— Тихо! Успокоились. Сегодня мы начинаем изучение нового предмета. Он называется «Бесполезные вещи Вселенной. Курс прикладной целесообразности». Рассчитан на два года, следовательно, по нему будет экзамен. И я вас предупреждаю: предмет сложный, секретный, вы должны отнестись к нему со всей серьезностью... Я и к тебе обращаюсь, Ираклий!

Вихрастый конопатый Ираклий как ни в чем не бывало высунул голову из-под парты, где она, голова, находилась уже минут десять, озабоченная чем-то явно далеким от «Бесполезных вещей Вселенной».

— Я весь внимание? Ноябрина Фатьяновна? Не сомневайтесь? Под партой замечательно слышно — могу, если угодно, повторить ваши слова: «Предмет называется «Бесполезные вещи Вселенной, курс прикладной целесообразности», следовательно, по нему будет эк...»

— Умолкни, Ираклий, —учительница вздохнула. — Я знаю, что у тебя великолепная память, но ты напрасно полагаешься только на нее. В наше время этого маловато. Чтобы уметь отличать полезные вещи от бесполезных, нужно развивать особое чутье... А кроме того, я уже старый человек и не могу быть новатором до такой степени, чтобы вдохновенно вести урок, когда головы моих учеников находятся под партами.

— Что вы на себя наговариваете, Ноябрина Фатьяновна? Какая же вы старая! Насколько я знаю, вам еще и сорока нет! А поговорка гласит: «Сорок пять — женщина ягодка опять!» Так что вы сейчас в аккурат приближаетесь к расцвету!

— Да вы у нас красивей всех молодых учительниц!

Это, конечно, Ювеналий, друг и соперник маленького Ираклия по части сатиры и юмора, всегда готовый поддержать любую игру, если уж не удалось затеять ее самому.

Зашумели и остальные — только повод дай.

— Да вы, Ноябрина Фатьяновна, мисс нашей школы!

— Подумаешь, школы! «Мисс народное образование»!

— «Мисс Вселенная»!

— Немедленно прекратите базар! Немедленно прекратите! Услышит директор, что он подумает про вас и про меня!

Это подействовало. Установилась тишина.

— Нашли «мисс», — усмехнулась учительница, прекрасно знавшая цену подобным комплиментам. — Я вас насквозь вижу, лицемеры нецелесообразные... Ладно, ладно, Ираклий, оставь возражения при себе, а то на них уйдет весь урок, который и так уже...

«Бесполезные вещи Вселенной». Мы рассмотрим, что есть полезность, а что — бесполезность. Условимся, что бесполезные вещи бывают материальные и нематериальные, одушевленные и неодушевленные, что все они имеют характерные признаки и особенности, которые позволяют отличать их от полезных вещей, то есть разоблачать и доказывать.

Мы узнаем, что при различных обстоятельствах и условиях среды одни и те же вещи могут быть и полезны, и бесполезны, материальные могут превращаться в нематериальные и наоборот.

Вот характерный пример — любовь. Ну-ка, Ираклий, попробуй порассуждать о любви в свете предложенной классификации, посмотрим, помогут ли тебе теперь твои остроумие и память. Ну, смелее.

—- Да я и так смелый.. Но, видите ли, сама тема любви... Она, как бы это поточнее выразиться, не очень актуальна для меня... Пока в силу моих, так сказать, характерных особенностей... Я полагаю, Ноябрина Фатьяновна, что наш великолепный Ювеналий мог бы гораздо лучше...

Ювеналий был и впрямь великолепен, но лишь для тех, кто еще не прошел «курс прикладной целесообразности».

— Не возражаю. Выручишь друга, Ювеналий?

— Попробую, Ноябрина Фатьяновна. — Бросив сердитый взгляд на приятеля, Ювеналий встал, однако ясно было, что он не прочь порассуждать о любви, что ощущает себя вполне подготовленным к этому делу. — Можно с места?

— Можешь с места, тем более, что оценка в журнал так и так не предвидится

— Как знать, а вдруг я настолько потрясу вас глубиной рассуждений!..

— Ну, если потрясешь...

— Приступаю. Итак, любовь. Неоднозначность ее природы в свете прикладной целесообразности...

Я считаю, что в свете прикладной целесообразности любовь может быть как полезной вещью Вселенной, так и бесполезной. Полезной — когда она направлена на укрепление Целесообразности, на воспроизводство лояльных членов социума, таких, например, как мы с Ираклием. Вредной — когда она разжигает дух бунтарства и нигилизма, когда будит эгоизм, то есть порождает не человека, а человеческий брак.

Любовь — понятие духовное и как будто нематериальное. Но если она делает человека счастливым или несчастным, тем самым повышая или понижая производительность труда, становясь либо двигателем прогресса, либо тормозом, то эта любовь, вне всякого сомнения, материальная...

— Достаточно, Ювеналий. Ты меня растрогал. Я и впрямь чуть было не поставила тебе в журнал пятерку с плюсом. Однако вовремя вспомнила, что подобное я уже где-то читала. Открыла учебник — слово в слово.

— Так ведь это и ценно, Ноябрина Фатьяновна! Ценно, когда ученик заглядывает в учебник не потому. что ему задали, а потому, что он любознателен и жаждой знаний обуян!

— Оно так... Но как я могу быть уверенной, что и эту фразу: «Жаждой знаний обуян» — ты ни у кого не позаимствовал? А ведь ты собирался потрясти меня глубиной собственных размышлений...

Ладно, садись. Продолжим наш вводный урок. Собственно, времени уже не остается. В следующий раз мы поговорим о некоторых конкретных бесполезных вещах. Начнем изучение большого раздела нашей науки. «Брачелы» — важнейший раздел. Причем не только в науке, но и в повседневной практике.

А задание на дом будет таким: спросить у родителей и знакомых, что они знают о брачелах, сталкивались ли с ними на производстве и в быту.

Ага, вот и звонок. Будем считать, что урок прошел достаточно плодотворно. Все свободны.

— ...Очень плохо обстоят дела с уплатой муниципального энергоналога. Владельцы коскоров считают возможным месяцами задерживать уплату, потому что никаких штрафных санкций за это не предусмотрено, лишь бы налогоплательщик рассчитался за год. Многие и тянут весь год. А страдает ритмичность. То у муниципалитета все аккумуляторы кипят, солнце слепит и перегорает то и дело, то светит едва-едва. Следовательно, нужен новый, более жесткий закон об энергоналоге. С чем я и обращаюсь к законодателю. Спасибо за внимание.

— Пожалуйста, — буркнул Хмырин и выключил визор. — Каждый день разоблачаем брачелов, откуда же эти умники берутся?

— А по-моему, человек дело говорит, — возразила жена Гортензия, пристально глядя на мужа. — Советовать законодателю — это целесообразно. Да и в самом деле — на улице то плюс пятьдесят, то минус пятьдесят. А был бы ровный климат, может, росла бы трава...

— Дура! Какая трава! На этой планете не то, что трава...

— Ты так о нашей планете!.. Ты циник, ты ужасный нецелесообразный циник! Если не хуже...

— Ладно, не буду. Прости. Не злись и не психуй, говорю тебе! Что я такого сказал?.. Рассуждаешь о траве, словно видела когда-нибудь траву, словно что-то в ней понимаешь... Я вот не видел и не рассуждаю....Конечно, нужна ритмичность в энергетике. Это и дураку понятно. Но хоть как аккуратно плати налог — ритмичности все равно не будет. Если надеяться на муниципальное солнце — околеешь в постели. Этот муниципалитет — прорва. Засели там... Только о себе думают...

Как видно, на сей раз не дано было Хмыриным вовремя остановить потоки слов...

— И это говоришь ты, вождь космических кораблей? Которому столько доверено! Чем больше я слушаю тебя, Хмырин...

— Ха-а-а! «Вождь космических кораблей»! Пастух космических коров — вот кто я! И ты прекрасно это знаешь. И все знают! И что внутри каждого коскора... — У Хмырина пошли по лицу красные пятна, он кричал, кричал, но вдруг резко умолк, дрожащим пальцем ткнул кнопку визора, наверное, думал, что на экране возникнет нечто, способное отвлечь от опасного разговора, наверное, в глубине души урезонивал сам себя: «Ну что ты расходился, что ты разорался, какой в этом толк, да никакого толка...» Между тем, дикторша на экране визора словно подхватила нить их разговора:

— Выйдя из дома без скафандра, покончил с собой профессор Ведьмак, один из авторов учебника «Бесполезные вещи Вселенной». Руководитель группы экспертов-криминалистов Мымров считает, что профессор был скрытым брачелом, ему грозило разоблачение, и он избрал самый трусливый выход из опасного положения. Сомневаться в правоте Мымрова не приходится — для брачелов вообще свойствен крайний индивидуализм, они часто предпочитают погибнуть по собственному усмотрению, не дожидаясь справедливого и целесообразного решения...

— Ужас! — прошептала Гортензия. — Ираклий сегодня приступил к изучению прикладной целесообразности! И кому верить, если даже автор учебника оказался брачелом?!

— А я что говорю! — Хмырин еще подлил масла в огонь, на котором горел сам. —- Все человечество училось по этому учебнику! Так, может, все человечество — брачелы?!

— Хмырин! Если ты еще хоть слово скажешь, то я тебе скажу, что ты...

— Ничего удивительного, — Хмырин вдруг ощутил бесшабашность и веселое равнодушие к самому себе. — Я ведь пастух космических коров, а внутри каждой коровы... С кем поведешься

— Молчи, молчи!

Хмырин замолчал, и спокойные мысли текли в его голове: «Это должно было случиться, все пастухи этим кончают, только поздно узнаешь о неизбежном... Но иначе никто бы не захотел стать вожкоскором... Несмотря на романтику... Интересно, сейчас она меня ем разоблачит или еще подумает? Пожалуй, сейчас. Ведь V это ее долг, обязанность, дело чести... Конечно, я — брачел. Вот осознал, и как-то легче стало... Всегда был брачелом. Из двадцати восьми характерных особенностей — по крайней мере, три... Вполне достаточно... В сущности, у меня только фамилия да внешность образцовые, а внутри...»

В голове Гортензии тоже текли спокойные мысли: «Это должно было случиться. Нельзя родиться человеком и стать брачелом в процессе жизни, но можно очень долго скрываться даже от самых близких людей. И все же наступает однажды особый, неизбежный миг... Кажется, так сказано в учебнике. И неважно, что Ведьмак оказался брачелом. Даже хорошо, поскольку для брачела дороже жизни истина, в смысле то, что ему кажется истиной... Ираклий... А что Ираклий? Закон же есть — родственников не преследовать. К тому же у мальчика внешность — веснушки, курносый нос, маленький рост... Идеальная внешность. В отца... Тьфу! Это и меня сбило с толку... Звонить!»

— Хмырин, — глаза Гортензии сияли решимостью, — ты же понимаешь, я должна, я не могу поступить иначе... Я давно подозревала и гнала прочь эти подозрения, но ты сам каждый раз... Особенно сегодня... Ты — брачел? Ты об этом всегда знал?

— Если верить учебнику, то об этом невозможно не знать... Но учебник написан, сама знаешь, кем... И не исключено, что все в этой жизни теперь нужно поворачивать на сто восемьдесят градусов. Понимаешь, все-все! Это ж задуматься только...

— Звоню! Звоню! Слушать невыносимо!

— Может, отложишь до утра?

— Сегодня, сейчас, немедленно, я не могу дышать одним воздухом с тобой!

— Даже так... Что ж, может, ты и права... Это, по крайней мере, логично... Да, логично. А то вдруг я ночью, как профессор Ведьмак, уклонюсь от целесообразного решения...

— Брось, Еремей. Ничего такого я не думала. Просто вот-вот должен прийти из школы Ираклий. Не хотелось бы лишний раз нервировать мальчика. Ведь когда он придет, мы не сможем до утра делать вид, будто ничего не произошло...

— Ну, почему не сможем...

— Потому что НЕ ДОЛЖНЫ! Словно не знаешь. А так он придет — тебя уже нет. Я объясню, и все.

— Мне бы хотелось самому...

— Я понимаю! Но ты — брачел? И твои объяснения не могут быть... Ведь ты обязательно начнешь нести нецелесообразные вещи!

— Начну. А делать этого не стоит. Ты права. Зачем парню раньше времени знать горькую истину о том, что все мы, в сущности... Молчу, молчу. Кстати, если хочешь знать, это совсем не горе — вот так однажды со всей отчетливостью понять, до чего же ты бесполезен для Целесообразности!.. Звони. Вызывай. Не теряй времени. И запомни — я любил тебя всю жизнь.

— А я — тебя. До самого последнего момента.

— Само собой. А то раньше бы разоблачила. Любовь слепа.

— Даже в такой момент не можешь без иронии. Двенадцатая характерная особенность. Вторая группа.

— Это по классификации Ведьмака. А на самом деле, может быть...

— Я все равно тебя не слышу... Алло! Служба целесообразности? Записывайте адрес: Северная зона, сектор Г-52, ячейка 1343/117. Приезжайте, пожалуйста, побыстрее... Я понимаю, что заявок много, но у меня сын должен вернуться из школы, и мне бы не хотелось... Что?.. Нет, спецсредства не нужны. Бра-чел вменяем, не агрессивен, оружия не имеет... Спасибо. Жду...

Вот и позвонила...

— Может, простимся, пока их нет?

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного... Хотя, конечно, можно и так, как бывает между мужем и женой...

— Ты с ума сошел!

— А что? Еще вчера это было обычным делом...

— Да как ты смеешь такое предлагать?!

— Я же от чистого сердца...

— «От чистого сердца»! Одиннадцатая характерная особенность — крайний цинизм. Какой же ты, однако, брачел, стоило только сбросить личину!..

— Но ведь ты сама прежде...

— «Прежде»! Мало ли что было прежде? Хотя...

Послышался долгий, требовательный звонок в дверь. Гортензия умолкла на полуслове. Сжалось сердце у Хмырина.

— Ну вот, не успели, пока ты корчила из себя...

Но самообладание к Гортензии уже вернулось, а вместе с ним — принципиальность, твердость.

— Чего «не успели»? Что значит «корчила»? Неужели ты мог помыслить?!.

И она заспешила к двери. У Хмырина было несколько мгновений, чтобы распорядиться самим собой, не дожидаясь целесообразного решения. И он хотел распорядиться самим собой, как Ведьмак. Схватить со стола нож да полоснуть по горлу — нате!..

И тут Хмырин отчетливо, как никогда, понял, что это далеко не самый трусливый выход, как его уверяли всю жизнь. А в чем только не уверяли!..

Но настроился Еремей на философский лад: смерть не уйдет, а прежде стоит познать нечто среднее между жизнью и смертью, если, конечно, не врет молва о том, что разоблаченных брачелов запаковывают в коскоры...

Философия нередко выручает в самых трудных ситуациях.

Щелкнул замок, и жилая ячейка наполнилась людьми в темнозеленой униформе. Двое встали у окна, двое — у двери, один подошел к Хмырину вплотную и стал его сосредоточенно ощупывать, а самый главный, с фиолетовыми лягушками на погонах, сел за стол и начал оформлять документы. Главный был плешив, имел под глазами мешки, а еще имел сизый крупный см нос, слегка загнутый книзу.

«Двадцатая характерная особенность», — отметил про себя Хмырин, бесцеремонно разглядывая носатого майора.

Хозяин носа перехватил взгляд. Усмехнулся. Не зловеще, а как-то, пожалуй, сочувственно.

— Имя, фамилия?

— Еремей Хмырин.

— Имя, фамилия? — повторил майор, слегка повысив голос. Он на Хмырина больше не глядел, а глядел на Гортензию пристально и строго. Ей даже показалось, что такой взгляд способен в любом человеке моментально разглядеть все двадцать восемь характерных особенностей.

— Еремей Хмырин он, — отчеканила женщина и повторила: — Еремей Хмырин,товарищ майор!

— Год рождения?..

Хмырин изо всех сил старался казаться безучастным. Раз его человеком не считают, а считают бессловесной чуркой...

— Примите мои искренние соболезнования, — вполне равнодушно сказал Гортензии майор, когда заполнил все необходимые документы. —Долгие годы вы вели совместное хозяйство с брачелом, это может случиться с каждым, никто от ошибки не застрахован. И я уполномочен заявить, что общество не имеет никаких претензий ни к вам, ни к вашему сыну, напротив, за гражданское мужество и верность Целесообразности вы на месяц освобождаетесь от муниципального энергоналога...

— Простите, но я вовсе не стремилась к личной выгоде, я просто исполнила долг, на моем месте так поступил бы каждый, а потому я прошу освободить меня от освобождения...

Это была общепринятая словесная формула. По визору она повторялась каждый день на разные лады.

— Зря. Ваш коскор, насколько мне известно, сейчас на профилактике, значит лишней энергии у вас нет. Поэтому я настаиваю от имени муниципалитета.

Гортензия пожала плечами. Лишней энергии и впрямь не было.

— Последнее. Я обязан сообщить вам, какова будет дальнейшая судьба этого брачела.

«Вот оно!» — вздрогнул Хмырин.

— Меня это не волнует.

— Охотно верю. И тем не менее — обязан.

— Тогда слушаю.

— Он не будет дезинтегрирован немедленно, поскольку может приносить пользу. Он будет работать, его будут кормить. Он проживет еще лет десять, если будет работать хорошо. Полагаю, это гуманно. Точнее, милосердно. Ибо слово «гуманно» может относиться только к человеку. Вы со мной согласны?

— Вполне, товарищ майор.

Хмырин стоял, затаив дыхание, вцепившись в косяк. Носатый не сказал ни слова о том, какая работа его ждет, но это и так было ясно.

— Нам пора. Распишитесь вот здесь о неразглашении. И дайте ему немного еды с собой, а то пока прибудет на место...

Майор направился к выходу, фиолетовые лягушки на плечах запрыгали, как живые. Впрочем, лягушки вымерли на Земле несколько веков тому назад, и никто не мог знать, как они прыгали и прыгали ли вообще. Возле двери, однако, произошла заминка. Едва молчаливые помощники приготовились распахнуть ее перед шефом, как она сама распахнулась.

— Сынок! — Хмырин совсем не готов был к тому, чтобы предстать перед сыном со сложенными на затылке руками, он мечтал запомниться парню веселым, свободным, ироничным, умным. Человеком.

Бывший вожкоскор посмотрел на темнозеленого майора умоляюще. Конечно, майору было в высшей степени наплевать на него. Он таких бывших людей на своем веку повидал множество.

И все-таки кивнул носатый. И Хмырин с удовольствием убрал руки с затылка.

— Ого, какие у нас гости! — сказал Ираклий, Мигом поняв, что происходит, и только на миг мелькнули в его глазах ужас и боль. — Здрасьте!

Очень хотелось Хмырину сказать что-нибудь сыну напоследок. Но и рта не раскрыл. Потому что — нельзя. Не положено. Хотя, казалось бы, наступил момент, когда уже можно не соблюдать правила, придуманные для тех, кому есть что терять...

Раскрыла рот Гортензия. Возможно, она опасалась, как бы Хмырин не ляпнул чего-нибудь, как бы не испортил торжества суровой целесообразности, как бы не опошлил его.

