Передо мной сидел молодой худощавый человек в светло-коричневом костюме и рассказывал о себе.

Постукивали колеса поезда, отсчитывая метр за метром пройденный путь. А за окном мелькали березы, погруженные в утреннюю дрему, сверкала роса на траве, дымился пар на озерах.

На остановках полусонный проводник выходил в тамбур, отворял дверь, в вагон шумно вваливались, внося утреннюю прохладу, новые пассажиры с рюкзаками за спиной, с чемоданами в руках, с корзинами помидоров, грибов. Все это пассажиры местные, «пригородные», и едут они в областной центр. Народ шумный, веселый.

Мой собеседник прерывал рассказ, хмурился, а когда все рассаживались по своим местам и поезд трогался, продолжал.

На окраине села, на высоком бугре, стоит старый бревенчатый дом лесообъездчика Михаила Никандровича Бархатова. Хорошо накатанная дорога, выбегая из села, огибает усадьбу, обнесенную березовым тыном, и сразу же теряется в лесу.

Была весна. Вечерело. Мы сидели на завалинке и смотрели на синее притихшее озеро. Оно подползло к самому бугру и нежно лизало старые корни косматых ив. Где-то в их листве спрятался скворец и пел, подражая то соловью, то жаворонку, то стрекоту сороки.

Вечерние лучи, прорвавшись сквозь тугое облако, щедро брызнули на землю. Озеро засверкало, заискрилось серебристой чешуей. Радужная дорожка протянулась от нашего зеленого берега к противоположному. Так и хотелось встать и пойти по этой дорожке к тому берегу, в лес.

Из-за ближних березок показался человек с мешком за плечами. Это был мужчина лет тридцати, высокий, большеглазый. Поравнявшись с нами, он снял потертую фуражку и кивнул:

— Приятного отдыха!

Я заметил, что к его щетинистому подбородку прилип старый осиновый лист.

— Федор Васильевич, куда спешишь? Посиди малость с нами, — остановил его Михаил Никандрович.

— Жена ждет. Надо помочь по хозяйству, — сказал он, опуская на дорогу тяжелый мешок.

— Ничего. Подождет твоя женушка. Иди сюда и мешок тащи.

Тот мял в руках фуражку.

— Давайте, давайте!

Лесообъездчик отодвинулся, освободил место на завалинке для Федора Васильевича. Сказал, обращаясь ко мне:

— Знакомься. Коноводов, наш пчеловод.

Федор Васильевич смахнул с подбородка листок и, смущенно улыбаясь, протянул мне руку.

— Рад познакомиться!

— Развязывай мешок, — неожиданно приказал Бархатов, не дав присесть Коноводову.

— Да, ты что, Михаил Никандрович! — воспротивился пчеловод, остановив на лесообъездчике большие, просящие глаза.

— Давай, давай! Покажи-ка гостю, что несешь. — Бархатов многозначительно подмигнул мне. Коноводов нехотя развязал мешок, и я увидел среди сухих листьев и былинок множество муравьиных яиц (куколок) и живых черных муравьев.

— Зачем это? — удивился я.

— Он курочек кормит, — не без иронии пояснил Михаил Никандрович. В его словах, в прищуре глаз сквозила насмешка.

— Да, курочек, — серьезно подтвердил Коноводов, поспешно завязывая мешок.

— Корысть его заела, — опять ехидно заметил Бархатов, пощипывая короткую бородку. Федор Васильевич весь потемнел.

— Меня-то корысть заела? Стыдись, Михаил Никандрович! Я, можно сказать, опыт провожу. Кроме зерна даю птице муравьев. Испытать надо: не лучше ли так?

— По-твоему, лучше? А по-моему, без муравьев лес может погибнуть. Лес! Ты хорошо это понимаешь, а делаешь на вред мне. Только на вред! Ты знаешь, — повернулся ко мне Бархатов, — в лесу он выплескивает на муравейники мазут и поджигает. Это же варварство! — Бархатов гневно сверкнул на него глазами.

— Погоди, Михаил Никандрович, не горячись, — миролюбиво упрашивал его Коноводов, усаживаясь рядом со мной. — Представляете: они лезут в ульи и, наверное, медок воруют. В иной заглянешь, а там их тысячи.

— Наверно, наверно, — передразнивал Бархатов. — Чепуха и только. Не выдумывай.

— Вот ты, Михаил Никандрович, клянешься, что муравьи помогают тебе, убивают вредных насекомых, — сказал пчеловод и с еле уловимой хитрецой скользнул глазами по моему лицу, желая найти во мне поддержку: — А почему муравьи не убивают тлю? Почему? Она ведь поедает листья.

— Дружба у них, — буркнул Бархатов.

