Я запросто мог появиться на свет в военном городке под Херсоном – там оканчивал летное училище мой отец, там он познакомился с мамой. Или в пряничном городке Ютербог, куда отец был направлен служить после училища. Кстати, именно там, на прусском востоке Германии, родился мой брат.

Спустя тринадцать месяцев родился я. Во многом благодаря беспечности родителей и стечению обстоятельств. Неблагоприятных обстоятельств – так, по крайней мере, считает он, мой брат. Сам я об этом стараюсь не думать, но определенная логика в его точке зрения есть безусловно.

Могу вообразить, с какой неохотой родители оставляли этот Ютербог – на фотографиях цветущие вишни, из белой пены выглядывают черепичные крыши, дальше – горбатый мост из дикого камня (кавалькада рыцарей с пышными плюмажами на стальных шлемах вот-вот должна появиться), внизу прыткая речка, за мостом, на взгорье двуглавый готический собор втыкает шпили в безмятежное небо. Скупой протестантский минимализм – почти Лукас Кранах.

Фото черно-белое, но даже без цвета видно, как они были счастливы тогда: мать – тихая улыбка одними глазами, бледное узкое лицо, воздушное платье, имитирующее клок облака, – она запросто могла сойти за ангела, если бы не кулек в руках. В кульке – брат. Его не видно, но всем известно, что он там.

Рядом отец – гордый и чуть растерянный, как и полагается молодому папаше. Четкий профиль, подбородок, тугой зачес назад, сигарета – все в соответствии с эпохой. Сколько ему тут? Думаю, и двадцати пяти нет. На отце форма с новенькими погонами, ему только что присвоили старшего лейтенанта. До моего рождения остается триста двадцать семь дней. Подсчитать несложно – на обороте фото есть дата. Написана она курсивом, с нажимом, фиолетовыми чернилами. Отец был изрядный каллиграф (природный дар, неутомимой практикой доведенный до идеала), папаша не смог удержаться и ниже дописал: «Семейство Краевских в полном составе». И в этой фразе есть свой скрытый смысл.

Отец хотел быть актером, а стал военным летчиком. В пятнадцать лет он убежал из дома с какой-то вполне зрелой артисткой из Московского театра оперетты. Его поймали в Харькове – труппа с триумфом гастролировала по Украине, москвичи показывали украинцам «Летучую мышь» – и вернули в столицу. Домой, в семью.

Отец отца, соответственно мой дед, суровый старик с деревянной ногой – протез поскрипывал при ходьбе, тонко, будто весело посвистывал – не выносил неповиновения и считал дисциплину главным достижением человеческой цивилизации. Ногу деду оторвало в Померании, буквально за четыре месяца до конца войны, когда в составе Первого Белорусского фронта он вел на штурм города Линде свою стрелковую дивизию. Его наградили Звездой Героя и отправили в отставку в чине генерал-лейтенанта.

Я ни разу не слышал его смеха. Раз в год, в мае, дед надевал парадный мундир со стоячим воротником, ватными плечами и широкой грудью, увешанной орденами в четыре ряда. Золотая Звезда висела особняком – высоко, почти у ключицы. Погоны с двумя выпуклыми звездами были шиты золотой ниткой, сверкающей, как искры бенгальского огня. Мне страшно хотелось потрогать погоны, но я бы скорее умер, чем решился на это. Стоячий воротник с малиновым кантом тоже был вышит золотом. Мне тогда казалось, что мундир деда – одна из самых красивых вещей на свете.

Последний раз я видел этот парадный мундир на Новодевичьем кладбище. Был теплый октябрь, конец бабьего лета. Пахло желтыми листьями и московской пылью, теплой, с горьковатым привкусом копоти. Дедову Звезду несли на красной подушке, за ней следовали подушки с другими орденами, не такими важными. Кортеж замыкал гроб. Его поставили на черный подиум, накрыли крышкой и зачем-то крепко заколотили гвоздями. Звякнули ружейные затворы, солдаты дали залп, потом еще один, и еще. Потянуло кислым дымом, как от новогодних хлопушек. Через три дня мы вернулись домой, в Кройцбург.

В переводе с немецкого это значит крест-город. Или город креста. В тринадцатом веке, а именно в 1237 году, его основали крестоносцы. Немцы, вот ведь педантичный народ, выбили название города и дату основания на каменной колонне, что и сейчас стоит на Рыночной площади.

У нас есть замок, окруженный крепостной стеной, часовня с подземным ходом, лютеранский костел, древнее кладбище с каменными крестами – все как полагается. Одно время в Кройцбурге располагалась резиденция рижского епископа. Город переходил из рук в руки, после крестоносцев тут хозяйничали шведы, потом поляки. В середине шестнадцатого века Кройцбург заняли войска Ивана Грозного. А через двести лет в нашем замке, завершая триумфальную Польскую кампанию, останавливался полководец Суворов.

Сейчас в замке Дом офицеров – бильярдная, буфет, кинозал и библиотека. Библиотека крошечная, дюжина полок по стенам и пара кресел в читальне, но все нужные книги там есть – даже Джек Лондон и «Три товарища» Ремарка. К тому же никому в голову не придет искать тебя в библиотеке.

В комнате, где спал генералиссимус Суворов, теперь сидит майор Ершов, директор клуба, громкий и широкий коротышка с бабьим румянцем во всю щеку. Его жена – Ершиха – воображает себя светской дамой, скорее всего, француженкой, поскольку от природы картавит. По праздникам она натягивает на себя змеиное платье с глубоким вырезом – декольте, из которого пытаются выскочить ее огромные, как пляжные мячи, сиськи. Искристая чешуя платья делает Ершиху похожей на жирную саламандру. Я их никогда не видел – саламандр, но мне почему-то кажется, что они выглядят именно так.

В бильярдной четыре стола с зеленым сукном, высокий потолок зашит мореным дубом. Древесина почти черная. Слово это мне напоминает Таню Мореву, я был в нее влюблен во втором классе. Потолок кажется низким, наверное, из-за того, что темный, на самом деле бильярдный зал высотой метра четыре. Дубовые панели и на стенах. На каждой стене по картине – огромные полотна в музейных бронзовых рамах, написанные местным художником-копиистом: «Василий Теркин. Солдаты на привале», «Подвиг Николая Гастелло», «Александр Матросов закрывает грудью амбразуру фашистского дота» и, разумеется, «Переход Суворова через Альпы».

Я люблю разглядывать картины, я и сам неплохо рисую – но не с натуры, а по воображению. Суворов на картине похож на ехидную старушонку, бравые гренадеры усаты и краснощеки. А вот фашист-пулеметчик напоминает Мефистофеля (отец здорово поет его куплеты про то, как «сатана там правит бал»: в ванной акустика мировая, батин баритон звучит не хуже, чем на пластинке у Шаляпина), у немца нос крючком, вроде клюва – хищные пули веером прошивают грудь советского героя. Лицо Матросова как из камня – такого пулями не возьмешь.

Самолет Гастелло получился на пять: заклепки на фюзеляже выпуклые, железные. Будто их действительно вбили в холст для пущего реализма. Но больше всего меня восхищает Теркин, даже не он сам, а то, с каким мастерством художник нарисовал папиросу в руке солдата: рыжий огонек так и горит – обжечься можно.

В бильярдной стоит густой мужской дух. Военный дух. Пахнет сапожной ваксой, одеколоном и табаком. Старый паркет скрипит под офицерскими каблуками, с треском сшибаются тяжелые шары – на их желтоватых боках выгравированы цифры, шары эти выточены из настоящих слоновьих бивней. Летчики немногословны, как и положено настоящим летчикам. Тем более военным.

«Пятый – дуплетом от борта в центр» или «Седьмой – в правый дальний» – эти слова звучат как тайные заклинания. Мой отец тоже играет: закусив сигарету, он щурится от дыма – душистые сигареты с золотым ободком присылает из Москвы моя бабка. Отец красив, он действительно мог бы стать актером. Он эффектно нависает над зеленым столом, правая рука на отлете. Его ладное тело упруго, он подобен натянутому луку: рука – тетива, кий – стрела. Луза – цель.

– Восьмерка – триплет в левый угол, – объявляет он.

– Триплет? – шелестит шепот, зеваки окружают стол. Они сосредоточенно курят.

Удар хлесткий и сильный, он зво́нок, как пистолетный выстрел. Шар, крутясь, несется к борту, от него к другому.

– Флюк! – говорит кто-то.

– Эффе…

Шар подкатывается к угловой лузе, замирает на краю, но все-таки соскальзывает вниз.

– Флюк… – повторяет тот же голос.

Отец усмехается, не отвечает. Со вкусом затягивается и выпускает дым тонкой струей вверх, в темные дубовые панели. Зрители одобрительно бубнят.

Наступает моя очередь: я подлетаю к столу, выуживаю холодный увесистый шар из сетки и ставлю на полку отца. Шаров у нас уже четыре. На один больше, чем у чернобрового капитана со страшной фамилией Черепов. Отец никогда ему не проигрывал. Хотя капитан Черепов тоже играет мастерски.

Тем летом я едва не утонул. Такая формулировка «едва не утонул» осталась в моей памяти – на самом деле меня чуть не утопил мой брат. Ему уже исполнилось пятнадцать, я все еще застрял на четырнадцати.

Был полдень, конец июня, стояла жара. День начался с утра, чистого и пронзительного, как витражное стекло. Мы, человек шесть пацанов, ныряли с понтона. Эти понтоны еще в войну использовали для наведения мостов – выстраивали цепочкой от берега до берега, сверху крепили доски, и готово – хоть танки пускай. Похожий на громадную консервную банку – вроде как для сардин (если бы сардины вымахали с акулу), – он стоял метрах в двадцати от берега, этот понтон.

Если поднырнуть под его брюхо, то в темно-янтарной толще можно было разглядеть ржавую якорную цепь, а на самом дне огромный бетонный блок с железной скобой, к которой и прикована цепь. Пару раз во время ледохода понтон отрывался, однажды его утащило до самых порогов, что за Еврейским кладбищем, но каждым летом он чудесным манером возвращался на свое место.

Искусство ныряния с понтона состоит из двух важнейших компонентов – скорости разбега и высоты подскока. Разбегаться нужно по диагонали, так длиннее – получается ровно восемь шагов. Восьмой шаг приходится на самый край понтона. Беги, будто за тобой гонится черт с вилами. Отталкивайся обеими ногами и изо всех сил, так, точно пытаешься допрыгнуть до солнца. Еще: крайне важно уловить ритм – понтон качается, – и в момент подскока борт, с которого ты прыгаешь, должен идти вверх.

Закрутить сальто в воздухе считалось особым шиком. Мой брат не просто крутил сальто, он умудрялся войти в воду рыбкой – без брызг. Изящно, как лезвие ножа. Мои сальто напоминали кувырки, и я непременно плюхался в воду лицом. Или брюхом.

Но в тот раз мне удалось сделать настоящий кульбит. Да, я успел выпрямиться, вытянуть руки и войти в воду без всплеска. Сквозь двухметровую толщу воды до меня донеслись восторженные крики с понтона.

– Коронно!

– Зашибец!

– Высший пилотаж!

Одним мощным гребком я вырвался из глубины на поверхность. Доплыл в два приема, ухватился за край, подтянулся и выскочил на понтон. Конечно, сбоку к борту припаяна лесенка, но это для мелюзги.

– Ну ты дал, Чиж! – Женечка Воронцов, румяный с белыми девичьими ресницами, шлепнул меня ладошкой по мокрой спине. – Сальто-мортале в чистом виде!

– Пять с плюсом! – Арахис ткнул мне кулаком под ребра, повернулся к моему брату. – Сделали тебя, Валет! Как ребенка сделали.

Тот хмыкнул.

– Случайность. – Брат презрительно сплюнул в воду. – Показываю, как надо!

Все расступились, освобождая место для разбега. Валет, загорелый и мосластый, как породистый жеребец, лениво дошел до края понтона, повернулся. Ухмыляясь, оглядел всех по очереди. Всех, кроме меня, – по моему лицу скользнул, как по пустому месту. Замер, подался вперед, по-бычьи наклонив голову. На лбу проступила вертикальная жила, такая же, как у отца. С берега долетел обрывок песни, пели что-то народное, хором, там, на берегу, слушали транзистор.

Валет сорвался с места. Пятки застучали в железо, как тревожная дробь цирковых барабанов. Пустое нутро понтона ответило гулким эхом. Подлетев к самому краю, брат оттолкнулся от бортика и взмыл вверх. На миг его мускулистое тело застыло в воздухе – бронза на синем, – тут я понял, что вот сейчас Валет попытается сделать двойное сальто. За моей спиной Арахис восторженно выругался матом и был прав – картина казалась божественной.

Первый кульбит вышел безукоризненно, брат скрутился в узел – спина колесом, подбородок в колени – комок мускулов, сгусток энергии. Раньше двойное сальто не удавалось сделать никому из наших. Не удалось и Валету. На втором кувырке он врезался в воду, врезался лицом, подняв фонтан брызг.

– Жаба! – захохотал Сероглазов, жилистый и смазливый парень; его отца-майора три месяца назад перевели к нам из Германии, мамаша разгуливала фифой по гарнизону в красной шляпе с вуалью, а сам Сероглазов щеголял перед нами непромокаемыми часами с черным циферблатом и фосфорными стрелками, которые горели ночью зеленоватым светом. Утверждал, что в этих часах можно нырять на глубину сто метров.

– Валет жабу ляпнул! – изумленно выдохнул Арахис мне в затылок. – Чемпиону кирдык…

Брат вынырнул. Подплыв, он подтянулся, пружинисто выскочил на понтон. Лоб и правая щека горели румянцем как ожог.

– Не ушибся? – Сероглазов отступил назад, ласково ухмыляясь.

Брат зло посмотрел ему в лицо, не ответил.

– Однако жаба… – Серый скрестил руки на груди, невзначай выставив свои часы. – Чемпионский титул аннулируется.

– Я вне зачета прыгал. – Брат обеими руками зачесал назад мокрые волосы, туго, как отец. – Сечешь? Жаба не считается.

– Жаба есть жаба. – Сероглазов сделал еще шаг назад. – Сам знаешь. Верно, мужики?

Все молчали. Жаба есть жаба – тут Серый был прав, но и связываться с Валетом никто не хотел.

Брат хмуро оглядел нас. Я видел, как он сжал кулаки, как надулась жила на лбу. У меня инстинктивно перехватило горло. – Жаба… – повторил Сероглазов, ласково ухмыляясь Валету.

Брат медленно пошел на него. Все расступились.

Железо понтона раскалилось как сковородка. На берегу, перекрикивая радио, зарыдал младенец. На ватных ногах я отошел к краю – сейчас я был в безопасности, но по привычке меня начало мутить. Сероглазов продолжал ухмыляться, он явно не подозревал, чем это может кончиться.

Не знаю, может, я действительно с придурью, как считает бабушка – я подслушал их разговор на кухне с моим отцом, когда мы навещали старуху в зимние каникулы, – но меня отчего-то охватывает дикий стыд за других людей, когда те говорят глупости или делают гадости. Даже когда это вытворяют совершенно посторонние люди. Не знаю. В такие моменты, чтобы остановить позорище и отвлечь внимание, я могу громко запеть или захохотать. Или выкинуть еще какой-нибудь фортель – вот, тоже бабкино словцо.

В драке брат зверел, зверел моментально. В стене нашей комнаты есть вмятина от гантели на уровне глаз, Валет метил в висок. В семь лет мне пришивали ухо – одиннадцать швов – брат откусил его почти вчистую. Выбитый коренной зуб и шрам на затылке от кастрюли – это все, не считая бесчисленных синяков и царапин, – отметины его братской любви. В драке Валет не просто дрался, он пытался тебя убить. Его побаивался даже Арахис, квадратный детина с внешностью мексиканского разбойника.

– Жаба? – тихо спросил брат, глядя исподлобья на Сероглазова.

Тот, пятясь, остановился на краю понтона. Лениво потянулся, поправил бронзовую пряжку на своих немецких плавках – яркие радужные полоски, а сбоку кармашек с застежкой в виде акулы.

– Ага, – ответил, улыбаясь, – жаба.

Дальнейшее произошло мгновенно и почти синхронно.

Я не выдержал и крикнул: «Кончай, Валет!» Он даже не оглянулся. В тот же самый момент коротким бычьим ударом головой боднул Сероглазова в грудь. Грудная клетка ухнула гулко, как барабан. Серый, удивленно раскинув руки, полетел за борт. Его тело еще не коснулось воды, а брат уже подскочил ко мне. Кулака я не увидел – боль пронзила череп от подбородка до затылка. Мощный апперкот – Валет каждое утро дубасил боксерскую грушу в нашем гараже – в голове взорвалась вселенная и тут же рассыпалась белыми искрами.

Понтон и река подпрыгнули – точно я взлетел на качелях. Босые ноги мелькнули на фоне белых облаков и невинной июльской синевы. Испугаться толком я не успел, не ощутил и удара о воду, должно быть, на мгновенье даже потерял сознание – классический нокаут. Верх и низ перепутались, я стал почти невесом. В голове стоял звон, как от мелких серебряных бубенцов. Почему не колокольчиков? – не знаю, не знаю, – бубенцов. Тягучая янтарная толща, расчерченная острыми лучами, потащила меня куда-то вбок. Течение с упрямством пьяного влекло меня на глубину, на середину реки.

Безмолвие и покой – не так уж оказалось все страшно.

Раньше иногда я пытался представить свою смерть – от пули, кинжала, прямого удара шпаги в сердце – невыносимая боль, парализующий ужас, накрывающая с головой тьма, воображение рисовало куда более жуткие картины, чем эта. Я тонул, а значит, умирал. И смерть эта была мирной, почти нежной.

Зеленые ростки водорослей вытянулись вдоль дна, течение играло ими, как лентами на ленивом ветру. Илистое дно казалось затянутым в коричневый бархат. Мордатый сом, заметив меня, чванливо посторонился, но не уплыл, остался наблюдать. Притаился за корягой, вот дурак – думает, его не видно.

Я запросто могу сидеть под водой почти две минуты, ладно – полторы уж точно. Дольше Арахиса и Гуся, не говоря уже про Женечку Воронцова. Даже дольше Валета, хотя брат, зная это, со мной не тягается. Он соревнуется, лишь когда уверен в победе на все сто.

Течение тянуло меня. Я стал частью реки.

Плыл над самым дном, нежные водоросли касались груди и ног. Выставил вперед руки – на глубине пальцы казались бледными, как будто были выточены из слоновой кости, вроде бильярдных шаров. Потом перевернулся, надо мной сквозь янтарную толщу проглядывало небо – солнце и облака, иногда мелькала тень птицы. У нас на Даугаве много речных чаек – клуш, они мельче морских, но такие же крикливые и скандальные. Понтон остался позади, темным пятном он чернел среди желто-зеленых бликов и солнечных зайчиков.

Злорадная горечь – всхлип пополам с усмешкой, когда не знаешь, разразишься хохотом или зальешься слезами, – наполнила меня: там, на понтоне, Валет наверняка уже начал нервничать. Я вообразил, как он придет домой. Что будет говорить отцу и матери. Как будет врать. От жалости к себе я чуть не заплакал.

Воздух кончался. За эти десять секунд воображение успело нарисовать похороны – вышло горестно и уныло: я добавил серый дождик, жирную глину – мерзко-коричневую, липнущую пудами к ботинкам. Фальшивые венки из крашеной бумаги раскисли, ленты «Любимому сыну и брату» потекли – теперь вранье едва можно было прочитать на черных тряпках. Добавил звук – не оркестр, пять доходяг с мятыми дудками и один с аккордеоном. Никаких барабанов, большой барабан действительно трагичен, только визг и стон. Мне нужен фарс.

Даугава – река серьезная, широкая и быстрая. Меня вынесло на стремнину, надо мной серебрилась звонкая рябь. Лежа на спине, я плавно пошел к поверхности. Не вынырнул – всплыл, лишь выставил лицо.

Понтон был метрах в пятидесяти. Вопреки ожиданиям, никто не всматривался в воду, никто не нырял в безнадежных попытках найти утопленника. Никто не кричал и не звал на помощь. Они стояли вокруг Валета и о чем-то говорили. Спокойно, обычно. Ни жестов отчаяния или горя, ни паники – ничего. Компания пацанов на реке под летним небом.

Пять раз глубоко вдохнув и выдохнув, я восстановил дыхание; так поступают охотники за жемчугом на Карибских островах, лучшие ныряльщики в мире – нужно втягивать воздух, словно ты пьешь что-то через соломинку, получается свистящий звук. Но не свист, а такой шипящий звук, как от сильного ветра, когда он дует в замочную скважину.

Вдохнув полной грудью, я ушел под воду. Не знаю, наверное, я плакал – не знаю. Под водой не понять, слезы если и текут, то тут же растворяются. Лишь во рту горечь. Валет меня не удивил – ничего другого я и не ожидал от брата. Сероглазов тоже – пижон, одно слово. Почти немец. Но вот Арахис! Женечка Воронцов! И Гусь! Даже Гусь, с которым два года назад мы заблудились и чуть не погибли в подземелье часовни. Даже Гусь…

Я снова всплыл.

Лежа на спине, глядел в синее равнодушное небо, на облака, на птиц. Они пролетели крикливой стаей, промчались низко, в сторону острова. Ласточки, черные и быстрые, как торопливые каракули на белом листе бумаги. Их крики, резкие, болезненно острые, напоминали мышиный писк.

Вот, значит, как это будет – никто просто не обратит внимания. Словно меня никогда и не существовало на свете. Никто не будет рвать волосы и рыдать, никто даже не загрустит на минуту, не подумает: вот жил такой Чиж, и вдруг нет его. Будут гонять на великах и лупить в футбол, ловить раков на Лаури и воровать яблоки в Латышской слободе. Вот, значит, как.

Течение несло меня к острову. Он никак не назывался, вернее, все звали его просто Остров. Тем более что других островов в округе не было, и если речь не шла о Святой Елене, Яве, Мальте или острове Мадагаскар, то каждый понимал, какой остров имеется в виду. На нашем острове никто не жил, но назвать его необитаемым я бы не решился. На его дальнем конце летом устраивались танцы, концерты, иногда показывали кино – там стояла дощатая летняя эстрада в виде ракушки со сценой, перед ней были вкопаны длинные лавки для зрителей. По бокам располагались фанерные будки, где толстые тетки торговали пивом, теплым лимонадом и раскисшими эклерами, вонявшими картоном.

С латышским берегом остров соединялся подвесным мостом на стальных тросах толщиной в руку. Трос пружинил, мост покачивался, как батут, шагать по такому мосту было сплошное удовольствие – я обратил внимание, что пешеходы по нему всегда шли улыбаясь. Это как с велосипедом – нельзя мчаться на велике с мрачным лицом.

Наш мост, что соединял остров с гарнизоном, был деревянным, и его каждой весной сносило ледоходом. Однако к началу лета появлялся новый – из свежих сосновых досок, ярко-желтых и пахучих. Его строили солдаты с аэродрома – быстро и бесплатно.

Остров считался нейтральной территорией. Драк не случалось: по неписаному закону конфликты решались в других местах, правило это соблюдали и латыши, и наши. Зимой дрались на льду Даугавы – посередине реки, а в теплое время – за стрельбищем или на лопуховом поле за кладбищем.

Если спросить у птиц, то они бы сказали, что с неба наш остров похож на щуку – длинный, с вытянутым острым носом. Там, на дальней косе, за высокой чащей дикого орешника, есть одно тайное место – песчаный мыс. С трех сторон он окружен зарослями камыша, непроходимыми, как амазонские джунгли. Попасть на мыс можно только вплавь, но зато какое это блаженство прямо из холодной реки рухнуть в горячий песок, белый и мягкий, как сахарная пудра. На мелководье, в теплой, как суп, воде дремлют щурята. Плоские и прозрачные, как будто отлитые из бутылочного стекла елочные игрушки, они покачиваются лениво в такт речной волне. Тихо шуршит высушенная солнцем камыш-трава, в орешнике свистят щеглы, сверху – пустая синь. И ни души – лишь песок, река и небо.

Неспешным брассом – течение само несло меня – я обогнул камышовые заросли. Острые листья поднимались из воды стеной, на длинных стеблях покачивались пушистые метелки. Из мелкой зыби выступала песчаная отмель, похожая на одинокий бархан, точно какому-то сумасбродному джинну пришла в голову блажь перенести к нам кусочек Сахары.

Без единого всплеска, подобно коварному аллигатору, я вплыл в заводь. Грудь коснулась песка – мягко, я вытянулся на мелководье и блаженно застыл. Вода, прогретая солнцем, была тут градусов на пять теплей, чем на стремнине.

Но что-то было не так, интуиция меня редко подводит – вытянув шею, я увидел колени. Они были нагло выставлены вверх, само тело скрывала песчаная дюна. Настроение моментально сошло на нет: весь день превращался в череду неприятных сюрпризов – сначала Валет чуть не сломал мне челюсть, после я чуть не утонул, а теперь вот какой-то самозванец, задрав ноги, развалился на моем пляже. Похоже, негодяй был один.

Дал задний ход, бесшумно погрузился. Вынырнул с левого фланга, в камышах. Прежде чем что-то предпринимать, мне хотелось рассмотреть захватчика – вдруг оккупантом окажется латышский битюг с пудовыми кулаками. Длинные стебли шуршали, покачиваясь на ветру. Я выпрямился.

В песчаной ложбине лежала девица. Абсолютно голая. На ее колено опустилась зеленая стрекоза. Ленивой ладошкой, не открывая глаз, девица согнала насекомое. И снова закинула руку за голову, раскрыв белую подмышку с золотистыми кудряшками. Такие же, только чуть темнее, с рыжеватым отливом, покрывали ее лобок. Девица сонно развела ноги, завитушки вспыхнули на солнце, словно клубок медной проволоки. Я с трудом сглотнул, во рту стало шершаво и сухо.

Голую женщину вот так вблизи я видел только один раз, в третьем классе. Сколько мне тогда было, десять лет? Нет, девять.

Валет гонялся за мной по квартире, я выскочил на лестничную клетку. Дверь к Череповым, нашим соседям, была приоткрыта – их котяра, наглый Че Гевара, сидел тут же, увлеченно валяя по кафельному полу придушенную мышь.

Прошмыгнув в соседскую дверь, я прокрался в гостиную и спрятался за шторой. Такие же шторы – тяжелые, бархатные, с золотыми кистями – висели и у нас. Черепов и мой отец до Прибалтики вместе служили в Ютербоге. В наших квартирах стояли одинаковые ореховые буфеты на львиных лапах, за буфетным стеклом красовались идентичные сервизы «Мадонна» в розово-голубой гамме, расписанные пасторальными сценами из жизни баварских пастушек, а с потолка обеих гостиных свисали неотличимые, как близнецы, хрустальные люстры.

Из глубин квартиры донесся шум – шаги и пение, дверь распахнулась, и в гостиную вошла тетя Вера.

Кроме намотанного тюрбаном банного полотенца, на соседке не было ничего. Напевая что-то, она остановилась перед зеркалом, всего в метре от меня. От ее большого распаренного тела тянуло жаром и земляничным мылом. Протяни руку, при желании я бы мог запросто дотронуться до ее круглой, как мраморный шар, ягодицы.

Тетя Вера разглядывала себя в зеркало с разных сторон, втягивала живот, вставала на цыпочки. Она поворачивалась спиной и оглядывалась, кому-то задорно подмигивая и посылая воздушные поцелуи. Хлопала себя по заду, на нежной коже оставались розовые отпечатки ее ладошки.

Потом, достав из трюмо синюю жестянку, соседка принялась мазать себя каким-то кремом, жирным и белым, как сметана.

Мне удалось разглядеть все. Я стоял совсем рядом.

Меня удивило и разочаровало, что у тети Веры между ног не было ничего, кроме пучка жестких и линялых, как мочалка, волос. Нет, я, конечно, и до этого видел голых женщин – на картинках: и игральные карты с голыми немками, и отцовская шариковая ручка, которую он прятал в глубине письменного стола, рядом с завернутым в бархатную тряпицу семизарядным браунингом. И большая картонная фотография, задвинутая за пианино, которую тайком мне как-то показал Арахис у себя дома, – на ней раскрашенная розовым дородная нимфа нежилась на берегу черно-белого лесного пруда.

Реальность оказалась скучной. Словно тот, кто ее выдумывал, был ленив или не очень умен. Неужели нельзя было придумать что-нибудь интереснее пустого места с мочалкой на загривке? Ну хорошо, не совсем пустого – спустя год Шурочка Руднева с третьего этажа с завидной гордостью продемонстрировала мне всю затейливость этого органа – дело было под Новый год, в клубной кладовке: у нас был китайский фонарик и целый кулек шоколадных конфет.

Сейчас, прячась в камышах, я стоял по грудь в воде и не знал, что делать дальше. Мне в икры щекотно тыкались мальки, страшно хотелось пить. Солнце перекатило через реку и уже висело на латышской стороне, прямо над шпилем костела.

Девица открыла глаза. Потянулась, развела руки и одним ловким и сильным движением встала. Отряхнула песок с ягодиц; к загорелой ляжке прилипла полоска водоросли, прилипла изумрудным зигзагом, вроде рунической татуировки или какого-то тайного знака.

Она стояла неподвижно и смотрела на реку. Не знаю почему, но я сразу решил, что она латышка. Военный городок не так велик, и всех своих мы знали в лицо. И хотя она запросто могла приехать к кому-то из наших в гости на каникулы, у меня была уверенность, что девчонка с того берега.

Одного со мной возраста, может, чуть старше, она напоминала циркачку – из тех, что танцуют на канате, – мускулистая и грациозная, стояла гордо, подобно птице, готовящейся взлететь. Да, именно природная грация, почти животная – так грациозен и естествен олень в лесу или ястреб в небе. К тому же ровный загар, без бледных полосок от купальника: девчонка казалась частью речного пейзажа – Даугавы и неба, летнего зноя и песчаной косы. Чуть ли не наядой или сильфидой.

А может, все мои фантазии были последствием нокаута – сказать трудно. Лицо горело, челюсть от удара налилась болью и пульсировала, в голове стоял нудный зуд, как в трансформаторной будке. И когда латышка повернулась и посмотрела мне в глаза, я даже не удивился. Будто она с самого начала знала, что я прячусь тут, в камышах. Взгляд ее, спокойный, без тени смущения или хотя бы удивления, мне выдержать не удалось, к тому же она теперь стояла лицом ко мне, бесстыже выставив острые розовые соски и все остальное.

Я натужно закашлялся, начал поправлять волосы, а она молча вытянула руку и поманила меня ладонью, ласковым жестом, лодочкой.

Путаясь в камышах, я неуклюже выбрался на берег. Остановился метрах в трех, не зная, куда девать руки. Скрестил на груди, потом заложил за спину. Упер в бока – нет, снова убрал за спину. Очень старался не пялиться на ее соски. И на все остальное.

Песок щекотно жег пятки, девица все так же молча наблюдала за мной. У нее были веснушки на носу и щеках – летние, такие высыпают и у меня, но до зимы не дотягивают – и выгоревшие в белое волосы, обрезанные чуть выше плеч. Серо– голубые глаза тоже казались выгоревшими, слишком светлыми на загорелом лице.

– Ну жара… сегодня, да… – выдавил я из себя.

Начало фразы вышло сиплым, а конец взмыл писклявым фальцетом.

Я снова закашлялся в кулак. Снова начал причесывать пятерней волосы. Стая ласточек промчалась над нашими головами, просвистела в сторону латышского берега.

Там, точно кусок школьного мела, белел тощий костел с черным крестом на шпиле. Пологие отмели выползали из воды песчаными залысинами и врезались острыми языками в зеленые холмы, из-за мохнатых яблонь выглядывали черепичные крыши с кирпичными трубами. Те самые яблоневые сады на окраине, на которые мы совершали наши августовские набеги – «крестовые походы», как называл их Арахис. Достаточно, кстати, рискованные – латышские овчарки, что сторожили сады, отличались лютостью и прытью.

Латышка никак не отреагировала на мое замечание о погоде. Ни словом, ни улыбкой – никак.

– Часа три уже, – попытался я еще раз. – Или полчетвертого. Должно быть…

Тут она кивнула. Мне удалось улыбнуться, наверное, улыбка вышла так себе, девица не ответила, лишь сузила глаза. Я вспомнил: такие глаза стеклянного бутылочного цвета с черной дробинкой зрачка у полярных лаек. Хаски, кажется, называется эта порода.

Мы с ней были почти одного роста, я незаметно расправил плечи и выпрямился. Латышка разглядывала мой подбородок, должно быть, там вовсю зрел синяк. Потом опустила взгляд, она глядела на плавки. Смотрела без смущения, без кокетства или любопытства – просто смотрела. Я втянул живот и перестал дышать. Потом она сделала жест, простой и ясный.

– Снять? – чужим голосом спросил я.

Тут она улыбнулась. Причем дважды – да-да – и кивнула.

Небо за ней стало белым, солнце растеклось слепящим нимбом, река побелела и вспыхнула, словно вода превратилась в ртуть, сияющую белую ртуть. Песок немилосердно жег пятки. Меж лопаток проскользнула горячая капля пота, оставив щекотную дорожку. Горло мое издало тихий икающий звук, должно быть, там, внутри, сердце оборвалось и рухнуло вниз. Все оказалось правдой – и Мопассан, и вранье старшеклассников, и подслушанные истории взрослых. Истинной правдой. Но до конца поверить, что все это происходит на самом деле, происходит со мной, я все равно не мог. Контуры реальности потекли, как горячий воск.

Онемевшими пальцами я стянул мокрые плавки, зажал в кулак и зачем-то выжал. Голова моя плыла, куда-то плыл весь мир – река, небо, облака. Сложив руки, я прикрыл плавками низ живота. Сердце колотилось где-то в висках, пульсировало в горле, грохотало в грудной клетке – звук этот долетел наверняка до того берега. Не хватало еще в обморок шлепнуться – вот это будет номер. Я глубоко вдохнул три раза, но это тоже не помогло.

Латышка по-хозяйски выдернула из кулака мои плавки, без стеснения оглядела – сначала меня, потом плавки. Растянула их между большими пальцами, скрутила жгутом и ловко завязала в узел.

Я завороженно наблюдал за ней, словно в ожидании какого-то занятного фокуса. Затянув второй узел, девица подкинула тугой комок на ладони, точно теннисный мяч. Нехорошая догадка мелькнула в голове, я даже что-то промямлил, но было поздно: латышка, пружинисто отступив назад, резко, по-мужски, размахнулась и сильным броском зашвырнула мои плавки на середину реки.

Бросок вышел отличный – метров на тридцать. Плавки шлепнулись. Всплеск, и все – пропали.

Не оглянувшись, даже не посмотрев на меня, девица вошла в воду по пояс и нырнула. Я стоял как истукан. Вынырнув, она уверенным кролем поплыла к своему берегу. Ее голова с солнечным зайчиком в мокрых волосах быстро удалялась. Вот она добралась до стремнины – река там искрилась, играла бликами. Течение подхватило ее и понесло. Ладонью я загородился от солнца, вода слепила, как разбитое зеркало, мне казалось, что я все еще вижу ее – крошечную точку в искрящемся мареве света. Но, должно быть, мне так только казалось.

Немного было жаль плавок. Совсем новые, японские, я в них плавал первое лето. Мне их купили перед самыми каникулами. Придется что-то врать родителям.

Но я не думал о том, как буду дома объяснять пропажу. Не очень думал и о том, каким макаром доберусь до своей одежды на том берегу. Да, видать, придется пробираться камышами вдоль берега. Ведь и дураку ясно: плыть против такого течения – дохлый номер.

Та голая латышка крепко застряла в моей памяти. Все лето я плавал на конец острова, иногда три-четыре раза в неделю. Выбирался на пустой берег, разглядывал песок, пытаясь найти свежие следы ее босых ног.

А в августе, за неделю до конца каникул, разбился отец Гуся.

Гуслицкий-старший летал штурманом на двадцать восьмом «яке». Эти самолеты проектировались как бомбардировщики, потом их пытались переоборудовать в перехватчик, у нас «яки» использовались в качестве разведчиков. Отец с высокомерием истребителя называл «двадцать восьмые» птеродактилями. Летчики – народ суеверный и, боясь сглазить, крайне осторожны в выражениях. На самом деле «двадцать восьмой» был настоящим летающим гробом.

Военный аэродром находился на западе, в семи километрах от Кройцбурга. Разумеется, и аэродром, и прилегающая местность – леса, поля и самолетное стрельбище – считались зоной повышенной секретности, но каждому в нашем военном городке было известно, что на аэродроме базировались две эскадрильи – разведчики и истребители. И что истребители летали на «двадцать первых мигах», а разведчики – на «яках». Когда «яки» прогревали движки на форсаже, рев был слышен в городе.

Из разговоров летчиков и технарей, подслушанных в буфете Дома офицеров, бильярдной и на разнообразных застольях, выходило, что конструкторы бюро Яковлева не довели машину до ума, каркас фюзеляжа оказался слаб и при полной заправке топливом деформировался до такой степени, что невозможно было закрыть фонарь кабины. Поэтому перед вылетом в машину сначала усаживались штурман и пилот, техники закрывали кабину и только после этого заливали керосин в баки.

Батя Гуся не успел катапультироваться, так решила комиссия – три офицера из Даугавпилса и толстый полковник из Москвы. Сразу после взлета и выключения форсажа возник разнотяг двигателей, стабилизатор курса не сработал, и самолет, потеряв управление, упал. С момента взлета до падения прошло три минуты сорок секунд. Второй пилот, капитан Сергиенко, успешно катапультировался и остался жив.

На похоронах был весь гарнизон. Я старался не думать, что лежит в заколоченном и затянутом красной тряпкой гробу. Место катастрофы реактивного самолета представляет собой глубокую воронку и круг выжженной земли радиусом в километр, усеянный кусками обгоревшего алюминия. От гордой крылатой машины не остается ничего, кроме мелкого металлического мусора и запаха керосиновой гари. О человеке и говорить не приходится.

Гроб стоял на сдвинутых столах, покрытых черным крепом. Большая фотография в раме и под стеклом, украшенная траурным бантом и красными лентами, напоминала фото киноактера. Вроде тех открыток «Звезды советского экрана», что коллекционируют девчонки. От ретуши сходство почти исчезло, и отец Гуся больше походил на артиста Козакова, чем на капитана Гуслицкого. Сам Гусь, серый и прилизанный, в пиджаке с квадратными плечами, стоял тут же, возле матери с красным и мокрым лицом; ее окружала какая-то деревенская родня в тугих черных платках, похожая на стаю осенних грачей.

Из Замка, то есть из Дома офицеров, поехали на кладбище. Я оказался в автобусе с музыкантами, пролез на заднее сиденье, ехал и разглядывал свое кривое отражение в медном раструбе геликона. Рядом уселась Шурочка Руднева; она без конца сдавленным шепотом тараторила про какого-то Костика, который что-то ей обещал, но не сделал. Или сделал, но не так, как обещал. Потом про какой-то парикмахерский техникум в Резекне. От нее разило сладкими подкисшими духами, вроде «Красной Москвы». Музыкант, солдатик с интеллигентным лицом, обернулся и вежливо попросил ее заткнуться. Руднева фыркнула и уставилась в окно. Мне хотелось поблагодарить трубача, но я промолчал, чтобы не бесить Шурочку.

На кладбище я не пошел к могиле, остался у автобусов. От них пахло бензином и горячей резиной. У дальнего автобуса шоферы-солдаты сидели на корточках и курили в кулак.

Я тоже присел на корточки. Теперь я не видел кладбища – люди, венки, красный гроб, взвод автоматчиков и оркестр скрылись за холмом. Ветра не было, стоял зной, лето заканчивалось. Я провел ладонью по колючей желтой траве, потом положил руку на сухую потрескавшуюся глину. Глина была теплой, как человеческое тело. Вместе с летом заканчивалось еще что-то – тогда я не знал, что мысль эта банальна, я никогда прежде не испытывал подобного чувства. Тогда впервые в жизни я осознал свою смертность. Конечность этого мира. Осознание пошлости таких фраз приходит позднее, с опытом, который прессуется в цинизм, а тогда мне чудилось – нет, я был уверен, – что здесь и сейчас мне открылась главная тайна вселенной. Впрочем, банальность истин не отменяет их истинности.

Солдаты дали залп. Это означало, что гроб опускают в яму. Потом еще один. И еще. Сухое эхо вернулось из дальней рощи, и тут же оркестр выдул какой-то чудовищный до-мажор. Повисла пауза, ненадолго – и вот с раскачкой, нестройно, точно пьяный, что топает вверх по крутой лестнице в пудовых сапогах, зазвучал гимн. Медная секция рычала, тарелки истерично звенели, геликон интеллигентного солдатика гудел страшным басом.

Колотушка большого барабана увесисто лупила ему в такт.

Звук – не мелодия, скорее какофония – заполнил пространство. Знойное небо стало желто-белым, как выгоревшая бумага. Сухая трава блестела, словно колючая пластмасса.

Унылое поле упиралось в березовую рощу, на кромке громоздились огромные валуны, похожие на стадо отдыхающих бизонов. Эти гигантские камни остались в Латгалии с ледникового периода. Ледник полз и тащил глыбы за собой – так нам говорили в школе. Пыльная дорога взбиралась на холм, там, на самой макушке, остановился велосипедист. Черный силуэт велосипеда с дамской рамой и женщина в летнем сарафане. Она стояла спиной ко мне и смотрела вниз, на кладбище.

Гимн наконец закончился.

Я испытал почти физическое облегчение. Женщина на холме легко запрыгнула в седло, чуть помедлила и быстро покатила вниз. Ловко виляя меж камней и выбоин, она пронеслась мимо наших автобусов, стоявших на обочине. Летящий сарафан, загорелые коленки, выгоревшие волосы.

Один из шоферов свистнул вслед, остальные громко заржали. Мне стало стыдно, будто я имел к ним какое-то отношение, к этим солдатам. И еще: если бы за два месяца я уже не ошибся дюжину раз, то сейчас готов был поспорить, что это была она. Голая латышка с острова.

Когда мне было около семи, я научился становиться невидимкой. Оказалось не так сложно, главное – молчать и не шевелиться. Мы могли сидеть за обеденным столом – отец, мать, брат, – и если я включал режим невидимости, то меня обычно не замечали от супа до десерта. Допив компот и тихо съев раскисшие абрикосы и изюм, я мог неслышно выскользнуть из-за стола и, мягко ступая, выйти в коридор, аккуратно открыть входную дверь и прошмыгнуть на лестничную клетку. А оттуда по ступенькам вниз и на улицу – на волю.

Впрочем, быть невидимкой не всегда плюс. Однажды из– за этого чудесного дара меня чуть не потеряли. Дело было на юге – мы всей семьей приехали навестить деда, тот отдыхал, как и полагается настоящему генералу, на Черном море, в Сочи. Разумеется, в санатории имени маршала Ворошилова.

Я еще не успел очухаться от железнодорожного путешествия. Железный грохот колес, ночные остановки на таинственных станциях, гром тамбуров, сладкий чай с привкусом паровозной копоти. А трубные гудки, похожие на зов вымерших ящеров! А кромешный ад туннелей! И под конец – внезапное утреннее море, розовое и тихое, как мираж.

Дед встречал нас за коваными воротами главного входа. В турецком махровом халате с золотыми кистями, с дубовой тростью в руке, он, припадая на протез, прогуливался по мокрому мрамору аллеи. За ним, из ухоженных зарослей жасмина и бамбука, поднимались разлапистые магнолии с мордатыми цветками и строгие кипарисы, больше похожие не на деревья, а на траурные колонны. Вдоль аллеи в кустах прятались скульптуры солдат в мужественных позах, а выше, среди мокрой зелени, белели корпуса санатория. Еще выше виднелись горы. Нежно-сиреневые и полупрозрачные, будто вырезанные из папиросной бумаги, они походили на оптическую иллюзию или на чудо.

К пляжу спускалась широкая лестница с террасами, где примостились каменные беседки с белыми колоннадами, а рядом, параллельно лестнице, проходила настоящая железная дорога. Стальные рельсы горели на солнце, они почти отвесно уходили вниз и утыкались в лазоревое море. По рельсам вверх и вниз резво гонял вагон. Тогда я впервые услышал слово «фуникулер».

Отец вырядился в летний костюм – двубортный пиджак песочного цвета, шелковый галстук с тропическим орнаментом, кремовые штиблеты. Дед крепко пожал ему руку. Пожал руку и брату, меня ущипнул за щеку. Матери просто кивнул. Я был уверен, что мы тотчас же отправимся на море – волшебный вагон доставит нас прямо на пляж. Оттуда, сверху, я видел кромку берега с шеренгой пляжных зонтов и белую полоску прибоя. Ну и море, конечно.

– Так, – дед вскинул руку с часами. – Обед я заказал. Тринадцать ноль-ноль. До обеда – бассейн.

– Но, папа… – пискнула мать и осеклась.

Простое это слово она произносила всегда с трудом, почти с мукой. Мне показалось, что ей тоже очень хочется на море. Старик не обратил на нее внимания, он повернулся и, гвоздя палкой мраморные плиты, захромал в сторону бассейна. Дед успел загореть (бритый череп сиял бронзой) и был мрачен и монументален, как султан в изгнании. Остальные Краевские послушно потянулись за ним. Все, кроме меня.

Ослушаться старика мне бы не пришло в голову, я просто растерялся. Приехать к морю и купаться в каком-то дурацком бассейне? В этот момент к платформе причалил вагон фуникулера и приветливо раскрыл двери. Толстяк, похожий на дачника, и женщина в изумрудной пижаме неспешно вошли внутрь. Я включил режим невидимости и прошмыгнул за ними. Двери зашипели и закрылись. Вагон беззвучно тронулся и покатил вниз. Мимо проплывали кусты красных рододендронов и пальмы с волосатыми, как орангутаньи ноги, стволами.

Море – вот оно! Первым делом я подбежал к самой воде.

Галька в полосе прибоя была мелкая, она звонко шуршала в морской пене и походила на конфеты «Изюм в сахарной глазури». Волна подкатывала – я отступал. Она закручивалась белым гребнем, разбивалась и с печальным выдохом убегала назад, заманивая меня в море.

Процесс напоминал игру. Все коварство этой игры я испытал, когда одна из волн неожиданно оказалась вдвое выше предыдущих и окатила меня. Я стоял в шортах и сандалиях, мокрый по пояс и смеялся.

Море оказалось не просто водой. Оно было живым, веселым и озорным существом. От него пахло мокрой солью и свежими огурцами. Упругие волны катили к берегу, белые барашки пенились и исчезали. На горизонте, сливаясь с небом, виднелся корабль. Плоский, как мишень в тире, он почти неприметно полз на север.

– «Червона Украина», – раздался бас с небес.

Я обернулся, задрал голову. Надо мной возвышался великан с пышными седыми усами – голый, если не считать черных трусов по колено и выгоревшей тюбетейки.

– Крейсер, – добавил он непонятное слово. – Бывший «Адмирал Нахимов».

– Пароход?

– Салага! – Усатый продолжил говорить загадками. – Крейсер, говорю.

Он присел на корточки. Руки, большие и страшные, все в седых волосах, были покрыты шрамами и синими татуировками. Правая напоминала клешню – указательный палец был срезан под корень, на его месте торчала розовая круглая шишка.

– Ты чей, малец?

– Краевский.

– А-а! Это хромой который? Армейский, из танкистов?

– Не, пехота! А вы тоже генерал?

– Морской только. Знаешь, как называется?

Я знал.

Он одобрительно хлопнул меня по спине. Я поперхнулся: ладонь была как лопата. Усатый засмеялся. Из седых волос на груди взглядывала некрасивая русалка с огромными сиськами. На плече синел якорь, его обвивали две змеи с острыми языками.

– Это жало? – Я ткнул в змею.

– Язык это. У них яд в зубах.

– А как же они сами не отравятся?

Адмирал задумался.

– Плавать умеешь? – спросил.

– А то!

– А нырять?

– Ну.

– А под водой сколько можешь просидеть?

– Зачем? – удивился я.

– Ты что? А вдруг винт заклинит. Починить. – Адмирал поскреб клешней подбородок. – Или фашистский корабль взорвать прикажут. Мину подложить. К примеру.

Я прикинул – моряк дело говорил.

– Пойдем, салага. – Он снова огрел меня ладонью. – Научу.

Я разделся, остался в трусах. Адмирал кинул тюбетейку на гальку, взял меня за руку. Мы вошли в воду. Мне по горло, ему по грудь.

– На островах Карибского моря ловцы жемчуга сидят под водой по три минуты, запросто…

– А я?

– Вот щас мы и проверим! Под водой не жмуриться! Смотреть на меня! Травить воздух по мере надобности – ферштеен?

Мы погрузились. Я открыл глаза. Его усы распушились, он стал похож на моржа, только без бивней. Мне снова стало смешно, я начал пускать пузыри и тут же, нахлебавшись воды, закашлялся. Кашлять под водой оказалось несподручно. Моряк выдернул меня на поверхность.

– Эх, салага! Секи момент! – Он держал меня за плечи, мои ноги болтались, не дотягиваясь до дна. – Правило номер один!

Через два часа я нашел столовую. Наш столик стоял на открытой террасе. Мои только пришли и неспешно рассаживались. По белой скатерти расползались кружева тени от дикого винограда, что хищно обвивал бамбуковый навес. Проскользнул на пустой стул и, выставив ладошки, тихо сказал: «Руки мыл». Хотя меня никто и не спрашивал.

– Соль? – грозно спросил дед.

– Чижик, – мать тут же обратилась ко мне. – Передай дедушке соль, пожалуйста.

Соль, перец, горчица и хрустальный флакон с уксусом уютно устроились на мельхиоровом подносе рядом со мной. Схватив соль, я вскочил и тут же все опрокинул. Из склянки с горчицей на скатерть выползла желтая жижа. Резко пахнуло уксусом.

– Раззява! – радостно крикнул брат.

Отец брезгливо сморщился, мать отвела глаза. Я замер с вытянутой рукой; в кулаке была зажата солонка. Дед поднял глаза.

– Поставь! – Он взглядом указал перед собой. – Соль из рук в руки не передают. Примета плохая.

Спустя годы я рассказал брату про то утро в санатории, про фуникулер, про адмирала с русалкой на груди. Про то, как моряк учил меня нырять по системе карибских охотников за жемчугом. – Ну зачем? Зачем ты все время врешь? – Брат горестно покачал головой, точно я его смертельно расстроил. – С тобой как с человеком, а ты…

Родителей не было. Разговор происходил вечером, на кухне, в редкий момент затишья в нескончаемой череде наших междоусобиц. В приливе откровенности, как дурак, я признался в том давнем приключении.

– Ты был с нами. – Брат говорил медленно, явно сдерживая раздражение. – Я помню. Ты был с нами все утро. В бассейне. И потом. Когда гуляли по парку.

Мне было прекрасно известно, что последует дальше. Что скажу я, что ответит он. Какого черта я все время лезу на рожон? Зачем? Господи, кому и что я хочу доказать? Кому? Себе, в первую очередь.

– У него не было пальца. – Я выставил руку и показал. – Вот этого!

Наши ссоры напоминают обвал в горах. Случайно сорвался булыжник, залепил другой, потом третий, и вот посыпались-покатились под откос камни – не удержать лавину. Несется камнепад, растет, ширится. Сметает-крушит все на своем пути. – Я говорю правду! – мрачно отрезал я.

Запахло гарью. Валет выругался и, схватив сковороду, сунул ее под кран. Пар, шипя, взмыл к потолку. Мы собирались жарить яичницу.

– Ты посмотри на себя! – Он с грохотом швырнул сковороду в раковину. – Ты ж врун! Урод! Ничтожество!

Брат, похоже, ошпарил себе руку. Со злостью он вывернул кран до упора, подставил ладонь под воду.

За окном совсем стемнело. Малиновая благость заката вытекла в лиловый кисель сумерек. Клеенка на столе блестела, словно залитая сизым лаком. Лицо Валета казалось совсем темным, лишь белая майка да зубы. Должно быть, так выглядят те самые карибские ловцы жемчуга.

– Я говорю правду, – упрямо повторил я.

Вода громыхала в жесть раковины.

– Правду говорю! – крикнул громче.

Валет повернулся. Лениво ухмыльнулся. Воняло сырой гарью и жженым маслом.

– Докажи.

Я оглядел кухню. Как? Валет, снисходительно улыбаясь, наблюдал за мной. Потом он закрутил кран. На кухне стало совсем тихо.

– Докажи, – повторил он почти ласково.

У меня тряслись руки. Как? А он улыбался. Больше всего на свете мне хотелось сейчас вмазать изо всех сил по этой улыбке. Да, родной брат был единственным человеком в этом мире, способным взбесить меня за одну секунду. Уверен, он мог сказать то же самое и обо мне.

Валет старше на год, всего на тринадцать месяцев. Мы с ним похожи, но, всегда и везде есть это проклятое «но», но природа, Бог или кто там занимается изготовлением нас, людей, – так вот, этот творец явно израсходовал все свое старание на брата. Меня же слепил наспех, без особого азарта. Я – как неудачная копия картины, как бракованный оттиск с гравюрной доски. Как никому не нужный повтор. В этом есть логика, если согласиться с братом, что мое появление на свет не было запланировано и является скорбным результатом стечения непредвиденных обстоятельств.

Наше проклятое сходство было для меня досадно стократ – я рос, изо дня в день видя перед собой лучшую вариацию самого себя. Чуть выше, чуть грациознее, чуть мускулистее. Не вихры – локоны. Глаза не просто серые – стальные. Линия подбородка решительнее, жестче. Даже голос, господи, даже голос – и тот у него ниже и глубже тембром.

Мы стояли на темной кухне. Я – зло подавшись вперед. Он – лениво привалившись к стене, изображая небрежную вальяжность. Но мне-то было известно: там, внутри, клокочет кипящая лава.

– Правду говорю! – Я грохнул ладонью по столу.

– Правду?

Он отклеился от стены, подошел, встал напротив. Нас разделял стол, квадратный кухонный стол, накрытый клеенкой. – Правду? – тихо повторил, выдвигая ящик стола.

Там хранились ножи. Он достал один, кухонный, с деревянной ручкой. Древний, старше нас обоих, его точили столько раз, что лезвие стало узким, как шило. Валет приблизил острие к моей руке. Легонько ткнул. Я вдавил ладонь в клеенку, но руку не убрал.

– Ты ж боишься боли, – сказал, дыша мне в лицо. – Я-то знаю…

Он надавил сильней. Больно, но терпимо.

– Скажи: «Я все придумал».

От Валета воняло сигаретами и мятой, должно быть, зажевывал, чтоб мать не учуяла. Острие впивалось сильнее.

– Просто скажи: «Я врал».

– Нет. Не врал.

Я видел силуэт моей распластанной руки и узкую полоску стали. Валет надавил сильнее. Боль стала почти невыносимой. – Нет! – выкрикнул я. – Нет! Нет!

– Да! Да! Скажи да, сволочь!

– Нет!

– Мразь! – рявкнул Валет мне в лицо. – Ничтожество! Тварь! Ты никому не нужен на этом свете, понимаешь? Никому!

Он размахнулся и всадил нож мне в руку. Звук – хруст, точно разделывают цыпленка. И деревянный стук. Нож воткнулся в стол. Моя рука, словно морская звезда, которую пригвоздили, как трофей, – последнее, что я запомнил, прежде чем потерял сознание.

Впрочем, мне повезло – лезвие прошло как раз между лучевыми костями кисти, между указательным и средним пальцами. Сталь пробила мякоть. Ни сухожилия, ни нервы не были задеты. Как сказал доктор, исход мог быть гораздо (гораздо! – и грозно поднял указательный палец) печальнее, вплоть до полного паралича пальцев. А так – неприметный шрам, ничего страшного.

Там, в госпитале, Валет божился, что хотел меня просто припугнуть, метил между пальцев. Метил, но промахнулся. Ну не маньяк же я какой-то, не садист, твердил он, промазал просто. Просто промазал, понимаешь…

Откуда у нас взялась такая игра – бог знает. Мы называли ее «железкой» или «корридой». Арахис уверял, что это разновидность дуэли, принятой у испанских моряков, когда левые руки участников поединка привязывают веревкой друг к другу, а в правую дают по ножу. «А если один левша?» – подначивал Арахиса ехидный Сероглазов.

Женечка Воронцов слышал, что у «лесных братьев» так проверяли новых членов банды. Отец его, майор Воронцов, служил в особом отделе, и Женечка действительно мог обладать секретной информацией.

«Сдрейфил – в расход!» – И Женечка, выставив указательный палец, стрелял в воображаемого труса.

Не знаю, не знаю – тоже сомнительно. Испанцы – возможно. Литовцы и латыши – маловероятно. Мне виделись в той забаве наши родные, русские, корни. Больше всего она напоминала «русскую рулетку» – та же концепция: «Жизнь – копейка, судьба – индейка». Только вот роль револьверной пули в нашем варианте играл поезд, желательно курьерский или скорый. Товарняки, особенно с цистернами, ползут еле-еле. Никакого азарта, от товарняка даже ребенок увернется.

Правила просты, без веревок и ножей: два участника встают на рельсы – каждый на свой – берутся за руки. Поезд приближается. Тот, кто первым спрыгнет с рельса, проиграл.

Наш Кройцбург, конечно, – захолустье. Но ему повезло, он лежит на прямой между Ригой и Москвой, и его железнодорожный статус куда выше муниципального. Один вокзал чего стоит: башню с кованым флюгером на остром шпиле – крестоносец на коне (после войны крест на щите закрасили красной звездой) – видно даже с латышской стороны Даугавы.

Вокзал построил полтора века назад Джузеппе Монзано, ненароком застрявший в латгальской глуши архитектор из Милана. Об этом оповещала еле различимая надпись на позеленевшей доске у входа. Ностальгия по бергамским закатам в сочетании с провинциальной тоской породили архитектурное чудовище. Темпераментный Джузеппе храбро смешал мавританский стиль с поздней немецкой готикой, щедро приправив французским барокко.

Здание красного кирпича двойной кладки получилось мощным, как крепость: в случае чего в нем запросто можно было бы держать длительную осаду. Фортификационная надежность не помешала итальянскому мастеру проявить и изрядную эстетическую изощренность.

Вдоль фронтона на уровне второго этажа из лепных алебастровых выкрутасов, хищных лилий и орхидей вылезали, траурные от паровозной сажи, крутобедрые наяды и грудастые нимфы. В нишах стрельчатых окон прятались хмурые чугунные воины с дротиками и кривыми ножами, а в час ясного заката центральная башня вокзала вспыхивала кафедральным витражом, ослепительному разноцветью которого могла бы позавидовать роза Шартрского собора. Вокзал, увы, оказался последним творением странствующего маэстро. Под конец строительства он сошел с ума и вскоре удавился в местной психлечебнице, что за цементным заводом. Там и сейчас лечат психов. Похоронили архитектора тут же, на Латышском кладбище у замковой часовни. На могиле невезучего итальянца до сих пор грустит кособокий ангел с оббитым лицом.

Место «корриды» – на восточной окраине, за водонапорной башней – было выбрано не случайно: пассажирские и скорые еще не начинали тормозить перед станцией. А экспрессы «Балтика» и «Латвия» – те летели вообще как сумасшедшие, они не останавливались в Кройцбурге, неслись прямиком до самой Риги. Экспресс – вот главное испытание. «Балтику» мы ждали в четыре пятнадцать, «Латвия» появлялась ровно в семь вечера.

Семичасовой экспресс был прекрасен и страшен. Как огнедышащий дракон. Должно быть, такой же сплав ужаса и восторга испытывали древние рыцари, выходившие на поединок с чешуйчатым пожирателем девственниц.

Идеальная обувь для «корриды» – кеды, лучше всего, конечно, китайские, «Два мяча». Встать на рельсы в сандалиях, тем более в ботинках решится лишь самоубийца. Подошва должна быть эластичной, а главное – чуткой.

Вот ты встаешь на рельсы. За твоей спиной садится солнце. Сентябрьское небо розовеет, как фруктовый зефир. Рельсы расплавленной ртутной стрелой сходятся на горизонте.

Из пустоты, из звона кузнечиков, из вечерней одури умирающего лета возникает тихий звук – не звук, предчувствие звука. Твои пятки ловят зуд металла. Шепот стали, щекотное предвкушение летящего к тебе ада. Рельсы начинают петь – высокий звонкий голос, ангельское сопрано. Наконец на горизонте вспыхивает лимонная искра. Лобовые стекла локомотива отражают закатное солнце.

И это солнце несется прямо на тебя.

Как шаровая молния, как расплавленный болид.

Машинист включает сирену: вот он – трубный рык разъяренного дракона. Рев ужасен, думаю, примерно такой звук вгонял в ступор средневековых витязей. Не дай бог в этот момент растеряться или ощутить слабость – ком в горле, узел в желудке, дрожь в коленях. Не дай бог! Ведь теперь счет пойдет не на секунды – на мгновенья. И выражение «твоя жизнь на кону» в данном случае не фигура речи, а факт.

Мы валялись на насыпи. Курили, пуская по кругу обмусоленную «Шипку». Мы ждали «Балтику». Было около четырех, только что прогромыхал товарняк, жаркая череда чумазых цистерн, не меньше сотни.

Гусь лениво поднялся, поплелся к рельсам собирать наши медяки и гвозди; товарняк плющил пятаки в тончайшие – не толще бритвы – золотые чешуйки, из длинных гвоздей получались приличные лезвия для финок. Гусь брел вдоль рельса, нагибаясь и подбирая очередной трофей. После смерти отца он стал молчаливым, каким-то сонным, казалось, он постоянно что-то обдумывает.

– Мамаша его, – Арахис кивнул в сторону путей, он говорил негромко, – в штопор вошла. По-черному. У сверхсрочников в общаге керосинит…

– По-черному, – повторил Женечка Воронцов. – Они ее там, как сидорову козу… Сверхсрочники…

– Заткнись, а! – перебил его мой брат.

– А что? Батя по телефону…

– У баб такое бывает, с горя… – Сероглазов, морщась, затянулся и ловким щелчком стрельнул чинариком в заросли крапивы. – Психика у них херовая. У нас в Потсдаме у одной врачихи ребенок умер, так она после всю эскадрилью…

– С горя? Да? – Валет зло сплюнул. – Еще один доктор, твою мать! Из Потсдама! Если хочешь знать, я сам в Германии родился…

– В Германии? Да ну! – Сероглазов вскочил на колени. – В Германии он родился! И в пеленках оттуда уехал! А я пять лет в Германии жил! Пять лет, в Дессау – три и в Потсдаме – два! Если хочешь знать, у меня там даже немка была. Баба взрослая, из обслуги! Понял!

– Сопли тебе утирала, да? – Валет уже стоял на коленях. – Немка! Как звали немку? Как звали?

Сероглазов открыл рот и растерялся.

– Врешь! – радостно заорал брат. – Врешь все! Немка…

– Мужики! – Арахис рычащим басом перекрыл ругань. – Кончай базланить! «Балтика» на подходе – давай жребий тянуть!

Все сразу успокоились. Брат достал из кармана коробок, вытащил оттуда шесть спичек. Обломал у двух концы.

– Только не ты! – буркнул Сероглазов. – Ты жухаешь. Пусть Чиж!

– Как тут сжухаешь, Серый? – возмутился брат. – Ну как?

– Ладно, отдай! – покровительственно пробасил Арахис. – Чиж, давай!

Я сложил спички, выровнял, закрыл левой ладонью правую. Из моей руки торчало шесть одинаковых коричневых головок.

– Ну? – Я протянул Сероглазову. – Давай, Серый.

Он вытянул длинную. Безмятежно сунул ее в рот, закусил.

– Следующий?

Женечка протянул руку, но Валет опередил его. Он выдернул короткую.

– Ага! – выкрикнул торжествующе. – Ну, кто со мной?

Меньше всего мне хотелось оказаться на рельсах с братом. – Женечка, тяни. – Я повернулся к Воронцову.

Тот пристально разглядывал серные головки спичек, что-то бормотал. Колдовал – наверное, состязаться с Валетом ему тоже не очень хотелось. Я сидел спиной к железной дороге. С востока донесся шум поезда, потом далекий гудок.

– «Балтика»? – оживился Валет.

– Рано. – Сероглазов по-взрослому вскинул руку с часами. – Четыре ноль два. Товарняк какой-то…

– Женечка! Не томи! – Арахис прохрипел надсадным разбойничьим басом.

Шум нарастал, поезд приближался.

Женечка ухватился было за крайнюю спичку, но, передумав, вытянул из середины. Длинную. Он выдохнул и заулыбался. «Вот дьявол», – пробормотал я про себя. Женечка, словно подстреленный, раскинул руки и медленно упал навзничь в траву. Локомотив загудел снова. Теперь уже можно было различить перестук колес. Я протянул спички Арахису.

Арахис выпучил глаза и скроил зверскую рожу. Черный как жук, он уже был волосат везде, где только можно, даже на спине. Его мамаша, гарнизонная красавица радикально гнедой масти, со вполне предсказуемой кличкой Кармен – на концертах самодеятельности в Доме офицеров она утробным контральто пела цыганские романсы, аккомпанируя себе на гитаре с алым бантом, – сумела передать сыну лишь окрас, все остальное досталось от отца – хохла Головятенко, круглолицего амбала, похожего на циркового борца.

– Тяни! – крикнул я, стараясь перекрыть шум приближающегося поезда.

Локомотив снова загудел.

– Ну что там… – Валет привстал, вытянул шею.

Его глаза расширились. Просто как в мультфильме, когда у кого-то от ужаса глаза превращаются в две тарелки. Я обернулся. Состав – длиннющий товарняк – был совсем рядом. Гудок истерично завывал – с промежутками, точно машинист сошел с ума.

На рельсах стоял Гусь. Он стоял спиной к поезду, тощий и черный, как стручок. Наклонив голову, он закрывал лицо ладонями.

Валет – он уже поднялся на четвереньки – с места рванул к путям. Так срывался соседский боксер Дюк, когда ему бросали теннисный мяч. Мы все замерли. Не знаю, кричал ли кто-то, адский рев сирены и гром колес перекрывали все.

Локомотив, старый электровоз со звездой во лбу и хищным оскалом стальной решетки – я даже разглядел лицо машиниста, – был метрах в десяти. Валет подлетел к рельсам и, схватив Гуся в охапку, отпрыгнул назад. Они покатились с насыпи. Над ними, громыхая и звеня, понеслись вагоны, груженные лесом. Толстые стволы рыжих сосен были стянуты ржавыми якорными цепями.

Валет что-то орал – грохот заглушал крик, – сидел верхом на Гусе и наотмашь бил того по лицу. Бил и орал. Втроем – Арахис, Сероглазов и я – нам удалось оттащить Валета. Лицо Гуся было разбито в кровь. Его губы повторяли одно и то же слово. Лесовоз наконец кончился, и я услышал: «Не хочу».

Арахис опустился рядом. Приподнял Гуся, по-медвежьи ухватив за плечи. Мотнул головой нам, мол, отойдите. Гусь был похож на тряпичную куклу. Мы отошли.

Все это время Женечка, закрыв рот ладонью, стоял на коленях в траве.

Валет разбил костяшки; он пососал кулак, зло сплюнул в траву красным. Сероглазов из внутреннего кармана куртки достал пачку «БТ», протянул Валету. Тот замешкался, потом вытянул сигарету. Прикурил – я заметил, как мелко дрожит огонек его спички. Затянулся, выдохнув облако дыма, затянулся еще раз и протянул сигарету Сероглазову. Тот взял.

– Моника… – сказал Сероглазов, жадно затягиваясь.

Брат не понял, вопросительно взглянул.

– Моника, – повторил Серый, выдохнув дым, – немку ту звали. Моника.

Зима обрушилась на Кройцбург внезапно.

Весь октябрь лил дождь, а в субботу ночью вдруг ударил мороз, да еще какой – минус пятнадцать. На рассвете повалил снег, мохнатый и крупный – с кулак. Он падал медленно, казалось, даже медленнее, чем ему положено по закону всемирного тяготения. Еще мне казалось, что город плавно погружается в какую-то белую бездну – мягкую и сонную. Исчезли звуки, пропал цвет. Ведь белый – это не цвет, это отсутствие цвета.

Парк за замком стал плоским. Деревья бледнели, постепенно сливаясь с небом. Потом пропал замок. Шпиль с железным флюгером какое-то время волшебно висел в воздухе, после растворился и он.

Я подумал, что если бы Бог существовал на самом деле и был действительно добр к людям, то именно так и выглядел бы конец света – ласково, пушисто и тихо. Без грохота и блеска молний, без разверзшихся могил и прущих оттуда толп мертвецов, без яростных архангелов с мечами и трубами. И уж конечно без четырех всадников Апокалипсиса, которых я безуспешно пытался скопировать с гравюры Дюрера в тетрадь по обществоведению.

В стекло ударился снежок, я вздрогнул. Под окном стоял Арахис без шапки, растерзанный, черный и лохматый; красными руками он лепил новый снежок.

Я запрыгнул на подоконник, распахнул форточку.

– Офигел? Стекло высадишь!

– Где Валет?

Я фыркнул: что я – сторож ему?

– Айда на спуск! К «фашисту»!

– Речка встала?

– А то! Мороз капитальный!

Место, именовавшееся у нас спуском, на самом деле было крутым обрывом, нависшим над Даугавой. Правда, река подступала к подножию только весной, в пору разлива. Летом там зеленел луг, заросший густой осокой. На самом верху обрыва располагалась полукруглая площадка с клумбой и скульптурой военного летчика. Статуя появилась давно, во время немецкой оккупации. Кстати, наш аэродром тоже построили немцы, вернее, военнопленные, которых затем отправляли в Саласпилс – концлагерь под Ригой. Так что и аэродром, и бетонные дороги, ведущие к нему, и каменный летчик – все было трофейным.

Видом своим ас Люфтваффе ничем не отличался от советского пилота – такой же шлемофон, куртка, галифе, унты; в руках он держал планшет и устремлял гордый взор в сторону водонапорной башни на латышской стороне Даугавы. В пьедестал немцы вделали свастику, теперь там белела бетонная заплатка, смутно повторяющая очертания фашистского символа. Но и без свастики все местные – и мы, и латыши – называли это взгорье над рекой просто и ясно – «у фашиста».

Именно здесь, «у фашиста», каждую зиму возникала самая крутая и самая длинная ледяная горка, да что там горка – гора, горище! – во всей округе. Сто метров отвесного льда, отполированного до хрустального звона. И не было зимнего дня, чтобы кто-то не расшиб себе тут лоб или нос или как-нибудь еще не покалечился. Тут ломали руки и ноги, получали сотрясение мозга, вышибали о лед передние зубы. Капли замерзшей крови краснели на утоптанном снегу, точно раздавленная клюква.

Когда мы с Арахисом подошли, на площадке уже толпилась малышня с санками. Они прокладывали трассу. Сани зарывались в рыхлый снег, карапузы вываливались, барахтаясь, катились под гору.

– Слыхал, Гусь пропал? – Арахис вытащил из кармана вязаную шапку шоколадного цвета, натянул на голову до ушей.

Он стал похож на гриб. Крепкий такой боровик.

– Дома сидит, – неуверенно сказал я. – Понятное дело.

– Нету его. Я заходил.

Мы помолчали. Говорить про Гуся не хотелось. Дети визжали, толкались, стараясь скатиться с горы без очереди.

– Река не замерзла. – Я ткнул рукой вдаль. – Видишь, на середине – серая полоса? Там даже и льда нет, так…

– Ну, там течение какое! – Арахис охотно сменил тему. – Там же летом такие водовороты закручивает…

– Это ведь там Гунявый утонул?

– Не, Гунявый за островом. У моста.

– А-а-а. Ну да. У моста.

Река стала белой. Снегопад выдохся, сверху сыпалась искристая пыль. Стало светло, казалось, вот-вот вынырнет солнце. Латышская сторона, дымчатая и почти сказочная, походила на немецкую рождественскую открытку – костел с крестом, острые крыши, пушистый дым из труб.

Вдруг я увидел ее – латышку с острова.

Узнал моментально, меня как током шибануло. Арахис что-то говорил, я не слышал. Латышка тоже меня узнала, я понял по ее взгляду. Она ухмыльнулась – совсем как тогда, летом, на острове, – поправила лисью шапку и отвернулась. С ней был какой-то клоп, укутанный до глаз в деревенский платок.

– Чиж! – трубил Арахис. – Ну так что, ты согласен?

– Да, да. Да! – Я одобрительно ткнул его в плечо.

И направился к латышке.

Она стояла спиной и пыталась усадить ребенка в санки. Куль падал на бок и что-то пищал. Нет-нет, наверняка сестра. Младшая. Или брат.

Мое лицо горело, в висках что-то упруго стучало. Двигаясь, словно в тягучей воде, я наконец приблизился к ней. Остановился. Под ногами сновали дети и санки. Сквозь гомон и смех внятно слышал свое колотящееся сердце. Что сказать? Как обратиться? Слов не было, я просто протянул к ней руку и тронул за плечо.

За спиной раздался трубный рык. Я обернулся, но отойти не успел. С мощью пушечного ядра в меня вломился Арахис. Я стоял на краю обрыва, и мы вместе рухнули вниз. Понеслись кувырком под откос. Снег оказался совсем сухим, глубоким и мягким, как пена, Арахис ревел и хохотал. Мы катились, взрывая белые фонтаны, наверху радостно визжали дети. Падение казалось бесконечным.

– Ты офонарел? – Я выплюнул снег, вытер лицо. – Совсем?

Арахис гоготал, развалившись в сугробе. Я вытряхнул снег из перчаток. Снег залез за воротник, набился в сапоги. Он умудрился залезть в самые неожиданные места.