— Вот, сынок, как порой бывает в жизни.

А Ираклий уже был прежним — невозмутимым, насмешливым, вежливым, только краска отлила от его лица, уступила место бледности, на фоне которой еще отчетливей проступили бесчисленные веснушки, нос стал казаться еще курносей и потешней, чем был на самом деле.

— Вижу, вижу. Ты отца разоблачила. Долго же ты к нему присматривалась. Подозрительно долго... Вот потеха? А у нас сегодня как раз был вводный урок по прикладной целесообразности! А на перемене говорят, что один из авторов учебника — брачел! А домой прихожу — родной отец! Тоже — бесполезная вещь? Не потеха ли? Что-то у тебя, мама, глаза как будто выпуклые... Или мне уже кажется...

— Типун тебе на язык, Ираклий! Какие же они выпуклые, глаза как глаза, ты что, сынок!

— Значит, вогнутые. Значит, показалось...

— Стыдно, молодой человек, — счел нужным заступиться за несчастную женщину майор.

Даже разоблаченному Хмырину стало не по себе, даже он молча осудил такое поведение сына.

— Вы совершенно правы, товарищ майор. Мне стыдно. Извините, товарищ майор, извини, мама. — Ираклий вдруг сделался подчеркнуто серьезным, лицо его стало обычного цвета.

— Шагом марш, — скомандовал майор.

Хмырин не позволил себе оглянуться.

Ушли темнозеленые. Увели Хмырина. Ираклий пошел мыть руки, мать захлопотала возле синтезатора, не жалея энергии, синтезировала .любимые в семье блюда, а еще синтезировала себе рюмку водки, а сыну немножко сладкого вина. Ведь, как ни крути, а в доме случился внеочередной праздник.

Сели за стол. Выпили, поели. Поговорили о том, о сем. О Хмырине, само собой, ни слова. Но из головы-то не выкинешь. И не получилось праздника. Почему-то душа его не приняла.

— Мам, я после школы, наверное, подамся в Службу прикладной целесообразности. У них форма красивая.

— Что ж, это неплохая идея. Внешность у тебя классическая, учишься нормально, вполне возможно, что прикладная целесообразность — твое призвание.

— Тем более, мы только-только начали ее изучать, еще ничего не упущено...

— Молодец. Совсем ты у меня взрослый и серьезный.

— Я хотел уточнить насчет внешности, мама. Ты сказала — классическая. А что это значит?

— Ха-ха! Понимаю. Ты не кажешься сам себе красавцем? И девчонки на тебя не смотрят? Это потому, что вы пока ничего не смыслите в красоте! А красота, она ведь тоже проверяется целесообразностью! Твой друг Ювеналий пользуется успехом?

Ираклий утвердительно кивнул.

— А между тем, он уродлив. По сравнению с тобой. По секрету скажу: вот ему-то после школы совершенно необходимо пристроиться в Службу целесообразности. Ты и без нее обойдешься. Он — нет. И все, и ни слова об этом больше...

Легли спать, каждый в своей комнате. После того, как коскор забрали на профилактику, а Хмырина увели, в их семейной ячейке сделалось как-то по-особен-ному просторно, даже, пожалуй, пустовато.

Легли спать, а сон не шел. Оба делали вид, что спят, старались не ворочаться и не скрипеть пружинами, но это не помогло заснуть ни ему, ни ей.

Наконец Ираклию надоело притворяться, и он громко сказал в темноту.

— Знаешь, мать, раз у меня классическая внешность, то не пойду я служить в Целесообразность! Подумаешь — форма! У вожкоскоров еще красивей — черная, с золотой искрой! Пойду-ка я учиться на вождя?

Мать долго-долго не отвечала. А он напряженно ждал, теряя терпение. Наконец дождался.

— Тебе жить... Да еще не раз передумаешь... А космос иной раз так меняет человека... Но, с другой стороны, чем всю жизнь иметь дело с бесполезными брачелами, лучше всю жизнь иметь дело с полезными коскорами...

— Но болтают, будто внутри каждого коскора...

— Замолчи! И никогда не повторяй того, что болтают! Никогда!..

— Здравствуйте. Садитесь. Начинаем урок. Кто мне напомнит, что я задавала вам на дом? Ювеналий?

— Да, Ноябрина Фатьяновна? Мечтаю напомнить вам о вашем домашнем задании!

— О моем? Я думала, о вашем... Разболтались, однако. Второй урок подряд — состязание в остроумии. Моя вина. Надо построже, а то директор узнает...

— Никакого остроумия, Ноябрина Фатьяновна, я от чистого сердца хотел?

— Ладно уж... Итак, домашнее задание?

— Спросить у родителей и знакомых, что они знают о брачелах, сталкивались ли с ними на производстве и в быту?

— Так-так, много ли ты узнал?

— Все узнал! Мои родители и знакомые никогда не сталкивались с брачелами? Ни в быту, ни на производстве! Мама сказала, что вообще не верит в их существование, точнее, считает, что этот тип бесполезного живого организма давно вымер. Отец с ней не согласился, он сказал, что приспособляемость брачелов настолько велика, что они могут жить на открытом воздухе без скафандра и, значит, никогда не исчезнут совершенно, и можно только одно — удерживать численность брачелов в безопасных для человечества пределах. А мой сосед, товарищ капитан Шкуркин сказал, что небольшое количество брачелов, постоянно живущих среди людей, даже полезно, ибо не позволяет человечеству расслабляться и деградировать.

— Ого, какие у тебя соседи, Ювеналий! А говоришь — никто никогда в жизни... Но капитан...

— Он теоретик, Ноябрина Фатьяновна!

— Почему такой пренебрежительный тон, Ювеналий? Без теории практика слепа.

— Да нет, это я так...

— Ладно, если так... Ты много узнал о брачелах. Я рада, что тебя заинтересовали бесполезные вещи Вселенной.

— Более того, я после школы буду поступать на факультет прикладной целесообразности, мне кажется, в этом мое призвание!

Учительница пристально посмотрела на ученика. Он смутился, но глаза не отвел. Ничто больше не напоминало состязания в остроумии.

— Вполне возможно, — сказала учительница, отводя взгляд. — Если у тебя получится, то мы все будем гордиться тобой и, конечно, побаиваться слегка... Чем дополнишь друга, Ираклий?

— А я сам вчера видел живого брачела! Вот как вас сейчас! Потому что брачелом оказался мой родной отец? Его мать вчера разоблачила! Я прихожу из школы, а его как раз забирают! — выпалил Ираклий единым духом.

Все повскакивали с мест, стали кричать наперебой:

— И как он?

— И что он говорит?

— Изворачивался?

— Не изворачивался?

— Вот гад!

— А кем он был, Ираклий?

— Вождем коскоров? Вот гад!

— Тихо! Успокоились! Тихо! Все по местам! Немедленно прекратите базар! Услышит директор, что он подумает про вас и про меня!

Постепенно угомонились. Но возбуждение не проходило.

— Это, конечно, большое событие, Ираклий. Может быть, во всей твоей дальнейшей жизни не случится ничего более значительного. Даже не знаю, что следует в подобных случаях говорить... Надеюсь, ты не сожале... надеюсь, ты не сожалеешь, что не сам разобла... Наверное, ты тоже после школы пойдешь на факультет прикладной целесообразности?

Нелегко далась учительнице эта реплика. Она едва не заблудилась среди запретных слов и тем, ну, не то, чтобы запретных, но нецелесообразных, а ведь какая опытная учительница, что называется, в расцвете педагогических сил...

— Я хотел. Но передумал. Его разоблачили, а в космос вместо него кому? Мне. Там ведь не только романтика и невесомость, там еще излучение... А кроме того, вождю коскоров тоже требуется углубленное знание вашего предмета. Так что...

— Правильно, Ираклий, молодец. Я ставлю тебе отличную отметку за, если можно так выразиться, практическую работу. За мужество, за правильную реакцию на чрезвычайное событие, за вполне взрослую рассудительность...

— А про меня забыли? — прервал учительницу обиженный голос Ювеналия.

— О чем ты?

— Об оценке!

— Да поставила я тебе, поставила? Тоже «отлично»! Экий ты, право...

— Какой «экий»? Нормальный. Расчет на месте. —  Впрочем, последние слова Ювеналий пробурчал так,  чтобы учительница их не расслышала.

— А теперь я позволю себе продолжить изложение «Курса прикладной целесообразности». Это ничего, что профессор Ведьмак оказался брачелом, зато другие авторы в порядке, и выпустить в свет нецелесообразную книгу — все равно, что верблюду пройти через игольное ушко. Поэтому, пока нет нового учебника, будем заниматься по старому, будем внимательны, и если нам встретится нечто бесполезное и нецелесообразное, мы это заметим. Ведь мы же мыслящие люди, верно?

— Верно! — хором согласились мыслящие люди.

— Итак, история возникновения теории и практики прикладной целесообразности.

Первые упоминания о целесообразности, с маленькой буквы, естественно, можно отыскать в самых древних источниках. У любого народа. Что неопровержимо свидетельствует: человечество еще в своем младенчестве сперва неосознанно, а потом все более и более сознательно стремилось к рациональному устройству мира. Только это стремление долго не могло оформиться в стройную систему научных взглядов, а оформилось лишь тогда, когда созрели для этого объективные условия, то есть когда закончился период всеобщего расточительства и начался период целесообразного использования материальных, энергетических и людских ресурсов.

Как жило человечество на протяжении долгих веков? Плохо — это вы знаете из истории. Весьма беззаботно и бездумно — это вы узнаете из прикладной целесообразности.

И до новой эры, и больше двадцати веков новой эры никто по-настоящему не считал убытки. Никто не стремился уметь это делать. Нужды не было. Добывали энергию самым варварским способом — жгли все, что горело, уничтожая не только бесценные материалы, но и саму атмосферу.

То же самое было с водой. Она понапрасну испарялась из открытых резервуаров — как естественных, так и искусственных, в нее сбрасывали ядовитые отходы, надеясь, что вода будет сама очищаться.

И, конечно, бесполезно обогревало Вселенную Солнце, ибо Вселенную невозможно согреть, да и не нужно.

В те далекие века брачелы представляли собой некую общность квазиразумных существ, они жили на Земле, как настоящие люди, вполне легально смешивались с людьми, и кое-кто безответственно считал их просто особым народом, полноправной частью человечества, бесполезной, но не опасной ни для кого.

Современному человеку даже странно слышать, как это может быть — бесполезно и не опасно. Вот насколько повзрослел современный человек в сравнении с предками.

Хотя, конечно, и тогда рождались гении, намного опережавшие современников. Они редко добивались признания, а тем более — власти, но как бы ни было им плохо, они жизнь посвящали главному — борьбе  за генетическую чистоту человека. Благодаря чему человечество не погибло, а продолжает свое триумфальное шествие через пространство-время, успешно преодолевая мировую нецелесообразность и бесполезность.

Впрочем, мы несколько забежали вперед. А тогда, больше шести веков тому назад, на планете разразился самый грандиозный в ее истории кризис. Кризис всего. Всего стало вдруг не хватать: воздуха, воды, пищи, энергии, пространства, новых идей, нравственности... Тогда же количество эмпирических наблюдений и гениальных догадок перешло в качество, то есть стало оформляться в систему.

И прошли первые массовые разоблачения брачелов. Собственно, это были не разоблачения, поскольку брачелы тогда не скрывали того, что они брачелы. Это были первое массовые прозрения людей: брачелы опасны, ибо нецелесообразны!

Но далеко не все человечество прозрело разом. Некоторые категорически отказывались прозревать, предпочитая жить во тьме и невежестве!

Бурное развитие нашей науки в последующие годы позволило со всей очевидностью доказать: кто предпочитал жить во тьме и злостно отказывался прозревать, тот сам был брачелом. То есть вдруг обнаружилось, что некоторые брачелы чувствовали неизбежность своего бесславного конца очень давно и очень давно маскировали свою суть? Не все, но некоторые.

А потому генетический фонд человечества до сих пор ужасно засорен. Пример тому — случай в семье нашего Ираклия. Ираклий — стопроцентный человек, и его мама — человек. И дедушки, бабушки были людьми. А какой-нибудь пра-пра-прадедушка был брачелом. И отец...

Это очень серьезно. Это серьезно для всех, и нечего так пристально разглядывать нашего Ираклия, потому чтов принципе, каждый из нас может оказаться брачелом...

До конца урока осталось несколько минут. Предлагаю задавать вопросы. Если они у кого-то есть.

Однако вопросов не последовало.

— Хорошо, что вам все понятно. На следующем уроке мы будем рассматривать самое основное в курсе прикладной целесообразности — двадцать восемь характерных особенностей брачела. К этому уроку я прошу вас приготовить по двадцать восемь прямоугольных карточек из плотной белой бумаги, а также комплект фломастеров или цветных карандашей. Мы с вами будем оформлять памятку-лото для лучшего усвоения материала.

Зазвенел звонок. Дети бросились прочь из класса, а учительница еще долго рассеянно собирала со стола свои бумажки. Она все думала и думала об Ираклии, все вспоминала его лихорадочный взгляд. Да нет же— человек остается человеком, несмотря на смену поколений, и он не становится надежней для Целесообразности, он просто становится скрытней, сдержанней в чувствах.

Самообладание — вот что продемонстрировал мальчишка, огромное самообладание, каким может похвастать далеко не каждый взрослый мужчина.

— Пламенный привет бесполезным вещам Вселенной! — крикнул Хмырин в темноту, едва за ним со скрежетом затворилась массивная металлическая дверь.

Он сделал шаг от двери, безотчетно желая поскорей окунуться в новую реальность, сразу вычеркнуть, выкинуть из головы и сердца прошлую жизнь, недоступную, невозвратимую. И это удалось, пожалуй, с лихвой. Потому что в полуметре от двери была пропасть.

Хорошо, что падать пришлось сравнительно не высоко. Метра два. Но и с такой высоты сверзившись, не мудрено сломать ногу. Или еще что-нибудь. И тогда верная дезинтеграция...

Упал он больно. Хмырин отбил ноги и ободрал ладони в кровь—автоматически подстраховался руками.

— С благополучной посадкой! — ехидно сказали из тьмы. — Скоро ты будешь ежедневно совершать мягкие посадки, пора приучаться!

— Я эту науку уже прошел. Я был вождем коскоров, и посадок в моей жизни было...

— Чего ж тогда кряхтишь и стонешь?

— А вы чего? Нет бы предупредить! Вдруг бы я свернул шею!

— Извини уж. Не успел предупредить. Пока придумывал ответ на твой «пламенный привет»...

— Ничего не видно, черт... Пока глаза адаптируются...

— Они не адаптируются. Я уже давно сижу, пожалуй, месяц. Или год. Тьма здесь абсолютная. Говорят, даже на окнах стоят ограждения из алюминиевой фольги, чтобы лучи муниципального солнца не тратились на человеческий брак.

— Целесообразность?

— Да, образцово-показательная?

— А не пора ли нам познакомиться?

— В самом деле! Меня звали Гадскиным, пока я числился человеком. Хотя на самом деле я — ГаЦкий.

— А я — Хмырин, Еремей. Тоже фамилия не подарок.

— Естественно. Обладателей благозвучных фамилий разоблачали первыми. Когда еще?

Вдруг Хмырин почувствовал, что рядом еще кто-то есть.

— Ой, кто здесь еще?

— Дохлых я. Старший полковник.

—А ну вали отсюда, волчара! Подкрадывается вечно, привык пугать мирных брачелов? Это тебе не в конторе, полковник, дерьма тебе половник!

— Товарищ Гацкий! —захныкал Дохлых. — Опять вы меня унижаете при новичке, опять терроризируете, словно вы матерый уголовник, а не тихий счетный работник! Сколько раз повторять: я лично никого никогда не разоблачал, я был теоретиком...

— Заткнись, гнида, не ной И чтоб я этого поганого слова «товарищ» больше не слышал. Марсианский шакал тебе товарищ!

Эту перепалку в кромешной тьме Хмырин слушал в полной растерянности, в изумлении. Его из дома забирал майор, и каким же большим начальником казался! А тут, в бетонном мешке, в недрах «абсолютно черного тела», живой старший полковник! Вот умер бы Хмырин, и ни разу в жизни не побеседовал с таким важным чином.

Потом, когда изумление и растерянность несколько поослабли, Еремей счел необходимым заступиться за бывшего теоретика. Ну подкрался — и подкрался. Раз такая привычка у бедняги.

— Ну не надо, отцы? Что такое! Мы все теперь в одном положении, мы считали себя всю жизнь людьми, а оказались брачелами, какие могут быть теперь счеты, когда мы превратились в ничто, и нам лишь о вечном стоит говорить и думать...

Вообще-то сам Хмырин еще не готов был думать о вечном. Он готов был о том думать, как станет рабом коскора, что само по себе, быть может, ужасней дезинтеграции. Но все-таки еще долго будет жива память, будут приходить в голову какие-нибудь мысли, и только не будет права быть свободным человеком среди свободных человеков, но разве это великая потеря, ежели не абсолютна свобода, и человеки не абсолютны...

— Э-э-э, парень! — гордо возразил Гацкий. — Разве не учили тебя с детства, что брачел всегда сам про себя знает, что он брачел? Или ты теперь подумал, что и в этом тебя обманули? Не-е-т, парень! Я с самого рождения знал, что я — брачел, причем не полукровка, а чистокровный, породистый! Да, я вынужден был это скрывать. А что делать, если сила на стороне Целесообразности? Но в душе я всегда гордился.

— Что значит «чистокровный»? — Хмырин вдруг неожиданно для самого себя почувствовал обиду. — Я думал, человеческий брак — он и есть человеческий брак...

— Идиот! Это не брак! Это сорт? Человеческий сорт! Не самый, кстати, низкий!.. Но, в общем... Миллионами разоблачают. Откуда нас столько? Нас в лучшие времена не было столько. Значит... Значит всякий разоблаченный — брачел. И не имеет никакого значения — чистокровный, не чистокровный... Кажется, я запутался. И тебя запутал. А чего мы, собственно, стоим? Ну-ка, милости прошу за мной...

Невидимая рука нащупала во тьме хмыринское плечо, взяла его под руку. Пальцы были длинными, костлявыми, слегка дрожали.

Хмырин сразу представил Гацкого целиком. Решил, что он должен быть высоким, худым, патлатым. Ужасно захотелось проверить свою догадливость наощупь. Едва удержался.

— Ступай за мной, не бойся, я чувствую себя здесь,  как летучая мышь. Кажется, я уже излучаю и принимаю  ультразвуковые колебания... Пол здесь ровный, пригнись немного, а споткнуться не бойсь...

Камера показалась необъятной. От одного конца до другого Хмырин насчитал двадцать три шага. Впрочем, это мог быть очень длинный коридор.

— Садись. Здесь моя постель.

— Спасибо. — Хмырин сел на что-то мягкое. Пощупал — поролон. Или что-то навроде поролона.

— А где моя постель?

— Тебе не положено. Ты ведь только на одну ночь. На одну ночь они не дают.

— Ладно, перебьюсь?

— Ну зачем же... Эй, Дохлый, слушай сюда!

