Меня ведут к самолету без лишних слов.

Двое мужчин в черных костюмах сопровождают меня так, будто я особый груз, который нельзя упустить. Взлетная полоса освещена мягким светом фонарей, а частный лайнер с эмблемой на хвосте сверкает в свете прожекторов, как драгоценный камень. Разумеется, Третьяков не летает обычными самолетами. Только лучшее, только роскошь.

Я поднимаюсь по трапу, стараясь сохранять спокойствие.

В салоне пахнет дорогой кожей и ненавязчивыми цветочными нотами. Здесь просторные кресла цвета топленого молока, стеклянный мини-бар с напитками, мягкий свет. Лайнер компактный, рассчитанный на небольшую группу пассажиров, но кроме меня и охраны на борту только персонал частной авиакомпании, облаченный в строгую форму.

– Садись, – приказывает один из охранников и жестом указывает мне на кресло.

Я подчиняюсь, потому что знаю, что спорить бесполезно. Все равно посадят в нужное кресло и доставят туда, куда приказал босс. Мужчина склоняется надо мной и протягивает руку к ремням. Щелкают замки. Одно движение, и я пристегнута. Плотно, слишком плотно.

– Вставать можно только с моего разрешения. И без фокусов. – Мужчина смотрит прямо в глаза, ожидая реакции.

– Конечно. Разве я похожа на человека, который любит фокусы?

Он не отвечает, лишь чуть хмурится, прежде чем отступить. Я перевожу взгляд на второго охранника. Он стоит в стороне, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с едва заметной насмешкой.

– Не много ли мужчин на одну девушку? – бросаю я, опуская голову на подголовник.

– Поверь, если бы босс не приказал держать тебя под особым присмотром, я бы с удовольствием занялся чем-нибудь более приятным.

– Например?

Он усмехается, но ничего не говорит. Я закрываю глаза, притворяясь, что меня не волнуют ни их присутствие, ни ремни, ни этот самолет, несущий меня в неизвестность. Хотя насчет неизвестности я погорячилась. Я слышала обрывки разговоров в машине, пока мы ехали в аэропорт, и поняла, куда мы направляемся.

Вся эта обстановка – всего лишь еще одно напоминание о том, кем является Герман Третьяков. Если другой человек мог бы просто запереть пленницу в доме, то он использует для этих целей целый остров.

Свой остров.

Роскошная клетка посреди океана.

– Могу предложить вам шампанское? Или, может быть, что-то покрепче?

Надо мной появляется стюардесса с вежливой улыбкой и безупречно уложенными волосами.

– Девушка ничего не будет, – тут же отзывается охранник.

– А воды хоть можно? – подаю голос, хотя пить не хочу.

– Воды тоже нельзя.

Он снова подходит ко мне вплотную и затягивает ремень еще туже. Становится больно, но я не подаю вида, только неотрывно смотрю на него.

– Увидела что-то интересное? – бросает он. – Говорят, ты психолог? Наверное, думаешь, что видишь людей насквозь?

– Хотите, проведу экспресс-диагностику? Первая консультация бесплатная.

– Давай, – хмыкает он. – Хотя я в это не верю.

Я делаю вид, что внимательно его изучаю, прежде чем говорить.

– Вы выбрали эту работу не случайно. Вам нравится ощущение власти, даже если вы это не признаете. Вам комфортно держать оружие в руках, потому что оно дает вам иллюзию полного контроля над ситуацией.

Его лицо остается непроницаемым.

– Думаешь, я люблю оружие?

– А разве нет? – я приподнимаю бровь. – Вряд ли вы работаете здесь из-за хорошей корпоративной атмосферы. Вы привыкли к тому, что сила решает больше, чем слова. Скорее всего, в детстве вас этому научили. Может, били. Может, просто дали понять, что быть слабым – значит проиграть.

– Забавно, как быстро ты ставишь диагнозы, – холодно бросает он, но чуть заводится.

– Не диагнозы, а наблюдения, – поправляю я. – Вы выбрали опасную работу, потому что вам нужен риск. Адреналин. Возможность каждый день быть в состоянии боевой готовности. Обычная жизнь вам неинтересна. Офис, рутина, стабильность – это не для вас.

– Может, мне просто хорошо платят, – отзывается он сухо.

– Да, конечно, – улыбаюсь я. – Но вас держит не только зарплата, а ощущение, что у вас есть власть. Вы отдаете приказы, чувствуете себя выше других. Вам нравится видеть страх в чужих глазах, нравится знать, что можете что-то разрешить, а можете запретить.

– Ты слишком много думаешь.

– А вы слишком мало, – парирую я.

Он резко подается вперед, но не угрожающе, а просто чтобы дать понять, что ему не нравится этот разговор.

– Ты меня совсем не знаешь.

– Да, но мне и не нужно знать вас лично. Ваш тип встречается часто. Устали быть пешкой, но королем стать не получилось, поэтому держитесь за любую возможность почувствовать себя значимым.

– Осторожнее, – тихо бросает он.

– Боитесь, что я увижу еще больше? Не переживайте. Я уже все сказала.

Он смотрит так, будто раздумывает, стоит ли ответить, но в этот момент второй охранник отрывается от телефона и коротко бросает:

– Хватит болтать.

Охранник передо мной медлит еще секунду, прежде чем разворачивается и уходит на свое место.

Я определенно умею заводить друзей.

Я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза, пытаясь хотя бы на мгновение сбросить с себя напряжение, которое сковывает каждую мышцу. Я скрываю от других свой страх, но от себя не убежишь. Я глубоко вдыхаю, пытаясь не думать о том, что ждет меня впереди, но мысли все равно ускользают туда, где имя Герман Третьяков выжигает след на моем сознании.

Нет.

Стоп.

Я запрещаю себе думать о нем. И постепенно проваливаюсь в сон, убаюканная мерным гулом двигателей.

– Простите…

Легкое прикосновение к плечу вырывает меня из забытья. Я резко распахиваю глаза и вздрагиваю, когда встречаю взгляд стюардессы.

– Мы приземлились, – спокойно сообщает она.

Я моргаю, приходя в себя. Понимаю, что меня уже отстегнули. И я даже не почувствовала этого. Я поднимаюсь и замечаю охранника, ждущего у двери.

– Выход тут, – агрессивно сообщает он.

Я поправляю пиджак и делаю шаг вперед. Стоит мне выйти наружу, как меня тут же окутывает теплый воздух. Влажный и наполненный запахами океана, цветов и нагретой земли. Соленый бриз обдает лицо, а в ночном небе звезды кажутся невообразимо близкими, словно если протянуть руку, то можно коснуться их.

Вдалеке светятся окна. Тропинки из белого песка ведут от посадочной площадки к основной вилле, возвышающейся в темноте.

Здесь красиво. Так, как бывает только в местах, созданных для тех, кто привык не думать о цене.

Кто привык получать все.

Мы подходим к массивным дверям. Они открываются автоматически, впуская внутрь. Я только успеваю оглядеться, как слышу шаги. К нам выходит женщина в светлом строгом платье.

– Добрый вечер, – спокойно говорит она. – Меня зовут Вера, я помощница по дому. Буду следить за порядком, готовить для вас и помогать во всех бытовых вопросах. Если вам что-то понадобится, вы всегда можете обратиться ко мне.

Я молча смотрю на нее, затем перевожу взгляд на охранника, который до сих пор не ушел и стоит чуть в стороне.

Он груб, а она сама любезность.

Как добрый и злой полицейский.

– Приятно познакомиться, – произношу.

Вера отвечает легким кивком и отступает в сторону.

Я без особого интереса продолжаю осматриваться. Прямо передо мной большая гостиная с мягкими диванами, но мне хочется вернуться на свежий воздух. Поэтому я иду к дверям, которые выводят на террасу. Тут сразу легче дышится. За ограждением из стекла открывается сумасшедший вид на океан, чуть подсвеченный лунным светом. Внизу мерцают редкие огоньки, но до них бесконечная черная вода.

Я слышу плеск волн, но мне недолго позволяют остаться одной. Кто-то выходит на террасу вслед за мной, проходит немного вперед и садится на один из белоснежных диванов, стоящих у бассейна.

Я поворачиваю голову и вижу незнакомку. Это молодая женщина, лет двадцати пяти, не старше. И она не имеет ничего общего с Верой, у нее идеально уложенные волосы, идеальная осанка и идеальная кожа. Мой взгляд невольно скользит по ее длинному черному платью, которое подчеркивает ее тонкую фигуру. Она смотрит на меня спокойно, словно оценивает.

– И как много людей в этом доме? – спрашиваю, опираясь руками о стеклянное ограждение террасы.

Но девушка игнорирует мой вопрос.

– Господин Третьяков попросил меня приехать, – произносит она ровным голосом. – Он хочет, чтобы я поговорила с вами.

– Говорите.

Она делает приглашающий жест, указывая на место напротив.

Я остаюсь стоять.

Незнакомка слегка приподнимает бровь, но ничего не говорит. Просто складывает ладони на колене и выпрямляет спину.

– Вы будете здесь жить. Господин Третьяков хочет, чтобы вы были доступны для него в любое время. Он будет приезжать, когда сочтет нужным. В остальное время вилла в вашем распоряжении. Вам обеспечат комфорт и безопасность. Любые вещи, услуги, развлечения, если они вам понадобятся. Единственное требование – ваша готовность быть рядом с ним, когда он этого пожелает.

Единственное требование…

Это даже смешно.

Это же такая «малость».

Всего-то нужно сидеть и послушно ждать хозяина.

– Он хочет, чтобы вы были красивой.

Она делает легкую паузу, подбирая слова.

– Всегда ухоженной, в хорошем настроении. Улыбчивой. Ласковой.

Мне все сложнее скрывать ироничную улыбку.

– Простите, ласковой? – переспрашиваю.

– Да.

Она не моргает.

– Ваш внешний вид должен быть безупречным. Кожа, волосы, маникюр, фигура… все должно быть на уровне. В гардеробе будут только те вещи, которые он одобрил. Это легкие платья, шелковые халаты, чулки, туфли на высоком каблуке. Никакой домашней одежды, никаких бесформенных пижам. Вам не придется ничего подбирать самой, гардероб уже составлен.

Я оглядываю себя и понимаю, что мой пиджак недостаточно приталенный. Даже интересно, его отберут? Я уже догадываюсь, что моя сумка с вещами потерялась, а в гардеробной виллы меня ждут только определенные наряды.

– Что-то еще? – спрашиваю девушку.

– Вы должны быть раскрепощенной. Готовой к экспериментам. Его вкусы достаточно разнообразны, и он хочет, чтобы вы соответствовали его желаниям.

– Вот это уже интереснее. И какие желания созрели у господина Третьякова?

– Разные позы, ролевые игры.

– Он ненавидит ролевые игры, – я качаю головой, потому что слишком хорошо помню вкусы Германа. – Просто секс, без театральщины. Животный, страстный, иногда нежный, но никаких игр.

Она смотрит на меня, оценивая мои слова, но потом возвращается к своему тексту. У нее как будто есть список фраз, которые она должна произнести, а остальное ее не волнует.

– В общем, – продолжает она, – от вас требуется одно: выглядеть красиво, вести себя послушно и доставлять господину Третьякову удовольствие. Если потребуется, вас научат.

Она делает короткую паузу, давая мне переварить сказанное, но я лишь едва заметно приподнимаю бровь.

– Если потребуется? – с насмешкой переспрашиваю. – То есть вы тут и курсы повышения квалификации проводите?

Женщина не реагирует на иронию.

– Главное, чтобы он был доволен. И чтобы у вас не было глупых мыслей о бегстве или отказе. Вы уже здесь. Это ваш дом. Пока он этого хочет.

Я смотрю на нее, позволяя тишине зависнуть между нами. Где-то вдалеке шумит океан, теплый воздух обволакивает кожу, но внутри меня гуляет холод. Я знала, что он не отпустит меня просто так. Знала, что у этого полета есть причина. Но услышать все это вслух – совсем другое.

Хотя я понимаю, что он делает. Он не просто прислал эту девушку, чтобы дать мне инструкции, он хотел, чтобы я прочувствовала каждое слово, чтобы мне дали понять, кем я теперь для него стала. Я ведь ушла. Отказалась от его любви. Предала его. Значит, теперь любви не будет. Будет только секс. Только тогда, когда он решит. И так, как он захочет.

Если я не захотела быть его женщиной, я буду его игрушкой. Эскортом по двойному тарифу.

Поднявшись в спальню, я захлопываю за собой дверь и прижимаюсь к ней спиной. Глубокий вдох. Выдох.

Только потом я осматриваюсь.

Комната огромная, роскошная, но чужая. Слишком идеальная, как номер в дорогом отеле, в котором не осталось ничего личного. Зато есть стандартный набор: стильная мебель, белоснежное постельное белье и огромные панорамные окна, через которые видно океан. Теплый воздух то и дело колышет невесомые шторы.

Все слишком красиво.

Все слишком тщательно спланировано.

Я бросаю взгляд на распахнутые двери гардеробной и вижу одежду. Ее аккуратно разложили. Каждый элемент идеально подобран, словно это картинка из рекламной кампании элитного бутика. Тут шелковые халаты пастельных оттенков. Платья легкие, воздушные, но чересчур откровенные. Чулки, кружевное белье… дорогое и провокационное. Я беру в руки один из комплектов и чувствую, как тончайший шелк скользит по коже. Кружево совершенно прозрачное, никаких пуш-апов, вообще ничего искусственного, такое белье создано, только чтобы подчеркивать естественные линии тела.

Рядом я замечаю листок бумаги. Я беру его и пробегаю по строчкам, понимая, что это мое расписание.

09:00 – Утренний массаж. Подготовка мышц, расслабление, моделирование фигуры.

10:30 – Процедура для лица. Очищение, увлажнение, восстановление.

12:00 – Маникюр и педикюр. Натуральные оттенки, никаких ярких цветов.

14:00 – Уроки плавания. Поддержание физической формы.

16:00 – Укладка и уход за волосами.

18:00 – Подготовка к вечеру. Легкий макияж, выбор одежды, парфюма.

Как занятно…

Нет, я люблю уходовые процедуры, но в контексте ситуации все это становится противным. Тем более на обратной стороне листка я вижу, что тут также расписаны мои приемы пищи. Полный контроль. Я оказалась в месте, где нет места для моих собственных решений.

Я не должна думать.

Не должна выбирать.

Все уже решено за меня. Я недолго разглядываю листок как улику, а потом сжимаю его в кулаке и отбрасываю сторону. Конечно, спасибо, что не заперли меня в клетке с железными прутьями, но бархатные наручники тоже жмут. Разве если клетка красивая, если в ней комфортно, если она пахнет дорогим парфюмом и на ощупь как шелк, она перестанет быть клеткой?

На следующий день я просыпаюсь от мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Несколько секунд лежу неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Все тихо, только где-то внизу слышится шум посуды. Значит, завтрак уже готов.

Я оказываюсь права. Я спускаюсь на первый этаж и вижу, что стол накрыт. Тут свежие фрукты, круассаны, яйца пашот на тонких тостах. На вилле явно работает хороший повар.

Я сажусь за стол, и почти сразу появляется Вера. Она ставит передо мной чашку кофе, пристально глядя, словно оценивает мой настрой.

– Вам принести что-то еще? – спрашивает она мягким голосом.

Я поднимаю взгляд.

– А что, если я попрошу бекон и жареную картошку?

Она смущается, словно безумно боится конфликтов и чувствует, что как раз он сейчас и назревает.

– Тогда я скажу повару, чтобы он приготовил. Но вы их не получите.

– Почему?

– Таковы инструкции.

– Разумеется. – Я делаю глоток кофе, ощущая на себе ее взгляд. – Вы не похожи на человека, которому подходит такая работа.

Она ничего не отвечает. Просто слегка склоняет голову, выжидая. Но мне больше не хочется задерживать ее, тем более следом я слышу, как с улицы доносится монотонный гул. И он приближается, становится резким и громким.

Я замираю. Кто-то еще прилетел? Ведь я знаю этот шум, я слышала его вчера… Я встаю, отставляя чашку, и выхожу на террасу.

Отсюда хорошо видно всю территорию виллы, а чуть дальше и небольшую взлетную полосу. И сейчас по ней медленно катится частный самолет, только что приземлившийся.

Дверь открывается, спускается трап, но людей оттуда пока не видно. Вместо этого к самолету подкатывает черный внедорожник. Я невольно сжимаю руки в кулаки. Самолет так развернулся, что мне плохо видно пассажиров, остается ждать, когда машина привезет их к вилле.

Проходят минуты, которые заставляют сердце биться быстрее. Внедорожник выезжает на центральную дорогу, плавно приближаясь.

Кто там? Кто еще может сюда приехать?

Он?

Я и хочу увидеть Германа как можно быстрее, чтобы сделать хоть что-то и закончить этот спектакль, но и нервничаю из-за этого… Часть меня не готова вот так встретиться с ним лицом к лицу после всего, что между нами произошло.

Внедорожник достигает ворот, и те бесшумно распахиваются. Через несколько секунд машина останавливается на парковке возле дома. Дверца открывается, и я больше не дышу.

Из салона выходит высокий мужчина.

Барковский.

Я сразу узнаю его, хотя пару секунд не верю своим глазам, но затем меня резко отпускает напряжение. Я буквально срываюсь с места и бегу вниз по ступеням. Я боялась за него больше, чем за себя! Боялась, что Третьяков накажет его, что не станет ничего слушать и не простит Барковскому того, что он встал на мою сторону.

Я выбегаю ему навстречу и вижу его у машины. Его крепкий силуэт словно размывается в жарком воздухе. И только когда я оказываюсь ближе, я замечаю трость в его ладони.

Он прихрамывает…

Воздух будто застывает в моих легких.

Все внутри обрывается. Мне даже не нужно спрашивать, что случилось. Ответ очевиден. Третьяков все-таки не простил его…

– Антон, – шепчу я, но мой голос делает нервную дугу.

Я бросаюсь к нему, обнимая крепко, не стесняясь того, что на глаза просятся слезы.

– Если ты хочешь сказать «прости», то замолчи прямо сейчас, – хрипло говорит он.

Я закрываю глаза, сжимая пальцы на его рукаве.

– Что с тобой случилось?

– Это неважно, – коротко отзывается он.

Я хочу возразить, но вижу в его взгляде усталость. Это не разговор для улицы. Не разговор на ногах. Я отступаю, с трудом беря себя в руки, и показываю направление.

– Давай зайдем в дом, – говорю я тихо.

Он кивает, и мы вместе входим внутрь.

Внутри сразу чувствуется прохлада. Барковский шагает медленно, и я замечаю, как он чуть сильнее опирается на трость, когда ступает на мраморный пол. Я краем глаза ловлю каждое его движение.

Один из местных охранников едва заметно кивает Барковскому, и мне становится спокойнее от этого привычного жеста. В нем есть и уважение, и субординация. Это значит, что Барковский не потерял свое место. Несмотря на все произошедшее, он по-прежнему начбез.

Значит, статус не забрали. Только расположение Третьякова.

– Принесите воды, – негромко говорю я, и кто-то из персонала сразу уходит исполнять просьбу.

Барковский усаживается в одно из кресел в гостиной, я занимаю место напротив.

– Тебе что-нибудь нужно?

Он откидывается назад, проводит ладонью по лицу, затем смотрит прямо на меня.

– Да. Чтобы ты перестала смотреть на меня как на инвалида.

Я теряюсь, не знаю, как ответить, и быстро отворачиваюсь. Беру паузу, но потом все-таки спрашиваю:

– Ты пойдешь на поправку?

Он усмехается, взгляд становится насмешливым.

– Говорят, океан лечит.

Меня охватывает злость, но я ничего не говорю. Он решил уходить от честных ответов, тут ничего не поделаешь. Пока, во всяком случае. Барковский – самый упрямый человек из тех, кого я знаю. Но я все равно замечаю, как он скован в движениях, как порой едва заметно кривится. Для столь волевого, сильного мужчины это плохой знак. Значит, ему действительно досталось. И я знаю, какой Герман бывает в гневе.

– Зачем тебя прислали сюда? – я немного меняю тон, пряча подальше свое беспокойство, чтобы не раздражать Барковского.

– Герман больше не доверяет мне свою охрану, потому что ты для меня определенно важнее. Это его слова. Он сказал, чтобы я занимался тобой.

– То есть он прислал тебя присматривать за мной?

Я гляжу ему в глаза, на этот раз не позволяя отвернуться.

– Так он запер меня на этом острове или спрятал? – добавляю.

Барковский чуть хмурится.

– Одно другому не мешает.

В этот момент в комнату входит домработница, ставит перед ним стакан воды и бокал с соком, после чего молча уходит. Я дожидаюсь, пока она скроется за дверью, чтобы продолжить:

– Третьяков спрашивал, что было между нами?

Барковский встречает мой взгляд.

И мне все становится ясно.

Он получил свои увечья именно за эти вопросы.

Герман мог не простить даже намека на измену.

– Я сказал правду, – спокойно говорит он. – Что между нами ничего не было.

Я киваю.

– Но мне сказали, чтобы я тебя даже пальцем больше не касался. Даже по-дружески.

Я резко выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла.

– Черт, – устало произношу я, вспоминая, как кинулась к нему. – А я полезла к тебе с объятиями.

– Да, Алина, больше так не делай.

– А он собирается прилетать сюда? Может, ты знаешь когда…

Барковский задумывается, проводит пальцем по краю стакана с водой, будто размышляя, стоит ли мне говорить.

– Эти выходные он точно будет занят, – все-таки отвечает он.

– Чем?

Он поднимает на меня взгляд.

– У него свадьба.

Я чувствую, как дыхание перехватывает. На мгновение я замираю, словно услышала что-то невозможное.

– С Марианной, – добавляет Барковский после паузы.

Следующий день начинается с резкого потока света, который проносится по комнате. Шторы с противным шелестом срываются с места, и утреннее солнце безжалостно бьет в глаза. Я зажмуриваюсь, поднимаюсь на локте и вижу Веру. Она стоит у окна, сжимая в пальцах ткань, и выглядит так, будто ей самой не по себе.

Конечно. Ее заставили.

– Это значит, что мне надо вставать? – спрашиваю я сонным голосом.

Вера кивает.

– По вашему расписанию – да, – неуверенно добавляет. – Вас уже ждут в гостиной.

Я смотрю на нее пару секунд, а потом переворачиваюсь на другой бок.

Позади слышится сдержанный вдох, как будто Вера собирается что-то сказать, но я перебиваю ее, даже не отрывая головы от подушки:

– Не утруждайтесь, Вера, вы не такой человек. Я понимаю, что у вас есть приказ, поэтому лучше позовите другую девушку. Забыла, как ее зовут… позовите стерву, в общем. Пусть она добивается исполнения приказов босса. А вы идите занимайтесь более привычными делами.

На какое-то время в комнате воцаряется тишина. Я чувствую, что Вера стоит, не двигаясь. Возможно, борется с внутренним конфликтом, но потом, видимо, принимает решение.

Я слышу ее легкие шаги, после чего раздается звук закрывающейся двери.

Вот и правильно.

Хотя утро уже испорчено. Меня снова вернули в это странное место с ужасными правилами. Я вспоминаю все то, что успело произойти, и хочется опять забраться под одеяло и забыться глубоким сном.

Но вместо этого я утыкаюсь мутным взглядом в потолок. Мысли текут неспешно, но каждая из них пропитана неприятной ясностью. Герман все продумал. Конечно, он не просто так отправил сюда Барковского. Это предупреждение. Или даже угроза.

Барковский – живое напоминание о том, как дорого может стоить мое неповиновение. Антон уже хромает. Сколько новых шрамов появилось на его сильном теле? А сколько может еще появиться…

Это в стиле Третьякова. Он очень редко опускается до прямых угроз. Он подавляет одним своим видом. В бизнесе за ним давно закрепилась определенная репутация, которая тоже позволяет не говорить лишних слов. Все и так знают, с кем имеют дело. На крайний случай Герман вместо слов предпочитает короткую демонстрацию того, на что способен.

Как сейчас. Как с Барковским.

Хотя мне не хочется верить, что Герман действительно способен зайти дальше. Барковский не просто работал на него. Он был тем, кто защищал, кто спасал. Они никогда не были друзьями, но и отношения «босс – подчиненный» у них тоже были особенные. Я всегда думала, что Барковский – самый важный человек в команде Третьякова. Но теперь… теперь я уже ни в чем не уверена.

Меня отвлекают. Дверь открывается, и в спальню входит та самая девушка, что вчера холодным, уверенным голосом зачитывала мне требования Германа. Стерва останавливается у моей постели и скрещивает руки на груди. Голову чуть наклоняет, словно изучая меня.

Я тоже смотрю на нее.

– Надеюсь, вы проснулись? – раздается ее ровный, но слегка насмешливый голос.

– Проснулась, – отвечаю я. – И что дальше?

– Дальше вы начнете понимать свое место, – произносит стерва. – И не будете доводить ситуацию до крайних мер.

Я приподнимаю брови.

– Какие такие крайние меры?

Она не реагирует, будто не услышала вопрос.

– Ваше расписание на сегодня…

– Сколько вам платят за эту грязную работу?

Она делает вид, что не замечает раздражения в моем голосе.

– Не вижу смысла обсуждать то, что не изменит ситуацию.

– Нет, я люблю конкретику. Скажите, чем именно угрожаете мне.

Она снова уходит от ответа. Безупречно ровным голосом продолжает перечислять пункты расписания, словно читает новостную сводку.

Я молча наблюдаю за ней.

Ей явно приказали не говорить лишнего.

Но когда список заканчивается, она вдруг замирает на пару секунд. Потом делает шаг ближе.

– Если вы будете противиться, кто-нибудь обязательно пострадает.

Мои пальцы сжимаются на простыне.

– Кто-нибудь? – повторяю я.

– Конкретики не будет, Алина. Хотите узнать, кто пострадает и насколько сильно, – продолжайте в том же духе.

Она еще чуть наклоняется ко мне, не сводя взгляда.

– А пока у вас десять минут. Умыться. Надеть на себя чертов шелковый халат. И спуститься ко мне в гостиную.

Она разворачивается и уходит. А в моей голове стучит одно имя. Барковский. Я знаю, что эта стерва имела в виду именно его.

Мне ничего не остается, и я спускаюсь вниз, чувствуя, как внутри нарастает жгучая злость. Я ступаю на прохладный мрамор пола, слышу тихий звон посуды и негромкие голоса.

Стерва уже ждет. Она выпрямляется, когда замечает меня, и с довольной улыбкой кивает на стул. Я сажусь, замечая рядом с ней новую девушку в белом костюме. Строгая, собранная, с безупречно гладкой кожей, она словно сошла с рекламного плаката клиники эстетической медицины.

– Это София, – говорит стерва. – Косметолог.

София делает легкий кивок, пока я выбираю вилку.

– Что тут можно сделать? – спрашивает стерва, жестом подзывая девушку ближе.

Я замираю с кусочком омлета на вилке. София внимательно меня осматривает, медленно наклоняется ближе. А во мне рождается ужасное желание наколоть на вилку ее сережку.

– Кожа в порядке, но можно освежить, убрать следы усталости, – спокойно сообщает она. – Возможно, легкий лифтинг, массаж, еще можно улучшить контур губ. Небольшая коррекция формы…

Я беру нож, чтобы намазать джем на тост. Надо переключиться и не думать о том, что кто-то изучает меня против моей воли. Иначе я точно натворю глупостей. Чем дальше заходит дело, тем я отчетливее понимаю, что повлиять на Германа я смогу только лицом к лицу. При личном контакте есть хоть какой-то шанс остановить это безумие. Я все-таки умею с ним общаться, знаю его слабые стороны и болевые точки, нужно просто вытерпеть все это и не сорваться раньше времени.

– Кстати, – говорит стерва, откидываясь на спинку стула, – сегодня мы сделаем фотопробы. Нужно понять, в каких нарядах вы будете выглядеть так, чтобы господин Третьяков остался доволен.

Я щурюсь.

– Вы это серьезно?

Что я говорила о том, что надо не сорваться?

Это просто невозможно, это за гранью…

– Абсолютно. – Она с легкой улыбкой переплетает пальцы. – Господин Третьяков прилетает уже в этот понедельник, все должно быть готово.

– Понедельник? Сразу после своей свадьбы? – переспрашиваю. – Он что, медовый месяц собирается проводить здесь? Со мной?

Губы стервы чуть дергаются, но она ничего не отвечает.

Я нервно усмехаюсь, качая головой:

– Надеюсь, он хоть без Марианны сюда прилетит?

– Я не в курсе, – безэмоционально отвечает стерва.

А вот во мне полно эмоций. Я сжимаю нож сильнее, чем нужно. Лезвие соскальзывает с влажного кусочка хлеба, и я чувствую резкую боль.

– Черт…

Кровь мгновенно проступает на пальце, и я машинально сжимаю руку в кулак, но капли уже падают на белоснежную шелковую ткань халата.

София тут же подрывается.

– Я сейчас принесу аптечку.

Но я не обращаю на нее внимания. Я поднимаю руку и с силой вытираю выступившие красные капли, размазывая следы по халату.

Затем медленно поднимаю взгляд на стерву.

– Кажется, я уже готова для фото, – произношу ровным голосом. – Могу еще на колени встать, если нужно. Теперь же господина Третьякова возбуждают такие вещи?

На стерву мои слова не производят никакого впечатления.

– Теперь никаких острых предметов в доме, – ровным голосом произносит она, смерив меня строгим взглядом. – Даже еду вам будут подавать уже нарезанной.

Я лишь выдыхаю, но не успеваю ничего сказать, как она уже бросает короткий приказ в пустоту:

– Отведите ее в спальню. Пусть остынет.

Этого оказывается достаточно, чтобы рядом со мной вдруг появился охранник. Высокий широкоплечий мужчина как будто ждал ее распоряжения. Его ладонь ложится на мой локоть, он грубо дергает меня и вынуждает идти вперед. Я пытаюсь освободить руку, но его хватка не оставляет мне шансов.

– Не сопротивляйтесь, – бросает он, толкая меня к выходу.

К счастью, это длится всего несколько мгновений. В коридоре меня неожиданно перехватывают.

– Оставь. Я сам, – голос Барковского звучит негромко, но охранник сразу отступает.

Барковский стоит передо мной, чуть склонив голову набок. В его взгляде нет осуждения, но я вижу, что он все знает.

– Сильно порезалась? – спрашивает он.

Я качаю головой, хотя на самом деле палец еще саднит.

– Может, правда перевязать? – добавляет он чуть тише.

Я смотрю на него, и злость, которую я пыталась загнать внутрь, вспыхивает с новой силой.

– Тебе помогли перевязки?

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь его рубашки. Кончиками пальцев чувствую плотную ткань, но даже так я знаю, что под ней скрыты новые шрамы. Он не отстраняется, но и не отвечает на вызов. Просто смотрит на меня устало, выжидающе.

– Ты не сдашься. Я вижу. Но знаешь, Лина, иногда умение притвориться – это не слабость, а сила.

Я молчу.

Его слова задевают глубже, чем я ожидала.

Он молча провожает меня в спальню. Я не сопротивляюсь, хотя в глубине души понимаю, что именно для этого Барковского привезли на остров. У меня нет права сказать ему «нет». Ни права, ни желания. Я и так сильно виновата перед ним. Поэтому я просто иду вперед, чувствуя его тяжелый взгляд у себя за спиной. Когда я захожу внутрь, он остается у двери и запирает ее на замок.

Кажется, за мое перевоспитание взялись основательно. Если продолжу в том же духе, то, может, и связывать начнут.

Я провожу ладонями по лицу, успокаивая себя, а потом иду в гардеробную. Я начинаю рыться в вещах, чтобы переодеться, но почти сразу понимаю, что не могу найти ничего нормального. Сегодня новый гардероб раздражает меня еще больше. Шелковые халаты, полупрозрачные платья, дорогая эротика, в которой меня хотят видеть…

Я с силой задвигаю ящик, но это не приносит облегчения.

В этот момент раздается звонок.

Звук доносится из дальнего угла спальни. Там, на массивном деревянном столе, стоит новенький аймак. Звонок идет прямо на него.

После недолгих раздумий я подхожу ближе, вглядываясь в экран. Но это не помогает. Вместо имени контакта горит только значок карточной масти – трефы.

Я медлю. Всего мгновение.

А потом нажимаю на кнопку.

Экран остается черным.

Я смотрю в пустоту, но отчетливо ощущаю чужое присутствие. Меня видят, но сам собеседник видео отключил.

Тишина затягивается, в ней зреет что-то тяжелое, напряженное.

– Как тебе новое место? – голос Германа накрывает ровной, спокойной волной. Волной ледяного океана. В нем нет ни единой эмоции. И черный экран идеально подходит такому голосу. Мрак и холод.

Я замираю, чувствуя, как сжимаются мышцы живота. А сердце словно делает странный болезненный кульбит, прежде чем вновь забиться с прежней силой.

– Герман…

– Не ожидала, что я позвоню?

Я молчу. Пустые ответы не нужны ни мне, ни ему. А я не хочу тратить силы на бесполезные слова, я и так чувствую, что с трудом могу совладать с голосом. С собой. После того вечера, когда Герман сжал мое тело в ладонях и узнал меня, все изменилось. Мы не произнесли друг другу ни одного слова, он сразу приказал увести меня, а на следующий день меня посадили на самолет и доставили на этот чертов остров.

Так что между нами сейчас только пропасть, только оглушающее эхо из прошлого…

– Вилла, – продолжает Герман. – Нравится?

– Это клетка.

– Хорошая клетка, – поправляет он. – Красивая. Комфортная. Для самых красивых куколок.

Я замечаю, как рефлекторно сжимаю пальцы на подоле халата.

Почему его слова так задевают меня?

Почему…

– А Барковский? – спрашивает он.

Я напрягаюсь еще сильнее.

– Что Барковский?

– Как он тебе?

– Ты спрашиваешь о его состоянии или о чем-то другом?

– Если бы меня интересовало его самочувствие, я бы так и сказал.

Я вглядываюсь в черноту экрана, точно пытаюсь выудить хоть что-то.

– Он ранен, – произношу наконец. – Ты это знаешь.

– Он жив, – спокойно поправляет Третьяков. – Это уже немало.

– После всего, что он для тебя сделал?

– После всего, что я для него сделал, – его тон остается ровным. – Что тебе не нравится, Алина? Почему такое скорбное лицо?

– Ты пугаешь меня, Герман.

– Разве?

– Да, ты…

– Нет, подожди. Я делаю только то, что ты сама позволила себе два года назад. Ты стерла наши отношения? Я тоже. Их больше нет. Ты ушла от меня, как от грязного ублюдка? Хорошо, я буду только таким. Ты подставила Барковского под пули, когда уходила? Я обошелся с ним намного мягче, ему всего лишь пару раз крепко врезали.

Во мне вскипают эмоции и протесты. Я хочу рассказать, как было на самом деле и что Барковскому не просто крепко врезали, он едва ходит. Но это бесполезно. Голос Третьякова напоминает сталь, он ничего не услышит в таком состоянии.

– Хорошо, – говорю после короткой паузы. – Тогда скажи мне одно.

Он ждет.

– Как твоя свадьба?

Я задаю этот вопрос, потому что слышу шум. Приглушенный, словно между ним и Третьяковым несколько закрытых дверей, но шорохи все равно доносятся. Музыка, женский смех, звон бокалов. Голоса, разгоряченные алкоголем и весельем.

– В самом разгаре, – отвечает он спустя пару секунд. – Здесь другой часовой пояс, уже вечер.

– Значит, я могу тебя поздравить, – выдыхаю и в этот момент жалею, что нет видео и я не могу заглянуть в его темные глаза. – Или нет? Тебе стало скучно на собственной свадьбе? Поэтому звонишь мне?

– Звоню, чтобы убедиться.

– В чем?

– В том, что ты поняла, что я хочу от тебя.

Мне кажется, он сам не знает, чего хочет от меня.

Запутался.

Из-за злости, шока, боли предательства.

Между нами успело произойти так много, что у меня нет сил разбираться в этом. Я с трудом остаюсь перед камерой. Хочется просто сбросить звонок и уйти. Только идти некуда, я на самом деле в клетке. Я откидываюсь на спинку стула, и тонкий шелк халата распахивается, открывая ложбинку груди. Я уверена, что Герман замечает это. Уверена, что его взгляд скользит вниз.

Мелодия его дыхания меняется.

Он хочет меня.

Сильно.

В горле пересыхает.

– Так что ты хочешь? – спрашиваю его.