– Кретин! – обернулся я, спешно карабкаясь на гору. – Идиот!

– Ты чего, Чиж? – Арахис икнул. И снова заржал.

Когда мы заползли на гору, ее там уже не было. Я огляделся, выскочил на дорогу – тоже пусто. Арахис лез с расспросами; отмахнувшись от него, я зашагал в сторону моста.

Настроение испортилось. Мимо меня, меся серый снег, ползли чумазые по самые стекла машины. Тротуар тоже не успели почистить, я шел по протоптанной тропе, иногда ступал в снег, пропуская редких встречных пешеходов. На мне были унты – высокие, по колено, с рыжим собачьим мехом. Отцовские, они были чуть велики, может, на размер-полтора. Хотя с толстым шерстяным носком это даже не ощущалось.

Я расстегнул куртку, размотал шарф.

Теплело, небо стало перламутровым, должно быть, там, на западе, где-то за мутью туч, уже садилось предполагаемое солнце. Я снял шапку и взъерошил потные волосы. Ватные крыши и деревья, высоченные сугробы, круглые, как шары, кусты – все вдруг потускнело, невинная белизна сменилась серым, скучным и грязным, словно наш город кто-то обсыпал пеплом.

Гуся нашли через два дня. Мы были уверены, что он сбежал в Клайпеду. Он мечтал устроиться матросом на торговый корабль. Ходить за Гибралтар, бросать якорь в Бискайском заливе, пересекать экватор. В белых широких штанах гулять по ночному Сингапуру, прихватив за тонкие талии пару веселых хохотушек с раскосыми глазами. Гусь был уверен, что сингапурки будут от него без ума – говоря о туземках, он указательным пальцем вытягивал край глаза к виску и складывал губы бантиком.

«В них генетически заложено преклонение перед мужчиной, – убедительно говорил Гусь. – Особенно в китайках».

«Ты про яблоки? – ехидно встревал Женечка. – Китаянки».

«Какая разница! У тебя же, Воронцов, единственный шанс приобщиться к сексуальной культуре Востока – потрогать за ляжку Юльку Гаджибекову».

Нашли его в подвале заброшенной часовни. Рядом лежали водочная бутылка, почти пустая, и упаковка из-под димедрола. Но не водка и не снотворное убили Гуся, он просто замерз. Просто замерз во сне.

Арахис высказался еще проще:

– Виноваты мы. Мы могли его спасти. Но не спасли.

– Вряд ли. – Валет пожал плечами. – Ладно, сеанс начинается. Еще билеты надо купить.

И мы пошли в кино. Побросали окурки, придушили их каблуками и по черным ледяным ступенькам поднялись к окошку кассы. Киножурнал только начался, мы взяли в буфете пива. Молча обступили круглый стол на ломкой стальной ноге.

По стенам в рамках висели артисты, отретушированные и гладкие, как иконные лики. Пиво было комнатной температуры, а стаканы пахли хозяйственным мылом. Из-за дверей в кинозал доносился бодрый дикторский голос, слов было не разобрать, но интонации подсказывали, какой сюжет идет на экране – визит братской делегации, вести из стран социализма или черные будни мира капитала. Комментарии сопровождала незатейливая фортепианная музыка.

«Новости дня» закончились, приземистая тетка распахнула дверь в зал. Мы спешно допили теплое пиво и пошли смотреть кино – французскую комедию.

На экране мелькали неуклюжие французы с широкими пестрыми галстуками и соблазнительные француженки – все в мини-юбках. Фильм был комедийным, но мы сидели молча и не смеялись – наверняка каждый думал, что, сдохни он, остальные точно так же пошли бы в кино. Выпили бы пива перед сеансом и зашли в зал. Будто ничего не случилось.

Сероглазов бы точно так же развалился, выставив в проход ноги. Женечка бы ерзал и сплевывал на пол. Арахис продолжал бы терзать бородавку на шее. Валет, невозмутимо скрестив руки на груди, равнодушно бы щурился на экран.

Я ушел с середины, когда любовник жены полицейского комиссара, спасаясь от мужа, вылез через балкон на скользкий карниз с голубями и головокружительным видом на Елисейские поля, Триумфальную арку и еще что-то столь же мифическое и вряд ли существующее в реальной жизни.

Встал и ушел, не сказав никому ни слова.

В темноте кинозала в меня вползло липкое чувство – не знаю, то ли вины, то ли стыда. Как будто мы впятером совершили гнусное преступление, сделали что-то гадкое, и теперь мы делим общий секрет, стыдный и мучительный. И нет больше никакой дружбы. И единственное, что нас связывает, – это темнота зала и постыдная тайна.

Инга. Ин-га. Инга.

У нее оказалось самое красивое имя на свете – Инга. Звон хрустального меча, извлекаемого из серебряных ножен. Аккорд высокого регистра, торжественный ми-мажор, летящий под самый свод готического костела и там подхватываемый хором ангелов.

Ин-н-га-а-а…

За бесконечность этого «а-а-а» я готов заплатить любую цену, даже жизнь отдать не жалко за этот божественный звук.

Случилось все таинственно, почти волшебно – Господи, да как еще это могло произойти! Мы встретились в новогоднюю ночь – да! – в самые первые часы нового года на льду замерзшей Даугавы под бархатным фиолетовым небом, безумным от россыпи оцепеневших белых звезд.

Вам когда-нибудь доводилось вырваться из дому и пойти неведомо куда, просто шагать, вот так напропалую, в ночь – без цели, без мыслей, без надежды? Ведь не всегда побег имеет пункт назначения, заветный пункт «Б». Иногда суть побега в том, чтобы просто покинуть пункт «А». Иногда этого вполне достаточно.

Мать заснула перед телевизором под «Голубой огонек». Отец отпросился в Дом офицеров еще до ужина. Валета я не видел с утра.

Я встал, приглушил радостную трескотню в телевизоре, допил шампанское из теплого фужера. Выключил гирлянду на елке.

Самые изысканные игрушки, все из Германии – усатый трубочист, Санта-Клаус, выводок румяных Гретхен в кокетливых передниках – висели на виду, на верхних ветках. Наши фонарики, кособокие снежинки и убогие колокольчики были спрятаны ближе к стволу, в пахучей чаще, за мишурой и серпантином.

Надел куртку, вернулся и заглянул в комнату – мать спала, удивленно приоткрыв рот. Ее правая бровь даже во сне оставалась иронично вздернутой, будто качество демонстрируемых сновидений вызывало у нее какие-то сомнения.

Беззвучными шагами вышел за порог, щелкнул замком. По лестничной площадке, перебивая кошачью вонь, плыл румяный дух печеного гуся с яблоками. Наверху хором топали, испуганно звенела посуда. У Лихачевых всегда гуляли с размахом.

Ночь удивила неподвижностью и равнодушным величием. Полная сизая луна демонстрировала свою скучную географию. На сугробах лежали лимонные квадраты окон. Набрав полную грудь воздуха, я задрал голову и выдохнул столб пара прямо в звезды. Мне послышался тихий перезвон – должно быть, так в морозном воздухе замерзает мое дыхание.

Было тихо и безлюдно. Праздник переживал апогей застольной фазы – в полночь веселье выпрет на улицу. С шампанским, водкой, с пальбой из табельных ракетниц, с песнями и тостами.

У дальнего подъезда, в желтом конусе фонаря, курили три девчонки, чуть старше меня – в нарядных платьях, с голыми ногами в летних туфлях, одна уже здорово напилась. Я узнал Дронову и повернул в другую сторону.

Споро шагая по скрипучему снегу, я погружался в темень – сливался с чернотой, делался ее частью – и снова выныривал в следующей луже света, скупо разлитого уличной лампой. Так – то исчезая, то появляясь – я плыл сквозь ночь. С правой стороны призрачно белело замерзшее озеро, слева чернел парк.

За стволами лип, словно разгорающийся пожар, сиял замок. В Доме офицеров гульба шла на всю катушку. Люстры сияли в высоких окнах, свет горел везде – в «Охотничьем зале», «Малиновом», в бильярдной, даже в библиотеке. Музыка громыхала, но вдруг оборвалась – тут же все зааплодировали. Раздались крики «ура». Воодушевленный оркестр вжарил с новой мощью. Кто-то азартно запел в микрофон.

Я дошел до реки, оглянулся. Над парком тлело зарево, музыка теперь бубнила, как через подушку. Военный городок остался позади. Позади остались распахнутые кованые ворота с жестяными звездами и пустая караульная будка – контрольно-пропускной пункт гарнизона. КПП. Охрана появлялась там лишь при инспекционных визитах столичных генералов.

С высоты берега замерзшая река казалась идеально плоским полем, уходящим в бесконечность. Луна перекочевала к западу и висела над ледяной равниной как очень правдоподобный атрибут декорации. Этой ночью, однако, бутафоры явно перестарались – их луна получилась явно лучше настоящей. Уж точно ярче и круглее.

Снег будто светился изнутри, как холодный фосфор на циферблате сероглазовских часов. Тени – ультрамариновые и плотные, в их четкой графике тоже угадывалась какая-то фальшь. И уж совсем театрально выглядел латышский берег – заснеженный костел, острые крыши, дымок из труб, идеально прямыми лентами уплывающий к звездам. Просто открытка – жемчужный перламутр да фиолетовый бархат – «Рождество в Баварии».

Прямые, как по линейке, тропинки соединяли наш и латышский берега. Латыши в гарнизон забредали редко, следовательно, тропы были славянского происхождения. Тропинок было три. На нашей стороне, начинаясь из одной точки, они расходились лучами к противоположному берегу.

Самая протоптанная широкая дорожка вела прямиком к костелу. Колокольня одиноко белела на круче, втыкая стальную иглу в ночное небо. За неимением в округе православного Христа жены летчиков ставили свечки католическому Спасителю – чего уж там, на безрыбье-то? Иисус – он и в Африке Иисус.

Свечки ставили перед боевыми учениями, перед испытанием новых машин и компонентов, перед ночными полетами. Приходили тайком, надвинув платки на глаза, подняв воротники до носа. Ставили свечки за безбожников-коммунистов, за своих красных соколов, а после на коленях в темном углу бормотали: да будет воля твоя, Господи, мой Бог, направь шаги наши и обереги от напасти, пошли благословение и милосердие ныне, и присно, и во веки веков – аминь!

Вторая тропа вела к ликеро-водочной лавке. Винный отдел имелся и у нас, в военторге, но все прекрасно знали, что сведения о приобретении алкогольных напитков крепостью выше тридцати градусов педантично фиксируются завмагом Риммой Павловной, рыжей кубышкой с конопатой грудью необъятных размеров в глубоком декольте белого халата, и передаются прямиком Женечкиному папаше, начальнику особого отдела майору Воронцову. Явно цитируя отца, Женечка важно замечал: «Полезной информации много не бывает».

Третья тропа вела куда-то на латышскую сторону, на самую окраину города.

Хмель от шампанского выветрился, оставив во рту леденцовый привкус и необъяснимую грусть где-то под горлом. Удивительно, но я с точностью мог определить местонахождение этого странного чувства.

Некоторое время я стоял на взгорье, разглядывая странный радужный круг, что сиял ореолом вокруг луны. Протер кулаками глаза, пытаясь понять, мерещится мне это сияние или я действительно стал свидетелем какого-то космического явления. Зажмурился, потом открыл глаза. Радуга не исчезла.

Спуск к реке был раскатан санями и подошвами до стального блеска. Загадав, что если мне удастся скатиться на ногах и не упасть, то все будет хорошо – что именно, уточнять не стал даже мысленно, – я разбежался и, раскинув руки как крылья, понесся вниз.

Спуск с горы целиком зависит от уверенности в себе. Падение – результат твоего страха. Почти всегда. Почти – лед на излете горы был протерт до песка – и я на всей скорости, влетев на плешь, чуть не грохнулся. В последний момент грациозное скольжение сменилось неуклюжим бегом. Но главное – я остался на ногах. Значит, все будет хорошо.

Третья тропа вела на самую окраину, там начинались заброшенные сады. Дальше, за Змеиным ручьем, где сгоревшая мельница, лежало клеверное поле. Поле упиралось в сосновый бор. Через поле, через бор мы летом добирались до Лаури – большого лесного озера с белым песком и ледяными ключами. Вода в нем прозрачна, как стекло. На берегу озера стоял хутор, где жил старик Эдвард с двумя злющими волкодавами. У старика все лицо было в шрамах – говорили, от пыток. То ли это немцы его так, то ли наши. А может, «лесные братья» – те вообще зверьем были, знали, что всем им крышка, вот и лютовали под конец. К слову, последнюю банду в нашей округе ликвидировали как раз в год моего рождения. Шестнадцать лет назад.

Я выбрал третью тропу. Даже не выбрал, просто пошел. Моя смешная тень бодрым карликом шагала справа. Радужный нимб вокруг луны куда-то исчез, да и сама луна стала как-то меньше, будто сдулась. На той стороне я заметил человека: фигурка двигалась навстречу по моей тропе.

Мы встретились на середине реки. Узнал ее я издалека, ту рыжую лисью шапку, что видел на горе. Странно, но я даже не очень удивился. Кажется, она тоже. Прежде чем мне пришло в голову, что сказать, она подняла руку в толстой варежке. И махнула: «Привет!» Это были белые варежки, грубой деревенской вязки.

– Привет! – ответил я, отступая в снег.

Не сбавляя ходу, она прошла мимо. Мельком взглянув на меня, зашагала дальше к нашему берегу. Я догнал ее.

– Погоди, – поймал ее за рукав.

Она повернулась, оглянулась без удивления или испуга. Как тогда летом, на острове. Те же глаза – насмешливые ледышки.

– Погоди… – повторил я.

На этом мои слова кончились. Зря, эх, зря я вспомнил про лето! Я стоял с раскрытым ртом, чувствуя, как разгорается лицо; все румяные изгибы ее тела, невинный загар бесстыжих ляжек, даже тайный знак – изумрудный зигзаг на ноге – все отпечаталось в моей памяти с подробностями профессиональной фотографии. Даже та зеленая молния…

Она усмехнулась – наверняка тоже вспомнила остров. Я смутился еще сильнее. Нужно немедленно что-то сказать, иначе она снова уйдет. Но что? Что?

– Как тебя зовут? – спросил я.

Она варежкой поправила шапку. Разлапистая ушанка была ей явно велика. Такими шапками торговали латыши-браконьеры, называя их на финский манер «турмалайками». Потом, нагнувшись, рукой написала на снегу четыре буквы. Четыре заглавных буквы латинского алфавита.

– Ин-га… – прочитал я.

Она кивнула.

– Ты что, немая? – Смешок вырвался у меня раньше, чем жуткая догадка дошла до мозга. Господи, она ж немая!

Инга кивнула; она не смутилась, а с вызовом посмотрела мне в глаза: мол, ну и что теперь ты будешь делать?

Страна чудес, уютный мирок, что я навыдумывал себе с того летнего дня на острове – отчасти романтический, отчасти эротический, – эклектически составленный из невнятного опыта, смелых фантазий и стыдных сновидений, из мелких букв Мопассана, схематических картинок из медицинской энциклопедии, из киношных страстей, в основном франко-итальянского происхождения, где с треском рвались брюссельские кружева и сталью звенели шпоры, а усатые красавцы бросались на сомлевших женщин, не успев отстегнуть даже шпагу, – этот мир начал стремительно рассыпаться.

В фантазиях моя латышка, может, и не имела имени, но у нее был голос. В том, моем, мире, где все было дозволено, она говорила. Может, и с акцентом, но слова! Страстный шепот в самое ухо, ласковые просьбы и непристойные требования, жаркие вскрики, зыбкие стоны… А тут, господи, немая!

Она махнула варежкой – ну, мол, пока – и зашагала к нашему берегу в сторону гарнизона. Я стоял ошарашенный, потом бросился за ней. Догнав, схватил за локоть.

– Можно с тобой?

Она пожала плечом. Даже не кивнула – просто безразлично пожала плечом.

Идти рядом по узкой тропе было сложно. Семенил сзади, а то, оступаясь, проваливался в глубокий снег обочины. А она не сбавляла шаг. Изредка поворачивалась. Еще реже улыбалась. Да что там – один раз усмехнулась, и все.

Я же говорил без конца. Болтал без остановки. Отчего-то казалось, что так проще, – должно быть, пытался заполнить пустоту за нас обоих. Пустоты было хоть отбавляй – бесконечная гладь ледяной реки, чернота бездонного неба, фиолетовая дыра в моей душе размером с вселенную.

Одновременно пытался вспомнить, что мне известно про немоту.

Что? – да почти ничего. Бывает врожденная, бывает вследствие травмы или болезни. А вдруг у нее языка нет? Отрезал какой-нибудь маньяк. Нет, это уже дичь полная. Или сама случайно откусила? Тоже бред. Я попытался припомнить, видел ли я язык во рту. При этом без передышки тараторил что– то про школу, что собираюсь после экзаменов сразу в Ригу, что буду поступать в текстильный на художественно-декоративное отделение. Наверняка провалюсь, но в армию меня не заберут по возрасту, а уж на следующий год…

Она снова обернулась и кивнула. Слава богу, хоть не глухая – уже плюс.

Вдруг на том берегу полыхнуло. Над черной копной парка вспыхнул фейерверк – и тут же до нас долетел грохот пушечного выстрела. Огни – красные, синие, несколько изумрудных шаров, – плюясь искрами, раскрылись в небе. Расцвели как пламенные цветы. Достигнув апогея, зависли. Трещали они так, будто кто-то ломал сухой хворост. Снежное поле перед нами окрасилось радугой. Оно ожило – красный перетекал в синий, становясь сиреневым, к нему добавлялся малиновый, пурпурный, темно-фиолетовый.

Мы стояли, замерев, смотрели на цветное чудо. Грохнул еще залп и еще один. До меня дошло: это ж Новый год пришел.

Инга смотрела не отрываясь, точно пытаясь запомнить все мелочи. По ее лицу бродили цветные тени, а там, за парком, откуда стреляли, показался дым. Он вылез мохнатой головой из-за деревьев, поднялся над замком, словно разбуженный Зевс, затем расправил плечи и, загородив часть Млечного Пути, торжественно двинулся на север.

Бухнул последний залп. Эхо откликнулось и гулко покатилось вдаль по льду реки в сторону Крустпилса. Рыжие искры погасли, не коснувшись макушек деревьев. От канонады в ушах чуть звенело. А может, это звенело в голове, не знаю, только я, осмелев, придвинулся к Инге и, проговорив скороговоркой «С Новым годом!», быстро поцеловал ее в щеку.

Поцелуй? Куда там – примерно так куры клюют зерно.

От ее взгляда мне стало нехорошо. Ледяные стекляшки с черными дробинами зрачков. Думал, сейчас влепит пощечину, именно так на подобные выходки реагировали нервные маркизы во франко-итальянском кино. Уверен, такой вариант тоже промелькнул в ее голове.

Однако Инга поступила иначе. Она поцеловала меня.

Поцеловала? Все мои сведения на тему поцелуев – практические, теоретические и мечтательно-фантазийные – оказались не то что бледными или неполными, они оказались не про то. В них отсутствовала квинтэссенция поцелуя. Его главная суть. Как черно-белая фотография витражной розы в соборе не имеет цвета, как описание персика в учебнике ботаники не в силах передать сочности плода, как пересказ словами «Маленькой ночной серенады» Моцарта глухо и немо, как…

Да, и к слову: язык у Инги точно был на месте.

Мы начали встречаться – таким, кажется, глаголом обозначают мучительный процесс восхитительного познания друг друга. Теперь мое существо – душа, тело, внутренности, включая сердце и нервную систему, – металось между беспросветным отчаянием и сумасшедшим восторгом.

Путь из рая в ад и обратно оказался короче одного взгляда. Улыбка или вскинутая бровь – и в один миг мускулистые амуры безжалостно швыряли меня в бездну, кишащую бесами. Обратный взлет из геенны к облакам был столь же стремителен. Да, поцелуй, невинный чмок в щеку, безотказно открывал сияющие врата. За день такое путешествие совершалось не один раз.

Страшны были и пустые лиловые ночи – с какой легкостью моя фантазия могла выворачивать наизнанку целую вселенную! Ничуть не хуже хваткого иллюзиониста-гастролера, который звонким щелчком пальцев превращает белоснежный цилиндр в черный, стальной меч – в змею, а колоду карт – в стаю голубей. Чудесное превращалось в чудовищное в моем ночном мире элементарно и порой даже, как мне казалось, без моего участия. Я просто дрейфовал, уплывая все дальше в тот странный, страшный, безумный мир.

Плюс (скорее минус) встречались мы тайком.

Об Инге не знал никто из моих приятелей. Разумеется, ни отец, ни мать. Валет был последним человеком, которому бы я рассказал о ней. Мы встречались в странных местах – на кладбище, в костеле, на автобусной станции, на вокзале. Мы избегали людей или пытались смешаться с толпой. Брели меж заснеженных надгробий, толстых, как вдовьи перины, или мерзли на продутом насквозь перроне под надрывный вой уходящих поездов.

А то забирались вглубь мертвого парка и там целовались до одури. Наивная неумелость моя компенсировалась прытью. Я впивался в ее жаркую шею, словно пытался высосать яд из змеиного укуса. Потный лисий мех лез в рот, натертые щеки пылали, несмелая, но упрямая рука моя пробиралась под шубу, под свитер, под какие-то нежные тряпки и там, на самом подходе к пульсирующей цели, непременно натыкалась на ее руку. Холодные и цепкие пальцы ловили мое запястье. Что, если честно, даже успокаивало – не останови меня Инга, я бы просто не знал, что делать. Над головой в голых ветвях галдели вороны, еще выше синело ледяное небо. Домой я возвращался тихий и шальной, точно пьяный, с обкусанными в кровь губами и горящим лицом.

Немота Инги меня не тяготила. Наоборот, она делала мою латышку особенной, а отношения наши – еще таинственнее и романтичнее. Язык ее жестов, ее взглядов оказался вполне понятным. Сам же я мог говорить не переставая. Еще мне льстило – в чем я бы не признался даже себе – ощущение собственного благородства: я чувствовал себя почти герцогом, который планирует обвенчаться с сироткой.

Недели через три Инга знала обо мне все. В подробностях и деталях – я ничего не скрывал. Даже глупые мелочи, вроде соловьиного скрипа протеза моего покойного деда-генерала или волшебного запаха бабкиных фирменных рогаликов из песочного теста с ореховой начинкой.

Каюсь, я был не очень справедлив к брату: наша вражда в моей интерпретации приобретала мощь и размах эпической саги. Сам Валет представал если не мрачным злодеем, то уж по крайней мере хладнокровным негодяем, лишенным целого ряда человеческих качеств. Странно, но даже любовь не смогла добавить доброты к брату.

Отцу тоже досталось: его жизнелюбие, слегка мной приукрашенное, сделало его похожим на развеселого балагура, страдающего от инфантильного нарциссизма. Бильярды– карамболи, сигаретки с золотым ободком из Москвы, рыбалки да пьянки с дружками-пилотами, зеркальные сапоги, мотоцикл, привезенный из Германии… Каюсь, каюсь.

Единственный человек, о ком я говорил мало, была моя мать. Я действительно ощущал вину перед ней. Даже не вину – боль пополам с жалостью. Горечь, вроде неистребимого привкуса во рту. И не из-за обвинений Валета, не из-за хмурых отцовских глаз, даже не из-за ее, моей матери, тягостного немногословия – нет, боль сидела занозой где-то глубоко, жалость стала частью моего естества. Наверное, с этой отравой внутри я появился на свет – если такое возможно.

Лопуховое поле лежало на отшибе, между замком и бетонкой к аэродрому. Вдоль бетонки тянулись заброшенные огороды. Летом там попадалась морковь, и можно было накопать картошки для костра, а зимой огороды и поле превращались в скучную снежную пустошь, в центре которой торчала заколоченная часовня.

Именно там, в этой часовне, и нашли Гуся. Пацаны, игравшие неподалеку, заметили сбитый замок на дверях и забрались внутрь. Часовня считалась самой древней постройкой в Кройцбурге. Ее заложил рижский архиепископ, над дверью можно разглядеть мраморный герб со скрещенными мечами и рогатым шлемом, как у псов-рыцарей из фильма «Александр Невский». Под гербом готическими цифрами выбит год – 1347.

По слухам – так, кажется, пишут в провинциальных путеводителях – по слухам, часовня соединяется с замком подземным ходом. Расстояние приличное, к тому же пришлось бы копать под замковым прудом. Не то чтобы пруд был глубок, метра три, думаю, три с половиной. Летом мы с лодки ловили там карасей. Караси шли на хлеб, а если накопать червей, то запросто можно было взять и приличного линя.

Пару лет назад наша компания пыталась исследовать подземный ход; вооружившись фонарями, лопатами, шустрый Женечка Воронцов раздобыл даже где-то ржавую кирку, мы сорвали замок и пробрались внутрь.

Больше всего нас интересовала замурованная баронесса. По преданию – выражение из того же путеводителя – лет двести тому назад тогдашний хозяин замка, барон с немецкой фамилией, то ли фон Виттеншлоссер, то ли фон Виттенглоссер, приказал замуровать в одной из келий подземелья свою неверную жену. Ее любовника барон якобы заколол прямо на обесчещенном брачном ложе, а развратницу, снабдив едой и питьем – чтоб продлить мученья, – отвел в подземелье и там приказал каменщикам замуровать дверь.

Блудница, согласно легенде, оказалась на редкость живучей. Вой и плач доносились из-под земли несколько месяцев. Говорят, она и сейчас бродит по подземелью, иногда появляясь на поверхности в виде костлявой старухи в ночной рубашке с венком из репейника на голове. Сам я, разумеется, не очень верил в эту дичь, но Арахис клялся, что как-то ночью видел мерцающий женский силуэт, бредший по пруду от часовни в сторону замка.

Мы сбили замок, открыли дверь. В углу часовни действительно оказались люк и винтовая лестница. Оттуда несло как из погреба – тухлятиной и сыростью. Мы спустились в подвал, из подвала строго на север уходил черный коридор. Свет фонарика освещал лишь первые метров десять подземелья, дальше сгущался непроницаемый мрак. Мы замешкались. Низкий и узкий коридор, выложенный скользким булыжником, шел под уклон. Пологие ступени были грубо вырублены в сером известняке. Пока мы спорили, кто будет главным и кто за кем должен идти, нагрянул гарнизонный патруль. Нас накрыли и доставили к дежурному по гарнизону капитану Полуэктову. В штаб везли в крытом грузовике с двумя автоматчиками. Выдал нас сосед Мишка Куцый, которого мы не взяли с собой по причине малолетства.

Историю эту я рассказывал Инге, пока мы пробирались по заснеженному полю к часовне. Девственный снег был легок и сыпуч, местами доходил нам до колен. С реки дул ветер, волнами гнал поземку по снежному насту. На крыше часовни пышным пирогом сидела белая шапка, у стен за зиму выросли сугробы метровой глубины.

– Мы забирались на крышу и прыгали в снег. В детстве. – Я похлопал перчаткой по грубой каменной кладке стены. – Вот тут камни выступают, видишь? Ногу сюда – после цепляешься за решетку, подтягиваешься. Снизу кажется просто, а когда на крыше стоишь…

Действительно, прыгать было страшновато. Вроде ерунда, не выше второго этажа, но то ли белый цвет дистанцию как-то увеличивал, то ли пустота зимнего поля пугала…

Инга взглянула вверх, подошла. Ухватилась за выступающий камень, легко подтянулась.

– Ты серьезно?

Она оглянулась и кивнула. Дотянулась до кованой решетки стрельчатого окна, бойко вскарабкалась. Уцепилась за край крыши, повисла на руках.

– Осторожней там! – Я встал под ней, страхуя.

Без особого усилия она подтянулась – эта девчонка оказалась посильней любого парня, я-то знал, как непросто подтянуться, держась за край одними пальцами. Закинула ногу, коленкой сшибла снежную шапку с края крыши. Белая коврига сорвалась и с тихим «ох» рухнула в сугроб. Снежная пыль засыпала мне глаза. Я вытер мокрое лицо перчаткой.

Инга уже стояла на крыше, уперев кулаки в бедра; она оглядывала округу и улыбалась. Улыбка предназначалась не мне, но, любуясь ею, я тоже невольно улыбнулся.

Латышка сняла шапку, точно ей было жарко. Только сейчас я обратил внимание, как отросли ее волосы с того летнего дня на острове. Господи, как это устроено? Комок подступил к горлу: ведь я мог запросто никогда не встретить ее! Замысловатое переплетение случайностей, зло, рождающее вот такую радость, – ведь, не будь Валета в тот день на понтоне, я бы не уплыл на остров. Нет, я продолжал бы нырять, стараясь крутануть полное сальто.

– Прыгай! – Я махнул рукой и отошел к сугробу. – Сюда!

Она прыгнула. Оттолкнувшись от края крыши и раскинув руки – в правой ушанка, словно рыжий факел. Приземлилась точно в сугроб. Я подбежал, рухнул, хохоча, рядом в снег. Обхватил ее, повалил, пытаясь найти губы. Она застонала. Я все еще смеялся по инерции. Инга согнулась, поджав ногу, обхватила руками лодыжку.

– Что? Что? – тормошил ее я. – Что там?

Она подняла лицо, белое, с серой полоской губ.

– Нога… – отчетливо произнесла она. – Кажется… я сломала…

Я отпрянул, ошалело уставился на нее.

– Ты ж немая! – чуть ли не возмущенно крикнул я.

– Нет. Я нет.

Она говорила с прибалтийским акцентом, обычным для латышей. Но что-то еще в речи Инги показалось мне странным – какая-то усердность, что ли. Она выговаривала каждое слово, отчетливо произнося каждую букву. Словно только что научилась говорить.

– Может, вывих? – растерянно спросил я. – Надо сапог снять.

Барахтаясь, мы выползли из сугроба. Я попытался поднять ее, но не удержался, и мы снова рухнули в снег. Ветер крепчал, колючая крупа летела в лицо. Поземка неслась волнами, закручивалась в спирали. Словно миниатюрные смерчи-торнадо, они лениво гуляли по полю. Небо стало молочно-серым, белесая муть накрыла всю округу. Башни замка и парк за ними проступали неясным силуэтом, расплывчато, вроде картины сквозь папиросную бумагу. Начиналась метель.

Со второй попытки мне удалось поднять Ингу. Она больше не говорила, тихо прижавшись, обхватила меня за шею. Я выпрямился. Стараясь удержать равновесие, сделал шаг. Здорово мешал снег, он забивался в сапоги и там цинично таял. Носки промокли насквозь и стали ледяными. Я проваливался по колено, вытягивал ногу и делал шаг. И проваливался снова. Инга оказалась на редкость тяжелой девчонкой.

– Вывих… Надо сапог снять, – бормотал и тащил ее дальше. – Может, просто вывих.

До моего дома от часовни всего минут десять. Правда, летом и бегом. Или вприпрыжку – кто ж будет степенно прогуливаться через Лопуховое поле?

Наша трехэтажка, дом летного состава, страшноватая, красного кирпича постройка под рыжей черепичной крышей – на вид нечто среднее между казарменным бараком и баварским коттеджем – маячила сквозь пургу на горе. Чуть дальше стоял дом-близнец, там жили технари. Командный состав обитал в финских домиках, те расположились по берегу пруда.

Я молил Бога, чтобы Валета не было дома. Отец появится только к шести, а то и позже, если заедет в Дом офицеров – «погонять шары с ребятами». Дома должна быть только мать. Потому что она всегда дома.

Удивительно, но я не испытал привычного чувства – невыносимой смеси боли и стыда. Чувства, неизменно возникавшего в присутствии моей матери и кого-нибудь из посторонних. Я неизменно краснел, как круто сваренный рак. Тут же начинал суетиться, много говорил, словно пытался отвлечь внимание на себя. Словно можно было отвлечь их внимание. В их глазах тут же появлялась жалость, потом брезгливость. Потом снова жалость. Брезгливость и жалость – вот что я видел в их глазах.

Тихо проникнуть в квартиру нам не удалось. Входная дверь грохнула, из угла с треском посыпались лыжи и палки.

– Валечка! – послышалось тут же из родительской спальни. – Это ты?

– Нет! Я это, мам.

На этой фразе мои силы иссякли. Потеряв равновесие, мы с Ингой упали. На лету я зацепился за вешалку, на нас рухнули шапки и пальто. Из коридора послышались шаркающие шаги, и на пороге прихожей возникла моя мать. Ветхий халат сиротской расцветки, страшные волосы, вскинутая бровь. Тюремные тапки. Желтоватые парафиновые икры. Но мне было уже все равно.

– Это Инга, – устало представил я. – Она ногу сломала…

– Что?! – У матери полезла на лоб вторая бровь.

Нам удалось стянуть сапог. Инга, закусив нижнюю губу, морщилась, но не издала и писка. Сняли носок, лодыжка зловеще опухла и налилась малиновым.

– Лед, – проговорила мать, осторожными пальцами ощупывая ногу. – Лед нужен. Тут больно?

– Нет. – Инга отрицательно помотала головой. – Не сильно.

– Лед принеси, Чиж! – потребовала мать, продолжая исследовать ногу. – А тут? Тут больно?

– Нет.

Я выскочил из подъезда, долбанул ногой по водосточной трубе. Оттуда с грохотом посыпался лед. Я собрал ледышки в охапку, вернулся, высыпал на пол перед матерью.

– Пакет полиэтиленовый! – приказала она.

– Где?

– На кухне!

Потом я бегал за полотенцем, за бинтами, которых не нашлось. Бинты заменили розовой марлей, которой давили клюкву для морса. Мать приладила компресс, застегнула английской булавкой концы марли.

– Перелома нет, – сказала. – Потянула связки. Ничего страшного. Нужно было сразу лед, чтобы предотвратить опухоль. – Мама медицинский кончала, – зачем-то встрял я.

– Когда это было… – взглянула на меня, потом на Ингу. – А ты вместе с моими учишься? В одном классе?

Инга снова отрицательно помотала головой.

– А-а-а, – протянула мать, точно поняв что-то.

Тут распахнулась входная дверь, и в прихожую, топая унтами и хлопая рукавицами, ввалился отец. Он был белым, как будто его покрасили из распылителя с ног до головы. Целиком, включая лицо.

– Ну метет! Доннер веттер! Видимость – три нуля! – Он бодро снял мотоциклетные очки и стал похож на енота. – А что у нас тут случилось? Погром?

Мы втроем сидели на полу прихожей. Вокруг, в лужицах растаявшего льда, валялись обрывки полиэтиленовых пакетов, куски марли, ваты, лыжные палки, скомканные пальто, куртки и шапки.

– Сережа, – мать укоризненно поджала губы. – В такую погоду? Ты же обещал…

– Маруся, – отец сбросил краги на пол, молитвенно сложил ладошки, – клянусь! Димка хотел подбросить, а я туда-сюда… сама понимаешь. Закрутился! А тут свистуны мряку кинули…

Он говорил своей обычной скороговоркой, посмеиваясь и шутливо щурясь.

– Мишка Куцый блуданул, представляешь, на лампочках едва вытянул. Я пока своим ЦУ выдавал…

Мать молчала, поджав губы.

– Ну и вот… – Он запнулся, серьезным голосом добавил: – А дорога, Маруся, дорога вполне приличная, кстати. Почти не ведет. Только… только вот не видно ни хрена! На ощупь едешь!

Отец захохотал, вдруг осекся.

– А кто эта прелестная фройляйн? И что происходит с ее ногой? Это мой оболтус травмировал вас?

– Это Инга, папа.

– Да я вижу, что не Дуся. – Он снова довольно хохотнул. – Вы с моими прохвостами учитесь?

– Сережа!

– Прохвосты – пусть девушка знает! Лентяи и обормоты! Особенно этот, художник…

– Пап…

Я почувствовал, как мое лицо начинает краснеть.

– Рядовой Краевский, доложить обстановку! – гаркнул батя; он явно вошел в раж, и теперь его уже было не остановить. – Что и как? А главное – почем?

Только тут до меня дошло, что отец навеселе. Подшофе, как он называл это состояние. Мать тоже заметила. Она устало поднялась и, шаркая тапками, направилась в спальню.

Отец сник. Погас, будто выключили ток. Проводил ее взглядом, повернулся к Инге и спросил:

– Ты где живешь? На той стороне?

Она кивнула.

– На мотоцикле не боишься?

– Нет.

– Чиж, помоги фройляйн встать.

В то утро даже снег скрипел по-особенному.

Инга шагала рядом, тесно прижавшись. Она все еще прихрамывала и держалась за мой локоть. Никогда не думал, что ощущение чьих-то пальцев на предплечье может привести меня в состояние умильного экстаза. Наверное, я даже улыбался.

Школу отменили – мороз под утро опустился ниже тридцати. Пустое небо холодно синело кобальтом. Голые липы блестели хрупкими ветками, как будто деревья были выкованы из сияющей стали. За липами пряталось низкое солнце, снайперски пуляя в нас острыми лучами. Было очень тихо. Шарф Инги от ее дыхания оброс мохнатым инеем. На ресницах тоже белел иней.

– Такая кличка. Обидно… – C каждой ее фразой сквозь шарф вырывалось белое облако, похожее на папиросный дым. – Вот я перестала совсем. Не говорила. Стыдно… как это, когда стыдно?

– Стеснялась? – подсказал я.

– Стеснялась. Да и потом еще оставили на второй год.

– А из-за чего? – спросил я. – Когда это началось?

Инга пожала плечом. Лисья шапка, надвинутая до самых бровей, поседела от инея.

– Маленькая совсем была… – Она замолчала, потом продолжила: – Испугалась. Испуг сильный. От такого произошло. Дедушка отвез в Даугавпилс, там больница такая. Они лечат.

– Как лечат? Чем? Уколы? Таблетки?

– Нет. Упражнения разные. Музыку громко включают, заставляют говорить еще громче. Стихи тоже. Трудно очень.

Снег сверкал, точно был посыпан дробленым стеклом. Наши тощие долгие тени, будто цапли, вышагивали сбоку. Тени были ярко-сиреневого цвета.

– А чего ты испугалась? Ну, тогда…

Инга не ответила, ее крепкие пальцы сжали мой локоть. Мы шли молча, потом она сказала:

– Мама добрая твоя. И красивая тоже. Спасибо говори ей, ладно?

Я удивился, но кивнул.

– Ладно. А папаша как тебе?

Она кивнула.

Все было очень хорошо. Мимо изредка проплывали хрупкие на вид и седые от инея автомобили. Шоферы не гнали, похоже, они сами не верили, что в такой мороз можно ездить. А может, никаких шоферов в кабинах и не было. Все окна были выбелены инеем. Урча прополз автобус – слепой корабль-призрак, плывущий из ниоткуда в никуда. Из выхлопной трубы валил густой белый дым. Он тяжко лип к сизому асфальту, как утренний туман.

Нас обгоняли редкие прохожие. Энергично скрипя подошвами, с паровозной прытью пешеходы выпускали клубы пара. Пар тянулся за ними белыми шлейфами. Все было очень хорошо. Все было просто прекрасно – мы, не таясь, шли по главной улице Кройцбурга. Инга прижималась ко мне, она крепко держала меня за руку. Мы больше не прятались.

– А тебя почему так зовут? – спросила Инга. – Такая птица?

– Птичка, скорее. Пташка. Знаешь песенку: «Чижик– пыжик, где ты был?»

Я пропел до конца. Инга засмеялась:

– А почему он водку выпил? Из фонтана?

– Фонтанка! Речка такая. – Я тоже засмеялся.

Поразительно, как у нас любая мелочь – глупость и ерунда даже, вроде этого стишка, – превращались таинственным, каким-то почти алхимическим, манером в радость самой драгоценной пробы. В счастье. Да, почти в счастье.

– А мне нравится. – Инга перестала смеяться. – Чиж…

Она словно пробовала слово на вкус. Потом, приблизив лицо к моему, тихо сказала:

– Чиж… Знаешь, Чиж, я бы никогда не поверила, что буду с русским. Вот как мы с тобой. Тем более, оттуда…

Она кивнула головой в сторону гарнизона.

Я не совсем понял, что она хотела сказать: русский, из военной семьи? Мне лично было совершенно наплевать на ее национальность, социальный статус, религиозную принадлежность, группу крови и прочую ахинею.

Я протиснулся к ее губам, мокрым и горячим. Колючий шарф мешал и лез в рот, от него пахло сырой собачьей шерстью. Инга рывком сдернула шарф. Она сжала ладошками мое лицо. Приоткрыла рот, точно сильно хотела пить. Ее ушанка медленно сползла назад и упала в снег. Мимо скрипели чьи– то шаги, шуршали шины автомобилей. Кто-то, проходя мимо, игриво присвистнул: мол, во дают ребята, да еще в такой мороз.

Дежурный, строгий молодой солдатик с огромными розовыми ушами, сверился с какой-то бумагой и направил меня на второй этаж. Лестницу только помыли, мокрые ступеньки блестели и воняли тухлой тряпкой. Коридор заканчивался окном, там, на красной тумбе, белел бюст Ленина. Круглый череп блестел и напоминал каменный шар. Я шел мимо закрытых дверей с таинственными табличками «Заместитель по ИАС», «ТЭЧ», «Инженер по АО». Нужная дверь оказалась последней. Я взглянул в гипсовые глаза вождя и постучал.

Майор Воронцов, стройный, с нежным румянцем на щеках, напоминал переодетую женщину-спортсменку. Указав мне на колченогий стул в центре кабинета, сам присел на край письменного стола. Тронул пальцами тугой зачес, ловко закинул ногу на ногу. Сапоги его сияли как лакированные. С минуту он молча разглядывал меня, то ли улыбаясь, то ли усмехаясь. За окном висели мощные сосульки. С них капало. Одна, кособокая, напоминала крыло ангела. Майор щелчком сбил что-то с коленки. – Краевский… – выдохнул он с каким-то плотоядным удовольствием. – Поговорим?

– Да, – ответил я простодушно.

Я действительно понятия не имел, что ему от меня нужно. Пристроил ладони на коленях, покорно, словно инок, и стал ждать. Майор дотянулся до портсигара – серебряная штуковина с каким-то рыцарским гербом лежала поверх стопки бумаг. – Куда после школы? Поступать будешь? Или в армию? – Он щелкнул, портсигар открылся. Нутро портсигара сияло позолотой.

– В текстильный. На художественно-промышленный.

– Вот как… – Майор достал папиросу, дунул – словно в свисток – и, ловко сложив мундштук гармошкой, сунул в рот. – Это где?

– В Риге.

– Вот как…

Он чиркнул спичкой, пламя поднес к папиросе. Затянулся, горелую спичку сунул в коробок. Выпустил дым. Его движения – лаконичные и изящные – напоминали пантомиму. Ладный и ловкий, точно танцор, казалось, вот-вот он выдаст какое-нибудь па или бойко отобьет чечетку. Я отвел глаза, боясь рассмеяться, – уж очень майор походил на Женечку, вернее, конечно, Женечка походил на майора. Сходство было комичным и слегка жутким, будто мне ни с того ни с сего вдруг показали моего приятеля, состарившегося на тридцать лет.

Вся стена от пола до потолка была заставлена папками. Деревянные полки кто-то явно смастерил под их размер – папки идеально входили по глубине и по высоте, оставляя сверху лишь зазор для пальца. На корешках белели приклеенные бумажные бирки.

На противоположной стене висела большая карта Кройцбурга и окрестностей. Какие-то места были помечены красным карандашом. Жирный красный крест стоял у озера Лаури. В том самом месте, где летом мы обычно ловим раков.

Неожиданно что-то заскрежетало, сосульки всей махиной рухнули вниз. Майор вздрогнул, резко повернулся к окну. – Значит, текстильный… – Он брезгливым пальцем стряхнул пепел в фарфоровую пепельницу в виде сердца, которое, словно тачку, толкал пузатый купидон. – Будешь, значит, горошек рисовать на трусах. Кружавчики примастыривать. Ясно… А брат?

– Он в Оренбургское летное поступает, на военно-морской.

– Ор-Бу – отлично! Авианосцы – будущее армии! У вас же и дед генерал?

– Был.

Майор соскочил со стола, пружинисто прошелся по кабинету. Остановившись у полки, вытянул одну папку. Развязал тесемки, раскрыл. Внимательно начал перебирать листы, иногда задерживаясь и вытягивая губы уточкой, словно собираясь кого-то поцеловать. За окном в жесть подоконника стучали капли с крыши. Снег таял. Небо цвета солдатского сукна казалось грязным и шершавым.

– Ага… – Майор нашел нужную бумагу, начал громко читать. – В 1927 году была создана группа «Огненный крест», переименованная в 1933 году в Объединение латышского народа «Перконкруст» («Громовой крест»). К осени 1934 года она насчитывала в своих рядах около пяти тысяч человек. «Перконкруст» представлял собой радикальную националистическую организацию, выступавшую за концентрацию всей политической власти в руках латышей…

Держа папку в руках, он вернулся к столу. Затянулся, выпустил дым и с чувством придушил окурок в фарфоровом сердце.

– Пятого июля 1941 года руководитель «Перконкруста» Гунар Цельминьш, уже получивший к тому времени звание зондерфюрера, призвал латышей вступить в добровольную «команду безопасности», которой руководил Карл Кронвальдс, бывший капрал латвийской армии, на момент формирования отряда возглавлявший всю полицию Латгальской области.

Майор не спеша читал вслух, он снова устроился на краю стола. Я подался вперед, пытаясь разобрать надпись на папке. – Десятого февраля 1943 года Адольф Гитлер подписал приказ о создании добровольческого латышского легиона СС как единой боевой единицы. Вступавшие в легион лица приносили присягу лично Гитлеру.

Майор поднял на меня глаза. Вынул из папки другой документ.

– В марте 1943 года на основе Второй механизированной бригады СС была создана карательная дивизия «Латгалия», подчинявшаяся непосредственно Карлу Кронвальдсу…

Он отложил бумагу, достал другой листок. Фиолетовая печать проступала на обратной стороне.

– А вот приказ о присвоении Карлу Кронвальдсу звания штурмбаннфюрера СС…

– Зачем вы мне…

– Погоди-погоди, Краевский. Сейчас все поймешь…

Я уже начал понимать.

Пожал плечами, повернулся к окну. Грязное небо порвалось, и в прорехе мелькнула невероятная синь. Вспыхнула и погасла. Небо стало еще серее.

– Части и подразделения Латышского легиона СС не только участвовали в боях с Красной армией, но и использовались командованием СС для проведения массовых расстрелов, осуществления карательных операций против партизан и мирного населения на территории Латвии.

Майор сделал паузу. Я продолжал смотреть в окно. Боковым зрением заметил, как он ухмыльнулся. Мои сцепленные замком пальцы затекли, я медленно разомкнул их, лениво сунул в карманы.

– В значительной степени именно из состава дивизии «Латгалия», – читал майор дальше, – формировались ударные группы для засылки в тыл Красной армии с целью совершения диверсий. Впоследствии многие из этих лиц превратились в так называемых лесных братьев…

– Я знаю, – буркнул я.

Майор не обратил внимания и продолжил:

– …лесных братьев, на счету которых свыше трех тысяч диверсионно-террористических актов, совершенных в период с 1944 по 1956 год на территории Прибалтики, унесших более…

– Да знаю я! Знаю! – вскричал я громче, чем хотел. – Знаю…

Глупость ситуации заключалась еще и в том, что называть майора «дядя Леша», как я обычно обращался к отцу Женечки Воронцова, тут было явно неуместно. Не называть же мне его «товарищ майор», в самом деле?

– Знаешь? – Дядя Леша спрыгнул с края стола и по-кошачьи прошмыгнул ко мне. – Знаешь?

От неожиданности я отпрянул.

– Ни хера ты не знаешь! Ни хера! – Майор зло зыркнул на меня, вернулся к столу. – Вот! Читай!

Он грубо сунул мне в руку несколько листков, сколотых большой железной скрепкой. Бумага, дешевая и серая, напоминала оберточную, из военторга. Машинописный шрифт кое-где пробивал ее насквозь. Отдельные места были подчеркнуты синим карандашом. Сверху стоял чернильный штамп «секретно». Я начал читать.

Я закончил читать, но глаз не поднимал. У меня появилась уверенность, что с абсолютной точностью смогу угадать следующую фразу майора. И он действительно произнес ее:

– Инга Кронвальде. Тебе знакомо это имя?

Домой я пошел дальней дорогой – мимо замка, через парк, по берегу пруда. Снег, тяжелый и серый, был похож на дешевую соль, ту, что по семь копеек за кирпич в обертке. Сырой снег крошился, чавкал и лез в голенища. Сапоги давно промокли.

В голове крутилась последняя фраза майора: «Тебе, Краевский, русских девок не хватает, что ли? Самому-то не противно?»

Я не нашелся что сказать, стоял в дверях как дурак. Сейчас на ум приходили хлесткие ответы, я бормотал их вполголоса. Такие остроумные, такие язвительные.

А до этого майор сказал: «Из-за тебя, дурака, отца не только из авиации, из армии попрут – ты это хоть понимаешь? С волчьим билетом!»

Из грязных сугробов торчали мертвые кусты и мелкий мусор – бутылки, обертки, комки сырых газет. Лед на пруду потемнел и местами подтаял. В бездонно-черных полыньях скользили унылые утки. Вода казалась тягучей и напоминала деготь.

Фраза из протокола про отрезанные груди прокручивалась в голове снова и снова. Я не мог представить себе, как такое возможно. Пару раз я останавливался, думал, что меня вырвет.

– Но ведь ее тогда даже на свете не было… – бормотал снова и снова. – Господи, ну при чем тут она…

Подходя к дому, я увидел, что дверь в гараж была распахнута настежь. По обеим сторонам высились снежные горы. Из одной торчал рыжий черенок лопаты. На выскобленной до желтых досок площадке стоял отцовский мотоцикл. Вокруг толпились алюминиевые канистры, банки и масленки, все больше выкрашенные защитной краской. На некоторых по трафарету были набиты надписи «Огнеопасно!» и «Не курить!».

Сам отец, в темно-синем комбинезоне, в таких работают авиамеханики на аэродроме, возился с передним колесом мотоцикла. Стальной обод сиял, блестели стальные спицы, отец надраивал хромированную рессорную вилку, изредка макая тряпку в банку с какой-то белой гадостью, похожей на топленый жир. Изредка он поднимал красное лицо и что-то говорил Шурочке Рудневой. Она стояла тут же. Внимательно слушала, почтительно наклонившись и засунув руки в карманы белой кроличьей шубы.

Мне почти удалось прошмыгнуть незамеченным.

– Чиж! – раздалось в спину.

Я вздохнул, развернулся и поплелся к гаражу.

– Ты что ж, идешь себе, даже не поздороваешься? – Шурочка капризно сложила губы.

– Привет, – буркнул я.

– Здравствуй.

Она кокетливо повела глазами. Точь-в-точь как ее дура-мамаша, Римма Павловна из военторга. Обе были рыжеватой масти, небольшого формата – про таких говорят «до старости щенок». Маленькие собачки.

– Идет, понимаешь, не замечает…

Ее белая, отвратительно белая, шуба напоминала комок ваты. Я плотоядно покосился на чумазые банки, наполненные жирным и липким, чем-то упоительно грязным, что так восхитительно могло бы выглядеть на белом. Горюче-смазочные материалы – так это называлось на армейском языке. От греха я убрал руки за спину и крепко сцепил пальцы.

– А мне дядя Сережа про мотоциклы рассказывал…

Отец поднял голову и ни с того ни с сего мне подмигнул. Должно быть, на лице у меня появилось дурацкое выражение. Я не припомню, чтобы он мне подмигивал когда-нибудь раньше.

– А что ты не спишь? – спросил я первое, что пришло на ум.

Отец вернулся только под утро, после ночных полетов летчикам полагался день отдыха.

– Какой сон? – Отец тыльной стороной руки убрал волосы со лба. – Весна грядет! Пора чертяку взнуздывать!

Он погладил хромированный бензобак мотоцикла.

Отец привез мотоцикл из Германии, он уверял, что таких после войны осталось не больше дюжины. Именно на таком в тридцать седьмом году Эрнст Хенне поставил мировой рекорд скорости – двести восемьдесят километров в час. Рекорд продержался почти пятнадцать лет. Модель эта называлась «Мефисто».

По словам отца, наши механики на аэродроме довели мотоцикл до предела технических возможностей – даже инженеры из Баварии позавидовали бы. Как-то на спор батя разогнал «Мефисто» до двухсот километров. Помимо выигрыша, ящика чешского пива, отец получил крутую взбучку от полковника Лихачева – его отстранили на неделю от полетов. Гонка происходила на взлетно-посадочной полосе аэродрома.

– Чиж, достань сигарету. – Отец кивнул на летную кожанку, что висела на двери гаража. – Руки…

Он выставил грязную пятерню.

Я достал пачку. Выбил сигарету. Отец закусил золотой ободок фильтра, ожидая огня. Я поднес спичку.

– Как фройляйн? – негромко спросил он, выпустив струю дыма из угла рта. – Нога в порядке?

Огонь дополз до пальцев, я выругался и выбросил спичку. Подул на руку.

– Чиж! – Отец ткнул меня кулаком в плечо. – Гляди веселей! Нас ждут великие дела!

Спорить с ним я не стал. Повернулся и молча пошел к дому. Шурочка догнала меня у подъезда.

– Эй! Погоди!

Я повернулся. Она, неуклюже расставив руки, семенила по раскатанной до зеркального лоска дорожке.

– Ну?

Тут только я заметил, что у Рудневой подведены глаза, а веки намазаны зеленым.

– Ты что, глаза накрасила?

– Нравится? – Шурочка снова скопировала мамашину ужимку.

– Пылаю аж. От страсти.

Меня подмывало нагрубить ей – и про глаза с дурацкими стрелками, и про лягушачий окрас век, и что в своей шубе ей только на утреннике выступать в роли сугроба. Или овцы. И что мамаша ее – набитая дура, а у дочери есть все шансы стать ее точной копией.

– Да уж знаем-знаем про ваши страсти, – медово протянула Шурочка. – Латышские…

Она сняла варежку и своей птичьей лапкой взяла мою руку.

– Ну и как, – подавшись ко мне, тихо спросила, – как они, эти латышки?

– Не твое дело!

– Нет! Давай уж сравним. – Шурочка приоткрыла рот и медленно стала приближаться к моим губам. – Чи-жик…

Год назад мы с Рудневой целовались. Зимой, после физкультуры. Я помог ей донести лыжи, по-соседски. Поднялся, зашел. Потом мы как-то очутились на диване. Сам не знаю, как все получилось. От нее воняло потом – девчоночьим, сладковатым, как прокисшая дыня. К тому же она обрызгалась какой-то удушливой цветочной парфюмерией, явно мамашиной. Утренний лотос, говорит, аромат зыканский, скажи? Не что-нибудь – египетские духи.

Даже не подозревал, что египтяне окажутся такими мастерами в ароматно-парфюмерном деле.

Шурочка совала мне в рот язык и пускала слюни. Она стонала и охала, будто у нее болел живот. Я понятия не имел, в чем заключаются мои обязанности, и тискал ее бока через толстый свитер, подглядывая из-под прикрытых век. По неопытности меня угораздило поставить ей синяк на горле – засос, которым она на следующий день хвасталась подругам на перемене, оттягивая воротник белой водолазки.

Стыд, который мне почти удалось стереть из памяти, воскрес живее прежнего. Запах и вкус, даже звук сплелись в удушливый клубок, поднялись откуда-то из желудка и застряли у меня в гортани.

– Руднева, кончай! – Я отступил назад и поскользнулся.

Моя подошва попала на голый лед. Взмахнув руками и пытаясь сохранить равновесие, я инстинктивно ухватился за Шурочкино плечо. Она взвизгнула, и мы со всего маху вместе грохнулись в снежную жижу.

Пожалуй, ничего особо смешного в этом не было. Пожалуй, мне не нужно было так хохотать. Особенно когда Руднева поднялась и тут же поскользнулась снова. А после, стоя на карачках, орала на меня, выкрикивая сквозь слезы ругательства.

Я хохотал, сидя в грязном снегу, хохотал, задыхаясь, до горловых спазм. Наверное, это была истерика, потому что через какое-то время Шурочка перестала орать. Она стояла на четвереньках в луже, с шубы стекала серая вода, – ни дать ни взять заблудшая овца (именно такое потешное сравнение пришло мне в голову), – а она стояла и молча смотрела на меня с испугом, нет, даже с ужасом. Смотрела так, будто я сошел с ума.

Чердак. Я очутился там почти моментально. Или так мне, по крайней мере, показалось: вот я сижу в луже талого снега – (тире тут нужно бы заменить быстрой стрелой) вот я перед дверью на чердак.

Двери повезло – она оказалась незапертой.

Три этажа, шесть лестничных пролетов. Да, именно пролетов. Едва касался ступенек – летел. Перед своей квартирой я даже не остановился – мать, беззвучный укор вскинутой брови. Вечный упрек, неотвратимый, по бессмысленности своей похожий на первородный грех. К тому же дома мог оказаться и брат. Одна мысль о Валете взбесила меня. При условии, что я мог взбеситься еще больше.

Я вломился на чердак.

Грохнул дверью, голуби спросонья заметались между балок, поднимая пыль и мелкий мусор. Я замер, ожидая, пока птицы угомонятся, а глаза привыкнут к темноте. Воняло мышами и гнилью. Косые лучи острыми спицами пронизывали чердак, в них плясала серебристая пыль. Сердце колотилось где-то в гортани.

Паутина прилипла к лицу, я стер липкую гадость ладонью. Вытер руку о штанину. По дощатому настилу пробрался к чердачному окну, грязному до слепоты. Нашел шпингалет, дернул за раму. Свет ослепил. В лицо пахнуло холодным ветром, мокрым снегом.

Сырая жесть крыши с хлипкой ржавой оградой обрывалась в метре от меня. Дальше распахивалась даль, черно-белая и мутная, как любительская фотография.

Я ступил на крышу. Держась за верх рамы, поставил вторую ногу на скользкую жесть. Железо прогнулось, громыхнуло, как дальний раскат грома. Я дотянулся до загородки, осторожно выпрямился.

Ограда едва доходила до колен. Я стоял на самом краю крыши.

Внизу подо мной лежал двор, перечеркнутый пунктиром тропинок, дальше белело пустое поле с пучками черных кустов. За полем поднималась стена, из-за нее плоско, как в бедном театре, неубедительно торчали башни замка. За замком темнел парк. Парк заслонял горизонт, голые деревья расплывались в сизом небе мокрой акварелью. Над дымчатыми макушками высоченных лип кружили чернильные кресты грачей. Я снял шапку. Похоже, зима действительно подходила к концу.

Да, но и весна еще не настала.

Я ощущал вакуум межсезонья. Пустоту, в которую я угодил прямиком из кабинета майора-особиста. Зазор между. Щель между платформой и поездом. Падение из рая в ад затормозилось в каком-то предбаннике, усталый ангел, что бережно нес меня, разжал пальцы – бес еще не успел вонзить когти.

Я стоял на краю крыши. С таким же успехом я мог стоять на краю света – мое одиночество было абсолютным. Я потерял Ингу. С того летнего дня на острове прошло восемь месяцев – и вот я потерял ее. До нашей встречи я не подозревал о самом существовании ярких красок и волшебных звуков. Так живет крот – без малейшего понятия о блаженной гармонии радуги или беснующемся каннибализме кровавого заката. Моя душа, хромая и подслеповатая, брела по жизни, брела-ковыляла без особой надежды на белоснежные крылья. В лучшем случае душа-калека могла подпрыгнуть – ей была неведома сама концепция полета.

Как-то отец взял нас с братом на аэродром. Стоял ноябрь, над летным полем висели тучи, похожие на тяжелый сырой дым. Казалось, во всем мире царит смертельная тоска. Свинцовый купол давил на взлетную полосу. На ангары и зачехленные защитным брезентом самолеты. Пригибал к земле дохлые осины, плющил бурый пустырь, похожий на болото. Воздух можно было зажать в кулак и выдавить несколько мутных капель. Самолет оторвался от бетонки, круто пошел вверх. Стрелой пронзил хмарь. И уже через миг, через мгновенье вокруг были лишь синь и солнце. Безумная синь и сумасшедшее солнце. Даже тучи сверху выглядели не серой мразью, а восхитительно мохнатыми снежными горами – прекрасной белизны и невозможной мягкости.

Впрочем, Валет считает, что никакого полета не было. Что я все придумал. Иногда мне самому кажется, что так оно и есть. Но ведь от этого не становится бледнее синь и не тускнеет солнце – они там всегда. Даже в самый черный день они там – за тучами.

Сумрачные тени уже справляли панихиду. Глухие музыканты и безногие танцоры, нищие калеки на кулаках, рвань и падаль – как же им всем не терпелось спеть за упокой! Воткнуть свои грошовые свечки. Оплакать меня, измазать соплями и слезами мою безнадежность. Мою безысходную покорность – овечью благостную долю и кровавый топор мясника. Хруст сахарных костей и вопль красных клякс по белому кафелю.

Какая-то ленивая, но настойчивая сила подтолкнула меня к самому краю крыши. Без страха, почти безразлично, я заглянул вниз. Там никого не было. Должно быть, прежде чем меня кто-нибудь заметит, пройдет какое-то время. С вывернутой головой и сломанными в виде свастики конечностями. Немного бурой крови на снегу – так, для колорита.

И вот именно в этот момент, когда равнодушие почти оглушило мои мозг и душу, когда я уже почти махнул на себя рукой, когда в формуле свободного падения тела после знака равенства встал выкрашенный серебрянкой крест на Ржаном кладбище, внезапный приступ злости (не злобы, а именно злости) отрезвил меня.

– А почему? – произнес я громко. – Какого черта?

Почему это я должен делать то, что кому-то хочется? Кому-то, а не мне? Да и что они мне сделают? Что они вообще могут мне сделать? Да, конечно, отец – им ничего не стоит угробить его карьеру. С таким грузом вины даже я, привыкший к этой ноше, далеко не уползу.

Ответ явился просто и скоро – так встает солнце из– за кромки моря. Решение лежало на поверхности, наверное, именно поэтому я его не видел. Мы с Ингой должны уехать из Кройцбурга! И немедленно! Бежать-бежать-бежать – да! Бежать – и прямо сейчас!

Я оглядел унылую округу. Тяжкое небо, поле с часовней, полоска леса. Вся гамма серого – от нежного дымчато-грязного до кардинально темно-мышиного. Часы на башне вокзала показывали без пяти четыре. Шпиль с флюгером в виде всадника с копьем царапал подбрюшье туч. Господи, а ведь я мог запросто прожить всю жизнь, так и не узнав, что за хмарью есть синее небо.

Инга слушала не перебивая.

Слушала молча. Даже когда, горячась и размахивая руками, я не мог найти верных слов. Междометия – тоже слова, тем более с парой восклицательных знаков на конце.

Мы встретились на той стороне Даугавы, на самой окраине. Город кончался тут невысокой каменной стеной. Она обрывалась, из штукатурки торчали красные кирпичи. Это напоминало рану. Дальше шли деревенские дома, окруженные аккуратными деревьями. Черные стволы кто-то старательно побелил ровно по пояс. Заборов не было. Сами дома, бедноватые, но по-немецки чинные, стояли в глубине. От улицы к ним вели мощенные речным камнем тропинки. На телеграфном столбе висела железная табличка; улица по неясной причине называлась «Комсомольская».

– В Ригу? – переспросила Инга. – Почему именно в Ригу?

Из деревянной конуры с жестяной крышей вылез мохнатый пес, проводил нас взглядом, зевнул с аппетитом и залез обратно. Снег почти сошел, лишь кое-где прятались безнадежные островки. Действительно, почему именно в Ригу? Ведь если уж бежать, так на край света. Как минимум.

– Смотри! – Инга присела. – Крокус…

Из-под мертвой травы выглядывала ярко-желтая почка. Я тоже опустился на корточки.

– Ну давай на край света! – Я взял ее ладони в свои. – Давай в Ташкент! В Саратов! В Магадан!

– В Магадан не надо. – Она подняла серьезное лицо. – И почему мы должны куда-то уезжать? Почему?

Ее ладони были озябшие и хрупкие, как пара мелких птиц. Нагнувшись, я выдохнул в них, потом еще раз. Врун из меня никудышный, мне гораздо проще не сказать, чем выдумывать какую-то белиберду. Вот Валет – тот мастер, с ходу может такую историю выдать – просто Фенимор Купер.

Короче, Инга ничего не узнала ни про майора, ни про наш с ним разговор.

Мы дошли до последнего дома. Он стоял чуть особняком, будто отступив назад, словно не желал быть частью Комсомольской улицы. И еще до того, как Инга сказала «Я тут живу», я уже знал, что это ее дом. Под почерневшей черепичной крышей, двухэтажный и приземистый, он, точно присев, прятался за старыми яблонями, корявыми и рукастыми, как ведьмины клешни. Штукатурка на стенах потрескалась, а кое-где и отвалилась, обнажив каменную кладку. Из того же дикого камня была сложена ограда. На лобастых камнях пятнами рос мох. За оградой темнел амбар, тоже пятнистый и мокрый, с прогнутой, как коровья спина, крышей. Перед распахнутыми воротами стояла телега. Лошадь, мелкая и облезлая, словно побитая молью, печально смотрела под ноги, свесив седую челку.

Дверь в дом открылась, в проеме появился старик. Сутулый и худой, в долгом пальто вроде шинели, он был высок и почти доставал головой до притолоки. Черный сук – первое, что пришло на ум.

Инга сделала шаг вперед, словно пытаясь загородить меня. Но старик нас уже увидел. Он ничего не сказал. Не махнул рукой, даже не кивнул. Он натянул кепку и направился к телеге. На старике были солдатские сапоги какого-то невероятного размера, похожие на свинцовые ботинки водолаза. Из голенища торчал кнут. Дед забрался на козлы, несильно хлестнул лошадь по серому крупу. Лошадь тронулась, тряся челкой, зашагала к дороге.

– Ты молчи! – Инга ткнула меня локтем. – Ни слова!

Я не видел ее лица, но заметил, как она нервно сжимает и разжимает кулаки, точно у нее затекли пальцы. Повозка, грохоча по булыжникам, выкатила на асфальт. Старик на козлах был похож на птицу: носатый, кадыкастый, с седой головой, он напоминал старого грифа. Зловещего стервятника, что караулит умирающего в пустыне путника. Впрочем, тут моя фантазия, скорее всего, излишне разыгралась.

– Лабден, вектес, – произнесла Инга каким-то высоким чужим голосом.

– Уз рездэшанос, – почти не взглянув, ответил старик.

Он стегнул лошадь и уставился вперед. По-латышски я не говорю, но знаю две дюжины слов. Старика этого я где-то видел раньше, но где?

– Дед твой? – шепотом спросил я. – Слушай, это не его хутор на Лаури?

Она кивнула, провожая взглядом повозку.

– Суров…

Инга не ответила.

Дверь снова открылась, на пороге появилась женщина. Не вышла, выглянула. Ее шея была обмотана длинным желтым шарфом, ярко-лимонным, как давешний бутон крокуса. Пронзительный цвет – как вскрик.

Заметив нас, женщина помахала рукой и что-то крикнула по-латышски. И широко улыбнулась. Инга молча махнула в ответ. Я сразу понял, что это ее мать. Дело не в похожести лица или фигуры, речь шла о каком-то более глубинном сходстве – с той же безошибочностью в Валете всегда угадывали сына его отца.

Мы подошли. Вот, значит, как ты, дорогая моя Инга, будешь выглядеть лет через двадцать. Будто специально, чтобы окончательно убедить меня в этой догадке, мать повторила жест дочери – чуть склонив голову, заправила прядь за ухо. Инга тоже делала это мизинцем: такое плавное движение кисти, похожее на элемент индийского танца.

Я поздоровался, женщина ответила по-латышски.

– Свейки-свейки.

На ее щеках от улыбки заиграли детские ямочки. А вот Инга никогда так простодушно и открыто не улыбалась.

Мать Инги звали Марута. Почти так же, как мою, – совпадение показалось мне чуть ли не знаком. Мы вошли в прихожую, темную и теплую. Пахло чем-то вкусным, так пахнут только что испеченные булки. Боясь наследить, я стянул сапоги и задвинул их в угол. Никто не возразил, никто не предложил тапки.

После, спрятав ноги в штопаных шерстяных носках под стул, я сидел в гостиной. Марута улыбалась ямочками, Инга сидела, строго сложив ладони на коленях. На меня напал говорун: когда нервничаю, я начинаю без удержу болтать – шутить, рассказывать какие-то бесконечные истории, переходящие одна в другую без особой логической связи. Знаю, со стороны это выглядит нелепо, даже жалко – слышал и от Валета, и от отца. Но ничего с собой поделать не могу. Не смог и сейчас.

Я как раз перешел к истории про зоопарк.

Дело было в Москве, мы навещали деда с бабкой, мне только исполнилось пять лет. На площадке молодняка мы с Валетом кормили булкой страусенка, потом катались в тележке, запряженной коренастым пони явно не подросткового возраста. Верблюд метко плюнул в какую-то толстую тетку. Слон, похожий на серую гору, неопрятно поросшую редким волосом, безнадежно грустил на каменной арене, окруженной частоколом из острых гвоздей. Служители в синих халатах кормили льва, просовывая сквозь толстые прутья клетки чьи-то окровавленные ребра, нанизанные на вилы. Лев ел без аппетита, а потом и вовсе ушел.

А у нас аппетит был отменный – после горячих и сочных сарделек, конечно, с горчицей и еще теплой французской булкой, мы пили газированную воду с двойным сиропом, малиновым, а после отец купил нам с братом по эскимо. В наш военторг мороженое привозили в бидонах по четвергам, называлось оно странно, пломбир, как будто к производству сомнительного лакомства имели какое-то отношение зубные врачи. Слово «лакомство», впрочем, тут скорее условно – мороженое, с привкусом жестяного бидона, оно состояло из рыхлой смеси замерзшего молока, воды и сахара. Не знаю, может, там было что-то еще, в этом пломбире – не знаю, не похоже. Вдобавок продавали пломбир в мокрых вафельных стаканчиках, безвкусных, как промокашка.

Тут все побежали к пруду. Поспешили и мы. На другом берегу между плакучих ив, старых и уставших, высилась фальшивая скала из крашеного бетона. У подножья стояли деревянные будки, на мостках, ведших к воде, дремали белые лебеди и пара диких уток. Оставив родителей, нам с братом удалось протиснуться к самой ограде. Невысокая загородка едва доставала мне до пояса. Пруд оказался пуст. Никого, кроме неинтересных птиц, там не было. Я, встав на нижнюю перекладину ограды, всматривался в зеленую воду – тщетно. Там отражались облака и перевернутые вверх тормашками ивы. Две плакучие ивы, листья серебрились, точно узкие полоски фольги. Мое эскимо подтаяло и, соскользнув с палки, шлепнулось по ту сторону загородки. Мороженое нужно было спасать, я перегнулся через ограду и вытянул руку. В этот момент кто-то пихнул меня в зад. Я перелетел через ограду и кубарем скатился в пруд.

Мелькнуло синее, после зеленое – брызги и солнечные зайчики. Раздался смех, громче всех хохотал Валет. У берега было мелко – по колено, я встал, но поскользнулся на глине и снова шлепнулся в воду. Уверен, с берега это выглядело очень забавно.

Вдруг, как по команде, толпа охнула. Я оглянулся – совсем рядом, всего метрах в десяти от берега, из мутной воды вынырнуло чудище. Огромное, оно двинулось ко мне. Я застыл. Жуткая голова, в жабьих бородавках, была больше буфета. Зверь разинул пасть – я запросто мог туда войти не нагибаясь. Клыки, два белых бивня, толще моей руки – это было последнее, что я запомнил.

Родители по сей день уверены, что меня спас брат. Что именно он вытащил меня из пруда. Правда, об этом я не стал рассказывать Инге и Маруте.

– Представляете заголовок в газетах? – смеялся я. – «Гиппопотам съел мальчика!»

– Бегемот, – без улыбки сказала Инга.

Ее мать принесла чай и розетки с клубничным вареньем, принесла на подносе. У нас тоже был поднос, только не мельхиоровый, а жостовский, с мрачными цветами на траурном фоне. Какие-то хищные хризантемы, что ли. Поднос стоял для красоты на пианино. На пианино, к слову, у нас тоже никто не играл. На верхней крышке, покрытой кружевной салфеткой, в строгом, почти армейском, порядке расположились фарфоровые фигурки, привезенные из Германии, – трофейные пастушки́ и пасту́шки, окруженные улыбающимися овцами. Коллекцию дополняли веселые трубочисты в высоких цилиндрах, развратная торговка фруктами – круглая грудь румянее яблок в фарфоровой корзинке, мальчик с терьером и маркиза, кормящая павлина. У всех наших знакомых, кто служил в Германии, были выводки таких же фарфоровых людишек.

Латышский дом удивил аскетизмом. Не бедностью, а какой-то чуть ли не показной простотой. У них даже не было люстры. На белом проводе болтался плафон молочного цвета, казенный, как в какой-нибудь больнице. Мебель – стол, стулья, буфет и шкаф – напоминала монастырскую обстановку. Ни затейливой резьбы, никаких завитушек – простое дерево. Из таких же сосновых досок, светлых, некрашеных, был и пол. Перед дверью валялся деревенский половичок с простецким узором. Пустые стены, без ковров и картин, казались голыми, как в тюрьме.

– Хлеб утренний. – Марута двинула ко мне плетеную корзинку с ржаным ломтями. – Там, это… как это?

Она что-то сказала Инге по-латышски.

– С тмином, – перевела та.

– Вкусно! – спешно отозвался я. – Очень вкусно!