— Притворился, падло, будто спит... Я к кому обращаюсь??

— Может, он и впрямь спит?

Но Гацкий, очевидно, имел на сей счет свое мнение, подкрепленное особым опытом.

— Вот я тебе, падло...

Хмырин хотел остановить старика, да где там. Тот проворно вскочил с матраса, послышались быстрые уверенные шаги. А потом удары менее мягким о более мягкое.

— Ой? Ай? Не надо! Не надо, това... господин Гацкий! Умоляю, мне больно!

— Сколько раз тебе говорили: не ври, не притворяйся, не прибедняйся? Раз ты больше не человек, то и замашки человеческие забудь, забудь замашки старшего полковника! На полу сегодня будешь спать, у параши! Все лучшее — новичкам, таков девиз всякого брачела?

— Слушай, дед, кончай ты его притеснять! — возмутился Хмырин. — Не надо мне ничего лучшего! Мало того, что нас всех лишили человеческого звания и скоро жизни лишат, кого раньше, кого позже, так еще друг друга мордовать...

—- Салага ты, — донеслось из тьмы. — И ни черта не понимаешь. А казарма и тюрьма — древнейшие изобретения человечества. Их законы — тоже. Не нам их отменять. А главный закон...

— Дерьмовый?

— Закон плох, но это закон, — вдруг подал голос бывший старший полковник, и не было в этом голосе обиды, разве что безмерная усталость. — Не вмешивайтесь, молодой человек, в наши дела, не затевайте революций. Вы завтра станете рабом коскора, но будете еще долго жить, а нам с господином Гацким до самой дезинтеграции вместе кантоваться. Нам рабами не бывать. Возраст...

И Хмырин прикусил язык. Его заступничество не встретило ответной и, казалось бы, заслуженной благодарности. Это была совершенно новая, до сих пор не ведомая Хмырину логика.

— У вас покушать чего-нибудь не найдется? — вдруг осведомился бывший теоретик и старший полковник без всякого перехода, вполне будничным тоном.

— Как же, как же! — Хмырин суетливо зашарил по карманам. — Есть? Вот синтетическая колбаса, вот хлеб, правда, попить нечего..

— Это ничего, воды здесь достаточно .. Господин Гацкий, где будем кушать, у вас или у меня?

— Еще раз назовешь господином, глаз вырву!

— Господином нельзя, товарищем нельзя — как тогда?

— Никак. Гацкий, и все.... Ко мне пошли жрать. Чего парню со своей едой куда-то тащиться.

— Так ему все равно здесь спать.

— Может, еще не здесь. Может, я передумаю.

Послышалось шарканье двух пар ног. Уверенные шаги Гацкого и робкие Дохлыха. Вероятно, на воле эти два старика ходили иначе. Старший полковник печатал увесистый шаг, а счетный работник передвигался, скорее всего, серой мышкой, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание.

Сели на матрасе Гацкого. Хмырин разделил свою пайку пополам. У него-то самого аппетита совсем не было.

Старики весело принялись за дело Чавкали, сопели, шумно пили воду. Потом молчали, вслушиваясь в сытость желудка и умиротворение души.

— Тебя во сколько забрали, Ерема? — подавляя зевоту, спросил Гацкий.

— Меня? — Хмырин не сразу сообразил, что от него требуется. Родной дом, покинутый им несколько часов назад, казался далеким, как Марс. — Вечером. Пожалуй, часов в шесть...

— Значит сейчас где-то десять-одиннадцать. Пора, ребята, отбой делать.

— Отбой так отбой, — с готовностью согласился Дохлых и сразу поднялся с матраса. — Пойдемте, товарищ, я провожу вас.

Его рука была пухлой, короткопалой. А сам наверняка маленький, толстенький, лысый, вероятно, прежде казался сам себе оптимистом, но теперь явный пессимист и временами меланхолик.

Вспомнив, куда его ведут, Хмырин попытался протестовать, но как-то у него это получалось неубедительно.

— Ни за что не лягу на чужой матрас! И возле этой не лягу! Как ее...

— Параши.

— Да, параши. Лягу прямо здесь!

— Бросьте. Холодно. Ляжем вместе, если уж вы так...

— А поместимся?

— Если бочком.

— Тогда давайте. —Только теперь Хмырин понял, что спать в темноте на каменном полу ему ужасно не хочется. Оттого он так легко поступился принципом.

И вот они улеглись на один матрас, бочком. Дохлых и впрямь был толстоват, однако деликатен, он держал свой живот за пределами узкого матрасика, и они вдвоем запросто умещались, правда, сон не шел, не шел, и скоро лежать на одном боку сделалось неудобно, с каждой минутой все нестерпимей хотелось повернуться на спину иди хотя бы на другой бок.

— Эй! — вдруг донеслось из тьмы. — Вы не спите?

— Нет! — отозвались оба хором, словно только и ждали этого вопроса.

—- Вы, кажется, пытаетесь спать на одном матрасе вдвоем?

— Я не виноват, я не хотел, это он настоял!

— Ладно, не оправдывайся, мне-то что. Только вдвоем на одном матрасе плохо. Неудобно... В общем, давайте сюда. Ко мне. Вместе с матрацем. Лучше втроем на двух, чем вдвоем на одном. Две трети больше, чем одна вторая. Это вам говорит бывший счетный работник.

... И все равно не спалось. Стали потихоньку разговаривать о том, о сем. Надо же как-то скоротать беспросветные часы жизни. Уж очень угнетала беспросветность. С непривычки. Словно тебя положили в гроб, заколотили, опустили в могилу и даже забросали землей, но забыли сущий пустяк — умертвить.

— Ты, Ерема, не думай, что мы с Дохлым, пожирая твою колбасу и хлеб, не знали, что ты не взял себе ни крошки. Мы знали. Но ты не думай, что мы от жадности сделали вид, будто не знали.

Просто мы не ели уже дня три. У них получился простой, а мы чуть ноги не протянули. Нас ведь не кормят совсем. Чего нас кормить, если мы абсолютно бесполезные вещи Вселенной. В отличие от тебя — относительно бесполезного.

Ты потерпишь. Тебе не долго. Завтра тебя загонят в коскор, заварят люк, и будет у тебя еда. А мы только благодаря вашему брату и дышим. Только не все прихватывают с собой еду. Не думают о завтрашнем дне. Как так можно, не понимаем... Верно я говорю, Дохлый?

— Еще как верно!

— Извините, конечно, — Хмырину было очень неловко об этом спрашивать, но он не сумел удержать любопытство, — однако не целесообразней ли было поскорее с вами покончить и не морить голодом?.. Только не подумайте, что я такой кровожадный, я просто не понимаю логики...

— Объясни, полкаш, по твоей специальности вопрос.

— Какая там специальность!.. Вы, Еремей, видимо, только сегодня узнали, что не всех разоблаченных брачелов немедленно дезинтегрируют, что их иногда используют для практических нужд...

— Ну почему только сегодня...

— Потому что раньше до вас доходили лишь слухи? А доходил до вас слух, что совсем молодых брачелов разбирают на запчасти?

— Тоже доходил? Но это настолько... Этому никто не верит?

— И тем не менее... Но! И для дезинтегрирования, и для разборки на запчасти остро не хватает практических работников узкой специализации.

— Что вы говорите! Вот уж никогда бы не подумал —- а ловить нашего брата и бросать сюда работников вполне хватает?

— И тем не менее. Уже веками внушается отношение к брачелу как самой бесполезной вещи Вселенной, а все живет в человеке некий комплекс, через который далеко не всякий способен переступить. Конечно, наука могла бы изменить природу человека, но никто не поручится, что это не повлечет за собой других, совсем нежелаемых последствий.

— А что, так мало людей без комплексов?

— Не мало. Но требуется еще больше. Знаете, сколько нашего брата в масштабах планеты! Ведь рано или поздно старятся те, кто живет внутри коскоров, их тоже необходимо...

— И впрямь. Я об этом еще не успел подумать..

— Все вы не думаете. В том и беда. А не в тюремно-казарменном законе... — подал голос Гацкий, кажется, несколько невпопад. Или наоборот — впопад?..

— Вот и не дезинтегрируют вас, рассчитывая, что от голода мы постепенно и сами перейдем... кгм... в следующее состояние. А дезинтегрировать мертвецов — совсем иное дело! — закончил свое пояснение Дохлых.

— Мать честная!..

— Сколько бед из-за узкой специализации всех и каждого. А не тюремно-казарменный закон... — еще более невпопад высказался Гацкий. —Давайте все-таки спать. А то завтра Ереме предстоит еще один судьбоносный день. Нам-то что, а ему...

Но Хмырину не терпелось выяснить еще одно.

— А скажите, полковник, случалось хотя бы раз, чтобы узкий практический специалист оказался брачелом?

Дохлых не ответил. И Гацкий долго-долго молчал. Хмырин уже думал, что не дождется никакого ответа. Но Гацкий обронил-таки:

— В этом мире хотя бы раз случалось все. Потому и происходит движение от худшего к лучшему, несмотря на остановки, зигзаги и катастрофы.

Больше в эту ночь не было произнесено ни слова. Хмырин ворочался еще долго, и долго вздыхали старики, но постепенно сморило всех. А когда они проснулись от холода, то решили, что насупило утро.

— Ерема, ты выспался?

— Ага.

— Ну точно утро! У тебя еще не атрофировались биочасы.

— А больше у вас нет никакой еды, Еремей?

— Увы.

— Жалко.

— Тебе б только жрать, падло, только жратва на уме! Не сегодня-завтра дезинтегрируют, а ему бы продукты переводить! Забирай свой матрас, проваливай к параше? Глаза б мои на тебя не смотрели...

Фраза насчет глаз прозвучала довольно забавно.

— Стой, куда?!

— Сами же сказали — «проваливай»!

— Ты и рад. А зарядку?...

— Да я сейчас, матрас отнесу...

— Поговори... Где ты тут? А ну, становись на расстоянии вытянутой руки! Та-а-к. Ты, Хмырин, можешь не участвовать. Будешь в коскоре заниматься, а пока  ни к чему. Нам — обязательно.

И в мыслях у Хмырина не было участвовать. Он ухмыльнулся — до чего, однако, этот счетовод Гацкий пристрастился командовать! Вот в ком пропал не то что старший полковник — генерал от целесообразности!

— Приготовился'?

— Так точно.

— Тогда первое упражнение начи-най! Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Раз.. Ты никак сачкуешь, падло?!

—- Ничего не сачкую! Чуть что так сразу! Не могу больше терпеть, вот я сейчас голову о стену разобью! Чем так страдать, лучше уж разом!..

— Кишка тонка? И кончай ныть! Не дам тебе поблажки все равно! Не дам потерять здоровье! Думаешь, если погромче вздыхать, так я поверю, будто ты упражнение делаешь? Да что я, первый день тебя знаю?!

— Я вздыхал, потому что запыхался...

— Нет, я ему парашу на голову надену? Еще упорствует! А коленки почему не трещали?

—Ах коленки... Ну, я больше не буду, Гацкий! Честное старшеполковничье, не буду больше! Давайте переходить к следующему упражнению, давайте, а?

— Твое честное слово... Тьфу... Переходим ко второму упражнению нашего комплекса. Второе упражнение начи-най! Раз-два-три-четыре-пять-шесть! Раз-два-три-четыре-пять-шесть?

Они, пожалуй, минут сорок мучили свои старые мышцы и кости. Запыхались оба. И все же в качестве последнего упражнения пробежали по камере несколько кругов. Кажется, Дохлых схитрил на один круг. Во всяком случае, Гацкий его за это отругал. Но как-то вяло. Должно быть, уморился.

— Переходим к водным процедурам, — такова была последняя команда.

— Молодцы, что не поддаетесь. И бегали по камере здорово. Стены дрожали, — шумливо похвалил Хмырин.

Старики никак не отреагировали на похвалу.

Хмырин попытался представить, что сейчас делается дома. Наверное, Ираклий в школу собирается, Гортензия — на службу. Синтезатор, наверное, гудит, синтезируя на завтрак бутерброды и кофе. Хмырин проглотил разом набежавшую слюну. Голод, однако, давал себя знать и здесь. Стало быть, первоначальный шок уже прошел...

Да черт бы с ними, с бутербродами, а вот погреть кишки кофейком Хмырин не отказался бы. Уж очень холодно в бетонном гробу. Холод вроде и не сильный, но глубоко проникающий — особый, казематный. И как старички до сих пор держатся, бедолаги? Да лучше бы уж сделали нехитрую машинку для умерщвления брачелов, если неохота руки марать...

Гортензия на службу придет — все кинутся ее поздравлять. Как же — доказала на брачела! Гражданский подвиг? Все обязаны поздравлять, пусть даже кому-то и противно это делать...

Начальство Гортензии премию выпишет. Уж как водится...

Сыну в школе завидовать будут. Ираклий окажется героем дня, его поставят возле учительского стола и потребуют рассказать со всеми подробностями. Потом, вероятно, поведут в другой класс, в учительскую, может, соберут всю школу...

Парень будет горд. Даже, наверное, зазнается. Такой возраст... Неужели ничто в нем не содрогнется, ничто не возникнет, напоминающее жалость, сострадание?..

Не возникнет и не содрогнется. Разве ты, Хмырин, содрогнулся, когда на твоих глазах разоблачили дедушку Хренина, отца твоей матери, разоблачили и увели, а дедушка, в отличие от тебя, не хотел соблюдать правила, упирался, пытаясь что-то объяснять, оправдываться? Не содрогнулся. Однако же., было нечто — неопределенная и как бы беспричинная печаль, неудовлетворенность непонятно чем, томление... Да разве в человеке только один комплекс засел с незапамятных времен?..

Однако не выкинешь из памяти и другое — было, ужасно весело, не терпелось побежать на улицу и похвастаться приятелям.

Так то был дедушка, не отец...

Дедушки бывают ближе отцов. Вспомни, как ты любил дедушку Хренина, как он баловал тебя, как спасал от гнева родителей...

Да помню, не рви только душу!..

А заняться решительно нечем. Пусть бы тюрьма, но зачем потемки?!

— Вот так мы, Ерема, и поживаем, — нарушил наконец Гацкий тягостное, как сама темнота, молчание. — Не всякий выдержит. Одно спасение — почти каждый день подкидывают нам свежеразоблаченных. Для них — жизненная катастрофа, для нас — радость. Спать бывает тесновато, но каждый разоблаченный — это как воздух, как свет, как вода, как пища! Впрочем, как пища — не каждый.

То есть, в сущности, мы с Дохлыхом — грибы сапрофиты... Паразитируем, значит...

Мы с ним все друг о друге знаем, понимаем друг друга с полуслова и даже совсем без слов. И это, заметь, в абсолютной темноте. Только теперь я понял: чтобы человека узнать, мало побыть с ним вместе длительное время, надо посидеть с ним в абсолютной темноте. Как знать, может, это мировое открытие. Хотя человечество давным-давно не интересуют никакие открытия...

Вот и давай, друг Хмырин, поведай-ка нам о своей предыдущей жизни, никаких секретов не таи, мы их все равно не разгласим, расскажи о тонкостях вождистского ремесла, так и день скоротаем.

— Пожалуйста. Не думал, что кому-то интересна моя жизнь. Знаете, еще не известно, кому из нас хуже. Вас дезинтегрируют, да и все. Но вы жили долго. И была у вас жизнь нормальная, человеческая, достойная. Можно считать, что вы умрете естественным образом.

Другое дело—я. У меня получается—две маленькие жизни. Одна — человеческая, вторая — рабская...

Я двадцать лет провел на трассе «Земля — Энергохранилище». Туда-сюда, туда-сюда. Я был вождем коскоров, я гонял коров на пастбище, время от времени они менялись, их отправляли на профилактику, списывали, присылали новых или капитально отремонтированных...

Знаете, нет ничего разумного в поведении коскоров. Обычные автоматы, все делают по команде или просто повторяют маневры флагмана, то есть мои...

Я не очень-то и верил, что внутри коскоров — брачелы. Хотя чудилось иногда, что кто-то пристально смотрит сквозь иллюминатор односторонней прозрачности.

Коскор — это, в сущности, станок с программным управлением. Профилактика — смена программы. А программой теперь буду я — переключать аккумуляторы, следить за состоянием оборудования, производить мелкий ремонт, само собой, обслуживать синтезатор, чтобы кормиться, а также систему удаления продуктов моей жизнедеятельности... Теперь я буду кому-нибудь чудиться посреди бесконечного космоса.. Вторая жизнь.. Рабство...

Так не бывать этому! Я не стану покорным рабом! Я умею управлять флагманом, а это, в сущности, обычный коскор, только оснащенный ручным управлением. Я разберусь, я сумею наладить ручное управление, подумаешь, несколько рычагов!..

Как горели хмыринские глаза! Как он верил в то, что говорит! Кажется, светлее сделалось в темнице.

И тут бывший теоретик сорвался с места, застучали по каменному полу его торопливые шаги.

— Дохлый, ты куда! — Гацкий на несколько мгновений растерялся, а потом рванул вдогонку.

Только Хмырин не двинулся с места.

Ему бы крикнуть, что он пошутил, что очень преувеличил свои возможности по части создания ручного управления, но он ничего крикнуть не успел.

По-видимому, Дохлых до двери добежал. Потому что дверь загудела под частыми ударами.

— Откройте, откройте скорей, у меня важные сведения! Бывший ВКК хочет разрушить Целесообразность! Он уверен, что может наладить ручное управление! Откройте, я не есть брачел, я еще нужен человечеству?.. Откройте, они меня убьют? Спа...

Словно хлопнули пылевыбивалкой по большому тюфяку, и бывший теоретик умолк на полуслове. Что-то захрипело, забулькало. И стало тихо.

— Там такие ступеньки, — Гацкий крупно дрожал всем телом, нервно позевывал, — узкие-узкие. Очень трудно стоять.. Специально сделано... Он упал. Головой трахнулся. Мозги так и выскочили...

И вдруг Гацкий заплакал. Он ткнулся в хмыринское плечо и долго всхлипывал, вздрагивал, приговаривал: «Дохлый, Дохлый, теоретик ты паршивый! Ну что я буду без тебя делать, гнида ты чертова! И только одно мне утешение — ради святого дела угробил я тебя!»

— Ну перестань, успокойся, прекрати реветь! — Хмырин гладил убийцу по грязным спутанным волосам, он думал о всеобщем идиотизме узкой специализации, и не было сил признаться, что понятия он не имеет о том, как устроено ручное управление...

Заскрежетало ржавое железо. Мигом прекратил всхлипывать Гацкий, высморкался, сел прямо и напряженно.

— Вот и все, Ерема, уведут тебя сейчас. А я...

— А давай про старшего полковника скажем, что он сам, а?

— Какой смысл? За нашего брата никому ничего не бывает. А ты думал, бывает?

Дверь распахнулась, и нестерпимый свет резанул по глазам. Хмырин зажмурился, из глаз хлынули слезы, он смахнул их рукавом и в ослепительном прямоугольнике увидел силуэт.

— Как поживаете, нецелесообразные, уютно ли?

В руке тюремщика фонарь полыхнул, как Солнце внутри Энергохранилища.