— Эта тля, — твердил свое Коноводов, — выделяет сладкую падь, пчелки делают из пади мед, а зимой погибают. Иногда вымирает вся пасека.

— Знаешь, что я тебе скажу: опасный ты тип. Ей-богу, опасный! — вспылил Бархатов.

— «Типом» не обзывай. Это серьезное слово и обидное. А я не люблю обиды.

— Да как же с тобой иначе? Тебе говоришь: белое, а ты свое — черное.

— Ты сумей доказать свою правоту.

— А что доказывать? Пойми, пчелиная голова, что рыжие муравьи в нашей стране подлежат охране. Есть такой закон.

— Так уж и закон? Чтобы о муравьях законы писали? Глупо.

— Да. Есть. Стало быть, ученые знают: вред приносят муравьи или пользу.

— Стало быть, знают, — неожиданно согласился Коноводов и задумался. Сник. — Ученые не ровня нам.

— Именем этого закона я и оштрафую тебя. Вот свидетель. Сейчас составим акт.

— Да ты что, Михаил Никандрович! Ну, поговорили, поспорили — и делу конец. Я ведь набрал не рыжих муравьев, а черных. Зачем хорохоришься?

— Смотри. Предупреждаю последний раз. Прекрати свои опыты.

И лесообъездчик ткнул пальцем в мешок. Коноводов молча взвалил ношу на сутулые плечи и пошел. Бархатов крикнул ему вслед:

— Не попадайся больше — взгрею.

Тот ничего не ответил. А Михаил Никандрович начал жаловаться:

— Не пойму его. Чудак. Ох, и чудак! Себя замучил и другим не дает покоя.

— А что? — поинтересовался я.

— Да как бы тебе сказать? Все у него наоборот. Во-первых, женился не на своей деревенской, а на гречанке. В войну из Греции вывезена. Встретил ее в вагоне, втюрился по самые уши и тут же при людях признался в любви. Вот и возьми его за рубль двадцать! Стеснительный как будто, а тут хватило духу отмочить такой номер. Я бы со стыда сгорел. А может, он правильно поступил. Свое счастье встретил, зачем его терять? Привез он гречанку в деревню. Люди так и ахнули: писаная красавица. Глаза большие, черные. Одним словом, не нашенские глаза, а южные. На руках ее носит. Детей понарожали полный двор, всяких мастей дети: и смолянистые, и белобрысые. Живут дружно. Сама, гречанка-то, птичницей работает. Вот он и подтаскивает мурашек, чтоб яйценоскость увеличить.

Бархатов помолчал, наклонился и покопал палочкой землю. А я думал о Коноводове и гречанке, которую судьба забросила в далекую сибирскую деревню.

— Опыты все проделывает. В прошлом году где-то вычитал, что летом за Полярным кругом пчелы работают почти круглые сутки. Там, видишь ли, солнце не закатывается. Я бы на это не обратил внимания, а он рассудил по-своему: надо и у нас продлить день, тогда, наверное, пчелы соберут меда в два раза больше. Засела эта мысль в его голове. Пошел к председателю и внушил ему: так, мол, и так, надо электрифицировать поле, где растет фацелия. Ну, поставили несколько столбов, провода протянули, лампочки с рефлекторами повесили. Все честь по чести. Почти все село собралось смотреть, как пчелы будут ночью собирать мед. Интересно же! Только из его затеи ничего не получилось: некоторые пчелы вылетели на яркий свет, кружились около лампочек и терялись. Посмеялись люди и разошлись. Чудак!

Я улыбнулся, вспомнив неуклюжую фигуру Коноводова и его большие мечтательные глаза. Может быть, он хороший чудак, безвредный, фантазер! Такие чудаки как-то скрашивают жизнь.

Назавтра Бархатов, у которого я проводил отпуск, уехал по делам на целую неделю. Я встречал утренние зори на озерах: ловил рыбу, бродил по лесам. Как-то вспомнил о Коноводове и решил навестить его. Примерно знал, где находится пасека, и отыскать ее не составляло труда. На полях вовсю шли весенние работы. Тракторы вдалеке напоминали черных коренастых жуков, торопливо и деловито обнюхивающих землю. Временами они останавливались, как бы делали передышку. Трактористы что-то хлопотали, очевидно, ремонтировали, а потом жуки снова начинали сердито гудеть и ползать взад-вперед, принюхиваясь к мягкой и теплой пашне.

А земля, разморенная майским солнцем, дышала полной грудью и сладостно вздрагивала… Над черно-бархатным полем трепетали, переливались, как волны, серебристые струйки воздуха, взлетали белогрудые чайки, и казалось, что там, за горизонтом, начиналось безбрежное море. Только не было видно лодок и парусов.