Я не лукавил. Хлеб, еще теплый и пахучий, я намазывал маслом. Прежде чем откусить, вдыхал аромат поджаристой корки. Горькая корка хрустела, деревенское масло таяло. Клубничное варенье можно было выставлять на ВДНХ: ягоды одна к одной, светились изнутри, как рубиновые лампочки, – вкуснее варенья я в жизни не пробовал. Чай… впрочем, чай был обычным. Болтая, я опустил в чашку один за другим кусков пять сахару. Или шесть.

После в прихожей, в темноте, я натягивал сырые и тяжелые сапоги. Возился, придумывая, что сказать. Я должен ей что-то сказать, но что, правду? Про майора Воронцова? Про отрезанные груди? Про ее отца? Но как? Как такое вообще можно выговорить? Как?

Мать ушла на кухню, зазвенела там тарелками. Инга стояла рядом, молчала.

– Нет, – сказала она вдруг.

– Что? – Я выпрямился. – Что «нет»?

Прекрасно понимал, о чем идет речь, просто оттягивал время.

– Что – нет? Почему? – Я схватил Ингу за руки. – Почему?

– Не кричи.

– Я не кричу!

– Все. Иди.

– Да не кричу я! – заорал я. – Не кричу! Не понимаю, как ты… Как ты? Вот так, да? Иди, да?! И все!

– Не кричи.

Она выпрямилась и стала строгой и совсем чужой. Я из всех сил саданул сапогом в дверь. Дверь с треском распахнулась настежь. На улице уже сгущались лиловые сумерки.

– У меня никого нет! Кроме тебя…

Инга разглядывала мое лицо.

– Никого! Кроме тебя, нет никого – ну как же ты не понимаешь этого, это так просто: никого на свете! А ты – иди! Куда иди? К ним? К ним?!

Я в негодовании замотал головой.

– Они же не дадут, они будут препоны и рогатки! Палки в колеса! Бежать отсюда сломя голову, нестись отсюда – да– да, на край света, к черту на рога, на куличики, в Америку, на Аляску, на Северный полюс! На Землю Франца-Иосифа!

– Какого Иосифа?

– Да какая разница? Франца! Франца!!! Майор этот проклятый, Женечкин папаша Воронцов, он же не даст, и мой отец! И Валет! Нам их не победить – орда, армада, македонская фаланга, их только обманом, хитростью, уловкой – как же ты… Неужто не понимаешь?! Кости, как сучья под каблуком, по костям, по костям – и дальше-дальше, не оглядываясь! По головам, по душам! Я с ними всю жизнь, знаю их, как не знать, они ведь всегда правы, а я всегда виноват – всегда! Всегда виноват!

Я запнулся и замолчал. В коридоре стояла ее мать. Инга отвернулась, она смотрела в сторону, в угол. Точно нас застукали за чем-то неприличным. Мое лицо горело, до меня дошло, что я плакал, – слезы текли сами собой. Сорвав с крючка шапку, я снова пнул входную дверь.

Уже вовсю синел вечер. Я быстро пошел, не оглядываясь, зло воткнув кулаки в карманы. Спина превратилась в огромное ухо. Не уходи! подожди! ну где же твой этот крик? Дверь громко хлопнула – бах! Ах, вот как! Вот, значит, как!

Я прибавил шаг, почти бегом выскочил на проклятую Комсомольскую улицу.

Все! Значит, все!

Сырая латышская окраина, слепые фонари, слепые окна – проклятый Кройцбург! Чертова Латгалия! Будьте вы все прокляты!

Я шел наобум, куда глаза глядят. Значит, все! На сапогах белели разводы засохшей соли – как плесень. Попадались вечерние прохожие, одна женщина опасливо отшатнулась: оказывается, я продолжал вполголоса что-то бормотать. «Ну и пошли вы все к черту!» – крикнул я ей вдогонку.

Приморозило, на фиолетовом небе проклюнулись хилые звезды. Под фонарями мостовая блестела, как кованое железо. Я шагал по замерзшим лужам, со злорадством топал, хрустя нежным стеклянным ледком.

Зажглись окна. Откуда-то потянуло подгоревшим луком. За занавесками горел оранжевый свет, где-то играло радио. Я поскользнулся и чуть не грохнулся. Удержал равновесие и пошел дальше. Ну и пошли вы все к черту! Со своим луком, со своим Чайковским!

Меня вынесло к автобусной станции. Несколько человек с авоськами и сумками ждали под навесом. От лампы дневного света их лица были сизыми, как у мертвецов.

Уехать к чертовой матери!

Я подошел, вытащил из карманов деньги, пересчитал – два рубля с копейками. На билет должно хватить.

– Куда автобус? – спросил я у тетки в очках.

– Даугавпилс. Семь сорок. – Она поставила сумку, посмотрела на запястье. – Через двадцать минут.

На месте стоять я не мог. В зале ожидания, промозглом помещении с крашеными лавками, было пусто. Воняло селедкой, под лавками темнели лужи. Я забрел в буфет. За хлипкими столиками сидели мрачные мужики, по виду латыши. Пили пиво из темно-янтарных бутылок. Над их головами голубым туманом висел табачный дым.

За пустым прилавком томилась рыжая буфетчица с капризным красным ртом. Ее волосы напоминали воронье гнездо. «Ну и чучело», – подумал я, разглядывая полку с бутылками за ее спиной. Между глиняными сосудами «Рижского бальзама» блестели ядовито-зеленые поллитровки мятного ликера «Шартрез». Буфетчица облизнула губы, уставилась на меня подведенными синим глазами.

Очень хотелось нахамить ей, но в голову ничего не приходило. Часы над дверью показывали семь двадцать три. Во взгляде буфетчицы появилась насмешка. Или мне так показалось? Только просто вот так взять и уйти отсюда мне стало почему-то неловко.

– Пиво какое? – грубо спросил, подходя к прилавку.

– «Ригас алус», – ответила рыжая и усмехнулась.

– А коньяк есть?

– Три звезды. Дагестанский. Рубль пятнадцать. – И добавила: – Двести грамм.

– Ясно, что не бутылка. – Я презрительно кинул мятый рубль на прилавок, выудил из кармана мелочь, бросил в блюдце.

Она молча взяла деньги. Поставила передо мной стакан. Молча налила коньяка под самый ободок. Двести граммов.

Я устроился в углу. Сделал глоток, теплый коньяк обжег рот, потом горло. Внутри потеплело. Я отпил еще, огляделся. На уровне плеча стена была грязной и засаленной до блестящего лоска. За соседним столом говорили по-латышски. Непонятная тарабарщина изредка перебивалась русским матом. Буфетчица дотянулась до радио, щелкнула ручкой. Оттуда тоже полилась латышская речь, только без мата.

Время неожиданно замедлилось, словно воздух в буфете стал густым как кисель. Я отпил из стакана, не вставая, снял куртку. Вернее, вылез из нее, вывернув рукава. Звякнула по полу выпавшая из кармана мелочь. Я даже не посмотрел. Злость, бурлившая внутри, сменилась обидой, тоже густой, тоже тягучей. Как мед, как яд, горько-сладкой жалостью к себе. Ну и черт с ними со всеми! Со всеми? Да-да-да, со всеми!

И с Ингой?

Я сделал большой глоток. Привстав, дотянулся до латыша, сидевшего по соседству, ткнул в плечо. Тот обернулся.

– Закурить есть? – Я поднес к губам два пальца. Латыш протянул мне пачку «Примы», дал коробок. Я выпустил дым не затягиваясь. Буркнул наугад «лудзу» – всегда путал, что у них «спасибо», что «пожалуйста». Тот равнодушно кивнул, отвернулся. Сигарета была плоской, точно на ней кто-то долго сидел. От кислого дыма тут же запершило в горле.

За черным окном прокатились фары – набухли, вспыхнули, погасли. Часы показывали без двадцати восемь. Ну и черт с ними со всеми! И с Даугавпилсом! Кого я там знаю?

В стакане осталась половина. Приблизив теплое стекло к самым глазам, я начал разглядывать зал. В канифольной гуще дрейфовала плавная буфетчица, над головами посетителей курился желтый дым. Из радио вытекала ленивая музыка – пианино и контрабас, по меди тарелок барабанщик елозил железными щетками. Даже сигарета под конец стала почти вкусной.

Не отнимая стакана ото лба, я глубоко затянулся и кинул окурок под стул. Сквозь янтарную линзу мир казался мягче и теплее, как бы ласковее. Все светилось изнутри: так в ночи мерцает воск толстых свечей. Исчезли убогость и грязь, в меня втекала тихая радость, почти благодать. Да, похоже, я был уже здорово пьян. Буфетчица плыла ко мне, сияя оранжевым нимбом, за спиной ее вспыхнуло перекрестье двух крыльев.

Благая весть – вот она!

Я, всхлипнув, умилился чуду и тут же увидел – нет, не увидел, скорее ощутил – себя, но лучше нынешнего – добрее и умнее, взрослее. Будто какая-то божественная сила наделила меня чудесным даром предвидения: вот я несусь по лугу, раскинув птицей руки, вот я на вершине какого-то пика – Монблана, должно быть; вот хлестко кидаю звонкую блесну с кормы белого катера, дельфины следуют в фарватере, в небе – альбатросы;

вот пальм лиловый силуэт, за ними – тропический закат, лимонный, персиковый, малиновый и в обратном порядке те же цвета отражаются в зеркале океана, где это? – ах да, Гавайи. Вот ее руки, она обнимает меня сзади, неслышно подкравшись босиком по песку, остывающему, но все еще теплому песку, ее голос: «Эх, Чиж-чижик, чижик-пыжик, что ж так быстро сдался, руки опустил, шпаги в ножны, эх ты, птаха божья, пташка-невеличка. А я так надеялась, так верила, так мечталось мне… эх…»

– Эй! – раздалось над головой.

Сияющий рай погас, надо мной возвышалась буфетчица с морковными волосами.

– Тут не свинячить! – Она тыкала пальцем в пол.

На полу тлел мой окурок. Я наклонился, не вставая, поднял бычок. Пепельницы на столе не было, буфетчица брезгливым взглядом жгла меня насквозь. Ее толстая грудь шарами выпячивала сиреневую кофту, сквозь шерсть проглядывала арматура тесного лифчика. В треугольном вырезе белела сметанная кожа, усыпанная веснушками. На золотой цепочке висел унылый медальон в виде сердца с крохотным рубином посередине.

Окурок жег пальцы. Неторопливо, с достоинством, я поднял стакан и в три глотка допил коньяк. Поставил стакан на стол. Бросил туда бычок. На дне оставалась жидкость, окурок пискнул и выпустил тонкую струйку сизого дыма.

– Лудзу, – произнес я, вежливо улыбаясь. – Или свейки?

– Уходи! – приказала она. – Вон!

По тону было ясно, что она привыкла к немедленному выполнению своих распоряжений.

– Сейчас. Сейчас уйду. Но прежде скажи мне… – выкрикнул я, вставая. – Скажи мне, ты, крашеная латышская кукла, если кто-нибудь, ну, какой-нибудь человек, был готов пожертвовать всем ради тебя, всем! Абсолютно всем! Ради тебя!

Я колотил ладонью по столу. Буфетчица завороженно пялилась на меня, точно на ее глазах происходило какое-то ужасное превращение. Латыши тоже повернулись, их удивленные лица придали мне азарта.

– Что бы ты ответила этому человеку? Честному, глупому, влюбленному! Согласилась ли бежать на край света – да какой там край, хоть в Ригу, согласилась бы? Ну, хоть в Даугавпилс паршивый? Ну же! Ну? Ну что же ты молчишь, селедка ты балтийская, скажи хоть что-нибудь, ответь дураку! Не молчи, не молчи, говори! Говори!

Я оттолкнул стол.

Стакан не удержался, полетел на пол – и вдребезги. Хлипкий стул из гнутых трубок звонко поскакал по кафелю пола. Подхватив куртку, я рванул к выходу. На ходу сшиб еще пару стульев. Саданул в дверь, вылетел на улицу.

Тьма и холод. Казалось, наступила ночь. От морозного воздуха я закашлялся. Сбежал по ступеням, огляделся. Пустая стекляшка остановки светилась мертвым светом. Автобус, конечно, давно ушел. У фонаря стоял чей-то велосипед. Я вскочил в седло и погнал, неистово налегая на педали. Затормозил у испуганного прохожего в шляпе.

– Где Комсомольская улица? – заорал я. – Где?

Шляпа попятился, махнул рукой во тьму. Я помчался в указанном направлении. Мельтешили фонари, окна, фары. Машины сигналили, визжали тормоза. На повороте я выскочил на гололед, велосипед занесло, мне не удалось удержать равновесие, и я со всего маху грохнулся на мостовую. Неуместно весело звякнул велосипедный звонок. Ночь взорвалась, локоть и колено пронзило раскаленной болью. К тому же я прокусил язык. Путаясь в велосипедной раме, кое-как выбрался. Ругаясь и плюясь кровью, побежал дальше.

Последний дом на Комсомольской улице светился окнами. Пробравшись через рыхлую грядку – сапоги чавкали в жирной земле, – я прильнул к стеклу. Узнал комнату, где меня угощали чаем всего два часа назад. Комната была пуста.

Держась за стену, прокрался дальше, заглянул в следующее окно. Там, за тюлевой занавеской, в молочной мути, сидела ее мать. Сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и уставившись в одну точку. Так смотрят телевизор. Но телевизора там не было. Она пристально смотрела в стену, в абсолютно голую стену.

Ингу я нашел на кухне. Она стояла спиной к окну, ее волосы были стянуты в пучок. Волосы здорово потемнели с лета – из солнечного льна превратились в сырую солому. Инга испуганно отозвалась на мой стук, не вздрогнула, шарахнулась. Она подскочила к окну, закрыв свет ладонью, жадно уставилась в темноту.

Она вышла, все еще испуганная, кутаясь в какую-то жуткую кофту волчьего цвета. Кулак с белыми костяшками стягивал на горле шерстяной узел. Никогда раньше я не видел Ингу такой потерянной. От ее взгляда – тоскливого и беспомощного, такого детского – хотелось удавиться.

Сердце еще колотилось от бега. Забыв, что я в крови и весь грязный, я обхватил ее и прижал. Она уткнулась в мою шею, под скулу – будто спряталась в нору. Я вдохнул, глубоко-глубоко, словно собираясь погрузиться на дно. Ее волосы пахли спелыми яблоками, так пахнет антоновка в октябре. Я хотел сказать об этом, но вместо слов из горла вырвался всхлип. Далеко за рекой взвыл локомотив, протяжно, тоскливо и безнадежно, словно где-то на другом краю земли в запредельном океане прощался с жизнью последний левиафан. Похоронная песня кита легла в ритмический узор моего загнанного сердца – у мироздания была восхитительная возможность элегантной коды. Эхо уносилось в бездонное поднебесье, путалось среди созвездий, терялось среди галактик.

Я сам все испортил. Впрочем, как всегда: я начал говорить.

Слова несовершенны – при помощи слов, обладая известным риторическим умением, ты можешь высказать свои мысли. Передать словами чувства – дохлый номер. Тут нужна виолончель, на худой конец – скрипка. В идеале – соборный орган, но о нем можно только мечтать.

Женщины умнее нас – я не про математику или задачки по физике, я про мудрость жизни. Интуитивную мудрость. Мужчина по сути своей насильник, он созидатель или разрушитель, его не устраивает природа такая, как она есть. Он с ней сражается.

Женщина – нет. Она становится частью природы, встраивается в нее, она цепкий побег плюща на каменной стене, она упругая, но гибкая осока, что льнет к земле под напором ветра.

Инга остановила поток слов, сначала закрыв мой рот ладонью, после – губами. Даже такой упрямый осел, как я, заткнется, когда его целуют.

– Мой милый Чиж, – выдохнула она тихо и грустно. – Глупый-глупый-глупый Чижик. Нам не спрятаться и не убежать. Они нас выследят, как овчарки, выследят. Они нас под землей отыщут, на дне моря… Уходи, пожалуйста, уходи, пока не поздно. Один уходи. Пока ты не знаешь, как это бывает. Уходи!

– Уходи? – Я задохнулся. – Уходи! Один?

Оттолкнув ее, я вскинул голову к черному небу и зарычал. От бессилья, от отчаяния. Разумеется, я был пьян.

Опьянение – состояние непривычное, вроде невесомости. Меня распирало новое смутное чувство какой-то космической вседозволенности. Неуемная безадресная ярость и желание вселенской справедливости, ощущение всемогущества, ком в горле и слезы на глазах – я был готов отдать жизнь за вздох, за взгляд, за улыбку. Особенно за улыбку. В русском языке есть точное слово «кураж». Так вот – я был в кураже.

– Ну как?! Как?! Как ты можешь? – взвыл я. – Ведь любовь! Любовь – господи боже ты мой! Это же…

Я запнулся на миг.

– Это же… – Я развел руки в стороны, совсем как Христос на картине Гольдбейна, и ласково молвил: – Это же любовь. Понимаешь?

Инга смотрела на меня круглыми белыми глазами – ужас пополам с восторгом. На меня снизошло озарение, будто херувим коснулся легким перстом моего лба: истины, которые до того казались запутанными, более того, сомнительными и достойными дискуссии, воссияли вдруг яростно, властно и ясно. Как разряд молнии, как выстрел в лицо. К тому же ночь выдалась точно на заказ – звонкая и чистая. Прозрачная до летальной хирургической стерильности: неяркая сталь, ртутное стекло, температура ниже нуля.

– Боже! – Я вскинул обе руки, хищно воткнул пальцы в бездонную звездную падь. – Ведь я раньше будто и не жил. Один такой день стоит всей жизни! Той – тусклой, затхлой, мертвой – один час! Боже! Ведь, быть может, это наш единственный шанс! Шанс быть живыми – понимаешь – восстать из гроба! Ожить! Это счастье, но мы не знаем об этом! Счастье, понимаешь! Господи боже ты мой!

Бог, впрочем, молчал.

Крыши домов зыбко сияли инеем, застывшие комья грязи на земле серебрились, как драгоценные слитки. Фиолетовая вселенная безмолвствовала, звезды зябко моргали. У соседей залаяла собака. Наверное, я орал во весь голос. Но бог меня не слышал. Впрочем, мне было наплевать на бога. Я был равен богу. Я сам был богом. Да, я был в кураже! В кураже – ах, какое верное слово!

К этому моменту угрозы майора уже казались нелепостью, да и сам майор Воронцов превратился из зловещего и всесильного особиста в картонный манекен карлика, раскрашенный защитной гуашью с весьма условными чертами весьма условного лица. Щелчком пальца я отправил дурака в нокаут. Кураж достиг апогея. Скорее всего, синхронно с реакцией мозга, сердца и прочих внутренних органов на алкоголь. Никогда в жизни я не был так пьян.

Милиция приехала неприметно. Я даже не услышал, как подкатил «воронок». Лишь по застывшему вдруг лицу Инги догадался, что за моей спиной происходит что-то любопытное.

Обернуться, впрочем, я не успел: пара молодцов уже заламывала мне руки и волокла к милицейскому газику. Сзади донесся голос Инги: «Я не знаю этого человека». Отчетливо услышал эти слова: «Не знаю!» И добавила: «Пьяница какой-то».

Меня затолкали в жестяное нутро, смрадное и промозглое. Хрястнули дверью, клацнули запором. Шофер с места дал газ, я покатился по полу. Снова затявкала собака у соседей, отозвалась другая. Где-то спросонья прокричал шальной петух.

Шофер гнал как на пожар, казалось, дорога состоит из одних крутых поворотов. Встав на карачки, я пополз; в углу наткнулся на кучу какого-то тряпья. Тряпье зарычало и ожило. Рычание перемежалось замысловатой руганью, по большей части матерной.

Нас привезли, выгрузили. Тесный двор, над входом хилый фонарь освещал узкую дверь. В полоске желтого света мелькнуло лицо попутчика – в дикой бороде, он напоминал беглого каторжника.

Распахнули дверь, грубо втолкнули внутрь. Внизу, за крашеным загоном, курил милицейский сержант. На столе между самодельной табличкой «Дежурный» и переполненной пепельницей чернел массивный телефон. Именно сюда, очевидно, и поступил сигнал от встревоженных соседей Инги.

А может, не от соседей вовсе, а от ее матери? Да-да, все верно: «Я не знаю этого человека!»

Воняло казармой – сапожной ваксой, куревом и мужичьим потом. Мелкие деревенские окошки были забраны ржавой решеткой. По потолку расползались толстые канализационные трубы, выкрашенные болотной краской. На стене чуть криво висел треугольный кумачовый вымпел с желтой бахромой. Рядом из фальшивой бронзовой рамы сквозь мутное стекло глядел пытливый Дзержинский. Он напоминал хворого Сервантеса. Меня поразили часы; не сами часы – они были стандартно казенного типа, точно такие же, квадратные, в деревянном футляре, висели и в нашей школе, – поразило время. Было всего без пяти девять. С момента моего посещения буфета на автобусной станции прошло чуть больше двух часов.

Меня втолкнули в тесный кабинет, похожий на кладовку. В дальнем углу упирался в потолок коричневый сейф. В другом углу, за конторским столом из грубой сосны, сидел младший лейтенант. Пыльный и мятый, казалось, он где-то спал в своем мундире – на полу, может, на сеновале или чердаке. На подоконнике, рядом с засохшим ростком традесканции стояло чучело лисы. Зверь и при жизни был ме́лок, а сейчас выглядел совсем жалко, под стать лейтенанту. Дверь за мной захлопнули, мы остались одни. Милиционер смотрел на меня грустно и мечтательно, словно любуясь.

– Фамилия? – ласково спросил он, открывая амбарную книгу. – Имя, отчество.

– Куинджи, – ответил я. – Архип Иваныч.

Мент моргнул, поднял глаза от бумаги, шариковая ручка уткнулась в лист и застыла.

– Знакомая фамилия…

– Греческая. Из греков мы. Из крымских…

– А-а-а… – Он кивнул. – А что на конце? Ы? И?

– Ну как же? «Жи-ши» пиши с буквой «и».

– Верно-верно. Спутал. – Он поскреб пыльную скулу. – Цыц, цыган, на цыпочках – верно?

– Конечно!

– А еще: вертеть, терпеть, ненавидеть и смотреть.

– Видеть, – поправил я. – Гнать, держать, бежать, обидеть…

Лейтенант уткнулся, кропотливо выводя буквы. Его фуражка лежала на столе, рядом с мутным графином. Сквозь пегие волосы наивно розовела младенческая лысина, такая беззащитная. Схватить графин, с размаху влепить в розовую макушку, кровь и осколки – я с трудом не поддался искушению. Выхватить табельный «макаров» из ментовской кобуры, отстреливаясь, уйти в латгальскую ночь – почему нет? Гнать, держать, бежать, обидеть! Ненавидеть!!! «Я не знаю этого человека, пьяница какой-то!» Закусив до боли губу, я сжал кулаки и сунул их в карманы.

Лейтенант вскинул голову, словно услышал мои мысли. Я улыбнулся радушно, но фальшиво.

– Из гарнизона?

Я кивнул, продолжая скалиться.

– Батя – военный?

– Летчик.

– Да… – Мент задумчиво прищурил глаз. – Яйца он тебе, паря, точняк оторвет.

– За что? – Я вполне искренне удивился. – Он-то тут при чем?

– Ну как… Тебе, паря, пятнадцать суток светит за хулиганку – судимость, считай. Ему в часть «телегу» отправим, тебе в школу тоже. Его, батю твоего, ясно дело, на партсобрании вздрючат, отстранение от полетов, то да се… Он в каком звании?

Я ответил.

– Ну вот, майора ему теперь как пить дать на год-другой задержат. – Милиционер поскреб тупым концом шариковой ручки затылок. – Год рождения? Адрес?

Опьянение мое если и не улетучилось, то отодвинулось на задний план. Бесшабашный азарт сменился неясной тревогой. Тревога быстро перерастала в парализующий ужас.

Я назвал бывший адрес Гуся – нынешний его адрес на Ржаном кладбище вряд ли бы устроил милиционера. Нужно что-то было делать, что-то предпринять – срочно, срочно что– то предпринять.

– Товарищ лейтенант… – начал я без малейшего представления о конце фразы.

– Гражданин, – поправил он, впрочем, оставив без внимания лишнюю звездочку, что я льстиво преподнес ему.

– Гражданин лейтенант, а можно в туалет? – Ничего умнее в голову мне не пришло.

– Сейчас. Вот протокол закончим. Телефон какой?

– Не могу я…

Милиционер покачал головой, осуждающе, как будто я его подвел, не оправдал ожиданий.

– Горностаев! – неожиданно зычно гаркнул он. – Горностаев!!!

Дверь открылась, в нее просунулся круглолицый сержант в серой шапке с кокардой.

– Этого в гальюн проводи!

Мы вышли в коридор. Свернули у дежурного направо. Горностаев топал сзади, беззлобно подталкивая меня в спину.

– Стой! – приказал он. – Тут!

Он лязгнул дверным засовом, железным, ржавым, похожим на затвор трехлинейной винтовки. Распахнул дверь, снова пихнул меня в спину. Туалет – хотя нет, милицейскому нужнику скорее подошло бы слово «клозет» или «сортир» – был не больше кладовки. И, конечно, без окон. С внутренней стороны замка не оказалось. Горностаев с той стороны грохнул затвором. И засвистел.

Вонь стояла нечеловеческая. От хлорки першило в горле. Я выругался, плюнул в унитаз, взлохматил волосы. Что же делать? Сливной бачок, мокрый, будто потный, висел под потолком, к рычагу была привязана грязная бечевка. Я с силой дернул. Вода с веселым рокотом ринулась в унитаз. Что же делать?

В коридоре Горностаев, надо признать, весьма музыкально, высвистывал про цыганку-молдаванку, что собирала виноград. Свистел с переливами, затейливо украшая мелодию мастерскими тремоло. Я опустился на корточки, зажал лицо руками.

– Что делать?

Неожиданно меня осенило – экспромт казался совершенно абсурдным, но ничего лучше мне не пришло в голову.

– Эй! Сержант! – заорал я, пиная в дверь. – Тут женщина!

Свист оборвался.

– Где? – настороженная пауза. – Что? Кто?

– Тут у вас женщина! Голая! – крикнул я и тут же фальцетом завизжал: – Караул! Убери руки!

Я затопал-зашумел, изображая рукопашную схватку в тесном помещении. Горностаев торопливо загремел затвором. – Где?! Кто?

Я выскочил в коридор, шальной и взъерошенный.

– Где?! Где она? – Сержант сунулся в уборную. – Стоять! Ни с места!

Я дал ему под зад ногой. Горностаев охнул и нырнул в сортир. Я захлопнул дверь, воткнул засов. Вот так, вот так! Главное, чтоб не стал стрелять сквозь дверь. Из сортира донесся мат. Выстрелов не последовало.

Я понесся по коридору, свернул. На ходу заорал сонному дежурному:

– На помощь! Быстро! На Горностаева голая женщина напала! В гальюне!

– Голая?!

– Да! Совсем голая!

Дежурный выпрыгнул из-за загородки. Тщедушный, с тощей шеей, на ходу расстегивая кобуру, милиционер зайцем поскакал по коридору. Путь был свободен.

Я вылетел на улицу. Зло взвыла пружина, за спиной бухнула дверь. В темном, как угольная яма, дворе чернел «воронок», рядом угадывался силуэт человека с оранжевой точкой в районе губ. Отличная мишень для умелого снайпера. Человек стоял, широко расставив ноги, звонкое журчанье выдало занятие незнакомца. Не сбавляя скорости, я промчался мимо.

Топот дробным эхом метался по переулку. Гнать, держать, бежать, обидеть! Упругая кровь пульсировала в висках в такт посвисту сержанта Горностаева: раскудрявый клен зеленый, лист резной – сердце туго билось в грудной клетке – да, влюбленный, эх, смущенный пред тобой. Пред тобой! Смуглянка, мать твою, молдаванка! Как она могла? Не знаю этого. Этого! Пьяница, пьяница за бутылкой тянется. Этого человека! Не знаю, не знаю, не знаю.

Вой милицейской сирены взрезал ночь.

Я рванул быстрее. Свернул, залетел в первую подворотню. Метнулся меж приземистых домов. Неужели тупик? Перемахнул в два приема дощатый забор. Вой повторился уже ближе. Громче. Понять, откуда доносится сирена, я не мог – казалось, воют чернильные тени меж домов, бездушные звезды в черном небе.

Впереди замаячило зарево – площадь, редкие машины, вкрученные в плоскую тьму лампы фонарей. Мостовая упрямо дыбилась и спотыкалась. Я снова вылетел к автобусной станции. На остановке было пусто. Вбежал внутрь станции, в зале ожидания ни души. На закрытом окошке кассы – какая-то бумажка, надпись на латышском. Сирена завыла совсем рядом. Оглянулся: милицейский «газик» вылетел на площадь и затормозил у остановки. Белые и синие сполохи метались по стенам домов, по замерзшей площади, рассыпались прыткими зайчиками в мертвых стеклах и хрупких лужах.

Дверь в буфет была приоткрыта, там бубнило радио. Передавали какие-то латышские новости. Я заглянул: рыжая буфетчица протирала тряпкой свое стеклянное хозяйство.

– Слэ-эгс! – гавкнула не оборачиваясь. – Закрыто!

Я неслышно проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь. Замок предательски звякнул металлом. Буфетчица тут же обернулась. Меня узнала сразу – я понял по лицу. Эмоции – недовольство, удивление, гнев – сменили одна другую, выразительно, как в мультфильме. В тот же момент из зала ожидания донесся топот сапог. Буфетчица повернулась к окну – «воронок», с включенными фарами и милицейской мигалкой, уткнулся в фонарный столб у самого входа.

«Шалман проверь!» – рявкнул кто-то.

Буфетчица, не сводя с меня взгляда, недобро усмехнулась и скрестила руки на груди. Вот сволочь! Я рыпнулся к другому окну – там, покуривая, бродила серая ментовская шинель.

– Тебя ловят? – спросила рыжая, маслено улыбаясь.

Вот ведь сволочь! За ней, рядом с полкой, украшенной частоколом из глиняных бутылок рижского бальзама, я увидел дверь. Черный ход! Подбежал, оттолкнул буфетчицу – та лишь фыркнула, – распахнул.

Не ход, там была кладовка.

В темноте мерцали бутылки в ящиках, стояли какие-то коробки, из мятого цинкового ведра свешивалась тряпка. Рядом, в углу, топорщилась белобрысая швабра. Я повернулся, умоляюще взглянул на рыжую стерву. Должно быть, вид у меня был действительно жалкий. Буфетчица снова фыркнула и толкнула меня в кладовку. Захлопнула дверь. Я выдохнул, руки мои тряслись, от беготни перед глазами плыли красные круги. Опустившись на корточки, я прижался ухом к створке.

– Здорово, хозяйка!

Я узнал голос Горностаева. Бухнула входная дверь. Сапоги по-хозяйски протопали в моем направлении, остановились совсем рядом.

– Здорово, – ответила буфетчица. – Ловишь криминальников?

– Если бы! – Он хохотнул. – Пацана не видала?

– Многих видала, – игриво ответила. – Пацанов и постарше.

– Ну ты… – Горностаев заржал. – Слышь, Лайма, нацеди пятьдесят капель герою правоохранительных органов. За счет заведения.

Что-то стеклянно звякнуло, тихо забулькало. После секундной паузы Горностаев крякнул, еще через секунду запел. Сержант оказался не только мастером художественного свиста, у него обнаружился вполне пристойный тенор:

Буфетчица перебила:

– А что малец тот? Убил кого?

– Да не. Сбежал, сопляк. Замели с «хулиганкой» – безобразничал на Комсомольской.

– Дрался?

– Да не! Орал. Теперь, дураку, года два намотают. Как пить дать, а то и три.

«Три?!» – беззвучно вскрикнул я и тут же поперхнулся кладовочной темнотой. Хорошо еще, что сидел на карачках, – от слов сержанта земля ушла из-под ног. Три года! За что?!

Горностаев, похоже, обладал телепатическими способностями.

– Да, три года! Побег из-под стражи. Сопротивление при… Он запнулся, я услышал, как чиркнула спичка о коробок.

– …при задержании. – Сержант выдохнул дым.

Горностаев еще что-то говорил, что-то про статьи Уголовного кодекса, про колонии для малолетних преступников; Господи-Господи, как же так, Господи? – Я впился зубами в кулак – до боли, до крови. Свитер промок от пота и жарко прилип к спине: Господи, как же так? Я ж никого не убил – не ограбил; как же так?

Жуткие тюремные истории, толкаясь, полезли из памяти в мозг: ожили, заплясали, корча рожи, бритые зэки – жилистые и злые, точно бесы, с ног до головы в синих крестах-церквях, топыря-коряча пальцы с выколотыми перстнями, щерясь стальными оскалами кривых ртов. Урки-уркаганы, понты пиковые, шныри да волчары тряпочные. Шлифует братва мурку, шепчет чуйка, бей по бане – в цвет, в масть – бей! А вот Вася Ржавый сел на буфер, были страшные толчки, оборвался под колесья, разодрало на клочки. А мы его похоронили. А прямо тут же по частям…

Я сполз на пол. Как же так? Я задыхался.

Горностаев за дверью продолжал бубнить, но разобрать слова уже не удавалось – череп налился тугой пульсирующей болью, череп превратился в жаркий, гудящий колокол. Литой молот раскачивался и бил, бил, бил. Бил чугунным боем. Ритмично, как адский метроном. «А что ты, падла, бельмы пялишь? Аль своих не узнаешь? А ты мою сестренку Варьку мне ж напомнила до слез».

Ясно представились мне – с предельной резкостью, до шероховатых мелочей – заборы с колючей проволокой по верху, сторожевые вышки, охранники с оловянными кокардами. Псы в пене, рвущие оскаленные пасти. Снег ли, дождь косой линейкой. Может, град. А вот скотские вагоны, стальные запоры; по доскам, по коричневой краске мелом написаны буквы, цифры – тайный шифр неволи, мы видели такие вагоны, из окон сквозь решетки торчали руки, коричневые пальцы царапали воздух, пытаясь поймать паровозный дым, солнечный свет, что еще? время? А внутри – тесный смрадный ад, мерзкий, вроде черной помоечной жижи, чтоб про такой написать, нужен свой Алигьери, исколотый синими крестами и храмами, с железными фиксами во рту, с заточкой в сапоге.

Дверь распахнулась – я шарахнулся к стене. На пороге в ореоле пыльного света возвышалась буфетчица.

– Вылазь, – приказала с грубой лаской. – Укатили мусора.

Я кое-как поднялся с унизительных карачек. Меня мутило, голова раскалывалась напополам. Бережно и плавно, как по льду, я выплыл из кладовки.

– Попить можно? – попросил; звук, почти свист, вышел сухой, как сквозь бамбуковую дуду.

Из початой бутылки нарзана буфетчица налила полный стакан. Одним глотком я влил в себя теплую шипучую воду. Газ ударил в нос и гортань. Сами собой выступили слезы.

– Спасибо. – Я поставил стакан на прилавок.

Она молча разглядывала меня. Неожиданно я икнул.

– Простите меня, – буркнул тихо. – Пожалуйста…

Меня начал бить озноб – ни с того ни с сего: минуту назад я умирал от духоты. Руки тряслись, запахнув куртку, я сунул ладони под мышки. Нахохлившись, побрел к выходу.

– Погоди…

Я обернулся.

– А кто она? Та. Про которую ты…

– Какая разница, – устало отмахнулся я. – Ее больше нет.

Отстраненно, точно не со мной и будто тысячу лет назад, всплыли мутно: мои крики и пение, вечерние окна, улица, силуэты острых крыш с черными трубами, лай собаки…

– Инга, – произнес я, словно пробуя на вкус, и повторил: – Инга.

Ее имя, будто волшебное заклинание, каким пользуются ведьмы для оживления мертвецов и прочих своих мерзостей, – да, я вслух произнес имя-слово-два слога и тут же будто заглянул в бездонную черную дыру: смесь горя и безвозвратной потери, квинтэссенция никчемности жизни вдруг накатили на меня – я даже поперхнулся.

– Инга, – твердо повторил, словно вбил гвоздь.

Голова моя была пуста. Пуста какой-то абсолютной пустотой. Я огляделся, точно видел все впервые. Лампы, потолок, стены. Столы и стулья. Пол.

– Поди сюда, – позвала буфетчица.

Я послушно подошел. Она сняла с полки бутылку водки. Мне никак не удавалось вспомнить ее имя: как же этот свистун Горностаев ее звал? Что-то латышское, что-то вроде Рута или Уна, а может, Олита. Или Марута? Нет, Марутой зовут, звали, мать Инги, моей бывшей Инги.

– Слушай… – Догадка змеей вползла в мозг. – Ведь это же она милицию вызвала!

– Кто?

– Господи! Какой же идиот! Какой же…

Мы сидели напротив друг друга за столом в углу. Буфетчица заперла входную дверь, выключила свет. Между нами мерцали бутылка и два стакана, граненых, но не стандартных на двести грамм, а миниатюрных, будто уменьшенных – с таким в руке ощущаешь себя настоящим Гулливером.

Фонарь с улицы разливал сизые лужи по полу буфета, по молочному пластику столов. Помещение напоминало темный аквариум. У Арахиса был такой, ведер на сорок, может, и на все пятьдесят – из толстого плексигласа; Арахис его не чистил, и стекло изнутри зарастало зеленоватой мутью, в которую тюкались розовыми губами ленивые вуалехвосты.

Я зачем-то начал рассказывать буфетчице про аквариум. Я снова был пьян. Но теперь вместо куража, вместо бесшабашной эйфории меня одолела смертная тоска. Словно расплата за то веселье. Словно я погружался все глубже в тягучую малахитовую муть. К вуалехвостам, гурами и прочим гуппи.

Буфетчицу звали Лайма. По-латышски это значит «счастье». Чем дольше мы сидели, тем больше это имя ей подходило. Лайма. Я рассказал про Ингу, все рассказал. Про наш летний остров, про нашу новогоднюю ночь на замерзшей Даугаве. Про ее предательство. Рассказал и про майора Воронцова. Поначалу мне показалось неловким откровенничать перед буфетчицей, ведь я рассказывал ей обо всем в подробностях и деталях, вы понимаете, про что я, – если уж говорить, так говорить без утайки, правильно? Как на духу, как на исповеди. Я никогда не исповедовался, но представляю себе это именно так – душу наизнанку вывернуть, да еще и потрясти, чтоб до донышка.

Буфетчица слушала, иногда подливала мне водки в стакан. Я говорил, делал глоток, говорил снова – и все глубже погружался в малахитовую темень. Шорохи и шелесты долетали с улицы. Редкая машина проезжала или запоздалый пешеход проходил под окном. Иногда ветер задувал в окно, и тогда стекло звонко и нервно дрожало.

Я поднял стакан, отпил и поставил; я даже не заметил, как она накрыла своей ладонью мою руку – точно поймала кузнечика, нежно накрыла, вот так.

Водка стала теплой и кислой на вкус – зачем я продолжал пить, не знаю, должно быть, мне хотелось убить себя, но на радикальные действия у меня не осталось воли. Есть такая гравюра у немецкого художника Дюрера, называется «Меланхолия»: там мрачный ангел сидит, подперев кулаком голову, сидит скучает, а вокруг всякие инструменты валяются без дела – рубанок, циркуль, рейсфедер, баночка красной туши, глобус. Насчет глобуса, впрочем, не уверен. В углу картины еще один ангел, юный совсем, не старше первоклассника, он мрачного тормошит, тянет за рукав – айда, мол, в футболяну, или штандер, или в вышибалу (у нас она «жопки» называется) – не знаю, во что там ангелы в Германии играют. А тому, мрачному, все равно, смотрит себе вдаль и тоскует.

Буфетчица внимательно слушала про Дюрера; я сам уже не помнил, к чему я приплел эту гравюру. Ее ладонь лежала на моей щеке – и было не понять, то ли щека у меня горит, то ли ладонь ее ледяная; двумя пальцами, указательным и средним, она прихватила мое ухо. Прихватив, ласково теребила его, и от этого в моей голове возникал шуршащий звук, похожий на морской прибой.

Порой отсвет фар скользил по потолку, по пустым столам, по ее лицу. Желтые всполохи вспыхивали и гасли, и тогда казалось, что мы движемся, что буфет, подобно барже, отчалил и поплыл неведомо куда. От этого пьяного света и лицо ее менялось, нет, преображалось, вот верное слово. Преображалось, да. Становилось то смиренным и трагичным, как икона, то колдовским и зловещим, вроде фресок Врубеля, написанных на стене сумасшедшего дома. Я уже толком не понимал, кто сидит напротив. В какой-то миг мне привиделась Инга, в другой – моя мать, а вот сгустилась тень, и лицо стало серебристым, русалочьим. Скажи мне, наяда-нимфея, что творится со мной, что происходит? И как я очутился тут? Да-да, я слышу шелест прибоя, шепот гальки, но к каким туманным островам мы плывем, скажи мне?

Густые тени гуляли по потолку, сползали по стенам, растекались по полу. Там, внизу, сизыми пятнами (видел все боковым зрением) раскрывались остролистые лилии, распускались орхидеи, мясистые цветы, похожие на собачьи морды. Расползались водоросли, оплетали-опутывали ножки столов и стульев желто-зеленые ленты ламинарий и сочные побеги ярких элодей, мои щиколотки, икры и бедра стягивали щупальца океанской людвигии – она-то как оказалась в нашем сухопутье? – однако стало ясно, отчего я не могу пошевелиться. Понял я и другое, но виду не подал – не так-то я прост, моя коварная буфетчица, моя порочная ведява, не так наивен. Блаженный лик ее исказился – она поняла, что я догадался.

Как воду морщит ветреная зыбь, как низвергнутый ангел превращается в демона, как чернели и корчились святые на белых стенах горящих церквей, буфетчица-наяда-нимфея приоткрыла мокрый рот и подалась ко мне. Беззвучно упала бутылка, немые стаканы покатились по столу, лениво полетели вниз. Под водой все обретает плавность и грацию; я успел заметить серебристую рябь – та вспыхнула, пробежала по потолку и погасла.

Наконец-то появился смысл, наконец все встало на свои места.

Жизнь обрела логику – а может, как раз и не жизнь, а наоборот. Моя догадка, да что там, озарение – мне вдруг стало ясно (как писали в романах, кристально ясно), что произошло на самом деле: тем летним днем я утонул. Совсем утонул – насмерть.

И все, что последовало за этим, оказалось не более чем сном. Фантазией, вымыслом, оптической иллюзией. Инга, остров, любовь – все, от и до. И майор-особист, и милиция, и вот этот подводный буфет с зеленоглазой хозяйкой – все! Сплошная фата-моргана. И уж если начистоту – никто из живых людей понятия не имеет о смерти, ни малейшего. Может, таков он и есть, загробный мир?

Ловкие щупальца скользнули под мой свитер, щекотно пробежали по спине – аллегро-анданте-пианиссимо. Одна, холодная, проворно протиснулась под ремень, звякнула пряжка; лица я уже не видел, лишь губы, губы темные – лиловые, мокрые. И дух морской, как от выброшенной прибоем травы – горечь и соль, да еще приторный душок, как от мертвых лилий.

Она властно потянула меня вниз, на пол, нет, на дно – куда ж еще, на дно, конечно. Раскинув руки крестом, голый лежал я среди ракушек и кораллов, по углам темнели оборванные якоря и чугунные пушки с потопленных фрегатов, из расколотых амфор текли серебряные финикийские драхмы. Затонувшие вместе с галерами из ливанского кедра золотые дублоны мерцали в распахнутых пиратских сундуках.

А что же утопленник может чувствовать, спросите вы, что на самом деле?

Все – отвечу я. Все – и даже сверх того.

Ведь он уже не живое существо, а нечто запредельное, чуть ли не посланец таинственной страны Офир, куда стремятся все мореплаватели, парусные и гребные, огибая коварные рифы Фарсиса и Геркулесовых столпов.

Ундина навалилась на меня, тяжело дыша, сиплым шепотом затараторила по-латышски. «Что? Что?» – пробормотал я, словно ее слова сейчас могли иметь хоть какое-то значение. Она выпрямилась, быстро стянула через голову свою кофту. Запуталась в лифчике, рывком его отбросила. Бледные груди двумя шарами нависли надо мной, я беспомощно взял их в ладони. Что с ними делать, я не знал. Она выдохнула горьким жаром мне прямо в рот, подалась вперед и, застонав, осела. Я тихо пискнул и зажмурился.

Чей-то внятный голос произнес торжественно в моей голове: «Это на самом деле происходит с тобой! Здесь и прямо сейчас».

Всю следующую неделю и еще пять дней я провалялся дома. Этот грипп пришел из Европы, против него старые пилюли оказались бессильны, и больных лечили горячим молоком с медом. Температура поднималась под сорок, мать говорила, что я даже бредил. Если я не бредил, то спал. Остальное время лежал пластом, пялясь в потолок. Или пил молоко с медом и потел. Пил и потел снова. Под конец болезни меня тошнило от меда, пот мой вонял воском, а в комнате разило, как на пасеке.

Впрочем, в гриппе обнаружилось и позитивное: болезнь сбила фокус памяти, размазала и отодвинула события, которые случились со мной накануне. Тот день, тот вечер и особенно та ночь виделись мне чередой невнятных сцен, расплывчатых и стыдных, вроде тех замызганных фотографий, что старшеклассники, гогоча до румянца, показывают друг дружке в туалете на перемене.

Выздоровление после тяжкой хвори похоже на рождение. Вернее, на возрождение – на резерекцию. Не то чтобы птица-феникс, не столь бодро и празднично, но вроде того. Должно быть, так ощущал себя Лазарь: «Встань и иди!» – приказал ему Христос, и Лазарь встал и пошел. Вышел, обалдевший, из склепа, разматывая истлевший саван и пованивая мертвечиной на всю Вифанию.

Примерно таким вот Лазарем выплыл из дома и я. Бледным, прозрачным и тихим. Вроде линялого лугового василька, что выскользнул из толстой книжки писателя Толстого про Анну Каренину – роман был читан прошлым летом у реки и на лугу. Я был пуст и легок. Почти невесом.

Пуст, как школьный глобус, легок, как высушенный майский жук. Я вышел и зажмурился от света, от внезапности яркости. От солнца, от тепла и ветра. Да, там – снаружи – уже во все лопатки неслись по небу лохматые облака. Лихой апрельский ветер гнал их перпендикулярно линии горизонта. Ветер нагло задувал в штанины, пузырил рубаху. Уже вовсю пахло тополиной горечью почек. В нос лез приторный дух ранних одуванчиков – сочные цветы желтели повсюду. На пустыре за сараями и на детской площадке, цветы даже пробивались сквозь трещины в асфальте.

Птицы, похоже, обезумели. Причем все разом – карканье, щебетание, курлыканье и посвист сливались в нервную какофонию. Ласточки, стрижи и другие мелкие птахи носились над головой, едва не задевая волосы. Вороны и грачи взволнованной стаей кружили чуть выше.

Я остановился. Застыл, ослепленный и оглушенный.

За время моей болезни весна уверенно перетекла в настоящее лето. Обойдя гаражи, очутился на волейбольной площадке. После зимы в бетоне появились новые трещины, а между столбов вместо сетки была натянута веревка, с которой свисали толстые ковры траурных расцветок. Ковры пахли сырой собачьей шерстью. С площадки открывался вид на Лопуховое поле, среди яркой крапчатой зелени белела часовня. Та самая, где нашли Гуся, с крыши которой прыгала зимой Инга. Имя показалось мне странным, словно непонятное слово на чужом языке.

Я произнес его вслух: «Инга». Ни память, ни сердце не отозвались. Ничем – ни грустью, ни горечью.

Ин-га…

Я повторил «Ин-га» – ничего, просто два слога.

Со стороны железной дороги долетел гудок, дым невидимого паровоза плыл белой ленточкой к станции, до меня шепотом донеслось его лилипутское пыхтенье. За прозрачной рощей, среди размытой акварельной зеленки первой листвы с четкостью перьевого рисунка выделялось здание вокзала. Вокзальная башня сияла свежевыкрашенной крышей – неожиданно ярко-малиновой, раньше она была уставного защитного цвета. Башенные часы показывали без пяти два.

Часа через полтора неспешного блуждания я оказался на той стороне реки. Миновал костел, старое кладбище, парк. Корявые черные дубы едва подернулись зеленоватой дымкой. Неожиданно выбрел к автобусной станции. Заглянул в окно – буфет работал. Без мыслей, без цели открыл дверь и зашел внутрь. Посетителей не было, если не считать старика крестьянина. Он сидел за столом, напротив, на стуле, стоял тугой мешок, завязанный грубой бечевкой. Казалось, что крестьянин пьет пиво с мешком. Буфетчица узнала меня, подмигнула.

– Привет… – сказал, подходя. – Привет.

Я не мог вспомнить ее имени.

– Налить? – спросила она, интимно подавшись ко мне.

Я кивнул, хотя пить желания не было.

Буфетчица уверенно выставила рюмку на стойку, точно выводя пешку в ферзи, плеснула водки. Шепнула что-то. Крестьянин молча цедил пиво, глядя на мешок. Я придвинул рюмку, украдкой косясь на буфетчицу. На ум пришла история французского драгуна и вдовы с улицы Траншэ – у всего своя цена, мадам, одна рюмочка стоит два су, а две – четыре. Я выдохнул и залпом влил в себя теплую водку.

Без изумления вообразить, что полторы недели назад у меня действительно было «что-то» с этой некрасивой толстой теткой, я не мог.

Вопреки этому еще до наступления темноты я очутился у буфетчицы дома, в ее спальне. Более того, в ее кровати, среди скомканных простыней и мятых подушек. Липкий и потный, я лежал на влажном матрасе, придавленный ее горячим и большим телом.

Спальня без окон была не больше кладовки и не шире гроба. Раскинув руки, я запросто мог дотянуться до обеих стен. На прикроватной стене висел ковер с рогатыми оленями, гуляющими по солнечной поляне. Вокруг поляны рос дремучий лес, за ним на романтическом утесе белел рыцарский замок с башнями. Мои пальцы гладили гордых животных; больше всего мне хотелось умереть прямо сейчас.

– Не егози! – строго шептала буфетчица. – Что кроль какой-то.

Она наваливалась. До боли стискивала бедра, останавливая мои судорожные движения. Панцирная сетка кровати мучительно стонала. Матрас, казалось, был набит колючей соломой вперемешку с речной галькой.

– Смирно лежи, – жарко выдыхала она, медленно оседая на мне. – Сама я. Сама.

С простой солдатской тумбочки пыльной лампой светил ночник, похожий на коренастый гриб-боровик под алюминиевой шляпкой. На ножке проступало полустертое клеймо – немецкий орел с венком в когтях. Свастику кто-то соскреб. Я задыхался, шумно втягивая воздух сквозь зубы, неумолимо приближался к сладострастной агонии. Смесь похоти и стыда, отвращения пополам с вожделением, животным, скотским – концентрация явно не дотягивала до летальной: выражение «умереть от стыда» оказалось очевидным преувеличением.

– Делай тут! – Буфетчица прижимала мои ладони к своим скользким от пота грудям. – Делай! Делай!

Я делал – послушно мял ее огромные груди, бледные и мягкие, как свежие булки. Тискал и сжимал пальцами соски – она постанывала неестественно высоким, каким-то девчачьим голосом и повторяла: «Делай, делай!»

Когда все закончилось, она соскочила с кровати, босая протопала в коридор. Там шумно, точно в пустое ведро, загремела вода. Я вытянул из-под себя простыню, кое-как прикрылся. Она вернулась, бодрая и живая, мокрые волосы на лобке напоминали спутанный клубок медной проволоки.

– Что за маскерат? – Она произнесла это слово через «е» с «т» на конце и сдернула с меня простыню.

Непроизвольно я прикрылся ладонью. Официантка засмеялась, закурила. Нашла какую-то чашку с кровавым отпечатком губной помады по краю, щелчком стряхнула пепел. Поставив чашку на тумбочку, приблизилась вплотную к кровати. Затянулась, бесстыже разглядывая меня сверху. Она возвышалась как колокольня, как крепостная башня: мощные лошадиные ляжки, белый живот, рыжий пучок.

– Не дрейфь, – выдохнула слова с дымом. – Трогай!

И бедрами подалась вперед. Я послушно выставил руку, прижал ладонь к ее животу. Он был теплый и совсем мягкий, будто грелка с водой.

– Ниже…

Моя рука поползла, коснувшись волос, остановилась.

– Ниже…

Неожиданно я вспомнил ее имя – Лайма. Лайма! Двинуть вниз руку было вне моих сил, нечто похожее я испытал давным-давно на похоронах деда: сперва бабка и отец, потом мать, а после даже Валет подходили к гробу и целовали мертвеца в лоб. В сизый, как голубиная скорлупа, лоб. Тогда я подумал, что если меня заставят это делать, то я, скорее всего, умру – от страха, разрыва сердца или от чего там еще умирают в таких случаях. К счастью, обо мне никто не вспомнил. Кладбищенский эпизод стал сюжетом ночных кошмаров, снился он с незначительными вариациями, обычно родня тянула или толкала меня к гробу. Но даже во сне поцеловать покойного деда мне не удавалось – всякий раз в миллиметре от сизого лба я просыпался.

– Не надо… – пробормотал я, убирая руку. – Потом. Не хочу сейчас.

Я натянул на себя простыню, холодную и влажную.

– Не хочу? – повторила буфетчица. – Кралечку свою забыть не можешь?

Я дернул плечом, мол, вот еще.

– Снова к ней пойдешь, – не спросила, сказала утвердительно Лайма. – Ага.

– Не собираюсь даже.

– Ага. – Она злорадно вдавила окурок в чашку. – На брюхе поползешь к своей кралечке.

Села на край кровати. Я торопливо отодвинулся к стене, скосив глаз на мраморную ляжку. Буфетчица наклонилась; от нее воняло табачной кислятиной, а к поту примешивался приторный дух, «Дзинтарс» – узнал я, такими же душилась мать. В моем горле шершаво застрял ком. Лишь бы не целовала, господи, только не целоваться.

Целовать она не стала, погладила по щеке ладонью.

– Эх ты, – сказала Лайма. – А ты хоть знаешь, кто дед твоей крали?

– Знаю. – Я вспомнил мрачного старика в телеге. – Видел даже. Носатый хрыч такой.

– То другой, Марутин отец. Эдвард. Хутор его на озере, на Лаури. За Висельной горой. А я про Кронвальдса.

– Про фашиста?

– Фашиста, – передразнила она. – Половина Латгалии в фашистах была. А после войны – в «лесных братьях».

– Ее дед тоже?

– И дед, и… – Буфетчица запнулась, прислушиваясь.

За стеной кто-то тихо заблеял, завозился. Лайма быстро поднялась, шлепая босыми пятками, вышла. Из-за стены приглушенно донесся ее голос, похожий на куриное квохтание, потом снова кто-то заблеял. Прижав ухо к ковру, я прислушался: овец она там держит, что ли?

Буфетчица вернулась, молча легла рядом. Закурила, выдула дым в потолок, зло стряхнула пепел на пол. Затянулась, выдохнула дым. Снова затянулась. Тишина постепенно стала невыносимой.

– Лайма…

Я тронул ее руку, осторожно, мизинцем. Она мрачно пялилась вверх, сосредоточенно, будто над нами висело звездное небо с интересными созвездиями. Мы лежали плечом к плечу, тесно прижавшись. Как пара селедок в банке. За стеной снова послышалась возня, кто-то тихо зачмокал.

– У тебя там овцы? – спросил я, хмыкнув. – Да?

– Нет. – Она затянулась. – Бабка моя.

Мне стало душно, я почувствовал, как лицо наливается жаром – вот ведь стыд, ведь старуха там все слышала. Как мы тут… И кровать, кровать эта проклятая, и стоны всякие – вот ведь срам, господи!

– Глухая она, – угадала мои мысли буфетчица. – Ей почти сто лет. Хочешь?

Она подставила окурок к моим губам, я вытянул шею и затянулся. Потом еще раз.

– Погоди, еще дай, – глубоко вдохнул в третий раз.

Я не курил две недели, пока болел. От трех глубоких затяжек голова поплыла: каморка качнулась, темный потолок наклонился, хворый свет ночника оказался почти янтарным, почти волшебным. Стыд сменился безразличием – старуха-то и вправду, поди, совсем глухая. Да и какая разница, если разобраться, какая разница?

– Девчонкой она в замке служила, – сказала буфетчица как бы нехотя.

– Кто? – Я не сразу понял, что она – про свою бабку.

– Перед войной, той, первой, ей приснился странный сон: пришел к ней бродячий птицелов, достал из клетки канарейку и говорит: вот тебе канарейка, иди к часовне, там подземный ход. Как спустишься вниз, отпусти птицу и следуй за ней: куда она полетит – туда и ты ступай. Через тайный ход канарейка тебя приведет в грот. Там сундук, а на сундуке змея. Ты змеи не бойся – она проглотит канарейку и позволит тебе открыть сундук… – А там золото, конечно, – насмешливо перебил я. – Сокровища!

– Нет.

– А что?

– Утром бабка проснулась, а на кровати канарейка сидит…

– Да ладно!

– Бабка догадалась, что не птицелов то был, а бес. Хотел ее так заманить в подземелье на съедение змее голодной, что сторожит сундук. Бабка открыла окно и выпустила канарейку на волю.

– А в сундуке-то что?

– Она выпустила канарейку, а на следующий день началась война. – Буфетчица замолчала, потом добавила: – А в сундуке том – сердца невинные.

– Не золото? Вот всегда так!

– Дурак, – насмешливо сказала она. – На месте нашего замка стоял другой, древний, его немецкий рыцарь построил. Крестоносец. Вернулся из похода с сокровищами награбленными, говорят, богаче его никого не было в округе. Он призвал мастеров из разных стран – французов и итальянцев, чтоб ему замок построили. Самый красивый и с тайным подземельем для сокровищ. Известь замешивали не на воде, а на молоке. Окрестные крестьяне под страхом смерти каждый день привозили по одной кадке молока. Когда мастера достроили замок, рыцарь устроил пир. В ту же ночь ему явился дьявол, сам Сатана. Мастера эти знают все секретные ходы, сказал дьявол, все твои тайные сокровищницы. Убей их, а сердца отдай мне! За это получишь мое покровительство: никто и никогда не посмеет посягнуть на твое богатство. Рыцарь выполнил приказ Сатаны: заколол спящих мастеров, вырезал их сердца и сложил в сундук. Тот сундук он отнес в склеп, а там уже его ждала змея.

– Какой бред… – непроизвольно вырвалось у меня.

Я почти не слушал. Мне вспомнился Гусь, несчастный и одинокий. Никому на свете не нужный. Его там нашли, в этих катакомбах, замерзшего насмерть с пустой водочной бутылкой и картонкой из-под снотворного. И никакого тебе Сатаны, никаких сундуков, набитых сердцами, – жизнь гораздо скучней и проще: ты одинок, и до тебя нет никакого дела не то что дьяволу, никому. Ни родителям, ни брату, ни Инге, ни даже вот этой толстой буфетчице. Никому.

– Озеро при замке крестьяне прозвали Красным. За любую провинность рыцарь наказывал крепостных: пытал и казнил – отрубал руки-ноги, головы. Кровь стекала в озеро, и вода становилась багровой. Днем за рыцарем везде следовала черная тень, все в округе знали, что это черт. А когда наступала ночь, черт спускался в подземелье и там записывал на лошадиной шкуре все грехи рыцаря.

– Кровью?

Лайма не обратила внимания.

– А гора Висельная раньше называлась Девичьей горой. Под горой той была мыза, там девки лен трепали. А по вечерам забирались на гору, песни пели, в «Хромую лису», в «Стаю уток», «Лапса дарза» играли. И про жестокого рыцаря болтали, мол, не видать ему рая, будет он висеть в аду вниз головой. Одна из девок, желая выслужиться, донесла на подружек. Рыцарь услышал и сильно разозлился – он-то знал, что так ему и суждено в аду висеть вниз головой. Он тогда приказал сколотить на Девичьей горе виселицы, а девок повесить. Так они и висели, пока вороны не исклевали…

Лайма запнулась. За стенкой снова заблеяли, я тут же представил себе древнюю старуху, жуткую, вроде ведьмы – нос крючком, клык во рту.

– …пока вороны не исклевали все мясо до костей, – закончила Лайма.

На бедре я почувствовал ее пальцы, они совершали щекотное путешествие в сторону моих гениталий.

– А знаешь, как звали того рыцаря? – спросила она, спросила почему-то шепотом, горячо дыша мне в самое ухо. – Знаешь?

Я, конечно, не знал. Но, безусловно, догадывался.

Пока я болел, Валет, боясь заразиться, ночевал на раскладушке в коридоре. С моим выздоровлением карантин закончился, брат вернулся на свое законное место, но раскладушка, обычно обитавшая на антресолях, так и осталась стоять у дверей в нашу комнату. Именно на нее я и налетел в потемках.

– Басурманы! – рявкнул из родительской спальни отец. – Ну, что там еще?

– Раскладушка, – ответил я шепотом и повторил громко: – Раскладушка!

Валет тоже не спал, читал.

– Ты в курсе, который час? – спросил он, не отрываясь от книги.

– Ты мне не сторож, – ответил я.

Брат шутки не понял, посмотрел на меня поверх книги. Эрих Мария Ремарк, «Триумфальная арка», я ее читал года два назад.

– Слышь, Чиж, – начал он, и мне сразу стало ясно, что ему от меня что-то нужно.

– Ну? – спросил я.

– Инга – кто это?

Я как раз стягивал свитер через голову, так и застыл в темноте.

– Кто тебе про нее сказал? – спросил настороженно.

– Да ты сам, когда болел. «Инга, Инга, – кричал, – не смейте…»

Он вдруг осекся и после паузы растерянно произнес:

– У тебя вся спина исцарапана…

– Где? – Я сорвал свитер вместе с майкой, вывернул шею, безуспешно пытаясь разглядеть спину через плечо.

– Это кто тебя так?

– Сильно?

– Ну!

Неожиданно выяснилось, что у нас в комнате нет зеркала. – Это она? – спросил Валет. – Инга?

Спросил чуть ли не с почтением. Я продолжал крутиться, как пес за собственным хвостом. Разглядеть раны мне так и не удалось, рукой я, правда, нащупал шершавые царапины. Они совсем не болели.

– Нет. Не Инга. – Я сел на край своей кровати. – Лайма это.

Валет даже приподнялся. Не сводя с меня взгляда, закрыл и отложил книгу.

– Ну ты… – Он сглотнул и вытер рукой губы. – Лайма… А это кто? Ты и с ней? Тоже?

Неожиданно в темном окне я увидел свое отражение: свет от лампы лился сбоку, желтоватый и теплый, он не оставлял полутеней, а тени, глубокие и мягкие, словно из бархата цвета горького шоколада, сливались на стекле с ночью на улице; но главное, я не узнал себя – так бывает, если посмотреть на свое отражение через второе зеркало. Полуголый, с всклокоченными волосами, в оконном отражении я напоминал больного фавна с картины Караваджо. Или то был пьяный фавн?

Словно боясь вспугнуть видение, не поворачиваясь, даже не шевелясь, я ответил брату:

– Лайма взрослая. Ей, может, лет двадцать пять. Или даже двадцать шесть.

Валет шумно вдохнул. Выдоха я не услышал. Произнесенные вслух цифры предполагаемого возраста моей буфетчицы ошарашили и меня. Выходит, что, когда ей было столько, сколько сейчас мне, я еще толком не умел читать, мог написать всего несколько простых слов, да и то исключительно печатными буквами, корявыми, как следы вороньих лап на сырой глине; еще запросто мог напрудить в постель, не умел за столом держать нож в правой, а вилку в левой руке, да и росту во мне было не больше метра, не говоря уже про размер ноги и всех остальных частей тела. Да, когда я, пухлый и розовый, как гуттаперчевый голыш, собирал в полосе прибоя черноморские ракушки и сухие крабьи клешни или спасался в московском зоосаде от гиппопотама, моя буфетчица уже красила губы, самостоятельно ходила в кино и на танцы, пробовала курить, пила вино и пьянела, училась целоваться с латышскими подростками, завивала свои морковные кудри на бигуди и выбирала в секции женского белья бюстгальтер правильного размера.

– Двадцать шесть? – донеслось из другой галактики. – Чиж, это ж… это…

– Что? – машинально спросил я.

– Это ж… – Брат продолжал запинаться. – Это… Это как если б ты играл в футбол во дворе, а тебя вдруг пригласили – и не в сборную Кройцбурга или Риги, и даже не Латвии или Советского Союза, а в сборную Бразилии. Бразилии! Ты, считай, попал в команду с самим Пеле!

Его метафора показалась мне преувеличенной, но спорить я не стал. Ведь если начистоту, то я не припомню, чтобы Валет говорил со мной как с равным – без обидных издевок и дурацких подначек, без высокомерного хамства. Скажу больше: сейчас в его интонациях слышалась подобострастная вежливость, чуть ли не желание угодить: так он подлизывался к бате, выпрашивая разрешение погонять на отцовском мотоцикле. Или взять его на рыбалку.

– Лайма, – задумчиво улыбаясь, произнес брат.

К тому же история с буфетчицей и в моем сознании начала поворачиваться новым боком, весьма неожиданным. Липкий опыт первого соития – формула позора: унижение, помноженное на страх и брезгливость, разделенное на похоть. Когда в памяти всплывали те картинки, те запахи или звуки, мне хотелось кричать, как от приступа боли в пыточной камере. Но Валет-то, Валет не имел об этом ни малейшего представления. Он никогда не видел и объекта моего сладострастия: ни мочалки морковного цвета, ни ветхого лифчика, ни жирных красных губ. Ни розового рубца от резинки, оставленного на мертвенно-бледной коже живота.

С медлительностью истинного вдохновения на меня снизошла благая весть: я мог прямо тут и прямо сейчас создать свою Лайму! Да что там Лайму – Галатею!

Да, в нашей спартанской спальне, украшенной физической картой полушарий и эстампом Рокуэлла Кента, с двумя солдатскими койками и парой простых сосновых столов. Как Господь-Творец, я обладал глиной знания, я владел красками опыта. Разумеется, палитра моя скудна, а опыт куц. Но фантазия, моя безотказная помощница, оживит недостающие оттенки, добавит убедительные нюансы.

Стая иссиня-черных серафимов расправила стальные крылья, поднесла к губам сияющие трубы.

– Лайма? – повторил я тихо и начал говорить.

Сперва не очень уверенно, косноязычно, почти наощупь – Валет воспринял это как застенчивость и поначалу даже понукал, мол, мы братья, какие секреты промеж братьев, – но постепенно, слово за словом, фразу за фразой, я набрал высоту и лег на крыло. Я парил. Уверенность, упругую мощь полета – вот что я испытывал. Клянусь, я понял, в какие небесные выси возносило вдохновение виртуоза Паганини или пушкинского поэта-импровизатора.

И не важно, что творение мое не отличалось логикой повествования и убедительностью композиции, нестыковки и шероховатости добавляли веры – ведь жизнь никогда не производит идеально сработанный продукт. Лишь безупречная ложь всегда идеально залакирована. Швы да заклепки – свидетельство аутентичности.

Моя Галатея рождалась спонтанно, на манер джазовой импровизации или пляски колдуна, ее образ корежили метаморфозы: начал я со смуглой греческой рабыни с мальчишеской грудью, добавил озорной взгляд, сладострастные губы (да-да, пухлые и мокрые).

– А где? А как? – перебивал меня Валет, грубый материалист, чуждый визуальному наслаждению. – Где ты ее снял? Как подцепил?

Я отмахивался – да погоди ты! – мне важнее было слепить упоительный образ, чем заполнить протокол прелюбодеяний. Погоди!

Субтильной рабыне явно не хватало огня – я добавил огня: теперь она превратилась в крепенькую танцовщицу с мускулистыми ляжками – все это я видел в цирке на Цветном бульваре – канат в перекрестье прожекторов, мощные икры в сетчатом трико и чумазые пятки балетных тапок.

Одновременно я перебирал варианты. Где? Буфет автобусной станции исключался. Где еще? На улице – пресно. На танцах – банально. Где?

– В костеле, – произнес я торжественно и тихо. – На том берегу.

Выдержал паузу, конструируя реальность.

– Увидел ее на углу Дзинтари, она шла от пожарной станции, где каланча, по Петрис. После через церковный парк. Я следом. Поднялся по ступенькам в костел. Ну, там орган и все такое…

– Подробней!

– Ну что, служба там. Поп на трибуне что-то бубнит – то ли на латыни, то ли по-латышски. Народу было немного, я ее сразу разглядел.

Я продолжал врать, сочиняя на ходу детали, именно они должны были вдохнуть жизнь в мою историю – цвет ее платка (васильково-синий в желтый горох), родинка над губой (как черная дробинка), жест плавной руки – тонкие пальцы, малиновые ногти.

Валет слушал не просто внимательно, он впитывал каждую фразу, точно от этого зависела его жизнь. Ключевые слова он иногда повторял вслух, иногда лишь беззвучно шевелил губами.

События моей саги, компенсируя неубедительность сюжета динамикой повествования, перенеслись из костела в парк, оттуда, сквозь кладбище, вырвались на крутой берег Даугавы. Там мы слились в страстном поцелуе, целиком срисованным из франко-итальянских фильмов с участием Лоллобриджиды. Именно в этом месте моя Лайма стала уверенно приобретать величавую стать порочной девы. Из маленькой чертовки она превращалась в инфернальную красавицу, гордую, как испанская королева, и похотливую, как Мессалина. Стремительным вихрем буйного воображения мы уже врывались в ее сумрачный будуар, написанный двумя точными мазками – янтарный полумрак и мягкий бархат. Да-да, цвета запекшейся крови.

Валета, круглого отличника в точных науках, разумеется, интересовала техническая сторона.

– А как? Как попасть? Как?.. – Он пальцами иллюстрировал вопрос. – На ощупь?

– Не знаю, – чистосердечно сознался я. – Она все сама сделала.

Единственная правдивая фраза, произнесенная за вечер, сразила Валета. Он замолчал, указательным пальцем вытер пот над верхней губой.

– Она же взрослая… – зачем-то добавил я, будто оправдываясь.

Мы посидели молча, потом брат спросил:

– А не больно? Ну, все это дело… – кивнул мне. – Вишь, как она тебя исполосовала.

Я пожал плечами.

Эйфория вранья постепенно проходила, стало обидно, что единственное за жизнь расположение брата мне удалось выудить обманом. На эстампе Рокуэлла Кента по стеклянной глади океана на фоне апельсинового заката плыл эскимос в каноэ. Он был абсолютно одинок, если не считать пары айсбергов на горизонте. Я стянул штаны и залез под одеяло.

– Ладно, – сказал я. – Давай спать.

Валет послушно выключил свет. Мы молча лежали в темноте, и я слышал, как он сопит и ворочается. С вокзала долетало бормотание диспетчера в репродуктор, ветер относил куски фраз, и казалось, что кто-то балуется с ручкой громкости.

Я тоже не мог заснуть; от моих пальцев разило буфетчицей, это был терпкий звериный дух, больше всего мне хотелось залезть под душ. Или хотя бы вымыть руки с мылом. Сам не знаю почему, я продолжал снова и снова подносить к лицу ладони и вдыхать этот пряный луковый запах. Зачем я это делал? Зачем я придумал всю эту дурацкую историю? Подразнить Валета, поиздеваться над ним? И чем же я в таком случае лучше (ведь я считаю себя добрее, благороднее и честнее), ведь он поступал так со мной всю жизнь. Считаю его подлецом, а сам– то, сам поступил таким же манером при первой возможности.

Крепко сжав кулаки, я вытянул руки по швам. Зажмурился.

– Чиж, – позвал Валет тревожным шепотом.

– Ну?

– Так если ты с этой… с Лаймой, – он прочистил горло, – выходит, другая-то свободна?

– Кто – другая?

– Инга… – растерянно произнес он. – Или у тебя еще кто-то есть?

Когда мы с Валетом добрались до озера, отец уже готовил снасти. Его мотоцикл стоял на пригорке, бесстыже сияя баварским хромом. Велосипеды мы бросили рядом, в траву. Бегом спустились к берегу.

Отец вывалил на брезент плащ-палатки содержимое рюкзака – банки с крючками, поплавки, катушки лески, колокольчики для донок. В жестянках из-под леденцов лежали свинцовые грузила всех калибров – от дробинок до увесистых чушек. В коробках с прозрачными крышками хранились сверкающие блесны, похожие на затейливые дамские украшения, – эти были привезены из Германии и ценились на вес золота. В пенале блестели стальные поводки – их используют вместо лески, чтобы щука или сазан не смогли перекусить. На траве рядком лежали три удочки и один спиннинг. В банке из-под бразильского кофе под жестяной крышкой, пробитой гвоздем как решето, ожидали своей участи черви. Червей мы накопали накануне за огородами.

Батя к рыбалке относился серьезно. Почти так же, как к бильярду. Мы с братом знали об этом и вели себя степенно.

– Два места прикормлены, тут и вон за теми камышами, – отец по-военному прямой рукой указал направление, – где мостки. Забрасывать вдоль, поближе к осоке. Там яма, мы с Куцым промеряли с лодки, спуск – метра три с половиной. Чтоб у самого дна.

– Ясно! – Валет схватил удочку.

– Погоди! – Отец, сидя в траве, натягивал болотные сапоги. – Я привязал тройники, восьмой номер, червя насаживать бантиком, как учил.

– На леща? – спросил я.

– На леща. – Отец встал, подтянул голенища. – На той неделе ребята тут дюжины полторы натаскали. Красавцы, грамм по восемьсот. Чешуя с пятак.

Он говорил вкрадчиво и негромко, словно лещи могли нас подслушать.

