Перед тобой, уважаемый читатель, вторая моя книга о войне. Первая книга о войне «Вагнер» — в пламени войны» наполнена была событиями из первой моей командировки: бытовыми деталями, показана там же жизнь на базе «Вагнера», мое эмоциональное отношение к окружавшим меня событиям предвоенной и военной моей деятельности, а также моими мыслями, отражающими мое мнение о происходившем тогда. Здесь же, во второй книге, «Вагнер»: кровавый ринг», также будут и детали, и описание боевых операций, и людей, и их характеров, а также мои мысли, выраженные главным образом в заключительной главе книги, хотя свое отношение ко многим вещам я лаконично высказываю на протяжении всего этого труда. Но, главное, здесь будут истории из жизни многих людей.

Да, в эту книгу я ввел реальные истории людей, которые мне рассказали о своих боевых днях. Изначально задумывалась эта книга как художественное произведение, но получился очерк, в котором я пишу раз за разом о людях в тех событиях. Да, я брал интервью у бойцов, и потому, читатель, все изложенные здесь моменты не художественный вымысел, и даже не ситуации, основанные на реальных событиях, а что ни на есть настоящие факты о войне, имевшие место точно быть. Могут быть и спорные где-то моменты, не отрицаю, но ведь это война, и часто описать критическую ситуацию можно, но в память иногда западают именно те моменты, которые, наверное, связаны более с большим риском для жизни. Часто на войне трудно запомнить дороги, переходы с одного места на другое, и здесь необходима уже работа специалистов, историков, ученых… Пусть собирают материал, а мы им поможем восстановить все так, как было… Пусть людей опросят, и еще раз опросят, и потом будет вот вам и целая картина того, что тогда происходило.

Не отрицаю, что могут быть неточности, но только неточности, так как невозможно было досконально запомнить все в условиях, когда человек находится на грани жизни и смерти, все детали или очень точное свое положение в смысле географии — но речь идет сейчас здесь именно о реальных событиях. И сейчас я и мои товарищи по оружию собираем осколки происходящего, надеясь, что когда-нибудь из этих осколков будет выстроена вся мозаика тех дней.

А главное, читатель, углубись в саму атмосферу войны, читая строки книги, попытайся проникнуться тем, что прошли люди, которые показаны здесь. Да, книга складывалась из многочисленных интервью с реальными бойцами, которые о своей войне не любому журналисту-то расскажут и которые молчат о войне даже в кругу своей семьи.

Кстати обо мне… Здесь, в этой новой книге про войну, я уделю некоторое внимание дням, проведенным мной дома после первой командировки, а затем пройду по своей военной жизни штурмовика-артиллериста, работающего на С-60. С-60… да, такие орудия применялись в спецоперации и подразделениями группы «Вагнер», и подразделениями Министерства обороны России, и украинской стороной. Рассказ свой я буду вести все так же не спеша, не перетруждая читателя заумными фразами, и, кстати, от лирики я тоже как всегда буду очень далек. Хотя насчет лирических отступлений… Будут отступления такие, но немного совсем.

Почему книга называется «Вагнер»: кровавый ринг»? В моем сознании образ той борьбы ассоциировался и сейчас ассоциируется с рингом. Ты заходишь на этот ринг биться с противником насмерть, и нельзя выйти за его пределы. Выйти за ринг — это против правил, а драться в кровь, насмерть и без всяких правил внутри него позволено, и это надо делать. Надо победить противника, загнать его в угол или просто надо выстоять на ринге… Это ринг. Кровавый ринг. Да, ринг, на котором «Вагнер» спасал положение, в которое попали основные силы российской армии в начале спецоперации, ринг, на котором он побеждал и выстоял. Наверное, история «Вагнера» — это, образно говоря, и история того, как надо побеждать. Это история победителей.

Да, конечно, многие вещи я не смог вынести на страницы своей первой книги по понятным причинам, так как для многих фактов время не пришло еще. И в этом случае мне придется про часть многих событий умолчать. Все так же изменена часть позывных, а по многим событиям я не могу вам сейчас дать свою полную оценку. Кстати, есть и интересные цифры у меня по войне, но эти цифры пока нельзя выдавать ни в СМИ, ни в книгах, и потому они пока лежат у меня в столе. Время еще не для всего пришло…

Однако эта книга все же особенная. В этой второй своей работе я сделал все то, чего не было в первой книге, «Вагнер» — в пламени войны». Если в первой книге я описывал происходящие события так, как видел их, проходя командировку, то здесь же я сделал вставки, состоящие из рассказов реальных бойцов. Эти бойцы рассказывают о своих ситуациях, а сами их ситуации говорят о крови и героизме, неподдельном, настоящем мужестве и самоотверженности тех, кто был на той войне. Удивительные истории раскрываются в их рассказах, граничащие порой с мистикой, но все события, описываемые здесь, проверены и потому реальны. Рассказы бойцов я органически ввожу и в диалоги героев книги, и пишу о них от третьего лица, и делаю прямые вставки, в виде рассказов бойцов о себе, со ссылками на имена, фамилии и позывные. Вот имена этих самоотверженных, честных и храбрых людей, которые помогали мне создавать сей труд в качестве рассказчиков:

Свирилка Федор Викторович, сотрудник группы «Вагнер», фельдшер, командир группы эвакуации. Сейчас проживает во Владивостоке, награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Имя в книге его не изменено. Этот человек, как медик, спас 368 бойцов, если брать в расчет только бойцов с тяжелыми ранениями.

Воробьев Максим Александрович, сотрудник группы «Вагнер», медик, руководитель подразделения эвакуации. Ранее девять лет служил в составе сил Главного разведывательного управления, участвовал в боевых операциях. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге обозначен как «Макс».

Гайдаенко Леонид Юрьевич, сотрудник группы «Вагнер», специалист С-60, награжден ведомственными наградами группы «Вагнер». Позывной «Тирмич». Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге позывной не изменен.

Сотрудник группы «Вагнер» с позывным «Салтан», награжден государственными и ведомственными наградами МО и группы «Вагнер», имеет ранения. Участник контртеррористической операции в ЧР, выполнял задания страны в дальнем зарубежье, участник СВО. Сейчас проживает в Ярославле. В книге позывной не изменен.

Абдрахманов Марат Шамильевич, сотрудник группы «Вагнер», специалист расчета СПГ-9. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Позывной «Люс». Сейчас проживает в Йошкар-Оле. В книге позывной не изменен.

Редькин Виктор Иванович, сотрудник группы «Вагнер», штурмовик-стрелок, специалист СПГ-9, боец эвакуационной команды. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер». Позывной «Корнеплод». Сейчас проживает в Ярославле. В книге позывной не изменен.

Ряпасов Антон Михайлович, сотрудник группы «Вагнер», командир штурмовой группы. Награжден государственными и ведомственными наградами группы «Вагнер», имеет ранения. Сейчас проживает в Республике Марий Эл, в пгт Советский. Позывной «Чиновник». В книге данные не изменены.

Первую свою книгу я закончил тем, что приехал в конце декабря 2022 года в Йошкар-Олу. Приехал раненый, обдумывая следующий свой поход, который по моим планам должен состояться после того, как я вылечу рану… И события этой книги будут уже событиями второй моей командировки… Однако не хочу однобоко рассматривать ситуацию этой войны и несколько разбавлю свой рассказ о тех событиях историями других людей, фактами из других направлений работы нашей Конторы. А потому начну я этот труд не с марта 2023 года, когда я и отправился после ранения во вторую свою командировку, а отмотаю время немного назад, к середине 2022-го… Битва, в которой снова проверялся русский характер на прочность, как это было и чуть ранее, и в другие века, шла под Бахмутом на многих направлениях…

Итак, 2022 год, 12 сентября. Группа из четырех человек, старшим которой был Болотник, продвигалась к «Перекрестку». Задача группе была поставлена командиром батальона 3-го штурмового отряда Уорлоком такая: «Прибыть в район Перекрестка и влиться в состав основных сил, которые должны будут начать штурм объекта на Перекрестке». Перекресток? Это условное обозначение оборонительных сооружений вэсэушников, которые находились прямо на слиянии дорог. Перекресток представлял собой как бы букву «Т» — дорога, ведущая из Курдюмовки, упиралась в дорогу, поворот которой налево шел в Майорск, а направо если повернуть, то дорога шла в Бахмут. Вот это и есть тот самый известный перекресток, похожий на букву «Т». Важно было отобрать у ВСУ это слияние дорог, чтобы их группировки оставить без боекомплекта и продуктов, которые и шли подразделениям через этот перекресток из тыловых районов украинской армии.

Группа шла со стороны дачных поселков и зайти должна была к Перекрестку со стороны дороги, ведущей к Бахмуту. Передвигались по лесополосам, меж кустарников и деревьев. Группа состояла из командира с позывным «Болотник», двух пулеметчиков и бойца с позывным «Корнеплод». Корнеплод с самого начала сентября воевал и был уже, как говорится, обстрелянным бойцом, успевшим за это время поработать и на Сапоге, и раненых с двухсотыми потаскать. Спешили, бежали бегом, отдыхать было некогда, на себе несли боекомплект, гранатомет и две одноразовые «стрелы». Сам Корнеплод нес на себе боекомплект с морковками для РПГ.

Группа спрыгнула в овраг и пошла вдоль него… Разрыв, еще один и еще один за ним раздались по краю оврага где-то сзади, метрах в пятнадцати от группы.

«Минометы, нет… верно работает Сапог…» — пронеслось молнией в голове Корнеплода, однако было не до раздумий, и все, что происходило вокруг, Корнеплод воспринимал как данное, как обычное природное явление, так как организм за эти девять дней, что он был на войне, уже смирился со всем и заблокировал в голове его что-то очень важное, что должно воспринимать краски этого мира или выражать по поводу чего-то эмоции… Нет уже эмоций, а есть констатация факта: дождь — это бесполезная вода, солнце и зеленая листва деревьев — это только яркий шар в небе и определенный окрас растений, разрыв мины — это громкий звук и где-то там земля с пылью. Все на этом, и яркое восприятие этого мира отрублено — это тоже называется войной.

Группа, продвинувшись метров восемнадцать, попала на развилку, один проход в овраге вел прямо, а другой чуть правей вперед по диагонали. Куда идти? Командир группы Болотник повернул в правый овражек, и группа двинулась за ним. Два бойца, лежащие тут же, попадаются по пути. Это двухсотые, и лица их еще не почернели, но понятно сразу, что это мертвые… Их там по лицам определяешь сразу. Корнеплод перешагивает тела мертвых своих боевых товарищей и вместе со всеми пробирается все дальше по овражку. Здесь тупик, — констатирует факт Корнеплод, — бойцы уперлись в деревянный блиндаж и дальше прохода уже нет.

— Возвращаемся… — командует спокойным тоном Болотник, и группа поворачивает назад.

Наконец добрались до этой же развилки в овраге, но теперь уже завернули направо и пошли прямо, выйдя затем в траншею.

— Нам необходимо туда, — показывает Болотник рукой в сторону леса, находившегося за полем. — Только вот там открытка… а переходить поле все равно придется, — объясняет командир группе задачу.

Закурили.

— Готовы? — спрашивает Болотник группу.

Один из пулеметчиков чуть заметно кивнул головой.

— Попробуем, чего же… — резюмировал пулеметчик ситуацию.

А ситуация складывалась очень серьезная, ведь преодолеть открытку, это еще какая игра с судьбой. С этого поля можно уже не вернуться живым.

Однако, конечно, все готовы к броску.

Корнеплод, поправив ремень своего рюкзака, в котором содержалось пять боезарядов к гранатомету, понимал, что любой осколок теперь, если попадет в его боекомплект, может поставить крест на его жизни в секунду. Однако Корнеплод не сомневался, ведь он пришел сюда добровольно, пришел в том числе и рисковать. «А какая же война без риска», — подумал без всякого оттенка иронии этот боец из Ярославля. Да, Корнеплод был ярославским русским мужиком, и звали его Виктор, Виктор Иванович. «Надо так надо!» — пронеслось в его голове, и когда группа рванула вперед из траншеи в поле, Корнеплод, помогая себе левой ногой и упершись правым коленом в край траншеи, рывком поднял себя, встал на ноги и, немного пригибаясь, побежал к лесополосе. Уже когда добегал до края лесополосы, благо поле было не широким, начало разрывами поднимать землю вверх где-то сзади, сбоку, слева… Начались прилеты мин.

Болотник и один из пулеметчиков уже вбежали в кустарники, что были на краю леса, оставалось несколько шагов Корнеплоду и другому бойцу. «Бежать!» — неслось в голове Виктора, и вот уже деревья… У кромки лесополосы лежал совсем почерневший убитый боец, верно не успевший когда-то добежать до деревьев и получивший осколок или пулю, оставшись здесь лежать… «Здесь так не в первый раз переходят поле», — подумалось Виктору.

Кстати, сказать, если ты близко не знаком с человеком, то такой человек, скажем так, погибший боец, не воспринимается остро твоим организмом, он часть природного ландшафта. Бойцы, вбежав в лесополосу, сразу засели за деревьями, чтобы перевести дух от бешеного бега. А в поле, ближе к его центральной части, раздавались еще разрывы от прилетов украинской арты, пока все не успокоилось. Затем, собравшись вместе, снова продолжили движение. Быстрым шагом продвигались по тропе.

Шли, казалось, долго, пока не наткнулись на достаточно большую группу наших бойцов, в которых Корнеплод узнал тех, с кем еще проходили вместе спецподготовку в Молькино, а затем ехали на Донбасс. Абзай, Борцоне и тот маленького роста человек, похожий на якута, Тирасполь, Мальчик — вот все позывные тех, кого Корнеплод узнал. Командовал этой группой Абзай, он и должен был здесь на месте осуществить штурм. Затем, влившись в группу Абзая, продолжили движение и, перескочив дорогу, оказались в лесополосе.

Немного объясню читателю, как это выглядело… Если стоять лицом к Т-образному перекрестку, то справа будет дорога из Курдюмовки, которая и упиралась в этот украинский укреп, называемый «Перекресток». По правую и левую стороны дороги из Курдюмовки, прямо у пересечения дороги из Бахмута и Майорска, в сторону самой Курдюмовки находились украинские укрепления, что-то вроде блиндажей… или дотов. Сама дорога в этом месте была перекрыта в нескольких местах бетонными блоками, заваленными метровым слоем земли, и намотанной на эти все сооружения колючей проволокой. Потому, если кто-то хотел проехать этот участок дороги и завернуть затем направо к Бахмуту или налево к Майорску, то должен был ехать зигзагами, объезжая эти бетонные блоки с землей и колючей проволокой.

По дороге в сторону укрепа промчался старый советский «Москвич» зеленого цвета. По команде Абзая два пулеметчика, Корнеплод и еще несколько бойцов перебежали на другую сторону дороги и заняли там позицию среди кустарников, а остальная группа заняла позиции здесь же у края лесополосы, готовились к штурму и ждали по рации команды комбата. В этом месте наших было одиннадцать человек и плюс бойцы на другой стороне дороги. После команды по рации группа начала штурм. Корнеплод, пригнувшись, держа автомат в боевом положении, двинулся вперед по лесополосе в сторону укрепа…

Украинцы не ожидали нашего удара, и пять их бойцов, ничего не подозревая, у края лесополосы ломали молодые деревья, верно нужные им для хозяйственных нужд на объекте.

Один из бойцов, бежавших чуть впереди и справа от Корнеплода, заняв позицию у дерева, открыл огонь в сторону вэсэушников, с той стороны открыли ответный огонь. Корнеплод, кинувшись к дереву, также с ходу открыл огонь по отстреливающимся укровоякам… Очередь, еще длинная очередь, еще очередь… Корнеплод поменял магазин и снова начал бить очередями по кустарникам, из-за которых огрызались автоматы украинцев. Вэсэушники начали отходить назад к блокпосту от края лесополосы, и один из них, встав на правое колено, затем резко рухнул на правый бок, «Готов!» — пронеслось в голове Корнеплода. Двое других же, не поворачивая своих спин к штурмовой нашей группе, отстреливаясь, продолжали отходить. Рядом не унимался автомат соседа, а Корнеплод крыл очередями и менял магазины, ведя огонь и по кустарникам и перенося его на отходивших вэсэушников… Еще короткая очередь и еще — огонь автоматов за кустарниками стих, но со стороны блокпоста украинцы вели огонь теперь уже из пулемета… Где-то сверху пулеметная очередь над головой Корнеплода обломала ветки, и потому думать о прямом накате на блокпост с этой стороны уже не представлялось возможным.

С той стороны дороги шел также бешеный бой, где-то возле украинского укрепа разорвалась граната, заставив замолчать автоматы с обеих сторон буквально на три секунды, но не более, и бешеная перестрелка возобновилась. На этой стороне крыл из блиндажа украинский пулемет. Наш пулеметчик был тяжело ранен, ему прошило горло с правой стороны и ногу, и, оттащив его в глубь лесополосы, один из бойцов начал оказывать ему помощь. Однако Абзай, взяв с собой одиннадцать человек, смог обойти по лесополосе блиндаж, из которого велся огонь по нашим бойцам, и начать непосредственно штурм траншей и блиндажей за дорогой, идущей из Майорска в Бахмут. Теперь перекресток был взят в клещи, и противник, не ожидавший такого напора с нашей стороны, в панике просто оставлял свои позиции, уходя в ближайшие лесополки.

Еще какое-то время шла перестрелка с противником, но перестрелка уже не оборонительного характера, если бы вэсэушники пытались удержать этот Перекресток, а более для того, чтобы только прикрыться огнем, который поможет украинцам уйти с самого объекта. Перекресток был взят. У края лесополосы, где Корнеплод и еще один боец бились из автоматов, лежали два вэсэушника, мертвые, и далее между лесополосой и блиндажом еще один украинский двухсотый. Совсем рядом с украинским блиндажом валялись тела еще двух вэсэушников, которых уничтожили другие бойцы своим огнем из этой же лесополосы, в самом же блиндаже никого не было… Пулеметчик ушел. Там и здесь, и в других местах лежали трупы врагов.

За дорогой, ведущей из Майорска в Бахмут, шли зигзагами траншеи противника, и там же штурмовики обнаружили пять блиндажей. Блиндажи около самой дороги также имели бетонные перекрытия, и тот блиндаж, что справа, был сделан из железобетона и покрыт толстым слоем земли. Внезапный и уверенный удар по объекту принес свои плоды. Замечу, что если в районе девяти утра начали штурм, то закончился он уже только к вечеру. Придет время, и все бойцы, участвовавшие в этом военном деле, будут опрошены…

Необходимо будет узнать потом все моменты штурма, опросить всех его участников, а это уже работа специалистов-историков[1]. Штурм и удержание Перекрестка — это история героизма, и с этой победой, описанной мной выше, сама история Перекрестка еще не закончилась — объект потом придется отдать и снова забирать у противника. Но это будет потом, а сейчас…

К вечеру Корнеплода и других бойцов, принимавших участие в штурме, заменило другое подразделение «Вагнера» на захваченном объекте, а участников штурма отвели в лесополосу, что шла вдоль дороги по правую руку, если стоять спиной к Курдюмовке и лицом к Перекрестку. В этой лесополосе распределили бойцов по два человека на расстоянии в десять метров друг от друга, то есть выставили посты. Старшим был назначен здесь Борцоне. Бойцы начали окапываться. Однако Корнеплоду нормально окопаться не удавалось, так как то «птичка» в воздухе, то прилет мин украинских мешал это делать.

Через два часа с украинской стороны был выпущен боезаряд, поразивший Перекресток и убивший нескольких штурмовиков, заменивших Корнеплода и его товарищей на объекте. Были и раненые, одному оторвало ногу, и он истек кровью, а один из командиров отделения, которому осколок так вдавил грудь, что создавал для раненого особые мучения, выбил его из строя. Позывной этого старшего был Пожарник. Когда-то на гражданке он и правда работал пожарным, потому у него и был такой позывной. Потом уже, вечером, когда стемнело, этот командир, чтобы медленно не умирать здесь и чтобы с ним не возились его товарищи, и понимая, что эвакуационная группа просто физически не сможет дойти до Перекрестка, достал тихо… гранату и подорвал себя. Вечная память тебе!

Уже когда стемнело, ко всему этому начался еще и ливень, заливавший все вокруг… Разрывы мин и снарядов, сильный дождь и грязь — это все, что пришлось выдержать тем, кто был тогда там… Корнеплод просто во всей этой ситуации накрылся спальником от дождя и ждал утра. Настало утро, и уже часам к одиннадцати наконец-то в лесополосу к бойцам пришел Абзай и предложил сварить кашу. Начали варить, найдя чан и поставив его на огонь вместе с водой. Однако лживую тишину нарушил шум моторов и тот звук техники, который невозможно перепутать. Где-то ползла техника.

«Это БМП или БТР, а может быть и танк…» — пришло на ум Виктору. То есть, судя по доносящемуся шуму, что-то предстояло… Но все же сильно хотелось есть, так как пайки досюда не доходили еще, слишком уж далеко группа врезалась в оборону противника, и кругом стояло немало украинских точек. В этом случае не до пайков, и штурмовики пользуются тем, что добывают на позициях врага, — это боекомплект, еда, спальники, чай, сигареты, одежда… «Каши сейчас хоть поедим, согреемся», — думал так Виктор, с позывным Корнеплод. Но не удалось поесть сегодня… Начался бешеный удар украинской арты — шквал огня обрушился по занятым вагнеровцами позициям и по лесополосе, в которой они расставили цепь из постов. Работало по лесополосе все — сапог, АГС, полька, рвались снаряды и крупного калибра.

Корнеплод лежал в своем окопе, а осколки с тупым звуком впивались в толстые деревья, и мины рвались недалеко от его окопа. Разрыв снаряда засыпал Корнеплода землей… В этой ситуации приходилось только ждать окончания обстрела и надеяться лишь на провидение и на волю всех богов и демонов мира. Казалось, что обстрел идет уже час и более, но это только казалось, — удар украинской арты по времени продолжался с полчаса. Затем звук техники стал доноситься все сильней. По дороге со стороны Майорска к Перекрестку продвигались танк Т-72 и БТР. Заехав на объект, танк обстрелял блиндажи и лесополосу, подходящую к Перекрестку…

Начали рваться снаряды, и один из них, выпущенный из украинского Т-72, разорвался за сто метров от окопа Корнеплода… Украинский БТР, заехав на Перекресток, также начал бить по всему, что только сопротивляется. С БТР высадился украинский десант, как высадилась и с брони танка группа бойцов. Силы уже были не равны, явно. Штурмовики начали отходить, речи об обороне не могло и быть — не готовы были увидеть здесь технику такую. Штурмовики-вагнеровцы покинули блиндаж, или дот, называемый потом «норой», отойдя в лесополосу; то же самое делали и те подразделения, что заняли позиции в украинских траншеях. Начали уходить к старым своим позициям. Однако отступление остановил приказ Зомби, командира 3-го штурмового отряда, который приказал во что бы то ни стало собрать силы в кулак и отбить потерянный Перекресток.

— Помощь с воздуха будет, — пообещал Зомби.

Абзай начал организовывать людей. Отступление было прекращено, и группы, усиленные еще людьми, вскоре готовы были к новому штурму. Однако снова штурмовать Перекресток Корнеплоду не пришлось…

Необходимо было доставить на точку эвакуации раненых. Один раненый лежал на носилках, другого решили нести на плече и поддерживать сзади за ноги, и еще один, раненный в ногу, опираясь на свой автомат как на костыль, мог идти сам. Итого четыре здоровых и три раненых, два из которых идти не могут. Так и поплелись, взяв по дороге спальник из окопа Корнеплода и использовав его как средство для переноски раненого. Кстати, Перекресток все-таки отбили… Удар по танку и БТР нанесли с вагнеровского самолета.

Точно не знаю, и, наверное, еще были применены какие-либо для этого системы огня, но Перекресток был отбит. Затем, насколько я знаю, он снова будет потерян, и потом снова его отберут у врага. И еще отмечу кое-что важное… Здесь я писал о Борцоне, который принимал участие в штурме Перекрестка, а потом и был тем старшим той группы, которая стояла в лесополосе рядом с Перекрестком. Так вот, этот самый Борцоне был не простым человеком. На гражданке, до «Вагнера», он занимался бизнесом, был достаточно состоятельным человеком и пошел на войну по соображениям, так скажем, мировоззренческим. Я сам этого человека, Борцоне, помню еще с Молькино, а потом помню в эти же дни сентябрьские, как Борцоне и его друг Мальчик сидели вместе на корточках на «Велосипеде»[2], куда оружие и пайки свозили. Я на этом «Велосипеде» тогда гранатометы забирал.

— Вы откуда здесь? — спросил тогда я их.

А они так, с еле заметной улыбкой, просто очень, смотрят на меня, кивают мне оба, и Мальчик говорит:

— Так всю ночь на Перекрестке от танков уходили, они там блиндажи, которые мы заняли у украинцев, гусеницами разворачивали. Перекресток-то мы взяли, — продолжил он рассказывать, — но они ночью на танках явились к нам.

Этот момент я хорошо помню в том сентябре 2022-го. Так вот, Борцоне потом ранен был два раза и оба раза возвращался обратно на передовую штурмом, хоть ему и должность другую поближе к тылу и в самом тылу предлагали, но Борцоне все время отказывался. Так и погиб героем на передовой, в бою. Хорошо помню его лицо, спокойный очень был, волевой человек.

Далее Корнеплод продолжил свою работу уже в эвакуационной команде. Эвакуационная команда? Другими словами, эвакуационная команда — это сверхнапряжение сил, это высокая мораль и высокий дух, это когда надо через не могу больше даже, чем это бывает у штурмовика-стрелка, это когда очень много вокруг крови и оторванных конечностей, это когда мертвого надо дотащить до точки эвакуации, чтобы потом его тело могли получить родственники, или раненого дотащить во что бы то ни стало, чтобы вернуть его жене, матери, детям. Группа эвакуации — это надежда (!) на жизнь у того, кто истекает кровью. Эвакуация, медики, военврачи — это та неотъемлемая часть войны, которая постоянно находится на ногах, которой некогда приложить голову для сна, которая всегда под ударом противника наравне с командирами, пулеметчиками и кордистами, это та часть воинского сообщества, которая только по одному своему названию «военмедики» уже являются героями. И выражение на войне — группа эвакуации — обозначает надежду. Это как ангелы, только они не в белых халатах и не с крыльями.

Теперь Корнеплод жил в бывшем дачном поселке, который находился относительно близко к тому самому Перекрестку.

Я неоднократно проходил по этому поселку и могу вам описать его в двух словах только для понимания того окружающего мира, в котором все это действо происходило.

Дачный поселок… Этот поселок состоял не из каких-либо больших дач или там коттеджей — нет, совершенно нет, это были обычные совсем маленькие и побольше садовые домики. Садовые домики были разными: от деревянных будок три на три метра в длину и ширину, покрытые скатными крышами, до кирпичных домиков, четыре на шесть метров в длину и ширину. Двухэтажных домов лично я там не видел. Из белого кирпича и редко из красного там были дома. Были домики, собранные вообще из всякой шелухи и замазанные глиной, а потом оштукатуренные, имевшие белый цвет. Рядом с домиками находились очень небольшие сады, садики даже, сказал бы так. А вот дома, где имелись хорошие подвалы, и такие были, использовались нашими подразделениями для устройства там штабов, перевалочных пунктов для бойцов и складов.

В одном таком домике в подвале, помню, жил тыловик с позывным «Лобзик», и из этого же подвала он руководил своими людьми, доставлявшими пайки, генераторы и другое на позиции или перемещавшими все это по необходимости с места на место. Помню его подвал в кирпичном доме, по-моему, из красного кирпича, и помню подвальное просторное помещение, с бетонными перекрытиями в виде потолка. Лестница туда еще вела вниз обычная деревенская, какие к сеновалам в сараях обычно приставляют. Стол там у входа стоял у Лобзика и рация на столе… Как сейчас помню… вот ходит с деловым видом Лобзик около стола, курит сигареты, слушает рацию, что стоит у него на этом столе, и командует по этой рации, а еще выражает очень заумные мысли… А там же, помнится, в подвале, что еще использовался как перевалочная база для бойцов, сидят сами бойцы, продвигающиеся к передовой, на контактный бой с ВСУ… Сидят вдоль стен и в центре, молча сидят, ждут, автоматы у кого в руках, а кто-то положил перед собой свой АК, курят сигареты, а на улице, там вверху… слышны разрывы от украинской арты. И только у стола движения какие-то, где Лобзик со старшими подразделений что-то обсуждает временами, и рация работает, а в помещении, в котором человек сорок — тишина, все молчат, тихо курят, не хочется разговаривать. Это я помню. Это я для тебя, читатель, пишу о тех днях 2022 года, чтобы ты атмосферу саму тех дней уловил, как бы схватил эту атмосферу за хвост, а затем уже и представлял то, о чем рассказываю здесь…

Корнеплод теперь был в эвакуационной команде, которая и проживала в этом дачном поселке, и уходила отсюда за ранеными и убитыми. В эвакуационной группе, в которую входил Виктор, было четыре бойца, если считать вместе со старшим группы. А старшим был человек с позывным «Пастор». Жил Пастор в подвальном помещении, где и работал с рацией и своими бумагами, двое других бойцов жили в блиндаже, в глубокой земляной яме, накрытой бревнышками и поверх их черным пакетом, в которые пакуют двухсотых, и поверх этого пакета еще была накидана земля и лежало три старых бронежилета марки «Модуль-Монолит». Корнеплод, то есть Виктор Иванович, жил недалеко от блиндажа своих коллег и «офиса» Пастора в подвальном помещении…

Так рассказывал потом после войны сам Виктор Иванович о тех суровых военных днях:

— Утром ранним, в пять часов утра просыпаешься, и вставать не хочется, а надо. Если дождь, то с потолка капает вода, сыро же в подвале. В те дни я мало спал. И если весь день я работал на эвакуации, то и ночью покоя тоже ведь не было. Могли и ночью поднять. Временами вообще не спали. Тогда в эвакуационной команде я вытащил в составе группы более пятидесяти человек с позиций. Точное число раненых сейчас и не упомню. Бывали очень необычные случаи. Так вот один раз вдвоем несли раненого с позиции на носилках, несли долго очень. Вышли с раненым к Велосипеду, потом вышли с Велосипеда на дорогу и пошли направо к точке эвакуации. Должна была машина уже ждать нас. У раненого была сильно задета осколком нога. Глядим, медицинская машина, УАЗ наш, навстречу нам едет по дороге, и водитель показывает знаками мне, что он сейчас «за ранеными съездит, заберет и вернется скоро», чтобы нашего раненого погрузить. Тогда остановились мы у дома двухэтажного из красного кирпича, чтобы подождать машину, когда она возвращаться назад будет. Носилки около кустов поставили подальше от дороги, а я лично сел около стены дома. Хоть отдохнуть, думаю. С ночи не спал и днем с носилками все время. Сижу. Ждем машину назад. Через какое-то время едет наш УАЗ санитарный, «буханка», назад. Я смотрю на него и думаю, что вот-вот сейчас что-то произойдет. Вот через мгновение, но что-то опасное будет с этой «буханкой». И только она к нам подъезжать начала, как прилетело от украинцев что-то и разорвалось с той стороны у дороги. Осколками никого не задело, машина, разумеется, не остановилась и проскочила мимо нас, а мы просто в укрытие кто куда. Там еще один прилет и разрыв дальше от нас на метров двадцать. Я встаю и бегу к раненому, а мой напарник, с кем носилки несли, тоже туда к носилкам уже несется. Забегаем за кусты, а носилки пустые, раненого на носилках нет! Нашли его тут же у стены гаража, подхватили и в подвал дома закинули, пинком его с лестницы вниз спустили и сами за ним. Переждали, пока прилеты арты украинской не закончились… Он и правда сильно ранен в ногу был и не мог стоять, но в такой ситуации ускакать смог и на одной ноге за гараж, метров пять-шесть точно скакал. За семь месяцев, что я был там, историй много разных.

Вот так. И как ты понимаешь, читатель, работать приходилось Корнеплоду в совершенно разных условиях и в постоянном режиме, без продыху. Представь себе, что позиций много, и потому эвакуационная группа бывает на совершенно разных участках войны, и если здесь от дачного поселка до первых позиций на передовой, грубо говоря, было километра два, то от дачного поселка до первой точки эвакуации тоже два километра. Это грубо и по прямой, если линию так провести. А в реальности все еще сложней. К примеру, вот вам тяжелораненый, и значит, группу вызывают на определенную точку, и приходят они на точку, а там не один раненый тяжелый, а два или даже три. Или бегут на позицию за раненым, а на другой уже точке та же самая ситуация с ранеными, и те тоже ждут группу эвакуации. И людей для эвакуации раненых не хватает, и бойцов с передовой снимать нельзя, так как они там на передовой позиции держать должны.

«Несешь его, а он бывает так, что еще и стонет, и просит, требует ослабить или снять жгут», — рассказывал о тех днях Корнеплод. Часто ругался Корнеплод и со своим прямым начальником, старшим группы Пастором, и требовал его работать, работать и работать так же, как это делал сам Корнеплод, Виктор Иванович, так как Пастор бывало любил из себя «строить» и генерала, который бумажки только подписывает.

— Ругались с Пастором бывало, я его все заставить хотел, чтобы он на всех операциях бывал, исключительно на всех, так как троим нести раненого издалека руки устают и меняться надо, а бумаги подписывать каждый может, и я могу, а ты с нами носилки марш таскать, — объяснял свое недовольство Корнеплод.

О взаимоотношениях старшего группы эвакуации Пастора и Корнеплода сам Корнеплод так говорил:

— Он, Пастор, так рассердится на меня, что закричит мне, что «все, ты уволен, я увольняю тебя с этой работы». Мне часто странно или смешно даже было это от Пастора слышать… куда с войны уволить человека можно? Так что увольнял меня там несколько раз мой начальник, — с улыбкой о тех днях вспоминал Виктор Иванович.

Как-то эвакуационную группу Пастора вызвали на Галину-29.

Точку под кодовым названием «Галина-29» я, автор этой книги, хорошо помню. Я там стоял в передовом окопе когда-то. Так вот… вызвали их на эту точку. Это, видимо, было в районе 25-го или 26 октября 2022 года, так как с этой точки мы ушли на штурм Галины-30, под руководством командиров Бекера и Вамбы[3], именно примерно в это время. Могу плюс или минус на день ошибаться. И вот через сутки после нашего ухода наш окоп, который когда-то там был передовым окопом и контролировал и участок справа за полем, и последний кусочек лесополосы у поля, куда загнали подразделение ВСУ, и лесополосу за небольшой открыткой впереди, был уничтожен украинским гранатометчиком. Этот окоп и раньше хохлам мешал и крови у них много попил, и после даже нашего продвижения дальше окоп мог угрожать тем, кто был в лесополосе слева через поле, и мешал эвакуации вэсэушников, загнанных в остаток лесополосы.

Так вот, мы ушли тогда вперед, а нас на этом участке другое подразделение заменило, и вот уже через сутки вечером, когда стемнело, у этого окопа из нового состава прибывших бойцов шесть человек собралось. Подробности, почему собрались (?), не знаю, и придумывать не буду. Передвижения на Галине-29 были комбатом запрещены. Однако именно ночью по ним и ударили, предположительно из гранатомета. Попали точно (!) в окоп. Пять человек — двести, и один — триста. Вот за этим трехсотым и пришла группа эвакуации из двух человек, один из которых был Корнеплод. Сразу скажу, что это очень далеко от дачного поселка. Чтобы добраться от дачного поселка до Галины-29, нужно преодолевать и дороги, где-то открытые места, не защищенные кронами деревьев, и долго идти кабаньими тропами по лесополосам. А эти двое из эвакуации пришли туда ночью. То есть дошли ночью по всему этому бездорожью!

В этих местах бойцов-то с проводниками водили. Так вот нести трехсотого пришлось с трудностями. И только по моим расчетам, наверное, они несли его, если это была ночь, часа четыре. Мало того что многочисленные ранения, так еще и в спину опасное ранение, класть его на носилки на спину нельзя, так и несли его, положив на бок и проверяя всю дорогу его, на боку ли он лежит… А несли в темень, по тропам, по завалам черт знает каким, и непонятно, как они ориентировались. А теперь, читатель, представь себе, что они за сутки могли в подобных местах, эти бойцы эвакуации и медики, бывать в разных… И всем оказать помощь надо медицинскую, и вынести по бездорожью в темноте. Ладно, что Корнеплод, как он потом мне объяснил, ориентировался в пространстве хорошо, так как в прошлом своем проработал долго водителем профессиональным. Да еще, на этом же примере с Галиной-29… И этот пример говорит тоже, что доходили группы эвакуации до самого передка, до чуть ли не зоны прямого контакта с противником, ведь на Галина-30 уже прямо к противнику «лицом к лицу» стояли, можно сказать. Если же это день, то те, кто нес раненого, часто открытые места преодолевали бегом. А перевалы? Перевалы, эти холмы с трехэтажку, а то и с пятиэтажку… Крутые перевалы, спуски и подъемы, и нельзя уронить или протащить по склону или подъему раненого, его необходимо удерживать руками.

Бывает часто и так, что эвакуационные группы попадают и под огонь противника, под прилеты его арты. И, кстати, при любой критической ситуации, буквально любой ситуации, раненого медики не бросают. В эвакуационных командах такие люди работают, что и представить себе даже не могу, чтобы они бойца бросили — в случае чего, отбивать его будут до конца, хотя профессиональному медику, то есть человеку с медицинским образованием или с особой медицинской спецподготовкой, позволяется инструкцией прикрывать себя раненым в критической ситуации. Хотя насчет раненых и вообще насчет взаимоотношений в «Вагнере», скажу, что там никто никого не бросал. Кстати, медик, попавший в поле зрения противника, — противником уничтожается. Это я тебе, читатель, пытаюсь объяснить, что такое война, что такое атмосфера войны и как это бывает… работать на войне.

Однако в этой книге вы еще найдете и настоящие интервью, которые я брал лично у военных медиков, бойцов эвакуационных групп.

Сам Корнеплод, Виктор Иванович, за ленточкой, на этой спецоперации пробыл целых семь месяцев безвылазно. Отпусков у него не было.

Но прежде чем перейти к очередной истории, предлагаю читателю посмотреть еще на судьбы людей. Я понимаю! Знаю (!), что описать все то, что там происходило, просто не смогу физически, так как здесь необходима будет работа целых многочисленных групп специалистов, которые когда-нибудь займутся историей группы «Вагнер», в том числе и ее действий на Донбассе. Однако мы начнем писать о вагнеровцах, о тех днях, и пусть другие подхватят и напишут еще больше. Нужно с чего-то начать рассказывать о судьбах на войне. Да, возьмите любое направление работы вагнеровцев тогда на Донбассе, любое время, ткните пальцем в карту и назовите временной отрезок, и вы получите бои, бои, бои и мужественные поступки настоящих людей, людей с большой буквы. Вы получите настоящие характеры.

Вот рассказ от первого лица бойца-вагнеровца о тех днях… Рассказ сухой и не киношный, но наполненный правдой, той военной реальностью, которую не показывают сегодня в широких СМИ. Штурмовик-вагнеровец Антон Михайлович Ряпасов, с позывным «Чиновник», дал мне интервью. Он рассказывал о тех днях так:

— 18 сентября 2022 года группа добровольцев из Марий Эл в составе компании «Вагнер» прибыла на аэродром Миллерово, что находится в Ростовской области. Садясь на борт, мы были тепло одеты, ведь в Марий Эл уже было похолодание в это время. В Ростовской же области, когда спустились с трапа самолета, погода была еще летняя, солнце светило, еще можно было загорать. Нас встретил сотрудник компании, провел краткий инструктаж по дальнейшим действиям. Специально были подготовлены автобусы, в которых нас отвезли в ангар для получения обмундирования. У всех настроение было на подъеме. До ангара колонной двигались минут десять, и ждали у ангара каждый своей очереди, так как до нашего приезда прибыла другая группа добровольцев из другой области нашей Родины. Пока ждали, на аэродроме взлетали «грачи», на боевую работу. Многие с интересом смотрели, как и я. Не каждый день такое увидишь. Подошла наша очередь, мы подошли к ангару. Там стояли столики и сотрудники компании. Нам дали заполнить первичные документы о согласии в участии в Специальной военной операции. После заполнения документов мы продвинулись дальше по ангару, получать обмундирование. В ангаре царила суматоха и ажиотаж, так сказать. Ангар был забит военным обмундированием: одеждой, обувью, сумками и другим. Получив новое обмундирование, старые вещи, в которых прибыли, скидывали в огромную кучу. Только с нашей группы образовался целый курган из старого шмотья.

— А что выдали вам в ангаре, на этой перевалочной базе группы «Вагнер»? — спрашиваю я у Чиновника.

— Что я получил тогда? Получил два комплекта военной формы, ботинки, нательное белье, носки, сумку, коврик, спальник, панаму, бутылку воды и сухой паек. Принцип выдачи был «иди туда, где свободно, и получай все кардинально быстро». Двигались мы от начала ангара к концу, к выходу. Там стояли сотрудники компании, проводили инструктаж, требовали всех оставлять мобильные телефоны, сим-карты, иные технические средства, письма, фотографии, блокноты и тому подобное. На выходе нас ждал автобус, который вез до вертолета, доставляющего в учебный лагерь, я успел на самый крайний рейс. Другие же добирались на КамАЗах. Вылетели мы с аэродрома и полетели на Донбасс. Летели очень низко, в иллюминатор смотреть было страшновато, так как я первый раз на вертолете летел, тем более на малых высотах. Высадили нас в центре поля, откуда бегом перемещались к КамАЗам. Перед тем как загружаться в машину, нас пересчитали, далее мы быстро закидывали свой «шмурдяк»[4] в КамАЗ и сами занимали место, кто где мог. В самой машине мы сидели как килька в банке. После загрузки мы двинулись в учебный лагерь. Вечером этого же дня мы приехали к заброшенному пионерскому лагерю, заброшенному не от попадания снарядов, пожаров, а просто от времени. Находился он в глуши. Мы оперативно выпрыгнули из машин, построились, и сотрудники компании повели нас в летний актовый зал для заполнения контракта. Разместились под крышей, уже было темно, так что все достали фонарики. Сотрудники раздали всем бланки для заполнения и проинструктировали перед началом заполнения. Они всем все разжевывали, как и что заполнять. Тех, кто путался, как написать, они звали к себе, и их помощник под диктовку заполнял им бланки. После заполнения бланков нас отвели в столовую, там мы подкрепились сухпайками. В ангаре раздавали один сухпаек на троих. Но были те, кому не хватило, так как кто-то не стал делиться, и один из сотрудников высказался всем по этому поводу в нехорошем тоне.

После столовой нас отвели в «жилые» дома, старые бараки, где размещался личный состав. В каждый дом селили примерно по восемьдесят человек. Для размещения в домах были сколочены двухъярусные нары, было немножко тесновато. Пока размещались, сотрудники выбрали старших из наших групп, старшие выбирали желающих встать на «фишку»[5]. Потом всех проинструктировали, чтобы никто в темное время суток не отходил от своего дома, если в туалет, то только по двое. Когда вся суета завершилась, мы легли отдыхать. Ночь прошла спокойно, хотя было слышно где-то вдалеке разрывы. Рано утром всех подняли, кто-то пошел сразу в туалет, кто-то умываться, кто-то чай пить. Все ждали сотрудников и дальнейшего плана действий. В этом лагере мы находились четыре дня. За эти четыре дня мы толком ничего не делали, только получили оружие, бронезащиту, разгрузку и некоторые вещи по мелочи. Кого-то забрали на обучение по специальностям — на минометы, на ПТУР и на другое.

22 или 23 сентября нас поделили на группы, часть людей из Марий Эл и Костромы, и отвезли на пункт временной дислокации, откуда мы будем ездить на полигон для занятий. Нашим ПВД были автосервис и кафе, все на одной территории. Вечером как обычно кто чем занимался. Время на сон у нас было от двух до четырех часов. Кто как успеет. Рано утром мы вставали, грузились на КамАЗы и отправлялись на полигон. В КамАЗах было очень тесно, иногда даже не двинуться, а если кто-то еще на твою ногу присел, то приходилось терпеть до полигона, подвинуться было проблемой для всех. Везло только тем, кто сидел у выхода. На полигоне нас ждала муштра, различные виды боевой подготовки. Настолько там уставали, что день за днем пролетали быстро. В один из моментов муштры уже была мысль: «Поскорей бы на передок, а не вот это вот все…», причем не у меня одного. Нас обучали огневой подготовке из АК-74, ПКМ, «Корда». Так как я отлично отстрелялся из пулемета, то меня и назначили на специальность пулеметчика. Те, кто изъявил желание стать гранатометчиком, тот обучался стрельбе из РПГ-7. Гранаты метали один раз. Помимо огневой подготовки, проводили занятия по топографической, медицинской, тактической подготовке. На тактической подготовке была самая жара. Проходя полосу препятствий, инструкторы стреляли в землю рядом с бойцами, особенно когда ползешь. Таким образом за все время на полигоне был только один трехсотый, ему попал рикошет в спину и его увезли в госпиталь. Также нам показывали принцип действия БПЛА, кому-то удалось лично поуправлять «птичкой». А в основном на полигоне была муштра, муштра и еще раз муштра.

В конце сентября, когда мы были на полигоне, нас резко собрали, погрузили в КамАЗы, и мы поехали в автосервис, где временно размещались. По приезде те, кто оставался на фишке, получили БК, нас тоже отправили получать. Я пошел сразу получать ПКМ и БК к нему. Получив, пошел в расположение и начал забивать ленту патронами. Зарядил половину ленты, и здесь один из бойцов прибежал и сказал, что уже надо грузиться в машину. Пришлось попросить помочь добить ленту. Добив ленту и взяв вещи, я побежал к машине — наши уже грузились. Я закинул свой рюкзак за борт кузова и стал ждать своей очереди запрыгнуть в кузов. И вот я в кузове. Мы отправились ближе к ленте. Ехали около трех часов, стало уже темно. Прибыли в агломерацию Лисичанска. Насколько понял, это был частный сектор. Точно разузнать, где находимся, не могли, так как от машин не отходили, а вокруг были кусты, деревья, пруд, а вдали виднелись здания, в которых мерцал свет. Там мы ждали сотрудников, инструкторы должны были нас им передать. Там же мы подкрепились, сделали свои дела. Когда пришли сотрудники, они переписали наши позывные, номера жетонов, проинструктировали, и мы загрузились в машины и отправились на ПВД. Приехали мы на ПВД, это был один из цехов Лисичанского НПЗ. Там мы доукомплектовались боекомплектом, познакомились с командиром направления.

Еще на полигоне мы поделились на свои группы, кто с кем хотел, но командир перемешал все группы. Я попал в группу, в которой было четверо наших из Марий Эл и трое бойцов из Костромы. На ПВД мы пробыли до вечера и начали грузиться на машины. Поехали не все сразу, только первые три группы. Ехали мы в сопровождении БТР, до н. п. Золотаревка. Времени это заняло минут десять. Прибыв на место, мы выгрузились, и наша группа, состоящая из восьми бойцов, пошла в один из домов н. п. Золотаревка. Подождав около часа в одном из домов, мы выдвинулись на точку эвакуации, что располагалась недалеко от н. п. Золотаревка. Идти было очень тяжело, так как на себе несешь бронежилет, каску, пулемет, боекомплект, рюкзак с пристегнутым к нему спальником. Дойдя до точки эвакуации, которая раньше была ремонтным цехом местного «колхоза», расположились в гараже и стали ждать дальнейших приказов. Поздно вечером приехал командир, рассказал, что да как, показал карту боевых действий, позиции врага, наши позиции и точку, которую нам нужно было занять. После краткого инструктажа командир поставил задачу занять позицию в лесополосе, окапываться, маскироваться и работать. Проводник и наша группа выдвинулись в сторону лесополосы. Рядом со зданием стоял подбитый танк Т-80. Путь наш прокладывался в основном через «открытку», по полю. Шли быстро, тихо. Было тяжело, так как ноша была тяжела. Проходя по одной тропе, проводник показал, где располагаются мины, мы аккуратно их обошли и прибыли в лесополосу. Командир группы рассредоточил нас, поставил одного бойца на «фишку», и мы начали окапываться. На фишке стояли по очереди. Окапывался я быстро, так как это не первый был мой окоп. Вообще, я был больше подготовлен, чем мои товарищи, так как в прошлом я окончил военную академию.

— А кстати, — останавливаю я рассказчика, — речь о какой академии идет? Где вы учились до войны? — уточняю я у Антона Михайловича.

— Я учился в Военно-космической академии имени А. Ф. Можайского, в Санкт-Петербурге. Но продолжу… Окапывались мы всю ночь, утром, когда рассвело, в один момент услышали жужжание, сразу стало ясно, что это беспилотник. Благо была осень, листва еще не опала, и «птичка» нас не заметила. Рядом с нашей позицией находилась группа подразделения «Ахмат». Целый день занимались оборудованием позиции, каждый своим окопом. Совет нам дали: чем глубже, тем лучше. Вечером командир группы и два бойца отправлялись на точку эвакуации за боекомплектом и провизией. Эта точка была под кодовым названием «Ноль». На данной позиции мы находились два дня. За это время ничего интересного не происходило. Все было спокойно. Вскоре командиру по рации передали, чтобы мы собирали вещи и двигались на Ноль. Мы оперативно собрались и выдвинулись. На Ноле мы загрузились в пикап, взяли дополнительный БК и провизию и двинулись на другую позицию. Приехали на Ноль около МПЗ, выгрузились и пошли пешком до позиции. Шли около часа, все уставшие. Пришли на позицию, это оказалась высота, около железнодорожных путей и автомобильной дороги. С высоты виднелась часть укрепрайона ВСУ. На новую позицию мы прибыли ночью. Не теряя времени, начали окапываться. Я, как пулеметчик, выбрал самую крайнюю позицию с хорошо просматриваемым сектором обстрела. В первый минометный обстрел мы попали дня через два-три. Адреналин и инстинкт выживания сделали свое дело. Окапывались, маскировались постоянно. Естественно, не забывая стоять на фишке, наблюдать. На этой позиции мы пробыли около месяца до конца октября 2022 года. Все так же днем занимались наблюдением по фронту. Так как я пулеметчик, моя задача была держать оборону на своей огневой точке, следить за сектором обстрела. Как и все остальные бойцы. По очереди отдыхали. Самое сложное стало с начинанием дождей, особенно когда окоп не закрыт пленкой. Тяжеловато стоять, когда ты до нитки вымок, грязный, холодный и голодный. Но стремление выжить помогало преодолевать все тяжести. На Ноль за боекомплектом, заряженными батареями для рации и провизией ходили по очереди. К середине октября командира группы сняли с должности и меня поставили вместо него. Я получил рацию, гаджет и азбуку — шифровку для общения по рации. Весь октябрь выравнивался фронт, поэтому мы никуда и не двигались.

К концу октября прибыло пополнение, в частности, нашу группу поделили на две отдельные. Командиром группы я также остался, только в группе числилось теперь пять человек. Вечером 31 октября 2022 года на Ноле командир направления поставил задачу утром продвигаться по заданным координатам и занять позиции. Как поняли, фронт выровнялся, начали двигаться. После Ноля мы двинулись на позицию и начали готовиться. Никому в тот день не спалось, все были на мандраже. Ночью по лесополосе отработал наш танк, разминировал лесополосы, а мы экипировались. Я своим бойцам сказал брать самое необходимое и побольше боекомплекта. Наступило утро, по рации прозвучала команда к продвижению. Мы начали двигаться. С нашей позиции двигались две группы. Моя группа была замыкающей. На Ноле командир наказал: «Командир группы всегда двигается последним», и изначально я следовал этому. Пройдя метров сто от позиции, необходимо было перебежать по открытке метров триста, — сначала спуск, переход через железнодорожный путь, подъем и по полю до следующей полосы. Первая группа выдвинулась, мы через пять минут после них. Дождались, когда они перейдут открытку, и начали сами перебегать по одному. Все было хорошо, но в небе появилась «птичка». Начал работать АГС по этой открытке, через которую нам нужно было перебегать. Но приказ есть приказ, заднюю не дашь. Я дал команду направляющему по последнему разрыву быстро бежать до плит, на подъеме лежали плиты, это походу был строящийся когда-то автомобильный мост, и там переждать до следующего прилета, и перебегать дальше. И так по очереди. Увидели и услышали последний разрыв снаряда, первый боец побежал… Сначала бежал нормально, но на подъеме пошел пешком, и один из снарядов залетел прямо ему под ноги. Сразу крик, стон и одна фраза: «Помогите, помогите…»

Я, понимая, что сейчас его закидают, так как «птичка» в небе и наверняка корректирует, принял решение вытягивать его и заодно всем перебежать в другую лесополосу. За нами как раз шла группа эвакуации. Я с группой бойцов рванулся к трехсотому, и мы начали оттягивать его в канаву — там на подъеме была небольшая канава. Оттянули, и я сразу же начал оказывать первую помощь раненому. У бойца была разорвана кисть правой руки, посечено лицо и ноги. На руку наложил жгут, перевязал бинтом кисть. Все это происходило лежа, под прилеты снарядов АГС. Кричал я там так, как никогда в жизни еще не кричал, а группа эвакуации просто встала как вкопанная в лесополосе, откуда мы и начали перебежку. В этой канаве мы пережили четыре или пять прилетов, только тогда группа эвакуации побежала, но АГС не умолкал. Двое из группы эвакуации начали оттягивать трехсотого в сторону лесополосы, где располагались ополченцы, расстояние до которых было метров пятьдесят. Как только они начали оттягивать раненого, мы переждали последний прилет[6] и, резко встав, побежали по назначенному маршруту. За все это время, пока оказывали помощь бойцу, больше никому не досталось. Потом я этому очень сильно удивлялся и до сих пор удивляюсь.

Подбежав к лесополосе, мы начали двигаться пешком, все выдохлись. В небе был слышан беспилотник. Идти до позиции оставалось еще метров семьсот. Вдруг резко услышали жужжание. Над нами зависла «птичка», мы остановились и не двигались. Ждали, когда она улетит. До этого дня это срабатывало. Висела она минут пять, и мы услышали «выходы» снарядов АГС, и сразу все разбежались и упали на землю, прикрыли головы и ждали прилетов. Противник стрелял три раза по пять снарядов. Первый залп прошел удачно, никого не зацепило, снаряды ушли дальше нас. Вслед за первым залпом, с разрывом в пять или шесть секунд, пошел второй залп. Я прокричал, чтобы никто не поднимался, так как было опасно, а ведь в нас, как я подсчитал, прилетело в общей сложности тридцать снарядов. Их было очень хорошо слышно, когда они приближались все ближе и ближе. Я каждый разрыв считал про себя, чтобы дать команду на подъем и начать передвигаться к позиции. Двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый — разрыв. Я прямо почувствовал, как тридцатый снаряд разорвался позади меня, осколок пробил РД-шку[7] и попал в затылок. Сразу потемнело, звон в ушах и боль была такая, как будто очень сильно ударили палкой по затылку. Я сразу ладонью схватился за затылок, почувствовал, как хлынула кровь. Думал, все: «Приехал…», давай сразу доставать перевязочный пакет. Одной рукой держу затылок, другой достаю пакет перевязочный, разгрызаю зубами и начинаю перематывать голову. Один ПП использовал, достал просто бинт, начал и им перематывать. Лег на спину и ждал, ждал с мыслью, если все плохо, то засну. Но проходит пять минут, я в сознании, слышу в радейке свой позывной. Беру рацию, отвечаю. Командир спрашивает, как у моей группы состоят дела с продвижением. Я доложил, как полагается, добавил, что получил осколочное в затылок. На что мне передали, что придется ждать до темноты, рисковать отправлять группу эвакуации не станут. Я ответил, что понял. Полежав еще с минуту, решил, что мне не требуется эвакуация. Я встал, АГС по нам уже не работал. Начал собирать своих бойцов, благо никто из них не пострадал, все находились в радиусе десяти метров. Собрав всю группу, мы продолжили продвижение. Вскоре мы догнали первую группу, аккуратно начали подходить к ним. Метров за пятнадцать вдруг командир этой группы подал сигнал остановиться и не двигаться. Я сначала подумал мины, но оказалось, в небе над ними зависла птичка. Они находились в роще, под открытом небом. Моя же группа была незаметна для птички, поэтому мы чуть отошли в сторону и стали ждать, когда «птичка» улетит. Но «птичка» не улетала, а корректировала. И тут начались прилеты АГС, 82-го и 120-го минометов.