Я чувствую, как его взгляд пронизывает меня насквозь. Не знаю, откуда эти мысли… Но я интуитивно чувствую его, прочитываю его даже сквозь черноту выключенной камеры.

– Ты действительно хочешь услышать?

По его голосу я понимаю, что он решил, что я снова играю с ним. Специально дразню и пытаюсь перехватить руль. Поэтому он произносит слова медленно, каждое звучит с четкостью, от которой мне становится не по себе. Мне вдруг кажется, что он выпил лишнего. В его голосе появляются новые ноты, показывая, что он все-таки не контролирует себя на сто процентов. Он уязвлен и распален. Я стискиваю зубы, но не отвожу взгляд. Хотя уже понимаю, что сейчас услышу максимально грязные вещи.

– Я хочу развлечься с тобой, как ты того заслуживаешь.

Третьяков делает паузу, позволяя словам проникнуть глубже.

– Теперь же моя очередь? У тебя богатая фантазия, ты развлеклась со мной с выдумкой, а я всего лишь жестокий ублюдок… Ведь так, Алина?

– Герман…

– Чего может хотеть жестокий ублюдок?

Он усмехается, а я сглатываю, и он наверняка замечает это.

– Я хочу взять свое. И за все, что ты сделала, Хочу запомнить каждую секунду.

Его несет.

Как мужика, которого задели слишком сильно и слишком глубоко. Достали до сердцевины…

Перед глазами стоит его лицо. Я не видела Третьякова, когда слушала его слова, но это пустяк. Я могу с легкостью дорисовать его образ. Ледяной взгляд, жесткая усмешка, голос, насыщенный ненавистью и чем-то еще – чем-то, что он отчаянно пытался скрыть, но не смог.

Я знаю его слишком хорошо, чтобы не догадаться, что это был срыв. Он на грани. Он не может меня простить. Не может переварить, что я осмелилась предать его. Ему не удалось забыться даже на собственной свадьбе… Алкоголь, усталость, обида – все смешалось в этот момент. Он выплеснул свою ненависть, превратил ее в жестокие слова и намеренно грязные фантазии.

Но это были только слова.

Пока что, во всяком случае…

Я выдыхаю и напоминаю себе, что должна оставаться хладнокровной. Должна управлять ситуацией, не поддаваясь на его провокации. Я перебираю в уме возможные стратегии. Сопротивление только усилит его агрессию. Подчинение сделает меня жертвой, а этого я допустить не могу.

Значит, мне нужно не сопротивляться и не подчиняться. Мне нужно показать ему, что я не та, кого он рисует в своем воображении.

Мне нужно вернуть себя.

Новая попытка сделать это, как и два года назад. Я уже тогда знала, что должна уйти. Герман всегда был опасен. Опасен так, как бывают опасны хищники, привыкшие к власти и беспрекословному подчинению. Он мог быть жестоким в бизнесе, и он не привык прощать. Но мне казалось, что я умею справляться с его эмоциями. Я знала, как его успокоить. Как развернуть его ярость в другую сторону. Как уговорить, убедить, подстроиться под настроение.

Мне казалось, я была особенной для него.

Я была его уязвимостью.

Я вспоминаю, как все начиналось. Как он открывался мне. Позволял зайти туда, куда не допускал никого другого. Хотя мы не раз ссорились, когда я задавала вопросы о его делах в неподходящий момент.

– Ты не должна в это лезть, Алина, – говорил он тогда твердо.

И уезжал. На несколько дней. На неделю. Оставлял меня одну в доме, под охраной, с полной изоляцией от внешнего мира.

Я видела его сложные времена. Я видела, что он в опасности. Но он не посвящал меня в подробности своего бизнеса. Он исчезал, а потом возвращался, как будто ничего не случилось. Мне оставалось только привыкать. И я привыкла к его молчанию, привыкла к тайнам, привыкла к тому, что он был одновременно рядом и бесконечно далеко.

Но один случай стал последней каплей. Я проснулась ночью, а он сидел на кровати, весь напряженный. В его руке было оружие. Он целился в темноту. Его пальцы сжимали рукоятку, а взгляд был жестким, нечеловеческим.

Мне стало так страшно, я вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной и слабой, я боялась дотронуться до него, потому что не была уверена, как он отреагирует. Я не понимала, где он сейчас находится мыслями и узнает ли он меня.

– Герман… – прошептала я.

Он не реагировал. Тогда я осторожно села рядом и положила руку ему на плечо.

– Ты дома, – сказала я. – Здесь никого нет.

Его дыхание было рваным.

– Герман. – Я на свой страх и риск коснулась его руки.

Только тогда он вздрогнул, моргнул несколько раз и наконец опустил пистолет.

– Прости, – сказал он тихо и выдохнул, будто с плеч свалился груз.

Но я не смогла забыть этот момент. Не смогла больше делать вид, что не замечаю кровь, не замечаю обрывки его ужасных разговоров.

Все это накапливалось.

И в конце концов плотину прорвало.

Я понимала, что он никогда не отпустит меня добровольно. Я видела, насколько сильно я проникла в него, насколько глубоко он пустил меня в свою душу. Он бы боролся за меня, он бы не дал мне уйти. А я знала, что не выдержу этого давления. Что в какой-то момент сдамся.

Поэтому я приняла единственное решение, которое оставалось. Я использовала момент, уговорив его провести несколько дней вместе, уехать куда-то вдвоем, будто для отдыха. Он согласился, взял с собой лишь Барковского, который только прилетел из командировки.

Мы поехали в отель при казино. Герман был истощен. Усталый, раздраженный, мне с трудом удалось его успокоить. В тот вечер я убедила его попробовать кое-что новое. Ласково, мягко… Я говорила, и каждое слово становилось частью гипнотического внушения. Я использовала все свои знания, все техники, все, что изучала годами. Вела его за собой, направляя его мысли туда, куда мне было нужно.

Его дыхание стало ровнее, мышцы расслабились, он позволил себе поддаться моему голосу, моей власти. Веки тяжело опустились, пальцы разжались, он проваливался все глубже, все дальше…

Я хотела, чтобы он забыл меня.

Совсем.

Когда он уснул, я вскочила, едва сдерживая дрожь в пальцах. Мне было плохо, я не могла отделаться от мысли, что поступаю ужасно, что зашла слишком далеко и должен быть другой путь… Но я его не знала. Я схватила сумку и лихорадочно забросила в нее вещи. Каждый звук казался мне оглушительным. Я шагнула к двери, но едва не налетела на Барковского.

– Ты это слышала? – спросил он, прищурившись.

– Что? – я не поняла, о чем он.

– Шум какой-то с верхнего этажа…

Я не успела ответить, потому что вдалеке действительно что-то рухнуло с грохотом. Словно сорвали замок или вовсе дверь с петель. Барковский мгновенно напрягся и потянулся к кобуре.

– Ты кому-то говорила, что мы здесь?

– Нет, – я замотала головой, но вдруг с ледяной ясностью осознала…

Я искала билеты. Искала жилье. Искала пути вывести деньги, обращалась к тем, к кому не стоило. Я могла засветиться. Могла привлечь внимание.

Наверное, я побледнела, потому что Барковский тут же поменялся в лице. Его выражение стало жестким, а глаза помрачнели, словно их заволокло штормом. Он тихо зло выдохнул, и я увидела, как заходили желваки на его скулах. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он резко толкнул меня вперед, к узкому коридору, а в следующее мгновение вжал в мою ладонь ключи.

– В гараже стоит машины Выезжай сразу через лес.

Я заморгала, не понимая.

– А ты? Герман?

Барковский посмотрел на меня, как на полную идиотку.

– Быстро! Уезжай!

Его крик отрезвил меня. Я сделала шаг, но взгляд сам собой устремился назад, в темный коридор, туда, где остался Герман. Я замешкалась. Но всего на мгновение. Я знала, что, если не уйду сейчас, второго шанса уже не будет.

С того дня прошло два года. И именно тогда Герман чуть не погиб из-за меня, а Барковский получил три пули.

Я остаюсь с этими воспоминаниями один на один, ко мне долго никто не приходит, и мне остается только ждать. Так пролетает целый день, который я провожу в запертой спальне.

Но меня не оставляют голодной. Еду приносят трижды. Домработница тихо входит, ставит поднос на стол и покидает комнату, стараясь вообще не смотреть в мою сторону. Я отмечаю, что это не самый плохой знак. Могли бы оставлять под дверью, как заключенной.

После ужина я понимаю, что поспешила с выводами и здесь со мной могут обращаться как угодно. Перед глазами появляется туман, который только сгущается с каждой минутой. Все плывет, а мое тело наливается странной тяжестью, будто я провела сутки без сна.

Это плохо… очень плохо.

Мне что-то подмешали в напиток, и сопротивляться этому бесполезно. Сон наваливается стремительно и безжалостно. Я дохожу до кровати, падаю на нее и посылаю к черту все попытки держаться. Барковский правильно сказал, что иногда притвориться – это не слабость, а сила.

Я могу сыграть по правилам Германа. Первую часть партии.

Быть послушной. Не злить персонал. Не устраивать спектаклей.

Я все равно не могу ничего сделать сейчас.

А вот когда он приедет…

Тогда я придумаю, что делать дальше. Тогда я найду к нему ключик.

С этими мыслями я опускаюсь на подушку, и мир становится мягким и тягучим… Я проваливаюсь в него, забывая обо всем, и только звонкий щелчок возвращает меня назад. Я приподнимаюсь на локте, осознавая, что уже наступило утро, и смотрю на дверь. Кто-то только что открыл замок. Я жду пару секунд, но никто не заходит. Значит, я могу выйти сама. Кажется, время моего заточения в спальне окончено.

Я недолго раздумываю, но выйти действительно хочется. Я выскальзываю из комнаты и направляюсь вниз, в гостиную. Ступени лестницы мягко пружинят под ногами, но вокруг и без того слишком шумно, чтобы кто-то обратил внимание на мои шаги.

Уже идет подготовка. Повсюду снуют люди, суетятся, переговариваются короткими фразами. Охранники прислушиваются к рациям, кто-то полирует поверхности мебели, убирая малейшие следы пыли. В воздухе пахнет дорогим табаком. Знакомый аромат. Видимо, кто-то принес в кабинет Третьякова его любимые сигары.

В холле рабочие расстилают новый ковер. На кухне гремит посуда, повара спешно готовят новое меню, и я улавливаю аппетитный аромат специй. Персонал торопится, переглядывается. Напряжение чувствуется в каждом движении. Никто не говорит громко, никто не позволяет себе расслабиться.

Значит, Герман возвращается.

Он все-таки приедет.

Я вхожу в гостиную и сразу сталкиваюсь взглядами со стервой. Девушка осматривает меня с ног до головы и не спешит двигаться. Она явно смакует момент, а потом скрещивает руки на груди и смотрит на меня с явной усмешкой.

– Ну что, как настроение сегодня? – тянет она, а в ее голосе появляются ядовитые нотки.

Я не идиотка. Она спрашивает не из вежливости. Ее вопрос звучит так, будто на самом деле она интересуется, набралась ли я ума. Усвоила ли урок.

Я беру со стола стакан апельсинового сока и делаю глоток.

– Что ты хочешь от меня? – спрашиваю ее спокойным голосом. – Что я должна делать?

Она довольно усмехается. Хотя следом я замечаю что-то новое, она как будто выдыхает и расслабляется. Словно успела к дедлайну и подавила мое сопротивление в самый последний момент, когда самолет хозяина вот-вот коснется посадочной полосы острова.

– Все просто, дорогая, – говорит она тоном, каким дрессировщики говорят с животными. – Мы продолжим с того места, на котором остановились вчера.

Она зовет охранника, и тот провожает меня в другую часть дома. Длинный коридор, затем массивная дверь, за которой скрывается что-то вроде личного спа-салона. Внутри пахнет дорогой косметикой и маслами. Я узнаю косметолога Софию, которая разговаривала со мной вчера, она кивает мне и указывает, куда мне нужно пройти.

– Раздевайтесь, – говорит она.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Медлю.

– Полностью?

– Достаточно до белья.

Я нехотя расстегиваю одежду. Она молча ждет, наблюдая. И когда я наконец остаюсь в одном белье, она прищуривается, медленно оглядывает меня с ног до головы, словно оценивает товар.

– Хорошая фигура, – говорит она, делая круг вокруг меня. – Но кожа сухая, недостаточно упругая. Вы пьете мало воды?

– Без понятия.

– Ладно, мы это исправим. Ложитесь.

Я опускаюсь на профессиональную кушетку. Она начинает с очищения, потом переходит к эпиляции. Горячий воск касается кожи – не слишком горячий, но достаточно, чтобы я почувствовала неприятное покалывание.

– У вас чувствительная кожа, – комментирует она. – Небольшие покраснения будут, но я нанесу успокаивающее средство, и они быстро пройдут.

Воск застывает, а потом резкий рывок. Я сжимаю зубы, стараясь не вздрогнуть.

– Вы давно в этом бизнесе? – спрашиваю я.

Она замирает, словно не ожидала, что я умею задавать вопросы.

– В этом? – повторяет, немного растягивая слово.

– Много девушек так подготовили?

– Девушки обычно счастливы попасть в мои руки. Я лучший мастер. Я отлично знаю, чего ждут мужчины. Избалованные и богатые мужчины.

– И чего же?

София поправляет перчатку и достает тальк.

– Идеальной гладкости. – Она проводит пальцами по моей коже. – Безупречного лица. Молодости.

Она наклоняется чуть ниже, так что я чувствую запах ее духов.

– Вам уже за тридцать, верно?

Я киваю.

Стесняться своего возраста она точно меня не заставит. Я никогда не делала ставку на красоту и «свежесть», чтобы переживать за то, что я больше не юная двадцатилетняя роза.

– Нужно тщательнее за собой следить, – продолжает она. – Просто массаж уже не поможет.

– Что вы предлагаете? – спрашиваю с усмешкой, но София принимает мой интерес за чистую монету.

Она берет маленькую баночку с кремом и улыбается.

– Биоревитализация. Уколы для увлажнения кожи, избавления от мелких морщинок. Легкий лифтинг. Плазмотерапия для волос.

– Это все? Я думала, для вашей специализации должны быть особые процедуры.

София чуть наклоняет голову, оценивая меня внимательным взглядом.

– Если нужно довести подготовку до совершенства, могу предложить кое-что еще. Во-первых, интимное омоложение. Это лазерная процедура, усиливающая тонус тканей. Улучшает внешний вид и ощущения, делает все более молодым и упругим. Во-вторых, – продолжает она, – эпиляция всех зон. Это, думаю, понятно. Я не выдерживаю и подаюсь вперед, заглядываю ей в глаза.

– А как же процедуры после встреч? – мой голос звучит тише и острее. – Если вы давно в этом бизнесе, то наверняка повидали всякое. Не только красоту и гладкость… но и синяки, увечья…

Ее лицо остается спокойным, почти отстраненным, но я замечаю, как она делает чуть более медленный вдох.

– Вы ведь это тоже исправляете, не так ли? Замазываете, лечите. Делаете так, чтобы никто не заметил.

Она все-таки отводит взгляд, ненадолго, но этого достаточно.

– Я делаю свою работу, – отвечает она ровно. – И делаю ее хорошо.

– Это оправдание? Или вы действительно считаете, что все это – просто работа?

София выдерживает паузу, будто оценивает, стоит ли вообще со мной говорить.

– Ты думаешь, я должна страдать от угрызений совести?

– Об этом лучше подумать вам.

Она чуть наклоняет голову, внимательно меня изучая.

– Знаешь, что я поняла за годы работы? – ее голос становится мягче, почти доверительным. – Женщины любят говорить о морали. О том, что правильно, а что нет. Но в итоге все хотят быть желанными. Даже самые гордые, самые принципиальные.

– О, ну конечно. Все мечтают превратиться в дорогую куклу, подготовленную по высшему разряду.

Она улыбается, но в этой улыбке нет ни капельки тепла.

– Ты можешь злиться, можешь презирать меня… но рано или поздно ты поймешь. В этом мире, где правят мужчины, красота – это оружие. Его нужно уметь держать в руках.

Я смотрю на нее и вдруг понимаю, что она верит в то, что говорит. Она живет этим. Ее цинизм не просто маска, не просто способ выживания – это ее убеждение.

Мир вообще перевернулся. Определенные услуги назвали «эскортом», и вдруг это перестало быть чем-то ненормальным. Опасным. Как будто стоит только поменять название, добавить лоска и немного роскоши – и все, это уже не продажа себя.

После обычного массажа меня усаживают перед зеркалом, начинают наносить макияж и делать укладку. Платье приносят позже. Легкое, почти невесомое, оно струится и выглядит прозрачным. Под него не предусмотрен бюстгальтер, только кружевные трусики.

Я чувствую себя голой в нем.

Но молчу.

– Поторопись, – голос стервы выдергивает меня из мыслей.

Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит оценивающе.

– Нам пора, – добавляет она. – Самолет господина Третьякова уже готовится к посадке.

Меня ведут через длинный коридор, и сперва я думаю, что мы идем в гостиную. Туда, где все уже на взводе в ожидании Третьякова. Но вскоре понимаю, что мы движемся в другую сторону.

Я запоминаю дорогу, на автомате считаю повороты, но потом дверь передо мной распахивается, и я на секунду замираю на пороге.

Это спальня Германа.

Внутри горит лишь приглушенный свет настенных бра. Вокруг глубокие оттенки графита, темное дерево, классическая мебель. За огромным окном постепенно сгущаются сумерки. Меня так долго готовили к этой встрече, что день почти закончился.

Я смотрю на себя в зеркало, висящее напротив кровати.

Ну что?

Меня сейчас можно снять для глянцевого журнала. У меня гладкая, сияющая кожа, а волосы уложены так, что хочется запустить в них пальцы. Губы слегка блестят, подчеркивая форму. И это платье… откровенное, сексуальное, вызывающее, как порок. Оно подчеркивает изгибы моего тела и почти ничего не скрывает.

Если бы я сейчас встречалась с любимым человеком, я бы хотела, чтобы он увидел меня такой. Манящей. Горячей.

Но у меня не свидание.

И Герман больше не мой любимый мужчина.

Я подхожу к окну, приоткрываю тяжелые шторы и всматриваюсь в сумерки. Я нервничаю, хотя мне нужно быть собранной и сильной. Очень сильной. Я не отворачиваюсь от окна и вскоре вижу их. Извилистая дорога вдруг оживает под светом фар. Кортеж из трех черных внедорожников движется на большой скорости. Через несколько минут ворота у дома раскрываются, впуская их внутрь.

Я наклоняюсь ближе, не желая пропустить ни одной детали. Дверцы машин открываются. Из первого джипа выходят охранники, крупные мужчины в строгих темных костюмах. Они осматривают периметр, готовые в любой момент среагировать. Но мое внимание приковано к другой машине. Задняя дверца второго внедорожника раскрывается, и я сразу понимаю: это он.

Третьяков.

Он выходит неспешно, но в его движениях читается непоколебимая уверенность. Высокий, сильный, с той особенной харизмой мужчины, который привык к власти и к тому, что мир склоняется перед ним. На нем черное поло, подчеркивающее широкие плечи, и темные джинсы, сидящие идеально.

Я не вижу его глаз, но знаю, что они должны быть холодными. Почти что черными. Я даже с такого расстояния чувствую его настроение. Оно проходит электрическим разрядом по кончикам моих пальцев. Я непроизвольно сжимаю руки в кулаки и шумно выдыхаю.

Да, Алина.

Дыши.

Дыши.

Ты со всем справишься.

Ты уже справлялась и видела его в плохие дни. Ты знаешь, как нужно с ним обращаться.

Просто вспомни, просто найди к нему ключик…

К Герману выходит Барковский. Он что-то говорит боссу, но Третьяков даже не смотрит на него. Вместо этого он осматривается, будто проверяет, все ли здесь так, как должно быть. Барковский продолжает говорить, но ответа так и не получает. Герман проходит мимо него, даже не замедлив шаг.

Третьяков входит в дом.

Я понимаю, что осталось совсем мало времени. Хотя минуты теперь тянутся невыносимо медленно. Ожидание становится пыткой. Я представляю его приближающиеся шаги, его взгляд, его голос. Я воспринимаю эту встречу как схватку, которую должна выдержать.

Я не буду убегать.

Не буду отводить глаза.

Не буду бояться.

Проходит полчаса. Может, чуть больше.

И наконец, замок в двери щелкает.

Я поворачиваюсь и вижу, как на пороге появляется Герман Третьяков.

Пульс все-таки разгоняется до запредельных значений, в первое мгновение становится так мало воздуха, что мне даже кажется, что я не смогу устоять на ногах. Но эта волна быстро сходит, я беру себя в руки.

Третьяков переступает порог, и воздух в комнате меняется. Гроза становится еще ближе, уже пахнет ее всполохами в воздухе… Герман останавливается и смотрит на меня. Долго. Пристально.

Я не двигаюсь, не отвожу взгляда, только ощущаю, как внутри все сжимается от напряжения. Он не спешит. Его взгляд медленно скользит по мне, задерживается на моем лице, потом на ключицах, на вырезе платья, на том, что под ним.

Уголки его губ дергаются. То ли усмешка, то ли довольная полуулыбка. Он видит перед собой красивую игрушку, тщательно подготовленную к встрече с ним.

– Тебе идет, – бросает он цинично.

Я молчу.

Он подходит ближе. Двигается спокойно, расслабленно, словно все это уже решено. Словно я – лишь часть сценария.

– Так лучше, – продолжает он. – Лучше, чем когда ты была в строгом костюме.

– У тебя всегда были проблемы со вкусом, Герман, – отвечаю и вглядываюсь в его лицо, ловя каждую крупицу его реакции.

– А у тебя с правдой, малышка. – Он приближается ко мне с усмешкой, а мне стоит больших усилий остаться на месте. – Ты ведь не просто врала мне. Ты залезла мне в голову. Считала себя самой умной. Пыталась лечить меня, сеансы проводила.

Его улыбка становится ядовитой и пугающей.

Я вижу в ней, как тают мои надежды справиться с этим мужчиной и что-то сделать с ненавистью, которую я поселила в его жестоком сердце.

– Теперь моя очередь, – добавляет он. – Давай проведем сеанс, Алина. Посмотрим, насколько ты хороша в том, что делала.

Он делает шаг вперед, и прежде, чем я успеваю среагировать, его рука обхватывает мою шею. Крепко, властно, не позволяя увернуться. Вторую ладонь он опускает ниже, проходит по ключице и находит завязки моего тонкого платья.

– Разве не так ты работала со мной? – продолжает он, пристально наблюдая за моей реакцией. – Сначала внушала доверие, а потом стягивала слой за слоем, пока не добралась до самого нутра. Только ты делала это словами, а я сделаю иначе.

Он дергает завязки и скидывает с моих плеч полупрозрачную ткань. Его крепкие горячие пальцы тут же наливаются нечеловеческой силой, стоит мне только попробовать дернуться. Он прижимает меня к себе и заставляет остаться на месте, продолжая поглаживать мою кожу.

– Ты ведь знаешь, что в терапии главное? – спрашивает он с насмешкой, опускаясь к моему уху. – Полное раскрытие. Полное доверие. Пациент не должен ничего скрывать от врача.

– Герман…

Он грубо приподнимает меня, так что между нашими лицами остается всего пара сантиметров. Но целая пропасть из ярости, боли и растерзанного доверия.

– Так что ты сегодня раскроешься передо мной, доктор, – произносит Герман, смотря мне в глаза и кладя большой палец на мои губы. – По-настоящему.

– Выгнись.

Я медлю, и он касается моего подбородка, направляя его вверх.

– Я сказал, выгнись.

Я напрягаюсь, но подчиняюсь, выгибаюсь, ощущая, как тонкая ткань скользит по телу.

Я чувствую страх. В нем что-то окончательно надломилось, сделало его совершенно чужим и далеким. Это осмысление приходит так некстати, что я теряюсь в первое мгновение и поддаюсь ему. Чувствую рядом с собой властного, жестокого мужчину и рефлекторно подчиняюсь тому, кто намного сильнее меня. Инстинкты выходят на первый план. Как при крушении. Простые люди сразу понимают, кто лидер в их стае, и начинают ловить каждое его слово и беспрекословно слушаться, чтобы выжить.

А мне тоже нужно выжить.

В его горячих руках и под его тяжелым темным взглядом.

Его руки скользят по моему телу жадно, цинично, не оставляя выбора. Я чувствую, как он прижимает меня к себе, потом наклоняет, направляя к кровати.

– Подожди… – шепчу я, но он лишь усмехается и крепче сжимает мои бедра.

– Тебе нужно время? Не смеши меня. Ты давно готова.

Его губы находят мою шею, дыхание обжигает кожу. Мужские пальцы смело скользят вниз, показывая, насколько далеко он может зайти.

– Ты хотела сеанс? Ты его получишь, – его голос становится глубоким, полным угрозы и обещания.

Я судорожно вдыхаю, собирая остатки здравого смысла, и провожу пальцами по его плечам. Не отталкиваю. Нет, это не сработает. Мне нужно другое.

– Герман…

– Что Герман? – он усмехается. – Я не хочу разговаривать, малышка. Я наговорился с тобой на три жизни вперед. И с тобой опасно говорить, за это приходится слишком дорого расплачиваться.

В его глазах мелькают искры. Мне на мгновение кажется, что он даже сдерживается. Он хочет не просто взять меня, жестко и собственнически, как будто я всего лишь развлечение на одну ночь, а хочет сделать мне больно. Такие мужчины, как Герман, всегда берут оплату за предательство кровью. Но он держится. Он даже сжимает так, что остается на тонкой грани между игрой в подчинение и настоящим насилием. Он давит, показывает, что у меня нет выбора, но не переходит черту.

– Ты боишься, – констатирует Третьяков, скользя пальцами по моей ключице, затем ниже, к линии груди.

– Тебе разве нравится, когда тебя боятся девушки? Всегда думала, что ты не такой человек.

– Для тебя я сделаю исключение.

Его рука перемещается ниже, оглаживает изгиб талии, скользит по моему бедру. На мне совсем не остается одежды, легкое платье разошлось в запахе и упало на кровать, остались только кружевные трусики. Я вспоминаю о них, когда пальцы Германа цепляют тонкую полоску. Я сразу дергаюсь, но из-за этого только сильнее наталкиваюсь на его каменную грудь.

Ему удается закрыть собой все вокруг. Он практически лежит на мне, и от его сильного тела исходит жар. Это выматывает и вынуждает путаться. Я чувствую злость, даже ярость из-за того, что он заставляет меня проходить через это, играется со мной, словно я всего лишь вещь, но в то же время я чувствую его запах. Он не изменился, если в его глазах незнакомая пропасть, в которой больше всего ненависти и боли, то запах его кожи остался прежним. Я помню, как чувствовала его на собственных ладонях, на всем теле после долгих ночей. Я была мокрой в его объятиях и была вся пропитана его запахом и страстью.

– Нет, нет. – Я царапаю его ладонь, впиваясь в нее со всей силы, когда он собирается сдернуть с меня белье. – Герман…

Он замирает на мгновение. Как будто в его голове тоже всплывают неподходящие воспоминания. И там моя искренняя мольба еще чего-то стоит. Она заставляет его остановиться и ослабить схватку.

Черт, это действительно так.

В нем тоже живут инстинкты из нашего прошлого. Во мне еще живет то ли правда, то ли мираж, что это мой мужчина. Все то, от чего я сбежала два года назад, потому что знала, что иначе не смогу справиться с ним. А в нем осталась вот эта уязвимость. Мимолетная крупица, которую я чувствую прямо сейчас. Он реагирует на мой голос и смотрит куда-то поверх моего плеча. Но я знаю, что это ненадолго. Как я научилась справляться со своей тягой к нему, так и он переступит через наше общее прошлое.

– Ты не хочешь этого, – шепчу я, поднимая на него взгляд.

Он нависает надо мной, мощный, сильный, уверенный в себе. Его ладонь ложится мне на живот, и я вздрагиваю от неожиданности. Он чувствует это. Конечно же, чувствует.

– Правда? – Его брови чуть приподнимаются, а в уголки губ впивается ядовитая усмешка.

Я медленно, очень осторожно провожу пальцами по его предплечью, стараясь не делать резких движений и используя секундное затишье.

– Ты же не любишь, когда все просто, Герман. – Я смотрю ему в глаза, зная, что сейчас решается все. – Тебе нужно больше, ты хочешь растянуть удовольствие. Разве не так?

Еще мгновение тишины. Но он все-таки делает движение. Герман прижимает меня к матрасу, выбивая из моих легких весь воздух.

– Хочешь заинтриговать меня? – его голос звучит лениво, но я чувствую, что мои слова подействовали на него.

Его пальцы впиваются в мое тело. Не настолько сильно, чтобы оставить следы, но достаточно, чтобы я чувствовала его власть.

– Хорошо. Давай, доктор, – его низкий голос получает оттенок опасной насмешки. – Ты же любишь копаться в чужих головах. Что ты хочешь предложить? Что видишь во мне сейчас?

Я замираю, собираясь с мыслями. Он провоцирует, я понимаю это.

– Злость, – отвечаю, поднимая взгляд. – Ты зол.

Он усмехается, наклоняется ниже, его дыхание горячей волной проходит по моей коже.

– Разумеется, зол. Ты врала мне. Ты считала себя умнее, верно? Считала, что можешь играть со мной?

Его ладонь скользит по моей щеке, затем жестко обхватывает подбородок, заставляя меня смотреть в его глаза. В этих глазах нет жалости. Вообще больше нет никаких эмоций, словно он запретил себе чувствовать хоть что-то наедине со мной.

– А теперь думаешь, что я должен простить тебя? – продолжает он. – После всего?

– Нет, – признаю я. – Ты не должен меня прощать.

Его брови слегка поднимаются.

– Вот как? – Он насмешливо наклоняет голову. – Интересный поворот.

– Но и ты не хочешь просто сломать меня, – говорю я осторожно. – Не сразу.

Он останавливается на долю секунды. Я вижу, как в его глазах что-то мелькает. Может быть, сомнение, а может… Черт, я не могу прочитать его.

– Ты хочешь больше, – продолжаю, пытаясь сохранить самообладание. – Не просто тело. Ты хочешь видеть, как я сдаюсь. Как перестаю сопротивляться.

Он наклоняется ближе, его губы касаются моей кожи.

– Как банально, – шепчет он, а его ладонь жестко скользит по моей спине, изучая, запоминая каждую реакцию. – Не думай, что контролируешь ситуацию. С этим покончено раз и навсегда.

Герман вдруг замедляется. Его хватка ослабевает, пальцы скользят по моей коже, но не жадно, а словно задумчиво. Он не отстраняется сразу, но я чувствую, как меняется его настрой. Он словно обдумывает что-то. Наконец, он отстраняется, встает с кровати и выпрямляется, нависая надо мной.

– Я хочу использовать тебя по-другому, – говорит Третьяков.

– Как?

– Ты слишком талантливая и искусная стерва, чтобы быть просто шлюхой, – отвечает он.

Я сжимаю губы, но молчу.

– Ты во вкусе Романа Лебедева, – добавляет он, бросая это имя так, будто оно должно мне о чем-то сказать. – Он тоже любит породистых кобылиц. Ему нравится, когда у девок подвешен язык и они знают хоть что-то, кроме брендов.

Я ровно дышу, не позволяя эмоциям выдать меня. Ему удалось удивить меня и выбить почву из-под ног, я не ожидала, что наш разговор повернет в такую сторону. Я медленно спускаю ноги на пол, садясь на кровати, и не торопясь накидываю на себя платье.

Герман наблюдает за каждым моим движением, а потом усмехается.

– Оно прозрачное, – говорит он лениво, почти равнодушно.

Я вскидываю на него взгляд.

– Я в курсе, – огрызаюсь. – Мой гардероб теперь состоит только из таких тканей.

Германа это нисколько не трогает.

– Так случается, малышка, когда слишком многое скрываешь и тебе перестают доверять.

Его слова впиваются в меня, и я смотрю на него с лютой злостью. Между нами повисает пауза. Воздух становится вязким, напряженным, как перед грозой.

– Так что ты хочешь от меня? – выдыхаю с раздражением.

– Если ты достанешь из Лебедева всю нужную мне информацию, я отпущу тебя.

– И как именно я должна это сделать?

– Тебе просто нужно залезть ему в голову. Так же, как и мне.

Я едва сдерживаю нервный смешок.

– Используй любые средства. Можешь сосать ему или подвергать гипнозу – мне плевать. Главное, чтобы он ничего не заподозрил. Выуди из него все, что мне нужно.

– Подожди… – я медленно качаю головой, словно пытаясь забыть его слова. – То есть ты хочешь подложить меня под другого мужика?

Герман всегда был собственником. Безжалостным, бескомпромиссным, он никогда не делился. Ни с кем. Я готова поверить в его ненависть, в его жажду мести. Но в то, что он позволит другому мужчине дотронуться до меня, – нет.

Но он не выглядит разъяренным. Не выглядит, будто это дается ему с трудом. Он просто… уверен.

– Он не извращенец, – бросает он, застегивая рубашку. – Много платит, мало требует. Никакой экзотики или боли. Просто секс.

Я чувствую, как внутри все холодеет. Но я упрямо стараюсь не показать свой шок, поэтому отвечаю ему нервной шуткой.

– У тебя остались нормальные приятели? – бросаю, не подумав.

– Он мне не приятель, а конкурент. А может, и предатель.

Герман вынимает телефон из кармана и бегло просматривает сообщение, его лицо при этом остается непроницаемым. Я не могу прочитать, что там, но это уже не имеет значения.

Все и так становится предельно ясным. Я была уверена, что меня готовили для него. Для Третьякова. Что все, что со мной сделали, было ради нашей встречи. Но теперь оказывается, что цель была иной. И мне предстоит встреча с другим мужчиной.

Я глубоко вдыхаю и судорожно выдыхаю.

– Узнаю тебя, Герман, – произношу выцветшим голосом. – Изворотливый, умный сукин сын.

Он лишь чуть поворачивает голову в мою сторону.

– Двойная выгода, да? – продолжаю я. – Ты и мне отомстишь, и используешь мои навыки в своих целях.

Я складываю ладони, как будто хочу поаплодировать ему.

– Браво, просто браво. Только надеюсь, ты хорошо подумал и сможешь довести свой план до конца.

Герман наконец поднимает на меня взгляд.

– Что мне может помешать?

Я встаю с кровати, позволяя платью плавно скользнуть по телу, но не тороплюсь запахнуть его сильнее. Пусть видит.

– Ревность, – говорю я, подходя ближе. – Жгучая, собственническая, мужская ревность.

Герман не двигается, но его глаза вспыхивают. На какое-то мгновение мне даже кажется, что я зацепила что-то внутри него.

Но он быстро берет себя в руки и усмехается:

– Посмотрим, Алина. Посмотрим.

У меня нет доступа в интернет, и это сильно усложняет дело. Я не могу ничего узнать о Романе Лебедеве, а его имя мне ничего не говорит. Хотя тот момент, что он водится в тех же кругах, что и Третьяков, не обещает ничего хорошего. Вообще вся сложившаяся ситуация обещает только трудности, проблемы и испытания.

Чтобы не расклеиваться, я обращаю внимание на малейшие уступки. В моем гардеробе появляются два нормальных платья, и это уже хороший знак. Я связываю это с тем, что подходит час икс и, видимо, у Лебедева не такие вкусы, чтобы девушки сразу появлялись перед ним голыми. Если это так, то у меня появляется шанс. Я в любом случае буду сопротивляться и не лягу в постель с незнакомым мужчиной, но если есть возможность сыграть в более интересную партию, то я сделаю все от меня зависящее.

Во мне даже просыпается азарт.

Мне очень хочется, чтобы Герман пожалел, что вообще ввязался в эту игру. Я не хочу быть жертвой в его жестокой сказке, я хочу перевернуть роли и доказать ему, что, если противник не носит брюки, это еще ничего не значит. После его поступков – после того как он запер меня на острове и приказал относиться ко мне как к девушке для досуга – у меня теперь развязаны руки. Раньше я прятала подальше угрызения совести и думала, что, может, стоило выбрать другой путь и попробовать уйти от него не так радикально. Я не была виновата в перестрелке, которая случилась в день моего бегства, я не предавала его, но я стала катализатором этой ситуации. И это изводило меня, тянуло тонкие, хрупкие нити в прошлое, в котором он был моим мужчиной.