Отец с братом ушли. Я сел на плащ-палатку. От травы тянуло сыростью, пахло лесной земляникой. Остатки утреннего тумана выползали из орешника на озеро, туман неспешно плыл по матовой темной глади и так же неспешно таял. Солнце не встало, оно еще пряталось за лесом. На том берегу, крутом и диком, к озеру подступал сосновый бор. Гордые мускулистые деревья с рыжими стволами топырили разлапистые ветки над самой водой. Из песчаного обрыва торчали черные корни. Наш берег, пологий, с белым полумесяцем пляжного песка, плавно уходил в синеватое стекло воды.

Озеро Лаури, почти идеально круглое, было километра полтора в диаметре. Прозрачная вода, как из-под крана, даже летом оставалась холодной из-за ключей, бьющих где-то на глубине. По латгальской легенде, давным-давно, во времена крестоносцев, на месте озера стоял замок. Из черного камня, с высокими башнями, вокруг – крепостная стена, мост на цепях подъемный, ров с водой. Хозяин, немецкий барон, как водится, был отъявленным негодяем – грабил крестьян, истязал крепостных. Воровал девиц с окрестных хуторов. Насиловал их, садист, в подземных казематах. Неудивительно, что в конце концов мерзавец продал душу дьяволу. Когда пришел час расплаты, выяснилось, что душа барона не покрывает все расходы, и черт забрал вместе с хозяином и его замок. Вся постройка, включая крепостную стену, рухнула в преисподнюю. А на месте замка появилось озеро. Говорят, на Лиго, когда латыши празднуют Янов день – жгут костры и водят хороводы, из воды выходят изнасилованные девицы и охотятся за подвыпившими колхозниками.

Другая история, не столь зловещая, относится к нашему времени. В конце войны, когда немцы отступали из Латвии, в озеро упал подбитый «мессершмитт». Эскадрилья этих тяжелых истребителей-бомбардировщиков базировалась на аэродроме рядом с Кройцбургом. В солнечный день, около полудня, если доплыть до середины озера, «мессер» можно разглядеть на песчаном дне. Видны движки с пропеллерами, даже кресты на крыльях. Говорят, стрелок-радист успел выпрыгнуть с парашютом, а вот пилот до сих пор сидит там, в кабине. Донырнуть – дохлый номер: мы с лодки мерили глубину, опускали веревку с камнем. Глубина оказалась почти тридцать метров, так что добраться до «мессера» можно разве что с аквалангом.

Из-за макушек сосен высунулся край солнца, тусклая гладь озера вспыхнула и превратилась в зеркало. В нем вверх тормашками отразилась пара облаков, как раз проплывавших надо мной. Я открыл футляр с немецкими блеснами, выбрал одну, похожую на золотую рыбку с аккуратно выкованной чешуей и хищным тройным крючком вместо хвоста. Взял спиннинг, стравил леску из катушки. Нашел поводок, прикрепил блесну.

Подошел к воде, размахнулся. Удилище упруго изогнулось, свистнуло лихо, как кнут. Катушка маслянисто застрекотала, выпуская леску. Блесна сверкнула в воздухе, плюхнулась метрах в сорока от берега.

Я выждал секунд пять, дал блесне уйти на глубину.

Вопреки рассказам рыболовов-удильщиков, ужение – занятие на редкость скучное, состоящее по большей части из ожидания и предвкушения. Особенно скучна озерная рыбалка. На реке, по крайней мере, течение сносит поплавок, и нужно время от времени вытаскивать снасть и закидывать снова. На озере, если нет клева, поплавок стоит как впаянный, ты до ряби в глазах пялишься на него, а он даже не шелохнется.

Другое дело, если ловишь на спиннинг. Тут скуку отчасти компенсирует постоянная деятельность: ты закидываешь блесну, мотаешь катушку, время от времени распутываешь леску.

Второй заброс вышел еще удачнее – блесна улетела метров на сто от берега. Ну ладно, метров на семьдесят. А вот третий не получился вовсе: блесна упала совсем рядом, а катушка, продолжая по инерции стравливать леску, выдала «бороду» – пышный моток запутанной лески. Пока я распутывал «бороду», блесна опустилась на дно и за что-то зацепилась. Там могли быть коряга, камень, обломок «мессера». Зацеп – самая большая неприятность, что подстерегает спиннингиста. Я дергал, дергал. Ходил вдоль берега и снова дергал. Поднимал спиннинг над головой, меняя угол, – ничего. Блесна зацепилась намертво. Немецкая блесна – ее потерю батя бы мне не простил.

Выхода не было: я бросил спиннинг в траву, быстро снял штаны, стянул свитер и майку. Подумав, снял и трусы. Подошел к воде; прибрежный песок, чуть кремовый и мелкий, был упругим, как тартан беговой дорожки.

Я знал, что вода будет холодной, – она оказалась ледяной. Держась за леску, пошел на глубину. Зайдя по пояс, я уже не чувствовал пяток. Постепенно онемело и все остальное. Леска уходила глубже, вода постепенно дошла до подбородка. Я обреченно вздохнул, оттолкнулся и поплыл. Поплыл, неуклюже вытянув шею и загребая одной рукой, другой я держался за леску. Потом нырнул. Было там метра два, на дне лежала седая коряга, похожая на ветвистый коралл. Блесна сияла как новенький пятак. Ее обнюхивала пугливая стая мальков. Я отцепил крючок и вынырнул.

Растеревшись свитером, смог кое-как согреться. Интерес к рыбалке, и до того довольно вялый, пропал вовсе. На плащ-палатке валялась отцовская кожанка. Я пошарил по карманам, нашел сигареты и зажигалку. Пачка была почти полной, я, чуть поколебавшись, вытянул одну. Чиркнул зажигалкой и закурил.

Сунув руки в карманы штанов, я побрел вдоль берега.

Отец рыбачил неподалеку. Он стоял метрах в десяти от берега, у кромки камышей. Вода доходила почти до края голенищ его болотных сапог. Солнце поднялось, и теперь озеро казалось ярко-голубым. Иногда по воде пробегала рябь, серебристая и звонкая, похожая на рассыпанную мелочь. Отец держал удочку одной рукой, другая, картинно, как на фламандском портрете, лихо упиралась в бок. Я невольно залюбовался. Волосы, туго зачесанные назад, верблюжий свитер цвета какао, цейсовские солнечные очки с зелеными стеклами в черепаховой оправе – он запросто мог рекламировать летний отдых на озерах советской Прибалтики.

Отец, точно ощутив мой взгляд, оглянулся.

Я знал, шуметь нельзя, поэтому сделал вопросительный кивок: клюет? Отец ладонью поманил меня. Низким и ровным голосом, каким говорят в купе, когда кто-то спит на верхней полке, он сказал:

– Сумасшедший клев. Шесть голавлей, один, гад, сошел. Два леща по килограмму. Представляешь?

Он показал на садок, привязанный к ремню. Содержимое скрывалось под водой, но я уверенно выставил вверх большой палец – класс!

– Чиж, будь другом, сгоняй на хутор за червями, – тем же низким голосом проговорил отец. – Хозяина зовут Эдвард, вежливо попроси, понял?

Я снова кивнул и уже собирался идти.

– Погоди!

Я оглянулся.

– Червей копай у хлева! У хлева, понял? Старик покажет.

– Понял-понял!

Махнув рукой, я помчался к нашему бивуаку.

Там уже был Валет. Завидев меня, он гордо поднял садок, набитый крупной рыбой – стальная чешуя, темные спины, розовые плавники.

– Батя за червями просит сгонять! – крикнул я. – На хутор.

– У меня тоже кончились. Видал? – Он потряс садком, от него пахло озерной водой и водорослями. – Ты что, купался?

Я провел ладонью по влажным волосам. Сквозь ячейку садка на меня глядел чей-то круглый желтый глаз с черной дробинкой зрачка.

– Шесть лещей! – Брат зашел на мелководье, опустил садок с рыбой в воду. – Охренеть, какой клев. Шесть…

Он нашел толстый сук, налегая грудью, вкрутил его в прибрежный песок, привязал веревку садка. Узлы он научился вязать мастерски, настоящие морские; брат считал, что на экзамене в летно-морское училище его запросто могут попросить завязать какой-нибудь «двойной питон» или «грейпвайн».

– По коням! – гаркнул Валет, на ходу запрыгивая в седло велосипеда.

Вдоль берега шла едва приметная тропа. Гнать на велике по такой – сплошное удовольствие: тропинка виляла, взлетала на пригорки, ухала в низины. Мы с ветерком промчались сквозь рощу. Пересекли пару ручьев – вода из-под колес брызнула хрустальным веером. Выскочили на проселок. Ржавый указатель «Лаури Эзерс 0,5 км» был пробит крупной охотничьей дробью. Из-за зеленого горба в кляксах красных маков показались неопрятные серые крыши хутора. Прижавшись подбородком к ледяной стали руля, я рванул вниз по грунтовке. Валет тоже жал вовсю. Он мчал стоя, выставив вверх свой тощий зад и неистово крутя педали, но я все равно обошел его на спуске.

Мы затормозили, лихо подняв тучу дорожной пыли. Низкая изгородь была сложена из дикого камня. Круглые валуны притащил сюда ледник в какую-то мезозойскую эру. Латышские крестьяне, расчищая поля для пахоты, собирали булыжники и мастерили такие стенки. Их можно встретить по всей Латгалии. Сооружения имеют скорее декоративную, нежели защитную функцию, перемахнуть через такую стену – раз плюнуть.

За вишневыми деревьями виднелся приземистый дом из толстых сосновых бревен. Окна, узкие, точно глаза прищуренные, были похожи на бойницы. Перед крыльцом по двору гуляли куры-пеструшки. Птицы что-то томно клевали под присмотром петуха, черного, как цыган, красавца с огненным гребнем. На ступенях, в сиреневой тени, спал лохматый пес. За домом виднелись другие постройки, поменьше. Дальше зеленели огородные грядки, за огородом открывалось поле с одиноким чучелом. Людей видно не было.

– Пошли? – Валет ловко спрыгнул с велосипеда.

– Собаку видишь?

– Да ну, собака. Кабыздох.

Он пошел в сторону дома, держа велосипед за руль.

Я пошел следом. Велосипедный звонок жалобно позвякивал. Пес продолжал спать, куры тоже не обращали на нас внимания, нагло клевали из-под самых ног. Мы были на середине двора, когда дверь открылась и на крыльцо вышел хозяин. Узнал я его сразу – это был дед Инги. Пес проснулся, зевнул всей клыкастой пастью. Старик, звучно топая, спустился по ступеням – на нем были те же гигантские сапоги. В офицерских галифе на подтяжках и исподней рубахе он напоминал дезертира.

– Свейки! – Валет остановился. – Нам бы червей…

– …накопать, – продолжил я. – У хлева…

– Если можно… – закончил Валет.

Старик разглядывал нас молча, мрачно. Остановил взгляд на мне, похоже, тоже узнал. Глаза у него были такие же, как у Инги, совсем светлые, только вылинявшие, цвета вроде молока с водой.

– Нас отец прислал, он там. – Я неопределенно махнул рукой в сторону. – На озере. Рыбачит.

– Отец, – повторил старик и хмуро спросил: – Кто?

– Летчик… – Я запнулся. – Краевский. Фамилия…

Дед точно проснулся, мохнатые седые брови полезли на лоб.

– Краевский! Пан Сережа! – засмеялся он. – Пан капитан! Краевский! Вы есть мальцы пана капитана?

Мы закивали. Старикан бодро хлопнул в ладоши, повел нас вглубь хутора. У высокого амбара, распахнутого настежь, стояла знакомая грустная лошаденка. Амбар был наполнен коричневой темнотой, пронзенной косыми лучами солнца. Дед, потирая руки, хихикая и помигивая всем лицом, повел нас дальше.

– Вот! – Он остановился у хлева; из кучи прелой соломы торчала лопата. – Прима-класс черви! Копай тут, мальцы!

Червей оказалось много, жирных, блестящих, шустрых. На таких не то что лещ – судак с радостью пойдет, голавль даже. Брат втыкал лопату, подцепив пласт бурой соломы, переворачивал. Я вытягивал червей, складывал в консервную банку. За стеной хлева ворочались и сердито хрюкали свиньи. Напоминало это семейную перебранку. От хлева начиналось картофельное поле, за ним сверкал круглый пруд. На берегу стояла бревенчатая избушка с рыжей кирпичной трубой, должно быть, баня. – Все, хорош! – Валет смачно воткнул лопату. – Пошли!

Латыш сидел на ступенях крыльца, курил. Пес кемарил, пристроив мохнатую голову на сапог деда. Мы поблагодарили старика, тот кивнул, щурясь от солнца и табачного дыма. Я взялся за руль, лихо запрыгнул на велик. Валет неожиданно ткнул меня в спину, я чуть не потерял равновесие и не грохнулся.

– Ты чего? – обернулся. – Соображаешь…

Обернулся и застыл. Меня точно долбануло разрядом тока.

По садовой тропинке из тенистого сумрака вишневого сада шагала Инга. Она направлялась к нам, кружевная тень от вишневых деревьев скользила по ее волосам, по лицу, по летнему платью – желтому в крупный белый горох. Тот желтый был ярче цветка майского одуванчика.

Валет шумно вдохнул.

Я, наоборот, дышать перестал, сдавил резиновые ручки руля и выпрямился. Инга прошла мимо, совсем рядом, но не приостановилась даже на секунду – прошла быстро, задержав взгляд на брате, по моему же лицу скользнула, как по пустому месту. Она уже успела загореть, а волосы выгореть. Платье было на бретельках, чуть тесное в груди, ее круглые плечи отливали апельсиновым, или мне так показалось, как тогда, на острове год назад. Господи, год назад! Инга взбежала по ступеням, ловко прошмыгнув мимо старика. В черном дверном проеме вспыхнуло желтое, мигнули горошины, мелькнула смуглая спина с перекрестьем белых лямок. Дверь, звякнув замком, закрылась. Все.

В себя я пришел только на подъезде к озеру.

Минут десять начисто выпали из жизни. Не знаю, случалось ли такое с вами, со мной приключилось впервые. Да, мозг словно заклинило, как от короткого замыкания: я не думал ни о чем, совсем, в голове не промелькнуло ни одной мысли. Там пульсировала боль. Боль раздирала мою грудную клетку. От такой боли хотелось орать, выть, хотелось биться лбом в сухую глину тропинки, в крепкие стволы берез. Хотелось расколотить голову, убить себя – все что угодно, лишь бы избавиться от муки. Отделаться от этой проклятой боли.

Я не видел ни дороги, ни травы, ни деревьев. Ничего. К тому же, оказывается, я гнал как сумасшедший. Об этом сообщил запыхавшийся Валет, поравнявшись со мной.

– А ты видел… – он дышал часто, налегая на педали. – Видел? Она ж… без лифчика… там, под платьем. Видел?

Отец ждал нас. Он копался в коробке, перебирал крючки. Болотные сапоги валялись рядом в траве, отец сидел на плащ-палатке, по-турецки поджав под себя ноги в толстых шерстяных носках.

– Сошел, басурман! – Отец поднял голову. – Полтора кило, не меньше.

– Лещ? – Валет на ходу соскочил с велика.

– Не лещ! Зверь! Поплавок положил, все как положено. Я жду – поплавок лежит. И ни гугу. Ну, думаю, тебе меня, мерзавец, не перехитрить – ну уж нет! И в этот самый момент…

Отец еще минут пять описывал схватку с лещом. Я не слушал. Я пытался понять, что случилось там, на хуторе. Ведь с Ингой – все. Все! На Инге поставлен крест: она меня, считай, предала, из-за нее я чуть не загремел в каталажку, благодаря ей я связался с той чертовой буфетчицей.

– Подсекаю, аккуратненько так… – долетали до меня из параллельной вселенной обрывки фраз. – Начинаю выводить, все в ажуре – аллюр три креста, а тут удочка в дугу…

Ведь я даже не вспоминал о ней! Не вспоминал? Вот тут ты врешь, врешь! Пытался не вспоминать, запрещал думать – вот. А почему, почему? Больно потому что. Больно? Да что ты тогда знаешь про боль? Дурак! Сопляк! Вот сейчас там, на хуторе – вот это боль! Настоящая боль.

– Держу леску в натяг, слабину дашь – все, считай, капут, сойдет точно. Лещу ведь что, лещу главное – воздуху дать глотнуть, от воздуха он дуреет, лещ-то, и уж тогда тащи его, любезного…

Ладонью, плоской и сильной, отец изображал леща – как его надо выводить на поверхность воды. Валет, приоткрыв рот, жадно слушал, непроизвольно повторяя отцовские жесты своей ладонью.

– А черви-то, черви где? – спохватился отец. – Ага! Ну-ка, ну-ка… Ну, красавцы… Старикан сам как? Эдвард? На обратной дороге заскочу к нему, поблагодарить деда надо.

– Можно мы с тобой? – Валет покосился на меня, подмигнул.

Рыбачили еще часа три. Я тоже взял удочку, пошел на мостки. Поначалу клевала всякая мелочь, удалось вытащить пару плотвиц и одного подлещика, жалкого, с ладонь. С запада на небо наползала сизая муть, не облачность, а какая-то седая пелена, похожая на морщинистую слоновью шкуру. Озеро тоже помрачнело, оловянная поверхность казалась матовой. В воде не отражалось ни небо, ни деревья – ничего. Сосновый бор на том берегу тоже потемнел и стал плоским. Птицы притихли. Воздух замер и словно загустел.

Стало душно, я стянул свитер, остался в майке. Струйки пота щекотно соскальзывали по спине. Руки затекли, внутри – от плеча до кончиков пальцев – сновали обезумевшие мурашки. Я положил удочку на доски мостков.

Выходит, с Ингой не кончено – вот что выходит.

Но теперь вместо того сумасшествия, в котором я жил после встречи с ней, то тлеющего, то взрывающегося безумия, состоящего из огнеопасной смеси неуемной страсти, ненасытной похоти, обожествления и преклонения, отчаянья и восторга мое существо наполнилось одной лишь болью. Тяжкой невыносимой тоской, которая просто не вмещалась во мне. По самое горлышко я был будто залит тягучей и холодной жижей, мертвой и черной, как лесное болото.

Я сплюнул в воду. К плевку бросились мальки, шустрые и прозрачные, как из стекла. Слюна была розовой – я сам не заметил, что искусал до крови нижнюю губу. Вытащил удочку, крючок оказался пуст. Достал из воды садок, вытряхнул рыбу обратно в озеро. Плотвицы юркнули на глубину, подлещик сонно трепыхнулся и медленно всплыл. Лежа на боку, он укоризненно таращил на меня мутнеющий глаз. Я подошел к краю мостков, опустился на корточки, разглядывая умирающую рыбу. Рыбу, которую я убил. Есть вещи, которые невозможно описать словами, есть чувства, которые невозможно объяснить. Смерть, любовь, боль… Проходимцы, называющие себя поэтами, пытаются. Впрочем, как правило, безуспешно. Мертвая рыба, плоская, точно овал, вырезанный из фольги, незаметно дрейфовала от берега к центру озера.

В детстве мы играли в фантики. Конфетные обертки складывались в треугольники и квадраты, плоские, как миниатюрные фронтовые конверты с какой-то веселой войны. Суть игры заключалась в том, чтобы накрыть своим фантиком чужой. У меня был фантик от финской шоколадки «Корона», глянцевый и плотный, он летел дальше и был точнее других, я его доставал в особых случаях. Брат порвал его прямо во время игры. Валет проигрывал, поэтому разорвал «Корону» и бросил обрывки мне в лицо. Я прорыдал до ужина. Из-за фантика, из– за шоколадной обертки? Нет. На таком, в общем-то, плевом примере я осознал, что в основе устройства нашего мироздания вовсе не лежит принцип добра и справедливости. Наша вселенная устроена как-то иначе.

Валет и отец беседовали со стариком. Они стояли у крыльца, отец что-то рассказывал, азартно помогая себе жестами. Валет иногда встревал, поддакивал. Как же они похожи, подумал я, слезая с велосипеда. Старик-латыш кивал носатой головой с плоским выбритым затылком. Иногда он сипло похохатывал, точно икал. Инги не было.

На меня внимания не обратили. Отец закончил историю, и все трое засмеялись – брат с отцом почти в унисон, после и латыш заухал как сыч. У его ног валялся мешок защитного цвета, из него торчал кусок белой капроновой тряпки.

– Парашют? – Я слегка пнул мешок.

– Вот Эдвард предлагает лещей наших закоптить, – повернулся ко мне отец. – Холодного копчения, как тебе? Или горячего?

Я пожал плечами, старик оживился:

– Ну! За ночь закопчу, завтра твои мальцы заедут – заберут.

Потом мы оказались в сарае, который старик называл мастерской. Там действительно стоял верстак, а на стене висели ржавые пилы, но помещение все равно все-таки больше напоминало кладовку. Тесную и пыльную, забитую до потолка всевозможным хламом. Хлам, по преимуществу, был военного свойства: оружейные ящики, патронные цинки, несколько сумок с противогазами, пара летных спасательных жилетов, в углу чернели резиновые покрышки от «миговских» шасси. У стены сиял алюминием подвесной топливный бак – если такой аккуратно распилить вдоль, то получится сразу два каноэ. Или же, если половинки скрепить между собой, выйдет отличный катамаран.

– Зачем ему парашют? – вполголоса я спросил у Валета.

– Вишню накрывать. От птиц. Клюют, говорит, не успевает созреть ягода.

Старикан резал копченую корейку самодельным тесаком страшноватого вида. Он уже выставил на верстак литровую бутылку и пару граненых стаканов. На газете лежала порубленная на дольки красная луковица и толстые ломти черного хлеба домашней выпечки.

– По мне, пан капитан, любая власть… – Он с силой воткнул нож в дощатую стену над верстаком. – Чего уж там. Как есть.

Лезвие ножа было темным, с рыжеватой ржавчиной ближе к ручке. Отец хмыкнул, вынул из кармана курево, угостил латыша. Тот бережно, двумя пальцами прихватив за золотой обрез фильтра, вытянул сигарету. Поднес к носу, шумно втянул воздух.

Старик взял бутылку, разлил по стаканам, проворно и поровну. Подмигнул отцу, они вежливо чокнулись. Батя проглотил, зажмурился, выдохнул.

– Ну, Эдвард… – помотал он головой. – Ну…

– Квалитет! – гордо крякнул дед. – Мальцам налью?

– По грамульке. – Отец любовно мастерил бутерброд, выкладывая на розовую корейку колечки лилового лука. – Им еще педали до дому крутить.

Дед окосел как-то сразу. Оживился, стал суетливым. Начал громко говорить, что-то рассказывать с жаром. Выпивая, закусывая и куря одновременно. Суть улавливалась с трудом: дед вольно обращался с ударениями, да к тому же половина слов была на латышском.

Старик плел довоенные истории. Как он поехал в Ригу за отрезом бостона на выходной костюм, но бес попутал – и Эдвард прогулял все деньги в борделе.

– На углу Ульманиса и Лайма-иела, – давал точные координаты дома терпимости дед. – Как с Ратушной площади повернешь на Крукулю-мост, оно прямиком, и вот…

Говорил так, будто все это с ним случилось на той неделе. Нас с Валетом он спрессовал в единое целое и, если и обращался, то непременно к обоим сразу, называя нас чудным словом «мальцы», с ударением на «а». Отца почтительно величал «паном».

– Слыхал, пан, люди болтают, водка зло. А водочка-то меня от смерти спасла.

Выяснилось, что Эдвард – самогонщик со стажем. Начал гнать еще до войны, гнал из картошки (як поляци), экспериментировал с яблоками, пробовал рожь и пшеницу, добавлял крыжовник и смородину, настаивал на березовых почках. Сам скумекал насчет тройной очистки углем, перед самой оккупацией стал чемпионом Нижней Латгалии по самогоноварению и был награжден дубовым венком и денежным призом в двадцать латов. В те былинные времена у Эдварда, прямо как в сказке, было два брата.

– А когда ваши пришли, – так уклончиво описал он оккупацию своей страны нашей в сороковом году, – забрали в Красную армию старшего брата. Пришли забирать меня – я советским командирам водочки налил да и говорю: «Оставьте меня дома, добрые паны товарищи, ну кто вам еще такой самогон будет варить?»

Русские согласились с логикой латыша – ушли. В сорок первом Латвию захватили немцы. Началась мобилизация. Забрили в вермахт младшего брата. Пришли и к Эдварду. С немцами повторилась та же история, что с русскими. Так Эдвард не попал на войну и остался жив. Братьям повезло меньше: старшего убили немцы, младшего – русские.

В пыльное окошко сарая заглянуло закатное солнце. Наш деревенский натюрморт, расставленный по верстаку, внезапно позолотился, стал почти фламандским. Засияли сухие столярные стружки, звонко вспыхнули гранями стаканы. На радужном боку корейки выступила слеза, в зеленоватом стекле на самом дне бутыли задрожал лимонный зайчик.

Сарай тоже преобразился, стал каким-то таинственным. По углам клубились коричневые тени, в косых лучах искрилась пыль, плыл табачный дым. Оружейные ящики, затянутые паутиной, казались теперь чуть ли не пиратскими сундуками, скрывающими награбленные сокровища. Время от времени я поглядывал в окно. По двору бродили куры-пеструшки. Инга так и не появилась.

На следующий день мы приехали с Валетом забирать копченых лещей. Эдвард коптил их всю ночь. Как выяснилось – в бане. Гуськом мы прошли за стариком меж клубничных грядок. Ягоды уже созрели, сияли красным лаком. Брат не удержался, украл спелую клубничину, быстро сунул в рот. Оглянулся, подмигнул мне.

В темной приземистой бане стоял горький дух сырой гари. В углу чернел чугунный котел. Под котлом была сложена первобытная печь, от сажи черные камни казались бархатными. Лещи, нанизанные на бечевку, продетую сквозь жабры, мерцали чешуей, тусклой, как старая бронза. Под черным потолком висели метелки каких-то жухлых трав.

– Крапива, – пояснил старик, снимая рыбу и складывая ее в мешок. – Для колеру.

Пару рыбин мы отдали латышу – так просил отец. Возвращались через огород, я шел последним, нес мешок.

– Чиж! – Брат повернулся, показал рукой в сторону сада. – Она!

Инга, стоя на верхушке приставной лестницы, затягивала вишневые деревья парашютным шелком. На ней было то же платье, желтое, в белый горох. Парашютная ткань надувалась пузырем и медленно опускалась на макушки вишен.

Казалось бы – что может быть проще, чем спуститься с лестницы? Инга превратила это в соблазнительную пантомиму, в легкий танец с участием солнечных пятен и теплого ветра. Причем вполне убедительно притворяясь, что не подозревает о нашем присутствии. Валет глазел не отрываясь, мне было слышно, как он сопит.

– Ладно, поехали! – Я зло ткнул его в плечо. – Поехали, поехали…

– Ага…

– Поехали! – Сжав кулак, я снова ударил его.

Брат оглянулся, посмотрел, точно я сошел с ума. Тут он не очень ошибался – до меня вдруг дошло, что она выставляет себя напоказ не мне и не нам, а именно ему. Ему! Я едва удержался, чтобы не врезать Валету в челюсть.

– Черт с тобой! – Я бросил мешок с лещами брату под ноги. – Дурак…

– Ты что?

– Пошел ты…

Я схватил велосипед, пнул ногой колесо, звонок тихо звякнул. Уезжай, какого черта ты ждешь, немедленно уезжай! Нужно было уезжать, но я не мог – Инга наконец спустилась с лестницы. И она шла прямо к нам.

– Привет.

Она улыбнулась Валету, мизинцем закинула прядь со лба за ухо. Меня будто и в помине не было. Парашютный шелк вздулся белым пузырем над садом. Словно монгольфьер, готовый взмыть в небо.

Все, что мне было известно про ревность, все, что я читал и слышал, оказалось не совсем правдой. На деле это оказалось гораздо больней. Больше всего мне хотелось кричать, нет, не кричать – орать, даже визжать, колотить кулаками, топать ногами, биться головой в сухую землю двора, по которой гуляли безразличные куры. Очень хотелось ударить Валета, ударить изо всех сил прямо в лицо – по этой смазливой ухмылочке и по зубам, по зубам! Мерзавец уже звал Ингу ловить раков на озеро. Обеими руками я вцепился в руль велосипеда.

– Очень даже легко запомнить. – Валет лукаво прищелкнул пальцами. – Элементарно. Если в названии месяца нет буквы «р», то, значит, раков ловить можно. Апрель – нет, а май…

– А-а, – Инга кивнула и добавила интимно: – Вода еще холодная.

– Не такая уж… холодная.

– А глубоко? Нырять?

– Метра два. Пустяки. В ластах.

– У меня нет.

– Я привезу тебе. Там резинка, на ластах, можно подрегулировать. Какой у тебя?

– Что?

– Размер какой?

– Ноги?

Она засмеялась, Валет тоже. Я рванул велосипед, поднял на дыбы, развернув на заднем колесе. На ходу запрыгнул в седло.

– Эй! – крикнула Инга мне в спину. – Лайме привет передай!

Я уже успел выехать на проселок. Дал по тормозам. Дальнейшее происходило без непосредственного контроля с моей стороны и напоминало одновременно взрыв, крушение поезда и извержение вулкана.

– Ты меня предала! – заорал я.

Велосипед мне мешал, я кинул его на дорогу.

– Предала! Меня арестовали! Ты думаешь, я не слышал? «Не знаю этого человека!» Отреклась!

Мимо прокатил грузовик, в кузове гремели молочные бидоны. Шофер аккуратно съехал на обочину, огибая меня, он даже не посигналил. А я продолжал кричать и размахивать руками. Я метался взад и вперед, наконец, запутавшись в велосипедной раме, упал. Сидя в пыли, бил кулаком в пыльный асфальт. Мне очень хотелось плакать. Наверное, я плакал.

Домой добрался на автопилоте. Всю дорогу кто-то в моей голове выкрикивал злые и обидные слова, он, этот кто-то, был остер, вот уж воистину – язык что бритва. Гораздо саркастичнее и остроумнее меня, особенно того, жалкого, сидящего в пыли. Ну и где ты был раньше, мой ядовитый друг?

Открыл беззвучно замок, проскользнул в прихожую. Закрыл дверь, прислушался. Отец уже был дома, с кухни доносился его красивый баритон, тянуло жареной картошкой. Я прокрался в нашу комнату, не снимая ботинок, забрался на кровать. Уткнулся в стенку. От этого стало еще хуже: в навалившейся темноте я ясно представил, что происходит сейчас там, на хуторе. После того как они остались одни. Но ведь не мог я оставаться – не мог никак!

Картины, что демонстрировались внутри моей головы, отличались беспощадной четкостью и натурализмом. Физиологические нюансы показывались крупным планом – все волоски, капли пота, поры румяной кожи. Реальнее любого кино – сплетенные тела, хищные руки, сладострастные рты. Я мычал, кусал костяшки кулака – все тщетно; кадры похотливой хроники сменяли один другой: я ясно видел, как торопливые пальцы путаются в застежках платья, да-да, того, желтого в белый горох; крепкая ляжка на фоне сочной травы (какая-то услужливая сволочь для пущего реализма посадила на изогнутый стебель стрекозу). Видел запрокинутую голову, молочную шею, беззвучный стон на приоткрытых губах. Видел я и брата. Уверенного и ловкого, с глазами василиска. Хитрого хищника, алчущего лакомств.

Внезапная истина открылась мне: не ты попадаешь в ад, ад проникает в тебя. Ад заполняет каждую клетку твоего существа, каждую каплю твоей крови. Ты сам превращаешься в ад. От тебя прежнего не остается ничего – оболочка, шелуха. Вроде тех засохших личинок, из которых появляются бабочки. Но это другой случай – бабочек не будет. Будет бесконечная боль.

Господи-господи! Так и будет, только так! Я закрыл лицо руками, сдавил до боли глаза. Нет никакой геенны огненной, нет бесов и кипящей смолы. Не будет пред вратами ада толпиться ангелов дурная стая, ибо нет никаких врат. Нет никакого бурного Стикса под чернильным небом, нет баркаса душ и жилистого паромщика, нет рвов с кипящей кровью и демонов с баграми, нет и Стигийского болота, Злых Щелей, Горючих песков и Леса самоубийц. Ничего этого нет. А есть лишь ты. Ты и твой персональный ад.

Уснул я незаметно. И это не фигура речи – мое сознание плавно перетекло из одного состояния в другое, причем границы я даже не заметил. Та же комната, та же кровать. Во сне я продолжал лежать, закрыв лицо ладонями, колени утыкались в холодную стену. Мне по-прежнему виделся калейдоскоп из эротических сюжетов, разноцветно-пестрых, солнечных. Порнографические картинки перемежались сценами из адской жизни, эти были мутными и монохромными – красными. Точно дело происходит в фотолаборатории. В густом малиновом небе носились гарпии, бесы стреляли из луков, черти помельче пороли грешников бичами.

Мне снилось, что Валет вернулся и уже спит.

Его профиль вырезан черным силуэтом на мышиной стене. Чеканный профиль, как на денарии императора Октавиана Августа – высокий лоб, крупный цыганский нос, крепкий подбородок. Я иду на кухню и возвращаюсь с ножом. Подхожу к спящему. Мускулистая шея, но кадыкастое горло нежно. Лезвие режет бледную кожу легко, как бритва бумагу. Почему-то нет крови. Брат умирает тихо, не просыпаясь.

Вопреки уверениям русских сказок, что утро вечера мудренее, я проснулся в том же состоянии агонии. Пытка продолжалась. Открыл глаза – перед глазами стенка, будто и не спал. Прислушался – на кухне бубнил «Маяк», мать каждое утро слушала радиопостановки. «Театр у микрофона», кажется, это называлось.

Кровать Валета, безукоризненно, по-армейски, заправленная, была пуста. Он уже ушел или не приходил вовсе? Будильник на его тумбочке показывал почти десять. Я спрыгнул на пол, подкрался к кровати брата, сунул руку под одеяло. Провел ладонью по простыне – холодная.

Не ночевал, значит. Вот, значит, как.

На кухне чванливый баритон неубедительно изображал аристократа, капризно обращаясь к кому-то «милостивый государь». «Неужели вы думаете, милостивый государь, что это сойдет вам с рук?»

Выходит, Валет всю ночь был там. С ней. С ней!

Я вцепился в одеяло, сорвал его с кровати. Скомкал, бросил на пол. Схватил подушку, подкинул, влепил ногой, как по мячу. Подушка задела люстру и лениво плюхнулась в угол.

– Милостивый государь… – прорычал я, хватая будильник.

Бросок вышел хлесткий – будильник угодил прямо в эстамп, одинокий эскимос в каноэ брызнул осколками, рама упала на пол.

– Сойдет с рук, милостивый государь?!

Я пнул тумбочку, еще и еще раз. Она грохнулась набок, дверца открылась, оттуда вылетели книги, мелкая дребедень. Черноморские ракушки, пистолетные гильзы, спичечные коробки с мертвыми жуками, пластмассовые модели истребителей – Валет мог часами клеить эти лилипутские самолеты, у меня никогда не хватало терпения.

Под моим каблуком тонкая пластмасса хрустела как первый лед. Вещи превращались в мусор, любимые вещи брата. Я топтал истребители, перламутровые ракушки, спичечные коробки, топтал с наслаждением, с азартом, пока не заметил, что в дверях стоит мать. Ее рот был приоткрыт, она шевелила губами, точно пыталась что-то сказать. Кисть руки тряслась сильнее обычного. Скрюченные пальцы, вывернутая ладонь – жест нищенки, выпрашивающей милостыню.

– Что?! Ну что тебе надо? – заорал я и, оттолкнув мать, выскочил из комнаты.

До озера я домчал минут за двадцать. Бросил велосипед у обочины, влетел во двор. Куры не обратили на меня внимания, продолжали сосредоточенно клевать. Силуэт старика черным стручком маячил на огородах. Инга стояла на крыльце, она так и застыла на ступеньках с миской, полной клубники.

– Где он? – подбежав к крыльцу, выкрикнул я. – Где?

Выкрикнул высоким противным голосом. От гонки меня трясло, я задыхался. Инга стояла на три ступеньки выше, в ее взгляде промелькнула смесь жалости, отвращения и насмешки – так, по крайней мере, показалось мне с нижней ступени. Рукавом я стер пот с лица, облизнул губы. На зубах похрустывал песок. От этого ее взгляда все как-то вдруг потеряло смысл. Что говорить и делать дальше, я не знал. Вот идиот – запоздалое раскаяние, усталость и апатия буквально подкосили меня, точно кто-то выдернул провод из розетки. Какая ревность, какая месть? Надо же быть таким дураком…

– Клубнику будешь? – спросила она обыденно.

И протянула мне миску.

Где-то совсем рядом прокукарекал петух, хрипло и нагло. Я машинально выбрал самую крупную ягоду, взял за зеленый хвостик.

– Попить дай?

– Молока хочешь?

– Воды…

Рядом с дверью был вбит гвоздь, на нем висел ржавый ключ. Рыжий след на доске напоминал кровь, смытую старую кровь. Неожиданно в руках у меня появилась солдатская кружка, холодная, полная до краев. Я осторожно поднес кружку к губам, сделал глоток. Вода оказалась ледяной, как из родника.

Инга молча смотрела, как я пью, и это уже был другой взгляд. Пил я медленно, словно боясь ее спугнуть. Что-то изменилось – в ней, в нас, в воздухе, в мире, не знаю, – но я безошибочно ощутил это: будто рябь, что комкает отраженные облака, вдруг замирает, и озеро превращается в небесное зеркало. Что это? Чудо? Пока еще нет. Надежда? Нет, скорее надежда на надежду.

Потом она молча взяла меня за руку и повела в сторону озера. Я шел смиренно, как слепой за зрячим, как ребенок за взрослым, шел, ничего не спрашивая, не говоря ни слова. Взобрались на холм, поросший клевером. Там паслись две равнодушные коровы пятнистой масти. Открылся вид на березовую рощу, за ними темнел сосновый бор. Меж сосен внезапно блеснул серп озера, вспыхнул и тут же погас.

Сверху донесся звук, словно там, на небе, с треском рвали тугую ткань. Две серебристые искры – звено «мигов» – перечеркнули синь стремительной диагональю. Истребители скрылись за кромкой леса, звук запоздало катился следом. Вполне вероятно, что в одном из «мигов» сидел мой отец. Я хотел сказать об этом Инге, но передумал. Она шла впереди и даже не подняла голову на звук.

Тропа спустилась в лощину, заросшую лопухами. Пересекла тихий ручей. Впереди темнел бор, оттуда тянуло свежей сыростью, ранними подосиновиками. Голые стволы стройными мачтами уходили вверх, здесь пахло смолой. Мы неслышно ступали по упругому ковру из рыжих иголок, кроны смыкались наверху и не пропускали солнца. Тут было сумрачно и торжественно, как в готическом храме.

Озеро осталось где-то на востоке. Лес стал гуще, между сосен тесными семьями росли елки. Тропа давно исчезла, но Инга уверенно шагала вперед. На ней были линялые кеды на босу ногу, по загорелым икрам хлестали папоротники. Мы перелезали через упавшие деревья, Инга перемахивала их ловко, как на уроке физкультуры, вовсе не заботясь, что мне, идущему следом, были отлично видны ее трусы, белые с невзрачным узором.

На проплешинах, поросших ярко-зеленым мхом, нагло краснели мухоморы, маслянистые и крепкие, все в белых пупырышках. Мне показалось, что земля под ногами стала пружинить, как туго натянутый батут. Наверное, где-то рядом начиналась топь. Латгальское торфяное болото – гиблая трясина, вроде зыбучих песков. Про такие места рассказывали жуткие истории – вроде лужайка, трава и осока, а шаг ступил, и все. И не то что туриста или грибника, целую корову запросто затянет – глазом не успеешь моргнуть. Вернее, корова не успеет. Недаром у латышей столько легенд про замки, ушедшие под землю.

– Dūksts! – Инга обернулась и еще что-то сказала, тоже по-латышски.

Я кивнул; речь, очевидно, шла про топь. Махнул рукой – все в порядке. Если не помнить об опасности, шагать по зыбкой поверхности было даже весело, конечно, если не думать, что в любую секунду невинный газон может порваться, как тряпка. А там под ним – черная торфяная гуща без дна, об этом тоже думать не стоило.

С ветки кубарем сорвалась какая-то серая неопрятная птица; я пригнулся, она пронеслась, чуть не задев меня крылом. Инга остановилась. В просвете меж сосен открылась поляна. Земля под ногами обрела твердость, топь кончилась. Посередине поляны высился горбатый холм, похожий на курган. Макушка его была покрыта мхом. Я подошел ближе, погладил мох рукой: упругий и мягкий, он напоминал толстый плюшевый ковер. Вокруг кургана торчали кряжистые пни, деревья давно спилили, пни тоже поросли мхом.

Инга обошла курган, я пошел следом. С той стороны чернел вход. По краю земля была укреплена валунами.

– Под ноги гляди! – Инга нагнулась и нырнула в темноту.

Ход круто уходил вниз. Подошвой я нащупал покатую ступеньку, потом другую. Выставив руку, начал осторожно спускаться в темноту. Земля под моими пальцами сухо осыпалась. В подземелье, как и положено, пахло погребом и плесенью. Услышал, как чиркнула спичка. Огонек вспыхнул, разгорелся, стал ярче. Инга держала в руке свечу.

– Где мы? – спросил я.

Она не ответила, подняв свечу, пошла дальше. Ход, тесный и низкий, неожиданно закончился большой комнатой. Потолок, укрепленный балками, устрашающе нависал, посередине стоял грубый деревенский стол и две длинные лавки. Инга поставила свечу на стол.

– Что это? – тихо спросил я.

В углу темнела сложенная из булыжников печь, кирпичный дымоход утыкался в потолок. Стены были зашиты досками, старыми, почерневшими от времени, из щелей торчал сухой мох. Я разглядел какие-то прямоугольники на стене; иконы, что ли? – удивился я. Подошел ближе – книги. Они были прибиты гвоздями к доскам стены. Ржавыми плотницкими гвоздями с рифлеными шляпками величиной с пятак. Обложки книг потемнели, удалось разглядеть только фамилии Фадеева и Шолохова. И еще одну, «Рожденные бурей», имя писателя кто-то выцарапал. – В школе их воровала, – сказала Инга. – В библиотеке.

Она сидела на лавке, положив кулаки на стол. Смотрела не на меня, а как-то сквозь меня.

– Библиотекарша старая, глухая… Прошмыгнешь между стеллажей…

Рядом с печкой лежала большая кукла, фарфоровая, из трофейных. Такие закрывают глаза и говорят «мама». На кукле не было ничего, кроме старомодных панталон с кружевами. Руки кто-то вывернул назад. Вместо глаз чернели две дыры. Я сел перед куклой на корточки. Нужно было что-то сказать, но я не знал, что. Стиснул ладони, спиной ощущал взгляд Инги, как она молча смотрит сквозь меня. Воздух стал плотным, каким-то шершавым, так бывает перед самой грозой, летом, когда горячий ветер гонит по дороге пыльный смерч, когда колючий песок лезет в нос, в рот, забивает глаза. Я зажмурился. На лбу выступила испарина, я попытался вдохнуть глубже, но горло сжалось, тоже стало шершавым, тесным. Как тогда в метро. Прошло столько лет, а чувство страха и беспомощности воскресли моментально.

Это была моя первая поездка на метро. Тем летом мы навещали деда с бабкой. Сколько мне было – пять, не помню, около того. Что удивительно, с фотографической четкостью запомнились мелочи: лампы на бесконечном эскалаторе, высокие, как хрустальные бокалы – они степенно уплывали вверх, на макушке каждой лампы – кованый обруч вроде латунной короны. Лампы плыли вверх, а мы скользили вниз. Черная резина поручня, гладкая и теплая, как тело, – помню тебя. Помню слова отца: «А это самая глубокая станция метро»; он произнес это так гордо, точно сам копал ее.

Запомнился запах – он вырвался из тоннеля, за запахом несся рев, и только потом на платформу вылетел поезд. Мы зашли в вагон, двери закрылись. Перрон тронулся и поплыл. Замелькали люди, арки, белый кафель, синие узоры – почти Гжель – свет внезапно оборвался.

Мы ворвались в грохочущую черноту, за окном с визгом проносились огни, мне казалось, что сама темнота кричит. Что она нас проглотила, темнота, она живая и теперь орет, визжит и хохочет. Я вжался в стекло, я видел черные кишки чудовища, перепутанные, толстые, им не было конца. Я начал задыхаться: такое бывает во сне, когда снится, что падаешь с жуткой высоты, – все твое существо сжимается в невыносимо щекотный комок. И, кажется, вот еще миг – и ты умрешь от этой щекотки.

Когда я открыл глаза на станции «Павелецкая», вокруг хлопотали какие-то люди. Я лежал на жесткой скамейке, холодной и мраморной, как саркофаг. Мне тыкали в нос вонючую едкую гадость на вате, доктор что-то объяснял отцу, а Валет показывал мне из-за спины кулак и беззвучными губами повторял одно слово: «Урод, урод, урод».

– Ты что, заснул?

Я вздрогнул; голос Инги выдернул меня из московского подземелья и вернул в латгальское. Я рукавом стер пот со лба, медленно поднялся с корточек и обернулся. Инга все так же сидела на лавке, ее ладони теперь были плотно прижаты к столу, словно она боялась потерять равновесие. Между ладонями стояла свеча. Это была толстая церковная свеча из мутного желтого воска, фитиль потрескивал, узкое длинное пламя вытягивалось в дрожащее жало, огонь из оранжевого превращался в черную нить копоти, уходящую в темень низкого потолка.

Из сумрака постепенно выплыли очертания предметов – глаза привыкли к темноте, да и свет свечи оказался достаточно ярким: я разглядел дрова, березовые чурки, аккуратно сложенные в поленницу у печки. Рядом из массивного чурбака торчал топор. Три оружейных ящика громоздились один на другом, длинные, крашенные защитной краской, в таких перевозят винтовки. В углу были свалены лопаты с ржавыми лезвиями, там же белели скрученные матрасы, из дыр лезла желтая вата. – Твой брат… – Инга подняла ладони, словно защищая пламя свечи от ветра.

– Что?

– Он сказал, что ты…

– Врет. Он врет. – Я чуть не произнес вслух: «Не урод! Никакой я не урод!»

– Я же…

– Он всегда врет.

– Иди сюда, – тихо позвала Инга. – Дурак. Я про другое…

Она встала, я подошел ближе. Она коснулась рукой моей щеки, ее ладонь была чуть шершавой и жаркой от свечи. Указательным пальцем провела по моему лбу – медленно, сверху вниз. По носу, подбородку, по горлу, по кадыку – точно чертила линию, делящую меня пополам. Расстегнула верхнюю пуговицу воротника. За ней – другую, еще одну, ниже. Я сглотнул, я стоял не двигаясь. Пытаясь справиться с неожиданно осипшим голосом, выговорил:

– Инга…

– Тсс-с, – шепнула она и чуть заметно покачала головой, мол, ни слова.

Мы смотрели друг другу в глаза, и это напоминало игру: мы в детстве играли в такую, «гляделки», кажется, называлась: кто моргнет первым или кто первым отведет взгляд, тот и проиграл.

Ногти ее царапнули мою грудь, щекотно, едва ощутимо, как лапки паука. Пробежали вниз. Скользнули под пояс штанов, я непроизвольно вдохнул, втянул живот. Ее губы дрогнули – полуулыбка, намек на улыбку. Не знаю, улыбка, а может, глаза – эти светлые застывшие ледышки, – только мне казалось, что она в любой момент вдруг может расхохотаться, превратить все в шутку. Или разозлиться и оттолкнуть.

Она взялась за ремень, не отрывая взгляда от моих глаз, на ощупь расстегнула пряжку.

– Повернись, – сказала тихо.

– Что?

– Спиной повернись.

Я повернулся. Инга вытянула ремень из брюк.

– Руки дай.

– Зачем?

– Там узнаешь…

Я почувствовал, как она стягивает мои запястья ремнем, застегивает пряжку. «Там узнаешь», – повторил про себя. Где – там?

– Змеи заползают сюда, – сказала. – Гадюки из болота…

Ремень больно впился в руки, но я молчал. Валет бы наверняка даже не пискнул, терпел бы, как тот спартанский мальчик. В дальнем углу темнота зашевелилась, что-то едва слышно зашуршало.

– Инга?

Она что-то пробормотала по-латышски, дыша мне в затылок, потом спросила:

– Руки… можешь?

Я улыбнулся, помотал головой – нет, не могу. Попробовал ослабить узел, вытащить кисть – дохлый номер. Инга прижалась к спине, обвила меня руками. Перестал дышать, боясь даже шелохнуться, – я почувствовал, как ее пальцы расстегивают мои брюки, одну пуговицу за другой. Штаны сами сползли вниз.

Руки затекли, стянутые локти ломило, но мне было наплевать – все мое существо сжалось и сконцентрировалось там, внизу, где умело блуждали ее пытливые пальцы. Будто на краю бездны застыл-замер по стойке смирно, закусив губу – вот-вот сорвусь, взлечу, взорвусь. На полувздохе от вскрика в столбенеющем мозгу вспыхнула мысль: вот оно, я живу! Живу, дышу, горю! И только она, эта чокнутая латышка с глазами полярной собаки, способна зажечь меня. Только с ней я живой – это ж так ясно! И вся чушь про половинки душ, которые ищут друг друга по свету, не про меня – нет-нет-нет! О нет! Без нее я не половина, без нее меня просто не существует. Меня просто нет. Лишь тень, унылый отпечаток человека. Как след сапога в сырой глине. Скучный и никому не нужный, даже самому себе.

Не помню, наверное, я кричал. Уж точно стонал. Сердце подскочило и бешено колотилось в гортани. Я задыхался. Инга, сипло дыша, впилась губами мне в шею сзади – мокрое и горячее (кровь, слюни, слезы?) стекало по спине под рубашку. Судорожными пальцами я пытался ухватить Ингу, схватить, потрогать хоть что-то – платье, тело.

Блаженным приливом жизнь затекала обратно в меня – пьяного, оглушенного, счастливого. Тело казалось неуклюжим, тяжелым, будто я лежал в ванне, из которой только что ушла вода. Открыл глаза.

Темнота была абсолютной. Такую темноту почему-то называют кромешной – что это вообще за слово? Свеча не горела.

– Инга?

Я повторил еще раз, позвал чуть громче.

– Инга…

Голос прозвучал глухо, как в подушку. Темнота казалась густой, почти мягкой. Как сажа.

– Очень смешно…

Я постарался придать голосу тон небрежный, чуть насмешливый. Главное, невозмутимый. Инга – я представил себе, как она зажимает ладошкой рот, – стоит тут, в двух шагах, и давится от смеха. Ну, ничего, ничего, скулить никто не собирается.

– Я же знаю, ты тут. Я слышу.

На самом деле ничего я не слышал. Ничего, кроме собственного дыхания. Ремень впился в запястья, локти ломило. Я сжал кулаки, пальцы затекли до немоты, кулаки получились ватные, точно на руках были толстые варежки. Попробовал растянуть узел, но от усилий кожа ремня лишь больней врезалась в руки.

Так, стол должен быть за спиной, печка справа; нужно дойти до противоположной стены и, держась за стену, найти выход. Идти нужно налево – это сто процентов. Плевое дело – пара пустяков.

Я сделал шаг, но совсем забыл про брюки. Запутавшись в спущенных штанах, со всего маху грохнулся на землю грудью и лицом. Мрак взорвался ослепительно белым, словно в мозгу лопнула ртутная лампа. Я от души ударился подбородком и, похоже, прикусил язык. Во рту появился вкус крови.

Никогда раньше не пытался встать со связанными за спиной руками. Процесс оказался гораздо занимательнее, чем может показаться. Пару раз удалось подняться на колени, но каждый раз, путаясь в брюках, я заваливался на бок. Наконец догадался освободиться от штанов – катаясь по земле и брыкаясь, я вывернул проклятые портки наизнанку и отделался от них. Вместе со штанами я лишился и обуви: кеды запутались в штанинах и снялись вместе с носками. Пыхтя и ругаясь, встал. Теперь мне было плевать, что Инга слышит. Я был очень зол.

– Не смешно! – рявкнул в темноту. – Глупо!

В голове гудело. Но не ровным гулом, нет, казалось, в моей башке поселился целый рой задорных цикад. Они пели буйным хором – в унисон, а то вдруг начинали солировать, выдавая трели почище зубоврачебной дрели. Звон накатывал волнами, и в моменты прилива казалось, что весь мир набит шальными цикадами.

На ощупь доковылял до стены. Стукнулся коленом о какой-то острый угол, кажется, там стояли оружейные ящики. Осторожно двинулся влево. Руки перестали болеть, исчез мерзкий зуд в пальцах, теперь я их просто не чувствовал. Стена тянулась бесконечно, выхода не было. Но я не мог пропустить выход. Странная штука происходила и со временем, время оказалось напрямую связано со светом: в полной темноте оно текло как-то иначе. Теперь я уже точно не знал, сколько прошло с начала моего путешествия вдоль стены – минут десять или пара часов.

Снова ударился коленом. Похоже, о те же ящики. Мне не составило труда нарисовать их в воображении – эти чертовы оружейные ящики, крашенные в хаки, с полустертыми готическими буквами, набитыми по трафарету. Я обошел комнату и вернулся в исходную точку. И снова каким-то макаром умудрился прозевать дверь. Выругавшись, я лягнул пяткой в темноту – деревянное нутро ящика отозвалось пустой бочкой.

Мне почудился звук – глухой шорох, словно кто-то пересыпает сухой песок. Мыши, это мыши, не змеи. Даже не смей думать о змеях. Это мыши. Я замер и перестал дышать – понять, откуда доносится звук, так и не смог. Потом услышал голос, едва различимый – так долетают обрывки чужого разговора с дальнего берега реки. Призрачным шелестом, прозрачным шуршанием. Мне вдруг привиделось, что вокруг не подземелье, а, наоборот, пустыня, бескрайняя и бесконечная. Я чуть было не потерял равновесие и не упал снова. Уперся лбом в сырые доски, которыми были зашиты земляные стены. От древесины пахло гнилью.

Зачем она делает это? Зачем?

– Инга! – крикнул я. – Зачем? Зачем?

Голос стал громче, ее голос. Она что-то негромко напевала на латышском. Послышались шаги, я оглянулся на звук.

Чиркнула спичка.

Огонек выхватил половину ее лица, челку, белок глаза. Инга перестала петь, она остановилась в черном проеме входа. Поднесла спичку к фитилю и зажгла свечу. Медленно подняла свечу над головой. Дрожащий свет растекся по комнате, громоздкие неуклюжие тени полезли на стены. Да, я стоял у оружейных ящиков. Справа находилась печь. Выход был прямо напротив.

– Ты что, чокнутая? Да?! Сумасшедшая?

Я начал орать, сдержаться мне не удалось.

Продолжал в том же роде, наверное, даже обзывал ее какими-то обидными словами. Я орал, постепенно понимая, насколько нелепо выгляжу – взбешенный, но без штанов и босиком, в грязной распахнутой рубахе.

Но Инга не улыбалась, она слушала с серьезным лицом. Слушала, неспешно, шаг за шагом, приближаясь ко мне. На расстоянии вытянутой руки остановилась. Наклонилась и поставила свечу у ног.

Удивиться я не успел: Инга выпрямилась и со всего маху влепила мне пощечину. Ладонь угодила по щеке и по уху. Звон оглушил меня, я заткнулся на полуслове.

– За буфетчицу. – Белый от бешенства взгляд из-под челки.

– Ну, ты-ы… – простонал я, мотая головой.

– Ты понял? – Почти крик.

– Да…

Она терла ладонь, должно быть, отбила.

– И еще…

Я инстинктивно отшатнулся.

– Запомни! – выкрикнула Инга. – Я никогда и никого не предавала. Никогда!

– Ты чокнутая! Истеричка!

– Да! Чокнутая! Да! Истеричка!

Она рванулась, на секунду мне показалось, что она сейчас укусит меня. Вопьется в лицо. Чертова хаски.

– Ты понял?! Понял?!

Нет. Я не очень понимал, о чем идет речь, но на всякий случай буркнул:

– Понял.

– Хорошо. – Она нагнулась за свечой. – Тогда пошли.

– Руки…

– Да. Руки.

Снаружи наступал вечер. Там прошел дождь, и лес был мокрым и ярким, точно свежевыкрашенным. Блестела трава, папоротники, их узорчатые листья казались лакированными. Мы возвращались. Я снова плелся следом, Инга шагала не оглядываясь. Моя решимость послать ее к чертовой матери постепенно выдыхалась вместе со злостью. К тому же нужно было сперва выбраться из болот. Я тер ладони, пальцы тупо ныли, они были красные и распухшие, как морковки. Сжать руку в кулак не получалось. От ремня на запястьях остались белые полосы, похожие на шрамы.

По сути Инга была права. Я злился на нее лишь за то, что она довела меня до бабьей истерики. До белого каления! До воплей и ругани, до оскорблений. А так – права. Ведь была же буфетчица – была. Дважды была, если уж начистоту. К тому же милицию наверняка не Инга, а соседи вызвали.

Над нами нависали еловые лапы. С крепкими, филигранными шишками, как на новогодних открытках. Проходя, Инга ухватила ветку рукой, отпустила. Меня обдало холодными каплями. Она повернулась, засмеялась. Я почти столкнулся с ней. – Прости, – перестала смеяться, серьезно добавила: – Так было нужно.

Вот чокнутая. Хотел быть строгим, обиженным, но не смог – улыбнулся в ответ.

– Чокнутая, – сказал я.

– Ага… – Она взяла меня за шею, притянула к себе. – Еще как…

Она целовала, не закрывая глаз, не жмурясь, как нормальные люди. Ее ресницы касались моих, светло-голубой глаз, широко распахнутый, огромный и жуткий, глядел в упор. Мои ладони сползли с талии, я стиснул ее ягодицы. Она сама подалась ко мне, прижалась. Я почувствовал ее упругий лобок. – Нет… – прерывисто дыша, сказала Инга. – Не тут. Пошли к озеру…

И снова впилась в мои губы.

Именно в этот момент мне стало ясно, что я пропал. Осознание пришло с каким-то восторженным упоением, как перед прыжком с кручи. Да, она сумасшедшая, но я готов сделать все, что взбредет ей в голову, – и не просто сделать, а с радостью. С бешеным восторгом сделать! Любовь? Нет, не думаю, да и кто знает, что это такое – любовь. Мания, безумие, умопомрачение – счастье! Словно я преступил черту, за которой не страшно уже ничего. Когда вдруг озаряет: а ведь никакой смерти-то и нет!

Тем же вечером мы с Валетом подрались. Он ждал меня у подъезда. Был явно на взводе; сворачивая к дому с бетонки, я видел, как он мечется под фонарем, вышагивает туда-сюда с сигаретой в зубах.

От озера я гнал, отпустив руль и раскинув руки как крылья. Быстро темнело. На западе, остывая, плавилась малиновая полоска. Черные деревья слились в плоский силуэт с наспех очерченным контуром. Дорога неслась подо мной призрачной лентой, я крутил педали в каком-то радостном азарте, точно шел на взлет. Пару раз влетал колесом в колдобины, но всякий раз мне удавалось сохранить равновесие – да и что могло со мной случиться, ведь смерти нет.

Валет увидел меня, выкинул окурок и быстро пошел навстречу. Я на ходу спрыгнул с велосипеда.

– С ней был? – выкрикнул он. – С ней? Да? Только не ври – с ней?

– С ней. – Я поднес ладонь к лицу, вдохнул: от пальцев пахло Ингой.

Нестерпимо захотелось вслух произнести ее имя, но я не успел. Хлестко, как пружина, Валет выкинул вперед кулак. Удар пришелся в подбородок. Я повалился на спину, велосипед грохнулся на меня. Брат подскочил, замахнулся, он снова целил в лицо. Мне удалось увернуться, кулак скользнул по виску.

– Изувечу! – рычал Валет, замахиваясь снова.

Велосипед оказался между нами, брат ухватился за раму, навалился всем телом. Руль уперся мне под ключицу, рама сдавила грудную клетку. Я задыхался. Валет, сопя и ругаясь, старался попасть кулаком в лицо. Я успешно уворачивался, пытался лягнуть брата, но штанина запуталась в велосипедной цепи. Мне удалось изловчиться и садануть его по ребрам, Валет охнул, привстал, хватая воздух ртом. Отбросив велосипед, я вскочил на ноги.

– Лежачего… – выкрикнул я. – Лежачего бить! Ну ты и гад, Валет!

Пыхтя и отплевываясь, мы стояли напротив друг друга. Валет разбил кулак и теперь слизывал кровь с костяшек. Я тронул подбородок: он надулся, там пульсировала жаркая боль.

– Хотел отомстить? – Валет зло сплюнул мне под ноги. – Да?! Вот так хотел?

– Ты что…

– Заткнись! – Он пошел на меня. – Ты думаешь, я не понял…

Что он там понял, узнать я не успел: со стороны бетонки раздался рык мотоцикла, отцовского «Мефисто». Его мощный движок не спутать ни с каким «Уралом» или «Явой». Белый луч фары выхватил сараи, полоснул по стволам лип. Яркий круг уперся в ворота гаража. Мотор напоследок рявкнул и умолк. Из темноты донесся мелодичный посвист. Батя высвистывал арию Сильвы из одноименной оперетты Кальмана.

Валет застыл. Что-то буркнул, зыркнул исподлобья и быстро пошел к подъезду. Я поднял велосипед, поплелся следом – разговаривать с отцом мне тоже не хотелось.

Утром я снова оказался на озере. На том же месте, что и вчера. Трава, примятая нашими телами, не успела распрямиться за ночь; я сел на землю, обхватил колени и стал ждать. Сидел тихо, не двигаясь, точно оглушенный. Словно зачарованный – вот верное слово. Вчера, после драки с братом, у меня появилось странное ощущение: будто я проскользнул в другую реальность. На территорию чуда.

Такое испытываешь, выходя из детства, когда разум уже принял скучную логику взрослой жизни, а где-то в глубине твоего существа еще тлеет уголек веры в волшебство. А что, если это мы сами делаем жизнь такой – серой и унылой – и своим занудством убиваем возможность чуда?

Нам посчастливилось – нам удалось родиться. Ты только подумай, какая удача – мизерный шанс, это ж как в лотерею выиграть. Мы родились и очутились на сказочном карнавале, который своими же силами превратили в смертную тоску. В добровольную каторгу.

Голова моя была легка и прозрачна. Утро тихо перетекло в день.

Передо мной лежало неподвижное озеро, окруженное соснами. На том берегу, обрывистом и диком, деревья подступали к самой воде, за ними темнел бор. Казалось, если вот так притаиться, то можно понять что-то важное, что-то тайное. Про небо. Или про землю. Про жизнь. Зачем отражаются камыши в озере. Какой смысл в невесомых облаках, что скользят по синеве. Отчего птицы перекликаются такими настороженными голосами. Или они хотят подать мне знак? Но какой? Ведь птицы, любой коростель или зяблик, знают куда больше меня. Он, этот зяблик, может прямо сейчас взмыть к облакам и увидеть оттуда полмира – и меня, сидящего в траве, и Ингу, что спешит по тропе в сторону озера, и молодых латышей, работающих в поле, и Валета за столом с конспектом по физике – выпускные экзамены через неделю, а ты, поди, и забыл?

До меня долетели смех, голоса. На песчаную косу за дальней ивой выскочили латыши. Те трое, которых я видел в поле по дороге к озеру. Один, белобрысый мальчишка, тогда помахал мне. Сейчас он снова меня заметил, вскинул руку над головой. Я махнул в ответ. Латыши разделись догола, толкаясь и гогоча, бросились в воду. Их хохот катился по озеру, стеклянное эхо металось от берега к берегу, затихало между сосен.

– Аборигены… – проворчал я без злобы, почти с нежностью.

Я любил весь мир сразу. Даже тех шумных деревенских парней. Сцепив пальцы, закинул руки за голову. Медленно завалился навзничь в траву. Ход облаков гипнотизировал, теперь мне уже казалось, что я сам плыву куда-то. Бросив весла, лежу на дне лодки, и меня несет плавный ток. Нежно тянет неведомо куда непонятная река. А может, так и надо – и не будет разочарований и душевной боли: какая боль без борьбы? Так, меланхолия.

– Меланхолия, – прошептал я по слогам, отгоняя настырную муху от лица.

Латыши, похоже, наконец угомонились. Муха села мне на скулу, я замер, выждал секунду и хлестко шлепнул себя по щеке. Конечно, муха оказалась проворнее.

На том берегу было тихо. Я приподнялся на локте. Нет, они не ушли – латыши ныряли, подолгу оставаясь под водой. Занимались этим сосредоточенно, будто работали. Я встал на колени, загородился ладонью от солнца. Неподвижное озеро сияло как ртуть, становилось душно. Похоже, собиралась гроза.

Латыши продолжали нырять, голова одного возникла на поверхности, он что-то крикнул и исчез снова. Белые ягодицы сверкнули и ушли под воду. Другой подгреб торопливыми саженками и тоже нырнул. Раков ловят? Или нашли что-то? Что?

Из-под воды одновременно показались две головы. Быстро гребя, они тянули что-то к берегу. Что-то большое и белое. Я медленно встал, выпрямился. Сначала догадался, потом увидел – это был белобрысый парень.

Они волокли его, как куль, по мелководью. Вытащив на песок, положили на спину и принялись откачивать. Они суетились – поджарые и долговязые, похожие на близнецов, у них даже загар был одинаковый – оранжевые шеи и руки, остальное как сметана. Белобрысый лежал неподвижно.

Один латыш, на ходу натягивая штаны, быстро побежал вверх по тропе и скрылся в орешнике. Другой продолжал делать искусственное дыхание. Парень не шевелился. Ужас тихо наполнил меня, кожу на затылке стянуло. Должно быть, так волосы встают дыбом.

Я опустился на корточки. Зажал ладони между коленей, чтобы не дрожали. Нужно пойти туда, помочь. Но чем я могу помочь? Ведь и дураку ясно: мертвый он. Мертвый. Мысленно повторил слово несколько раз, пока из него не вытек смысл. Остались звуки, которые ничего не означают.

– Мертвый… – произнес вслух.

Как тогда, на похоронах деда, я окаменел. Не мог двинуться с места. Как тогда, на кладбище, в детстве. У меня и сейчас не хватило бы духу пойти туда. И ни за какие сокровища мира я не смог бы заставить себя дотронуться до мертвеца. Скорее бы умер сам.

Появился милицейский газик. Крашенный в цыплячий цвет, с синей полоской по борту и с синим маяком на крыше. Из машины выскочил давешний латыш, неспешно выбрался милиционер. В галифе, начищенных сапогах, на поясе кобура. Они подошли к утопленнику, присели на корточки. Парень, что делал искусственное дыхание, размахивая руками, что-то говорил. Тыкал в сторону озера и леса. Милиционер, сняв фуражку, поглядывал то на него, то на утопленника.

Из распахнутой двери газика долетали тихий треск милицейского радио, обрывки фраз оператора. Потом милиционер поднялся, лениво обошел тело, сделал несколько фотографий. Сунул фотоаппарат в карман, вернулся к машине. Закурил, вызвал кого-то по рации и долго с ним ругался. Щелчком послал окурок в камыши, окликнул латышей. Сам сел за руль, парни забрались на заднее сиденье. Газик развернулся, моргнул красными стоп-сигналами и, переваливаясь, полез вверх по тропе. Утопленник остался лежать на песке.

Шум мотора затих. Растворился в цокоте кузнечиков, вкрадчивом шушуканье камыша. Я не мог оторвать взгляд от мертвеца. Бледное неподвижное тело с загорелыми по локоть руками, казалось, на нем белое балетное трико с короткими рукавами. Почему они его оставили? Разве так можно?

Озеро стало матовым и серым, как олово. На середине плеснула рыба. Крупная, наверное, лещ. Сверкнула сталью чешуя, донесся всплеск, по воде побежали круги. До меня вдруг дошло, так остро, я аж вздрогнул: кроме нас с мертвецом, на озере никого нет. Только он и я.

Парило. Небо, скучное и серое, нависло над лесом. Я стянул потную майку, скомкал, бросил в траву. Звуки стали глуше, как сквозь войлок; даже кузнечики притихли. Прислушался: со стороны Даугавпилса докатился призрачный отзвук грома, далекий и глухой, как ворчание огромного зверя.

– Гроза, – раздалось за спиной.

Я обернулся – Инга.

Подошла бесшумно, я даже не услышал шагов. Покусывая длинную травинку с метелкой на конце, она пристально смотрела на восток. Оттуда, будто повинуясь ее немому приказу, снова донесся утробный рокот.

– Милиция приезжала, – повернулась. – Снова тебя ловят?

Спросила насмешливо, протянула руку к моему лицу.

– Брат? – тронула пальцем подбородок.

От боли я вздрогнул. Про драку совершенно забыл, но челюсть ныла, да и синяк наверняка был хорош.

– Красиво? – спросил с вызовом.

Она пожала плечом, равнодушно, мол, мне-то что. Она снова стала чужой. Холодной и настороженной Ингой, которую я почти ненавидел. Точно не было у нас вчерашнего – вот тут, на этой самой траве. Ведь вчера, только вчера! Трава не успела даже распрямиться! Цаца в кедах! Очень хотелось сказать ей что-то обидное, сделать больно, но я сдержался. Не из благородства, нет, просто от злости не смог найти хлестких слов. Похоже, я такой же псих, как она: то у ног готов ползать, пятки целовать, то…

– Кто там? – Она смотрела поверх моего плеча на тот берег.

Смотрела не отрываясь. Я помедлил, хмуро буркнул:

– Пацан. Утонул. Потому и милиция.

– Ты видел?

Я кивнул.

Мне вдруг пришло в голову, что Инга знает утопленника, он же местный. Может, с соседнего хутора, они тут все друг друга знают. Инга стянула через голову платье, не расстегивая, вывернув наизнанку. Сбросила тапки.

– Ты что? – Я сглотнул, меня замутило как от предчувствия надвигающейся беды. – Туда?

– Чего стоишь? – Она быстро сняла трусы. – Плывем!

– Ты… – запнувшись, я уставился на белобрысый хохолок на ее лобке. – Туда…

Оттолкнув меня, Инга быстро пошла к воде. Я попытался поймать ее за пальцы, она вывернулась. Вбежала в воду, взмахнув руками, с ходу нырнула.

– Чокнутая… – Сел в траву, стянул, не расшнуровывая, кеды. – Ведь по берегу же… по берегу можно…

Она вынырнула метрах в пятнадцати, размашисто, по-мужски, поплыла к тому берегу. Я быстро снял штаны вместе с трусами. Зашел в воду.

Догнать Ингу не удалось, хоть я и старался – греб как на значок ГТО. Она уже выбралась на берег, а я только подплывал к мелководью. Сбавил скорость, с кроля перешел на брасс. Подплывая, разглядывал мертвеца. Не хотел, но смотрел не моргая.

Утопленник лежал на песке; худой и строгий, вытянув руки по швам и выставив вверх подбородок. Инга обошла труп, крадучись, точно боялась разбудить. Села на корточки, вглядываясь в лицо.

– Иди сюда, – негромко позвала она меня. – Ближе.

Я остановился метрах в двух. Парень выглядел старше, чем мне показалось утром. Когда он был живым. Когда помахал мне, проезжающему мимо на велосипеде.

– Ближе… – Инга подняла глаза. – Ты что, боишься?

Да, боюсь, ответил я про себя. Боюсь.

На вялых ногах сделал шаг, другой. Никогда не видел мертвеца так близко, даже когда хоронили деда. К тому же этот был голый. Редкие волосы на груди казались седыми, седыми казались и брови, и ресницы, а под глазами лежала тень, словно плохо смытая тушь.

– Странно… – тихо начала Инга и замолчала.

– Что? – Я осип.

Она не ответила, указательным пальцем дотронулась до острого кадыка утопленника. Медленно провела вниз по сизому горлу, остановилась на острой ключице.

– Мертвый совсем не похож на спящего, – произнесла почти шепотом. – Какая чушь, когда говорят… Он похож на неодушевленный предмет. Предмет. Как камень. Или песок.

Она посмотрела мне в глаза.

– Правда. Он теперь как камень. Не бойся, потрогай. Это просто камень.

Ее мокрые волосы, закинутые назад, казались совсем темными. Раньше я не замечал, что уши у нее чуть вытянутые, острые и совсем без мочек. Что-то рысье появилось в лице – то ли эти уши, то ли острые скулы. Может, взгляд, не знаю.

– Ближе! – сухо повторила Инга.

Она смотрела на меня пристально, совсем не моргая. Ее смуглые руки покрылись гусиной кожей, от холода соски сжались и потемнели. Против своей воли я сделал еще шаг. Не глядя на труп, медленно опустился на корточки.

– Видишь, совсем не страшно, – произнесла она тихо. – Потрогай его.

Я прерывисто вдохнул и дотронулся до мертвого плеча. Оно было гладким и холодным как кость. Мертвая кость. Только тут до меня дошел смысл слов «неодушевленный предмет». Тело, лежавшее на песке, не имело никакого отношения к тому мальчишке, который смеялся и махал мне сегодня утром. Куда он исчез, тот, живой? Как странно, как нелепо. Действительно, мертвец совсем не похож на спящего, он уже не человек, он неодушевленный предмет. Мертвое тело. Но что такое тогда человек?

Я перевел взгляд на Ингу. Скользнул по лицу, остановился на груди, потом посмотрел ниже. Голое женское тело – а во мне не было даже намека на вожделение. Меня мутило. Мне почудился запах тины, так воняют забытые вазы с цветами – сладковатой гнилью. Я снова разглядывал лицо утопленника.

– Обними меня. – Инга поднялась.

– Что? – Я тоже встал.