После прилета одной мины от 120-го миномета двоих бойцов из первой группы сильно зацепило, и это было слышно по их крикам. Они начали звать меня по позывному, чтобы я помог им. Командиры нас инструктировали, что если группа попадает под обстрел и там есть трехсотые, то не надо сразу туда бежать и оказывать помощь, так как с большой вероятностью тебя тоже ранит. Я прождал тридцать секунд и не выдержал, своим сказал оставаться на месте, окапываться… Я не мог просто слушать крики о помощи и бездействовать. Я подбежал к раненым, одному осколок залетел прямо под броник и, как я понял перебило позвонок, он не мог двигаться. Я быстро осмотрел его на предмет кровотечения, его не было. Он лежал недалеко от большого поваленного дерева, куда я его оттащил и сказал, чтобы он терпел и ждал, пока я помогаю другому трехсотому. Второй трехсотый был метрах в пяти от первого… Я, пригнувшись, подбежал к нему и понял, что у него тяжелая контузия, посечена рука и нога, все в крови. Он потерялся в ориентации, начал бредить, пытался на четвереньках уползти подальше. Я его остановил, оттащил под другое дерево и начал оказывать помощь. Его же жгутами перетянул ему руку и ногу. Наложил перевязочный пакет. Вколол промедол. Пока я оказывал ему помощь, он все мне кричал, чтобы мы все отсюда уходили, что нам конец. Я понимал, что он бредит, и просто молча оказывал помощь. А прилеты так и продолжались. После того как я оказал помощь второму, снова побежал к первому трехсотому. Он лежал на месте, я еще раз осмотрел его и заметил рваную рану, из которой сочится кровь. Взял тампонаж, заткнул рану и наложил перевязочный пакет. Вдруг боковым зрением вижу, как второй трехсотый встал в полный рост и пошел в сторону тыла. Я кричу ему, чтобы он упал на землю — и тут прилет 120-й мины метрах в десяти от нас. На моих глазах его еще раз посекло. Вокруг черный смог, звон в ушах. Первого трехсотого я накрыл плащ-палаткой и сказал, чтобы ждал, возможности эвакуации сейчас нет. И тут слышу крики, что командира первой группы тоже ранило. Я крикнул, что сейчас подбегу. Но сначала подбежал ко второму трехсотому. Начал его оттаскивать подальше от места обстрела, боковым зрением присмотрел упавшее дерево, оттащил его туда. Ему посекло вторую руку. Наложил свой жгут на нее и перевязал. Еще раз сказал ему, чтобы никуда не уходил и оставался здесь, ждал эвакуации. И побежал к командиру группы. Вместе с командиром группы был еще один боец, который успел уже вырыть приличный окоп, но командира первой группы сильно зацепило. Осколок залетел в руку, он сказал, что не чувствует ее, было видно, как сочилась кровь. Из медицины[8] у меня уже ничего не осталось, а его медицина была потеряна при передвижении, как он сказал. Пришлось с головы снимать бинт, разрывать чистые места на кусочки и затыкать рану. Заткнув рану, разорвал на нем рукав и им же перевязал.

Чтобы вы понимали, я метался от одного раненого к другому под прилетами снарядов и только потом понял, как мне повезло. Ни один осколок в тот момент меня не нашел. Уже дома, вспоминая это, я выдумал себе, что оказался невредим только из-за того, что помогал товарищам и мои ангелы охраняли меня в этот момент. Словами ту ситуацию толком не передать. В один момент, когда я одновременно оказывал помощь двум своим товарищам, по рации меня вызывали и спрашивали, что с моим продвижением до моей позиции. «Я оказываю помощь», — наконец ответил я им по рации, на что услышал мат и требование быстро передвигаться на назначенную позицию. Разговор был не долгий. Я крикнул своих бойцов, а в ответ тишина… Побежал к месту, куда сказал им сместиться, а они окапывались так усердно, что не слышали меня. Я всех поднял и приказал бежать за мной. «Птичка» все так же висела над нами, так же все прилетало. Я на десять секунд взглянул на карту, чтобы сориентироваться, куда бежать, — еще нужно было преодолеть триста метров, — запомнил, и мы побежали. В этот раз я был направляющим, так как понимал, что от меня сейчас зависят жизни бойцов. Я побежал, пробираясь через бурелом, повернул к железнодорожным путям, перебежал их, побежал вдоль железнодорожных путей прямиком до назначенной позиции, одновременно контролируя, чтобы никто не отставал.

Как только мы побежали, «птичка» последовала за нами. Прибежав на позицию, я увидел ливневую трубу под дорогой и приказал всем туда забежать, потому что «птичка» нас спалила, и соответственно сейчас будут прилеты по нам, а без укрытия поляжем все. Я подождал, когда все залезут в трубу, и сам залез туда. Труба была засорена на другом конце, я приказал расчистить, чтобы был второй выход и сектор для обстрела. Я начал отбивать свои координаты и пытался передать в штаб. В трубе связь не ловила, поэтому пришлось чуть вылезать на открытку. Где-то с минуту пытался связаться со своими по рации и краем глаза увидел, как прямо в меня летит горящий огонек. Через секунду разрыв, меня откинуло вовнутрь трубы, звон в ушах, в глазах потемнело, но меня не посекло. Бойцы на меня так удивленно посмотрели, когда я просто начал отряхиваться. И тут нас начали накрывать все теми же АГС, 82-м и 120-м минометом, раза четыре недалеко были прилеты от танчика. Я решил подождать с докладом и переждать, когда перестанут обстреливать. Где-то через полчаса обстрел прекратился, и я решил попробовать связаться со штабом. Вновь пришлось вылезти из трубы — связываюсь со штабом и опять вижу, как прямо на меня летит горящий огонек. И по новой так же откидывает, звон, темнота. И тут мне опять повезло, весь целый. Как понял, снаряд попадал выше трубы. Еще подождав с полчаса, я вышел на связь, успешно доложил и сказал, что сейчас буду пробивать тропу до Ноля. Как раз начинало темнеть, «птичку» уже не было слышно. Я получил одобрение и, взяв одного бойца, пошел пробивать тропу. Другим бойцам поставил задачу оборудовать огневые точки и держать оборону. И так как продвигались на эту позицию в суматохе, в темноте с трудом различались следы, поэтому я взял ветку, на ветку привязал шомпол, на шомпол — часть бинта с головы, и мы пошли потихоньку в сторону первой группы.

Перейдя через железнодорожные пути и входя в лесополосу, я начал протыкать землю этой приспособой, чтобы обойти мины, если они там были. Занимался этим я примерно минут десять, потом все бросил и на везение пошел к первой группе. Мне повезло, не подорвался. Когда пришел к первой группе, первый трехсотый, у которого осколок был в спине, так и лежал у дерева, — живой. Я подошел к нему, спросил о том, как он себя чувствует, и дал воды. Мы попробовали его поднять, но как только начали поднимать, он сильно стал кричать от боли. Нужны были носилки, которых у нас не имелось. Сказал ему, что сейчас иду пробивать тропу, а он пусть ждет группу эвакуации. Начал двигаться дальше. Командир первой группы к вечеру погиб — я узнал у товарища, что ему два раза посекло ноги, и ему перетянули ноги жгутом, но где-то не дотянули, и командир истек кровью. Далее увидел двухсотого с разможженной головой и здесь же рядом еще одного трехсотого. Раненого я спросил, как он здесь оказался, и тот мне рассказал, что они вдвоем продвигались к позиции и попали под птичку, а после удара арты дерево упало на товарища и разбило ему голову насмерть.

Мы пошли дальше, вышли к одной из групп, их тоже накрыло. У них также были трехсотые и двухсотые. Мы зашли к ним на позицию и начали ждать группу эвакуации. Прождали полчаса, нам сказали, что группа прибудет только через два часа, так как один проводник увел их не в ту лесополосу. Про себя проругавшись, мы пошли обратно к первой группе и начали пытаться самостоятельно эвакуировать трехсотого. Было уже совсем темно, пробираться через бурелом трудновато. Мы положили трехсотого на плащ-палатку, которой он был укрыт, и потихоньку начали тащить его, так как поверхность земли не ровная, везде ветки, бурелом. Трехсотому от того, что мы его тащили, было очень больно. Протащили мы его метров пятьдесят, а дальше не стали рисковать, потому что могли еще хуже сделать всем. Вернулись на свою позицию и начали окапываться, ожидая, когда прибудет группа эвакуации. По рации сообщили, что группа эвакуации двигается в нашу сторону и нужно ее встретить. Мы выдвинулись навстречу, встретили и довели ее до трехсотого. Погрузили его на носилки и вшестером понесли его на Ноль. Донеся до асфальтированной дороги, группа эвакуации понесла его, а я с другим бойцом пошли обратно на свою позицию. Пришли на позицию и продолжили окапываться. На следующий день я узнал, что трехсотого донесли до перекрестка и он там умер. До Ноля его не донесли. Один из группы эвакуации мне потом рассказал, что, когда его несли, у него была лихорадка, его всего трясло. На перекрестке он просто прокричал: «Я музыкант!», — и погиб. Позывной его «Кэмэл».

Йошкар-Ола. Улица Крылова. Мы живем с Татьяной в материной квартире на втором этаже в четырехэтажном доме, пока у меня дома идет ремонт. Сегодня 14 января 2023 года, суббота. Снег за окном. Новый год прошел. Кстати сказать, провели мы с супругой моей, Татьяной Владимировной, праздник в спокойной, уютной домашней обстановке. Маленькая, украшенная гирляндами и шариками елка на столе, которая мне будет по колено, если ее поставить на пол, и стол, на котором мы разместили вкусности… Да, еще телевизор и очень спокойные, домашние разговоры, которые мы тогда вели с супругой моей, — так мы встречали 2023 год. Я дома, позади боевая командировка на спецоперации. Вспоминаю…

О своем прибытии домой по ранению я никому из дальних родственников и даже близких друзей не сообщил. Не стал сообщать эту новость и главному редактору сайта «РОССИЯ-СЕГОДНЯ», который уже два года как выставлял мои работы по публицистике на своих страницах. Дело все в том, что я, отходя от военных событий, все равно тянулся к ним снова и мечтал, и даже планировал опять вернуться в окопы. Не в Африку, не на другой какой континент, а именно на Украину я собирался. Что-то меня сильно туда тянуло, и казалось мне, что я не доделал какую-то вещь там, не закончил там начатое свое дело до конца. «Надо вернуться и завершить всю эту войну», — рассуждал я тихо, не признаваясь никому в своих мыслях. И потом, медаль «За отвагу», которую я привез с собой домой, еще не завершала мой наградной список по Украине. Завершить наградной список мог только «Черный крест Вагнера», и я был уверен в том, что этой наградой уже награжден и ее необходимо забрать теперь. Я и сейчас, когда пишу эти строки, считаю, что нет выше награды, чем «Черный крест Вагнера», но это мои убеждения, может быть, кто-то и по-другому считает, а вот для меня этот крест выше, чем Золотая Звезда Героя России… У меня своя звезда, стального цвета звезда, и она на том самом Черном кресте.

В этот субботний день, а это первая декада января 2023 года, я не могу выйти на улицу, так как нога моя устает и что-то в голеностопе ходить мне мешает. Рана дает о себе знать. И не только рана на ноге, но и слышу я плохо, так как вся боевая работа, конечно, сказалась на организме. Перевязывала мне рану каждый день жена Татьяна, обрабатывая ее. Я помню, как вытащили мне тот самый осколок из ноги, осколок, который поднялся согласно снимкам рентгена на двадцать сантиметров вверх по ноге. Так вот, осколок вытащили. Это было на четвертый день после Нового года. Моя супруга Татьяна Владимировна, строгая, умная и заботливая женщина, уже 3 января говорит мне:

— Надо сходить к врачу и посмотреть твою ногу…

— Сейчас праздники по стране, — отвечаю я ей. — Закончатся праздники и пойду в поликлинику, снимки и документы из госпиталя все есть у меня.

— Я уже позвонила и договорилась. Нас примет врач из частной клиники, и там у них недорого совсем. Они работают в праздничные дни. Хоть посмотрит и скажет, как и что делать. Хоть посоветует что-нибудь…

— Вот, думаю, вытаскивать его, конечно, надо, ведь беспокоить потом будет. Мне медик так и сказал в Молькино, что надо в поликлинике настаивать на том, чтобы вытаскивали, жаловаться на боли и требовать. Иначе осколки хоть и обрастают жиром потом, но все равно болят всю жизнь. Так и живет человек. А в Москву в госпиталь я ехать не хочу.

— Посмотрит и даст совет врач, — отвечает жена. — Завтра идем, на четыре часа запись у нас в «Айболите».

На этом и порешили. На следующий день, одевшись тепло, в тапочках и с красивой своей палочкой, украшенной резьбой и покрытой лаком, как у знатного джентльмена, я и моя супруга вышли на улицу, направившись к ждавшему нас у подъезда такси. К назначенному времени прибыли в частную клинику. Называлась эта клиника «Айболит», на улице Кирова, в доме номер 13. Отстояли совсем небольшую очередь в приемной у стойки, где получают или оформляют карточки медицинские, и затем мы двинулись к кабинету хирурга. Кабинет хирурга находился на первом этаже. Клиника эта мне понравилась — все чисто, уютно, людей мало, отделка стен не такая, как в поликлиниках города, и в этой отделке чувствуется какой-то мастерский уровень. Заходим в кабинет.

— Здравствуйте, — говорю я сидящему за столом человеку в белом халате. Стол врача находился сразу налево у стены.

— Здравствуйте, — ответил мне врач, почтенный мужчина лет так сорока пяти, плотный и с роскошной черной шевелюрой на голове, указывая на стул, стоящий возле стола.

— У меня осколок в ноге, в голеностоп вошел, но поднялся вверх, как показывает снимок, — говорю я ему, присаживаясь на стул и приспосабливая к столу свою палочку. Протягиваю ему свой снимок, выписной эпикриз из Луганского госпиталя ветеранов и другие документы. Врач смотрит на документы, вертит высоко в руках снимок рентгеновский, на котором в области чуть ниже, наверное, малоберцовой кости проглядывается белый квадратик с маленьким выступом в нем по краю — мой осколок. Затем врач, положив на стол снимок, смотрит на меня и говорит:

— Вы с СВО? А где служили?

— «Вагнер», — отвечаю я, понимая, что здесь уместно это сказать при таких обстоятельствах, тем более что в документах моих и стоит в графах аббревиатура «ЧВК».

— Когда ранение было?

— 24 декабря 2022 года, потом в госпиталь на следующий день в Ростов привезли. Лежать не стал там и приехал домой лечиться.

— Понятно, — кивает мне хирург. — Ну, давайте-ка посмотрим, что у вас там, — показывает он мне рукой на кушетку, что стоит рядом с окном. Я подхожу к кушетке, оставив свою палочку возле стола. Ложусь на спину, снимая носок с левой ноги. Врач начинает осмотр, трогает мою ногу, проводит пальцами по ране и говорит мне:

— А давайте вытащим осколок?

— Согласен, — отвечаю я ему, и у меня в голове возникает образ операционной и ситуация, когда несколько врачей мне разрезают ногу, чтобы извлечь из разреза этот осколок. «Осколок-то у меня где-то в районе голени, наверное, если не выше», — думаю я.

— Вытащим, значит, — заявляет врач.

— А когда вытаскивать будем, — спрашиваю я его.

— Сейчас и вытащим.

— Хорошо, вытаскивайте, — отвечаю я ему и сам не понимаю, как он это тут в палате собирается резать меня.

— Вытащим, — говорит врач, постукивая своим ногтем о что-то твердое в моей ране. — Вот он, смотри…

— Где? — привстаю я и сажусь на кушетку, смотря на рану.

— Вот он, — стучит врач по ране и показывает мне на сгусток крови в ней. — Это осколок, он вышел у тебя назад.

— Вышел? Он же вверху был? — удивляюсь я и, наверное, более радуюсь такому событию необыкновенному.

— Да, вот он. Ну, выдергиваем?

— Выдергиваем.

При этих словах я ложусь на спину и жду, что будет дальше. Врач отходит к столу, берет какие-то инструменты, возвращается ко мне, трет чем-то мокрым рану мою и… И тут я взвыл от такой резкой и сильной боли, да так взвыл, что аж чуть не завопил. Неожиданно так и резко, и быстро все произошло. Оказывается, он банально зацепил инструментом-клещами своими мой осколок, чуть торчащий из раны, и выдернул его. Сажусь на кушетку и по привычке говорю:

— Обезбол нужен. Есть?

Врач на меня непонимающе смотрит и почти не реагирует на мое требование по поводу обезбола. Я понимаю, что для него, этого человека в белом халате, такая процедура дело обыкновенное и обсуждению даже не подлежит. Затем он кладет мой осколок на марлю, что лежит на столе у него, выходит в коридор, куда перед осмотром вышла моя жена, и зовет ее в кабинет. Затем он жене моей дает советы по уходу за моей ногой по поводу обработки раны, мазей и бинтов. Я в это время встаю с кушетки и подхожу к столу.

— Вам придется немного заплатить… Сам-то я ничего с вас бы и не взял, так как у меня и совесть не позволяет брать деньги с воевавших, но клиника требует… Я сам в больнице работаю, а сюда хожу в определенные часы по договору с клиникой.

— Понимаю, все понимаю, — отвечаю я врачу. — Вы выполняете свою работу и хорошо очень выполняете, а за настоящую работу надо всегда платить. Заплатим сейчас же, не беспокойтесь, и никаких недоразумений быть не может по поводу денег. Не проблема это.

— Две тысячи рублей[17], — говорит врач и пишет нам бумагу об оплате.

Немного расскажу о тех моментах, которые у меня были после первой командировки. Да, первая моя командировка в 2022 году, о которой я написал в своей книге «Вагнер» — в пламени войны», была более активной, чем вторая командировка уже в 2023 году. В первой своей командировке я был простым штурмовиком-стрелком, работал на передовой, и там даже нельзя было предположить, что с тобой будет через каких-нибудь полчаса. Такова жизнь штурмовика-стрелка, который живет в окопах, ходит на штурм или бывает в постоянных переходах с места на место, находится под каждодневными прилетами мин и снарядов противника. Как это отразилось на мне? Не знаю. Я считал и считаю сейчас, что мое дело правое и такова жизнь, которая состоит из вечного боя за власть и ресурсы. А мир? А мира нет — есть только перемирие, небольшой временной промежуток между боями или целыми войнами. Весь мир, все животные и насекомые, вся природа борется за свое существование и все живые организмы, чтобы выжить, поедают друг друга. Из смерти так рождается сама жизнь. И потому с такой философией у меня не могло и не может быть каких-то сопливых мук. Только гордость за проявленную доблесть, и, если я выжил, значит, я победитель в этом мире, — так я рассуждал, и так рассуждаю и сейчас. Однако трудно было привыкнуть после военных дней к обычному графику.

Я не спал. Я не мог заснуть вообще, от слова совсем… Часто я ходил днем сонный и думал: «то ли поспать, а то ли нет», и не факт, что если даже я лягу днем спать, то усну. Так и спал урывками, не мог войти в график, как у всех. Но время шло, и нога становилась все лучше. К концу января 2023 года я уже в тапочках мог ходить, не хромая почти, хотя рану все же чувствовал. Обувь зимняя мне мешала все же нормально ходить, а высокий бортик зимних ботинок создавал большие неудобства. Я выходил с палочкой до ближайшего магазина в обычных тапочках и все же часто останавливался, чтобы усталая нога отдыхала, — стоял и опирался на палочку и на здоровую правую ногу. В конце января 2023 года я все же для себя все решил. «Точно поеду снова, как заживет рана, а потом, как вернусь из командировки, устроюсь на базу “Вагнера”, должностей там много…» — думал я так и не решался сказать об этом жене. В это же примерно время я задумал поехать в Москву, к своему давнему другу и наставнику — писателю и публицисту Сергею Васильевичу Городникову.

Три дня я пробыл у него дома, где мы смогли повидаться и поговорить о многом. Сопровождала меня в Москву, разумеется, моя Татьяна Владимировна, которая не просто мне жена, а боевая подруга, моя верная помощница, мой ответственный секретарь и настоящий товарищ. Да, я плохо спал, и первые недели мне рассказывала супруга, как я во сне «все время воевал». Мне первые две недели в особенности снилось, будто я бегу с автоматом по лесополосе, вот я стреляю и кричу товарищу своему, что возле меня находится: «Стреляй! Стреляй!» — и тут же на последнем слове я просыпаюсь и осознаю, что нахожусь дома, в собственной постели. Так примерно бывало раза три, но не более. По крайней мере, я так помню. И вот я снова сплю, сплю и вижу сон, как я по этой же лесополосе убегаю от украинского танка… Я вижу, как смог от танка уйти и смог занять позицию… Просыпаюсь среди ночи, настроение хорошее и приподнятое, такое, будто побывал снова вместе со своими товарищами на важном деле. Кстати, если я просыпался от таких снов, то всегда было настроение приподнятое, азартное, что ли. Вот так это все и было со мной тогда…

Иногда, когда я совсем не мог уснуть, я вставал и бродил по квартире, пил чай, сидел в ванной комнате и курил сигареты — думал, передумывал все, вспоминая каждый миг и проживая этот миг вновь и вновь. Вот я в окопе, вот я бегу с автоматом, вот нас кроет украинская арта, а вот я с Регби и с Суховым в разведке, а вот я бреду по лесополосе и ищу своих. И так до минуты, и порой до секунды я снова проживал те военные моменты. Обдумывал снова и снова, как бы я поступил, если бы опять оказался в такой ситуации, и приходил часто к выводу, что и не было у меня другого варианта, кроме вот того самого… того самого — правильного. Я передумал в те ночи и дни многое, думал о жизни на войне и жизни в мирное время, удивляясь контрастам этого мира. Вот мир, в котором копейки не стоит человеческая жизнь. И вот мир, где из какой-нибудь чуши могут сделать проблему глобальную. Вспоминал своих боевых товарищей и думал о том, где они и что с ними сейчас.

Вспоминал друга Сухова и нашего пулеметчика Агаму. И думал, что, наверное, они тоже сейчас обо мне думают, вспоминая те дни и находясь, верно, уже дома у себя. Военные сны скоро прекратились, сон вернулся, то есть режим дня восстановился у меня. В этом во всем нет ничего необычного или особенного. Просто на войне ведь не спишь часто или спишь урывками, и нет там режима сна и бодрствования. Более того, наверное, мозг в той обстановке и не спит вовсе по-настоящему, как это он делает в мирной жизни. Ты там всегда начеку. Именно поэтому при сбитом графике, когда весь организм привык к бодрствованию, человек не может найти себе место для отдыха, не может войти в привычное состояние. Однако это временное явление. Другое дело, что очень часто я замечал такую вещь: мы все, кто там побывал, становимся все же намного добрее к своим близким, да и к окружающим мы стараемся относиться намного снисходительней, чем это было до наших военных командировок. Настоящий ведь враг — это смертельный враг, а здесь, если даже человек тебе неприятность сделал, то это еще не враг, это не враг и не друг, это просто так, как у Высоцкого поется.

Одним словом, организм мой отходил от жизни на улице и от недосыпа, и от впечатлений, врезавшихся в память. Сознание же мое говорило мне: успешно отстоялся и еще надо все повторить, я удовлетворение испытывал от проделанной работы. И не зря в этой командировке побывал, так как осознавал четко и ясно, что пользу я принес нашей «боевой команде». Польза — это урон противнику, а этот урон я нанес ВСУ, как мог, так и нанес. Что от меня зависело, сделал. Однако все время казалось, что мало еще сделал…

И вот, когда уже переехали мы с супругой к себе домой после ремонта, я начал писать о войне первые строчки… Но не писалось, так как для написания книги время необходимо, а я же понимал, что времени у меня нет и скоро опять поеду в командировку. Поеду, только вот заживет у меня все. За время лечения я много читал, смотрел как всегда свои любимые научные и научно-популярные документальные фильмы, читал и смотрел новости о политике, особенно интересовала позиция украинской стороны по поводу группы «Вагнер», и в этом ключе я просматривал видео с интервью с пленными вэсэушниками, а также интервью тех вэсэушников, которые выступали на каналах противника. Ведь важно понять то, как сам противник оценивает ситуацию. В этих новостях я отделял зерна от плевел, чему научился за десяток лет пребывания в политическом процессе. Кроме того, в этот период я много разговаривал со своей дочерью, которая заканчивала уже педагогический колледж и планировала поступать в вуз, а также успел сходить несколько раз в театр. Побывал на спектаклях в Академическом русском театре драмы имени Георгия Константинова, а также в Марийском театре оперы и балета имени Эрика Сапаева, и еще сходил на концерт в Дворец культуры имени 30-летия Победы. Когда смотрел концерт во Дворце культуры из правительственной ложи, мне пришла мысль о том, как же жизнь многолика, изменчива. «Вот только-только я относительно недавно сидел в окопе, и около меня лежал деревянный, почерневший мой товарищ по оружию, а под моим спальником прижился дождевой червь, на которого я перестал обращать внимание и воспринимал его как банальную природную достопримечательность, и сегодня я уже смотрю на все это театральное пиршество вот здесь», — думал я тогда, удивляясь контрастам этого мира. Такие же мысли меня посещали и на улице, бывало. Проезжал на автомобиле по улицам Йошкар-Олы, мимо меня проносились здания, витрины, строения на Брюгге, и не верилось, что реальность может так быстро меняться.

Уже тогда пришла мне мысль, что вся жизнь наша зависит от смены декораций и все мы актеры в том или ином спектакле. Сегодня мы играем одну роль, и слова наши, значит, должны соответствовать этой роли, и одежда, и поведение наше должно соответствовать этому вот спектаклю, и даже наши знакомые, наше окружение должно соответствовать… Сменились декорации, предположим, и меняются наши слова. И характер меняется. С характером не знаю, но человек при смене декораций начинает стремиться соответствовать им. А если не соответствует? Тогда его выгоняет «режиссер» из определенной роли, помещая человека в соответствующую его характеру или его поведению роль. Лицемерие какое-то? Нет — борьба за выживание.

Однако все же пусть этот мир лучше подстраивается под нас и сам пусть под наше видение меняет себя в нашей пьесе или спектакле. Просто, если устали от старой роли, выучите новую роль и соответствуйте ей. И играть эту новую выученную роль необходимо именно в том произведении, для которого эта роль и написана. То есть не перепутайте здесь спектакли, и не надо одеваться д’Артанья́ном и читать его слова, если спектакль идет по Тургеневу «Отцы и дети». Несоответствие роли своей в жизни может и убить даже, и этот факт на войне проявляется еще как… И чтобы мир прогнулся под нас, надо банально роли и пьесы не перепутать. Я так думаю. Ну, вы поняли, те, кто умный. Это возможно еще как, только уметь надо. Но, похоже, слишком я увлекся своими рассуждениями, а нам ведь надо в повествовании моем идти далее…

Итак, прошло уже около трех месяцев. Силы я восстановил. Нога зажила, и теперь я мог быстро ходить и даже бегать. И не знаю, выдавало ли во мне что, но супруга моя, Татьяна Владимировна, как-то меня спросила, когда мы ужинали, ведя разговор на какую-то интересную тему:

— Ты ведь снова собираешься ехать на войну?

— Собираюсь.

— Я знаю, что собираешься. Не успокоился ведь…

— Тянет меня туда. Я съезжу еще раз. Чувствую, что как будто что-то еще не закончил, — говорю я ей.

Однако подожди, читатель… Отвлекусь. А что же в это время, в марте 2023 года, пока я находился дома и излечивал свою рану на ноге, происходило на Донбассе? А все то же самое. Кровавая мясорубка продолжала свою работу, и наши подразделения вагнеровцев все так же вели ожесточенные бои под Бахмутом и уже в самом Бахмуте.

Кровь, честь, отвага и предательство, героизм и трусость, самопожертвование и ярость переплелись во всем том, что там происходило тогда. И каждый день, и каждый час того противостояния порождал героев там, и каждый день там умирали люди. Чтобы примерно было понятно, о чем я говорю, прочитайте то, что рассказал мне Макс о тех днях начала марта 2023 года…

— Я с января 2023-го на Донбассе, в «Вагнере». Помню, вот в конце февраля или в самом начале марта это было. Бахмут… это там за кладбищем, там, где коттеджи. Так вот, я был в эвакуационной команде, и в подчинении у меня было два человека на тот момент. Точка наша была, то есть где эвакуация остановилась… это после железки, в подвале, пристрой дома такой, как бы подвал, но не совсем подвал, — там и жили. Дом сгорел, и интересно то, что бетонные основания у дома от пожара так нагрелись, что согревали наше подвальное помещение еще долго. И вот, поступил вызов, что был «прилет по расчету РПГ, и старший расчета РПГ ранен». Прибежали на вызов. Смотрим, а командир расчета в полусидячем положении находится и без сознания. Ему до меня два раза сердце запускали, и я ему там же запускал четыре раза сердце, искусственное дыхание делали. Пульс не прощупывался. Капельницу поставил, на бок его положил, так как пена изо рта пошла. Вызвали машину и ждали ее долго, так как по дороге резину у машины пробивало два раза. Они запаску меняли, останавливались, все долго было. Несли этого старшего расчета на носилках шесть или восемь часов… Там развалины, хлам, завалы, не пройти просто так и отдыхать хоть немного надо, прилеты и птички летают. Пока несли его, я не помню сколько, со счета сбился, сколько раз я ему сердце запускал. Донесли до машины. Поместили его на заднее сиденье и давай ему искусственное дыхание делать. Думаю, что он эпилепсией болел и скрыл это. У него ладно хоть был на пальце надет пульсоксиметр, и он показывал, что человек жив. Привезли на «Звезду», так называлась точка эвакуации. Эта точка в бывшей школе находилась. А там мужики на «Звезде» и говорят мне: «Умер, двухсотого ты привез. Он уже все, мертв». Они его все в мертвые записали. Уже к двухсотым отправляют в морг. Я им говорю, что он жив. А мне к тому же старший мой сказал, что если я его не донесу, то мне конец, и я, естественно, давай доказывать коллегам, что этот гранатометчик, которого мы донесли и довезли, живой и живее всех живых. «Вон, — говорю им, — посмотрите на пульсоксиметр, посмотрите на процентное содержание воздуха в легких — живой он». Проверили. Живой. Точно живой. Раненых-то там поток целый, — поясняет ситуацию мне Макс. — Оказалось, что я его в искусственную кому ввел, медикаментозно. Перемотали его. А потом уже, только через сутки, он пришел в себя в госпитале. Там в госпитале сказали, что осколок два-три сантиметра до сердца ему не дошел, попав сзади в легкое. Ему поставили дренажную систему, закрытый клапан сзади и открытый клапан спереди, чтобы жидкость из легких не смогла выходить.

Старший расчета РПГ, которого спас тогда Макс в Бахмуте, проживает сейчас в Санкт-Петербурге.

То есть возьмите навскидку любой день и даже любой час и любое направление работы «Вагнера» в той борьбе, что происходила тогда, и вы сможете увидеть то, что ярче и острее любого киношного боевика. Расспросите любого вагнеровца с любого направления на Донбассе в 2022 и 2023 годах, и на любое время вы получите горячие сводки настоящих боев. Разве что только они молчат часто и не всем расскажут о войне…

И вот, в конце марта 2023 года, по истечении трех месяцев моего пребывания дома, к жене на телефон позвонили. «Здравствуйте. Можно позвать к телефону Льва Трапезникова? Это с работы его беспокоят». Жена отвечает на это, что можно, и передает мне трубку телефонную. Не буду здесь передавать весь разговор с сотрудником «Вагнера», но скажу, что мне предложили поехать в командировку, спросив меня: «Готов?» — на что я ответил уверенно: «Готов!»

Предложили здесь же по телефону выбрать мне свое будущее направление работы — хоть в Африку, в любую страну на выбор, или на Украину. Я выбрал работу на Украине. Выключив телефон, я, приободренный, не скрывая своей радости, побежал собирать сумку… Все снова завертелось… Вещи, зубные щетка и паста, а вот мыло и еще надо взять с собой в дорогу немного вкусного, и надо сбегать в военторг — крутилось у меня в голове. Супруга начала помогать мне собирать сумку.

Перед отъездом за день, вечером, сидели с дочерью на кухне, разговаривали. Долго разговаривали. Я рассказывал ей о нашей семье, рассказывал даже то, что еще до этого ей не говорил. Говорил о ее деде — моем отце, рассказывал о ее прадеде и прабабушке, и про прапрадеда ей рассказывал, передавая свои знания, полученные мной от своего отца и деда. Затем я удивлял ее рассказом о том, как наша семья восстановила силы после потерь в Великой Отечественной войне. Говорил ей о семейных ветвях, раскинувшихся от деда моего и ее прадеда, и где и какие родные теперь у нее есть на этой земле, и в каких городах они проживают, и чем они занимаются. Затем наш разговор пошел снова о наших с ней предках, переключившись на историю страны и ее будущее. Я всегда, глядя на свою дочь Екатерину Львовну, отмечал, что молодежь у нас растет отличная, умная, сильная, эта молодежь не тащит за собой множество химер, наша молодежь смотрит вперед. Так и надо. Из старого хлама необходимо оставлять только самое полезное, остальное надо безжалостно сжигать, чтобы старые химеры не отравляли жизнь современным поколениям. Нельзя на примерах крепостного крестьянина или вельможного холопа учить современную молодежь новому, ведь новые времена порождают новые экономические отношения, и согласно этим отношениям рождается и новое мировоззрение. Потому любимые книжки отцов и дедов часто не понятны молодым людям. И значит, надо в литературу вводить новые времена и новых героев, которые родились при капитализме и желают строить капитализм с человеческим лицом, а не служить, как холопы своему барину. Ведь сейчас двадцать первый век, а не девятнадцатый. Хотя и здесь, конечно, мы должны обращать внимание молодежи на трудовые и военные подвиги наших предков, а также обязательно им говорить о достижениях в науке, технике и искусстве. Но, вспоминая героические свершения предков, необходимо более обращать внимание на их сильную генетику, природную одаренность, свойственную нашему народу по определению, и рассказывать о событиях истории как ступенях эволюции, которые проходит наш народ, совершенствуясь с каждым витком своего развития. Необходимо объяснять им, что и почему и от чего зависит то или иное событие, происходящее или произошедшее в стране. Научите понимать их жизнь, а не просто рассматривать картинки из жизни. Да… в тот вечер мы говорили и говорили о многом…

И вот 24 марта 2023 года. И снова автовокзал города Йошкар-Олы. Но во вторую командировку меня провожать уже собрались все. Пришла моя мать, Зоя Максимовна, моя дочь, Екатерина Львовна, и конечно же моя супруга, Татьяна Владимировна, тут же была. Я дал всем ценные указания и сухо, без всяких эмоций сказал всем «до свидания». Сел в автобус, следующий до Казани, и поехал. И снова железнодорожный вокзал Казань-1. В этот раз в Краснодар я поехал в СВ, чтобы народу вокруг меня поменьше было и чтобы не задавали лишних вопросов, так как я был в демисезонной военной полевой форме. Да, я сразу поехал в форме, чтобы не стоять в очередях на складе, и потом мне уже положено было являться на работу в «Вагнер» при всем своем.

В СВ я расположился согласно своему билету на правой полке. Повесил на плечики свою форму и остался в спортивных штанах и свитере. Две или три остановки ехал один, затем ко мне заселился мужчина лет так тридцати пяти. Он был не один, с ним были еще две женщины, которые явно принадлежали к одной компании, как я понял, коллеги, направляющиеся в командировку. Женщины — коллеги моего соседа поселились в соседнем купе нашего вагона. Иногда мужчина выходил из нашего купе и заходил к своим коллегам.

Мы с ним разговорились по дороге. Оказалось, что эта компания — медицинские работники, причем не простые врачи, а люди с научными званиями. Мой сосед оказался кандидатом медицинских наук, и ехал он на курсы повышения квалификации. Вся группа его ехала читать лекции. Мы разговаривали с соседом о медицине. Больше я задавал вопросы ему, стараясь не рассказывать, кто я и что я. Время тянулось в поезде не быстро, и эти сутки я все же посвятил сну и старался не думать о предстоящих событиях. Несколько раз звонил своей жене, и она мне сказала, что как только я уехал, то почему-то мне пришли от «Вагнера» деньги в количестве 60 тысяч рублей. Потом я узнаю, что такие же суммы еще два раза приходили — это получалось, что или по ранению, или отпускные. Я не разбирался по этому поводу, так как мне было не до этого…

Но поезд шел, и вот уже Волгоград. Остановка в Волгограде. Дверь моего купе открывается, и на пороге я вижу молодого мужчину в обычной демисезонной синей куртке, которую я и не запомнил толком, так как она была совсем обычная. В руках мужчины темно-зеленая гражданская сумка, какие обычно берут с собой в дорогу, и пластиковый пакет. Легкая небритость, как говорят, трехдневная щетина, придающая все же лицу особый шарм, и само его лицо выдавало в нем человека очень корректного. Лицо его было, скажу так: как из классики, смесь адекватности, интеллигентности и воли.

— Здравствуйте, — кивает мне головой мужчина и проходит в купе, направляясь от двери влево сразу к своей полке. Садится, затем снимает куртку, начинает ее приспосабливать на плечики и возиться со своей сумкой защитного темно-зеленого цвета. Я вижу, как он вынимает из сумки некоторые вещи, но дело не в его вещах, а в том, что мое внимание привлекла его полевая фуражка, которую он вытащил из сумки и переложил в обычный пластиковый пакет. Так вот, обычная полевая фуражка, но на фуражке-то изображен знак группы «Вагнер» — череп, тот самый череп с длинными зубами, который знает вся страна. По-моему, этот череп просто был выведен по копирке обычной шариковой ручкой, синей пастой. Мужчина встраивает свою сумку на верхнюю полочку для вещей, что у потолка находится.

— «Вагнер»? — спрашиваю я мужчину.

На что он поворачивается ко мне и мотает головой.

— Нет.

— Просто у вас знак «Вагнера» на фуражке, — поясняю я свой вопрос.

Мужчина понимает, что говорит тоже с военным, тем более на плечиках, на стене висит моя полевая форма.

— ГРУ, — отвечает мужчина. — Алексей.

— Лев, — знакомлюсь я с ним.

Разговорились. Оказалось, что мужчина возвращается из отпуска по ранению к себе в часть, и ему выходить пораньше, чем мне. О чем говорили? А обо всем…

— Я с самого начала войны на Украине. Третья бригада ГРУ. Мы и входили тогда в начале спецоперации на Украину. Помню, как под Черниговом стояли. Пол-Чернигова горело, ночь. Наша третья бригада стояла тогда там, готовились к штурму. Но нас потом развернули, отвели на Донбасс обратно.

— Взяли бы Чернигов, если бы приказ был войти? — спрашиваю.

Мужчина несколько задумывается, наклоняет вправо голову, как бы раздумывая и выбирая серьезный ответ, и говорит:

— Да, думаю, что взяли бы, если бы вошли.

— Я тоже думаю, что вы взяли бы Чернигов, — соглашаюсь я.

— А вот почему у меня вагнеровский герб на фуражке, так потому, что у нас у всех это уже нормальным считается. Это как марка самого хорошего, этот герб. «Вагнер» как структура очень оправдал себя. Контора ваша выполняет задачи, и создание ее было необходимым, оправданным. У меня хороший знакомый в «Вагнере», его позывной «Техник». Не знаешь такого?

— Техник… Я где-то слышал такой позывной. Может быть, на базе, наверное, все же на базе. Но я с ним не знаком.

— Да, Техник. Он очень грамотный человек и как специалист тоже грамотный. Мы с ним общались. Если встретишь, то передавай от Гамбита привет ему.

— Увижу, передам, — обещаю я. — Ты давно в ГРУ?

— Второй контракт у меня. Честно сказать, немного устал.

— А меня тянет туда.

— Тянет? Меня не тянет, просто работаю.

— Как у вас там? Вы ведь не штурмуете, наверное? Или штурмуете? Разведка…

— Сейчас за окопы ходим. Языков берем. Кто-то вверху там из генералов придумал, что украинских военных вербовать надо. Вот их доставляем к нашим, их вербуют, и мы их отпускаем. Но я не понимаю смысла всего этого, ведь после того, пусть даже он подписал на сотрудничество с нами бумагу, он же все равно стреляет в нас. А найти его потом невозможно.

— Конечно же невозможно, — киваю я головой. — Постоянные передислокации подразделений идут на войне, люди с позиции на позицию переходят, и отследить, кто и где, даже своим трудно. Хотя с отслеживанием передвижений бойцов вот наши, к примеру, справляются, проверено.

— Да, верно. Завербовали, отпустили, и он снова по нам из автомата стреляет. Их уничтожать надо, если все правильно делать.

— Трудно с «языками»? — спрашиваю.

— По-всякому бывает. Бывает и очень банально. Спит вот хохол в окопе, подходишь тихо, выдергиваешь автомат у него и уже потом пакуешь его. Редко кто ругается из них, понимают, что с жизнью расстаться могут. Хотя бывают и сволочи законченные, такие непримиримые, — чуть улыбается Гамбит, объясняя мне ситуацию с «языками».

— Понятно, — говорю я.

— К нам вот из ФСБ людей тогда послали. Альфовцы, двое. Их тоже в командировки посылают на СВО. Двое альфовцев с нами несколько раз в разведку ходили. Но потом я их видел только в блиндаже, как они допрашивают пленных. В основном все наши, гэрэушники, туда за окопы за языками ходят. Сейчас я по ранению сам-то дома был. Вот возвращаюсь на базу.

— Так ты в Краснодаре выходишь?

— Нет, немного пораньше выхожу.

— Я тоже по ранению домой попал. В Курдюмовке ранили, в декабре 2022-го.

— Ясно, — кивает мне головой Алексей. — Тут с ранением моим такая несуразица вышла. Ранение у меня тяжелое, но мне поставил врач — легкое. Я возмущался, наорал на него прямо в кабинете у него. А он мне говорит: «Ты сейчас пойдешь в окопы за такие слова, договоришься у меня здесь, мне только один звонок сделать, и ты в окопах окажешься, в самом…» Ну, я ему и сказал, что «пусть меня хоть в окопы, а хоть за окопы посылает», мне все равно. Как меня можно напугать окопами, если я за окопы на диверсии и за языками хожу? — удивляется и возмущается Алексей словам врача. И мне такая ситуация у Алексея показалась тоже несколько смешной. Подумалось тогда еще, что штурмовика или там разведчика, или вот таких, как этот гэрэушник, не напугать ничем, никакими окопами и никакой дрянной ситуацией. Куда можно в наказание послать человека, который на передке каждый день или за языками ходит…

Разговаривали мы еще о разном, пока поезд наш не остановился и не пришла пора Алексею выходить. На прощание Алексей мне еще раз напомнил, чтобы я передал привет Технику, если его увижу. Кстати, Техника я так и не встретил, хотя его позывной снова мимо моих ушей проходил на базе «Вагнера». И этот Техник был совсем в другом ШО. Однако, пользуясь случаем, на страницах этой книги все же передам привет бойцу Технику: «Привет тебе, Техник, от Алексея из ГРУ!»

Добравшись до Краснодара, а затем пересев в такси, я приехал в Молькино. Такси остановилось у шлагбаума, за которым начиналась развилка на базу ГРУ и на базу «Вагнера». Снова лесная дорога, за правым моим плечом дорожная сумка, которую я поддерживаю правой рукой за лямки, — иду на базу «Вагнера», в пионерлагерь, но здесь уже все знакомо, и самому удивительно, что я теперь сотрудник (!), возвращающийся из отпуска. Март 2023 года, и деревья уже не те, что были тогда, в августе 2022 года. В голове, пока иду, выходят фрагментами воспоминания, картинки того августа, когда я шел вот по этой дороге мимо цветущих деревьев, гадая о своей судьбе и думая, примут или не примут меня в «Вагнер». Вот показалась та самая беседка, в ней никого нет. Слева тот самый сетчатый зеленый забор и ворота, видны за всем этим двухэтажные корпуса. Подхожу к калитке забора, и ко мне выходит сотрудник из КПП.

— Куда?

— Из отпуска. Третий ШО.

Калитка открывается, и меня пропускают внутрь. Подхожу к окошку КПП, сотрудник на КПП делает запись, и я ухожу к своему родному корпусу, что находится напротив самого КПП, прямо за продовольственным ларьком и военторгом. Настроение хорошее. Захожу в корпус, коридор… Направляюсь сразу к канцелярии. Дергаю ручку двери, но дверь не поддается, закрыта. Тогда, недолго думая, иду в кубрик 3-го штурмового отряда. Захожу, люди другие, а обстановка все та же… Ставлю свою сумку на свободный верхний ярус кровати, что находится тут же направо, как войдешь, за железным шкафом. Замечаю на шкафу выцарапанную надпись позывного того самого бойца, с которым проходили спецподготовку в 2022 году. Этот боец потом стал пулеметчиком и был ранен, и как его судьба дальше сложилась, я не знал, но позывной его, выцарапанный на железном шкафу, напоминал его и те дни, отдавая какими-то особыми теплыми воспоминаниями. Работал на стене все так же телевизор, что смотрели тогда бойцы, которые сидели и лежали на кроватях, а кто-то и возился у столика под телевизором с чаем, не помню. Я вышел покурить в курилку, посидел на лавочке там и снова зашел в корпус и к себе в кубрик. Расположился на кровати. На втором ярусе хорошо — телевизор видно, и хождений нет около тебя.

Прошло, может быть, с полчаса, и в коридоре послышался шум. Я соскочил с кровати, надел свою обувь и пошел к кабинету канцелярии. Да, хозяева кабинета пришли. Вхожу в кабинет, а за столом, который теперь стоял сразу перед дверью метрах в двух, сидит мужчина в полевой форме с бумагами.

— Здравствуйте, — здороваюсь я с мужчиной, который по всем моим соображениям является, видимо, новым старшим по набору.

— Здравствуйте, — отвечает мне сотрудник.

— Я — Провиант. После первого отпуска был ранен, вот вернулся на базу, — объясняю я ситуацию и протягиваю сотруднику свой паспорт.

— Понятно. По какому вопросу вернулись?

— Продолжить работу решил. Поеду в командировку на Украину. Со мной уже созванивались.

— Понятно, в таком случае ваш паспорт. Я сейчас его отнесу в паспортный стол, а контракт вам на командировку принесу сегодня же, думаю. Да, еще… Я — Палей, это мой позывной, — протягивает мне руку старший по набору, и я ее пожимаю. Так и познакомились мы с Палеем тогда, в марте.

Вечер я провел на своей кровати, смотря телевизор и обдумывая будущие события. Позвонил жене своей, немного поговорили. Обратил внимание на столик под телевизором, на котором лежал большой домашний шмат сала, стояли большие кружки, большой пакет кофе и чай в пакетиках, копченая колбаса, хлеб и другое что-то, а рядом со столом на полу стояло множество разных солений, находящихся аж в трехлитровых или литровых стеклянных банках. Капуста, огурцы, помидоры — всем этим любимые жены бойцов снабдили их в дорогу, а бойцы по приезде, получается, от всей этой тяжести освободились, выставив продукты к общему столу. Бойцы, сотрудники, видящие в этих командировках свою жизнь и увлеченные «Вагнером», здесь, на базе, освобождались от всего того суетного мира, в виде огурцов в банках, как маркера той мирной, обыденной жизни на гражданке. Эти большие дети вырывались из удушающего их мирного существования, существования для них, наверное, даже неприемлемого, тягостного, и с азартом врывались в жизнь новую, открывавшую им новые перспективы, приключения и смертельные опасности. Все мы дети… И смотрят на нас порой жены наши как на детей, качая головой и думая, верно: «У всех мужья как мужья, а вот мой вагнеровец, ему в Африку хочется, с индейцами стреляться». Так вот, кубрик нашей тройки был полностью почти заполнен. Тут же в проходах стояли большие рюкзаки, а сотрудники живо разговаривали друг с другом.

— Мне позвонили и сказали, что есть набор в Африку. Под ночь уже позвонили. Предложили поехать. Конечно, согласился. Собрал сразу вещи и на следующий день поехал сюда, — рассказывает один сотрудник свою историю.

— У меня так же. Говорят, «готов в Африку, в ЦАР?» Готов, говорю. Жена мне сумку продуктами набила, думает, что я их есть буду.

Почти все, подавляющее большинство, были вызваны из дома в командировку. В ЦАР понадобились люди. Потому тройка, весело предвкушая африканскую поездку, активно собиралась и ждала борт, который, как обычно, задерживался. Многие из сотрудников впервые отправлялись в ЦАР, в Африку, отработав только недавно первую свою командировку в Украине. Здесь же, в проходе между кроватями, напротив меня у окна, сотрудник возился со своим «калашниковым», устанавливая на автомат дополнительное снаряжение и заменяя некоторые его части. Это позволялось делать в конторе, главное, чтобы удобно было. Да, некоторые сотрудники с собой привозили не только свои разгрузки, каски и бронежилеты, но и снаряжение для стрелкового оружия. По телевизору начали петь какую-то песню мужики, вышедшие в костюмах пчел, странные такие костюмы были на них, в черно-желтую полоску. Все уставились на них почему-то, то есть уставились в экран телевизора. Заинтересовали всех именно костюмы группы, исполняющей песню.

— Это какие-то неправильные пчелы, — послышалось громкое мнение кого-то из наших, и все поддержали эту реплику. — Совершенно неправильные!

— Это вообще не пчелы…

— Неправильные пчелы! — слышались голоса.

Я тогда подумал о том, что ведь да, часто мужики, вырываясь из семейного круга, ведут себя как дети малые, и почему-то при этой мысли в душе моей проснулись особые чувства ко всем тем, кто находился здесь в кубрике. Это была настоящая семья, и им всем было хорошо рядом друг с другом, тепло и уютно, они все ощущали себя одной командой, одной большой семьей, русской семьей. Многим из них придется преодолеть многое, многим из них придется совершать подвиги, многие из них войдут в историю, и на всех них можно твердо положиться в любом сложном деле, в любой смертельно опасной ситуации. Это я чувствовал тогда, ощущал все это всем своим организмом. Лежал и думал, что «да, дом мой в Йошкар-Оле, и мои родные в Йошкар-Оле, но здесь тоже моя семья, и здесь я тоже дома», — и было мне хорошо тогда, спокойно и уютно.

И еще я выскажу одну мысль здесь читателю: «Люди, которые здесь добровольно находились, приехали выполнять задания Родины, куда бы их Родина ни послала. И предавать таких людей нельзя, так как не очень-то и много таких в любой стране, и такие люди в любой стране являются золотым запасом нации, ее цветом. И любая нормальная власть в любой стране на таких людей делает ставку, опираясь на них и не бросая их даже тогда, когда они уже не способны по объективным обстоятельствам выполнять свою опасную работу. Забота о таких людях и на гражданке говорит всему обществу, что если ты служишь интересам Родины, то Отчизна тебя не забудет не при каких обстоятельствах. Так поступает умная власть в любой стране. Вот это должно понять наше общество».

Итак, контракт в этот день и вечер Палей не занес ко мне. Но, понятное дело, что дел у него невпроворот с нами. Нас много. Получил я контракт только на следующий день, заполнив его. Палей, кстати, на мой вопрос по поводу того, нужно ли мне менять будет жетон с категории А на категорию Б, сказал, что теперь мы будем вечно ашниками и что все категории навечно присвоены и смене уже подлежать не будут, так как обстоятельства теперь изменились. Это мне стало понятно, так как нас было уже много, и мы представляли собой не просто контору, выполняющую особую работу для государства, а целую маленькую армию. Потому категории теперь обозначали только сроки поступления на работу. Последние категории по срокам набора в контору нашу были тэшники — от «Т». Мне предстояло еще пройти курс обучения снова, но это для меня, как и для других сотрудников теперь, которые уже побывали в командировке в Украине, было формальностью. Предстояло ходить на учебный полигон и на построении отмечаться у старшего там. В коридоре в этот же день увидел своего командира батальона Якута, он стоял и разговаривал с сотрудниками. Я подошел к нему и поздоровался, он на это заулыбался и также поздоровался со мной.

— Как там сейчас тройка? — спрашиваю я у Якута.

— Сейчас в обороне стоим. На северной стороне под Бахмутом. Я вот из отпуска только возвращаюсь.

Стало понятно, что ходить отмечаться будем все вместе, и Якут с нами будет ходить тоже. Правила для всех едины. За одним исключением, что Якут поселился в канцелярии. Но это и понятно, так как его уровень, как командира, был очень высоким. В «Вагнере» взводный уже по аналогии с армией России равнялся старшему офицеру. Хотя аналогий таких я бы не проводил.

Итак, отмечаться ходили неделю. Утром вставали и шли пешком на полигон. Мимо нас проезжали автобусы. «Икарусы», наверное. Везли личный состав на полигон. Не все умещались в палаточном городке, и селили их где-то в ангарах, а утром возили на полигон для спецподготовки. Вечером снова увозили обратно в ангары на автобусах. Нас было уже очень много, и это понятно тоже, так как «Вагнер» открыл по многим большим и малым городам свои центры, этакие вагнеровские военкоматы, где и набирал по всей стране людей. Да, мы превратились в настоящую армию. В сам палаточный городок я уже не заходил, а только бывал теперь на построениях перед воротами палаточного городка, когда называли наши позывные и мы по ним откликались. Однако, скажу я вам, когда я впервые пришел отмечаться туда, то обалдел — это был настоящий полк. Серое, хмурое мартовское небо, моросящий дождь и ветерок, как сейчас помню, и множество людей в полевой форме. Да, контора несколько изменилась, вобрав в себя новую кровь. Как-то в коридоре разговорились с сотрудником одним из нашей тройки. Сотрудник этот был непрост, хотя выглядел очень культурно. Он был в круглых небольших очках, с располагающим к общению лицом и выражался очень просто, без заумных фраз, но корректно. Родом он был из Астрахани.

— Я вот в первую чеченскую воевал и во вторую чеченскую воевал, — рассказывает мой знакомый из Астрахани мне свою историю. — А мне говорят они, что нам плевать, какие вы суровые войны прошли, все равно все курс обучения проходить будете. Вот и проходим.

— И что? Все полностью проходите? Мы пораньше вас прибыли сюда и только отмечаемся. А вы на всех занятиях сидите и обучаетесь? — спрашиваю его я.

— С обходным прохожу инструкторов, и мне так подписывают, так как боевой опыт у меня есть, а вот от стрельб отвертеться ни у кого не получается. Все стреляем. Да и времени сейчас у них нет с нами возиться, там на учебном полигоне уйма народу находится, вон столько народу набрали. Даже инструкторов не хватает. Всех по спецкурсу надо прогонять, вот они и обучают их.

С этим человеком из Астрахани, имя которому Андрей, мы потом еще встретимся, но уже за ленточкой. С Палеем я за эту неделю, что был на базе, успел поговорить несколько раз. Он рассказал мне, что сам он из Самарской области и что был на Украине ранен.

— Весь прошит был я осколками, чудом жив остался, а все благодаря бабке-колдунье, которая дала мне талисман, — рассказывает мне Палей. — Бабка та сильнейшая колдунья, я ей верю. И верю, что тот самый ее талисман и спас тогда меня. У меня еще и сейчас ничего не зажило. Домой не поехал, решил на базе остаться, и меня назначили старшим по набору.

Затем, уже за день перед отъездом за ленточку, Палей позовет меня к себе в канцелярию и бережно достанет из стола своего талисман, положит его на стол передо мной и скажет так серьезно мне:

— Это тебе. Он помогает сильно, от смерти спасает. И если он с тобой, то все враги твои погибают, все недруги твои не имеют сил против тебя, от смерти спасает и планы врагов разбивает. Бери талисман и храни его, чтобы он всегда с тобой был, — скажет он мне.

Я тогда этот талисман взял, и этот талисман и сейчас при мне. Этот талисман теперь как реликвия для меня, как «Копье судьбы» или что-то вроде этого и даже сильнее.

Кстати о Палее. Так вот, это был реальный командир, как говорится, обязательный, добросовестный и очень здраво рассуждающий, с пониманием. И это я здесь пишу не потому, что у меня с ним отношения сложились, а потому что так и есть… Спросите у тех, кто его знал, подтвердят мои слова, думается. Если Палей говорил, что принесет какие-то бумаги или вещи, то приносил их, и, если к нему обратиться по какому-то делу, то он про это дело не забудет и постарается помочь любому сотруднику, обратившемуся к нему. И Палей был всегда на своем рабочем месте или по делам тройки ходил по административным кабинетам.

Форму по размеру получить не можешь? И даже здесь Палей готов помочь, он банально сам с тобой пойдет на вещевой склад. Вот таким он был человеком. Одним словом, ответственный человек. И документы он оформлял своевременно, и проблем-то с ним никаких не было, я уже не говорю, что прост был Палей в общении, хотя и не забывал свой высокий статус старшего на базе. Передаю Палею из Йошкар-Олы свой привет, и часто вас, господин Палей, вспоминаю добрыми словами.

За это время познакомился я и еще с одним хорошим человеком на базе, с бывшим дагестанским омоновцем. Звали его Дамир. Мы часто с Дамиром разговаривали, и он мне почему-то покупал все время энергетик в ларьке, хотя я его совершенно об этом не просил, и деньги у меня, конечно, были с собой. Я больше кофе пил, а энергетик мог только попробовать по случаю. Наверное, ему одному скучно было и хотелось с кем-то посидеть, поговорить и рассказать больше о себе. Такое бывает у людей. Меня это не удивляет. Вот так сидим вечером на лавочке у угла нашего корпуса, курим, пьем энергетик, и Дамир рассказывает о себе:

— Я в Махачкале живу. У меня там сын и две дочери. Жена хорошая. Всю жизнь в милиции работал, в ОМОН перешел, когда война в Чечне началась. А после второй чеченской много раз ходил в горы, в зеленку, зачистку делать. Идешь вот так, и холодно в лесу, дождь. Весь промокший, и думаешь, какого мне черта все это надо. А как только согреешься на солнце, обсохнет одежда, то и настроение улучшается, и жить хочется, и хоть всю жизнь в ОМОНе работать, и ходить по лесам. Часто ездили в район, где родился Шамиль.

— Шамиль Басаев, — уточняю я у Дамира.

— Да, Басаев, — кивает головой Дамир. — Помню его блядское село, мы это село так и называли среди своих, омоновцев. Мне казалось, что там люди в селе какие-то другие, не такие. Я пулеметчиком был и здесь буду пулеметчиком. Я давно уже в «Вагнер» хотел пойти. Спецподготовку в «Вагнере» на базе здесь же проходил в том году еще. В Африку, на дальний собирался. Все упаковал, сдал уже вещи, прибыл со всеми вместе в Москву в аэропорт. Уже ведь сидел в самолете, и тут наши особисты и фээсбэшники зашли в самолет и сняли меня с рейса. Оказалось, мне вылетать нельзя за границу. Оказалось, что у меня нашли кредит в банке. Кредит-то так себе, даже не кредит, а мелочь. Я заплатил по приезде, конечно, но командировка отложилась. Теперь на Украину поеду, съезжу вот на Украину и потом снова в командировку, только в Африку поеду. Хочу вместе с русскими жить и воевать.