Но сейчас я вижу, что была абсолютно права. Он животное. Жестокое, расчетливое, любящее только подчинение. Другой человек не выжил бы в его мире или остановился на ступеньке подчиненного, как Барковский, но это в любом случае его выбор. А свой я уже сделала. Еще два года назад.

И я накажу его за то, что он захотел вернуть меня и сыграть в изощренную месть.

Есть женщины, которых нельзя унижать. И я из таких.

Я тоже умею играть умно, изощренно и с необходимой жестокостью. Я не буду безропотной малышкой в этой истории. Мне никогда не нравилось, когда за меня решают. Я никогда не нуждалась в папике, и с Германом меня свела не тяга к беззаботной жизни, в которой можно только выбирать наряды и украшения и ни в чем себе не отказывать, обменивая все это на право голоса. Когда я поняла, что рядом с ним будет только это и когда гормоны перестали бить наотмашь, я начала искать указатели на «выход».

Что ж.

Их придется искать снова.

Я накидываю на тело шелковое платье красивого оливкового цвета. Оно оттеняет легкий загар, который успел появиться на моей коже. И оно на тонких бретельках, но длинное, подол даже цепляет пол. В этом есть свое очарование. Выглядит и правда шикарно, с акцентными украшениями оно вовсе будет смотреться как вечернее.

Я выхожу из спальни, когда уже зажигают свечи. В доме стало еще больше людей, появился персонал самого Лебедева. Они прилетели вместе с Германом, чтобы убедиться, что все готово для их босса и ему будет комфортно. Все делается по высшему классу, и вопрос безопасности тоже под особым контролем. Появляется целая пачка новых парней грозного типажа. Все они молчаливые и суровые, но ведут себя поприятнее, чем охранники Германа. Никаких косых взглядов и грязных усмешек. Когда смотришь на них или случайно пересекаешься, скорее появляется ощущение, что мы все тут на одной ступеньке. Обслуживаем важных гостей. Работаем на них.

– Что это? – спрашиваю у официанта, который заканчивает сервировку стола для ужина, и киваю на большую тарелку с архитектурным шедевром.

– Фугу-сакаяки с кремом из юдзу и золотым листом, – отвечает он с легкой гордостью. – Это блюдо шеф готовит только для избранных ужинов. Жареная рыба фугу, нарезанная в виде раскрытого цветка, – он кивает на тонкие лепестки, выложенные в форме хризантемы, – подается на подогретом керамическом камне.

Тонкий пар струится по краям блюда, обволакивая. Рядом лежит маленький черный шарик на ложке из слоновой кости.

– Это крем? – уточняю.

– Да. Юдзу с мизу-сею, слегка острый. Его нужно положить в центр цветка, и тогда вкус раскроется полностью.

Я чуть улыбаюсь. Интересно, кто тут кому раскроется первым: фугу, план Германа или… мой собственный?

Я наблюдаю за последними приготовлениями и вскоре узнаю уже привычный шум. Приезжают машины, и, что удивительно, я не вижу Третьякова. Он не появляется в доме, и я не слышу, чтобы его голос доносился с улицы. А вот баритон Барковского я узнаю. Его отправили встречать важного гостя. Он монотонно говорит принятые для такой ситуации вещи, но его голос остается сухим и безэмоциональным.

– Мне можно выпивать? – спрашиваю у Веры, которая как раз заходит в гостиную с подносом.

– Я уточню, – сообщает она, опуская глаза.

Понятно.

Правила не поменялись, и мне почти ничего нельзя. Вера не говорит прямо, способная лишь на такой вежливый отказ. Я подхожу к столу и провожу ладонью по белоснежной скатерти. Декорации уже готовы, осталось только дать отмашку для начала представления.

Я поворачиваюсь к зеркалу в толстой золотой раме и внимательно оглядываю себя. Остаюсь довольна своим внешним видом, хотя блеска в глазах не хватает. Но сейчас было бы странно, если бы я пылала энтузиазмом и предвкушением чего-то прекрасного. Не та ситуация. Поэтому многие девчонки, которые крутятся в кругах богатых мужчин в роли красивого блюда к вечеру, и забываются как могут, и в лучшем случае это всего лишь алкоголь.

– Мне сказали принести вам это, – произносит официант, который возвращается с напитком для меня.

Я скептически смотрю на высокий бокал из тонкого стекла. В нем плещется светлая жидкость с нежно-розовым оттенком, почти прозрачная.

– И что это? – спрашиваю, предчувствуя, что вот-вот нарвусь на очередную мини-экскурсию по достижениям высокой кухни.

– Основу составляет настой лепестков пиона. Также добавлен светлый нектар личи, несколько капель розовой воды, а для акцента дымка из маракуйи и лимонной мяты.

– Алкоголя здесь нет, в общем, – усмехаюсь, но пробую напиток.

Он оказывается легким и приятно сладковатым. Я кивком показываю официанту, что мне больше ничего не нужно, и оборачиваюсь на шорохи приближающихся шагов.

Так это и происходит.

Я встречаюсь глазами с Романом Лебедевым именно в этот момент. Когда делаю полуоборот и прикасаюсь губами к бокалу. Я сразу понимаю, что это он. Не потому, что он вошел с охраной или кто-то его назвал. Просто он не похож ни на кого здесь.

Лебедев производит совершенно иное впечатление, не то, к которому я привыкла рядом с Германом. Он не давит энергетикой, не заполняет собой пространство, не требует внимания. Наоборот, его спокойствие – это то, что цепляет. Он словно пришел не из мира криминала и риска, а из другого бизнеса. Тоже крупного и успешного, но другого.

На нем мягкий кашемировый пиджак, хорошо сидящие темные брюки, дорогая обувь. Он не носит власть как броню. Скорее он дышит ею, как воздухом. Легко, непринужденно. В нем нет той нервозной собранности, как у людей, которым постоянно нужно что-то контролировать. Он не проверяет, не оценивает. Он просто смотрит. И смотрит внимательно, с интересом.

Когда наши глаза встречаются, я ощущаю, как во мне что-то отзывается. Он выглядит уравновешенным – вот что самое главное. Его каштановые волосы немного растрепаны, как будто он не слишком следит за укладкой, на скулах угадывается легкая щетина, а в уголках глаз прячется усталость.

Я отвожу взгляд и делаю глоток. Пытаюсь осознать факты, которые только что получила. Надо выбрать стратегию своего поведения рядом с ним. Надо. А вот начать сразу с фальшивой ноты нельзя ни в коем случае.

– Господин Лебедев, – доносится позади меня, и я слышу, как кто-то подступает ближе. – Позвольте представить вам Алину. Она будет… сопровождать вас на этом этапе сотрудничества.

Я поворачиваюсь, поднимая взгляд, и вижу, как он поднимает бровь. Слегка. Почти незаметно. Но я это улавливаю. Он смотрит на меня не оценивающе, не хищно, как это часто бывает. Он изучает. Как будто листает новую книгу, которая может оказаться интересной, а может скучной. И в этот момент я понимаю: если я сейчас скажу что-то пустое, он закроет книгу.

Я наклоняю голову, позволяя себе легкую, непринужденную улыбку, и подаю руку.

– Добрый вечер, Роман, – произношу. – Я к вашим услугам, я часть пакета «все включено» на время вашего отдыха.

Он усмехается, а его взгляд чуть заостряется. Следом он берет мою руку, не сжимает слишком сильно, но и не отпускает сразу. Его пальцы теплые и уверенные. Лебедев смотрит на меня чуть дольше, чем это прилично для светского приветствия. Но зато я понимаю по его глазам, что Третьяков не соврал, я действительно в его вкусе. Это упрощает задачу, потому что по мосту моментальной симпатии легче всего влететь в чужое сердце.

– Все включено? И что в этом «пакете» самое ценное?

– Умение слушать, – отвечаю ровным голосом, без приторного желания угодить или заинтриговать. – А после говорить ровно то, что человек хочет услышать.

– Тогда это не из дешевых услуг, – он смеется и дает знак своему человеку, чтобы он пока прогулялся.

– Да, я умею создавать иллюзии, в которых приятно пребывать. Хотя могу сделать и наоборот.

– Наоборот?

– Я умею говорить и то, что человек боится услышать.

Роман слегка наклоняет голову, будто оценивает вес сказанного.

– Значит, ты умеешь быть честной? – спрашивает он.

– Только если это входит в пожелания клиента, – парирую, не меняя тона. – Но обычно просят ложь. Более удобную, более ласковую.

– Ты умеешь лгать ласково?

– В этом весь смысл. Красиво, убедительно, со вкусом.

Он усмехается и отпивает из бокала. На его лице все еще сохраняется легкая отстраненность, но я вижу, что я его заинтриговала.

– Интересный подход. Не слишком ли сложно для такой работы?

– Я все равно не умею по-другому, – мягко отвечаю. – Я слишком наблюдательная.

– Да?

– Я читаю людей, как вы, наверное, читаете отчеты и балансы. Только вместо цифр – взгляды, интонации, движение пальцев по бокалу. Например, вы чуть нервно прижали безымянный палец к стеклу, когда я упомянула ложь. Значит, с этим у вас не все просто. Возможно, кто-то недавно солгал вам, но вы успели распознать это. И теперь желаете понять, как это далеко могло зайти.

Он молчит. Несколько долгих секунд.

– Любопытно, – произносит он с почти искренним удивлением. – Третьяков превзошел себя на этот раз, таких девушек мне еще не показывали.

Я так и не пересекаюсь с Германом. Когда за столом появляется намек, что вот-вот начнутся серьезные разговоры, всех девушек и лишний персонал просят удалиться. Я выхожу из гостиной и вижу перед собой стерву. Она складывает руки на груди и кивает мне таким образом, словно она мой работодатель и она очень довольна мной.

– Я еще могу все испортить, – бросаю ей, чтобы она не расслаблялась. – Так бывает, когда связываешься с непрофессионалами. А я не профессионалка. А Герман не будет разбираться. Когда он в гневе, ему плевать на все доводы, он вообще не умеет прощать. Так что ты ходишь по тонкому льду вместе со мной.

Мне удается стереть с ее ухоженного лица довольную улыбочку. Она кривит губы, но медлит с ответом. Потом переводит взгляд на свою ладонь, проверяя свежий маникюр.

– Спальня Лебедева на втором этаже. Дверь в конце коридора. Она там одна, не перепутаешь.

– Мне ждать его там? А если я засну?

Я помню подобные мужские посиделки, когда встречалась с Германом. Деловые вопросы плавно перетекали в отдых, превращаясь в шумные вечеринки или покерные турниры. Лебедев может вернуться вовсе под утро.

– Вот это точно будет непрофессионально, – фыркает стерва.

– Ладно, давай серьезно. Ты что-нибудь знаешь о нем? – я решаю использовать возможность и начинаю говорить спокойным тоном. – О Лебедеве? Что он за мужик? У меня отобрали телефон, и я вообще не понимаю, с кем имею дело.

– Ты же психолог…

– Понятно. – Я делаю шаг, проходя мимо нее.

Но стерва в последний момент касается моего локтя, привлекая внимание. Видимо, вспомнила, что под нашими стопами действительно общий тонкий лед.

– Я не работала с ним напрямую, поэтому знаю только то, что слышала от других, – бросает она, глядя в пустоту поверх моего плеча. – Его компания называется Orbis Terra. Она зарегистрирована в Сингапуре, но имеет офисы по всему миру: Лондон, Стамбул, Дубай, Цюрих. Бизнес гибридный. Технологии, логистика, цепочки поставок, юридические прокладки. Он двигает грузы, которые никто не должен видеть, но формально все чисто. Он белый воротничок с руками по локоть в золоте.

– Контрабандист?

– Стратег, – поправляет она. – Играет вдолгую. Такие не пачкают руки и стараются всегда оставаться над схваткой. У него есть связи, которых нет даже у Германа. Он умеет делать так, чтобы о нем говорили шепотом, и ни в одном уголовном деле его фамилия не всплывает. О нем вообще почти нет слухов. Ни зверств, ни крови, ни пропавших людей.

Я киваю. Запоминаю.

– Он вдовец, – добавляет стерва после паузы. – Три года назад он потерял жену. Нелепая жуткая смерть… Они отдыхали на Сейшелах, отплыли на частной яхте и взяли с собой инструктора для погружения. У нее оказался баллон с неисправной вентиляцией. Ее не успели поднять на поверхность, все произошло слишком быстро…

Мне становится не по себе от таких подробностей. У меня проходит мороз по коже. И хуже всего оттого, что за стенами плещется океан. Сейчас звук его накатывающих волн кажется угрожающим.

– Вот почему говорят, что о нем почти нет слухов. Почти – это инструктор. Тот пропал после трагедии. Но все понимают, что Лебедев спустил на него своих собак. Говорят, он стал другим после смерти жены. Закрылся. Бросил половину направлений, уволил десятки людей. Остался только костяк. С тех пор рядом с ним не видели постоянную спутницу. Даже эскорт берет редко.

Я не спрашиваю больше ни слова. Просто ухожу прочь от ее голоса, от ее удивительной осведомленности и от напряжения, которое повисло в воздухе.

Комнату Лебедева оказывается легко найти, она самая просторная и занимает все правое крыло. И она готова. Я вижу, что его чемоданы уже разобрали. Лебедев явно предпочитает спокойные цвета в одежде. Чтобы это понять, достаточно бросить один взгляд на его гардероб. Серые, бежевые, угольные оттенки. Все так по-мужски лаконично. Одежды вообще немного, всего несколько мягких, «курортных» рубашек, пара шорт да легкие чиносы.

Я решаю проверить еще одну деталь, пока у меня есть время. Я подхожу к кровати и осматриваю его тумбочку, потом заглядываю под подушку. У Германа в таких местах с легкостью можно было найти оружие. Но у Лебедева нет таких привычек. Я выдыхаю с облегчением.

Что еще?

Мини-бар пуст. Абсолютно. Ни бутылки, ни капли. Словно был приказ убрать весь алкоголь. Рядом на стеклянном столике стоит тарелка. В ней валяется несколько упаковок презервативов. Брошенные, словно чек после ресторана.

Я поворачиваю в ванную и зажигаю мягкий свет. Тут тоже успели расставить его вещи. Увлажняющий крем, бритвенный лосьон, зубная щетка. И упаковка антидепрессантов.

Я опускаюсь в кресло, поджав под себя ноги. Свет в комнате приглушен, поэтому кажется, что все вокруг затаилось в предвкушении. За дверью слышны отдаленные шаги, еле уловимые голоса. Дом живет своей жизнью, а я жду. Жду, когда он придет.

Но время становится тягучим, как мед, и даже собственные мысли начинают звучать тише. Медленнее… С каждым мгновением я все глубже проваливаюсь в сладкую дремоту. Голова опускается на подлокотник, веки тяжелеют.

Я засыпаю.

Я понимаю это в тот момент, когда чувствую чужое прикосновение. Не могу разобрать, сколько успело пройти времени, но хотя бы вспоминаю, где нахожусь. Я не открываю глаза, только чувствую, как меня уверенно поднимают. Мужские руки, сильные, горячие и не грубые…

Лебедев?

Интуитивно понимаю, что это он. Да и кто еще может быть? Я выжидаю, делая вид, что не проснулась, но в следующее мгновение мне становится не по себе. Я чувствую его запах. И это не одеколон, не запах тела, не табак. Это горький, тяжелый запах алкоголя, въевшийся в пространство между нашими телами.

Черт.

Он, наверно, пьян в стельку.

Сердце делает лишний удар. Я не двигаюсь. Просто жду. Что он сделает?

Но он делает только одно: укладывает меня на кровать и отпускает мое тело. Я чувствую, как он медленно отстраняется. Я открываю глаза и вижу, как он сжимает в ладонях плед. Он замечает, что я не сплю, и останавливается. Смотрит на меня сверху, а тень от его высокой фигуры падает на подушку.

– Испугалась? – спрашивает он спокойно, не отводя взгляда.

Я киваю.

– Я… почувствовала запах алкоголя, – признаюсь.

Он опускает глаза на свою рубашку, чуть скривив губы.

– А, это. – Пауза. – Я не настолько пьян, чтобы от меня разило. Официант пролил на меня виски.

Я тоже обращаю внимание на его рубашку. Теперь замечаю расплывшиеся пятна на ткани, которые смотрятся как улики. Да. Похоже на правду. Подтеки еще не до конца высохли.

– И что стало с официантом? Он жив? – спрашиваю с легким прищуром, не удержавшись от иронии.

Он коротко смеется. И делает это так тихо, что я понимаю, что он чертовски устал.

– Жив. По крайней мере, был, когда я уходил.

Я не продолжаю эту тему. Не хочу думать о том, что с ним могут сделать за такую оплошность. Облить важного гостя на приеме Германа… Ох, бедняга. Третьяков не выносит, когда кто-то допускает ошибки. Особенно если он платит этим людям деньги.

– Прости, я заснула, – добавляю, а потом глупо улыбаюсь. – Черт, я ничем не лучше этого официанта. Мы с ним просто удивительные профессионалы, знаем, как скрасить вечер клиента.

Это и правда смешно.

Лебедев отвечает усмешкой, а потом наклоняется ко мне и касается ладонью моего лица. Я замираю от неожиданности, но почему-то позволяю ему трогать себя. Он проводит пальцами по моей щеке, а в его взгляде открывается новая глубина. Я отвожу глаза, чтобы не занырнуть в нее. От греха подальше…

– У тебя красивая улыбка, – произносит он и уводит пальцы к моей нижней губе, очерчивая контур. – Очень…

Он убирает руку и отходит к креслу, в которое буквально падает. Я смотрю на это с недоумением. Он явно скоро заснет, а вокруг кроме кровати есть еще два больших дивана.

– Может, тебе лучше лечь? – говорю, приподнимаясь на локте.

– Нет, мне лучше так, – отрезает он.

Я смотрю на его позу и не верю, что здоровый мужик сможет нормально выспаться и отдохнуть в кресле. В дизайнерском кресле, которое вообще не создавалось для удобства. Я снова оглядываю его мощный силуэт и вдруг вижу, как он широко расставил ноги, руки тоже развел в разные стороны, бросив их на подлокотники, а голову откинул так, что его взгляд теперь направлен в потолок.

В такой расслабленной позе самое подходящее – ждать расслабляющего массажа.

Или…

Я ничего не понимаю в том, как работают эскортницы. Но вся эта ситуация… Передо мной мужчина, комфорт и удовольствие которого – моя работа, во всяком случае он так думает.

Он все-таки ждет от меня каких-то действий? Поэтому дотронулся до рта, а теперь удобно устроился в кресле?

– Ты на что-то намекаешь? – спрашиваю прямо.

Лебедев чуть поворачивает голову в мою сторону и смотрит прямо в глаза. Ему требуется некоторое время, чтобы понять, о чем я спрашиваю.

– Нет, – наконец отвечает он. – Если мне будет что-то нужно, я скажу.

– Значит, ты правда собрался спать в кресле?

– У меня много странностей, Алина, не обращай внимания.

Наверное, это самая странная ночь в моей жизни.

Мне удается временами засыпать, но из-за нервозности я то и дело просыпаюсь. Причем Лебедев не пугает меня, хотя я осознаю, что слишком мало его знаю и не стоит расслабляться. Но мой профессиональный и личный опыт подсказывает, что варианта лучше не стоило и ждать. Он адекватен, спокоен и не кинулся на меня, как на кусок мяса.

Но он тоже беспокойно спит. Первые два раза, когда я открываю глаза, я застаю его в кресле в полудреме. А вот на третий раз кресло оказывается пустым. Я приподнимаюсь на кровати и быстро оглядываюсь по сторонам. Из ванной не доносится никакого шума, и нет полоски света под дверью. Я поворачиваю голову в другую сторону и вижу, что дверь на террасу открыта. Прозрачную занавеску колышет ветерок, который приходит с океана. Монотонный звук набегающих волн тоже вскоре становится слышен, стоит только настроиться на правильную вибрацию.

Роман же стоит у стеклянного ограждения и что-то разглядывает внизу. Он не смотрит вдаль, любуясь открыточным видом, нет, он не поднимает голову. Словно его интересует только рисунок мозаичной плитки в восточном стиле, которой выложен пол на площадке перед виллой.

Я жадно наблюдаю за ним и сама не замечаю, как мне передается тревога. Мне становится неспокойно из-за того, что он вообще не двигается. Его рубашка рвется прочь, он расстегнул все пуговицы, и теперь легкая ткань бьется об его крепкое тело и огибает его, как волны каменную преграду. На террасе горит всего пара фонариков, свет которых смешивается с лунным свечением, но этого хватает, чтобы обрисовать поджарую фигуру Лебедева. Если он еще немного отрастит волосы и позволит им беспорядочно виться, а его кожа напитается курортным щедрым солнцем, то он станет похож на серфера.

Да, он похож на кого угодно, но не… на Третьякова.

Когда Роман, наконец, отодвигается от ограждения, я опускаюсь на подушку и приказываю себе заснуть. К счастью, он далеко не сразу возвращается в комнату, так что мне удается последовать своему плану в полной тишине.

Когда наступает утро, оно приходит вместе со звуком включенного телевизора. Я сто лет не просыпалась от его бурчания и в первое мгновение не могу понять, что происходит. Я вообще не заметила телевизор в спальне. Я встряхиваю головой и понимаю, что тумба у дивана оказалась поворотной и со встроенной плазмой, которую можно убирать с глаз подальше.

На экране идет старенький фильм «Ангелы Чарли». Он магическим образом завлекает меня, приковывая к себе яркой, сочной картинкой и окуная во времена, когда я была девчонкой. Удивительное свойство времени: то, что казалось проходной глупостью, вдруг становится классикой.

– Доброе утро, – раздается голос Лебедева.

Я поворачиваюсь на его звук, и время на мгновение замирает. Он выходит из ванной босиком, в одних темно-серых брюках, которые сидят на нем слишком хорошо, чтобы не обращать на это внимания. Капли воды лениво стекают по его груди, по рельефному животу, собираются в тонкую дорожку на коже. Он вытирает волосы черным полотенцем, чуть склонив голову.

– Доброе, – отвечаю с сонной улыбкой. – Ты любишь этот фильм?

– Да, знаю наизусть.

– Правда?

– Он меня успокаивает, – Лебедев пожимает плечами.

– Возвращает в хорошие времена?

Он чуть щурится, но ничего не отвечает. Подходит к креслу, бросает туда полотенце и только после этого садится на край кровати. Рядом со мной.

– Ты выглядишь так, будто не до конца проснулась, – говорит он. – Хочешь кофе?

– Хочу, – киваю я, и глаза сами собой опускаются к его ключицам.

На одной стороне что-то написано на латыни, а на другой – женское имя «Юлия». Но Лебедев не дает долго разглядывать себя. Он наклоняется, упирается ладонью в кровать рядом с моим бедром и нависает надо мной. Его дыхание касается моего лица, теплое, свежее, и в нем нет даже намека на вечернюю дозу алкоголя. Только мята. А его кожа пахнет корицей из геля для душа.

– Третьяков хочет устроить экскурсию на соседний остров, – произносит Лебедев, рассматривая мое лицо, словно при утреннем солнце он замечает новые детали и это завлекает его. – Нужно уже собираться, позавтракаем на яхте. Ты не против?

– Не против, – я качаю головой, хотя меня удивляет, что он вообще спрашивает. – Только мне нужно умыться.

– Хорошо, только не наноси макияж.

– На мне сейчас макияж, Роман. – Я описываю круг ладонью у своего лица. – Это не совсем я…

– Хочешь сказать, что ты страшная без этого? – он усмехается.

– Нет, я симпатичная. Просто ставлю в известность. Мне показалось, что мне подбирали одежду и макияж на твой вкус.

– Я оценил, – он кивает. – Теперь давай без него и надень белое платье.

– Без проблем.

Я встаю с кровати и ухожу в ванную комнату. Рука сама тянется, чтобы закрыть замок, но я не делаю этого. Щелчок будет звучать странно. Я подхожу к раковине и быстро привожу себя в порядок. Смываю вчерашний профессиональный макияж, который прекрасно пережил беспокойную ночь. Я внимательно оглядываю себя, понимая, что выгляжу хорошо, но морщинки стали более заметны. Все-таки мне не двадцать. Я шагнула в тот возраст, когда начинается полоса препятствий. Наступает утро, и ты вдруг понимаешь, что так, как вчера, уже не будет. А потом еще одно такое утро и еще… Внешность меняется – это данность.

Потом приходится немного подождать, чтобы принесли нужное платье. Проходит еще минут десять, и я оказываюсь полностью готовой. Лебедев указывает на столик, на котором стоят две чашки кофе.

– У нас есть еще пара минут, – произносит он, не отрывая взгляда от телефона.

– Третьяков тоже уже готов? – спрашиваю его.

– Да, он покажет нам причал.

– А что это за остров? Там что-то интересное?

– Наверное, красиво, – он пожимает плечами. – Туда прилетает его невеста, мы как раз заберем ее. Здесь какая-то неприятность с посадочной полосой, поэтому ее самолет приземлится в другом месте.

Я застываю и, чтобы скрыть это, отворачиваюсь к окну.

Марианна.

Только этого мне не хватало.

А Герман уверен, что она не испортит его план и сможет сдерживать свою ненависть ко мне в присутствии Лебедева? Или она теперь законная жена и ей плевать на пустышек вроде меня, которых когда-то трахал Герман?

Жена…

Стоп, почему Лебедев назвал ее невестой? Они же сыграли свадьбу…

– Как я и думал, – произносит Роман, обходя столик, он оказывается прямо передо мной и кладет палец на мой подбородок, заставляя поднять лицо. – Ты очень красива.

– Спасибо.

– И еще кое-что, – произносит он, и прежде, чем я успеваю спросить, что именно, он склоняется и целует меня.

Его губы теплые и жесткие, они твердо знают, чего хотят. Это не осторожный поцелуй. Это захват и уверенное погружение. Он целует глубоко, насыщенно, будто хочет распробовать до последней ноты. Будто хочет зажечь в себе искру и почувствовать хоть что-то. Я поддаюсь, потому что так проще, потому что он мне не противен и потому что я тоже хочу получить хоть каплю удовольствия. Мы даже как будто в чем-то похожи. Пытаемся выйти за рамки сделки, которая свела нас в этой комнате. Он платит, я отдаюсь. Он изранен, меня… ранят прямо сейчас. В этом доме, который принадлежит Третьякову.

Так проходит несколько секунд. Искра если и загорается, то слабая. Это просто приятно. И странно. Но Лебедев умеет целоваться, он вообще кажется умелым любовником. Его рука скользит вниз, уверенно и плавно, к моей пояснице и ниже… я почти неосознанно выставляю ладонь, упираясь в его грудь. Жест получается нервным, но он считывает его моментально. Останавливается. Смотрит на меня с холодной ясностью.

– Нет, этого не нужно, – произносит Лебедев негромко. – Игра в «я не такая» меня не заводит.

Мы выходим из спальни. Но рядом с лестницей Лебедев задерживается.

– Мне нужно сказать пару слов помощнику. – Он кивает в другую сторону и уходит, даже не обернувшись.

Я выдыхаю. Быстро, будто сбросила с себя невидимый груз. Последние слова, которые Лебедев произнес в спальне, зацепили меня. Я понимаю, что рано или поздно настанет момент, когда придется делать выбор. Мне нужно будет либо отказывать ему, либо вести свою игру дальше… Тоньше.

Как психолог.

Он травмирован. Он пережил серьезную трагедию – такое не может пройти бесследно. После таких испытаний как раз обращаются за психологической помощью, и я умею работать с такими случаями. Только Лебедев обратился ко мне за совсем другими услугами, если можно так сказать.

Мне начинает казаться, что Третьяков продумал даже это. Он свел нас не только как своего противника и предательницу, но и как мужчину с травмой и психоаналитика. Наверное, Третьякову это показалось забавным и остроумным. У него всегда было очень черное чувство юмора. Изощренное даже.

Лестница по плавной дуге уводит меня вниз. Легкое белое платье колышется при каждом шаге, как и распущенные волосы. Я спускаюсь в гостиную, в которой довольно оживленно. Весь персонал занят подготовкой: кто-то несет корзины, в которых поблескивают бутылки с напитками, кто-то проверяет сумки и полотенца. Я замечаю охранника в белоснежной рубашке, он смотрит прямо на меня, потом слегка наклоняет голову и жестом предлагает следовать за ним. Я киваю и выхожу на улицу.

Воздух пахнет солью и каким-то сладким цветущим деревом, которое я не знаю по названию, но теперь запомню этот аромат навсегда. Мы выходим на просторную террасу с видом на причал, и там у самого края покачивается настоящая красавица.

Яхта.

У нее наверняка есть поэтическое или пафосное название, потому что она не просто красивая – она роскошная, как из фильмов с огромным бюджетом. У нее сверкающий глянцевый корпус, а палуба отделана светлым деревом. Видны мягкие зоны отдыха с песочными диванами, столы с закрепленными стеклянными кубами, в которых лежат свежие фрукты. На втором уровне можно увидеть джакузи и лежаки с зонтиками.

Я поднимаюсь по трапу, и передо мной распахивает дверь мужчина в униформе. На нем идеально белая рубашка, которая напоминает форму пилота гражданской авиации.

– Good morning, ma'am, – произносит он с характерным акцентом. – Welcome aboard. Can I offer you a drink?

Я давно не практиковалась в английском, но мне хватает знаний, чтобы понять, что он приветствует меня и спрашивает, что я буду пить.

– Still water, please, – я прошу воды и смотрю по сторонам.

На яхте все готово к идеальной прогулке. Музыка играет негромко, оттеняя атмосферу легким лаунжем. Чуть поодаль стоит серебристое ведерко со льдом, в нем уже охлаждаются бутылки просекко и розе. Коктейльные бокалы призывно блестят под лучами солнца. А вокруг бескрайний океан. Голубой, ясный, чистый. И солнце, которое греет, а не жжет.

Я подхожу к перилам и смотрю вперед, туда, где горизонт смыкается с водой. Но мое уединение не длится долго. Может, это нервное, но мне кажется, что я чувствую его приближение заранее. Словно в идеальной курортной картинке появляются грозовые раскаты. Я порывисто оборачиваюсь и встречаюсь глазами с Третьяковым.

Он останавливается рядом и лениво мажет темным взглядом по моему лицу, потом отворачивается к океану и делает глоток тропического коктейля. Это смотрится странно, потому что он ненавидит сладкие напитки. Но зато в стиле одежды он постоянен. На нем черная рубашка, которая идеально очерчивает его мускулистое сильное тело, и брюки. Солнцезащитные очки он спустил почти на самый кончик носа, из-за чего можно увидеть его длинные угольно-черные ресницы, когда он чуть наклоняет голову в мою сторону.

– Нравится вид? – спрашивает он как ни в чем не бывало. – Помню, ты жаловалась, что мы редко где-то бываем.

– Я никогда не жаловалась по этому поводу.

– Разве?

– Я говорила, что ты слишком зациклен на работе, что ты всю жизнь проводишь в прокуренных клубах и на закрытых встречах.

Он кивает с усмешкой. Мол, он это и имел виду.

Я некоторое время жду, что он заговорит на другую тему. Но Герман молчит, его как будто правда интересует, сколько оттенков океан может сменить за минуту. Цвет воды на самом деле невозможно назвать, он меняется непрерывно и постоянно. Я где-то читала, что в языках многих народов, живущих в Южном полушарии, отсутствует различие между синим и зеленым цветами. Между ними слишком неуловимая грань. Они смешиваются, преломляются в толще воды, и их становится невозможно отделить друг от друга.

Как любовь и ненависть.

Тоже неотделимы и растворяются в сердце.

– Что ты хочешь, чтобы я узнала у Лебедева? – спрашиваю Германа.

– Он уже трахнул тебя?

Третьяков сохраняет прежний тон, но в воздухе все равно что-то рвется. Я сильнее сжимаю поручень.

– Только не говори, что ты не в курсе, – огрызаюсь. – В спальне наверняка и камеры, и микрофоны поставили…

– Я бы не стал так подставляться. Его охрана все проверяла.

Я снова смотрю на его волевое лицо. Третьяков сохраняет спокойствие, даже выглядит равнодушным, но мне стоит немного потянуть с ответом, и тишина начинает терзать его. Я вижу.

– Ты не ответил на мой вопрос, Герман. Так какая информация тебе нужна?

– Еще рано. Ты начнешь выведывать сейчас, и он все поймет. Пусть сперва привыкнет тебе. Ты умеешь пробираться под кожу – вот и занимайся этим.

Он выливает остатки коктейля за борт и уже разворачивается, чтобы уйти, но я цепляю его запястье. Длины моих пальцев не хватает, чтобы обхватить его полностью, да и силы тоже неравны. Стоит ему дернуть, и мне останется только держаться за воздух. Но Третьяков медлит, он опускает взгляд на мои тонкие пальцы, а потом с интересом смотрит на мое лицо.

– Не делай из меня циничную стерву, – говорю ему. – Я не пробиралась тебе под кожу, я пустила тебя в самое сердце. Я любила тебя, Герман.

– И что же случилось потом? – он скалится.

– Потом случился ты. Вот такой ты. – Я указываю на его противную ухмылку.

После разговора с Третьяковым я ищу уголок спокойствия. Я прохожу сквозь легкие занавеси, развевающиеся на ветру, и направляюсь к другой части яхты, к корме. Здесь, на открытой платформе почти у самой воды, есть площадка для ныряний. Она широкая и гладкая, выложенная дорогим деревом, и отсюда открывается самый красивый вид на океан. Я опускаюсь на мягкое покрытие, свесив ноги с края. Волны лениво облизывают борта яхты, где-то под палубой что-то глухо и мерно постукивает, как будто сердце этого судна начинает пробуждаться.

А я пытаюсь стереть грубый голос Германа из памяти. Мне все больше кажется, что мне показали всего лишь маленький кусочек его плана. У него на уме что-то более грандиозное, больное, чем просто подложить свою бывшую под конкурента и выведать у того пару важных историй для бизнеса. Плохое предчувствие крепнет, и меня начинает злить, что я на самом деле как игрушка. И дело не только в том, что Герман повесил на меня ценник, как на куколку из ночного клуба.

– Здесь лучше всего, – произносит Роман сзади, и его голос смешивается с шумом ветра.

Я порывисто оборачиваюсь. Он застал меня врасплох, я не слышала его шагов. И теперь попадаю в неловкую ситуацию. С одной стороны, мне хочется понять, как он справляется. Ведь вокруг столько напоминаний о гибели его жены. Открытая вода, яхта, курорт… Идеальное место для «диагностики». Но с другой стороны, мне не хочется быть триггером. А я сейчас сижу в такой позе, словно готова нырнуть в воду в любое мгновение.

Лебедев не присаживается, он останавливается рядом, и мне теперь не разглядеть его лицо. Солнце слепит.

В это время яхта начинает движение.

Моторы оживают негромким глубоким гулом, и этот звук считывается не столько слухом, сколько кожей. Все вокруг чуть вибрирует. Один из матросов отдает швартовы, и веревки с шелестом скользят по металлическим направляющим. Яхта медленно, но уверенно отходит от причала. Сперва почти незаметно: только по качающимся линиям берега я понимаю, что мы уже не привязаны к земле. Но затем мы набираем ход. Ветер усиливается, его порывы становятся плотнее, он играет с моим подолом, проникает в волосы, нажимает на спину, как будто подталкивает вперед. Туда, за горизонт.

– Да, тут очень красиво, – отвечаю Роману, который все это время молчит.

Он стоит расслабленно, одной рукой держится за поручень, другая лежит в кармане. На нем льняная рубашка, а волосы немного растрепаны ветром, и в этой непринужденности он чертовски хорош.

– Ты уже бывала в этих местах? – спрашивает Лебедев.

– Нет, я вообще мало путешествовала.

– Да? – Он выглядит удивленным. – Ты недавно в этом… бизнесе?

– В элитной проституции? – я усмехаюсь и поворачиваюсь к нему, приходится приложить ладонь к лицу, чтобы увидеть его реакцию. – Честно? Ты мой первый клиент.

Я взмахиваю ладонью, показывая, что знаю, что он хочет на это ответить.

– Да, я помню, что ты сказал, что игра в «я не такая» тебя не заводит. Но, видно, Третьяков хотел тебя удивить и немного промахнулся.

Лебедев щурится. Смотрит на меня испытующе, словно все-таки ждет момента, когда я проколюсь. Но говорить правду легко. Пусть не всю, а только часть.

– Похоже на правду, – произносит он задумчиво. – Девушек учат не произносить слова «проституция» и «клиент» – это выбивает из правильного настроения.

– Прости, – говорю с улыбкой. – Я больше так не буду.