– Холодно. Обними.

Я обнял. Она тут же уткнулась лицом мне в шею, уютно пристроилась в ключице. Ее нос был как ледышка, плечи мелко дрожали. Я сгреб ее в охапку, обхватил руками. Прижал к себе, крепко-крепко, стараясь унять дрожь.

– Теплее?

Кивнула, потерлась ледяным носом. Мы молчали, она едва слышно сопела, прерывисто, в такт дрожи. Когда она моргала, ее ресницы щекотали мне шею. Было в этом что-то трогательное, интимное – почти тайное.

Потом заговорила. Тусклым голосом, тихим и монотонным, как сквозь сон:

– Совсем не помню его лица. Солдаты забрали фотографии, мать одну спрятала, а дед нашел и сжег. Помню того офицера, запах помню – знаешь, этот одеколон русский, – и еще ремни его воняли новой кожей… Слово какое-то смешное есть…

– Портупея…

– Портупея, да. Тот русский кричал, кричал и ругался на мать. Еще помню, зуб у него был железный – блестел во рту, когда он кричал. В Сибири сдохнешь, всех вас туда, паскуды… а пацанку в Даугавпилс, в приемник. Интернат там детский… В Даугавпилсе.

Так говорят загипнотизированные. Из Риги к нам приезжал гипнотизер, выступал в Доме офицеров. Сперва показывал фокусы, а после гипнотизировал желающих. Римму Павловну из военторга, кого-то еще.

– После я почти год не разговаривала. Но этого совсем не помню. Знаешь, как дыра в памяти… А потом заикалась, в Резекне возили к врачу. Сильно заикалась – вот это помню. Я уже в школу ходила, в ту, старую, которая за Еврейским кладбищем. А новая за рынком, там, где раньше…

Инга замолчала, выдохнула, точно выбилась из сил.

– Но не мать рассказала русским. Не мать, дед рассказал. Я знаю. Они его били… И отца потом тоже…

В возникшей тишине грохнул раскат грома. Бухнуло с оттягом, как из гаубицы. Гроза приближалась. Восточная половина неба уже налилась чернильной синью, из-за макушек сосен выползала черная туча, чумазая и растрепанная, как клуб паровозного дыма. Инга вывернулась из моих рук.

– Поплыли, – сказала.

От покорности не осталось и следа. Кроткая беззащитность превратилась в безразличную решимость, причем без перехода, моментально. Будто и не она мгновенье назад таяла в моих объятьях, жалась ко мне, как бездомный кутенок. От таких перепадов с ума сойти можно.

– Инга!

Она не ответила, перешагнула через утопленника, не оглядываясь, пошла к воде. Перешагнула, словно через бревно. Тут, на этом берегу, ничто ее больше не интересовало. Ни мертвый парень, ни я. Какого черта мы вообще сюда плыли?

– Какого черта! – крикнул я. – Гроза!

– Да-да! Гроза! – Она зашла в воду, ответила, не обернувшись: – Поплыли!

Над лесом зигзагом полыхнула молния. Озеро и бор застыли контрастным снимком в ртутной вспышке. Тут же шарахнул гром, ударило с треском, будто кто-то огромный ломился сквозь чащу, круша сосны как хворост.

– Молнией же! Молнией убьет к чертовой матери!

Она оглянулась – стеклянные глаза, пустой взгляд. Зашла в воду уже по пояс.

– Валет бы молнии не испугался.

Сказала и нырнула, не дала мне даже ответить.

– Дура! – крикнул я в пустое озеро. – Истеричка! Вот ведь дура!

Но тут она была права, Валет бы не струсил. Такой же психопат. Сиганул бы под гром и молнии и глазом бы не моргнул.

Первые капли, увесистые и редкие, застучали по листьям и траве, по песку. На неподвижной воде озера появились круги. Их становилось все больше, шум нарастал, приближался. Постепенно все озеро покрылось стальной рябью. Я подошел к кромке воды. Инга не появлялась.

– Дура, – пробормотал я, вглядываясь в пустую поверхность озера. – Вот ведь дура…

Ливень быстро набирал силу. Противоположный берег растекся как мокрая акварель, камыши и ивы еще виднелись, а вот лес слился в мутную полоску, похожую на лиловую горную гряду. Стало темно, как в сумерки. Внезапно ландшафт, шипя и извиваясь, раскроила ослепительная молния и воткнулась прямо в середину озера. Раздался треск, словно небо разодрали пополам. Я непроизвольно пригнулся. Пахнуло озоном – стерильный холодный запах.

– Инга… Инга…

Я повторял ее имя и метался по мелководью; заставить себя нырнуть я не мог. Надо нырнуть, найти и вытащить. Ведь я отлично ныряю и могу еще вытащить ее. Найти и вытащить. Спасти. Откачать. Искусственное дыхание – очень просто: ладонями обеих рук на грудную клетку… Вдох и выдох. И в рот так же. Только нос надо зажать. Чтоб легкие начали работать. Ведь прошло всего минуты три. Или пять. Сколько там человек может под водой… сколько… Следующая молния угодила в макушку могучей сосны на том берегу, косматая крона качнулась и рухнула вниз. Я выскочил на берег.

– Зачем? Ну зачем?!

Упал на колени, кулаками бил в мокрый песок. Ревел. Все было кончено. Кричал кому-то: «Нет-нет-нет!» Обзывал сволочью – кого? Себя? Ее? Бога? Поверить в реальность происходящего я не мог, но это было единственная реальность – озеро, ливень, песок. И моя трусость. Теперь мне казалось, что всему виной стала именно она – моя трусость. И если бы я поплыл с ней, то ничего бы не случилось. А теперь, теперь все кончено.

– Чиж! – раздалось за спиной.

Инга стояла, уперев кулаки в бедра. Один в один как тогда на острове, будто кто-то вырезал картинку из того июня и вставил в нынешнее лето.

– Ты как… – промямлил я, стоя на четвереньках. – Как…

Инга пальцем прочертила полукруг от озера до прибрежных камышей. И подмигнула без улыбки.

Над бором полыхнула молния, шарахнул гром: за эти несколько секунд меня прошибла целая гамма эмоций. От почти религиозного экстаза, вроде того, что испытал апостол Фома, вложивший персты в рану воскресшего учителя, до лютой звериной ярости. Между ними уместились радость, удивление, благодарность и восхищение. Наверное, что-то еще, но я не запомнил.

– Ну, ты… Ты…

От гнева я заикался, все оскорбления казались недостаточно обидными. Вскочив, бросился к ней. Подбежал со сжатыми кулаками. Она не двинулась с места.

– Не ори. Лучше скажи спасибо.

– Спасибо? За что?!

– Теперь ты точно знаешь, как тебе будет плохо, когда я умру.

– Что?!

Меня просто трясло от злости. Соображал я тоже неважно.

– Когда я одна, всегда представляю, как мне будет плохо, если ты вдруг умрешь.

– Ты чокнутая… – начал я, до меня вдруг дошел смысл фразы. – Ты… ты думаешь обо мне?

– Конечно. Часто… – Запнулась, добавила: – Почти всегда.

Я остолбенел. Дождь хлестал по лицу, по плечам. Инга засмеялась.

– Ну что ты стоишь как дурак? Подойди хоть.

Мы повалились на песок. Она хохотала, запрокинув голову. Это было похоже на истерику, скорее всего, это и была истерика. По лицу текли то ли слезы, то ли ливень – из-за дождя я не понимал, смеется она или рыдает. Обвив меня ногами, впившись ногтями в плечи, она выкрикивала что-то по-латышски, стонала и снова хохотала. Она не отдавалась мне – о нет! – она властно брала.

Молнии били одна за другой, яркие вспышки и сизый отблеск на мокром теле, порой ее лицо делалось некрасивым, почти уродливым. Я ловил себя на мысли: «Господи, кто это? Что я тут делаю? Как меня угораздило влюбиться, да что там, втюриться по уши, втюхаться, втрескаться до умопомрачения в эту сумасшедшую латышку?» С дальней окраины моего сознания долетал безнадежный голос, слабый голос разума. Вернее, того, что от него там осталось. Но от грома гудело в голове, молнии раздирали чернильные тучи, капли лупили по спине, в трех метрах лежал утопленник – я был счастлив.

Озеро после дождя стало теплым. Держась за руки, мы вошли в воду. Песок на мелководье был твердый, но не гладкий, а волнистый, точно гофрированный. От темной неподвижной воды поднимался пар.

Гроза уходила на запад. Оттуда доносилось ворчание грома. Обрывки растрепанной тучи, словно рваные кружева, уползали за лес. Небо, еще затянутое обморочной пеленой, постепенно светлело и наливалось солнцем.

Мы плыли рядом. Плыли неспешно; я поглядывал на Ингу, сосредоточенно выставив подбородок, она скользила без единого всплеска. Мысленно я повторял ее слова, Инга произнесла их еще там, на берегу. Входя в воду, остановилась. Будто о чем-то вспомнив, повернулась ко мне и сказала:

– Научиться можно только на собственной боли. Чужая боль не болит.

Наши тряпки промокли насквозь. В моем башмаке, как в ванной, нежился лягушонок. Я научил Ингу выжимать вещи по-матросски, в процессе мы оторвали воротник от моей рубахи и растянули ее платье. Выжатую одежду развесили на кусте орешника.

С того берега долетел шум мотора. По тропе на песок осторожно сполз медицинский рафик с красным крестом на борту, но не белый, а линяло-коричневый – такого цвета в школьной столовке кофе, эту бурду разливают из алюминиевой кастрюли половником. Автобус развернулся, подкатил к самой воде и остановился. Из кабины вылез шофер, крепкий и бритый, как цирковой борец. Покуривая и поплевывая, он вразвалку подошел к утопленнику, наклонился. Хлопнула дверь, появился еще один, по виду санитар. На мертвеца даже не взглянул, присел на корточки у воды, что-то крикнул шоферу. Тот лениво махнул рукой. Санитар разделся, снял халат, штаны, остался в длинных трусах. Зажав ладони под мышками, жеманно ежась, зашел в воду. Поплыл, по-бабьи аккуратно гребя перед собой, сделал несколько кругов на мелководье. Вылез. Стрельнул у шофера сигарету. Тот дал прикурить от своей, после начал что– то рассказывать, показывая рукой в сторону старой ивы. По жестам я понял, что речь идет о рыбалке. Из бора послышался стук дятла, звонким эхом отразился от берега. Настойчивый и ясный, словно телеграфный сигнал, звук заметался над озером.

Появились носилки, утопленника погрузили в фургон. Санитар захлопнул заднюю дверь. На ходу выкинул окурок в камыши, сплюнул, забрался в кабину. Шофер дал газ, автобус развернулся и, покачиваясь на рессорах, скрылся за кустами орешника. Инга с момента появления фургона не произнесла ни слова. В ее руках откуда-то взялась ромашка: она мяла пальцами цветок, превращая его в желто-белую кашу.

С равными интервалами дятел продолжал выстукивать свой шифр. От этого настырного стука, а может, от душного зноя или горького запаха ромашки вдруг стало нестерпимо тоскливо – такое накатывает, когда вдруг проснешься среди ночи и не понимаешь: где ты, кто ты, а главное, зачем ты.

Инга молча натянула платье, оно еще не высохло, было все мятое, будто жеваное. Мои штаны и майка выглядели не лучше. Штаны к тому же еще и сели, штанины едва закрывали щиколотки. Не знаю зачем, я рассказал Инге то, чего никогда и никому не рассказывал, – про мою мать. Что когда родился Валет, все обошлось, но врачи предупредили об опасности новой беременности. В военном госпитале немецкого города Ютербог врачи обнаружили у матери врожденную аневризму. – Это расширение сосудов с одновременным утончением стенок. Ну вроде как воздушный шарик старый, понимаешь?

Валету исполнилось всего четыре месяца, и тут пришел приказ о передислокации эскадрильи отца в Латвию. Родители переезжали со всем скарбом: резные стулья, ковры, сервиз «Мадонна», натюрморт с омаром в бронзовой раме. Контейнеры, тюки, коробки, чемоданы – железная дорога. По дороге мать простыла. Уже тут, в Кройцбурге, у нее обнаружили пневмонию.

Инга слушала, не перебивая, ничего не спрашивая. Просто смотрела. Мне с трудом удалось выговорить слово «аборт». – Короче, было уже поздно… делать, – снова запнулся, глупо хмыкнул и добавил: – Вот так я и появился на свет. А сразу после родов у нее случился инсульт. Правая сторона отнялась. У нее и сейчас… да ты сама видела. Рука просит, нога косит… – Что?

– Ну, это так врачи шутят. Шутят они так. Рука просит, нога косит…

Мы сидели в траве напротив друг друга. Озерные стрекозы, хрупкие, ультрамариновые, с фиолетовыми слюдяными крыльями, кружили над головой. Одна, расхрабрившись, приземлилась Инге на руку. Застыла, точно украшение из синего стекла.

Изредка я поглядывал на тот берег – пустой и невинный. Чем пристальнее я всматривался в воду, в белую полоску песка, в камыши и неподвижные сосны, тем невероятнее казалась история с утонувшим парнем.

Солнце уже касалось кромки леса, тени вытянулись и стали прозрачными. Предвечерний свет, теплый, с золотистым прищуром, весело разлился по озеру, превратив воду в янтарь. На ровной глади то и дело появлялись круги – там, на середине озера, играл голавль: начиналась вечерняя зорька. Мне вдруг стало стыдно за свою откровенность; я тайком посматривал на Ингу, мне уже чудились в ее взгляде то ли брезгливость, то ли жалость. А может, то были сострадание и милосердие – кто знает, в моей жизни с ними я не часто сталкивался.

Чтобы скрыть неловкость, я придвинулся к ней и обнял. Она сидела по-турецки, платье, натянутое меж колен, было туго как парус. На талии ткань напоминала мятую бумагу, ладонью я чувствовал тепло ее тела. Медленно начал пробираться ниже. Вытянув шею, хотел поцеловать, Инга увернулась, я клюнул ее в скулу.

– Пора. – Она поймала мою руку. – Пошли.

– Еще рано…

– Ты оставайся. Мне пора.

Легко, одним движением, встала, отряхнула подол, ладонями – сверху вниз от бедра до колена – разгладила. Огляделась – чужая, равнодушная, холодная, – скользнув по мне взглядом как по незначительной детали лесного пейзажа.

Мы вышли на проселок, я уговорил ее сесть на раму. Велосипед вихлял по ухабам, пару раз мы чуть не грохнулись. Она недовольно соскочила, не сказав ни слова, пошла дальше. Я тоже слез, держа за руль, покатил велосипед рядом.

Инга шагала впереди, взбреди мне в голову остановиться – даже не заметила бы. Но я послушно плелся следом. С тихой ненавистью глядел ей в спину. Глядел на придорожные лопухи, седые от пыли, на горбатое желтое поле в синих кляксах васильков. Появилась мошкара, какая-то мелкая дрянь настырно липла к лицу. Хлестнул себя по щеке.

Из-за рощи выглянул хутор, сначала высунулась труба, за ней серая крыша. Мы почти пришли. Вот сейчас самое время вскочить в седло и угнать – ни слов, ни прощаний, просто скупо махнуть рукой, пока, мол. Гордо и хладнокровно, без слюней и розовых соплей – по-мужски. Чтоб она застыла, растерянно попыталась остановить, крича что-то вслед, жалобно – куда, постой, – но ты уже умчался, неудержимый и знающий себе цену. Да-да, вот так!

Низко над самой дорогой в сторону хутора пронеслась сорока. Уже показалась каменная ограда, за ней вишни, затянутые парашютным шелком. Инга остановилась, как-то вдруг. Не оглянувшись, выставила мне ладонь: стой.

– Что? – почему-то шепотом спросил я.

– Все. Иди.

– Слушай…

– Иди-иди, – нетерпеливо повторила она. – Иди!

Я попытался разглядеть, что она там увидела.

– Иди, я сказала!

– Что там? Кто там?

– Никого!

Я вытянул шею, за оградой что-то железно блеснуло, зайчик вспыхнул и погас.

– Ну ты можешь… наконец… – Она схватилась за руль, зло толкнула. – Наконец уехать можешь?

Я наступил на педаль, толкнул велосипед, молча запрыгнул в седло.

– Нет, вон туда! – Инга ткнула рукой в сторону, откуда мы только что пришли.

Без единого слова я развернулся, сделал круг вокруг нее. В объезд, через рощу, получалось километра на три дальше. На хуторе тявкнула собака, сонно, без азарта. Я уже отъехал, но невольно оглянулся: Инга не двинулась с места, точно ждала, когда я скроюсь. Сорока снова пролетела над проселком, теперь в сторону озера. Должно быть, тоже возвращалась домой. Я мерно крутил педали, рассеянно глядя перед собой в убитую дорожную глину.

Ошибиться я не мог: там, на хуторе, у сарая, стоял мотоцикл отца.

Час прошел в оцепенении. У водонапорной башни я почему-то свернул в сторону железнодорожного вокзала. Оставил велосипед у ступеней. Поднялся, прошел через гулкий пустой зал. Из распахнутых дверей парикмахерской разило одеколоном и влажными крахмальными простынями. В зеркалах, уходя в бесконечность, отражались важные кресла из малиновой кожи, в одном дремал старый еврей-парикмахер дядя Миша. Аккуратный и маленький, почти карлик, этот дядя Миша как– то лет одиннадцать тому назад чуть не отстриг мне ухо. Больно не было, было жутко: я видел в зеркале, как на белоснежной простыне расцветают алые узоры. В ухе, оказывается, прорва мелких сосудов, и кровь остановить не так просто.

На платформе тоже было пусто и тихо. В стальных рельсах отражался закат, откуда-то тянуло горьким паровозным дымом, жирно пахли дегтем нагретые солнцем шпалы – мне вдруг нестерпимо захотелось уехать. Куда? Да куда угодно, все равно куда. Я даже на секунду представил, нет, ощутил всем нутром рокот колес, мелькание огней, неуклонно рвущийся вперед вагон, пружинистый и быстрый. Мирный говорок в соседнем купе, дребезжание ложки в стакане, пахучий чай, густой, с тремя кусками вагонного сахара.

Но тут же – другое видение, куда сильней и ярче, до обморочной истомы: еще влажное платье, натянутое, как парус, между ее широко расставленных колен. Я застонал и резко согнулся, как от удара в пах. Проходившая мимо проводница испуганно отскочила в сторону. Отдалившись, обругала меня матерно.

Когда я подъехал к замку, уже смеркалось. В Доме офицеров шел какой-то фильм. Все окна в бильярдную были распахнуты настежь, оттуда долетали говор и стук шаров. Желтый свет золотил макушки кустов, растекался по фиолетовым клумбам, по тропинкам, посыпанным дробленым кирпичом. Приторно пахло жасмином. Отцовского мотоцикла перед входом не было.

Не было его и в гараже. Я тихо прикрыл двери, защелкнул замок. Домой идти не хотелось. На волейбольной площадке кто-то еще играл – я слышал упругие удары по мячу, гортанные выкрики. Звуки напоминали неспешную драку.

Мать сидела на темной кухне. Ее силуэт – профиль, рука, кулак в подбородок – чернел на фоне окна. На западе еще светила летняя северная заря, сизая и печальная.

– Ты… – Мать разочарованно отвернулась к окну.

Я остановился в дверях.

Зачем-то начал разговор, так, ни о чем. Мать не отвечала. От ее молчания, обиженного поворота головы, от мертвых сумерек и стука волейбольного мяча я начал чувствовать себя виноватым. Чувство вины росло по мере ее тягостного молчания, это напоминало тихую пытку – я уже был готов сделать все, лишь бы это прекратить.

Молчание с каждой моей фразой становилось все невыносимее. Я сорвался, начал спрашивать, в чем я провинился, за что она меня мучает. Без ответа. Паузы после моих вопросов заполняло молчание. И стук мяча. Смачные удары, словно кого-то от души и с толком били кулаком в лицо. Она сидела неподвижно, лишь кисть руки, что лежала на коленях, мелко подрагивала. Рука просит, нога косит…

Я не выдержал, начал униженно просить прощения. Умолял простить меня за грубость, за невнимание, за школьные грехи – пытался вспомнить каждую мелочь.

Она повернула голову, лица разглядеть я не мог. Сказала с грустным безразличием:

– Какой смысл? Ну прощу я тебя? И что?

– Обещаю, я тебе обещаю…

Она уныло рассмеялась.

– Честное слово…

– Честное слово? – удивленно повторила она. – Ты? Каким образом человек без чести может дать честное слово? Человек без совести. Без элементарного уважения, как такой может рассуждать о чести? Эгоист, которому наплевать на всех – на брата, на отца, даже на мать.

Она продолжала говорить. Перламутровое окно подернулось мутью, потемнело, стало лиловым. Цвет странный, какой-то пыльный, вроде как у тех синих слив с седым налетом. – А вранье? Патологическое вранье. Шага не может ступить без вранья. Верно тогда Полина Васильевна тебя назвала… – Это ж в третьем классе…

– Он говорит «в третьем классе»! – Снова горькая усмешка. – На все у него есть ответ. Всему есть оправдание.

Вспомнились разбитые и давно забытые вещи. Мной забытые – у матери оказалась отменная память. Какие-то стертые двойки в дневнике. Записи гневных учителей. Какие– то драки, синяки и порванные штаны. Я слушал: точно чья-то плавная рука постепенно приподнимала занавес. Истина оказалась банальной, да и лежала на поверхности. Раньше мне было страшно на нее взглянуть. Раньше? Всю жизнь.

– Мама, – произнес я глухо. – А ведь ты меня просто не любишь.

Она замолкла на полуфразе. Застыла. В то мгновение у меня еще оставалась надежда, что она возмутится, возразит, скажет что-нибудь обидное. Упрекнет или оскорбит. Нет, ни звука, она даже не вздохнула. Просто отвернулась к окну. И все.

Отец вернулся около полуночи. Подъезжая, скинул газ, мотор «Мефисто» жирно урчал на низких оборотах, совсем как сытый хищник. Потом смолк. В наступившей тишине звякнул замок гаража, скрипнули ворота. Послышались шаги, хруст гравия, тихое посвистывание.

У подъезда он остановился, закурил. Я представил лицо, красивое, чуть грубое от проступившей щетины, как отец с удовольствием затягивается и выпускает дым в ночное небо, разглядывает звезды, вслушивается в осторожное пение соловья и далекие звуки железнодорожной станции – сиплые гудки и вздохи маневрового паровоза, бормотание сонного репродуктора, клацанье вагонных буферов.

Я лежал лицом к стене, Валет сидел за своим столом – зубрил билеты по физике. Мы с ним не перекинулись ни словом. Иногда он что-то шептал, должно быть, хвалил себя – так, хорошо, хорошо, – шумно листал учебник и шуршал бумагой. Я царапал ногтем штукатурку, лелея тайную надежду, что, когда я усну, брат меня задушит. Или перережет мне горло своим перочинным ножом. Или еще каким-нибудь образом положит конец моим мукам.

Утром я проснулся жив-здоров, но с муторной тяжестью на душе. С предчувствием беды, как пишут в романах. Умылся, без завтрака поплелся в школу. Экзамен подходил к концу, в коридоре маялись двоечники. Слонялись от стены к стене, трусливо переговаривались. Подскакивали к выходившим из класса, клянчили у них шпаргалки.

– Какая-то грымза прикатила из Плявиниса, – пожаловался мне Никандров, очкарик по кличке Бацилла. – Из РОНО. Зверствует, курва.

– Два банана уже вкатили, – поддакнула Пономарева. – Хвощу и Дятловой.

Приоткрылась дверь, в коридор по стенке выполз Арахис. Красный лицом, взмокший, точно грузил мебель.

– Фу! – выдохнул он и провозгласил триумфально: – Три балла! Закон Бойля – Мариотта, мать его ети!

– Титан! – Я ткнул его кулаком в грудь. – Шпоры есть?

Арахис полез во внутренний карман, вынул бумажную гармошку, исписанную бисерным почерком. Бумага была мятая, теплая и влажная, кое-где буквы расплылись, как от жира. Я узнал почерк.

– Кутя? – спросил, складывая гармошку.

– Она! – Арахис вытер рукавом лицо. – Богиня!

Тут Арахис загнул. Худая, с бледными губами, она больше напоминала хворую птицу. У Кутейниковой я списывал регулярно. Скорее всего, я ей просто нравился, она была отличницей и активисткой, но мне, троечнику и разгильдяю, не отказывала никогда. Лишь укоризненно хмурилась и по-взрослому качала головой.

Спрятав шпаргалку в карман, я взялся за ручку двери.

– Чиж! – поймал меня за воротник Арахис. – Лукич-то где? Непорядок.

Он снял со своего лацкана комсомольский значок, протянул мне. Я пристегнул значок и распахнул дверь.

– Можно?

Минут через сорок я сдал экзамен по физике на «удовлетворительно». Спасся снова благодаря Милке Кутейниковой. Как это ни странно, отчасти благодаря брату. Грымза из центра, чернявая и бровастая, в свекольного цвета костюме, наклонившись к нашей физичке Елене Семеновне, тихо спросила:

– Тот Краевский – брат этого?

Елена Семеновна, сложив накрашенные губы гузкой – словно собиралась кого-то чмокнуть, – трагично и молча покачала головой, мол, увы.

Выйдя из кабинета физики, я не ощутил ни радости, ни облегчения. Предчувствие беды, будь оно неладно. Побрел по пустому коридору. Школа воняла краской и сырой побелкой: на верхних этажах уже начали летний ремонт. Дверь в учительскую была приоткрыта. Я просунул голову и заглянул – никого. Длинный стол был заставлен цветами, в простых вазах и стеклянных банках, некоторые букеты уже подвяли, другие принесли только сегодня. На дальнем конце я увидел телефонный аппарат.

Скрипя паркетом, прокрался, поднял трубку, набрал номер. В мембране долго трещало, точно кто-то никак не мог решиться. Наконец соединили. Потекли длинные гудки. Озираясь на дверь, я ждал. В учительской стоял тяжелый цветочный дух, пованивало болотом от протухшей воды.

Про себя я повторял фразу, которую ей скажу.

Но к телефону подошла ее мать, я растерялся, сперва пытался вспомнить, как зовут мать – почему-то на языке вертелась Линда, но я точно знал, что не Линда, – потом говорить стало уже поздно. Она повторяла вопросительно «Алло, алло!», тон становился все строже, все сердитей. Я молчал, к тому же зачем-то зажал ладонью микрофон в трубке, словно по дыханию она могла определить, кто звонит. Наконец раздались короткие гудки.

У школьного подъезда прямо на ступенях сидели «ашники», в параллельном я толком никого не знал. Мальчишки внаглую курили, развалившись, поплевывали под ноги, уже сняли пиджаки и закатали рукава рубашек. Девицы в белых фартуках, похожие на официанток, крутились перед парнями, хохотали звонкими и фальшивыми голосами.

– Краевский! – окликнул кто-то меня.

Я повернулся – толстушка из третьего дома, кажется, Рита.

– Арахис просил передать: все ваши на понтоне. Отмечают.

– Понял. Спасибо, Рита.

– Вета!

– Спасибо, Вета.

Телефон на углу не работал. Другой автомат был у стекляшки. Я перебежал через улицу, на ходу выудил мелочь из кармана, нашел двухкопеечную монету. Что-то у меня сегодня с именами какая-то незадача. Как же зовут ее мать? Снова на ум лезла проклятая Линда. Я быстро шагал, стараясь, как в детстве, не наступать на трещины в асфальте. На самом деле это не так просто, как может показаться. Особенно если идешь быстро. Загадал, что, если получится, к телефону подойдет она.

Но снова подошла мать. Строгое «алло» – и еще до того, как я успел вымолвить слово, она зло отчеканила:

– Молодой человек! Прекратите звонить! У нее выпускные экзамены и не имеется времени для глупостей!

И повесила трубку.

Я стоял в душной будке. Воняло мочой и окурками. Рубаха прилипла к спине, железный корпус телефонного аппарата был жестоко исцарапан. Стенка, крашенная бугристым серым маслом, тоже. Можно было разобрать ругательства, имена и цифры. Царапали, наверное, ключами – что еще у человека всегда под рукой, не гвоздь же. Голос ее матери – злобный тон и деревянный балтийский акцент – крутился в голове, как магнитофонная пленка, снова и снова. Такими голосами говорят гитлеровцы в фильмах про войну – высокомерно, брезгливо кривя мокрые губы, будто съели лимон. В стекло кто-то настойчиво постучал монеткой.

Я покорно вышел из будки. Но стучавший звонить не собирался. Он нежно тронул меня за лацкан.

– Товарищ комсомолец, – обратился ко мне вежливо. – Не угостишь ли моряка, потерпевшего жизненное кораблекрушение, портвейном?

То был Алик-Краб, местный пьяница и действительно бывший моряк, которого на самом деле звали Александр Дантес. Фамилия настоящая – по пьяни Алик показывал нам паспорт, но на вопросы о родстве с убийцей поэта отвечать наотрез отказался.

– Невероятно удачное стечение обстоятельств: в соседний шалман только что завезли портвейн – крепленое вино из солнечной республики Молдавия. Рубль двадцать семь со стоимостью посуды.

На той стороне улицы мерцал пыльными окнами продмаг, за витринным стеклом томились муляжи тыкв и арбузов, с расставленными, как кегли, пустыми бутылками из-под вин. – Посуда имеется. – Краб галантно продемонстрировал мне пустую бутылку зеленого стекла. – Так что требуемая сумма – всего-навсего рубль десять.

Алик держал бутылку двумя пальцами, на правой руке у него пальцев больше не было – лишь указательный и большой. На месте трех других розовел гладкий огузок. Руку он изуродовал во время пожара, когда служил на сухогрузе «Академик Юрий Костюков». Про пожар Алик рассказывать не любил, известно было лишь, что беда случилась в открытом море на пути следования судна из Роттердама в Клайпеду. Алика с жуткими ожогами доставили в госпиталь, но пальцы врачам спасти все-таки не удалось. Ему дали инвалидность и списали на берег. В больницу к нему приезжал сам Пельше, по указу Президиума Верховного Совета РСФСР наградил Александра Дантеса медалью «За отвагу на пожаре».

– Под номером двадцать семь! – важно сообщал Алик, выпячивая грудь с наградой.

Медаль была отлита из чистого серебра, лишь первую сотню сделали из благородного металла, потом клепали из никеля, утверждал Алик. Награду свою он никогда не снимал. На одной стороне был отчеканен пожарник со спасенным ребенком на фоне пылающего дома, на другой – скрещенные пожарный топор и разводной ключ. Назначение разводного ключа при тушении пожара даже сам Алик толком не мог объяснить.

Я выгреб из кармана мелочь, отсчитал пять двугривенных и еще десять копеек, высыпал монеты Алику в левую ладонь. Моряк стрелой пересек улицу, проворно исчез в дверях стекляшки. Я снял пиджак, расстегнул ворот рубахи.

– …Не имеется времени для глупостей! – зло сплюнул под ноги. – Вот ведь…

Отошел в тень, сел на корточки и приготовился ждать, но стремительный Дантес уже выходил из магазина. Горлышко с белой пробкой торчало из кармана черного морского кителя. Весело сверкнув глазом, моряк кивнул головой в сторону парка, я пошел следом. Его морские штаны мели по асфальту, низ напоминал драную половую тряпку.

Кованые ворота были раскрыты настежь, по гравию тропинки гуляли жирные голуби с перламутровыми зобами. Сирень почти отцвела, порыжевшие лиловые кисти свисали до земли.

– Долго еще? – окликнул я бывшего матроса.

– Голубчик мой! – Дантес укоризненно оглянулся. – Не торопись. Учись наслаждаться ожиданием. Это единственное из наслаждений, которое никогда тебя не обманет.

Дошли до обрыва. В просвете между липами раскрывалась бледная даль, оливковым сияла река, на том берегу сгрудились белые домики с черепичными крышами, за ними лежали поля разной желтизны, переходящей в знойное марево полуденного неба. Мы устроились на скамейке, недавно выкрашенной в обескураживающий розовый цвет. Краска высохла, но была еще чуть липкой на ощупь. Над нами шелестела раскидистая акация.

Алик вынул из кармана граненый стакан, сильно дунул в него, протянул мне. С пробкой он разделался в два счета – сорвал зубами. Ловко налил вино в стакан, кивнул, мол, давай. От портвейна разило подгнившими яблоками и еще чем-то горелым, вроде жженого сахара. Я отпил, вино оказалось приторным и тягучим, как подкисший сироп вишневого варенья. Алик внимательно наблюдал за мной.

– До дна!

Я сделал еще глоток.

– Ну не томи же! – Он укоризненно скривил рот.

– Наслаждайся ожиданием! – ответил я и протянул ему ополовиненный стакан. – Ну и гадость!

Алик ухватил стакан клешней – двумя цепкими пальцами – долил из бутылки точно до риски. Лицо его на миг приобрело сосредоточенное, почти одухотворенное выражение – атлет за миг до прыжка, пианист перед первым аккордом симфонии. Плавно поднес стакан к губам и медленно влил содержимое в себя. Он выпил весь стакан без единого глотка, точно перелил жидкость из одной емкости в другую. Потом замер, будто медитируя, словно пытался взглянуть внутрь себя и проследить путь молдавского пойла из гортани в желудок. Элегантность и торжественность столь банального действия напоминали ритуал и невольно вызывали уважение. Я молча наблюдал.

Он вытер губы. Молча достал мятую пачку «Примы». Мы закурили. Сплюнув табачную крошку, я ощутил, как теплая волна хмеля вливается в мозг. Затянулся еще раз. И еще. Голова поплыла, теплая лень, тягучая и липкая, как молдавский портвейн, нежно наполняла меня радостным покоем. В руке моей неведомо откуда снова появился полный стакан. Почти с удовольствием я отпил половину.

– А отчего я решил, что слова ее адресовались именно мне? – Я сделал еще глоток. – Неплохое вино, кстати… Ведь я не произнес ни слова, молчал же, правда? Может, кто-то другой ей названивал до меня… Но кто?

– Да! Кто? – отреагировал Алик бодро. – Вот в чем вопрос! Достойно ли смиряться иль нужно оказать сопротивленье?

Я влил в себя остатки портвейна – одним махом, подражая Алику. Вернул ему стакан.

– И в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними, – продолжил он, с удовольствием затягиваясь «Примой». – Умереть? Забыться? И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений…

Алик продолжал декламировать. По ходу дела смакуя портвейн, он в такт поэтическому ритму дирижировал страшной клешней с зажатым окурком. Но я его уже не слышал.

Кто? Вот именно – кто?

Молдавское вино странным, чуть ли не волшебным образом помогло распутать обрывки моих нервных мыслей, вернуло в жизнь логику и здравый смысл. Какая малость все-таки нужна для постижения истинной природы вещей. О, кто бы знал! Мне казалось, еще чуть-чуть – и мне откроется тайная суть чего-то важного.

От восторга, от предвкушения чуда нестерпимо защекотало нёбо.

Вот катит мальчик на велосипеде, одной рукой держась за руль, на плече – сачок (от каменного Ленина в сторону выхода действительно ехал пацан на «Орленке» с марлевым сачком для ловли бабочек). Казалось бы, пустяк, катит себе малец из пункта А в пункт Б, наловил в банку лимонниц и корольков, радуется началу каникул.

Но для меня сейчас он был не просто пятиклашкой на велике, нет, я его увидел по-новому, как один из элементов мироздания – этакой лилипутской шестеренкой, шестереночкой – да-да, конечно, едва заметной, но важной, а главное, искусно встроенной в главный механизм, в божественно гениальную машинерию вселенной, в которой крутятся сатурны и плутоны, невидимые инфузории пляшут броуновскую польку, могучие киты скользят в гробовой тьме марианских впадин, на тропических островах извергают лаву вулканы с чарующими именами, космонавт Леонов плывет среди ледяного мрака, а на Хоккайдо розовым снегом облетает сакура.

Тихий и ясный, сидел я на лавке, точь-в-точь тибетский монах в нирване. От меня ускользнуло, когда Дантес покончил с классикой и перешел к своей излюбленной теме.

– Марсель… – щурился он от табачного дыма. – Сингапур… Амстердам…

Я снова не слушал – раскрывался всевидящим оком, жадным и мудрым, охватывая сразу весь мир: и звонкую синь, перечеркнутую инверсионными следами истребителей, и сизую даль, мерцающую, как перламутровое нутро морской ракушки, и жухлое поле с одиноко ползущим трактором, и сонно текущую Даугаву, и глянцевый лоск свежевыкрашенной лавки с прилипшими щетинками от кисти, и похожий на затейливую мозаику пестрый мусор на гравии парковой дорожки – окурки, спички, пивные пробки.

Я впитал в себя мироздание, мироздание поглотило меня. Как колыбельная, сквозь дрему до меня долетала плавная речь Алика-Краба. Пропойцы, калеки, поэта. Гомер, подумал я, чистой воды Гомер.

– Они там всех мастей и калибров: сдобные голландки, шоколадные креолки – о боже, такие лапочки; черные как грех эфиопки, бронзовые гречанки – да-да, крепкие и ладные, как цирковые акробатки; одни похожие на жар-птиц, другие – на тропических бабочек, третьи – на сон душегуба, приговоренного к гильотине; они торгуют своими порочными телами, выставляя себя напоказ в витринах, что выходят на канал, освещенный тысячей китайских фонариков, которые отражаются пестрыми змейками в чернильной воде и пляшут-пляшут-пляшут сладострастную самбу, извиваясь и переплетаясь с похотливыми северными звездами и разбитой вдребезги пьяной луной.

Алик прикончил портвейн одним глотком прямо из бутылки, мельком взглянул на этикетку – удивленно, точно ему вместо портвейна за рубль двадцать семь подсунули какой-то изумительный шато-лафит урожая пятьдесят шестого года.

– И представь себе, мой голубчик: ты можешь обладать любой из дев всего за двадцать пять гульденов! Жалкие двадцать пять монет, о божественная Афродита, всего двадцать пять – и любая из них твоя!

Я попытался себе представить, но отсутствие информации о покупательной способности голландского гульдена тормозило воображение. Двадцать пять – много это или мало? – Ты можешь ощутить себя султаном и оплатить услуги сразу двух фей. Разумеется, и цена возрастет, но что есть деньги? Квинтэссенция наших грехов в чистом виде. Лимонные таиландки, фарфоровые японки – они нежны, как зефир, адские испанки, жгучие, с горчинкой: от них даже пахнет, как от подгоревшей корочки хлеба.

Алик углубился в физиологические подробности с этнографическим уклоном, а меня снова потянуло куда-то в сонную муть. Когда я вынырнул, тема сменилась.

– Резервуар пробило. Горючка хлещет, течет рекой по палубе, льется за борт. Стена огня, представляешь? Такая картина – океан пылает. Волны горят, они ж как живые, бродят! Бродят и горят, представляешь? Брандспойты хилые, один отказал сразу. После машина рванула, из ямы дымина черный. Я туда – там ад! Харитонов как факел, мечется, я его бушлатом и на палубу. Гляжу – сам горю, мать честная! Руки по локоть в огне. Солярка, проклятая солярка…

Дантес замолчал, поглядел на культю.

– Норвег через час подошел, пожарник. Потушил, что осталось. Спасли, кого смогли. Трупы на борт подняли. Харитонова тоже. Черный, как статуя из гранита. Блестящий такой, будто лаком покрыт. Из Липецка он, пел красиво… А после, в госпитале под Осло, наши посольские прикатили. Цветы, мандарины. Один их паренек так в палате и остался сидеть, в углу. Книжку читал. Вот, думаю, забота и уважение. Потом только узнал: боялись, что сбегу. С нашего борта тогда двое рванули, политического убежища попросили – Круминьш и еще один, татарин. Забыл, как зовут. Игматулин, что ли… Нет, не Игматулин, но что-то вроде того.

Я оставил Краба на лавке под акацией. Он спал в кружевной тени, запрокинув назад голову и раскинув крестом руки. Алик был красив, как античный герой, павший, но непобежденный.

От гармонии моей не осталось и следа, умиротворение сменилось беспокойством. Проклятое предчувствие беды снова наполняло меня, чувство это растекалось, росло. Тело как будто зудело изнутри. Разумеется, я был пьян и, разумеется, отдавал себе в этом отчет. Но что это меняло? Ничего.

После парка улица показалась пыльной и скучной. Чахлые кусты, будто присыпанные мелом, приземистые дома с узкими окнами, седая побелка и прямые углы – прусский аскетизм. Краски пропали, из всех цветов остался лишь серый, от грязно-шинельного до мутно-молочного. Но ведь серый – это не цвет, так, разновидность черного определенной градации. Даже магазинные вывески были блеклые, как выгоревшие на солнце фотографии. Прохожих было мало, а те, что попадались, брели с тусклыми лицами.

Я шел в сторону гарнизона. В Доме офицеров есть телефон. Уже придумалась фраза, которую я скажу ее матери. Имя я так и не вспомнил – ничего, обойдусь и без имени. У пожилого латыша учительского вида попросил закурить. Старик достал пачку «Беломора». Я выудил папиросу, звонко дунул.

– А вот где ты был, дедушка, в сорок пятом? – ласково спросил его я, сложил картонный мундштук гармошкой и сунул «беломорину» в зубы. – Огонь-то есть?

Шурочку Рудневу я приметил издалека. Она торопливо шагала навстречу, то семеня, то переходя на забавную иноходь;

бежала она как-то боком, припадая, точно одна нога была короче другой.

Мне стало смешно, я уже собирался выдать какую-то шутку, но тут увидел ее лицо. Белое, испуганное, некрасивое. Что-то случилось, случилось что-то жуткое: с этого момента до того, как она начала говорить, мой мозг лихорадочно перебрал дюжину вероятных несчастий – смерть, пожар, мать, отец, брат, кто-то из друзей. Глаз зафиксировал за эти секунды несколько совершенно неважных деталей, которые впечатались в мою память как символы беды: тень ограды на асфальте, похожая на тюремную клетку, порыв колючего сухого ветра, смятая обертка от конфеты «Грильяж». Да, и еще Шурочкины сандалии, ярко-красные, как сырая кровь.

– Мать… – Руднева задыхалась. – Твою увезли в больницу… На «скорой» увезли…

– Не-ет… – сумел проговорить я. – Нет-нет.

Дальнейшие события происходили рывками, словно кто– то разрезал кинопленку на куски, а после склеил как попало.

Непонятно как я очутился в больнице. В коридоре у стены сидел отец, во рту держал незажженную сигарету. Валет ходил, воткнув руки в карманы. На нем была белая рубаха, расстегнутая на груди, из пиджачного кармана торчал треугольный хвост полосатого галстука. Тут же, на подоконнике, сидел Женечка Воронцов.

Больничная вонь, линолеум на полу, алюминиевые стулья у стенки, хлипкие, у нас в столовой такие же. Холодный бледный свет – от этого света у всех лица пепельно-лимонные, как у покойников; я ворвался, влетел, а на меня лишь мельком взглянули, никто не произнес ни слова. Тут же понял, нет, почувствовал: спрашивать ничего нельзя. Надо молчать. Молчать и ждать. От бега я задыхался; хватая ртом воздух, встал спиной к стене, прижал ладони. Коридор был выкрашен скучной бежевой краской. На ощупь она была скользкой и влажной.

В больничном туалете, обливаясь, пил из крана воду. Потом сунул голову под струю. Вода лилась за шиворот, по груди, по рукам.

Когда я вернулся, Воронцов исчез. Валет теперь сидел рядом с отцом. Тот, казалось, даже не шелохнулся с моего прихода: прямая спина, руки на коленях, чистая белая сигарета. Отец сидел, глядел в стену и щурился. Словно что-то прикидывал в уме. Люминесцентная лампа над его головой моргала и тихо зудела. От этих моргания и зуда можно было сойти с ума.

Откуда-то сверху спустился врач – я услышал шарканье подошв по гулкой лестнице, потом увидел его в конце коридора. Врач подошел, позвал отца с собой. Отец молча поднялся, мы с братом остались вдвоем.

Я отошел к окну, выходившему во внутренний двор. Небо загораживала красная кирпичная стена, по длинным теням я догадался, что уже вечер. У железных мусорных контейнеров курила медсестра; она затягивалась по-женски неглубоко, но часто, будто торопясь. Я видел ее спину, из-под косынки выбились светлые волосы. Не докурив и половины, она несколько раз неуклюже ткнула сигарету в борт контейнера. Выбросив окурок и отряхнув ладони, медсестра обеими руками задрала подол халата вместе с юбкой. Мелькнули бледные ляжки, голубое белье. Она подтянула чулок, поправила резинку. Я не успел отойти от окна, она оглянулась. Мы встретились глазами – это была мать Инги.

Марута ее звали, я вспомнил. Почти так же, как мою мать.

Отец вернулся один. Валет спешно поднялся, выпрямился. Отец опустился на тот же стул, на котором сидел раньше. Положил ладони на колени. Я помнил правило: не спрашивать. Пока слово не произнесено, того, что оно означает, нет. Не существует. Лампа в потолке зудела и моргала. Зудела и моргала. Отец рассеянно, будто пытаясь что-то вспомнить, встал, медленно поднял стул за спинку и со всего маху треснул по плафону.

Похороны и поминки прошли как в бреду. Из той недели выпали целые куски, точно я смотрел фильм, то засыпая, то просыпаясь снова. Беда рассекла нашу жизнь на до и после. Все, что казалось невероятно значительным, не просто стало менее важным, оно потеряло всякий смысл. Откровение, безусловно, банальное, но суть тут именно в личном опыте: одно дело – прочитать про ожог и совсем другое – схватить раскаленную докрасна кочергу голыми руками.

Приехала незнакомая материнская родня из Кировограда, круглая тетка и две некрасивые девицы. От теткиных рук, маленьких и тоже круглых, будто опухших, постоянно воняло луком.

В доме с утра толпились какие-то люди, некоторых я знал, других видел впервые. Иногда со мной пытались говорить, я молчал, не понимая, какими словами и на каком языке объясняются люди, когда в соседней комнате стоит гроб. Но люди снова и снова подходили, трогали меня за рукав или пытались обнять за плечо. От их слов становилось еще тошнее. Я бы мог посоветовать соболезнующим сжать раскаленную кочергу, но, думаю, они бы вряд ли поняли, о чем идет речь, и решили, что я тронулся. Я понял, есть две вещи, которые объяснить невозможно: одна из них смерть, другая – любовь. Тоже банально…

Кировоградская тетка жгла свечи, даже на лестничной клетке стоял церковный дух гари и теплого воска. Зеркала она завесила черным тюлем, люстра, тоже в черном мешке, походила на повешенного лилипута. Тетка делала все неторопливо, ее обстоятельные руки, смуглые, цвета копченой камбалы, уверенно резали ножницами капроновую ленту и вязали банты; вновь прибывающие венки, на ее взгляд, были недостаточно торжественны, она принаряжала их пластиковыми гвоздиками и креповыми лентами.

После, теми же опытными руками, она рылась в материнских вещах, чинно и обстоятельно, так толковая хозяйка на рынке выбирает спелые помидоры; какие-то вещи аккуратно складывали в раскрытый чемодан, другие отправляли в пропахший нафталином мешок, в котором раньше хранилась каракулевая шуба. Я видел эту шубу на матери лишь на старых фотографиях из Ютербога. Шуба уже лежала на дне чемодана. Дочки в одинаковых кофтах домашней вязки сидели мышками рядом и следили за руками матери; лишь изредка вспыхивали взглядами и начинали горячо шептаться.

В один из дней, прячась от людей, я закрылся в ванной. Свет включить забыл. На ощупь нашел раковину. Опустился на колени – кафель был как лед, – уткнулся лбом в холодный край ванны. Сложил ладони, они были влажные и тоже ледяные. Никаких молитв я не знал. Но надеялся, что дело тут не в словах, не урок же литературы, где за чтение стиха наизусть тебе ставят отметку. Не может этого быть, иначе какой смысл? Зубрилы – в рай, остальные – в кипящую смолу, так, что ли? Ведь суть в твоей совести… хорошо-хорошо, назови это душой.

Взгляни в себя – в душу свою, в совесть, взгляни и честно признайся во всем. Да, в грехах, назови это так. Ведь нелюбовь к матери – грех. И ее нелюбовь к тебе не умаляет твоего греха. И согласись: не любить тебя у нее было гораздо больше оснований – именно твое рождение сделало ее калекой, вот уж воистину первородный грех, а вовсе не какие-то запретные яблоки! Рука просит, нога косит. И эта вскинутая бровь – осуждающий взгляд, но никого она не осуждала, просто была несчастна и одинока. Да, по твоей вине, хоть и без злого умысла – или, как там говорят прокуроры, непреднамеренное преступление? – не знал, не ведал, но незнание не отменяет наказания, нет-нет, ни в коем случае не отменяет.

Едва родившись, ты одним махом вдребезги разбил ее жизнь: никогда больше она не будет смеяться, кататься в лодке по озеру, срывая желтые кувшинки, упругие, будто резиновые, цветы; не будет больше танцев и веселых пикников, никаких ярких летних платьев – на тонких бретельках и с открытой спиной, никаких босоножек на шпильке – ведь нога-то косит, косит, косит; и украшения, все эти сережки, колечки-цепочки, бусы из янтаря, похожие на облизанные леденцы, – все так и будет лежать в резной шкатулке из светлого дерева. И никогда она уже не будет больше бегать по траве, собирать в букет простые цветы – одуванчики, васильки да ромашки, она их больше всего любила, а ей эта камбала кировоградская навтыкала напоследок пластмассовых гвоздик.

И если есть ад, то вот он, внутри. В твоей грудной клетке. И он навсегда, как бы ты ни пытался оправдаться, каких бы пронырливых адвокатов и шустрых бесов ни нанял, – тебе, милый друг, не выкрутиться, нет-нет-нет. Вина известна, приговор вынесен и уже выжжен на изнанке твоей души, вот он, достаточно туда заглянуть, в душу. Или в совесть, как сказал бы я. Готов ли ты тащить такую боль незнамо сколько лет, изо дня в день, а особенно глухими ночами, просыпаясь в гробовом мраке, точно ты уже там, в могиле, где бессмысленно и одиноко, космически одиноко, – готов ли? И где смысл? В чем цель? И как же обмануть самого себя и убедить в необходимости продления абсурда? Какими словами, какими доводами – да и есть ли они?

Отца отстранили от полетов. По семейным обстоятельствам и временно – так было написано в приказе, бумаге с печатью и подписью командира эскадрильи подполковника Карпышева, которую отец забыл на кухонном столе. Каждое утро отец все так же уезжал на аэродром, в то же самое время, в семь тридцать. Мы с Валетом его не расспрашивали; мы и раньше с отцом разговаривали мало, в основном болтали о всякой ерунде – рыбалке, футболе, мотоциклах, самолетах. Сейчас эти темы потеряли смысл. Принято считать, что беда сближает, – увы, не наш случай. С нами произошло обратное.

Однажды, вернувшись домой за полночь, я застал отца на кухне. Еще на лестничной клетке в нос шибануло паленой бумагой. Дверь в квартиру была приоткрыта. Каждый раз, заходя в подъезд, я мысленно видел крышку гроба, стоящую в углу. Крышка была затянута крепом и украшена черными капроновыми бантами. По краю шла алая лента, присобранная в кокетливые рюшки. В моей памяти крышка гроба осталась символом сочетания невыносимого горя и невероятной пошлости.

Отец был пьян. На кухонном столе горела керосиновая лампа, немецкая, трофейная, которая зажигалась, если в доме отключали электричество. По столу были раскиданы какие-то бумаги, открытки, фотографии. Рядом поблескивал графин – тоже трофейный, в хрустальных гранях оранжевыми искрами отражалось пламя фитиля. На полу в центре кухни стояло жестяное ведро, внутри что-то тлело. Дым тянулся к потолку, мутные пласты плыли по кухне и лениво вытекали в распахнутое окно.

Отец поднял глаза. Не сказав ни слова, налил из графина в чашку. Протянул мне. Я сделал глоток; похоже, это был коньяк. Допил, поставил чашку на стол.

– Слышишь? – спросил отец негромко.

Я прислушался. Вокруг лампы крутились мелкие мошки, с едва уловимым звоном бились о стекло. В черном проеме распахнутого окна виднелись неясные силуэты ночных лип. За ними кусок бархатного неба, тусклые точки звезд.

– Слышишь? Вот…

Нет, я ничего не слышал. Лишь тихий, едва различимый звон – то ли ночных жуков, то ли с озера долетали трели лягушек. То ли так звучит сама тишина.

– Ну?

Его голос казался странным, чужим. Да и лицо, освещенное снизу, с угольными тенями вместо глаз, – лицо тоже казалось не совсем отцовским. Словно кто-то не очень умело им притворялся. Отец ухватил графин за длинное горлышко, налил полную чашку. Заткнул графин пробкой. Притертое стекло шершаво скрипнуло. Хрустальная пробка, никак не меньше яйца, в наших детских играх в зависимости от тематики именовалась то Глазом Циклопа, то Бриллиантом Махараджи. Волшебный алмаз искали по квартире то рыцари-крестоносцы, то пираты, а то и сам Робин Гуд.

Отец двумя пальцами поднес чашку к губам и неспешно выпил. Посмотрел на меня. Его глаза я не видел, только два черных круга. Во рту от коньяка осталась горечь, мне хотелось пить, но отчего-то я боялся даже пошевелиться.

– Да, – пробормотал. – Да, слышу.

Отец довольно кивнул. Поставил чашку, вытащил из вороха бумаг новогоднюю открытку с ночным Кремлем, звездой и курантами. Приблизил открытку к стеклу лампы, начал читать. Узкое пламя внутри пузатой колбы подрагивало, отец, казалось, то хмурится, то хитро ухмыляется. Если только это был действительно отец.

– …и счастья в личной жизни. – Он хмыкнул, перевернул открытку. Разглядывая картинку, задумчиво повторил: – В личной жизни…

Лампа коптила. Отец подкрутил фитиль, огонек вытянулся. Из лимонно-желтого у основания он переходил в красный, утончался, превращаясь в хищное малиновое жало.

– И успехов в боевой и политической подготовке… – Отец тихо засмеялся, поднес открытку к верху лампы. На Спасской башне появился темный круг, он быстро почернел и вдруг прорвался и вспыхнул огненным кольцом.

– Недобрый знак… – Отец покачал головой. – Но ведь никто не поджигал, само загорелось. Но, с другой стороны, как же может само? Явный знак…

Отец ждал, пока пламя подберется к самым пальцам, потом бросил догорающую открытку в ведро.

– Хоть ты и знаешь, что жизнь не твоя, чужая, а живешь. И не возражай – и ты знал, да и я тоже.

Мне стало не по себе: отец обращался не ко мне, он говорил с кем-то третьим.

– И тот пожар, бесспорно… Ну как иначе, если в самый день свадьбы – явный знак. – Он подул на пальцы. – Явный знак. Ведь мне-то думалось: все потом можно исправить, ну наделал глупостей, так что ж, вся жизнь впереди. Нет, друг мой, нет.

Он усмехнулся, вытащил из стопки бумаг фотографию.

– Семейство Краевских в полном составе, – прочитал на обороте. – Город Ютербог.

Края фотографии по моде того времени были обрезаны фигурным ножом, должно быть, в каком-то немецком фотоателье. Отец поднес фото к верху лампы. Угол тут же потемнел от копоти и начал скручиваться как береста.

– Явный знак.

Я попятился, осторожно вышел в темный коридор и прикрыл кухонную дверь. Пробрался в нашу комнату. Не зажигая света, разделся и лег. Постепенно из темноты стали проявляться призрачные предметы – спинка стула, раскрытая книга на столе, гладко заправленная кровать брата с безукоризненным конусом подушки. Чернильный прямоугольник окна, перечеркнутый еще более черным крестом рамы. В раскрытую форточку тянуло теплом и мягкой свежестью, должно быть, только что прошел дождик. Там, снаружи, таинственно, словно подавая сигнал, пела какая-то ночная птица. Она высвистывала всего три ноты, хрупкие, стеклянные. Птица повторяла их с равными промежутками, снова и снова, как нехитрая заводная игрушка.

– Явный знак… – прошептал я, проваливаясь в сон.

На следующий день я встретился с Ингой.

Она звонила и раньше, несколько раз. Я слушал ее голос и не мог произнести ни слова. Слушал и вешал трубку. Она позвонила утром. Мы не виделись больше месяца, сказала она, с начала июня. Ты же знаешь, что случилось в начале июня, ответил я.

– Знаю.

В ее голосе не было жалости или сострадания. Именно поэтому я и согласился встретиться.

Со мной происходило странное: часть моих чувств точно притупилась, другие чувства просто атрофировались. Мне раньше казалось романтической чушью выражение «что-то умерло в душе моей», теперь смысл этих слов выглядел не просто вполне убедительной фразой, а почти медицински точным диагнозом. Должно быть, перемена была и внешней, не знаю, по крайней мере, у меня появилось ощущение, что меня стали избегать. Даже всякие полузнакомые и соседи при моем появлении углублялись в созерцание своих наручных часов или изучение трещин на асфальте. Казалось, что горе было инфекционной болезнью. Что беду можно подцепить как какой-нибудь грипп. Меня избегали как прокаженного.

Мы встретились на берегу озера. Я нарочно приехал чуть раньше – осмотреться. Бросил велосипед, пошел к воде. Тут все было как прежде: вкрадчивый шорох камышей, кривая ива, отраженная в озере, темный бор на обрывистом берегу. Из красной глины торчали корни сосен. Как бледные змеи, они сползали к воде.

Да, тут не изменилось ничего. Как же я любил бывать на озере раньше, и насколько безразлично оно стало мне теперь. Я видел белый песок, полого уходивший в синеватую, как бутылочное стекло, воду; вон у тех камышей я вытащил на спиннинг свою первую щуку – здоровенную, почти на два кило; за большим камнем, что торчит из воды и похож на сгорбленного монаха, мы ловили раков – господи, как же вкусны раки, сваренные на лесном костре! Все это я понимал разумом, но не чувствовал – чем там чувствуют? – сердцем, душой? Нет, не чувствовал ни душой, ни сердцем. Там, внутри меня, что-то разладилось, что-то сломалось, может, какая-то пружина, заводная стальная крепкая пружина, которая заставляет нас двигаться, суетиться и интересоваться, которая принуждает нас жить.

– Вон та белая полоска песка, где лежал утопленник. – Я показал рукой в сторону дальнего берега. – Помнишь?

Инга посмотрела туда, потом снова на меня.

– Все помню, но вот тут – ничего. – Я стукнул кулаком в грудную клетку. – Пусто.

Звук действительно вышел глухой и гулкий. Инга прикусила нижнюю губу, сказала:

– Так тебе нужно, чтоб я тебя жалела…

– С чего ты…

– Думала, соскучился, хочет меня…

– Да хочу, хочу! – сорвался я на крик.

– …хочет видеть меня…

– И видеть хочу! И видеть тоже! Только, знаешь ли, у меня мать умерла, и поэтому…

– Месяц назад, – сказала сухо.

Я поперхнулся, замолчал. Потом тихо произнес:

– Ты злая.

– Жизнь злая. А я хочу тебе помочь. Ты что ж, думаешь, ты один такой, с горем?

Инга начала говорить, спокойным, негромким голосом. Она рассказывала о себе, но интонации были ровные, почти монотонные, казалось, она без особого интереса пересказывает чью-то не слишком увлекательную историю. Я слушал и молчал; над озером плыли мохнатые летние облака, их белые отражения ползли по стеклянной воде и тянули за собой опрокинутую небесную синь; постепенно мне начало казаться, что это мы куда-то дрейфуем, – так бывает, когда сидишь в лодке и глядишь назад.

Инга родилась на хуторе. Да, на том самом. Когда ей исполнилось четыре года, арестовали отца. Потом военные приезжали снова, она пряталась на сеновале и видела, как военные насиловали ее мать. Видела, как солдаты били деда. Она все видела, и она все помнит. Хотя потом доктор говорил, что она это придумала. Что ничего этого не было. Соседей с окрестных хуторов тоже арестовали, почти всех. Тех, кто остался, затолкали в грузовики и отвезли на станцию. Мать собрала вещи в узел, они ждали, когда приедут за ними. Солдаты приезжали еще несколько раз, цепью шли по полю, прочесывали лес. Со стороны болот доносилась стрельба, выстрелы звучали глухо и совсем не страшно. Словно там ломали сухие палки.

– Нас не депортировали. Из всей округи только нас. Не знаю почему. – Инга посмотрела на озеро, потом на небо. – Я до шести лет не разговаривала. Совсем. Меня даже в школу не хотели брать. А потом, когда начала говорить, заикалась страшно. В классе дурочкой считали.

Она нервно дернула плечом.

– Плевать. Главное, не лезьте ко мне.

Последнюю фразу она произнесла холодно и зло. А может, мне так показалось из-за ее акцента, твердые звуки напоминали стук деревянных кубиков. Я ощущал, что со мной творится что-то неладное: в горле застрял ком, но вдохнуть я боялся – был уверен, стоит мне открыть рот, я разревусь, как ребенок. Боль, что копилась внутри целый месяц, была готова вырваться наружу.

И еще: Инга оказалась такой же переломанной, как и я.

– Отца не помню… – она задумалась, – совсем. Фотографии забрали солдаты. Зачем? Ни одной не осталось… Еще часто думаю про тех людей, на болоте. Ведь у человека есть предел… ну как назвать? предел страданий? Предел мучений? Ведь они там прятались больше десяти лет. Или те – в Саласпилсе. У Круминьша дед там мертвых сжигал. Такие большие печи и рельсы специальные, чтоб легче. Нас возили на экскурсию. А дед Круминьша умер два года назад, он тоже молчал всегда.

Нас тоже возили в Саласпилс на экскурсию, но говорить об этом я не стал. Ни про кирпичную трубу, ни про те страшные печи с чугунными дверями и засовами. Крепкими стальными засовами, словно кто-то боялся, что горящие мертвецы полезут обратно.

Жалость, невыносимая, жгучая жалость душила меня – жалость к ней, к себе, к этому пустому озеру, к темно-голубому небу, к невинным и глупым облакам. К тем, кого сжигали в печах, и к тем, кто прятался на болотах. Вместе с жалостью пришла ярость: я был готов растерзать обидчиков Инги голыми руками. Жуткое и восхитительное чувство: мне хотелось рыдать и смеяться одновременно. Но больше всего на свете мне хотелось схватить эту девчонку, прижать к груди изо всех сил, до боли. Слиться с ней. Стать чем-то единым, чтобы больше никто и никогда не посмел ее обидеть. Я был готов умереть за нее. Мало того, такая смерть казалась счастьем.

Взяв за запястья, я хотел притянуть ее к себе.

– Не надо. – Инга освободилась из моих рук. – Не сейчас. Не надо. Прости.

Я нехотя отпустил.

– Прости, Чиж. Мне кажется иногда, что я до краев, по самое горлышко. – Она резко провела ладонью по подбородку. – Что внутри просто нет больше места ни для чего. Ни для жалости, ни для…

Она махнула рукой, закусив губу, уставилась куда-то поверх моего плеча.

– Знаешь, это как с водой: если ее морозить, то она перестает быть водой. Она превращается в лед.

– Предел страданий? – спросил.

Она даже не кивнула, продолжала щуриться, словно пытаясь разглядеть что-то на дальнем берегу. Высоко над нами прочертил небо истребитель, раздался гулкий хлопок, как выстрел, – самолет преодолел звуковой барьер. Теперь звук мотора долетал до нас едва слышным комариным звоном. Впервые я знал наверняка, что там, в кабине, не мой отец. Его отстранили от полетов еще на две недели. На следующей неделе он собирался в Ригу, на четверг была назначена медкомиссия. – И еще… – Инга начала, но замолчала, словно передумав.

– Ну?

– Твоя мать…

– Что?

– Когда ее привезли в больницу, думали, что инсульт… – Она снова запнулась.

От предчувствия чего-то страшного меня замутило. Хотелось зажать уши. Молчи, хотелось крикнуть, больше ни слова! Ничего не хочу знать! Но я обреченно стоял и ждал. Стоял и слушал.

Инга говорила; медицинские термины и названия лекарств напомнили школу, то ли биологию, то ли химию. Антикоагулянты и аритмия, ишемический криз и геморрагический инсульт, еще какие-то слова, которых я не запомнил. Мне хотелось остановить ее, пока она не сказала самого страшного. – Откуда… – выдавил я сипло, – ты все эти…

– Мать дежурила в реанимации. Она медсестра там, старшая медсестра…

– Нет. Я про слова… Геморрагический…

Пришла на ум Гоморра, город-побратим Содома, уничтоженный Богом за грехи жителей: «Ибо были люди те злы и весьма грешны и пролил Господь на них огонь и потоки горящей серы». И если из Содома спасся Лот с дочерями, то население Гоморры…

– Чиж!

Инга дернула меня за рукав, без особого желания я вернулся на озеро. Находиться там очень не хотелось, к тому же я вдруг усомнился в справедливости Всевышнего: наверняка в Содоме и Гоморре погибли и дети – их-то за что? Не могли же и младенцы быть настолько грешны, что их следовало сжечь заживо.

– Ты… – она заглянула в глаза. – Ты понял?

– Детей за что?

– Каких детей?

– Его нет. Его же просто нет… Не существует.

– Кого? – Инга взяла меня за плечи. – Ты понял, она сама. Те таблетки… Она сама хотела…

– Не сама, – устало сказал я. – Не сама. Это мы. Мы все. И я тоже.

Мы стояли молча, руки мои казались тяжелыми, словно я ворочал камни.

– А отец знает, – спросил, – про таблетки?

– Да, – кивнула она. – Мать слышала, как врач ему говорил.

Из Риги отец вернулся под вечер, злой. В гражданском костюме он выглядел ряженым, точно притворялся бухгалтером или каким-то строительным инженером, да и костюм был так себе, коричневый. Похоже, по дороге отец успел выпить. У нас хватило ума не расспрашивать про медкомиссию.

Валет перестал меня замечать. Совсем. За месяц мы сказали друг другу дюжину фраз, не больше. Думаю, то был инстинкт самосохранения, мой пылкий брат боялся не сдержаться: он и до этого в драках особым милосердием не отличался, колотил меня жестоко, часто бил в кровь. Нынче, думаю, синяками и разбитым носом дело бы не ограничилось. За последний год Валет раздался в плечах, заматерел, неожиданно превратившись из долговязого парня в жилистого мужика с мускулистыми руками и здоровенными крепкими кулаками.

Иногда, боковым зрением, я ловил на себе его взгляд – не ярость и не злость, скорее глухая ненависть была в том взгляде. Как пишут в романах, если бы взором можно было убить.

Очевидно, брат снова винил меня во всем: он пропустил экзамены в свое летное училище, школа закончилась, впереди простирался целый год непредвиденной пустоты. Педант, организованный до маниакальности, брат бесился от любого изменения своих планов; с третьего класса он вел личный дневник, каждую неделю вычерчивал по линейке сетку календаря, сверху проставлял числа, а в клетки дней бисерным почерком вписывал запланированные дела, которые по исполнении сладострастно зачеркивал крест-накрест жирным красным карандашом. Красный никогда не выходил за границы клетки, две диагонали точно упирались в углы квадрата.

Брат постригся наголо. Неожиданно сизый череп оказался почти идеальной формы, над левым ухом белел короткий шрам с тремя стежками (мне так и не удалось вспомнить, когда Валет заработал эту отметину).

Появился ритуал: каждое утро Валет взбивал в алюминиевой плошке мыло, помазком намыливал голову, а после, сосредоточенно пялясь в зеркало, соскребал пену бритвой. Бритва, помазок из седой щетины и алюминиевая плошка входили в комплект, упакованный в несессер свиной кожи, принадлежавший некогда гауптшарфюреру СС Юргену Вульфу. Имя и звание владельца были вписаны в карточку, вставленную в прозрачный кармашек внутри. На коже футляра, вытертой до белизны, проступала тисненая надпись готикой «Тотенкопф» и эмблемой с двумя молниями.

Бритвенный комплект Валет выменял у Женечки Воронцова. В последнее время они странно сблизились, я все ждал, когда и Женечка сбреет свою шевелюру. Школьная компания наша распалась: Сероглазов уехал в Ригу, говорят, поступил в политех; Арахиса батя устроил в мастерские при части, и теперь он ходил по гарнизону в летном комбинезоне с закатанными по локоть рукавами, демонстрируя чумазые пролетарские руки.

Сам я стал ассистентом фотографа. Можно сказать, абсолютно случайно. Бродил по латышской части города, увидел объявление в витрине фотоателье. Впрочем, заинтересовало меня не оно, а сова. Она сидела за стеклом среди антикварных фотоаппаратов и мутных фото в черных рамах. Птица казалась чучелом; пыльная, точно обсыпанная пеплом, она устроилась на допотопном фотоувеличителе. Я приблизился вплотную к стеклу, стукнул пальцем. Сова вздрогнула и открыла глаза. Я отпрянул – не знаю, кто испугался больше, я или птица. Глаза у нее были огромные – с пятак, ярко-желтые, с черными дробинками зрачков.

– Опыт есть? – На пороге стоял белесый латыш, почти альбинос, в белой рубахе с малиновой бабочкой на шее. В зубах у него дымилась лакированная трубка с длинным чубуком.

– У вас там сова.

Латыш пыхнул трубкой, выпустил клок густого дыма, который, сонно клубясь, поплыл в мою сторону. Я вдохнул медовый аромат – латыш явно знал толк в хорошем табаке.

– Как фамилия?

Я назвал.

– Поляк? – почему-то обрадовался фотограф.

– Да, – соврал я.

– Бардзо ми пшиемне пожначть!

– Дженкуе бардзо.

– Только не воображайте, что я позволю вам фотографировать.

Я пожал плечами.

– Но со временем научу хитростям профессии.

Меня не интересовали хитрости, но я промолчал.

– Филин, не сова. – Он кивнул в сторону витрины. – Клаус.

Фотограф провел мизинцем по пробору, сквозь белые волосы светилась розоватая кожа. Он весь казался свежим и накрахмаленным, наверняка от него пахло земляничным мылом, которым чистоплотные мамаши моют своих невинных младенцев.

Латыш оказался поляком, и звали его красиво – Адриан Жигадло. Капризный и упрямый, как избалованная барышня, в работе фотограф был щепетилен и аккуратен, иногда орал на меня высоким голосом, при этом тут же румянясь лицом и шеей. Впрочем, краснел он по любому поводу – от гнева и когда смеялся, когда говорил с клиентами и когда под вечер пересчитывал выручку.

Фотографом был и его отец, до войны, во времена Ульманиса, фотоателье принадлежало ему. Овальный портрет, размером с ресторанный поднос (под стеклом в бронзовой раме), висел в комнате, которую Адриан называл «кабинетом директора». Папаша был похож на надменного рака – пучеглазый, с белыми бровями, с трубкой в зубах и бабочкой на шее. При взгляде на портрет казалось, что Адриан появился на свет в результате какого-то хитрого фотокопировального процесса, а не посредством стандартного человеческого размножения. Звали отца тоже красиво – Леопольд Жигадло. У нас в гарнизоне фотографом работал сержант-сверхсрочник Захар Кашолкин.

Иногда Адриан выезжал на съемку, часто он брал меня с собой.

Мы снимали крестьянские свадьбы по окрестным хуторам, один раз похороны. Фотографировали юбилей столетней старухи под Резекне, крестины ревущего пацана в костеле где– то в районе Плявиниса. В такие дни мне приходилось надевать чистую рубашку из белого нейлона. Японская ткань не мялась, и рубаху не нужно было гладить после стирки: повесил сушить на плечики – и все, как новая. Единственный недостаток – нейлон не пропускал воздух, и в жару я моментально потел.

На людях Адриан обращался ко мне на «вы» и называл ассистентом. Я таскал за ним тяжеленные кофры с объективами и треногу, должно быть, отлитую из пушечного чугуна. Торжества обычно проходили на открытом воздухе, часто на живописных полянах, окруженных дубами. Или на опушке соснового бора. Или на берегу лесного озера.

Столы под льняными скатертями ломились от крестьянской еды: румяные утки и свиные окорока, копченые угри, кровяная колбаса с чесноком и жаренные в сметане лисички, картошка с укропом клубилась паром, от еще горячего ржаного хлеба пахло тмином. Ленивые музыканты под навесом играли латышские польки, подвыпившие гости танцевали, неуклюже путаясь в траве. Я, потея в проклятом нейлоне, безмолвно, как раб, выполнял указания фотографа.

Сам не знаю почему, я стеснялся гостей-сверстников. Часто ловил насмешливый взгляд какой-нибудь деревенской пигалицы или ухмылку белобрысого пацана, стриженного под горшок. Но, может, мне так только казалось.

Зато под вечер я получал «командировочные» – трешку или пятерку, а то и червонец. Раз после свадьбы в Бауске Адриан торжественно вручил мне четвертак; заработать за день двадцать пять рублей казалось немыслимо – я ощутил себя багдадским принцем.

Значительная часть моей жизни теперь проходила в темноте. Лаборатория размещалась в подвале фотоателье; там воняло химикатами, плесенью и влажной землей. Рубиновый свет фотографического фонаря, слепой и призрачный, заливал сводчатый потолок и кирпичные стены пунцовой мутью, в моем воображении превращая лабораторию то в пыточную камеру испанской инквизиции, то в казематы рыцарского замка, а то и в келью средневекового алхимика.

Процесс фотопечати действительно напоминает волшебство. Ты кладешь абсолютно пустой лист под увеличитель, откидываешь красный фильтр, считаешь «раз-два-три-четыре-пять», закрываешь фильтр и погружаешь лист в проявитель.