— Почему с русскими?

— Мои все там не такие, как вы. Они другие. Я дочерям своим, и сыну своему, и жене своей наказал строго-настрого, чтобы никакого ваххабизма. Будет что такое религиозное, накажу всех, так и сказал. Я с первой чеченской с ними борюсь, ненавижу этих террористов. И думаю, что если все хорошо будет, то и из Махачкалы уеду. Поеду в Россию, в город какой-нибудь маленький в России, куплю себе жилье маленькое и жить там буду. Мне с русскими проще, легче. В цивилизации хочу жить. Я всю жизнь с бандитами борюсь.

— А семья как у тебя?

— Семья… — задумывается Дамир. — Семья хорошо, жена хорошая и сын хороший. Когда я сказал, что поеду на Украину, то он тихо ушел к себе в комнату и заплакал. Беспокоятся все равно обо мне они. Часто вспоминаю эту зеленку, лес, который зачищали тогда от бандитов. Село это блядское и я с пулеметом. Помню, как работал в Махачкале… Как-то раз приезжает к нам полковник целый из управления нашего. А я стоял на дежурстве. Он думал, что если его все в лицо знают, то и пропускать без документов его надо. Я ему говорю: «Документы ваши предъявите», а он ругаться со мной, а я на своем стою — предъяви и тогда проходи к нам. Предъявил, но нажаловался моему начальству. Помню потом на построении, парад был, он речи читал перед нами с трибуны. На меня как уставился, я в строю стоял, так и взгляд не отводил, пока парад не закончился. Запомнил меня… Я не штабист, мне все равно на карьеру. Там боролся с этими бандитами и на Украине буду драться, пулеметчиком стану, — заканчивает свой рассказ Дамир.

Мы часто бывало с ним разговаривали вечером. А ему еще приходилось на полигон ходить, на спецподготовку. Как-то, помню, в эти же дни заметил я много стоящих людей возле входа в наш корпус. И узнал двоих из них: это был старшина, тот самый богатырь из моей первой командировки, который в гору тащил на себе 120-й миномет. Он тоже меня узнал. А в другом я узнаю вдруг того самого командира, который после Перекрестка был в госпиталь отправлен. Этот командир был родом из Ульяновска. Всколыхнулось у меня все в памяти. Я к нему подошел сразу.

— Вы как здесь? По срокам же командировка закончилась, и восьмой месяц уже идет, как мы за ленточку вместе уходили в 2022-м… — спрашиваю я ульяновского.

— Не отпускали, замены не было, — отвечает мне так просто ульяновский. — Вот только прибыли. Теперь домой едем.

— А я в Курдюмовке ранен был, три месяца залечивался дома.

— Так, в Курдюмовке, по-моему, из наших-то, с кем ехали, и не осталось… почти никого.

— Не осталось, — подтверждаю я его слова. — Мы уходили раненые, так мы и были последними из взвода Пепла. Там еще группа штурмовая необстрелянная была рядом, но из нашей команды почти все были выбиты. Я, когда в госпитале в Луганском прошелся по коридору, так одни знакомые лица встречал.

Ульяновский мужик-командир кивает мне, мол, понимаю и знаю все.

Там же я встретил еще одного знакомого. Этот знакомый был из Марий Эл, из моего районного центра этой республики. Работал он до «Вагнера» участковым полиции, и повстречались мы с ним на спецподготовке в августе 2022 года в учебном лагере, на полигоне нашего «Пионерлагеря». А вот теперь снова встретились здесь в марте 2023 года, он снова приехал в следующую командировку. Похоже, тоже был ранен и лечился, а теперь снова решил поехать на Украину.

Мой старый приятель Догэн, с которым мы познакомились в августе 2022-го на полигоне и о котором я писал в первой своей книге «Вагнер — в пламени войны», тоже снова встретился здесь мне — я его встретил в курилке, он сидел тогда на лавочке и рассказывал мужикам о том, что «дома не сидится и решил снова поехать». Получалось, что и Догэн был ранен в ту свою командировку в 2022-м и залечивал раны. Не по ранению они не могли уйти в отпуска, так как состав «Вагнера», который 2 сентября 2022 года уходил в одной команде, в которой я тоже уезжал, был задержан до марта 2023 года. А многих, как я узнал потом, и в марте 2023-го не отпускали домой — видимо, люди были очень нужны на СВО. Вот и получалось, что кто-то из наших уезжал домой в отпуска, а кто-то только приехал после ранений снова на спецоперацию. И вот здесь мы снова все повстречались на базе, мы все, те, кто знакомство свое начал еще в 2022-м, в августе, друг с другом. Только командир Якут оставался неизменным, он как вечность во всем этом, тем более уже воюет на разных направлениях восьмой год.

Кстати, что-то краем уха слышал я даже про своего бывшего командира Пепла здесь. Да, про своего взводного командира в Курдюмовке.

— Вот такая плохая штука вышла с этим Пеплом, — как-то сказал мне один сотрудник, с которым мы рассуждали о боях под Курдюмовкой в 2022-м. Странно, но я не расспросил больше этого знающего сотрудника о Пепле ничего и сейчас не знаю, что там с ним сталось. Он тогда без своего взвода остался, так как весь взвод был или убит, или ранен, а что потом с самим Пеплом стало, я не знаю до сего дня.

Подо мной, на первом ярусе, обустроился Кавун. Это такой позывной у него был. Ладно бы ничего с позывным, но как выяснилось из разговора с ним, имел этот боец украинские корни по крови своей. Кавун был человеком добродушным, запасливым, о чем говорил его скарб, состоящий из большущего рюкзака. «Это вам, штурмам, не надо ничего, рюкзачок взяли с собой и пошли, а я же водитель, и потому мне обустраиваться надо будет», — говорил Кавун, поясняя размеры своего рюкзака. Правда, кроме рюкзака, еще и сумка у него была маленькая, походная. Сам Кавун был родом с Крыма и уже не в первый раз ехал в командировку. В первой командировке на Украину он продержался два месяца, работал водителем, но была зима, и он отморозил себе ноги, болел сильно, отправили лечиться. Затем, когда поправился, приехал снова на базу конторы. Он не скрывал, что он украинец, и объяснял свою войну тем, что «воюет он за свои личные, родовые земли черниговские, которые сейчас находятся под врагами». Мне казалось это объяснение более чем поэтичным и даже идейным.

Дни шли, погода в Краснодарском крае в марте 2023 года была паршивой, холодной, промозглой, и моросил нудный дождь. Часто само настроение человека зависит от погоды. Вот солнце светит, тепло и настроение лучше, а если вот промозгло и дождь, то все вроде бы в жизни не так. Но это внутреннее состояние, которое тоже возможно привести к порядку. Я же понимал к тому же, что сейчас скоро уйду за ленточку, и там уже тепло, там всегда теплей, чем у нас. С таким климатом, как на Украине, надо жить и жить, радоваться этой жизни, строить дома, выращивать хлеб и виноград, строить заводы и заниматься музыкой, растить детей и не думать о смерти. Однако тот варварский мир, который там образовался, тот варварский менталитет, который взял верх над киевской Украиной, не предполагал мирного сосуществования с нами, русскими. Они нас ненавидели, они нас не понимали, мы были уже по своему характеру и по своему всему внутреннему своему содержанию чужды им. И потому получалось, что если уж мы встретились в этой жестокой схватке, то значит, кто-то из нас должен выжить, а кто-то погибнуть. Вместе мы не можем, видимо, сосуществовать. А переделывать их всех — это десятилетия нужны, и силы для этого необходимы огромные, себе дороже. Два менталитета встретились в этой схватке на Донбассе — менталитет крестьянский, темный и варварский, тяготеющий к разным черным суевериям, и менталитет современный, стремящийся к науке и познанию этого мира, стремящийся к красоте и искусствам. Здесь встретились в кровавой бойне как бы два человека — человек двадцать первого века и человек века шестнадцатого. Мир, стремящийся к прогрессу, и мир темных суеверий бились в этой борьбе, и уже потому в этой войне наше дело было правое. По определению правое.

Как-то разговорились с одним мужчиной, который, опираясь на палочку, с трудом дошагал до скамьи, на которой я сидел. Рука этого бойца была на уровне груди и подвешена на марлю, перекинутую через его шею. Он присел рядом со мной на скамью, и к нему подошли еще двое сотрудников. Сначала они о чем-то разговаривали о своем, а затем, когда мысль разговора была уже потеряна ими и они замолчали, я решил этого бойца спросить про обстановку на спецоперации.

— Давно оттуда? — спрашиваю.

— Недавно. Из Бахмута в госпиталь и сюда поехал.

— Не слышал, как там в Курдюмовке? Я ранен был около Курдюмовки, возле элеваторов, там еще котлован около них есть. Сначала эти элеваторы украинцы контролировали, но наши их подвинули, взяли под контроль, а потом за полем по лесополосе их выдавливать стали влево, далеко за нефтепровод выдавили.

— Так ведь элеваторы сейчас снова украинцы контролируют…

— Как украинцы? Их же выдавили там? Это точно, что украинцы? — спрашиваю я его заинтересованно так.

— Точно. Элеваторы они опять контролируют.

— Ты в Бахмуте был. Как там?

— Нормально там. Последние дни, сутки, за день бывало по два, три и четыре наката на нас делали хохлы. Но мы нормально держались. И БМП их подходили к нам. Но удерживали позиции. Ночью БК таскали, а днем позиции держали.

— Потери…

— Да. Две недели и двухсотый. Только приезжают и в двухсотые.

— Ты из какого ШО?

— Пятерка…

— Я из третьего.

— А-а-а, ты из тройки! Вот все вам завидуют, все хотят в тройку попасть, но туда не всех принимают, — улыбается боец. Товарищи его по этому поводу уже негромко посмеиваются рядом. При всем этом я подумал, что про тройку нашу какие-то интересные слухи ходят, но продолжать тему не стал.

— Так переводитесь к нам. В тройке здорово! — держу я большой палец правой руки вверх.

— Не примут. Точно не примут, — с серьезным видом мне отвечает боец. — Туда, в тройку, просто так не попасть, но все хотят туда, — и эти «подлецы» снова так заулыбались его словам…

«Ну, к черту вас», — думаю, так и расстались со смехом.

Под вечер наши «африканцы» активно начали собирать сумки, паковать их, вытаскивать лишнее.

— Лишние вещи убираем, смотрите, чтобы установленные килограммы были, — объясняет громко один из инструкторов нашим «африканцам». Стало понятным, что скоро борт прибывает, и они сейчас вещи готовят к аэропорту, чтобы вес их рюкзаков соответствовал при прохождении таможни. Паковали все они в черные пакеты, подписывали. В этот же вечер им объявили, что завтра они будут грузиться в автобусы и поедут в Москву, там борт будет. Кстати, такие сборы, «что завтра, мол, уезжаем», при мне у них уже были, но отъезд отменили. Такое бывает. Иногда им приходится, тем, кто летит «на дальний», то есть в командировки в дальнее зарубежье, ждать борт (самолет) день, два, неделю, а иногда и с месяц. И такое бывает. Кстати, на стене под телевизором висела табличка, картонка, на которой фломастером было написано: «Внимание! Борт завтра, но это не точно!»

Эта табличка объясняла все и без долгих разговоров про «что и почему».

На следующий день наш кубрик опустел. Африканцы покинули кубрик и ушли к корпусам фильтра и администрации базы, там их ждали уже автобусы. Возились долго с перекличками, документами, потом вещами, построились и расселись по автобусам. Одним словом, нас осталось совсем никого в кубрике третьего ШО. Если я скажу человек семь, то, наверное, семь и было, но не более. Однако были наши люди еще в палаточном городке, причем очень немало.

Раза два просил я Палея побыстрее отправить меня в Бахмут, так как была мысль, что наша тройка туда войдет рано или поздно. И по завершению пребывания на базе, набрав необходимое количество галочек и плюсов в «журнале отметок личного состава», я, встретив в умывальной комнате Палея, сказал ему:

— Готов ехать, там уже у вас, наверное, список и по мне пришел. Отправляйте меня в Бахмут или под Бахмут, но только штурмом, в окопы, на активную работу.

Палей кивнул мне и ушел. Следующая команда собиралась ехать через день, и мне осталось один день только подождать.

За день до отъезда познакомились с бывшим замполитом с Гайки, это база «Вагнера» в ДНР. Ее официальное название «Шахта имени А. И. Гаевого» — это когда-то было угледобывающее предприятие в Горловке. Наверное, через эту базу добрый состав вагнеровцев прошел, многие там побывали. Так вот на этой базе был замполитом когда-то и мой знакомый Сергей. Странно, обычно все помнят бойцов по позывным, а вот он мне как Сергей запомнился. Я его потом всегда «замполитом» и называл. Сергей жил в Москве уже лет пятнадцать, сам был откуда-то из Сибири и пошел воевать исходя из своего мировоззрения. Рассказывал мне, как приходилось в качестве замполита на Гайке работать и как потом его перебросили под Бахмут в окопы простым штурмовиком:

— Сам знаешь ведь, что в «Вагнере» ты сегодня командир или замполит, а нужны люди в штурмах, то и в штурмы перебросят, или наоборот из штурмов на должность какую-нибудь, — рассказывал мне Сергей.

— Как с кашниками у тебя там? — спрашиваю.

— Кашники, они хитрые. Все время старались наладить со мной отношения, чтобы я им выдал получше одежду или спальники, или там чая. Но, говоря о них, пятьдесят на пятьдесят, в общем как все люди. Много про них говорят просто. Люди как люди. Три месяца я пробыл в первый раз. Два месяца замполитом и с месяц продержался штурмом, ранили в руку. Залечился и сюда снова.

— Не жалеешь?

— Нет. Совершенно не жалею. Что есть жизнь? А жизнь вся наша игра, и сыграть надо на все сто в этой жизни, и ни о чем не жалеть. Как можно жизнь прожить тихо и ни в чем не участвовать? Ради чего тогда жил? Судьба благоволит активным… — так рассуждал замполит, и смотрел я на него тогда, думая о том, что на таких активных и неравнодушных людях СВО и держится.

Да, одни активные люди отправились на фронт воевать с оружием в руках, а другие принялись им помогать активно в тылу. Так, за время спецоперации родилось настоящее волонтерское движение, которое начиналось еще в 2014 году, а по-настоящему завершило становление в 2022-м и последующие годы. Во время спецоперации родились целые коллективы энтузиастов, разрабатывающих без господдержки разные технические устройства для войны, например, беспилотные системы разведки и нанесения ударов, а также системы связи и другое. За время спецоперации родились общественные организации, состоящие из родственников погибших, — эти организации собирали гуманитарную помощь, и силами таких организаций такая гумпомощь доставлялась на Донбасс, силами таких организаций изготавливались для бойцов теплые вещи и маскировочные сети и другое, и эти же организации опекали тех, кто потерял в спецоперации своих близких. За время СВО родился целый слой независимых, талантливых военных блогеров и военкоров, начавших освещать военные события на Донбассе со своих каналов в Телеграм.

Эти блогеры, которые ранее никак не относились к оппозиции и не относили себя ни к какому политическому движению, начали выражать свое видение на политику и войну, указывая на ошибки Генштаба, нерадивых командиров или предлагали пути решения проблем на СВО, а также вели информационную борьбу с противником и помогали нашим военным на Донбассе информацией или гумпомощью. Спецоперация заставила говорить правду о стране тех, кто ранее не решался этого делать, спецоперация заставила думать и говорить о целях страны и народа, спецоперация заставила говорить правду даже чиновников и депутатов, хоть им было это делать часто не просто, и часто они попадали из-за своих речей под прессинг общественного мнения. Спецоперация подняла неравнодушных людей из самых глубин народа, и сам народ заговорил устами этих людей. И больше того, спецоперация заставила миллионы людей задуматься о том, правильно ли они живут и, может быть, что-то надо менять в стране… Хотя бы задуматься, поставив под сомнение старые конструкции, созданные из старых советских палок и прогнивших досок. Многих спецоперация заставила снять свои маски, и многих, многих эта война заставила увидеть истинное лицо тех, кто ранее еще представлялся им олицетворением всего самого святого. О-о, нет же, все не зря, все не зря, теперь же главное, чтобы эти миллионы не забыли приобретенный ими опыт и знания.

И вот настал день, когда вещи уже были собраны, и мы готовились к отъезду за ленточку. В этот день я заполнил, как это было и принято, доверенность на получение моей зарплаты и других выплат за командировку на свою супругу, Татьяну Владимировну. Мать моя уже была в возрасте, а дочь еще слишком юная, а супруга моим доверием обладала большим, человеком она была более чем разумным, деловым, и в ней я потому не сомневался.

На полигоне в морских контейнерах, что находились около столов для чистки оружия, это напротив входа в палаточный городок, мы получали оружие. В этой командировке нас экипировали сразу на базе, не как в прошлый раз по приезде на Донбасс. Стоим в очереди за автоматами Калашникова у входа в контейнер. Выдают автоматы два здоровых мужчины, лет по сорок с лишним обоим. Трое передо мной стоят, мы ждем своей очереди, пока люди получают автоматы. Получил — вышел, следующий — таков был порядок выдачи оружия. Вижу по получившим уже автоматы, что оружие выдают новое. И вот трое нас, стоим, а мужчина, тридцати лет еще нет, входит в контейнер, и ему выдают «калашников» с деревянным цевьем и деревянным прикладом. Он берет в руки автомат и пытается сказать мужикам:

— М-м-м, м-мне бы с пластиковым… вот тот… Можно, а? — говорит он так неуверенно, что те аж обомлели от такой скромности и решили пошутить:

— На колени!!! На колени, и тогда с пластиковым прикладом получишь автомат, сын мой!

Мы просто после таких слов захохотали, заулыбался и тот скромный боец тоже. Сотрудник, что был на выдаче оружия, после произнесенной им шутки быстро повернулся к пирамиде с автоматами и выдал спрашивающему автомат с пластиковым прикладом и пластиковым цевьем. Однако этот добрый случай, произошедший перед серьезной поездкой в командировку, повысил нам настроение. Да, во всем находят люди юмор, даже в этом… Часто люди там учатся шутить даже так, что у десятков миллионов граждан может вызывать только тревогу и порой страх. Человек ко всему привыкает и находит во многих вещах элементы сатиры или беззлобного юмора. Дошла и до меня очередь. Я попросил сразу автомат с деревянным прикладом и деревянным цевьем. Почему именно такой автомат мне понадобился, я уже объяснял в первой своей книге. Каски получили здесь же. Разгрузки получали уже в канцелярии у Палея. Стандартные зеленые разгрузки, и к ним обычный резиновый жгут кирпичного цвета, а также упаковки бинтов — ПП или БП. Бронежилеты же получить предполагалось на базе за ленточкой. Форма была у меня полностью своей.

В этот день перед отъездом, уже в первой половине дня, наш кубрик наполнился сотрудниками, прибывшими из палаточного городка. Большие рюкзаки, «калашниковы», а где-то разгрузки лежали на кроватях, а вот аптечка, а вот еще бойцы, которые пакуют что-то в рюкзак, очередь в канцелярию и хождения с бумагами, доверенностями на получение командировочных выплат родственникам и многое другое — так выглядел наш кубрик и коридор, где находилась дверь в канцелярию третьего ШО.

Настроение у меня было хорошим. Я позвонил в этот день жене и сказал, что следующего звонка пусть не ждет и что в случае чего сам позвоню при удобном случае. Супруга моя уже знала, что такого случая может и не быть, и что если не звоню, то значит, все в порядке.

Вечером все те, кто уезжал в командировку, построились по отрядам в районе корпуса фильтра и административного здания. Здесь уже стояли автобусы, «Икарусы». Нас несколько раз пересчитывали по позывным. Затем мы услышали несколько теплых фраз, а также наставления и пожелания от Палея и других старших и расселись по автобусам. Двинулись. Раза два по дороге, наверное, останавливались, и вот ночь… Это уже 7 апреля 2023 года, мы за ленточкой. Автобус наш и вся колонна свернули куда-то влево, ушла на второстепенную дорогу. Проехав так минут двадцать, не более, мы остановились… Двери «Икаруса» открылись.

— Выходим, — послышался голос с улицы.

Все сразу засобирались. Для меня эта остановка была неожиданной, так как, по моим расчетам, нам еще ехать и ехать следовало бы, и по времени что-то очень быстро мы добрались. Вот докуда добрались, этого я и другие еще не понимали. Медленно двигаюсь между креслами к выходу вместе со всеми. Схожу со ступеньки автобуса на улицу. Прохожу метров десять и вижу, что около наших автобусов стоят грузовые «Уралы». Здесь уже достают рюкзаки со спальниками из багажника автобуса. Получалось, что вот в этом месте нас сразу с автобусов пересаживают в «Уралы» и доставляют… «Хорошо, жалко только, что подремать не успел», — думаю я и иду к багажнику за своими вещами. А из вещей у меня маленький рюкзак и спальник. Помня первую командировку, я взял с собой самое необходимое и чуть более необходимого.

Быстро разбираемся по своим штурмовым отрядам возле «Уралов», грузимся в них и минут так через десять после погрузки начинаем движение. Ехали не долго в машинах. Еще даже не утро, все та же ночь. Машина остановилась около здания. Двигаемся к выходу по кузову друг за другом, и, подходя к борту кузова, хоть было и темно, я в свете ярких фонарей различаю знакомые очертания больших дверей из толстого стекла. «Гайка», — промелькнула мысль в голове моей, и весь организм принял это как данность, как очень знакомое и понятное место. Выпрыгиваю из кузова, держа автомат в правой руке. Вроде бы почти все выпрыгнули, и теперь мы принимаем наши рюкзаки со спальниками из рук тех, кто остался в кузове. Найдя свой рюкзак, двигаюсь в знакомое мне помещение. Захожу… Народу здесь на первом этаже почему-то нет, как нет обычных ящиков из-под БК в холле помещения.

«Шахта имени Гаевого, ДНР, мы в Горловке!» — проносится в голове. Однако все же охота спать. Направляемся вправо и проходим к левой стене к проходу, ведущему вниз, в подвальное помещение. Спустились в подвал, заворачиваем затем налево, проходя широкий тамбур три на три метра, который залит водой, и потому нам приходится проходить и перескакивать через лежащие в воде доски и кирпичи, чтобы попасть далее в коридор. Идем по недлинному коридорчику ко входу. Заходим в большую подвальную залу. Все так же, ничего здесь не изменилось с тех пор, как я здесь в последний раз побывал пять с лишним месяцев назад, только вот сырости прибавилось немного и что-то очень сильно промозглое в воздухе есть. Как всегда, здесь места не пустовали.

Я нашел себе место в самой середине этой залы, расположив свой спальник на досках, лежащих на ящиках из-под боекомплекта. Такие доски в ряд проходили вдоль стены с левой стороны залы, посредине и вдоль стены справа. И получалось в итоге, что два пролета отделяло все эти длинные лежанки для бойцов. У входа, сразу слева, стоял все тот же длинный стол, на котором лежали коробочки с чаем, был чайник, лежало печенье в упаковках, конфеты и упаковки с кофе. Рядом со столом в сторону лежанок стояли большие коробки, наполненные конфетами и дешевыми сигаретами. Это все было общим. У кого если нет сигарет, то тот мог взять их в коробке. Сюда же приносили еще дополнительно всякие съестные припасы. Коробки с пайками располагались вверху, на первом этаже, в районе бывшей раздевалки, что находилась сразу налево, как пройти холл.

Кто-то улегся спать, другие ели. Я успел сделать и то, и это. Часть людей по позывным забрали из залы под утро. Мы ждали. Кто-то из командиров сказал нам, что нужны будут люди на С-60 и на минометы. Рядом со мной через одно спальное место расположился замполит, а слева от меня, если лежать на спине на спальнике, в сторону входа, разместился сотрудник «Токарь». Это у него позывной такой. Ничего особенного, просто его позывной произошел от его фамилии. Мы познакомились с Токарем, и он о себе рассказал немного:

— Я почти местный, из Ростовской области… Работал раньше инженером на заводе. Как институт закончил, так и работал там. Зачем поехал?.. — угадал Токарь мой молчаливый вопрос по лицу моему. — А вот решил узнать, не слабо ли мне воевать… А и дома получал под восемьдесят тысяч рублей и столько могу заработать там, даже если уволился бы. Я и так уволился. Надоели они все мне там. Сын? Что за поколение растет, аморфные какие-то, пацифисты… Жена со своим бытом уже надоела.

— Понятно. Если ты инженер и работал на заводе, и если нас распределят на С-60, как тут нам обещают, хотя я этому не рад и постараюсь все равно в штурмы перевестись, то тебе обязательно надо стать командиром. С-60 — это техника, а техника — дело серьезное, и у нас нет времени на выбор, здесь нужен грамотный человек, который всю жизнь с техникой и работал. Значит, сама ситуация тебя ставит командиром, если мы на С-60 будем распределены, — объясняю я ситуацию Токарю. — А насчет украинцев что думаешь? — спрашиваю я его.

— Я сам ростовский и знаю этих украинцев неплохо. Встречался с ними. Давить-то их надо, вот и приехал давить. Они нам чужды со своими идеями. Думаешь, они язык украинский хорошо знают? — чуть улыбается Токарь. — Нет, ни хрена они его не знают и с трудом им владеют сами порой. Вот, к примеру, если им задают вопрос на украинском языке, неоднократно замечал, то между вопросом и ответом проходит очень много времени, так как они зависают, вопрос на украинском в голове на русский язык сначала переводят, а потом отвечают уже на украинском или русском. Им еще вопрос на украинском в голове своей перевести сначала на русский надо, а потом еще и по-украински ответить, к примеру. На это все время уходит. Украинский язык — это все у них блеф, типа мы свободный народ и язык у нас свой. Ничего подобного. Между собой они все на русском говорят, только акцент выдает их, — так рассуждал Токарь.

Уже ближе к двенадцати часам дня часть из тех, с кем ехали мы сюда, разобрали. Понимая, что здесь можем зависнуть и на сутки, и на двое, а то и на более, я не беспокоился, так как все равно одна дорога, думал я, — на передовую. «Два или три дня ничего не решают, успеем», — рассуждал я. В этот же день вызвали в кабинет на первый этаж, где записали мой позывной и сделали фото обычным смартфоном. Гайка все же изменилась. Так, первый этаж хоть и не пустовал, но большинство кабинетов и склад, ранее работавшие почти круглосуточно, были закрыты, как закрыт и кабинет медиков, а неработающий до этого туалет, с настоящим гражданским унитазом, заработал прямо в помещении. Напомню тем, кто читал первую книгу, что ранее в туалет ходили на улицу. Ночь переночевали на Гайке.

8 апреля 2023 года, утро. Смотрю на часы, без десяти шесть. Встаю и здесь же, на полу перед своей лежанкой, ставлю себе подставку для подогрева воды. Наливаю из полуторалитровой бутылки в железную кружку воды. Распаковываю круглую таблетку сухого спирта, беру ее пальцами левой руки и, держа под ней правую руку с зажигалкой, подпаливаю ее. Край таблетки сухого спирта начинает обнимать сине-красный язычок пламени. Кладу таблетку на подставку. Затем ставлю на края лепестков подставки кружку. «Буду пить крепкий чай, а потом надо что-нибудь обязательно поесть», — размышляю я так. После шести утра уже многие ходят или едят из своих пайков. Все ждем чего-то, и «это чего-то» может быть сейчас утром, а может быть в обед, а может быть и вечером. Ближе к десяти часам дня в залу входит кто-то из старших и начинает называть позывные. Люди, услышав названные позывные, начинают собираться — надевают бронежилеты, разгрузки, каски, заправляют свои спальники и крепят их к рюкзакам. Но нас еще много здесь остается.

— И все здесь так… Конфеты целыми коробками, сигареты коробками, — комментирует Токарь происходящее вокруг него.

Я понимаю, что он впервые в такой ситуации, и его все это не нервирует, а, наверное, больше интересует все вокруг, это как любопытство, что ли. Он для себя открывает здесь, так скажем, новый мир…

Однако самое интересное все же было здесь не в апреле 2023-го, а тогда, в 2022-м, и жаль, что не успел охватить все самое интересное Токарь в этой войне. Бывает так, уважаемый читатель, что вот явится иногда человек на войну, а большинство активных действий уже завершилось, и чтобы на активность боевую попасть, это еще постараться надо… Могут и в спокойное место определить, довоевывать, так сказать, хотя слова «спокойное место» здесь я употребляю как условность, большую условность. Война, она и есть война. Однако часто и как правило судить по одному клочку впечатлений о большом деле не стоит. Чтобы понять суть дела, всю его эмоциональную, или, так скажем, психологическую составляющую, со всеми самыми интересными картинками происходящего, необходимо побывать в самом пекле происходящего.

И вот, ближе уже к обеду, часам к двенадцати дня, заходит к нам очередной старший и объявляет всем:

— Господа! Кого называю, собираемся и выходим. Машина ждет на улице… Алекс!

— Здесь, — раздается у меня за спиной голос замполита.

— Токарь!

— Здесь!

— Кавун!

— Я-я, — послышался голос моего знакомого где-то сзади меня.

— Фокс!

— Здесь…

— Провиант!

— Здесь! — громко я подаю свой голос и начинаю вставать со своих нар.

— Хакер…

— Здесь…

— Скат!

— Здесь я.

Ставлю свою железную кружку с горячим крепким чаем на доски верхних нар, или лежанки, скатываю свой спальник, пакую его в мешок, креплю все это к своему маленькому рюкзаку. Надеваю на себя бронежилет, затем разгрузку, взваливаю на себя рюкзак, надеваю на голову каску, беру автомат в руки и быстрыми шагами направляюсь к выходу из помещения. Проходим по коридору, вот тамбур, залитый водой, и мы его переходим друг за другом по кирпичам и доскам, поднимаемся на первый этаж и направляемся к выходу из здания. Здесь ждет нас «Урал».

Ехали часа два, может быть, и, к моему удивлению, заехали на неизвестный мне объект. То есть до передовой мы в этот день не добрались… «Урал» остановился. Начали медленно подниматься со своих мест и продвигаться к борту кузова, держа в руках свои рюкзаки и автоматы. Выгрузились. Здание, около которого мы остановились и которое по факту должно было быть нашим временным пристанищем, выглядело презентабельно… Не помню, сколько этажей в нем было, два или три, но судя по вывескам на нем, это был бывший офис какой-то конторы. Было также понятно, что мы в городе находимся. Проходим в здание, но не через парадный вход, а с торца. Здесь даже пропускной пункт у них оборудован, где дежурят наши люди за стойками. Проходим маленькое фойе и, попадая в небольшой тамбур, поднимаемся вверх по лестнице. Второй этаж.

Да, эта база «Вагнера» выглядела не так, как другие. Облицовка стен — чуть ли не под евроремонт, такие же комнаты — чистые. В одной из больших комнат, где были настилы из досок, мы расположились, разложив на досках свои спальники. Нас семь человек. Чуть подальше, как смежная комната, еще зал, и в этом маленьком зале на подобных нашим настилах из досок тоже разместились бойцы, их пять человек всего. Если выйти из зала, повернуть по коридору направо и идти по этому коридору, то попадаешь на развилку, справа от тебя тоже коридор с кабинетами, а сейчас это кубрики для бойцов, и рядом с развилкой этой по правую руку сразу туалет и маленький тамбур с раковиной и краном, над которыми висит зеркало, а слева от развилки выход на лестничную площадку, а если прямо — там большая кухня обустроена. На кухне большой длинный стол метра три длиной и широкий, слева на кухне что-то вроде кухонного гарнитура, где стоят кружки, лежит в коробках печенье, стоят банки из-под каши или тушенки, кофе в пакетах и в пакетиках чай.

Да, остановились в большой комнате. Вскоре на кухне собрались почти все, кто приехал. Кто-то заварил чай, а кто-то кофе залил кипятком. Затем начали осматривать помещение. Кстати, на этом объекте был приличный туалет и вода из-под крана. Я побрился, так как решил бриться, пока есть возможность. «Возможности не будет, значит, не будет, тогда и не буду бриться», — думал я так. Зайдя в помещение для курения, я обнаружил здесь всех наших и еще двоих, которые были постоянными работниками базы, так скажем. Один из них высокий, серьезный человек, и по всей видимости он занимал здесь какую-то ответственную должность, так как я неоднократно видел по приезде, как он ходил и отдавал разные распоряжения. Другой был поменьше, уже в возрасте и занимался обеспечением порядка на этаже. Боец из нашей команды Скат, сидя на скамейке, что стояла слева от входа в помещение ближе к окну у стены, рассказывал о своем прошлом.

— Тогда я на Севере работал. Управляющим был в организации. Долго работал и с хозяином фирмы был в дружеских отношениях, — рассказывал с улыбкой Скат, — и ведь всего там вдоволь было у меня. КамАЗы, цех по металлообработке… Десять лет я так работал, пока не подставили и не сел. Вот интересная вещь такая, у меня в лагере ноутбук был, и я постоянно по нему с женой общался через интернет. И такое чувство, что прямо и не сидишь, а дома находишься. Если интернет есть, то и сидеть можно, — констатировал с улыбкой Скат.

— А сюда зачем приехал? — спрашивает Ската работник базы, что постарше, потягивая сигарету.

— Воевать приехал, время подошло бить их всех, — отвечает Скат, — а ты на передовую собираешься, когда или как?

— Я уже побывал на передовой и не собираюсь туда. Что я, не знаю, как эта хрень выглядит, и не знаю, что там творится? Знаю. Я кашник, дорабатываю здесь. Ранен был. Сейчас срок контракта выходит и уезжаю домой. Во (!) эта мне передовая, — показывает руками кашник у горла и выше головы, — так что всего мне там хватило, на этой передовой.

— Так ты так не волнуйся, что ты кашник, — вроде бы и серьезно, но с какой-то внутренней улыбкой Скат объясняет ситуацию собеседнику, — мы здесь все (!) кашники, только война не вовремя началась. Вот началась бы она тогда, когда мы в лагерях сидели, то пошли бы на войну из лагерей раньше, а началась она уже, к сожалению, тогда, когда мы все на свободу уже вышли и потому пришлось идти нам со свободы на войну, сейчас. Вот и пришли. Так что волнения эти твои нам незачем…

Сразу после этих слов старший, стоявший у окна и тушивший сигарету в пепельнице, находящейся на подоконнике, весело засмеялся озвученным мыслям Ската. Смех и нас всех разобрал. Кашнику стало вроде неловко, а нам было очень даже смешно. Да, замечу, база эта называлась Юпитер. Мы были на Юпитере. Здесь же мы поближе познакомились с замполитом.

— А какие дела у замполита на Гайке? — спрашиваю я его.

— А все делал. Документы, в смысле списки на людей составлял, вещи, спальники выдавал со склада, отчеты отправлял. Два месяца так, пока не понадобились штурмовики и меня сразу отправили со штурмовой группой на передовую. Там меньше месяца был, ранили.

— Ты из Москвы?

— Живу в Москве очень давно, но не коренной москвич. Привык уже, мне нравится Москва.

Замполит, имя которому Алексей, был человеком, как говорят, легким, в том плане, что чувствовалась в нем особенная нормальность, адекватность, что ли, и лицо интеллигентное в хорошем смысле этого слова, и общался он просто. И видно было, что вся эта милитаристская эпопея нравится ему, он как бы здесь в своем «корыте», на своем месте. Активный, умный, находчивый, умеет находить общий язык с разными категориями людей и воин настоящий — из него офицер бы великолепный вышел. Хотя я ведь не знаю, какое у него звание по военкомату, по министерству обороны, возможно, и офицер военный, а возможно, и правоохранитель. Не важно, а важно то, что вот такой он есть, какой есть. На следующий день первыми приехали к нам саперы, к себе набирать людей и забрали по позывным троих — Алексея, Хакера и Ската. Они быстро собрались, затем о чем-то старшие, приехавшие за пополнением, переговорили с саперами в коридоре, что-то еще писали в бумагах своих, и наконец-то все они направились к выходу.

— Уезжаешь? — уже прощаясь с Алексеем, говорю я ему.

— Да, пошел. Сейчас на учебу, будут из меня сапера делать.

— Саперы, это ведь на войне сверхтруд, — улыбаюсь я такому повороту событий.

— Не важно, главное это игра. Сапер так сапер, и это тоже нужно и интересно. Надо все попробовать в жизни, — отвечает Алексей, и вижу я, что он внутренне готов, воодушевлен новой своей темой на войне. Уходя и прощаясь, Алексей поднял высоко руку, и я в ответ сделал ему римское приветствие, «Иди, иди, замполит, судьба сложится и встретимся еще», — пронеслась в голове моей мысль.

Теперь из нашей команды прибывших сюда оставалось нас четверо — я, Токарь, Кавун и Фокс. Кстати, чуть позже, ближе к полудню, нас позвали на улицу получать бронежилеты. Просто приехала машина, вышел из кабины «Патриота» сотрудник, выгрузил нам бронежилеты, записал позывные и уехал. После полудня, уже к часам двум дня, на Юпитер приехали три человека, кто-то из старшего состава. Помню одного из них, мужчину лет сорока восьми, статного, плотного телосложения и с чуть заметной сединой на висках. Позывной его «Маяк». Это было первым нашим знакомством с Маяком, которое продлится всю мою командировку до конца.

Маяк был в Сирии когда-то, принадлежал к старой категории «М», видел Евфрат и брал Пальмиру, о чем он потом расскажет мне, но сегодня он был в составе группы товарищей, которые прибыли за нами… Им необходимы были специалисты на С-60, вот они по спискам и выбрали нас всех. Кавун им понадобился как водитель с боевым прошлым, а нас выбрали… по каким-то ведомым только им критериям. Снова переписали наши позывные в какой-то документ и сказали нам собираться. Собрались мы быстро, погрузились в «буханку» и поехали. Прибыли опять на Гайку. По прибытию на Шахту имени Гаевого, этого знатного шахтера, которого теперь я не забуду уже никогда, я начал осмысливать происходящее вокруг меня более активно. Я размышлял: «Еще три месяца назад конторе были необходимы штурмовики, много штурмов на передовой, и попасть в штурмовики не составляло труда, но теперь и Гайка почти пустует, и нас возят по кругу… Неужели дело к концу идет? Мне надо до своего батальона добраться, до Якута. Еще Бахмут не взяли полностью. Что в реалиях происходит?» — задавался я вопросами в своей голове и анализировал происходящее вокруг.

Снова спускаемся в подвал на Гайке. Народу здесь совсем ничего. Расположились в середине залы. Мои, положив спальники на доски, ушли к столу, там стояли кресла деревянные, ряда три, и в длину каждый ряд по пять или семь кресел, и поставлен был там же на стол старый телевизор, советских или первых лет постсоветских времен производства, так мне показалось, когда я его увидел, этот телевизор. Я же сел на свой спальник и закурил сигарету. Ко мне подошел мужчина, которого я видел здесь еще вчера, когда мы только приехали сюда.

— Вернулись? — спрашивает меня мужчина, встав передо мной в проходе между лежанками.

— Вернулись. По кругу ездим, — отвечаю я ему.

— А вон твой вчерашний чай стоит. Я его охранял и всем говорил, чтобы его никто не трогал. Говорю всем тут, кто крутился возле него, чтобы даже к кружке твой не подходили, — улыбается мужчина.

Я встаю со своего места и вижу, что далее по нашему ряду вверху на досках стоит моя железная кружка с чаем. Вчера как поставил перед отъездом на Юпитер, так и стоит. Удивился я. Кивнул ему, улыбнулся этой удачной шутке и сел снова на свое место…

— На позицию или как? — спрашиваю мужчину.

— После ранения, из госпиталя, на позицию. А ты? — спрашивает он меня.

— А я после отпуска снова на передовую собираюсь.

— Ты контуженый? — спрашивает он и смотрит на меня недоумевающе, намекая мне, что только полностью ненормальные или контуженые туда по доброй воле идут.

— Ну, во-первых, мы все имеем контузию, так как от прилетов арты и мин хохлятских у всех легкая контузия есть, и потом я еще из гранатомета работал, — решил я ему серьезно ситуацию объяснить, — а насчет возвращения на передовую, так почему бы и нет, еще повоюю, силы есть.

— Насчет контузий, это да, у всех легкая, но есть, — кивает мне мужчина, — я вот сейчас срок выработаю, кашник я, и уеду домой, — объясняет он мне про себя.

Мы еще друг с другом достаточно долго разговаривали, и он мне всякие сатирические и юморные истории рассказывал, и так умно рассуждал, что я даже заслушался. А потом, расставшись с ним, я чаем привел себя в бодрое состояние, затем пошел ко всем сидящим у телевизора, но не для того, чтобы разговаривать с кем-то, все равно все наши молчаливы были, и не для того, чтобы телевизор смотреть, а просто чтобы пройтись, размять ноги — лежать совсем не хотелось. Присел в деревянное кресло. Смотрю на движущиеся фигуры на экране и думаю о своем.

— Провиант! А где Провиант?! — заходит сотрудник в залу и ищет глазами, как я понимаю, именно меня. Потом находит меня взглядом и продолжает: — Сволочь! Вот гад! — и при этом улыбается, и я в нем, господи (!), узнаю того самого водителя с «Урала», с которым еще в августе 2022 года проходили в Молькино спецподготовку и с которым вместе 2 сентября 2022-го уезжали за ленточку из того же Молькино. Я встаю и направляюсь к нему.

— Черт тебя побери! Что ты здесь делаешь, все же уже наши дома?! — говорю я ему удивленно, ведь уже апрель 2023 года.

— Это ты что здесь делаешь, ведь все уже наши дома?! — парирует он, на что сидящие около меня просто громко и весело засмеялись. Получалось, что, по его разумению, я должен уже давно быть дома, а по моим рассуждениям, он также должен быть уже дома, так как контракт у него закончился по всем срокам, и наших, тех, кто был из нашей команды сентября 2022 года, я еще в марте 2023-го в Молькино видел, кто в отпуска уходил поздно. А этот водитель то ли «Урала», а то ли КамАЗа вообще, похоже, даже в принципе не собирался в отпуск.

— Так ты работаешь? Но у тебя контракт закончился, ты уже восьмой месяц здесь, получается. Я видел наших в Молькино сейчас, их отпустили в отпуска с опозданием.

— Меня в отпуск не отпускают. Не знаю, что происходит, но даже не заикаются ни о чем. Просто работаю пока. Все так же людей вожу. Сейчас многие почему-то зависли… А я вот смотрю на список и твой позывной «Провиант» увидел. Даже удивился. Думаю, не может быть такого, ты ведь по ранению уехал. Все уехали почти. Вот и пришел к тебе.

— Я рану вылечил и вернулся снова, — объясняю я ему ситуацию, — думал, что вас уже никого нет здесь из старого состава. Ан нет, в Молькино старшину и командира, мужика ульяновского, встретил, Абзая и еще одного из Марий Эл, он участковым раньше работал на гражданке и вместе с нами уходил за ленточку тогда.

— Понятно, — кивает мне водитель, — значит, я здесь работаю, так что здесь в случае чего буду. Если что, обращайся, чем смогу, тем помогу.

— Конечно, — отвечаю я ему.

На базе мы пробыли недолго, и уже скоро после разговора с этим водителем нас снова погрузили в УАЗ, маленький фургон, и привезли на Сатурн. Сатурн — так называлась еще одна база «Вагнера», располагавшаяся в ДНР. Точных ее координат я не знаю и сейчас, да и не интересовался. Заходим в помещение, большой тамбур, налево вход, проходим в дверь. Здесь большая прямоугольная комната, и если, войдя в комнату эту, повернуться сразу направо, то с правой стороны метрах в двух от входа еще одна дверь, а далее по стене стол, а слева вдоль стены в два яруса кровати, сколоченные из досок и деревянных брусьев. Все застелено уже спальниками. Сразу же у входа у стены скамья, на которой может уместиться человека три, а по ту сторону комнаты окна, но они все заколочены и занавешены тканью. Да, кстати, там еще у окна какая-то была тумбочка, на которой стоял старый телевизор, похожий на короб. Такие телевизоры раньше в СССР производились. Сразу же познакомились с постояльцами этого помещения, коих оказалось семь или более того, но здесь, видимо, были еще не все обитатели этого помещения. Нас пригласили пить чай, и вообще на столе из съестного было что-то, но есть не хотелось, и мы просто обустроились на кроватях, сев затем на скамью смотреть телевизор и слушать интересные разговоры бойцов.

Здесь были и кашники, и эсники, и тэшники даже успели сюда прибыть. Однако старшиной этого объекта, Сатурна, оказался человек моей категории — ашник, что опять удивило меня очень. Старшина-ашник был человеком среднего роста и, как говорят, обычной внешности, шатен, одет он был в пятнистую, защитного цвета жилетку, под которой виднелась мягкая военная куртка на замке, а на голове его была обычная черная вязаная шапочка, какую носят здесь почти все. И вот, когда он узнал, что я тоже ашник, то у нас с ним завязался разговор.

— Так ты как здесь до апреля дожил? — спрашиваю я его несколько даже увлеченно так, с интересом.

— Я в окопах, на передовой все время был, на ротации и снова на передовую. Уже устал морально от всего. Даже от усталости думал «ну хоть бы ранили меня», но мне все время везло и ни одного ранения. Перестрелки там, прилеты постоянные, и все мимо, и все время эти переходы от точки на точку и эти окопы. Потом наконец-то сюда на Сатурн забрали, отвели на ротацию, но домой не отпустили, а сделали старшиной.

— Так когда ты домой поедешь? У тебя уже второй месяц перебора идет, и так два месяца всем сверх того накинули.

— Не знаю уже когда… — махнул рукой старшина, — я уже спрашивал у штабистов и у командиров высоких спрашивал. Но с ними пока о деле говоришь, то разговаривают с тобой, а как заикнешься насчет отпуска, так рявкают на тебя… Я им про отпуск, а они мне — «молчать, молчать, молча-а-ать!», — с юмором рассказывает мне про командиров старшина.

— Так что у вас здесь такое… — задумчиво как бы про себя я говорю, — а Бахмут?

— Наверное, пока Бахмут не возьмут наши, мы и не уедем никуда отсюда. Но дали бы мне хотя бы две недели отпуска. Ну, съездить и поздороваться с семьей. Я назад бы вернулся обязательно, но хоть на две недели домой. Уехал сюда и пропал. Нет же ведь, вот прямо так и не заикайся даже насчет отпуска, прямо так и рявкают на меня, мол, «молчать, ничего не говорить (!)» и прямо так головой при этом мотают, — показывает мне на себе старшина, хмуря брови и мотая грозно головой из стороны в сторону, изображая больших командиров из какого-то штаба. Мне при этом рассказе немного смешно стало, но и мысли текут интересные в голове насчет обстановки здесь. «Видимо, пока Бахмут не возьмут, отпускать в отпуска состав не будут…» — обдумываю я так складывающуюся ситуацию.

Немного погодя, через час после нашего прибытия на Сатурн, приехали еще два бойца, которых распределили на минометы и сразу же отправили в подразделение. Затем с передовой приехали штурмовики, старшие подразделений, и нас, ранее собиравшихся на С-60, записали теперь в штурмовики. Работа штурмовиком для меня лично интересная и мне понятная. Потому я взбодрился и подумал, что «все хорошо» и я иду в правильном направлении. Бронежилет, разгрузка, каска и рюкзак — уже выходим к машине, на которой будем добираться ближе к своей позиции, а затем, понятное дело, пойдем пешком до точки, где располагаются штурмы. Но только выходить начали, в тамбуре этого здания нас остановили, и кто-то крикнул:

— Передали ехать по серости, ждите!

Настроение пропало после этих слов, хотя решение это было более чем правильным. Пришлось снова снимать с себя все и ждать вечера.

Да, кстати, объясню, что обозначает фраза «по серости». «По серости» это значит ночью. То есть понятно все, что продвигаться ближе к красной зоне на машине днем смертельно опасно, и эти моменты все учитывались нашим руководством. Беспилотник-разведчик мог нас заметить с воздуха, или такой же беспилотник, но уже с боезарядом, мог нас уничтожить еще по дороге. Вопросов потому не было, но хотелось мне лично побыстрее добраться до окопов, приняться за дело. Однако все же не дождались мы этой самой серости, так как прибыл Маяк с еще одним старшим, и они нас банально отправили в другом направлении. Необходимы все-таки были специалисты на С-60. Рассчитали по позывным всех, кто едет учиться работе на С-60. Оказалось, что, кроме нас четверых, еще отсюда с Сатурна забирают троих. Итого нас уже семь человек отправляется. Маяк нам перед посадкой в машину объясняет:

— Сейчас на базу. Подготовитесь к работе на С-60. Две недели на подготовку и потом на позиции. Сейчас пришли два «Урала» и КамАЗ с орудиями. Людей подбираем. Инструкторы к вам придут, обучат вас.

Снова в бронежилет, разгрузку — и грузимся все семеро в «Урал», накрытый брезентом. Маяк с другими старшими, прибывшими за нами, поехал в своем «Патриоте» впереди нашей машины. Едем долго, по пути знакомимся и разговариваем… Трое этих бойцов, которые с нами вместе на Сатурне в «Урал» сели, — Скаут, Большой, и третьего по позывному не припомню никак… Скаут уже в возрасте, и для меня его возраст не юношеский, ему уже сорок или почти так, а люди с таким возрастом для меня считаются уже людьми взрослыми, так сказать… И вот Скаут говорит Большому:

— Ты, гляжу, совсем бодрым стал, и улыбка не сходит с лица. Шутки за шутками так и прут у тебя.

— А что такого? — спрашивает его Большой.

— А просто тебя в окопах вспомнил, — при этих словах Скаута я понимаю, что бойцов отобрали для работы на С-60 прямо с передовой, из окопов фактически их вытащили и направили на учебу.

— А что в окопах? — с удивлением и усмешкой спрашивает у Скаута боец Большой.

— А то, что там, на передке, ты очень хмурый что-то ходил. Ни улыбок, ни шуток не было, сама серьезность, да и только, а как уже из окопов тебя вынули и на учебу мы поехали, так из тебя просто попер юмор. Смеешься ведь не переставая. Рот не закрывается.

При этих словах Большой опустил голову, и видно было, что он словам Скаута все так же улыбается, кривя нестройную улыбку, но скромность строит из себя поддельную. Мне же понятно было, что парни в серьезных передрягах побывали, а там на самом передке все серьезные, ведь там обычно вопрос-ответ и вот все тебе разговоры. Не до смеха там и даже не до шуток. И когда так бывает, что человек неожиданно даже для себя выбирается из такой ситуации в более спокойную обстановку, его сразу же несет на разговор, на юмор, хочется шутить, это как бы прорывается все наружу у человека то, что было до этого далеко спрятано самим организмом. Это психология. Представьте себе, что вы только-только были в земляной яме и рядом с вами где-то находился смертельный враг, и тут вдруг неожиданно вы попадаете в спокойную обстановку тыловой базы, а потом еще при перемещении с базы на базу наблюдаете через борт грузовика, везущего вас, что там за бортом дома жилые, пятиэтажки даже или магазины. И здесь сам организм начинает радоваться переменам, и потому вот улыбка и не сходит с лица Большого. Однако у всех все по-разному, ведь вот Скауту-то все равно было по виду на перемену обстоятельств. Скаут по этому поводу тогда сказал:

— Мне что надо? Быстрее отучиться и свалить отсюда на позиции… — так и сказал.

Потом еще говорили и рассуждали о категориях бойцов, кому какая категория присвоена. Большинство здесь были эсники, то есть сотрудники категории «С». По-моему, это предпоследняя категория набора в «Вагнер», последняя, если я не ошибаюсь, это «Т». А когда узнали, что я ашник, то Скаут выдал с усмешкой:

— Ой, дедушка на войну едет…

Его словам улыбнулись почти все, в том числе и я. Им, многим из них, странным было не столько увидеть здесь сотрудника категории Б или М[18], сколько увидеть именно сотрудника категории «А». В их сознании ашники были из того мира 2022 года, из того еще набора, и многие из них считали, что все мы должны уже заслуженно сидеть дома по ранению, быть убитыми или просто не приезжать сюда, изведав всех прелестей украинской эпопеи. Как они ошибались… так как нас вернулось много, а многие из нас еще и в отпуска даже не уезжали. Просто жетоны-то с номерами и буквами под одеждой, и когда мы, ашники, видели на ком-то эти жетоны «А», то конечно же подходили друг к другу спросить или вспомнить что-то из того 2022 года, к тому же нас сильно связывало всех Молькино.

И вот, машина наша проезжает мимо какого-то маленького населенного пункта, похожего больше на село, чем на деревню, слева от нас просматриваются одноэтажные строения, находящиеся от дороги не близко, затем мы сворачиваем направо, на проселочную дорогу. Проезжаем метров пятьдесят и заворачиваем влево. Впереди нас низкие ворота, состоящие из железных балок, рядом с которыми деревянный КПП, в котором ранее, видимо, находилась какая-то контора, так как здание КПП было совершенно не вагончиком и не будкой какой-то там, а настоящим деревянным домом, или, так скажем, деревянным одноэтажным бараком в длину метров пятнадцать. Останавливаемся, ждем, пока ворота нам откроет боец, вышедший из КПП. Здесь же рядом с КПП бегали собаки, две или три. Эти собаки уже, по всей видимости, привыкли к разным гостям и потому и никак не реагировали на наше прибытие.

Проезжаем за ворота. Здесь стоит большой бетонный корпус, высотой с трехэтажный дом. Направо, как въезжаешь в ворота, между корпусом, в котором видны трое ворот, ведущих в сам корпус, и забором нет ни машин, ни людей. Между зданием и забором, состоящим также из железных профилей, расстояние метров пятнадцать, не более того. А слева, куда мы и завернули, уже из машинных окон видны строения. Заворачиваем налево, проезжаем далее и останавливаемся метрах в трех от стены этого большого бетонного здания, сразу напротив входа в него.

Вход? Обычная железная дверь. Напротив этой двери, напротив всего этого здания метрах в двадцати пяти стоят какие-то хозяйственные строения, что-то вроде сооружений для погрузки или выгрузки зерна, а левее от него — крытое строение, как портик, представляющий собой редкие вертикальные круглые железные профили, на которых устроена крыша из жестяных листов. Этот портик в длину метров пятнадцать и в ширину метров десять. На территории возле портика видим трех человек, занимающихся ремонтом УАЗа. А там, дальше, метрах в десяти от двери в корпус и метрах в двух от его стены стоит жестяная будка, а за ней видны сетчатый забор и кустарники.

Выгрузились из машины, на улице тепло, солнечно. Немного постояв здесь, на улице, и осмотревшись, мы за Маяком зашли в корпус через входную дверь. Помещение внутри представляло собой боксы… а возможно, эти боксы служили ранее территорией для складирования зерна, так как кое-где кучки застарелого зерна еще сохранились, и я потом часто их находил. Большое помещение — в ширину метров пятьдесят и в длину метров тридцать пять. Справа от входной двери, далеко в стороне, виднелись ворота, четверо ворот, выходящих на улицу в сторону дороги, по которой мы ехали сюда. Помещение, которое раньше скорее всего являлось ангаром для хранения зерна, было разделено перегородками из бетона в человеческий рост. Получалось четыре бокса для транспорта справа, что в сторону ворот, и три бокса слева, упиравшиеся в стену. В дальнем боксе стояли три КамАЗа, в среднем боксе стоял «Урал», на кузове которого находилось орудие, и я понял по виду его, что это и есть та самая С-60. И такие же орудия на машинах в следующем боксе. Только там стояли «Урал» и КамАЗ, на которых и располагались С-60. «Итого три С-60, и значит, три расчета будут готовить», — подумал я тогда. В крайнем же боксе, что находился у стены со входной дверью, располагалось какое-то помещение, похожее на место для слесарей или сварщиков, или просто назовем его инструментальной территорией, или точнее, инструментальным цехом.

В этом отделении помещения был стеллаж для инструментов, стол, на котором сварщики разложили свои инструменты, а на полу лежали металлические профили и небольшого диаметра трубы. Здесь же, в этом цехе, отделенном от других боксов бетонными перегородками с человеческий рост, в семи метрах от входа около перегородки стояли стол и две скамьи. На столе стояли железные кружки, два стеклянных стакана, лежали ложки, коробка с печеньем, коробочка с чайными пакетиками и большой пакет кофе, и, наверное, еще что-то… А у самого угла перегородки, у прохода, начинающегося от входной двери и идущего к противоположной стене здания между правыми и левыми боксами, стояли две большущие коробки с пайками. Вернее, все содержимое из картонных коробок из-под пайков, а это банки с тушенкой и кашей, салатом и пайковые ложки с вилками, баночки с паштетом и упаковки галет, и даже шоколад, было высыпано в эти большущие картонные короба. Рядом с коробами складированы были одна на другую коробки с пайками, но немного, там коробок двадцать, наверное, только и было. Справа же в боксе, что был в середине, стоял КамАЗ. Это была целая фура, покрытая брезентом. В следующем правом боксе стоял «Тигр», окрашенный в защитный пятнистый цвет. Следующий бокс пустовал, а самый дальний у стены был завален пластиковыми баллонами с водой, такой же склад баллонов с водой был устроен в дальнем боксе у стены прямо у крайних ворот, выходящих на улицу.

Немного освоившись в этом большом помещении, прогулявшись по нему, наш расчет собрался около фуры. Немного погодя к нам подошел Маяк и повел нас за собой в тот бокс, что расположен вторым по счету от дальней стены.

— Вот этот «Урал» ваш, — кивает головой в сторону машины Маяк, — на нем будете работать, пока разберитесь в нем, как и что, орудие еще в солидоле все, только со склада, а затем к вам пришлют инструкторов, — объясняет ситуацию нам Маяк.

— Как работает все это? — спрашивает Маяка Фокс.