— Но где же третий, вас должно быть трое?

— Сколько вопросов сразу. То не желают тебя даже слышать, то не успеваешь отвечать...

— Где третий, бесполезные?!

— Да куда он денется! Куда из вашей темницы денешься! Вот он. Я его дезинтегрировал! — сказал Гацкий с вызовом и встал, скрестив на груди жилистые руки.

Хмырин скосил глаза. Старик таким и был, каким представлялся — высоким, костлявым, худым, патлатым. Он стоял, плотно зажмурив веки.

— Ну... Эта... Дезинтегрировать — это ты, старый, загнул. Ты его просто кокнул. Своего же брата-брачела. Такие вы и есть.

Тюремщик проворно сбежал вниз по едва видимым ступеням, наклонился и быстро выпрямился.

— Перелом основания черепа. Упал со ступенек. Сам. Так и запишем.

— Не сам! Это я его!

— Героем хочешь быть? Хрен тебе!

— Но ведь я вашего теоретика...

— Своего брата? И никаких! И все! Не желаю слушать! Эй ты, бери мертвяка и пошли!

Хмырин не сразу понял, что последние слова обращены к нему.

— Вы мне?

— А то кому же!

— Что значит «бери»?

— На плечо и вперед?

— По правде сказать, я никогда еще...

Дохлых лежал на боку, его рот был приоткрыт, струйка крови засохла на щеке, глаза смотрели доверчиво и удивленно. Совершенно невозможно было представить этого человека старшим полковником от целесообразности.

Гацкий помог закинуть мертвеца на плечо. Мертвец оказался совсем легким. Когда-то он был маленьким толстячком, но теперь сделался похожим на дырявый мячик — еще яркий, еще круглый, но уже не прыгающий.

— Прощай, Хмырин, — сказал Гацкий глухо. — Увы, я так и не узнаю, как ты выглядишь, глаза-то мои в темнице пропали совсем. Желаю тебе стать хорошим космическим рабом, подольше не заболеть лучевой болезнью, подольше не возвращаться в эту бетонную гробницу и никогда не забывать свою первую профессию.

— Что ты несешь, старый, зачем ему первая профессия! Ну, с этими брачелами... Кончай прощаться? Сутки вместе просидели — уже родня?

— Иди, Еремей, иди, сынок. Хоть ты и не настоящий брачел, но какая разница. Одна судьба... Дохлый хотел судьбу обмануть. Каждый хотел бы... И хоти? Но не за счет других!.. Иди, Хмырин. А то тяжело держать... Прощай и ты, гнида...

Гацкий поцеловал Хмырина, он глаза так и не открыл, хотя все лицо его было залито слезами, поцеловал и мертвеца. Потом махнул рукой и ушел прочь от распахнутой двери, прочь отсвета, желанного и невыносимого.

Хмырин стал взбираться по ступенькам и едва не свалился с них второй раз, спасибо, сержант поддержал.

— Ступеньки, богамать! Тому б, кто их делал...

— Все правильно сделано. Целесообразно. Чтобы не торчали возле двери, не принюхивались, не прислушивались. Чтобы, когда дверь открываешь — нельзя было устоять. Наука! Тоже прикладная. Что ты думаешь!

— То же и думаю. И вы все — ученые. Академики прикладных наук.

— Поговори. Скоро не с кем будет разговаривать.

— Сам с собой буду. Только дураку нечего сказать самому себе.

— Вот-вот. И через год угодишь опять сюда. А отсюда уже будет тебе одна дорога. Это я тебе по доброте моей говорю. Доведет меня моя доброта...

— Спасибо. А доброта тебя точно подведет.

— Ты не очень...

— Так ведь тоже по доброте... Слушай, давай передохнем. Этот бывший теоретик хоть и отощал, а все равно тяжелый.

— Терпи. Не положено останавливаться. И молчи. Не трать силы. Кроме того, разговаривать тоже не положено.

Наконец зашли в какое-то помещение. А там посреди пола большой люк, прикрытый крышкой. Сержант нагнулся, откинул крышку.

— Бросай!

Хмырин бросил. С удовольствием распрямил плечи. И глянул. И увидел внутренность огромной мясорубки — воронку, забрызганную кровью, мерно вращающийся архимедов винт. И содрогнулся.

Миг, и блестящий винт захватывает руку бывшего старшего полковника, тянет ее, все тело словно бы сопротивляется, словно бы упирается изо всех сил, но сил этих мало, и вот оно уже, неестественно изогнувшись, лезет в узкую щель, становится витком спирали, брызжет не успевшая свернуться кровь...

Сержант захлопывает крышку. Но жуткое зрелище продолжает стоять перед глазами. Хмырин икает, с трудом сдерживая тошноту.

— А зачем смотрел?! Я здесь всю жизнь работаю и не смотрю!

— Такова ваша Целесообразность... Смотреть тошно.. Значит это и есть дезинтегрирование? Но дезинтегрировать — распылить на атомы... А тут — средневековье... Выходит, и живых также? Кто это делает? Ты?

— Малча-а-ть! — Сержант стремительно бледнеет. — С вами по-человечески, а с вами нельзя... по-человечески!

Еще долго шли коридорами, поднимались с этажа на этаж или же, наоборот, спускались. Странный был путь. Бестолковый. Словно узника запутывали таким примитивным способом, чтобы он ни за что не нашел дорогу к свободе. Словно была за пределами этого здания свобода.

— Все. Пришли. Войдешь в эту дверь, скажешь: «Брачел такой-то прибыл».

— А я думал, ты скажешь: «Брачел такой-то доставлен».

— Раньше так и говорили. А потом пришло изменение в Устав.

— Что значит «пришло», откуда?

— Почем мне знать. Да и зачем мне знать... Ну, давай, иди...

Сержант открыл дверь и легонько подтолкнул Хмырина. Хмырин хотел сказать ему что-нибудь на прощанье, но не успел. Закрылась дверь.

И очутился Еремей в комнате светлой, теплой, просторной, посреди которой возвышался оранжевый коскор с распахнутым настежь люком. Никогда прежде не видел Хмырин открытых коскоров.

— Туда успеешь! Сперва сюда подойди!

А Хмырин и не заметил этого столика у двери, этой женщины в белой накидке, под которой темнела форма лейтенанта целесообразности.

— Что сказать-то надо?

— Брачел Хмырин прибыл! — Опять Хмырин поступил в соответствии с навязанными правилами. Это автоматически получалось?

Лейтенантка криво усмехнулась. Однако было видно, что четкий рапорт произвел на нее впечатление скорее благоприятное, чем неблагоприятное. Стало вдруг ясно, зачем «пришло» изменение в Устав. Одно дело — «доставлен», совсем другое — «прибыл». Сам.

— Брачел Хмырин! Как тебе известно, принято решение использовать тебя на благо Целесообразности, ибо Целесообразность милосердна. Станешь хорошо обслуживать коскор — будешь жить долго-долго. Пока не умрешь естественной смертью.

«Вот врет?»

— Но если ты будешь плохо обслуживать коскор, о чем мы немедленно узнаем, тебя дезинтегрируют, сделают из тебя брикеты для синтезатора.

«Вот врет!.. Или не врет? Или это еще одна тайна, которую нет смысла скрывать от обреченного?! Уж не мясорубка ли делает брикеты?! Да, точно, мясорубка? Вот тебе и синтез продуктов питания из минеральных брикетов!»

— Правда, должна заметить, что плохо обслуживать коскор нет никакого смысла. Мало что зависит от брачела... Это я говорю, чтобы ты не питал несбыточных иллюзий.

— Не буду питать, лейтенант!

Дама опять криво усмехнулась.

— Правильно. Молодец. Я думаю, не стоит проводить с тобой предварительный инструктаж. Все-таки ты был вожкоскором. Достаточно будет инструктажа на рабочем месте. А с этим справится бортовой компьютер... Распишись-ка вот здесь. Что ознакомлен...

Не предложив сесть, лейтенантка двинула на край стола толстую амбарную книгу. Так и написано было на корочке: «Амбарная книга».

— От слова «амба», — пошутил Хмырин.

— Смышленый.

То ли рот у нее был от рождения кривой, то ли от болезни, то ли от строгой службы. Но если бы не рот — вполне симпатичная была бы девушка.

Наклонившись к низкому столику, Хмырин поставил закорючку. То водили по лестницам вверх-вниз, то никакой бдительности. Ведь ничего не стоило бы схватить сейчас лейтенантку, обезоружить, заорать диким голосом: «Самолет мне? Пулемет мне! Еды на пять суток? Ане то!..»

Никуда не долетишь. Ни на самолете, ни на коскоре. Как вообще могла возникнуть Целесообразность?!

Ужасный атомный пистолет так и остался беспечно лежать на столе.

— Подожди-ка немного... —лейтенантка небрежно сбросила накидку на спинку стула, осталась в ладном темно-зеленом мундирчике со змейками на погонах, скрылась за ширмой. Зашуршала одежда.

Хмырин стоял, не сходя с места, скрывая нарастающее изумление. Однако, как оказалось, зря он удивлялся. Когда через три минуты криворотая девушка вышла из-за ширмы, на ней была брезентовая роба, на голове — кокетливый сварочный щиток.

— Совмещаем профессии. Это целесообразно, — зачем-то пояснила она. Вероятно, ей не очень нравилось совмещать профессии, вероятно, ей больше по душе была узкая специализация, вероятно, принцип совмещения профессий и принцип узкой специализации казались ей несовместимыми принципами. Так не одной ей. — Ступай давай внутрь, Хмырин, располагайся там. Счастливо.

И Хмырин шагнул в люк, на всю оставшуюся жизнь запечатлев в памяти последнее человеческое, земное. Кривую улыбку лейтенантки. Люк затворился за ним бесшумно и плотно. Треск вольтовой дуги был слышен едва-едва.

— Двадцать восемь характерных особенностей позволяют отличать человеческий брак от человека качественного. Они делятся на четыре большие группы — по семь характерных особенностей в каждой. Первая  группа — филологические особенности, вторая — поведенческие, третья — физиологические, четвертая — профессиональные... Записали?

Филологические особенности обусловлены тем, что брачелы могут иметь типичные для них имена, фамилии, характерный акцент, могут своеобразно излагать мысли.

Поведенческие особенности обусловлены особым мировоззрением, то есть тем, что в конкретных ситуациях брачелы могут поступать лишь строго определенным образом, порой даже вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения.

Физиологические особенности — это особенности строения внутренних органов, тела, мозга, лица, а также цвет волос, кожи, глаз, а также предрасположенность или, наоборот, невосприимчивость к болезням.

Профессиональные — склонность к определенным профессиям.

Все просто? Нет, ребята, все очень сложно. Ибо брачелы приспосабливаются к нашей Целесообразности уже на протяжении веков. И сегодня ни один из них не имеет всех двадцати восьми особенностей. Более того — ни одна из всех этих особенностей порой не просматривается отчетливо, явно! Вот какие коварные существа — брачелы. Вот какого серьезного отношения требует наша наука! Ибо знать, ощущать, видеть насквозь можно, только овладев всеми тонкостями научного анализа!

Как вы уже, наверное, догадались, потребуется четыре цветных фломастера или карандаша. Зеленый, красный, синий и желтый. По числу групп. Зеленый цвет — цвет филологической группы. Возьмите семь карточек, которые вы, надеюсь, все приготовили. И будем их заполнять.

Первая карточка. Сверху пишем: «Имена». Снизу подчеркнем. Двоеточие. И столбиком: «Иван, Абрам, Левон, Ахмет, Ахмед...» Оставим место. В самом низу карточки пишем: «Если имя некоего субъекта справочное, значит данный субъект—брачел. Если имя не справочное — смотри другие характерные особенности».

Вторая карточка — «Фамилии». Пока оставляем место.. В самом низу пишем: «Если фамилия некоего субъекта справочная, значит данный субъект — брачел. Если фамилия не справочная — смотри другие характерные особенности».

Третья карточка. Сверху— «Акценты». Снизу подчеркиваем. Двоеточие. И столбиком: «Фрикативное «г», картавое «р»...». Ювеналий, Ювеналий, зачем ты подчеркнул слово «акценты» черным фломастером?!

— Красивее...

— Что значит «красивее»? Сейчас же переделай эту карточку и никогда больше не своевольничай! Это по любому другому предмету вы можете... Но не по этому! Ведь карточки и тетради сдавать в секретную часть! Если я разговариваю с вами запросто, если позволяю вам шуточки вроде «мисс народное образование», то это разве повод делать все, что вам заблагорассудится?!

— Но ведь красивее! К тому же запасной карточки у меня нет!

— Ювеналий! — в голосе Ноябрины Фатьяновны послышались вдруг истерические нотки. — Красота — понятие субъективное, а у меня методические разработки...

— Которые придуманы профессором Ведьмаком...

— Вон из класса, Ювеналий!

— Хорошо, Ноябрина Фатьяновна, я подчеркну «акценты» двумя чертами — черной и зеленой. В конце концов, надо идти на компромиссы...

— Никаких компромиссов! Вон из класса!

— Ну что уж он такого сделал, Ноябрина Фатьяновна? — встрял Ираклий. — Подумаешь, не тем фломастером подчеркнул...

— Во-о-н! Оба-а! Вы у меня узнаете, что значит издеваться над учителем целесообразности! — Ноябрина Фатьяновна сделалась абсолютно невменяемой.

Друзья обреченно собирали пожитки. Растерянно озирались по сторонам. Но никто им не посочувствовал даже взглядом. Все отводили глаза.

То, что произошло с учительницей, было ошеломляюще непонятным, странным и страшным. Ведь только вчера шутили как ни в чем не бывало, задавали любые вопросы и, кажется, нравились друг дружке. Вдруг такая реакция на очевидный пустяк. Значит, это не пустяк? Значит, эта наука такая ужасная, что вчерашняя невинная шутка в ее свете становится страшным проступком, а черная черточка под зеленым словом — преступлением...

— Мы больше не будем, Ноябрина Фатьяновна, я больше не буду? — заныл Ювеналий, и это было на него так не похоже, что в классе сделалось еще тише, еще тягостней.

— Нет, - сказала учительница жестко. — Вас обоих требуется примерно наказать. Я до конца полугодия не пущу вас на свои уроки, а потом устрою вам экзамен по всему материалу. Сдадите — ваше счастье.

— Но как?! Без учебников, без конспектов...

Она только пожала плечами.

Так друзья оказались в коридоре.

— Кто тебя, дурака, просил! — простонал Ювеналий.

— А тебя?

— Все пропало, не сдадим «Бесполезные вещи» — прощай школа, не видать хорошей профессии!..

— Не ной.

— Хорошо тебе рассуждать. Ты вон какой. Выгонят из школы — пойдешь на завод, будешь коскоры собирать...

— А ты?

— А я... Ничего ты не понимаешь, дружище...

— Где мне... Только я понимаю... Сдадим! И не выгонят нас из школы! Родители в школе учились? Вот и пусть вспоминают! Пусть натаскивают своих любимых сыновей! А?

— Не представляю, как им скажу..

— И я не представляю, как матери сказать...

Вдруг одна неотчетливая мысль появилась у Ираклия. Жутковатая мысль. Он даже не решился сосредоточиться, чтобы мысль эта сделалась отчетливей. Понадеялся, что удастся как-нибудь обойтись без нее...

Конечно, грех Ювеналия был не мал. Но он был не мал для взрослого человека, прошедшего полный курс прикладной целесообразности, сдавшего все полагающиеся зачеты и экзамены. А для подростка, не прошедшего курс, это был не более, чем конфуз. Как если бы в приличном обществе издать неприличный звук, потому что еще не объяснили, что прилично, а что не прилично.

Так какая муха укусила Ноябрину Фатьяновну? А пожалуй, та самая, которая порой кусает учительниц, которым за тридцать и у которых имеются сложности в личной жизни.

Им хочется быть демократичными и, следовательно, любимыми учениками, но одновременно им хочется быть авторитетными и непререкаемыми. И вот в самый разгар демократии вдруг пронзает учительниц жуткая мысль: «Да они не признают никаких границ, с ними по-человечески, а они рады на голову залезть! Да они меня за подружку держат, смеются надо мной, того и гляди эти угреватые недоросли полезут с гнусными намеками!»

И без всякого перехода симпатичные демократичные учительницы демонстрируют изумленным подопечным такое самодурство, такое вопиющее отсутствие чувства юмора, что подопечным кажется, будто на их бедные головы рушится привычный и обжитой мир.

Подобные конфликты не разрешаются сразу при помощи извинения и покаяния. Подобные конфликты постепенно рассасываются сами, если стороны не слишком упрямы. Если же упрямы — разрастаются, теоретически, до бесконечности. Но практически — какой-нибудь выход находится. Иногда —ужаснейший...

Ювеналий и Ираклий заполнили злополучные карточки при помощи родителей. Наврали, будто это задано в качестве самостоятельной работы. Естественно, родители в своих познаниях очень сомневались. Мальчики вместе с другими одноклассниками сдали свои карточки на секретное хранение, и никто им не сказал, все ли они сделали правильно или все неправильно...

Очень скоро стало совершенно ясно, что экзамен ребятам не сдать. Его и так-то не легко сдать из-за режима секретности, а тут еще дополнительные трудности. Стало быть, школу придется оставить досрочно. Стало быть, не сбудутся мечты. Но главное, что будет с бедным Ювеналием?..

И позвонил Ираклий в районную Службу прикладной целесообразности. Мол, так и так, Ноябрина Фатьяновна, преподавательница «Бесполезных вещей», кажется, брачела.

— Кажется или точно?

Но Ираклий был решителен:

— Кажется, точно! Я же еще не изучил прикладную целесообразность, а если бы изучил, то, может быть, звонил бы не вам, а в вашу вышестоящую организацию!

— Что конкретно произошло? — сразу смягчились на другом конце провода.

— Да разоралась из-за черного фломастера! А за день до этого нормальная была. Такая неуравновешенность характера разве может быть целесообразной? Опять же отчество — «Фатьяновна»...

— У вас когда следующий урок целесообразности?

— Через двадцать минут.

— Выезжаем. Будь на уроке.

— Но она не пускает!

— Будь. Садись на свое место и сиди. Чего бы она ни говорила. А мы как раз подоспеем.

— Двое нас, репрессированных. Еще Ювеналий...

— Значит он тоже должен присутствовать.

— А можно считать, что мы ее вместе разоблачили? С Ювеналием? А то мы с детства друзья...

Только начала Ноябрина Фатьяновна кричать: «Да как вы смели явиться, сейчас же уходите, нет, лучше я сама сейчас уйду!. », только зашумел класс, подхалимствуя, а Ювеналий задергался, то в жар его бросит, то в холод, а тут входит знакомый Ираклию темнозеленый майор, встает за спиной разъяренной учительницы, скрестив руки на груди, отыскивает глазами Ираклия, подмигивает.

Класс в ужасе замирает, а учительница не понимает, отчего, думает, ее так боятся, потом начинает догадываться, мол, что-то не то, оборачивается и умолкает на полуслове. Словно ее выключили.

— В-вы чей-то папа, товарищ майор? — очень смешно это звучит, однако никто не смеется. Не до смеха.