И вот там прямо на твоих глазах происходит чудо: на чистом листе начинает появляться изображение. Сперва лишь намеком, потом расплывчатые пятна темнеют, становятся плотнее, обретая форму и смысл, а под конец на бумаге появляется абсолютно реальное изображение – чье-то лицо или семейная группа под липами. Или младенец, или молодожены с букетом. Или старик в гробу, окруженный временно живыми родственниками.

Адриан действительно научил меня некоторым хитростям: если часть кадра получилась слишком яркой (такое часто случается при натурной съемке), а другая, наоборот, чересчур темной, то это можно исправить неравномерным погружением фотографии в проявитель. Того же результата можно добиться и при экспозиции – когда ты откидываешь фильтр и негатив проецируется на бумагу, можно прикрыть темные места рукой. Адриан производил эти манипуляции с излишним артистизмом, прищелкивая пальцами и делая изящные пассы вроде тех, что совершают мошенники, называющие себя иллюзионистами. В особо важных случаях он резал лист бумаги на маленькие куски и проецировал наиболее сложные фрагменты негатива. А после проявлял их один за другим и сравнивал результат. Это почему-то называлось альфа– тест.

Адриан утверждал, что проекционный аппарат в нашей лаборатории лучший в мире, в чем я сомневался, поскольку то был древний агрегат, огромный и неуклюжий, выпущенный в тридцать шестом году в германском захолустном городке Вецлар фирмой какого-то Эрнста Лейтца. Аппарат упирался в потолок, внутри цилиндрического корпуса размером с бочку горела мощная ртутная лампа, от ее жара металл корпуса раскалялся как печка. Аппарат был выкрашен черной краской, но не гладкой, а какой-то шершавой, словно наждачная бумага. Пока лампа не успела раскалиться, я любил трогать рукой бок увеличителя, такой теплый, такой неровный.

В лаборатории мы всегда говорили вполголоса.

Фотограф был вкрадчив, я обычно молчал. Красный свет казался тягучим, как малиновый сироп, тени чернели бездонными дырами, мы бродили по пояс в этой черноте, наши руки и лица призрачно светились, будто мы сами были наполнены рубиновым сиянием. Что-то таинственное, вроде магического ритуала, виделось мне в нехитром процессе получения позитивного изображения на светочувствительном материале путем проекции негатива.

Именно тогда я впервые увидел химеру.

Мы печатали деревенские крестины. Обычный набор – орущий ребенок, пастор в черном, родители в белом, родня в пестром. Дюжина кадров – на пленэре, еще дюжина – в церкви. Я машинально погрузил очередной лист в проявитель, аккуратно притопил пинцетом (тут важно, чтобы бумага покрылась жидкостью одновременно). Стал ждать.

В самом центре, прямо над головами счастливых родителей, из кружевной тени клена вынырнула дымчатая фигура – тощая шея, худое лицо, впалые глазницы. Полустертый ластиком рисунок ведьмы – вот что она напоминала.

– Ну-ка, ну-ка! – Адриан приподнял пинцетом мокрую бумагу за угол, приблизил к красному свету фонаря. Проявитель продолжал работать, изображение темнело на глазах.

– Что это? – прошептал я.

– Химера.

– Химера? Какая химера?

– Обычная химера.

Адриан изящным жестом погрузил лист в воду, смыв проявитель, опустил отпечаток в фиксаж. Самое удивительное, что на негативе химеры не было.

– Не будем пугать родителей. – Фотограф вернулся к увеличителю. – Есть дубль.

– Но что это?

– Химера. Иногда они пролезают из того мира.

Я повторил про себя: «Пролезают из того мира». Что за чушь? Во рту появился медно-кислый привкус проявителя, должно быть, я случайно облизал губы. Вентилятор вытяжки в подвале едва работал, и к концу смены волосы, руки, одежда – все воняло химикатами.

– Кто они? – спросил.

– Родня, как правило. Умершая.

– Призраки? – Я неслышно сплюнул в сторону, вытер рот локтем.

– Ду́хи. Лет двадцать назад, сразу после войны, вот так проявился офицер какой-то, в эполетах, в орденах. И с головой под мышкой – как арбуз держит. Представляешь?

Я пожал плечами. В пунцовом свете Адриан сам выглядел как бес.

– После узнал: деда невесты, венгерца, гильотинировали в начале века. Вот он решил на свадьбу внучки…

Адриан вынул изо рта трубку и, по-бабьи выпятив губы, засмеялся нежным фальцетом.

Оказалось, у фотографирования духов – давняя история, почти такая же, как и у самой фотографии. В конце девятнадцатого века в Амстердаме стал знаменит некто Гуго Кастеллани, именовавший себя спиритуальным фотографом. Он, хитрец, совместил профессию медиума с ремеслом фотографа. Вместо вращающегося блюдца или постукивающего ножками стола он использовал фотокамеру. В своей студии по желанию клиента Гуго мог не только вызвать дух с того света, но и запечатлеть его на дагеротипе.

– До пленки использовали стеклянные пластины, покрытые серебряной…

Я терпеливо выслушал историю развития светочувствительных материалов от сотворения мира до наших дней. Адриан был обидчив, как девственница, и не выносил, когда его перебивали.

– Как ты понимаешь, медиумы старой школы, те, с крутящимися блюдцами, не очень обрадовались конкуренции со стороны технически оснащенного коллеги. Гуго стал знаменит! О да, всемирно знаменит! Фотографии его призраков печатали журналы Европы, Америки и даже Австралии. Сеанс стоил бешеных денег, но от клиентов отбоя не было. Граф Альберт де Медина, сам известный спиритуалист, желая обличить Гуго в мошенничестве, явился на сеанс инкогнито. Граф нарядился женщиной, безутешной вдовой, желавшей вызвать дух покойного супруга. Фотограф опустил шторы, усадил клиента в кресло. К слову, Гуго Кастеллани использовал в работе великолепную камеру «Фохтлендер», крупногабаритный аппарат, оснащенный зеркальным отражателем и объективом Петцваля.

Адриан пыхнул трубкой. После драматической паузы зловеще продолжил:

– Когда Гуго вернулся из лаборатории, на проявленном дагеротипе за ряженым графом отчетливо проступал силуэт старухи. На плече у нее сидела птица, в руке старуха держала яблоко. Мало того что граф узнал в старухе покойную мать, так еще…

Наверху затрещал звонок. Кто-то звонил в дверь.

– Клиент! – прервал рассказ Адриан.

– Что за птица? А яблоко? Что за яблоко?

– Открой! Скажи, я сейчас поднимусь. – Адриан поправил бабочку.

Кто-то нетерпеливый три раза подряд нажал на кнопку звонка. Я помчался наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

В четверг Адриан уехал в Ригу за пленкой и фотобумагой. В Кройцбурге можно было купить и то, и другое, но только нашего производства, фабрики «Свема»; советская пленка давала зерно, а бумага была рыхлой, лица на ней выходили серыми, будто пыльными. Эту бумагу мы использовали только для проб.

А вот из Риги Адриан привозил гэдээровскую фотобумагу, упакованную в яркие желтые коробки, нарядные, как новогодние подарки. Фотографии на немецкой бумаге выходили четкие и контрастные, как из альбома с репродукциями музейных картин.

– Клауса не забудь выпустить. – Фотограф остановился в дверях.

– Конечно-конечно, – уверил его я (флегматичный Клаус, дремавший днем в витрине, по ночам отправлялся по своим совиным делам; иногда утром на пороге мы натыкались на трофеи – растерзанные трупы мелких грызунов, оставленные нам в знак душевного расположения).

– Свет в лаборатории выключи! – Адриан снова повернулся. – И замки проверь! И если клиенты придут, скажи…

– Скажу-скажу! Выключу и проверю!

Наконец он ушел.

Почему-то на цыпочках я подкрался к окну, выглянул. Адриан задержался на ступенях, раскуривая трубку. Обошел свой светло-серый «Москвич», поправил зеркало, вытянул антенну. Замер, словно пытаясь что-то вспомнить. Потом достал ключи, забрался в кабину. Мотор затарахтел. Я дождался, когда машина свернет за угол, после выждал еще минуты три и отправился на поиски.

Начал с архива. Открыл дверь, нашарил выключатель. Мне казалось, что именно там, среди картонных коробок со старыми негативами и фотографиями, должна быть одна с надписью «Химеры».

Сказать по правде, наш архив был обычной кладовкой, узкой и длинной, как вагон. Там, кроме коробок со снимками, хранились швабры, ведра и прочий хлам, застрявший в доме на полпути к помойке. Сломанная мебель, старые штативы, осветительные софиты с мертвыми лампами; продираясь сквозь частокол перевернутых венских стульев, я запутался в пыльной холстине с неумелой росписью, изображавшей плоское лазурное море с треугольными парусами и приблизительными чайками. На меня грохнулась античная колонна из папье-маше, на голову посыпались какая-то труха и опилки. Что-то стеклянно звякнуло и вдребезги разбилось.

Пытаясь стереть паутину рукавом с лица, отплевываясь от пыли, я наконец пролез к полкам с коробками. Их было не меньше двадцати, этих больших картонных коробок. Снял наугад одну, поставил на пол. На крышке фиолетовыми чернилами был написан № 14 и еще что-то по-латышски. Ни одно из слов даже отдаленно не напоминало слово «химера». Я снял следующую коробку, на ней стоял только номер. Номер девять.

Выходило, что у Адриана где-то хранился перечень содержимого каждой из коробок. И даже если я найду этот лист, то он наверняка тоже будет на латышском. Я пнул картонный бок. Опустился на корточки, снял крышку. Нутро коробки было плотно забито черными конвертами из-под фотобумаги размера тридцать на сорок. Вытянув один, вытряхнул содержимое на пол. Фотографии – настороженные деревенские лица, кукольный гроб, дубовые венки. В почтовом конверте – негативы. Адриан сразу после проявки резал пленку, считая хранение негативов, скрученных в рулон, варварством.

– Варварство… – пробормотал я вслух. – Снимать похороны – вот варварство.

Я засунул отпечатки и негативы в конверт. Вытащил другой – тот же комплект, только вместо похорон – свадьба. Уныло оглядев полки, я поднялся, отряхнул штаны: эх, какой план провалился. Тут работы на год, не меньше. Для очистки совести решил проверить хотя бы надписи на крышках.

Увы, про химер ни слова. Иногда попадались знакомые географические названия: Лаука Эзерс, Крустпилс, Плявинис, Екабпилс, Ступка – все больше соседние городки, деревни и хутора. Кое-где попадались фамилии.

На нижних коробках чернильные надписи вылиняли и казались розовыми. Изменился и почерк – буквы стали угловатыми, точно сердились. Папаша, догадался я. Без сомнения, Леопольд Жигадло был паном крутого нрава. К тому же скупердяем. Экономя на бумаге, он вместо пробных отпечатков делал контактные прямо с негатива – фотографии получались крошечные, и разглядывать их нужно было через увеличительное стекло.

В коробке номер три хранились пленки времен войны и оккупации. На контактных отпечатках появились люди в немецкой форме; мне удалось разглядеть знаки различия люфтваффе; все верно, ведь наш аэродром построили фашисты в начале войны. Немецкие пилоты часто курили и много улыбались. Вот групповое фото летчиков в парковой беседке – все скалятся, в зубах сигареты, тут же какие-то девицы в летних платьях. На столе темные бутылки, должно быть, пиво.

Вот парный портрет – два парня в обер-лейтенантских нашивках, наверное, сразу после летной школы. За ними – наш обрыв, тот самый, с которого зимой мы гоняем на санках, но это фото сделано летом, нет, скорее всего, поздней весной – сливовое дерево на краю обрыва всё в белых цветах. Внизу знакомый изгиб Даугавы и кусок острова, та его часть, где я встретил Ингу.

А вот наш замок, на куполе – флаг со свастикой. Главный вход украшен лентами. Те же ступеньки, тот же фонтан, даже клумбы с пионами те же. Ага, на террасе, оказывается, стояли столы, что-то вроде летнего ресторана. Скатерти, салфетки, венские стульчики. Фашисты с аппетитом закусывают и выпивают и снова курят. Тут фашисты играют на бильярде, кстати, бильярдная ничуть не изменилась.

Я сидел на полу и разглядывал эти крошечные, не больше спичечной этикетки, фотографии, постепенно погружаясь в странное оцепенение. Точно меня кто-то загипнотизировал, и я теперь обречен буду вечно сидеть в кладовке и рассматривать миниатюрные картинки из параллельного мира, идеальной копии нашего, но населенного чужаками.

Я вытаскивал из коробки конверт за конвертом; снимки и негативы кучей валялись на полу. Все давно перепуталось, но мне было наплевать – я открывал новый конверт, вытряхивал из него новые фотографии. Отпечатки даже не пожелтели, ясные и резкие, они казались напечатанными накануне. На химикатах папаша Леопольд, очевидно, не экономил, да и бумагу использовал качественную – плотную, глянцевую, не хуже гэдээровской. Попадались смутно знакомые лица: бритый толстяк с Рыцарским крестом выглядел точной копией майора Ершова; вон тот, длинный, напоминал батю покойного Гуся, тоже покойного. Парад на улице Ленина вполне мог сойти за наш, если не вглядываться в знамена и военную форму.

Казалось, что некий режиссер использовал одних и тех же статистов в разных спектаклях, притом не слишком заботясь о гриме. Поэтому я не удивился – почти не удивился, – когда наткнулся на вполне качественный дубликат Инги. Парень, который обнимал ее за плечо, увы, на меня похож не был. Впрочем, даже ради Инги я не хотел бы превратиться в скуластого блондина в форме майора СС.

Я спустился в подвал. Вошел в лабораторию, закрыл дверь и какое-то время стоял в темноте. Не мог сообразить, где включается красный фонарь. В полусжатом кулаке, нежно, как бабочку, держал негатив. На ощупь добрался до увеличителя, щелкнул кнопкой – густой рубиновый свет залил проекционный стол. Достал с полки пакет фотобумаги, вынул лист, вставил пленку.

Реактивы под конец дня выдохлись, изображение проступало медленно. Без особой нужды я несколько раз ловил пинцетом край мокрой бумаги, поднимал и разглядывал невнятный узор из белых и серых пятен; после снова опускал в кювету с проявителем. Точно надеясь, что вместо белозубого фрица там появится кто-то другой.

Нет, не появился: мутный орнамент обретал форму, лицо еще только угадывалось, а в черных ромбах петлиц уже четким зигзагом белели эсэсовские молнии, на околыше высокой фуражки блестел стальной череп. Словно из марева, выплывали люди: волшебным образом путаница пятен превращалась в смеющиеся глаза, брови, губы – теперь я уже не сомневался, что девица на фотографии мать Инги, Марута. На снимке ей было не больше восемнадцати, и сходство с дочкой изумляло, но лицо матери казалось не то чтобы привлекательнее или красивее, оно было проще и добрее. Мягче. Одновременно, при разглядывании офицера, обнаруживались недостающие штрихи – уверенная линия подбородка и надбровных дуг, белесые глаза. И та же особенность, что у дочери: даже улыбка не делала взгляд теплее. В том, что эсэсовец – ее отец, я даже не сомневался.

Наверху наступил вечер. Я поднялся в кабинет. Сладковато пахло трубочным табаком, старой кожей дивана – казалось, так пахнет сумеречный свет, наполнивший тесную комнату канифольной мутью. Отодвинув кресло, я сел за письменный стол. Дотянулся до телефона, поднял трубку. Из мембраны полился тоскливый гудок. На моей ладони лежал еще влажный снимок, но я старался на него не смотреть. Как в детстве на картинку с ведьмой из книжки сказок братьев Гримм.

Когтистой рукой, похожей на сухой сук, ведьма сжимала посох, на который был насажен человеческий череп, нос ведьмы был как клюв, из пасти торчал клык. Глаза – вроде шариков для пинг-понга, белые, с черными точками зрачков.

Инга подошла сразу, словно ждала звонка. Она не удивилась, не обрадовалась, просто спросила:

– Как ты?

Как я? Действительно, как?

Я не ответил. Я молчал, просто сидел и улыбался. Два коротких слова, один вздох, – как мне удалось выжить без этого? Все, что я делал без Инги, все эти двадцать четыре дня показались серыми и бессмысленными, вроде игры в «пьяницу» с самим собой. Зачем? В чем смысл этой пустоты?

– Как я? Хорошо. Теперь хорошо.

Солнце напоследок высунулось из-за трубы, косой луч пробил грязное стекло окна, комната вспыхнула и засияла, как пещера Аладдина. Золотистая пыль плыла и искрилась. Поверхность стола казалась залитой жидким золотом. Я опустил туда ладонь, моя рука тоже стала золотой. Провел пальцем по бронзовым завиткам письменного прибора, испытав внезапную нежность к уродцу, похожему на надгробие нувориша, с двумя голыми сильфидами, тоскующими у пустых мраморных чернильниц.

– Теперь хорошо.

Из стопки книг на углу стола наугад вытянул одну. Тощую брошюру в серой бумажной обложке. Раскрыв на середине, вложил туда еще влажную фотографию. Я знал, что никогда не покажу ее Инге.

– Не молчи, – попросила она.

Я перевернул страницу и начал вслух читать:

Я умолк. Закрыл книгу, тихо сказал:

– Мне плохо без тебя.

– Знаю, – так же тихо отозвалась она.

– Очень…

Говорить не мог, в горле застрял ком. Сквозь мембрану и шуршание телефонного эфира я слышал ее дыхание.

– Я сейчас приду, – внезапно сказала она и торопливо добавила: – Прямо сейчас.

– Ты знаешь, я работаю…

– У фотографа. Знаю.

И повесила трубку. Вот запиликали короткие гудки, потом что-то щелкнуло, и наступила тишина. Отчего-то мне было страшно положить трубку на рычаг, словно тогда я нарушил бы некую связь между нами, незримую тайную связь. И откуда она знает про фотографа, я же не говорил ей?

Солнце, вспыхнув напоследок, сползло за крышу. Комната потухла, наполнилась сиреневым сумраком. Не знаю, сколько я сидел, зажав в кулаке телефонную трубку и наблюдая, как густеют сумерки. Казалось, комната – батискаф, что погружается в фиолетовый океан. Утонули стулья, кожаный диван с покатыми подлокотниками, вытертыми до белесой седины; в пучину канули стол и чернильный прибор с сильфидами. Книга на столе раскрылась, оттуда выглянул веселый шарфюрер СС. Я быстро прихлопнул обложку, точно боясь, что эсэсовец выскочит оттуда. Книгу нужно куда-то спрятать – но куда?

Раздался звонок, я бросился открывать. Скрутил чертову книжку в тугую трубку, впихнул в карман. На бегу зацепился за вешалку, сбил стойку с зонтами. Распахнул дверь. Инга стояла на нижней ступеньке, по-детски морща нос и покусывая ноготь мизинца.

Пришла ночь, а может, уже подкрадывалось утро. Или все еще тянулся поздний вечер, не знаю: время утратило свою принципиальную суть и стало тем, чем оно и должно быть – пустотой. Ничем. Ведь это мы сами наделили время почти абсолютной властью; из страхов и суеверий выковали идола, глухого, слепого, беспощадного. И что бы мы там о себе ни воображали, рабство у нас в крови – у всех и у каждого. Мы смиренные рабы времени. И не надо спорить, просто посчитайте, сколько у вас в доме часов.

Мы лежали на диване, потные и уставшие, от обшивки пахло старой кожей. К этому благородному духу примешивался радостный запах речной воды, летней, с солнечными бликами и звоном стрекоз над прибрежными кувшинками. Так пахла Инга, уютно пристроившая голову на моем плече, – в этом деле она обладала поистине кошачьим талантом. Я гладил ее волосы, сонно и едва касаясь. Иногда она вздрагивала: то ли проваливаясь в дрему, то ли переживая отголосок нашей недавней близости.

На столе лежали фотографии, еще влажные листы белели лунными квадратами.

Сегодня ровно год, сказала она, ровно год с того дня. Она ошибалась, но я не стал возражать. Инга стояла у окна, чуть на цыпочках, похожая на силуэт чуткой ночной птицы. Повернулась, провела руками по своей груди, по животу, по бедрам. Красивая ночная птица.

– Посмотрим, что ты скажешь через двадцать лет, – произнесла она с усмешкой.

Лица я не видел, не думаю, что она улыбалась.

Не помню, чья это была идея – фотографировать, наверное, моя. Мы прошли в студию, включили софиты.

– Кое-чему я успел научиться, – сказал я.

– Только не надо хвастаться! – засмеялась она и звонко шлепнула меня по голой ягодице.

Я выставил свет, но не прямой, а отраженный. Прямой ломает форму, делает объект угловатым: освещенная часть становится плоской, а теневая – черной дырой. А отраженный наоборот – он придает форме мягкость и объем, закругляет, создает иллюзию глубины.

– Хорошо. – Инга раскинула руки, потянулась. – Создай мне иллюзию.

Я достал экспонометр, установил выдержку и диафрагму. Приподнял штатив, затянул винт. Наклонился к камере.

– Что мне делать? – спросила Инга.

– Что хочешь, просто не обращай внимания на объектив, – ответил я. – Делай что хочешь.

Сквозь линзу видоискателя студия выглядела бесконечной. Вместо серого холста задника, которым я загородил стену, мне мерещились дымчатые дали, туманные горы в мохнатых тучах, сумрачные склоны и неясные долины.

Тело Инги бледно светилось; бедра, грудь, плечи молочно мерцали и казались частью зыбкого миража. Я отрегулировал фокус и нажал на спуск. Затвор сухо щелкнул. Я перевел кадр, нажал еще раз. И еще.

Инга сделала шаг в сторону, плавно подняла руки и повернулась спиной; движения напоминали зыбкий танец, какую– то сонную пантомиму. Она действительно забыла о камере, похоже, она забыла и обо мне: закрыв глаза, что-то беззвучно шептала, должно быть, какую-то мелодию – так по-детски, так самозабвенно; тихий шелест ее шепота едва долетал до меня, но мне казалось, что я вот-вот уловлю напев. Но Инга снова поворачивалась, мелодия ускользала, и я снова нажимал на спуск.

После мы спустились в лабораторию; в темноте я заправил пленку в барабан, включив красный фонарь, снял с полки реторту и залил проявитель. Щелкнул секундомером. Ловкий и изящный, как цирковой факир, поклонился и поцеловал ей руку. Инга усмехнулась, принялась внимательно разглядывать нашу фотографическую машинерию. Особенно ее заинтересовал увеличитель. Я объяснял принцип устройства аппарата, назначение линз и светофильтров, одновременно следя за ее руками – как она нежно трогает винт штатива и стальной кронштейн, слушая про ирисовую диафрагму, которая позволяет увеличить глубину резкости при печати.

Пока пленка сушилась, мы сидели напротив друг друга и тихо целовались.

– К Новому году скоплю много денег, – говорил я, – и мы уедем в Ригу. Знаешь, сколько мне платит Адриан? Не поверишь, честное слово. В Риге ты поступишь в свое медицинское училище, я устроюсь в какое-нибудь фотоателье. А после открою студию. Свою. Там же, в Риге, клиентов бездна, туристов тысячи, каждый хочет на фоне Домского собора или на Ратушной площади, да и местные женятся и детей крестят. Не говоря уже про похороны. Даже которые не женятся и не крестятся, непременно умирают. Свадьбы, похороны, крестины – три кита коммерческой фотографии (цитату из Адриана Жигадло я бессовестно присвоил себе). Конечно, непросто; к тому же оборудование чертову уйму денег стоит – все эти объективы и увеличители, но я смогу, честное слово, смогу.

Потом мы печатали фотографии.

Бесстрашной рукой я открыл пачку нашей лучшей бумаги – немецкой, глянцевой, на такой даже неважные карточки выглядят как фотографии из журнала. Инга на этой бумаге смотрелась просто волшебно. Мнение мое необъективно, это безусловно, но я уверен, мне удалось передать главное – мерцающее сияние ее тела. Перламутровую дымку света. Иллюзорную зыбкость тени. Точно кому-то наконец удалось запечатлеть на пленке сновидение. Или тайный колдовской обряд.

– Похоже на ворожбу…

Я не понял, что она имела в виду – изображение или сам химический процесс.

– Что это? – внезапно спросила. – Видишь, Чиж?

Я видел, но рассеянно спросил:

– Где?

– Ну вот же. Сверху, над плечом…

– Тень какая-то. Складки на драпировке… Бывает.

– Бывает? Да это же лицо! Вот глаза, нос, вот рот – ты что, не видишь?

– Иллюзия, – пробормотал с не очень убедительной беспечностью. – Игра света и тени.

На снимке из черно-белой фотографической мути, из несуществующих туч и воображаемых горных отрогов, из клубящегося марева все яснее и яснее проступало лицо: высокий лоб, прищур, кривая полуулыбка. Сильный подбородок и крепкие скулы – даже без офицерской фуражки я узнал его.

Казалось, какой-то зловещий, сотканный из мохнатого тяжелого дыма великан крадется к беззащитной нимфе, ее тело будто светится изнутри, словно мерцает лунным светом; нимфа не ведает об опасности, она в трансе, глаза ее прикрыты, а на лице, на мечтательном детском лице, выражение какой-то сладкой муки – страдания пополам с наслаждением. Ворожба, чистая ворожба…

– Что это? – тихо повторила Инга.

Я молча подцепил фотографию пинцетом и опустил в кювету с фиксажем. Не мог же я в самом деле сказать, что это дух ее покойного отца, который решил таким образом проведать свою взрослую дочь?

Город еще не проснулся, мы брели пустыми улицами. Асфальт сизо блестел от росы, а может, ночью прошел дождь. Мокрыми были липы, они сонно свешивали ветки через ограду, касаясь серебристыми листьями серой мостовой. В темноте парка меж черных стволов полз туман. Если долго вглядываться, казалось, что крадутся сами липы; пользуясь ранним часом и отсутствием сторожей, деревья пытаются совершить побег из города и вернуться в леса. Я их понимал: каково весь свой век провести за чугунной решеткой, изо дня в день слушая трескотню птиц про волю, небо и южные острова с диковинными названиями вроде Занзибара?

На стенах домов, тоже влажных, угадывались географические очертания этих островов и других земель, еще не открытых птицами и отчаянными мореходами. Небо на востоке светлело и уже напоминало перламутровую изнанку ракушки. Но цвета не было, цвет еще не родился.

– Наш Кройцбург – как черно-белое фото, – сказал я, – недопроявленное. Представляешь, прожить всю жизнь в черно-белом фото?

Инга не ответила. Под утро настроение у нее испортилось, она шагала, угрюмо глядя в асфальт.

– Всё. – Она неожиданно остановилась. – Иди.

До ее дома оставалось пять минут тихим шагом. Она клюнула меня беззвучным поцелуем в скулу и быстро, точно боясь передумать, пошла. Я постоял, глядя ей в спину, – нет, не обернулась. Хоть и знал, что Инга не из тех, кто оглядывается, все равно стоял и ждал, пока она не свернет за угол.

После бессонной ночи голова казалась пустой и хрупкой, словно из тонкого стекла; с такими вещами следует обращаться осторожно. А вот день, как назло, предстоял суматошный: свадьба на хуторе где-то под Кукасом. Туда добираться час, еще нужно переодеться – белый верх, черный низ. Парадная униформа ассистента фотографа. К девяти у ателье. И нужно куда-то спрятать фотографии. Но куда? – не мог же я их действительно сжечь, как советовала Инга.

К девяти я, конечно, не успел. Адриан, скрестив руки и уткнув тощий зад в капот «Москвича», укоризненно щурился и дымил трубкой. Вишневые ботинки на квадратном каблуке, клетчатый пиджак цвета горчицы, белоснежные манжеты с янтарными запонками. Алая бабочка пылала на его горле как кровавая клякса.

– Видимо, придется применять систему денежных штрафов, – сказал он, не вынимая трубки и не поворачиваясь. – Садись.

Я сел, хлопнул дверью. Плевать я хотел на его штрафы. За окном поплыли подслеповатые дома, заборы, огороды, промелькнула река. Потекли желтые поля, над ними кружили галки, железные вышки высоковольтных передач застыли во ржи мертвыми роботами очередного нашествия марсиан. Страшно хотелось пить. «Москвич» мягко покачивался на разбитых рессорах, то припадая к дороге, то пьяно шатаясь из стороны в сторону.

Глаза закрывались сами. Я проваливался в дрему, и каждый раз мне виделась одна и та же картина: Валет подходит к шкафу, поднимается на цыпочки, шарит рукой; там, на шкафу, стоят чемоданы – внизу большой, немецкий, с яркими наклейками в виде рыцарских щитов: синий Лейпциг, зеленый Ютербог, красный Берлин с черным медведем на задних лапах; чемодан перепоясан парой рыжих ремней с тусклыми медными пряжками, замки тоже медные – с таким багажом не стыдно и в кругосветное путешествие. На чемодане-аристократе приютилась пара сиротских чемоданчиков – хлипких, фибровых, с оббитыми углами, на верхнем приклеенная бумажка «В. Краевский, первый отряд». Со своего я содрал ярлык на обратной дороге. Еще в автобусе.

Последний раз нас отправляли в лагерь три года назад, в Юрмалу, назывался он «Сокол» и принадлежал Министерству обороны. Жили мы в финских домиках в сосновом бору, за деревьями белели дюны, за ними стальной полоской мерцало тусклое Балтийское море. Оно оказалось мелким и холодным и даже пахло совсем не так, как Черное.

Меня определили во второй отряд, там я познакомился с Полиной, тихой и бледной девочкой из Ленинграда. У нее были большие и, наверное, самые грустные глаза на свете. Она не играла в волейбол, не состязалась в отрядных эстафетах; на танцах Полина сидела в углу и слушала музыку, иногда беззвучно шевелила губами, повторяя слова песен. Мы с ней записались в изобразительный кружок, я учил ее рисовать индейцев и парусные корабли. Мы уходили в дюны и в белом песке искали ракушки. Или просто болтали в беседке, увитой диким хмелем. Два раза мы целовались, но не в губы, а в щеку.

Под конец смены Валет мне сказал, что Полина болела полиомиелитом и у нее одна нога тоньше другой и что только такой лопух, как я, мог втюриться в калеку и даже не заметить изъяна. Или он сказал «дефекта», не помню.

Мы подрались, но к Полине я больше не подходил – ни о чем другом, кроме ее тонкой ноги, я думать не мог.

Смена закончилась через два дня, нас погрузили в автобусы. Я пробрался на заднее сиденье, Полина сидела впереди; всю дорогу до станции пионервожатая Зоя, коренастая, с короткими сильными руками, заставляла всех петь, сама при этом голосила трубным грудным контральто; я, чтобы от меня отвязались, по-рыбьи открывал рот и обреченно царапал ногтями бумажку со своей фамилией, приклеенную к боку чемодана. Автобус остановился на пыльной площади. Станция называлась Дзинтари, что значит «Янтарная», там иногородних высадили дожидаться поезда дальнего следования, а нас, местных, повезли в Кройцбург. Полина, в длинном голубом платье и с дорожной сумкой у ног, повернулась, растерянно вглядываясь в окна уходившего автобуса. Я отпрянул от стекла, нырнул, прижавшись щекой к теплому фибровому боку своего чемодана.

Именно в этот чемодан сегодня рано утром я спрятал все фотографии. Прокравшись в комнату, беззвучно придвинул к шкафу стул, встал на него. Валет спал – тогда я был в этом уверен, – его бритый затылок темнел в мятом ворохе подушек; замки предательски щелкнули, но брат даже не шевельнулся.

Свадьба шла своим чередом, мы фотографировали. Официальная часть закончилась, гости потянулись в сторону лужайки, где стояли шатры, украшенные лентами и дубовыми гирляндами. Там уже суетились празднично одетые женщины под командой крикливой загорелой старухи с лицом корсиканского бандита – накрывали столы. Рядом пара крестьян в льняных рубахах навыпуск жарила мясо, белый дым стелился по траве. Чад дополз и до нас, я вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

Мы как раз фотографировали детские группы – девочек в долгих платьях с венками из ромашек, полевой травы и васильков: русые косы, ангельские лица, зефирные облака на фоне. Я бегал с экспонометром, поверял выдержку и диафрагму, наклонялся к камере, подкручивал штатив. Активность моя носила, по большей части, бутафорский характер: Адриан не выносил безделья на съемке. Я помогал ему переставлять детей, компонуя идеальный кадр; «удачная композиция – половина успеха», цитата, которую должны выбить на могильном камне моего шефа. К нам уже выстроилась очередь.

Не слишком вникая в бухгалтерию ремесла, я знал, что эта часть съемки является самой хлебной: за каждую карточку родители заплатят по пять рублей и по три рубля за дубликат, семь рублей за большой формат, шесть за индивидуальный портрет. К тому же, если свадебная съемка оформлялась официально с квитанциями и по прейскурантам, доход от детей шел напрямую в карман Адриана. Впрочем, я бы сильно удивился, если бы мне сообщили, что именно те мятые червонцы и пятерки, которые я получаю от фотографа, делают меня прямым соучастником настоящего экономического преступления и при самом благоприятном расположении звезд грозят как минимум тремя годами принудительных работ в лагере общего режима где-нибудь в районе Владимира или Калининграда.

От шатров долетела музыка. Кто-то включил микрофон и забубнил по-латышски. Звонкую утреннюю синь незаметно затянуло белесой пеленой, стало душно. Похоже, собиралась гроза. Пронырливые мухи липли к лицу, проклятая рубаха из японского нейлона была как полиэтиленовый пакет, я расстегнул вторую пуговицу на груди, дерзко нарушая уставной внешний вид ассистента фотографа. Адриану, впрочем, было не до меня – он сновал между детьми, изредка отбегая к камере на треноге, поднимал руку и что-то выкрикивал, должно быть, про птичку.

Ко мне подошла рыжая деваха моего возраста, что-то спросила по-латышски. В руках у нее был пузатый глиняный кувшин, точно из голландской картины. Я кивнул, скорее догадался, чем понял, она протянула мне кувшин. Сделал глоток, я рассчитывал на воду, там оказалось пиво. Домашнее, с хмелевой горчинкой, холодное, почти ледяное.

– Палдес! – выдохнул я между глотками. – Прима алус! Лоти гаршигс!

Почти исчерпав словарный запас латышского, я вернул кувшин. Рыжая приняла, ухватив двумя руками, улыбнулась, сморщив конопатый нос. Даже лоб у нее был в веснушках. Из шатров донеслись смех, крики и аплодисменты, очевидно, центр веселья переместился туда.

Работа подходила к концу. Застолья Адриан не снимал, считая фотографировать пьянки ниже своего достоинства. Приглашения остаться на трапезу тоже отвергал. Похоже, именно это и происходило: смуглая старуха, прихватив фотографа за рукав пиджака, настойчиво тянула его к шатрам. Тот, прижав ладонь к груди, улыбался и кланялся, время от времени отрицательно мотая головой.

Я упаковывал наше хозяйство, собирал в мятой траве упаковки из-под пленки, фольгу и конфетные фантики – снимая детей, Адриан всегда угощал их дешевыми карамельками вроде «Золотого ключика» и «Раковых шеек». От жары и пива меня разморило, я уже сложил камеры и объективы в кофры, свернул экран и упаковал штативы. Присев в тени старой яблони, дожидался, когда Адриан отделается от гостеприимной старухи. К ней присоединился усатый латыш с медным лицом и блестящей, как новый футбольный мяч, лысиной. Он впихивал в руки фотографу крупный сверток какой-то снеди; на крафтовой бумаге проступали темные сальные пятна.

Я прислонился к стволу дерева, блаженно вытянул ноги. От шатров долетала ленивая латышская мелодия: сиплый на высоких нотах аккордеон и басовая партия, похожая на шаткую поступь веселого пьяницы, бродящего взад и вперед.

Хозяева продолжали уговаривать фотографа, тот продолжал отказываться; я не понимал ни слова, но подумал, что с закрытыми глазами голос Адриана можно запросто принять за женский. Закрыл глаза и представил себе эту женщину – розовую, с рыбьими глазами и белокурой «бабеттой». Чего– то не хватало; я добавил бант на шею, сочный, как полевой мак. Бабетта усмехнулась, развратно подмигнула и отчетливо произнесла: «Только такой лопух, как ты, мог втюриться в калеку и даже не заметить изъяна». Я вздрогнул и проснулся.

Старуха исчезла, латышу удалось всучить Адриану сверток. Довольный крестьянин тряс его руку и что-то говорил, топорща усы. Музыка стихла. Небо стало белым, с матовым отливом, как слоновая кость. Сосновый бор на горизонте потемнел, по покатому зеленому полю полз газик, черный, как жук, медленно и плавно катился по дуге склона, совсем как жестяная мишень в тире. Выставив указательный палец и прищурив глаз, я прицелился; странно, почему газик называют «козел», ведь он совсем не похож на козла? Я уверенно вел мишень, а перед самой кромкой березовой рощи медленно спустил невидимый курок и тихо выдохнул: «Пах!» Машина исчезла за деревьями.

Адриан сунул мне в руки сверток, брезгливо разглядывая свои ладони и не зная, что с ними делать.

– Крестьяне, – сказал, добавив по-польски: – Курво безецэньска!

Пахнуло чем-то копченым, вроде корейки.

– Поехали? – спросил я.

Адриан воткнул мне под мышку штатив, повесил на шею кофр, сам подхватил другой. От шатров донеслись крики и смех, там захлопали в ладоши, потом хором начали считать по-латышски.

– Гусь! – Адриан зашагал в сторону хутора. – Все-все! Поехали отсюда.

– Копченый? – Мой рот моментально наполнился слюной.

Двор перед домом был забит машинами и телегами. К крыльцу приткнулась лаковая бричка, украшенная пестрыми лентами и дубовыми ветками; на ней молодожены прикатили из церкви. Бричка, двухместная и аккуратная, напоминала игрушку, сиденья, обитые малиновым бархатом с золотыми кистями и бахромой, казались мягкими даже на вид. Точно автомобильная антенна, у сиденья возницы торчал двухметровый хлыст. Лошадей видно не было, но в воздухе стоял терпкий дух конского навоза.

Предусмотрительный Адриан всегда оставлял машину на обочине. Мы вышли на шоссе; его «Москвич» виднелся в самом хвосте оставленных у дороги машин. Мимо нас проскочил газик, должно быть, тот самый, что я подстрелил на склоне. Он вдруг резко затормозил – я одновременно заметил, что газик, оказывается, не черный, а темно-синего цвета, и что заднее окно забрано решеткой, а ниже белыми квадратными буквами написано «милиция». Водительская дверь распахнулась, из кабины вылез милиционер. На ходу поправляя портупею, он направился прямо к нам.

– Краевский, – не спросил, а утвердительно буркнул он, ткнув в меня пальцем. – Ты?

– Я. – Мы остановились, Адриан покосился на милиционера, потом на меня и незаметно сделал шаг в сторону.

– А в чем… – промямлил я и неожиданно зевнул. – В чем…

Воняло копченым гусем, ремень кофра впивался мне в шею, с востока надвигалась гроза – из-за дальнего леса уже выползала чернильная хмарь. Стало невыносимо душно. Происходящее напоминало какой-то невнятный сон: милицейский сержант сейчас достанет из кобуры свой «макаров» и произнесет хрестоматийное «Вы арестованы, гражданин Краевский».

Но кобура сержанта была не застегнута и пуста, на кисти правой руки синела кривая наколка «ВМФ», и все это происходило наяву. Милиционер снял фуражку, вытер лоб обшлагом рукава, сказал, кивнув в сторону газика:

– Садись. – И весело добавил: – Ну, щас ливанет.

Я аккуратно опустил сверток с гусем на асфальт. Снял с шеи кофр, положил рядом штатив. Адриан наблюдал, не произнося ни слова. Милиционер распахнул заднюю дверь. Согнувшись, я на четвереньках влез внутрь. Пол, железный и ржавый, был ледяным, по бокам крепились узкие и, как скоро выяснилось, очень неудобные лавки. Газик дернулся и поехал. В мутное окошко, маленькое, не больше тетрадного листа, едва проникал свет. К тому же изнутри к раме была припаяна стальная сетка, вроде тех, которыми в зоопарке ограждают вольеры с не очень опасными животными.

Сначала, стоя на коленях, я смотрел на убегающую назад дорогу. Адриан, похожий на забытый манекен, стремительно уменьшался: он быстро превратился в штрих и скоро пропал. Донесся глухой раскат грома, подкатился устало и как бы нехотя. Словно там, наверху, ни у кого не было особой охоты возиться с устройством грозы – лить дождь, гнать ветер, пулять молниями. Не говоря уже о звуковых эффектах.

Думалось одновременно обо всем и ни о чем. Мысли прыгали, путались, обрывались. Я сидел на полу, вжав спину в дверь и вытянув ноги. Время от времени зачем-то подносил ладони к лицу и нюхал пальцы. Они пахли копченым гусем. Ни одной мысли додумать до конца не получалось, если не считать, что мне удалось вспомнить еще одно прозвище газика.

– Воронок, – бормотал я, вдыхая копченый дух. – Конечно, воронок. А вовсе не козел. Какой же козел, если воронок…

Что-то странное случилось со временем: ехали мы не больше часа, но, когда меня ввели в кабинет, часы на стене показывали без пяти семь. За столом сидела учительского вида женщина с неинтересным лицом, в углу стоял двухметровый сейф, выкрашенный в цвет молочного шоколада, на подоконнике умирал жухлый кактус. В комнате воняло недавним ремонтом. С той стороны окна белела хлипкая решетка. Женщина без любопытства взглянула на меня, отпустила сержанта, кивнула на стул. Поправив очки, снова принялась перебирать какие-то бумаги.

Стул был в метре от ее стола, почти посередине кабинета. Я сел, закинул ногу на ногу; получилось слишком вальяжно, я незаметно сменил позу и сел прямо. Теперь мешали руки: хотел сунуть их в карманы, но, вспомнив про гуся, передумал. Положил на колени ладонями вверх.

Часы на стене тихо тикали, на столе лениво шелестели бумаги, я разглядывал пол: линолеум, блестящий и совсем новый, неубедительно имитировал серый мрамор. Страх, даже не страх, какой-то ужас, причем ничем не объяснимый, медленно наполнял меня. Втекал вместе с тиканьем и шелестом, вместе с унылым конторским запахом. Мышиный колер, немаркий и практичный, им покрашены стены всех казенных заведений – яслей, школ или тюрем – безапелляционно заявлял о моей виновности. В чем? Да какая разница, они найдут. К тому же справедливость – понятие весьма относительное.

Женщина отложила бумаги и заговорила в семь пятнадцать. К этому времени я уже ощущал себя безоговорочно виноватым. Осталось прояснить сущую безделицу – в чем.

– Манович, – сказала она тусклым голосом.

– Что это? – поднял голову я.

– Это фамилия. – Голос стал жестче. – Следователь прокуратуры Екабпилсского района.

От сочетания слов «прокуратура» и «следователь» меня замутило. В голове, ватной и тупой, заметались обрывки мыслей. Они вспыхивали как фейерверк и так же быстро гасли. Побег из милиции! Нет, зимняя драка с латышами, тогда кому-то пробили голову кастетом! Его парализовало или он вообще умер? А может, какие-то адриановские махинации? Или давняя история с военным складом? Два цинка пистолетных патронов – не фунт изюма! Наверняка Женечка всех сдал! Наверняка он!

– Какие у тебя отношения с братом? – Женщина-следователь Манович сняла очки и положила на стол. – С Валентином Сергеевичем Краевским?

Фейерверк в голове погас. Меня удивил вопрос, обыденность тона и то, что у нее оказались нормальные человеческие глаза. Усталые глаза умной женщины.

– Можно руки вымыть? – спросил я и зачем-то снова понюхал пальцы. – Гусь, знаете… Копченый.

– Гусь? – Она открыла боковой ящик, протянула мне бумажную салфетку. – Вот.

– Спасибо… – Я начал тереть ладони и пальцы; салфетка превратилась в маленький грязный комок. – С братом? А в чем дело, что… Где он?

– Он у нас.

Я сунул комок в карман. Следователь Манович взяла со стола несколько листов, сложила их аккуратной стопкой и протянула мне. Я поднялся, взял бумаги. Это были какие-то бланки, заполненные сверху донизу аккуратной прописью. Почерк, скорее всего, женский – прилежные строчки, буквы с наклоном – напомнил о школе, так у нас писали отличницы. Опрятно, как говорила Полина Васильевна, учительница первая моя. Сверху типографским способом было крупно набрано: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ». Ниже и чуть мельче: «О возбуждении уголовного дела и принятии его к производству».

Читать толком я не мог, рукописные строчки путались, сливались в синюю узорную вязь; глаза выхватывали типографский набор – «место составления», «должность следователя (дознавателя), классный чин или звание, фамилия, инициалы», «рассмотрев сообщение о преступлении», «когда, куда, от кого». Мой взгляд, не закончив одной фразы, прыгал к другой; в путанице казенных оборотов, в шелухе канцелярских слов, гладких и безликих, как речная галька, я пытался найти страшную суть, которая несомненно пряталась где-то тут.

«Руководствуясь частью второй статьи 156 УПК Латвийской ССР и статьей УПК… постановил: уголовное дело № … принять к производству и приступить к расследованию… Копию настоящего постановления направить прокурору (наименование органа прокуратуры) и…»

Руки не дрожали, сам удивился этому факту, но еще больше – тому, что мое сознание способно фиксировать такие мелочи. Перевернул лист; на обратной стороне ничего не было, если не считать жирного пятна. Следующий бланк назывался «Протокол принятия устного заявления о преступлении», из синей рукописной вязи сразу выпрыгнула моя фамилия. Нет, не моя, Валета – «Краевский В. С.». И другая, смутно знакомая, – «Кронвальде».

– Кронвальде… – Я поднял глаза. – Кто это…

Следователь Манович еще не успела ответить, за эту секунду мое сознание выхватило целый букет ненужной информации – тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки прокурора, без пяти восемь на часах, календарь у сейфа, застрявший в мае, – но, главное, я сам догадался и произнес:

– Инга?

Я беспомощно опустился на стул. Прыгая по строчкам, начал читать.

«…на территории военного городка в/ч № … обнаружен учениками 3-го класса Гулько и Ерофеевым… побоялись войти… дверь в часовню открыта, замок сбит… вызванный наряд милиции прибыл на место… на полу пятна, предположительно крови…»

– Что с ней? – с трудом выговорил я.

Следователь Манович стояла рядом, я даже не заметил, как она встала и вышла из-за стола. Из картонной папки она достала фотографию, но в руки не дала – показала.

– Узнаешь?

Фотография, мятая и порванная на куски, была кем-то аккуратно сложена и приклеена к листу бумаги. Ее, эту фотографию, я напечатал вчера, потом спрятал в книгу, потом… Потом пришла Инга…

– Где она? – пробормотал я.

– Повторяю…

– Где Инга? – перебил я. – Что с ней?

– Краевский, мы пока просто разговариваем неофициально, поэтому…

Оцепенение прошло: точно я балансировал на краю и наконец сорвался в бездну; все полетело к чертовой матери: сердце, разум, вся вселенная – вдребезги. Я вскочил. Что-то кричал, зачем-то пытался вырвать у прокурора фотографию. Вбежал сержант и еще кто-то в форме, ловкий и сильный, с руками как клещи. Этот явно знал хитрые приемы и расположение болевых точек на теле человека. В два счета они скрутили меня, усадили на стул.

– Где она?! Где? – рычал я. – Что с ней?

Тот, второй, ткнул меня в печень, я задохнулся от боли, закашлялся и вдруг зарыдал. Не от боли и не от страха, даже не от бессилия или отчаяния – нет: физическая боль словно разбудила меня. Я проснулся и понял: ее больше нет.

Инги больше нет! Ее нет!

Я остался один.

Они держали меня сзади. Мне хотелось уткнуться в колени, спрятать лицо, свернуться в комок, исчезнуть. Но их пальцы впивались в мои запястья, в горло, в плечи. Рыдал я беззвучно, из меня вытекал какой-то сиплый писк, как из продырявленной шины. Следователь прокуратуры Манович сидела за столом и курила.

– Закончил? – спросила она.

Я мотнул головой. Щеки и губы горели, точно меня тащили лицом по ковру.

– Воды… – просипел я, во рту было липко, солоно и горько. – Можно воды?

Когда мы остались вдвоем, она сказала вкрадчиво и тихо, будто кто-то мог нас подслушать:

– Слушай внимательно, Краевский. Здесь и сейчас самый важный момент в твоей жизни. – Она затянулась, выпустила дым в сторону. – От твоих слов зависит твое будущее. Это не фигура речи, это абсолютная правда. Тюремный срок, даже условный, навсегда останется в биографии. И тащить этот крест ты будешь до могилы. Забудь о карьере, о партии, о приличной работе. Ты никогда не поступишь в институт. Никаких загранпоездок – даже про Монголию забудь. Завод или колхоз – рабочим или крестьянином. Перспективы роста – ноль.

Она воткнула окурок в круглую пепельницу из фальшивого хрусталя.

– Я тебя не пугаю. – Окурок тихо скрипнул о стекло, словно прощаясь, выпустил струйку белого дыма. – И я знаю… знаю о трагедии в вашей семье… что вы недавно потеряли мать.

Она смотрела прямо в глаза. От пристального и тяжелого взгляда мне стало совсем худо – внезапно я увидел себя со стороны, так бывает, когда во втором зеркале вдруг мелькнет твой собственный профиль. Сирота и без пяти минут уголовник. Приступ жалости, острый как зубная боль, резанул и растекся черным ядом по телу: мне страстно захотелось в Монголию, в партию и в институт.

Пять минут назад жизнь потеряла смысл, смерть казалась избавлением; сейчас я был готов цепляться и барахтаться, лишь бы не угодить за решетку. Всплыло лицо Инги, она грустно усмехнулась и уже хотела что-то сказать, но услужливое подсознание тут же выключило свет – прости-прощай, милая моя.

Следователь Манович достала конверт из черной бумаги. Я знал, что там внутри. Она вынула фотографии и стала показывать мне. Я был готов и к этому. Она показывала одно фото за другим, неспешно, словно мы играли в какую-то игру на внимание.

Страх оказался неожиданно мощным чувством, страх выдавил из меня все остальное – любовь, стыд, достоинство. Процесс этот прошел быстро и почти безболезненно. Я смотрел на фотографии, не видя их; выражение моего лица – вот что меня беспокоило больше всего. Нимфа, наяда, очарованная русалка – прости-прощай, моя милая. Ты оказалась права – в конце концов я все-таки предал тебя.

– Первый раз вижу, – произнес за меня кто-то механическим голосом.

– Валентин Краевский утверждает, что фотографии принадлежат тебе.

– Он лжет.

– В каких отношениях твой брат находился с Ингой Кронвальде?

– Она ему нравилась. Он пытался ее отбить у меня.

– Как Инга Кронвальде относилась к твоему брату?

– Она считала его высокомерным… И завистливым.

– Известно ли тебе, вступала ли Инга Кронвальде в сексуальные отношения с твоим братом.

– Нет. Не вступала.

– Может быть, в какой-то момент, когда твои отношения с ней…

– Нет.

– Твой брат утверждает, что ты сам предложил ему вступить в отношения…

– Он лжет.

– Какие у тебя отношения с братом?

– Он меня ненавидит. Считает виновным в болезни и смерти матери. Завидует моим отношениям с Ингой Кронвальде… завидовал.

– Завидовал настолько, что…

– Да. Настолько. Прошлым летом он пытался меня утопить…

– Ты не преувеличиваешь? Утопить?

– Есть свидетели. Сероглазов, Воронцов, Арахис… вернее, Головятенко.

– То есть ты утверждаешь, что твой брат пытался тебя убить?

– Они подтвердят.

– Он находился в состоянии аффекта?

– Не знаю. Не заметил. Я пытался спасти свою жизнь.

– Он вспыльчив?

Я едва удержался, чтобы не показать ей сквозной шрам от кухонного ножа на кисти. Вместо этого коротко ответил:

– Да.

Тоном, позой, выражением лица я пытался убедить следователя в виновности брата: не месть и, не дай бог, сведение старых счетов – лишь справедливость, одна лишь правда. Я понимал, что топлю его, в душу пыталось заползти нечто вроде жалости, но было безжалостно раздавлено. Более того, я будто раздвоился: одна часть меня тайно изумлялась холодной расчетливости, с которой другая часть дает ответы, делает паузы, запинается и вполне убедительно дрожит голосом. «А ты, оказывается, можешь быть первосортным мерзавцем», – сказала первая часть второй между делом.

Манович хотела спросить еще что-то, но, передумав, сунула в рот сигарету, чиркнула зажигалкой и затянулась.

– У твоего брата очень скверная статья. Сто пятьдесят девять. Часть вторая или третья – это уже экспертиза определит.

– Какая… эксперти?.. – пробормотал я.

– Медицинская.

Классе в шестом Димка Горохов притащил в школу книжку, которая называлась «Судебная медицина». Книжка была с картинками. Фотографии с мест преступлений и из моргов, расплывчатые и тусклые, словно снимки чужого бреда, надолго вошли в коллекцию моих ночных кошмаров: труп утопленника, обмотанного цепью, со страницы сто девять, обугленный труп в позе боксера, повреждения на черепе, нанесенные топором. Женский торс с плоской грудью и бесстыжим клубком черных волос – раны на теле жертвы изнасилования.

– Часть вторая… или третья… – по слогам выговорил я. – Что это?

– Изнасилование с отягчающими. Повлекшее тяжкие последствия, расстройство здоровья или смерть. И еще… – Она стряхнула пепел, аккуратно постучав указательным пальцем по сигарете. – Вот это…

Манович кивнула на черный конверт с фотографиями.

– Брат утверждает, что они принадлежат тебе.

– Он…

– Лжет, – закончила она за меня. – Но ты работаешь в фотоателье, ты мог воспользоваться расположением Кронвальде и уговорить ее сняться в таком виде. А это можно классифицировать как изготовление и оборот порнографических материалов и предметов, статья двести сорок два, от двух до пяти лет принудительных работ или тюремное заключение на тот же срок.

Мои пальцы впились в сиденье стула. От двух до пяти, господи. И какой обыденный тон, словно речь идет о поездке в лес за грибами.

– Если следствие выделит этот эпизод в отдельное делопроизводство, тогда… – Она сделала неопределенный жест. – Сам понимаешь.

«Не понимаю, ни черта я не понимаю!» – мысленно прокричал я, а вслух робко попросил:

– Можно?

– Что?

– Можно сигарету?

Она видела, конечно, видела, как у меня теперь трясутся руки. Кинула зажигалку на стол, подошла к сейфу. Прикусив фильтр зубами, я снова вцепился в сиденье, словно ожидал качки. Манович достала из сейфа полиэтиленовый пакет. Сквозь мутный пластик я успел внутри разглядеть какую-то гадость, что-то вроде змеи или ужа.

– Что это? – Не давая в руки, она показала пакет.

Там была веревка. Грязная, мне померещились бурые пятна – конечно, кровь. Чуть толще бельевой, она была завязана хитрым узлом. Еще внутри лежала бумажка, что-то вроде карточки из библиотеки.

– Веревка, – ответил я. – С узлом.

– Как называется такой узел?

Я пожал плечами. Дым лез в глаза, но я боялся взять сигарету в руку.

– Узел называется «эшафотным». Или, в просторечии, удавка. Скользящая петля. Ты смог бы завязать такой?

– Зачем?

– Вот именно. – Следователь сунула пакет обратно в сейф, клацнула замком. – А брат?

– Он собирался в морские… – Сигаретный пепел упал мне на колени. – Летчики. Училище летное… как его…

– Хорошо. Дальше.

– Почему-то думал, что на экзамене могут… – Быстро вынул окурок изо рта, рука откровенно тряслась. – Могут спросить про узлы.

– Ты видел, как он тренировался завязывать узлы?

– Видел.

– В том числе и такой?

– Наверное… И такой.

Те строки, открывающие дело моего брата, написанные прилежной рукой, вроде пособия по чистописанию, засели в моей памяти, похоже, навсегда.

До могилы, если уж быть точным.

Аккуратные буквы складываются в слова, слова наполняются смыслом и рождают образы. Они похожи на разбитое вдребезги стекло – в каждом осколке живет какое-то отражение, убедительное и заслуживающее доверия. Кажется, примерно так мы ведем диалог с нашей памятью. Вглядываемся в осколки, перемигиваемся с отражениями. В моей бедной голове все осколки перемешались. Быль с вымыслом, реальность с фантазией – да и что такое реальность, которая прошла? Химера, не более того. Иногда мне кажется, будто я сам все это видел. Еще есть сны. В самых отвратительных снах роль брата достается мне.

Мне не удалось дочитать бумагу до конца. Струсил, да, снова струсил, побоялся подробностей, испугался деталей, – ведь в них, в деталях, и таится весь страх. Уж поверьте мне: вся соль качественного кошмара именно в нюансах. Увы, уловка моя вышла боком – я забыл про фантазию. С каким усердием, с каким мастерством, с какой инквизиторской изощренностью мое подсознание восстановило пробелы и заполнило белые пятна! Дорисовало пронырливой рукой, разукрасило лукавыми красками. А уж разум, загнанный в угол бессонной ночи, все расставил по полочкам логики и здравого смысла. Здравый смысл – уморительная глупость, если вдуматься. В моей жизни не было дня, чтобы я не вспоминал о том утре. Ни одного дня.

Итак: в четверг, утром седьмого августа ученики третьего класса – Вадим Гулько и Андрей Ерофеев, десяти и девяти лет соответственно, оба дети военнослужащих, оба проживают на территории военного городка – играли на Лопуховом поле, находившемся в непосредственной близости от их дома. Играли они в разведчиков, поэтому, когда мимо проходил Валентин Краевский, проживавший в том же доме на первом этаже и известный им под кличкой Валет, они спрятались. Краевский направлялся в сторону заброшенной часовни, расположенной на северной оконечности Лопухового поля. Гулько и Ерофеев запомнили, что Краевский нес сверток темного цвета, похожий на папку для бумаг.

Через непродолжительный промежуток времени дети заметили женщину в светлом платье, которая шла в сторону часовни с запада, предположительно от автобусной остановки «Замок», что у Дома офицеров. Поскольку дети находились на значительном расстоянии, опознать женщину они не могли. Они продолжили игру, Ерофеев предложил пробраться к часовне и посмотреть, чем взрослые занимаются в часовне. Зная вспыльчивый нрав Краевского, Гулько не согласился: «Валет застукает – так нам накостыляет!»

Тем не менее дети приблизились к часовне на расстояние предположительно метров двадцати и спрятались в лопухах. С того места они слышали голоса, женский и мужской, однако слов разобрать не могли. По агрессивным интонациям можно было предположить, что находившиеся в часовне ругались. Потом раздались крики и шум, женщина несколько раз выкрикнула по-латышски какое-то слово. Внезапно крики и шум прекратились, через некоторое время, предположительно минут двадцать, из часовни появился Краевский и побежал в сторону своего дома. Дети, прятавшиеся в лопухах, видели его с близкого расстояния и утверждали, что Краевский был явно взволнован. Пятен крови они не заметили, но видели, как, на бегу сорвав лист лопуха, Краевский вытирал им руки. Когда он скрылся из виду, Ерофеев и Гулько приблизились к часовне. Заходить они побоялись, но через окно им удалось разглядеть женщину, лежавшую на полу. Испугавшись, дети побежали домой. В 10:25 мать Гулько (Гулько Каролина Петровна) позвонила в милицию, и на место происшествия был немедленно выслан патрульный наряд.

Меня отпустили. Я не подписал никаких бумаг, никаких свидетельских показаний, никаких подписок о невыезде – ничего. Следователь Манович сказала просто: мы тебя вызовем, сейчас иди. Точно мы с ней просто посидели-покурили, поболтали невинно и без последствий. Как с доброй соседкой или милой мамашей школьного приятеля.

Всю дорогу домой я бежал. В пустом пыльном небе вставала обкусанная луна. Она судорожно подпрыгивала в такт моему бегу. В мозгу застряла фраза: «Скользящая петля, а в просторечии удавка».

Подобно уроборосу, змее, проглотившей свой хвост, фраза закольцевалась и на разные лады прокручивалась в моей голове снова и снова. Подходили к концу вторые бессонные сутки, но усталости не было; я пребывал в состоянии какого-то болезненного экстаза, балансировал на грани между истерическим восторгом и припадочными рыданиями.

Я несся, жадно глотая воздух, громко стуча башмаками. Пробегая по мосту через Даугаву, я запрыгнул на парапет и чуть было не сиганул в реку. Понять или объяснить этот поступок я не мог тогда, не смогу и сейчас. Единственное, что помню, – внизу, в пролете моста, упругий поток мощной воды, черной, как грех, и блестящей, как расплавленная смола. И змеиный зигзаг лунного отражения. Скользящая петля, а в просторечии удавка.

Эйфория постепенно отступила. На подходе к гарнизону я перешел на быстрый шаг. За копьями ограды темнел силуэт замка, в окнах бильярдной и ресторана горел свет. Тут, в Доме офицеров, все шло своим чередом – там играли, ели и пили. В кинозале шел какой-то фильм, наверняка что-то франко– итальянское с драками и погонями.

Миновав ворота, сразу нырнул в парк. Меньше всего мне сейчас хотелось встретить кого-нибудь из знакомых. О том, что сегодня утром случилось в часовне на Лопуховом поле, знали все – в этом я не сомневался. Знали все и знал каждый, включая детей.

У подъезда никого не было, я проскочил внутрь, открыл дверь, вошел в квартиру. Свет в прихожей не горел, с души отлегло; отца, значит, нет. Значит, говорить с ним не придется. По крайней мере сейчас.

Я щелкнул выключателем и тут же услышал голос отца:

– Не включать!

Я погасил свет, но за эту секунду успел увидеть, что все двери – в комнаты, в ванную, туалет и на кухню – были нараспашку, на полу валялась скомканная одежда, вещи и какие-то бумаги. И еще что-то похожее на белый хворост – весь коридор был усеян тонкими белыми прутьями. Они противно хрустели под ногами, пока я на ощупь пробирался в нашу комнату. Макароны, запоздало догадался я.

Отец сидел на кровати Валета. Виден был лишь его горбатый силуэт на фоне стены.

– Там был?

Я кивнул, вспомнив, что мы в темноте, добавил:

– Там.

– Брата видел?

– Нет.

– Сука крашеная допрашивала?

– Говорили…

– Ты что-нибудь подписывал?

Я отрицательно помотал головой.

– Подписывал? – Голос отца стал злым. – Какие-нибудь показания подписывал?

– Нет. Просто спрашивала… о нем.

– Просто? – выкрикнул он. – Ты что, малохольный? Эта сука… она же следователь прокуратуры, ты это понимаешь? Прокуратуры! Не какой-то сраный мент из участка, прокурор!

Отец чиркнул спичкой, сломал, чиркнул другой. Закурил. Огонь вспыхнул и погас, осветив чужое лицо какого-то страшного старика.

– Вот ведь сука… Тут же примчалась, тут же! Леха Воронцов говорит, все из-за постановления. Из Москвы… По мерам усиления борьбы… месяц назад приняли, вот эти холуи и забегали.

Я слышал, как он затянулся, потом шумно выдохнул дым. – И ведь никто не верит – никто. Леха тоже. Никто. И я не верю. Не мог Валентин, понимаешь, не такой он. А этим сволочам – о, этим сволочам все равно! Думаешь, они будут разбираться, по-человечески будут расследовать – кто, зачем и почему? Как же! Это у них в кино только так. Ведь им же главное – отчитаться перед Москвой, так, мол, и так, поймали преступника. Наказали по всей строгости и в соответствии. Ведь им жизнь честному парню покалечить – тьфу! И растереть…

Какой бес меня дернул за язык, не знаю. Только я зачем-то сказал:

– Со мной она нормально разговаривала. Мне даже показалось…

– Показалось?! – заорал отец. – Малохольный! У тебя точно чердак не в порядке, показалось ему! Ему показалось! Ты что, на самом деле не петришь или дурочку валяешь, а? Она ж из тебя показания выуживала таким макаром. Показания против брата! Родного брата!

Отец кинул окурок на пол. Наступил на рыжую точку, зло топнув каблуком. В темноте я слышал его сиплое дыхание. Стоял в раскрытых дверях, и мне вдруг пришла в голову мысль: повернуться и уйти. Куда? Не важно куда, главное – откуда.

– Надеюсь, ты не собираешься… – мрачно начал он, запнулся, потом продолжил громче: – …на суде выступать?

Я пожал плечом. Знал, что отец не видит, но говорить у меня не было сил.

– Спрашиваю тебя!

Я что-то неопределенно буркнул.

– Не слышу! – закричал отец. – Не слышу я! Громче! Говори громче, мать твою! Громче!

Вопреки всей трагичности происходящего, отцовское замечание относительно матери показалось мне комичным: в данном конкретном случае ругательство несомненно было медицинским фактом. Я непроизвольно хмыкнул.

Дальнейшее произошло молниеносно. Я не увидел, как отец вскочил, как подлетел ко мне, – пружины кровати скрипнули, тень метнулась, заслонив прямоугольник окна. Удара я тоже не ощутил (если вас когда-нибудь били в темноте, вы поймете, о чем речь): просто чернота взорвалась ослепительной вспышкой, а пол оказался гораздо ближе, чем мне думалось. Голова гулко стукнула в доски.

Боли не было, не чувствовал я, к своему удивлению, и обиды. Облегчение? Пожалуй, да. Будто какая-то муторная путаница, тянувшаяся вечно, наконец закончилась. Не разрешилась логично, не распуталась красиво и аккуратно, а грубо разрубилась. Не все вопросы имеют ответы и не каждую задачу, оказывается, нужно решать. Иногда нужно встать и просто уйти.

Ощущение свободы, почти стертое, как тогда, в детстве, когда меня забыли у фуникулера. Ощущение свободы, но с горьким привкусом. Тебе не нужно больше притворяться, не надо подстраиваться и ублажать кого-то, теперь ты волен делать все, что захочешь, но плата за это – одиночество.

От досок пола воняло масляной краской, они были холодные и чуть влажные, точно в утренней росе. Вставать не хотелось, больше всего я боялся, что отец сейчас все испортит – начнет извиняться и оправдываться. Но он повел себя молодцом. Судя по всему, отцу тоже осточертело притворство: он перешагнул через меня, протопал по коридору, зашел в свою комнату и от души саданул дверью. Да, иногда самое правильное – просто встать и уйти.

Денег оказалось меньше, чем я ожидал. Всего триста семьдесят пять рублей, по большей части пятерками. Было несколько червонцев и одна фиолетовая – двадцать пять рублей. Купюры топорщились в кармане, стараясь снова свернуться в трубочку (так я их прятал в своем матрасе).

Ночной вокзал был пуст, касса закрыта, буфет тоже, в окошке с табличкой «Дежурный» кто-то маячил и изредка кашлял.

Шаги отдавались гулким эхом, иногда казалось, что кто– то шагает мне навстречу, но никто так и не появился. Похоже, той ночью я был единственным пассажиром. Неспешно добрел до стальной решетки камеры хранения багажа, за ней темнели пустые полки; в туалете шершавым обмылком с запахом мертвой мыши вымыл руки, после, стараясь не смотреть в зеркало, вымыл лицо. Вернулся в зал ожидания и долго изучал невразумительное расписание, мелкое, под мутным стеклом; казалось, кто-то напечатал все маршруты поездов Советского Союза. Некоторые поезда были отмечены непонятными значками – звездочками и крестиками, похожими на тайные кабалистические символы.

Пустая платформа мерцала лужами, должно быть, асфальт недавно окатили из шланга, и вода не успела высохнуть. От невидимых клумб томительно пахло душистым табаком. Было очень тихо. Лавки, каждая под своим фонарем и со своим конусом желтого света, уходили в перспективу.

Гармонию нарушала фигура милиционера, бродившая вдали. Сердце екнуло, мне стоило труда не повернуть обратно. Но я заставил себя продолжить прогулку: беспечно подошел к краю платформы, заглянул вниз, словно изучая рельсы. Даже фальшиво зевнул, прикрыв рот ладонью. Боковым зрением увидел, как милиционер двинулся в мою сторону. Неспешно, пошаркивая подошвами, он подходил ближе и ближе.

– Документы.

Постовой сделал ленивый жест, отдаленно имитирующий отдание чести. Я повернулся, опустил на асфальт тощий рюкзак – собирался впотьмах, кроме зубной щетки и китайского фонарика я сунул туда бог знает что еще – из внутреннего кармана куртки достал паспорт и школьный аттестат.

Милиционер взял, отошел, встал под фонарь. Я поплелся за ним. Он раскрыл, начал листать паспорт.

– С гарнизона?

– Нет. С кирпичного, с той стороны.

Судя по выговору, постовой родом был с юга, наверное, украинец или белорус. Или молдаванин. Хотя молдаван я видел только в кино, да к тому же молдаванину полагаются усы.

– А-а… С кирпичного…

– С кирпичного.

– Че-то не похожа фотография. – Он прищурился, глядя то на меня, то в паспорт. – Вроде как ты, а вроде…

– Я это.

– А может, старший брат. Паспорт у него тиснул и в бега.

– Паспорт мой, – буркнул я. – И брата нет.

От милиционера крепко разило сапожной ваксой и потом.

– Нету брата! Малолетки знаешь какие кренделя выписывают! Вот тут зимой взяли одну артистку, пятнадцать лет, сама с-под Краснодара… Ну как же ее… Яна… Яна… фамилия еще еврейская… А на вид гладкая такая курвочка, титястая и жопа что орех – лет двадцать, а то и больше, не моргнув глазом, дашь! А ей пятнадцать! К морякам в Клайпеду пробиралась иностранным, чтоб за валюту, понимаешь, за тряпки, джинсы там всякие. Во как! Паспорт у сестры тиснула…

– Нет у меня сестры.

– Нету… А чего среди ночи? Куда едешь-то?

– В Ригу, – сказал первое, что пришло в голову. – В институте собеседование. Рано утром. В девять. В девять утра собеседование.

Постовой вдруг погрустнел, замолчал.

– Драпать. – Он протянул мне документы. – Драпать из этой дыры… А то ведь так всю жизнь по платформе прошаркаешь… Первый на Ригу в четыре ноль шесть, московский скорый.

– Спасибо. А как с билетом, касса-то…

– Билет! Да проводнице трояк дашь, и вся любовь. Не прозевай только, стоянка всего минуту.

Я кивнул, убрал документы, пошел к вокзалу.

– Эй! – окликнул милиционер. – Вспомнил! Фамилия той ссыкухи краснодарской – Файнгарт! Файнгарт, во как!

Да, еще одна деталь, которую я забыл упомянуть… нет, вру – как такое можно забыть, снова, жалея себя, решил не говорить, а забыть такое невозможно. Она, деталь эта, неразлучна со мной – ныне, присно и во веки веков, аминь! Выгравирована в моей памяти, выколота на изнанке моей души равнодушными буквами прокурорского протокола – вот, читай и ты: «На левой груди жертвы, в сантиметре над левым соском, обнаружен свежий порез в виде двух параллельных молний, похожих на воинский знак СС. Порез нанесен острым предметом, скорее всего, ножом или бритвой».

Можно ли объяснить, чем Инга была в моей жизни, не знаю, вряд ли. Для этого я должен взять тебя за руку и провести по всем тайным тропам нашей заповедной страны. Показать хрустальные водопады и изумрудные озера, бездонные туманные ущелья с парящими орлами и снежные горы, втыкающие свои пики в сапфировое небо; и те сонные долины, где клевер мягок и сочен, где пастухи в заброшенной хижине оставляли для нас теплый хлеб, овечий сыр и кислое молодое вино в глиняном кувшине; а просыпались мы лишь к полудню от звона крыльев пестрых колибри – рубиновых, золотых и прочих невиданных цветов, которым еще не придумали названия.

А после мы отправимся другим маршрутом. Для этого нам понадобится карта моей боли – это будет не столь приятная экскурсия, но она, прости, тоже нужна. Без этого тебе не понять, отчего спустя столько лет я не смог найти замену ей, Инге. Думаешь, я не пытался? Еще как!

Осколки образов, обрывки фраз, тени чувств – вот главные сокровища моей памяти. Я их разглядываю, любуюсь, как в детстве наши девчонки любовались своими «секретами» – в тайном месте под кусочком стекла они прятали всякий мусор – фантик, ленточку, обрывок фольги, мертвый цветок. Да, мусор; но, прижатый стеклом, этот мусор выглядел действительно красиво.

Как по́шло, скажешь ты. Как банально. Да, я согласен, банально и пошло. Ведь ничего нет банальнее смерти, тривиальнее боли и вульгарнее потери близкого. И как ни крути, в конце концов, смерть – единственная стопроцентная гарантия в этой жизни.

Тебе могло повезти: ты увернулся от страданий и бед, ты обитаешь в милой сказке с говорящими оленями и мягким климатом, тебя не запрятали в острог, ты не попал на каторгу, твой дом не был сожжен огнем вражеской артиллерии, тебе не пришлось зимой пробираться по льду реки, и тебе не ампутировали обмороженную ступню без наркоза; о пыточных камерах у тебя смутное представление, а про инквизицию, Освенцим и подвалы Лубянки ты знаешь лишь из книг. Но даже в этом случае у тебя еще есть кто-то живой, кто тебе дорог. И он умрет. В этот страшный час ты будешь гол как младенец и беззащитен как птенец, выпавший из гнезда.

На старом кладбище под Амстердамом я набрел на могилу с надгробным камнем. Сделал фото этого надгробия, увеличил и повесил на стену. Бескомпромиссное послание гласит:

«К тебе, путник, проходящий мимо, обращаюсь я. Как ты сейчас – вчера был я. Как я сейчас – ты будешь завтра».