— Это зенитное орудие, но работать будете прямой наводкой, скорее всего. Пушка автоматическая, кассету из пяти снарядов вставляете и только нажимаете на педаль спуска. Калибр 57 миллиметров. Работает короткими и длинными очередями. Здесь расчет полный человек пять или шесть, но наши и втроем справляются. Трое будете на ней работать, плюс водитель. Водителю необходимо привести машину в надлежащее состояние, «Урал» старый, достался нам от украинцев, пригнали его из Краснодона. Там он стоял. Необходимо привести его в такое состояние, чтобы работал как часы, иначе на позиции сожгут вас, если встанете. Машину принимать будем потом и проверять водителя на полигоне.

— Сколько мне времени, чтобы машину подготовить? — спрашивает Маяка Кавун.

— Неделя вам, надо управиться. Через две недели выезжаете. Командиром у вас кто будет?

— Токарь, — говорю я Маяку и показываю пальцем на Токаря, который, по моему разумению, и должен весь этот хлам из середины прошлого века привести к порядку. Токарь, напомню читателю, являлся инженером с высшим образованием и с опытом работы на заводе со станками. Так и объяснили Маяку, который только кивнул головой в знак согласия. Одним словом, захотелось снова в окопы, чтобы заняться понятным мне делом. Однако мои хотелки — это мои хотелки, а работа есть работа. Хотя, помня опыт прошлой своей командировки, когда рядом с нашими позициями украинцы сжигали в два счета наши БМП, я не очень понимал тогда, как можно на КамАЗе не то что на передовой самой, а пусть даже рядом с передовой, вести огонь по противнику. Это же КамАЗ, машина грузовая, на кузове которой расположена зенитка, которая, в свою очередь, должна палить по противнику прямой наводкой (!), и на этом же кузове должны при этом еще три человека сидеть, расчет. Любое попадание 120-го и даже 82-го минометов рядом с машиной могло в два счета вывести ее из рабочего состояния и осколками изрешетить кузов. Если птичка сверху с боезарядом засечет нас, то это означало конец.

Наш расчет орудия не вдавался в подробности работы и мало себе представлял войну, так как они были все новыми сотрудниками, не обстрелянными, а в моей же голове никак не укладывалась комбинация работы этого гроба на колесах возле передовой, я уже не говорю о передовой, о которой нам говорил Маяк. Да, когда Маяк сказал, что мы на передовую явимся на КамАЗе, я просто с удивлением посмотрел на его лицо… и не поверил ему, так как такого попросту не бывает… Это как фантазия по поводу «вывернуть новый футбольный мяч наизнанку», это самим законам физики противоречит. «Однако дурдомом несет», — пронеслось у меня тогда в голове, и все же я надеялся, что с этой машиной будет все по-другому, а не как нам объясняют. Думалось, что, наверное, с какого-то порядочного расстояния будем бить по противнику, и как потом выяснилось, из этого орудия можно бить и за шесть километров, только вот в этом случае надо правильно координировать по цели орудие, принимать координаты и применять их.

Вводить его в городские условия нельзя, и этот момент я отбросил тогда вообще. В городе, где идут бои, «Урал» сожгут сразу, и рядом с позициями, где могут еще ползать танки и БМП, «Уралу» или КамАЗу делать нечего.

Одним словом, полазив затем на кузове нашего «Урала» и потрогав механику орудия, мы поняли, что придется с нуля начать понимать то, как банально это орудие устроено и как из него необходимо будет работать. Слезли с кузова и пошли смотреть место, где будем жить и спать. Старший объекта где-то был в другом месте, и сразу мы с ним не познакомились…

Объект представлял собой ремонтную базу, куда загонялась техника для обслуживания, ремонта. Спальные места нам показали — это был КамАЗ, та самая длинная фура, стоявшая во втором боксе у стены, противоположной воротам, почти у самой входной двери. Забираюсь в фуру — длинная фура… Прохожу дальше и дальше, мимо коробок с пайками, которые были складированы друг на друга высотой немного более человеческого роста слева, метрах в двух от входа… Затем слева вижу спальники, разложенные здесь же. Прохожу мимо одного, второго, четвертого спальника и здесь вот нахожу наконец-то не занятое место. Раскладываю свой спальник на этом месте. Под голову разгрузку и чуть выше разгрузки ставлю к стенке фуры свой бронежилет, здесь же рядом с броником слева от него кладу свой рюкзак и на него каску. Далее моего спальника еще спальники, мест так пять навскидку. Здесь в фуре сумерки, спокойно, и закурить иногда можно.

— Парни! — говорит нам боец, который показал нашему расчету наши спальные места. — Живите здесь, если что надо — спрашивайте, и чай идите пить, но смотрите, пайки в фуре не ешьте, пайки есть у стола в коробках.

Начали осваиваться здесь. Пошли к столу. Чуть далее стола, в метре от него, увидели электрический чайник, который подключен в розетку электрического удлинителя, провод которого уходил далее в цех и конец которого где-то терялся за стеллажом с инструментами. И тут, как только мы расселись, достав по банке тушенки из короба и открыв их, к столу подходит тот самый астраханец, с которым мы еще на базе в Молькино познакомились и который мне тогда про Чечню рассказывал и про то, что их, людей с боевым опытом, заставили проходить с обходником снова инструкторов. Да, это был он, астраханец, за спиной которого были две боевые командировки в Чечню. Он также сел на скамью рядом со мной. Камуфляж астраханца представлял собой что-то выдающееся для этих мест, и если моя форма была необычна для «Вагнера» тем, что я походил на министерского своей зеленой формой, то форма астраханца была какого-то, черт побери, особенного цвета — такие раскраски пятнистые с необычными фигурами и оттенками я видел только в кино про американских наемников-милитаристов. Его форма и его круглые очки придавали всему его виду что-то такое культурно-садистско-эсэсовское.

— Как дела и успехи? — спрашиваю я астраханца для завязки разговора.

— Нормально. Определили на С-60, но мне все равно.

Поели, крепкий чай заварили и начали его попивать из кружек мелкими глоточками. Закурили и начали свой неспешный разговор с астраханцем, так как наш расчет еще близко не познакомился друг с другом и представлял собой полугражданский коллектив. Поясню читателю, что имей ты хоть какие навыки и курсы, и там особенные послужные списки, но, если ты на войне не был, то для меня полугражданский человек, пусть и в военной форме. Это касается и рядовых, и генералов. Так мой мозг воспринимает людей. Это восприятие только внутреннее, и поделать сейчас с этим я ничего не могу. Понимать-то понимаю, что передо мной военные с выправкой и вообще со знаниями особенными, но все равно не так что-то в них, не хватает в них какой-то особенной «детали», что ли. И как сказал как-то в своей известной книге кандидат психологических наук Вадим Шлахтер, который сам в свое время читал лекции и сотрудникам милиции, и сотрудникам ФСБ, и потом сотрудникам частных охранных агентств: «Не каждый военный воин».

И с этим выражением трудно не согласиться, ведь мы знаем кучу историй, когда с началом СВО многие офицеры, прапорщики и контрактники пытались уволиться из рядов вооруженных сил, а другие как раз стремились попасть на СВО, вопреки всему попасть, пусть даже с гражданки, с ветеранского домашнего «дивана». Однако, конечно, это восприятие в отношении военных, может быть, и не совсем правильное у меня, так как, например, моряк, который ходит в поход на подводной лодке по полгода, разумеется, еще какой сильный военный и статус его высокий, и задача у него еще какая боевая, и ракетчик, сидящий за пультом, через который он может в воздух поднять смертоносное оружие, — тоже военный и военный особенный, но сознание все равно отсылает к тому, что военный должен быть выкован в смертельной опасности, в смертельной схватке с врагом. Это как бы устаревшее, может быть, восприятие мира, это может быть отсылка к тем временам, к той древней памяти, идущей из древнейших времен, когда воин обязательно должен был ходить со своих князем и с дружиной в боевые походы, делать набеги на соседей, убивая мужчин, топча боевыми конями посевы и сжигая села, и уводя в полон их женщин…

Помните, как у Александра Сергеевича Пушкина? «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам, их села и нивы за буйный набег обрек он мечам и пожарам. С дружиной своей, в цареградской броне…» — так у Пушкина написано. Я эту песнь с детства помню, а читать я научился бегло в пять лет, и после детских сказок второй моей книгой был учебник шестого класса по зарубежной истории, по которому моя родная тетя Людмила Максимовна, учитель истории в школе, мне рассказывала о прошлых веках. А потом уже, еще до школы, я начал читать Михаила Юрьевича Лермонтова, его стихи. К стихам Лермонтова меня отец мой, Владимир Григорьевич Трапезников, приобщил. Я до школы почти всего Лермонтова прочел, кроме его «Мцыри» и художественной прозы. И образ воина формировался у меня как раз по таким стихам и по таким учебникам, по которым меня учила тетя, часто нянчившаяся со мной.

В эти же дошкольные годы, помню, я хорошо уже знал, благодаря тете, принцип формирования власти в средневековом обществе и пирамиду власти, а также понимал устройство древних обществ и пирамиду власти этих обществ, понимал также, что такое кастовость. Да, надо в детстве нужные книги читать и слушать умных, знающих людей, а не «кухарок» с уровнем кухарок. И потому, кстати, если вы хотите видеть своего ребенка не потерянным в жизни, то с самых малых лет, пусть даже дошкольных, посмотрите на то, к чему он тянется — к сказкам? Посмотрите, что ему именно интересно в сказках? А первые учебники? Это учебники по истории или нет? Может быть, он с купленным ему игрушечным автоматом долго не играет, а все равно разберет его на детали? Возможно, тогда технический гений, талант с техническим уклоном растет у вас. Присмотритесь в детстве к ребенку, и уже можно дать ему направление к той деятельности, которую он будет осваивать с большим удовольствием, а где удовольствие, там и старание, а где старание — там и результаты хорошие. Нужно не вопреки делать, а согласно самой природе человека развивать его — вот принцип.

А насчет армии будущего, так я за то, чтобы строить ее на основе высоких специалистов, которые будут управлять оружием, основанным на высоких технологиях, я за ИИ в новом вооружении. Так что я прогрессивный человек и я только за то, чтобы у нас в стране были быстрее созданы конструкторские коллективы, ориентированные на создание высокой военной техники — воздушных и наземных боевых роботов, а также оружия массового поражения, и чтобы это все возможно было производить в больших количествах, то есть поставить на поток, а не просто иметь в столе, как перспективные проекты на всякий случай. Однако сознание мое все равно понимает воина с отсылкой времен сражений. Однако, скорее всего, это потому, что организм требует риска… Может быть. Хотя я более чем адекватен, адекватнее многих и многих, и умею себя держать в руках даже в сложной ситуации… Нужно уметь быстро активировать агрессию и также быстро ее гасить уметь. Это важно, если ты этого не умеешь, то ты профан, ни черта ты не профессионал, какими бы профессиональными навыками ты не владел. Воин должен уметь владеть и телом, и своим сознанием, своими эмоциями. Эмоции надо для врага оставить, а для профессионала важен расчет и адекватность во всем.

Так вот. Спрашиваю у астраханца:

— Семья как у тебя?

— Семья… Все хорошо. Я человек деловитый дома. Захотела вот жена собаку, а в квартире ее держать никак, я не согласен был. И потому решил купить дом, чтобы жена собаку завести смогла все же… Купили дом, а канализация, не посмотрели, испорчена. Я за один день все переделал и поставил новую канализацию в дом, и раковину успел новую поставить, и унитаз, и ванну купил и установил на следующий же день, старую ванну заменил. Я все быстро делаю… — говорит с гордостью мне астраханец. — Но жена бывает меня достает, ворчит часто… Мне даже ее брат родной, свояк мой, сказал как-то, когда я на войну собирался, что «тебе спокойнее на войне будет, наверное, чем с женой дома», и так стоит, улыбается мне… А меня тянет на войну. Один раз побываешь хоть на одной войне, а потом тянет, а я в прошлом в обеих чеченских войнах участвовал.

— Понимаю, — киваю я ему головой и улыбаюсь такому интересному откровению.

Астраханец этот казался одновременно и человеком с большим достоинством, и человеком очень простого общения. Легкость в нем чувствовалась какая-то, азарт и активная жизненная позиция, и при том он об очень серьезных вещах, о которых обычный обыватель на гражданке пытается помолчать или состроить понимающее лицо, рассказывал с юмором и со свойственной ему такой же простотой… Я хорошо помню его круглое лицо в круглых очках, как у Геббельса, и его особенный цвет камуфлированной формы, и его азарт, с которым он принимался за любое дело — если пушкой заниматься, то занимался деловито и активно ею, а если яму для мусора копать, так и здесь он весело исполнял эту обязанность, а если… Молодец, в общем, был он, и казалось, что смутить его вообще ничего не может в этой жизни.

Так вот, ночь прошла спокойно, и поутру, часов в семь, позавтракав и приведя себя в порядок, пошли мы все вместе к «Уралу», осматривать орудие. Водитель наш Кавун сразу взялся за машину, начав, так сказать, проводить по ней диагностику. Мы же, взобравшись на кузов машины, начали осматривать и пробовать механизмы руками. По очереди отводили затвор, затем жали на педаль, производя холостой выстрел. Затвор тугой, и потому мы первый раз суставы чуть не вывихнули с Фоксом еще тогда, когда привыкали к этому затвору. Пробовали прицелы. Их оказалось целых два. Видимо, нужно было их совместить, и этим заниматься мы будем потом, как и разбором орудия и выгребанием из его механизмов застарелого солидола, который, наверное, был произведен еще при жизни Сталина и Берии и помещен в сами механизмы при Хрущеве. Не шучу. Гильзы и кассеты для снарядов. Все тут. Все рассматриваем в первый свой день.

Слева расположен подъемный механизм, это такой рычаг, его выкручивать надо рукой, и тогда ствол будет подниматься или опускаться, а чтобы повернуть орудие вправо или влево, надо работать с рычагом, установленным с правой стороны. Два сиденья из металла, справа и слева. С правой стороны у сидящего под ногами педаль для стрельбы. Жмет так боец на педаль и производит выстрел. Здесь же была какая-то штуковина при механизме, коробка, из которой проводов до «чертиков» торчало, и мы потом ее за ненадобностью уберем. Казенник орудия также вызывал вопросы по поводу того, сколько раз и когда придется его разбирать для прочистки, и видно было сразу и понятно по ситуации, что не разбирали эту часть орудия уже более пятидесяти лет… так как орудие пришло к нам со склада.

Если же все официально по пушке рассказывать, то само орудие состояло из «ствола с накатником, затвора и ствольной обоймы с ускорительным и натяжным механизмами, магазина, люльки с механизмами — досылающим механизмом и тормозом отката, станка с платформой, механизмами наводки, уравновешивающим механизмом и щитовым прикрытием, автоматического зенитного прицела, электрического следящего привода ЭСП-57».

Скучно тебе про механизмы читать, читатель? То-то же… Конечно, скучно, и потому напрягать никакими особенными вещами я не буду здесь, а что тебя заинтересует во всем этом, ты найдешь в специальных учебниках или в интернете. Но идем далее тогда.

Здесь же на кузове поместилось устройство, из которого выходил большой шланг, и как только мы ни думали, с какой стороны этот шланг вкручивается в орудие, никак понять не могли, и ясно было лишь одно, что снимать эту штуку с «Урала» придется, так как она занимает здесь много места и мешает орудие поворачивать в стороны, разворачивать его мешает. Пока мы не знали, пригодится ли это устройство нам, но понятно стало, что это насос, который предназначен для охлаждения орудия после его работы. Вопросов было много, а инструкторы еще не прибыли. Инструкции тоже не было пока, и найдут ли инструкцию времен Хрущева или времен генсека Брежнева, было неизвестно. Пока не известно.

Каждый из нас успел в этот день посидеть в креслах и прокрутить орудие вправо и влево, а также поднять и опустить ствол его. Места в гараже этом хватало на такие действия. Да, кстати, уважаемый читатель, рассказывая тебе об этом древнем и страшном орудии, я не буду тебя утомлять деталями из его конструкции, тем более что очень надеюсь на то, что оно тебе не пригодится, если только в виде экспоната в музее.

В свое время это орудие и его китайская копия применялись уже в войнах… Так, они были задействованы как в баджаурской кампании, так и в Шестидневной войне, Войне Судного дня на Ближнем Востоке, применялось оно и в Афганистане нашими советскими войсками, и еще, помнится из истории, что применяли его и в ирано-иракской войне. Думаю, что и в чеченской кампании можно было бы применять С-60 достаточно успешно, почему бы и нет… Да, против «дикарей» или пусть даже против «полудикарей», думается, С-60 более чем эффективная штука, но для войны, где в воздухе кружат электронные разведчики или дроны с боезарядами, а также где работают танки и где данные разведки передаются за считанные секунды, такое орудие хоть и приносит пользу, но есть одно большое и важное «но»… — хорошо и отлично даже, если это орудие успеет в боевой операции выкинуть десять кассет из себя, ведь противник при сегодняшних технических возможностях сразу засекает точку, откуда ведется огонь. Засекает и пытается подавить эту точку. «Три минуты вам на то, чтобы отстреляться», — говорил нам Маяк. Это эталон, три минуты — это он давал эталонное время, имея в виду то, что как только мы выпустили свой первый снаряд по противнику, нас уже начнут вычислять, и противнику понадобится всего три минуты на это вычисление.

Конечно, потом мы будем работать на открытке, и будет так, что выпускать получится и по пять, и по шесть, а то и более кассет, но это конечно же не три минуты. Но минут через семь или десять после первого нашего выстрела уже первый прицельный разрыв украинской арты где-то подальше от нас можно ожидать всегда. Обычно, как всегда — разрыв вдали, нас нащупывают, и разрыв около нас — только после этого «Урал» срывался с места и уходил, а мы на ходу сворачивали орудие. Прибавьте еще к этому по времени то, что после первого выстрела командир по рации ждет подтверждения от корректировщика — попал или не попал, или необходимо изменить направление орудия. Так было. Хотя применить это орудие прямой наводкой по объекту, например, многоэтажке, из которой ведут огонь вэсэушники, эффективно, но опять же время, время, а этого времени мало у расчета С-60, а вот по окопам противника применение такого орудия малоэффективно. Но подробнее об этом потом… А сейчас мы находимся еще в гараже… Рассказываю о гараже и про подготовку нашу…

И вот. Пока первые три дня мы чистили орудие, вытаскивая из его механизмов застарелый солидол и промывая затем эти механизмы соляркой, прибыли еще люди на С-60. Три расчета по людям было укомплектовано, если рассчитывать, что трое будут работать непосредственно с орудием, а четвертый является водителем. Да, не укомплектован штат по орудиям был, как это обозначалось в инструкциях, однако орудия стояли на грузовых платформах «Уралов» и КамАЗов, и потому это решало вопрос по работе с орудиями и людьми.

Дни наши здесь шли очень размеренно. Часов в семь мы вставали, приводили себя в порядок, завтракали, обязательно пили при этом крепкий чай и направлялись к своим местам, где осваивали все то, что можно освоить без инструкторов, и к тому же нам пришлось помогать водителю Кавуну с ремонтом машины. Потом обед, затем снова машина и орудие, а затем вечер с ужином и разговорами, и утром опять все заново. Кстати сказать, работы с машиной было много, и за одну неделю с этим «Уралом», доставшимся хохлам от советской власти еще и простоявшим черт знает сколько в Краснодоне, не управиться. Срок в неделю — это чтобы быстрее постарались сделать, как мы поняли. Еще надо до нашего отъезда на позиции ведь прогонять машину на полигоне, тестировать водителя, от которого наши жизни и зависят.

Кавун относился к своим обязанностям добросовестно, хотя Токарь его невзлюбил по-тихому уже за то, что тот был по происхождению украинец. Но, как я уже и отмечал, Кавун был идейным бойцом, и в его голове родилась та мысль, что он не просто воюет за кабы что там, а освобождает свою родовую территорию от киевских властей. «Мне черниговские земли по праву рождения принадлежат, и я выгоню всю эту мразь с моей земли, и буду владеть ею, так как мои предки ею владели и жили там», — объяснял свой крестовый поход на киевскую землю Кавун. Мне же Кавун нравился своей простотой крестьянской, какая и бывает у всех почти украинцев, своей расторопностью и неприхотливостью.

Кавун собрал здесь же неплохой скарб из инструментов для «Урала», что-то чинил в машине, ругал нас насчет солярки, которую мы у него берем и много тратим ее, а затем он принялся проверять колеса. Каждое колесо нужно было проверить, и для этого выгоняли машину на улицу. Перебирал он все колеса, менял камеры, покрышки и при этом сам все делал и нам говорил: «Я сам, отойдите», но мы все равно помогали ему, так как дело это общее было, наше. Здесь же помогали ему крутить гайки, чтобы быстрей процесс шел, или где-то фонариком светили, когда он лазил под «Уралом». На четвертый день после нашего приезда прибыли к нам инструкторы. К нам пришел инструктор Борис. Я вот точно не помню[19], то ли «Борис» это позывной у него такой был, а то ли имя такое. Но не важно, одним словом — Борис. И этот Борис был родом с Крыма, и проживал в Крыму, и теперь в 2023 году, в этом самом апреле, он принял решение пойти в «Вагнер», чтобы отстаивать интересы страны. По его словам, он всегда был за Россию и теперь просто не мог не взять в руки оружие. Извините, но меня этот факт и сейчас забавляет… Не скажу, дорогой читатель, почему так думаю. Борис нам объявил, что сам только сколько смог освоил эту С-60, и осваивал он ее две недели до нас, и теперь его направили к нам, чтобы он нам показал все моменты работы с этой штуковиной. Я думаю, что конструкторы Грабин, Локтев и Логинов, разработавшие в конце первой половины двадцатого века это орудие и уже пребывающие на том свете, наверняка были очень удивлены тому, что их детище из «запасников» вытащили для войны с регулярной армией в двадцать первом веке. Но ладно с этим… они же не могли знать того, что спекулятивный капитализм эпохи нулевых и последующих лет «шагнет так далеко».

После приезда инструктора Бориса начали активнее выгонять «Урал» на улицу. Поворачивали орудие в разные стороны, приводили в норму прицелы, Токаря начали натаскивать на работу с координатами, вручив ему также строительный уровень… Кто в теме, поймет, зачем командиру строительный уровень при работе с С-60. Эта пушка могла работать как автомат, снаряд к орудию весил около трех килограммов, а скорость стрельбы была что-то там семьдесят выстрелов в минуту. Но это в эталоне, а в эталоне не то, что на практике происходит. Мне тут после командировки уже, когда мы встречались тоже со специалистом с С-60, который работал именно по бахмутским многоэтажкам или пятиэтажкам, сказал, дословно передаю: «успевали даже по десять кассет выстреливать по цели». Объясняю читателю, что десять кассет по цели из С-60 — это много для современной войны.

Леонид — вот как этого специалиста-вагнеровца зовут, который мне рассказал о работе других расчетов и на других направлениях, но об этом попозже. Здесь же разбирали для прочистки лафетную часть, вытаскивали пружину. Токарь с Фоксом откручивали гайки, я упирался ногами в казенник, так как после того, как они открутят гайки, пружина освободится и может вылететь за борт. Сижу в кресле, упираюсь ногами в казенную часть, и тут, главное, удержать, если ведь держать не будешь, вылетишь вместе с пружиной за борт кузова. Пружина толстая, принцип работы такой же, как у автомата Калашникова, и пружина такая же, только толщиной с палец указательный и длиннее, и диаметр ее сантиметров десять, могу, конечно, ошибаться. Все соляркой промывали, приводили все в порядок.

Да, кстати, оказалось, что датой выпуска нашей С-60 был 1954 год. В этом году у меня мать и отец родились, а год назад до выпуска нашей зенитки Сталин умер. Вот я и запомнил хорошо год выпуска ее. Бывало и так, что, вставляя обойму, в которой было четыре гильзы для производства «холостого» выстрела, гильза заедала в магазине. В первые разы, когда такое происходило, наш инженер Токарь крутился вокруг механизма, что-то шептал, и на мои бывало действия дернуть что-то с силой он просто говорил: «Не-ет, здесь нельзя через силу, техника это… Значит, что-то мешает и надо найти причину…»

Борис же в таком случае просто отвечал, что сам только три недели как видит все это вооружение. Вот и потому инженер в командирах нам очень даже здесь был необходим. Наконец-то мы научились «зажеванные» гильзы оттуда вынимать, хотя и с этим была морока. Это потом нас один деятель уже на позиции научит с помощью обычного, банального ломика вынимать застрявшие в механизме снаряды. А сейчас мы по своему разумению все делали, и как нам сообщил Токарь, кто-то там обещал даже привезти подробнейшую инструкцию к С-60. Так и получалось, что пушку привезли, а советская инструкция по ее применению где-то находится в дороге сюда, но обязательно, как обещали, придет.

Уже через неделю с небольшим после всей работы с пушкой она была готова к боевым операциям, но с «Уралом» у нас все же работа затягивалась, его приводили в нужное состояние. Другие расчеты, а это «Урал» и КамАЗ, также вроде бы освоили оборудование своих орудий и приводили в порядок машины. Дело все в том, что выезжать на позицию с теми бортами, что имелись на кузове, было совершенным самоубийством. И потому начали наваривать на их внутреннюю сторону железные листы, которые хоть как-то могли спасти от осколков. Наваривали все вместе все это. Да, мы под вечер или в обеденный перерыв часто встречались расчетами за столом, пили чай, ели тушенку или продукты, взятые из местного магазина, что находился в том самом селе, стоящем от нас совсем недалеко, в шаговой доступности.

Село было немаленьким, и там я бывал в этом апреле 2023 года два раза. Маленький магазинчик, каких много также в таких же подобных этому селу селах и маленьких поселках самой России, ничего особенного. Я этот магазинчик немного помню… Белый кирпич и большие прямоугольные окна, крыша из темно-красных металлических листов, все обычно.

А так да, бывало, интересные разговоры мы вели друг с другом… Я помню одного очень молодого бойца, который был в расчете орудия, установленного на КамАЗе. Этот боец, сотрудник «Вагнера», в прошлом своем был контрактником «министерским», армейцем, так скажем. Контракт он свой заключил уже к концу года своей срочной службы в Российской армии и был направлен на Донбасс. Он помнил еще 2022 год, но по увольнении из армии долго дома не пробыл и вернулся на войну, но только в группу «Вагнер». Спрашиваем его:

— А почему в «Вагнер»?

— Хочу штурмовиком быть, чтобы лично их убивать из автомата. Не хватило там мне той войны еще. Хочу отомстить этим хохлам. У нас как было, когда мы пришли на Донбасс… Помню, как сейчас, построили в ряд «Патриоты», а на «Патриотах» этих разместили пулеметы с людьми, по два пулеметчика на машину, в кузовах. И вот так машины в ряд построили и послали в атаку на хохлов, прямо по открытке.

— Так же сожгут, — говорят ему бойцы, уже повидавшие виды всякие на передовой. — Это кабиной вперед на хохлов?

— Да, кабина мордой к хохлам и пулемет сзади в кузове. Так и сожгли всех. Красиво, конечно, как в кино про латиноамериканских бандитов… «Патриот», и на его кузове пулеметчик стоит, огонь ведет. Машины только так горели. Тогда еще не понимали, как надо в накат идти. Так это командиры и придумали сверху откуда-то, на «Патриотах» накатывать на хохлов. Ладно я не на «Патриоте» был. Я работал тогда на «Тигре», а это уже броня. А «Патриоты» те все у нас сожгли. Двухсотых пацанов много было, мы их забирали. Вот так весь «Тигр» был часто набит двухсотыми, телами, а ты стоишь на телах и из пулемета по хохлам бьешь.

— Ну, успел же пострелять, в боях был, и зачем тебе в штурмы? Работай на этой С-60 пока. Специалист на С-60 тоже штурмовик, это артиллерист-штурмовик, — задаю я свой вопрос этому молодому бойцу и высказываю свое мнение насчет его планов.

— Не-ет, хочу в штурмы. Попрошусь при удобном случае в штурмы, хочу собственными руками их давить. Хоть одного задавить бы, но лично. Да, стрелял из пулемета там из «Тигра» по ним, но мало этого.

— Как знаешь, — говорю я ему, — может быть, так и надо.

При этих словах подходит мужчина, кашник, который также из наших был, только с другого «Урала».

— Убьют тебя, а ты молодой еще, живи! — пытается донести искренне свои мысли кашник молодому человеку.

— Меня не убьют, мне везет.

— И таких я видел, только они груз двести уже, — отвечает ему кашник и смотрит на него такими умудренными глазами старого человека, прожившего уже жизнь свою, хоть и кашнику этому по годам-то его было всего-навсего, думаю, чуть, наверное, более тридцати лет. Впоследствии этот самый кашник из другого расчета убедил все же молодого сотрудника не переходить в штурмы, хотя, честно сказать, перейти было так же сложновато… Обученных специалистов в «Вагнере» оставляли на своих местах, и за просчеты, как это мы узнали потом из разного рода СМИ и из военблогов, посылали только в штурмовики у армейцев, у министерских, а у нас это было редкостью.

Я с таким подходом в армии, конечно, категорически не согласен, ведь штурмовик-стрелок — это тоже своего рода специалист военный, и еще какого высокого класса специалист, а если формировать штурмовые группы за счет провинившихся, то речь даже не о штурмовиках идет, а об убиении или казни виновных. Штурмовик, или штурм, повторюсь — это адекватность, расчет, знания и навыки, особое состояние сознания и высокая философия воина. Вот что такое настоящий штурмовик-стрелок. А, извините, за коррупцию в армии или за пьянку если человека в штурмовики оформили, то это только пародия одна, театральный получается в этом смысле какой-то штурмовик, не настоящий, так считаю. Можно и штурма пересадить в танк, научится, но если он в технике ничего не соображает, то только одно название будет «танкист». То есть по форме будет и верно, а вот по сути выйдет полная ерунда, и потому нужно учитывать предрасположенность человека к тому или иному делу. Принцип такой.

Кстати, да, молодой этот сотрудник, бывший армейский контрактник, нам рассказал о том, что в армии, у министерских тоже С-60 применяются и он видел их. Это меня озадачило вконец. «Понятно, что нам здесь техники не хватает, но у министерства-то обороны разве нет техники, что они вытаскивают пушки пятидесятых годов со склада для своих, армейских?» — задавался я вопросом, вспоминая картинки про парк «Патриот», с огромными комплексами, зданиями, в стоимость глобальную… и потому парк «Патриот» в Москве и пушка С-60 вызывали в моей душе диссонанс, даже у меня.

Но, уважаемый читатель, идем далее…

Не все получалось с машиной сразу, так как не водители мы все профессиональные были, хотя могли за руль сесть, конечно. Но разница большая есть между профессиональным водителем, который на машине «собаку съел» и за счет машины хлеб свой добывал, и водителем-любителем. Например, снял колесо Кавун с «Урала», и надо было покрышку снять с колеса, камеру чтобы заменить потом. Притащил Кавун нам молот большущий и говорит:

— Надо покрышку выбить, — и давай по покрышке молотом бить. — Вот по этим местам надо удары наносить, вот здесь ободок, выбить надо, — поясняет он, а у самого еще дел полно с переборкой механизмов в машине. Убежал.

Стоим втроем — я, Фокс и Токарь — и смотрим на все это, и понятно всем, что никто покрышку с колеса ураловского до этого не снимал. Токарь берет молот и начинает колотить по покрышке, лежащей на бетонном полу… устает и ставит молот возле покрышки, беру я молот затем и начинаю колотить по ней, прохаживаясь вокруг колеса, а затем уже Фокс колотит. Посидим, поколотим так, и ну… ни черта не идет у нас… Подняли покрышку, поставили ее к стенке, в чуть наклонное положение, и давай снова по очереди ее бить. Вроде ободок видно и темные места возле ободка уже проступают, но никак… Оставили это дело в конце концов и ушли от греха подальше к орудию, залезли на кузов. Глядим, Кавун по ней стучит… «Стучит и стучит, и ладно, пусть стучит молотом», — выдает нам наш общий разум, или наше общее сознание по поводу этой всей ситуации. Кстати, так время от времени два дня ее и били, эту покрышку, благо Кавун другими делами по машине занят был и не до этого ему, он все время что-то там заменял и перебирал, а также по-доброму и как-то простодушно ругал нас все время за растрачивание его солярки. И вот, в очередной раз, когда мы взялись выбивать покрышку, подходит к нам начальник этого объекта, да, целый начальник объекта, руководитель этой базы, на которой мы стоим. Берет руками колесо, ставит его в наклонное положение, но покруче, выше поднимает край колеса к стенке и начинает активно бить по колесу молотом, при этом пиная покрышку и активно еще и поворачивая это колесо… Словом, через минут пятнадцать покрышку он выбил.

Приезжало за эти дни и руководство, интересовалось тем, когда машины расчетов готовы будут для полигона, и сказало, что водитель должен быть профи, и чтобы он один мог любую неисправность починить на «Урале», КамАЗе. Да, кстати, еще один КамАЗ пригнали на базу, загнав его в дальний бокс, что находился рядом с боксом, в котором стоял «Тигр». Предполагалось, что и для этого КамАЗа, на котором была поставлена С-60, тоже будет работать расчет, но расчета мы так и не увидели, правда.

Но было у нас за это время и ЧП. Дело все в том, что Скаут, который меня дедушкой назвал и замечания Большому делал насчет его настроения, сломал себе ногу. Как? А вот так… сломал и все. Просто банально с кузова «Урала» своего спрыгнул и приземлился неправильно. Говорят, когда везли его со сломанной ногой в Луганский госпиталь, он все обещал вернуться, как только немного подлечится, на что наши потом только выразили мнение, уже прибыв на базу: «Лечился бы уж лучше, не хватало еще раненого с собой таскать. Если ранен — лечись…» И это были правильные слова.

Так или иначе, но дело наше продвигалось. Правда, долго приваривали листы из толстого железа к бортам кузова, поднимая уровень защиты ближе к кабине с боков, так как в этом месте должен был складироваться боекомплект. Я лично, как вгонять обойму в магазин, освоил сразу, и у меня это получалось здорово. Однако решили, что Фокс этим заниматься будет, он и моложе намного, а я же буду со снарядами возиться и подавать кассеты. Подавать кассеты… в этом деле необходимо иметь серьезность, расторопность, активность и силу физическую, и еще и рассчитывать время надо уметь. Все должно быть четко, и многое зависит от слаженности коллектива. Подающий кассеты должен быть сразу в двух местах, и с боекомплектом справляться, который складирован у борта, и быстро переходить с кассетой к заряжающему, и рассчитывать, за какую кассету в следующий раз схватиться — здесь не должно быть места растерянности или замешательству, все должно работать как часы, а когда уже на ходу машина уходит и в креслах весь расчет, и когда орудие сворачивается, то есть ствол в сторону кабины поворачивает, — подающий не зевает, а точно определяет место, где ствол должен остановиться, чтобы потом уже закрепить его. Это все делается еще и тогда, когда машина гонит на всех парах от разрывов украинской арты. Вот как было…

И чтобы читатель имел хоть малое представление о работе расчета С-60, скажу так… Вот, к примеру, там десять или пятнадцать кассет складировано у борта, что находится около кабины, и вот все эти кассеты как бы у тебя под рукой должны быть — подача кассеты заряжающему, заряжающий вгоняет ее в магазин, командир жмет на педаль, и производится выстрел, но у тебя уже новая кассета в руках… Снова подача кассеты — снова заряжающий ее вгоняет в магазин — педаль и выстрел, — и выстрела еще нет, но кассета на изготовке у тебя, чтобы заряжающий принять мог ее сразу — времени у нас в обрез, и так все по кругу. Это в идеале. Правда, потом время уходило на корректировку удара у нас, так как на практике получалось, что после первого выстрела командир ждал подтверждения от корректировщика, что попали именно по цели, и, если такое подтверждение приходило, то удары по цели продолжались. Если нет, то корректировали цель снова, но обычно всегда выходило четко… Обычно… А так бывало, что просят отстрелять три кассеты по одной цели, а затем корректируют по другой цели — в это время на боевом задании с Токаря, как я помню, всегда бежали ручьи пота от напряжения. Да, ручьем пот бежал с него, и не от жары, а от напряжения, но он все делал отлично. Молодец, Токарь. Как сейчас помню — Токарь собран, красный весь, и пот с него градом течет. Так вот, на все эти действия время уходит, а мы на открытке работали потом, в поле, метров за двадцать или пятнадцать от леса, выезжая с лесной дороги из-под крон деревьев на эту чертову позицию в поле, и потому вычисляли нас уже после первого выстрела еще как быстро. Там тоже не дураки у украинцев работали, профессионалы. И мы тогда понимали, что после первого выстрела нашего нас вычисляют, и ведь делали они это, вэсэушники, еще как быстро, в считанные минуты. Здесь, уже в процессе ударов по цели, мы ждали разрыва украинского снаряда где-то от нас подальше. «Нас начнут скоро нащупывать артой», — проносилось всегда у нас в голове, и мы эти мысли друг у друга считывали в такой ситуации точно, мы тогда мыслили на операции общим сознанием и воспринимали окружающую действительность общей «душой», или, вернее сказать, общим разумом. И вот удар около машины метрах так в пятнадцати — и здесь нужно уже немедленно уходить, так как промедление — это неминуемая смерть, обычно… Потому и инструктировали нас старшие еще на полигоне, тот же Маяк, когда готовили расчет нашего С-60, так: «У вас три минуты, через три минуты вычислят вас, и потому делаем все четко».

Однако это будет потом, а сегодня гараж на базе, и надо осваивать С-60, и надо приводить машину в порядок.

Погода в эти дни здесь стояла теплая. Кстати, мы были недалеко от границы с Ростовской областью. Если в Краснодарском крае в эти дни было хмуро, ветрено и моросил часто дождь, то здесь, если говорить о погодных условиях, чувствовался уют — ласковое солнце смотрело на нас, напоминая нам, что весна скоро войдет в свои права.

Выйдя из большого корпуса через большие ворота, где мы располагались, мы видели за невысоким забором ленту дороги. Эта лента с правой ее стороны поднималась как бы вверх, уходила в возвышенность… Там (!) Большая Россия, там Ростов и Краснодар, там Волгоград и Казань, там Йошкар-Ола и Киров, там Нижний Новгород и Москва, там Санкт-Петербург и Выборг, там Новосибирск и Владивосток, там Большая Родина. И с той стороны, с той возвышенности по этой ленте, уходящей вдаль, идут машины. Кажется, что они, появляясь там далеко, из-за горизонта, как черепахи долго и медленно сползают к нам, а потом проезжают уже быстрее мимо нас, они идут в сторону Луганска.

Луганск… Само слово Луганск уже вызывает мобилизацию во внутреннем мире того, кто побывал на войне, но слово Луганск еще слабо дергает за нервные окончания, а вот слово Донецк уже прямо обозначает — «война». Есть еще и другие слова, с которыми связана война, — Артемовск-Бахмут, и словосочетание «под Бахмутом», Николаевка и «под Николаевкой», Курдюмовка, Зайцево, Горловка и «рядом с Горловкой», Стаханов, Дебальцево и многие другие названия, у кого какая история связана с тем или иным местом на этой земле. И вот… Лента дороги, начинаясь с возвышенности, за которой Россия, уходит мимо нас влево — к Луганску. И оттуда, с той стороны, где расположен Луганск, по этой ленте идут машины в сторону России тоже.

Между нашей базой и лентой дороги метров сто пятьдесят или чуть более; все это расстояние до дороги покрыто травой, низким кустарником или очень редкими деревьями, которые более располагаются где-то там слева от нас, от этого нашего здания, а здесь же нам ничего не мешает наблюдать за дорогой и даже за тем, что за ней. А за ней, за этой лентой, растянулось вдоль дороги село… Обычное село, каких много в России. С нашей базы, вот отсюда, стоя у ворот ангара нашего, я вижу множество крыш — серых, зеленых и темно-малиновых, и белые строения из силикатного кирпича. Бывая там, в селе, я ловил себя на мысли, что оно более походит на российское, чем на те села, которые я наблюдал в Донецкой области. Здания села были сделаны из белого кирпича, а улочки его не такие ровные, как, например, в той же Курдюмовке, что находится в Донецкой области, и сам кирпич был белым, а не желтым, и здесь не так мало было и деревянных изб.

Рядом Россия, и это чувствовалось. А если взять взглядом намного левее этого села, то мы увидим высокую водонапорную башню и какое-то многоэтажное строение рядом с ней. Если же выйти из нашего здания через дверь, расположенную рядом с цехом и обеденным столом, то мы попадем в то прошлое, которое ушло, наверное, безвозвратно, а может быть, оно еще снова здесь возродится, это прошлое. Я надеюсь на это… ведь война когда-нибудь закончится, и разруха закончится, и тогда снова понадобятся хлеборобы.

О чем это я? Просто в этом месте под открытым небом с торца главного здания базы находились остатки спокойной жизни, которая здесь когда-то кипела. Сразу напротив двери в наш корпус или ангар, метров за тридцать, находилось проржавевшее строение какого-то коричневого цвета — это был когда-то, видимо, контейнер для отгрузки кормов или зерна… К нему поднималась бетонная узкая лента дороги, и под этим контейнером была площадка, по бокам которой находились бетонные стены. На них и держался сам проржавевший контейнер, из которого, в свою очередь, выходили неизвестные мне приспособления, выглядевшие или в виде труб, или в виде исковерканных железных конструкций непонятных уже форм… Справа от двери стояла будка, обитая листами из железа. А там за ней, и чуть левее от нее, виднелось долгое поле… Когда-то здесь кипела мирная жизнь хлеборобов, и здесь в том прошлом какой-нибудь Василий, приехавший на грузовом ЗИЛе сюда, окрикивал Анну Ивановну, требуя быстрей принять груз. Так и слышны были те самые давно забытые, но в каких-то мирах застрявшие голоса тех людей: «Ива-а-ановна! Где Петро-о-вич? Пусть примет у меня зерно! Некогда мне! Еха-а-ать надо!» Но это «все» уже исчезло, приказало долго жить, и теперь этот мир живет околовоенной жизнью, и нет здесь даже намека на то самое мирное хлеборобство — люди сегодня заняты другим. Нас интересует сегодня война, и мы уже изменились, став более жесткими и расчетливыми.

Итак, в конце концов, «Урал» привели в порядок. Маяк сказал, что к вечеру выедем на стрельбы.

— Сегодня выезжаем на полигон, попробуем орудия, — выдал нам Маяк.

Расчеты начали готовиться к стрельбам. Готовили снаряды для стрельб. Сначала их соляркой промывали и прочищали, так как привезли их нам в солидоле. Вот так вскрываешь ящик деревянный, зеленый, и там пять снарядов лежит к С-60. Протираешь их тряпочкой, пропитанной соляркой, прочищаешь этот снаряд от солидола, отвинчиваешь колпачок на конце снаряда, убираешь с него ободки и там внутри промываешь все солярой, а потом закручиваешь обратно колпачок. Затем в кассеты вставляли весь боекомплект, грузили в машины по четыре кассеты на машину. И к вечеру выехали, но не сразу…

Первые две машины, наши соседи, «Урал» с КамАЗом, выехали нормально, а наша машина, как только выбралась из гаража, встала перед ангаром. Встала и все тут. Водитель давай суетиться, бегать, причину искать. Стояли с полчаса… А пока стояли, мысли у меня были такие: «Черт бы вас побрал с этим старым барахлом. Одного дворца с Рублевки хватило бы, чтобы новые машины купить, а мы с Краснодона советский “Урал” на войну тащим… Мало того, что вся активная часть страны сети маскировочные плетет, а энтузиасты беспилотники сами собирают, так мы еще здесь сами, получается, выходим из положения как можем. Граждане сами организуют войну и сами воюют, получается…» — думал я так, вспоминая рублевские хоромы, и не только об этом еще думал.

Наконец-то завелся наш «Урал», и мы поехали. Токарь вообще-то должен был сидеть в кабине, как командир, по крайней мере ему это позволялось с моральной точки зрения, но он сидел в кузове с нами. Ехали не более получаса, как машина свернула с главной дороги на проселочную и остановилась возле маленького кирпичного строения. Были уже сумерки. Я встал на ноги и начал осматриваться вокруг. Дальше еле просматривалась извилистая дорога, ведущая куда-то за достаточно высокие кустарники, а справа от меня открывался вид на утопавшие как бы во мгле темные строения, из которых поднималась ввысь высокая водонапорная башня. Сразу вспомнилось село, которое располагалось напротив нашего ангара на базе, ведь примерно такая же башня была и там, и здесь около башни возвышалось тоже темное здание. Значит, уехали совсем недалеко, кружим где-то около нашего села. Так я тогда подумал. Закурили. К нам подъехал «Патриот» Маяка, и минут через пять, не более того, мы снова тронулись. Ехали за «Патриотом».

Полигон. Это поле и дальше высокий террикон. Вот наш «Урал» стоит, там справа метрах в десяти еще «Урал» наших коллег, и там за ним еще КамАЗ. Нас от террикона отделяет расстояние метров так в триста, грубо говоря. Били по террикону прямой наводкой по очереди. Сначала КамАЗ бил, затем мы, садясь по очереди в кресло стрелка. Отстрелялись. Выпрыгнули из кузова «Урала», и, пока готовились к стрельбе наши соседи, мы закидывали гильзы в кузов. Маяк же, который стоял со своими чуть подальше от нас, участвовал в обсуждении всего этого действа…

— Это как тачанка. Выехали из-за угла, отстрелялись и ушли. Хорошая штука, — говорил Маяк.

Я же понять не мог того, где сам Маяк до этого работал и как он тот самый угол представляет… Я думал, задаваясь вопросами: «Из-за какого угла грузовик должен выехать и отстреляться? И как он может на настоящей передовой, где все летит к чертям вокруг, еще и подъехать к этому углу и потом вывернуть к противнику, чтобы в него выстрелить? Очереди из автомата или пулемета хватит, чтобы грузовик вывести из строя. С расстояния если бить, за несколько километров по противнику, тогда я понимаю, но эта штука на передовой бесполезна».

Так я думал, так я считал, вспоминая прошлую командировку и ту самую, прибывшую в декабре 2022 года к нам тогда в Курдюмовку БМП, которая продержалась там аж несколько часов, но не более… В голове моей образ этой сожженной БМП, которая потом около арки у железки так и стояла, врезался основательно. И потому я никак не понимал, как грузовик может с кем-то сражаться… «Только с расстояния километра за три бить из этой пушки, ни о какой красной зоне боев не может идти и речи здесь, — неслось у меня в голове. — И даже если и из желтой зоны работать с нее, то опасность велика, а результативность непонятна…» — рассуждал я, думая более тогда о том, сколько я пользы смогу принести на войне. Если не приносить пользу на войне, то и воевать незачем идти. Зачем мне награды, к примеру, если эти награды не несут в себе никаких воспоминаний боевых или не хранят боевых историй… Я считал и считаю сейчас, что если пошел на войну, то нанеси урон противнику, за этим и идем сражаться. Пугать же противника стрельбой дело нехитрое, но к стрельбе и даже к разрывам снарядов и мин боец по-своему, конечно, но привыкает, и обстрелянный боец стоит многих необстрелянных, о чем и говорит сама практика войны. Важен результат, а результатом на войне может быть смерть врага или его ранение как минимум.

Отстрелялись и вернулись на базу. Ствол у орудия чистить начали только на следующий день, найдя банник. Банник — это такая щетка, прикрепленная к длинному древку. Вот так мы с Токарем вставали по очереди на стену, отделявшую наши боксы, и прочищали ствол орудия. Затем вынимали из казенника пружину и другие механизмы. Я, упершись ногами в казенник, сидел в кресле, а в это время трое моих товарищей по оружию — Токарь, Фокс и Кавун — откручивали трудно поддающиеся винты и гайки, чтобы освободить пружину. Ногами я упирался в казенник потому, что пружина могла резко вылететь и даже меня вынести за борт кузова. С трудом, но открутили и вытащили, прочистили все механизмы и обработали все соляркой. Затем снова все поставили на место, хотя, чтобы обратно вставить пружину и другие детали, нам пришлось потрудиться еще больше, чем тогда, когда мы все это вынимали. Токарь по этому поводу выразил мнение:

— Это хорошо, что ее чистить надо только после двухсот выстрелов, я узнавал. Теперь надолго хватит, наверное, — резюмирует Токарь.

Буквально через два дня мы засобирались все. Предполагался выезд на завтра, и потому готовили все то, что нужно с собой взять. Заготовленные инструменты к машине и к орудию проверяли и складывали, а куда направляемся завтра — нам не сказали. На следующий день собрались, и ближе к обеду наши машины с орудиями в колонне, которую возглавлял «Патриот» с Маяком, выдвинулись в сторону Луганска. Дорога до Луганска была обычной, а вот в самом Луганске наш «Урал» встал как вкопанный. Это произошло там, кто помнит, на дороге, где еще слева находился маленький магазинчик одноэтажный, а рядом с этим магазинчиком заброшенный то ли дом, то ли склад какой-то, куда мы и успели, пока Кавун бегал вокруг «Урала» и объяснял ситуацию: «Встал! Встал и все, и не идет… Не знаю…»

Да! «Урал» встал и никому не объяснил, по какой причине он встал. И потому просто взяли теперь нашу машину на буксир, зацепив тросом, и поперли ее таким уже образом «на войну». Ну, разумеется, что не на войну, а на какую-то снова перевалочную базу, но эта командировка у меня, в отличие от первой, начиналась слишком озадаченно. Что-то в этой командировке меня сразу напрягало…

Часам к пяти вечера прибыли мы в незнакомый поселок, и прибыли только мы туда на нашей С-60, которую сопровождал, а вернее вел «Патриот» Маяка. Куда уехали наши коллеги на «Урале» и КамАЗе, нас не особо и интересовало. Оказалось, что это бывший шахтерский поселок. Мы ехали по улочкам этого населенного пункта, и я понимал, что это точно и есть шахтерский поселок… «Именно так они, эти поселки шахтерские, и выглядят», — думал я, глядя через борт кузова на мелькающие дома и домишки, кустарники и лужицы. Да, я так и представлял рабочие шахтерские поселки.

Все то, что я видел когда-то из старых советских фильмов про дореволюционную Россию и передач из девяностых о шахтерах и их забастовках, сегодня предстало перед моими глазами. Наверное, такие же до сего дня и в России существуют шахтерские поселения, но на Донбассе время остановилось, и здесь я мог понять и сам собственными глазами увидеть то, как раньше жили советские шахтеры. Низкие одноэтажные дома, грязные низенькие дома и длинные дома барачного типа. Серенькие улочки и лужи, и где-то еще остатки от того советского асфальта. Серость кругом, и где-то вязкая грязь на не покрытой асфальтом дороге, а также полуповаленные заборы, а новых заборов я не заметил здесь. Кирпичные дома из белого силикатного кирпича и только природа благоволила нам, напоминая, что сейчас весна и скоро уже май. Да, если кругом социальная, экономическая и политическая разруха, наслаждаться приходится только природой. От разрухи и нищеты спасает только хорошая погода и красивая природа… Да, и хорошо уже было лишь потому, что солнце светило ласково, по-весеннему, и стояла теплая погода, хотя бы это.

Нет же, я все понимаю — война (!), беженцы (!), но когда я вижу людей, которые со времен падения СССР не могли вылезти из всего вот этого… и продолжают здесь жить десятилетиями, и еще во всем этом рожать детей, то я скорблю. Я написал бы больше, причем что-нибудь хорошее про то место, но что я могу написать… Врать не буду. Я только одного не понимал и не понимаю сейчас: почему эти люди не бегут куда-нибудь из тех мест? Вот что называется безнадегой, когда люди потеряли даже в таких условиях надежду на что-то или веру во что-то… Хотя, может быть, они всегда такими были? Это я пойму завтра, когда увижу террикон, шахту, история которой началась в семнадцатом веке.

Так вот, проехав по проселочной не асфальтированной, земляной дороге, идущей меж частых высоких кустарников и деревьев, приблизились к двухстворчатым решетчатым небольшим воротам. А вернее, завернули налево с дороги к этим воротам, находящимся метрах в четырех от края дороги. За воротами с правой стороны виднелся длинный барак из белого силикатного кирпича, торец которого выступал к дороге. С этого торца начинался забор, ведущий к воротам. А сразу напротив ворот через дорогу, сзади нас, если мы стоим кабиной к воротам, находилось двухэтажное здание из бетонных блоков, из которых и строили раньше в СССР заводы или предприятия. Внутрь этого двухэтажного здания тоже вели большие деревянные двустворчатые ворота. Ворота были приоткрыты, и слышно было, что там трудятся люди, занимаются какими-то сварными работами. Дорога уходила дальше, за торец длинного барака куда-то влево. А за бараком просматривалась вершина горы, это был террикон. Кстати, когда-то я описывал в своей первой книге «Вагнер — в пламени войны» Дебальцево, застрявшее в достаточно интересном советском прошлом, состоящем из старых предметов старины и советских витрин магазинов, что было уже очень интересно и несколько даже впечатляло и удивляло своей необычностью, то теперь советское прошлое предстало передо мной в особенно ужасающем виде, и от этого прошлого тянуло нищетой и трудовым потом. Нет ничего, наверное, удрученнее нищеты и трудового пота… Откуда такое впечатление у меня тогда родилось по поводу этого места, я пойму спустя день… Сейчас я это чувствовал просто, но не обдумывал, что и почему так. «Главное, доехали, а завтра будет видно!» — думал я.

Ворота нам открыл дежуривший здесь боец. Заезжаем. Останавливаемся возле крыльца. Выпрыгиваем из кузова «Урала», Маяк с водителем также выходят из машины своей. Тут же рядом с крыльцом находится беседка, в которой сидят четыре бойца, курят. Поздоровались со всеми и затем, перекурив в беседке, отправились дальше. Машина наша спускается вниз все дальше и дальше, и вот она останавливается возле ангара. Спрыгиваем с кузова. Да, длинный ангар, в котором видим двустворчатые высокие деревянные ворота, обитые листовым железом. Темно-красная краска на воротах застарелая, потрескавшаяся, и местами в воротах виднеется прогнивший или покрытый ржавчиной металл. Открываем ворота, наш «Урал» заезжает внутрь. Поставили его у стены слева, чтобы не мешал здесь заезду другим машинам и работе людей. Внутри в этом гараже стоял еще трактор маленький, телега, бочка большая, в которой по запаху мы определили солярку. Из одного гаража в другой перейти изнутри нельзя было, в каждый гараж свои ворота вели. Затем мы закрыли ворота, и сопровождающий нас навесил на них обычный замок.

— Смотрите, здесь бывает так, что птички украинские летают, — объясняет ситуацию нам сопровождающий. — Сейчас новая появилась у них птица, называется «Черное крыло», они на большой высоте летают.

— У вас здесь прилеты бывают? — спрашиваем его мы насчет ударов украинской арты.

— Не часто, но бывают. Здесь недавно по ремонтному цеху, где ремонтируем технику, ударили. Наши люди здесь в основном сразу набраны были для работы с техникой, для ее ремонта. Потому не очень понимают, как и что… К примеру, прилеты тут недавно были, и они все попрыгали в цехе в одну смотровую яму. Все вместе там и сидели, пока не закончилось все. Я потом их спросил: «Вы братскую могилу решили в цехе устроить? Хоть бы рассосались по углам, места есть, куда прыгнуть при прилетах можно». Нет же, им вместе надо, тянет друг к другу, видно… Специалисты-то у нас ремонтники отличные, первоклассные, здесь ничего не скажу плохого, — рассказывает нам сопровождающий наш. Кстати, после этого рассказа сопровождающего меня аж гордость особого порядка за «Вагнер» взяла. Это получалось, что мы растем и в ширину, и в высоту, и в разных профессиональных планах.

«Так, если такелажники, связисты, штурмы, разведчики, артиллеристы и танкисты, это еще понятно и само собой разумеющееся, то теперь и целые ремонтные базы большие у нас имеются и, судя по всему, их много, и людей туда набирают именно как специалистов-ремонтников, а на базе в Молькино еще и открыли курсы военкоров, и теперь осваивают новые технологии даже в электронике. Наверное, и штат штабистов теперь растет, если мы уже в армию превращаемся, пусть даже пока нам не сравниться по численности с МО, но все же мы армия уже. Куча объектов нам принадлежит — большие склады, ангары с машинами, перевалочные базы, официальный офис в Москве, представительства во множестве регионов страны в виде целых центров, как аналог военкоматов, и все это уже не скрывается, и все это внутри самой России. А нас, кстати, юридически и нет, а если есть, то мы как бы в каком-нибудь там Гонконге… или из Гонконга. Сделали бы нас лучше Русским легионом, — размышлял я тогда так, обдумывая перспективы «Вагнера» на будущее. — Ну как во Франции дело с этим обстоит, как Французский иностранный легион, и чтобы сохранили все руководство наше, свое управление и все наши материальные ресурсы с финансированием. И звания с формой парадной пора вводить. Но за всем этим есть то, что является большим, чем фейерверки, ведь мы сталкиваемся в своих интересах с министерскими генералами, а это порождает конфликтную ситуацию, тем более что “Вагнер” на международном уровне многими странами признан террористической организацией. Как этот вопрос правительство решать будет? Или мы побеждаем Запад и навязываем ему свою волю, или кто-то из верхов попытается договориться с Западом, ликвидировав нашу контору? Возможно. С другой же стороны, мы являемся сейчас тем, чего в России никогда не было, мы росток нового, мы новый капиталистический мир, основанный на производственных интересах, который рвется жить и процветать. Мы прообраз новой армии, и как бы ни складывалась ситуация потом, но новая армейская система будущего возьмет от нас лучшее. Это лучшее “Вагнер” уже отработал на практике и в теории, и потому остается только применить опыт “Вагнера” при построении армии будущего, создавая настоящую профессиональную армию в России», — размышлял я.