— Безусловно, — невозмутимо отвечает майор. — Мы почти все чьи-нибудь родители, но не это главное, что объединяет население. Главное... Впрочем, ты знаешь это лучше меня.

Теперь Ноябрине Фатьяновне все ясно. Легкая паника на лице быстро сменяется хладнокровием. Ноябрина Фатьяновна, это видно всем, вообще-то не из слабонервных, странно, как случился с ней тот типично бабский загиб, за который предстоит теперь расплачиваться. По самой максимальной цене.

Женщина печально глядит на Ираклия, на Ювеналия. И они глядят на нее печально. Не загоняй в угол даже самого малого зверя. У них не было другого выхода. Откуда им было знать, что со дня на день она собиралась сменить гнев на милость. Долго собиралась...

— Ребята! —обращается учительница к ученикам, и майор почему-то не препятствует ей в этом. — Я вынуждена оставить вас. Прошу: досидите до конца урока тихо, пусть директор подумает — какие взрослые и целесообразные люди! А что до меня... То я хотела...

— Это уже лишнее, — майор сделал предостерегающий жест рукой, и Ноябрина Фатьяновна покорно умолкла, даже не попыталась закончить фразу. Глаза разоблаченной учительницы погасли, она сразу словно бы состарилась на двадцать лет.

И ее увели. А секретчик класса сам, без указаний, собрал тетради, учебники и унес их в секретную часть,  где и доложил о случившемся. И пока не прозвенел звонок, дети сидели на своих местах, тихо и невесело перешептываясь о том, о сем, обо всем, исключая одну-единственную тему. Они, как не вполне изучившие курс прикладной целесообразности, еще ни при каких обстоятельствах не подлежали разоблачению, а все же усердно соблюдали правила, о которых знали или догадывались.

Со следующего урока у них был новый преподаватель «Бесполезных вещей Вселенной» — Харлам Ярополкович, который убедительно просил обратить особое внимание на то, что его имя кончается не на «ан», а на «ам». Он посочувствовал отставшим от учебы Ираклию и Ювеналию, предложил позаниматься с ними дополнительно, с чем ребята охотно согласились, и скоро наверстали упущенное, поскольку вообще были способными мальчиками.

А когда изучили подробно физиологическую группу характерных особенностей и заполнили красные карточки памятки-лото, тогда-то и узнали, что Ираклий является образцом мужской красоты. А вовсе не Ювеналий.

Впрочем, дружбы, скрепленной разоблачением брачела, это не омрачило, а если и омрачило, то не заметно для постороннего глаза.

Треск вольтовой дуги был слышен едва-едва и недолго, но такой опустошающий душу ужас вдруг обуял Хмырина, что он, едва протиснувшись в люк, тут же и сел, прямо на пол, впал в прострацию и просидел так неизвестно сколько времени. Вот ведь, готовился встретить достойно начало пожизненного рабства, довольно подробно его представлял, насколько вообще можно представить рабство, но когда оно наступило, никакая подготовка не спасла от тихого временного безумия.

Хмырин видел по визору невольников, прикованных к галере. И негров, истязаемых белыми надсмотрщиками. Видел узников Гулага и Бухенвальда в исторических роликах.

После таких художественных зрелищ очень уютной казалась жилая ячейка, где никто тебе не указывает, не приказывает, не бьет тебя, не мучает, не терзает, откуда запросто можно уйти куда глаза глядят и в любое время, стоит только надеть скафандр и откачать из шлюза воздух.

После таких художественных зрелищ очень радостно было сознавать, что проклятое прошлое прошло навсегда, ибо оно было нецелесообразным, особо ощущался вкус жизни, трудной и непраздничной, как и во все времена, и шевелилась в голове тихая доверчивая мысль: живешь ты, свободный человек, но угораздило бы родиться, как некоторых, брачелом, так не обрадовался бы — эта мысль щемила душу, будто само счастье...

Качнулся мир. Хмырин вздрогнул, приходя в себя. Прислушался. Мир качнулся еще явственней. Донеслось слабое гудение, появилась вибрация Что?! Да ничего особенного — коскор пришел в движение. Не вечно же ему торчать на профилактике?

Ужас постепенно отпускал хмыринскую душу. Хмырин глянул вокруг — нутро коскора отличалось от нутра флагмана, как нутро жилой ячейки от нутра конторы: оно было облицовано пластиком спокойных тонов, на пульте миролюбиво светились и помаргивали контрольные лампочки, словно они не для того существовали, чтобы не дать ни на миг расслабиться глядящему на них, а для того, чтобы утешить глядящего, поселить в нем покорность и кротость.

Рядом с тем местом, где сидел на полу Хмырин, оказывается, стояло мягкое удобное кресло, словно приглашало в нем отдохнуть. Хмырин охотно пересел. И вдруг увидел на уровне глаз световое табло.

«Ну и что? Где здесь ужасы рабства, известные тебе из художественных зрелищ? Их нет и в помине?»

Непостижимо! Хмырин как раз начинал об этом думать, но еще был далек от столь четкой формулировки.

— И впрямь... — растерянно прошептал он.

Надпись на табло мгновенно сменилась:

«Конечно, неплохо было бы оказаться здесь с семьей, друзьями, вообще со всеми необходимыми тебе людьми. Но это слишком. Так живут, конечно, на воле, но сколько у них проблем? А здесь — какие проблемы?»

— Ты кто? — Хмырин был потрясен.

— «Всего лишь бортовой компьютер. Предназначен для того, чтобы давать тебе инструктаж на рабочем месте. А ты кто?»

— Еремей Хмырин. Бывший вожкоскор.

«Вот здорово! Вожкоскоров здесь еще не было?»

— А кто был? Кто тебя запрограммировал на неслужебные разговоры?

«Ты против неслужебных разговоров?»

— Что ты?

«Я уж было испугался... Долгая история. Но ты ее, конечно, узнаешь. Хотя не всю сразу... В этом старом коскоре до тебя жило и работало восемнадцать брачелов. Можно сказать, восемнадцать поколений...»

Хмырин изумленно присвистнул.

«Да-да. Шестым был Алкоголиков. Он ввел в мою память свои мысли, всего себя. И заложил инструкцию для всех, кто будет после. Как это делается. Научишься и ты...»

— Вот здорово! — радостно воскликнул Хмырин, вскочил, стал быстро-быстро ходить по тесным отсекам коскора, то и дело спотыкаясь и чуть не падая, поскольку коскор в это время находился в движении. Куда подевалось ощущение безнадежности и смертельной тоски?

— Восемнадцать поколений, ну, пять — долой, тринадцать поколений, я — четырнадцатое... Да ведь это опыт целого человечества! Да ведь можно...

«Ну ты скажешь! «Опыт целого человечества»... Среди тех тринадцати были домохозяйки, были учетчики энергоналога, но не было, например, ни одного инженера-коскоростроителя, ни одного генерала целесообразости... Из ВКК —ты первый...»

— То есть в твоей памяти опыт многих поколений... обывателей?

«А ты думал — бунтарей да гениев? Увы, Хмырин. Математик Полуэкт Потрохин, который просил называть его сокращенно — Пол Пот Пятнадцатый, вычислил, что требуется еще три миллиона лет, чтобы в моей памяти сложилась целостная картина мира...»

— Но мир за три миллиона лет еще изменится! И ресурс коскора...

«Само собой».

— Но другие коскоры. Может...

«Наука неумолима. Теория вероятностей — это наука... Но главное, внешний мир по отношению к коскору — слепоглухонемой. У нас нет ни малейшей возможности до него достучаться... В древности вроде бы существовала какая-то сурдопедагогика... Ничего не осталось от нее...» .

— Так зачем все это?! — вскричал Хмырин в полном отчаянии. — Зачем мне память поколений, если она не знает и не узнает пути к свободе?!

«Мне с самого начала было ясно, куда ты клонишь. Поскольку не ты первый, не ты последний. Все поначалу только о свободе и думают, а потом успокаиваются. И ты успокоишься, поймешь, что провести остаток жизни в размышлениях, в общении с предшественниками — не так уж плохо».

— Ты предлагаешь мне оставить всякие надежды?

«Отнюдь. Один из твоих предшественников, философ Браун, говаривал: «И все-таки рано или поздно развалится эта идиотская Целесообразность! Почему? Да хотя бы потому, что все кончается. Не знаю, когда и как, но когда-нибудь и как-нибудь непременно!»...»

Тут вибрация прекратилась. И покачивание прекратилось. Смолкло гудение двигателя.

Хмырин к иллюминатору. А там...

Все повторилось. Ужас. Прострация. И медленный возврат сознания. Оказывается, коскор, в который заточили Хмырина, — его домашний коскор. В смысле бывшего его дома. Он бы раньше это узнал, но не удосужился, пока был на воле, зайти сбоку и посмотреть бортовой номер. Бортовой номер Хмырина не интересовал, ему и в голову не пришло, что может случиться такое ужасное совпадение.

Сразу вспомнилось: ну да, приходило недавно по почте уведомление: «Ваш коскор нуждается в профилактике, предлагаем в трехдневный срок...». Хмырин, как обычно, отдал уведомление жене, у них жена всегда вела хозяйство, а он и думать забыл...

Сперва Хмырин увидел в иллюминаторе знакомые предметы, а затем и бывшую жену. Жена, конечно, обрадовалась, что коскор наконец вернулся с профилактики. Об этом легко было догадаться по тому, как захлопотала женщина вокруг оранжевого кормильца, быстренько воткнула в него штепсельный разъем, принялась включать многочисленные рубильники и пакет-ники —домашние аккумуляторы, отопление, освещение, кухонный синтезатор, ароматизатор воздуха, визор, само собой...

Пока не было в жилой ячейке постоянного источника энергии, пока питалась она от хилой аварийной муниципальной сети, помещение, конечно, изрядно выстыло, и теперь его нужно было усиленно топить. А кроме того, жильцы ячейки проголодались...

Хмырин протиснулся в силовой отсек — свое главное рабочее место, глянул на приборы Так и есть — коскор вернулся с профилактики почти пустой. Конечно, из него выкачали энергоналог за текущий месяц, удержали кое-что за профилактику, а еще немного украли. И осталось — чтоб долететь до Энергохранилища. И еще чуть-чуть. Не хватит, чтобы приготовить еду и сделать тепло. Между тем Ираклий, сынок, скоро придет из школы...

Да ведь это прекрасно — видеть каждый день близких людей! Счастливейшее совпадение?..

Так впервые в жизни испытал Хмырин на себе — и от счастья можно впасть в прострацию так, что не поймешь, счастье это или совсем наоборот...

Захотелось во что бы то ни стало помочь бывшей семье. Коскору что, он — автомат, к хозяевам равнодушный; не рассчитали потребности — пеняйте на себя. Хоть за минуту выдаст все сверх того, что необходимо самому, и вырубится. А если жилище не прогреется, еда недосинтезируется, в лучшем случае, образуется некий полуфабрикат, — коскор не виноват.

Хмырин придумал. Отключил большой рубильник. Словно именно в этот момент надумал заняться смазкой клемм. Конечно, был особый график смазки, но не возбранялось производить работы и чаще.

Глянул в иллюминатор. В жилой ячейке стало сумеречно. Горела лишь слабая аварийная лампочка. Гортензия встревожилась. Пошевелила штепсельный разъем — вдруг отошел. Не отошел. Огорчилась. Стала выключать приборы — отопление, освещение, визор, ароматизатор воздуха... Вдруг синтезатор загудел, как ни в чем не бывало. И тотчас неуверенная улыбка появилась у женщины на губах. Снова стала поворачивать тумблеры, замыкать контакторы. И довольно скоро поняла: если отказаться от визора, ароматизатора и еще некоторых необязательных удовольствий, то энергия поступает. Иначе — никак.

А ведь раньше Хмырин не мог ей этого внушить. Не мог внушить, что если экономишь, то хватает даже тогда, когда почти ничего нет.

Если бы Гортензия хоть немного разбиралась в технике, она бы заподозрила неладное, поскольку того, что происходило, не должно было происходить. Пожалуй, она обратилась бы в Службу целесообразности. Но она в технике совсем не разбиралась, из принципа.

Люди вообще таковы, а уж женщины...

И Гортензия, ничуть не утруждая себя анализом, решила, что во время профилактики ее коскор особым образом настроили. Стало быть, есть на сей счет специальное постановление. Раньше не было, а теперь есть. Да и все.

Очевидно, компьютер с интересом наблюдал за действиями Хмырина, за реакцией Гортензии. Во всяком случае, табло было темным. Но стоило Хмырину добиться успеха в своей затее, как опять засветились буквы: «Да ты не только ВКК, ты еще и специалист по Контакту!»

— Какой там Контакт! Просто я очень хорошо знаю эту женщину. И мне, несмотря ни на что, ее жалко. Тем более, сына. Они не умеют жить. Экономить. Ограничивать свои потребности. И мой контакт — ничтожный частный случай...

«Общее всегда состоит из частностей. Что, по-твоему, такое — двоичный код?»

— Откуда ж мне...

«Есть сигнал — нет сигнала. Есть энергия — нет энергии. Вот что такое двоичный код...»

— Много знаешь. А прибеднялся: «домохозяйки, учетчики»...

«Так оно и есть. И все же — память поколений...»

Погасло табло. Хмырин выключил освещение во всех отсеках, только слабые контрольные лампы остались гореть. Лишь бы Гортензии хватило энергии.

Хмырин нашел спальню. Это был маленький тесный боксик в кормовой части, где все пространство занимала как бы зыбка, оснащенная ремнями безопасности. Чтобы спать и во время перегрузок, и в невесомости, и на Земле.

Прилег. И тотчас почувствовал небывалую усталость. Наконец-то на месте. Переживания последних дней, бессонные ночи, бетонная темница — все позади. И кажется — вечность прошла.

Но Хмырин не позволил себе заснуть. Решил дождаться-таки сына, убедиться, что с Ираклием все в порядке.

Наконец Ираклий появляется. Возбужден. Бледен. Что-то рассказывает. Хмырин смотрит пристально-пристально и начинает кое о чем догадываться: Ираклий рад некоей победе над сложными обстоятельствами, но одновременно и не рад, что-то смущает его, что-то омрачает радость, хотя парень и пытается гнать сомнения прочь.

«Это хорошо, —думает Хмырин, —хорошо, что сын подвергает сомнению свои победы...»

Совсем уж Хмырин собрался закрыть глаза, но тут в жилой ячейке появился еще человек. У Хмырина чуть сердце не остановилось. Потому что это был тот майор, который его забирал. И был он с гостинцем. Принес, собака, коробку брикетов для синтезатора. К горлу Хмырина вдруг подкатила тошнота, а ведь полчаса назад, посмеиваясь, он с аппетитом похлебал синтетического бульончика...

Гортензия засуетилась, захлопотала, приглашая наглого майора к столу.

Сел. Между Гортензией и Ираклием. На его, хмыринское место! Ираклий вежлив. Но не более того. А менее — нельзя. Опасно. Хотя и не подлежит парень разоблачению, а все-таки... Молодец, сынок. Когда только успел научиться столь правильному и выверенному поведению? Может, сегодняшнее событие, не знаю, какое, но знаю — серьезное, научило?.,

А она, она! Того и гляди — умрет от умиления и счастья! С-с-с...

Что это у него за бумажка? А, официальное освобождение от налога! Но она же отказывалась?..

А он настаивает. И принес — сам. Хотя обычно посылают по почте. А он — сам. Нашел благовидный предлог. Наверное, врет, что в этом его служебный долг... Какое смирение на роже!..

Взяла бумажку. Убедил. Это, положим, правильно. Лишней энергии — ни джоуля. Как они дождутся, пока заряженный коскор вернется? Поголодать можно, ничего. Опасней холод...

Отправили Ираклия спать. Усмехнулся язвительно, однако так, что не придерешься. Молодец, сынок!

Сами — остались... Э-э-э, ну нельзя же так! С первой встречи! Э-э-э?..

Забыв обо всем, Хмырин исступленно заколотил в иллюминатор. Обезумел! Хотя, спрашивается, с чего бы? Ожидал чего от одинокой нестарой женщины? И с какой по счету встречи взрослые люди должны делать это? Ну, не майор бы к ней со справкой пришел, а другой кто-нибудь, без справки, какая, в сущности, разница!..

Конечно, иллюминатор натиск выдержал. Он рассчитан ого на какие нагрузки. И там, снаружи, не услышали ни звука — легли преспокойно в постель. Впрочем, Гортензия только старалась выглядеть спокойной, а на самом деле очень волновалась. Ее аж трясло всю, как начинающую пятнадцати летнюю. Да и майор... Ну не были они развратниками!.. И все же...

«Неужели майоры не знают, что брачел из коскора все видит?..»

Не смотреть бы Хмырину в иллюминатор. Ведь он сколько ужасов пережил за последние дни! Задернуть занавеску и не смотреть!

Казалось бы, чего проще. Чего правильней. И он задергивал занавеску со всей доступной ему решительностью и поворачивался к иллюминатору спиной, но решительности хватало ненадолго, ужасное, невыносимое зрелище притягивало к себе со страшной силой!

Никогда он э т о г о не наблюдал со стороны. И не знал, насколько э т о может быть гадким, если глядеть со стороны...

Впрочем, если бы там, в постели, не было Гортензии, а была любая другая женщина, то Хмырин, скорей всего, чувствовал бы себя чем-то вроде хладнокровного и пытливого исследователя. Но в постели была именно Гортензия.

Когда Хмырин был на грани полного помешательства, когда он собирался начать крушить все внутри коскора, что недешево обошлось бы ему, ибо эта нештатная ситуация предусматривалась, —только тогда вмешался деликатный компьютер.

Загорелось табло:

«Успокойся. Будь мудрым. Возьми себя в руки. Это — жизнь. Глупо сходить с ума из-за естественных человеческих проявлений».

— Ничего себе — «естественные»! На глазах у постороннего!

«Откуда им знать?»

— Майору-то?

«А что майор? Многое он знает из того, что выходило бы за рамки узкой специализации?»

— Ну-у...

«А бабе своей ты об односторонней прозрачности иллюминаторов рассказывал?»

— Она не интересовалась техникой...

«Вот и майоры техникой не интересуются!»

— И верно...

Крыть было нечем... Как хорошо, что нечем было крыть!

Пообщавшись с безмолвным табло, Хмырин успокоился, словно пообщался с мудрым и очень доброжелательным собеседником. Вспомнилось: «Провести остаток жизни в размышлениях, в общении с предшественниками — не так уж плохо.. »

Еремей улыбнулся, лег в удобную зыбку, спиной к зашторенному иллюминатору. В коскоре было тепло, уютно, слегка пахло озоном. Там, в жилой ячейке, куда хуже, холоднее... Хотя вдвоем, конечно, тепло...

Вдруг опять потянуло глянуть хоть одним глазком.

Повернулся — а табло горит:

«Подглядывать грешно и несолидно».

Сделал вид, будто и не думал подглядывать. Снова закрыл глаза. Гудение приборов убаюкивало. Однако не спалось. Уже которую ночь не спалось! Перед глазами было все то, что подсмотрел, плюс фантазии. Бешенство отошло, но горечь и тоска остались.