Лебедев усмехается, а в его глазах загорается интерес с новой силой. Так или иначе мне удалось завести разговор, к которому он не привык, и это, кажется, не раздражает его, а интригует. Роман переводит взгляд на мои ладони, которые лежат на нагретом солнцем настиле из дерева. Я вдруг понимаю, что он почти не смотрит на океан, хотя это сложная задачка. Он мажет по нему быстрым взглядом и постоянно переключается на другие детали: на палубу, поднос с напитками, на мои руки… Все-таки он выстраивает стену между сегодня и тем, что случилось с его супругой, как может.

– Пойдем посмотрим, что внутри, – он не выдерживает и подает мне руку.

Порывисто, словно исчерпал предел и больше не может участвовать в мизансцене, где девушка сидит на площадке для ныряния. Я с легкостью подаюсь и сжимаю его ладонь, Лебедев притягивает меня к себе, и я оказываюсь в его сильных руках. Он цепко сжимает мою талию прихватывая и перебирая тонкую ткань моего платья. В его прикосновениях чувствуется желание, мужское и густое, требовательное и сминающее. Я невольно выдыхаю и кладу ладони на его широкую грудь, чтобы не выглядеть безжизненной статуэткой. Я пытаюсь понять, что чувствую на самом деле, и слышу, как за спиной защелкивается излюбленная женская ловушка. Сильный мужчина, который не показывает свою боль, но который ранен в самое сердце… вот это точно триггер, а для некоторых девушек – вовсе мечта. Им нужно приласкать, утешить, долюбить. Банально, но это действительно так работает.

Мужчины умеют спасать, а вот женщины обожают это делать.

– Значит, я первый? – задумчиво то ли спрашивает, то ли констатирует Лебедев и поднимает ладонь к моему лицу. – Первый за деньги…

Он легонько сжимает мой подбородок, а потом кладет большой палец на мои губы. Надавливает, словно хочет раскрыть их и проникнуть глубже. Я вижу, как в его глазах открывается порочная темнота.

– Оближи, – приказывает он.

Я не отвожу взгляда. И вместо того, чтобы подчиниться, перехватываю его запястье. Осторожно, не грубо. Просто чуть увожу его ладонь в сторону и прижимаю к своим губам, целую его руку. Потом медленно поднимаюсь на носочки, едва касаясь его лица дыханием.

– Я могу дать тебе стандартную программу, – говорю мягко, но с предельной ясностью, словно хочу обговорить условия сделки. – «Выгнись. Открой шире. Возьми глубже». Я согласна сыграть по таким правилам. Но…

Я беру его ладонь и переношу к своей щеке. Провожу по коже, прижимаясь к ней, ощущая грубоватые подушечки его пальцев.

– Но я могу дать тебе другое. Уникальное.

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Ты мне нравишься, Роман. И я хочу, чтобы это осталось. Ты не пожалеешь, если не станешь делать из меня обычную послушную куклу.

Он не отвечает. Только смотрит. Долго. Глубоко. Его рука не двигается, но я чувствую, что что-то происходит. Словно ледяная глыба начинает трескаться под солнцем.

К Лебедеву подходит человек из персонала, и он отлучается. После того как он уходит, время как будто замирает. Мы рассекаем океан больше часа, если верить моим наручным часам. Ветер играет с моими волосами, солнечные блики танцуют на воде, и в этом странном плавании между желаниями и недомолвками мне не удается забыться и представить, что это всего лишь роскошная экскурсия.

Я стою у борта, когда замечаю, как на горизонте появляется еще одна яхта. Не такая крупная, как наша. Она идет уверенно и быстро, завораживая.

– Мы на месте, – сообщает кто-то из команды.

И вот к нашему борту аккуратно причаливают. Легкий скрежет, шелест канатов, слаженные движения мужчин в униформе… этим можно любоваться как спектаклем. Хотя следующая сцена мне не нравится, я вижу, как по выдвижному трапу поднимается она.

Марианна.

Без спешки. Без улыбки.

На ней легкое песочное платье и огромные солнцезащитные очки, ее волосы собраны в небрежный, но тщательно выверенный пучок. Весь ее вид кричит: «Мне все равно». Но я подмечаю прищур и напряжение в уголках ее пухлых губ. Все в ней кажется натянутым и колючим.

Она проходит дальше и замечает меня. Ее взгляд скользит мимо, как будто я всего лишь часть интерьера. Ни малейшего намека на эмоцию. Ни одной заминки. Так даже лучше, я могу и дальше спокойно наблюдать за этим спектаклем. Я снова переключаюсь на крепких мужчин, которые поднимают ее блестящие чемоданы. Один из них неаккуратно задевает ее сумку, и Марианна тут же взрывается.

– Осторожнее! – шипит она как дикая кошка. – Это стоит больше, чем твоя зарплата за год!

Она на нервах. Малейшая заминка выбивает ее из равновесия, стирая идеальную маску холодной респектабельной стервы на кусочки. Да, она злится. Она увидела меня и наверняка заранее знала, что я буду здесь. Но она не смогла возразить, не смогла сделать так, чтобы я оказалась как можно дальше от нее. Не удивлюсь, если Третьяков сообщил новость обо мне таким тоном, что она даже не получила возможность высказаться по этому поводу.

А вот и он.

Герман все-таки выходит встретить свою любимую, и Марианна бросается к нему. Слишком быстро и демонстративно. Целует его в щеку, гладит по плечу, прижимается всем телом. А я стою чуть в стороне и вижу, что на ее безымянном пальце нет кольца.

– Тебе нужно познакомиться, – бросает ей Герман, увлекая в гостиную, после чего кивает в мою сторону.

Этого короткого жеста хватает, чтобы ко мне подошел помощник и пригласил присоединиться к гостям. Я усмехаюсь, понимая, что меня ждет веселый прием. Солнце уже стоит высоко, обдавая теплом, но я чувствую только холод, стекающий по позвоночнику, как только Марианна вновь оказывается рядом. Она двигается медленно, эффектно, как актриса, выходящая на сцену. И я знаю, что в ее голове сейчас идет настоящая репетиция.

– Роман, – говорит Герман с той подчеркнутой вежливостью, за которой всегда скрывается расчет, – хочу тебе представить мою любовь. Марианна.

Любовь.

Интересный выбор слова.

Роман медленно поворачивается к ней и сдержанно кивает.

– Рад познакомиться, – произносит он.

Марианна улыбается, точнее, делает вид. Ее губы двигаются, но глаза остаются ледяными.

– Наслышана. Очень, – вежливо сообщает она и чуть наклоняет голову, как будто оценивает его.

И тут Герман поворачивается ко мне.

– А это Алина. Она сопровождает Лебедева.

Сопровождает.

Удобное слово для всех, кто хочет остаться чистым. Герман мог сказать что-то намного резче и грязнее, но, видимо, понимает, что Лебедев не оценит. Хотя Роману не приходится по вкусу даже такая формулировка. Он морщится, но быстро переключается. Протягивает мне ладонь и привлекает к себе, и в это мгновение мы больше напоминаем влюбленную пару, чем Герман и Марианна.

Она вообще перестает контролировать ситуацию. Переводит на меня внимательный взгляд и не может увести его, смотрит то с презрением, то с ликованием, то со страхом…

– Ах, вот как, – произносит она с легкой усмешкой, хотя стоило промолчать. – Ну что ж… очень элегантный выбор, Роман. У вас хороший вкус.

Она пытается уколоть меня, но я смотрю только на Романа. Он никак не отвечает на ее комплимент, который звучит странно после упоминания «сопровождения». Лебедев проводит меня вперед, словно хочет побыстрее закончить этот разговор.

Перед глазами оказывается комната, которая напоминает просторную гостиную в красивом доме. Кроме Третьякова и главного гостя Лебедева на борт пустили только персонал. Никакой массовки, других девушек или партнеров. Или хотя бы парочки затейников. Люди из бизнес-элиты частенько приятельствуют с актерами, комиками или писателями, которые умеют раскрашивать вечера обаятельными и смешными историями. Но сейчас здесь никаких посторонних.

– Я решила не ждать на острове, а выдвинуться вам навстречу, – до моего слуха доносится голос Марианны. – Там все равно нечего смотреть, лучше больше времени проведем на воде. Тут поблизости отличные виды.

Виды уже шикарные.

А если дождаться момента, когда горизонт начнет окрашиваться в розовые предзакатные цвета…

Я принимаю бокал с шампанским и понимаю, что мне сегодня понадобится больше одного. Я замечаю, как Лебедев недолго раздумывает и все-таки берет напиток. Тоже шампанское, минуя крепкие напитки. А вот Герман выбирает виски. Он первым устраивается на диване, широко расставив ноги, и всем видом показывает, что собирается отлично проводить время.

Наши взгляды случайно встречаются, и я прохожу по самым осколкам, по нервным окончаниям, по трещинкам в его защите. Я знаю, как нужно на него смотреть, и я знаю, что он чувствует намного больше, чем пытается показать. Такие мужчины если пускают кого-то в сердце, то потом вырывают вместе с плотью, закрываются шрамами от всего мира. Я незаметно салютую в его сторону, а потом опустошаю бокал залпом. Горьковатая сладость растекается по языку, а эффект не заставляет себя ждать. Я истощена переживаниями, так что даже небольшая доза алкоголя сразу ударяет в голову. Я запускаю ладонь в прическу Лебедева, ловя себя на том, что мне приятно дотрагиваться до его волос. Приятно чувствовать, как разряды тепла от близости с другим человеком проходят по подушечкам пальцев.

– Так что с долей в терминале? – вдруг спрашивает Третьяков, переключая Лебедева на дела.

– Мы выкупили долю, – отвечает тот и разворачивается к Герману. – Договор с турками закрыт. Осталось синхронизировать по линии доставки.

Я отворачиваюсь к воде, но внимательно прислушиваюсь к их интонациям, чтобы понять, кто они все-таки друг другу. Разговор сначала идет фоном, как гул моторов, мужчины беседуют негромко, но в их голосах нет ни расслабленности, ни доброжелательности. Это шахматная партия. Слова – фигуры. Интонации – стратегия. Улыбки – дымовая завеса.

– То есть ты все-таки решил влезть в портовую логистику, – протягивает Герман с ленивой усмешкой. Он откидывается на спинку дивана, будто не придает словам значения. Но я вижу, как его пальцы постукивают по стеклу. Он напряжен. – И так быстро… Ты кому-то обещал сверхрезультат?

– Я никому не обещаю. Я делаю, – спокойно парирует Роман. – Но, если твоя компания зайдет в связку, мы оба получим выход на Азию раньше, чем все ждут.

– Щедро. Но я вот думаю, зачем тебе партнер? – Герман поворачивает голову, и в его взгляде уже нет игры. – Ты ведь обычно предпочитаешь держать все под контролем. Один.

– Иногда выгодно, чтобы кто-то другой принял удар. Или вложился в риски, – Лебедев отвечает с легкой полуулыбкой. – Или просто засветился первым.

– То есть ты предлагаешь мне сыграть в приманку? – усмехается Третьяков.

– В громоотвод. – Роман отпивает шампанское спокойно, даже небрежно. – Мы с тобой работаем на разных уровнях, нас знают разные люди. И мне нужна твоя дурная репутация, чтобы стало понятно, что место занято, и не пришлось терять время на разборки.

Между ними встает пауза. Напряженная, мрачная. Они напоминают двух хищников, которые оценивают друг друга на расстоянии вытянутой руки.

– Порт – это не только контейнеры, – говорит Лебедев чуть тише, – это еще и доступ к инфраструктуре. К данным. К потокам.

– А данные – это власть, – заканчивает Герман. – Ты действительно готов делиться ключом?

– Дубликатом, – холодно отвечает Лебедев. – Я предлагаю открыть двери одновременно.

– Так много слов, – раздается голос Марианны, которая выглядит раздраженной. – Господи, вы же не на совещании! Сколько можно о делах?

Я понимаю, что она как раз выбрала напитки покрепче. И явно не рассчитала свои силы. Герман поворачивает к ней голову, недобро щурясь.

– А что ты хочешь? – спрашивает он. – Что будем делать, Марианна?

Она поднимается, проходит пару шагов по палубе и осматривается. Я следую за ее взглядом и только сейчас угадываю, что яхта остановилась. Мы находимся рядом с бирюзовой лагуной. Вода здесь прозрачная, как горный хрусталь, а по краям возвышаются невысокие скалы, поросшие сочной зеленью.

– По-моему, это идеальное место, – мурлычет она. – Время купаться!

И прежде чем кто-то успевает ответить, она стягивает с себя легкое платье. Под ним оказывается изящный белый купальник, который больше подчеркивает, чем прикрывает. Она идет к борту, и ее шаги звучат как вызов. Она вдруг разворачивается ко мне, подступает ближе и резко хватает меня за руку. Ее ногти больно впиваются в мою кожу.

– Пойдем, крошка, – ее голос наполнен приторно-сладкими интонациями. – Порадуем мальчиков.

Я не двигаюсь.

– Нет, – я коротко качаю головой. – Я не хочу…

Но она все равно тянет. Секунда, две… Я ловлю взгляд Лебедева, который поднимается с дивана, готовый вмешаться. Ему это явно не нравится. И именно в этот момент Марианна резко толкает меня.

Черт…

Мир вдруг вспыхивает белым светом.

Я чувствую удар.

Всполох.

Металл поручня.

Мой висок опаляет резкая оглушающая боль… Только это и остается. Раскаленная точка боли и шум в ушах. Тело наклоняется вперед, и я не сразу понимаю, падаю ли я или просто ухожу в темноту. Она подступает волной, и сквозь нее я слышу мужской злой крик и плеск воды.

А потом – ничего.

Сознание возвращается рывками.

Сначала пробивается звук, я как будто с запозданием слышу сильный всплеск и шум волн. Они кажутся такими тяжелыми, массивными, словно меня затянуло в воронку. Но потом я снова слышу чей-то крик, теперь сдавленный и неразборчивый. А следом приходит ощущение холода. Что странно, мы же на курорте… Или это из-за страха? Я чувствую, как вода обнимает меня с головы до пят, как тяжелое покрывало. И тянет в темную глубину. И только в этот момент я понимаю, что крик, который я только что слышала, мой собственный.

– Алина! – доносится рядом. – Алина!

Я не успеваю ничего сделать, как чувствую, как меня тянут наверх. Чьи-то руки… сильные, отчаянные. Меня подхватывают и вытягивают с таким мощным рывком, словно счет идет на секунды.

Я выныриваю на поверхность. Открываю глаза, кашляю, захлебываюсь воздухом. Чувствую, как капли падают с моих ресниц, а мир качается и бьется о горизонт. Все неясно, как будто смотришь сквозь мутное стекло. Но мне удается разглядеть главное. Лицо Лебедева. Мертвое, напряженное… Его глаза широко раскрыты. И он дрожит? Ему тоже холодно?

Или это тоже страх?

Он наклоняется ко мне так близко, что я невольно утыкаюсь лбом в его плечо.

– Алина, – выдыхает он хрипло. – Черт… Ты как? Дышишь?

Он на взводе.

Это слышно по голосу.

Его кожа даже как будто бьется током.

– Лучше, – отвечаю, чтобы успокоить его, хотя сама еще не отошла от шока. – Ты прыгнул за мной?

Я веду плечами, пытаясь скинуть оцепенение, чтобы побыстрее прийти в себя. Я снова заглядываю в лицо Лебедева и вижу, что ему дорого стоило все произошедшее. Он поднимает руки и проводит широкими ладонями по моей голове. Приглаживает мои волосы несколько раз, словно не может остановиться. Его как будто замыкает, так что мне приходится ловить его запястья, потому что еще чуть – и он сделает мне больно..

– Я жива, – произношу спокойно и сдавливаю его кожу. – Все хорошо, Роман.

В этот момент я уверена, что он уже проходил через это. Я буквально вижу в его стеклянных глазах то, как сложился тот трагический день. Он сам вытащил тело своей жены из воды, пытался помочь, откачать, орал на персонал, который в панике что-то доставал из аптечки и вызывал помощь с берега. Для этого не нужно быть психологом, это настолько очевидно… Каждый мускул Лебедева, каждый зажим и нервная судорога кричат о том, что произошло тогда.

Я слышу шорох рядом и поднимаю глаза. Рядом стоит Марианна, которая протягивает мне полотенце. Мне становится тошно, во мне вскипает столько злости на эту недалекую мелочную суку. Она сама не понимает, что творит, но наверняка довольна своей выходкой.

– Где доктор, мать вашу?! – вскипает Лебедев и грубо вырывает полотенце из рук Марианны.

Он даже не смотрит на нее, но ему идет на пользу, что он выпустил немного ярости через крик. Его отпускает, и он уже четкими движениями укутывает меня в полотенце.

– Где-то есть кровь? – спрашиваю его, поднимая ладонь к лицу.

– Лучше не трогай. Пусть доктор осмотрит. На вид ничего критичного, но рассечение точно есть.

– Ты умеешь успокаивать, – я усмехаюсь и вижу, как Лебедев отвечает тем же.

– Да быстрее! – раскатистый баритон Германа раздается с другой стороны.

Я вспоминаю о его присутствии и следом вижу, как он агрессивно прихватывает спешащего мужчину за локоть и буквально толкает его в мою сторону. Бедный доктор едва не падает передо мной на колени. Он что-то говорит на английском, но мне трудно разобрать. К счастью, Роман берет общение с ним на себя, а я вновь смотрю на Третьякова.

Вся его одежда промокла насквозь. Тонкие ручейки до сих пор стекают с закатанных рукавов рубашки по загорелой коже предплечий. Рядом у его ног валяется его сотовый, который тоже весь в воде и который, видимо, выпал из кармана, когда Герман выбрался на палубу.

Да, Герман тоже нырял.

Это очевидно.

Из нас четверых сухой осталась только Марианна.

Когда я понимаю это, не могу сдержать нервный смешок. Она ведь так хотела искупаться и порадовать мальчиков. Какая ирония.

– Что там?! – Герман не выдерживает первым и требует отчет у доктора, который осматривает меня.

– Боюсь, он не понимает по-русски, – бросаю ему.

Третьяков кривится из-за моего стервозного тона. Он приближается, нависая над нами, и на мою ладонь падают капельки воды с его одежды.

– Когда причалим, тебя осмотрят в больнице. Нужно исключить сотрясение, – говорит Лебедев после разговора с доктором. – А пока я отнесу тебя в каюту, тебе нужно отдохнуть.

Роман поднимает меня на руки. Вскоре мы оказываемся в каюте, в которой чувствуется прохлада. Лебедев опускает меня на большую кровать и забирает полотенце, вместо него подтягивает одеяло и помогает мне укрыться. В нем сейчас так много движений, но так мало слов. Будто он боится, что если откроет рот, то выльется слишком многое.

Я замечаю, как он глотает воздух, словно не может отдышаться. Его мышцы до сих пор напряжены, что прекрасно видно сквозь мокрую одежду. Я тянусь к нему и приобнимаю за шею. Больше для него, чем для себя. Чтобы он снова почувствовал, что я здесь. Я дышу. Я жива.

– Тебе не холодно? – спрашивает он, не глядя прямо в глаза.

– Нет. Все хорошо.

– Ты подрагиваешь.

– Это не от холода. Я перенервничала.

Он кивает, потом проводит ладонями по своим волосам и отступает на шаг, как будто старается вернуть себе равновесие. Он явно постепенно осознает, что произошло и что он показал слишком много переживаний. Тех самых, которые привык прятать в самой глубине сердца.

В этот момент открывается дверь и появляется Герман. Он с порога окидывает нас быстрым внимательным взглядом.

– Капитан говорит, мы сможем причалить через час. Там есть частный госпиталь. Я отправил запрос, нас примут без ожидания, – обращается он к Лебедеву, но все время продолжает смотреть на меня.

– Хорошо, – Роман кивает. – Главное, чтобы осмотрели сразу.

– Доктора на борту достаточно для первой помощи, – продолжает Герман. – Но такие вещи лучше не игнорировать.

– Нам потом будет нужно поговорить. Насчет Марианны.

Герман скалится.

По тону Лебедева ясно, что разговор будет неприятный. А это не вписывается ни в какие рамки. Отчитывать без пяти минут жену за выходку, в которой пострадала только девушка из эскорта? Звучит бредово.

С другой стороны, Герман должен быть доволен. Это значит, что я отлично выполняю свою часть плана. Только вот взгляд у него тяжелый, мрачный. Я вижу, как он смотрит на мое лицо, на мои волосы, на каплю крови, подсохшую у виска. Его челюсть сжимается, и он протяжно выдыхает.

– Потом, – бросает он и уходит.

– У Третьякова крутой нрав. Лучше не трогай Марианну, если хочешь вести с ним бизнес, – говорю Лебедеву, когда мы остаемся вдвоем.

– У меня тоже крутой нрав, – в его голосе проскальзывают стальные интонации. – А ты точно хорошо приложилась головой. Переживаешь за девку, которая чуть не убила тебя.

– Роман…

– Ты просто не видела это со стороны. Еще чуть, пару сантиметров, и ты бы ударилась виском.

– Хорошо, я тоже зла. Но тебе все равно не стоит называть ее девкой. Ради бизнеса.

– Я сам разберусь, что мне стоит сделать, а что нет.

Я замолкаю на несколько мгновений.

– Да, прости, – произношу спокойнее и откидываюсь на подушку.

Мне действительно нужен отдых. В этой игре сильных мужчин и истеричной Марианны мне необходима передышка.

Проходит время, и я слышу, как моторы меняют тональность, яхта плавно сбрасывает ход. В иллюминаторе уже не бесконечный горизонт, а очертания причала и бледное солнце на фоне тропического побережья.

– Мы прибыли, – говорит Лебедев, подходя ко мне с новым сухим полотенцем. – Нас уже ждут.

– Даже так?

– Они, кстати, предлагают носилки.

– Я, пожалуй, откажусь, – отвечаю с улыбкой.

Сервис и правда оказывается удивительным. И явно очень дорогим. У пристани нас дожидается медицинский минивэн с логотипом частной клиники. Все происходит быстро и слаженно, на уровне хорошей режиссуры. Роман сопровождает меня в клинику, где меня тут же оформляют – без очередей, суеты и лишних вопросов. Очевидно, здесь привыкли работать с состоятельными клиентами.

Мне даже становится неловко, потому что я уже отдохнула и чувствую, что я в полном порядке. Но я прохожу МРТ, после которого наблюдаю за молодым врачом с вежливой улыбкой.

– Сотрясения нет. Есть ушиб мягких тканей и легкое рассечение, – сообщает он Лебедеву. – Мы обработали рану, наложили медицинский клей, заживет без следа.

– Хорошо.

– Рекомендую просто отдохнуть пару дней, без стресса, без сильных физических нагрузок.

Он говорит еще что-то, но я не прислушиваюсь. После мы с Романом уезжаем в отель. Нас встречает белоснежное здание в колониальном стиле, окруженное пышной зеленью. Я хочу спросить насчет Германа с Марианной, но вскоре замечаю их на территории отеля. Они сидят у барной стойки, в шезлонгах под навесом из белых тканей. У нее – коктейль с розовым зонтиком, у него – хмурый взгляд, направленный прямо на меня.

– Люкс? – зачем-то уточняю у Лебедева в лифте и сама же утвердительно киваю: – Конечно же, люкс. И дай еще угадаю…

Я провожу пальцами над панелью.

– На верхнем этаже?

Лебедев с усмешкой кивает. После чего обхватывает мои пальцы и помогает нажать на нужную кнопку. Больше в лифте никого нет, и его прикосновение сразу превращается в интимное. Он не отпускает меня, а наоборот, направляет к себе, обнимая крепче. Я пропитываюсь его запахом и теплом, и это все меньше кажется странным. Неправильным.

Я прекрасно понимаю, как на него могло подействовать произошедшее на яхте. Как психолог и как женщина, ведь тут достаточно обычного сострадания. Он снова пережил ужасные мгновения в своей жизни, и я невольно оказалась на месте его супруги. Только тогда все кончилось трагедией, а вот меня он спас. Такое растопит сердце даже самого черствого ожесточенного мужика.

Но это только полбеды.

Я тоже смотрю на Романа иначе.

Я тоже оттаиваю…

Тем более этот день – с криком, болью, адреналином – будто длился целую неделю. Мы с ним успели пройти маленькую жизнь. И поэтому его прикосновения все меньше воспринимаются как вторжение.

Когда мы входим в номер, я замираю. Это не просто отельный люкс, это сцена из фильма о красивой, почти нереальной жизни. Изысканная мебель, приватная терраса, джакузи и хрустящие простыни цвета айвори.

– Мы здесь надолго? – спрашиваю Романа.

– Тебе не нравится?

Он так спрашивает, словно такое место действительно может кому-то не понравиться.

– Нет, конечно. Я в восторге.

– Это хорошо, – он кивает. – Не знаю, на сколько задержимся. Посмотрим.

Я ухожу в ванную комнату, которая отделана розовым мрамором. Принимаю душ, наслаждаясь, как горячая вода стекает по коже, успокаивает и расслабляет. Когда я выхожу, закутавшись в халат, в комнате уже темно. Только торшер рядом с кроватью уютно подсвечивает подушки. Лебедев стоит на балконе и разговаривает с кем-то по телефону.

– Нет, отгрузку в Турцию нельзя сдвигать, – доносится его твердый голос. – Пусть меняют логистику, но сроки нужно оставить. И пусть проверят юрлицо, я не хочу снова связываться с теми болгарами.

Я выключаю торшер и забираюсь в постель. Через несколько минут слышу, как открывается дверь ванной. Лебедев тоже принимает душ. Я закрываю глаза, то ли делаю вид, что сплю, то ли действительно стараюсь побыстрее заснуть. Но Роман проводит в ванной считаные минуты. Вскоре я чувствую, как матрас мягко прогибается с другой стороны под его весом. Лебедев молча ложится рядом. Проходит секунда, другая, и его рука тянется ко мне. Сначала мужская ладонь ложится на мою талию. Потом он придвигается ближе и прижимается всем телом. Спокойно, без рывка. Но крепко. Жарко. Его горячая рука поднимается выше, распахивая халат, и ложится на мой живот. Я замираю, пытаясь решить, что должна сделать дальше, и ощущаю, как его грудь сильнее прижимается к моей спине. Я не двигаюсь, не открываю глаз. Просто дышу. Слушаю, как стучит его сердце.

Он напирает бедрами, и я чувствую, что он возбужден.

У меня до сих пор нет решения.

Хотя я понимала, что к этому придет.

Я чувствую, как его прикосновения становятся увереннее и настойчивее, он уже ласкает меня, мягко поглаживает и погружает в наэлектризованный сумрак. Я ловлю его ладонь и сжимаю крепкие пальцы, но это не выглядит как протест. Как стоп. И Лебедев считывает это.

– Я помню, что ты сказала мне, – произносит он с хрипотцой, и его слова запутываются в моих волосах. – Я не буду груб.

Его рука устремляется к моему подбородку, сжимает и делает движение за меня. Роман направляет, поворачивая мое лицо к себе… к своим губам. Он сразу погружает меня в разнузданный пульсирующий поцелуй, в котором чувствуются жадное желание и крупицы сладкой нежности. Как искры, они вспыхивают и дарят новый вкус, расслабляют и дают возможность забыться. Рядом с Лебедевым вообще преступно легко потеряться, он умеет целовать, умеет заключать в сильные руки, умеет заводить, умеет…

Черт…

Воздуха совсем не остается. Последние капли слетают с моих губ, когда Роман второй рукой дотрагивается до меня между ног.

В голове остается только одна мысль:

«Почему нет?»

Почему нет, Алина?

Герман сам хотел этого.

Он это придумал.

Он привел тебя в эту кровать.

И он тоже сейчас не один, он сам рассказывал, глядя прямо в глаза, как изобретательна и хороша Марианна в постели.

Так почему нет?

Мне так нужна ласка.

Защита…

И вдруг Лебедев может дать все, что мне нужно?

Можно хотя бы попытаться узнать, так это или нет.

– Будь нежен, – выдыхаю ему в губы, едва справляясь с дыханием.

Я замираю, а его губы касаются моей кожи у самого плеча. Сначала осторожно, затем с нажимом. Роман все-таки немного замедляется, словно услышал в моем голосе, что меня что-то сдерживает. Он разворачивает меня к себе сильнее, и наши лица встречаются в темноте. Его губы находят мои, и поцелуй получается жадным, затяжным, как будто мы оба слишком долго ждали именно такой ласки.

Я тону в этом, в нем, в себе, в нашей близости.

Позволяю себе получить удовольствие.

Почему нет, Алина?

Почему…

Мне нужно узнать, что бывает по-другому. Что я могу отдаться – и меня не разобьют. Не сломают.

Я прижимаюсь к Роману всем телом, чувствую, как он твердеет между моих ног, как сдерживает себя, но уже на грани. Он безумно хочет меня. Это так очевидно, что от одной мысли становится жарко.

– Возьми меня, – шепчу, прижимаясь лбом к его щеке. – Сейчас.

Он ненадолго отвлекается на ящик, в котором находит защиту, а потом одним движением опускается между моих бедер. Его поцелуи становятся жаднее, пальцы – увереннее, и я больше ни о чем не думаю. Я просто чувствую. Задыхаюсь, выгибаюсь навстречу, когда он растягивает меня. Зову его по имени, и в ответ он входит глубже. Жестче. Сильнее.

Я просыпаюсь в его руках.

Роман крепко держит меня, и я чувствую на своих щеках его дыхание. Двигаться приходится с осторожностью, не хочется будить его раньше времени. Особенно после вчерашнего дня, который дался нам обоим нелегко. Я бросаю взгляд на шторы, которые захлопнуты не до конца. Полоска солнечного света ложится на пол номера, так что становится ясно, что утро уже полностью вступило в свои права. Я делаю еще один аккуратный полуоборот и вижу, что на электронных часах горит 08:14.

– Ты куда-то спешишь? – раздается голос Лебедева, в котором в равной пропорции смешаны хрипотца и ленца.

Он явно заигрывает. И притягивает меня к себе еще сильнее. Я невольно выдыхаю, чувствуя, как мое мягкое тело прогибается под его стальное. Роман явно много времени уделяет спорту, по-другому невозможно получить столь совершенную форму.

– Мне некуда спешить, – отзываюсь и коротко целую его в губы.

Потом веду плечами, чтобы Роман чуть ослабил хватку и дал мне подышать полной грудью. Он со смешком выпускает меня из горячих объятий, а мой взгляд опускается чуть ниже. На его ключицы, где набиты татуировки. Я уже видела их прежде, но сейчас они буквально приковывают мое внимание.

– Это латынь? – спрашиваю Романа, касаясь его кожи.

Я провожу пальцем по словам, которые набиты тонким лаконичным шрифтом. In corde aeternum. Я несколько раз повторяю эту фразу про себя, хотя не имею ни малейшего понятия, что это может значить.

– Да, – кивает Лебедев.

– И как это переводится?

Повисает неуютная пауза.

– Навечно в сердце, – произносит Лебедев на выдохе.

Он ловит мои пальцы, которые доходят до последней буквы. А я перевожу взгляд на другую его ключицу. Там уже не латынь, а родной язык. Юлия. Короткое женское имя…

– А это имя твоей жены?

Роман сжимает мои пальцы – этого достаточно для ответа. Жесты вообще зачастую сообщают намного больше, чем слова.

– Я не хочу говорить о ней.

– Хорошо, – я киваю.

В его сердце до сих пор открытая рана.

Это так очевидно, что на мгновение рядом с ним становится тяжело дышать.

– Пойдем завтракать? – почти сразу отзывается Лебедев, словно не желает, чтобы тишина задерживалась. – Не хочу оставаться в номере. Тут должен быть хороший ресторан с верандой.

Мы поднимаемся с кровати, и я иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Легкий макияж, свободное платье, сандалии с тонкими ремешками. Роман тоже выбирает расслабленный стиль. Рубашка навыпуск, легкие льняные брюки и коричневые солнцезащитные очки в руке. Он хорош, чертовски сексуален и дьявольски обаятелен.

Он берет меня за руку и ведет за собой. Подошвы обуви утопают в мягком ковре, а в воздухе витает приятный цветочный аромат. В холле прохладно и играет джаз, который звучит громче в лифте. На меня всегда благотворно влияют такие места, на автомате начинаю держать спину ровно, а за столом вспоминаю все правила этикета.

Как я и думала, терраса оказывается с видом на океан и стройные пальмы. Но Лебедев не подает вида и выбирает место в первой линии, у самого стеклянного ограждения. Он отодвигает стул и помогает мне устроиться. Я благодарю его с улыбкой и оглядываюсь по сторонам, замечаю, что вокруг собрались очень обеспеченные люди. Курорт не просто дорогой, а с пометкой «для избранных».

Я отворачиваюсь к океану, туда, где солнце поднимается над водой, а на горизонте качаются яхты. Воздух теплый, пропитанный морской свежестью, но я не чувствую легкости. Я даже не могу определиться – полагаться мне дальше на чисто женские инстинкты или все-таки на профессиональные.

Позади Роман разговаривает с официантом на идеальном английском – легко, расслабленно, с мягкой ноткой превосходства. Я не перевожу слова, просто слушаю тембр его голоса, который все больше кажется мне чертовски приятным. Через мгновение Лебедев оказывается рядом. Его ладонь скользит по моей спине, ложится на поясницу уверенно и властно. Он чуть притягивает меня к себе, и я двигаюсь ему навстречу. Наверняка со стороны мы выглядим как влюбленная парочка.

– Можно я кое-что спрошу? – спрашиваю у Романа, не выбираясь из его горячих рук. – Прямо.

– В момент нашего знакомства ты сразу предупредила, что будешь так делать, – он усмехается.

– Я тогда еще сказала, что могу так не делать. Могу говорить только то, что от меня хотят услышать.

– Ладно, брось… Что ты хотела спросить?

– Почему мы здесь? – Я запрокидываю голову и пытаюсь поймать его взгляд. – Почему не в горах или в каком-нибудь ВИП-месте с парком, лесом и вертолетными площадками, потому что иначе туда никак не добраться. Ведь таких уединенных мест для отдыха полно, и поэтому я не понимаю, Роман.

Я шумно выдыхаю.

– Почему вокруг вода? – добавляю.

Я правда не понимаю, почему он согласился на переговоры с Третьяковым на береговой линии. Я же вижу, что ничего не зажило и для Лебедева океан – это не просто океан. Это испытание и боль.

– Я привык, – Роман небрежно пожимает плечами, но его голос становится ниже. – Я раньше и жил в подобном месте. И знаешь, какое у меня было хобби?

– Какое?

– Я одно время очень увлекся хождением под парусом. Прошел обучение в Хорватии, получил международную лицензию.

– И где ты бывал?

– Эгейское море, но это классика. Киклады, Додеканес. Ветер там непостоянный, но очень интересный. Не дает расслабиться. Французская Ривьера тоже красиво, но многолюдно. Балеарские острова – романтично, особенно в межсезонье. А вообще, лучшие маршруты – это не те, что на карте, – он склоняется ко мне, задевая подбородком мою макушку, – а те, где можно сбежать от всех и остаться без связи.

– От всех? Это от бизнеса?

Я слышу смешок Романа. Он недолго молчит, словно раздумывает, продолжить эту тему или нет, но в конце концов отвлекается на бокал апельсинового фреша. Он делает несколько глотков, а я решаю вернуться к приятному разговору без острых вопросов.

– А сейчас остались места, где можно оказаться без связи?

– Да, можно найти, – Роман кивает. – Хотя сейчас без GPS, эхолота и AIS никто не выходит в море. Ну и штурманские часы. У меня есть часы с барометром и графиком приливов. Необходимая вещь, как и парусные перчатки. Без них можно за десять минут натереть руки в кровь. Канаты, особенно мокрые, режут как бритва.

Я с интересом слушаю его, чувствуя, как Лебедев расслабляется. Он разговаривает на определенно любимую тему, да и это действительно увлекательно. Мне интересно его слушать, хотя больше всего удовольствия доставляют его глаза, в которых появляется живой огонек. Он даже кажется моложе.

– Ветер может меняться каждую минуту. Ты должен уметь предугадывать…

Роман останавливается, отвлекаясь на экран сотового. Через мгновение он молча поднимается с места и отвечает на звонок. Его голос становится серьезным, даже холодным. Он чуть прищуривается, отворачивается от океана, уходит на шаг, на два… в сторону, где шум прибоя не заглушает слова. Я вижу, как он проводит рукой по волосам, чуть склоняет голову. Телефонный разговор явно касается бизнеса, и Лебедев снова напоминает серьезного игрока, у которого, как выразилась помощница, «руки по локоть в золоте».