Назад мы шли по узкой, хорошо протоптанной тропинке, сначала вьющейся посреди кустарников и деревьев, а затем резко поднимавшейся вверх. Поднялись вверх друг за другом, попали на старую железную дорогу. Пошли кто по шпалам, а кто рядом с железкой по тропе. Дошли до небольшого кирпичного строения, а затем от его угла направились по тропинке наискосок направо к строениям. Дошли до нашего корпуса одноэтажного, который я здесь называл уже длинным бараком. Оказалось, что с противоположной стороны парадного входа здесь имеется и вещевой склад, и баня. Рядом на углу барака стояло два здания, похожих на складские помещения. Одно из этих зданий было метра четыре в ширину и в длину метров шесть. Здание из красного кирпича имело железную дверь коричневого цвета и не имело окон. А другое здание находилось от угла барака метрах так в пятнадцати и имело перед собой площадку, на которой могли разместиться не менее двух «Уралов». Здание это находилось на достаточно высокой платформе, на которую вели четыре железобетонные ступени, и имело вытянутый вид, в длину оно было не менее двадцати метров, а в ширину метров шесть. Думалось, что это было в прошлом производственное помещение.

Помещение, где располагались бойцы ремонтно-технической базы, по всей видимости, когда-то было жилым бараком, или так скажем, может быть, вроде что-то коммуналки. После входной двери следовал тамбур, и, сделав два шага вперед, ты поворачиваешь налево и открываешь дверь, где попадаешь в коридорчик, слева у стены которого находится четыре деревянных кресла и рядом с ними дальше тумбочка, на которой стоит пепельница и обычно лежат две или три пачки очень простых сигарет, тут же коробки спичечные. Далее этого коридорчика перпендикулярно к нему влево и вправо тоже имеется коридор, в котором по обе стороны находятся двери, ведущие в комнаты. Если повернуть налево и дойти до стены, то по правую руку будет большая кухонная комната. Здесь, на кухне, имеется большой стол посредине, слева стоит на столе у стены микроволновая печь, на которой лежат блоки сигаретные — «Тройка», «Мальборо» или что попроще совсем. Слева у входа шкафчик с ложками и вилками, тарелками и кружками. Рядом со шкафчиком на полу находятся четыре картонных короба, в которых лежат банки с тушенкой, галеты или банки с салатами, или баночки с паштетом. Здесь же сразу направо имеется и плита, на которой бойцы готовят горячую пищу. Да, еще на столе чайник электрический… Вокруг стола много стоит кресел деревянных. А если же идти направо по коридору, то в конце его можно повернуть налево — там умывальная комната, с раковиной и краном. Рядом с раковиной на подставке, которая приделана к стене, находится мыло и пластмассовый тюбик для мытья посуды. Здесь бойцы после трудового дня мылись. Стирка происходила в бане, в которую, как я и говорил выше, вход был с другой стороны здания.

Остановился наш расчет в одном из кубриков в сторону умывальной комнаты, сразу если повернуть из маленького коридорчика направо, первая дверь. Кубрик, или назовем его комнатой, был просторный. Сразу слева на кровати расположился Кавун, а далее по стене шли двухъярусные кровати в четыре ряда, такие же кровати, только напротив этих, были и у окна. Только окна были плотно забиты досками и занавешены наглухо прибитыми к стене коврами. Справа от входа стояли тоже кровати — кровать сразу у стены, на которой расположился Токарь ногами к выходу, и рядом кровать, которая была уже занята к нашему приходу. На следующей кровати расположился я, а кровать у окна была занята старым бойцом-ремонтником, который пришел только поздним вечером. Боец этот был бородат, серьезен и малоразговорчив, он считал видимо, что уже очень старый-престарый сотрудник, повидавший всяких видов в своем цехе. Он поздоровался со мной, лег на постель свою и отвернулся к окну…

Да, кстати, сразу напротив двери стоял стол, обычный стол, какие ставят в домах в зальных комнатах. На столе лежали три или четыре блока сигарет «Тройка». Надо мной висела школьная доска, на которой были обозначены фамилии бойцов, заступающих в наряд, а вернее в караул. В первый день, а вернее по прибытию нашему, а это уже был вечер, старшина дал нам осмотреться вокруг и отдохнуть, поэтому в караул нас не записал. Так вот, на этой школьной доске старшина, имеющий аккуратно подстриженную черную бороду, расписывал караул — это была такая таблица, в левом столбике стояли позывные, а в правом — время работы в карауле. Выходило по часу на каждого бойца, когда он должен был отстоять свое время на посту перед входом на базу.

Наши автоматы, разгрузки с боекомплектом, бронежилеты и каски, а также рюкзаки находились здесь же с нами вместе. Рюкзак свой я задвинул под кровать, спальник расстелил на кровати, под голову положив разгрузку и поставив у изголовья бронежилет. Кстати, здесь, на ремонтно-технической базе, далеко не все носили бороды, и вызвано это было скорее всего тем, что здесь имелись все условия и время для бритья, умывания и многого другого. Среди нашего расчета, кстати, обрастать стал только Токарь, но и то его бородка более походила на недельную небритость и придавала ему шарма. Я брился, пока возможность делать это была. Наутро, встав и позавтракав пайками, разогретыми на электроплите, мы осматривали еще помещения, прохаживались по улице и обдумывали дальнейшие события, которых ждали. О своем орудии в этот день не думали, так как считали, что в этот или другой день покинем базу и отправимся на позиции. Я вышел на улицу в беседку, чтобы покурить сигарету. Подойдя к беседке, я заинтересовался горой, находившейся от нас метрах в четырехстах… Ее и вчера нельзя было не заметить, но вчера я был занят другими мыслями, а сегодня как бы уперся всем своим существом в созерцание этого величия, созданного человеческими руками и как бы возвышающегося над всем здесь находящимся… Эта гора была как вечность, как что-то такое, что на Донбассе встречается, может быть, и часто, ведь терриконы я видел и в первую свою командировку, но не было времени обдумать тогда всю эту грандиозность… Всегда не до того было. Теперь же самое время… Я смотрел на гору и вертел в задумчивости в руках сигарету. Боец, к которому его товарищи обращались по имени Рома, заметил мое любопытство и подошел ко мне…

— Вон, посмотри, это рыть начали еще в семнадцатом веке, — говорит мне Рома и смотрит на гору вместе со мной, медленно потягивая свою сигарету. — Они еще на лошадях тогда уголь вывозили, — поясняет мне он.

Я смотрел на эту гору, уже где-то поросшую маленькими деревцами, и думал, что сколько же надо сил было вложить в то грандиозное, что я сейчас вижу. Представь себе, читатель, три муравейника в ряд, высотой каждый из которых тебе по колено… Представил? А теперь представь, что ты муравей и стоишь перед этими муравейниками. И вот тогда я себя муравьем и почувствовал, сравнив с этим колоссом, с этой горой рукотворной. Это сколько же надо сил, пота, порой непосильного труда, нервов, чтобы все это создать за три столетия? Я тогда смотрел на гору и думал: «Это воля или безволие толкали людей на такое занятие?»

В моей душе что-то безумствовало и удивлялось, ведь передо мной сейчас предстали сотни, тысячи, а может быть, сотни тысяч трудных судеб людей. У этих людей, которые совершали подвиг здесь, вытаскивая наружу камень, были свои семьи, которые ждали их дома; вот здесь, в этих местах, они и жили, и, наверное, мало что изменялось в этих местах целыми столетиями. Трудовые династии, говорите вы, к черту вас с этими династиями… А я вам говорю, что это называется безнадежностью, неграмотностью, которая не знает, куда податься, кроме как на шахту, и это я называю трудовым потом в нищете…

Еще вчера, когда я ехал сюда, почувствовал эту страшную атмосферу. Верно, души умерших шахтеров, погибших под обвалами, коих здесь сотни, а также сотни тысяч умерших от ран и преждевременной старости, вызванной непосильной работой на шахте, незримо создают эту неуютную, гнетущую атмосферу здесь. Кем они были, эти целые поколения шахтеров? Крепостные и вольнонаемные изгои, попавшие сюда волею судьбы? — задавался я вопросами.

Так думал я тогда. И скажу тебе, читатель, вот что… Ладно хоть бы я видел здесь, в этом поселке, остатки какой-либо хорошей жизни прошлой, но и этих остатков ни тогда, ни потом я не заметил — серость досталась в наследство потомкам шахтеров от самих шахтеров, и, наверное, вчерашние шахтеры эту серость приняли в наследство от своих дедов, а те от своих, а те и от своих предков. Так я спрашиваю вас, от воли большой они здесь умирали и страдали или от безволия? Я понял тогда, прочувствовал это своим телом, кровью и костьми: почему же люди раньше бежали в Сечь Запорожскую, а потом на Кубань, или бежали из русских деревень и рудников на Великий Дон и Великую вольную Волгу, почему они бежали на Яик, и я понял, что это были за люди… А люди это были по своим обстоятельствам или же по рождению своему подневольные, но душа их требовала воли, и потому бежали они от этой убогой жизни, стремясь из тьмы к свету. Бежали в безлюдные места, к рекам, где можно было выжить. Это были люди, не смирившиеся со своим положением и по внутреннему содержанию своему вольные из вольных, с сильной душой, непокорным характером и несломленной волей — так создавалось русское казачество.

Я понял, что умирать ради интересов денежного мешка, который набивает свои карманы за счет непосильного труда простого человека, согласны далеко не все. Есть те, кто не будет таскать камни ради сытой жизни вельмож и отъевшихся рож, и эти несогласные уйдут в те дали, где будут жить по своим законам… по законам справедливым, пусть и жестоким. Не согласен со мной, читатель? Так ты просто не видел этой горы рукотворной. Когда я смотрел на нее, мой разум даже отказывался понимать, что это все можно вытащить наружу руками. Сначала на лошадях века два вытаскивали, применяя самые примитивные инструменты для добычи угля, а потом и техника появилась, но слаще не стало… И потому я задаюсь вопросом до сего дня: воля или безволие заставили их все это своими руками вытаскивать? Подумай, читатель, ведь монархи, к примеру, отправляя сынов России погибать за свои монаршие интересы за тридевять земель, никогда не думали о том, чтобы улучшить жизнь самого народа. Генсеки то же самое… они не лучше были. Флаги, гимны, песни и парады — а люди? Ругали всегда американцев, эксплуатирующих выходцев из Африки, или англичан, которые устраивали колонии и еще приторговывали рабами, или обсуждали на политзанятиях в негативном ключе рабовладение Древних Афин и Рима, забывая о том, что эти указанные страны и народы более заботились о своих людях, нежели о чужих. А кто заботу проявит о своих людях? О себе, наверное, мы сами должны были бы позаботиться… И подумайте только, что, побеждая целые страны, монархи наши и наши генсеки не подумали завезти к нам африканцев на рудники и шахты, чтобы наши люди только специалистами работали или обеспечивали общественную безопасность на этих же шахтах и рудниках, а не погибали там от непосильного труда или умирали потом на пенсиях от болезней и изношенности организма.

Я точно знаю, о чем я говорю, ведь наш человек, выходя на пенсию с производства, не долго потом живет… здоровье-то подорвано. Так и в советское время было… Наши советские люди порой дотягивали до пенсии, всю жизнь проработав на тяжелом производстве. О монархической России я уже не говорю даже, там и восьмичасового рабочего дня даже не было и производство в разы тяжелее было, чем на советских предприятиях. Вот вам и трудовые династии…

Надо думать о модернизации труда и сбережении своих людей, их здоровья и жизней. Вот о чем думать надо. И учить людей надо, иначе в двадцать первом веке живем, а рассуждают многие и многие, как будто из века девятнадцатого или начала двадцатого. Меняться надо, и мышление свое менять. Необходимо не изживать, а прямо-таки уничтожать в себе остатки холопской сущности. Русский человек двадцать первого века — это белый господин, и на этом принципе и надо строить свою жизнь, иначе ничего у нас не получится. Да, необходимо создавать новый образ человека труда, и этот образ должен быть связан напрямую с образом хорошего, умелого мастера, управляющего сложными машинами, а может быть даже и трудовым коллективом, и работа которого стоит очень дорого, и потому сам мастер уже по определению является господином. Да, господином, который сам принимает участие в своей судьбе, участвуя и в управлении государственном, и в самом политическом процессе. Это образ активного человека труда, который свои интересы выражает и защищает через свою партию. Этот господин имеет право стать и шерифом, и депутатом, и министром, и даже президентом — все должно зависеть от его способностей. Людей необходимо мотивировать, а не заставлять, и это лучший способ строить общественно-производственные капиталистические отношения. Да, о демократии я говорю.

Так вот, на постах стояли, как я и сказал, по очереди. Меня тоже расписали на пост. И сюда же, кстати, прибыли еще наши с Молькино двое и наш инструктор, который на базе у ростовской границы нам объяснял про орудие. Эти двое с Молькино были в темной пятнистой форме, и их готовили для работы в экипажах БПМ. Однако, прибыв на Донбасс, они обнаружили, что теперь специалисты на БМП не нужны и теперь они будут, видимо, ждать своей участи здесь, вот на этой базе. В караул нас расписали с инструктором, а вернее я его в эти сутки менять должен был, кто меня менял, не очень помню, наверное, Кавун. Посмотрел я и на цеха, в которых производился ремонт техники. Здесь в одном из цехов стояла «Нона», в которой виднелись пробоины от попаданий украинской арты. БМП стояла в другом цехе. Токарь по этому поводу сказал мне потом:

— Странное дело, но техники достаточно, и как мне сказали ремонтники, «отремонтировать-то все это, если прикажут, отремонтируем быстро», но их сейчас не пинают с ремонтом. Чего-то ждут все… Техника стоит, и они ее не спеша доделывают…

— Что думаешь по всему этому? — спрашиваю я мнение Токаря.

А Токарь на это только плечами пожимает, и видно по его лицу, что сам в недоумении, и в общем-то ему, если судить по его лицу, все равно.

— Не знаю, — отвечает мне Токарь, — какая-то расслабленность во всем этом, к концу, наверное, все идет, — выводит умозаключение командир нашего расчета.

В цехе идут сварные работы, вот прохожу мимо «Ноны», борт которой имеет пробоину, за ней у стены стоят траки, далее вижу там пластмассовую канистру белого цвета и на ней моток проволоки. Здесь же находится железная тяжелая телега, метла стоит чуть поодаль, а там еще дальше какое-то темное железо прислонено к стене, какие-то похоже детали то ли от «Ноны», то ли еще от какой боевой машины. Цех, который я осматривал, был длинным, метров двадцать, посередине его шла смотровая яма, заканчивающаяся метров за пять до конца этого помещения. Часть ремонтников жили в этом же здании цеха, только вход был отдельный в их маленькую и уютную каморку, в которой стоял диван, устроены были топчаны на три места, на тумбе там стоял старый советский телевизор, рядом стол, на котором стояли, как обычно везде, кофе, кружки, галеты, пакет с хлебом и тушенка. Рядом со столом стояла объемистая коробка с блоками сигарет. Здесь были «Бонд», «ЛМ», которых я в России давно уже в магазинах не видел, и «Тройка».

Кавун в этот день решил на кухне сварить щи и принялся за дело с размахом, обещая всем наваристый суп. Благо продуктов ему из местного магазина принесли для этого дела. Сев в деревянное кресло в коридорчике, чтобы покурить, я обратил внимание на запись, что красовалась сразу напротив меня… Запись была сделана то ли фломастером, то ли строительным маркером. Так вот, на стене было написано: «Прокопенко негодяй»[20]. Подумалось по этому поводу, что, наверное, позиция или мысли Прокопенко, ведущего программу на одном из каналов телевидения, здесь не устраивали многих, раз такая запись сделана большими буквами и на видном месте сразу у входа, да еще и там, где это могли наблюдать бойцы время от времени, сидя в креслах, а курили здесь в коридоре часто и почти все постояльцы нашего барака-казармы. А возможно, что здесь, в этой записи, была даже выражена позиция каких-то высших сфер конторы нашей. Вы же замечали, наверное, что любое слово или мысль, или любые настроения верхов часто и даже как правило отражаются на этажах ниже, принимая порой причудливые формы, от самых резких и до форм неузнаваемых, исковерканных.

Я же лично к Прокопенко отношусь только как к хорошему профессионалу, а его позиция, которую он выражает в своих телевизионных программах, — это вовсе и не его позиция, а позиция его работодателей, его спонсоров. Однако программу он ведет свою профессионально. Как профессионал он великолепен. А насчет остальной чепухи бывает и так, что и умные вещи говорит, это отражение и заказ его руководителей. По Прокопенко можно судить о том, какие цели преследует то политическое течение, к которому принадлежит сам Царьград, и многое говорит о задачах, которые ставятся этому общественному течению самыми верхами. Кто умный, тот понял, о чем я говорю.

Ночью меня не разбудили, а я сам встал заранее, чтобы идти на пост. В два часа ночи я должен был уже быть на посту. Я давно уже умею делать так, что перед тем, как заснуть, даю установку своему организму такого рода, к примеру, как приказ. «Встать нужно в шесть утра», — говорю я себе перед сном и при этом представляю в уме это самое утро и часы. Организм эту установку схватывает и точно «будит» меня в это самое время. Здесь так же… «Надо встать в половине второго ночи», — говорю я себе, укрываясь своим спальником. Засыпаю и точно в назначенный организму срок просыпаюсь. Встаю, надеваю кроссовки, купленные еще в Йошкар-Оле в «Елке», затем утепляюсь в свою демисезонную форму, приобретенную также в своем городе на улице Панфилова, в доме 20, в том самом военторге, что находится в подвале жилого дома. Затем бронежилет, разгрузка, каска, и вот мой автомат — иду менять нашего бывшего инструктора.

Часового нахожу быстро, и он мне сообщает, что стоять надо на вышке, которая находится уже не у ворот, а далее, откуда мы приехали. Это метров десять в сторону жилых домов по дороге, там, где шлагбаум, который надо открывать только после того, как водитель тебе назвал позывной, а ты затем передал этот позывной дежурному, который и дает разрешение на проезд того или иного сотрудника, следующего на машине. Доклад дежурному через каждые пятнадцать минут. Вышка был не высокой, и платформа, к которой шла железная лестница в наклоне 45 градусов, доходила до макушки каски часового. Скорее всего, эта вышка служила ранее здесь как КПП, так как она была вверху разделена на маленькую комнату и комнату побольше. Раньше такие КПП я видел на дорогах, там посты милиции находились еще.

Дежурство пролетело быстро, и за все это время стояния на посту мимо меня прошла только одна машина. Да, один час пролетает мигом, и вот меня сменяет Кавун, забирающийся на вышку, кряхтя и что-то бормоча про себя. Я иду обратно в казарму. Курю в коридорчике, наблюдая запись про Прокопенко, затем иду в свой кубрик, раздеваюсь и ложусь в кровать, засыпаю очень быстро.

На следующий день, еще до обеда, нашему расчету старшина объявил, что всех нас вызывают в штаб. В штаб пошли мы все вместе со старшиной, пройдя тот самый шлагбаум с КПП-вышкой. Земляная, утоптанная дорога, в которой угадывались часто остатки от советского прошлого в форме старых втоптанных камней, которые были когда-то частью ровного дорожного полотна. Или просто хотелось так думать, что, может быть, когда-то здесь и была дорога, и даже жизнь получше. Вот мы сворачиваем на обочину, чтобы обойти большую грязную лужу, по обочине слева заворачиваем направо, проходя угол чуть поваленного набок забора, из которого торчат ветки кустарника. Пройдя за угол, идем прямо, затем сворачиваем налево, в кустарники, и старшина поясняет, что пойдем на объект не через главные ворота, а срежем дорогу.

— Здесь недалеко, если срезать путь, — объясняет нам старшина.

Узкая тропинка, и вот мы доходим до остатков забора, представляющего сейчас бетонные толстые выросты, сантиметров на десять возвышающиеся над землей. Разруха… Рядом с остатками фундамента и забора лежит пачка из-под сигарет… Перешагиваем бетонные остатки от забора и попадаем уже на территорию объекта. Перед нами предстает большая площадка, метров сорок на двадцать, справа маленький то ли дом, то ли сарай из белого кирпича, заляпанного грязью, а по ту сторону площадки мы видим длинное здание. В правой стороне этого здания три или четыре двери, а с середины и до самого конца влево трое высоких деревянных темно-красных ворот, потертых и выцветших. Сразу в голове у меня проносится мысль о том, что здесь какое-то ремонтное предприятие в мирной жизни было, — банальный двор, куда когда-то на ремонт технику загоняли шахтеры, и ряд ворот, ведущих в здание, все это мне напоминало такие же российские предприятия, коих у нас по стране множество. Под ногами земля, в некоторых местах поросшая травой, и никакого асфальта здесь никогда не было, а там дальше на углу длинного здания видна немаленькая лужа, из которой торчат, как клоки сырой шерсти, островки грязной земли, вывернутой гусеницами или колесами техники.

«Да-а-а уж, унылее, чем в лесу после минометного обстрела… Там хоть унывать некогда, а здесь черт его знает, как здесь живут, но за зарплаты такие можно и пожить здесь», — пронеслось у меня в голове по поводу всего меня окружавшего.

Да, так подумал я тогда, продвигаясь к штабу базы, который расположен был, по всей видимости, в одном из помещений этого длинного здания. Проходя уже середину площадки с краю, я заметил большие железные двустворчатые ворота, рядом с ними КПП и сидящего тут же мужчину в зеленой камуфлированной куртке. Проходим ближе к зданию и идем вдоль него мимо приоткрытых ворот, в которых стоит также техника и ходят люди, часто измазанные в мазуте. Пройдя последние ворота и еще одну входную дверь, старшина поворачивает налево к приоткрытой в сторону улицы двери. Заходит внутрь помещения, следом за ним мы. Здесь, внутри, стоит длинный стол, и за ним сидят двое сотрудников, еще один расположился метрах в двух от стола на кресле. На столе ноутбук и много бумаг, это листы формата А4.

— Позывной? — сразу задает нам вопрос сотрудник, сидящий за ноутбуком, обращаясь не к кому-то одному, а ко всем сразу.

— Кавун, — отвечает ему наш водитель, так как стоит ближе всех к столу.

Сотрудник что-то быстро там у себя набивает по клавишам, а затем вопросительно смотрит на следующего бойца.

— Токарь, — называет свой позывной наш командир, и снова сотрудник набивает по клавишам, и вот так далее всех опрашивают по порядку, набивая наши данные в электронику.

Когда закончили переписывать нас, я решил задать вопрос этим штабным людям:

— Мой позывной «Провиант». Я штурмовиком прошел всю командировку в 2022 году. За ленточкой был с 3 сентября по 24 декабря 2022 года, ушел по ранению. Теперь прибыл снова и хочу добраться теперь до своего боевого подразделения, а я расписан волею судьбы на «Урал», — объясняю я им ситуацию.

— Ну так что же вы хотите? — спрашивает меня один из сотрудников, который с бумагами возится за столом. — Сейчас вы, как я понимаю, на С-60, и ничего странного нет в этом.

— Нельзя ли мне убыть туда, где я начинал свою работу? В штурмы. В окопы.

— Знаете ли, вот куда определили, там и работайте!

— А нельзя определить на С-60 людей, которые без БМП своего остались? Их двое училось на Молькино, и теперь они ждут своей участи тут в казарме. Они пока не при делах. Бориса, нашего бывшего инструктора, тоже оставили без должности… Они все равно в первый раз здесь и никогда не воевали, так какая им разница, куда идти? А я знаю, как рыть эти окопы и как стрелять в хохлов, и как от птичек прятаться, и другое знаю… Кто может решить вопрос с моей отправкой в окопы?

— А ранее вы этот вопрос поднимали?

— Поднимал. Подходил к Маяку на базе, но он руками развел, хотя он и расписывал списки, как я понял, — поясняю я ситуацию сотруднику.

— Вот что… У тебя командир кто был? — спрашивает меня сотрудник, сидящий в кресле и потягивающий кофе из большой кружки.

— Якут у меня комбат! — отвечаю.

— Вот до Якута и дозвонись, и тогда вопрос решится, думаю.

— Так, может быть, от вас сразу туда, на Якута и выйти?

— Не можем на него выйти, вы уже расписаны на орудие.

— А там обученный состав на койках спит, их работать на технике учили еще на Молькино, а теперь их оставили без техники! А инструктора по С-60, которого прислали к нам, тоже оставили без машины!!! Вот туда их и посадите на С-60. Прошу послать меня в окопы! В штурмы!!!

— Куда определили, там и сиди!!! — уже на повышенных тонах отвечает мне тот сотрудник, который набивал в ноут наши позывные.

— Давай всех вас в окопы… и что тогда будет?! — поддерживает его другой, сидящий за бумагами.

— Черт побери… У вас здесь за пролеты наказывают тем, что посылают в штурмы на передовую… Я слышал разговор в казарме, — пытаюсь я апеллировать таким фактом, услышанным мной в курилке.

— Посылаем! А ты на С-60 будешь работать! Нет у нас возможности до твоего комбата дозвониться!!! Сам выходи на своего Якута. Да, еще… у тебя какой позывной, говоришь? — спрашивает меня сотрудник за ноутбуком.

— Провиант мой позывной.

— Что-то знакомое такое, Провиант… Провиант… — смотрит этот сотрудник на того, который сидит в кресле, как бы перебирая что-то в памяти своей. — Что-то очень знакомое, но вспомнить не могу, я где-то слышал уже этот позывной Провиант.

— Разумеется, слышали, этот позывной проходил у тройки не один раз по рациям, — поясняю я им.

— Ну, ладно, ты иди… иди, выйди на Якута своего, и пусть он твой вопрос решит. И-и-и… вообще, скоро вы отсюда укатите на своем С-60? Там гараж нам нужен свободным, а ваше С-60 место занимает. Нам машины надо ставить.

— Пока команды не поступало, — отвечает ему Токарь. — Как команду дадут, так и уедем.

— Понятно, ну… идите уж, а-а?

С этим со всем и распрощались со штабистами. Вышли из кабинета. По прибытию в кубрик я, просмотрев расписание постов, обнаружил, что после обеда заступаю в караул, на пост. Сходив на кухню и выпив кофе, улегся на кровать. Стал думать. Мои мысли пошли тем ходом, что контора, похоже, сворачивать свои действия здесь, на Донбассе, будет. Если еще в 2022 году штурмов на передовой не хватало, и нас сразу бросали на передовую уже на второй день после нашего прибытия, то сейчас мы зависли на базах, и более того, — обученный на бронетехнику состав оставили без машин, и те ждут, куда их определят. Ситуацию я обдумывал: «С другой стороны, еще дело с Бахмутом не закончено, и под другими населенными пунктами, в зеленке идут бои. Значит, люди нужны, но они, наверное, готовятся все же сворачиваться. Целый полк в Молькино еще стоит, набранный через Центры в регионах страны, дорабатывают контракты кашники. И после Бахмута всю эту армию также необходимо будет задействовать в работе. И речь здесь идет о финансовых потоках также из бюджета страны. Наверное, на эти вливания претендуют теперь две силы, МО и “Вагнер”. Нас уже много, и мы уже не маленькая контора, нацеленная только на работу с правительствами третьих стран мира. Ситуация будет интересной. Если контора произведет здесь становление в России, то с ней должны будут считаться все политические и управленческие структуры в стране, а это еще и легализация. А легализация — это большой конфликт со странами НАТО, объявившими нас террористами и международным преступным сообществом. Вот и вопрос, пойдут ли на большой конфликт высшие сферы? Если на тотальную войну они не решатся, значит, нас попытаются ликвидировать. Тотальная же война с НАТО — это наша легализация внутри страны и затем строительство больших заводов, именно отечественной промышленности. Глобально. Однако спекулянтам и тем, кто строит свою жизнь на этой спекуляции, война не выгодна. Но для меня такой исход событий с легализацией “Вагнера” и все, что из этого может вытекать потом, более чем интересен. Я заинтересован сейчас в этом. Но и здесь возможно, что постигнет нас неудача, если сам “Вагнер” не создаст под себя и свои интересы идеологическую партию. Станет частью такой идеологической структуры, направленной на реанимацию нашей промышленности, реального сектора экономики. Вот здесь и необходимы будут наработки русской национал-демократии. Вопрос только в том, понимают ли верхи самого “Вагнера” это… Если же не понимают, то наше будущее непонятно. С другой стороны, все наработки “Вагнера” уже необходимы для строительства новой профессиональной армии страны».

Тогда я так думал. Да, в этот день я успел постоять на посту. Пропускал и выпускал машины, входящие на объект и выходящие с объекта. Все просто было по КПП: мне называли позывной — я передавал информацию, получал разрешение пропустить и только тогда пропускал машину. Докладывал по рации обо всем, и по выезжающим машинам также. И вот… Час отстоял. Затем снова кубрик, и здесь нам сообщили через Токаря, что назавтра у нас проверка «Урала» и стрельбы. В этот же день побывал на разгрузке боекомплекта, который привезли на склад базы. Мы вышли во двор и направились все по дороге, уходящей за то самое длинное здание, стоящее на высокой платформе. Дорога заняла примерно минут десять хода. Завернули направо. Да, складское помещение, которое уже было открыто к нашему приходу, и «Урал» ждал, когда его будут выгружать. Два человека хватали руками за ручки ящики и вытягивали их из кузова «Урала», вверху, в кузове. Двое подавали нам ящики или, вернее, двигали их ближе к краю борта кузова, чтобы мы могли их забрать. И так, ящик за ящиком, пока они там не закончились. Так разгружать боекомплект мы будем потом еще раз и на этот же склад, только потом нам привезут снаряды для арты и мины для 120-х минометов.

Кстати, работают все здесь добросовестно, понимая важность всего этого дела и относясь к разгрузке и погрузке так, как будто это одна из важнейших боевых задач. В общем-то это и есть боевая задача, только выполняемая в тылу. И даже во всем этом, разгружая боезапас с машин или загружая боекомплект в кузов машины, мы все равно этим делом забиваем общий гвоздь в крышку гроба наших врагов. Кто-то должен и разгружать, и кто-то должен и грузить, и кто-то должен привозить и увозить боекомплект — мы делаем общее дело, и даже таким делом на войне надо гордиться. Мелочей здесь не бывает. Каждый погруженный в машину и доставленный такелажниками к позициям снаряд или мина будут выпущены из орудий по противнику. Случайных и ненужных людей здесь нет.

В этот же день по каким-то странным обстоятельствам к нам сюда прибыл еще и КамАЗ с орудием С-60, в расчете которого был тот самый боец с позывным «Большой». Вечером скомандовали общее построение в коридоре, которое проводил один из старших объекта, с позывным «Косолапый», хотя я его, этого Косолапого, в штабе не видел тогда. Он был по должности что-то вроде заместителя командира базы. Главный, в общем. Именно он контролировал вплотную порядок и распорядок дня сотрудников здесь. Лицо этого Косолапого было как бы выточено из твердой породы и выражало особый сильный характер. Наверное, этот человек работал когда-то у мартеновских печей — не меньше (!), он как бы стальной был. Один раз он в беседке слушал разговор двух бойцов, которые рассуждали о том, как они будут из пушек громить противника…

— Ну… не все же так просто… — выразил с какой-то особенной простотой тогда свое мнение Косолапый, не осуждая за наивность этих мужиков, а более подправляя, что ли, их мысли в ракурсе того, что их может ждать на боевых позициях. Я тогда понял, услышав произнесенное это в такой форме, что сам Косолапый уже, видимо, побывал в боях и понимал, что почем.

Так вот, построились для вечерней поверки все те, кто жил в этом нашем длинном коммунальном доме. То есть вся наша коммунальная старая квартира построилась для переклички и для того, чтобы услышать новости, если таковые будут… Вся наша трудовая интеллигенция из цехов, почти в полном составе, пребывала здесь. Перед нами стояли старшина наш и Косолапый. Начал перекличку сам Косолапый, и я, дождавшись своего позывного «Провиант», просто и обычно сказал: «Здесь». Затем, после переклички, Косолапый обратил внимание:

— Так, вот что… Доходят до меня слухи, что некоторые здесь присутствующие не всегда и не вовремя являются на свои рабочие места в цеха. Я здесь не говорю о пьянстве, за пьянство, если такое случится, в контейнер пойдете, а потом сразу на передовую в штурмы. Теперь же, и без пьянства, кто будет прогуливать или не вовремя являться в цеха, будут отправлены без разговоров в штурмы. Не надо расслабляться, если вы в тылу, и не надо мне здесь работать спустя рукава. Запомните! За «спустя рукава» и за неявку в цеха, за прогулы сразу идете в штурмовики. Не хотите здесь быть, на передовой будете! — объясняет ситуацию Косолапый.

Однако я, стоя в строю, был несколько удивлен, хотя понимал, что порядок как-то надо Косолапому и старшине поддерживать. Но все же… Слушая угрозы Косолапого по поводу отправки людей в штурмовики, я внутренне улыбался, смотря на потолок и считая там трещины и выпуклости, ведь только утром сегодня я чуть ли не ругался со штабистами по поводу того, что не могу доехать до своих штурмовиков. Получалось, что вот им за просчеты, за их пролеты можно в штурмах работать, а мне нельзя… «Напиться, что ли? Так ведь если напьешься, то испортишь биографию и свое имя опозоришь, и при этом в контейнер посадят, а после контейнера отправят опять на С-60. Не вариант напиться. И не вариант прогуливать, так как мне прогуливать нечего…» — стоял и думал так я тогда.

После объявления всяких интересных вещей Косолапым и старшиной многие начали расходиться, а вот кому было скучно или тем, у кого еще какие вопросы напрашивались, те остались и начали задавать командирам вопросы. Получился разговор. Косолапый неожиданно сказал, что нужны на базе люди будут и он может к себе взять прибывших сюда… Начал взглядом искать, и его глаза уперлись в меня:

— Что умеешь делать? Гайки крутить умеешь? Слесаря нужны, в случае чего научим! — спрашивает меня Косолапый.

— Умею из гранатомета стрелять, очень мне нравится гранатомет, — говорю я ему, и после этих слов моих среди окружавших Косолапого вагнеровцев прокатился веселый смех. — Умею из автомата стрелять, много стрелял.

— А слесарить? — не унимается Косолапый, но уже по взгляду его видно, что ему самому смешно продолжать со мной этот разговор с вакансиями в ремонтном цехе.

— Нет, вот если только гранатомет, больно уж он мне нравится, — отвечаю.

Тогда Косолапый находит глазами бойца Большого и ему говорит:

— Будешь у меня гайки крутить.

— Не буду, — отвечает ему Большой и смотрит бессовестно в глаза Косолапому, — не умею гайки крутить и вообще ничего не умею.

— Права есть? Водители тоже нужны.

— Не буду я машину водить и гайки крутить не буду. Ничего не умею.

— То есть ничего не умеешь?

— Ни-че-го… — мотает головой Большой и смотрит прямо в глаза командиру.

Далее Косолапый, поняв, что эти никак не собираются в цехе у него оставаться, разговор перенаправил на проблемы по поводу местной бани и склада вещевого. Баня и склад нам были не очень-то, мягко сказать, интересны, и мы отправились на кухню, перекусить. Там этот Большой что-то сварил вкусное и потому угощал всех, меня тоже есть очень приглашал. О себе он рассказывал так:

— Я три месяца просидел в Донецке за столом. Был таким чиновником, который всех вас переписывал по позывным. Вот так сидишь и пишешь, пишешь, пишешь, и главное, здесь ошибиться с цифрами и буквами вашими нельзя. Спишь и видишь позывные и цифры жетонов. Руку уже сводит от писанины, а писать надо. День переписываешь вас, до ночи, а то и ночью поднимут, и снова надо записывать прибывших на базу. А поток все идет и идет, и каждого нужно занести в документы правильно и без ошибок. Отчеты там разные делал тоже. Писарем работал. И потом говорят нам, дескать, «вас отправляем на передовую, в штурмы». Ничего себе, мы уже животы отрастили, а нас тут взяли и в штурмы определили. Ладно бы сразу в штурмы, чтобы и не привыкать, а здесь уже расслабились, потолстели, в магазин за сладостями ходим, бумагами занимаемся, и на-а-а тебе… в штурмовики! Что делать… поехали. Так два месяца в окопах и работал.

Рассказ Большого меня несколько позабавил. Получалось, что этот сотрудник за время только одной командировки успел побывать и писарем в штабе, на базе, и штурмовиком в окопах, и теперь вот переквалифицировался в специалиста на С-60. Это вам, скажу так, богатая биография! И ведь этот Большой не согласился остаться на базе работать в цехе, тоже на позиции пробирается. Хотя этот случай у меня тоже в голове отметился. Получалось, что мы могли остаться и на ремонтно-технической базе, если бы согласились, и Косолапый насчет нас поговорил бы с руководством.

На следующий день наш расчет выгружал для С-60 снаряды, которые мы приняли сначала из «Урала», а затем занесли в то самое здание около казармы, которое стояло на высокой платформе. Внутри здание оказалось бывшим производственным помещением, в котором еще сохранялось какое-то старое разбитое оборудование, и служило в последнее время это здание для складирования всякого мусора. Коробки из-под пайков, банки железные и многое другое сваливалось сотрудниками в углубление, устроенное рядом с неизвестным мне механизмом. Здесь на полу и устроили мы склад для боекомплекта к нашей С-60. Всего вышло 12 ящиков со снарядами. В каждом ящике было по пять снарядов, а это значит пятнадцать обойм, если в одной обойме четыре снаряда.

Обойма? Это такая железная планка с пазами, куда и вставляются снаряды, и вот эта планка, обойма, затем и загоняется в магазин С-60. Наверное, понятно я объяснил все. Все просто. Здесь же в помещении два дня мы соляркой оттирали от солидола снаряды, протирали их, откручивая колпачки, убирая оттуда резиновые шайбы, протирая внутри все и снова закручивая. Боекомплект подготовили и, подогнав наш «Урал» с орудием к зданию, загрузили все в кузов, складировав часть боекомплекта, который был уже вставлен в планки-обоймы, у борта, находящегося возле кабины. Ящики оставили до того момента в старом здании, когда будем уезжать отсюда насовсем. В этот же день, под вечер уже, спустившись к гаражу и выгнав «Урал» из него, расчет занял свои места в кузове.

Сегодня предстоял экзамен или зачет для водителя и самого расчета орудия. Рядом с водителем для такого дела уселся один из старших, прибывших к нам вместе с Маяком. Маяк и еще трое с ним в «Патриоте» отправились на полигон, где предстояли стрельбы. Машину гоняли по бездорожью вместе с расчетом, бешено гоняли. Лужи, маленькие овражки, проселочные дороге и часто просто останавливали «Урал» там, где нас уже ждал «Патриот» с другими сотрудниками-артиллеристами вместе с Маяком. Здесь, остановившись, мы по команде старших разворачивали орудия и делали холостые выстрелы. И так снова и снова. Затем поехали на сам полигон, где отстрелялись по террикону, по его склону. Закончив все эти процедуры, расслабились несколько, и, пока старшие о чем-то рассуждали, расчет, убивая время, принялись стрелять из «калашниковых» по импровизированным целям, находящимся ближе к основанию террикона. Я смотрел на то, как Кавун, присев на одно колено, ведет прицельный огонь по мишеням из автомата, прижав приклад к правому плечу. «Неправильно, — подумал я. — Бронежилет будет мешать, и потому приклад нельзя будет в бою прижать к плечу, надо учиться стрелять из автомата, держа его в руках и не прижимая приклада. Надо учиться чувствовать цель своим организмом. Однако навряд ли Кавуну все это пригодится», — думал я тогда так.

Затем, собравшись, снова поехали на ремонтно-техническую базу и, загнав «Урал» в гараж, пошли в расположение. Был банный день. Баня была горячей и места здесь хватило бы, чтобы мыться целому отделению. Работал водопровод, и холодная вода также была под рукой. Полки и веники, все тут имелось. Так что состав базы успевал помыться и попариться, тем более начали они это делать сразу после обеденного перерыва. Вымылись и во двор, я не мог не заметить целую очередь, стоявшую здесь перед входом, находящимся по эту же сторону корпуса метров за восемь от входа в баню.

— За чем стоят? — спросил я одного из бойцов.

— Вещи сейчас привезли, там есть обувь и кому надо куртки и штаны. Все хорошее, — пояснил мне боец.

Очередь двигалась очень быстро. Сотрудник, очередь которого доходила до двери, просто заходил внутрь вещевого склада и сам выбирал то, что ему нужно. Старшина банально контролировал этот процесс, стоя рядом со входом внутри склада. Привезенные обувь и вещи просто занесли и в кучу скидали. Да, не новое все было, но мало ношенное и потому очень даже пригодное для использования. Отстояв свою очередь, я тоже выбрал себе подходящую обувь, так как в своих дорогих кроссовках, приобретенных в Йошкар-Оле и обозначенных как водонепроницаемые и супер-супер, я был не уверен. Выбрал себе простые и мало ношенные берцы. Да, если это не специальные тактические кроссовки, которые продаются в военторге, то лучше их только берцы, а все остальное, считаю, все эти супер-супер, по какой бы цене этот «супер» вам ни продали, на войне все это полная туфта в сравнении с военной спецобувью.

Да, кстати, на посты перед нашим расположением там у вышки КПП наш расчет за эти дни выставляли каждые сутки. Час в сутки, грубо говоря. После последних стрельб и проверки «Урала» с водителем пробыли на базе мы еще два дня, и вот — команда на выезд. Банально погрузили за день перед выездом в кузов «Урала» ящики со снарядами, приготовили рюкзаки, а в общем-то и готовить там нечего было, и утром отправились по своему маршруту. А маршрут наш был, как оказалось, в село Зайцево, что находится на северной стороне под Бахмутом. Не сказать, что долго ехали туда, все здесь в этих местах в Луганской и Донецкой республиках мне казалось рядом. И быстро из Луганска перебирались в Донецкую, глазом моргнуть не успеешь, и там уже на позиции так же быстро уходили. Иногда странным казалось, что вот на этих маленьких участках земли мы ведем долгое противостояние с противником, а ведь полностью вкладываемся в общее дело. И думалось тогда еще, что надо бы большую войсковую операцию провести наступательного характера и смять их позиции совсем. Зная своих и себя тоже, понимал, что и наступление выдержим, и победим их всех, был бы только приказ. Но приказа не было, и дрались теми только силами, которые у нас имелись на тот момент. Не было у конторы больших механизированных подразделений, и арты много не было, и ракет не было, а были минометы, где-то ходил танк или танки в небольшом количестве, видел БТРы и БМП, но это редко, и где-то там слышал я, что работает наша арта.

«С воздуха бы их позиции самолетами переколошматить, смешать их с землей, — думал я тогда так обо всем этом. — Бахмут берут наши, но берут-то силами конторы, и всё людьми. Это возьми-ка микрорайон целый штурмами, а их, этих микрорайонов и высоток, там много», — размышлял я тогда обо всем этом. Да, в Великую Отечественную войну на гуманитарные акты не обращали внимания, когда города брали и цель была одна — Берлин. К примеру, нужно провести крупную операцию, зайти с флангов механизированными многочисленными стаями танковыми, бросить за танками пехоту, сомкнуть эти стаи и взять противника в кольцо, в котел, а затем уже бить его в этом котле. И где-то, как в шахматной партии, отсекать и предупреждать удары противника и снова наносить ему удары, проводя крупные войсковые операции. Противника надо уничтожать, а не отгонять подальше, чтобы он там закреплялся и готовился к новому броску на тебя. В ту Отечественную войну так и делали, уничтожали. Цель — подавить, уничтожить. Так воевали и цель была общая — Берлин, полная капитуляция Германии. Потому и победили. И промышленность наша тогда работала в полную силу, и была у нас такая промышленность — и гражданская, и военная, и страна была полностью мобилизована для войны и науки. Вот это я понимаю. Это война. А здесь отдельный контингент воюет и прикладывает для этого все свои силы, вытаскивая ситуацию на сверхвозможностях человека, и потому и героизм массовый — всем бы высшие награды государственные дал. Именно высшие награды.

Да. Не каждый воевать может. И дело ведь здесь вот в чем…

Почему ветерана-добровольца непременно уважать надо? А потому, что он из касты тех, кто может в руки взять оружие при любой угрозе для общества, он из той категории людей, что выходят вперед при любых критических ситуациях, возникающих в стране. Эти люди небезучастные ни к чему, они всегда при чем. Это активные люди. И исчезни завтра этот слой людей из общества — потеряет общество тогда энергию, силы жить, сражаться, а значит, и развиваться. Потому таких людей, как ветеран-доброволец, надо лелеять, уважать и беречь, ведь он и на гражданке, он в мирное время необходим. Этот человек и в мирное время встанет перед всеми и скажет: «Не согласен, неправильно вы говорите, а надо вот так делать», — и покажет, как надо, и предложит выход из плохой ситуации, и не промолчит, когда общество идет к краху, к пропасти, а спасать это общество будет и на войне, и в чрезвычайной ситуации в мирной жизни, и в целом будет обществу служить, пусть даже очень незаметно. А скольких еще людей он сможет научить? Многих. Он учить может даже учителей, и потому сам ветеран-доброволец и есть учитель для всего общества. Это своего рода золотой запас России и есть. Элита — это вот про таких людей как раз.

Разве Чубайс элита? Нет, это банальный опасный паразит, который пробрался в свое время в руководство и затем поедал страну изнутри, и мало того, что поедал, но еще и яйца отложил, из которых личинки появились. Вот так, разве вы считаете микроба или глиста, который пробрался к вам аж до мозга, неотъемлемой частью вашего организма, причем еще и элитным органом? Нет, не считаете, и здесь все так же. А разве, к примеру, мафия и мафиози могут являться для страны элитой? Нет, это паразиты обыкновенные, а героев из них сделали в свое время киношники и писаки разные, окружив образ паразита ореолом чего-то там необыкновенного. Кстати, все паразиты не обладают развитым интеллектом, они просто копируют человеческое общество, перенимают опыт людей, и структура их изнутри очень до ужаса проста — главари, посредники и мелкая тварь разная, плюс еще чиновники, как это в Италии про комиссара Каттани. Симбиоз преступного капитала, бандитских формирований и госаппарата.

Да, чтобы ненавидеть коррупцию и мафию, надо с детства нужные книги читать, и фильмы нужны смотреть, такие, например, как «Спрут» про Коррадо Каттани. Я вот смотрел в детстве и очень любил этот фильм. Так вот… Настоящая элита — это те, кто служит интересам народа и готов ради этих интересов рисковать своей жизнью. Элита — это те, убери которых из общества, и общество падет. Военные, интеллектуалы-мыслители, люди производства — вот элита, и в каждой этой категории есть свои ступени. Не удивляйся, читатель, ведь мои книги всегда пытаются тебя чему-нибудь научить, я пишу не для картинок и не для того, чтобы тебе стрелялки показать.

И вот, едем мы за «Патриотом» Маяка. Сейчас не помню, сколько мы проехали по времени, заехав в конце концов в населенный пункт, состоящий из рядов длинных улиц частного сектора, и, проехав по этим улицам, заворачивая и поворачивая по ним, машина наша выехала на мост, а затем свернула направо. Здесь мы двигались по дороге, с правой и с левой стороны которой были одноэтажные кирпичные и где-то деревянные строения частного сектора. Затем с левой стороны дома закончились и начался долгий холм, уходящий все дальше от нас, и, сколько бы мы ни ехали, эта возвышенность все продолжалась. Дорога пошла выше, и, когда наш «Урал» поднялся выше по дорожному полотну, по левую руку от нас открылся нам вид на гряду из хвойных и лиственных деревьев. Затем дома пошли снова справа и слева, и вот мы заворачиваем направо, и машина входит как бы в кармашек между строениями. Слева полуразрушенный дом, а справа от нас одноэтажное строение, похожее на бывшее складское помещение из известняка или булыжника.

«Патриот» от этого места встал метров за пятнадцать, и Маяк со своими людьми подошел к нам уже пешком. Орудие на «Урале» и верх кабины его были накрыты маскировочной сетью, и потому решили оставить пока все так, как есть, а потом, чтобы можно было сразу выезжать на позиции, не возясь с маскировочной сетью, накрыть этот кармашек между строениями сверху маскировкой. То есть сделать что-то вроде полога над кармашком, притянув и закрепив концы сети и края маскировочной сети к строениям, к стене разрушенного дома слева и к краю крыши бывшего складского помещения. Этот склад или амбар серого цвета что снаружи, что и изнутри, был небольшим. Метра три в ширину и метра четыре в длину. В кармашек, в котором стоял «Урал», смотрело окно из склада, которое начиналось в полметра от земли и заканчивалось чуть ли не крышей, то есть уходило под крышу. Окно было широким, полтора метра в ширину. Да, кстати сказать, сам склад этот в высоту был не более двух с половиной метров, а может и чуть ниже даже. Ходить там свободно можно было, да и только. В длину склад уходил дальше, к кустарникам, за которым виднелся старый полуразрушенный деревянный забор. Вход на этот склад смотрел в сторону сада или бывшего сада, и потому, чтобы войти в это строение, надо было сначала зайти в кармашек, пройдя мимо окна самого склада, а затем завернуть за его угол, тут и был проем, вход. Двери не было, но была ладная крыша.

Внутри склада, у дальней его стены валялась куча мусора — коробки из-под пайков, консервные банки и пустые пачки из-под сигарет. А ближе к окну была груда камней, доходившая до самого низа окна или начала его. Сразу справа от входа в это помещение в углу между окном и стеной стояла железная бочка, и ближе к входу лежал пустой деревянный темно-зеленый маленький ящик из-под артиллерийских снарядов. Здесь, в этом бывшем складском помещении мы и устроили КПП, или пост. Если пройтись далее в сад или в то, во что он превратился без соответствующего ухода хозяев, то там можно было обнаружить и множественные ящики разных размеров темно-зеленого цвета, и целые, и полуразвалившиеся, и здесь же разных калибров были складированные снаряды и мины, уже покрывшиеся тонким налетом ржавчины, темных и светлых тонов коричневого цвета. По этому заброшенному саду в глубь него и дальше к полям вела хорошо протоптанная, естественно утрамбованная неширокая тропинка.

Если выйти из этого «кармана», в котором мы поставили «Урал» наш, то мы, разумеется, попадаем на дорогу. Прибыли мы сюда с правой стороны, где и находились основные строения частного сектора или немногочисленные трехэтажки Зайцево, и даже, верно, там когда-то и магазины работали маленькие, сельские. Это все там, справа. А налево если посмотреть, стоя спиной к карману, дорога уходила после большой впадины-ямы дальше и заворачивала сначала плавно, а затем резко направо к объекту, который был у нас обозначен, как Ханкала. Ханкала — это дом такой с пристройками хозяйственными, там находился узел связи, небольшие складские помещения для продуктов в пайках, и там же складировался боекомплект, состоящий главным образом из снарядов различной модификации — от самого незатейливого калибра для легких орудий до системы «Град». Остановились мы, наш расчет, чуть правее, напротив стоянки или кармана, в котором стоял «Урал», сразу через дорогу в одном из дворов. Да, здесь был двор, огороженный с улицы высоким деревянным забором с двустворчатыми воротами, одну из створок которых мы открывали и закрывали. Сразу справа от ворот был маленький деревянный сарайчик, в котором оказалось много сена. Сарайчик внутри был разделен на три части и весь застелен толсто сеном. Рядом с сарайчиком этим был еще этакий портик — крыша из досок и рубероида, державшаяся на трех деревянных столбах со стороны двора и подпираемая с другой стороны забором. Здесь ближе к сараю тоже был маленький стог сена, а ближе к воротам маленький деревянный и прямоугольный столик.

Сразу же напротив от ворот, шагах так в восьми, был просторный гараж из кирпича с железными двустворчатыми воротами темно-красного цвета. Далее гаража сразу через узкую тропинку шел погреб, или подвал, коих очень много в тех местах на Донбассе, и они, как правило, имеются в любом доме, что я заметил еще в 2022 году, пребывая тогда в Курдюмовке. В подвал этот вела каменная или бетонная лестница, и в самом низу, после маленькой площадки в полтора метра, находилось помещение шириной три — четыре с половиной метра. Здесь и расположился в подвале наш расчет, то есть вернее нас там расположили, показав место, где лучше всего нам при таких обстоятельствах находиться. Получалось, что и машина близко, и подвал спасал в случае чего от удара украинской арты или беспилотников.

Здесь, в подвале, до нас уже стояло какое-то подразделение и, судя по банкам с тушенкой и другими остатками от пайков и самих пайков, которые здесь были складированы в картонной коробке, стоящей при входе в подвал внизу у лестницы, здесь были и вагнеровцы, и даже министерские, армейцы. Также в подвале сразу слева, как войдешь в помещение, были положены доски от стены до стены, лежащие на ящиках из-под снарядов. Четыре человека здесь умещались запросто, и еще два места при необходимости даже оставалось. Разложили спальники. У дальней стены устроился Токарь, затем я разложил свой спальник, а потом за мной Кавун, и у входа разложился Фокс. В углу напротив спального места Токаря пристроили коробку, в которую складывали спички, тушенку, каши, салаты, отдельно чай и кофе, другие предметы и продукты из наших пайков и из найденного здесь. Напротив меня Токарь устроил печку, сложив ее из кирпичей и пристроив к ней даже трубу. Кстати, когда он эту печь складывал, то я даже подумал, что он печник какой-то…

— Ты печами не занимался? — спрашиваю я Токаря.

— Нет, не приходилось, но видел, как это делают, — отвечает мне командир расчета.

Ладно, устроились. Печь топил сам Токарь, я дрова колол, что мне доставляло немалое удовольствие, так как этим занятием я отводил себе душу… Хотелось в окопы, а меня в подвал, и что делать — непонятно было… «Теперь ни одного хохла отсюда не увижу», — с печалью думал я о своей унылой жизни. Кавун же все крутился вокруг своей машины и рассказывал нам истории про прошлую свою командировку, в которой он отморозил себе ноги, и потому уже через два месяца был дома, залечивая их. Токарю и Фоксу Кавун не нравился, так как от него веяло чем-то украинским, враждебным… Я же насчет Кавуна думал только в ракурсе его работы, его непосредственных обязанностей как водителя «Урала». «Вроде на водителя похож и водителем, говорит, работал всю жизнь, значит, у него должно все получиться», — размышлял я о Кавуне.

Да, ящики с боекомплектом выгрузили под крышу возле сарая, под навес. На следующий же день после прибытия загрузили в обоймах снаряды в кузов, восполнив там боекомплект. Получалось что-то порядка двенадцати обойм, то есть сорок восемь снарядов. Дежурили также по часу в самом «Урале» по ночам, слушая рацию там, или же днем на посту в бывшем складе, удобном для дежурства — со склада был и «Урал» виден, и часть дороги, и здесь было безопасней. Командиром, который также подчинялся комбату Якуту, у нас был бывший кашник, который потом после первой командировки заключил снова контракт с группой «Вагнер». Позывной его был «Урюк». Был этот Урюк высоким очень, при этом худощавым, а на лицо как бы походил на «парня с соседнего двора». Однако, видимо, установив контакты в конторе, его все же запомнили и вызвали из отпуска, назначили командиром всего вот этого, что называлось С-60. Машины с орудиями С-60 стояли на разных участках работы нашей тройки и были разбросаны по позициям. Находились в населенных пунктах и по приказу, который поступал по рациям, выезжали на заданные точки, откуда били по позициям украинцев. Позиции шифровались и носили, как у нас, например, названия разных животных — Лиса, Кабан, Заяц, Медведь. Командиры наши были людьми адекватными, Урюк был адекватней Токаря, а мы адекватней их всех — вспоминаю я то время.

Ладно, через два дня у нас был первый выезд на позицию, при этом стреляли в этот раз мы под контролем старших — Урюк, еще кто-то из людей повыше были рядом. Почти рядом. Выехали под вечер, но было еще далеко не темно. На этой позиции, кстати, мы никогда потом уже не стояли. Длинная лесная дорога, наша машина идет по ней, и длинные ветки хлещут о борт «Урала», часто ломаясь и попадая в кузов. Останавливаемся на лесной дороге…

Токарь получает координаты, что-то пишет, затем выпрыгивает из кузова, и мы слышим, как хлопает дверь кабины. Сел в кабину Токарь, машина снова тронулась. Затем мы доезжаем до края леса, поворачиваем к полю, но от лесной дороги стоим недалеко, метрах в четырех… «Урал» разворачивается кабиной к лесу и ставит зад прямо к полю. При этом нас видно с лесной дороги, где уже стоит легковая машина, рядом с которой человек пять. Такой роскоши потом уже не будет никогда, потом стрельбы пойдут с открытки, но сегодня первый раз старший состав будет смотреть на работу расчета. Разворачиваем орудие к полю стволом. Кстати, чтобы не возиться с этим древним орудием на позиции, мы взвели орудие, загнав в ствол снаряд, еще перед выездом из Зайцева. Это важно, кто в теме. Токарь вылезает из кабины, ставит сам вешку, определяет затем координаты. Буквально минут через пять все было готово.

Подаю кассету, Фокс вставляет ее в магазин — выстрел — готовлю новую кассету — Токарь ждет подтверждение — подтверждение получено — еще три выстрела — снова кассета — кассета в магазин — три выстрела подряд — кассета — магазин — очередь[21], и так по кругу. Отстреляли четыре кассеты, затем свернулись и уехали с позиции. Все было спокойно, неожиданно спокойно. По прибытии в Зайцево я остался в кабине, чтобы Токарь смог по своим делам сходить, и затем, уже минут через пятнадцать он пришел меня сменить, и я только начал выходить на дорогу, как около нас остановилась легковая машина, что-то из старых иномарок. Оттуда вышел человек среднего роста, с добродушным и любопытным выражением лица, в военной куртке черного цвета, а затем почти подбежал ко мне.