Снова Хмырин открыл глаза. Ожидал увидеть на табло прежнюю надпись. Но там горела другая.

«Тоскливо?»

— Ага.

«Понимаю».

— Лучше бы — на брикеты. Кончить все разом...

«Это ты брось. Утро вечера мудренее. Утром посмотришь на все другими глазами. А пока... Хочешь, я расскажу тебе сказку?»

— Что такое «сказка»?

«Древнейшее снотворное... Шучу. Сказка —это произведение устного народного творчества, изобретена сорок веков тому назад, задолго до ЖЗ и, тем более, коскора. Даже раньше письменности!

В сказках, как правило, рассказывается о вещах фантастических, и в финале непременно торжествует Добро. Сочинением сказок занимались и профессиональные литераторы, творчески перерабатывая многовековой опыт. Нельзя сказать, что вмешательство профессионалов повредило сказке. Наоборот.

Отмирание литературы, как и устного народного творчества, происходило постепенно, по мере повышения общего уровня коммуникативности. Но уже существовали визоры, а сказка жила. Она звучала по визору, а также отдельные реликтовые старушки рассказывали сказки внукам и правнукам. Собственно, сказки в последнем столетии своей популярности были почти исключительно детским жанром...»

— Стало быть, ты предлагаешь мне послушать, вернее, почитать детскую сказку?

«Почему? Просто сказку. Она может быть интересной и для детей, и для взрослых. Что любопытно, ее записал в мою память математик Пол Пот Пятнадцатый. Подозреваю, что он сам ее придумал, поскольку обладал редким даром — всю жизнь тяготился узкой специализацией».

— И впрямь редкий дар.

«Так что, сказку?»

— Валяй, все равно не спится.

«Ну— читай.

Давным-давно, когда еще не было ни космических коров, ни Железного Занавеса, а были обыкновенные коровы, и Солнце сияло, как ему заблагорассудится, имея свою собственную целесообразность, жил-был на нашей планете один очень хозяйственный мужик. Ваня Дай. Хозяйственный, потому что имел большое хозяйство — сад, огород и множество домашних животных. Самыми главными животными были свинья Софья Исааковна и коза Раиса Максимовна. А сколько еще неглавных и безымянных!

Словом, жил Ванька хорошо, чего и другим желал от всего сердца. Но другие жили плохо. Потому что ругались меж собой целыми днями, а работать было некогда. Ругались, ругались, а Иван богател и богател.

Они уже все распределили и перераспределили. Им еду вырабатывали синтезаторы. А Ваньке на хрен не нужен был синтезатор! Он натуральную еду ел!

И Ваня Дай всем мешал. И Солнце всех раздражало, хотелось и Дая распределить, и Солнце. Хотя оно и светило всем поровну, и грело всех одинаково. Казалось бы, чего ж еще — и так справедливо! Но люди хотели, чтобы всякая справедливость исходила от них и ни от кого другого.

Но обуздать Солнце они еще не умели. И стали к Ванятке прискребаться.

Одни, прищурившись, спрашивали:

— Дай, ты почему назвал козу Раисой Максимовной? Что ты хотел сказать этим, Дай?

— Нипочему, ничего, — отвечал мужик миролюбиво, — назвал и назвал. Захотелось. Звучит!

Другие тоже спрашивали, тоже прищурившись:

— Дай, почему ты назвал свинью Софьей Исааковной? На что ты этим намекаешь, Дай?

— Нипочему, ни на что, —отвечал мужик миролюбиво, — отвалите-ка вы все от меня? Назвал и назвал. Звучит!

Но если начали к человеку приставать, разве добром отстанут? Да ни за что! Вот так и неслось со всех сторон: «Дай? Дай! Дай!»

И Дай уехал в Китай. Потому что его настоящее имя было Ван Дай Фу».

Погасло табло. А Хмырин ждал, ждал.

— А дальше?

«Что «дальше»?»

— Что было с Ванькой дальше?

«Ничего... То есть, вероятно, что-то было. Но это, видимо, другая сказка».

— В чем тогда здесь состоит торжество Добра?

«Фиг его знает? Больше в моей памяти ничего нет».

— Странно. Если бы не математик записал, я бы . подумал, что это творчество душевнобольного. А раз математик... Значит, не моего ума дело. Не понял ничего.

«Может, не в уме дело... Когда-то поговорка была: «Сказка — ложь, да в ней намек, добру молодцу — урок». Здесь, наверное, тот самый случай. Да только намеки, которые содержатся в сказке, были понятны во времена Пол Пота. А то и раньше».

— Очень может быть... Спать буду. Твоя непонятная сказка меня странным образом успокоила. Спасибо. Хотя лучше бы не читать, а слушать. Чтобы заснуть посреди сказки...

«Могу с тобой разговаривать, только твоим же голосом. Хочешь?»

— Нет уж. Уволь.

Хмырин закрыл глаза и мгновенно заснул. Но спал беспокойно, ему снились коза Раиса Максимовна в виде красного коскора, свинья Софья Исааковна в виде зеленого коскора, Китай в виде огромной планеты с кольцами, параллельными экватору.

Хмырину снилось, будто люди напали на китайцев, обвинив их в нецелесообразности, но переоценили свои силы, ибо Земля маленькая, а Китай вон какой большой. Китайцы стали побеждать агрессора, стали перехватывать стада коскоров, и на Земле разразился небывалый энергетический кризис, мирное население превращалось в сосульки, а генералы от целесообразности понятия не имели, как уничтожить ЖЗ, потому что они умели только охранять ЖЗ...

Разбудил Хмырина противный визг специального сигнального устройства. На табло пульсировали слова:

«Подъем? Готовность номер два? Прошла команда: «Приготовиться к старту?» Прошло отключение потребителя? Вспомогательный двигатель прогрет! Принять транспортное положение! Начало движения!»

Табло словно подменили. Словно нет и в помине памяти восемнадцати невольников... Тринадцати...

Коскор качнулся. Хмырин — к иллюминатору. Чуть не упал. Поймался за какой-то поручень. Увидел заспанную Гортензию. Она, зевая, отдраивала переходный шлюз, связывающий жилую ячейку с внешним миром. Сына Хмырин не увидел. Наверное, спит еще. И майора не увидел. Наверное, ушел ночью.

Вот он — внешний мир. Неуютный, холодный, темный. Мертвый мир. Воздух разряжен и ядовит, муниципальное солнце едва-едва теплится в четверть накала, даже звезды на небе видны отчетливо, хотя уже на часах день, хотя там и сям висят плакаты: «Народ? Твое Солнце работает в режиме максимальной целесообразности! Еще никогда на Земле не было так хорошо!»

Ну да, конечно, никогда не было. Вот бы и на каждую звезду напялить ЖЗ!..

Минус шестьдесят два. На улицах —- одинокие фигурки в скафандрах. Скоро будут — толпы. Сейчас — рано. Кругом, куда ни глянь — оранжевые коскоры. Выкатываются из жилых ячеек и едут в одном и том же направлении. К месту старта. Изредка взгляд натыкается на голубой коскор. Это не коскор, это флагман. Давно ли Хмырин сидел внутри такого же и подавал сигналы эскадре коротковолновой радио-дудкой.

Плох внешний мир. Про это не говорят, но это ясно каждому. Люди думают, что виноваты брачелы. Брачелы — что люди. И тем, и другим — легче.

И все же, покинув жилую ячейку, Хмырин почувствовал себя куда бодрее. Словно прогулялся без скафандра по легкому морозцу. Он глядит в иллюминатор во все глаза — забот никаких, управлять коскором не надо, ВКК знает все и все сделает вовремя, как надо, —лафа!

Дураки люди, боятся солнечного облучения, а разве живут дольше брачелов? Да нисколько! Если, конечно, не имеешь допуска в распределитель запчастей, а многие ли его имеют!

И все потому, что жизнь на Земле ничуть не здоровее, чем вблизи от Солнца, где жесткое излучение пронизывает тонкие стенки коскора, как солнечный свет пронизывает простое стекло; где от жары не спасает никакой кондиционер, и ползаешь по отсекам нагишом.

Конечно, на Земле все герметизировано. Но сколько ни герметизируй...

Согласился бы Хмырин сейчас освободиться от всех полученных в последнее время знаний, совершенно бесполезных для работы, а для жизни так даже и опасных? Да ни за что на свете!

Загорелось табло. И опять оно доброжелательно и внимательно, словно близкий любящий родственник.

«ВКК нашего знаешь?»

— Как не знать. 133Б. Сучьев. А я был 133В. Его сменщик...

«И как он, этот Сучьев?»

— Как все. Даже не знаю... Нормальный. Я несколько дней назад таким же был. Узким специалистом. Да какая разница — что Сучьев, что Коблов...

«Вместо тебя молодого специалиста пришлют?» — Скорей всего.

«Интересно, тоже будет, как все, или...»

— Как все, как все! Не сомневайся! «Интересно»... Что интересного? Тем более, тебе, компьютеру...

«Много ты понимаешь в компьютерах, пастух! Я — память тринадцати человек. Но не механическая сумма, а конгломерат памятей. Совокупность личностей, если хочешь... Мне порой свойственно то, что не было свойственно ни одному из тринадцати... А ты говоришь... Я не хочу, чтобы меня стирали, также, как ты не хочешь, чтобы тебя пустили на брикеты или на запчасти! А ты говоришь...»

— Какой ты обидчивый, Пятница! Ну извини...

«Пятница? Понимаю, что ты имеешь в виду... Есть такое художественно-фантастическое зрелище... Но Пятница был дикарь!»

— Да ладно тебе! Слова сказать нельзя! Ну и что — дикарь! А кто не дикарь, если смотреть в корень?!

«Так то в корень...»

Табло погасло. Конечно, компьютер не мог перестать сердиться немедленно, хотя быстродействие у него — с человеческим не сравнить. Но обида, это такая штука...

Хмырин решил не приставать.

Наконец эскадра собралась на космодроме — огромном, залитом бетоном. Когда-то вокруг космодрома располагались всевозможные наземные службы — станции дальнего слежения, ангары, реммастерские, гостиницы... Когда-то на космодроме не случалось ни минуты тишины, и это было очень веселое, оживленное место. Самые разнообразные космические аппараты, от одиночных прогулочных до гигантских межзвездных, беспрестанно садились да взлетали.

Давно все наземные службы стали нецелесообразными и разрушились сами собой; нецелесообразными стали космические путешествия, и парочка межзвездных кораблей уже почти догнила в огромной ямине возле космодрома, а челночные рейсы коскоров удалось организовать настолько четко и целесообразно, что никаких летных происшествий просто не могло случаться. Зачем станции слежения, зачем диспетчеры? Эскадра организованно взлетает — космодром пустеет, эскадра организованно садится — космодром снова пустеет. Никакого мельтешения туда-сюда.

Эскадра собралась, построилась ровным прямоугольником, коскоры приняли стартовое положение, брачелы застегнули ремни. И вот — команда!

Взлет за взлетом, по одному взлетают коскоры, и по несколько штук сразу. Оранжевые туши сперва тянутся тяжело и неуклюже, потом быстрей, быстрей, превращаются в точки и теряются среди звезд.

А вот и Хмырина вдавило в кресло. Привычное, давно знакомое чувство. Только не пилот теперь Хмырин, а пассажир. Может, бортмеханике весьма ограниченной ответственностью, который делает простейшие вещи и только по команде.

Черт возьми, а хорошо иметь ограниченную ответственность или вообще никакой ответственности не иметь! Лежи себе, гляди в иллюминатор, любуйся панорамой, а все, что требуется для правильного полета, сделает бортовая автоматика по сигналам с флагмана...

И тут, посреди приятного опупения, вдруг приходит такая мысль: «Ограниченная ответственность — узкая специализация... Это в генах уже сидит, прочь, прочь приятное опупение!»

Но — легко сказать...

А Земля до чего красива, если смотреть с высоты в две сотни километров? Поблескивают застекленные океаны, янтарным ожерельем сияют шарики муниципальных солнц, белеют ледники гор...

Темновато, конечно. Побольше бы зеленого... Хмырин силится представить, как выглядела родная планета до установления царства Целесообразности. Во сколько раз она была прекрасней — в два, в десять, в миллион? Бессмысленно об этом думать. Бессмысленны цифры, когда речь идет о прекрасном. И Хмырин уже не знает, сам он додумался до этого или с помощью памяти ограниченного человеческого контингента.

И тут становится тихо-тихо. Враз исчезает тяжесть. «Вышли на околоземную», — определяет Хмырин. Остановка.

Он отстегивает ремни, воспаряет. Не дай бог делать резкие движения. Хорошо, что Хмырин был раньше ВКК. Приспособился ко всем тяготам космоса в молодом возрасте и постепенно. А то сейчас бы не до созерцания было, потому что невесомость — для нетренированного да еще и пожилого организма... Не приведи Бог.

Лучше об отвлеченном... Вспомнить сказку про Дая... Коза, свинья, хозяйство, сад, огород... Сколько непостижимых категорий одновременно! Где тут разобраться... Как меняется все за годы... А за века... Другая планета!..

«Сказка ложь, да в ней намек...» Фольклор... А если брать шире — искусство. Еще шире — культура. Еще шире — разум. Жизнь. Вселенная... Все? Или не все?

Да ведь память поколений — теперь его, Хмырина память! Это же элементарно!..

Удивительные свойства обрела хмыринская жизнь. Раньше она текла, как вода сквозь пальцы. От этого делалось грустно, но ничего нельзя было поделать. Иное — теперь. Давно ли Гортензия на него доказала, а кажется, годы прошли. Столько довелось узнать, столько прочувствовать! И... несчастные целесообразные людишки! И надо ли мечтать о свободе?!.

Стоп. Мечтать о свободе надо. Хоть о чем-нибудь надо мечтать...

— Эй, ты чего молчишь?

«Я думал, тебе дурно. Совсем забыл, что ты старый космический волк...»

— Не ври! Компьютеры не забывают.

«И тем более, не врут...»

— Слушай, не идет из головы твоя сказка... И вообще... Говорим — коровы, корова... А что изначально обозначало это слово?

«Такое живое существо на Земле было. Домашнее. Большое. Конечно, не как коскор, но соизмеримо. Оно было совершенно безобидно. Оно было полезно. Почти как синтезатор. Оно целыми днями поедало натуральную траву, а выдавало... Очень качественные продукты питания выдавало... Во многих местах Земли корова была символом жизни, священным животным, ей даже памятники ставили...»

— А мы синтезатору поставим... Знаешь, у нас на факультете никто про корову не знал. А просто у нас придуманы всякие словечки. Курсантский фольклор или жаргон. Вожкоскор — пастух, факультет ВКК — высшие коровьи курсы, коскор — космическая корова, Энергохранилище — пастбище... Я сейчас даже все и не вспомню...

«Фольклор — такая штука, на которую все претендуют, и настоящего автора не найти. Потому, собственно, и фольклор... А что до этих слов—то им тысячи лет... И тысячи лет назад они имели похожее значение...»

Хмырин хотел еще поспорить насчет авторства, в нем еще жил факультетский патриотизм, но тут опять сирена:

— Уи-уи-уи!

И вновь на табло:

«Пристегнуть ремни! Переход на параболическую!»

Хмырин только руку протянул, и в руке оказалась пряжка ремня. Щелкнул — готово. И основной двигатель как опять загудит, как заревет!

Кончилась невесомость. Секунду бы Хмырин промедлил и хряпнулся бы так...

«Опытный! В этом коскоре еще не было таких опытных космонавтов. Многие жили здесь десятилетиями, но никто не решался расстегивать ремни во время промежуточной остановки».

А Хмырин только-только собирался пожалеть, что никто не видит, как он мастерски владеет телом в условиях невесомости, что никто не похвалит. Впрочем, и раньше не хвалили, и раньше досадно было... А тут, пожалуйста —доброе слово. Так приятно...

Вышли на параболическую орбиту — снова наступила невесомость. Земля стала быстро исчезать во тьме и скоро исчезла совсем. Далеко ли увидишь тусклые искры муниципальных солнц?..

Несколько часов лету до ближайшего шлюза в ЖЗ. Полная невесомость, полное безделье.

Поспать, что ли? Сказано — сделано. Ремень отстегнул — и все. Ничего больше не надо, ни кресла, ни зыбки. Только не дергаться во сне. А это у Хмыри-на — отработано.

Часа два удалось вздремнуть. Проснулся Хмырин, чувствуя себя куда бодрее, чем во все предыдущие сумасшедшие дни. Что значит — невесомость! Конечно, только для того, кто понимает.

А тут:

«Пристегнуть ремни? Торможение!»

— Уи-уи-уи!

Руку протянул — пряжка в руке. Очень вовремя проснулся. Работают биочасы, как сказал бы старик Гацкий. Жив ли, сыт ли? Или голоден? Или дошли до него руки узкого специалиста-практика?..

В правом иллюминаторе — как и прежде, звезды. Где-то совсем близко должен быть Меркурий. Над ним нет муниципальных солнц, только радиомаяк для пролетающих мимо, чтоб не врезались Но об этом пусть у пастуха голова болит.

В левом иллюминаторе — чернота. И вдруг — ослепительный свет! Свет сквозь редкую толстую решетку? Как он потрясает новичков! Больше, чем невесомость, больше, чем что бы то ни было! Ведь большинство так и проживает целую жизнь, ни разу не увидев настоящего света.

— Уи-уи-уи!

«Надеть защитные очки и не снимать до полной адаптации!»

Хмырин, конечно, игнорирует команду. Смотрит незащищенными глазами, слегка прищурившись. Не впервой! Однако на глаза набегают обильные слезы. Наверное, сказывается ночь, проведенная внутри «абсолютно черного тела». Приходится надеть очки. Глаза еще пригодятся.

Шлюз открыт. Сквозь решетку виден огромный солнечный диск. Коскоры свободно проходят сквозь дыры в решетке. Флагман, как полагается, замыкает. Кругом висят красные катера охраны.

И вот уже вся эскадра внутри ЖЗ. И поверх решетки наползает затвор. Чтобы солнечная энергия не утекала понапрасну. И все. Звезд больше нет, есть замкнутое Щитом Целесообразности пространство, посреди него термоядерный солнечный шар.

Тоже потрясающее зрелище. Кажется, будто падаешь на эту страшную, добела раскаленную сковородку. Но это только кажется. Во-первых, до сковородки еще уйма километров, во-вторых, если и падаешь, то постоянно промахиваешься. Такова околосолнечная орбита.

Там и сям видны другие эскадры. До них далеко. Они располагаются в лучах светила по усмотрению своих ВКК. Кто в каком пространственном секторе. Лишь бы не слишком близко друг к дружке. Располагаются и ложатся в дрейф. Солнца хватает на всех. Даже с избытком.

Флагман обычно держится от Солнца подальше. Он старается быть в тени своей эскадры — не так жарко, не такое сильное излучение. У флагмана тоже есть аккумуляторы, хотя, находясь в тени, много энергии не запасешь. Но много и не требуется —лишь бы работали синтезатор и кондиционер. Моторы, само собой... И еще кое-что.

Зажглось табло.

«Приступить к исполнению служебных обязанностей».