Я провожаю его взглядом и уже собираюсь заняться завтраком, как вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Остро. Настойчиво. Почти на физическом уровне.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его.

Третьяков.

Он стоит чуть поодаль, на веранде, у одного из дальних столиков. Одет в белую рубашку, которую он небрежно закатал до локтей и которая оттеняет его темный напряженный взгляд. Он смотрит на меня так, словно на моем лице появились новые черты. Я спокойно выдерживаю его взгляд, полный мрачного сосредоточения, и просто киваю в ответ. Хотя в прошлой жизни такой его взгляд мог обжечь меня сильнее, чем тропическое солнце.

Я понимаю, что он видел. Меня и Романа, как мило мы ворковали и трогали друг друга… Теплая улыбка на моих губах еще не успела исчезнуть. Наверное, я все еще переливаюсь как праздничная гирлянда после слов и прикосновений Романа.

И теперь Третьяков это видит.

Мы встречаемся взглядами.

Ни один из нас не отводит глаз.

Он идет ко мне. Его шаги уверенные, как всегда, но в них нет прежней легкости. Он сжимает челюсти, и я вижу, как напряжены его скулы. Что бы он ни думал сейчас, это явно не то, что можно назвать равнодушием.

Хотя я тоже далека от него. Чем ближе он становится, тем сложнее врать себе, что получится сыграть роль холодной стервы. Сердце все-таки сбивается с ритма. В груди разливается странная смесь тревоги, смущения и… какого-то опасного предвкушения. Я стою, не двигаясь, когда он приближается.

Жду, что он скажет.

Хочу, чтобы он начал первым. И не по той причине, что не знаю, с чего начать и как вообще сейчас вести себя, нет… Просто его первые слова – это маркер. Герман умеет владеть собой, умеет даже быть хладнокровным… вернее, он умеет заставлять себя быть таким. Ему сложно сдерживать порывы, сложно не действовать инстинктивно. Порой я приходила к выводу, что именно по этой причине он держит в своей команде Барковского. Тот хоть как-то уравновешивает характер своего босса, хотя Третьяков никогда не признается, что на него может иметь влияние кто-то другой.

– Тебе разве можно быть на солнце? – естественно, Герман начинает с вопроса и с требовательной интонации грозного босса.

Он коротко мажет внимательным взглядом по моему лицу и отворачивается к океану, словно умеет любоваться красивыми видами. Готова спорить, в этот момент он ничего не видит перед собой. Только дымку собственных тяжелых мыслей.

– Тут есть навес. – Я указываю на большие прямоугольные зонтики, которые способны выдержать даже штормовой ветер.

После чего все-таки переключаюсь на завтрак. Нет ничего хуже остывшей шакшуки. Или что это в тарелке? Вроде похоже, но, может, в этой стороне света для этого блюда придумали свое название.

– Значит, чувствуешь ты себя нормально, – сверху снова падает неласковый голос Третьякова.

Я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.

– Мы на самом деле будем трепаться о моем здоровье? – спрашиваю его. – Тебе есть до него дело?

– Мне есть дело, – цедит Третьяков. – Мы здесь не просто так прохлаждаемся на курорте, если ты не забыла.

– Ах да, – я усмехаюсь и отправляю в рот кусочек помидора, заставляю себя почувствовать его вкус вместе с богатым зарядом приправ и только потом возвращаюсь к разговору с Германом. – Не беспокойся, моего здоровья хватит, чтобы улыбаться Лебедеву и раздвигать перед ним ноги.

Окончание фразы складывается само. Кажется, я не собиралась добавлять напряжения и дразнить Третьякова. Но вышло как вышло. И теперь пряная еда теряет всякий вкус, потому что наблюдать за реакцией Третьякова – это просто взрыв эмоций. Нет, он сохраняет лицо. Но мне хватает импульсов, первых секундных порывов, которые отпечатываются в его глазах и мимике…

Черт, он заигрался.

Обвел самого себя вокруг пальца.

Поверил, что сможет отдать меня другому, превратить в кусок мяса…

Но в его глазах мелькает огонь собственника. Там и ярость, и отрицание, и похоть, и жажда отыграть назад в ту же секунду, забрать меня и пометить…

– Значит, дело сдвинулось с мертвой точки? – с холодной усмешкой спрашивает Герман.

Он на автомате вытаскивает из кармана пачку и достает сигарету. Она вдруг ломается в его грубых пальцах. Герман кривится и отбрасывает половинки сигареты на стол, прямиком в тарелку с салфеткой, которую официант поставил для Лебедева.

– И сколько раз? – продолжает Третьяков.

– Что «сколько раз»?

– Сколько раз он поимел тебя, Алина?

– За эту ночь или вообще?

Мои слова звучат резко. Почти как выстрел. Я чувствую, как они разрезают воздух между нами. Герман напрягается, его кулаки сжимаются, а под глазами становится отчетливо видна тень бессонной ночи.

– Не играй со мной, – шипит он. – Тебе это не по плечу, уже проверили…

– Это ты играешь в меня, Герман. Но я согласна, игра выходит дерьмовая. Давай тогда остановимся? Прямо здесь и сейчас? Дальше будет хуже, мы оба это понимаем. А сейчас ты уже получил, что хотел. Тебе ведь не нужны никакие данные о Лебедеве от меня, ты просто хотел унизить меня, хотел доказать себе, что я для тебя теперь ничто. Настолько пустое место, что меня может использовать твой конкурент, как захочет. Хорошо, это сделано. Я почти не спала эту ночь…

Герман молчит.

Как будто действительно обдумывает мое предложение.

– Просто отпусти меня, Герман, – добавляю слишком поспешно, но надежда закончить это сумасшествие здесь и сейчас усыпляет мою осторожность. – Дай уехать. Мы оба вернемся к своей жизни и забудем обо всем. Уже по-настоящему.

Секунда.

Две.

И он принимает решение. Он надвигается, склоняясь над столом, и кладет ладонь на мое запястье. Сжимает так, что я чувствую его тепло и его силу, даже больше… по моей коже проходит ток. Колючий, жгучий, как будто я каждый раз обречена чувствовать больше, чем хочу, в моменты нашей близости.

– Мне нужны данные о Лебедеве, – произносит он почти что по слогам, вбивая эту информацию в мой мозг. – И даже больше. Мне нужен твой гипноз. Я хочу, чтобы ты ему внушила кое-что.

Я обмираю.

Это звучит очень плохо.

– Что? – спрашиваю Третьякова.

Пальцы Германа снова проходят по моей коже. Он то ли ласкает меня, забывшись, то ли сдерживается, чтобы не надавить сильнее и оставить свой след и запах. Поверх запаха другого мужчины…

– Что это он виноват в смерти своей жены. Что он сам все подстроил и просто избавился от нее.

– Нет, Герман, – я качаю головой, не в силах поверить в прозвучавшие слова. – Он не выдержит такого…

– А мне не нужно, чтобы он выдерживал. Мне нужен его бизнес.

Я моргаю.

Все-таки я проигрываю, я не умею сохранять лицо и невозмутимость в таких ситуациях. Наверное, я сейчас напоминаю золотую рыбку из дизайнерского аквариума, который только что раскрошился на мелкие осколки.

– Ты хочешь свести его с ума? – произношу на выдохе и понимаю, что больше не могу смотреть в его темные глаза.

– Ты это умеешь лучше всех, – ухмыляется Герман и очерчивает большим пальцем изгиб кольца на моем пальце, после чего отпускает мою ладонь и распрямляется.

Он собирает половинки сигареты с тарелки Лебедева, которые отправляет в карман к целой пачке, и небрежным жестом проводит по ней, смахивая крупицы табака.

– Только не думай, что ты умнее меня. Если попытаешься переметнуться на его сторону, он сразу получит полное досье на тебя. Лебедев узнает, что ты профессиональный гипнолог и моя бывшая любовница. После такого он не станет тебя слушать.

Я вижу, как вдалеке расправляются на ветру паруса. Думаю о том, что Роман умеет управляться с этой стихией, что он только начал мне рассказывать, что он знает намного больше и наверняка повидал жуткие штормы.

– Это понятно? – добавляет Герман.

– Понятно, – выдыхаю и на мгновение перевожу взгляд на его по-мужски притягательное и волевое лицо, на котором сейчас отпечаталась жестокость.

Когда Роман возвращается, у него совершенно пропадает настроение. Я не трогаю его, понимая, что деловой звонок сложился не лучшим образом. Лебедев явно на кого-то злится и выбирает молчание, чтобы не сорваться на мне. Я не против такого положения вещей. Поэтому выбираю роль красивой декорации. Просто сижу рядом, бесшумно жую завтрак и поглядываю на океан.

И думаю о том, что делать дальше.

Меня уже не удивляют вещи, которые рождаются в голове Третьякова. Он больной, искалеченный сукин сын… Я давно в этом убедилась, хотя раньше и выбирала выражения помягче. Но сейчас я хочу пропитаться злостью, чтобы найти выход. Я давно не доверяю ему, но и Лебедеву я тоже не могу доверять.

Между нами лишь два дня знакомства и один секс. Кто сказал, что этого достаточно? Что он поверит мне и захочет защитить? Или даже пусть он мне поверит и поймет, что Третьяков использует меня и мстит. Что Роману помешает после такого развернуться и уехать, оставив дальше разбираться с Третьяковым в одиночку? Зачем ему ввязываться в наши разборки? Роман нестабилен. И уязвлен, он с трудом перенес момент открытости, когда я увидела его оголенные эмоции в момент моего спасения. Для него это больная тема. И даже намека на то, что я могла играть в этот момент, может хватить, чтобы он почувствовал ко мне отвращение.

И он где-то будет прав.

Ведь я именно сейчас просчитываю его эмоции. Я все-таки играю… пытаюсь понять, в какой момент лучше ему открыться. Но на кону стоит слишком многое. В мире сильных жестких мужчин зачастую нет второго шанса.

Лебедев молча подзывает официанта и расплачивается. Потом встает из-за стола и только в этот момент понимает, что не поинтересовался, закончила я с завтраком или нет. Да, он определенно отвык от нормальных отношений. А может, и к продажным не привыкал. Если верить помощнице Третьякова, то Лебедев почти не пользуется услугами эскорта. Не удивлюсь, если он действительно привык завтракать в одиночку.

– Меня же простят, если я заберу фреш с собой? – спрашиваю с улыбкой, чтобы сгладить неловкую паузу, и поднимаюсь со стула.

– Это не проблема.

Лебедев смотрит на сотовый, на который снова приходят сообщения. Он хмурится, а потом тянется к карману. Я наблюдаю, как он достает из бумажника банковскую карточку и протягивает ее мне. Я не беру ее, потому что не понимаю, что происходит.

– Зачем? – спрашиваю его, напрягаясь.

– Мне нужно вернуться в номер и сделать несколько звонков. Это может затянуться.

– Хорошо, – я киваю. – А при чем тут карта?

– Хочу, чтобы ты провела время интереснее, чем сидеть рядом с хмурым и злым мужиком. А я буду таким ближайшие пару часов.

Он не выдерживает, тяжело выдыхает и ловит мою ладонь, в которую через секунду вкладывает свою карточку.

– Тут полно магазинов, спа, салонов… Развлекайся.

Он заглядывает мне в глаза, так что в его легко прочитать: «Ты действительно собираешься протестовать? Это всего лишь деньги».

Выходит и правда глупо.

Он миллиардер.

И таким мужчинам приятно, когда их деньги тратят понравившиеся женщины. Вообще всем нормальным мужикам это приятно.

– Хорошо, – я киваю и поддаюсь, когда вторая ладонь Романа ложится на мою поясницу.

Он уверенно притягивает меня к себе, по-собственнически растирая мое тело пальцами, а потом направляет меня дальше. Для глубокого взрослого поцелуя. Я отвечаю, размыкая губы, и ощущаю не только терпкую ласку, но и скованность. Лебедев как будто пытается отвлечься от дел и хоть на пару мгновений забыться, чувствуя мою мягкую податливость.

– Да твою мать, – шипит он, когда вибрацию телефона становится невозможно игнорировать. – Прости, малышка, мне надо идти.

– Ты с легкостью сможешь меня найти, когда освободишься, – подшучиваю и провожу ладонью по его волосам.

– Если заметишь рядом высокого крепыша, не паникуй. Это из моей охраны.

– Ох, я, значит, теперь под твоей охраной?

– У тебя ведь моя карта, – острит в ответ Лебедев.

– Точно. Значит, побег отменяется.

– Отменяется, – кивает Роман и опускает потемневший взгляд на мои губы, он определенно не хочет выпускать меня из рук и уходить. – Я еще даже толком не распробовал тебя.

Он замирает на мгновение, но потом все-таки волевым усилием разрывает свои объятия. Он кивает мне на прощание и разворачивается, прикладывая телефон к уху. Его жесты сразу становятся другими. Жестче, монументальнее, появляется агрессия… Все-таки он вертится в том же мире, что и Третьяков, пусть его и зовут «белым воротничком», об этом не стоит забывать. Лебедев по определению не может быть милым и простым парнем.

Я смотрю на его карту, на которой значится вообще другое имя. Но в том, что на ее счету огромная сумма, я уверена. Наверняка я могу купить даже Биркин, которая стоит как квартира в регионе. Я читала, что в последние годы сильно развился рынок перепродажи люксовых вещей. Богатые мужчины дарят дорогие вещи, а девушки потом их продают. Простая схема, которую некоторые красотки поставили на поток. Если такой красотке попадется рыба уровня Лебедева, то она обеспечит себя на всю жизнь.

Но в моем случае задача сложнее. Мне нужна защита от Третьякова, а не деньги.

Я поднимаюсь на лифте на верхние этажи, где как раз создан оазис для опустошения толстых кошельков. Стенки в лифте стеклянные, и я вижу, как внизу рабочие расстилают новый ковер перед входом в отель. Рядом останавливается черный седан представительского класса. Из него выходит водитель и помогает носильщику уложить чемоданы в багажник. Странно, но те мне кажутся смутно знакомыми… Словно я видела их совсем недавно.

Марианна.

Ответ приходит в следующее мгновение.

Она подходит к седану, и я понимаю, что видела эти чемоданы, когда их грузили на яхту. Это ее багаж.

Я машинально шагаю ближе к стеклу. Лифт поднимается все выше, и силуэты внизу становятся все меньше и меньше. Но я напряженно вглядываюсь, ожидая, что следом на улицу выйдет Герман.

Но его нет.

Водитель распахивает дверцу перед Марианной, и она резким нетерпеливым жестом собирает свою длинную юбку. Она уже собирается нырнуть в салон, как вдруг запрокидывает голову и смотрит в мою сторону. На плывущий вверх лифт. Я вижу ее лицо и напрягаюсь, хотя понимаю, что она вряд ли видит меня через тонированное стекло. Но она продолжает смотреть вверх, на движущуюся цель, и только через несколько секунд скрывается в машине. Водитель захлопывает дверцу и возвращается на свое место. Машина трогается.

Без Германа.

Когда я выхожу на этаже, мысли не сразу удается сдвинуть в верном направлении.

Марианне не понравился пятизвездочный отель?

Почему она уехала?

С вещами…

Герман отправил ее подальше?

Или она сама так захотела… оскорбилась?

Или она сыграла свою часть партии и теперь может быть свободна? Я теперь думаю, что она специально толкнула меня на яхте. Не в порыве ненависти, а по согласованному с Германом плану. Он мог придумать это, чтобы вывести Лебедева из равновесия и вернуть в старые трагические воспоминания.

Если это так, то это просто ужасно…

Я могла на самом деле получить увечья.

Для Германа это совсем ничего не значит?

Да и Лебедев. Это же пытка для него, изощренная, ужасная… Я не могу принимать в этом участие. Это все равно что добивать раненого.

Я встряхиваю головой, чтобы переключиться. Сейчас нужно выдохнуть. Я с трудом вспоминаю, для чего поднялась на верхний этаж, и следом напоминаю себе, что за мной уже может наблюдать охранник Лебедева. Надо вести себя естественно.

Мне нужно сделать несколько покупок, чтобы вернуться в номер не с пустыми руками. Парочка брендовых пакетов порадует Лебедева и не будет выглядеть так, словно я решила набивать себе цену столь дешевым способом. Я прохожу по главной аллее, выбирая цель. Мое внимание привлекает магазин часов. Модели, которые получают топ-менеджеры финансовых гигантов, я смотреть не буду, но варианты пониже классом подойдут.

Консультанты встречают меня с вежливыми улыбками. А через несколько мгновений я замечаю, что появляется обещанный охранник. Это добавляет важности моей персоне, так что обслуживание становится королевским. Я не отказываюсь от шампанского и кручу ладонью. Рассматриваю, как золотой браслет смотрится на моем запястье, пока другая девушка-консультант приносит вторую кожаную коробку с наручными часами.

Я провожу в первом магазине почти час, потом поглядываю на охранника, но он не подает никакого сигнала, что нам пора. Тогда я перемещаюсь в отдел купальников. Он первым попадается на глаза и кажется очевидным решением. Я выбираю пять комплектов без примерки, которые отправляются на кассу. Потом еще очки, сумка-корзинка и модный шнурок для сотового.

На этом моя фантазия иссякает.

Но и времени набегает прилично. Я поворачиваю обратно к лифту и отмечаю, что на этот раз охранник входит в одну кабинку со мной.

– Я заберу пакеты, – произносит он глухо и протягивает широченные ладони.

На них набегают черные татуировки, которые выглядывают из-под строгого пиджака.

– Да, спасибо, – я киваю. – Жарко в костюме?

– Есть немного, – не отрицает он и нажимает кнопку на панели. – Но я на работе, а не на отдыхе.

– Поэтому дресс-код обязателен, – заканчиваю за него и оборачиваюсь к единственной стенке, которая не прозрачная, а зеркальная.

В голову ударяет мысль, что я тоже придерживаюсь дресс-кода. Выгляжу так, чтобы понравиться Лебедеву.

– Роман в номере? – спрашиваю охранника.

– Мой босс пока занят, – отвечает он и пропускает меня вперед, когда створки лифта распахиваются. – Вы можете сходить на массаж, который вам предложили.

– Да, конечно, – я киваю, хотя это не входило в мои планы. – Только сперва переоденусь.

Охранник провожает меня и ставит пакеты на стеклянный столик рядом с ванной комнатой.

– Можете сходить за пропуском? – спрашиваю его, вдруг понимая, что не взяла пригласительный пропуск на процедуры, который мне предлагали в отделе купальников. – Я забыла его на стойке.

Парень хмурится, но соглашается. Он отлучается, а я ухожу в ванную, чтобы выбрать другой наряд. Моя нежная кожа уже получила хорошую дозу солнца на завтраке, и хочется немного прикрыться.

Вдруг раздается хлопок двери. Автоматика притягивает ее с излишней силой. Потом доносятся уверенные мужские шаги.

– …у них новые условия, – голос Лебедева напитан злыми интонациями. – Турки не хотят, чтобы в сделку входил Третьяков. Они уверены, что он ведет свою игру и хочет всех кинуть. Меня в том числе. Его нужно проверить.

Лебедев делает паузы. По шорохам становится ясно, что он открывает ящик и что-то ищет в нем.

– На методы плевать, сейчас не до изящества, время слишком дорого стоит, – продолжает он холодным голосом, которым выносят приговор. – Из Третьякова нужно достать правду. И если он вздумал играть со мной, он пожалеет.

Снова пауза.

И новые шорохи.

– Да, – Лебедев соглашается с невидимым собеседником. – Девчонку тоже надо проверить. Не трогать, а только пробить информацию. Я хочу забрать ее, но ее привели люди Третьякова. Я должен быть уверен, что она без фокусов.

Я замираю, стараюсь даже не дышать лишний раз. Лебедев же пересекает огромный люкс в обратном направлении и покидает его. С очередным громким хлопком двери.

Я долго не выхожу из ванной. Стою, прижавшись к холодной мраморной стене, и пытаюсь дышать ровно.

В голове хаос. Слова Лебедева врезались в меня, как пули.

Из Третьякова нужно достать правду.

Девчонку тоже надо проверить.

Я должен быть уверен, что она без фокусов.

Я сжимаю халат на груди, будто это может защитить от холода, которого на самом деле нет. Я боюсь. Но больше всего пугает то, что какой-то части меня не все равно, что может случиться с Германом. Словно мне мало всего того, что он сделал, и связь между нами остается…

Я выпрямляюсь. Нужно собраться. Лицо в зеркале все еще бледное, но я крашусь машинально, как в забытьи. Ровная линия подводки, легкий оттенок румян… и пустой взгляд. Так выглядит женщина, играющая роль с полустертых страниц.

Я выбираю платье из легкой ткани, оно закрывает плечи и декольте, не провоцирует. А я хочу сейчас быть незаметной, слиться со стенами, чтобы меня хоть на несколько часов оставили в покое. Я открываю дверь и выхожу из номера. В этот момент из лифта выходит охранник. Он держит в руке конверт и, завидев меня, направляется навстречу.

– Вот. – Он протягивает приглашение. – Ваш пропуск на процедуры. Вам уже назначили массаж.

Я киваю, понимая, что на процедуру все-таки придется сходить. Охрана Лебедева явно не собирается терять меня из виду.

– Спасибо, – киваю с наигранной легкой улыбкой.

Я захожу в кабинку лифта и позволяю охраннику проявить инициативу. Он уже знает нужный этаж, кнопку которого нажимает, после чего провожает меня в салон. Я на автомате выслушиваю приветственную речь администратора и ухожу в другую комнату, чтобы переодеться.

Массажный кабинет погружен в полумрак. Пахнет эфирными маслами и дорогой косметикой. Все вокруг нарочно создано для расслабления: музыка, приглушенный свет, мягкий голос девушки, которая приглашает меня лечь на стол лицом вниз.

Я послушно раздеваюсь до белья, укрываюсь полотенцем и ложусь.

Тело как ватное. Сердце продолжает стучать быстро-быстро. Глубокое дыхание – единственное, что держит меня в моменте.

– С вами все в порядке? – спрашивает массажистка, мягко касаясь плеч.

– Да… Просто устала, – выдыхаю я.

Она начинает с шеи. Круговыми движениями, плавно, словно не хочет спугнуть. Но напряжение никуда не уходит. Я сжата изнутри.

Мысли роятся.

Герман…

Если он узнает, что Лебедев собирается его «проверить», он не станет отмалчиваться. Он взорвется. А Лебедев не из тех, кто прощает угрозы. Они стоят друг друга, они схлестнутся не на жизнь, а на смерть.

И что Лебедев имел в виду? Проверить меня? Как? Поставить ловушку? Или уже поставил?

Я вспоминаю ту ночь… когда Герман чуть не выстрелил, очнувшись среди кошмара.

Как я с трудом вернула его в равновесие, как на долю секунду поверила, что он может нажать на курок в сонном бреду и выстрелить в любую точку в комнате. Даже в меня.

Он опасен. Даже когда нежно обнимает.

Как и Роман. Как можно рассказать ему правду? Все как есть. Что я была с Германом. Что я сбежала от него, но он силой вернул меня в свой мир.

Что я запуталась и не знаю, чью сторону выбрать… Черт! Я и правда не знаю.

Или бежать?

Но как?

Мой телефон давно выброшен. Камеры повсюду, а охранник будет следовать за мной, даже если я просто решу выпить кофе.

Массажистка переходит к пояснице.

Мои мышцы чуть поддаются, но это облегчение иллюзорно.

Я в западне.

И что дальше? Мне все-таки придется выбрать сторону?

Меньшее зло?

Я лежу на столе, закрыв глаза, но покоя нет. Руки массажистки скользят по спине, прогревая зажимы, но меня не отпускает.

К черту!

Я ведь знаю ответ.

Я не могу просто лежать и тянуть время, когда от этого зависит слишком многое. Это не игра во флирт, где я могу спрятаться за улыбкой или кокетливым взглядом. Это война. И пусть я всего лишь пешка в ней, у меня нет времени на запасные ходы.

Я выберу Германа.

Просто из-за того, что знаю его по-настоящему. Знаю, как он смотрит, как держит за талию, как касается губами, как теряет самообладание, как ломает. Да, я знаю о нем почти все. Он может быть чудовищем, но он мое чудовище.

А Лебедев может оказаться кем угодно под маской респектабельного бизнесмена. Это как сделать ставку в казино: можно получить освобождение, а можно клетку еще теснее и мрачнее. Он ведь тоже хищник. Уверенный в себе, проницательный, закрытый. Он тоже использует людей как фигуры. И он ведет игру за спиной Германа. Он хочет избавиться от Третьякова, подставить его или вышвырнуть с рынка силой. И если я молчу – значит, я помогаю.

Я чувствую, как массажистка отходит.

– Я сейчас вернусь, – говорит она приглушенно, и вскоре за ней мягко хлопает дверь.

Секунда.

Я поднимаю голову, оглядываюсь.

Ее телефон лежит на узкой тумбочке рядом с флаконами масел.

Не заблокирован. Подсвечен. Она, должно быть, отвлеклась на сообщение.

Я быстро тянусь к нему и открываю «Сообщения».

Нужен номер.

В моей памяти есть только старый, из прошлой жизни, в которой я была его женщиной. Но я надеюсь, что этого окажется достаточно. Я вбиваю его в нужное поле, стараясь не промахиваться по цифрам. Потом перехожу к тексту.

Через пару мгновений на экране появляется значок «Отправлено».

Я стираю диалог и возвращаю телефон на место. Только теперь понимаю, как колотится сердце. Капельки на спине не от масла – от перенапряжения.

Я ложусь обратно, закрывая глаза. Считаю мгновения тишины, но вскоре слышу шаги. Мастер возвращается с извинениями и приносит баночку с новым ароматом.

Я снова в роли.

Тело расслаблено.

Душа – в крик.

Но я сделала выбор.

После массажа я выхожу в холл и подзываю охранника. Он стоит у лифта, скрестив руки на груди. Не сутулится, не зевает, будто бронзовая статуя в костюме.

– Ты явно умеешь ждать, – говорю я, когда он подходит ближе. – А вот у меня с этим проблемы. Не хочу весь день сидеть в одиночестве.

Он смотрит на меня внимательно, чуть прищуривается.

– Тебе не обязательно постоянно сохранять дистанцию. Пойдем сядем за столик, поболтаем.

Я просто хочу, чтобы он был на виду. Не ходил тенью, а чтобы я четко понимала, что он рядом и следит. Я выхожу на террасу и совершенно упускаю из виду момент, когда на столике появляются напитки. Охранник садится рядом, бросая руки на бедра и собирая пальцы в замок.

– Не снимаешь пиджак даже под палящим солнцем? – спрашиваю его с улыбкой и придвигаю к нему ближе лимонад. – Прости, не удержалась. Больше не буду говорить о твоем дресс-коде.

Его губы трогает легкая усмешка.

– Почему выбрал такую работу? – спрашиваю следом, делая вид, что просто болтаю. – Неужели не тянуло в офис, к бумажкам?

– Не тянуло, – кривится он от такой перспективы.

– Дай угадаю. Бывший спортсмен? Или военный?

– Первое, – произносит он таким тоном, будто правильный вариант все-таки прозвучал вторым.

– Не страшно? – я совершенно не задумываюсь над вопросами, спрашиваю первое, что приходит в голову. – Когда понимаешь, что можешь стать мишенью?

– Страх – это нормально, – отвечает он. – Главное, чтобы он не парализовал.

Я киваю, делаю глоток воды.

Хорошо, что он не читает мысли. Потому что мои сейчас напоминают вихрь. Паника прячется под гладкой поверхностью.

А время тянется так медленно. Вязнет в курортном безделье. Лебедева все нет. Ни сообщений, ни звонков, ни планов на вечер. Так проходит два часа, потом три, четыре… И каждую минуту я думаю:

Что он уже успел?

Кому звонил?

С кем говорил?

Какие приказы отдал?

Я возвращаюсь в номер в одиночестве, когда начинает вечереть. Мягкий янтарный свет заливает люкс. Я выхожу на балкон и вдыхаю вечернюю прохладу, когда вдруг чувствую движение.

– Не оборачивайся, – раздается тихий голос за спиной.

Я замираю. Узнаю тембр.

– Герман?

Он подходит ближе, и я чувствую его тепло. Его дыхание.

– Ты спятил?

– Времени мало, – говорит он на выдохе, в котором так странно угадывается легкая улыбка. – Не будем тратить его на проклятия.

В этот момент мне легко с ним согласиться. Я едва киваю. Слова застревают в горле. Я постепенно осознаю, что мне впервые за весь день становится чуть легче. Герман здесь. Он нашел способ. Он пришел.

Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Ты получил сообщение?

Он неотрывно смотрит на меня, словно в моих глазах есть важные подробности.

– Только не говори, что не был готов к такому? – поспешно задаю следующий вопрос. – У тебя ведь есть план? Ты знаешь, что делать?

– Тише.

Он совершенно сбивает меня с толку и протягивает ладонь к моей щеке. Его тепло бьет током, оно разливается по моей коже сладко пульсирующим разрядом. Я замираю, а Герман проводит пальцами дальше, он опускается к моей шее и вдруг напоминает, что умеет касаться с нежностью. Он как будто пытается успокоить меня, а я только в этот момент понимаю, насколько заведена. Я перенервничала за последние часы и выплеснула на него всю тревогу без остатка.

Впрочем, тут ничего удивительного.

Для этого даже не нужно быть бывшими любовниками. Достаточно быть девушкой в беде и брутальным боссом. В момент слабости мы все тянемся к сильному.

А Герман излучает силу.

А вот нежность… Откуда она?

– Все плохо, да? – спрашиваю его, когда ответ приходит в мою голову. – Поэтому ты такой?

Я усмехаюсь и ловлю его крепкие длинные пальцы, которые очерчивают вырез моего платья. Если он – мое чудовище, то я – его предательница. Только его. Только он имеет право спрашивать с меня, никто другой не имеет права угрожать мне. И я вижу, что ему непросто. Он напряжен, скован и даже заторможен, словно уже принял решение, но еще не шагнул за черту обрыва.

Как будто сдерживает огромную волну – ярости? жесткости? отчаяния? – и не может позволить ей вырваться раньше времени. Его лицо неподвижно, и все же я вижу больше, чем он хотел бы показать. Его губы сжаты слишком плотно. Зрачки расширены. Маленькая пульсация на виске, быстрая, неровная. Я даже слышу, как он вдыхает через нос. Резко, будто пытается успокоить себя.

– Лебедев оказался не такой легкой добычей, как я думал, – произносит Третьяков, сжимая мои пальцы.

Я понимаю, как трудно дается ему это признание. Я не отталкиваю его и продолжаю держать за его ладонь. Та странная порочная сумасшедшая связь, которая осталась между нами, как будто получает телесное воплощение. Мы то ли цепляемся друг за друга, то ли считаем секунды до того, как оттолкнемся в разные стороны. То ли врастаем друг в друга с новой силой, то ли готовимся вырывать из сердца с мясом.

– Но ты права, – добавляет Герман. – У меня есть план. Я знаю, что нужно делать.

Почему-то я боюсь спросить, что именно.

Мне заранее не нравится его ответ.

Как и его состояние.

Он на грани. Не сломался, но трещина пошла.

Герман, которого я знала, сейчас стоит передо мной в своей самой страшной форме – настоящей.

Без щитов. Без власти. Без контроля.

Он делает шаг вперед. Последний. И теперь между нами не остается воздуха.

– Я хочу, чтобы ты провела еще один сеанс, – говорит он глухо.

Я моргаю.

– С кем?

Он смотрит в упор.

– Со мной. Сейчас.

Слова падают между нами, как тяжелые камни. Я не сразу понимаю их смысл. Внутри все пустеет, а потом поднимается волна осознания. И протеста.

– Что ты… – я хриплю. – Ты хочешь, чтобы я…

– Стерла все. Последние дни. Все, что касается тебя, меня, Лебедева.

– Герман… – Я отступаю, словно он ударил. – О чем ты говоришь? Ты так шутишь?

Он не отвечает. Просто смотрит.

– И для чего?! – Я едва сдерживаюсь, чтобы не перейти на крик, и на эмоциях подаюсь к нему так близко, что на мгновение касаюсь его губ. – Что ты придумал, черт возьми?!

– Ты уже догадалась, Алина. Ты всегда была умной девочкой.

Он же, наоборот, звучит предельно спокойно. Словно решил усыпить меня одними интонациями. Он даже меняется в лице. Наконец принял решение и шагнул за черту, оставив за ней все сомнения.

Сделал ставку в казино.

– Ты собираешься сдаться? – мой голос срывается. – Позволить его людям допрашивать тебя? Ты не понимаешь, Герман, тебя могут убить! Это ловушка!

Он резко подается вперед и впивается губами в мои губы. Сладко, жадно, стирая все мои мысли на несколько мгновений. Я проваливаюсь в его неожиданную ласку с головой, чувствуя, как он крепко держит меня в своих руках.

– Сейчас это единственный выход, – говорит он, отстраняясь на миллиметр. – Я должен быть чистым. В глазах Лебедева. Он не должен знать, что у меня есть своя игра.

– Это безумие, – шепчу в его губы. – Ты… ты не представляешь, о чем просишь…

– Ты уже делала это.

– Вот именно! И ты хотел уничтожить меня за это…

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я уже ничего не понимаю.

– Как ты можешь довериться мне? – спрашиваю в темноту, не открывая глаза. – Я ведь могу не справиться, могу совершить ошибку… могу предать тебя…

Его выдох разрезает воздух между нашими лицами. Следом я чувствую, как ладонь Германа находит мою шею. Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом в его широкую грудь. Дышу его запахом, обрывками воспоминаний и шоком.

– Если хочешь предать, то делай сейчас, – произносит он с хрипотцой. – Лучшего момента не будет, Алина. Я уже не оправлюсь.

Мы почти не разговариваем. Его ладонь едва касается моей спины, в его движениях нет привычной силы, нет привычной решительности. Когда мы входим в номер, я замечаю, как он останавливается у порога. Его взгляд цепляется за кровать. Я тоже поворачиваю голову, и на миг дыхание сбивается. Простыня все еще чуть сбита, словно кто-то только что встал.

Я понимаю, что мы думаем сейчас об одном и том же.

Что в этой кровати Лебедев брал меня.

Жестко. Собственнически. Страстно.

Тень недавней близости становится ощутимой, словно в воздухе остался запах чужих прикосновений.

Я не смотрю на Германа, но чувствую, как он замирает, напрягается всем телом. Его молчание становится тяжелым. Он ничего не говорит, не задает ни одного вопроса, но напряжение между нами становится ощутимым на физическом уровне. Оно давит, как плотный влажный воздух перед грозой.

Я делаю шаг вперед, ломая паузу.

У нас и так мало времени.

– Тут будет неудобно, – произношу я ровным голосом, как будто оправдываясь, хотя Третьяков не требовал объяснений. – Лучше пойдем в гостиную.

Он не возражает. Молча кивает, соглашаясь не только со словами, но и с негласным решением: мы не будем больше говорить о том, что произошло здесь.

Я иду вперед, стараясь дышать ровно, не оборачиваться, не замедлять шаг. В гостиной я приглушаю свет, оставляя только торшер у стены, и показываю на кресло, предлагая ему присесть. Герман не спешит. Садится осторожно, как человек, готовящийся не к отдыху, а к сложному испытанию. Его лицо по-прежнему спокойное, но это спокойствие натянутое, почти искусственное. Я вижу, как напряжены его пальцы, как он сцепляет руки в замок, словно пытается удержать себя от лишнего движения.

Я подаю ему стакан воды, он берет, но не пьет. Просто ставит на столик рядом, будто решил, что это уже часть сеанса.

– Откинься на спинку, – тихо прошу я, показывая, что он может почти лечь в кресле. – Да, лучше еще ниже. Тебе будет удобнее.

Герман повинуется без лишних слов. Не из покорности – из осознания, что теперь все должно быть по моему плану. Он откидывается на кресле, сцепив руки на животе и устремляя взгляд в потолок.

– Что именно стирать? – спрашиваю я.

– Все, что касается моей игры за спиной Лебедева, – произносит он глухо, как будто сам себе. – Переговоры. Подготовка. Сомнения. Договоренности с третьими лицами. Все ходы, которые он не должен знать. Я должен верить, что веду с ним честную сделку. Что это обычное партнерство. Без задних мыслей. Без измен.

Я сглатываю, ощущая, как будто внутри меня медленно сжимается пружина.