— Здравствуйте! Это вы стреляли сейчас? — спрашивает он меня.

— Да, мы стреляли, — отвечаю.

— Ну здорово, впечатляюще! Это вот из этого стреляли, да?! — восторженно спрашивает и показывает рукой человек на орудие.

— Из этого… — говорю я ему и делаю недовольный вид, так как понимаю, что передо мной журналист или военкор какой-нибудь, и хотелось ему сказать пару ласковых, однако промолчал и, не поворачиваясь к «Уралу», подняв левую руку, показал большим пальцем через плечо назад ему, сказав: — Там в кабине, к нему поговорить сходите…

На это военкор кивнул головой и вприпрыжку, радостно ушел в сторону «Урала». Я же направился к нашему подвалу, обдумывая все то, что произошло сегодня. Не понравился мне этот показательный выезд.

На следующий день ждали боекомплект. Урюк обещал, что боекомплект привезут по серости, то есть когда темно будет. Здесь в Зайцево украинские птицы часто летали и даже сбрасывали боезаряды. Ночью «тревога» была, кружила в ночном небе птичка. Бойцы с Ханкалы рассказывали, что ранее еще, недавно не смогли довезти своего товарища до госпиталя, по дороге истек кровью.

— Вот такая же птичка гранату сбросила, и его всего осколками изрешетило, — говорили они нам.

Да, все новые модификации беспилотников появлялись и вводились в войну. Если ранее еще я не видел таких птичек в ночном небе, похожих на кометы или звездочки, то теперь — вот они… Боекомплект в эту ночь не привезли. На Ханкалу мы ходили и по очереди, и как придется, менять аккумулятор к рации, и там можно было взять хороших сигарет. Сигареты здесь были плохими, но целых две полных коробки, которые стояли в гараже. С едой проблем вообще не было, так как здесь остались от прошлых подразделений целые коробки, наполненные банками с кашей, тушенкой говяжьей и салатами. Салаты уже не ели. Из соседнего дома Кавун принес трехлитровую банку меда, и мы ели мед с галетами, пока не пресытились. Отсюда тоже население уходило спешно и потому часто самое необходимое забрать не сумело, и бывало находили здесь бойцы и паспорта, и даже раз помню, как Фокс нашел удостоверение сотрудника украинской полиции. Здесь я тоже задавался вопросом о том, в какую сторону население бежало от войны… Как-то с Токарем на эту тему мы говорили, и он выразил мнение, что все же они все бегут на Украину или стараются именно туда попасть. Он сказал тогда:

— Они же выросли в этой Украине. Украина ближе им, и они хоть и не любят своих украинских чиновников, как и везде, но Украина для них Родина и потому для них кажется безопасней. А мы чужие для них, и они потому нас боятся. Им еще и рассказывают про нас, какие мы убийцы безжалостные и какой у нас в России самой беспредел творится прямо чуть ли не на улицах. Украина для них известная страна, а Россия для них совершенно чужая и страшная. А их так еще и тридцать лет воспитывали.

— А старое поколение? — интересуюсь я мнением Токаря, как человека, который сам проживает в Ростовской области, и потому украинцы для него не новы, и он с ними встречался все же намного больше, чем я.

— Так они же не помнят ничего, — говорит мне Токарь, — они СССР помнят, а про Россию им рассказывают, что у нас там евреи-капиталисты. Свои евреи в Киеве им не страшны, все же как бы свои, а чужие евреи для них страшны. Чужое все страшное и необычное. Я вот смотрю на молодое поколение, они все аморфные, пацифисты, не представляю их на войне.

— Это не все такие, — говорю я ему, — встречаются очень правильные молодые ребята.

— Это я многих имею в виду, кого видел вокруг себя. А про старшее поколение с Украины, так все там, и все они туда бегут.

С утверждением Токаря я не спорил, так как, если и не полностью, то все же с таким мнением согласен был. Вспоминая Луганский госпиталь ветеранов, я помнил, что часть медперсонала с восхищением о нас говорили, а другие тихо ненавидели и не понимали нас. Мир там в этих республиках тоже поделился пятьдесят на пятьдесят, и потому тоже агентура СБУ и ГУР работала на Донбассе вольготно. Впрочем, и в самой России выходцев с Украины было полно, как полно и тех, кто имел близких родственников на Украине, или однокашников, или сослуживцев там, у многих связи еще с советского времени сохранились в этой стране. А в перестроечные годы и девяностые годы только так вербовали тех, кто заканчивал в республиках Союза военные училища или учился там. Потом эти люди уехали в Россию, и многие сейчас занимают значимые должности в России — вот вам и поток секретной информации, идущей из высоких кабинетов России в ЦРУ, МИ-6, в ГУР, СБУ; в тот же Моссад, наверное, потоком идет информация, и куда только не идет… Разумеется, надо принимать меры по всему этому, исправлять ситуацию, но исправление ситуации лежит в плоскости не административной, а в политической, здесь волевые политические решения необходимы. Кстати, спасибо нужно сказать Стрелкову, что Киев в этой спецоперации не проводит мобилизацию в ВСУ на Донбассе.

Следующей ночью разгружали боекомплект с «Урала». У Фокса рука правая от локтя до кисти была перетянута туго эластичным бинтом, так как он на рычагах С-60 ее повредил. К оборудованию еще не привыкли и начали с ним работать сразу, потому так и вышло. У меня самого в предплечье и в области правой лопатки была ноющая боль, которая временами усиливалась, что заставляло меня думать о походе в госпиталь за мазью какой-нибудь. И любая нагрузка на правую руку временами для меня выливалась именно в боль. «Надо раздобыть в госпитале мазь», — думал я в эти моменты, когда давала знать боль в предплечье. Это у меня-то такие мысли были, у человека, который больницы обходит стороной, но состояние предплечья беспокоило. Это я к чему? А к тому, что ведь мы разгружали ящик за ящиком, и их оказалось порядка тридцати штук. Мы с Токарем подходили к открытому борту «Урала», а Фокс с Кавуном подносили и двигали к краю борта кузова ящики со снарядами, чтобы мы могли ухватить их с Токарем за ручки и забрать. Так мы с Токарем и перетаскали все под крышу навеса, что был у сарая. При этом еще раз подтвердилась практически та мысль, что любая боль или любые повреждения могут «игнорироваться» организмом человека, если сам организм сознанием управляется и этим сознанием направляется на выполнение определенного важного действия, пусть даже этому действию мешают повреждения в организме человека. Сознание говорит: «надо, смогу и возможно», а организм просто подстраивается под «надо, смогу и возможно», и главное здесь начать делать — справитесь. Боль может быть и острой, но тело приспосабливается к новым условиям, когда необходимо по ситуации игнорировать и боль, тогда тело найдет способ и грузить, и выгружать, и стрелять, и все другое, даже если вам врач или биолог какой скажут, что это невозможно было бы при вот этом повреждении сустава, к примеру. В критической ситуации организм найдет выход.

Человек — это такая скотина, которая привыкает ко всему; человек сильнее любого животного и опаснее любого животного, и только поэтому победа на стороне тех, кто проявил в бою поистине животную ярость и животные инстинкты… и никакой жалости, только стремление к победе. Не жалейте ни себя, ни других.

Да, как я и сказал ранее, часто интеллект мешает в критической ситуации, и необходимо бывает довериться телу своему и слову «надо», иногда и часто надо уметь отключать поток мыслей и довериться телу, и тело тогда само вспомнит, чему его учили на спецподготовке, или же применит опыт из прошлого. Потому я и говорю: больше читайте, смотрите научные и научно-популярные фильмы, интересуйтесь всем вокруг, пробуйте заниматься разными видами спорта и единоборствами, интересуйтесь физикой, техникой и литературой, разбирайте и собирайте разное стрелковое оружие, ходите к ветеранам в секции по подготовке новобранцев к армии, слушайте истории из практики старых людей, пробуйте общаться с разными профессиональными и социальными категориями граждан. Это и есть подготовка. Все пригодится. В критический момент все может помочь вам выжить. В нужный момент критической ситуации тело само вспомнит уже давно забытое. Не сомневайтесь, ваш организм умнее вас. Но бойтесь плохих мыслей, так как любая установка, которая дана вами в своей голове, породит целую цепь алгоритмов в вашей жизни. Любые ваши мысли реализуются в том или ином контексте. Думайте о хорошем, думайте о победе и устраните негативные мысли…

Утром начали готовить снаряды, вскрывая ящики, прочищая снаряды от солидола и промывая их соляркой. Это мы делали с Фоксом вместе, пока Токарь читал инструкции по С-60, которые ему Урюк привез, а Кавун снова возился с «Уралом». Самое интересное, что инструкции по С-60 этот инженер, Токарь, проштудировал полностью, от начала и до конца. Здесь проявилась вся его сущность именно как инженера. Инструкция, кстати, была глобальной, нудной и выдающейся длины. И когда Урюк потом заикнулся насчет инструкции по применению С-60, то Токарь как бы невзначай и обыденно сказал ему, что всю эту инструкцию он прочитал полностью, чем вызвал у Урюка неподдельную улыбку. Не сомневаюсь даже, что это единственный командир С-60, который эту инструкцию дочитал до конца. Под ночь передали по рации, чтобы водитель Кавун собирал вещи и что его переводят в другое подразделение и на другой участок работы. Кавун был в недоумении:

— За что? Я этот «Урал» привел в порядок, а они взяли и передали его теперь кому-то другому… И зачем я тогда его делал?! — задавался вопросами и возмущался Кавун такому решению руководства.

Одним словом, Кавуна забрали, и потом мы узнали, что он попал в штурмы и был там ранен. Но сейчас вот он собирал вещи, кряхтел и возмущался неподдельно. Наконец приехала ночью машина и забрала Кавуна. Нас осталось трое. Двое спят ночью, а третий на посту — так и менялись, не думая о том уже, что могут ночью поднять нас на БГ[22]. К вечеру следующего дня прислали к нам нового водителя, который оказался профессионалом, проработавшим на грузовике лет двадцать. И если с Кавуном нам приходилось возиться бывало самим с «Уралом», крутясь вокруг него, снимая колеса, меняя их, закручивая и откручивая гайки, а также возиться с покрышками, то этот новый водитель удивил. Был родом он с Севера, звали его Миша, и этот Миша, глядим, колесо собирается снимать…

— Помочь? — спрашиваем.

Он только отмахнулся от нас. Смотрим, а он его и снял, и сам размонтировал, поменяв камеру, и сам туда его и поставил на «Урал».

— Я всю жизнь машинами занимаюсь. Больше нигде и не работал никогда, только как на этих «Уралах», и с ЗИЛа начинал еще в юности, — рассказывал Михаил о своей жизни. Сам он был человеком деревенским, неприхотливым и по-деревенски наивным.

— Сначала я ехал вместе со всеми в штурмы, но когда нам сказали, что водитель нужен, то я вызвался. Дело в том, что мне бабка в деревне, в которой я живу, нагадала, что я не умру за рулем, и я подумал, что если воевать буду водителем, то и смерть меня не достанет. Я специально на войну пошел, чтобы жизнь у меня активнее была, иначе мне скука одна в деревне. Жена, бабки, все плакали, когда я уходил на войну, а мне смешно было. Сейчас до Киева дойдем, и тогда только домой вернусь, — объяснял нам Миша.

Миша, кроме машины своей, еще и сходить смог на высокий холм, который был сразу напротив гряды однотипных деревенских домов, идущих по одной стороне дороги, и, вернувшись оттуда, выдал нам:

— Нашел необходимые вещи, чтобы обустроить наш быт. Проволоку и электрику кое-какую, и вот еще каску. Каску нашел на холме, там, — показывает нам Миша рукой в сторону холма и леса за ним. — Там труп лежит, двухсотый. Я думал, украинец. Он весь истлел уже, землей присыпан сильно. Наверное, после удара арты убило и присыпало его. Присмотрелся, а форма-то у него хоть и грязная вся, но видно, что не украинская.

— А что за форма? Как выглядит? — спрашиваю я Михаила.

— А вот так же, как у тебя, — отвечает он мне, имея в виду, что форма у того двухсотого министерская, армейская, зеленая камуфлированная.

— Точно? Ты не ошибся? — уточняю я у Миши.

— Точно, ошибиться я не мог. Зеленая куртка, как у тебя. Наш там лежит. И давно лежит, наверное, с той весны прошлогодней или с осени, судя по нему. Может, и документы у него в куртке, но копаться там в карманах я не смог, больно уж мне неприятно это стало, ведь он еще не разложился полностью, — пояснял мне Миша, глядя на меня веселым и наивным взглядом человека, который смог заинтересовать своим рассказом кого-то.

Однако думать об этом случае я тогда не стал, но этот разговор у меня отложился в голове. Когда дежурили в «Урале», сидя в кабине слушали рацию и делали доклад комбату через каждый час или полчаса, по требованию сверху. Время докладов менялось. Так вот, если брать все переговоры того периода — конца апреля, начала мая, середины и конца мая, то покоя нигде не было тоже. Все так же шли доклады и переговоры по поставкам оборудования, пайков, доставке горючего и другого, а по другой волне можно было услышать, кто и куда передвигается, и сколько карандашей куда вышло, и где какие прилеты были, и так далее, но все, разумеется, шло шифром, в виде условных названий и позывных. Нас прослушивал противник, а наши там, где-то, прослушивали самого противника. Наша задача по рации была сделать доклад штабу о положении дел у нас, что звучало, как «Погода теплая», — и если будет по рации команда на выезд, то сразу известить расчет о выезде на позицию.

В один из дней, в районе 14 часов, поступил по рации приказ из штаба выехать на позицию «Кабан». Боекомплект загружен был предварительно в кузов, кассета уже вставлена в магазин и орудие взведено, все были готовы и, рассевшись по своим местам, выдвинулись. Шли сначала по дороге в сторону Ханкалы, а затем, не доезжая ее, свернули налево и пошли по утоптанному земляному дорожному полотну вверх, к лесному массиву, въехали в лес, на лесную узкую дорогу, и если бы нам встретился какой-либо транспорт по пути, то мы бы не разошлись, настолько дорога была узкой. Ехали быстро, и как обычно ветки деревьев, скользя и ломаясь о борта кузова «Урала», попадали в сам кузов. Координаты изначально были уже получены Токарем, и оставалось только по приезде навести орудие по ним. И вот, лесная дорога заканчивается, и по правую сторону уже через редкие кустарники и одинокие деревья виднеется поле. Выехав полностью из леса, «Урал» несколько притормаживает и проходит метров десять вдоль самого лесного массива, так что слева от нас виден лес, а справа долгое поле.

Вот мы сворачиваем вправо и уходим от леса в поле, разворачиваемся кабиной к лесу, так что от самого леса до нас метров пятнадцать или даже немного больше остается. Встали. Башню орудия разворачиваем к полю. Командир, выпрыгнув из кузова «Урала», ставит вешку, Фокс ориентирует по ней орудие. Токарь теперь уже в кузове. Выходит по рации на корректировщика и сверяет данные цели.

— Первый, — говорит громко Токарь. — Стреляю!

Грохот выстрела сотрясает все вокруг, далее Токарь опять выходит на корректировщика и требует подтвердить результаты выстрела. Я приготовил кассету, Фокс ждет, а Токарь, держа рацию в руках, ждет ответа по рации. Однако, если мы с Фоксом в полном порядке, то с Токаря градом льет пот с его красного лица, и не от жары он обливается потом сейчас, и не от жары он красный стал как рак, а от напряжения… Токарь понимает, осознает всю ответственность ситуации — свою ответственность перед нами и командирами. Нам надо сейчас отстреляться точно по цели, и еще… скоро по нам от украинцев прилетит, думается. Каждый из нас понимает, что выстрел нами произведен, и значит, с этого момента украинцы начали вычислять наше местоположение, чтобы подавить наш огонь. Подтверждение получено, Токарь убирает рацию куда-то вниз, и…

— Выстрел! — кричит Токарь, и оглушительный удар из ствола сотрясает все вокруг нас, а затем еще, еще и еще. Начинаем бешено бить по цели, подача кассеты — Фокс загоняет в магазин кассету, Токарь жмет на педаль одиночными, и так по кругу. Миша где-то внизу собирает с земли пустые использованные планки[23], которые часто вылетают за борт кузова и падают на землю. Все идет быстро, и, когда уже мы выкидываем по позициям противника пятую кассету, где-то вдали раздается разрыв. После этого Миша впрыгивает в кабину «Урала». Мы понимаем, что сейчас где-то близко совсем ударит украинский снаряд, где-то близко совсем раздастся разрыв, и тогда только будем сворачиваться и уезжать отсюда… А пока — пока мы дальше продолжаем стрельбу. Еще кассета ушла, и еще кассету вгоняет Фокс в магазин — выстрел, еще один выстрел. И здесь… Разрыв украинского снаряда, поднявшего вверх землю и блеснувшего электрическим пламенем, пришелся за пять метров от кромки леса, заросли которого находились от нас метрах так в пятнадцати.

«Нащупали нас! Надо уходить!» — проносится у меня в голове, и я кричу расчету:

— Уходим!!! — ударяю три раза рукой по крыше кабины нашего «Урала», и что-то громкое говорит командир, но я его не слышу… Фокс быстро падает в кресло, и они там, эти двое, начинают бешено крутить рычаги приводов. Ствол орудия начинает поворачивать в мою сторону. Машина гонит в лес, а наше орудие сворачивается на ходу. И вот я наконец-то закрепляю ствол орудия в горловине замка, что приварен к борту кузова. Гоним… Лесная дорога, уходим на скорости в глубь леса, под кроны деревьев, а наша позиция, на которой мы только что стояли, накрывается украинской артой — разрыв за разрывом слышны там вдали. Но мы ушли. Наш С-60 отстрелялся и ушел вовремя с позиции. Мы все сделали правильно. Однако еще все же не все! Летим на скорости по лесной дороге, ветки теперь крупные валятся в кузов, засыпая нас всякой шелухой с деревьев, а там, вдали, слышны разрывы украинской арты — разрыв за разрывом. Теперь они посылают туда снаряд за снарядом, но нас уже там нет…

«Водитель ваш будет в шоке, когда будет гнать машину, и потому вы его потом не остановите уже», — вспоминаются слова Маяка. Миша и правда гонит. Вылетаем с лесной дороги и поворачиваем куда-то левее. «Урал» все так же идет на скорости, и Токарь кричит уже: «Стой!» И я бью рукой по крыше кабины «Урала», снова садясь на ковер, под которым находятся неиспользованные кассеты со снарядами. «Один осколок сюда, и рванет все вместе с машиной…» — проносится молнией мысль в голове, но не в виде раздумий, а как факт, как вспышка или осознание этой действительности. Вдруг Миша сбавляет скорость, едем, и вот через какое-то время «Урал» наш выезжает со второстепенной дороги на главную дорогу, покрытую асфальтом, а затем поворачивает направо. Едем прямо по дороге, по асфальту. «Урал» идет уже спокойнее, и мужики перебираются ко мне, к борту около кузова. Сидим здесь втроем. За бортом я не вижу пока ничего необычного… Поворачиваю голову направо и вижу торчащий за бортом дорожный знак, который мы проезжаем, на котором написано «Бахмут» на синем фоне. Моему взору открылся маленький кусочек этого города, что я смог увидеть из-за борта кузова — рядом с дорогой мы проезжали развалины одноэтажных по преимуществу кирпичных домов, развалины частного сектора. Это была гряда не просто частично поврежденных зданий, а именно гряда разрушенных зданий, с покосившимися или разрушенными окнами, выбоинами в стенах домов, разрушенными и провалившимися крышами, разбитыми хозяйственными постройками, и все это представлялось в целом как куча хлама, собранного вдоль дороги, а потом за этой же грядой бывших домов частного сектора я увидел многоэтажки… Это были высотные здания когда-то светлых тонов, а сейчас они представляли собой грязные башни с зияющими в них темными, черными провалами окон. Одна и вторая, и вон еще такая же грязная многоэтажка, а вон там еще здание, и там вон тоже дом… Грязные строения из кирпича и бетона с черными глазницами в них, и замершее пространство вокруг всего этого. И не представлялось даже, что там еще могут быть мирные люди где-то… Такая мысль не укладывалась в голове.

В целом как это все выглядело? — спросит меня читатель. Я отвечу. Уважаемый, дорогой читатель, ты когда-нибудь фантастический фильм про Апокалипсис смотрел? Видел там города после Апокалипсиса? Именно так и выглядела вся картина в целом, если говорить о том кусочке города, причем не малом кусочке, который открылся тогда нашему взору. «Город Апокалипсис из давно забытого фантастического фильма ужасов, — именно тогда так я и подумал, проезжая мимо всего этого. — Это все я уже видел в сумасшедшем фантастическом кино про конец света». Смотрел я на городские постройки или на то, во что они превратились, и размышлял так. Свои мысли тогда я помню точно, и эти мысли о Бахмуте, тогдашние мысли, мне въелись в память вместе с образами этого города. И тот, кто увидел бы из вас все это так, как увидели мы тогда, тот, конечно, почувствовал бы всем своим организмом, всем своим существом, нервами и всеми своими внутренними чувствами, как в этом месте отдает смертью… И именно при виде этого города в моем сознании всплыли тогда картинки тех самых проклятых элеваторов, что находились рядом с Курдюмовкой. Разные места, а запах один, запах смерти. Да, смерть тоже можно описать, у нее тоже есть свой образ и запах. На войне везде опасно, а на передовой очень опасно, но есть места на войне, которые говорят тебе: «Здесь смерть». Это ощущение на животном уровне. Наверное, так же чувствуют животные мир, предметы или разные места, улавливая на уровне органики, чувств краски того или иного места, его покой или опасность. И человек в критической ситуации войны так же.

Едем. Раздался разрыв на порядок далеко от нас, метрах так в двухстах, и черные клубы от этого разрыва, уходя в стороны и вверх, быстро рассеялись, напомнив нам, что и на этой стороне Бахмута не все зачистили еще от вэсэушников. «Урал» наш прибавил ходу и уверенно уходил на север. Ехали, казалось, необычно долго, мчась по асфальтированному полотну дороги. Но все же появились знакомые места, и мы наконец прибыли «домой», в свое Зайцево, поставив «Урал» на свою стоянку между складом и полуразрушенным домом. С другой стороны, этот случай нам дал понять на практике, насколько близко мы находимся от этого самого Бахмута.

Да, водитель был в шоке и, выехав с лесной дороги тогда, банально перепутал поворот, уехав в другую сторону. Это и понятно, так как в это время, когда он дергает машину, все его мысли только об одном — уйти быстрее, увезти нас и «Урал» из-под прилетов украинской арты, и здесь он полностью понимает степень ответственности за все происходящее, осознает цену ошибки, если она будет допущена им. Цена? А ценой может быть смерть всего расчета. И это без преувеличения, так как с открытки уйти потом, если осколками будет машина выведена из строя или если сам водитель будет ранен, фактически невозможно, и тогда только чудо сможет всех нас спасти. Двадцать метров под интенсивным огнем арты пробежать — это… А если машина встала, вышла из строя, и кто-то еще и ранен тяжело, то это время, а там каждая секунда уже на счету будет у расчета. С кузова-то снимать надо человека, если тяжело ранен, а при той интенсивности ударов, что потом мы слышали, покидая позицию, промедление являлось синонимом смерти. И поэтому тоже важна внутри расчета С-60 слаженность в действиях его, и потому тоже водителей в расчеты на С-60 подбирают тщательно, и любое сомнение в водителе означает перевод его в другое подразделение. Водитель С-60 — это профессионал из самых профессионалов, это адекватный и смелый человек, непосредственно отвечающий за жизни тех, с кем он работает.

На следующий день готовили снаряды, снова протирая их соляркой от солидола, укомплектовав на двенадцать кассет боекомплект в кузов «Урала». Все так же дежурили по часу на рации в кабине. Я помню хорошо одного связиста, который работал на Ханкале, он был военным, по-моему, в звании капитана служил ранее в российской армии, а теперь вот в «Вагнере». Он ко мне бывало заходил, и мы с ним разговаривали о разных интересных вещах. Помню, что автомат у него был АК-12, и он мне про него рассказывал. Ходил он из Зайцева на позиции по вопросам связи, и бывало так, что видит меня если около «Урала», то обязательно ко мне подойдет. Потом мы часто встречались на самой Ханкале, когда я к нему приходил менять аккумулятор к рации. На Ханкале мы бывали и по делам, так как нас в ночь иногда поднимали для разгрузки пришедших туда снарядов. Разгрузкой снарядов и их складированием там же на Ханкале занимался, разумеется, не только наш расчет, но и все ханкалинские бойцы, все разгружали грузовики, приходившие тогда туда. Этого связиста, кстати, я еще и потому запомнил, что собака у него была, и постоянно эта собака с ним ходила, или сидела возле него порой в помещении для связи. Огромный такой пес, покрытый черной шерстью, которая ближе к животу становилась темно-темно-рыжей.

— Немецкая овчарка, — пояснял мне связист, показывая на пса.

Разговаривая с этим связистом, я к тому же узнавал хоть какие-то новости… Например, о том, что министерских все больше прибывает в наш район дислокации, и наши готовятся им полностью сдавать свои позиции. По разговорам, которые велись по рации, также информация такая подтверждалась, и часто командир наш Якут оговаривался в том числе и насчет отвода старого нашего штурмового отряда с передовых позиций в тыл. Армейские подразделения, или как мы их называли «министерские», проходили по рации как «союзники». И если сначала в Зайцево их не всегда можно было увидеть, разве что только проходящую колонну армейскую в сторону Ханкалы мимо нас, то уже в середине мая 2023 года люди в зеленой камуфлированной форме начали все чаще попадаться даже в том месте в Зайцево, на том отшибе, где мы остановились. Кстати, выезды наши на позиции были регулярными.

Однако, если в своей первой книге «Вагнер» — в пламени войны» я описываю ситуации своей военной жизни в достаточно активных фазах, то здесь в работе с С-60 была больше однотипная рутина. Все выезды были похожи один в один друг на друга и мало чем отличались. Но, вспоминая те дни сейчас, могу сказать, что хоть одна промашка в те минуты на боевой операции, и эта маленькая промашка нам всем могла стоить жизни. Делали все организованно, а потому героизма не произошло и все остались живы. Однако, если вспомнить все это, то все же игра со смертью была на грани фола, хотя, верно, мы это и не замечали тогда.

Вот представь себе, читатель, что выезжает наш «Урал» из леса на открытку, в поле, разворачивается к лесу кабиной, мотор не глушится, разворачивается орудие к полю, устанавливается орудие по цели, и пошло — выстрел — подтверждение выстрела — ждем первого прилета украинской арты где-нибудь подальше от нас — затем начинаем бить из орудия — подача кассеты — кассета в магазин — выстрел, и так по кругу, пока минут через пять после первого нашего выстрела уже раздается разрыв украинского снаряда где-то там вдали… Еще стреляем и ждем, когда снаряд украинский разорвется к нам ближе (!), чтобы успеть поболее выкинуть по ним снарядов своих, поболее выстрелов сделать по позициям вэсэушников.

Сейчас думаю, что вот мы ждали второго разрыва, а ведь это настоящая игра в казино, игра со смертью, и этот факт нас тогда совершенно не беспокоил. А разорвись снаряд украинский метра на три или пять ближе к нам, и тогда могло быть все иначе для нас. Однако более десяти раз только за май наш расчет делал выезды на позиции. В это же время мы узнали, что рядом работает такой же расчет С-60 у министерских, мобилизованных. Но я с ними не хотел бы работать и сейчас не скажу здесь, почему так думаю… В мае же мы поменяли место дислокации, переселившись чуть ли не на метров пятьсот ближе к центру Зайцево. В общем-то на этой же улице и стояли, но там было спокойнее. Расположились в одном из брошенных домов.

Здесь Миша и Фокс заняли большую комнату, Токарь отдельную комнату для себя выбрал, и я тоже жил в отдельной комнате. Здесь была кухня с хорошей плитой, которую мы топили дровами или всяким барахлом, щепками, нагревая ее быстро. Почему такое решение командир наш Токарь принял — переселиться из подвала в дом? У меня есть соображения… Так или иначе, но работа нашей С-60 по позициям украинским была самими украинцами очень даже замечена, и потому, думается, ждали гостей к нам с той стороны… Рядом с нами, в следующем доме в сторону большого Зайцево, где основной массив домов и находился, стояли связисты и специалисты по беспилотникам, а с другой стороны — тоже бойцы, которые занимались чем-то подобным, тыловым, но необходимым.

У этих соседей была баня, хорошая баня, и они меня часто туда приглашали, а я своих уже приглашал. Помнится, раза четыре, а может быть, пять я туда мыться ходил, парился даже веником. «Вот война пошла», — размышлял я обо всем этом и понимал умом, что все идет у нас к завершению… Токарь тоже это понимал, и мы с ним об этом раза три разговаривали даже, полагая, что скоро будем готовить С-60 к сдаче… а у нас водяного насоса нет, так как мы его на базе сбросили. Кстати, возможно, что Токаря предупреждали о смене дислокации расчета, так как в эти майские дни как раз произошло ЧП — украинская ДРГ зашла в Зайцево, но зашли они там, где были основные постройки, и их выявил совершенно случайно один из известных медиков-командиров, о чем я здесь напишу далее на страницах своей книги…

«Урал» нам пришлось переставить в другое место, замаскировав его ветками… Мы его поставили в заросшем саду, и теперь, когда мы дежурили в кабине «Урала», через деревья могли наблюдать поле и как за край поля закатывается солнце — там восток, Большая Россия.

В один из очередных выездов, когда мы уже ушли с позиции и ехали по лесной дороге «домой», наш «Урал» неожиданно для всех встал как вкопанный на этой же лесной дороге. Встал и все, и что бы ни делал Миша, ничего не помогало. Советское прошлое в лице «Урала» не желало реанимироваться.

— Он встал, все с ним, вызывайте кого-нибудь, пусть тащат! — высказал наконец-то свой вердикт Михаил по поводу «Урала».

Передали о ЧП по рации. Начали ждать, и благо, что под кронами деревьев были в общем-то. Однако уже через полчаса с той стороны, откуда мы приехали, то есть со стороны нашей позиции «Кабан», по этой же лесной дороге в одну колею шириной шел к нам на полных парах танк. Это был Т-72. Не доехав до нас метров восемь, танк остановился. Командир танка вылез, спустился на землю со своей машины и подошел к нам… Пара и другая предложений, он оценил ситуацию и пошел к своему танку.

— Сейчас объедет, ему все равно, — говорит Токарь, а я смотрю на деревья, что рядом с дорогой… Деревья старые, большие, высокие, толщиной в хорошую тюльку для дров. Наконец танк тронулся и просто банально объехал нас, оставив позади себя поваленные сосны и кедры. Танк — сила страшная, и, наверное, это единственная машина, которая вызывала у меня неподдельный трепет, так как я не понимал и сейчас не понимаю, что с ним можно сделать, если он появится перед тобой — мокрого места не оставит. Если БМП еще сжечь из гранатомета можно или «Кордом» достать, то с этой штукой такой номер не пройдет. Но, более всего, вспоминая тот момент, я думаю о том, что как хорошо и какое везение, что «Урал» тогда встал только по пути назад, а не там, в поле.

Были и другие казусы в нашей работе на С-60. Помнится, выехали мы на точку, встали на открытке для нанесения удара по противнику, сделали выстрел из орудия, и Токарь по рации начал ждать от корректировщика подтверждения, что попали, чтобы продолжить удары по этим же самым координатам. Однако подтверждения не получалось. Тогда сменили координаты, навели и снова туда послали снаряд к лесополосе, что была за этим долгим полем. Снова ждем подтверждения. Токарь как всегда потом исходит, но выдержан и собран, как всегда тоже, кстати. Словом, двадцать пять минут, не меньше, так стояли, ждали. Хорошо еще, наверное, что точка эта вэсэушниками, как наша огневая позиция, еще не была выявлена. Думаю, что так. Скорректировать нас долго там где-то все по целям не могли. В конце концов, скорректировали, и мы отстрелялись, выкинув с десяток кассет боекомплекта, и все по старой схеме, как всегда: удар по нам метров за двести пятьдесят — разрыв снаряда украинского — мы еще ведем огонь по лесополке — второй удар по нам — разрыв снаряда около нас — уходим, сворачиваемся на ходу, нас нащупали. Почему я этот случай запомнил? А потому, что никогда так долго еще не задерживались на огневой позиции. Так долго еще на открытке, в поле, мы не стояли никогда. Двадцать пять минут… под открытым небом. Потом комбат Якут разнес всех, кто корректировал цели для нас, и обещал, что если еще так произойдет, то все корректировщики и Урюк тоже пойдут сами стоять на открытке. «Поставлю всех на открытку на С-60 и стоять там будете у меня и двадцать минут, и полчаса, стрелять сами будете, если не можете целей найти, которых полно…» — кричал им комбат потом в рацию.

А что с другими вагнеровскими машинами, которые выехали с нами с базы или же с других мест? Ведь были и другие? Конечно были, но о них и о себе сам расскажет тот боец, коллега по С-60, который работал в это самое время около Бахмута… Это Леонид, а позывной его «Тирмич». Тирмич вспоминал, как все начиналось и как все было:

— Нас десять человек прибыло на базу «Барабан» для подготовки к работе на С-60. Здесь тоже готовили людей по разным специализациям. Помню, как разговаривали там с кашниками из Хабаровской области. Они рассказывали, что после боев их из двух тысяч человек осталось порядка четырехсот человек. Готовили нас не более двух недель, затем две машины с орудиями С-60 направили в Попасную, то есть два расчета, в одном из которых я и был. Проживали мы здесь же в Попасной в доме, здесь же стояли под маскировкой наш «Урал» с С-60 и такое же другого расчета, здесь же в Попасной мы загружались боекомплектом. Жили мы в старой конторе какой-то, по-моему, это было здание бывшего архива железнодорожных путей… Выезжали расчеты по очереди, как на дежурство, в такой населенный пункт, как село Покровское. Так доезжали до села Покровское и стояли там, как на дежурстве, ждали по рации сигнала, приказа на выезд к позиции. Вот приходит приказ — и гоним машину на позицию. Да, еще с нами работал вместе Герой Российской Федерации с позывным «Каплодий». Каплодий, имя его Александр, аж с 2014 года воюет на Донбассе. Именно он координировал удары нашего орудия. Мы били по многоэтажкам в Бахмуте прямой наводкой. По рации координировал нас Каплодий. По десять кассет отстреливали, но по-разному бывало, там подолгу не постоишь на позиции, часто попадали сами под огонь противника, но все делали слаженно и потерь не было, уходили вовремя. Мы работали именно по цели. То есть если цель была в городе, в Бахмуте, то мы заезжали туда, и с нами на прикрытие еще выезжала мотолыга с зушкой на крыше. Работали от одного километра до цели, может быть, бывало и за пять километров, но это максимум, так как уже за пять километров в прицел особо не видно ничего. С нами всегда был корректировщик, который говорил, попали или нет. Он был на связи всегда со штабом. Информация была либо от глаз, либо напрямую кто на месте. Ведь если через птичку информацию получать, то для нас это было очень долго… Один раз так координировали через птичку, и мы стояли на позиции аж двадцать семь минут, а там так нельзя… Там в среднем пять-семь минут, и сваливать надо. Иначе уничтожат. Раз, помню, за пятнадцать минут десять кассет выкинули по целям, но это опасно, но так уж получилось. В пять утра вставали и выезжали в Покровское, а там до позднего вечера. Часто на возвышенности занимали позицию, и тогда Бахмут как бы под нами был как на ладони — там вот расстояние от нашей позиции до Бахмута примерно два километра было, а на других позициях и больше. Помню, как нам довели, что 10 мая две машины с С-60 из 12-го штурмового отряда, которые двигались друг за другом, были уничтожены вэсэушниками. С-60 эти сожгли вместе с их расчетами. Люди погибли. Из наших, с кем вместе готовились, одна машина была подбита, в кабину мина попала, водитель был ранен.

В это же самое время, в мае 2023 года был расформирован один из расчетов С-60, в котором и состоял мой хороший знакомый по Молькино и по первой нашей базе в ЛНР, которая находилась на границе с Ростовской областью и на которой мы и получали свои машины с С-60. Речь идет о том самом астраханском мужчине, имя которому Андрей. Где он сейчас, этот Андрей? Где он находится в эту последнюю декаду мая 2023 года?

В штурмовиках он, и пока мы сидим в своем доме после очередного выезда на позиции, он бежит… Последняя декада мая 2023 года… Пригибаясь и держа цинк с патронами калибра 5,45, Андрей бежал вместе со своей группой по лесополосе. Справа шли редкие деревья в сторону поля от самой лесополосы, которая за время войны на Донбассе потеряла свою форму и разрослась вширь, теперь представляя собой больше даже не лесополосу, а маленький длинный лесок, уходящий все дальше и дальше. Автоматные очереди раздались справа, там, где лесополоса уже походила с виду на настоящий лес, состоящий из молодых деревьев и высоких кустарников. Метнувшись влево и преодолев еще метров семь, наконец группа добежала до подобия окопов, или земляных ям, которые начал кто-то рыть, но не закончил. Потому вовсе и не на окопы это все было похоже, а на углубления в земле, в глубину не более тридцати сантиметров или пусть даже с полметра глубиной. Здесь и остановились, заняв позиции. Сейчас день, а вот ночь у Андрея выдалась неспокойной… Пришел новый состав, пополнение. Пополнение еще не обстрелянное, набранное в региональных центрах «Вагнера», открывшихся по стране. Аналог военкоматов министерских, что-то подобное. Это сотрудники из последней категории, категории «Т». Сразу их бросили в зеленку, даже не дав им абстрагироваться в ситуации войны хотя бы две первые недели. А тут бой, ладно хоть не «кинжальный», и условно так назовем это боем, так как лучше было бы назвать это перестрелкой, пусть даже бешеной перестрелкой, но все же противник рядом был, очень близко. А если бы накат? Тогда не понятно, чем закончилось бы все. Старый состав «Вагнера» — это понятно, а тут считай, только после спецподготовки, и никто из них еще даже немного не ветеран чего-нибудь там в прошлом. Пришлось командование на себя брать Андрею в этой ситуации, так как командир тэшников растерялся. В первом бою так и бывает, ничего удивительного в этом нет. Он просто ушел в себя и на удары рукой по телу, которыми Андрей старался его привести в себя, не реагировал. Остальной состав «занял позицию» в водосточной трубе, что шла под дорожным полотном. Андрей один принял бой и своевременно доложил в штаб о складывающейся ситуации на участке. Скоро еще подошли люди, и он их организовал. Часа два дрались так, пока все не закончилось. И хорошо еще, что это была ночь. Вы, читатели, говорите — герой Российской Федерации… А кто Андрею даст Героя России? А ведь, наверное, если вовремя Андрей тогда отпор бы не дал противнику и не организовал людей, которых прислали на помощь, то скорее всего укры заняли бы позиции наши и уничтожили бы растерявшихся тэшников. Сколько таких героев у нас в той войне…

Спустя два дня Андрей, днем, возвращаясь под моросящим мелким дождем по вязкой грязи с грузом боекомплекта к своим позициям с позиции «подноса», завернул налево по кабаньей тропе, идущей средь частых деревьев и кустарников, а затем, когда вышел уже к редколесью, увидел двух бойцов. Бойцы были одеты как обычно — каски, бронежилеты, и окрас их формы за двадцать метров было не разобрать. Это было мгновение, считанные секунды, когда он заметил их, а они его… Бойцы ударили по Андрею из своих автоматов… Бросив мешок, Андрей метнулся к кустарнику, состоящему из тонких стеблей и листьев, и открыл огонь по бойцам… Понятно было — ВСУ! Сменив магазин, попытался уйти назад, но не тут-то было… Эти двое, заняв позиции за деревьями, начали крыть его очередями… Пробежав еще один кустарник, отстреливаясь, Андрей скользил к деревьям по грязи. Нога подвернулась, и он просто банально уселся на задницу в грязь, и рядом с ним, прямо у его ног, поднимая вверх грязные капли и маленькие комки грязи, в эту же грязь и слякоть впивались пули. Отталкиваясь ногами вперед и скользя задом по грязи назад, Андрей бил по этим двум гадам из своего «калашникова» очередями. Удалось упасть на бок, сменить магазин и, ведя огонь, привстать на колено… Отпрянув назад и встав на корточки, не поворачивая к этим двум спины, Андрей уходил к деревьям, не прекращая бить очередями из автомата, меняя магазины и отступая. Наконец-то удалось занять позицию за деревом, и перестрелка эта продолжалась еще какое-то время, пока эти двое не поняли, что Андрея уже не взять, не убить… и время только терять с ним.

Сам Андрей, говоря о том случае, потом мне сказал так:

— Эти двое убить меня хотели, — улыбался Андрей, — я тогда патронов выпустил из автомата за один этот бой больше, чем за две командировке в Чечне, и сейчас вспоминаю все это, и как в кино рядом со мной эти комки грязи и брызги от пуль. Такое только в кино видел ранее, даже в Чечне такого со мной не происходило.

В один из дней последней декады мая мое плечо и предплечье, а также правая лопатка болеть начали что-то очень сильно. Если ранее я еще только подумывал временами о мази, то теперь откладывать нельзя уже было, так как начал сильно мучиться, а мне еще на операции ходить на С-60 и к тому же ящики с боекомплектом грузить. Фокс тоже опять с перевязанной рукой ходил, но терпел. Тоже, видимо, снова повредил руку, когда в последний раз нужно было прямо в поле перезаряжать орудие. Рычаги-то еще те, тяжелые, и, если возьмешь не так, то можно и вывихнуть себе сустав несколько, а в последний раз в поле надо было все делать быстро, и времени не было думать о суставах. Вот он и дернул не так, руку опять повредил, тем более что она у него и до этого была уже растянута. Токаря я предупредил и отправился утром по дороге туда, где и находился большой массив из домов и разных улиц и улочек.

Найти госпиталь оказалось просто, так как он находился в одном из двух трехэтажных домов, стоящих друг к другу торец к торцу. А домов таких, думаю, там и было всего два. Других трехэтажек я и не видел там никогда. Вот я иду, на мне разгрузка, ремень автомата через шею, и я обеими руками на свой «калашников» опираюсь. Прохожу мостик маленький, сворачиваю направо, двигаюсь в глубь Зайцево. Когда проходил по одной из улиц, мое внимание привлекли дом и двор с приоткрытыми воротами. Во дворе стояла шикарная черная иномарка, и рядом с ней несколько людей в защитной камуфлированной форме. Я подошел к воротам, и человек в такой форме, стоявший около ворот, заметив меня, сделал ко мне шаг навстречу.

— Здравствуйте, — поприветствовал он меня очень учтиво.

— Здравствуйте, — поздоровался я, — я иду в госпиталь, далеко это еще отсюда?

— Близко совсем. Пройдете прямо метров тридцать и там по левую сторону увидите дома трехэтажные, нужно к ним завернуть. Первый дом это и есть госпиталь. Там спросить надо…

— Понял, — киваю я, — а вы кто?

— Мы ополченцы! Стоим здесь, местные все, кто откуда из Донецкой…

— Я просто увидел машину и людей. Заинтересовался, — говорю я так добродушно и чуть улыбаюсь, объясняя свое любопытство этому человеку.

— Гуманитарную помощь возим, вот и машина нужна, — объяснил мне ополченец назначение машины и род своей деятельности здесь.

Однако долго разговаривать и времени не было, и не очень-то и хотелось. Стало ясно, что передо мной очередная компания, которая воевать не желает, но форму носить стремится, как стремится потом заполучить с этой войны все льготы и статусы. Такая же примерно компания ополченцев поселилась и у нас на улице, где стоял наш расчет, только напротив, через дорогу, и наискосок от нас дальше, домов на семь или восемь от нас. Эти хоть поинтересней выглядят, а те, что к нам поближе поселились, мало чем отличались от городских бомжей по своим повадкам. И сразу, кстати, как они там поселились, первым делом начали заходить в брошенные дома и собирать то, что там еще осталось… Для такого дела у них тележки были, и они часто как муравьи что-то все время к себе стаскивали, я даже с одним шапочно познакомился, когда угля решил там у них по соседству набрать для нашей маленькой печки.

Оказалось тогда, что этот ополченец ранее в «Ахмате» даже работал. Я помню, спросил его тогда о войне, передовой… Он тогда мне сказал, что они в составе «Ахмата» где-то стояли в тылу, что-то там охраняли, кажется. Я тогда второй раз ахматовца увидел. Впервые-то я увидел ахматовца еще в 2022 году, когда нас после позиций с передовой вывезли на отдых, на ротацию в город Стаханов. Хорошо помню этого человека из «Ахмата», он был в темной почти новой камуфлированной форме и с УАКСом. Я тогда обдумывал еще, как он этой хреновиной воевать собирается? Теперь же, в самом конце мая 2023 года, у меня вопросов таких наивных по поводу автоматов ахматовцев и самих ахматовцев уже не возникало, так как я понял, что это такое. Одним словом, шоу и кино бывают даже на войне, хоть пусть и в тылу фронта. С другой стороны, я где-то слышал, что есть и иной «Ахмат», который воюет, и там еще русских много в нем, или почти все русские, или большинство русские (?). Слышал такое от серьезных людей, многие говорят, что в том самом боевом «Ахмате», который не из шоу, большинство русских воюет. А вот, кстати скажу, дагестанцы, наверное, в «Ахмате» точно есть, и в первую командировку мне они попадались в наших подразделениях «Вагнера». Надежные ребята.

Так вот, дома трехэтажные, разумеется, нашел. Захожу в госпиталь… Однако не сразу все так было. Сначала у входа я встретил мужчину в камуфляжной куртке, который меня спросил, министерский я или же вагнеровец. Оказалось, что часто и министерские захаживать начали в этот наш госпиталь, и потому, понятно, если тяжелораненый, но с ранками ходить начали и за таблетками, а у министерских своя «больница», свой госпиталь. И потому только, когда я сказал, что я из подразделения С-60 «Вагнера», тогда он меня пропустил и показал, куда там идти надо с моим вопросом. Внутри меня встретили аж три человека, которые сразу начали расспрашивать о моих ранениях и проводили куда-то направо, где стояло много кушеток. Нет, это было не дежавю, что мне казалось здесь все знакомым, просто я этот госпиталь проезжал уже два раза за 2022 год раненый и помнил обстановку здесь. Да, вон примерно на той кушетке мою ногу в декабре 2022-го осматривал медик, и тогда он еще махнул рукой и сказал, что заживет… и ушел. Так вот, только я начал объяснять им ситуацию с моей правой лопаткой, как другой медик, который только вошел в процедурную и узнал, что я новый клиент госпиталя, сразу у меня отобрал автомат, пытаясь его куда-то утащить… Еле я его остановил и вернул свой АК себе обратно. Оказывается, как я узнал потом, у них по инструкции положено сразу у любых раненых отбирать или забирать любое оружие, так как человек с ранением может повести себя не всегда адекватно. Их так инструктируют. Так вот, начали меня осматривать.

— Раздевайся, — говорит один из них, что повыше и с усами.

Я скинул с себя все, что было на мне сверху, то есть разделся по пояс.

— Да, у него здесь… — водит рукой по лопатке другой медик, и что-то они там говорят на своем медицинском языке, что для нормального, обычного человека не совсем и понятно.

— Здесь болит? — давит мне на лопатку и потом еще выше, и еще левее лопатки один из них.

— Да, вот здесь болит, — поясняю я, реагируя на руку медика, который надавливает в том или ином месте спины у меня. — А здесь острая боль, — говорю я.

— Так, тебе бы полежать, отлежаться вот со всем этим дня три или четыре у нас. Ты сильно растянул мышцы, — объясняет мне тот, который повыше и с усами.

— Не могу я лежать три или четыре дня, я и один-то день лежать не могу. Если лягу, то наша С-60 не будет выходить на выезды. Мне бы мазь какую-нибудь.

— Точно лежать не будешь? — спрашивает усатый.

— Точно.

И тут один из сотрудников госпиталя, такой смуглый весь на лицо, входит в эту комнату, где мы стоим, и протягивает мне тюбик с мазью.

— Бери, это очень хорошая мазь, не всем дал бы. Мажь, когда заболит, а так надо утром и вечером. Она и лечит, и обезболивает. Втирай ее посильнее в тело, туда, где болит, и рядом. Я обычно попроще даю мазь больным, а тебе такую дам. У меня таких еще два тюбика осталось, — говорит мне медик.

Если сказать, что я был польщен и рад, то это значит ничего не сказать. Я был восхищен отношением медиков к бойцам и еще раз убедился, что здесь работают добрые, честные и добросовестные люди. Ладно… Кстати, мазь мне эта очень пригодилась, и правда ведь помогала мне, снимая боль, и казалось временами, что и боль совсем не вернется никогда уже. Хорошую мазь они мне тогда дали. Однако так просто мы не расстались с медиком, который мне мазь эту дал, и разговорились… Оказалось, что он здесь на Донбассе давно.

— Я еще в 2022 году работал здесь и в вашем госпитале проездом был в последний раз в декабре прошлого года, — сообщаю я свою историю медику, которого звали Федор. Разговорились…

А когда он узнал, что я буду писать книгу о войне, рассказал мне и о себе. Вот его слова:

— С «Вагнером» я заключил контракт в январе 2023 года. Сначала по базам «Вагнера» и на «Кедре» с 29 января был уже. Там меня в штурмовики готовили. Потом по группам, кто в пулеметчики, кто с гранатометом работать, по специальностям разным, и здесь понадобились люди с медицинским образованием. А у меня мать медик, и я в больнице работал до этого. Пошел учиться на медика. Попал на базу «Геноцид», прошел там допобучение, стал фельдшером. Затем перевели на базу «Карусель», которая в прифронтовой зоне находилась. Почему «Карусель»? Это название вышло от того, что личный состав там прокручивался как карусель — приезжали командиры подразделений и отбирали для себя бойцов. Вот из «Карусели» я попал уже в село Зайцево, сюда. Вот и работаю здесь. Да, разное там было. Помню этот Бахмут. Вначале, как только вошли туда наши, каждый день раненые и тяжелые часто. Меня посылали в Бахмут за нетранспортабельными ранеными.

— Это что за раненые такие? — спрашиваю его я.

— Ну, это такие… Когда лежит раненый, он живой, а начинают его поднимать, то умирает быстро. Их правильно надо переносить. Вот за такими посылали меня. И на жесткие операции тоже меня посылали. Вот случай расскажу… — задумался Федор на несколько секунд и продолжил: — Вызвали нас в Бахмут. А там, с северной стороны, как туда входишь, справа пятиэтажки стоят, а слева этот проклятый блокпост. Так вот, начиная с первой пятиэтажки до второй я полз к раненому сто метров, а потом, когда до угла второй пятиэтажки дополз, то еще метров сорок примерно до третьего или четвертого там подъезда. Нельзя бежать было, снайпер работал. Помню, это март был. Дополз к этому четвертому подъезду, у которого раненый наш лежал. А снайпер как будто ждал этого. И понятное дело, что ждал. Они так и делают. Работа такая у этих специалистов.

— Вытащил? — спрашиваю.

— Какое там вытащил, — отвечает Федор. — Только успел прикрыться раненым, которого снайпер и прошил. Надо мной квадрокоптер-разведчик работал, смотрел, жив я или убит. Долго снайпер по мне бил. Вот этот боец, прошитый снайпером, и помог мне выжить. За его телом я выжил. Ну, знаешь сам, что медиков снимают первых, как и командиров или там пулеметчиков…

— Знаю, известная система.

— Если такая ситуация возникает, в первую очередь медик должен спасать свою жизнь, пусть даже рискуя или отдав жизнь бойца. Нас так инструктировали. И это правильно, так как медиков мало, и их берегут всегда. Потому за ними снайперы и охотятся.

— А как вышел оттуда?

— Был такой медик Дунгаре. Он смог к пятиэтажкам пройти, проползти. Слышу, кричит мне: «Измажь себя кровью». Я и измазал себя кровью этого бойца убитого. Привел себя, так скажем, в трупный вид, в неликвидное состояние такое… Замер. Квадрокоптер потом успокоился. Улетел. Так и выполз я оттуда.

— А много было раненых в начале штурма Бахмута?

— Много. Я тогда не спал совсем. На ходу дремал, на ногах. Некогда спать было. За ночь привозили по тридцать или сорок, а то и по пятьдесят человек в госпиталь. Тяжелых много очень было… А что ты хочешь, если пятый штурмовой отряд обнуляли[24] только два раза.

— Много спас? — интересуюсь я у медика.

— 368 человек на моем счету, но… Спас 368 человек, и это только тяжелораненые, сколько «легким» оказывал помощь, уже не вспомнить никогда, много. 368 тяжелораненых, но… — повторил Федор. — Хотя минус один. Одного доставил, но он умер здесь в госпитале. Дело в том, что ко мне бойца привезли в госпиталь, у которого ступня частично оторвана была, часть ягодицы отсутствовала и левая кисть руки повреждена… На руке левой четыре открытых перелома. Он на мотоцикле с коляской боекомплект возил, и боекомплект сдетонировал. Его выбросило вместе с мотоциклом… Ему парни вкололи много транексамовой кислоты, так как боялись, что кровью истечет и умрет. Перестарались. Умер. Перешел из категории трехсотых в категорию двухсотых. Помню, как у него от этой транексамовой кислоты кровь желеобразной стала.

— Раненых бывало, наверное, доставляли бойцы сами на эвакуацию.

— Да, на броне привозили. Там Отрадовка есть, вот помню в сторону Часова Яра, у Клещеевки… Поле там, и бывало прямо к нам в машину перекидывали раненых с брони. Забираем и уходим в госпиталь.

— Тут же морг у вас работает. Хотел спросить тебя. Там как? Много побывало?

— Да, очень много, — говорит Федор. — Только за первые две недели, как вошли в Бахмут, особенно много.

— А по моргам в Луганске самом как? Ты же не простой медик. Бывал там по делам своим медицинским в Луганском госпитале ветеранов?

— Скажу так, — объясняет мне Федор. — Там, если в общем по Луганску, поначалу всех событий, что помню на этот именно 2023 год, то ночь через ночь приходили грузовые машины, «Уралы» и КамАЗы, нагруженные двухсотыми. По десять и, как помню, до четырнадцати машин таких бывало, наполненных телами мертвыми. Морги… Там все переполнено было.

— Вагнеровцы? — спрашиваю.

— Все. И министерские военные, и вагнеровцы. Девочки там работали, женщины, все жаловались по поводу того, что запах стоял трупный сильный, а у меня нос не дышит, хронический у меня насморк, запахи не улавливаю, и мне было проще. Холодильников, конечно, не хватало на все это. Морги переполнены были. Здесь рассказать мог бы многое Харон, он руководил там моргами.

— Так вы еще мирных, насколько я слышал, эвакуировали.

— Эвакуировали, — говорит Федор. — Но мирные тоже не всегда мирными были. Вот, например, помню, как эвакуировали двух женщин, а одна даже без ноги была. Проверять их начали, сумки, документы. Пришлось особистам сдать их. У одной в большой сумке магазины обнаружили от М-16, выложить не успела, видимо, она еще оказалась по документам военным врачом украинским. Раскрутили ее потом, и выяснилось, что муж военный инженер, воюет в составе ВСУ. А другая, что была без ноги, преподавала ранее саперное дело, а затем тоже по медицинской части в ВСУ работала. Это в Бахмуте мы их из-под обстрела выводили, эвакуировали. Просто в этом бардаке они к нам попали и не скинули документы и другое… А бывало, ведешь так мирняк, и что-то в человеке не нравится. Обычно идут себе и идут, а один вот головой крутит, присматривается, и напряжение в нем такое, что это его напряжение выдает в нем чужого, не своего. Это чувствуешь часто. Предупреждаешь потом, конечно, своих, когда передаешь их. А вот случай совсем интересный был в Бахмуте. Старушка жила рядом с точкой нашей. И рации плохо работали. Глушит и глушит их. Ничего понять не можем, кто и как глушит, пока не обнаружили в жилище бабки этой старой, которой уже за семьдесят лет, глушилки американского производства, лямов так на десять по цене. Вот так бывает… И вообще, если войну ведем, то надо всех проверять, ведь у многих и родственники на Украине живут. Помню случай был, когда один добровольцем пошел на спецоперацию, гражданин России, откуда-то из Подмосковья, по-моему, он был. Так вот, оказалось, что у него родственники на Украине и тетя в ВСУ, а дядя его вообще в СБУ работает. Его раскрутили сотрудники ФСБ, когда тот информацию на ту сторону передать хотел. Работал скотина на украинцев. Мне как медику приходилось со многими общаться, многое знаю… — резюмирует свой рассказ Федор.

Федор часто осматривал и допрашивал тех, кто направлялся на эвакуацию из Бахмута. Проходили допросы и осмотры в госпитале в Зайцево, в том самом трехэтажном здании, в подвале. Напомню, что до войны это была обычная жилая трехэтажка, каких много сейчас и на Украине, и в самой России. Досмотр осуществлялся в изолированном помещении без окон. Помещение было небольшим, примерно два метра шириной и четыре метра в длину.

— Какое вы имеете отношение к ВСУ? — задает вопросы женщине Федор, осматривая ее карманы на предмет колющих, режущих предметов, наркотических препаратов и взрывчатых средств, а также огнестрельного оружия. Федор спокоен, почти равнодушен, когда осматривает мирное или почти мирное население, проходящее через его госпиталь на эвакуацию. Однако это впечатление обманчиво, ведь на нем большая ответственность. От его действий зависит многое, и государственная тайна, и жизни людей, так как «мирняк» может оказаться совсем и не «мирняком», а агентами СБУ, пробирающимися к нам в тыл для сбора информации или диверсий, или же эти люди могут быть родственниками, женами или мужьями тех, кто служит в ВСУ, ГУР или СБУ. Наверное, не нужно объяснять, что рано или поздно, если даже мирный человек не является кадровым разведчиком СБУ, но родственники или «хорошие» знакомые из украинской разведки выйдут на этого «мирного» человека, эвакуированного, например, в Донецк. Потому в военное время все те, кто имеет родственников на территории вражеской стороны, находятся под особым подозрением и контролем отечественных спецслужб.