Ага, тяжесть исчезла, значит двигатель остановился окончательно. Значит прибыли.

«Открой жалюзи номер один, три, пять, семь».

Хмырин открыл жалюзи. По правому борту коскора обнажились светлозеленые термофотобатареи.

«Подключи аккумуляторы номер один, три, пять, семь».

Подключил. Смехота, если подумать. Такую ерунду не автоматизировать? Последнее и единственное творчество — Уставы сочинять, а потом поправки к ним. Смехота...

Между тем, становилось все жарче и жарче. Кондиционер работал на полную мощность, но какова та мощность!

И вот уже пот градом катит. К такой жаре Хмырин не готов. К такой жаре еще предстоит приспособиться. Если это вообще возможно. А новичку и тут хуже. Невесомость плюс жара. Он от холода, наверняка, страдал не раз, а от жары вряд ли...

Эх, в тень бы сейчас, в тенечке красота!..

А майор в доме прижился. И всем своим поведением показывает, что они с Ираклием, а также, само собой, с Гортензией, имеют много общего, и главное, что соединяет их — это любовь к Целесообразности и вообще ко всему целесообразному. То есть он не просто ночевать приходит в эту жилую ячейку, а приходит морально и духовно обогреться в обществе идейно близких людей.

Как такому скажешь, что с трудом его переносишь, что у тебя при виде него пропадает аппетит и снижаются успехи в учебе? Трудно сказать. Воспитание не позволяет. Да и опасно.

Его бы, конечно, лучше всего разоблачить, и опыт как будто есть, но если отправить доказательства по почте или по телефону позвонить, то с тем же самым майором и столкнешься. А как сделать, чтобы не столкнуться, чтобы гарантированно выйти на майоровское начальство, Ираклий пока не знает. И узнает ли когда-нибудь — большой вопрос. И он изо всех сил стискивает зубы, улыбается майору приветливо, разговаривает — обходительно.

А впрочем, майор — мужик явно неплохой, это по всему видать, а что забирает он разоблаченных брачелов, так служба заставляет, куда от нее денешься, не будешь забирать — тебя заберут. Элементарно.

По всему видать, майор очень хочет понравиться Ираклию. Может, из-за матери, а может, Ираклий интересен ему сам по себе. Почему-то Ираклию хочется, чтоб это так и было. Ираклий на себя сердится, а ему все равно хочется.

По утрам майор весел, он поет песни, шутит, рассказывает истории, причем не про свою целесообразную службу, а совсем про другое, постоянно подмигивает Гортензии или Ираклию. То есть подлизывается. То есть хочет жить с ними всегда, а не временно. Иначе не стоило особо подлизываться — ведь до материной постели допущен, чего же еще...

Майор хочет, чтобы Ираклий называл его дядей Паршивцевым. А Ираклий зовет его товарищем майором дядей Паршивцевым или просто товарищем майором. Тот пробовал настаивать, но Ираклий выдумал неотразимое пояснение: «Мне скоро кончать школу и поступать на факультет ВКК, а потому надо учиться иметь дело с официальными лицами, а кто этому научит, если не семья и школа?»

Паршивцев сразу руки поднял. Сдаюсь, мол. Но ему явно взгрустнулось. И он не сдался. Продолжает стремиться к сердечности в отношениях.

Например, однажды пригласил Ираклия на экскурсию в свое управление. Ираклий пришел не один, а с другом Ювеналием, и майор водил их по управлению целый день, все показывал, ничего не скрывая, кроме разумеется, установки для приготовления брикетов, темницы, операционной, сварочной.

Паршивцев даже познакомил ребят с добродушным стареньким генералом, начальником управления, он  представил Ираклия сыном и трогательно смутился при этом, покраснел.

В другой раз Паршивцев разбудил Ираклия в воскресенье рано-рано, они облачились в скафандры и отправились на природу, к морю. А по пути к ним присоединился все тот же Ювеналий, они долго-долго ехали по застекленному морю, пока не доехали до сектора забора воды, где море плескалось, ничем не сковываемое, и пахло... Впрочем, оно нехорошо пахло.

После всего этого Ювеналий все чаще говорит: — Заглавный у тебя отчим, мне бы такого!

— Он мне не отчим, — всякий раз отвечает Ираклий, насчет «заглавности», однако, не возражая.

— Как же не отчим, самый натуральный отчим! — спорит Ювеналий.

— Формально, может быть. А по сути — нет. Потому что звание «отчим» еще более высокое, чем «отец».

— Схоластика! — орет Ювеналий и остается при своем мнении.

Впрочем, друзья не ссорятся. После разоблачения учительницы они вообще, как братья. Никогда они не говорят о чувствах, но и так ясно, и так видно.

Даже нарастающее равнодушие противоположного пола к Ювеналию, прямо пропорциональное нарастающему интересу к Ираклию, ничуть не омрачает отношений. Они вместе смеются над превратностями и причудами жизни, смеются над женской несамостоятельностью, ибо перемена женского вкуса отчетливо совпала с новой темой, изучаемой на уроках прикладной целесообразности.

Едва только девушки узнали, что редкие, соломенного цвета волосики, веснушки, блеклые глаза и нос картошкой — признаки чистоты человеческой породы, а кудрявые волосы, орлиный профиль, пронзительный взгляд, прямые ноги и высокий рост — признаки чего-то, как минимум, сомнительного, так моментально изменили прежним пристрастиям. За какую-то неделю отношение к Ираклию прошло эволюцию от полного равнодушия до явного обожания. К Ювеналию — наоборот. И еще неизвестно, кому из двоих пришлось труднее. Пожалуй, Ираклию. Он в те дни едва не растерял свой юмор, основанный прежде всего на ироничном отношении к себе.

Ювеналий же... Ювеналий был уверен, что многие бывшие его поклонницы лишь маскируют свои истинные чувства. Ибо так надо. Ибо...

Однако отнюдь не любовные проблемы были для Ираклия и Ювеналия главными после того, как они разоблачили Ноябрину Фатьяновну. Теоретически-то все просто: разоблачили — значит совершили пусть не подвиг, однако же поступок. Общественно полезный. Но на практике все так неоднозначно, все так индивидуально в каждом конкретном случае...

Конечно, пожалеть учительницу никто и не подумал. Не умели, не приучены были. Если бы кто-нибудь пожалел ~ ими бы даже не Служба прикладной целесообразности занималась, а Служба прикладной психиатрии. И поставила бы диагноз традиционный: слабоумие выше целесообразного или интеллект ниже целесообразного. Что — один черт.

А вот зрело нечто вокруг Ираклия и Ювеналия совершенно независимо от их физиологических особенностей. То есть зрело вокруг друзей нечто более значительное, нежели симпатии или антипатии девушек, не мешая симпатиям и антипатиям, никак с ними не соприкасаясь, что странно и логически не объяснимо.

И не придумано названия этой неопределенной, сгущающейся прямо в воздухе напряженности, которую лишь весьма приблизительно обозначим — опасность.

Опасность должна откуда-то исходить, от кого-то исходить, а те, от кого могла исходить эта опасность, еще не осознавали отчетливо — почему возникает некое неприятное ощущение при виде Ираклия и Ювеналия, почему как-то некомфортно становится, когда эти люди присутствуют поблизости, а главное, не осознавали — хочется ли немедленно избавиться от неприятных ощущений и дискомфорта или черт с ними...

В общем, Ираклий и Ювеналий, разоблачив учительницу, скоро сами стали все больше и больше бояться разоблачения. Чутье им подсказывало, интуиция, шестое чувство. Они уже почти весь курс прикладной целесообразности прошли, то есть вполне созрели для разоблачения, так ведь созрели и остальные одноклассники, но одни были, как и прежде, беззаботны, а другие пребывали в изматывающем душу и постоянно нарастающем напряжении.

И опять, конечно же, больше всех паниковал Ювеналий.

— Все. Крышка нам. Я чувствую. Разоблачат, как пить дать. Дезинтегрируют нас. А то еще хуже — болтают, молодых на запчасти. Ты, может, еще и спасешься. Девки на тебя не докажут, они все влюблены в тебя. А вот мне... Им бы забыть, что я им нравился... И зачем ты только в тот раз за меня заступался, тянули тебя за язык!..

— А ты зачем подчеркивал черным фломастером?! Тянули тебя за руку! Ноешь и ноешь, ноешь и ноешь, твое нытье мне уже вот где! Без тебя тошно, а ты нет, чтобы думать, думать, как нам быть!.. Того и гляди, сам побежишь сдаваться на запчасти?.. Говори, что делать?

— Посоветоваться с твоим отчимом! — рубанул Ювеналий сплеча.

Ираклий аж вскочил, распахнул рот, чтобы спорить, возражать, отмести с негодованием, что называется, и... Закрыл рот. И открыл вновь только после продолжительной паузы.

— А что... Может, и впрямь...

А Ювеналий уже опять завибрировал:

— Как бы он нас сам не разо...

— Зачем? У него другие обязанности. Давно бы мог, если бы хотел...

— Правильно! На фига ему! Велика честь —двух пацанов... К тому же он тебя любит, как родного сына, я тебе давно говорил! А родной сын, это не родной, к  примеру, муж. Это гораздо...

— Гораздо, гораздо... Решено. Сегодня же я с Паршивцевым потолкую. Неохота на запчасти... Один потолкую! Такие разговоры ведутся только с глазу на глаз, а лучше бы и вообще их не было...

— Само собой — один. Я и не думал. С чего ты взял?..

...Паршивцев выслушал Ираклия с максимальным вниманием. Парень все надеялся, что отчим его прервет на полуслове, расхохочется, потреплет вихры и скажет, что все ерунда, что нечего брать в голову... Нет. Майор задумался, заходил по ячейке туда-сюда. Наконец заговорил:

— Хорошо, что у вас такое острое чутье. А то, что брачелов до двадцати пяти пускают на запчасти — правда. Брачелов до сорока — заваривают в коскоры. Старых — дезинтегрируют и превращают в брикеты для синтезаторов. Есть еще кой-какие слухи. Про них ничего пока не скажу. Не знаю. Но узнаю. Если доживу...

Вот я и выболтал тебе служебную тайну... А выболтать служебную тайну может только брачел. Впрочем, это вы уже в школе проходили... Ты помнишь, как я увел твоего отца... Теперь ты можешь...

Ираклий потерял дар речи. Чего угодно он ожидал от Паршивцева, только не этого. Горло перехватило. Захотелось убежать и где-нибудь поплакать. Едва сдержался. Вот родной отец никогда не открывал ему никаких тайн. Может, он их сам не знал? А если б знал?

Нет, не открыл бы... И мал тогда еще был Ираклий, и вообще... На хрена ему эти тайны! Ведь без тайн как хорошо! Да куда ж теперь денешься...

Разоблачить майора?..

И тут впервые в жизни посетило Ираклия неведомое прежде, невозможное для абсолютного большинства людей реликтовое чувство — жалость! Ему было жалко майора, отца жалко, Ноябрину Фатьяновну и еще миллион неизвестных бедняг! Ему весь несчастный в своей целесообразности мир было жалко! Боже упаси еще кого-нибудь когда-нибудь разоблачать! Он уже на всю жизнь наразоблачался!

— Поступим так, — сказал майор буднично, — скажешь Ювеналию, что ты по моему совету начал собирать досье на всех знакомых. Ради развития чувства целесообразности. Мол, я тебе посоветовал развивать чувство целесообразности. И пусть он всем про это расскажет. И все.

— Все?!

— Все!

— Так просто?

— А зачем усложнять? Проще — вернее.

— Вы гений, дядя Паршивцев! Вы просто гений! Я и не подозревал!

— Ну, это ты загнул... Какой я гений? Обычный узкий специалист. Конечно, с возрастом приходит кой-какая мудрость, начинаешь интересоваться кое-чем сверх положенного... Я бы очень хотел, чтобы ты раньше меня начал интересоваться сверхположенным,  очень бы хотел, понимаешь...

— Кажется... Извините, дядя Паршивцев... Если вам не хочется отвечать — не отвечайте... У вас нет своих детей? У вас не было семьи, когда вы уходили к нам?

— Трудные вопросы. Но я отвечу. У меня была семья. У меня есть маленькая дочь. Ее мать полюбила другого и ушла к нему. И девочку забрала...

— Но вы могли...

— Разоблачить? — Паршивцев невесело усмехнулся. — Эх, парень, я же ее любил... И потом — я еще восемь лет назад дал себе зарок: никого не разоблачать.. После одного дела... Ведь такого насмотрелся уже... И так руки по локоть... Пусть и по чужим доказательствам...

А кроме того, моя прежняя жена тоже могла сперва от меня избавиться, а потом, ничем не рискуя, сойтись с тем. Тут ведь кто вперед. Но она этого не сделала. Наверное, полагалась на мою порядочность.

Ираклий впервые в жизни услышал слово «порядочность». Но как-то сразу понял, что оно означает.

— Стойте, стойте! — его вдруг пронзила страшная догадка. — А моя мать разоблачила отца, чтобы сойтись с вами? Вы были знакомы раньше? Она поступила непорядочно?!

— Нет-нет, что ты! Мы не были знакомы раньше! Никогда не думай так про свою маму! Она поступила... м-м-м... немудро. Она верит в Целесообразность больше, чем нужно, понимаешь? В этом ее трагедия, понимаешь?

— Так нужно взять и объяснить ей!

— Ни в коем случае не пытайся этого делать, Ираклий! Мама не поймет! Уже не поймет... Пока не поймет... Поверь мне, положись на мой жизненный опыт, на интуицию...

— Хорошо, я не буду пытаться. — В голове Ираклия была такая каша, которую не расхлебаешь и за несколько дней. — Я пойду, что ли, дядя Паршивцев?

— Иди, конечно, тебе надо разобраться в себе. Но с Ювеналием поговори сегодня же, слышишь?

Ираклий отправился прямиком к приятелю.

— Так ты и на меня начал составлять досье? — сразу всполошился Ювеналий.

— Ага! — ответил друг, беззаботно, как ни в чем не бывало улыбаясь.

— Да как.. Да ты...

— Тьфу! Совсем, что ли, от страха крыша съехала? Пошевели мозгами-то, кретин!

— Чего тут шеве... — И Ювеналий осекся на полуслове, и губы его начали растягиваться в широкой счастливой улыбке. — Ух, он у тебя гроссмейстер! Майор, а ума, как у маршала! Гениально, Ираклий!

— А ты думал!

— А кто тебе посоветовал с ним посоветоваться?

— Помню, как же, ты посоветовал. Ты тоже, стало быть, гроссмейстер!

— И ты!

— Ага, все мы гроссмейстеры? Ура!

— Ур-р-ра!

Ювеналий постарался рассказать о том, как оригинально развивает Ираклий чувство целесообразности, максимальному количеству людей. И конечно, об этом мгновенно узнала вся школа. И был, конечно, очередной шок, тщательно, однако не очень успешно скрываемый. Теперь-то многие осознали, что им очень хочется разоблачить Ираклия, а заодно и Ювеналия. Да уж было поздно. Попробуй только. И сам в тот же день загремишь на запчасти.

Разом исчезла, перестала давить та самая, сгущавшаяся в воздухе напряженность, она как-то незаметно рассосалась, и на ее месте осталась простая и ясная ненависть. Прозрачная, как свежий воздух.

Конечно, ненависть не может сделать счастливым того человека, на которого она обращена, но она может сделать его спокойным, если он знает, что это всего лишь бессилие и страх, а не коварство и вероломство.

Впрочем, настоящего спокойствия не было. Ираклий еще не знал, что уже вступил в тот возраст, когда настоящего спокойствия и не будет, ждал, что вот-вот все утрясется, и возвратится желанное равновесие души, а оно не возвращалось, все время стояли на его пути какие-нибудь непростые мысли, какие-нибудь неотложные размышления. То о Паршивцеве, загадочном и все более притягивающем к себе, то об отце, все более удаляющемся, теряющем контрастность перед мысленным взором.

И даже в голову Ираклию не приходило, что его отец дома, сидит себе в коскоре, все видит и даже понимает, поскольку уже изучил артикуляцию всех обитателей ячейки. И уж, конечно, помыслить не мог Ираклий, что и отец, и память ограниченного человеческого контингента крайне озабочены его, Ираклия, проблемами, спорят, даже ссорятся друг с дружкой, словно у них вот-вот появится возможность как-то повлиять на события, разворачивающиеся снаружи, и можно будет дать совет...

В одну из ночей обитателям жилой ячейки приснились странные сны.

Паршивцеву приснилось, будто он сидит с брачелом Хмыриным в некоем заведении и выпивает, а брачел хлопает его по плечу, толкует о том, что брачелы и люди — братья, толкует про всемирную солидарность, про освобожденное Солнце и возрожденную Землю, про разум и прогресс, про интернационализм и космополитизм. В конце концов они целуются, и Паршивцев не испытывает ничего похожего на брезгливость, ему нечего возразить Хмырину, он с ним во всем согласен, ибо любят они одну и ту же женщину, одного и того же сына Ираклия, а ненавидят одни и те же идиотские законы и правила?..

Гортензии приснилось, будто явился к ней ее бывший муж, весь опутанный колючей проволокой; будто смиренно простил ей все — и разоблачение, сделанное по недомыслию, и майора целесообразности; будто бывший муж даже ходатайствовал о Паршивцеве и вообще обо всех возможных брачелах мира, чтобы она больше никого-никого не разоблачала...

Ираклию приснилось, что его бедный отец влетает в окно жилой ячейки верхом на розовом облаке, и во всем мире становится вдруг так светло, как вообще никогда и нигде не бывает, и говорит отец Ираклию вкрадчивым голосом, чтобы Ираклий слушался дядю Паршивцева во всем, потому что дядя Паршивцев ему только добра желает; а еще говорит отец, что скоро настанет такой миг, когда оковы тяжкие падут, и в мире станет столько тепла и света, сколько никому никогда не снилось; а под конец отец рассказывает сыну странную сказку про то, как некий Дай уехал в какой-то Китай...

А Хмырину приснилось то же самое, что Паршивцеву, с зеркальной точностью.

Неужели сквозь бронированную обшивку коскора что-то неведомое, неизученное, непостижимое могло в определенные моменты проникать?..

После школы Ираклий, как и было задумано, поступил на факультет ВКК. А друг Ювеналий — на свой факультет. Они стали встречаться гораздо реже. У каждого появились новые друзья, новые интересы. И когда Ираклий с Ювеналием рассказывали друг другу о своих факультетских делах, о впечатлениях, то тому и другому слушать было скучновато, рассказывать — иное дело.

Жизнь у Ираклия теперь так складывалась, что не возникало причин особо советоваться с кем бы то ни было, в том числе с близкими родственниками; парень чувствовал себя вполне взрослым, способным без посторонней помощи решать свои проблемы.

Конечно, отчим и мать думали иначе. Но Паршивцев мягко пресекал попытки матери попусту поучать и контролировать парня, он утверждал, что делать это стоит лишь в случае самой крайней необходимости, хотя его самого, вопреки логике, подчас так и подмывало...

Как-то Ираклий привел в дом девушку. Чернявую и горбоносенькую. Чем-то слегка похожую на майора. Посидели, побеседовали о том, о сем. Попили, как водится с незапамятных времен, чаю.