– В прошлый раз так же было? – неожиданно спрашивает он. – Я так и не вспомнил, как ты это провернула.

Он коротко усмехается, по-прежнему смотря в потолок.

– Это уже неважно, – выдыхаю. – Что насчет меня?

На этот раз Герман переводит взгляд. Смотрит прямо на меня.

– Я могу сделать сейчас звонок, и после сеанса тебя спрячут, увезут в безопасное место.

– А потом? Опять прятаться? Теперь не только от тебя, но и от Лебедева.

Я качаю головой. Я устала от такой жизни.

– Тогда можно оставить как есть, – произносит Герман. – Лебедев не тронет тебя, у него пунктик насчет женщин, и ты напоминаешь ему погибшую жену. На тебя нет никакого компромата, его люди не найдут на тебя ничего плохого.

– А наша связь?

– О ней никто не знает. Кроме Барковского.

– А Марианна?

– Она не знает о нашем прошлом, она вообще плохо понимает, что происходит.

– Но ревнует, – бросаю, не подумав. – Ладно… Я вообще имела в виду другое, когда спрашивала о себе. Меня тоже стирать?

– Делай, как считаешь нужным, – говорит он негромко. – Но… я не хочу забывать тебя. Снова.

Я отворачиваюсь, делая вид, что что-то ищу в кармане. Я больше не продолжаю этот разговор, да и смысла в нем мало. Не уверена, что смогу проделать так много работы за один сеанс. Поэтому я не собираюсь трогать наши общие воспоминания. Но я все равно зачем-то спросила об этом. И ответ Германа врезается прямиком в сердце.

Закрыв глаза, я медленно выравниваю дыхание и начинаю сеанс. Все происходит немного иначе, чем в ту самую ночь. И мои мотивы теперь другие. Тогда я сделала это, чтобы спасти себя. Теперь я спасаю его.

Сердце стучит, как у пойманной птицы. Но пальцы не дрожат. Это главное. Я встаю за спинку кресла, обхватываю его голову ладонями и склоняюсь к самому его уху.

– Герман… – шепчу я. – Слушай только меня. Только мой голос. Я здесь. Ты в безопасности. Все остальное неважно.

Он не отвечает. Только выдыхает с хрипом. Я чувствую, как напряжение уходит из его шеи. Он сдается. Отдает себя мне, как тогда, в прошлый раз, когда я стерла из его жизни наше «мы».

Я провожу пальцами по его вискам медленно, круговыми движениями, массируя правильные точки, как меня учили. Его кожа горячая, как будто внутри него пылает огонь.

– Закрой глаза… вот так… Дыши со мной… Вдох… выдох…

Мой голос становится единственным звуком в комнате.

– Сейчас ты слышишь только меня. Все остальное исчезает. Нет Лебедева. Нет напряжения. Нет планов. Только тишина. И ты.

Я провожу ладонями вниз, к его плечам, легонько сжимаю его мышцы. Он стонет, почти неслышно, но я чувствую, как он расслабляется. Поддается. Он уже не Герман, холодный и расчетливый. Он – просто человек, уставший до боли.

– Все, что касается твоей игры… – продолжаю я, наклоняясь ниже, почти касаясь губами его щеки, – все, что ты скрывал от Лебедева, уходит. Растворяется. Стирается навсегда.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он сопротивляется. Где-то в глубине инстинкт борется. Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его руки в свои и прижимаю к своей груди.

– Ты не один. Я рядом. Доверься мне.

Он вздыхает. Словно падает в бездну.

– Ты совершенно честен с ним. Ты партнер. Ты ничего не скрывал. Все было открыто. Все шло по плану, как на переговорах.

Я повторяю как мантру, вкладывая в каждое слово всю силу своей воли. И я чувствую, как происходит сдвиг. Как будто тумблер щелкает внутри. Сначала через сопротивление. Потом – четко и идеально.

Я снова касаюсь его лица – нежно, кончиками пальцев, обрисовывая скулы, губы, линию бровей. Он даже не вздрагивает. Он под моей властью. Усыплен и уязвим.

– Алина… – выдыхает Герман, не открывая глаз.

– Ты ничего не расскажешь Лебедеву, – шепчу. – Потому что ты ничего не знаешь.

Я провожу рукой по его волосам так, как когда-то в другой жизни.

– Ты только партнер. Ты пришел с миром. Все остальное – неправда.

Пауза. Он замирает. Молчит. Словно уже принял это как свою истину.

Я отстраняюсь на шаг, проверяя, как он дышит. Ровно. Глубоко. Он в трансе. Я больше не говорю, давая себе время успокоиться. Так проходит несколько мгновений, после чего он постепенно приходит в себя. Как будто возвращается из глубины, откуда почти невозможно выплыть. Его веки дрожат, пальцы слегка подрагивают, а дыхание становится рваным. Герман поднимает голову. Его взгляд ищет, остро и цепко. Он смотрит на меня, пытается распознать, кто я и почему я все еще здесь.

И вдруг замирает.

Медленно, почти осторожно, он протягивает ко мне ладонь.

– Ты осталась, – говорит он хрипло.

Его пальцы касаются моей щеки, замирают на коже.

– Я помню тебя, Алина…

– Тише… – я беру его руку в свою, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Ты сейчас можешь быть нестабилен. Постарайся не…

Но он не слушает.

Он уже подается вперед. Его губы находят мои, и поцелуй выходит сдержанным только в первое мгновение. Дальше он обрушивается на меня с силой, в которой сконцентрировались часы, дни, месяцы запретов. Он впивается в мои губы с голодом, которому давно не давали воли. Его ладони не просто касаются, они исследуют, хватают, прижимают, будто он хочет вжать меня в себя, запомнить на уровне мышц, кожи, костей.

– Ты все правильно тогда сказала, – произносит он над моим ухом. – Я хотел уничтожить все, хотел доказать себе, что ты больше ничего не значишь. Что я могу отдать тебя другому…

– Ты отдал.

– Я знаю.

– Герман…

Я пытаюсь поймать его руки, потому что начинаю теряться. Во времени, которое сейчас стоит слишком дорого. И в ощущениях. Я соскучилась по нему. По его запаху, по весу его тела, по безжалостной настойчивости, от которой дрожит все внутри. Я говорила себе, что могу без него. Убеждала, что это просто зависимость. Воспоминание. Иллюзия. Но сейчас это перестает иметь значение…

– Я хочу тебя, – шепчет он в мои губы. – Всю. Чтобы это точно осталось.

– Хочешь стереть его следы?

В его глазах пылают огни. Он скалится, сдерживая эмоции, которые я зажгла в нем одной лишь фразой, но справляется с собой. Его широкая ладонь ложится на мой подбородок и направляет к себе. Становится ясно, что со словами покончено. Его взгляд темнеет и становится хищным. Я дышу его желанием, которое затуманивает рассудок окончательно. Герман проводит ладонью по моему животу, потом выше, обходит грудь, затем резко возвращается и сжимает ее, большим пальцем задевая сосок, заставляя меня выгнуться навстречу.

Когда он наваливается на меня, я чувствую его всего: каждую линию, каждый изгиб мускулов, каждый миллиметр горячей кожи. Это напоминает захват. Уверенный, жадный. Он больше не ласкает, он забирает. Стирает то, что позволил случиться в этом номере с другим мужчиной. А я подаюсь навстречу, будто наконец отдаю то, что так долго прятала под слоями страха и контроля.

– Два года, Алина, – бросает он с рыком. – Два года я не мог дотронуться до тебя.

Он смотрит мне в глаза. Молча. И в этом взгляде все. Животная тоска, гнев, желание и даже страх. Страх потерять меня снова.

– Молчи, – приказываю ему и кладу палец на его губы. – Ты еще не отошел после сеанса. Ты потом пожалеешь, что сказал лишнее.

Его губы дергаются, но я не даю ему ничего добавить.

– Лучше возьми меня.

Это действует.

Молниеносно.

Герман освобождается от лишней одежды и делает это одним сильным толчком. Я вскрикиваю, но не от боли, а от ярости ощущения: слишком резко, слишком глубоко, слишком реально. Герман не дает мне времени толком привыкнуть, двигается сразу жестко, с напором, словно теряет контроль.

– Ты не осознаешь, что натворила тогда, – бросает он, вбиваясь в меня и замирая, наблюдая, как я пытаюсь справиться с ощущениями и разобрать его слова сквозь туман желания. – Я подыхал и не понимал, в чем причина. Что со мной… Ты вырвала кусок моего сердца, а я даже не знал, откуда это жуткая пустота.

– У меня не было… – Воздуха не хватает, дыхание становится роскошью, но я заставляю себя договорить: – Не было другого выбора.

– Выбор есть всегда, малышка. Ты могла сказать мне, что хочешь уйти.

– Я говорила…

– Да? Ты уверена? Или это были только намеки?

– Ты все равно не отпустил бы.

– Думаешь?

– Я чувствую. И сейчас тоже… разве ты можешь разжать руки и отпустить меня?

Герман замирает, вглядывается меня несколько секунд, и за время этой паузы между нами не спадает накал, в комнате даже становится жарче.

– Ты разве хочешь этого? – спрашивает он, а его глаза затягивает порочный сумрак.

Я делаю глубокий выдох, хватая губами жар его разгоряченного тела, и медленно качаю головой.

– Нет, – признаюсь.

– Нет, – повторяет он.

И насаживает меня на себя снова и снова, уводя глубже, выше, дальше. Его рука скользит под мою поясницу, прогибая меня, подавая навстречу. Он сам задает ритм, и я ему подчиняюсь. Без остатка.

– Ты моя… – шепчет он в ухо, срываясь. – Ты всегда была…

Я цепляюсь за него, ногти вонзаются в его спину, он сдавливает мои бедра, держит крепко, будто хочет вдавить в диван. Нас больше не двое. Мы сливаемся. Горячие, мокрые, глухие к миру. Его губы находят мои, потом шею, потом снова губы. Это становится пыткой, сладкой и мучительной. Я извиваюсь, подставляясь, раздвигая бедра шире, а он входит с толчками, каждый из которых выбивает воздух из груди. Внутри все горит, все пульсирует. Я теряю себя в ритме его движений, в сбитом дыхании, в звуках, которые сами срываются с губ.

– Еще… – прошу я. – Не останавливайся…

И он не останавливается. До последнего. До того, как все разлетается на искры. Я взрываюсь в его руках, выгибаюсь, теряя сознание от силы оргазма. Он следует за мной с рыком и жаркой волной, которая обрушивается из прошлого и затапливает все вокруг без остатка.

Я остаюсь одна.

Герман уходит через балкон, и после него остается абсолютная тишина. Я на автомате перебираюсь в спальню и выключаю весь свет. Закрываю глаза. Но сон не приходит.

Мысли бродят по кругу. Сначала – Герман. Его взгляд, его руки. Его «я помню тебя». Эта сцена снова и снова прокручивается в голове, как кадр из фильма, к которому не можешь подобрать правильную концовку. Я зачем-то думаю о том, что его рана на животе еще не зажила, он до сих пор носит повязку. Потом приходит Лебедев. Мысленно. Его образ нечеткий и постоянно расплывается в памяти, словно я не могу подобрать правильный фокус. То появляются резкие черты, когда он отдает приказы по телефону, то линии его лица смягчаются, когда я вспоминаю, что по отношению ко мне он не позволил ни капли грубости.

Я ворочаюсь, натягиваю одеяло до подбородка, потом скидываю его и снова натягиваю. Мои пальцы перебирают складки простыни, будто в них можно найти ответ.

И тогда я слышу, как щелкает замок.

Я замираю.

Роман все-таки вернулся.

Я не открываю глаза, не двигаюсь. Просто слушаю.

Он входит без суеты. Даже как будто заторможен, берет время, чтобы сориентироваться в темной комнате. Но свет не зажигает. Я прислушиваюсь и догадываюсь, что в его тихих отмеренных движениях скрыта простая правда: он вымотался до предела. Словно каждый жест дается через усилие. Он ставит что-то на тумбу у кровати. Судя по звуку, телефон. Потом все стихает на пару секунд. И я слышу, как он начинает раздеваться.

Пуговицы. Молния. Шелест ткани.

Теперь это кажется таким странным. Еще более интимным… Другой мужчина раздевается рядом со мной после близости с Германом. Эти звуки кажутся слишком громкими. Но Лебедев так и не произносит ни слова. Не трогает меня. Не приближается. Просто ложится на свое место и почти сразу начинает дышать ровно. Как человек, который держался весь день, а теперь, наконец, получил возможность отдохнуть.

Утро приходит внезапно. С тяжестью беспокойной ночи и чужого дыхания у меня за спиной. Я слышу, как вибрация звонка разрушает тишину. Лебедев берет трубку и говорит глухо:

– Да.

Несколько секунд он молча слушает, потом бросает телефон на кровать.

– Ты проснулась? – спрашивает он у меня.

Я переворачиваюсь и встречаюсь с ним глазами.

– Доброе утро. – Я пытаюсь улыбнуться ему, но вижу, что сон вообще не исправил ситуацию, Роман до сих пор выглядит напряженным. – Ты поздно вернулся?

– Ты не слышала? Я думал, что разбудил.

– Только какие-то шорохи… я быстро снова заснула.

Он коротко улыбается. Мол, и славно. Он продолжает смотреть на меня, словно ему это доставляет удовольствие, а я понимаю, что уже веду себя странно. Я же вижу, что он не в норме, уставшему мужику нужна ласка, а я не могу заставить себя приблизиться к нему.

– Помнишь, ты спрашивала про мое увлечение?

– Про хождение под парусом? Или как это правильно называется?

Роман усмехается. Он поднимает с пола свою рубашку и перенаправляет ее на стул.

– Я знаю место, где ты сможешь запомнить, как это правильно называется, – произносит он с усмешкой и разворачивается к ванной комнате. – И даже попробовать.

– Да?

– Собирайся, мы скоро улетаем.

Я издаю неопределенный звук. На большее я не способна из-за удивления.

– Скоро придет кто-нибудь из охраны и заберет вещи, – добавляет Лебедев.

– Подожди… Улетаем, но куда?

– Не любишь сюрпризы? Поверь, тебе понравится.

Он хитро подмигивает мне и уходит. А я остаюсь в растрепанных чувствах. Это же не просто так? Он хочет увезти меня? Или это из-за проблем с Германом?

Я привожу себя в порядок и выхожу вместе с Романом из номера. За его спиной как раз суетятся два охранника, которые пришли за чемоданами. Мой багаж занял всего один, и там находятся вещи, которые Лебедев купил мне в этом отеле. Я сжимаю его ладонь и пытаюсь собраться с мыслями, чтобы задать правильный вопрос. Но я не доверяю собственному голосу, боюсь даже заикаться о Третьякове. Где он? Он полетит с нами? Ведь сюда мы приехали вместе, это вроде бы задумывалось как общий отдых партнеров…

Мы спускаемся в лобби и попадаем под прицел администратора, который хочет лично проводить важных гостей. Кто-то из людей Лебедева выступает вперед и принимает на себя «удар» лести, чтобы босс не терял время. Вокруг вообще стало больше охраны. Я замечаю новые лица, строгие и жесткие, и это наводит на мысль, что за прошедшую ночь Роман принял решение усилить свою команду. Еще появился новый помощник в строгом деловом костюме. Он как раз показывает нам дорогу к парковке, где стоят два минивэна и внедорожник охраны.

– Просторные, – бросаю с улыбкой, кивая на большие минивэны, которые часто указывают в райдерах известные люди. – Почти как дома на колесах.

– Почти. – Роман кладет ладонь на мою поясницу и направляет вперед.

В этот момент охранник толкает дверь машины, которая откатывается в сторону и открывает действительно большой черный салон.

О, боже…

Я упираюсь взглядом в Барковского, который сидит напротив. Он широко расставил ноги, а его ладонь брошена на подголовник соседнего места. И мне в голову сразу ударяет мысль, что он специально переносит таким образом вес, чтобы не тревожить свежие раны. Я ведь помню, что он прихрамывал.

Но это не главное.

Это все пустяки.

Дурацкие мысли как защитная реакция на стресс.

Что он вообще здесь делает?!

Он, наконец, переводит взгляд в мою сторону и сохраняет удивительную невозмутимость. Всего на мгновение задерживается на моем лице, погружая в холодную глубину своего самообладания, а потом смотрит на Романа.

– Присаживайся, – говорит мне Лебедев. – Я сейчас, осталось одно дело.

Я рассеянно киваю. Делаю последний шаг как в тумане и оказываюсь в салоне. Правда, уже через секунду чувствую горячее прикосновение Барковского. Я покачнулась на каблуках, и он успел выставить руку, чтобы придержать меня за локоть. Наши глаза встречаются, теперь так близко, что я невольно посылаю в его сторону проклятия. Я совершенно не понимаю, что происходит!

Но на Бабушку это не производит никакого впечатления. Он отнимает свои пальцы от моего тела и слегка наклоняет голову назад. Я не идиотка и понимаю, что он намекает на водителя, который сидит на своем месте. Мы не одни, и надо держать себя в руках.

– Добрый день, – произносит Барковский сухо. – Или утро. Скорее утро.

– Да, доброе утро, – отвечаю ему и сажусь в кресло напротив.

Хотя я бы предпочла сесть рядом с ним. Несмотря на злость и шок, все равно хочется прижаться к Барковскому плечом и почувствовать хоть намек на его защиту. Но это будет чертовски странно выглядеть в пустом салоне, в котором полно сидений.

– Алина, да? – спрашивает он и переводит взгляд на наручные часы. – Я видел вас в доме своего босса.

– Я тоже вас видела, – киваю и пытаюсь повторить его выхолощенный тон для пустой светской беседы. – Только имя не запомнила.

– Антон. Можете называть меня по имени и без «вы».

– Хорошо. – Я закидываю ногу на ногу и откидываюсь на спинку, которая противно скрипит.

Я непроизвольно закрываю глаза, а когда открываю их, вижу, что Бабушка коротко качает головой. И смотрит мягче. Все-таки пытается меня успокоить, замечая, что я далека от нормы. А мне и правда трудно дышать. Я переживаю за Германа, теперь еще и Барковский здесь. А больше никого… Я что-то не вижу подкрепления, а вот людей Лебедева так много, что парковка выглядит как площадка для съемки гангста-клипа.

«Все будет хорошо», – складывает Барковский одними губами, а я горько усмехаюсь. Он поправляет ворот своей черной рубашки и первым реагирует на шорохи. Я оглядываюсь и вижу, как внутрь заходят еще четверо мужчин.

Двое охранников, Лебедев и Третьяков.

Салон перестает казаться просторным. Наоборот, он превращается в тесную каморку, в которой я чувствую чужие выдохи как свои. Роман идет ко мне и садится рядом. На следующий ряд проходят бодигарды, а Третьяков невозмутимо занимает место по правую руку от Барковского. Я быстро осматриваю его и не могу понять, в каком он состоянии. Но Герман не улыбается, не скалится и явно не настроен на свою фирменную иронию. Он серьезен и собран.

– А Марианна не поедет с нами? – спрашиваю, посчитав этот вопрос закономерным.

Пальцы не попадают по нужной клавише. Вместо верхнего света зажигается тонкая полоска над столешницей.

Хотя так даже лучше!

Я все равно уже научилась ориентироваться здесь даже в темноте.

Я подхожу к холодильнику и забрасываю в бокал несколько кубиков льда, потом наливаю газированную воду и пью залпом. Сердце стучит так быстро, что отдается в ушах и создает странную мелодию вместе с постукиванием кубиков льда. Я двигаюсь рвано, поэтому бросаю бокал на столешницу, пока он не выпал из моей ладони.

Слышу за спиной мужские шаги и не оборачиваюсь. Не смотрю на него, больше все равно в апартаментах никого нет. Охране запрещено входить внутрь. Герман молчит. Он не умеет вести разговоры по душам. Но он пришел в себя, что уже хорошо.

– Вызвать врача? – спрашивает он, заполняя пространство напряженным баритоном с хрипотцой.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Герман захватывает его в ловушку и сканирует каждый миллиметр на моем лице.

– Зачем? – спрашиваю его.

– Ты перенервничала…

– Я уже привыкла, – огрызаюсь, – я постоянно переживаю.

Я снова беру стакан с водой, чтобы чем-то занять руки и заодно замолчать. Делаю еще пару глотков, но чувствую, что ни черта это не помогает. Всего пятнадцать минут назад я была занята тем, что успокаивала Германа. Он схватился за оружие посреди ночи и едва не выстрелил. Ему приснился кошмар или, вернее, обычный день из его жизни, ведь в ней адреналиновые и кровавые приливы – далеко не редкость. Я до сих пор помню его мутный слепой взгляд, Третьяков озирался по сторонам, блуждая по стенам нашей спальни, и не узнавал меня. Я была для него чужаком в тот момент. Я даже поверила на несколько жутких мгновений, что не смогу достучаться до него и он нажмет на курок…

Как же тесно в груди.

Страх после пережитого не уходит, а лишь опускает холодные щупальца ниже. С горла к животу.

– Это произошло в первый и последний раз, – твердо произносит Герман.

– Ты не можешь такое контролировать…

– Я буду оставлять оружие вне спальни.

Я не могу сдержать усмешку.

– У тебя руки как оружие, – выдыхаю.

– Лина, – бросает Герман строго и делает шаг ко мне.

Его сильные ладони проходят по моим плечам, обнимают, притягивают к себе. Я утыкаюсь спиной в его грудь и машинально прикрываю глаза. Так хочется забыться и раствориться. Только это так дорого стоит… Я хочу уже отстраниться, но Герман подхватывает меня за талию и с легкостью разворачивает к себе лицом, потом шагает в сторону и усаживает на столешницу. Еще движение, и он вклинивается между моих бедер, заставляя развести их, а его губы находят лихорадочный пульс на моей шее. Он целует, примеряясь и обдавая жаром сильного стального тела.

– Нет, – шепчу и ловлю его подбородок ладонью.

– Не думай, не сейчас…

– Я больше не могу не думать, Герман.

Мой холодный голос действует на него. Третьяков отклоняется и смотрит на меня взглядом, с которым я не хочу встречаться. Я без того ощущаю, что он глядит на меня так, будто в следующий миг я исчезну. Не отойду. Не отвернусь. А исчезну. Растворюсь.

– Ты как будто собираешься бежать, – говорит он спокойно, почти холодно, но я чувствую, как у него внутри все напряглось. Как под кожей двинулись мускулы. Как в глазах вспыхнул металл.

– Нет, – вру. – Просто… думаю, что нам обоим будет лучше, если…

– Не будет, – обрывает он. – Не лги мне, Лина. Ты и сама знаешь, это не так.

Я отстраняюсь, но он остается близко. Почти не прикасается, только держит руки на столешнице по бокам.

– Я устала бояться, – шепчу я. – Сначала за тебя. Потом за себя. Мне иногда кажется, что впереди – только страх. Без права на что-то настоящее. Мы разве пара, Герман?

Мы отголоски чего-то, что давно должно было умереть.

Я не произношу это вслух, но эта фраза вдруг так ярко зажигается в моей голове. Как ответ, который я давно боялась себе дать.

– Мы вместе. Этого мало?

– Вместе? Тебя не было неделю, и ты всем видом показал, чтобы я даже не расспрашивала, где ты пропадал.

– Я был в другой стране. Решал вопрос.

– Решил?

Герман кивает.

– Но теперь ищешь мишень в нашей спальне? – Я поднимаю ладонь и накрываю его губы. – Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что неделя выдалась напряженной и ты еще не отошел.

Я на пару секунд ныряю в темную глубину его взгляда, в котором действительно целая бездна усталости.

– Наверное, я вообще должна радоваться, – продолжаю. – То, что случилось, подтверждает твои слова. Ты схватился за оружие во сне, а не назвал меня чужим именем.

– Ты думаешь, я изменяю тебе? – Его взгляд мрачнеет.

– Я не думаю, а знаю, что на ваших встречах бывают девочки. Доступные женщины – такой же атрибут твоей жизни, как патрон девятого калибра.

Я подаюсь вперед, чтобы соскочить со столешницы и наконец почувствовать пол под ногами. Но Третьяков не дает, он порывисто обхватывает меня за плечи и удерживает на месте. Он замирает. Только дышит часто и тяжело. Как будто борется. С чем-то внутри.

– Что ты хочешь от меня услышать? – бросает мне Герман.

– Это так не работает…

– Я серьезно. Я не язвлю, я хочу услышать ответ, Алина. Просто скажи, чего ты хочешь.

– Ты же не обезьянка, чтобы повторять за мной.

– Я не умею, Лина. Я не знаю, как… правильно. Все, что знаю, – это как выгрызать, как защищать, как выживать.

– Но не любить.

От собственных слов становится горько. Третьяков замирает и не торопится бросать ответную реплику. А от молчания становится только хуже. Смысл произнесенного кристаллизуется и получает печать «подтверждено».

– А ты умеешь? – вдруг спрашивает Третьяков серьезно. – Разве это не миф, что все вокруг умеют любить?

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяет его хватка. Его ладони продолжают крепко сжимать мои плечи, но не делают больно. Только злость все равно поднимается в груди.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Может, именно поэтому ты связалась со мной. С мафиози. Потому что жизнь на грани – единственное, что заставляет тебя хоть что-то чувствовать.

– Ты сейчас назвал меня холодной стервой?

– Нет, – качает он головой. Медленно. – Я сказал другое. И я знаю, что ты научилась быть такой не от хорошей жизни. Я видел дело.

– Какое дело?

Он наконец отпускает мои плечи и даже чуть отступает, обдумывая, что сказать дальше.

– Тебя проверяла охрана, – продолжает Третьяков. – Это обычная процедура, когда в моем окружении появляется новый человек. Но то, что я прочитал… – он замолкает, будто проверяет по моей реакции, стоит продолжать или нет, – я не смог это выкинуть из головы.

Я отвожу взгляд, сжимаю губы в тонкую линию. Я догадывалась, что он все знает, но не думала, что дойдет до разговоров по душам. Я вообще привыкла быть на другой стороне баррикад. Для этого у меня есть образование и специальный кабинет, куда приходят клиенты и рассказывают о своем прошлом, проблемах, травмах… Сама я никогда не стремилась в мягкое кресло, чтобы покопаться в собственном детстве рядом с другим человеком. Я даже наедине с собой не вспоминаю те времена.

– Это все в прошлом, – бросаю куда-то в пустоту.

– Детдом можно забыть? Попытку побега? Или то, как тебя взяли в семью и потом вернули обратно?

– Смотрю, у тебя было подробное досье. – Я прячусь за глупой улыбкой и чувствую, как сильные руки Германа находят мои запястья.

– Я как раз об этом. Ты отшучиваешься и отстраняешься.

Наверное, он прав. В какой-то момент эмоций становится так много, что ты учишься их отключать. И учишься просто принимать. Стерильные простыни, чужие руки, пустые обещания и эту вечную войну за место в комнате, в чужом сердце, в собственной жизни.

– Мы похожи, Лина. Чертовски. – Третьяков делает вдох, его голос становится ниже, теплее, будто ломается. – Мы оба умеем выставлять стену, манипулировать, добиваться своего, выключать чувства.

– Думаешь, этого мало для счастья?

– Ты снова подшучиваешь.

– Герман, я…

– Ты можешь учиться на мне.

– Что? – Я поднимаю глаза на его лицо.

А Третьяков усмехается и разводит руки в стороны.

– Тут я точно безоружен, – добавляет он. – Хочешь научиться любить? Тебе повезло, я очень выносливый.

– А если я сделаю больно? – спрашиваю неожиданно серьезно.

– Можешь даже оставить пару увечий.

После разговора с Германом я спускаюсь на первый этаж небоскреба. Мне нужно развеяться, подышать свежим воздухом и побыть одной. Хотя это слишком большая роскошь. Третьяков отпускает меня со своим охранником. Главным.

Конечной точкой маршрута после того, как приземляется самолет, становится загородный дом. Машина выруливает с широкой трассы, и асфальт под колесами сменяется гладкой плиткой частной дороги, уводящей нас все дальше к холмам пригорода Стамбула.

Город с его шумом, плотным воздухом и ритмом мегаполиса остается позади. Вокруг сгущается закат, окутывая местность в теплое янтарное свечение, и я ощущаю, как мой пульс глухо стучит – в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Мы поднимаемся выше и выше, и перед нами открывается сумасшедшая панорама. С этой высоты виден кусочек Босфора, будто вырезанный из глянцевой открытки. Я замечаю дом, огромный и немного вычурный, как полагается в этих краях. Его фасад со множеством больших окон, отражающих пылающее небо, отделан в теплых тонах песчаного камня, а за ним тянутся деревянные террасы, увитые глицинией.

У въезда в дом нас встречает человек в униформе. Он открывает массивные кованые ворота и без слов кивает. Потом распахиваются другие двери, стучат колесами чемоданы… Охрана ведет нас внутрь, и я оглядываюсь. Смотрю на роскошные кипарисы и золотые блики на воде и чувствую ветер, который будто хочет усыпить.

Но я не сплю.

Я помню, кто сейчас лежит в машине без сознания.

Хотя Герман уже должен был прийти в себя…

И Барковский. Что с ним сейчас?

Я больше не видела их, как мы вышли из самолета.

– Добро пожаловать, – говорит Лебедев, когда мы входим в дом.

Больше у него нет времени на общение, он отлучается по делам, а один из его помощников пытается навязать мне экскурсию по дому.

– Просто покажите, где здесь можно отдохнуть, – бросаю ему.

Мы минуем просторные интерьеры, наполненные светом и роскошью, и выходим к высоким двойным дверям хозяйской спальни. Я скрываюсь за ними и даже не оглядываюсь по сторонам. Вместо этого прохожу к окну и слежу за тем, что происходит на улице. Машин становится больше, вдалеке паркуются еще два седана. Из них выбираются грозные мужчины, которые только усиливают мою тревогу.

Я не отхожу от окна. Прячусь за занавеской, словно это может спрятать и мои мысли, и дрожь внутри. Вижу, как мужчины в черных костюмах курят, переговариваются, иногда смеются, и от этого смеха становится только страшнее.

Я чувствую себя слабой и уязвимой в чужом доме, в другой стране, в этой ситуации. Моя реальность раскололась, когда я увидела, как Германа и Барковского, двух самых опасных и жестких мужчин из всех, кого я знала, выбросили из их мира. Надломили, как хрупкую мебель в дешевом отеле. Как будто это было несложно.

Я выдыхаю и отхожу от окна. Слышу, как кто-то стучит в дверь – ровно, вежливо, почти бесшумно.

– Да, – отвечаю, собираясь с силами.

Дверь открывается.

На пороге появляется женщина. Строгая, с идеальной осанкой и гладко зачесанными волосами, убранными в тонкий пучок. Она проходит внутрь, и ее каблуки почти не издают звука по ковру.

– Добрый вечер, Алина, – произносит она уверенно, по-деловому. – Я ассистент господина Лебедева.

Она не называет свое имя, и это выглядит так, словно мы видимся в первый и последний раз. Я молча киваю. Даже не знаю, как к этому относиться. Но мне нельзя проколоться. Нельзя делать резких шагов. Нужно играть. Подыграть Лебедеву. Притвориться, что я в порядке, что принимаю правила игры, пока не узнаю, что происходит. Пока не найду выход.

– Я пришла с поручением, – продолжает она. – И с предложением.

Я смотрю на нее настороженно.

– Роман что-то просил передать? Я плохо соображаю после перелета, я не успела отдохнуть…

Она изображает сострадательную улыбку, но всем видом показывает, что разговор не получится отложить.

– Я постараюсь занять не так много времени, – отвечает ассистент. – Господин Лебедев принял решение. И счел необходимым, чтобы вы узнали об этом заранее.

Она делает паузу, словно дает мне время настроиться. Или собраться.

– Он не хочет прощаться с вами, Алина, – говорит она спокойно и ровно. – Он не воспринимает вас как случайную гостью.

– Да?

Я не знаю, как реагировать.

Почему этот разговор ведет она? А не сам Роман?

Или у владельцев огромных корпораций так заведено?

Это на самом деле хороший знак? Своего рода повышение? Не просто мимолетная связь в рамках курортного отдыха, а вакансия его постоянной спутницы?

– Он хочет, чтобы вы остались рядом. – Она смотрит прямо в глаза, не отворачиваясь. – На неопределенный срок.

Молчит. Потом добавляет:

– Разумеется, вы можете отказаться. Никто не держит вас здесь против воли. Мы понимаем, что последние часы могли впечатлить вас не лучшим образом.

Мы?

Нет, это все-таки чертовски странный разговор.

Я отворачиваюсь к окну. Закат почти угас, в небе остаются густые, тяжелые тени. Все кажется нереальным.

– Я не знаю, что сказать…

– Вам не нужно отвечать сейчас, – говорит она мягче. – Но вам нужно понимать, на что вы соглашаетесь, если останетесь.

Я киваю. Она берет это за согласие и открывает планшет. Как будто готовится провести инструктаж.

– Вам предстоит сопровождать господина Лебедева на закрытых встречах, деловых и неофициальных. Быть рядом на выездах, перелетах, переговорах. Полная конфиденциальность. Это абсолютное требование.

Я киваю, потому что она явно ждет моей реакции.

– Вы должны быть готовы к частым переездам. Иногда – внезапным. Условия проживания, безопасность, сопровождение – все будет обеспечено.

– Нужно будет подписать какие-то бумаги?

– Нет, Алина. Здесь все взрослые люди и понимают риски.

Звучит как угроза.

Или предостережение.

– И немного личной информации, – добавляет она после короткой паузы. – Не стоит заводить разговоры о его прошлом. Судьба его погибшей супруги – под запретом. Только если господин Лебедев сам заведет этот разговор. Это понятно?

– Предельно, – я снова киваю.

– Вы должны быть гибкой. Господин Лебедев не любит, когда ему перечат.

– Мне нужно побольше молчать?

– Нет, – отвечает она спокойно. – Он не терпит глупости. И пустых разговоров. Но остро ценит ум. Точность. Умение наблюдать. Он любит тишину. Смотрит документальное кино. Ходит по ночам, если не может спать. Терпеть не может, когда кто-то трогает его вещи без спроса.

Я все жду, что вот-вот прозвучит что-то из интимной сферы, его предпочтения или требования к моим умениям, но этого не происходит. Ассистент произносит еще несколько нейтральных фактов и, наконец, захлопывает обложку планшета.

– Вы ему нужны, – заключает она. – Но выбор за вами.

От меня не требуется ответ прямо здесь и сейчас, и я пользуюсь этой возможностью. Я выжидаю. Молча смотрю, как в спальню вскоре приносят наш багаж и другая женщина из персонала раскладывает вещи по местам. Я отлучаюсь в ванную комнату, но не могу заставить себя принять душ и переодеться. Вместо этого возвращаюсь в гостиную и занимаю место у окна, проваливаясь в низкое дизайнерское кресло. Так проходит еще час прежде, чем дверь снова открывается.

С улицы доносится свет фонарей, и этого оказывается достаточно, чтобы обрисовать высокий силуэт Романа. На нем теперь черная рубашка с закатанными рукавами и серые джинсы.

Лебедев как будто собирается уходить, чтобы не тревожить меня. Или не тревожить себя. Не спать в одной постели с девушкой, которая явно не настроена на близость. Но в конце концов он остается. Он раздевается у кровати, не зажигая свет, а я вскоре перебираюсь к нему. Иначе это будет совсем плохо выглядеть. Я подхватываю с полки мягкую футболку и надеваю ее на голое тело, потом подхожу к кровати с другой стороны и ныряю под одеяло.

– Герман, – выдыхаю, встречаясь с ним глазами.

– Ты в порядке? Не зацепило?

Его уверенные ладони проходят по моему телу, проверяя каждый сантиметр. Я не могу отойти от шока и медлю с ответом, просто впитываю его близость и смотрю на то, как напряжено его лицо.

– Где Антон? – спохватываюсь.

Я перехватываю ладони Германа и озираюсь по сторонам, словно есть шанс, что я могла не заметить присутствие Барковского.

– Он во второй машине, – отвечает Третьяков. – Они едут следом.

– Он не остался там?

– Нет, – Герман коротко качает головой и проводит большим пальцем по моему запястью, успокаивая.

Но вместо этого я чувствую, как напряжение в его теле передается мне. Его глаза скользят по моему лицу, задерживаются на виске, на шее, снова и снова проверяя, не ранена ли я. И что я вообще здесь, снова рядом с ним. Кажется, он вот-вот притянет меня ближе, и я даже на миг задерживаю дыхание, потому что это чувство слишком яркое. Острое.