Ночные звонки меня не пугают. К тому же я, как правило, засыпаю лишь под утро. Разумеется, пробовал я и снотворное, но все эти таблетки отчего-то не рекомендуется мешать с алкоголем. А принимая и то, и другое, рискуешь нарваться на неожиданный и не всегда приятный результат. Подробности опускаю, ты можешь о них прочитать на коробке, если вооружишься увеличительным стеклом. Муравьиным петитом набран целый ассортимент побочных эффектов, половина из них будет пострашнее любой бессонницы. Навязчивые мысли о самоубийстве, беспричинная истерика и немотивированная агрессия – вот тебе всего лишь несколько фиалок из того букета.

Телефон зазвонил в полчетвертого утра, точнее, в три часа и тридцать две минуты. Одной минуты не хватило до полной гармонии троек. По неясной причине глупости такого порядка расстраивают меня. Номер, что высветился, показался мне слишком длинным для нормального человеческого телефона и напоминал расстояние до дальней галактики.

– Я знаю, тебе плевать, звоню для очистки совести. Отец умер. Похороны в субботу.

Я не произнес ни слова, в динамике пиликали короткие гудки. Бережно, как раненую птицу, я опустил телефон на стол. На экране светились три тройки.

За одну минуту время спрессовалось и обратилось в ничто. Двадцать семь лет, разделявшие нас, оказались ложью, вымыслом, фантазией. Я не то что сразу его узнал, этот голос выдернул меня и швырнул обратно в прошлое. Дюжина слов, всего дюжина слов – и мне снова пятнадцать, чистая магия! Оказывается, я не переставал бояться его, я не переставал его ненавидеть. Нас разделяли четверть века и несколько государственных границ, но меня трясло, точно Валет стоял тут, прямо передо мной. С ухмылкой, щуря глаза и лениво потирая ладони, как он делал всегда, прежде чем ударить.

Я отодвинул кресло, опасливо поглядывая на темный экран телефона, встал из-за стола. Подошел к окну. На подоконнике в углу тихо приютилась недопитая бутылка. Я открутил пробку, сделал большой глоток. Мысленно проследил путь алкоголя, отпил еще.

– К чертовой матери! – сказал громко, обращаясь непонятно к кому – к брату, к усопшему (как выяснилось) отцу или к себе самому.

На той стороне залива, пришвартованный к набережной, сиял разноцветными лампочками китайский ресторан, за ним пунктиром мерцали железнодорожные пути, чуть левее виднелось здание вокзала, важное, похожее на крепость с остроконечными башнями и исполинскими часами над аркой входа. Не составляло труда разглядеть время – было без пятнадцати четыре.

Шок от звонка прошел, смятение тоже, я отпил из бутылки и попытался взглянуть на вопрос рационально. Первое: я никуда не еду. Разумеется, я никуда не еду. Ни в какую Латвию и ни на какие похороны. И не надо меня стыдить – они сами вычеркнули меня из своей жизни, и отец, и брат. Чужие люди, просто чужие – кто они мне? Никто! Их нет, они не существуют.

Не существуют?

Но отчего тогда, милый друг, спустя (вокзальные часы показывали четыре утра), спустя двадцать семь минут тебя продолжает трясти? Что это – страх, ненависть или, вот прекрасное словосочетание, жажда мести? Жажда мести! Как романтично, как вульгарно, точно сюжетец французского романа: герой возвращается на родину, чтобы отомстить брату за смерть любимой.

По горбатому мосту прокатился трамвай, стеклянно звякнул и исчез. Отвинтив пробку, я опрокинул в рот бутылку – пусто.

Ведь мерзавец затем и позвонил, чтоб ткнуть меня носом – как щенка, как жучку: нет, врешь, ничего не изменилось. Целая жизнь прошла, и ты можешь себе придумывать, каким важным и влиятельным стал, мол, знаю-знаю себе цену – и костюмы, рубашки с запонками, и летаю только первым классом, вон на Манхэттене пентхаус с видом на Центральный парк, и тут дом в пять этажей. Все это, может, и правда – да вот только стоит мне поманить тебя пальчиком, и побежишь ты ко мне на задних лапках. Побежишь-побежишь, как миленький. К ноге, Чижик, к ноге!

На том же кладбище под Амстердамом я отыскал могилу Гуго Кастеллани. Треснувшая по диагонали плита оказалась на редкость лаконичной: кроме фамилии покойного там не было ничего – ни глубокомысленной фразы, ни года рождения, ни года смерти, даже имени не было. Для человека, посвятившего свою жизнь налаживанию контактов с загробным миром, столь скромная презентация, причем именно тут, на месте перехода из одного мира в другой, могла показаться весьма странной, если не знать печального финала его карьеры.

1875 год стал годом краха Гуго Кастеллани. Серым февральским утром полиция нагрянула с обыском в его фотоателье на Принц-Хендрик-каде. Студия занимала весь второй этаж, на третьем находилась фотолаборатория, четвертый и пятый были жилыми, там обитал сам фотограф-спиритуалист. На чердаке полиция обнаружила тайную студию и склад манекенов в человеческий рост, набор париков, накладных бород, несколько черепов, в том числе один верблюжий, и целую коллекцию – более двухсот – фотопортретов с умелой ретушью.

На суде Кастеллани полностью признал свою вину. Он подробно, шаг за шагом, раскрыл всю механику мошенничества. Клиент при внесении аванса должен был указать, кого из умерших родственников или друзей он желает видеть рядом с собой на фотографии. Поскольку запись производилась за несколько месяцев до съемки, у Кастеллани было достаточно времени на тщательную подготовку. Если не удавалось найти портрет, использовался череп, задрапированный вуалью. Иногда добавлялся парик или борода. Детали играли важную роль: тайными путями Гуго узнавал о пристрастиях и увлечениях покойного. Фотограф считал, что именно нюансы, а не парики и накладные бороды, заставят клиента поверить в истинность фальшивки. Не выпячивая, лишь намеком, порой едва заметным штрихом – ведь трюк заключался в том, чтобы клиент сам разглядел спрятанное послание с того света. Сам разгадал шараду и расслышал загробную весточку.

Вдова генерала Деграсси упала в обморок, рассмотрев в увеличительное стекло пучок моркови: отставной генерал в последние годы жизни стал заядлым огородником. Амфора, дымчатым силуэтом проступавшая на фоне, напомнила князю Потоцкому об острове Корфу, месте первой встречи с недавно скончавшейся во время родов княжной. Череп верблюда, задрапированный марлей, изображал призрак любимой лошади, чучело лисы намекало на охотничьи увлечения. Невзначай оброненная кукла, сачок для ловли бабочек, скрипка, палитра с кистями или нотный пюпитр – Гуго, безусловно, обладал незаурядным воображением.

На суде, не таясь, он рассказал и о технической стороне преступления. Фотография гостей с того света готовилась накануне в тайной студии на третьем этаже. Манекен наряжался в подходящий костюм или платье, выбиралась драматичная поза; заранее отпечатанный портрет в натуральную величину крепился булавками к голове манекена. Сверху накидывалась «магическая вуаль» (так Гуго называл крашеные куски марли и полупрозрачного шелка): драпировка создавала мистический флер и заодно скрывала изъяны – булавки, швы, грубые края и места склейки. Делался снимок, фотопластину проявляли, и она оставалась в лаборатории.

На следующий день появлялся клиент. Он приходил к назначенному часу, его встречал ассистент, немой индус-сикх в белом тюрбане, вел в студию. Усаживал в кресло. Фоном служил черный бархатный занавес. Такие же шторы закрывали все три окна. Тщательно выставленные фонари освещали лишь человека в кресле. Появлялся фотограф, одетый в черный фрак; к тому времени он отпустил длинные волосы и отрастил демоническую бородку клинышком. Без единого слова Гуго подходил к камере и делал снимок. Молча уносил дагеротип в лабораторию. Пока ассистент угощал клиента ликерами или кофе с бисквитами, Гуго наверху проявлял пластину: фон за креслом оставался прозрачным; совместив новый негатив с заготовленным загодя, «загробным», фотограф делал отпечаток.

Элементарная химия, авантюризм и немного фантазии – и через двадцать минут клиент получал несокрушимое доказательство существования загробного мира.

Прокурору не составило труда отыскать пострадавших. Клиентами фотомедиума были персоны по большей части богатые и именитые. Некоторые – настолько, что их фамилии были изъяты из документов следствия. Свидетелями на процессе выступили: знаменитый журналист, вдова известного итальянского скульптора, профессор Гаагского университета, полковник артиллерии, оперная дива и ученый-зоолог.

Все они слышали признания фотографа; несложная механика мошенничества не оставляла сомнений в обмане: прокурор демонстрировал парики и фальшивые бороды, привезли даже верблюжий череп и два манекена, женский и мужской, – но вопреки фактам, вещественным доказательствам, вопреки здравому смыслу все свидетели выступили в защиту обвиняемого. Процесс над Кастеллани виделся им результатом происков завистливых конкурентов – менее удачливых спиритуалистов, заговором воинствующих атеистов из академических кругов, коррупцией в полиции и архаичностью судебной системы Королевства Нидерландов.

Что это? Абсурд? Как можно объяснить абсурд? Да и можно ли? Что заставило взрослых образованных людей занять наивную позицию, идущую вразрез с логикой? Ведь не дремучие крестьяне из сумрачного Средневековья, сливки и пенки – элита просвещенного века.

Ответ не так прост и состоит из нескольких элементов. Разумеется, доверчивость. Доверчивость, часто помноженная на горечь от потери близкого человека. Гордость. Разумеется, гордость – никто не хочет выглядеть простофилей, клюнувшим на незатейливую блесну: к тому же за парный фотопортрет с покойником клиенты платили хорошие деньги. В любом, даже очевидно проигрышном, положении человеку свойственно желание выглядеть авантажно и, по возможности, сохранить лицо.

Но помимо перечисленных, вполне понятных, человеческих слабостей в этой истории есть и элемент почти мистический – я вовсе не имею в виду фальшивых выходцев из мира мертвых, нет, речь идет о желании верить. И не просто верить, а верить вопреки. Вопреки здравому смыслу, фактам, законам физики, своему опыту и мудрости всего человечества, вопреки всему на свете. Что рождает эту непостижимую веру – любовь, утрата, тщеславие или вообще непонятно что – не столь важно. Важно, что в каждом из нас тайно тлеет страстная готовность поверить в чудо. Мы жаждем тайн, и, чем невероятней, чем сверхъестественнее она, тем упрямее наша вера.

Через сто лет я сам стоял перед парадной дверью того самого дома на Принс-Хендрик-каде. Фасад, да и саму дверь, похоже, красили еще при фотографе-спиритуалисте. Дом на амстердамский манер был зажат с боков соседями: велосипедная мастерская справа и антикварная лавка слева. Звонок не работал, я вдавил немую кнопку еще несколько раз, прижал ухо к облупившейся краске. Тихо. Стукнул кулаком несколько раз, потоптался немного, уже собрался уходить. На втором этаже хлопнули ставни, в приоткрытом окне показалась старуха. Она что-то прокаркала по-голландски, я не понял ни слова и, задрав голову, выкрикнул как пароль:

– Кастеллани!

Старуха исчезла и тут же появилась снова, совсем как кукушка в ходиках. Махнув рукой, что-то бросила мне. Я едва увернулся. На тротуар, звонко звякнув, упал ключ. Такими в сказках запирают замки казематов или башен с томящимися там златовласыми принцессами. К кольцу была привязана белая лента, пока ключ летел, она неслась за ним хвостом кометы.

Прихожая, тесно заставленная каким-то хламом, напоминала кладовку. Наверх вела крутая узкая лестница. Я поднялся на второй этаж и очутился в темной и неожиданно большой комнате с тремя стрельчатыми окнами. Сквозь щели в ставнях пробивался свет, высокий потолок был украшен алебастровыми розетками и прочей безвкусной орнаментикой, на месте люстры из дыры свисал оборванный провод. Старуха оказалась женщиной около сорока, босой, в черном атласном халате с китайскими мотивами. В стакане, что она цепко держала, блестел лед и желтела какая-то янтарная жидкость. Женщина была пьяна в лоск. Мои часы показывали десять сорок утра.

Она начала задавать вопросы. Голос напоминал голосок девочки-подростка, высокий, с ломкой хрипотцой, намекающей на завершающую стадию полового созревания. Что она о чем-то спрашивает, я догадался лишь по интонации – то был мой первый год в Голландии, и я объяснялся на косноязычной смеси школьного немецкого с вкраплением приблизительного голландского и весьма условного английского. Все это сопровождалось выразительной мимикой и живописной жестикуляцией. В безвыходных ситуациях я использовал русские слова, снабжая их окончаниями «ус» или «ум», надеясь, что подобная вестернизация славянской речи будет способствовать пониманию.

Я показал ей эмиграционную карточку, которую мне выдали в полиции пару недель назад. Печать с королевским гербом не произвела особого впечатления – покрутив в руках, она вернула картонку мне. Звякнула ледышками в стакане, сделала птичий глоток и снова что-то спросила. Пару слов я понял. – Нихт! Найн! Ихь бин кайн польский коммунист. – Я тыкал себя в грудь, отрицательно мотая головой. – Ихь бин русский фотографус.

– Фотографер?

– Йа! Йа! Фотографер!

Ее звали Леонора Кук, она оказалась правнучкой знаменитого Кастеллани. Выяснилось, что и Гуго тоже на самом деле был Куком. Так, по крайней мере, я понял. Мы поднялись наверх. На чердаке пахло теплой пылью и старой бумагой. Пирамиды сундуков и коробок разных калибров упирались в почерневшие балки, в углу теснились манекены, плюшевые от серой пыли. Под брезентом, что Леонора сдернула королевским жестом, обнаружилось массивное кресло на львиных лапах и с резной спинкой. Я попытался сдержаться, но все-таки чихнул. Леонора вежливо пожелала мне здоровья, я галантно кивнул:

– Беданкт!

Она позволила мне рыться в коробках. В одних хранились стеклянные пластины с негативами, в других – отпечатки. Фотографии столетней давности выглядели на удивление качественно – идеальная резкость, прозрачность света и мягкость тени; любой сегодняшний фотограф, пользующийся новейшей оптикой, мог бы позавидовать техническому мастерству Гуго. Не говоря уже о его творческой виртуозности.

Пришельцы с того света выглядели настоящими призраками: мутные и полупрозрачные, в чутких позах, они словно прислушивались к какому-то тайному зову, будто кто-то властно вызвал их из загробного мира. Безусловно, помимо технического и артистического мастерства, Гуго обладал феноменальным психологическим чутьем.

Вот молодой мужчина, лицо серьезно, он сидит прямо (я узнал кресло на львиных лапах), пальцы сжимают подлокотник. Он пристально смотрит в объектив камеры. Мне кажется, что он смотрит мне прямо в глаза. За креслом клубится туманная бездна. Из морока, точно сотканная из клочьев дыма, возникает фигура, женская фигура. С мольбой она тянет руки, пытается обнять мужчину, но какая-то сила, мощная и упругая, вроде сильного потока, тащит ее прочь. Лицо женщины едва угадывается, но сходство несомненно.

Не знаю, сколько времени я провел на чердаке. Леонора приходила и уходила, потом появлялась снова, мелодично позвякивая льдом в полном стакане. В углу я раскопал футляр с набором объективов, две старинные камеры и штативы для них, в чемодане обнаружился целый выводок аптекарских склянок, реторт и колб. В одних мешках были сложены парики и бороды, в других – куски марли и шелка.

Когда я уходил, Леонора показалась мне трезвее, чем утром. Она загадочно улыбнулась и тронула указательным пальцем мою скулу, словно проверяя мою реальность. Я попросил разрешения прийти еще раз. Одновременно подумав, что в год моего появления на свет Леонора наверняка была весьма привлекательной девицей.

Тогда я жил в общаге рядом с рынком на Альберт Кёйп, получал пособие в шестьдесят гульденов и ходил на вечерние курсы голландского языка при протестантской церкви. Соседи по общаге, два развеселых брата-суринамца шоколадного цвета в пестрых рубахах с пальмами и попугаями, пытались пристрастить меня к марихуане, но из этого ничего не вышло: от травы меня мутило, вместо обещанного кайфа на меня наваливалась тошнотворная слабость, как при пищевом отравлении. По утрам мы подрабатывали на рынке, помогая торговцам разгружать овощи и фрукты. Тогда я узнал о существовании киви и абсолютно гладких персиков, впервые попробовал манго и папайю. Устрицы мне не понравились, а вот голландская селедка оказалась гораздо вкусней нашей, балтийской.

Я ощущал себя Адамом до появления Евы. Я был тихо счастлив. Одиночество не тяготило меня, наоборот, казалось естественным. Созерцание стало моей страстью. Я превратился в огромный и жадный глаз. Амстердам виделся мне сказочным городом, уютным и тихим, волшебным рогом изобилия, полным добрых сюрпризов.

Город не скупился на чудеса, я их хищно впитывал. Большие чудеса, чудеса поменьше, ну и совсем уж крошечные, вроде стеклянных капель росы на стальных спицах велосипедов ранним утром или запаха жареной картошки из соседней забегаловки. Или как торговцы рыбой разбойничьими голосами зазывают покупателей, выкрикивая цены, или как от тюльпанов пахнет медом, а мед пахнет ванильным печеньем.

С каким восторгом, тихим и похожим на хрупкое счастье, я шагал утренними безлюдными улицами, когда сонное солнце с трудом протискивалось меж домов и рассыпалось тысячей зайчиков по мокрым булыжникам мостовой, по лужам на пустых столиках летних кафе, путалось в железных ножках венских стульев, а то вдруг вспыхивало звонкой радугой в веере воды из шланга, которым обстоятельный хозяин заведения в мокром фартуке и свежей рубашке снежной белизны неспешно поливал тротуар.

День подкрадывался незаметно. Вдруг тишина обрывалась – и ты оказывался в вихре бесшабашной карусели: солнце выкатывалось в зенит, острые черепичные крыши пронзали синее небо, по невозможной синеве перпендикулярно каналам, мостам, домам и соборам неслись разорванные в клочья белые облака, крикливым чайкам вторили звонкие трамваи, из кондитерских несло душистым жаром и пахло булками с корицей. Задорный здоровяк, похожий на отставного фельдфебеля, улыбаясь всем своим естеством – прищуром глаз, пышными усами, бронзовой лысиной с апостольской седой опушкой, – бодро крутил ручку расписной шарманки, громогласной, как духовой оркестр, и огромной, как платяной шкаф. Тут же румяная деваха в красном чепце и яично-желтых сабо приглашала на лодочную прогулку по каналам с выходом в залив. Пиво и лимонад входили в стоимость экскурсии. С запада, из ларька с тщательно нарисованной русалкой, благоухало маринованной селедкой с луком; с востока, из открытых окон харчевни, тянуло пивным хмелем и жареными сардельками.

Ошалевшие туристы сбивались в стайки; они бродили по городу как заблудившиеся дети – японцы с неизбежными фотоаппаратами щелкали все подряд, включая сытых голубей и магазинные вывески, немцы гоготали и бесконечно ели картошку из клетчатых бумажных кульков, зычные американцы, похожие на мордатых подростков, искали кофейни с марихуаной, жгучие средиземноморские брюнеты, воровато стреляя маслинными глазами, нетерпеливым шепотом требовали указать кратчайший маршрут в «квартал красных фонарей».

А после на город тихо спускались сумерки, и вдоль каналов можно было кружить вечно; в воде отражалось розовое небо, потом каналы становились фиолетовыми, темно-лиловыми – и вдруг чернели как деготь, густели и застывали.

Зажигались окна и ложились в неподвижную воду, штор никто не задергивал, часто окна были распахнуты настежь: в интерьерах всевозможных вкусов и разного достатка амстердамцы занимались обыденными делами – грустили, фальшиво подпевали радиоприемнику, беседовали, целовались, ужинали. Выпивали, многие курили, иногда, судя по страстным стонам, совокуплялись, реже ругались. После я узнал, что голландская эта традиция уходит в Средневековье: священник выполнял ежевечерний обход прихожан, заглядывая к ним в окна. Занавешенное окно намекало на темноту помыслов хозяина, за шторами определенно занимались каким-то греховным делом. Но если ты чист душой перед Богом и людьми, то и скрывать тебе нечего. А все естественное – от Бога и потому не стыдно.

На Принс-Хендрик-каде я снова появился через несколько дней. К тому визиту я выучил несколько голландских фраз. Пока я копался на чердаке, Леонора даже угостила меня кофе – принесла фарфоровую чашку на подносе; на бумажной салфетке рядом лежал сиротский сухарик.

К сентябрю мне выдали разрешение на работу, и я устроился в фотолабораторию у центрального вокзала. До Принс-Хендрик было всего минут пятнадцать быстрым шагом – через мощеную площадь, перерезанную серебром трамвайных рельс, по трем горбатым мостам над тремя сонными каналами.

Леонора, очевидно, считала меня слегка помешанным, но неопасным, тихим. Вроде шахматистов, математиков или страстных нумизматов, что проводят жизнь в параллельном мире черно-белых клеток, дробей и слепых монет мертвых империй. После смерти Кастеллани (тот скончался от сердечного приступа прямо в зале суда) семейство Куков постаралось сделать все, чтобы мир поскорее забыл и фотографа-спиритуалиста, и его фабрику заказных призраков. Агенты Кристи умоляли вдову выставить на аукцион хоть что-нибудь из бутафорского арсенала Гуго: за верблюжий череп они обещали не меньше тысячи гульденов, за любой манекен – пятьсот. Дагеротипы знаменитостей запросто могли уйти по сотне. Деньги по тем временам весьма приличные, к тому же после выплаты судебных издержек семья – вдова и две дочки – остались на бобах. Но прабабка Леоноры, дочь брабантского драгуна, участника бойни под Роттердамом, где он в одном бою потерял три пальца, глаз и правое ухо, была непоколебима: оптика и камеры, мошеннический реквизит и аксессуары вместе с архивом негативов и отпечатков – все было свалено в мешки, коробки и сундуки и хладнокровно заперто на чердаке.

В одном из ящиков я наткнулся на лабораторный дневник Гуго. По отпечаткам и приложенным схемам было видно, как он экспериментировал с освещением и выдержкой, пытаясь добиться наибольшего эффекта, как использовал свои магические вуали для создания загробной реальности, как шаг за шагом приближался к созданию почти идеального миража потустороннего мира. Ведь мираж, зафиксированный на фотографии, перестает быть фикцией. Он убедителен как снимок вон того фонаря или этого дерева. К тому же на тот фонарь тебе определенно наплевать, а призрак любимого дедушки тебе близок и дорог. Внезапно я начал понимать, отчего обманутые клиенты не приняли сторону обвинения. В конце концов, примерно так работают все религии, и история человеческой цивилизации не такой уж плохой пример для подражания.

Леонора, пьяненькая и по-детски неловкая, вечно что-то ронявшая или цеплявшаяся за углы, с русой школьной челкой и большими глазами невинной голубизны, поначалу казалась мне фигурой нелепой и почти комической. Как-то она предложила мне переночевать. Сказала, что постелет в кладовке под лестницей. Это была не совсем кладовка, а что-то вроде кровати в шкафу – голландское изобретение для сохранения тепла, – кстати, именно в таком саркофаге спал и великий Рембрандт. Я нехотя согласился, убедив себя, что до общаги тащиться через весь город, а так утром домчусь на работу за пятнадцать минут.

Опасения мои оправдались: ночью хозяйка пришла ко мне в шкаф. Но вместо ожидаемого разврата она залезла под одеяло и, обхватив меня, прорыдала всю ночь. Многих слов я не понял, кажется, она говорила про свою мать и про какого-то Альберта, кто это был – отчим, или брат, или просто знакомый, – выяснить мне не удалось. Под утро, не разжимая рук, она заснула, а я, боясь пошевелиться, лежал оглушенный, как контуженый солдат, забытый на поле боя.

Рубашка была насквозь мокрой, я не мог себе представить, как одна маленькая женщина в состоянии выплакать такое количество слез за одну ночь. Другим открытием стало, что жалость и сострадание в нужной пропорции удивительно напоминают суррогат любви. Разумеется, любви платонической.

Я переехал на Принс-Хендрик в январе. Леонора тогда свалилась с жестокой простудой, стала капризной, хрипло кашляла, как умирающий шахтер, но не переставала цедить свои коктейли (ямайский ром с лимонадом и льдом) и курить. Как многие голландцы, из экономии она курила самокрутки – тонкие и тугие пахитоски, которые она ловко сворачивала буквально за несколько секунд, причем даже не глядя.

Устроился я на четвертом этаже, в бывшей лаборатории ее прадеда. Спал на кожаном диване, близнеце чудища из латышского фотоателье Адриана Жигадло. Я платил ей ренту скорее символическую, тем более для таких апартаментов, да еще и с видом на залив.

В феврале закончились языковые курсы, к весне мой голландский стал вполне приемлем для вербального выражения относительно сложных мыслей. Мы вступили в пору наших «арабских ночей»: мои истории плавно перетекали одна в другую, стеклянно позвякивал лед в стаканах, Леонора сорила пеплом на подушки, из почти мифической тьмы вставали Гусь и Арахис, рыжая буфетчица и милиционеры, появлялась мать, выходил отец, недобро щурясь, выплывал Валет. Инга в моих историях получалась неубедительной, как коллажный портрет, грубо составленный из фотографий разных людей. Из-за нее мы чуть не поругались.

– Она чокнутая! – неожиданно громко и зло сказала Леонора. – А ты – тряпка!

– Она любила меня!

– Дурак! Безумец не может любить никого, кроме себя и своего безумия!

Я растерялся, а Леонора, ткнув окурок в пепельницу, откинула одеяло и, шлепая босыми пятками по паркету, вышла прочь из комнаты.

Если уж начистоту, то мне самому те истории казались почти вымышленными. Словно я пересказывал какие-то нордические саги вроде Калевалы или Нибелунгов, где жестокость выдавалась за решительность, вероломство – за ум, хитрость котировалась выше чести; где брат убивал спящего брата, а после рубил его тело на сто кусков и выкидывал в волны прибоя; где вдова покорно отдавалась убийце мужа, который, в свою очередь, душил младенцев в колыбели, опасаясь грядущей мести. Я рассказывал о событиях, участником которых был сам, и часто не мог объяснить логики поступков, причем не столько Леоноре, сколько самому себе.

Еще одно открытие подтвердило мою раннюю догадку об иллюзорной природе времени. Повторюсь, времени не существует. Когда в жаркой темноте Леонора стискивала мои плечи, когда ее кукольный голосок, задыхаясь, поднимался все выше, словно карабкаясь по ступеням, и я уже не мог отличить сладострастных возгласов от истерических рыданий, когда она становилась робкой, доверчивой и ласковой, мне начинало казаться, что я обнимаю не взрослую тетку, прокуренную и страдающую алкоголизмом, а трусливую девчонку, неопытную и пугливую ровесницу.

Да, жалость под определенным углом зрения действительно здорово напоминает любовь. Но не радостную, какая случается летом или в самом конце весны – с теплым ливнем и мокрыми поцелуями в высокой траве, полной стрекота кузнечиков и запаха лесной земляники, а любовь хмурую, февральскую, безнадежно горькую, как ядро гнилого ореха. Чем ближе я узнавал Леонору, чем больше она рассказывала о своей жизни и о себе, тем глубже я погружался в эту непроглядную хмарь.

Альбертом звали ее сына, который умер в пять месяцев. Муж (имени его она не произнесла ни разу, он фигурировал в истории как «он» или «этот») сумел убедить Леонору, что смерть ребенка – полностью на ее совести. После попытки самоубийства она очутилась в психушке, через полгода ее выпустили, прописав кучу таблеток и обязательную психотерапию. Муж к этому времени исчез, сняв с их счета все деньги и прихватив фамильные драгоценности.

Леонора страдала от нескольких фобий. От тривиальной боязни открытых пространств – иногда она не могла заставить себя выбраться из-под одеяла весь день – до экзотического страха быть превращенной в птицу. Она опасалась острых, колющих и режущих предметов, ей постоянно чудился запах дыма, однажды она призналась в своей крепнущей уверенности, что на дом непременно рухнет неисправный самолет. На улицу она выходила лишь в случае крайней необходимости. За общение с внешним миром отвечал я. Продукты и напитки (ром – непременно «Капитан Морган», лимонад – разумеется, только «Сол»), оплата счетов, покупка газет и журналов – все это и многое другое стало моей обязанностью.

Одновременно я продолжал разбираться с хозяйством прадедушки: навел порядок в лабораторном архиве, разложил студийные дневники по годам (хронологию нарушала обидная брешь в 1874 году – в коробке с первым полугодием мыши устроили гнездо, превратив бумаги в труху). Я пылесосил манекены и чистил костюмы. На открытой террасе с головокружительной панорамой на черепичные крыши, золотые шпили и кирпичные башни я развесил на прищепках парики, бороды и магические вуали. Судя по гирляндам мертвых лампочек и забытым бутылкам, выводку барных стульев и пыльным фужерам, на террасе некогда пили и веселились. Леонора на террасу не выходила, у нее возникало непреодолимое желание прыгнуть вниз. В целом она относилась к моему увлечению нечистыми делами порочного Гуго Кастеллани со сдержанным раздражением, переходившим в безразличие.

Старинные фотокамеры сохранились превосходно и наверняка работали. Подтвердить или опровергнуть мою уверенность, увы, возможности не было – дагеротипы перестали выпускать почти сто лет назад. К лету я привел чердак в божеский вид. Пользуясь рисунками Гуго, схемами и записями из дневников, я воссоздал на чердаке его тайную студию, ту, где создавались химеры. Его магические вуали оказались гениальным изобретением – шелк или марлю вешали наподобие занавесок как перед объектом съемки, так и за ним;

угол освещения и яркость лампы меняли прозрачность вуали, создавая ощущение таинственной туманности и неожиданной, почти инфернальной, глубины.

На барахолке, что у оперы на Ватерлоо-плейн, мне удалось за пятьдесят гульденов выторговать у хромого югослава старый «Никон» с парой приличных объективов. Проявлять пленку и печатать фотографии я мог, оставаясь на работе после закрытия фотоателье. В июне я начал экспериментировать. Поначалу пытался разобраться и просто повторить – стандартный путь из подмастерьев в мастера в любом ремесле. Изобретательность Гуго восхищала, но еще больше поражала его интуиция: ведь только дьявольским чутьем, и ничем другим, не объяснить лунный отлив рефлексов, робкую дрожь бликов, тягучую негу теней – ворожба, чистой воды ворожба! Кастеллани продвигался на ощупь, он был первым, никто до него не посягал на документальное воспроизведение загробного мира.

Амстердам – город кентавров. Велосипедных. Пользоваться любым другим средством передвижения тут считается дурным тоном. Однако стать идолом велосипеду не позволила голландская рациональность: велосипед – лишь средство передвижения, не более того. На улицах редко увидишь дорогую модель, сияющую новеньким хромом и сверкающую никелем спиц. Истинный амстердамский велосипед похож на калеку, кажется, что он тайком сбежал со свалки, он крив и коряв, местами ржав; кто-то нетрезвый малярной кистью выкрасил его в случайный цвет, оставшийся от покраски тюремной ограды. Такой не жалко оставить под дождем, наскоро приковав цепью к решетке моста или к фонарному столбу. Не стоит тратиться на замысловатый замок, все равно рано или поздно твой велосипед украдут. Кража велосипеда неизбежна как смерть, это самое распространенное преступление в Амстердаме. Если ты стал жертвой, в полицию не обращайся, просто поезжай на велосипедный рынок, что на полпути к аэропорту Схипхол: за двадцать гульденов ты купишь себе другой. Не хуже, но и не лучше, может, другого цвета. Вполне возможно, ты наткнешься на свой, украденный накануне.

Со временем ты тоже станешь асом и будешь держаться в седле не хуже любого амстердамца, научишься на ходу есть картошку из кулька, круто поворачивать, не вынимая рук из карманов, лихо, но невозмутимо уворачиваться от неуклюжих туристов. А какое упоение в вечерний час влиться в стремительный поток, неукротимо несущийся по улицам и мостам, по набережным и вдоль каналов, подобно неистовой стае валькирий с летящими по ветру русыми волосами, крылья ми черных плащей, лентами шарфов и пестрыми подолами платьев!

Свой велосипед я оставлял в прихожей под лестницей. Это был мой третий, два предыдущих, разумеется, похитили злодеи. Местные скажут: три за год – нормальная статистика.

Бросив мокрый плащ в угол, я подхватил увесистый пакет с продуктами и поднялся наверх. Леонора сидела на сумрачной кухне, сгорбившись, смотрела в окно. Она не повернулась; в толстой кофте деревенской вязки поверх шелкового халата она напоминала хворую тропическую птицу. Я потянулся к выключателю.

– Не включай, – скомандовала она и закашлялась.

Я равнодушно пожал плечами, бухнул пакет на стол. Внутри звякнули бутылки. Она снова начала кашлять, закрывая рот комком белого платка. У меня появилось ощущение, что со мной это все уже происходило – здесь, в Кройцбурге, во сне? По окну стекал дождь, уличные огни расплывались, таинственно мерцая рубиновым и лимонным, точно в волшебном калейдоскопе. В детстве я разобрал один, там оказались осколки крашеного стекла и несколько зеркал. Мусор в картонной трубке. Мой совет: никогда не пытайся разобрать калейдоскоп. – А у тебя было прозвище? – спросила Леонора, не поворачиваясь.

– Чиж, – сказал я по-русски.

– Что это?

– Птица. – Я не знал голландского перевода. – Маленькая птица.

Она подняла стакан, сделала глоток. На кухонном столе стоял другой стакан с растаявшим льдом на донышке. В пепельнице рядом лежали два окурка с белым фильтром.

– Кто-то был? – спросил я, разглядывая окурки: да, «Салем» с ментолом. – У тебя был кто-то?

Она снова закашлялась. Я подошел, хотел что-то сказать, но, махнув обеими руками, выскочил в коридор. Сбежал по лестнице, натянул мокрый плащ, вывел велосипед под проливной дождь. Напоследок от души саданул дверью. Проезжая по мосту, нашарил в кармане ключ и с размаху швырнул его в черноту канала.

Умоляю тебя: никогда не пытайся разобрать калейдоскоп.

Мне позвонили утром, когда я проявлял пленки. Марейка, двухметровая рыжая девица, сидевшая на выдаче и приеме заказов (вечерами она подрабатывала телефонным сексом, причем на четырех языках – как-то в баре, лениво потягивая пиво, она демонстрировала мне вполне достоверный оргазм на испанском), постучала в лабораторию и просунула в щель бумажку с телефоном и неведомым мне именем Ян-Виллем ван Тайтл.

Я позвонил. Птичьим щебетом откликнулась секретарша – господин ван Тайтл занят, но он с удовольствием примет господина Краевского завтра в одиннадцать. Господин ван Тайтл будет ждать господина Краевского по адресу Шпигельстраат, 19. Увы, никаких подробностей сообщить она не может.

Шпигельстраат – улица с претензиями. Тут притаились лавки ювелиров с изумрудами и сапфирами бесстыжих размеров за толстенными стеклами витрин, а рядом с уютными галереями, где можно купить офорт Дали или эстамп Матисса, сияют мореным дубом двери адвокатских контор. Бронзовые ручки – кольцо в львиной пасти, орлиная лапа с шаром – надраены до блеска. Прохожих мало. Туристов заносит сюда лишь случайно – за каналом с горбатым мостом виднеются черепичные крыши Рейкс-музея с резными флюгерами.

Ян-Виллем ван Тайтл, коренастый блондин в золотых очках и черной, как старый ворон, тройке, поднялся из-за массивного письменного стола и вкрадчиво пожал мне руку. Книжные полки, плотно набитые одинаковыми томами, упирались в потолок кабинета. Толстый ковер с кровавым орнаментом из арабских лопухов, на стене потемневший портрет в золотой раме. Пахло хорошим табаком и восковой мебельной мастикой. Запах напомнил генеральскую квартиру моего деда.

На зеленом сукне стола были расставлены старинный письменный прибор, изображающий рыцарский замок, бронзовая пепельница и настольная зажигалка в виде дракона. По бокам, на тумбах стола, лежали папки чуть ли не крокодиловой кожи с медными пряжками, а прямо по центру стоял керамический горшок с крышкой. В похожих крынках латышские крестьянки хранят сметану.

Говорил Ян-Виллем негромко и неспешно, как человек, привыкший, что его всегда слушают и никогда не перебивают. Я послушно вынул бумажник, показал документы. Он взял их в руки, маленькие, с короткими детскими пальцами нежного цвета и идеальными розовыми ногтями. Долго читал и разглядывал. Не вернул, положил перед собой. Из папки достал бумаги, на одной краснела настоящая сургучная печать с бечевкой.

Через час я вышел на улицу. Выплюнул незажженную сигарету, которой угостил меня Тайтл. На губах и во рту остался мятный привкус, как от пастилки «холодок». Быстро пошел в сторону музея. Наткнулся на кого-то в военной форме, пробормотал какие-то извинения. Нет, спасибо, нет, мне не нужна помощь. Резко развернувшись, зашагал в противоположном направлении. Те же двери с бронзовыми ручками, те же вывески: «Шапиро и сын», «Рекс фон Коливер», «Д-р Адлер, адвокат и нотариус»; в витрине галереи на бирюзовом лаке помоста лежала позолоченная русалка в натуральную величину. Шел быстро, почти бежал. Слезы текли по лицу, я их не вытирал. Без всхлипов и рыданий эти чертовы слезы текли сами. Текли по щекам, по подбородку. По шее стекали под воротник. Во внутреннем кармане топорщились бумаги. Обеими руками я прижимал к плащу Леонору – да, бесспорно, она была миниатюрной женщиной, крошечной, но все равно я не мог уразуметь, как им удалось впихнуть ее в трехсотграммовую крынку из-под сметаны.

Про свой велосипед, оставленный на Шпигельстраат, я вспомнил лишь под утро.

Лишь в апреле мне хватило духу привести на ПринсХендрик-каде женщину. Тихую монголку, изображавшую из себя художницу-примитивистку, с идеально круглым лицом и бритой наголо головой, покрытой татуированными узорами. Но даже спустя полгода я чувствовал себя предателем. Самым безопасным местом тогда показался чердак. Мы поднялись наверх, мы были пьяны, но даже когда, путаясь в ее цыганских бусах и фальшивых золотых монистах, я завалил художницу на пол, мне толком ничего не удалось: то меж балок, то в дверном проеме мерещилась мне худая, почти детская, фигура в шелковом халате, кутающаяся в безразмерный белый свитер деревенской вязки.

С Леонорой пришлось поступить так, как ее прабабка поступила со своим покойным супругом. Разница заключалась в том, что я пытался спрятать свой стыд, вдова – позор мужа. Для храбрости включив радио на всю катушку и предварительно высосав треть бутылки, я взялся за дело. Собрал все – пепельницы, стаканы, одежду, обувь, белье, парфюмерную мелочь и прочий хлам – свалил в мешки, огромные, из черного тугого полиэтилена (на упаковке советовали использовать их для строительного мусора). Один за другим оттащил все девять мешков в ее спальню и запер там на ключ. Выкинуть или отдать старьевщикам хоть что-то у меня просто не хватило духу.

Сам не знаю зачем, я продолжал работать в привокзальной фотостудии. Уволился лишь в сентябре. Денег Леоноры при моих нехитрых запросах хватило бы лет на двести. Если честно, то все это время меня подмывало снять какую-нибудь квартиру, желательно подальше от залива, и никогда больше не приходить на Принс-Хендрик-каде. Но с упрямством страдальца каждый вечер я заставлял себя тащиться на набережную. Подходил к двери, вытаскивал ключ с белой лентой и, вдохнув полной грудью, как перед погружением на дно, отпирал замок.

Поднимался наверх. Снимал с полки крынку с Леонорой, ставил на кухонный стол, садился напротив. Вспоминал, что случилось за день, рассказывал. Леонора не перебивала, слушала – она и прежде была немногословна. Человеческий прах похож на серую пудру, серая мягкая пыль с горьковатым запахом, порой я открывал крышку и высыпал пепел на ладонь. Разглядывал, пытаясь вспомнить ее лицо. Пить за здоровье мертвых бессмысленно, поэтому я пил молча, без тостов. Ближе к ночи, охмелев, начинал чокаться с крынкой.

Да, иногда, чтобы не сойти с ума, надо просто не противиться безумию. Как на реке – лечь, раскинуть руки и покорно плыть по течению. Кто знает, возможно, именно стоический мазохизм и помог мне заштопать дыру в совести и выправить отношения с покойной. Безусловно, казалось, проще сбежать. Но ведь бегство – всего лишь географическое перемещение тела, а багаж боли, стыда и страха всегда с тобой. Вроде чемоданчика с бесценным грузом, что приковывают к запястью стальным браслетом.

Тот декабрь выдался туманным и теплым: две недели с какой-то тропической яростью лил дождь, в Зюд-парке пробилась трава, яркая и сочная, там вовсю пели птицы и пахло весной – совсем как в марте. На липах набухли почки, и из них уже проклюнулась невинная зелень. На клумбах распустились лиловые крокусы, вылезли стрелки тугих тюльпанов. Казалось, еще чуть-чуть – и наступит лето.

Но не тут-то было: под самое Рождество ливень иссяк, ветер разогнал тучи, за ночь столбик градусника сполз до минус семнадцати. А когда утром выкатилось солнце, Амстердам вспыхнул и засиял. Чистый и звонкий, словно залитый лаком, город выглядел новенькой игрушкой. Все было покрыто тонким слоем льда – рыжая черепица крыш, чугунные поручни мостов и оград, флюгеры, шпили башен, кресты церквей. Брусчатка улиц казалась стеклянной, в замерзших каналах отражалось синее небо. По этой синеве неслись шальные амстердамцы: выяснилось, что на коньках горожане гоняют даже бесшабашней, чем на велосипедах. Пестрели вязаные шапки, длинные шарфы неслись, как хвосты безумных комет, морозный воздух звенел от стали коньков. Поджарые студенты с портфелями и рюкзаками, седые старухи, похожие на законспирированных колдуний, шумные и отчаянно румяные дети, тут же конторские служащие в строгих галстуках и с деловыми папками под мышкой – можно было подумать, что в то утро весь город разом встал на коньки.

Нора появилась сразу после полудня. Часы на башне у Нойе Маркт отбили двенадцать, и тут же раздался стук в дверь. Настойчивый и громкий, на грани с хамством. Я кубарем скатился вниз по лестнице. Гремя замком, распахнул дверь.

– Нора! – Она выставила энергичную ладонь, будто демонстрировала какой-то удар в карате. – Вы Кастеллани?

Заготовленная голландская ругань застряла у меня в горле, я неуверенно пожал ей руку – ладонь была узкой, цепкой и холодной как ледышка.

Я побаиваюсь таких бойких брюнеток, мелких и азартных, с повадками фокстерьера. Если бы не это предубеждение, я бы счел ее даже красивой. Опять же, в категории гнедой масти и мелкого калибра: эдакий смелый гибрид Буратино с Кармен.

Нора едва доставала мне до подбородка, за ее африканской шевелюрой, похожей на клуб паровозного дыма, в дверном проеме сверкал стеклянный город, сияла синь, звенели лед и сталь. Шагнув вперед, она потеснила меня вглубь прихожей и захлопнула входную дверь.

– Вот! – Нора нырнула в сумку, похожую на ягдташ охотника из немецкой сказки, рывком вытащила папку. – Вот: Амстердам, Принс-Хендрик-каде, Гуго Кастеллани! Вот!

Она протянула мне фотографию, старинную, на картонке, с поблекшим золотом тиснения по рамке «Студия Гуго Кастеллани. Спиритуальная фотография». И адрес, мой адрес.

На снимке, в знакомом кресле, сидела чуть испуганная девица в черном кринолине, за ней справа проступала фигура военного в усах и аксельбантах. Господин напоминал венгерского гусара из массовки в оперетте Кальмана. Гусар сжимал саблю, на клинок был насажен какой-то фрукт – яблоко или персик. Может, апельсин. Военного и девицу я видел впервые, в архиве Гуго этой фотографии не было точно. Я включил свет в прихожей. – Такие есть? – Она ткнула в фото острым малиновым ногтем.

Она говорила по-английски с южноевропейским выговором, то ли итальянским, то ли румынским. Манера речи походила на телеграфную связь, где каждое слово стоило невероятно дорого. В том же лаконичном стиле часа через два Нора предложила мне переспать с ней.

– Секс мешает бизнесу, – категорично провозгласила она. – Надо сделать, и все. Работать дальше.

Я вежливо отклонил ее предложение. Она равнодушно дернула плечом; мы уже сидели на кухне и пили газированную воду со льдом. Есть люди, абсолютно уверенные в своей правоте, они безоговорочно убеждены в слепоте и глупости остального человечества; в моем мозгу даже мелькнул сумасшедший порыв сграбастать эту пигалицу в охапку и спустить вниз с крутой лестницы. Я закусил губу и до боли сжал ладони под столом.

Поначалу мне казалось, что она хочет купить фотографии Гуго, после речь зашла о каких-то передвижных выставках. Потом – о музеях Кастеллани в Амстердаме и Нью-Йорке. О возрождении ателье «Мистическое фотографирование призраков и духов». Ее слова напоминали липкую паутину, она плела свой бред без остановки, вкрадчиво и монотонно. Постепенно на меня навалилась тоска, казалось, что это настырное существо обосновалось на моей кухне навечно. Я осовело блуждал взглядом по стенам и потолку, по висевшим над плитой медным кастрюлям, по корешкам кулинарных книг, по жестяным банкам с наклейками «Сахар», «Мука», «Кофе». Часы на стене показывали без пяти пять.

– А знаете что… – сонно перебил я. – Меня… к сожалению, совсем не интересуют…

– Где уборная? – Не дослушав, она встала. – Я хочу писать.

Пока Нора была в туалете, я нашарил в буфете бутылку, быстро отхлебнул из горлышка. Поставил обратно и захлопнул дверцу. Какая все-таки наглость! Настоящее хамство! В туалете шумно спустили воду.

Она вернулась. Потирая мокрые руки и ухмыляясь, спокойно уселась напротив.

– К сожалению, меня совсем не интересуют ваши предложения, – со строгой сдержанностью начал я. – К тому же… к тому же…

Я запнулся и замолчал. Пока я говорил, Нора, вперив в меня свои смородиновые глаза, невозмутимо расстегнула ворот кофты, потом ниже – пуговицу за пуговицей. Флегматичные движения завораживали, я не мог оторвать взгляда от ее пальцев с яркими, как леденцы, ногтями. Так же неспешно, обеими руками она распахнула кофту и медленно подняла к горлу белую сорочку. Смуглые груди, полные, удачной формы, с задорными, почти воинственными сосками выкатились наружу. Я открыл рот, но сказать не смог ничего; внезапную немоту вызвал не импровизированный стриптиз, что устроила на кухне моя гостья, нет, эпатировать человека, живущего в пяти минутах ходьбы от «красного квартала», голой женской грудью невозможно, мимо голых красоток в витринах курсируют безразличные домохозяйки с авоськами и бегут, не оглядываясь, школьники. Наготу амстердамец воспринимает с безразличием Адама до грехопадения. Нет, поразило меня вот что: над ее левым соском белел шрам, оставленный чем-то острым, бритвой или ножом, – две короткие молнии.

– Кто… ты? – выдавил я с трудом.

– Подойди, – вполголоса произнесла она, поднимаясь со стула. – Ближе.

Покорно, на ватных ногах, я обошел стол.

– Ближе.

Нора взяла мои руки, приложила к своей груди. Ладони наполнились жарким и упругим.

– Сожми. Сильней. Не бойся…

Легко сказать – вялые пальцы казались чужими.

– Сильней! – выдохнула она. – Закрой глаза.

Я послушно зажмурился. Ладонями ощутил, как твердеют ее соски.

– Кто я? – прошептала. – Ну?

Пол качнулся, начал уплывать из-под ног. Похоже на разгоняющуюся карусель – сперва плавно, после все быстрей и быстрей. Господи, вот и полетели! Муторная слабость накатила вместе с тошнотой. Как перед обмороком. Казалось, я уже теряю сознание, нужно было открыть глаза, но я не мог разлепить веки.

– Кто я? – повторила настойчиво.

Карусель неслась, вертелась как бешеная. Не остановить уже, не спрыгнуть.

– Не надо… Пожалуйста, не надо…

Язык не слушался, слова эти я произнес скорее мысленно. В вязкой темноте мутнеющего сознания вспыхнули какие-то искрящиеся огни, огни крутились, выписывали восьмерки и сновали зигзагами; можно было подумать, что невидимые существа носятся в ночи с бенгальскими огнями. Вот ведь психи, господи прости… Верх стал мягче, низ уплотнился. Проступил горизонт, знакомый контур деревьев и крыш, толстая труба цементной фабрики, водонапорная башня, шпиль костела. Зачем, зачем она тащит меня туда, зачем? Столько боли и столько сил потрачено, чтобы забыть. Зачем? С обрыва раскрывалась панорама реки, большого острова, похожего на щуку, на той стороне темнели кусты орешника, за ними – делянки огородов и покатые спины лугов.

– Кто я? – эхом донеслось из соседней вселенной.

Я знал, что нельзя произносить имя, знал. Но губы сами прошептали два слога:

– Ин-га…

Сказать точно, сколько времени прошло, не берусь. Когда я очухался, на кухне было тихо и сумрачно, хворый свет уличных фонарей освещал желтым верх стены и потолок. Стрелки часов показывали шесть пятнадцать. Утра? Вечера? Какого дня?

Я лежал на полу лицом вверх, раскинув руки крестом. Что со мной случилось? Что это было? Обморок? Колдовство? Гипноз? Меня никогда не гипнотизировали раньше, да и не верил я в гипноз, считал его цирковым шарлатанством вроде карточных фокусов или распиливания девиц в ящике.

Рыжая Марейка, та, из фотоателье, как-то рассказывала мне про героин. Пробовала его всего один раз; придя в себя, первым делом подумала: «Хочу еще и прямо сейчас». То ощущение восторга и какого-то абсолютного, радостного счастья ни в какое сравнение не шло с унылой реальностью. Марейка, щелкая пальцами, пыталась найти метафору: будто вместо шоколадного мороженого тебе подсунули манную кашу, понимаешь? Тогда я не понимал.

Казалось, мираж, из которого я только что вернулся, был самым восхитительным событием в моей жизни. Слова скучны и бесцветны, но я попытаюсь. Представь: из твоей памяти, из подсознания, извлекли самые блаженные мгновенья, самые сладостные моменты твоей жизни. Эту квинтэссенцию счастья влили в твой мозг, в твое тело, в твою душу. Самый яркий сон – бледная копия, ничто. Тебе не просто показывают приятные картинки, нет, ты вдыхаешь запах хвойного ветра, ты кожей ощущаешь брызги волн и жар солнца, ноги упираются в скалы, а над головой распахиваются вселенные, гибнут и рождаются галактики, там трещат молнии и сталкиваются кометы.

Ты крепко сжимаешь самую желанную из женщин: она – богиня, она впитала в себя достоинства всех, кого ты познал. Твои пальцы блуждают по ее томному телу, сладострастному и чуткому – тот самый случай, когда за ночь любви не жаль и жизни.

Да и сам ты – почти полубог. Меркурий в обличье Феба. Жизнерадостнее Диониса, мускулистее Вулкана. Это ты учил Геркулеса стрельбе из лука и приемам дзюдо. Восхитительный победитель драконов и покоритель Трои, неутомимый любовник похлеще дюжины сатиров. Твое тело – упругая пружина, сердце – гейзер, в жилах пульсирует жаркая ртуть. Жизнь! Да-да-да, наконец ты узнал истинную суть этого слова.

Нору Мольнар арестовали в конце января.

– Вам еще повезло! – после трехчасового допроса сказал мне красивый инспектор-француз с идеальным пробором; он сидел на краю стола, непрерывно курил и пил кофе, словно вышел из франко-итальянского кино моей юности. – Обычно Нора доводит жертву до суицида. Предварительно переписав завещание. Интерпол ищет ее второй год.

– Искал… – Я рассеянно пожал руку французу.

На вечерний Амстердам падал тихий снег.

За месяц Норе удалось перекачать с моих банковских счетов почти половину состояния. От полного разорения меня спасла ее педантичность и нелепые солнечные очки. Она зарегистрировала липовую контору, которой мы владели на равных, на этот счет она и переводила мои деньги. Суммы переводов всегда были одинаковы и составляли пятьдесят пять тысяч гульденов, к тому же Нора появлялась в банке в тугом вдовьем платке и стрекозьих черных очках и всегда перед самым закрытием, ровно в четыре тридцать. Ну кому, скажите на милость, придет в голову гулять по зимнему Амстердаму в солнечных очках? Правильно – слепому или аферисту.

Я свернул с Кальвер-страат и побрел вдоль канала. В черной как смола воде не отражалось ничего. Даже падающий снег. Он просто исчезал в черноте. Пахло речной водой и сырой копотью, к горьковатому духу примешивался запах корейки и жареного лука – на одной из пришвартованных барж готовили ужин. В иллюминаторе я увидел угол стола, женские руки с сигаретой и карты, там кто-то раскладывал пасьянс.

У амстердамских каналов нет парапетов, сделал шаг – и ты у края. Утром женщина выйдет на палубу покурить: первая сигарета с горячим кофе – что может быть приятнее? Затяжка – и глоток следом. Горькое с горьким. В неподвижной воде увидит мокрый пузырь куртки, затылок, белые кисти рук. Полиция, как всегда, приедет почти сразу. Тут они всегда приезжают быстро, город-то маленький. Баграми – оранжевое древко и стальной крюк – подцепят за одежду, вытянут на сушу. Обшарят карманы, сложат бумажки и мокрую мелочь в пакет, полицейские будут в резиновых перчатках – синих, как у хирургов. К тому времени подкатит белый фургон, проворные санитары вытащат носилки. Упакуют утопленника в черный пластиковый мешок. Женщина докурит вторую сигарету, сплюнет в канал и вернется в каюту.

Нора Мольнар, я тебя ненавижу! У каналов в Амстердаме нет парапетов, но мне никогда не набраться храбрости, чтобы сделать этот шаг.

Мы все рождаемся с чувством вины. Вина – основа морали. Оно заложено в нас как набухшее зерно, как бомба с часовым механизмом. В щенячьи годы мы все невинны, вроде зверья на площадке молодняка в зоосаде. Мы и вообразить не можем того груза, того креста, что опустится нам на плечи в самом ближайшем будущем. Та наивная пора быстротечна, как каникулы наших прародителей в Эдеме – еще серебрится роса на лопухах, еще бескорыстно чирикают жаворонки, но откуда-то вовсю тянет яблоками. Румяные, наливные – яблоки созрели и сами просятся в руки. Древо познания, оно же дерево греха. Именно знание умножает наши печали: единожды познав, ты обречен на муку до гробовой доски.

Ты слышал, сын за отца не в ответе? Не верь! Спроси у внуков Гиммлера, они и сейчас живут в Дассау. Мы все в ответе, но они вдвойне. Почему? По закону крови.

Сын за отца не в ответе. И какой циничный мерзавец придумал эту чушь? Вся наша религия построена на прямо противоположной концепции. Первородный грех – крае угольный камень цивилизации. Мы рождаемся с тавром греха, выжженным каленым железом на изнанке наших душ. Чужого греха. Мы все тащим крест вины – чужой вины.

Мы спорили об этом с тобой и раньше, но вдруг я на самом деле окажусь прав и наше бытие после смерти – ну да, ад или рай – действительно зависит от каких-нибудь глупостей, вроде вежливости, доброты и аккуратности? Твоего отношения, допустим, к собакам. Или кошкам. Или насколько хорошо заправлена твоя кровать. Или до какого блеска начищены сапоги ваксой. Или… Ну вот, ты опять смеешься. Но почему бы и нет? Ведь кто-то верит, что копеечные свечки, бормотанье какой-то чепухи, стояние на коленях и сезонная постная диета могут гарантировать райские кущи. Почему бы и нет, думают они. Почему бы и нет, думаю я. Ты снова смеешься, тебя не интересуют глупости. Делаешь вид, будто ты бессмертен. Увы, у меня не очень радостная новость для тебя. Мне нечем тебя утешить, и теперь я знаю об этом наверняка.

Умные люди пытаются постичь смысл жизни, мудрые – суть смерти. Кто знает, может, единственная цель жизни и состоит именно в принятии смерти?

В среду мне прислали с курьером сигнальный экземпляр альбома «Спиритуальные фотографии Гуго Кастеллани». Я позвонил в типографию и дал добро на печать тиража. Тысяча экземпляров, за каждый я платил семь гульденов из своего кармана.

Зачем я издавал эту книгу? Отчасти из чувства вины перед Леонорой, отчасти чтобы не сойти с ума от безделья. Кого мог заинтересовать альбом с тремя дюжинами черно-белых фотографий фальшивых призраков столетней давности – ну, может, пару историков в Голландии, да еще с десяток искусствоведов в Европе? Я планировал разослать альбом по крупным университетским библиотекам, по редакциям специализированных журналов с микроскопической подпиской. Всучить штук десять в крупные книжные магазины Амстердама, съездить в Антверпен, попытать счастья там. Друзей у меня не было, единственный экземпляр я мог подарить рыжей Марейке из привокзальной фотомастерской.

Альбом стал сенсацией. По невероятной случайности Тьерк Цоллер печатал свою книгу в той же типографии в то же самое время. От нечего делать, сидя в кабинете директора, начал листать альбом Гуго. Буквально на третьей странице он наткнулся на свою прабабку в качестве загробного духа, явившегося по просьбе вдовца-супруга Альфонса Цоллера, представленного на том же снимке. Ассистент Тьерка позвонил мне и пригласил на запись программы «Звездный час с Тьерком Цоллером». От одной мысли о микрофоне и камерах я вспотел. Как многие неудачники, я был законченным социофобом, однако доскональное знание фотографического ремесла и пылкая страсть к искусству Гуго Кастеллани выручили меня.

Именно так я и заявил в студии: искусство. Тот случай, когда мастерство, помноженное на талант и трудолюбие, из ремесла переходит в категорию искусства. В конце концов, и потолок Сикстинской капеллы был расписан за деньги. Несомненно, Гуго Кастеллани был мошенником. Безусловно, страсть к наживе играла в мотивации фотографа не последнюю роль. Но как алхимики в неутомимом поиске философского камня создали современную химию, а купцы и пираты, к слову сказать, тоже вовсе не из филантропических побуждений, нанесли на карты половину географических названий, так и Гуго открыл абсолютно новое направление в новорожденном искусстве фотографии. Да и так ли важна оценка морального облика творца? Имеем ли мы право судить Моцарта за его пристрастие к вину, а Данте – за увлечение малолетними девицами? Киплинг был отъявленным расистом, а Вагнер… Ну, и так далее.

Программу показали в субботу вечером, в понедельник мою телефонную линию заклинило от шквала звонков. Весь тираж прямо из типографии купил некто Збаровский. К среде напечатали еще семь тысяч, в пятницу на складе не осталось ни одного альбома. В девять утра Тьерк Цоллер прислал съемочную группу. В воссозданной студии Гуго я показал ту самую фотокамеру и то самое кресло. Я разъяснял значение магических вуалей. Демонстрировал трюки со светом, одним щелчком выключателя творя мистическую вселенную, готовую принять гостей из мира мертвых. Иллюзия – да, но что такое реальность? Из сундуков извлек камзолы и кринолины, из мешков – парики и бороды. Манекены вызвали восхищение. Череп верблюда произвел настоящий фурор.

Меня приглашали на радиопередачи. На канале «Теос» мы спорили о мистицизме и религии. В программе «Зона Альфа» обсуждали эволюцию фотографического ремесла от камеры обскура до спутниковой фотосъемки. В передаче «Вне политики» я путано разглагольствовал о переменах в Советском Союзе, о новом генсеке и его перестройке.

В твидовом пиджаке английского покроя, уютно попыхивая трубкой, я вполне убедительно выглядел на диване телестудии, в кресле научного клуба и на сцене университетской аудитории. Меня включали в жюри художественных фотоконкурсов и приглашали консультантом мистических кинопроектов. Вернисажи, коктейли, банкеты, суаре и просто пьянки шли ежедневной вереницей – мне даже пришлось купить очки с дымчатыми стеклами, чтобы скрыть красноту глаз и припухлость век. Впрочем, золотая оправа пришлась мне к лицу, придав имиджу если не профессорскую значительность, то уж по крайней мере налет артистической цивилизованности.

За год мы издали еще два альбома Гуго Кастеллани. За последний получили «Золотое яблоко» на книжной ярмарке во Франкфурте. Метрополитен-музей выделил два зала под выставку «Мир мертвых», экспозицию продлили до декабря, очередь тянулась по Пятой авеню до восточных ворот Центрального парка. Из агентства «Голдберг и Голдберг» звонили с просьбой продать права на экранизацию истории Гуго Кастеллани и использование оригинальных дагеротипов. В Калифорнии я умудрился подцепить воспаление легких и чуть не загнулся в скучном госпитале Санта-Моники. В Аргентине объявились какие-то туманные родственники Леоноры, которые безуспешно пытались отсудить у меня часть наследства.

Но самое удивительное – я стал получать заказы на спиритуальную съемку. Меня просили вызвать и сфотографировать дух умершего родственника или друга. Умоляли запечатлеть покойного супруга или родителя. Предлагали сумасшедшие суммы. Требовали и даже угрожали.

Попытки объяснить, что спиритуальная фотография – не более чем оптическая иллюзия, созданная при помощи света, полупрозрачных тряпок и набора муляжей, воспринимались обычно как капризная отговорка или набивание цены.

Кстати, как мы уже условились прежде, времени не существует. К этой аксиоме добавилось свежее подозрение: похоже, и с нашей реальностью тоже не все обстоит благополучно. Иногда в студии, рассказывая настырному журналисту о своем детстве, я ловил себя на мысли, что беспардонно вру.

Кройцбург, часовня, озеро, звонкая высь латгальского неба – лазурь перечеркнута белой диагональю инверсионного следа истребителя; отец в парадной форме – золотые пропеллеры в синих петлицах, малиновый закат лениво плавится в стрельчатых окнах замка, оттуда долетает вкрадчивый стук бильярдных шаров. Или вот еще: степенная Даугава, темно-изумрудная вода, ржавый понтон на полпути к острову, похожему на щуку; гулкий топот быстрых пяток – разбег, толчок, прыжок – и ты летишь «бомбочкой», «солдатиком» или «рыбкой», летишь бесконечно, но все-таки врезаешься в воду с шумом и брызгами. На том берегу оживают фиолетовые тени сосен, лохматое облако, похожее на голову бога, наползает бородой на солнце, свет меркнет – мир темнеет и гаснет, но тут же снова вспыхивает с азартной ослепительной мощью настоящего чуда.

Слова обладают мистическим свойством: при умелом употреблении они способны оживить самый дикий вымысел, самую экзотическую чушь. Но мне открылся и обратный эффект: правдивая история, пересказанная снова и снова, постепенно превращается в лакированную безделицу, умело сработанную, но абсолютно пустую внутри. Слова – своего рода «вода живая» и «вода мертвая» из сказки; хотя, если честно, я так никогда и не смог понять функции последней.

Лак слой за слоем покрывал Латгалию и ее окрестности. Постепенно я даже свыкся с мыслью, что тот безнадежно унылый мальчик с птичьей кличкой и пестрой коллекцией обид не имеет ко мне нынешнему никакого отношения. К тому же двадцать семь лет – изрядный срок, как ни крути, больше четверти века. Но это при условии, что ты веришь в существование времени.

А вот вам и гвоздь нашей программы (круг манежа, софиты, барабанная дробь) – Гудини телефонной связи, Калиостро ночных звонков, факир и маг, убийца и насильник, мой бессмертный брат!

– Я знаю, тебе плевать, звоню для очистки совести. Отец умер. Похороны в субботу.

Двадцать семь лет, четверть века плюс два года, молниеносно скукожились, сжались, спрессовались в ничто и бесследно исчезли. Испарились. Одновременно я осознал, что личина зрелого мужчины сорока четырех лет – не более чем иллюзия, хитроумно подкрепленная декорацией европейского городского ландшафта с макетами мостов, каналов и чернильного неба с качественным муляжом луны в натуральную величину.

Пятница, вечер. Мы приземлились в Риге. Желающих посетить столицу Латвии оказалось немного, кургузый самолет «Латвийских авиалиний» с салоном не больше автобусного вылетел из Амстердама полупустым. Полет занял не больше часа.

Сонный аэропорт был чинным и провинциальным. На сувенирных ларьках висели замки. Лампы светили вполнакала, редкие пассажиры скучали на неудобных диванах мышиного цвета. Никто не спешил, никто никуда не опаздывал. Пахло воздушной кукурузой и хлоркой.

Я направился к будке проката машин. За прилавком изнывал от скуки тощий блондин с лисьим лицом. Заметив меня, он тут же преобразился и сделал стойку. Мой русский ему не понравился: не очень правдоподобно сделав вид, что не понимает, на дрянном английском он принялся всучивать мне последовательно «мерседес», «ягуар» и «линкольн». Демонстрируя машины, он покраснел. Он скалился и суетился, энергично тыкал в экран компьютера указательным пальцем. На картонке, приколотой к лацкану пиджака, я прочел его имя. – Слушай, Айвар, какая самая дешевая машина у вас? – строго по-русски спросил я, положив конец его агонии.

Айвар сник, точно у него кончился завод, порылся в ящике стола и покорно выдал ключи.

Самым дешевым оказался ярко-красный «фиат». На этой машине отчаянно кровавого цвета я и въехал в Ригу. Солнце только закатилось, оставив над городом малиновый выдох с тончайшей прожилкой расплавленного золота. Запад густел и наливался фиолетовым. С моста Вальдемара открылась знакомая панорама с башенками, флюгерами и шпилями. Я выехал на набережную, затормозил, выключил двигатель.

От набережной пешком поднялся по крутой улице с фонарями, похожими на чугунных фламинго. Запыхался, но добрел до синагоги. Свернул направо, пошел в сторону Святого Якова. Ноги вспоминали брусчатку горбатых улиц, узнавались фасады домов и вывески лавок и магазинов. Все стало ярче, звонче, кокетливее. Тут, пожалуй, рижане слегка переборщили: старый город, лишившись трещин и патины, корявых подпорок и костылей, трубной сажи и седой пыли, теперь стал походить на новенький, старательно выпиленный и свежевыкрашенный макет. Булыжник блестел как шоколадное драже, кирпичная кладка явно только что была вымыта с земляничным мылом, стриженые деревья – листик к листику – казались пластиковыми, за абрикосовыми и розовыми стенами нарядных фасадов вряд ли могли обитать живые люди.

Я добрел до Ратушной площади. Уже стемнело, желтые фонари горели ярче и рассыпались мелочью по мокрой брусчатке. Дошел до аптеки, остановился под чугунной вывеской с кованой змеей. В такой же сумеречный час я стоял тут двадцать семь лет тому назад. Как и тогда, город что-то бормотал, не обращая на меня никакого внимания. Где-то бренчало пианино, из кондитерской тянуло теплой сдобой, выдохшиеся под вечер туристы ползли унылыми стаями, как скованные каторжане.

Словно боясь что-то расплескать, я был тих и чуток. Впитывал в себя звуки и образы, точно пытаясь уловить скрытый смысл. Понять некий тайный код. Ведь должна быть какая– то высшая логика, не может не быть – ведь и железная змея над моей головой зачем-то, скрутившись кольцом, глотает свой хвост. Зачем? И что за сила против моей воли спустя четверть века гонит меня в то проклятое место? В чем суть? Объясни! Подай же знак! Помоги понять!

Я прислонился спиной к стене. Прижал ладони к шершавым камням, они не остыли и были теплыми, совсем как живые. Равнодушный город продолжал свой вечерний ритуал – шуршал, шептал, подмигивал, – и вдруг на одной из башен пробили часы. Плавный звон неторопливо и сочно растекся над площадью. Я задрал голову; густой звук рос и ширился – казалось, что звонят именно на небе. Там уже кто– то не слишком щедрой рукой зажег пару тусклых звездочек.

– Вам плохо?

Вопрос был задан по-русски. Я вздрогнул. Передо мной стоял старик с собакой. Он был похож на нищего, собака неясной породы тоже выглядела неважно, казалось, ее только что выудили из реки. К тому же у нее не хватало передней ноги.

– У собаки нет ноги… – зачем-то сказал я.

– Как? – искренне удивился дед. – С утра привинчивал все четыре!

Я засмеялся, вернее, издал какой-то сиплый всхлип.

– Турист? – Старик подмигнул, скорее всего, это был тик. – Или местный?

Я задумался, вопрос оказался гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд.

– Турист, – ответил он за меня.

Сквозь матовое окно аптеки тек мутный свет, там моргала неоновая вывеска – зеленым, алым и молочным. Дед будто кривлялся, из-за тика и мигающего неона его лицо постоянно менялось: то выглядывал ехидный бес, то сизый утопленник, то жалкий нищий. В одной из рож промелькнул вдруг отец – старый и мертвый. На затылке у меня зашевелились волосы, я вдавил спину в аптечную стену. Старик продолжал скалиться и строить рожи. Синюшного покойника сменил малиновый черт. Небесные часы продолжали бить, казалось, теперь они будут звонить вечно. Внезапно я понял то, чего не понимал прежде, все сложилось в законченный узор, все намеки и знаки – и крючья фонарей, что я принял за фламинго, и пульсирующая жилка заката, и бой вечных часов: уже когда я въезжал в Ригу, по улицам города разгуливал дьявол в образе часовщика и предлагал свои услуги.

В английском языке есть чудесный оборот: «Я нашел себя». Так вот, я нашел себя в тусклом и дымном подвале за столом размером со школьный учебник. На столе стоял стакан, рядом в пепельнице тлела сигарета. Курить я бросил лет пятнадцать назад, чья сигарета дымилась в пепельнице, осталось загадкой навсегда. А вот в стакане оказался коньяк – наверняка мой, я влил в себя остатки и заказал еще порцию.

Когда официант с гладким лицом тайного сладострастца принес выпивку, вместо благодарности я сказал:

– Ваш климат ужасен, архитектура представляет собой результат несчастного случая, местные жители отвратительны.

Извращенец не понял, со змеиной улыбкой, томно виляя бедрами, удалился. Сделав глоток, я огляделся. Сквозь пелену табачного смрада проступал гнусный интерьер эклектичного толка: гнутые стулья, жеманные столики на одной ноге, кривые свечи в загаженных воском бутылках из-под рижского бальзама, абстрактные картины, изображавшие пестрых сперматозоидов, – все это на фоне рыжей кирпичной стены и низкого потолка с фальшивыми балками. Зыбкий интерьер плыл и искривлялся подобно расплавленному миражу в пустыне. Когда мне удалось так напиться, я понятия не имел.

Сложив на столе руки, я уткнул подбородок в кулак, прикрыл веки и неспешно отправился в путешествие.

Тогда я устроился в порт. Работа в доках была грязная и тяжелая, но именно это меня и спасло – я едва доползал вечером до общаги. Сил на мысли просто не оставалось.

Затея поступать в текстильный оказалась бесперспективной – семь человек на место, к тому же медалисты и отслужившие в армии шли вне конкурса. Начал готовиться в Рижский политех, сдал экзамены, но недобрал баллов и туда. Почти сразу получил повестку из военкомата.

Мой бывший бригадир, Лиепиньш, коренастый, бритый ежиком ярый матерщинник, пьяница и антисоветчик, пристроил меня на сейнер-холодильник «Гинтарас». Военкомат Бривибасского района на пару месяцев потерял мой след. Я насквозь провонялся балтийской сельдью, научился пить чистый спирт и почти успокоился, но Костя-связист предупредил, что капитан утром получил радио от военкома и что меня будут встречать в рижском порту:

– С корабля, так сказать, прям на бал. Вернее, под Кандагар. Будешь, Краевский, помогать афганским братьям перебираться из каменного века в коммунистический рай.

На обратном пути, где-то у острова Хексел, сейнер попал в шторм, и у нас заклинило винт. Голландцы с грехом пополам дотащили «Гинтарас» в ближайший порт, которым оказался Алкмар. Пока капитан решал, вставать в док или дожидаться своих ремонтников, команду отпустили на берег. Всех, кроме меня. В медчасти я стянул резиновую перчатку, сунул в нее паспорт и сиганул за борт. Голландцы деликатно выудили меня из воды, доставили в полицию, где обогрели и напоили чаем с ромом. К моему требованию связаться с эмиграционной службой полицейские отнеслись спокойно и с пониманием. Через час в участок прикатил здоровенный негр в кремовом плаще и лайковых перчатках. Когда он их снял, его руки оказались темнее кожи перчаток.

Запас немецких и английских слов подходил к концу, пробелы в языке я компенсировал жестикуляцией. Неожиданно снова выручил бригадир Лиепиньш: припоминая его антисоветский треп, я удачно вкручивал крамольные имена, названия правозащитных хартий; я так увлекся, что уже чувствовал себя отпетым диссидентом. Под конец, размотав резинку и шлепнув, точно козырным тузом, своим паспортом, я потребовал политического убежища.

Негр пришел в восторг от моей смекалки в использовании медицинского инвентаря, по-свойски хлопнул по плечу и начал заполнять какие-то бланки.

Официант принес счет, подсунул его под пепельницу и жеманно удалился. Я наклонился – цифры и буквы слились в муть. Прищурился – тот же эффект. Сумма оставалась тайной; выудил из бумажника двадцатку, подумав, добавил еще пять.

Снаружи лил дождь. Упорный и муторный, такие в Прибалтике могут идти сутки напролет. От сизого света фонарей пустая улица казалась синей. По брусчатке полз то ли туман, то ли пар. В черном небе над призрачными крышами висел подсвеченный купол Домского собора. Я поднял воротник и перебежал на противоположную сторону; прижимаясь к домам, быстро пошел к набережной.