Извини, читатель, но отвлекусь на секунду. Вот я о «мирняке» пишу, который может оказаться совсем не «мирняком». Так вот, я и ранее писал статьи насчет больших российских чиновников, депутатов и военных, которые вышли из Украины или имеют там родственные и дружеские связи, я также хотел заострить внимание российских спецслужб на той мысли, что опасность ведь часто существует в самой России, внутри нее, о чем надо непременно помнить. А когда вам говорят, что вот мы все вышли из СССР и мы один народ, то это нужно воспринимать как утку ГУР или СБУ — это способ усыпить ваше внимание. И это касается всех.

Но вернемся к Федору. Помещение… Стена справа от входа в помещение и потолок обклеены пленкой, архитектурной тонировкой серебряного цвета. Дверь в помещение обычная, деревянная, межкомнатная, цвета кофе с молоком с обычной фигурной блестящей ручкой цвета стали и с рядом узеньких прорезей, покрытых стеклом. Осмотр идет без особых эмоций, все по-деловому, никаких лишних движений или глупостей. Люди, которые идут на эвакуацию, в большинстве своем напряжены или просто уставшие, и они желают оказаться там, где безопасно, а Федор должен осмотреть их, опросить и выявить совсем не мирных «граждан».

Сам Федор по этому поводу рассказывал:

— Всякие ситуации бывали. Были ситуации и смешные, на грани смеха и ужаса. Вот, например, помню, как досматривал женщину. Ей было что-то за тридцать лет с небольшим. В ходе досмотра было обнаружено у нее полтора или два килограмма (!) золотых украшений. Здесь были и кольца, печатки, и золотые серьги, и браслеты, и цепочки. Золото все. И все новое. Я ее спрашиваю: «Откуда?» — «Покупали с мамой вместе на черный день», — отвечает. «Эвакуируетесь с мамой?» — «Да, — говорит, — с мамой вместе эвакуируемся». — «Наверное, муж у вас в ВСУ служит?» — «Нет. Я не знаю, где сейчас он. Мы в разводе с мужем… С бывшим мужем то есть…»

Далее Федор пояснял, что женщину эту он пока отпустил на время и завел для разговора мать ее.

— Что-то здесь не так, надо их раскрутить… — вспоминал те минуты медик.

Далее разговор с матерью был такой:

— Дочь ваша говорит, что золото было приобретено ее мужем в ходе ограбления магазинов, квартир и что сам ее муж служит в ВСУ. Она мне сказала, что муж сам приносил к вам золото. Что скажете?

— Я ничего не знаю. Это мы купили все сами, — пытается оправдаться мать женщины.

— Дочь ваша созналась во всем уже. ФСБ сейчас приедет, если не расскажете… там заговорите… — пытаюсь надавить я на мать женщины. После этого она во всем созналась.

Оказалось, что муж и вправду служит в ВСУ у той женщины, а этой маме он приходится зятем. Рассказала и то, как награбленное приносил и даже откуда приносил, со слов мужа. Он магазины чистил и квартиры, людей грабил… Вместе с такими же вэсэушниками, как и он сам, это делал он все. Затем уже, когда я со слов матери предъявил все этой женщине, она также во всем созналась.

— Вот такие мирные люди… Разные истории были, — продолжал свой рассказ военный медик. — Как-то досматриваю женщину, а она не похожа на всех тех мирных жителей из подвалов. Говорит, что в подвале жила и теперь вот эвакуируется. Но не похожа она на женщину из подвала… Волосы причесаны, и, как говорят, благоухает и пахнет вся, и ресницы накрашены, и одежда не подвальная точно. В подвале люди приходят в вид еще тот… на полубомжей или бомжей похожи. Поживи-ка в подвале… А тут явно женщина из другого мира. Все в ней не так. Женщина молодая, и досмотрел ведь, но досмотрел не досконально, а быстро и отправил в коридор. А сам думаю, что-то не так здесь, и из головы она у меня не выходит. И вот прохожу я по своим делам по коридору, а люди, которых готовят к эвакуации, стоят тут же в ряд в коридоре. Прохожу мимо этой молодой женщины и как бы невзначай ей бросаю: «Давно, наверное, из СВД не стреляла?» — прохожу мимо нее, а она мне вдогонку: «Да-а, СВД — это же говно! Я не пользовалась СВД…» — и тут я как вкопанный остановился, и она замолкла, поняв, что проговорилась. Я поворачиваюсь к ней. «Чем ты тогда пользовалась? А-а ну-ка иди сю-юд-а-а!» — говорю я ей. Снова осмотр устроил ей, и точно — снайпершей оказалась. Есть приметы, по которым снайпера выявить можно. Вот так вот бывает тоже. Нельзя уставать, хоть и на ногах все время и отдохнуть некогда, но надо внимательным быть всегда, проводя такие осмотры и допросы, — пояснил Федор и продолжил рассказывать: — А вот в мае здесь, в Зайцево, вышел я из госпиталя и пошел к связисту перепрошивать рацию. От госпиталя нужно было пройти на соседнюю улицу, что от нас ниже. Шел сначала на расслабоне, погода радовала, солнце и тепло, лето скоро. Но, когда ближе к полю подошел, то почувствовал, что что-то не так вокруг. Иду и понимаю, что-то не так… Вот человек чувствует, когда ему в спину смотрит кто-нибудь. Не видит человек, кто смотрит, а взгляд смотрящего чувствует, улавливает что-то такое непонятное. И здесь так же, иду и понимаю каким-то своим чувством, что опасность рядом… и настолько это явно для меня было, что я вскинул свой автомат, снял с предохранителя его и очередь дал в сторону поля за кустарники… и тут же пригнулся — очередь с той стороны по мне дали сразу. На позицию уже не ногами пришел, а приполз… Стрельба началась. Подняли всех в ружье, все Зайцево. Оказалось, что это украинская диверсионная группа работала у нас в тылу. Если бы не моя очередь в ту сторону поля, то так быстро и не выявили бы их, и верно еще и жертвы были бы у нас. Они уйти хотели, но их половину там же положили, а остальных добили в промзоне. Бой там был. Их оказалось восемь или девять человек, одного в плен взяли. Он сказал, что пришли они со стороны Часова Яра, если смотреть в сторону Ивантеевки, из лесополки, — закончил свой рассказ медик.

Кстати, этот герой, военный медик Федор, во всей этой боевой суете и в смертельных опасностях не забывал и о своей жене, подруге. Он даже автомат свой назвал ее именем — Лена. Лена — это как надежда, надежда на победу и на возвращение домой. Вот что такое Лена. Это оружие было всегда с ним рядом, и образ любимой женщины грел его душу всю эту войну. Вот так. Таким людям звезды Героев России надо давать.

Вернулся я к своим. Немного побыв в своей комнате и натерев себе лопатку и плечо мазью, затем испив чашечку кофе, пошел менять на пост Токаря. Выйдя за ворота на дорогу, повернул направо, вдали, от меня метрах в ста пятидесяти, горела машина. Птичек в небе не наблюдалось, но я все равно, разумеется, завернул к обочине и встал рядом с кустарником у забора. Около меня остановилась машина, обычный легковой советский «Москвич» темно-синего цвета. Из машины вышел боец в модном бронежилете, который был намного меньше по размеру в сравнении с «Модулем-Монолитом», и подошел ко мне. Глядя на пылающую легковушку, боец поглядел на меня и весело спросил:

— Это что у вас там? Не знаешь?

— Вот вышел, а она там горит, — отвечаю, — думаю, тебе туда ездить пока не стоит, кто его знает, может, еще какой прилет будет.

— Лучше развернуться, — кивает боец головой мне и быстро направляется к своей машине.

Боец развернул свой «Москвич» и умчался, а я, постояв еще немного, продолжил движение по краю обочины. Надо было сменить Токаря на посту, а птичек в небе все же не наблюдалось. Дошел до первого поворота, по дороге посматривая на небо и рассматривая пылающую машину, гадая о том, были ли там люди в автомобиле… «Скоро узнаем, есть ли двухсотые», — размышлял я так и завернул с этими мыслями направо, чтобы дойти до замаскированного в проулке, среди заброшенного сада нашего С-60. Токарь, рассмотрев меня в лобовое стекло кабины «Урала», начал выбираться из кабины. Потом долго протискивался между зарослями и самой машиной и наконец вышел ко мне. — Погода теплая, доклад Якуту сделал, — сообщил мне Токарь.

— Там смотри осторожней, птица гранату на машину сбросила, она сейчас горит, как выйдешь направо, — сказал я Токарю, после чего прошел в узкий проход между плотным месивом кустарников и машиной и запрыгнул в приоткрытую дверь кабины. В этом месте очень верно мы поставили «Урал», накрыв его и масксетью, и большими ветками от деревьев, и молодыми деревцами, сломанными специально для этого дела и имевшими раскидистые ветви. С тыла и по бокам маскировали «Урал» наш естественные кустарники, сплетенные между собой ветвями и когда-то бывшие культурными растениями. Здесь был когда-то сад, принадлежащий рачительному хозяину, а теперь дикая природа со старыми развалинами в виде серых стен дома, что стоял от «Урала» по правую сторону метров за восемь от него. Однако поверх кустарников, сидя в кабине машины, можно было видеть долгое поле, уходившее далеко за горизонт и потому казавшееся бескрайним, бесконечным до невозможности, и там, из-за горизонта, утром мы все видели, как поднимается русское солнце, чтобы начать день. Там за горизонтом была Большая Россия. Когда же я на все эти развалины здесь смотрел и видел этот заброшенный сад, превратившийся теперь в кусочек дикого леса, мне думалось: «Какой же хрупкой является человеческая жизнь, насколько же хрупкой является сам человеческий быт, который так легко можно потревожить и смести как пыль со стола истории».

Вот представьте себе, что некогда здесь был сад с ухоженными деревцами и кустиками, низенькими красивыми заборчиками и тропинками, по которым прогуливался хозяин дома и глава большого семейства, а супруга его, какая-нибудь Марья Ивановна, здесь же возделывала эти кустики, радовалась их расцвету и соседкам рассказывала о том, как эти кустики у нее растут, какие плоды дают и какой нынче урожай вышел в этом году с них. В этом вот доме здесь собиралась верно большая семья… Глава семьи встречал из Бахмута своего зятя и дочь, и внуки приветливо, радостно тянули свои ручки к дедушке и бабушке при встрече с ними на пороге этого дома… Зять этого рачительного хозяина, знатный полицай из Бахмута, ненавидящий русских и рассказывающий о донбасских сепаратистах, возможно, с гордостью сообщал своему большому семейству, своей теще и своему тестю о том, что он уже скоро, очень скоро получит пана подполковника и станет обязательно большим начальником в своем отделе… И крутили теща и тесть головами своими и кивали в знак согласия и радости, какой у них зять хороший, дочь их правильно выбрала себе мужа. И все у них правильно в жизни и ничто не может нарушить их стабильного существования, их традиционных ценностей… «Добре, добре у меня зять», — повторял глава дома своим гостям, хохлам. «А-а-а, ляхи помогут нам и совсем Россию одолеем», — хвалился хохол, запьянев от доброго вина, что выставила теща на стол знатному зятю полицаю. «Добре, добре пане», — повторял тесть и рассказывал о том, какой сосед у него знатный и рачительный, трудолюбивый и деловой хозяин и что недавно совсем бывал он в Германиях разных, Европах, где устроился выгоднейше чистить сапоги геррам и фрау, а вернувшись домой и сходив в местную церковь, сразу же принялся строить затем новый гараж. «А вот Европы нас примут к себе и документов никаких не надо будя, чтобы ездить в Берлины или же в Парижи работать, сел и поехал», — рассуждали хохлы, сидя за столом, а женщины возились со своими отпрысками хохлятской породы.

Представили? И где теперь эти люди? Серые стены дома, и мусорные кучи внутри этих стен, и сам дом погружен в заросли кустарника, который теперь неотличим от дикого леса. И следа от гордыни хозяев здесь не осталось, и как сложилась судьба этого самого зятя хозяина дома, тоже неизвестно. Лежит, может быть, где-нибудь в канаве, а может быть и в Киеве, или еще где. К чему это я? И ведь здесь я, говоря об украинцах, имею в целом всех обывателей на земле, жизнь которых всего лишь лодочка в океане больших, глобальных процессов. И уже потому, читатель, задумайся, не стоит на своих соседей часто смотреть свысока, так как не ровен час, и снесут обстоятельства и твою тихую гавань, и превратится все твое стабильное, вчера еще кажущееся незыблемым, существование среди вот этих садочков и высоких стен твоего дома в развалины, наполненные мусором. Побывав на войне, многое начинаешь понимать. Там перед тобой жизнь обнажается.

А насчет Донбасса или украинцев? Нет, я не делю людей на хороших и плохих — такими категориями вообще не мыслю. Я лично не освобождаю вот эту территорию на Донбассе, и из меня лично освободитель никакой. Я завоевываю эту территорию как викинг или варяг… или как древний грек, духовный потомок Одиссея или Ахилла, ведь я должен за что-то воевать. Каждый воюет за свою иллюзию, о чем я и писал в первой свой книге — «Вагнер» — в пламени войны». Нельзя просто прийти и стрелять, здесь необходимо свою войну подкреплять мировоззрением. И мое мировоззрение в том заключается, что мечом и огнем я несу этой земле прогресс, свой мир, и пусть через эту С-60, но не будет в этом мире варваров, для которых герры, фрау и польские паны являются чем-то особенным, выдающимся. Только Русский мир может быть тем, в чем можно и нужно видеть идеал для подражания. «Русский витязь» несет прогресс этому варварскому миру, и только по одному нашему волеизъявлению, когда мы поднялись и поехали сюда, этот варварский украинский мир с этим садиком и домиком превратился в хлам. Наша воля может все превратить в такой же хлам, и наша же воля может создать нечто великое, что еще пока в мире не создано — завтра наши потомки полетят в далекий космос, будут бороться за усовершенствование нашего биологического вида и думать о бессмертии…

Кинь, читатель, на одну чашу весов наши великие помыслы о науке, бессмертии и далеких космических колониях, о прогрессе в технике и нашем совершенстве, о наших мечтах и планах, связанных с ИИ, а на другую чашу весов кинь этот домик и садик с разговорами о геррах, к которым надо ездить на подробитки и радоваться новым панским погонам зятя-варвара… Часто нужно людей за уши, насильно тащить в мир прогресса. Да, мы не пушистые, и в нашем лице враг здесь встретил беспощадных викингов, но ведь за нами-то как раз идет все то, что можно назвать развитием… Потому здесь на Донбассе встретились два мира: мир прогрессивный, мир нового менталитета, городского менталитета и мир варварский, темный, погрязший в обывательщине и рабской психологии, — «вот тиби и садик… вот тиби и подробитки…» Человеческая жизнь, тронь только ее, и она разлетится в прах, и потому люди часто очень неумно, наивно относятся к тому, что имеют в своей жизни, полагая, что все вокруг вечное и им принадлежит что-то здесь, на Земле… Ничего нам не принадлежит, и все изменчиво, все подчиняется законам физики и биологии, которые суть эволюция или деградация. Ничего не стабильно никогда, все меняется вокруг вас, даже если вы этого замечаете. А если вы этого не замечаете и вам кажется, что в вашей жизни все устойчиво, значит, вы потеряли контроль над своей жизнью, и уже свою судьбу никак не ведает ваш ум и ваша воля.

Умейте улавливать, понимать изменения вокруг вас и относитесь к этим изменениям как к данности… как к природным закономерностям, как к самой естественности. И повторюсь, смысл имеет только война и прогресс, а обывательский подход с варварским пониманием мира в виде украинских «пидроботок» не стоит ничего и для природы ничто. Революционер, философ, политик и воин, управленец и вождь — вот что имеет для природы значение, а все эти домики и садики существуют лишь потому, что указанные категории людей сейчас и в данный момент просто позволяют существовать этим домикам и садикам… Подумай, читатель, вот я решил собрать сумку и поехал на войну, и превратился этот мир темных варваров в ничто… и даже далекая Польша моей поступи и моему решению не рада и боится меня. А таких, как я, поехало добровольно с миллион. Вот так! А если нас десять или двадцать миллионов поднимется?

Да, сидел я в кабине «Урала», наблюдал за происходящим вокруг. Ничего не происходило за кабиной, я слушал рацию. Судя по переговорам, которые велись по рации, часть подразделений «Вагнера» уже отвели и продолжают отводить с передовой, передавая позиции «союзникам». «Куда теперь мы?» — задавался я вопросом и пока ответа не находил.

Кстати, в предплечье и правой лопатке и вправду прошла боль. Я даже попытался посильней пошевелить, чтобы проверить, есть ли какая боль, но боли такой уже сильной не было, просто немного сохранялся еще дискомфорт в предплечье. «Отличную мазь дал мне медик…» — констатировал я и ощутил чувство естественной благодарности к этим медикам из госпиталя.

Сменил меня Фокс, в назначенное время, и я ушел в наш дом, к себе в комнату. Затем я вышел на улицу и начал смотреть возню Миши с какими-то механизмами, которые он насобирал для своего «Урала»… Рядом с Мишей лежала пехотная каска, которая называется на модном языке рекламщиков что-то навроде того, как «шлем пуленепробиваемый, баллистический». Одним словом, хрень, но говорят, что хрень дорогая и удобная. Конечно же удобная, так как он легкий и без «ушей». А насчет того, что шлем пуленепробиваемый, так я в это не верю и проверять не собирался никогда, просто не верю. Однако, как я уже тут слышал, Миша собирался шлем от грязи и опарышей очистить, промыть и продать его за цену в стоимость мотоцикла, на котором, как сам Миша сообщил всем на полном серьезе, собирается доехать до Берлина. Я не расспрашивал Мишу о том, как технически это возможно в составе С-60 на мотоцикле в Берлин попасть, так как понимал, что дело имею с деревенским человеком, хоть и хорошим, но наивным и восторженным по-юношески. Его об этом никто не спрашивал из наших. Все были просто рады тому, что у нас хороший водитель появился, — это во-первых, а во-вторых, все рады были его золотым рукам, которыми он новое жилище наше за день преобразил в виде электричества, расставленной мебели и чего-то еще… умывальник, что ли, он там делал особенный, но еще не поставил его. Одним словом, Миша был, так скажем, праправнуком того самого мужика, который двух генералов прокормил на необитаемом острове. Салтыков-Щедрин о нем писал.

Знаете ли, читатели, что времена идут, годы проходят, десятилетия и столетия, а люди, типы людей все те же. Потому все эти рассуждения о смерти и потере особенных качеств в поколениях — это ложь, так как все восстанавливается в новых поколениях, и так восстанавливается, что как будто ты вот этого человека, которому сейчас лет этак восемнадцать или двадцать пять, или сорок или же даже шестьдесят, уже видел в старом кино или читал про него у Достоевского, Киплинга или Льва Толстого. Все умирает и рождается вновь, а вернее перерождается и надевает новую одежду, пользуется уже новыми бытовыми приборами, и вот уже Пьер Безухов садится не в карету, а в иномарку дорогую и едет к жене своей, которая дала повод… А вот и Ленский с Онегиным, точь-в-точь такие же, только решили разобраться друг с другом при помощи интернета, в чатах разбираются по поводу Наташи Ростовой, папенька которой известный бизнесмен в городе N-ске. Ничего не умирает! Образы людей все те же, что мы когда-то видели в фильмах или читали о них. И самое интересное, что это часто не только характеров или поведения касается, но даже и формы лица или формы тела и повадок разных, соответствующих также и лицу, и телу. Интересное замечание, однако же…

Затем, пока я смотрел на занятие Миши, сосед наш, который проживал в соседнем доме, подошел к нам и предложил всем нам пойти мыться в баню. «Сегодня баня будет жаркая! Приходите. Обязательно все приходите. Сейчас топить будем, вода у нас подведена и хватит на всех», — убеждал он нас. Я пообещал прийти и позвать остальных, весь наш расчет. Затем боец прошел через наш двор и, видимо, пошел уже к другим нашим соседям, которые занимались беспилотниками. Буквально минут через двадцать этот сосед вернулся назад, и мне с ним удалось переговорить. Оказалось, что это штурмовик, и теперь он переведен сюда в связь. Разговор наш зашел о министерских военных, которых сначала посадили рядом с вагнеровцами в лесополосах, в окопы, а затем передавать начали им и свои позиции.

— Рядом они находились. В лесополосах. Мы, бывало, к ним ходили. Они тут в последнее время приуныли совсем, когда узнали, что мы уходим. Поддерживаем их чем можем. Совсем молодые парни, двадцатилетние, ну, может, больше чуть.

— Так черт его знает, как они там министерские контракты заключают. Думаю, что если люди нужны, то убеждают контракт заключить срочника и на срок службы его уже не смотрят. Если приказ сверху пришел набрать на контракт, то наберут. Навряд ли заставляют заключать, но там в части убедить человека пойти на войну проще простого. Вот и получается, что в окопах оказываются по факту срочники, а юридически контрактники, — выражаю я свое мнение по этому вопросу.

— Плохо то, что им ничего не объясняют, как обычно. Тогда, помню, наша группа к ним зашла на позицию в лесополосу. Они там окопались, сидят. Подходим вдвоем к окопу, что на самом передке находился у них. Там двое в этом окопе с пулеметом сидят, молодые совсем контрактники. Да какие там контрактники из них, срочники они и есть срочники, лет по девятнадцать или двадцать. Поздоровались с ними и спрашиваем, где у них офицеры, командиры, а этот «срочник» отвечает, что нет офицеров и прапорщиков нет, что вот сюда направили и сказали окопаться. Оказалось, что и связи у них нет. Они спрашивают у нас, где украинцы находятся? Мы, говорим им, что «вон там украинцы стоят», показываем рукой на лесок за маленьким полем. Они в окопе как встрепенутся и давай ствол пулемета туда направлять и изготавливаться к стрельбе… Успокоили их, «ну стоят они там и стоят, эти украинцы, и пока наката нет на вас, готовьтесь, не суетитесь, в случае чего, мы рядом здесь на соседней точке». Так и сказали.

— Много их там было, этих «полусрочников»? — спрашиваю его я.

— Так в том-то и дело, что целую роту в лесополосу привели и оставили их там. Вот они целым скопом, человек в сто и сидят там в лесополосе. Если их накроют артой, вот тебе и двухсотые, и трехсотые. Потому и потери несут такие, что никто им ничего не объясняет. Они же, как мы, на группы не делятся, их как посадили на точку ротой, так и сидят. Многие, как я понял, и не понимают, что такое птичка и что на звук в небе надо реагировать. Это тоже мы им объясняли. Больше некому объяснять им было. Раз зашла наша группа на точку к ним, к министерским, с нами был еще снайпер «Химки». А у них там бедлам, прилеты были украинские по ним, и у них там после этих прилетов хаос на точке. Бегают, кричат что-то. А один у дерева сидит и орет что есть мочи, орет сильно… Пуля ему в ногу угодила. Снайпер наш к нему так подходит осторожно маленькими шажками и рукой, пальцем указательным показывает вниз так назидательно этому бойцу, который орет, и говорит: «Три миллиона… три миллиона-а-а», — и все ближе так подходит к нему. «Ну, чего кричишь, малыш, три миллиона, три миллиона у тебя в кармане», — и так пальцем на рану указывает и так мудро, назидательно ему: «Это три миллиона твоих, радуйся! Мужики, слышь! Да перевяжите его наконец-то, жгут и бинт!»

Наши его перевязали, успокоили, помощь оказали медицинскую. А эти бегают, шок у них после прилетов украинской арты и внимания на орущего не обращают. Представляешь, у них три миллиона платят за легкое ранение… А спрашивается, кто их готовил к войне? И зачем их туда привезли без подготовки? Где офицеры и прапорщики? Хоть бы контрактники постарше кто был рядом, так одни они совсем там. А насчет офицеров министерских я тоже молчу уж… Так, капитан один повел днем (!!!) на позицию целую роту по открытке (!), чуть ли не строем. Только до моста дошли они, и как по ним прилеты из минометов украинских начались, больше половины триста и двести были. Они порой не понимают того, что разведка теперь с воздуха ведется и этих беспилотников у украинцев уйма целая. И еще знаю, как недавно совсем только таким образом роту «срочников» кинули в лесополосу, посадили всех, не разбив по группам и точкам. Сейчас сидят там четверо, кто остался. Вот и потери оттуда все, что состав не готов к войне. Не учат их.

Так и переговорили. Да, кстати, вечером в бане помылись славно. Ходили туда вместе с Фоксом, а потом, когда я Токаря сменил и отстоял свое на посту, пришел и Токаря убедил тоже сходить в баню. Оказалось, что Токарь наш не сходил еще в баню. Он стеснялся что-то все время, и, наверное, это потому, что соседей он воспринимал как чужих людей. Это бывает такое, но это на войне бывает такое отношение к людям тогда, когда ты еще с этими людьми не побывал в окопах, на передовой. А побывал ты в окопах с этими людьми, и не важно, встречал ты их или нет, а важно то, что они тоже были там… на передовой, пусть даже на другой передовой, но на передовой и под пулями или под прилетами арты вражеской, и тогда это уже свои, почти родственники, не чужие тебе люди. Надо прочувствовать эту связь, а чтобы ее прочувствовать, надо все же в окопах-то посидеть под обстрелами. Тогда любой другой, кто тоже сидел так же в окопах, как и ты, для тебя будет понятен, ты будешь его понимать на внутреннем уровне и уважать будешь. И в баню с ними пойдешь, и париться будешь веником с ними, не стесняясь…

Пишу эти строки и по-доброму улыбаюсь своим мыслям.

Уже в июне, не помню числа даже, но мы собираться начали к выходу из Донецкой республики. Грузили на борт приехавшего «Урала» оставшийся боекомплект, хотя я и делал предложение Токарю оставить снаряды министерским. Нет же, не согласился, и начали грузить. Кстати, ящики со снарядами привезли за три дня до погрузки их снова на «Урал». Тот же боекомплект, что оставался в кузове с орудием С-60, был за день до этого дополнен нами, и там было не менее двенадцати обойм. Приехал в этот же день, в который мы грузили снаряды на «Урал», наш командир Урюк. Урюк прознал, что мы на старой базе, откуда и уходили, оставили насос водяной для охлаждения орудия после стрельбы. Командир кричал, истерил, и, похоже, не мы одни попали у него под эти истерики, так как не один адекватный расчет с собой возить эту груду металла не стал бы.

— Вы хоть знаете, сколько это стоит? Ты знаешь, сколько стоит этот насос? — кричал он Токарю. — Пятьсот тысяч он стоит, и платить буду я, если он потеряется!

Стало понятным, что ему пригрозили тем, что если он насосы со всех С-60 не вернет, то за все насосы и заплатит. Мне было смешно немного, потому как никто бы его все равно платить за них не заставил, видимо, просто ему по шапке дали где-то там сверху. Орудия-то готовить начали к сдаче… или передаче министерским, что потом вылилось в переписывание номеров с механизмов орудия и частую сверку их. И вот так штурмовик-стрелок в прошлом, а ныне «командующий над всеми С-60», Урюк, произведя в себе некоторые внутренние изменения в связи со штабной деятельностью, стал сильно разбираться «кто есть кто и что будет ему, если что…». То есть стал военным чиновником. Если ему, этому Урюку, было ранее все равно на все, когда он был штурмовиком-стрелком, и не боялся он неисправный свой «калашников» даже выбросить в кусты куда-нибудь, заменив его на другой, понравившийся, то сегодня он рассчитывает все то, что считает и пересчитывает по бумагам его начальство свыше, отчитываясь далее перед еще большим начальством. Изменения внутренние в человеке происходят очень быстро под новыми обстоятельствами, в которые условный человек попадает.

Видел я здесь и бывших кашников, бывших штурмовиков, ранее еще в 2022-м рисковавших жизнью на штурмах и в обороне позиций, а ныне начальствующих в тылу. Разница какая между тем, кем он был в окопах, и тем, кем он стал на начальствующей должности? Большая разница, как черное и белое. И такое чувство складывалось, что и не знает он того, сколько стоит человеческая жизнь и что надо бы людей-то уважать на войне. И чего не принято было на передовой и помыслить даже, чего не мог этот начальник еще вчера себе даже позволить, сегодня он уже запросто делает. Люди меняются. И меняются очень быстро, стремительно. Немного совсем дай власти, и ты уже не узнаешь человека в его характере, разве что только по лицу определишь, что это тот же самый Вася… — «Вася! Это ты? А помнишь, мы с тобой…» — говорит один. «Я знать тебя не знаю», — отвечает Вася. Вот так.

Однако власть плохо влиять может не на всех, а только на шудр, которым не свойственно руководить вообще, и они, получив какие-то полномочия, неумело начинают строить из себя генералов, при этом делают это, с одной стороны, очень смешно, а с другой — начинают оскорблять всех вокруг, как бы доказывая тем самым, что вот он и есть генерал. Да, по их мнению, просто так выглядит генерал, по мнению шудр, они, генералы, такими и являются, ведь в свое время, когда эти шудры были на своем, шудрском, месте, они генералов очень боялись, а теперь, чтобы быть похожими на начальников, они пытаются своим смешным высокомерием и хамством напугать других и, по их мнению, стать таким образом похожими на высшую касту. Они просто думают, что так должен вести себя большой начальник, ну и плюс к этому, утверждаются в мысли, что это не везенье какое-то с их возвышением, а великая мистика, как связь с высшими силами, даровавшими им власть. «Ну, неспроста же я командиром стал, и понятно же, что я помазанник…» — рассуждает такой шудра, который волею бардака и обстоятельств попал в командиры.

А какие примеры? А был там один… Бывший кашник, ранее рисковавший жизнью на передовой, а теперь позволяющий себе хамить своим боевым товарищам. Конфликт у него произошел с нашим командиром расчета Токарем. И вообще, всему расчету он высказал что-то непотребное, и разве что только ко мне даже близко не подошел. Ну, во-первых, на лицо я не очень приветлив, а во-вторых, я ходил всегда с «калашниковым» наперевес, даже в тылу. И не сомневайтесь… случись что, отправил бы любого такого начальника в госпиталь лечиться. Потому, похоже, он ко мне и не подходил. Да, как только даже такая организация, как «Вагнер», начала превращаться пусть даже в небольшую, но все же армию, разрастаясь с каждым днем, то и начала вбирать в себя некоторые элементы, свойственные всем армиям мира. Разумеется, что это не переросло тогда в угрожающее положение, а просто имело место быть в отдельных случаях. И вот еще какая мысль у меня есть. В тылу надо генералом быть, а если ты не генерал, то лучше на самую передовую, в штурмовики.

И вот пришел день, когда наш «Урал» вместе с нашим всем расчетом отправился в самый далекий тыл. Помню, проезжали Донецк, где останавливались минут на пятнадцать, прямо на улице, у обочины дороги, рядом с тротуаром, не имевшим строго ограничительный бордюр между самим тротуаром и дорогой. Напротив нас, наискосок вправо, был еще одноэтажный магазинчик, а немного поодаль за ним стоял обычный ларек. Я разминал ноги, прохаживаясь вдоль машины и куря сигарету, Фокс рассматривал магазин, а эти двое, Миша и Токарь, куда-то отлучились. То ли в туалет, то ли к ларьку пошли… но это не важно, а важно другое… Город жил своей жизнью. По тротуару проходили люди, мужчины и женщины, а вот там переходят дорогу две молодые девушки, черноволосые и черноокие, в фигурах которых выдается то самое присущее тем местам что-то дикое. Вообще, рассматривая украинцев в тех местах, я больше отмечал именно женщин.

Украинки выглядят так… у них глаза черные, и волосы черные, и кожа смуглая, а тела их имеют явно выраженную форму бюста и филейной части. Почти все одинаковые они, и потому я все это наблюдение как бы списываю на присущие той природе странности. Есть, конечно, и исключения. Ну, вот, к примеру, негры… они черные в Африке, индейцы краснокожие, а вот украинцы смуглые, черноокие и черноволосые, с явно выраженными чертами в теле, коих так любят изображать на полотнах своих художники. То ли эти украинцы образовались из смеси каких-то народов, а то ли… не знаю, но на белорусов и на русских классических очень не походят. Думаю, поляки с ними мало смешивались, хотя они и были долгое время под польским игом, в ходе которого потеряли всю свою элиту и потому пребывали в крестьянском состоянии. Но сами жители Донбасса отличаются все же, полагаю, по своему менталитету от остальной Украины. Их менталитет ближе к обществу индустриальному, промышленному, и потому люди Донбасса запросто смогут влиться в российское, русское общество. Они нам ментально ближе, чем та самая киевская крестьянская Украина, в которой даже в Верховной Раде в Киеве начинается заседание парламента с песен хора мужиков в крестьянской одежде и с чубами на голове. Это о многом говорит, это говорит об их ориентированности на крестьянскую культуру, а другой у них нет. Другая, элитарная, это только польская, ведь польские паны ими управляли, а классический украинец — это крестьянин. Я раньше думал, что украинцы — это такие жители из деревень, что находятся под Киевом, пока не услышал о том по телевизору, что есть какая-то нация украинская, что меня очень рассмешило.

Кстати, да, город… Город напоминал те самые города с советских старых картинок и ничем не мог привлечь особенным мое внимание, и когда даже я в дороге смотрел на здания, то и здесь ничего примечательного не находил. Все те же серые дома, все те же картонные или фанерные вывески на магазинах, и местами где-то еще, может быть, улавливал мой взгляд что-то такое, что могло ночью гореть огнями, но без особого вкуса все — и все из того самого прошлого. Я уже писал в первой своей книге по поводу моих впечатлений в Дебальцево, и здесь те же самые впечатления — город завис в безвременье, выйдя из советского прошлого и не войдя в капиталистическое будущее, с его красочной мишурой.

Скажу так, что оттягивали нас все дальше и дальше. Я помню, как жили мы какое-то время в одном из дачных поселков. Хороший поселок. Здесь имелись и совсем маленькие домики, давно заброшенные, и довольно-таки приличные двухэтажные дачи. Одни дома были набиты хламом, а другие пустовали. Я, Токарь и Маяк остановились на одной приличной даче, в которой имелось три комнаты. Мы с Токарем поселились в одной из небольших комнат, в которой стояла широкая тахта напротив входа, как зайдешь в комнату налево у стены, и метрах в трех от тахты имелся небольшой камин. Маяк спал в другой комнате, где был диван, шкаф и что-то еще из мебели. Другой наш состав тоже освоился в дачных домах. Однако все было организовано, и связь подразделения между собой не теряли. Помню, как Маяк купил много мяса, и мы втроем готовили шашлыки в камине. Шашлык получился великолепный.

Днем, чтобы чем-то занять себя, рубили деревья и кустарники, которыми зарос двор и сад. Рядом с нашей этой дачей, через два дома, помнится, была дача с зеленым забором и большими воротами, на которых было краской написано большими буквами «Москали…» и что-то такое угрожающее в адрес всех нас. Предположили, что, наверное, хозяева дачи, не принимая новой власти, уезжая из этих мест, решили оставить нам оскорбительное послание. Но никто из нас не оскорблялся по поводу писанины на этих воротах, так как написать на воротах большими буквами оскорбления и угрозы это еще не значит выполнить угрозы, а на их оскорбления нам всем было плевать. А так… вся обстановка этого райского уголка, с его домиками, утопающими в садах, и его прямые улицы с этими милыми утоптанными дорожками, вдоль деревьев и всей этой зелени, напоминала нам о той мирной жизни, которая здесь когда-то была. Все заброшено, и сады уже приходили в дикий вид, и участки перед дачами начинали зарастать, но все же окружающей нас действительности не коснулась напрямую та война, из которой мы только что явились сюда.

— Надо этот виноград пристроить, иначе вернутся хозяева и скажут, что мы его испортили, — говорит Маяк, подбирая виноградную ветвь, которая спустилась вниз с настила строения, перед входом в дом. По этому поводу тогда я еще подумал, что наши воины являются носителями высокой культуры, и не принимать наши культурные ценности, нашего менталитета могут только поистине варвары. Вот такие варвары и оставили на соседних воротах угрозы нам. «Можно ли их все же окультурить?» — задавался я тогда вопросом, и сомнения в этом плане глодали меня, слишком уж деревенским, диким был менталитет наших противников, которые всерьез считают, что они произошли от каких-то укров и вырыли Черное море лопатами.

«И потом, — рассуждал я, — какие герои у народа, такой и сам народ, ведь люди равняются на самых выдающихся представителей из своего общества… А если же Бандеру, который в юности своей душил руками кошек, чтобы самоутвердиться в своей силе и в глазах окружающих его юношей, возвеличивать как героя народа, как лучшего его представителя, то какие тогда его последователи-то будут… Сельский бандит Бандера, душитель кошек и мелкий протестующий злобный хулиган, которого и поляки, и немцы, и русские сажали в свои лагеря, тюрьмы, издевались над ним, унижали его, теперь становится честью и совестью украинского народа. Если так, если они ориентируют себя и своих детей на подражание этому дерьму, то о какой культуре украинской может идти речь. Есть и хорошая у них культура? Наверное. А хорошая культура — это песни и пляски в шароварах… А где же большие здания в готическом и древнегреческом стиле и классическая музыка? Все построили на Украине русские во времена Российской империи и во времена СССР. В СССР еще и Украину как республику создали, а не надо было бы этого делать. Этот народ вообще не понимает, что такое государственность. Львов? Так Львов поляки отстраивали когда-то».

Как-то мне товарищ мой рассказывал про Западную Украину, где ранее работал на заводе инженером. Он говорил так: «Большой крутой холм, на котором стоит старый католический польский монастырь, более похожий на крепость или замок. Этот монастырь возвышается на многие километры вокруг. Он как бы возвышается над равниной, на которой расположены деревни и села украинские. Здесь он, этот монастырь-крепость, как олицетворение мощи и тотальной власти над этими землями, и когда ты это видишь, то понимаешь (!), каким способом и как поляки управляли здесь украинским населением… Поляки их здесь ранее за людей не считали и жестоко управляли из этого монастыря, возвышающегося на крутом холме над селами и деревнями украинскими, управляли ими как рабами. А в украинце-крестьянине, когда он с равнины смотрел на этот монастырь, рождался трепет и уважение к польским панам, которых почитали там чуть ли не за полубогов. Потому украинцы слово иго понимают по-своему, иго для них — это полная диктатура, тотальная диктатура польских панов и католической церкви… И из всего этого и вышел украинский менталитет. Потому и сейчас они к полякам относятся с раболепием. Рабы уважают господина ведь не за то, что кусок хлеба им дали, а за то, что побили их, унизили и поставили на колени», — так он объяснял мне польское владычество на тех землях.

А где их великая литература, равная Льву Толстому, Александру Пушкину, Михаилу Лермонтову и тому самому Достоевскому, которого я сам-то не люблю, но все же он классик и никого подобных ему я не находил в местечковой украинской литературе. Они скажут, что истоки всего этого в Европе… Глупые варвары, но мы, русские, ведь и есть лучшие представители всей европейской культуры, европейской мысли во всех ее тонах и красках. Посмотрите на наши великолепные здания в готическом и древнегреческом стиле, на наши полотна великих художников, на нашу науку и технику, на нашу литературу и другое… Да, в Европе все это перемешано, и, если мы берем классическую музыку, то говорим именно о европейской музыкальной традиции, выразителями которой являются у нас, например, Чайковский, Рахманинов, Бородин, Глинка и наш современник Илья Гончаров, и многие другие… А где это все у украинцев? Где у них уровень указанных выше гениев? Может быть, у них есть композиторы уровня Моцарта или Шуберта? Или же писатели уровня Уильяма Шекспира или Виктора Гюго? Может быть, есть у них писатели уровня Ивана Крылова или Льва Толстого? Или же философы уровня Константина Циолковского, Владимира Вернадского или же Сергея Городникова? Ничего этого у них нет. Украинская культура, она на уровне краеведческого музея.

А как украинцы, которые кричат, что они «це европа», со своими шароварами и хором чубатых мужиков в вышиванках, поющих в Верховной Раде, могут быть вообще хоть какой-то там маленькой частью европейской культуры? Украинцы — это даже не европейский народ. Это то ли придаток старой Польши частью своей, то ли регион, который русские попытались окультурить, но недоокультурили до конца.

Я поляков-то даже с большими сомнениями отнес бы к европейцам, так как поляков считал и считаю большим недоразумением… Природа посмеялась, поселив этот народ рядом с немцами и с нами. Поляки — это почти такие же украинцы, но только поглавнее украинцев будут. Это для украинцев поляк является «громадьем», а для нас поляк — всего лишь представитель бывшей провинции нашей страны, так сказать, областной феномен. Мы на скандинавов похожи и на шведов. И если о нас говорят, что мы славяне, то это еще очень условно. Мы создавались из славян и скандинавов, это сильный сплав белой расы. По силе духа во всем мире с нами только немцы могут сравниться, несколько. Наверное, и поэтому тоже мы в Европе единственные народы, которых бесполезно макать рожей в дерьмо, нам все равно — отмоемся и снова драться будем…

Да, самые сильные по генетике своей народы — это немцы и русские, вот они и сталкиваются друг с другом часто в боевых конфликтах. Русские сегодня — это эталонные европейцы, и в то время, когда европейские народы клонятся к закату, новое европейское возрождение в его новом виде произойдет именно в России. Мы, русские, будем единственными наследниками и продолжателями великих европейских культурных традиций. Что такое культура европейская? Так она главным образом основана на древнегреческих и германских составляющих, дополненных элементами и образами из других культур народов Европы. И вся эта смесь и есть европейская культура. Возьмите любой кремль в любом русском городе. Итальянский стиль. А есть древнегреческий стиль в наших зданиях. Но все равно это уже здесь, на нашей почве русская европейская традиция. То же самое музыка классическая или там литература, и даже язык Пушкина. Гордиться надо тем, чем мы являемся здесь и что мы уже создали здесь. И развиваться еще будем. Будем, и еще как! Русским еще предстоит только развернуть свои мощные крылья для высокого полета, все еще впереди. В историю мира, как ведущая мировая культура, после древнегреческой и германской, войдет русская культурная составляющая. Мы станем эталоном для подражания для всего мира. К этому надо стремиться.

Только вот сейчас выдержать надо войну с Западом, натиск с Востока и Юга, разобраться с пятой колонной, и будем развиваться. Спецоперация, эта СВО, доказала, что русским присуща демократия, чтобы они могли управлять эффективно. Это понятно стало на примере «Вагнера», его внутреннего устройства, и на примерах многих активистов и энтузиастов, на плечах которых эта война выдерживается. Люди сами и в тылу организуются для помощи воюющей армии, и создают цеха и научные коллективы, чтобы в кустарных условиях делать беспилотники и другое оружие. Люди сами стремятся в добровольческие подразделения. Наши люди могут сами организовываться, и они лучше в демократии развиваются, а вот давление сверху для них вредно. При давлении сверху наш человек инициативу теряет, и ему уже ничего не надо… Барин решит? А ни хрена он не решит, а если и решит что-нибудь, то только так, как ему надо, а не всем нам. Вот посмотрите, война настала, и быстро общество организовало все снизу для фронта. Сами организовываться стали, сами через военкоров и военблогеров и других установили между собой связь, и сами начали выявлять ошибки и делать предложения по спецоперации. Можем! Русы мы, и жить мы должны как те свободные русы, которые еще в древности управлялись «вагнеровским способом», демократией, — рассуждал я так про себя, обдумывая многое.

И здесь, в этих местах, мы долго не задержались и вскоре были оттянуты еще дальше, за Луганск, а там остановились в маленьком селе, где расселились в брошенных домах. Население этого маленького села к нам относилось с почтением и по-доброму. Однако почему дома здесь брошены были? Люди нам объяснили, что в этих домах жили украинские чиновники, и дома эти у них были вроде что-то дач, загородных коттеджей. Здесь я в группе из восьми человек был направлен в один из таких домов с гаражом для охраны склада с оружием. Склад устроили в просторном гараже, имевшем смотровую яму и большие железные ворота темно-красного цвета. Нас было восемь, и каждый по очереди из нас отстаивал на посту по часу. В этом же месте я потом встретил и того самого мужчину из Астрахани, и своих земляков. Один земляк был из Марий Эл и проживал где-то около Илети, а другой из Кировской области…

В этом селе мы вели себя предельно корректно, что контролировалось и руководством нашим, и с населением наши контакты были сведены до самого минимума. Пока жили в домах, наши машины и другие орудия располагались в небольшом леске, примыкавшем к селу. Там, около орудий, дежурили уже другие люди, специально для этого выделенные. Но и здесь мы много не простояли, лишь дней семь.

Далее нас оттянули еще в какой-то дачный поселок, причем достаточно большой. Этот дачный поселок возвышался над рекой, к которой мы часто ходили купаться, а там справа, если стоять на возвышенности над рекой, открывался вид на большой мост. Рядом с поселком этим было какое-то большое село, но я туда не ходил. Здесь, в этом месте, мы оборудовали два шлагбаума с КПП или постами к ним. Один такой пост со шлагбаумом располагался на дороге, ведущей к селу, а другой — на выходе из поселка в сторону поля. Большое, долгое поле, за которым мы могли наблюдать автомобили, стоящие около бензоколонки. Да, кстати, при выезде из леса, а вернее от дач наших, дорога вела налево к селу, и другая ее ветка вела направо, в сторону, как я думаю, Луганска. Так вот, примерно в этом месте, месте развилки дорог, стоял выдающихся размеров памятник, или вернее даже экспозиция, представлявшая собой князя Игоря на коне и его дружину тоже на конях и с копьями. Экспозиция находилась на естественном возвышении из земли и стояла там то ли на каменной, то ли на бетонной площадке.

Сначала я жил со своим взводом, а затем ушел к нашему «Уралу», где располагался маленький дачный домик, который я занял под жилье. Размер домика был с обычный садовый вагончик, как зайдешь, налево сразу кровать из досок, застланная моим спальником, прямо от входа — рюкзак и другие вещи, которые сюда перенес водитель нашего «Урала». Так и жили дня два и ждали, что будет дальше, пока не приказали нашему расчету явиться вместе с машиной и орудием на ту самую ремонтно-техническую базу, на которой мы и получали этот «Урал». Приехали на базу. Нашли тот самый водяной насос и погрузили его в машину. Зашел я и внутрь корпуса — ничего здесь не изменилось с тех пор, как мы уехали отсюда тогда, в апреле, кроме того, что в дальнем углу в боксе появился новый КамАЗ с орудием С-60. Однако этот КамАЗ так и не вышел отсюда, приехав через день после нашего отъезда и простояв здесь до июня, как мне сказали потом. Пройдясь по боксам, я только начал выходить, как со стороны ремонтного цеха, где стоял еще обеденный стол, меня окликнул мужчина в черной рабочей спецовке. Это был слесарь, которого я хорошо запомнил в лицо. Лицо его было сухощавым, с небольшой черной кудрявой бородкой, и сам он, этот слесарь, был небольшого роста… Мы поздоровались с ним, кивнув еще головой друг другу в знак приветствия, и я спросил его:

— Ну, как вы тут без нас?

— Нормально. Все нормально… — говорит мне мужчина и смотрит на меня удивленно так, странно смотрит, как бы вопросительно.

— Вот приехали за насосом. Наверное, сдавать «Урал» будем, я так думаю. Номера уже переписывали с пушки, со всех механизмов.

— Так вы же… — говорит так неуверенно мне слесарь, — погибли все?

— Как погибли? — спрашиваю.

— Погибли. Нам сказали, что вас вместе с «Уралом» всех сожгли.

— Нет, — мотаю я головой, — мы живы все, и именно наш расчет не погиб. Это, наверное, другой расчет.

Однако слесаря это не успокоило, и он все равно на меня смотрел как на привидение.

— Нет… сказали, что вы погибли, — не унимался он, силясь понять смысл моего появления здесь в живом виде, в оригинале, так сказать.

Я улыбнулся ему и вышел в дверь, попрощавшись, после чего подошел к Токарю и объявил ему с улыбкой, что только что слышал про нас. Токарь нахмурился, посерьезнел вдруг и сказал, что это вообще не смешно.

— Это не смешно. Как можно над этим смеяться? — глядел на меня Токарь, и меня еще больше удивлять стало его отношение к происходящему вокруг.

«Да уж, — думал я тогда, — в окопах бы тебе с недельку под прилетами арты украинской посидеть…»

На базе пробыли недолго, вернувшись обратно в свое новое расположение. На следующий день «Урал» снова отправили на базу с водителем Мишей и командиром расчета Токарем, а вот нас с Фоксом оставили на дачах. Через день меня и Фокса нашел Урюк и отправил на УАЗе снова на эту же базу, где мы должны были сесть в КамАЗы и «Урал» с орудиями С-60 и сопроводить их до наших дач. То есть приехать на машинах с орудиями С-60 в качестве сопровождающих. Один из КамАЗов, как мы узнали, с нуля, с завода пришел и был напичкан электроникой в кабине. Получили два КамАЗа и «Урал» уже только к вечеру, причем получили их вместе с новыми расчетами. Два расчета ехали на кузовах своих машин, а расчет с моего «Урала», который я должен был сопровождать, разместился в УАЗе, я же сел в кабину машины рядом с водителем.

У меня и в целом у всех сопровождающих были рации, и мы двигались в колонне. Наш «Урал» выехал последним. Ночь, едем. Разговорились по дороге с водителем. Оказалось, что это доброволец, который через региональный центр поступил на работу в «Вагнер» и, пробыв две недели на Молькино, прибыл сюда.

— Я всю жизнь проработал дальнобойщиком, — рассказывал о себе водитель Коля, — дома жена и ребенок шестнадцати лет. Я решил пойти воевать за Родину против этих гадов, иначе они сами к нам придут, если мы их сейчас не уничтожим, — объяснял мне свою позицию Николай.

Я молчу, слушаю его речи и думаю о его наивности… потому и разговор этот не поддерживаю активно, пытаясь перенаправить тему куда-нибудь, только не о высоких пропагандистских материях, которые сам себе этот человек выдумал под влиянием всякого рода придурков, которые сами сюда ни за какие коврижки не поедут. Хотя, разглядывая водителя Николая в свете включающихся в кабине иногда осветительных приборов, я все же отметил тот момент, что Николай был честный, добродушный и крепкий мужик, решивший, видимо, испытать судьбу. Святая простота, как сказал когда-то Ян Гус, это про Николая, который сейчас ведет наш КамАЗ. Ты помнишь, читатель, при каких условиях сказал Ян Гус свои слова? Напомню…

В 1415 году святая инквизиция сжигала Яна Гуса на городской площади при большом скоплении народа, которому обычно всегда интересны подобные кровавые шоу. Интересны казни на площадях, видимо, еще и тем, что на убийство человека посмотреть можно, а рисковать своей жизнью при этом не нужно. Так вот, когда костер под Гусом уже разгорался, одна из миловидных старушек с ангельским лицом святой, кротко подошла к разгорающемуся пламени костра и подтолкнула туда, в пламя, маленькую вязанку хвороста… На что Ян Гус, привязанный к столбу, внизу которого уже разгорался костер, произнес: «О-о-о святая простота!» — на что толпа весело рассмеялась.

К чему это я? А мои книги, читатель, это не просто история войны, войны моей или войны других людей, которые в ней участвовали, мои книги — это еще и философские мысли, так скажем, философские трактаты. Вот и подумай о связи водителя Николая и той старушки, а также постарайся о самом реформаторе Яне Гусе почитать и насчет наших и чужих политиков вопросами задаться, а также подумай над той веселой толпой, которая сжигала Гуса. Во всем есть смысл. В своих книгах я не просто хочу показать характеры людей и ситуации, но и заставить вас думать. Мозг должен работать не только в качестве управляющего вашими процессами в желудке, в подаче вам воздуха или там по функциям кровеносной системы; постарайтесь использовать мозг еще и как прибор для анализа происходящего вокруг вас. Часто бывает так, что самые светлые душевные порывы человека алчные и беспринципные люди используют в своих предательских и корыстных целях. Так бывает и в мирной жизни у человека, читатель, и не поддавайся светлым речам о добре взамен на свои интересы. Всегда точно необходимо знать, за что ты лично воюешь, и быть уверенным, что вот именно за это надо рисковать своей жизнью или можно рисковать жизнью. А когда повторяются человеком штампы, изготовленные специалистами, и порой штампы-то на уровне рекламы стирального порошка, то не надо повторять эти штампы в словах, да еще и принимать это все за чистую монету, пытаясь во имя штампов убить себя. Более того, ваша война должна быть обоснована на научном и мировоззренческом уровне.

Я родился в 1975 году и видел многое — еще по телевизору выступление Брежнева помню, помню лозунги КПСС, а потом еще фото с Черненко и Андроповым, а затем выступления Горбачева слушал и читал много всякой литературы, а потом Ельцина смотрел по телевизору и также читал и читал, и жил при этом Ельцине и его бандитском разврате, а затем жил при начале стабильности и продолжении ее, и еще собираюсь жить после стабильности и после-после того. Меня всякими штампами не удивить и не обмануть. И вам не советую штампы, которые для вас производят как на конвейере, воспринимать как нечто святое. И цена многих речей о любви к ведру земли мне также понятна. Мы же дрались за то, чтобы жили другие, кто смог, конечно, потом выжить. Умный поймет, о чем я говорю.

Ехали долго, с остановками, и говорили с водителем о разном. Рация… Да, переговоры вел по рации с направляющей машиной, и все шло гладко. На душе было спокойно, и случись что, со мной рядом мой автомат и магазины в разгрузке. Доехали без приключений, и наш «Урал» встал на то же самое место, на котором стоял «Урал» Миши. Николай жил в кабине, а рядом с моим домиком еще Миша обустроил место, состоящее из длинного дивана, столика, и все это было накрыто тентом от дождя. Бойцы из нашего подразделения поселились в одном из домов, к которому вела узкая тропинка. Вот так идешь или спускаешься по этой тропинке вдоль садовых разросшихся деревьев, за которыми видны тоже дачи в два этажа, и, подойдя уже к краю поселка, к крутому спуску вниз, заворачиваешь в крайний дом направо — здесь и жили наши бойцы. Человек десять, не меньше, расположились на первом этаже, и человек пять на втором. Но я туда больше за продуктами ходил, не более того. Затем, еще через день после того, как пригнали мы машины в наше расположение, приехал к нам один большой командир, который осуществлял руководство всей артиллерией вагнеровцев на СВО. Поведение командира? Маршал, не меньше. По крайней мере он себя так и вел. Собрал расчеты С-60 поговорить. Вот на этом самом собрании «поговорить» я ему и высказал, что думаю об С-60, и потребовал отправить меня в штурмовую группу.

Я еще тогда полагал, что мы вернемся на позиции, только на другое направление работы. Считал, что наш отвод в тыл есть всего лишь ротация, где мы перегруппируемся, кто-то отдохнет, и снова пойдем на войну. Однако все потом было не так, но и что было, я о том не жалею, а горжусь своим выбором. Так вот, о нюансах последующего разговора с маршалом здесь я говорить не буду, так как смеяться будете, а книгу эту я не для смеха пишу. Это чтиво не для развлечений. Одним словом, маршал мне отказал, однако отправил меня все равно к штурмовикам, только к минометчикам, о чем я совершенно не пожалел и рад тому, что не только освоил 120-й и 82-й минометы, но и познакомился с совершенно великолепными людьми из взвода минометчиков, которых я и сейчас помню.

Пришлось, правда, мне оставить мой уютный домик, где я жил рядом с «Уралом», и переселиться в дом к минометчикам, где они расположились всем своим взводом. Чем мне так этот взвод понравился? А тем и понравился, что взвод состоял из трех старых динозавров категории «М», другая и не маленькая часть взвода воевала еще в 2022 году и понимала, что почем, а были и те, кто прошел и Чечню до этого или уже побывал под прилетами украинской арты, начиная свою деятельность еще в начале 2023 года. Сам командир этого взвода, который спал с нами со всеми в одной комнате, был когда-то кашником, потом стал сотрудником категории «С», а начинал он свою войну в том же 2022 году, еще осенью. Кстати, он был убежденным противником НАТО и решил посвятить свою жизнь борьбе с этой организацией… Он говорил:

— Во мне умер оперуполномоченный. Я раньше просто мечтал служить в милиции опером, но не удалось, сел тут случайно на пятнадцать лет. Сразу развелся с женой. Она говорила, что ждать будет, а я ей: «Дура», — и развелся, чтобы человека не мучить и вообще не искушать, так как это все искушение про «ждать буду». Но война спасла меня, и я здесь. Теперь я никуда не уйду отсюда. У меня еще мысли имеются насчет Африки и, может быть, еще других стран, где мои силы понадобятся в борьбе с НАТО. Я теперь посвятил свою жизнь служению России, и борьба с НАТО — это теперь моя жизненная идея. А взвод у нас отличный, у нас во взводе все есть: и преподаватели, учителя, и сотрудники УФСИН, и предприниматели, и полицейские, и тракторист есть, и военные, и бандиты даже. Просто целый букет, подарок для НАТО и хохлов.

Взводный ходил всегда с кобурой на правом боку, в которой находился ТТ. Сам его ТТ был на страховочном шнуре, который в свою очередь имел вид спирали. Командир был человеком серьезным, и какая-то уверенность сквозила во всех его движениях и словах, как будто эта уверенность была частью всего его организма. Роста он был небольшого, носил круглые очки, как у Гиммлера, и на учения на полигон возил людей лично, садясь за руль маленького грузовика, который принадлежал нашему взводу и стоял прямо на территории двора, перед самым входом в помещения двухэтажной дачи.