Но я не позволяю этому случиться. Я освобождаю свое запястье и сажусь обратно на сиденье, отводя взгляд. Внутри все еще бьется адреналин, и слова вырываются почти срывающимся голосом.

– Что происходит, Герман?

– Это был единственный выход.

– Не сомневаюсь. Но… ты хотел подыграть Лебедеву? Позволить ему допрашивать тебя? Зачем тогда все это?

Герман переводит взгляд в другую сторону, напряженно сжимает челюсти. Не успевает ответить, один из охранников стучит в перегородку и что-то говорит. Герман быстро переключается, говорит коротко и жестко по-английски. А я вдруг чувствую, как становится жарко от перегретого металла, словно в машине неисправен кондиционер.

– Мы не можем сразу выехать из Турции, – раздается голос Третьякова, когда он вновь обращается ко мне. – Нужно подготовить документы, убрать хвосты. Пока придется залечь на дно.

Я больше не задаю вопросов. Вижу, как в окнах мелькают зеленые склоны, редкие сосны, а потом – низкие постройки, окрашенные в светлый бежевый цвет. Время тянется, но в конце я догадываюсь, что мы приезжаем в какой-то спортивный лагерь. Где-то натянуты канаты, висят сетки, но все запечатано, законсервировано. Площадку только готовят, сверкает пластиковая упаковка от тренажеров, в другом углу сложены ящики с плиткой.

– Тут безопасно, и пара комнат уже готова, – произносит Герман, когда мы входим в один из корпусов. – Нас не будут искать здесь в ближайшие дни.

– Это твои люди?

Он кивает.

– Почти. Связи Барковского.

Нас проводят по лестнице, мимо мешков со штукатуркой и свернутых матов, и, наконец, открывают дверь. Внутри оказываются две комнаты. Чистые, по-спартански скромные.

Я встаю в дверях и оборачиваюсь к Герману.

– И надолго мы здесь?

– Пока не могу сказать.

– Понятно. Здесь где-нибудь можно принять душ?

Утром я побоялась раздеваться, пока Роман спал. Я подумала, что, если он проснется и войдет в ванную, мне уже будет не отвертеться от секса. Во всяком случае, без его подозрительных непонимающих взглядов.

– Я покажу, – кивает Третьяков.

Он открывает соседнюю дверь, которая выводит в неуютный коридор, а уже дальше показывается душевая.

– Тут до ремонта еще не дошли, – произносит он и первым заходит внутрь, проверяя небольшие кабинки.

– А полотенце есть?

Я оглядываюсь по сторонам с обреченным видом. Когда стемнеет, тут вообще станет жутко, хоть хоррор снимай.

– Эта нормальная, – сообщает Герман и кивает на третью кабинку в ряду, после чего стаскивает через голову свою черную футболку. – Я переодевался в фургоне, она свежая.

Он протягивает мне свою одежду вместо полотенца. Я мажу взглядом по его оголенному торсу и замечаю свежие ссадины. Все-таки ему тоже досталось. Не так сильно, как Барковскому, лицо у него чистое, но пару крепких ударов по телу он получил.

– У тебя хоть ребра целы? – спрашиваю, вытягивая футболку из его длинных крепких пальцев.

– Будет время на доктора – проверю.

– Давай я взгляну.

Герман качает головой и делает шаг, отходя в сторону и показывая, что я вообще-то хотела принять душ, а не рассматривать его раны.

– Лучше не надо, – произносит он.

– Почему?

– Потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я сорвусь, – отвечает он хрипло, глядя прямо в глаза. – Я охереть как хочу тебя, Лина.

– Думаешь, это звучит как комплимент?

– Я ничего не думаю. Это ты анализируешь каждый выдох.

Я выдерживаю его взгляд.

– Тогда у нас проблема, Герман. Я хотела попросить тебя побыть рядом, пока я буду принимать душ. Мне здесь не по себе.

– Я буду у окна, – он кивает в сторону последней кабинки.

Герман отходит к окну, и я не могу не смотреть – на его спину, широкую и рельефную, как будто выточенную из камня. Мощные мышцы перекатываются под кожей. Его руки опускаются к карману брюк, он достает пачку сигарет и зажимает одну губами, чиркает зажигалкой. В рывке огня вспыхивает его лицо. Грубое, сосредоточенное, с поджатыми скулами. Он медленно и глубоко вдыхает и с первой затяжкой будто сбрасывает напряжение.

Почти.

Тело его при этом по-прежнему как на взводе. Я замечаю, как ходят мышцы на его груди, как напрягается дельта, когда он стряхивает пепел на пол. Он останавливается, переводя взгляд на улицу, словно выжидает. Или борется.

С собой. Со мной. С желанием, которое никуда не делось.

Брутальный, злой и сексуальный до боли.

– Значит, ты послал к черту первоначальный план из-за ревности? – спрашиваю его, заходя в кабинку и снимая одежду. – Чтобы я не оставалась наедине с Лебедевым…

– Ты вообще не должна была больше оставаться с ним наедине.

В его голосе что-то рвется.

Ломается.

Да, это она.

Черная мужская ревность, о которой я его предупреждала в самом начале.

– Тебя должны были забрать мои люди после сеанса, – продолжает Третьяков. – Ты не должна была оказаться в самолете, который вылетел в Турцию. Но они облажались, не смогли вывести тебя из отеля.

Я слышу его перекрученный выдох.

– Узнаю тебя, Третьяков. Ты спросил меня перед сеансом, хочу я остаться с Лебедевым или нет, и я сказала, что не хочу бегать от еще одного влиятельного мужчины, который будет считать меня предательницей. Но тебя не устроил такой ответ. Ты решил, что знаешь лучше.

– Тебе не придется бегать от него.

– А сейчас что происходит, черт возьми?!

– Несколько дней, и это закончится, – он тоже заводится и, кажется, со злостью закуривает вторую сигарету.

– Ты так уверен? А мне кажется, ты тонешь. Ты хотел сразу увезти меня из отеля, но не получилось. Потом ты выкинул на свалку план с выжиданием и возвращением доверия Лебедева и пошел с ним на вооруженный конфликт. В чужой стране, в которой у него полно партнеров!

Я дергаю кран и больше двух минут воюю с температурой, заводясь и пытаясь поймать среднее значение между кипятком и ледяным потоком.

– Я не мог сидеть сложа руки, – бросает Герман громче, чтобы перекричать душ. – Барковский тоже оказался у Лебедева, а он знает о наших отношениях.

– Он бы не рассказал!

– К любому человеку можно подобрать ключик. Если бы его начали ломать…

– Как ты?! – выкрикиваю и на эмоциях разворачиваюсь лицом к дверце. – Барковский хромает из-за тебя, Герман!

– Это наше с ним дело.

– Нет, меня это тоже касается!

Вода снова становится холодной, и я поворачиваю кран. Движение выходит слишком резким, что-то щелкает, и меня вдруг опаляет жаром. Я дергаю кран, но он не слушается, в следующий момент я с криком отскакиваю назад, вжимаюсь в угол кабинки, закрываясь руками от потока, который становится раскаленным.

– Герман!

Он появляется почти мгновенно. Сквозь шум воды я слышу, как распахивается дверь. Третьяков оглядывается, раздумывая всего мгновение, и заходит внутрь, прямо под поток. Он морщится, когда кипяток ударяет его по спине, но все равно тянется к крану. Его пальцы быстро перекручивают ручку – с силой, которой у меня не хватило. Поток стихает… и наконец совсем прекращается.

Он поворачивается ко мне. Взъерошенный и мокрый.

– Ты в порядке? – Он наклоняется ко мне и касается плеча.

– Нет, я не в порядке! Я давно не в порядке, – шиплю, отбрасывая его ладони. – В этой дыре даже душ небезопасен! Я обожглась, Герман!

Это меньшая из моих бед.

Но физическая боль позволяет прорваться той, что прячется намного глубже.

– Дай, тут грязно, – Герман нажимает уверенным голосом и опускается рядом на колени, он ловко перехватывает меня, чтобы я не опустилась обессиленная прямиком на потемневший кафель.

Я упираюсь ладонями в его мощные плечи. Зависаю в таком положении, возвышаясь над ним. Зачем-то пристально смотрю на его лицо, с которого стекают остывшие капли воды, и сама не знаю, как распутать клубок своих эмоций. Их слишком много. И они разные, кардинально разные!

– Знаешь, чего я боюсь? – произношу, чуть успокоившись. – Ты сейчас проигрываешь, и тебя вот-вот прижмут к стенке… А ты страшен, когда оказываешься в таком положении. Я просто не хочу смотреть на это, видеть тебя таким… Видеть, как ты будешь рвать глотки.

Он молчит.

Тоже не двигается, словно боится спугнуть меня. А это сейчас легко. Я полностью обнажена, на Германе нет рубашки, и я чувствую его кожей.

– Дай футболку, – прошу его. – Герман…

Он как будто просыпается и вытягивает руку в сторону. Его роста хватает, чтобы подцепить ткань, не вставая.

– Я отнесу тебя.

– Я сама.

– Уверена?

Он чуть приподнимается, ослабляя хватку, и я сразу покачиваюсь на ногах. Но это не из-за слабости, а из-за того, что он разжал только ладони, а его тело… его мускулы медленно скользят по моей коже, пока он разгибается. И на это невозможно не реагировать. Меня бросает в жар от его прикосновений. От его близости, которая окутывает сумраком, в котором вспыхивают электрические импульсы. Часть меня так хочет им поддаться.

Потому что вокруг бушует океан безумия, я попала в ситуацию, в которой нет ничего нормального. За последние дни я побывала в роли пойманной предательницы, потом меня как изысканное блюдо сервировали для Лебедева, а после я оказалась в эпицентре мужского соперничества, где никто не стесняется применять силу…

Это слишком.

Это настолько выматывает, что на фоне всего этого сумасшествия фигура Третьякова кажется надежной.

Знакомой, почти родной…

– Помнишь, как ты сказал мне, что я встречаюсь с тобой по той причине, что только такие отношения позволяют мне хоть что-то чувствовать?

Я вытягиваю футболку из его ладони и подаюсь назад, чтобы отстраниться.

– Может, так и было, Герман, – я продолжаю. – Может, меня правда завлекала твоя жизнь, опасность, хождение по краю, эмоции на острие… Но это прошло. Я изменилась за эти два года. Я ведь ушла от тебя и по этой причине тоже. Я боялась не только за тебя, но и за себя. Боялась, что окончательно привыкну к такой жизни, к адреналину, безумию… Я вижу это в Барковском, в охранниках, никто из них не представляет другой жизни. Это как зависимость. И, как любая зависимость, в конце она предъявляет огромный счет. Я подумала, что через несколько лет либо стану дерганой истеричкой, которая начнет компульсивно скупать дома и украшения, начнет то ненавидеть тебя, потому что к такой женщине ты быстро охладеешь, то заглядывать в рот, потому что весь мой мир окончательно замкнется на тебе и от прежней Алины не останется ничего.

Я отвожу волосы назад, чтобы надеть футболку. Но ткань быстро намокает и застревает, спутываясь на теле.

– Либо, – произносит Третьяков. – Ты не договорила.

– Либо вдовой, Герман, – выдыхаю, поднимая лицо и заглядывая в его темные глаза. – Я не хотела хоронить тебя. Я бы не пережила… Поэтому я решила исчезнуть из твоей жизни, пока не поздно.

– Было поздно, Лина. Мы уже вросли друг в друга.

Я прикрываю глаза с усталым выдохом.

Зачем он это говорит?

Говорит то, что я и так знаю, но хочу отрицать до последнего…

Мне было намного проще, когда я убедила себя, что Третьяков холодный тиран, и точка. И нет больше ничего. Я постаралась выкинуть из памяти все моменты, когда он говорил что-то, что западало прямо в сердце. Когда он показывал свою уязвимость.

– Я помню разговор, о котором ты говоришь, – добавляет Герман. – Я вспомнил его всего пару дней назад. Прошлое вернулось ко мне не сразу, а приходит постепенно. Вспышками. И приходит до сих пор.

– Это нормально. Так и должно быть.

– Да, поэтому я помню, что сказал тогда, что ты тоже не умеешь любить и тебе нужны яркие эмоции, чтобы хоть что-то чувствовать. Но это не главное. Главное, что я еще сказал, что ты можешь учиться на мне.

Он опускает ладони и помогает мне одернуть футболку, с которой я все никак не могу справиться.

– Ты зря стерла этот разговор из моей памяти, – произносит он медленно и тихо. – Если бы я помнил о нем, я бы ничего не сделал тебе. Я ведь сам разрешил тебе, дал чертов карт-бланш… Я даже не имею права злиться на тебя.

– Но ты злишься.

– На себя, – поправляет он. – И злость слишком слабое слово, все намного хуже.

Он усмехается и вдруг сжимает ладони на моей талии. Я так ярко чувствую его прикосновение, что зажмуриваюсь и не представляю, что делать со своей чувствительностью. Я столько раз думала о том, что знаю его натуру и его спусковые крючки. Но он ведь тоже знает. Он знает так много, что мне за мгновение становится нечем дышать.

– Герман…

Его срывает. В следующую секунду его ладони обхватывают мое лицо, он резко приближается, и прежде, чем я успеваю договорить, его губы накрывают мои.

Горячо. Ярко. Безжалостно.

Он целует меня так, будто этим поцелуем хочет стереть два года разлуки. В каждом его движении – злость, страх, вина и невыносимая мужская голая жажда.

А я… я не отталкиваю. Я все еще зла, все еще не чувствую твердую землю под ногами, но все равно целую его в ответ с тем же упрямым отчаянием, будто это единственное, что сейчас поможет мне уцелеть.

Я не замечаю, как оказываюсь в другой комнате. Герман возвращает меня в импровизированную спальню. Он на секунду отрывается от меня, когда пиликает его сотовый, и этого хватает, чтобы я хоть чуть пришла в себя. Я потерянно смотрю на то, как Третьяков скрипит зубами, но отвечает на звонок. По его лицу видно, что это важно. А я получаю передышку и отодвигаюсь от него, забираясь в центр кровати. Провожу ладонями по лицу, чувствуя жар на щеках, и одергиваю футболку, чтобы она хоть немного прикрыла бедра.

Где моя одежда?

Осталась в душевой?

Черт…

Надо быть бережливее. Не думаю, что здесь найдется еще хоть что-нибудь моего размера. Вокруг одни мужчины.

– Мне пора, – бросает мне Третьяков и толкает дверь, правда следом задерживается в проеме, прикладывая сотовый к груди. – Тебе что-нибудь нужно? Я скажу, принесут.

– Только моя одежда.

– Это я сам. Сейчас.

Герман возвращается через пару минут и кладет мои вещи на кровать. Я не смотрю в его сторону, и он ничего не произносит. Тем более его явно поджимает время, ему нужно решать проблемы. Вернее, проблема одна: нужно как-то выбраться из Турции. И желательно без увечий.

Некоторое время я провожу в комнате, потом все-таки выхожу. Решаю осмотреться, чтобы лучше понимать, что и где находится. Никто не пытается остановить меня, так что я прохожу мимо серьезных мужчин и оказываюсь во дворе. На улице понимаю, что чертить внутреннюю карту бесполезно, слишком много небольших зданий и складов. Это невозможно запомнить, но я заучиваю, куда выводят главные ворота, и бетонную дорожку в другую сторону. Там как раз устроили временную парковку. Люди Третьякова поставили в ряд несколько машин, и от этой картины становится чуть спокойнее. Даже в чужой стране, даже в кризисной ситуации Герман собрал «армию».

Мне приносят обед в боксе. Я забираю его и возвращаюсь в спальню. Там проходит несколько часов. Наступает вечер, и все становится хуже. Сумерки в этом месте похожи на ржавчину, медленно ползут по стенам, съедая остатки уюта. Я пытаюсь уснуть, укрывшись с головой, как будто это хоть как-то может изолировать меня от реальности. Кажется, даже получается. На несколько минут.

Но потом я просыпаюсь.

Раз, второй, третий.

Слышатся глухие звуки: хлопки дверей, мужские голоса, шум мотора. Где-то рядом останавливаются машины.

Я встаю и подхожу к окну. Но прямо перед ним раскинулись ветви старого дерева, так что толком ничего не разглядеть. Они заслоняют весь обзор. Только угадываются шорохи и мелькание фар.

Я шумно выдыхаю и снова ложусь, зарываюсь в одеяло, будто оно способно защитить от тревоги.

И вдруг звук.

Глухой, короткий. Словно хлопок… или выстрел?

Я сажусь резко. Сердце начинает стучать быстрее. Может, показалось? Может, просто стукнулось что-то?

Я со злостью откидываю одеяло и подхожу к двери. Ручка скрипит под пальцами, но стоит только дотронуться до нее, как дверь распахивается сама. Передо мной появляется Третьяков. Он стоит, залитый тусклым светом, в темной одежде, волосы взъерошены, взгляд внимательный, но спокойный.

– Что происходит? – спрашиваю, хотя вижу, что он тоже хочет задать мне вопрос. – Я слышала… что-то. Похожее на выстрел.

Он качает головой:

– Тебе показалось, никто не стрелял. Просто шум, охрана уронила генератор. Ты можешь спать.

Герман говорит это слишком буднично, слишком ровно, как будто и правда считает, что я способна просто лечь и закрыть глаза. После того, как он пропадал неизвестно где целый день.

– Почему ты пришел? – спрашиваю настойчивее.

– Захотел убедиться, что ты в порядке.

– А ты в порядке?

Я щурюсь, всматриваясь в него. Он не задыхается, не сдерживает боль, на первый взгляд. Но мне нужно быть уверенной.

Третьяков вздыхает и без лишних слов поднимает край рубашки. Под одеждой – старые шрамы, загорелая кожа, но ни одной свежей раны.

– Теперь веришь? – произносит он с тенью усмешки, и эта усмешка действует на меня хуже, чем любой упрек.

Меня накрывает раздражение. Он считает это забавным? Мой страх, моя тревога, все, через что я прошла за последние дни, – просто нелепость?

– Ты думаешь, это смешно? – спрашиваю резко, и голос дрожит не от слабости, а от переполняющего гнева.

Я делаю шаг назад и захлопываю дверь прямо перед его лицом. С гулким стуком. Возвращаюсь к кровати, сажусь на край, потом ложусь. Я прижимаю подушку к голове, словно это заглушит все. И шум за стеной, и голоса в моей голове, и образ Германа, который все равно не уходит, даже если его нет рядом.

Я жду, что он скоро это исправит и войдет следом. Это в его характере. Но проходит несколько минут, и становится ясно, что он не посягает на мое одиночество. Я решаю, что это отличный момент, чтобы все-таки уснуть. Это удается не сразу, но зато я просыпаюсь ближе к восьми утра. Я выхожу из комнаты, мой взгляд моментально падает на кресло, которое кто-то придвинул к стенке рядом с дверью. На нем лежат смятая рубашка и маленькая подушка, которую как будто взяли из салона машины.

– Третьяков спал здесь, – рядом раздается знакомый голос.

Я поднимаю глаза и вижу Барковского, который стоит у окна.

– Доброе утро, – добавляет он.

– Доброе. Тебя Герман прислал?

– Да, он сказал, что тебе не по себе здесь.

– Вчера это не помешало ему уехать…

– Вчера мне тоже нужно было уехать.

Барковский делает шаг в мою сторону, и я замечаю, что он до сих пор прихрамывает. Хотя разве могло быть иначе?

– Тебе нашли врача? – спрашиваю его. – Тебе сперва досталось от людей Германа, а потом от парней Лебедева.

– Не худший месяц в моей жизни, – Бабушка усмехается.

Прям в той же манере, что и Герман прошлой ночью, и мне хочется зажмуриться и то ли выругаться, то ли застонать в голос.

Неисправимые, непробиваемые…

– Пойдешь в душ? – спрашивает Барковский. – Я посторожу.

– Мы же оба знаем, что достаточно приказа Германа. Никто и близко ко мне не подойдет.

– Но ты же нервничаешь, – Барковский умеет говорить удивительно мягким голосом, но при этом рядом с ним ни на секунду не забываешь, что разговариваешь с сильным мужиком. – Тут и правда так себе условия, не самое приятное место.

– Мне из-за другого тошно.

Я откидываюсь на стенку и собираю пальцы в жесткий замок.

– Он сперва сам отдал меня Лебедеву, а потом вырвал у него силой. Где тут логика, Антон?

– Ты сперва стерла ему память, а потом отказалась уезжать из его дома. Я ведь предлагал сделать это до того, как к нему вернулись воспоминания.

Он говорит это без укора.

Он даже звучит как старший брат. Немного устало и снисходительно, но с теплотой.

– Это другое…

– Думаешь? – Барковский вытягивает ладонь и смотрит на наручные часы.

– Хочешь сказать, я так и не научилась жить без него? Что на самом деле все это время ждала, когда он вернется и исправит мою ошибку?

– У тебя стресс…

– Антон!

– Что я хотел сказать, я уже говорил. Вы стоите друг друга, Алина.

– Идеальная пара, другими словами?

– Да, – он кивает с уверенностью. – Я тебе скажу еще одну вещь. Ты знаешь, я раньше работал в структурах. Парни из спецназа быстро женятся, потому что нужна та самая, которая будет ждать, встречать дома, создавать это ощущение дома… Да, у нас тут другие порядки. Но это похоже. Та самая удерживает у края. Это роскошь, Алина. Ценнее этого ничего нет.

Я перевожу взгляд на одежду, которую сама не заметила, когда обронила. Я поднимаю ее с пола, а мысли крутятся вокруг слов Антона. Он больше ничего не добавляет, и я решаю не задерживать его больше положенного. Я все-таки ухожу в душевую, которая все так же кажется мне неуютной. Хотя тут явно попробовали исправить ситуацию. Я замечаю, что окно, у которого в прошлый раз стоял Герман, заклеили зеленой полупрозрачной пленкой. Так спокойнее раздеваться. А в кабинке заменили кран и постелили толстый резиновый коврик, который закрыл весь старенький кафель. Рядом валяется этикетка, и на ней написана цена и обозначение турецкой лиры.

– Я все, – сообщаю, когда выхожу обратно в коридор.

Барковский стоит на месте.

Он кивает мне и указывает рацией, зажатой в широкой ладони, на дальний выход.

– Третьяков приехал. Я могу проводить к нему.

– Он не занят?

– Ты же еще не завтракала? Он наверняка тоже.

– А тут есть кофе? Я так хочу чашку нормального кофе. Хотя бы в дрип-пакете.

– Тут точно должна быть турка.

Я улыбаюсь из-за его ироничного тона. Но я надеюсь, что это действительно так. Есть люди, которых успокаивает мытье посуды, а для меня такой ритуал – это приготовление кофе. Взять зерна, перемолоть их, потом засыпать в турку и сварить терпкий густой напиток. Простые действия, которые всегда помогали мне привести мысли в порядок.

– Ночью привезли продукты, – добавляет Барковский, толкая дверь и пропуская меня вперед. – Можешь взглянуть, что там есть.

– Хорошо.

Я захожу в прямоугольную, довольно просторную комнату, которую заливает лучами утреннего солнца. Из-за этого она кажется не такой угрюмой и запущенной, как могла, а старая плитка с цветочным орнаментом на стенах даже выглядит как винтажная. Да и пол подмели. Вообще порядок навели.

– Плита вон там, – подсказывает Бабушка. – Тут раньше была кухня лагеря, но сейчас почти не осталось оборудования.

– Понятно.

Барковский проходит вперед и поворачивает к другой двери. А я оглядываюсь по сторонам, но вскоре замечаю Германа, который все это время наблюдает за ними с другой стороны. Там организовали обеденную зону, но на столе сейчас только пепельница. Над ней расползается сигаретный дым, подсказывая, что последнюю сигарету Герман затушил только что.

– Я решила выпить кофе, – бросаю, чтобы чем-то занять тишину.

Она колючая и неприятная. Сперва я решаю, что дело в моих эмоциях, но потом понимаю, что Герман излучает что-то такое… Кажется, его утро выдалось недобрым.

– Другая дверца, – подсказывает Герман грубоватым тоном, как будто я могу знать, где тут находится посуда.

Он проходит ко мне и распахивает шкаф с такой силой, что дверца издает жалобный стон. Я запрокидываю голову и смотрю на его лицо, которое заволокло штормовой бурей. Он напряжен и выглядит так, что хочется заранее спустить на воду спасательную шлюпку.

– Спасибо, – бросаю безэмоционально и тянусь за туркой.

Она здесь есть, Барковский не ошибся.

И пакет с зернами.

Горьковатый аромат сразу заполняет пространство, стоит только раскрыть его.

– Ты будешь? – спрашиваю Третьякова, отмеряя ложкой порцию.

– Лебедев вышел на связь.

Я ловлю его темный взгляд и чувствую, как тоже напрягаюсь всем телом. Заготовленная шлюпка бьется пустая по волнам…

– Что он сказал? – спрашиваю Германа, потому что он тянет с подробностями.

– Он хочет тебя, – выдыхает Третьяков. – Он решил, что я выкрал тебя, чтобы выторговать себе жизнь. И он готов заплатить за тебя. Любую цену.

– Лебедев вышел на связь.

Главное, что я слышу. Этого хватает, чтобы по венам разлили ледяную воду. Потом доходят другие фразы Германа. Он как будто сам не верит, что только что произнес. Его плечи напряжены, челюсти сжаты, а голос звучит хрипло.

Я теряюсь, пытаясь осмыслить его слова. Я чувствую, как Герман смотрит на меня. Его взгляд колючий, сосредоточенный, и я знаю, что он еще не сказал всего.

– Что у тебя было с ним?

Я ждала другого.

Он это серьезно?

Именно этот вопрос?

Еще и с вызовом. Претензией?

Стоит рядом с тяжелым взглядом и смеет спрашивать, что у меня было с другим мужчиной, словно это не он сам сделал первый ход…

– Зачем ты спрашиваешь? – Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но отнюдь не от смущения. – Ты же знаешь.

Вдох.

Выдох.

– Ты сам отдал меня ему, – продолжаю резче, повернувшись к нему вполоборота. – Сам подложил под него.

Я вижу, как он вздрагивает. Как будто от пощечины.

В нем что-то меняется. Он выдыхает шумно, тяжело, не сразу поднимает взгляд. По его лицу скользит тень – ревности, боли, ярости. Все одновременно. Он отступает к столу, опирается ладонями о край, будто ему нужно что-то, чтобы удержаться.

– Сколько раз вы спали?

Я сжимаю губы. Не отвечаю.

– Насколько вы стали близки? – в его голосе все больше отчаяния, которое он не может скрыть.

– Герман… – выдыхаю, но он не дает мне снизить накал.

– Как ты смотрела на него? Ты что-то чувствовала?

– А ты думаешь, я робот?! Или шлюха, которая умеет выставлять стену между своим телом и клиентом?! Ты правда думаешь, что я такая?

Я отвожу взгляд.

Лучше было и дальше молчать.

Это не разговор, а прогулка по оголенным нервам и битому стеклу.

– Я не хочу говорить об этом, – произношу глухо. – И ты не имеешь права спрашивать.

– Разве, малышка? Он не просто готов платить любые деньги. Он сказал, что отпустит меня, если я отдам тебя. Он закроет вопрос. Он даже готов выйти из сделки, отдать мне активы в этой стране…

В его глазах уже не холод. Наоборот. В них пульсирует что-то горячее и мучительное. Я кожей чувствую, как сгущается его дыхание. Как отдается эхом его пульс.

– Ты стала ему так дорога? Всего за пару дней.

– А ты разве не этого добивался, Герман? Ты же хотел, чтобы я залезла ему в голову и сделала так, чтобы ему стало плевать на сделку! Ты даже сказал мне, что я могу использовать любые методы. Что я могу использовать гипноз или… или работать ртом…

Герман кривится.

– Не нравится? – я сразу цепляюсь за его реакцию. – А что ты тогда хочешь услышать? В твоей же голове полно таких картинок? Грязных. Откровенных. Мучительных, да? Я знаю, что да. Но я больше не знаю, как стереть их. И ты не знаешь.

– Я знаю.

– Да? И как?

Он застывает напротив, будто не верит, что я говорю это серьезно. Он почти не двигается, но я чувствую, что в нем все кипит.

И все это направлено на меня.

На ту, которая два года назад исчезла.

На ту, которую он вспомнил вопреки.

И, может быть, все еще любит.

Герман приближается вплотную и прежде, чем я успеваю хоть что-то предпринять, подхватывает меня и усаживает на столешницу рядом с плитой. Он грубо вклинивается между моих ног, заставляя развести их в стороны.

– Не смей, – шиплю на него.

– Я просто хочу, чтобы ты была откровенной.

– Хватит, Герман. Если так интересно, спроси у него сам! Или верни меня ему!

– Не играй со мной, Лина.

Он напирает, вынуждая меня цепляться за его плечи, чтобы не упасть. Его рука ложится на мое бедро и скручивает ткань жесткой хваткой.

– Я не отдам тебя ему. Ни за какие деньги. Ни за что.

– Ты и не имел права этого делать! Ты не имел права отдавать меня ему! – из меня вырываются главные слова, и я бью Германа в грудь.

Бью по-настоящему, со всей силы, чувствуя, как мои щеки опаляют выступившие слезы. Боль прорезает насквозь, и я ощущаю, как Третьяков пытается поймать меня за плечи и успокоить. Прижать к себе, как малышку. Но я не даюсь, извиваясь всем телом.

– Ты не можешь решать за меня! А если я сама захочу вернуться к нему? – спрашиваю с вызовом и сама вздрагиваю от этих слов. Потому что это ложь. Чистый блеф.

Третьяков вскидывает голову. Его взгляд становится черным, как ночное беззвездное небо.

– Тогда я убью его.

– Так просто?

– Так просто.

Наступает тишина. Давящая. Леденящая.

Он же не шутит…

Наоборот, в его глазах я вижу, что он многое недоговаривает и готов на страшные поступки.

Это все меняет, действует на меня. Вся моя злость вдруг выцветает. Словно и не было обжигающих эмоций, остаются только внутренняя пустота и осознание. Я смотрю на него и вижу, как сильно его выкручивает. Он совсем запутался, до предела, его как будто сорвало с резьбы.

– Тебя несет, – выдыхаю ему в лицо.

А потом поднимаю ладони и дотрагиваюсь до его лица. Сперва осторожно, словно боюсь спугнуть или донести неправильный посыл неверным касанием. Я не хочу сейчас играть в грубость, не хочу ничего доказывать, вырываться или дразнить его, я хочу остановиться. Выдохнуть одновременно. Так, словно у нас одно дыхание на двоих.

– Не играй со мной, Лина…

Он снова повторяет эту фразу.

Только это больше не приказ, а просьба.

Почти мольба.

Звучит как капитуляция. Ведь его грубые мощные руки умеют намного меньше, чем мои, нежные и слабые. И он это знает. Признает. Потому что сейчас я могу одним прикосновением окончательно столкнуть его в бездну, довести до безумия. Я и правда так глубоко вросла в него, в самую сердцевину сердца, что могу сломать.

– Я не играю, – произношу тихо и веду пальцы выше, очерчивая острую линию его скул. – Я хочу, чтобы ты закрыл глаза.

– Хочешь провести еще один сеанс? – он слабо усмехается.

– Нет. Хочу, чтобы ты перестал смотреть на мои губы.

Его взгляд то и дело возвращается к ним, и я вижу, как его накрывает мучительная пелена. После моих откровенных слов Герман не может не думать об этом. О том, что я делала этими губами для Лебедева. Что позволила ему, пока делила с ним одну постель…

– Мы оба запутались, – добавляю голосом, который кажется мне чужим, он звучит из тех времен, когда я умела разговаривать с Германом с невесомой лаской. – Нанесли друг другу раны, с которыми теперь не знаем, что делать.

Мы слишком долго молчали, слишком многое держали в себе. И теперь из нас все вырывается. Без фильтров, без тормозов.

Я веду пальцами по его бровям, словно это часть расслабляющего массажа, и Герман сдается и прикрывает глаза. Я не тороплюсь, позволяю себе не придумывать, что сказать дальше, не подбирать судорожно правильные слова. Тишина больше не кажется давящей, и я позволяю ей задержаться между нами. Иногда в ней больше правды, чем в самых ярких признаниях. Иногда даже в сомнениях больше правды. Потому что за смятением и паузами стоят чувства, настоящие эмоции, с которыми не получается совладать, они оголены и не дают быстро сформулировать мысли. А вот ложь зачастую лежит на поверхности или умело заготовлена заранее, чтобы тут же слететь с губ.

Я сама играла в эту игру. Когда я решила уйти от Германа, я до часа икс придумала все слова, которые произнесу, чтобы уговорить его поехать отдыхать в уединенное место и расслабиться под мой убаюкивающий голос. У меня был план. Та самая ложь.

А сейчас у меня нет ничего. Кроме этого момента. Кроме чувства, что под моими пальцами крошится корочка льда. Хотя со мной тоже что-то происходит. Я вспоминаю другую сторону своей уязвимости. Ведь дело было не только в страсти, не в диком пламени, в которое меня умело бросал Третьяков, покрывая грязными поцелуями и растирая пальцами мою кожу. Была и нежность. И что-то истинное, редкое, почти не уцелевшее в этом мире.

– У тебя пальцы подрагивают, – бросает Герман.

И поднимает свои руки, накрывая мои тонкие пальцы. Я больше не вижу их, перед глазами остаются только крепкие широкие ладони Третьякова. Он ведет их вниз, помогая мне пройтись по его шее и замереть на груди. Я чувствую, что наше дыхание и правда стало общим. Мы дышим одинаковыми отрезками. То ли затравленно, то ли предельно осторожно. Как перед прыжком, который решит все.

– Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

– Ты не просил прощения…

– Сейчас прошу, – нажимает он твердым голосом. – Ты простишь?

– Не знаю… Но я хочу. И я хочу тоже попросить прощения. За то, что сделала.

– Не надо. Я сам тебе позволил. Мы это уже выяснили.

– Герман…

– Отпусти это. Я отпустил.

– Правда?

– Правда. – Он отпускает мои руки и переносит ладони на мои плечи, мягко сжимает и подталкивает меня к себе. – Правда.

– А что, если я сейчас скажу чертовски неприятную вещь? – Я выжидаю всего секунду и продолжаю: – Я хочу поговорить с Лебедевым.

– Ты издеваешься?

– Я хочу избежать крови…

– Нет, – обрывает Герман. – Нет, Алина. Даже не думай.

– Почему?

Он закрывает глаза. Его губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы сильнее надавливают на мое тело.

– Потому что он опасен. Потому что я знаю, как он мыслит. И знаю, что он делает с людьми, которые идут против его сценария.

– Я не иду против. Я хочу просто поговорить.

– Зачем? – его голос становится резче. – Хочешь разыграть какую-то тонкую игру? Или надеешься, что сможешь уговорить его забыть обо мне?

– Я все прекрасно понимаю. Но я имею право. На один разговор. На одну попытку сделать что-то по-своему.

Герман ничего не отвечает, он берет паузу, чтобы осмыслить мою просьбу. Он смотрит… тяжело, пристально, будто пытается заглянуть внутрь и прочитать мои настоящие намерения. Но я и сама не до конца знаю, что именно буду предпринимать. Только чувствую, что если не сделаю этот шаг, то потом буду сильно жалеть.

Но я не настаиваю. Просто замолкаю и оставляю ему пространство. Пусть думает. Пусть решает.

Это странное, мучительное затишье между нами длится весь день. Я почти не вижу его. Только слышу, как он уходит, громко захлопнув за собой дверь, и с тех пор больше не возвращается.

А мне не сидится на месте. Я обдумываю свои дальнейшие действия и сама не замечаю, как с этими мыслями выхожу на улицу. Набредаю на тропинку, которая выводит к заднему двору спортивного лагеря. Я не заходила сюда прежде и с удивлением обнаруживаю, что здесь довольно живописно. Вдалеке виднеются горы, а тень от сосен ложится неровными полосами на потрескавшийся асфальт.

Щебень поскрипывает под моими подошвами, но вскоре все остальные звуки перестают существовать. Остаются только мужские голоса. Я вижу перед собой площадку, на которой собрались многие парни из охраны Третьякова. У них перерыв или что-то вроде тренировки на свежем воздухе. Кто-то из них уже снял футболку, бросив ее на перила старого крыльца. Их тела в напряжении, как струны. Сухие, поджарые, покрытые испариной.

Я задерживаюсь и наблюдаю, как вскоре двое выходят в круг, обозначенный белой линией на асфальте. Один парень, с короткой стрижкой, сжимает кулаки, раскачивая плечами. Второй чуть ниже ростом, но в его движениях скользит хищная сосредоточенность.