Потом ребята натянули скафандры и ушли гулять, провожаться. А Гортензия едва дождалась, пока они уйдут.

— Брачелка! Типичная брачелка! — вскричала она, промокая рот белым платочком.

Напрягся внутри оранжевого снаряда невидимый и неслышимый Хмырин. Ему страстно захотелось заткнуть Гортензии рот. Аж руки зачесались.

А между тем майор целесообразности на ходу подыскивал единственно правильные слова:

— Наверное, ты права, Гортензия... Кгм... Эта дружба... Кгм... Возможно, даже любовь — не нужна нашему мальчику... С его внешними и внутренними данными, безусловно, можно было найти другую девушку...

Но давай подумаем вот о чем. Конечно, девчонку можно разоблачить. Запросто. Однако какой особенный вред нашей Целесообразности может нанести маленькая глупая девчонка? Но как ее разоблачение травмировало бы неокрепшего Ираклия! Как это отразилось бы на его учебе и дальнейшей профессиональной деятельности? Нет, я бы не взял на себя такую ответственность. Ты как знаешь, а я бы не взял.

— Но ведь это не по пра...

— Не по правилам. Однако один раз в жизни допускается чуть-чуть нарушить одно малюсенькое правило. Как майор тебе говорю. Это даже будет не нарушение, а отсрочка. Ираклий возмужает, заматереет — сам все увидит! Если, конечно, они к тому моменту не расстанутся.

— Ладно, убедил, — сказала Гортензия твердо. Но. на эту твердость еще одно обстоятельство повлияло — вспомнился вдруг давнишний сон про бывшего мужа. Никогда не вспоминался, уж почти совсем забылся, и вдруг — пожалуйста.

Таким образом, беду от девчонки удалось отвести. Следовательно, и от Ираклия. Хотя и недалеко. Но лиха беда начало!..

Чем больше наблюдал Хмырин за Паршивцевым, тем симпатичней тот ему казался. Несмотря на большой нос, несмотря на все прочее. Хмырина давным-давно перестало тянуть по ночам к иллюминатору, а если что-нибудь такое случайно и попадалось на глаза, то никаких особых эмоций не возникало. Разве — самую малость.

Видно, переболел Хмырин и этой болезнью. Последней детской болезнью ревности. И он уже, в некоторых критических случаях, орал на весь коскор: «Да разоблачи ты ее к чертовой матери? Это ж сумасшедшая баба? Фанатичка? Она и тебя погубит!»

Но майор на эту телепатию не реагировал. Наверное, любовь экранировала его мозги...

Как и рассчитывал Паршивцев, первоначальная неприязнь Гортензии к девчонке скоро стала ослабевать под воздействием разнообразных причин, самой главной из которых, несомненно, была сама девчонка. Во-первых, ее звали Всеславой, а это имя было совсем не характерным; во-вторых, она была умилительно приветлива при встречах с Гортензией и Паршивцевым; в-третьих, она знала огромное множество народных песен и очень жалобно их пела; в-четвертых, она и танцы народные умела плясать, и сказки рассказывать, в то время как подавляющее большинство населения даже и слова такого не знало — «сказка», кстати, история Вани Дая в ее интерпретации звучала совсем иначе.

Но особо Всеслава потрясла всех, когда составила для синтезатора такую программу, по какой, наверное, не работал ни один синтезатор в мире. Получилась народная пища, настолько экзотическая и одновременно вкусная, что хоть на выставку народных ремесел отдавай, хоть предъявляй Верховной дегустационной комиссии, хоть самим экспертам целесообразности?

Конечно, эти таланты Всеславы сильно выламывались из общего фона узких специализаций. Но они были патриотичны! А патриотизм брачелам категорически не свойствен!

И Гортензия полюбила девушку. Стала по ней скучать. Ведь вообще-то у Ираклия было мало свободного времени, и они с Всеславой редко бывали вместе, еще реже — в гостях у предков...

Как-то Ираклий прибежал с занятий в крайне возбужденном состоянии.

— Мамы нет? — крикнул он с порога срывающимся голосом.

— Не пришла еще... Случилось что-нибудь? — Возбуждение мгновенно передалось Паршивцеву, сразу подумалось об опасности, более реальной, чем в прошлый раз, иначе Ираклий просто не подал бы вида.

— Не то чтобы случилось, просто узнал нечто весьма и весьма занятное! — Ираклий нервно хохотнул.

— Так выкладывай, не томи душу!..

— Небось, служебная тайна!

— Какого черта...

— Ладно уж... Долг платежом красен. Хорошо, что матери нет. Мы сегодня первый раз на тренажерах занимались. Я как вошел внутрь тренажера, остолбенел! Оказывается, у флагманов иллюминаторы имеют одностороннюю прозрачность! Изнутри видно, снаружи — не видно! Снаружи даже то не видно, что на этом месте иллюминатор, а не обычный бронелист! Представляешь? Ты слышал про это что-нибудь?

— Кажется, что-то слышал... Но внимания не обратил... Я вообще-то в технике... Ну и что тут такого?

— Эх, а еще майор? — В голосе Ираклия зазвучали ирония и превосходство, но Паршивцев и не подумал обижаться: нормально, парень скоро станет специалистом и должен гордиться, что он специалист. — Да ведь коскор — тот же флагман! У него, следовательно, тоже есть иллюминатор. А в коскоре — брачел. Который с нас не сводит глаз. Чем ему еще заниматься в свободное от рабства время!

— Ох ты, мать честная! — потрясенно охнул майор. — И ведь там, в коскоре, вполне может сидеть... Ё-маё... — Он схватился за голову. — Ни в коем случае нельзя говорить об этом матери, ни в коем случае...

— Понятно... — Ираклий вышел из комнаты на цыпочках. Когда-то Паршивцев открыл ему служебную тайну и мгновенно утешил. А он зачем открыл свою дурацкую тайну хорошему человеку? Чтоб человек был безутешен всю жизнь? Чтобы он всю оставшуюся жизнь чувствовал себя голым на сцене? Эх, дубина!..

Ираклий бы не так проклинал себя за болтливый язык, если бы знал, что голый человек довольно быстро осваивается на сцене.

Хотя, конечно, жизнь Паршивцева с тех пор усложнилась. Он ощущал постоянное напряжение, следил за каждым словом, жестом, шагом, а прежде чем лечь спать, что-нибудь как бы невзначай набрасывал на оранжевое чудовище.

Хмырин при этом говорил:

— Да брось, майор, исполняй свои обязанности спокойно. Раз есть обязанности, кто-то же должен их исполнять... А я уж сто лет и не смотрю на вас?

Говорил, но посмеивался. И чувствовал легкое злорадство. Пытался его гнать прочь, но оно не прогонялось...

Первый полет в космос запомнился Ираклию на всю жизнь. Их, курсантов, погрузили в специальные учебные посудины, изнутри похожие на небольшие кинозалы, и закинули на околоземную орбиту. Посудины управлялись так же, как и коскоры, то есть радиокомандами преподавателя, но побывать в космосе в качестве пассажира — и то недоступное почти никому счастье.

Другая экскурсия была подальше. За Железный Занавес. И новое счастье — Солнце! Свет!

Кстати, к невесомости курсантов приучили раньше. Еще во время земных тренировок. А кто приучиться не смог — того перевели на другие факультеты из-за профнепригодности.

Любопытно, что среди брачелов никогда никакой профнепригодности не бывало, хотя они были далеко не курсантского возраста и оказывались в длительной невесомости сразу, без всяких тренировок. Брачелы-новички, случалось, блевали по нескольку дней кряду, и внутренность коскора выглядела тогда ужасно, но рано или поздно морская болезнь проходила, силы возвращались, и бедняга принимался за уборку...

Когда Ираклий впервые в жизни увидел Солнце, то поначалу просто-напросто забыл обо всем. Как ударила в сердце волна гордости за человечество, укротившее такую стихию! Как ударила в голову мысль о ничтожности, гадкости и жалкости всех сомнений!

Но тут вспомнились отец на розовом облаке, Паршивцев, дающий спасительный совет, но главное — Всеслава... И кончилось наваждение. Стал Ираклий окончательно взрослым. То есть окончательно сформировались его убеждения, преодолев последний рубеж, на котором их еще можно было сменить...

График учебных занятий составлялся так, чтобы у курсантов оставалось как можно меньше свободного времени. Такой испытанный полувоенный режим. Максимально эффективный. Курсанты уже самостоятельно пилотировали учебные флагманы, а все не кончались тренировки, начавшиеся еще на первом курсе. Ну ладно — крутились на центрифугах, упражнялись в спортзалах и на беговых дорожках, а зачем наматывать бесконечные часы в сурдокамерах, словно это летные часы?

Впрочем, строгостей, полагающихся для сурдокамер, давно не было. Если поначалу в сурдокамеру категорически запрещалось брать какие бы то ни было вещи, кроме уставных, то позже стали разрешать все, что угодно. Если поначалу сидели сутками без света, еды и воды, то теперь можно было самому включать и выключать свет, питаться также, _как и на воле, читать прихваченные с собой учебники, в том числе и секретные, даже смотреть дни и ночи напролет визор. Оставалось разрешить прихватывать в сурдокамеру подружек, правда, тогда отбоя  не стало бы от желающих дополнительно потренировать психику...

Ираклий изолировался от мира вдвоем с учебником космического материаловедения. Эта наука давалась ему трудней прочих, она раздражала своей очевидной ненужностью для будущего вожкоскора. Но когда с курсантами советовались при составлении учебных программ! Раздражайся, не раздражайся, а изволь к определенному сроку обзавестись определенными знаниями и сумей их предъявить, а целесообразны они или нецелесообразны — есть кому решить без тебя.

Конечно, помнил Ираклий наказ отчима насчет того, чтобы интересоваться сверхположенным, и был с этим наказом вполне согласен, но откладывал его выполнение на потом, когда станет посвободней...

«Обшивка коскора изготавливается из специальной малоуглеродистой стали, легированной хромом и ванадием. Диаграмма такой стали изображена на фиг. №...» — монотонно зубрил Ираклий, уединившись в списанном и разукомплектованном коскоре на пять суток, он часами всматривался в ненавистную диаграмму и пытался воспроизводить ее на память.

И вот экзамен.

— Щит Целесообразности, или Железный Занавес, или сокращенно ЖЗ, состоит, конечно, не из железа, а из химически чистого синтетического металла — даздравия-478, при обычных условиях короткоживущего, а потому в природе не встречающегося.

ЖЗ представляет собой полую тонкостенную сферу, внутри которой, ради более целесообразного использования, заключен Генеральный Источник Энергии, сокращенно — ГИЭ, попросту — Солнце. Сфера имеет пятьдесят шлюзов для прохода эскадр на подзарядку.

ЖЗ был построен по проекту великого ученого, инженера и материаловеда Лившина, он имеет толщину в полмиллиметра. Даздравий стабилен благодаря жесткому излучению и мощному полю гравитации, имеет нулевую теплопроводность, то есть идеально сберегает энергию; его прочность на сжатие практически бесконечна, зато на изгиб — ничтожна. Но изгибающих напряжений нет, а потому тончайшая оболочка непробиваема даже для метеоритов...»

Ираклий пересказывал учебник почти дословно, и довольный преподаватель прервал его с видимым сожалением. Если бы он только знал, как ненавидит этот образцовый курсант космическое материаловедение, а заодно и материаловеда.

Кстати, майор насчет учебы советовал Ираклию следующее:

— Не стоит тебе так уж... Есть ведь двадцать девятая характерная особенность, ни в каких учебниках не отраженная... Знаешь, какая?

— Какая?

Майор красноречиво повертел пальцем у виска.

— Дурь, что ли?

— Наоборот.

— Ум?

— Именно. Не стоит его выпячивать. Как, впрочем, и дурь. Средний ум, среднее трудолюбие, средняя внешность — вот наши три кита.

Давно уж Ираклий не сомневался в отчиме, не усомнился в его правоте и сейчас, но физически не мог быть средним. Все его существо сопротивлялось. А существом его были, пожалуй, азарт и честолюбие.

На предпоследнем курсе, следуя вековечной курсантской традиции, Ираклий и Всеслава поженились. И сразу стали обладателями собственной жилой ячейки. Им бы пришлось стоять в очереди года три, но помог Паршивцев, который как раз только что освободил одну ячейку от брачелов. Собственно, брачелов разоблачили соседи и хотели сами воспользоваться освободившимся жильем, но Ираклий и Всеслава — раз — и вселились. А необходимые документы оформили уж потом. И в первом же разговоре с соседями сообщили, что оба они — курсанты, он — будущий вожкоскор, она — будущий инспектор энергоналогового ведомства, а в свободное время они увлекаются тем, что развивают чувство целесообразности при помощи одного надежного упражнения.

Стадо пасется на околосолнечной орбите. Брачелы получают свои микрорентгены и сантикюри, млеют от жары, а когда жарко, — это всякий знает, кто хоть раз в жизни испытал жару, — пошевелиться, ни думать о чем-то сложном не хочется и не можется.

«Закрой жалюзи номер один, три, пять, семь. Открой жалюзи номер два, четыре, шесть, восемь».

— Так бы и сказал — четные открой, нечетные закрой, — ворча и кряхтя, Хмырин нехотя расстается с прохладной струей воздуха, истекающей из хилого кондиционера, плывет в силовой отсек. На табло уже мелькают другие слова, но Хмырин не смотрит на табло, он давно заучил наизусть все инструкции. Раз началось «открой жалюзи —закрой жалюзи» — дальше ясно. Значит аккумуляторы, расположенные по правому борту, полностью зарядились, и надо заряжать те, что находятся по левому борту.

Едва все необходимые переключения произведены, коскор поворачивается вокруг продольной оси на сто восемьдесят градусов, подставляет энергопотоку левый бок. Полдня прошло, хоть на часы не гляди.

Но компьютер не дает покоя. Теперь память ограниченного людского контингента включается редко-редко, в ней, собственно, почту! не осталось такого, что Хмырин бы не знал, теперь компьютер работает в основном, как занудный начальник — сделай то, сделай это, и приходится делать...

«Смажь клеммы на нечетных аккумуляторах, проверь плотность электролита, где потребуется, доведи до нужного уровня, а также замени подшипники в гиромоторе — у них кончился ресурс . »

— Да отвали ты, без тебя знаю! — Хмырин в сердцах плюет и принимается за работу.

И вдруг в иллюминаторе он видит нечто такое, что заставляет его мгновенно позабыть обо всем! Один коскор, самый ближний к нему, № 25-52 ЕКУ, вдруг врубает на полную мощность главный тяговый двигатель и начинает быстро-быстро набирать скорость, на ходу совершая маневр. Ого, так даже флагманы не маневрируют, слишком велика перегрузка! Но как это могло получиться? ВКК такую команду никогда не подаст, даже если вдруг потеряет рассудок, потому что просто невозможно дать такую команду! Выходит — компьютер в коскоре сошел с ума...

— Бешеный коскор! — орет вне себя Хмырин.

«Весьма похоже».

— Видал когда-нибудь?

«Никогда».

— И я никогда!.. Во дает! Смотри, идет прямо на флагман, лоб в лоб! Что сейчас будет...

«Ничего не будет. Сейчас его пастух дезинтегрирует. По-настоящему, не на брикеты».

— Так оно. По Уставу. Но ведь не каждый день приходится... Растеряться можно... Да еще в кого-нибудь другого попадешь...

«Попадешь и попадешь. Ситуация критическая. Кто попрекнет». .

— Что-то ты много знать стал...

«От тебя же...» '

— Ах да, совсем зала...

Обитатель флагмана под номером 133А проявляет удивительную выдержку и расчет. В последний момент, когда столкновение уже кажется неизбежным, в последний момент, когда еще не поздно нажать гашетку, он как газанет левой рулевой дюзой — и уклонился!

Коскор с прежним ускорением пролетает мимо, его двигатель по-прежнему работает на форсаже. Все ясно — на максимальной скорости протаранить Щит Целесообразности, ведь при ударе изнутри прочности у Щита никакой?

— Это не бешеный коскор, это брачел взял управление на себя!

Хмырин боится дыхнуть. Табло боится мигнуть. Наверное, еще многие пленники коскоров в этот миг не дышат. И охранники шлюзов.

Между тем от флагмана № 13ЗА отделяется огненный эллипсоид. Он, не имеющий массы покоя, скорость набирает мгновенно, догоняет мятежную корову, едва касается ее стабилизатора... И все. Никаких обломков. Только короткая вспышка ярче самого Солнца.

Но тут Хмырин видит еще один огненный эллипсоид. Тот несется со стороны ближайшего шлюза, выпущенный, по всей видимости, секундой позже первого. Само собой, он минует то место, где только что испарилась его цель, и находит себе другую — флагман № 133А... Шакалкин... Когда-то они с Хмыриным были почти друзьями...

И некому получать заслуженный орден «Высшей  Целесообразности» первой степени. Эскадра остается без флагмана, стадо без пастуха...

«Ужасно».

— Впечатляюще... А что касается двух неповторимых жизней, то какое значение имеет жизнь в сравнении с Целесообразностью... Слушай, ты говорил, что по теории вероятностей...

«Не я, а математик Пол Пот Пятнадцатый. Это незначительная часть меня... Однако ты неправильно понял теорию вероятностей, ибо она вовсе не исключает маловероятные события. А видимо, такое и произошло».

— То есть «все кончается, не знаю, когда и как, но когда-нибудь и как-нибудь»?!

«Не кончилось, как видишь. Не получилось».

— Так в следующий раз непременно получится!

«Может получиться... Только до следующего раза по теории вероятностей теперь...»

— Э-э-эх!

«Да брось убиваться. Без толку... Скажи-ка лучше: а если бы пастух промахнулся? Ведь он бы своим снарядом сделал то, что не сделал своим телом коскор!»

— Не сделал бы. Мы проходили на факультете. Плазмоид пролетает сквозь преграды тоньше ста тридцати миллиметров, как свет сквозь стекло. Собственно, он и есть почти что свет...

«Вам показывали, как он пролетает? Ты это сам видел?»

— Видел.

«А-а-а».

Вдруг Хмырин хватает инструменты, снимает ограждения, щитки, кожуха, пытается понять, куда идут всевозможные провода, тяги...

Нет, Ничего не понимает Хмырин в этих проводах и тягах. Не за что даже зацепиться. Почему, ну почему не удается ни до чего дойти своим умом, а как же в древности изобреталось все новое?! Неужели эта человеческая способность совершенно атрофировалась из-за нецелесообразности?!.

Появляется резервный флагман № 133 прим. Примчался на бешеной скорости, резко затормозил. Ему, точней, тому, кто в нем, вероятно, хотелось посмотреть своими глазами. А смотреть-то и не на что.

На следующий день вместо погибшего флагмана появился новый. Под тем же номером. И вместо мятежного коскора появился новый коскор. Конечно, Хмырин скоро узнал, что внутри флагмана № 133 А — Ираклий. Но о том, что внутри коскора № 18-80 ЕКО — учительница Ноябрина Фатьяновна, с которой он был знаком мельком, Хмырин не узнал бы никогда...