Долго блуждал в поисках машины, чертовы фонари-фламинго на всех спусках были одинаковыми. Нашел почти случайно и совсем не там, где искал. Куртка промокла насквозь, щекотные струйки воды пробирались под воротник и текли вниз по позвоночнику. Правый ботинок хлюпал, я его едва не потерял, угодив в бездонную лужу. Открыв багажник, я стянул с себя ботинки и носки, снял куртку, подумав, снял и джинсы. Ослепительная, как болид, мимо пронеслась фура. С рычанием и радостным бибиканьем окатила меня с ног до головы грязной водой и улетела во тьму, нагло подмигнув рубиновыми огнями стоп-сигналов. Я бессильно выматерился, стянул через голову рубаху, скомкал и бросил в багажник.

Единственный плюс – я протрезвел. По крайней мере, мне так казалось. Вопреки логике подобных историй, мотор завелся сразу; я включил печку на полную катушку и отчалил в ночь. Часы на приборной доске показывали половину первого.

Карта лежала в бардачке, но тянуться за ней было лень. Заблудиться я не мог – запад упирался в Рижский залив, слева темнела Даугава, пункт назначения находился в двухстах километрах вверх по течению реки.

Дождь продолжал лить, дворники сновали по стеклу, нервно размазывая темноту жирными полосами. Жать на педали босыми пятками оказалось неудобно, но я приноровился и вскоре, разогнавшись до шестидесяти, воткнул четвертую передачу. Свет фар выхватывал из тьмы указатели, они вспыхивали, словно зеркала. Знакомые названия – Саласпилс, Огре, Скривери, Лиелварде – были набраны латинскими буквами и не продублированы кириллицей, как я помнил. Только сейчас до меня дошло, что я возвращаюсь в другую страну, совсем не ту, из которой мне удалось сбежать четверть века назад. Все эти годы я вполне сознательно не следил за новостями с востока – можно назвать это трусостью, можно малодушием, скорее всего, то был инстинкт самосохранения. Но, разумеется, общая картина посткоммунистической географии мне была известна.

Шоссе Рига – Даугавпилс оказалось дорогой вполне европейского качества, не хуже немецкого автобана. Стрелка спидометра уперлась в сто десять, потыкав в разные кнопки, я наконец включил круиз-контроль. Проскочил поворот на Саласпилс; указатель утверждал, что до Плявиниса было сто шестьдесят километров. Значит, при такой скорости до Кройцбурга оставалось чуть меньше двух часов.

Итальянские мотористы снабдили мой «фиат» печкой адской мощности, в салоне скоро стало как в сауне, что при почти полной наготе ощущалось вполне комфортабельно. Пришла дельная мысль, что тряпки хорошо бы вынуть из багажника, разложить на заднем сиденье и просушить, но остановиться и заставить себя выйти под дождь я не смог.

За сорок минут не встретил ни одной машины, если не считать допотопного грузовика, который я обогнал где-то под Икскиле. Логично, в такой ливень видимость не превышала пятнадцать метров, а тормозной путь – семьдесят пять, поэтому нужно найти крайне убедительный довод, чтобы сесть за баранку. Или быть чокнутым вроде меня. Те самые пятнадцать метров желтой разделительной полосы, что неслись в мутном мареве фар, были моим единственным ориентиром в абсолютно черной вселенной. Ориентиром – но куда? Зачем я туда возвращаюсь? Что я хочу там найти, что понять? Ведь ничего исправить нельзя, все было сломано с самого начала, еще до моего появления на свет. Да и я сам, и все вокруг – мы как бракованная партия игрушек, все до единого с дефектом. На вид вроде ничего – и пружина заводится, и руки-ноги есть, и, гляди-ка, глазами даже хлопаем…

Жара стала невыносимой, я выключил печку. Ливень лихо колотил по крыше, в кабине стоял дробный гул, как в железной бочке. С севера докатился угрюмый раскат грома, точно там кто-то лениво ворочал булыжники. Включил радио, среди треска и помех нашел ночную станцию; пряный баритон доверительно говорил что-то по-латышски. Я не понимал ни слова, но голос успокаивал; продолжая слушать, стал гадать, о чем могла идти речь. Что мы все попадем на небо, если своевременно раскаемся в грехах? Или, наоборот, нас ждет абсолютное ничто, тотальная пустота? А может, латыш говорил о погоде? Или речь шла о сексуальных расстройствах у мужчин старше сорока? Или он читал вслух рассказ «Колодец и маятник»? Забавно, что каждое мое предположение тут же окрашивало голос диктора в соответствующий колорит.

Полыхнула молния. Ослепительный зигзаг разодрал небо по диагонали; я вздрогнул и растерянно выругался вслух. На миг из мрака вынырнул инфернальный пейзаж – рваные тучи путались в каких-то отвесных скалах, я мог быть на дне Марианской впадины или блуждать в окрестностях туманности Кентавра. Тут же обрушился гром, неукротимо и азартно, грохот был такой, точно кузнечным прессом крушили концертный рояль. Динамик радио поперхнулся и замолк на полуслове. В ушах зазвенели какие-то бубенцы, в оглушенном мозгу вдруг вспыхнуло слово «месть». Нет, вот так: «МЕСТЬ!» Буквы зажглись, как неоновая вывеска над кинотеатром – кровавым, красным. Вот она – истинная цель путешествия. Вот он – истинный смысл! Отгадка лежала на поверхности, у меня, как всегда, не хватало храбрости признаться в очевидном. Я ехал мстить.

– Да! – выкрикнул я и треснул кулаком по баранке. – Да!

Клаксон испуганно пискнул, я засмеялся – догадка принесла облегчение и развеселила: ну еще бы, почти греческая трагедия. Герой рвется сквозь шторм и бурю в родной город на похороны отца с единственной целью – отомстить единоутробному брату. Машина его – цвета мести (эх, свалял дурака, надо было на «ягуаре» прикатить). Он гол как гладиатор…

Дальше придумать я не успел – в свете фар мелькнуло что-то, будто махнули пятнистой тряпкой, и тут же раздался громкий тугой удар. Руль прыгнул у меня в руках, машину понесло юзом. Голой пяткой я вдавил тормоз в пол до упора. Взвизгнула, завыла резина, в ветровом стекле закрутилась карусель – грязные кляксы, полосы, из черноты выскочили то ли столбы, то ли стволы. Кажется, я что-то кричал. Сознание раздвоилось: одна половина, истеричная и безумная, билась в агонии; другая с ледяным цинизмом информировала: да, вот именно так это и случается.

«Фиат» наконец остановился. Машина не перевернулась, меня даже не выкинуло на обочину. Я стоял на краю шоссе, фары нависли над черной лужей, за ней, в пунктире дождя, виднелся лес. Мотор заглох, приборный щиток светился всеми лампочками сразу – красная масленка, желтый мотор, синяя молния. Что она означает, эта молния? Во рту было солоно от крови, должно быть, я прикусил язык. Пересилив себя, оглянулся. Там, на шоссе, что-то лежало.

Глубоко вдохнув, я открыл дверь и вылез из машины. Асфальт оказался теплым и гладким, совсем как кафельный пол в бассейне. От габаритных огней к темному силуэту на дороге тянулись хилые полоски света. До него было шагов пятнадцать. Я разглядел запрокинутую голову, угадал согнутую в колене ногу. Как калека на протезах, заковылял туда. Руки тряслись, я бессильно сжал вялые кулаки. До тела оставалось метров пять. Мне показалось, что оно дернулось. К горлу подступил удушливый ком, я закашлялся, согнулся, меня вырвало на асфальт горькой гадостью. Кисло пахнуло коньячной сивухой.

Олень. Я сбил оленя. Он еще был жив, на губах надулся и лопнул розовый пузырь. Круглый испуганный глаз смотрел прямо мне в лицо. Встав на колени, я осторожно погладил его между рогов – двух коротких отростков, похожих на детские рогатки. Он был совсем юным, этот олень, которого я сбил. Из-под головы по асфальту растекалось темное, я потрогал, поднял руку – ладонь стала красной. Дождь мешался с красным и стекал к локтю розовыми струйками.

Олень дернулся, резко, конвульсивно, словно пытался встать. Задняя нога цокнула копытом об асфальт и вытянулась, как палка. Глаз помутнел, погас. Я дотронулся пальцами до горла, шея была еще горячей, но уже мертвой, однозначно мертвой – будто я трогал глину. Мягкую теплую глину.

Ливень иссяк, превратившись в шелестящий дождик. Наверное, похолодало, не знаю. Сгорбившись, я сидел перед трупом оленя, сидел посередине шоссе и не знал, что делать дальше. Вероятно, нужно было убрать труп с дороги, после съехать на обочину и постараться заснуть. Или хотя бы отдохнуть.

Суббота, утро, конец лета. До Кройцбурга, если верить указателю, оставалось десять километров. Я свернул с шоссе на проселок. Эти пыльные дороги нашей округи я исколесил на велике и помнил наизусть каждый вираж. Бессмертие, когда-то обещанное мне тут, оказалось бессовестным враньем. Ни выси, ни дали, ни глади. Даже Даугава оказалась гораздо у́же, чем мне помнилось. Серый поток мутной воды появлялся и исчезал: то нырял под скошенное поле, то прятался за лысый песчаный холм с соснами на макушке.

Я проскочил Вороний Хутор – крыша амбара провалилась, из грязной соломы торчали черные ребра балок. На хуторе, похоже, давно никто не жил. Раньше к дому было не подойти, у хозяина жила целая свора цепных волкодавов. Клыки – во, с большой палец. А вот дуб совсем не изменился, да и что такое четверть века для дуба?

Солнце встало и уже не слепило глаза. Меня пугала стремительность, с которой я приближался к Кройцбургу. Сосновый бор отступил от дороги, серебристая щель, вспыхнув, раскрылась голубым озером. Тут мы ловили раков. Озеро Лаури. До него на велике я мог домчать минут за двадцать. Ну ладно, не за двадцать, за полчаса уж точно. К тому же если срезать и у мельницы рвануть прямиком через рощу. Тропинка там коварная, в низине, у ручья сырая глина, Гусь так навернулся – локоть в кровь, переднее колесо восьмеркой.

Я остановился, выключил мотор. Вылез из машины. Прислонился к горячему капоту. По бокам желтели поля с синими точками васильков, сверху носились стрижи. Август старался изо всех сил: беззаботно звенел кузнечиками, наваливал бирюзу неба полуденной жарой – короче, прикидывался бесконечным. Но до школы оставалась всего неделя, и мрачные знаки неминуемой беды сквозили уже во всем: в клочьях сырого тумана, застрявшего в овраге, в прелом грибном духе, в запахе почти спелых яблок, в красном листе клена, единственном на всю зеленую крону.

Те последние деньки – они были на вес золота. Да что там золото, последние дни августа бесценны. Того, нашего августа. Ближе к озеру дорога шла под гору, можно было уже не крутить педали. Поля сменялись орешником и редкими осинами, постепенно мы въезжали в сосновый лес. Шины мягко катили по ковру из рыжих иголок, иногда звонко хрустела шишка под колесом. Как здесь было свежо, как пахло смолой! Мощные стволы уходили ввысь колоннами, сквозь кроны пробивались лучи, наполняя бор торжественным сиянием. «Как в костеле», – говорила ты и, сложив молитвенно ладони, делала кроткое лицо.

Августовский бор действительно напоминал католический собор. Я молча брал тебя за руку, и мы спускались к воде.

В Лаури били ключи, вода была кристальной, можно отплыть от берега и наблюдать, как на глубине бродят темные рыбины. Мы купались, ныряли, валялись на белом горячем песке – мелком, как соль. Ловили раков. Ты бесстрашно совала руку в нору, не пищала, когда рак прихватывал палец клешней. Потом я собирал хворост, под берегом у нас был припрятан котелок, в котором мы варили раков или уху. Солнце садилось, плавно опускалось на верхушки сосен, а после выкладывало длинные тени по траве. Лес становился полосатым. Ты зябко потирала ладони, накидывала мою рубаху и прижималась ко мне. Пахло костром, лесом, озерной водой; солнце набухало, постепенно становясь малиновым, и мне казалось, что счастливее меня нет никого на свете.

Конечно, одежда не высохла. С отвращением натянул джинсы: молния долго артачилась, но все-таки застегнулась. Надел рубашку – влажную, холодную, мятую. Ботинки за ночь поседели – покрылись белой плесенью, похожей на иней; я стер гадость рукавом, сунул ноги в ледяное нутро. Время подходило к полудню. Надо было ехать сразу на кладбище.

Лес кончился. Справа вынырнули и побежали, стреляя зайчиками, мелкие домики, похожие на собачьи будки. Раньше тут были огороды. Я взлетел на холм и сразу же увидел всю панораму: водонапорную башню, купол вокзала с флюгером и вокзальные часы. Стаю ворон над парком, за парком – замок. На пустыре, среди бурых лопухов, белела макушка часовни. За подросшими липами виднелась крыша моего дома. Жесть была выкрашена в тот же самый отвратительно-коричневый цвет. Я непроизвольно затормозил: господи, да тут не изменилось ничего, даже облако, похожее на дервиша в чалме, зацепившееся за шпиль костела, даже оно было из моего детства. Со станции донеслось бормотание репродуктора, звякнули вагоны; я взглянул на часы – да, полуденный экспресс покатил на Резекне.

Я добрался до Русского кладбища, к воротам подъезжать не стал. Там уже стоял кривобокий автобус и несколько дряхлых легковушек. В ржавом заборе не хватало прутьев, я пролез и пошел вдоль холмов и оград, крашенных серебрянкой. Трава доходила до колена, над крапивой кружили жирные шмели. К облупившимся фанерным обелискам были приделаны пропеллеры, дюралевые модели истребителей, просто красные звезды. Из керамических овалов на меня смотрели лейтенанты и капитаны, некоторых я помнил. Кирсанов разбился при катапультировании, Миша Донцов утонул. Отец Гуся тоже лежал тут. Я вдвое был старше каждого из них.

На могиле матери стоял простой деревенский крест, ни фотографии, ни имени, только деревянный крест – и всё. Рядом зияла яма. Справа высилась гора песка, вперемешку с черным грунтом, из нее торчали две лопаты с отполированными рукоятками. Тут же, в затоптанной траве, лежал на боку фанерный обелиск с моей фамилией, набитой черной краской по трафарету. Буква «р» подтекла и стала похожа на ноту. Я забыл, насколько звучна моя фамилия; четверть века она не означала ничего, кроме набора звуков смутно славянского происхождения.

Вдали ухнул барабан, за ним нестройно завыли трубы. Возникло почти непреодолимое желание исчезнуть. Я бы согласился сейчас очутиться в любом другом месте; где угодно, только не здесь. Вместо этого я лишь отошел в сторону. Покорно слушал, как неотвратимо приближается пугающая какофония.

Над кустами показался гроб, обтянутый красной материей с черной бахромой. Он плыл, покачиваясь, а после из-за орешника появились и люди. Толпа оказалась гораздо многочисленнее, чем я ожидал. Во главе процессии незнакомый кособокий старик нес атласную подушку с медалями. На флангах, как македонские щиты, двигались венки с астрами, гвоздиками и прочей гробовой флорой.

Брата я узнал сразу. Высокий жилистый мужик в дрянном костюме – скуластый пролетарий, он был похож на монтера после отпуска на юге: большие загорелые руки, седой ежик, коричневая шея; черный галстук на резинке съехал набок.

Валет тоже узнал меня, скользнул взглядом, не задерживаясь. Как просто и как банально. Кажется, целую вечность я ждал этого момента, трясся от страха и ненависти, точил клыки и когти, жаждал вцепиться и растерзать. Вырвать кадык из горла, сердце из грудной клетки, печень из брюшной полости… И вдруг – ничего! Безразличие, пустота и усталость.

Гроб опустили на козлы, прислонили крышку. Я стиснул кулаки и осторожно заглянул внутрь. Лицо отца изменилось мало, лишь слегка усохло и отливало лимонным, а волосы даже не поседели. На покойнике была парадная форма с капитанскими погонами. Мне стало вдруг стыдно и неловко – за себя, за него, за этих неуклюжих старых людей: отца выперли в отставку, даже не дав майора.

Незнакомые старухи в траурных кружевных косынках – мятые мокрые лица, кривые рты, в крепких кулаках комки белых платков – я никого не узнавал. Колченогий старик в мешковатом летном кителе без погон, но с орденской колодкой и гвардейским значком на груди, сделал шаг вперед и начал говорить. Голос и интонации показались знакомыми, старик чуть картавил, но не потешно – вроде Ленина, скорее импозантно, так грассировали в советском кино актеры, изображавшие аристократов и белогвардейцев. С оторопью я узнал в этом заморыше майора Ершова, директора Дома офицеров, щеголя, хвастуна и балагура. Он и тогда был оратором хоть куда, сам вел концерты, декламировал стихи, особенно любил Маяковского. «Кто там шагает левой?» – хищно выкрикивал Ершов в зал, подбегая к краю сцены. Сейчас он говорил, обращаясь непосредственно к мертвому отцу. Получалось эффектно – у меня по спине ползли мурашки.

После выступали другие старики. С орденскими планками, медалями и военными значками на старомодных, мятых пиджаках, они говорили долго и путано, об одном и том же. Что капитан Краевский – настоящий советский офицер, настоящий летчик– истребитель, что таких больше не делают, что подонки-демократы развалили великую державу, уничтожили славную армию.

Холодея, я узнавал некоторых ораторов. Я помнил их веселыми мужиками, которые учили меня пить пиво и бить дуплетом от борта в дальнюю лузу, я ездил с ними на рыбалку, где они варили мировую уху, жарили на углях шашлыки по-карски, а после лихо хлестали водку и пели протяжные русские песни. На спор они стреляли из табельного оружия по пустым бутылкам, устраивали боксерские поединки или гонки на мотоциклах по пересеченной местности – отважнее всех рыцарей Круглого стола, великолепней любой семерки ковбоев, бесстрашней всех героев Эллады – и сам черт был им тогда не брат.

На выходе с кладбища в меня вцепилась какая-то грудастая тетка с подведенными черным глазами. Она часто моргала, будто подмигивала.

– Чиж! Йо-мое!

Я подался назад: от тетки разило цветочными духами и бабьим потом. Она дыхнула мне в лицо свежей водкой и неожиданно мокро поцеловала меня прямо в губы.

– Чиж! А я стою-думаю, он или не он! Ну мать твою – Чиж! Я улыбнулся, виновато пожал плечом. Закашлялся, незаметно вытер рот от жирной помады. Толстуха удивленно заморгала, после радостно хлопнула в ладоши.

– Во дает! Не узнает! – Она снова ухватила меня за воротник. – Ну ты коварный мужчина, Чиж! Кто мне засос в восьмом классе поставил, а? А в трусы мои кто лазил? В кладовке! В Доме офицеров! На Новый год! Кто?

– Руднева?.. – проговорил неуверенно я, отступая и стараясь найти хоть малейшее сходство с той Шурочкой Рудневой, румяной и сдобной хохотушкой, напоминавшей задорных дев с трофейных игральных карт.

– Говорят, ты в Америке! – Она подалась ко мне, понизив голос. – Поднялся круто, говорят. Машины, яхты, виллы – все дела!

Она сделала округлый жест, на красных пальцах сверкнули крупные фальшивые бриллианты.

– Жируешь, говорят… Или брешут?

– В Голландии, – будто оправдываясь, пробормотал я. – Не в Америке…

– В Голландии? – изумилась она. – Чума!

Руднева затащила меня в автобус, припечатала мощным крупом к стенке. Старики, кряхтя и чертыхаясь, рассаживались. Злились, охали, с трудом пролезая между сидений. Водитель привстал, по-хозяйски оглядел салон, сплюнул в окно и дал газ. Автобус взревел, словно собирался оторваться от земли. Я сцепил пальцы замком и сжал их до боли – каждая мелочь была знакома до отвращения. На изрезанном дерматине передней спинки кто-то выцарапал короткое матерное слово. Мутное окно казалось намазанным то ли жиром, то ли мылом. За стеклом подпрыгнули кладбищенские ворота, коренастые обелиски, пыльный шиповник; с хищным хрустом воткнулась вторая передача – автобус съехал с обочины на шоссе и покатился.

На поминки я ехать не собирался. На поминки ехать не следовало.

Руднева болтала без умолку. Мне показалось, что она прилично подшофе; точно угадав мои мысли, Шурочка выудила из поддельной крокодиловой сумки пластиковую бутылку минералки. Свинтила пробку, выставив губы уточкой, аккуратно отхлебнула.

– Кирнешь? – сунула бутылку мне. – Со свиданьицем, ну? Сам бог велел!

От теплой водки, сивушной вони, от липкого горлышка в губной помаде меня чуть не вырвало. Я судорожно глотнул, стараясь протолкнуть алкоголь внутрь.

– Ты че, Чиж? Трезвенник, что ли? Чи хворый?

Она захихикала, потом зашлась кашлем; старик на переднем сиденье обернулся и что-то недовольно каркнул. Шурочка отмахнулась, краснея шеей и лицом, наконец откашлялась.

– Фу ты! – Она нагнулась и сплюнула тягучей слюной на пол. – Завязывать надо с куревом, вот что!

Я согласился. Неожиданно больно ткнув меня локтем в ребра, она спросила вполне серьезно:

– Слышь, Чиж, а ты сам-то женат? Ну, сейчас в смысле? Или…

Я молниеносно соврал, перебив ее.

В замызганном окне проплывали знакомые пригороды. Заборы, огороды, лачуги, заброшенное овощехранилище – на пустыре перед ним мы устраивали рыцарские побоища с латышами, сейчас тут росла двухметровая крапива. Вдали угадывался седой силуэт цементного завода. Руднева снова говорила. В автобусе стало жарко, воняло бензином и валокордином. Речь Рудневой походила на монотонный бред, темы менялись без логической связи, плавно перетекая из одной в другую. Сначала из приличия я поддакивал, после перестал. Обреченно слушал, ковыряя дыру в дерматине сиденья, про то, что нет в жизни никакой справедливости и, уж подавно, никакого счастья. Она ругала московских демократов, требовала всех расстрелять или хотя бы посадить с конфискацией. Возмущалась, что эти чертовы лабусы без латышского никуда не берут.

– Сидели у нас на шее полвека, курвы белоглазые! Ведь все на всем готовом – и нефть, и хлеб, и электричество – всё ведь наше, русское! Заводы им построили, школы, колхозы – всё!

Когда перебазировали аэродром за Урал, всех отставников бросили тут – живите как хотите! – и она, дура, тоже осталась. Работала тогда в парикмахерской на вокзале; цивильная работенка, культурно и чаевые. А после лабусы открыли салон в городе, у автостанции – и все, амба, хоть на панель иди. А в салон, гады, без языка не берут.

– Да, ты говорила…

– Слышь, Чиж, а как там, в Америке, парикмахерши, до фига небось зашибают? В кино у их баб волос сильный, укладка, окрас. Я вон тоже, когда мелирование на фольге освоила, ко мне запись за месяц была. Из Плявиниса клиентура приезжала, даже певица одна, которая тут на гастролях… Как же ее?

Она запела громким и противным сопрано:

– Снова-а стою одна, снова курю, мама, снова-а… А ва-а-круг, блин, тишина, взятая за основу…

Столы накрыли у рябин, прямо под окнами нашей квартиры – кухонное было распахнуто настежь, на подоконнике стоял ящик водки. Старики, толкаясь, занимали места. Звенели тарелками, кто-то закурил. Вокруг деловито сновали крепкие тетки неопределенного возраста в нарядных темных платьях с люрексом. Из дома к столу караваном плыли миски, кастрюли, бутылки. Под ногами шныряли дети и собаки. Стульев не хватало. Руднева усадила меня на лавку, сама плюхнулась рядом. Тут же с невероятным проворством навалила в две тарелки всякой снеди, наполнила до краев рюмки.

– Погнали! – азартно подмигнув обоими глазами, выпалила она. – За встречу!

Я выпил. Водка была комнатной температуры и отдавала ацетоном. Из жестяной миски размером со средний таз выудил соленый огурец. Закусил.

– Огурец – в жопе не жилец! – смеясь, жуя и подливая водки, весело гаркнула Шурочка. – Ты холодца покушай! Холодца! Привык небось там барбикью свою кушать? Шерри– бренди, джин и тоник, а? А тут простая русская еда! Простая, но полезная! Не то что у вас – сплошная химия в колбасе. Ну, давай, Чиж, понеслись!

И она, запрокинув голову, влила в себя водку.

В моей тарелке растекался холодец, погребенный под винегретом, бледный бок картофелины медленно набухал свекольным соком, кусок селедки угодил в оливье. Я ковырнул вилкой салат, пытаясь поддеть сельдь, выяснилось, что рыбу порубили, не чистя, с костями.

Над столом висел гам. На дальнем конце, что упирался в ствол старой липы, нестройно запели тетки. К ним подстроился угрюмый мужской бас – я узнал голос Валета. Или мне показалось? По крайней мере, он точно сидел на том конце, под липой. Песня оборвалась, одинокий бабий голос, подвывая по-деревенски, закончил припев и стыдливо смолк. Усатый красномордый старик, похожий на Бисмарка, внимательно разглядывал меня, потом обратился к Рудневой:

– Эй, Шурка-от-хера-шкурка, плесни водочки пилоту-орденоносцу!

Он вытянул руку с пустой стопкой, кисть его сильно дрожала, а на пиджаке у него действительно блестел орден Красной Звезды.

– Олег Палыч, поставь хрусталь на стол. – Шурочка сноровисто подхватила бутылку. – Поставь, говорю, прольешь! Дрочишь, как заводной пионер…

Усатый недовольно стукнул стопкой о стол. Шурочка одним движением до краев наполнила емкость. Усатый тут же выпил, довольно вытер усы. Слаженность их жестов, стремительная и грациозная, напоминала театральную пантомиму. – Это что, Михрютка, что ли, Цыганков прикатил со Ржеву? Речь шла обо мне, но обращался он к Рудневой, на меня даже не глядя.

– Олег Палыч, ты с коня упамши? Это ж Чиж! Младший Краевский – ну ты даешь!

– Чиж? – Дед удостоил меня взглядом, быстрым и небрежным. – Это который в Америку удрал?

– Ну да!

– А-а-а… – разочарованно протянул усач. – А я думал, Михрютка Цыганков со Ржеву прикатил. Плесни еще тогда.

Пантомима повторилась с вариацией – Руднева наполнила три рюмки. Мы чокнулись.

– Да-а, батяня у тебя был… – хмельно качнувшись и закуривая, мечтательно проговорила Руднева. – Мужик!

Она выпустила клуб дыма и снова налила водки.

– За батю твоего! Земля чтоб пухом!

Мы выпили. Она курила, щурилась и покусывала нижнюю губу, словно пыталась что-то припомнить. Ее глаза посветлели, стали серо-голубыми, сквозь маску пьяной лахудры проступило лицо моей соседки с третьего этажа Шурочки Рудневой, той самой, которой я поставил засос в восьмом классе, когда мы целовались после лыж, и с которой мы прятались в кладовке Дома офицеров, сбежав с новогоднего утренника. Все было, все правда. – Это он под конец сдал, а до этого и на лыжах, и на рыбалку… Таких лещей вялил! Спинка – во! – жирная, аж до локтей течет. Ошкуришь его, а он прозрачный, прям светится. Угощал… А когда тетя Марута умерла, вот тогда он и…

Она безнадежно махнула рукой с сигаретой. Столбик пепла упал в миску с огурцами.

– Какая Марута? Какая тетя?

– Во дает! У тебя там в Америке память, что ли, вконец отшибло? Тетя Марута! Ингина мамаша, считай, теща твоя!

– Что ты мелешь, Шур? Ты что?

– Ну ты вообще, Чиж… – Она возмущенно закинула ногу на ногу, выставив из-под стола круглую коленку с синяком. – Твой батя с ней роман закрутил, еще мамаша твоя жива была, Царство ей Небесное. Ты чего, Чиж, дурочку мне лепишь – весь гарнизон знал!

Она вперила в меня стеклянный взгляд – вокзальная лахудра (сальная пудра, помада, сажа под глазами) вернулась на место. Я дернул плечами, зевнул, зачем-то приподнял тряпку, которая изображала скатерть. Под ней была дверь. Поминальная трапеза по моему отцу проходила на столе, составленном из снятых с петель дверей.

Воробьи подбирали крошки, вконец обнаглев, прыгали у самых ног. Под липой снова запели, теперь про пиджак наброшенный и непостоянную любовь, голосили рьяным хором, горячо и от души. Пьяненький дядя Слава, тот самый, который учил меня кататься на коньках, проливал водку и пытался сказать какой-то тост, но его никто не слушал, и он в третий раз начинал: «А вот когда во время Карибского кризиса нас с Серегой отправили на Кубу…» В сигаретном дыму Валет, уже без галстука и с расстегнутым воротом, спорил с майором Ершовым, хмуро тыча в него пальцем. Этот жест был знаком мне с детства. Я налил водки и залпом выпил.

Шурочка тоже выпила, порылась в сумке, закурила. Протянула смятую пачку мне, я зачем-то выудил сигарету, послушно воткнул себе в рот. Руднева чиркнула зажигалкой, сунула пламя мне в лицо. Пахнуло паленым волосом и скверным табаком. Курить было противно, я бросил сигарету под лавку, придушил каблуком. Во рту осела табачная горечь, от дрянной водки голова гудела и уже начинала тупо ныть. Я твердо решил, что сейчас неприметно выползу из-за стола, доберусь до машины и уеду в Ригу. Но вместо этого чокнулся с Бисмарком, который теперь называл меня Михрюткой, и выпил еще. От огурцов тянуло кислятиной, оттолкнув миску, я уронил бутылку портвейна. По белой тряпке растеклось бурое пятно, похожее на старую кровь. Впрочем, ни Бисмарк, ни кто другой на неловкий казус не обратил ни малейшего внимания.

Меня развезло. Я слушал обрывки бестолковых разговоров и звон посуды; казалось, на лицо мне садится паутина, я вяло обтирался рукой и отплевывался. Шурочка бубнила, не переставая, прерываясь на свое «Погнали!», после чего по-мужицки зычно крякала и шумно занюхивала хлебом. Пахло укропным рассолом и киснущим оливье, кто-то жгучим шепотом, давясь от смеха, рассказывал похабный анекдот, кто-то бесконечно повторял «А вот я, грешным делом, люблю…», но расслышать, что он там любит, мне не так и не удалось.

Я разглядывал старческие лица, уродливые руки в пятнах, с узловатыми пальцами, и мне становилось тоскливо и бесконечно жаль этих никчемных, никому не нужных людей. Я смотрел на Шурочку, на ее дряблое лицо, похожее на сырое тесто, на сальные губы в остатках помады, и отвращение во мне мешалось с невыносимой жалостью. Было жаль и пыльных воробьев, суетившихся под ногами, и пожелтевшей рябины, и надрывно каркавших, круживших над репейным полем ворон. Потом мне стало жаль себя и своей бестолковой, уже почти прожитой жизни.

Я вспомнил, как мы с Ингой гуляли по пустырю за Еврейским кладбищем и разрабатывали тайный план побега, мечтали о нашей будущей жизни. Я говорил, что мы вернемся в Кройцбург через десять лет, у нас будет двое детей, девочка выйдет рыженькой, а мальчик будет черноволосым. И вся наша родня увидит, как мы счастливы и любим друг друга, они все поймут и простят.

Я резко повернулся к Шурочке:

– Руднева, а откуда ты узнала, что мы собираемся в Ригу бежать?

Шурочка застыла с вороватым кроличьим выражением: было ясно, что сейчас она начнет врать. Я привстал: Валета за столом не было.

Входная дверь оказалась распахнута настежь, я прошел через темный предбанник коридора. Там по-прежнему стоял крепкий дух сапожной ваксы. Валета я нашел в дальней комнате, которая у нас почему-то называлась гостиной. Ничего не изменилось и тут: рыжий абажур, на стене свадебная фотография, похожая на старомодную открытку на тему пылкой любви, рядом в раме из ракушек – мать под сочинской пальмой. На другой стене – варварский трофейный натюрморт с алым омаром в окружении пестрых фруктов. Персидский узор на драпировке, снова, как в детстве, тут же сложился в ведьмино лицо.

Валет сидел за круглым столом в тусклом конусе желтого абажурного света, перед ним лежали отцовские медали, армейские значки, погонные звезды, кокарды. Рядом стояла пузатая бутылка «Плиски», уже наполовину пустая. В руках Валет держал отцовский браунинг. Он поднял голову, безразлично посмотрел на меня. В канифольном свете, похожем на мутную озерную воду, его лицо было старым и уставшим. Он бережно опустил пистолет на стол. Отвинтил пробку, сделал глоток.

– Будешь?

Я выдвинул стул, сел. Коньяк обжег горло, оставив теплую горечь во рту.

– Возьми на память что-нибудь… – Он кивнул на медали и значки. – Если хочешь.

Я молча разглядывал золотистые крылышки, пропеллеры и звездочки. Как же они мне нравились в детстве! Выбрал гвардейский значок с рубиновой звездой и знаменем, убрал в карман.

– Дети есть? – спросил Валет и добавил, кивнув в сторону окна: – Там?

Я ответил:

– Не сложилось…

– У меня две девки… Восемь и двенадцать.

– Женат?

– Уже нет, – он хмыкнул, – слава богу. А ты?

Я не ответил. Указательным пальцем он гладил вороненую сталь браунинга; руки – крупные, загорелые – были точной копией моих. На правой синела татуировка – голова гадюки с кинжалом в зубах. Тело змеи, все в миниатюрных чешуйках, обвивало запястье и уходило под манжету рубахи.

– Ты знал, что мы с Ингой собираемся бежать?

Валет первый раз посмотрел мне прямо в глаза.

– Чиж, ты чего? – Он усмехнулся и начал выравнивать медали на столе. – Сто лет прошло, конец прошлого века…

– Мне тоже так казалось, почти тридцать… – Мой голос стал злым.

– Ты за эти тридцать лет бате ни разу не позвонил! – рявкнул он. – Ни разу!

– А то он сидел и ждал!

– Сволочь ты. Сволочью был, сволочью… – Он безнадежно махнул рукой. – Его же тогда хотели в отставку… после Лихачев пожалел, пристроил на склад. Летчика, истребителя – в каптерку!

– А я слышал, нашлись добрые люди – приласкали.

– Не тебе отца судить! – огрызнулся Валет. – И не мне… Ты, смотрю я, до седых мудей дожил, а так ни хера про жизнь и не понял.

Я взглянул на татуировку, хмыкнул про себя: тебе, похоже, про смысл жизни все на зоне объяснили. Вспомнились строчки протокола, который я не смог дочитать до конца. В сумеречном окне за Лопуховым полем белел купол часовни. Той самой часовни. «Эшафотный узел», пятна, похожие на кровь. Валет тоже посмотрел в окно и процедил сиплым чужим голосом:

– Восемь лет откатал гузелью по шурику. От гудка до гудка. Год короедки, после на взросляк поднялся. «Белый лебедь» в Усть-Илиме – слыхал?

Я смотрел ему в глаза, пристально, не отрываясь. Раньше мне так просто это не удавалось.

– Я бы таких, как ты, к стенке ставил, – тихо произнес. – Без суда.

Валет прищурился, втянул голову в плечи – зэк, волк, враг. Его рука незаметно двинулась к браунингу.

– А-а… Так вот зачем ты пожаловал… – прошептал он. – Мстить приехал.

Ладонь его накрыла пистолет.

Я выпрямился, непроизвольно вжался в спинку стула. Валет заметил, усмехнулся, взял браунинг за ствол и неожиданно ткнул мне в руки.

– Мсти!

Тяжесть наполнила руку. Рифленая рукоять удобно устроилась в ладони, палец лег на курок, теплый и маслянистый. Господи, такой податливый. Казалось, так просто, едва заметное усилие – и все.

Валет медленно привстал. Нависая над столом, подался ко мне.

– Ну что же ты, давай!

Я поднял пистолет. Рука не дрожала.

– Давай…

Ведь смогу, определенно смогу – я не испытывал ни страха, ни растерянности, вся моя бедненькая жизнь оказалась пустяком, насмешкой, прошмыгнув серой мышкой, вернулась в свою норку – ни смысла, ни радости – глупость, а не жизнь. От Валета разило «Тройным» одеколоном, прямиком из нашего детства. Из того самого, где Лопуховое поле, где часовня, где… на территории военного городка в/ч № … обнаружен учениками 3-го класса Гулько и Ерофеевым… побоялись войти… дверь в часовню открыта, замок сбит… вызванный наряд милиции прибыл на место… на полу пятна, предположительно крови… на груди над левым соском рана в виде двойного зигзага, нанесенная острым предметом, предположительно бритвой или ножом…

– Ты мне всю жизнь испоганил, паскуда, – прошептал я.

– А ты – мне.

Валет, не сводя с меня взгляда, придвинул к себе коньяк. Отвинтил неторопливо пробку и, запрокинув голову, сделал большой глоток.

– Ну что же ты, Чижик, давай! Мсти! Мсти за себя, за свою латышскую шалаву!

Зря он так сказал.

Меня будто пробило током. Не стоило ему говорить этого. Все ночные кошмары – рваные кружева в красных пятнах, брызги по грязному полу, запекшаяся кровь над левым соском, два параллельных зигзага – все фантазии и видения воскресли враз, даже дыхание перехватило.

– Мразь… – Я направил пистолет ему в лицо.

Теперь рука дрожала мелко и часто. Валет тоже это заметил. Ухмыляясь, он вытянул шею и уткнулся лбом в ствол.

– Жми, братан, не робей!

Мой палец ощущал тугую пружину курка, я сипло и часто дышал, чувствуя, как во мне растет какой-то страшный звериный восторг, словно я научился летать и вот сейчас взовьюсь прямо под облака. Ничего подобного я в жизни не испытывал. Потом увидел его глаза: в них не было страха – только торжество и превосходство.

Он всегда был сильнее меня, мой брат.

Сильнее и проворнее. Да и тюрьма, должно быть, кое-чему его научила. Дальнейшее случилось молниеносно – какое там увидеть, я толком даже не успел понять, что произошло. Хруст дерева, звон стекла, белая вспышка боли.

Я лежал на спине, сверху, придавив мне горло коленом, горбился Валет. В кулаке он сжимал горлышко бутылки. Воняло сивухой. Весь пол был в осколках, тут же в коньячных лужах валялись отцовские медали. Перевернутый стол выставил ножки в потолок, одна была отломана напрочь. Горячая струйка пробиралась сквозь мокрые волосы к виску и щекотно стекала в ухо. Вороненый ствол браунинга мерцал под кроватью. Я дернулся, пытаясь высвободить руку.

– Не рыпайся, сука! – прохрипел Валет, давя на горло коленом. – Больно сделаю!

На лбу у него краснел аккуратный кружок, оставленный дулом пистолета. Как бинди у индуса. Он хотел что-то сказать, но вдруг замер, выпрямился и, сипло вдохнув, закашлялся. Это напоминало приступ астмы – на горле надулись серые жилы, румянец растекся по лицу, потемнел.

Валет отпустил меня, задыхаясь, бессильно привалился к стене. Его лицо стало лиловым. Он кашлял и кашлял, хрипло хватал ртом воздух, точно утопающий, в последний раз вынырнувший на поверхность. И снова кашлял. Мне стало страшно, я был уверен, что он сейчас умрет. Впрочем, на всякий случай я дотянулся до браунинга и спрятал его в карман брюк.

Он не умер, все обошлось.

Валет стоял на карачках и мотал головой. Держась за стену, попытался встать. Выпрямился, устало сплюнул на пол. Ладонью провел по губам, взглянув на руку, брезгливо вытер ее о штанину. Другой рукой он продолжал сжимать отбитое горлышко коньячной бутылки.

Он начал говорить.

Сначала медленно, в паузах будто подбирал слова, после все быстрее. Под конец страстно и торопливо, словно боялся, что ему не дадут высказаться до конца. Он что-то спрашивал и, не дожидаясь ответа, тараторил дальше. Похоже, вопросы эти он задавал не мне.

Помнил ли я то лето? Еще бы, я в нем продолжаю жить и сейчас. Оказывается, то был единственный раз, когда он позавидовал мне. Из-за нее? Да, из-за нее. И как он взбесился, поняв, что она крутит вола, лишь чтобы позлить меня. Позлить? Да-да, из-за той буфетчицы с автовокзала.

– Ревновала? Она меня ревновала? – изумился я.

– Ну ты дурак…

Голова от удара гудела, но мне удалось постепенно включиться в его речь: слова перестали быть просто звуком и наполнились смыслом. С оторопью я осознал: а ведь Инга ему действительно нравилась, может, он даже любил ее. Ингу. Ненависть к брату была столь сильна, что даже в воображении я напрочь лишал его способности любить кого-то. Или быть нежным; а ведь у него две дочки, сам сказал: восемь и двенадцать – не может же он их-то не любить?

А после, уже зимой, отец познакомился с Марутой, да, с ее матерью. Это когда она ногу вывихнула, да-да, тогда.

– Ты ведь не знал, я к ней тогда приезжал. Летом. После той рыбалки на Лаури, помнишь? И после мы встречались. И звонил бесконечно тоже – не мог, не мог я поверить, что из нас двоих она выберет тебя. Как же я бесился, господи, с ума сходил, на стенку лез…

– Так… так она… – мне стоило большого труда закончить фразу. – И с тобой… тоже?

Некоторое время, почти вечность, Валет смотрел мне в лицо, пристально, точно стараясь что-то разглядеть. После буркнул:

– Нет.

И еще тише добавил:

– Она тебя любила… Собиралась в Ригу бежать. С тобой, с тобой. Проглотил я и это: думаю, черт вам в помощь, скатертью дорога – и от тебя избавлюсь, и про нее забуду. Да и сам я в летном буду уже осенью. Так что…

Он устало махнул рукой, удивленно обнаружил в кулаке горлышко бутылки, бросил его на пол.

– Кровь у тебя… – Валет опустился на корточки, показал пальцем на лоб. – Вот тут.

– Ничего, коньяк же. Дезинфекция.

Я сел, прислонился к шкафу. Валет, стоя на коленях среди бутылочных осколков, собирал медали.

– Эх, батя, батя… – бормотал он. – Летчик-ас, герой-любовник… Ты знал, что он в десятом классе с актриской убежал? Она в театре оперетты в кордебалете плясала… Конечно, знал. Его из Киева с милицией этапировали. Дед после отца в кровь излупцевал. Как крепостного, как раба – плеткой. Руки ремнем – и к батарее…

А вот этого я не знал; плетку дедову помнил, на стене висела, на самаркандском ковре, среди сабель его и кортиков.

Валет, морщась, горестно качал головой. Вытирал медали о рубаху, собирал их в кулак.

– Там я много думал. Там вообще много думается. Ведь, если б не дед, ничего бы не было. – Он рассеянным жестом обвел комнату. – Ничего этого… Вышел бы из него какой-нибудь актер, певец, а? Он ведь и в латышку эту, в Маруту, влюбился от отчаянья, вроде как сбежать хотел от всех нас…

Я тронул пальцем макушку; там уже пульсировала жаркой болью упругая шишка – Валет угодил бутылкой точно в темя. Меня мутило: от водки, от боли, от смутной догадки: неужели брат прав, и вся моя жизнь не более чем копия незатейливого узора отцовской биографии? Ведь и я в латышку влюбился от отчаянья и сбежать от всех тоже хотел.

– А когда с мамой… – Валет запнулся, словно поперхнулся каким-то словом. – Вот тогда я и решил отомстить. Да, отомстить. И тебе, и ей. А тут такая удача – фотографии.

Он кивнул в сторону раскрытой двери в нашу комнату. Шкаф был на том же месте. Наверху стояли те же чемоданы. Понятие времени, впрочем, и до этого весьма сомнительное, перестало существовать. Мне не стоило труда представить то утро: Валет, загорелый и мускулистый, встав на цыпочки, вытягивает конверт из-под моего чемодана.

– Тогда мы с Женечкой Воронцовым сошлись… Тем летом… С его батей на плотину ездили, на озера, за Зилани. Судака брали… На Кондорском верши ставили. Там линь шел, карась – сказка… Женечкин отец, он особист, ты в курсе…

Я утвердительно мотнул головой: да уж.

– На Лаури мы были, поставили сети, стемнело уже – костер, уха. Женечка отключился, пошел в палатку спать. Слабак Женечка был, слабак – сотку накатит, и в ауте. А мы с дядей Лешей продолжаем, тот боец – любого перепьет. Ночь, звезды, дядя Леша вторую бутылку откупорил. Выпиваем, закусываем. Ну, тут его на разговоры и повело. Банда Мельника, Латгальская группа. Видишь, говорит, хутор на том берегу, окошко горит? Там, говорит, встречались мы с нашим агентом. Хромой кличка. Он в штабе Мельника был, почти десять лет. Хромого в самом конце войны завербовали. Ваффен СС, латышская дивизия, Железный крест – не фунт изюма! Десять лет на нас работал.

Валет говорил. Щурился, что-то припоминая. А у меня в горле словно застрял шершавый ком, он рос, становился все колючей. Я уже догадывался – нет, я знал, что сейчас будет сказано.

– Ее отец… – прошептал я.

– Да. Его свои же и порешили. Закололи, как свинью. А труп у дороги повесили. На въезде, у почты. Вверх ногами.

– И ты ей все это…

Валет закрыл лицо ладонями, начал тереть глаза. Грубо, точно хотел их выдавить.

– Как же она взбесилась… – Он убрал руки, моргая, посмотрел на меня. – Господи, как же… Как же… Честное слово, думал, убьет. Зубами, ногтями… схватила осколок стекла – размахивает, сама вся в кровище! Кричит: «Думаешь, страшно мне, гляди!» – а сама стеклом себя по груди! По груди… себя… Гляди, кричит! А сама режет себя… режет…

Он замолчал, замотал головой.

– Ну, ударил ее… Она упала… там веревка валялась. Руки ей связал… Она очухалась и говорит: «Тебе все равно никто не поверит. Теперь тебе вообще никто верить не будет». Тогда я не понял, про что она…

– Про отца…

– Я не понял, думал, у нее с башкой – полный капут. Еще как поверят, сказал, да и не только про отца, еще и фоточки твои голые, забыла? Вот ведь семейка – дочка-то вся в папу удалась, такая же шлюшка продажная.

Он снова замолчал.

– Ну вот… Я из часовни, да… там еще пацаны играли в лопухах, меня видели.

– Знаю, – мрачно отозвался я. – Гулько и еще… как там его. А после менты. Заключение медэкспертизы. Изнасилование с нанесением телесных повреждений, повлекших…

– Говорю тебе! – зло выкрикнул Валет. – Не трогал я ее! Не трогал! Ударил, и всё!

– Не трогал. Ударил случайно! – Я истерически хохотнул. – А она и умерла!

Валет застыл, мне показалось, даже растерялся.

– Что? – Он подался ко мне и повторил, но уже тише: – Что?

– Что слышал!

Он вглядывался в мое лицо, будто там было что-то написано.

– Чиж, – тихо произнес брат. – Ты совсем рехнулся? Никто ее не убивал. Ты что? Она и сейчас…

– Жива? – спросил кто-то за меня.

– Да, – он кивнул. – Жива.

– Жива…

– Только… только в психушке она.

– Жива…

– Ты что… не знал? – Валет изумился так искренне, почти по-детски. – Все эти годы…

Он снова закашлялся. Задыхаясь, выдавил:

– Что я ее… там… Да? Убил, да? Ну ты…

Он бессильно отмахнулся от меня, сплюнул на пол. Шаркнул подошвой по плевку, я успел заметить, что слюна была розового цвета.

– Ну ты… – повторил он. – Всей жизни у меня осталось, даст бог, до апреля! Семь месяцев… Я ж тебе потому и позвонил, что конец мне! Крышка! Хана мне, брат! Я в Усть-Илиме «тубик» цепанул, мне три года назад пол-легкого откромсали…

Валет ребром руки провел по груди.

– Прогрессивный распад легочной ткани…

Он замолчал.

– Ткани… – повторил я тихо. – Где?

– Что – где? Психушка?

Я утвердительно мотнул головой.

Пол стал шатким, как тот понтон, с которого мы ныряли в детстве. Нащупав стену, я прижался к ней спиной; сырая холодная рубаха прилипла к телу. Брат снова закашлялся, согнулся. Я терпеливо ждал.

– За цементным заводом, помнишь? – Он выпрямился, вытер рукой рот. – Там еще сад был? Яблочный? Латгальский шафран, помнишь?

Я помнил. Самые сладкие яблоки в округе, они вызревали рано, к концу августа. Буквально накануне школы. Тот колхозный сад, куда мы гоняли на великах воровать яблоки, охраняли собаки, немецкие овчарки. Не меньше дюжины прытких, клыкастых животных, очень злых. Местные говорили, что это потомки тех самых собак, которых эсэсовцы натаскивали на заключенных концлагеря. От этого яблоки казались еще слаще – вкуснее я в жизни не пробовал.

Цементный завод я нашел без труда, было уже около трех ночи. Черный силуэт казался утесом и загораживал полнеба. Включив ближний свет, я въехал в распахнутые ворота. Заводской двор был завален каким-то хламом – резиновыми покрышками, контейнерами, перевернутыми вагонетками. Все было покрыто толстым слоем светло-серой цементной пыли и напоминало странную плюшевую декорацию к какой-нибудь пьесе про конец света. В дальнем конце двора горел костер. Сбросив скорость, на первой передаче, я перебрался через рельсы узкоколейки, подкатил к огню. У костра сидел человек. Он быстро встал, поднял винтовку и прицелился в меня. Я остановился, вынул из кармана браунинг, опустил стекло.

– Где тут больница?

– Не знаю! – выкрикнул он, даже не дослушав. – Уезжай!

Ему было лет пятнадцать, может, меньше; длинные волосы, испуганное детское лицо, винтовка, которой он мне угрожал, оказалась пневматическим ружьем, из таких в тире стреляют по жестяным зайцам.

– Психиатрическая больница, – повторил я громко и внятно, точно говорил с глухим. – Где-то недалеко…

– Психушка? – Парень словно обрадовался. – Так это туда! Туда!

Он стволом ружья ткнул куда-то вбок.

– Это туда! По бетонке, а после направо – там указатель, и через березовую аллею.

Я свернул с бетонки, действительно нашел указатель с длинным латышским словом. Поехал по аллее, старые березы уходили белыми столбами в ночное небо. Прямые стволы появлялись в свете фар, выступали из тьмы, как призраки, а после плавно растворялись в черноте. В голове не было ни одной мысли, лишь пульсирующая боль. Равнодушно подумав о сотрясении мозга, я тронул рукой макушку: шишка налилась и билась как маленькое сердце. Опустил стекло, сырой воздух отдавал плесенью и грибами. Пахло балтийской осенью.

Здание больницы напоминало старую прусскую казарму: красный кирпич, парадная без излишеств, фонарь над дверью, решетки на узких окнах. Я поднялся по трем ступенькам, дернул дверь – заперта. Хотел постучать, заметил на стене звонок – обычный квартирный звонок с белой пуговицей кнопки. Нажал – где-то в глубине здания тренькнуло. Потом зашаркали шаги. Звякнул замок, дверь открылась.

– Ну? – На пороге стоял крупный мужик в свитере. Он задал вопрос без эмоций, устало, точно я этой ночью уже приходил сюда пару раз.

– Добрый вечер, – невпопад сказал я, торопливо вытаскивая бумажник из заднего кармана. – Извините, что так поздно… – Скорее рано, – так же равнодушно буркнул он, глядя в мой бумажник.

Мужик поскреб бороду, неухоженную и пегую, похожую на шкуру больной дворняги. Кивнул, пропуская меня внутрь. Его кособокий свитер, казалось, был связан слепыми старухами из шерсти той же хворой собаки. Мы пошли коридором, тусклым и бесконечным. Стены, выкрашенные грязной охрой, казались мокрыми. Этот бородач мог быть живописцем из непризнанных гениев или тривиальным запойным работягой, каким-нибудь слесарем или метеорологом со станции «Северный полюс-один» – даже путешественником, но только никак не медицинским работником.

В конце коридора мы уперлись в дверь. Мужик по-хозяйски распахнул ее передо мной: я вошел, он следом. Подслеповатая настольная лампа, похожая на коренастый железный гриб, освещала аскетичный стол с чашкой и задрипанной книгой. У окна, в дальнем конце, стояла узкая больничная койка. Бородач вопросительно посмотрел на меня. Я протянул ему несколько купюр, которые все это время сжимал в кулаке. Он не глядя скомкал деньги, сунул их в карман штанов.

– Кронвальде, – запинаясь, выговорил я. – Инга Кронвальде.

Имя и фамилия прозвучали чужими, я даже удивился – ни ко мне, ни к моей жизни они не имели ни малейшего отношения. Я отвел глаза, точно опасаясь, что бородач заподозрит обман и вышвырнет меня. Из книги, что лежала на столе, торчал остро заточенный карандаш. На потертой обложке я разобрал: «Записки о Галльской войне. Гай Юлий Цезарь». Никогда не читал и уж, скорее всего, никогда не прочитаю.

– Инга Кронвальде, – повторил бородатый. – И что?

– Я бы хотел повидать ее. Поговорить…

Он удивленно повернулся ко мне. Хотел что-то сказать, но передумал. Снял со стены связку ключей – они висели на вбитых гвоздях, целый ряд гвоздей с ключами.

– Ну, хорошо. Пойдем.

Мы снова шли по коридору, он впереди, я следом; потом спускались по лестнице. Потом снова шли. Он шел молча, лишь ключи едва слышно позвякивали в его руке. Остановились перед дверью, он щелкнул выключателем, после сунул ключ в скважину и провернул с железным хрустом.

Не комната – карцер. Без окон, в низком потолке лампочка в ржавой клетке. До потных стылых стен можно дотянуться, если раскинуть руки крестом. Железная кровать, выкрашенная белой краской.

Она лежала, накрывшись с головой серым солдатским одеялом с трафаретной надписью «Из санчасти не выносить». Из-под одеяла выглядывала маленькая нога – сухая желтая пятка, напоминавшая восковой муляж. Непроизвольно, совсем не думая, я наклонился и натянул одеяло, прикрывая ногу.

– Простите, а можно… – начал я едва слышным шепотом.

– Что вы там шепчете? – перебил он громко. – Говорите нормально. Она, даже если б захотела…

Я попросил его уйти и выключить свет.

На ощупь нашел спинку кровати – холодное склизкое железо. Присел на край, положил ладонь на одеяло, шершавое сукно тоже было холодным и влажным. Я нащупал ее плечо, она лежала на боку, лицом к стене. Глаза привыкли к темноте, из-под двери сочился сизый свет из коридора. Как же тут темно, как страшно, господи, как одиноко…

– Бедная моя… милая моя… господи… – Я шептал и гладил колючее одеяло. – Вот я и нашел тебя.

Показалось, что ее плечо вдруг дернулось. Моя рука застыла, я перестал дышать. Нет, тело под одеялом было неподвижным. Провел ладонью вниз по спине, по талии, наткнулся на острое бедро. Твердое, будто дерево. Не расшнуровывая, стянул ботинки и лег рядом. Панцирная сетка заворчала железными пружинами. Я медленно вытянулся. Осторожно обнял и прижался к телу под одеялом. Уткнулся лицом в сырое вонючее сукно, пытаясь уловить дыхание, поймать биение сердца – нет, ничего. Господи, господи, ну зачем же ты так…

– А мы отца сегодня похоронили, – пробормотал я. – Мы с братом.

Голос прозвучал странно, будто и не мой, точно рядом в темноте кто-то бредил. Я провел ладонью по одеялу, тело оставалось неподвижным. Господи, как же тут жутко ночью, как одиноко… Попытался вспомнить лицо: ее глаза, выгоревшие на солнце брови, ее губы, чуть обветренные, чуть припухлые – картинка не складывалась, распадалась на части; ясно виделась лишь пятка – сухая и желтая пятка, страшная и чужая.

– Ну зачем ты меня так пугаешь, Инга? Зачем? – Я обнял ее, бережно прижал к себе. – Хочешь снова испытать меня, да? Как тогда в подземелье? Не надо… Пожалуйста, не надо. Мне очень страшно, гораздо страшнее, чем тогда.

Восковая пятка, торчащая из-под мышиного одеяла с трафаретом «Из санчасти не выносить», – пытаясь избавиться от этого видения, я до боли зажмурился, начал говорить быстрее и громче.

– Ведь я вернулся, видишь, вернулся. За тобой вернулся… Неужели ты могла поверить, что я тебя тут брошу, – вот еще чушь собачья… ведь кроме тебя у меня никого и нет. Никого и никогда – не было и не будет. Ты же знаешь! Знаешь, да?

Мой голос теперь звучал почти нормально, будто я беседовал с кем-то по телефону.

– Оставить тебя тут? В этой норе? Придет же в голову такое! Мы прямо на рассвете рванем отсюда, помчим на всех парусах! До Риги-то рукой подать, часа полтора всего… Надо только заправиться, бензин почти на нуле. А оттуда – в Амстердам… Хотя нет, в Амстердам мы всегда успеем, давай сначала рванем на море – как тебе такой план? Да-да, на море, на теплое море с лазоревой волной и белым парусом на горизонте. Что кинул он в краю родном? Да все и кинул: глупость и злобу, зависть и ненависть – так и мы! Все оставим позади – весь мусор, обломки и потери, эту бесконечную, бессмысленную боль!

Голос мой звучал азартно. Слова казались убедительными. Неожиданно мне стало почти весело.

– Там коралловый риф, он стеной тянется вдоль острова. Я научу тебя нырять с аквалангом – плевое дело, освоишь за час. Акулы? Конечно, есть; они спят в гроте, он так и называется «пещера спящих акул». Там подводное течение, и они могут наконец остановиться и спокойно поспать, ты же знаешь, им нужно постоянно двигаться, этим акулам. А кораллы похожи на карликовые деревья, на алые миниатюрные деревья, ну да – кораллового цвета. Среди веток снуют шустрые рыбки, ярче радуги, честное слово! Рыба-клоун оранжевая, совсем как морковка, рыба-петух на вид воинственна, а на деле безобидна. А вот морского ската, того точно лучше не беспокоить – вон, видишь, у хвоста торчит острое копье?

Вода утром прозрачнее хрусталя, плывешь над рифом, будто в космической невесомости. И теплая – запросто можно нырять весь день, до самого вечера. Но мы выберемся пораньше, ведь нам еще нужно выбрать тебе платье на вечер. За песчаной косой, в пальмовой роще, виднеется тростниковая хижина, там седая креолка с чеканным профилем торгует украшениями из ракушек, коралловыми бусами, шелковыми шарфами и платьями тропических расцветок. Первым делом мы купим тебе соломенную шляпу с широкими полями и белой лентой вокруг тульи; ленту можно завязать в пышный бант, а можно оставить как есть – вечерний бриз будет играть концами ленты как вымпелами на мачте яхты. Насчет платья – решай сама, в этом я, бесспорно, необъективен: мне ведь кажется, что тебе любой цвет к лицу. Да, даже черный, хотя он здесь и неуместен. Нет, я совсем не против красного. Немного тревожный цвет, если быть честным. Вот этот бирюзовый как тебе? – через пару дней твоя кожа станет золотистой, как мед, а через неделю потемнеет до бронзы – уверен, сочетание будет очень эффектным. Да, и вот эти бусы из мелкого жемчуга…

Видишь те развалины на скале? Это руины сахарной мельницы, ее построили еще конкистадоры. Они наткнулись на остров по пути в Америку. Потом тут хозяйничали пираты, над сахарной мельницей реял «Веселый Роджер», а внизу, в этой самой бухте флибустьеры латали такелаж на своих бригах и флипперах. Наверняка в прибрежных банановых рощах зарыт не один сундук с пиастрами. Половина островитян – потомки морских разбойников, да-да, и наша торговка наверняка тоже. Только не разглядывай ее так пристально.

Нам главное успеть на скалу до заката. Что там? Это секрет, мне очень хотелось сделать тебе сюрприз, но, так и быть, я расскажу. Там, на сахарной мельнице, нас ждет ужин. На каменной террасе белой скатертью накрыт стол. Пока мы будем пить ледяное вино из бокалов тонкого стекла и смотреть, как плавится на горизонте солнце, меднолицый рыбак будет жарить на углях омаров. Если долго смотреть на заходящее солнце, то оно становится похожим на огненную дыру в небе, вроде раскрытой печки. А может, так нам показывают вход в ад, кто знает? Вот ты снова смеешься надо мной, говоришь, вечно я фантазирую. Мне трудно возразить тебе, но я все-таки не согласен, что ад находится тут, на земле, и, что именно в нем мы и живем до самой смерти. Не знаю, не знаю…

Я неожиданно сник и замолчал. Молча продолжал гладить неподвижное тело под одеялом. Усталость, тяжелая и вязкая, как сырой песок, навалилась на меня, даже дышать стало трудно. С надеждой подумал об инфаркте или инсульте, только непременно с летальным исходом.

– Да, пожалуй, ты права… – прошептал я и отодвинулся, пытаясь лечь на спину.

Что-то острым углом уперлось мне в ляжку. Я сунул руку в карман – отцовский браунинг. Рифленая рукоятка, удобная, теплая, как человеческое тело. Я достал пистолет, поднес ствол к лицу. Остро пахнуло кислым порохом и ружейной смазкой. У отца на антресолях хранилась жестяная армейская коробка с масленками, шомполами, щетками разных калибров и целый набор тряпок. Тряпки эти он называл смешным словом «ветошь». Чистка пистолета – то был ритуал, который мы с Валетом не пропускали никогда.

Отец достает с антресолей коробку, расстилает на столе газету. Поверх – белое полотенце, вафельное, солдатское – полотенце все в желтых масляных пятнах. Пальцы отца, сильные и ловкие, двигаются без суеты: вот извлечена обойма из рукоятки, щелкает рычаг предохранителя, почти незаметным движением, опустив спусковую скобу вниз, он отделяет затвор от рамки, вытаскивает возвратную пружину. Отец запросто может разобрать браунинг с закрытыми глазами за четыре секунды. Валет – за одиннадцать. Я в таких состязаниях стараюсь не участвовать.

Пистолет на ощупь кажется таким безобидным, так уютно рукоятка устраивается в ладони, указательный палец сам ложится на спусковой крючок, а какой он теплый и податливый… Большим пальцем я нащупал предохранитель; тихий щелчок – будто кто-то цокнул языком в темноте. Теперь нужно лишь надавить на курок – без усилия, совсем чуть– чуть. Всего пару часов назад из этого пистолета я едва не убил своего брата. Что меня остановило? Пытаясь воскресить то чувство, я приставил ствол к виску. Нет, ничего – пустота. Даже страха нет.

Меня разбудил бородатый доктор. Свет резал глаза, плюгавая лампочка в потолке слепила как паровозный прожектор. На бородатом теперь был медицинский халат, впрочем, весьма сомнительной белизны. Из нагрудного кармана свисали на тонких шнурках две затычки наушников. До меня комариным писком долетела какая-то мелодия. Доктор молча протянул мне браунинг, предварительно поставив его на предохранитель.

– Люди – дураки, боятся смерти. Они думают, смерть – самое страшное, что с ними может приключиться в жизни.

Он вставил затычки в уши, мелодия оборвалась на полуфразе. Музыкальные вкусы врачей-психиатров остались для меня тайной. В отличие от их литературных пристрастий. Я спустил ноги на пол. Нашарил ботинки, сминая задники, натянул. Встал, сунул пистолет в карман. Стараясь не оглядываться, вышел из комнаты.

Доктор закрыл дверь, вставил ключ, повернул. Мы молча шли по коридору, потом вверх по лестнице, потом снова по коридору. Обратный путь показался мне раза в три длиннее.

– Чаю? – предложил он, как только мы зашли в его кабинет. – Кофе дрянь, а чай вполне.

Чай тоже оказался дрянным. Обжигаясь, я глотал его из фаянсовой кружки с гнусно-ультрамариновыми гжельскими узорами. За окном начинался не очень убедительный рассвет. Небо, скучное и низкое, то ли еще не очухалось после ночной спячки, то ли уже успело натянуть на себя грязную мышиную хмарь. Доктор одной рукой вытащил из-под стола табурет. Деревянный, грубо сработанный, он был небрежно покрашен сероватыми белилами. Я поставил кружку на край пустого стола, сел на табурет, зажал ладони между коленей.

– Что с ней? – Я с отвращением ощутил себя банальным персонажем из скверного фильма и с мазохизмом повторил: – Что с ней, доктор?

– Вы когда видели ее последний раз?

– Двадцать… семь лет назад. – Цифра мне самому показалась фантастической.

Доктор вытянул из-под стола другую табуретку, сел напротив.

– Вы в психиатрии что-нибудь понимаете? – спросил он и ехидно добавил: – Нынче ведь в ней каждый сантехник разбирается. Куда ни плюнь – в Зигмунда Фрейда попадешь. Или в Карла Ясперса.

Я отрицательно мотнул головой – про этого Карла я вообще слышал впервые. Доктор, удовлетворенный моим невежеством, кивнул.

– Хорошо. В раннем детстве она перенесла психологическую травму с последующим невротическим расстройством… – Я знаю…

– …с резко выраженными последствиями, – он продолжил, не обратив внимания на мое замечание, – нарушением и временным снижением умственной и физической деятельности. К сожалению, тогда психотерапию не уважали, а уважали химию. Химия – наука, психоанализ – шаманство! Наши тогда налегали на психотропы, анксиолитики вообще чуть ли не панацеей считали. На транквилизаторы молились, прописывали кому попало…

За окном заметно посветлело. Появилась слабая надежда на солнце, в мышином цвете появились прорехи, оттуда светило розоватым. За березами я разглядел пруд, заполненный темной неподвижной водой. Пруд напоминал овальный кусок черного зеркала, аккуратно врезанного в зеленую поляну.

– …и симптоматические, которые эффективно работают только совместно с патогенетическими методами, а сами по себе оказывают лишь временный, облегчающий симптоматику эффект.

Неожиданно раздался вой. Он донесся изнутри здания; голос явно принадлежал человеку, но пол определить я не смог. Доктор даже не обратил внимания.

– Что это? – перебил его я.

– Утро. Начало нового дня. Вы меня слушаете?

– Да-да, конечно.

Вой повторился, тише и протяжнее.

– Вторая травма случилась в семнадцать лет. Эпизод был связан с прямым физическим насилием, сопровождался нанесением телесных повреждений…

– А возможно это симулировать?

– Что – это? Изнасилование? – Доктор на секунду задумался. – Конечно. Но анализ ДНК исключает ошибку. Исключает на сто процентов. Если биоматериал из вагины, из– под ногтей жертвы совпадает с ДНК предполагаемого…

– А без анализа? Ведь раньше никакого ДНК… Как раньше это все…

– Ну как? Показания жертвы изнасилования, свидетелей… Я ж не судмедэксперт. – Он допил свой кофе одним глотком, поморщился. – Ну и отрава… Характерные травмы на теле в районе половых органов, на груди, царапины и порезы… – Но ведь человек сам может себя…

– Аутоагрессия? О, это сколько угодно! Обычно самоповреждение является попыткой заглушить психическое расстройство при помощи физической боли…

– Нет, я про сознательное нанесение себе ран, симулирующих изнасилование.

– А-а, вот вы про что… Тем летом… – Доктор рассмеялся, ладошками хлопнул себя по ляжкам. – Наш пациент с сексуальным расстройством, уже и ремиссия началась…

Внезапно запиликал Моцарт, доктор вынул из нагрудного кармана телефон.

– Да, сейчас. Ну и что? Дайте аноферин. Да-да, иду!

Недовольно нажал отбой.

– Вы видели? Как дети, честное слово… Короче, в двух словах, чтобы закончить. Тогда ее залечили. Перекололи. Началась негативная симптоматика, потом кома. Когда ее вывели из комы…

Телефон зазвонил снова. Доктор, не глядя, выключил звонок и сунул телефон в карман.

– Ее перевели сюда…

– А давно?

– Да лет двенадцать, тринадцать где-то… Перевели с диагнозом «психоорганический синдром».

– Что это?

– Да что угодно! – засмеялся он. – От эмоциональной лабильности до деменции. От шизофрении до маниакально-депрессивного психоза. На начальных этапах развития протекает в виде мании – депрессии или меланхолии. Или безумия – я имею в виду острый бред. Затем, в случае безумия, закономерно трансформируется в бессмыслие или хронический бред и, наконец, приводит к формированию вторичного слабоумия.

– Что это?

– Это? – Он мрачно хлопнул себя по коленям. – Это – букет! Это нарушение всех психических функций. Нарушение мышления, нарушение аффекта, нарушение восприятия, нарушение памяти… У нее Альцгеймер, как у девяностолетней старухи, вы понимаете? Она свою дочь не узнает. Та приходит, а она…

– Дочь? – Я привстал. – У нее дочь?

– Дочь приходит, а та кричит…

Комната качнулась, я зацепился пальцами за край стола. Доктор вскочил – у него оказалась превосходная реакция. Он крепко ухватил меня за локоть, помог снова сесть.

– Сердце? – спросил, заглядывая в лицо. – Нитроглицерин?

Я помотал головой.

– Давайте без жеманства. Вы в больнице, у нас есть все. Почти все.

– Хорошо, – я выдохнул. – Дочь. У нее дочь.

– Работает тут, совсем рядом. Там, где пекарня. – Врач махнул рукой в сторону окна. – Навещает, считай, каждый день…

– Взрослая?

– Ну, лет двадцать пять, не знаю. Я не очень в этом деле, знаете… Бывает, с вечера думаешь, а утром проснешься, а ей… – Двадцать пять, значит.

– Она в обед приходит. Около полудня. Хотите – можете подождать. У нас тут аллея, пруд, парк… можно погулять, можно у пруда посидеть. – Словно вспомнив, добавил оживленно: – А за парком сад! Яблоки, не поверите, самые вкусные на свете! Латгальский шафран! Не смейтесь, я серьезно, вы вкуснее не пробовали!

С той же дурацкой улыбкой я вышел наружу.

Там стало светло, вовсю светило солнце. Остатки серой хмари уползали за макушки дальних сосен, смирно вытянувшихся на взгорье, надо мной распахивалось утреннее балтийское небо – чистый кобальт. Рыжий гравий мокро шуршал под ногами, сырые скамейки блестели; на спинке одной из них сидел петух, пестрый и сытый, непонятно откуда оказавшийся в больничном парке. Завидев меня, петух настороженно привстал, выпятил грудь и захлопал сильными крыльями, но кукарекать почему-то не стал.

Я пошел в сторону пруда. Сквозь путаницу деревьев продиралось яркое, как взрыв, солнце. Перевернутые деревья с застрявшей ослепительной звездой отражались в неподвижной воде. К черному зеркалу прилип одинокий кленовый лист, аккуратно вырезанный из золотой фольги. Клочья ночного тумана прятались в камышах, туман выползал на пруд, плыл сонной дымкой над самой водой, бледнел и тихо таял.

Я остановился на берегу, достал из кармана браунинг и, не размахиваясь, кинул в пруд.

Лето закончилось, пахло осенью. Сырой воздух, свежий и стылый, отдавал мокрым костром; пахло листьями, грибами, подмокшим сеном. Парк остался позади, передо мной простирался яблоневый сад. Похоже, нынешний год выдался урожайным: крупные, не меньше моего кулака, яблоки свисали с веток, краснели глянцевыми шарами в траве. Стволы деревьев ровными рядами уходили к горизонту, совсем как иллюстрация к оптическим законам о перспективе. Солнечный свет, пробиваясь сквозь ветки, лежал пестрыми пятнами на стволах и на земле.

Помедлив, я вошел в сад, стараясь не наступать на плоды, побрел вглубь. Тут стоял крепкий яблочный дух. Вдыхая полной грудью, я шел дальше и дальше. Должно быть, я улыбался. Шел, трогая пальцами шершавую кору, влажные листья, гладил рукой тяжелые, точно бильярдные шары, яблоки.

Саду не было конца, его никто не охранял.

Не было ни злого как черт старика сторожа, ни немецких овчарок, от которых мы драпали быстрее ветра. Ветки гнулись под тяжестью сочных спелых плодов, они валялись на земле. Сотни, тысячи никому не нужных яблок, тех самых, которые мы когда-то воровали с риском для жизни. Самые вкусные в мире – латгальский шафран.

Я остановился, сел в траву. Прислонился спиной к стволу. Как же так? Тишина казалась абсолютной. Мне вдруг почудилось, что вот-вот – и я наконец пойму что-то очень важное, возможно, даже самое главное – про этот яблоневый сад, про те фотографии с химерами, про отца и Валета, про Ингу и про себя. И что жизнь не череда случайных или закономерных событий, нанизанных на нитку времени, а некий замысловатый узор, вроде тех, которые видны лишь птицам и пришельцам из космоса. Узор, похожий на арабеску, где один элемент, вписываясь в другой, бескорыстно становится его частью, а все вместе они составляют единую законченную композицию.

Законченную? Нет, узор живет, он пульсирует, дышит. Непрерывно меняясь, как текущая вода, как пламя ночного костра, узор в каждой своей фазе остается прекрасным, почти идеальным. Почему почти, спросишь ты. Да потому что идеал – это предел. Это цель, финишная линия. Это конец. А я, если выбирать между процессом и результатом, все-таки предпочту процесс. Я выберу движение. Жизнь.

Мои часы показывали без пятнадцати восемь. Сладкий яблочный дух плыл по саду. Я сидел в жухлой траве, прислонившись спиной к стволу. Золотые и румяные шары яблок, раскиданные вокруг, будто светились изнутри. Они лежали вперемешку с медовыми пятнами солнца, сквозь прорехи в листве проглядывала сентябрьская синь. Иногда там появлялся белый бок ленивого облака. Я вытянул ноги и прикрыл глаза. До полудня оставалась бездна времени – четыре часа. Чуть ли не вечность.