Парни становятся друг напротив друга.

И начинается.

Без резких выкриков. Без зрелищности.

Просто удары. Блоки.

Рывки.

И так много контроля. Каждый из них пытается просчитать соперника, не боясь потратить время на выжидание. Здесь каждое движение как ход в шахматной партии, только вместо фигур – кости и мускулы.

Это завораживает, если честно. Они двигаются почти красиво. Это не драка или бой, скорее танец. Чистая мужская энергия. Мне даже кажется на несколько мгновений, что я вижу там, в круге, Германа и Лебедева. Германа в широкоплечем парне с выверенным ударом, в его точности, резкости, в том, как он подбирает момент, чтобы сокрушить. А Лебедева в том, кто уклоняется, как будто играет, но внезапно резко входит в ближний бой. Они изучают друг друга, нащупывают уязвимости, вытягивают слабости по крупицам.

Я обхватываю себя руками и медленно опускаюсь на ступеньки, наблюдая за следующим поединком. И вдруг понимаю, что они: Герман и Лебедев – никогда не смогут договориться. Им обоим нужно победить. Им обоим нужно удержать контроль.

А я…

Я застряла где-то между ними.

Я возвращаюсь в здание и уже привычным маршрутом захожу в комнату, в которой мне выделили кровать. Ближе к вечеру я почти смиряюсь. Настраиваюсь на то, что вопрос останется подвешенным до следующего утра, когда в комнату бесшумно заходит Барковский. Он не произносит ни приветствий, ни объяснений. Просто подходит ближе и протягивает мне телефон. Обычный, темный, чуть поцарапанный смартфон, который как будто лет восемь пылился в дальнем ящике.

– У тебя будет десять минут, – коротко говорит Бабушка. – Не больше.

Я киваю на автомате, хотя это чертовски мало. Что можно успеть за десять минут? Особенно с таким собеседником, как Лебедев, который привык во всем брать главенствующую роль. Я замираю, вглядываясь в экран и стараясь вспомнить все фразы, которые успела придумать для Романа и мысленно записала в столбик, но меня вдруг прорезает насквозь. Спохватившись, я поднимаю глаза на Барковского.

– А Герман знает?

Еще не хватало, чтобы это была инициатива Барковского. Он уже однажды действовал за спиной Третьякова из-за меня, больше я не хочу, чтобы он так рисковал.

Но Барковский кивает. Его лицо остается спокойным, не появляется ни одной лишней эмоции.

– Он разрешил, – добавляет он.

Разрешил.

Значит, пошел мне навстречу.

Но сам решил не присутствовать.

Видимо, это выше его сил.

Мне так тоже легче. Барковский рядом, и этого достаточно, чтобы я чувствовала себя увереннее, а вот близость Германа давила бы стеной. Мне бы казалось, что он стоит рядом и контролирует каждую мою интонацию, проверяет ее, считывает мнимый подтекст. Это было бы ужасно.

Я опускаю взгляд на телефон и вижу, что номер уже набран. Осталось только нажать зеленую кнопку. Одно движение, и голос Лебедева вернется в мою реальность.

– Это безопасно, линия засекречена, – добавляет Барковский, считывая мое сомнение. – Я отключу звонок, когда выйдет время.

– Хорошо.

Я перекладываю телефон на стеклянный столик, чтобы было удобнее.

Палец зависает над кнопкой вызова.

Одна секунда.

Другая.

А потом я нажимаю.

Связь устанавливается почти сразу, без помех и искажений. Я слышу короткий гудок и следом тишину. А потом раздается его голос. Я сразу узнаю его красивый уверенный баритон, хотя сейчас он кажется одновременно чужим и до боли знакомым.

– Алина? – неожиданно произносит он, словно догадался, кто это, по одному дыханию.

А мне тоже хватает всего одного слова, чтобы различить и тревогу, и злость, и напряжение.

– Это ты? Скажи что-нибудь.

– Да… это я, – отвечаю.

– Слава богу, – выдыхает Лебедев. – Сколько я ждал… Я думал, он… Я не знал, где ты. Жива ли ты.

– Я жива, – чуть тише говорю я.

– Где ты? Он держит тебя под замком? Ты можешь говорить?

– Да, у меня есть немного времени.

– Алина… – он обрывает фразу и как будто отдает какой-то приказ в сторону, на пару секунд зажимая динамик рукой. – Скажи, в каких ты условиях? Как с тобой обращаются? Тебя не трогали?

– Со мной все нормально.

Я закрываю глаза. Мне все-таки становится не по себе оттого, что он так сильно за меня беспокоится. Это как лишнее напоминание, что первый пункт плана Третьякова сработал и Лебедев действительно видит во мне больше, чем есть на самом деле. Я невольно тяну за собой воспоминания из его прошлого, из того самого, где у него была любимая жена. Я все-таки стала его триггером.

– Меня никто не трогает. Я в порядке. Живу в каком-то незнакомом месте. Здесь безопасно…

– Безопасно? – он не может сдержать злую усмешку. – Рядом с этим человеком не может быть безопасно.

– Роман, я хотела сказать…

– Я вытащу тебя оттуда. Я тебе обещаю. Я уже ищу путь.

– Вам нужно договориться, – я вновь пытаюсь сказать то, что собиралась, но Лебедев не дает мне произнести лишних слов.

– Мы с ним договоримся, не переживай, – он успокаивает меня, но в его голосе появляются отголоски злости. – Я знаю, что он заставил тебя сделать этот звонок, чтобы я услышал твой голос и стал сговорчивее…

– Нет.

– Он прослушивает разговор, так?

Я замираю.

– Верно?

– Я не знаю…

– Тогда передай ему. Или пусть слушает.

Лебедев делает паузу. А потом произносит с ледяной четкостью:

– Если с тобой случится хоть что-то… хоть что-то, я его уничтожу. Он знает, на что я способен. Он знает, что я не блефую.

Мне становится холодно. Он говорит это слишком спокойно. Словно это обыденность, всего лишь констатация факта.

– Не надо, – хрипло говорю я. – Я не хочу, чтобы случилось что-то непоправимое. Дайте друг другу шанс…

– Он заставил тебя это сказать?

– Нет.

– Конечно, заставил, – с презрением бросает он. – Как же низко. Впутывать женщину в мужскую игру. Он использует тебя, Алина. Но это не продлится долго. Я вытащу тебя. Ты слышишь? Ничего не бойся. Скоро все закончится.

Я хочу ответить, но Барковский протягивает руку и отключает звонок.

– Время вышло, – произносит он.

Я молча смотрю, как он забирает телефон и забрасывает его в нагрудный карман.

– Эта идея изначально была обречена на провал, – бросает Барковский. – В таких делах слова не помогают.

– А я гипнолог, Бабушка, – отвечаю с грустной улыбкой. – Я ничего не умею, кроме слов.

– Тогда, может, самое время дать действовать Герману?

Барковский проходит к окну, по старой привычке проверяя периметр, и облокачивается на подоконник.

– Что он собирается делать? – спрашиваю его после паузы.

– Он хочет выехать из Турции. Маршрут почти готов, но мы перепроверяем все до последнего винтика. Он не может рисковать ни одним участком пути. Потому что ты с нами. А значит, все должно быть на сто процентов надежно.

– У Лебедева слишком много связей в этой стране.

– Да, – соглашается Барковский, – в этом и сложность. Но назад уже не отыграть, другого плана все равно нет.

Когда возвращается Третьяков, я уже сплю. Он то ли специально, то ли случайно будит меня, и я поворачиваю голову и вижу в полумраке его силуэт. Герман стоит у стола, с виду спокойный, собранный, словно просто вернулся с обычного совещания. Он не произносит ни слова, лишь ставит на стул спортивную сумку и аккуратно расстегивает молнию. Потом выкладывает одежду, тугие пачки евро, перевязанные банковскими лентами, и несколько паспортов.

Он открывает один, быстро пролистывает и протягивает его мне. Я поднимаюсь, сажусь на край кровати, ощущая, как прохладный воздух из окна пробегает по коже. Я протягиваю руку, беру документ и почти сразу вижу свою фотографию. Но имя под ней не мое.

– Сербский, – буднично произносит Герман, словно речь идет не о сербском паспорте на мое имя, а о сербской визе.

– Я не говорю по-сербски.

Третьяков бросает на меня короткий взгляд и, кивнув, начинает закатывать рукава рубашки, будто это не имеет никакого значения.

– Да, это слабое место в легенде. Но никто не задаст тебе вопросов. За это уже заплачено. Если все пойдет по плану, ты не скажешь ни слова на границе.

Он продолжает раздеваться, и я невольно задерживаю взгляд. Его спина с четкими прорисованными мускулами смотрится так, будто вырезана из стали. Его свежие раны постепенно затягиваются. Он надевает свежую черную рубашку. И делает это так размеренно, что можно подумать, что мы готовимся не к побегу, а к важному приему, где внешний вид должен быть выверен до мелочей.

Я следую его примеру и молча надеваю джинсы, футболку, легкую куртку.

– Если ты не хочешь рисковать, – вдруг произносит он, и его голос садится за одно мгновение, – и правда думаешь, что с Лебедевым тебе будет лучше…

Я не даю ему закончить.

– Нет, – обрываю его.

Он замирает, и я делаю вдох, потому что понимаю, что это важнее любых паспортов.

– Я поеду с тобой. Я не знаю, что будет между нами дальше. Но я точно знаю, что я не хочу оставаться с Лебедевым. Не хочу узнавать его дальше.

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни удивления, ни облегчения. Только что-то глубокое и темное, как вода ночью, в которой отражаются огни. Он не говорит «спасибо», не делает любого другого жеста. Просто кивает. Один раз. Сухо. Четко.

Герман придерживает дверь, и я выхожу из комнаты первой. Ночная прохлада хлестко бьет в лицо. Во дворе лагеря стоят три черных внедорожника, выстроенных плотной линией. Двигатели гудят в унисон, создавая рокот, который отлично подходит как саундтрек для моих переживаний. Я беру глоток воздуха побольше, но это помогает всего на несколько секунд. В другой ситуации я бы вцепилась в крепкую ладонь Германа и уткнулась лицом в его грудь. Но сейчас приходится справляться самой.

– Прошу, – бросает мне Барковский, раскрывая дверь ближайшего внедорожника.

– Я не думала, что это произойдет так быстро.

– Важные дела лучше не откладывать, – отвечает он с легкой улыбкой.

С другой стороны хлопает дверь, когда Герман первым забирается в салон. Я тоже больше не медлю, устраиваюсь рядом с ним, а Барковский занимает место за рулем. Мы трогаемся почти неслышно, фары пока выключены, только мягкое рычание моторов нарушает тишину.

Турция ночью – это почти другой мир. Горы, чьи очертания едва угадываются в темноте, выглядят древними и молчаливыми. На склонах пляшут огоньки, там располагаются редкие дома и кажется, будто кто-то разлил золото по холмам. Асфальт местами обветшал, и машина мягко покачивается, когда колеса проходят очередной изгиб.

Я оборачиваюсь и вижу, что Герман смотрит вперед, чуть нахмурившись. Он почти не двигается, только иногда медленно сжимает и разжимает пальцы на коленях. Я тоже молчу. Не потому, что нечего сказать, а потому, что внутри все слишком хрупко.

Через час или, может быть, чуть больше мы выезжаем на прибрежное шоссе. И я вдруг ощущаю, как пахнет морем. Соленый ветер пробирается через приоткрытые окна, смешивается с пылью дороги и бензином, но его ни с чем не перепутаешь. Где-то впереди разносится глухой гудок. Корабль, может, баржа. Да, мы близко. Я приглядываюсь и вскоре вижу, как с правой стороны вырастает небольшой порт.

Я не ожидала, что море будет таким черным. Оно не переливается, оно поглощает свет. Лишь изредка на волнах отражаются синие и красные отблески фонарей. Судно ждет нас в отдаленной части причала, где бетон мокрый от соленого ветра, а в воздухе витает густой запах мазута и металла.

Когда подъезжаем ближе, я различаю очертания большого корабля. Он не пассажирский и не грузовой, что-то между. Внизу открыт отсек, и яркий белый свет льется из его нутра, показывая направление для парковки.

Наша машина плавно въезжает на платформу. Колеса гулко отдаются по металлическому настилу судна, и это эхо будто пробегает у меня внутри. В следующее мгновение на борт заходят две машины охраны. Я слышу команды – громкие, рваные, на языке, который не понимаю. То ли турецкий, то ли сербский, то ли смесь портового жаргона. На фоне слышится скрип тросов, шелест воды, глухие удары якоря.

Я сижу в полумраке внутри машины и сжимаю подлокотник. Слышу, как Барковский глушит мотор и выходит первым. Вскоре рядом открывается дверца. Герман наклоняется, подает мне руку, и я, не раздумывая, беру ее. Его пальцы такие теплые и крепкие. Я была права, когда думала, что с его прикосновением сразу станет легче и спокойнее.

Я выхожу из машины, ступаю на металлический настил, и первое, что чувствую, – пружинистая вибрация под ногами. Судно живое, оно медленно раскачивается, будто вздыхает в темноте.

Ветер играет краем моей куртки, и я зябко прижимаю ткань к груди. Я отхожу в сторону, чтобы не мешать мужской работе. Барковский уже командует, кто-то перетаскивает ящики, кто-то осматривает крепления у машин. Но меня вдруг привлекает новый звук. Где-то сверху щелкает зажигалка, и в темноте вспыхивает рыжий огонек.

Я запрокидываю голову и замираю.

На верхнем мостике, прямо над нами, освещенный желтым тусклым фонарем, стоит мужчина в синей корабельной униформе. Он не двигается. Даже сигарета в его пальцах застыла. Его лицо почти теряется в тени, но я замечаю очертания. Лоб. Линию челюсти. Глаза. Они в упор смотрят на меня, и я чувствую, как по спине прокатывается противная дрожь.

Память цепляется за его образ. Внутри что-то щелкает, как заевшая пленка, и я вспоминаю! Это тот самый охранник из отеля. Тот, что приносил мне ключ-карту для сеанса массажа. Это человек Лебедева…

Я отшатываюсь на шаг, ладонь сама тянется к Герману. Страх прорезает насквозь, я двигаюсь сквозь оторопь и теряю несколько важных секунд. Я не успеваю даже выдохнуть, не то что выкрикнуть. Раздается выстрел. Потом еще. Они срываются один за другим, как капли тяжелого дождя.

Мир как будто исчезает на время. А после становится рваным, дерганым… Но я вдруг ясно вижу, как Герман бросается ко мне. Его руки обхватывают меня и притягивают, он закрывает меня своим телом.

– Ложись! – резко приказывает он и тянет вниз, к машине, к металлу.

Но в ту же секунду я чувствую, как его тело дергается. Он теряет равновесие. Его рука обвивает мою шею, но тяжелеет. Мы падаем вместе. Я ударяюсь спиной о пол, вода плескается мне в лицо. Холодная, соленая. Я не понимаю, откуда она взялась, но она заливает металлический пол и бежит мне под куртку, проникает в рукава. Одежда промокает насквозь, но это ничто, потому что на мне лежит Герман, и я чувствую, насколько тяжело он дышит, слишком тяжело. Мне даже не нужно проверять, чтобы знать, что в него попали.

– Нет-нет-нет… – упрямо шепчу и сажусь, выбираясь из-под его тяжелого, массивного тела, я подхватываю его голову и удерживаю ее у себя на коленях. – Герман! Слышишь меня?

Он приподнимает веки, пытается улыбнуться. Это его ужасная, мрачная, упрямая улыбка!

– Не драматизируй. Царапина…

– Молчи. Не говори, – я качаю головой, лихорадочно разрывая ткань его рубашки.

Она мокрая и липнет к пальцам, кровь смешивается с водой. Я не сразу нахожу место. Под ребрами. Слева.

– Смотри на меня, – Я зажимаю рану ладонью, давлю изо всех сил. – Не закрывай глаза, слышишь?

– Алина… – Он до сих пор пытается делать вид, что ему все нипочем. – Все нормально. Просто… черт…

– Заткнись, – я почти рычу. – Тебе нужен врач. Немедленно. Где Барковский?

Я ищу его глазами. Я все еще держу ладонь на ране, когда вижу, как вокруг постепенно меняется картинка. Выстрелы затихают, крики переходят на шепот. А на палубе появляется много незнакомых мужчин.

– Не стрелять! – отзывается эхом приказ Барковского, который доносится с другой стороны.

– Бабушка! – зову его, но следом осекаюсь.

Мой взгляд цепляет высокую фигуру Лебедева…

Да, это он.

Он здесь.

И он идет прямо ко мне.

– Все будет хорошо, – шепчу Герману, хотя хочу убедить в этом в первую очередь саму себя.

Я смотрю на Лебедева, он становится ближе с каждым шагом. Рядом с ним идут двое охранников, хотя в этом нет нужды. Совершенно очевидно, что его люди контролируют парковку. И приказ Барковского явно прозвучал, чтобы избежать бессмысленного кровопролития.

– Алина, – произносит Роман и останавливается рядом.

Его черные ботинки замирают рядом с плечом Третьякова. Герман дергается, на рефлексах пытаясь подняться и заслонить меня, но его тело пронзает резкая боль, и даже моих усилий хватает, чтобы удержать его на месте. Я отбрасываю волосы от лица и запрокидываю голову, чтобы лучше видеть Романа. На нем зеленая рубашка и светлые свободные брюки, штанины которых тоже уже промокли снизу.

– Здравствуй, – добавляет он и напряженно вглядывается в мое лицо, словно ищет там что-то.

– Здравствуй.

– Ты цела?

Я киваю. А Лебедев присаживается на корточки и бросает руки на свои бедра, собирая ладони в замок. Он без единой эмоции осматривается, цепляя взглядом состояние Германа и мои ладони, которые зажимают место ранения.

– Ему нужен врач, – произношу на выдохе. – Роман, пожалуйста…

Он снова смотрит на меня и щурится.

– Зачем? – вдруг спрашивает он холодным тоном.

– Он тяжело ранен, он может умереть.

– Это я вижу, – он кивает. – Я не понимаю, зачем его спасать. Зачем это тебе?

В его глазах открывается черная глубина, которую я не видела прежде. Но сейчас ничего остается, приходится нырнуть в нее и постараться не задохнуться. Я собираю оставшиеся силы и подаюсь к нему, чтобы между нашими лицами остались жалкие сантиметры.

– Ты же видишь, ты уже все понял, – говорю. – Мои пальцы дрожат, я бледная… Я напугана до ужаса, потому что не могу потерять его.

Лебедев усмехается, и эта эмоция мучительно застывает на его лице.

– Я люблю его, – я все равно договариваю, хотя инстинкт самосохранения требует противоположного.

– Не надо, – Герман вдруг подает голос. – Не проси его…

Третьяков откуда-то берет силы и переворачивается, хотя, видимо, собирался подняться. Его неумолимо тянет к земле, и мне не удается удержать его, он заваливается на бок, а я лишь успеваю обнять его за плечи и прижать к себе. Он утыкается виском в металлический пол, и по его лицу стекают капли воды. Ее не становится меньше, словно где-то перебили трубу или открыли люк, она затапливает почти всю парковку, и я вижу, как от тела Германа по ней расходятся красные хрупкие паутинки.

– Значит, это твой выбор? – спрашивает Лебедев и снова опускает голову, смотря на Третьякова, на его лице появляется брезгливость. – Ты хорошо подумала?

– Роман, ему очень нужен врач.

– Нет, – отрезает он.

– Боже! – Я срываюсь в слезы на мгновение, потому что чувствую, как утекает драгоценное время. – Я умоляю тебя!

Я выбрасываю руку вперед и касаюсь его плеча. Нажимаю сильнее, понимая, что он хочет сбросить мои пальцы. Но я тянусь к нему всем телом, почти падая на него, и не даю ему разорвать зрительный контакт.

– Он тонет, – выдыхаю ему в лицо. – Захлебывается без воздуха. Как твоя жена.

– Не смей…

– А я люблю его, как ты ее. Почему эта жестокость должна случиться снова? Если бы кто-то мог тогда спасти ее, подарить ей жизнь… Ты сейчас – этот кто-то. Ты слышишь? Ты можешь все исправить.

Я только в этот момент чувствую острую боль. Выбираюсь из морока и понимаю, что Роман до синяков сдавил мои плечи. Я дышу его загнанным дыханием и впитываю его гнев как губка. Он едва контролирует себя и, кажется, сейчас разорвет меня за то, что я сказала. Мне остается только смотреть в его глаза, в которых проносится калейдоскоп эмоций.

– Ты можешь все исправить, – повторяю. – Можешь… Я умоляю тебя. Не надо повторять то, что уже произошло. В жизни не должна всегда побеждать жестокость.

Я сижу за рабочим столом, внимательно наблюдая за клиентом. Мужчина тридцати двух лет рассказывает о своих проблемах на работе. Его слова льются непрерывным потоком, но я успеваю отмечать важные моменты, которые сигнализируют о том, что он постепенно раскрывает свои внутренние переживания. Его голос слегка дрожит, когда он рассказывает о новом проекте, который доверило ему начальство. Он переживает, что не заслуживает своей должности, что его достижения – это просто слепое везение. В такие моменты его взгляд становится беспокойным. Словно каждый раз, когда он вспоминает ситуации из офиса, его преследует мысль, что он обманывает всех вокруг.

– Это очень распространенное чувство, – говорю я, пытаясь успокоить его. – Многие успешные люди переживают подобное. Вы работаете в большом коллективе, и вам кажется, что все окружающие гораздо более компетентны и опытны, чем вы, но на самом деле это лишь искаженная самокритика.

– Синдром самозванца, – кивает он, явно пытаясь принять мои слова.

– Вам нужно сосредоточиться на своих достижениях, на том, что вы уже сделали. Вы работали усердно, вы развивались, и вы заслужили свою позицию. Недостаток уверенности не делает вас слабым, это просто одна из сторон, с которой можно и нужно работать.

Он снова кивает, его лицо немного расслабляется, но в глазах все еще остается сомнение.

– Попробуйте вести дневник, – продолжаю я. – Записывайте свои достижения, даже самые маленькие. Каждый успех, даже незначительный, должен фиксироваться. Это поможет увидеть прогресс.

Я даю ему еще пару рекомендаций прежде, чем закончить разговор.

– Мы продолжим на следующем сеансе. Важно помнить, что изменения не происходят мгновенно. Вы на правильном пути.

Он встает и тянется за сумкой для ноутбука, благодарно кивает, но я замечаю, как неуверенность снова застилает его взгляд. Мы только начали работать, так что еще предстоит потрудиться. Но это зажигает во мне интерес. Обычная жизнь, нормальные люди, понятные проблемы… Я чувствую себя на своем месте.

– Спасибо вам за помощь, Алина, – говорит он, выходя из кабинета.

– Удачи вам, – отвечаю я.

Когда дверь закрывается, я достаю ежедневник и записываю пометки, которые нужно учесть на следующей неделе. В коридоре слышатся шаги. Я поднимаю взгляд, замечаю помощницу, которая появляется в дверном проеме. Она слегка наклоняет голову.

– У нас остался еще один клиент, – говорит она, – немного опаздывает, но он подтвердил запись.

Я киваю, устало проводя рукой по лбу.

– Хорошо, значит, дождусь. Ты можешь быть свободна, я сама закрою офис.

– А как насчет стендапа? Я бронирую нам столик?

– Я еще думаю.

– Думаешь? Я уже договорилась с парнем, он приведет своего приятеля…

– Ты опять?

– Он айтишник, Лина. Отлично выглядит, классно зарабатывает. И вообще, ипотека под шесть процентов на дороге не валяется.

Ей удается меня рассмешить.

– Ну а что? – не сдается она, хотя тоже уже смеется. – Вдруг дойдет до брака, ты потом мне спасибо скажешь, когда документы в банке будешь заполнять.

– Так, мое терпение не безгранично. Ты, я смотрю, хочешь все-таки задержаться и лично встретить последнего клиента.

– Нет-нет. – Она тут же подхватывает личные вещи со стола и поднимается на ноги. – Я побежала. Пока!

Она посылает мне воздушный поцелуй, полный благодарности, и уходит, оставляя меня в тишине. Я возвращаюсь к записям, проверяя пометки по новому клиенту. Минут через пятнадцать я слышу короткий щелчок. Это значит, что лифт прибыл на наш этаж.

– Экзистенциальный кризис, – прочитываю последнее сообщение помощницы в отдельном чате, куда она сбрасывает данные по новым клиентам после общения с ними в мессенджере перед записью.

Даже любопытно.

Он сам так написал?

Обычно люди указывают, что у них не получается справиться со стрессом или тревогой или, например, проблемы в семье. Нужно разобраться с ревностью или старыми обидами.

Я встаю и подхожу к двери, чтобы встретить клиента. Хотя в груди зреет предчувствие. Поэтому, когда поднимаю глаза и вижу его лицо, я даже не удивляюсь. Я коротко улыбаюсь и наклоняю голову набок, провожая взглядом то, как Третьяков проходит холл и приближается ко мне.

Вскоре он стоит прямо передо мной, с тем самым выражением лица, которое я помню. Никакой суеты, никакой нервозности. Вместо этого проницательный взгляд и спокойная уверенность. Все в нем кажется каким-то чуждым и одновременно знакомым, слишком знакомым, чтобы не вызвать у меня легкий прилив ностальгии.

– Привет, Алина, – произносит он ровным голосом.

Я киваю.

А через мгновение усмехаюсь тому, как быстро все изменилось. Только что я болтала с помощницей об ипотеке, а теперь вижу человека, который не имеет ничего общего с обычной жизнью. Он олицетворяет весь тот мир, в который я когда-то погрузилась с головой и который теперь кажется совершенно чужим.

Я оставляю дверь открытой и поворачиваюсь, чтобы пройти к своему столу. Я сажусь в кресло, откидывая ежедневник в сторону. Герман заходит в кабинет следом и, не произнося ни слова, садится напротив меня, занимая место, которое всегда предназначалось для клиентов.

На нем черная рубашка, идеально сидящая по фигуре, которая подчеркивает его широкие плечи, и брюки темного цвета. Он выглядит так, как я его помню из хороших времен: уверенным и респектабельным. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд скользит по мне, проникает внутрь. Но мне нечего скрывать, так что я спокойно выдерживаю его внимание.

– Я знала, что ты рано или поздно приедешь.

– Да, я не надеялся сделать сюрприз.

Он проводит широкой ладонью по своему бедру. И мне тоже хочется сделать какой-нибудь бессмысленный жест, чтобы скинуть возникшее напряжение.

– Как твои раны?

Герман слегка кривится, словно я задала вопрос, который он меньше всего хотел услышать. Сильные мужчины не любят, когда им напоминают о моментах их слабости. Это закон. А у Германа были не просто моменты, а целая черная полоса. Я много думала об этом и призналась себе, что сыграла свою роль в его падении. Он в запале сказал мне, что «подыхал и не понимал, в чем причина». Ведь я вырвала кусок его сердца. В таком состоянии у него не было шанса нормально жить и вести бизнес.

– Заштопали, – отвечает Третьяков наконец, без тени волнения в голосе. – Прошло уже достаточно времени. Все зажило.

Его лицо остается спокойным, а взгляд почти непроницаемым. Он слегка пожимает плечами, словно удивляется тому, что я об этом вообще спрашиваю.

Я и правда видела, как ему оказывают помощь. На том корабле Лебедев все-таки отдал приказ и позволил подойти к нам врачу. Я ловила каждое его слово и то ли помогала, то ли откровенно мешалась под ногами. Но я не могла заставить себя отпустить ладонь Германа. Весь мир вдруг замкнулся на его фигуре. Помню, что откуда-то появились охранники, они погрузили Германа на носилки, которые нашлись на корабле, и перенесли в машину.

Потом появились профессиональная аптечка, обезболивающее, капельница… Германа отвезли в частную клинику, в которой я ходила по коридору туда-сюда. Я ждала новостей от врачей, переживая каждой клеточкой организма, и немного выдохнула, когда рядом появился Барковский. Ему в кои-то веки повезло, и на нем не оказалось ни царапины. Он крепко обнял меня и не выпускал из рук, пока я не разрыдалась. Это чертовски помогло, я выпустила эмоции и смогла впервые за все время опуститься в кресло. Хоть чуточку успокоиться. Мы прождали вместе еще больше часа, а потом появился врач и отчитался, что все прошло удачно, что жизни Германа ничего не угрожает.

Я так и не вошла в его палату. Я спросила Барковского, могу ли я уехать прямо сейчас, и тот кивнул. Сказал, что Лебедев не закрыл их «зеленый коридор» и что я могу отплыть в следующем часу. Я так и сделала. Поэтому мы не виделись с Германом с того самого дня.

– Как у тебя дела? – спрашивает он.

– Хорошо. – Я отворачиваюсь к окну, за которым начинает сереть из-за наступающих сумерек. – Вернулась к практике, график расписан на месяц вперед. Собираюсь в командировку в Питер.

– Звучит как нормальная жизнь.

– А ты? Все так же далек от нее?

– Мне трудно оценить…

– У тебя есть вооруженная охрана?

– Да.

– А есть люди, которым требуется вооруженная охрана из-за тебя?

Герман коротко смеется. Он делает это чертовски обаятельно, потому что сейчас он кажется расслабленным и совершенно спокойным. Даже ироничным.

– Что будет, если я наберу два «да»? – подшучивает он.

– Ты уходишь от ответа.

– В моей жизни случились перемены. – Он выдыхает, словно все-таки заставляет себя перестроиться на серьезный разговор. – С Турцией покончено, я вышел из всех дел там.

– Ты отдал все Лебедеву?

– Это было его условие, – кивает Третьяков. – Его Orbis Terra забрала все активы.

– Может, оно и к лучшему.

– Но не для моего банковского счета.

Я на мгновение прикрываю глаза.

– Значит, ты еще хочешь отыграться?

– Нет, – он нажимает баритоном. – Я всего лишь неудачно пошутил. Этот бизнес меня больше не интересует, наши пути с Лебедевым больше не пересекаются.

Мои пути с Лебедевым тоже разошлись. В той суматохе на корабле я упустила его из виду, а больше он не появился. Первое время я ждала, что он может вновь возникнуть в моей жизни. Приехать или прислать людей. Причем я ждала любого его проявления. Мне казалось, что он может приехать как с милостью, так и с гневом. Назвать меня как самой прекрасной женщиной в своей жизни, так и грязной манипуляторшей. Он даже снился мне пару раз. Правда, во сне я не видела его лица, его силуэт был размыт и едва угадывался в странной дымке, но зато я отчетливо видела его черные татуировки на ключицах. «Юлия» на одной и «Навечно в сердце» на другой.

– Хорошо, – киваю.

– От меня ушел Барковский, представляешь?

– Правда?

– Ему стало скучно. Вслед за турецкой сделкой закрылись несколько других. Наш бизнес не любит проигравших, это запускает цепную реакцию. Тем более я не стал бороться с этим процессом.

– Почему?

– Мне тоже стало скучно. Оказывается, даже самое рисковое дело может приесться.

– Ты наигрался в мафиози?

Я делаю вдох, чтобы добавить еще вопрос, но Герман не дает мне договорить. Он приподнимает ладонь и подается вперед, сокращая дистанцию между нашими телами.

– Я скучаю по тебе, Лина. И это не как в прошлый раз, когда была только похоть. Когда мне казалось, что мне нужно просто насытиться тобой.

– Тогда к тебе еще не вернулась память.

– Да. Но сейчас я помню все. Помню, что не могу без тебя. Помню, что умудрился дважды потерять.

– Ты признаешься в любви?

– Да, Лина, я люблю тебя, – произносит он предельно четко и серьезно. – И я хочу попробовать.

– Что?

– Ту жизнь, о которой ты мне говорила.

Я молчу, не зная, что ответить. Когда-то я мечтала услышать именно эти слова от него. И вот сейчас, когда все настолько близко, когда его слова будто просачиваются в каждый уголок моей души, мне становится трудно дышать.

– А как же Марианна?

Герман щурится, а его глаза сверкают с легким вызовом.

– Ты правда думаешь, что она имеет хоть какое-то значение? – спрашивает он, поднимая бровь.

– Но ты хотел жениться на ней.

– Даже с обручальным кольцом она бы осталась только для того, чтобы заполнять пустоту. Сейчас я даже не знаю, где она, Лина. Не видел ее все это время.

Я беру паузу. Но Герман считывает мое задумчивое молчание как плохой знак. Я вижу это по его лицу.

– Я никогда не забывала, что люблю тебя, Герман. Я пыталась закрыться от этой правды, пыталась уничтожить все обидой…

– Ты так и не простила меня? – спрашивает он.

– Простила. На том корабле… Знаешь, в такие моменты понимаешь, что имеет значение, а что нет. И про себя тоже понимаешь многое.

Он поднимается со своего места и подходит ко мне. Я непроизвольно запрокидываю голову, но через мгновение перевожу взгляд вниз. Смотрю на крепкие пальцы Третьякова, которые опускаются на мою ладонь. Он нежно, но уверенно дотрагивается до меня, проводит кончиками пальцем по чувствительным местам. А я, оказывается, вся состою из них. Наедине с ним. Я понимаю, насколько сильно соскучилась по нему.

– Ты не должна сразу что-то решать, – продолжает он. – Ты можешь просто дать нам шанс. Попробовать.

– А мы можем завершить сеанс? Этот день оказался слишком длинным.

– Отвезти тебя домой? Или в ресторан?

– Первое предпочтительнее. Я правда чертовски устала. – Я наклоняюсь и провожу ладонью по голени, спускаясь к туфлям, которые в магазине показались удобными, но проверку офисом не прошли.

– Тогда отвезу домой, – произносит Третьяков, он выпрямляется и подает мне руку. – Могу еще предложить массаж ног.

Я бросаю на него взгляд, чтобы он притормозил.

– Что? – тут же отзывается он. – Мы же не должны делать вид, что это наше первое знакомство?

Мы спускаемся на лифте на первый этаж. Внизу ждет седан представительского класса вместе с водителем. Герман открывает передо мной дверцу машины, а его взгляд мягко скользит по мне. Он не спешит, ждет, когда я устроюсь, и только потом обходит машину и садится рядом. Обивка сиденья шуршит, когда он облокачивается, и его рука невольно касается моей. Я сразу ощущаю знакомое приятное напряжение, то же самое, что было раньше.

– Ты как будто нервничаешь, – произносит Третьяков, когда я замечаю огромный букет роз на пассажирском месте, но не тянусь к нему.

– Немного.

– Боишься, что снова угодишь в ловушку?

– Нет, тут другое.

Я смотрю на свои ладони, которыми держу сумку и рабочие папки. А потом порывисто поворачиваюсь к нему.

– Пообещай, что теперь все на самом деле будет по-другому. Что я не буду бояться потерять тебя. И не буду вынуждена быть хладнокровной стервой, чтобы выжить рядом с тобой. Я так не смогу больше, Герман. Я не хочу этого.

– Я обещаю, Алина.

– Я хочу любить, а не бороться.

– Я тоже…

Его слова теряются в жарком выдохе. Третьяков без рывка наклоняется ко мне, и в этот момент все вокруг как будто замедляется или даже исчезает. Остаются только он и я. Я не успеваю ничего сказать, как его губы, мягкие и настойчивые, касаются моих.

Мое сердце сбивается с ритма, и я отвечаю ему, чувствуя с каждой секундой ярче, как этот поцелуй наполняет меня волнением. Руки Германа, которые до этого лежали на сиденье, теперь тянутся ко мне, касаются моей щеки, потом тягуче скользят вдоль шеи. Его движение выходит плавным, уверенным, как все, что он делает, и мне не хочется отталкивать его. Наоборот, я все больше поддаюсь его напору.

Поцелуй становится глубже. Его губы дарят сумасшедшее и грязноватое наслаждение, оно закрывает собой все вокруг. Я теряю чувство времени и совершенно забываю, где мы находимся. Я лишь ощущаю его вкус, его жар и чувствую, как каждое его движение кажется мне правильным, словно созданным именно для моего тела.

Его рука медленно спускается на мою талию и притягивает меня к себе. Я не могу сдержать ответные движения и нахожу силы только на то, чтобы чуточку отстраниться и прикусить его нижнюю губу.

Третьяков издает неопределенный звук и выпускает меня из рук.

– Но ты по-прежнему опасная женщина, Лина, – подшучивает он и проводит ладонью по моему лицу, поправляя прядку волос.

– Теперь только по средам, Герман, только по средам.