Перед самой дачей, во дворе была летняя кухня, в которой находился прямоугольный деревянный столик и стулья, а также была даже печь с плитой, которую топили дровами и сучьями. Дрова и сучья заготовить проблем не было. Если они заканчивались, то весь взвод начинал заготовку, и на это уходило времени совсем ничего. Готовили еду здесь в летней кухне, супы и каши, применяя туда все из пайков или же из тех продуктов, которые закупали в магазине, находящемся в поселке. Готовили обычно два человека — школьный учитель-физрук и майор, у которого это была уже четвертая командировка, и он был сотрудником категории «М». Когда-то он воевал и в Чечне, и даже по этому поводу рассказывал мне некоторые подробности, которые меня заставляли задуматься. «Они тогда ставку на Кадырова сделали, а могли бы и на… но поддержали этот клан, иначе сейчас был бы…» — рассуждал майор о тех днях той его войны. В прошлом майор даже в колледже какую-то дисциплину преподавал, и говорят, долго работал преподавателем.

«Пока им не приготовишь, пока их не накормишь и пока их всех не организуешь, ничего ведь не делают… ладно мы у них есть, а нас не будет… дети детьми…» — разговаривают у плиты физрук с майором, пока нам кашу готовят со всякой вкуснятиной. Деловые такие ходят там на кухне, черпаки или ножи у них в руках, режут что-то, плиту топят, размешивают все в кастрюлях, пробуют на вкус и, вообще, заняты делом особенным. А у физрука лицо… ну чистый учитель.

Пишу эти строки и улыбаюсь.

Пока мы здесь находились, осваивали 120-й и 82-й минометы. Половина уже знала минометы, так как именно с этим оружием и работали на позициях против ВСУ. Другая же часть начала только их изучать. Лекции читал старый сотрудник категории «М», недавно вызванный для этого из отпуска. Он говорил:

— Начинал я еще в «Спарте» в те времена, потом перешел в «Вагнер». Помню Алеппо, с турецкой армией дрались, и с игиловцами[25] там дрались. Победили всех. Всю контору тогда нашу туда загнали, — рассказывал нам инструктор свою историю и много еще что рассказывал, и про Рублевку пару ласковых сказал…

В прошлом инструктор был школьным учителем и преподавал детям историю. Затем пошел воевать на Донбасс и так и остался на этой войне. Человеком он был разносторонне развитым, и часто наши разговоры о минометах на его лекциях переходили в разговоры и на другие темы, затрагивающие некоторые нюансы семейной жизни и взаимоотношений полов, а также бизнеса и политики, а еще мы бывало рассуждали об известных личностях в истории. Готовил практически нас инструктор-историк на полигоне, где мы на время отрабатывали действия с минометами. Я лично был включен в расчет 82-го миномета, и, если сказать, что эта штука мне нравилась, то это не сказать ничего. Я просто мечтал по позициям хохлов с этого миномета врезать, выпустив штук так сто мин. Да, если такую штуку хохлы нащупают, то, конечно, прилетит на подавление нашего огня что-нибудь тяжелое. Однако 82-й миномет легок, и переносить его очень просто… тут только все дело в подготовке боекомплекта к нему.

Работали на миномете мы втроем, и еще откуда-то наш командир расчета приволок трубу, такой же миномет, только какой-то старый. Он его на позиции нашел и возил с собой, и теперь у него было время привести его в нужное состояние. Он меня тоже увлек своей деятельностью по восстановлению миномета этого, и работать с ним было легко, с этим командиром расчета… Сам он был из Казахстана, мать у него была казашка, а отец — русский. Возвращаться в Казахстан обратно он явно не собирался, так как, по его словам, его там точно за наемничество посадят. Однако мало того, что не жалел о своем выборе работы в «Вагнере», но и гордился этим и планировал поселиться в культурной стране, в России. А еще он мечтал об Африке…

Да, люди во взводе были увлечены своим делом.

Затем мы начали ездить на полигон, который был очень далеко, времени от наших дач до него занимало до двух часов на нашем маленьком грузовичке. Однако на этом полигоне мы уже на время отрабатывали удары с боекомплектом. Там палило всё. Слева стояли пушки и били по целям, потом шли наши минометные расчеты, а затем справа вдали в ряд стояли С-60, в воздухе повисали то здесь, то там беспилотники. Здесь же отрабатывали на время высадку с машин, установку миномета и удары из него, и все это на время. Высадку из машин отрабатывали расчеты по нескольку раз за день. Учились стрелять из 82-го без применения лафета, прижимая трубу к бедру… Называлось это «прямой наводкой», когда сам минометчик на глаз определяет расстояние до цели. В этом случае два человека необходимо для работы в таком положении.

Нюансы работы по прямой наводке с 82-го я здесь рассказывать не буду. Кто захочет, тот пусть идет в армию и там обретает знания. Однако было понятно, что готовят нас к городским боям. Где-то напротив нас, там далеко очень за полем, тренировались и штурмовики-стрелки. До них было очень далеко от нас, и иногда только мы могли наблюдать, как из-за гряды деревьев, там вдали, выходит колонна штурмов, как маленькие человечки или муравьи. Одним словом, далеко они от нас тренировались, а я с ностальгией только смотрел на них… Кто-то поговаривал, что пойдем, наверное, в Белгород, так как, возможно, там готовят прорыв вэсэушники. Но у меня по этому поводу, куда мы потом пойдем, было уже другое мнение… Я был готов ко всему.

А дальше? А дальше будет дальше… Для продолжения книги, думаю, еще время не пришло. Однако продолжение будет, и оно как раз должно начаться вот с этих мест дислокации под Луганском, где мы отрабатывали в учениях свои действия… Наше российское время сегодня бежать стало очень быстро, и потому, думается, не долго ждать продолжения моих материалов или в новой книге, или в хорошем, большом интервью… А теперь предлагаю читателю перейти к завершающей главе, где я высказываюсь по поводу войны как философ и гражданин, преданный идеалам служения своему народу.

Пора заключение по книгам о войне сделать. Здесь я выдам мысли в целом: и по книге «Вагнер» — в пламени войны» и по этой книге, «Вагнер» — кровавый ринг». О войне в целом буду говорить. Говорить буду долго и нудно, то есть пойдем по тайникам моего сознания…

Да, закончил свою вторую книгу о войне, в которой показал не только свою жизнь в ней и жизнь тех, кто находился рядом со мной, как в первой книге, но и войну, которая шла на других участках работы группы «Вагнер». Писал я здесь, не свысока глядя на войну, а с позиции непосредственных ее участников, глазами тех, кто сам там был и кровь проливал. Бывает так, что человек пишет вроде бы военную книгу, а все у него цифры чуть ли не с потолка и слухи, а надо показывать реальные истории людей, а если цифры, то прямо из документов архивных или со слов тех, кто работал с документами. Я же работал с фактами и еще не все опубликовал здесь. Пусть потом историки, подняв документы из архивов штабов, сравнят данные тех бумаг с тем, что рассказывали бойцы. Мало написано? Мало, согласен. Надо больше. Но вот и будет больше потом, если мы сейчас хотя бы начнем писать. Мы начнем, а другие продолжат. Я так думаю.

Сейчас пишу эти строки и стараюсь закончить материал. Январь 2025 года, и сдавать мне скоро книгу в издательство АСТ. Надо успеть. Ночь сейчас, а я пишу. А вот мой товарищ по оружию, которого я непосредственно знаю и с которого начал эту книгу, тоже не спит, у него ночная работа, и он послал сейчас мне сообщение в ватсапе. Я говорю о Викторе Ивановиче Редькине, позывной которого «Корнеплод». Пишет мне он, что, мол, скажи им всем о том, что «воевали мы не за деньги и не за славу свою, а за то, чтобы люди наши спали спокойно». Я помню Виктора Ивановича еще по спецподготовке в Молькино, потом по первым дням на Донбассе, потом по ротации в городе Стаханове. Когда его увидел уже после войны, очень обрадовался встрече, как обрадовался встрече с Салтаном, который нас и связал с Виктором Ивановичем. Салтан сказал тогда:

— Я же связист, и моя задача связывать вас. Вот я и связал вас!

Дело все в том, что фронтовики обычно молчат. Даже в своем кругу не принято говорить о войне. И то, что здесь выложено в книге, об этом они навряд ли бы рассказали даже каким-нибудь журналистам с федеральных, центральных каналов страны. Тем более что, если и берут журналисты интервью у ветеранов, как я заметил, то стараются спросить о самых глупейших вещах, и тогда не каждый ветеран еще знает, что отвечать… Часто журналистам не факты нужны, а восторженность, и восторженность какая-то по-детски наивная, что не вяжется совершенно с военной действительностью. Каналы даже не просят, а уже как бы вводят ветерана в ту схему, где ему заготовлены вопросы, на которые он должен ответить именно так, чтобы не вырезали их. И от всего этого несет наигранным патриотизмом, только вот патриотизмом по отношению к чему? Об этом немного попозже напишу.

А как начали рассказывать свои истории ветераны для книги? Пришел я к Максу, к Воробьеву Максиму Александровичу, который здесь в книге свою историю поведал. Макс в прошлом сотрудник ГРУ, воевал, причем не только на спецоперации на Донбассе. У него большой военный путь. Я и сказал Максу, что надо рассказать правду людям, иначе за нас враги наши расскажут, или проходимцы всякие говорить за нас будут и такого расскажут, что мы просто обалдеем. «За нас некому говорить, и пусть пока не все расскажем и расскажем не очень-то умело, но начнем говорить, а затем и другие за нами подтянутся и будут рассказывать о “Вагнере”, об истории войны, и изучать начнут ученые все это…» — так и сказал ему, на что он покивал мне мудрой головой, и… Начал я с этого вливать истории бойцов в текст книги.

Кстати, а теперь вернемся к интервью и ветеранам. Так почему ветераны теряются перед камерой? А потому, что вопросов от журналистов не понимают, не понимают вопросов от всего общества к ним. Им задает, к примеру, вопрос корреспондент: «Почему вы пошли на войну, на спецоперацию?» И этот вопрос выводит из себя ветерана, ставит его в тупик. «Так война же началась, и наше дело пойти на эту войну защищать интересы страны», — думает ветеран и удивляется такому неразумному вопросу к нему. Да, странный вопрос, как я тоже считаю. Здесь уместнее было бы спросить некоторым восторженным людям: «А почему вы не пошли на войну?» Для категории ветеранов-добровольцев вопрос войны, когда страна проливает где-то кровь, стоит только в том, когда пойти (?) и в какое подразделение (?). Других вопросов у добровольца нет.

Добровольцы — это активнейшая часть общества, которая не стоит в стороне в трудные времена для страны. И беречь их нужно, и лелеять уже потому, что этих людей в случае чего заставлять не надо: ликвидировать аварию в Чернобыле каком-либо, или же спасать людей от наводнения, или же проявить мужество в спасении утопающего, или при тушении пожара. Их не надо заставлять или убеждать в том, что следует проявить инициативу. То же самое война. Видит критическую ситуацию такой активный, небезучастный к судьбам общества и страны человек, и он идет спасать положение потому, что так воспитан, и потому, что что-то там внутри его говорит: «Поднимайся и иди, больше некому», — такое чувство внутри у него, у добровольца. Добровольцы — это потенциал страны, это ее золотой фонд, это те вожаки, что в критической ситуации выходят вперед для отражения удара. Вожак — это не говорливый мужик, который руками машет и бьет себя в грудь, вожак проявляется в критической ситуации. В то время, когда страна может быть обескуражена угрозами или действиями противника, эти люди не растеряются, они мобилизуются быстро, качественно, находя в сложной ситуации таких же, как они сами.

Не надо человеку, принадлежащему к воинской касте по природе своей, задавать таких вопросов… Все равно не поймете его. Понять воина может только такой же воин или философ. Для остальных война — это странность, отсюда и интерес: «А вам заплатили?» Обыватель рассуждает категорией «сколько заплачено» и категорией «заставили, призвали». Воин и философ же рассуждают в другой плоскости. Воин руководствуется долгом, стремлением к славе, доблести, к наградам, он желает заставить других уважать себя, пусть даже с помощью своего меча. Деньги же для воина важны, но только как добыча, как военная награда. Так было всегда, так было у военных дружин князя Олега, князя Святослава, так было у офицеров из суворовских полков, так было у древних римлян и греков, так было у древних германцев и среди военной касты восточных народов. Так есть и сейчас. Потому вопрос о том, почему воин идет воевать, глуп сам по себе.

Философ же также решает этот вопрос просто. Философ ведет войну ради познания окружающего его мира, ради познания сути людей, сути человеческих сообществ, он через войну познает политику и стоимость жизни в большом политическом процессе. Салтан, Виктор Иванович, Леонид, Макс и Федор, герои этой книги и другие — они все воины, и знали бы вы, что они прошли все в жизни… У многих из них жизнь — это череда сражений с врагами страны, сражений, которые прерываются на недолгий срок отпусков или вынужденного ухода из армии, но потом они снова и снова возвращаются в мир опасностей. Вы говорите — деньги. Однако попробуйте даже за большие деньги заставить работать героев моей книги на иностранную армию или иностранное государство… Не получится. Они служат только интересам нашего народа, интересам нашей страны. В вопросах служения интересам страны это принципиальнейшие люди. Есть у меня знакомый один хороший, мой соратник по убеждениям, а зовут его Михаил Смирнов. Так вот, Михаил Смирнов был одним из защитников Верховного Совета в 1993 году. Он рассказал мне вот такую историю:

— Один раз я рассказывал в одном обществе, как это было тогда с Верховным Советом, когда я его защищал в 1993 году. Выслушав меня, вся аудитория замолчала. И одна женщина из этой аудитории спросила: «Сколько вам заплатили за участие в защите Верховного Совета?» Я ответил, что нисколько, и это было моим принципиальным решением, согласно моему мировоззрению и моим убеждениям. Тогда другая еще вопрос задала: «Вы были пьяны?» Вот такое понимание жизни у некоторых людей. Если ты пошел на войну или на защиту парламента, значит, тебе денег много заплатили или ты не в себе был. Так они и мыслят. Обывательский подход. И потому надежда только на пассионариев, на тех, кто по природе своей чувствует свои силы и свой долг перед страной, по своему внутреннему зову должен спасать положение в обществе.

Все верно сказал мой товарищ. Потому советую некоторым просто не задавать тех вопросов, ответ на которые вы все равно понять не сможете по сути. Но, если ты читаешь мою книгу, читатель, значит, думаю, ты понимаешь смысл мной сказанного здесь. В социуме, это как естественный биологический процесс, всегда рождаются определенные индивиды, на которых сама природа возложила обязанность вести общество, порождать идеи для него, управлять им и оборонять его. Война и философия — это дело избранных, это дело высоких каст. Природа порождает людей с определенными характеристиками и для определенных целей, так всегда было. Это научно. Подумай только, читатель, как мы тогда собирались на базе в Молькино… Тогда еще не было центров «Вагнера» в регионах страны. Еще до известных событий 2022 года эта контора была тайной для всех, она была закрыта для общества, и люди спорили о том, кто они такие, эти вагнеровцы, и есть ли они вообще в природе. Страна позвала своих сынов спасать положение дел в 2022 году. Первый состав вагнеровцев приехал из дальнего зарубежья. И первые потери старых категорий вагнеровцев были немалые, но и самих старых воинов было для такой войны с регулярной армией не много. Нужны были люди.

И раздался тогда зов на всю страну — зов, как призыв ко всем тем, кто силен духом своим и готов к смертельной схватке с врагом. И тогда своим ходом — кто-то на автобусах, кто-то на легковых автомобилях, кто-то самолетом, а кто-то поездом — начали прибывать на этот зов бойцы… Как ручейки они стекались со всей страны в Краснодарский край. Отовсюду прибывали и молодые, и пожилые… Я помню, как стоял на территории базы и глядел за ворота. А там, за воротами, от беседки, что находилась около забора базы, отряд молодых людей с сумками походными и рюкзаками туристскими двигается к воротам… «Говорят из Питера прибыли и хотят устроиться на работу», — объясняют мне про них. «Вчера тоже группа приехала», — поясняют мне далее. И по одному, и по два, и по три человека, и целыми отрядами тогда ехали в «Вагнер». Стекались русские ручьями в великую силу, которую теперь помнить будет весь мир как группу «Вагнер».

Вот и рассуди, читатель… Может обыватель, думающий о «подробитках и садочке» своем, а также о деньгах больших, решиться на то, чтобы добровольно взять билет и уехать в никуда, чтобы из этого никуда пойти на смертельный бой? То-то же… На такое только воин настоящий способен. И много тогда людей проснулось; и те, кто до этого спал и не мог реализовать свои внутренние природные достоинства воинские, получили шанс тогда.

Сейчас на страницах своей книги я еще многое написать не могу. Но придет время, и я напишу и скажу все, думается. Времени у меня много, так что дам оценку действиям многих, а жить я буду долго. Чего мне опасаться, если в тюрьме я никогда сидеть не буду, с сумой никогда не пойду и умру в глубокой старости в собственной постели. Хотя в смерть я не верю, думаю, что человек просто переходит из одного состояния бытия в другое, и этот переход совершается на биологическом уровне в самом мозге человека… «Вечный сон разума», из которого можно никогда не выйти. Это как бесконечное путешествие, вечная череда рождений и смерти, как круговорот в иллюзии жизни. Это уровень высшей математики, уровень сложной физики. Об этом когда-то я прочитал у Вадима Шлахтера, а затем все это обдумал и пошел в своих рассуждениях еще дальше. Шлахтер говорил, что «Вечный сон разум» тоже когда-нибудь закончится, но поспорю… ведь это тоже зависит от нас самих, ведь может так быть, что за одним сном следует другой сон, и так до бесконечности. Многое нам еще предстоит познать впереди, например, как устроен наш мир, но если представить только, если только развить гипотезу в теорию вечных переходов сознания в «вечном сне», то познать это возможно было бы только на уровне расчетов высшей математики. Подумайте, ведь наш мир может быть устроен гораздо интересней и глобальней, чем нам подается в каких-нибудь старых книгах религиозного содержания. Эти убеждения мои мне давали силы и энергию жить и на войне, и в целом — жить.

Я не верю в то, что можно ходить по воде, или предметы передвигать по вере своей, или приказывать деревьям засыхать… Я не верю в крылатых существ с нимбами, и в чертей не верю, и не верю, что на облаке живет мужчина с бородой. Я же не ребенок. У меня ко всему подход научный, или, так скажем, основанный на выводах науки. Пусть даже на гипотезах. Посмотрите вокруг себя, вокруг вас целый космос, и Земля наша является всего лишь маленьким яблочком в сравнении с Солнцем, а сравните Землю с другими, более выдающимися звездами нашей галактики, и тогда само Солнце в сравнении с другими звездами покажется вам тоже маленьким яблочком. А сравните наше Солнце с самой галактикой нашей, а сколько таких галактик в вечности… Там, в этих просторах Вселенной, там, во множестве галактик, нашей Земли-то не видно. И где мы здесь со своими обывательскими спорами по поводу того, что надо погибнуть за старые химеры, записанные в старых пожелтевших папирусах? Гибнуть можно только за стоящую идею. Гореть на костре можно только во имя идей и науки, как это делали ученые в средневековье. Ученые средневековья — вот настоящие герои. Детям в школе надо о них больше рассказывать… Эти ученые ради своих взглядов пошли на костры, чтобы вам врач смог сделать хирургическую операцию и чтобы вы могли спокойно лекарство купить в обычной аптеке. Подумай, читатель… Прочитай о том, что писал или говорил Тесла, или ученый такой, как Стивен Хокинг, или почитай о том, как известные биологи представляют развитие нашего мира. Это все интересно очень.

А философ Константин Циолковский? Я восхищен его мыслями, они по-настоящему дают надежду для нашего биологического вида, да и вообще надежду для каждого человека… «Нас ждет бездна открытий и мудрости. Будем жить, чтобы получить их и господствовать во вселенной, как и другие бессмертные», — говорил этот гений. Вот и подумай, читатель, что ты теряешь, веря в старые химеры и не обращая внимания на все то, за что горели великие ученые средних веков, и что продолжали их последователи в восемнадцатом, девятнадцатом, двадцатом и теперь уже двадцать первом веке. Перед тобой, дорогой друг, целый клад знаний, который сейчас доступен почти каждому… А сколько перспектив у человечества, у нашего биологического вида? Ум за разум заходит, если только представить, чего мы можем добиться, если будем развивать науку. Вот цель для человечества — бессмертие и покорение вселенной. Но, чтобы все это мы и наши потомки могли обрести, могли заниматься научным поиском, новыми открытиями и эволюционировать, необходимо здесь и сейчас отстоять свободу для русских, отстоять свое право называться и быть Первым миром — за это и воюем.

Чтобы были новые перспективы у наших потомков для развития их, необходимо решать и проблемы в экономике, и организовывать правильно политическую и управленческую составляющую в нашем обществе. Здесь и сейчас нам надо решать задачи-минимум, чтобы потом перейти к задачам более глобальным. Потому я и воюю — мне награды нужны, мне нужны бои, чтобы я вам рассказал о них и вместе с этими рассказами о боях поведал вам большее… Вот за это стоит рисковать. Это мое, личное. А война эта — так, ведь с помощью войны мы и сдвинули с мертвой точки то, что обещало нас похоронить, нас и наших потомков. Часто необходимы большие жертвы, чтобы сотрясти мир и не дать ему умереть. Часто застой — это смерть. Потому жертвы не напрасны. Мы, добровольцы, погрозили этому миру пальцем: «Мы-ы-ы можем!» А затем мы (!) сдвинули этот мир без рычага.

В своей первой книге о войне я постарался четко и понятно объяснить, за что люди воюют и почему они вообще ходят на войну. Повторяться не буду, но дополнить самую малость можно и здесь. Но большое «НО», это только как маленькое дополнение к уже сказанному в том первом труде. Так вот, кстати, на передовой вагнеровцы получали и триста тысяч рублей, и более. И триста сорок выходило, а у кого-то и больше. Все зависело от взятых объектов, занимаемой должности, премиальных, наград и так далее… Однако я, если и говорю, что «на зов» начали ручейками стекаться со всех концов страны воины, то если в процентном соотношении посмотреть на мужское население страны и тех, кто прибыл сам в Молькино, то прибывших на базу «Вагнера» в сравнении с населением страны был мизер. А сравните добровольцев министерства обороны, которые сами пошли в военкоматы и в войсковые части, чтобы отправиться добровольно, по собственному решению на спецоперацию… Общество ведь говорит — деньги, деньги… Но и здесь, если сравнить добровольцев и остальное население страны — мизер.

Люди будут голодать, унижаться, жить скверно и невыносимо, но на войну не пойдут. А есть те, кто пойдет, и это не зависит от социального статуса. Это внутренняя конструкция человека. Бывают исключения, и эти исключения столько вреда приносят на войне. С этими исключениями все мучаются там. То есть получается, что денег платят много, а людей мало… Вот и весь ответ вам, как доказательство моих слов и убеждений. Вы же верно замечали, что всегда кто-то один из компании отдыхающих на пляже вырывается к реке, чтобы спасти утопающего… Остальные обычно растеряны бывают. Так же происходит и в больших коллективах, и в глобальных событиях. Это, конечно, упрощенно слишком, грубо я здесь объясняю.

А нужно ли воевать вообще? Это риторический вопрос. Но, если мы говорим о группе «Вагнер» в донбасских событиях 2022–2023 годов, то дело бойцов конторы тогда было делом святым, так как спасали положение, в котором оказались министерские части. Министерским время нужно было, чтобы организоваться, подтянуть резервы, прийти в себя и наладить оборону. Потому — да. И вагнеровцы спасли положение. А если же мы говорим в большом философском смысле в целом о войне, как о мероприятии кровавом, то сама война ведь является частью политического и экономического процесса, без которого невозможно развитие общества. Вот так устроен наш мир, что война в нем часть прогресса, который рождает новые технологии в технике, ведет науку вперед, решает проблемы в политике и экономике, и все это не цинизм, а наша жизнь. Нет мира, а есть перемирия. Каждый человек за свои интересы борется и в мирное время, только способы другие. Борьба идет и между фирмами, конкуренцией этот процесс называется. Убери полицейских, суды и прокуратуру, и люди будут решать между собой вопросы кардинально, убийствами и драками…

Такова природа человека. Есть сдерживающие факторы, не дающие поднять на конкурента в бизнесе, например, оружие, уничтожить его. Хотя и здесь очень много исключений. Нельзя убить любовника жены или подруги, так как последуют после этого санкции от государства, но и здесь есть исключения. И в международной политике есть сдерживающие факторы, пока старый порядок вещей в мире не будет нарушен новыми вызовами. Вызовами в демографии ли, экономическими проблемами ли, и как итог уже политическими, и новые эти катаклизмы становятся неразрешимыми и ставят мир на грань хаоса или же погружают его в хаос, и тогда новую стабильность народы и их лидеры начинают устанавливать уже с помощью войн, и тогда победители диктуют народам новые священные границы, и новые идеологии, которым все должны соответствовать. Так устанавливается новая стабильность в международных отношениях. Вот так вот, все это естественно, и когда говорит кто-то о неестественности войны для природы человека, то он врет, нагло лжет или настолько глуп, что и разговаривать с ним о таких вещах не стоит.

Пока мы живем в этих телах, в этой биологической среде, война будет сопутствовать нам всегда. Однако, даже если бы мы перешли в какую-то иную форму жизни, как, например, по мыслям Константина Циолковского, в солнечную энергию, и начали бы там существовать, то думаю, и там мы нашли бы, за что бороться… Но пока что, что есть, то есть…

А за что стоило бы тогда воевать тогда? — спросит меня читатель. Отвечу.

Начнем с того, что человеческая жизнь штука ценная. Не каждый способен уйти в Вечный сон разума, так скажем. Свет выключился, и человек пропал. Все, не будет больше окружающего мира у человека, не будет больше ощущений, эмоций, ничего не будет. Просто свет выключили, и превратился человек в дерево, в ландшафт. А жена, дети, родители потеряли в этом случае родного человека. Эмоции, слезы, а то и трагедии будут разыгрываться по этому поводу. Вот что такое смерть отдельного человека. А вот представьте себе смерть миллиона людей. Внезапная смерть миллиона людей. Ну, ладно с миллионом, дело в вас лично, свет-то у вас в случае чего выключится. Так вот сам и решай, читатель, за какие такие ценности ты готов рисковать… Не умирать, а именно рисковать, пытаясь победить противника и выжить. Цена ошибки, потеря своего сознания навсегда. Скажу за себя только здесь… Рисковать я готов за свои убеждения, за свои идеи, а идеи порождают и несут философы, а внедряют эти идеи в жизнь пассионарии. Можно быть в одном лице и пассионарием, и философом, одно другого не исключает. Об этом я уже выше писал, когда отмечал, что рождение таких людей вызывает сама природа. Не надо пытаться их понять, они просто есть, чтобы общество не погибло в грозные времена и чтобы обществу можно было дать идеи, с помощью которых люди выживут.

Я убежден, что сегодняшняя Россия должна стремиться к созданию мощного и многочисленного среднего класса. Для этого необходимо создавать условия для бедных и нищих слоев населения, чтобы они могли с помощью социальных и экономических лифтов достичь среднего материального достатка. А организовывать будет все это партия среднего класса, по сути своей партия русская национал-демократическая. Так я вижу мир. А создавать средний класс мы будем через то, что создадим большое умное производство, основанное на высоких технологиях. Для этого станем развивать науку. Создадим свое мощное производство и тогда выместим иностранные товары со своего внутреннего рынка, и пойдем на захват мировых рынков. С производства этого и с его реализации по всему миру затем наши люди богатеть будут. Хочу, чтобы подавляющее большинство стало средним классом в стране. Это моя идея, если кратко. Вот за такие идеи я готов рисковать, и чтобы продвигать прогресс в обществе, чтобы создать такой высокий уровень общества, я должен привлечь к себе внимание… Вот я и привлекаю, участвуя, например, в войне. Мне награды нужны, и пусть даже ранения, и чтобы выступить по телевизору потом. Расскажу о войне вам и расскажу о своих идеях, с помощью которых можно накормить и напоить всех, дать всем работу, сделать вас сильными и вселить своими словами в вас веру. Так что я знаю, за что рискую жизнью своей. А почему мне это надо, так я уже вам написал выше в книге — это природное, надо и все, должен делать так. Что-то говорит мне внутри — иди и делай, больше некому, а пойдешь и делать будешь, так и единомышленников найдешь. Вот так, читатель. Так что за страну мы все боремся, за людей. А еще я хочу, читатель, чтобы наша страна сильная была, и чтобы по закону здесь все жили — другого мира я не хочу.

А сколько мы потом еще создать сможем? Многое! Впереди важные открытия в физике, биологии, мы разработаем планы по освоению суровой Сибири, где создадим теплые цветущие города. Это возможно уже сейчас, используя новейшие технологии. А затем, затем мы освоим близкий космос, создав колонии на близких планетах, а затем наши потомки полетят к далеким звездам. И там мы создадим города… Представьте сколько возможностей будет у русских, если мы сейчас выстоим в борьбе за место свое под солнцем. А все начинается с науки и умного производства здесь и сейчас. Идеи? Да, идеи покорения большого, далекого космоса, но эти идеи должны брать начало с решения банальных земных проблем. Решим сейчас вопросы с войной, новыми границами, которые будут установлены на столетия, и установим новое мировоззрение, согласно которому будут развиваться народы Первого мира, и тогда это даст нам возможность думать о еще более великом. Ставь сверхцели всегда, и тогда цели-минимум будут тоже великими. А если вы смотрите назад, в домострой, то и жить будете домостроем. Ваша цель домострой? Ну и пойдете к домострою.

А я же вижу наше будущее в высоких технологиях, облегчающих людям жизнь. Учиться нашим детям надо. Только образованный народ сможет выжить в новом мире. Идеи, говорите? А мы будем стремиться к бессмертию нашего биологического вида. Мы будем ориентировать науку на создание такой медицины и биологии, чтобы обрел наш Русский мир технологии и по поводу бессмертия. А может быть, наши ученые когда-нибудь пойдут и за мыслями Константина Циолковского, и мы перейти сможем в новые формы разумной жизни… Кто его знает, ведь насчет ракет-то Циолковский не обманулся… Однако, однако, чтобы все это обрести, чтобы строить умные и теплые богатые города в Сибири, думать о бессмертии или покорении космоса, надо решить банальные насущные проблемы здесь и сейчас. А сейчас экономика и как итог политика и управление… Сухо? Да, вещи сухие, но, если не займется общество этими вещами, не будет для потомков наших и вещей глобальных. Есть в идеологии цели-минимум и цели-максимум. А вы говорите, за что я рискую жизнью… За все это и рискую, чтобы у потомков было будущее. А ты, читатель, за что готов рисковать? Вот так все и начинается с философии. И менталитет необходимо людям строить под новые времена. Русские должны вот-вот вступить на путь промышленного капитализма, как высшую стадию капиталистического общества. А под каждую стадию экономическую идея должна выстраиваться, и этой идеей на нашей почве может быть только русская национал-демократия. Других идей здесь нет. Вот и борюсь я за новый мир.

Умирать же за вождей глупо, как глупо умирать было бы и за десять, и за двадцать вождей. Цените свою жизнь и не отдавайте ее за лживые обещания и за интересы какого-то там человека… или за интересы пусть даже ста людей. За свои интересы пусть этот человек и эти сто сами отдают свои жизни. Это как принцип. В мире что может стоить по-настоящему, за что можно было бы рисковать жизнью — это идеи. И… можно рисковать, думаю, за то, чтобы помнили потомки, дети и внуки, правнуки и праправнуки. Но чтобы помнили именно вас, а не кого-то там, кто решил вашу жизнь разменять на свою славу в веках. Вам-то что от славы дяди Васи, если ваш свет в вашем сознании выключится когда-нибудь… А можно ли воевать за общество и страну? Да, обязательно, ведь так и делают те, кто природой самой для этого создан. Но не умирать надо стремиться, а побеждать врага. Но, если уж погибли, то погибли, но память о вас в потомках все равно должна жить. На ваших примерах сам дух потомков укрепляется или слабеет. Все зависит от ваших дел здесь.

Когда я еще писал эту книгу и даже предпоследняя глава еще не была закончена, главный редактор издания «РОССИЯ — СЕГОДНЯ» Валерий Анатольевич Сивоконь задал мне важный вопрос о книгах про войну. Он спросил меня тогда:

— Будет, как откровение писателя-фронтовика В. П. Астафьева?

Отвечу на страницах этой книги более развернуто и для Валерия Анатольевича, и для самих читателей книги на этот интересный и нужный вопрос. Так вот, когда пишу, я не думаю, что какие-то аналогии надо с другими трудами проводить, нужно просто писать и выкладывать вместе с фактами свои мысли. И еще задача такая, чтобы показать сильные стороны характеров наших людей, а не как это делают некоторые известные сегодня писатели со своими сомнительными трудами, выдавая материал, который часто используют наши враги. Любая книга, любая статья являются оружием, и потому всегда необходимо понимать, отдавать себе отчет, что ты пишешь и как это может быть использовано при случае твоими противниками или противниками твоей страны.

Война, политика, все эти темы настоящий русский человек, преданный идеалам высокого служения родному народу, должен подавать с позиции интересов своего народа, своего сообщества и не давать повода врагам России использовать свои труды против нашей страны. Да, публицистика — это оружие. Не все это понимают, однако понимают многое другое. Что? А то, что перо можно использовать для повышения своей доминантности, зарабатывания денег, получения наград и должностей, выливая всю грязь на страницы своих книг и не замечая героических, светлых сторон тех, кто все эти годы вел политическую борьбу в интересах народа или же проливал кровь на войне. Грязь всегда привлекает целые толпы людей, а вот настоящий героизм многим не свойствен, и потому эти многие тихо стыдятся своей немощности, неспособности проявить героизм и, значит, стараются не реагировать на факты героического, самоотверженного служения народу героев тех или иных книг или статей.

И здесь особый талант нужен, чтобы правильно подать читателю поступок человека, проявившего храбрость на войне или выразившего свою гражданскую позицию в трудный час для Родины. Потому и штампуют многие свои сомнительные сочинения на шокирующих или грязных фактах, которые, конечно, всегда есть во всяком деле, но при этом стараются не замечать того высокого, что есть в наших людях. Есть писатели и публицисты такие, сами из ряда ничтожеств. И такое бывает. Не надо думать, что если человек графоман, то это уже что-то из ряда вон выходящее и необыкновенное. Здесь нужно обратить внимание на то, какую пользу несет писатель и публицист современному обществу, будущим поколениям или куда он старается направить само общество в его развитии.

Так вот, и в первой своей книге о войне я старался показать повседневную жизнь бойцов… В этой я также старался (и насколько смог, судить вам), дорогой читатель, показать главным образом повседневную деятельность рабочих войны. Деятельность тех, на чьих плечах в буквальном смысле выносится любая война, выдерживается, чьими повседневными трудами она делается. Производственной травмой здесь, в этом военном труде, является ранение или смерть, и такие травмы настолько часты, что на войне ко всему происходящему вокруг тебя сам организм привыкает и воспринимает все это как само собой разумеющееся. Это как условия игры, неотъемлемые условия жесткой игры.

Кстати, надо все же сказать, что если мы берем только группу «Вагнер», то на примере командира Шаяна, о котором рассказывал связист Салтан, мы можем видеть, что непосредственным рабочим войны может быть и командир очень высокого уровня, а ведь Шаян в «Вагнере», если проводить аналогию со званиями в российской армии, был не ниже подполковника. Шаян сам бросается за ранеными, так как видит, что помочь больше некому и никто рисковать, может быть, и не должен под таким бешеным огнем противника… — это поступок, который многое говорит о командирах «музыкантов». Кстати, и те, кто знал командира Уткина, говорят, что этот человек непосредственно принимал участие в штурмах. Да, шел вместе со штурмовиками в накаты, в атаки. Потому в лучших боевых соединениях, кто бы что ни говорил, главное не деньги, а внутреннее ощущение своей особой кастовости или принадлежности к воинской касте. Это главный или один из важнейших элементов в мировоззрении любого воина. Рабочие войны — это и простой штурмовик, это и генерал, ведь мы знаем случаи на СВО, когда командиры такого высокого уровня в «Вагнере» принимали волевые решения перед смертельной опасностью, мобилизуя свой штаб и во главе штаба останавливая прорыв украинских танков. А связист Салтан, который мог и не ходить с медиками за ранеными, но шел? Это называется массовый героизм, это то, что «значит книги ты нужные в детстве читал».

А война, она и есть война… Многие же писатели во всем этом ищут нравственный смысл или же пытаются опереться на какие-то особенные моральные принципы. Все это неправильно, считаю. Война, с одной стороны, пронизана рациональностью и расчетом, а с другой — в ней же сильно проявляются отношения истинной дружбы в своем кругу, в кругу бойцов. Жестокость граничит с неподдельными светлыми отношениями в боевом товарищеском круге. Наверное, именно на войне и есть настоящее товарищество.

Писатель Астафьев же, как мне кажется, во многом лукавит. Намеренно лукавит или же пытается сам себя и других обмануть для красоты — это не важно даже. Он должен был понимать рациональность войны. Что такое война? Это рационально и не рационально — такими категориями можно выразить все это действо.

И здесь же мы обращаемся к людям, к их внутреннему состоянию — я не зря обозначал в первой книге «Вагнер» — в пламени войны», что именно толкает человека на войну, и здесь же необходимо задуматься, за счет чего существует поистине настоящее эффективное боевое подразделение. Организация и управление? Да. Стимул, корпоративность и вера в идеалы? Да. Особый отдел? И это тоже. Все вместе это и есть эффективное подразделение. А Астафьев ищет красоту и удивляется крови, как будто не о войне пишет и желает саму войну отменить «Так нельзя!» — кричит он, говоря образно. Нет, можно, ведь природа войны именно такова. В войне истина. Не надо прятаться от истины, не надо уходить в юношеские, студенческие поиски этой истины — на войне эта истина во всех ее красках открывается перед человеком. Там все понятно и без слов. Мир борьбы не может быть без крови — только всегда вопрос есть о том, кому это надо и зачем? Если же на внутреннем уровне эти вопросы решены, то и внутренний мир будет у человека в равновесии пребывать. Потому я и говорю, что воин еще должен быть хоть немного, но философом.

По мысли Астафьева, война противоестественна природе человека, однако предки самого Астафьева, как и предки любого из нас, меняя формы свои на протяжении сотен миллионов лет, убивали… Сотни миллионов лет войны! От микробов до первых рыб, от рыб с ногами до звероящеров и до обезьян и далее… — мир войны, мир убийств ради выживания видов. Наши предки просто меняли форму. Потому война присуща человечеству. Нет мира, а есть перемирие перед новыми войнами в великой игре природы. Чтобы остановить войны, необходимо было бы поменять саму биологию человека, и этого было бы недостаточно, так как этот мир предполагает борьбу за выживание. Может быть, в другом мире, где иная биология и другие физические законы, как-то дело обстоит по-другому… но не уверен в этом. Нет того мира, есть наш мир, в котором мы живем.

Потому Астафьев или красивую картинку нашего мира в своем сознании создал, или же в угоду своему времени начал угадывать настроения либералов, выражая их в своих трудах, чем только вызвал непонимание в широких кругах ветеранов Великой Отечественной войны. И потом, откуда он знает точные данные по операциям и численность участвующих в операциях? Наверное, просто часто выкладывает в своих трудах Астафьев слухи штабные и то, что из этих слухов он, как связист, смог домыслить сам. Всей мозаики войны Астафьев знать не мог, только ее осколки, и те он применял в своих книгах так, как будто точно все знает. Чего только стоят его рассуждения о том, как десант в тыл противника был выкинут и как потом десантники по дворам прятались, а их немцы вылавливали? Он там был? Нет. Слухи. И слухи эти он выдает за факты.

Понятно, почему фронтовики на него обиделись. «А где же светлые товарищеские отношения и самоотверженность наша в ваших трудах, господин Астафьев», — как бы спрашивали его фронтовики и не понимали того, что этот писатель просто подхватил либеральную болезнь, и эта болезнь как диагноз вылилась в его книги. У меня же в книгах описано только то, что я видел сам, или то, что мне прямо в уши мои передали те, кто был сам на боевых операциях. Никаких слухов. Да, книги надо осторожно писать, и, если уж взялся писать о роковых событиях истории страны, так пиши правду и пиши с позиции наших интересов, с позиции интересов нашего народа, нашей страны… Враги хорошего не напишут про нас. И если мы не будем писать в своих книгах о светлых сторонах наших людей, если мы не будем в своих произведениях выражать сильные стороны русского характера, то кто это делать будет? Если мы будем молчать, за нас скажут наши враги, и потому я говорю — говорю громко и на всю страну, рассказывая о великих русских воинах.

Сама группа «Вагнер», возникнув как тайное боевое сообщество, еще до того, как об этом сообществе узнали в 2014 году и признали, что оно хотя бы есть в природе, просуществовала в непрерывной череде кровавых схваток с врагами России и ушла в историю тоже героически. Ушла в историю совершенно не банально, оставив даже в своем уходе яркий свет и много загадок. Я не зря сказал в начале сей главы, что своими трудами я желаю положить начало изучению истории «Вагнера» как структуры и как цепи событий, тесно связанных с самой Россией, а также на примерах судеб людей, их поступков проследить эволюцию русского общества.

Возьмем лейтенантскую послевоенную прозу двадцатого века… Чем отличается та военная литература от той военной литературы, что пишем мы, что напишут и другие авторы? А чем отличается менталитет лейтенанта или рядового из книг авторов, описывающих военные события времен ВОВ, и менталитет тех, кто показан в книгах о спецоперации на Донбассе? Вот что интересно проследить, вот где целый глобальный пласт для работы исследователя. В первом случае мы видим отношение к войне человека из общества, в котором еще не изжиты остатки феодального менталитета, а во втором случае мы уже видим человека двадцать первого века, с новым взглядом на мир, с новыми интересами и стремлениями. В первом случае мы видим идеологические цели, а во втором — мировоззрение, причем порой разное мировоззрение разных людей. И верно ли сравнение Великой Отечественной войны с войной на Донбассе? Я же предлагаю провести аналогию между Первой мировой войной, в которой участвовала Россия в начале двадцатого века, и спецоперацией 2022-го и последующих годов. И думаю, что такая аналогия будет более верной и по отношению к войне общества, и по отношению бойцов к самой спецоперации. Конечно, не все так прямо, есть и большие нюансы в сравнениях, ведь ментальность людей начала прошлого века очень отличается от мышления наших современников — сто с лишним лет уже с тех пор минуло. Но все же…

К чему это я? А к тому, что я предлагаю писателям и публицистам именно об этом начать рассуждать, начать искать различия между этими поколениями людей в военных событиях, и может быть, найдя различия и установив, в чем именно они имеются, дать ответ, кто мы и чего мы хотим от этого мира сегодня. Уже сегодня открылся целый большой пласт работы для писателей и критиков, для публицистов и простых зрителей, читателей. Начните рассуждать одними из первых…

А на будущее предложил бы собрать всю информацию из рассказов ветеранов и книг, а затем снять хороший игровой фильм с участием известных, талантливых актеров страны. Почему бы и нет… Только фильм должен быть очень хорошим и не уступать ни в чем художественному фильму «Они сражались за Родину», а может, и лучше попытаться снять. Надо делать хорошее современное кино, основанное на сегодняшних событиях, как и надо создавать современную литературу, которая отражает интересы и чаяния сегодняшнего человека. Живем-то сегодня, а не вчера… А можно еще и поднять вопросы по ветеранам: может быть, не все награды нашли своих героев? Вот тот же герой этой книги Ряпасов Антон Михайлович… Или тот же Свирилка Федор Викторович, спасший сотни людей как медик, или Воробьев Максим Александрович… Это как пример. Может быть, не надо жалеть для настоящих героев высоких государственных наград? Что значит, к примеру, награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством»? Люди кровь проливали, и других еще своих товарищей спасали, и урон врагу наносили, и почему тогда не орден? Почему не орден «За заслуги перед Отечеством», а именно медаль ордена? А смотришь, в тылу сидит, вещает о всяких глупостях по телевизору и уже награжден чем-то там выдающимся. Или песню спел, или издал сборник рассказов о войне, отредактировав воспоминания бойцов, и еще и активно выступил с пропагандистскими речами — и на тебе… Орден Мужества. А другой человек кровь реально проливал на войне, рисковал своей головой, и тот же орден получает.

Так вот, я считаю, что и наградная система должна быть в будущем приведена в порядок или вообще изменена. После войны многое начинаешь понимать. А орден Александра Невского это тоже не всем? А аналог Красной Звезды где у нас? И кому выдан, если есть такой аналог той старой награды? Достойной награды. Кстати, эстетика важна, и для бойца она тоже многое значит. Я вообще уверен, что для добровольцев, в целом для всех добровольцев должна быть на официальном уровне принята парадная форма…

На Донбассе люди с 2014 года воюют и в театры и рестораны являются эти ополченцы или другие участники добровольческих подразделений в камуфлированной рабочей форме войны. Нас, добровольцев, здесь уже настолько много, что такая форма, как парадная, должна быть введена на официальном уровне. И посмотрите на награды вагнеровцев. Что в них? В них эстетика войны, эстетика героизма, и все выглядит современно очень. Вот видите, порой надо обо всем напоминать, обо всем писать, а самим там вверху нельзя подумать об этом? Я как-то писал о военной армейской сегодняшней форме и очень был не согласен с тем, как она разработана. Она разработана под старый мир, а живем мы в двадцать первом веке. С чего же начинается Родина и значит честь человека? А в том числе и с эстетики! Не надо об этом забывать. А еще она начинается со справедливости.

Заслужил если человек — так награди его достойно и не раздавай наград направо и налево. Иначе ценность наград утрачивается, и разговоры идут в обществе ненужные. Я тут посмотрел на одно фото, кстати, так там целая плеяда деятелей, написавших о войне по книге… и не по одной, и там их с десяток и более стоит. Все они получили медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» без мечей. И такая же медаль у бойцов, которые кровь проливали и рисковали жизнями своими, только медаль с мечами. Да, у одних с мечами, а у других без мечей, но медаль-то одна… и вручается она тем, кто войны-то никогда не видел, но пишет труды о войне, и труды часто восторженно-сомнительные.

Так и вспоминаются строчки у Владимира Высоцкого: «Они напишут толстые труды… И будут гибнуть в рамах, на картине…» Не правда ли? Не будем называть фамилии, тем более что эти фамилии уже вся страна знает. Может быть, писателям какие-нибудь все же свои знаки или медали вручать? Например, медаль «Военный писатель», если он о войне пишет, или что-то подобное ввести… В любом случае книга о войне должна быть признана обществом. Не писательским сообществом признана, а именно обществом, и общество должно определять вклад самого писателя в общее военное дело, в дело воспитания наших граждан. Иначе бардак какой-то — так считаю. Иначе одного награждают орденом «За заслуги перед Отечеством» за множество опасных боевых операций, а другого этим же орденом за вклад в дело «дружбы между народами». И дело не в мечах на медалях или орденах. Должны, считаю, быть строго (!) боевые награды, награды за успешное участие в военных операциях и награды за культурный вклад, и награды за службу на муниципальной и государственной гражданской службе, или за вклад в общественную деятельность, и смешивать это, уверен, нельзя. Даже близко смешивать с чем-то боевую награду, доставшуюся кровью и смертельным риском, с чем-то другим нельзя. Во всяком деле необходим жесткий порядок. Этот же орден Александра Невского вручают… ну вы поняли. Иначе получается, о войне писал и на тебе медаль, «ну почти военная, только не военная, так как там мечей нет, но похожая…» — мы же понимаем, зачем это делается. Просто родился за последние десятилетия целый слой бесполезных людей, с сомнительными трудами и с сомнительными взглядами, этот слой на свершения великие не способен, но очень предан «Людовику Четырнадцатому», и награждать-то их надо за их преферансы и их оды, «нужные люди», так сказать… А в чем нужные-то? Съездить в зону боевых действий могут и посидеть в тылу рядом с бойцом? А зачем эти люди нужны, если у нас уже пишут реальные бойцы и командиры свои мемуары… Я вот помню великолепную книгу читал, воспоминания офицера одного про свою военную чеченскую кампанию. Она еще в молодости на меня произвела впечатление, и я, может быть, под влиянием таких книг и формировался тоже… Не уверен, что офицер этот за свой литературный труд чем-то награжден, а книга отличная у него была и есть, конечно.

И потом (!), да, у нас здесь уже давно родилась в обществе целая плеяда тех, кто сам пишет о войне, побывав на этой войне (!) в качестве бойцов (!). И афганцы пишут. Я таких двоих правда знаю… Я имею в виду, что они именно воевали, в окопах сидели, во врага из автомата стреляли, руководили боем — вот прямо брали и стреляли на поражение, или подразделениями руководили боевыми, многие ранены были, одним словом воевали именно, и вот эти люди пишут теперь. Что-то я не слышал, чтобы их как «некоторых» московских «гениев» диванной войны награждали чем-то за свои правдивые труды. Но не для наград мы пишем, как и воевали мы не ради самих наград, а пишем потому, что не можем после участия в таких событиях, в которых побывали, промолчать. Да, награды для нас многое значат, но именно вот за наградами, именно за наградами — повторюсь — никто из нас, людей, преданных интересам народа, не шел на войну. Я сам удивлен был, когда мне в конце декабря 2022 года вручили медаль «За отвагу» и в удостоверении к награде стояла дата: 20 октября 2022 года. Разумеется, храню ее и потом еще и в музей ее отдам, там ее место.

За каждой наградой своя история, и этой историей, верно, и ценна та или иная награда. И насчет военных писателей еще… Между одним таким писателем и другим часто пропасть глобальная имеется, ведь участник войны, ветеран настоящий, это вам не на прогулку интересную на Донбасс съездить, чтобы материал пособирать и пройтись там по тылам около передовой. Подумайте только, что ни на какую передовую никакой журналист не пройдет, на передовую настоящую не пускают ни корреспондентов, ни журналистов, ни деятелей «от патриотики».

Говоря также о войне, нельзя забывать и о том, что война дело очень серьезное, и это дело не терпит наивной восторженности. Наивная восторженность относится к шапкозакидательству, к сабельным киношным атакам, а нам надо рассказывать о войне правду. К правде должен быть готов школьник, который собирается поступать в военный вуз, а курсант военного вуза должен быть готов уничтожать противника, учиться побеждать и понимать суть врага. Суть же любого врага на войне животная, и противопоставить этой животной сути противника необходимо будет свою животную суть, свой профессионализм и свое мировоззрение. Воин настоящий — это не восторженный юноша, мечтающий о турнирах, а профессионал своего дела, понимающий, что ошибка в его профессии ведет к смерти или потере здоровья. Иначе, как это было в начале спецоперации, когда многие контрактники, прапорщики и офицеры начали писать рапорты на увольнение из армии, а многих и задним числом пришлось увольнять. На их место пришли добровольцы, часто из самих недр народа, откуда и не ждали. Воин — это не на базе сидеть и жиреть на зарплате и пайковых…

Каждый кандидат в воины дает изначально себе отчет, когда вступает на стезю служения стране под военными знаменами русской армии, что его путь — это путь к победе над врагом, а иногда и через свою смерть. Однако не надо из смерти делать своего рода религию или цель, ведь главная задача в любом бою — победить. Победить, а не умереть геройски. Стране необходимы военные профессионалы, их надо готовить, и стране необходимы новые умные технологии в военной технике, и такую технику надо создавать, как и готовить к работе на ней высоких специалистов. И все это нас ведет к мысли, что стране необходима развитая наука, ведь без нее не оснастить армию технически, а значит, надо и поднимать материальный уровень наших ученых и их статус. Надо превозносить не спекулянта, торгующего сырьем и завозящего в страну иностранные товары, а ученого, грамотного специалиста-электронщика, к примеру… И школьникам в патриотических беседах говорить не о том, чтобы они готовили себя умереть геройски, а говорить им: «Учитесь, поступайте в институты и университеты, нам вы нужны грамотными, образованными людьми, чтобы вы могли нас защищать потом», — так и надо говорить им, а не петь песни про «Василия», который героически умер в окопе, сражаясь с десятком врагов, которых надо было бы сжечь по уму-то ракетами… Рассказывают про этого Василия часто, но почему-то замалчивают о том, почему ему помощь не послали и артой не помогли, и почему врагов оказалось десять, а он вдруг один. Солдат, что ли, не хватает? А танки и самолеты наши где? Почему боец в таком положении оказался?

Смысл моих слов понятен? Умный поймет. И всегда, когда я вспоминаю те дни и вообще думаю о Донбассе, то мне почему-то приходит на ум ринг, на котором идет кровавая схватка. За ринг выйти нельзя, это как бы нарушение правил, а вот внутри ринга можно уже драться в кровь, насмерть и без всяких правил. Знаете ли, что скажу еще, ведь за всяким героизмом часто мы видим и другое — чье-то малодушие, неграмотность, где-то и предательство, коррупцию, неорганизованность и многое другое… Война многие проблемы выносит приливом, и все то, что можно было в мирное время спрятать от общества, в военное время просто лезет из всех щелей. В военное время и надо решать назревшие вопросы, обозначать их и требовать по ним решений. Американцы сегодня, когда я пишу эти строки, собираются вкладывать в развитие умного производства, в ИИ десятки миллиардов долларов — вот о чем надо поднимать вопрос. Нам также надо вкладываться в науку и создавать умное производство, готовить для такого производства специалистов уровня инженера. Как минимум именно уровня инженера. Такой уровень скоро понадобится на обычной должности на обычном производстве. Скоро стране на производстве такие люди необходимы будут, если мы еще желаем быть державой. Разумеется, мужчина должен уметь держать в руках оружие и применять его должен уметь.

В некоторых регионах России сейчас создаются и где-то уже действуют специальные учебные центры по подготовке людей к боевым действиям и в целом готовят к тому, чтобы люди могли правильно себя вести в чрезвычайных ситуациях. Работают там инструкторами и бывшие сотрудники «Вагнера», что я только приветствую. Такие учебные центры, считаю, должны быть в каждом регионе, а еще лучше, если такие центры откроются при средних учебных заведениях страны. Один центр, например, мог бы объединить в своей работе несколько учебных средних заведений. Так и будем готовить мальчиков, юношей к защите Родины. Дело необходимое. Население страны, которое умеет применять оружие и вести бой, — такое население поистине непобедимо, сама страна такая непобедима. И кроме того, я выступаю за свободную продажу стрелкового боевого оружия. Я за принятие закона по данному поводу. Надо гражданину разрешить покупать и хранить у себя дома стрелковое боевое оружие, создавая для этого же стрелковые клубы и сообщества. Разумеется, все это делать под контролем правоохранителей. Такие клубы и общественные организации должны не только контролироваться полицией, но и участвовать в охране правопорядка в наших городах и поселках… Вот вам и вопрос о создании в стране института шерифов. Вот вам и демократия. А вернее, и это тоже демократия. Настоящая демократия, а не мнимая. Города такой страны, в которой население владеет оружием, например, нельзя изнутри захватить, как это делали террористы в Сирии в свое время. То есть новые технологии на производстве и в вооружении, подготовка специалистов на производство и в армию и повсеместная подготовка населения страны со школьной скамьи к чрезвычайным ситуациям. Каждый из нас должен уметь держать в руках оружие. Вот это все, о чем я говорю, это и называется серьезным подходом к делу.

И да, конечно, военные события породили массу эмоций в обществе. Нормальные, адекватные люди все были и есть за нашу армию… И как бы ни складывалась ситуация, для нормального русского человека наш солдат и офицер всегда правее самых правых. Так и надо. И книги, и рассказы писать начали вернувшиеся с фронта бойцы, а сколько стихов и песен уже написано в ходе спецоперации… Много. И сами исполняют свои стихи в песнях ветераны. А наши женщины, милые наши женщины… Они и ждут нас, а многие пишут для ветеранов стихи, выражая в них свои эмоции. Вот, как пример, приведу вам талантливую поэтессу Елену Николаевну Смоленцеву, которая написала вот такие строчки о войне и в целом о стране:

Тема в книге поднята, и прошу историков и военных специалистов ее продолжить. — Здесь и далее примеч. Автора.

Велосипед — здесь кодовое название места, куда свозили оружие и продовольствие.

Здесь даются настоящие позывные командиров.

Здесь: вещи.

Здесь имеется в виду пост.

Здесь удар украинской артиллерии.

Здесь рюкзак десантника.

Здесь содержимое аптечки.

Здесь противопехотная мина.

Здесь имеется в виду боец диверсионной группы.

Здесь лесополоса или лесной массив.

Здесь: атака.

Командирам такого уровня нельзя выходить на опасные участки.

Бывает так, что медики раненых, которые могут сами идти, доводят до пункта эвакуации; это называется на языке военных медиков «дотянуть раненых».

Командир батальона в ЧВК «Вагнер» по аналогии со званиями армии России может равняться полковнику; внутренняя структура этой конторы несколько отличается от структур МО. Как пример, командир взвода в «Вагнере» по аналогии с МО является старшим офицером.

Военный вертолет.

Думаю, могу ошибаться, но вроде именно две тысячи заплатил тогда врачу.

Категорию М примерно в это же время присвоили всем бэшникам.

Часть позывных я в книге изменил по своим соображениям.

Выражение было покрепче.

Очередь — здесь имеется в виду, что С-60 ведет огонь на автоматике.

Здесь боеготовность, выезд на позицию.

Здесь имеются в виду пустые кассеты, освобождаемые после стрельбы от снарядов.

Значение этого слова уничтожить, убить.

Запрещенная террористическая организация в РФ.

Генпрокуратура признала Фонд Сороса нежелательной иностранной некоммерческой организацией на территории России.

Запрещенная в РФ террористическая организация.