Я шел по березовой роще, которая напоминала майский девичий хоровод. Я шел и слушал музыку: то журчала вода, пели птицы, шелестели молодые липкие листья и где-то за лесом гудели тракторы. Я остановился, обнял одной рукой самую стройную и красивую березу, зачарованно посмотрел на нее. Она своей вершиной вонзалась в синеву… И вдруг под ногами звякнуло ведро. Я оглянулся. Рядом и чуть поодаль почти под каждым деревом стояли кувшины, бидоны, ведра. Кто-то изранил, изрубил топором деревья, выдолбил глубокие печурки. По берестяным желобкам стекал в посуду березовый сок. За ближними кустами слышался звон пилы; кто-то стукнул топором, кто-то засмеялся. То были лесорубы.

Я раздвинул кусты и увидел человек шесть. Среди них — две женщины в стеганых штанах, кожаных рукавицах, с топорами в руках. Я кашлянул намеренно громко, чтобы меня услыхали. Подошел, поздоровался. Они прекратили работу.

— Дышите свежим воздухом? — насмешливо спросила меня женщина. — Прогуливаетесь?

— Да. Зачем пилите?

— Профессия у нас такая, — неохотно пояснил старик, лежавший на куче свежего хвороста. — А вам что за интерес?

Я кивнул на березы, из которых вытекал сок.

— А… Вот ты о чем! — вмешался в разговор парень, очевидно, сын старика. — Дерево не человек, не застонет. Зарастут раны. Все затянет корой. А вообще мы ведь всю эту рощу под корень… — И он протяжно свистнул, со смаком, как сказочный Соловей-разбойник. Лихо свистнул. — Сок пьем, когда уморимся.

Неожиданно показался Коноводов. В одной руке он держал роевню из бересты, в ней жужжали пчелы, в другой — сетку. Взгляд у него был необыкновенно суровый, жесткий.

— Что вы здесь делаете? — спросил Коноводов властным голосом.

Я не узнавал его.

— Мы-то? — нагло переспросил парень. — Семечки лузгаем. А что?

— Зачем рощу губите, спрашиваю?

— Ну что ты пристал, Коноводов? Твое дело — пчелок дымком окуривать, — сказал парень, облизывая толстые губы. Все засмеялись. — В лесу мы хозяева.

— Замолчи! — прикрикнул Коноводов, решительно шагнув вперед.

— Смотри-ка ты, напугал, — почесал в затылке старик. — Не ерепенься, Коноводов, не чуди. Нам указали, мы и рубим. Ну чего, право? Постесняйся хоть чужого человека.

— Да разве можно так?! — смягчился Федор Васильевич. — Такую красоту губите. Может, сами не раз приходили сюда за смородиной, за костянкой, за грибками. А сколько птицы здесь: куропатки, тетерева! Да что там говорить…

— Оно, конечно, так, — согласился старик. — Да, видно, созрела роща. Вот ее и под корень…

— Созрела! Вот ты, Карпыч, уже перезрел. Значит, и тебя пора уже под корень?

— Не блажи. Отвяжись к черту! Сашка, успокой его дрючком. Вдоль спины…

Сашка встал.

— Возьмите сетку! — приказал мне Коноводов, до сих пор как бы не замечавший меня. — Наденьте на голову.

Я повиновался.

— Вон отсюда! — крикнул он лесорубам.

— Сашка, чего ждешь? Дрючком его, — невозмутимо сказал старик, посасывая трубку.

Парень потянулся за березовым суком. Коноводов мгновенно вытряхнул из роевни пчел. Женщины взвизгнули и пустились бежать, прикрывая лицо руками. Несколько пчел впилось в Сашкины румяные щеки и лохматую голову.

— Караул! — завопил отчаянно парень и кинулся наутек.

Старика тоже как ветром сдуло с хвороста. Он подхватился и, придерживая штаны, юркнул в кусты. Я невольно улыбнулся.

— Зачем вы так поступили? — спросил я Коноводова. Он виновато заморгал.

— Для пользы дела. Срубить легко, а попробуй вырасти хоть одно дерево.

Мы вышли на поляну, где стояли ульи.

— Надо что-то делать с березовым соком, — озабоченно сказал он, направляясь к вагончику.

Он вытащил большой котел, подвесил его над костром, затем принес из рощи два ведра с соком и вылил в котел.

— Квас, что ли, делать будете?

— Нет, мед. Сок не возьмут пчелы. Жидковат, мало сахару. Надумал выпарить, чтобы погуще был.

И он пошел в рощу за остальной посудой.

— Коноводов! Эй, Коноводов! — издали кричал старый лесоруб. — Ну-те к черту с пчелами. Не дури. Слышь! Отдай струмент и посуду. Коноводов, слышь!

…Вечером я приехал сюда с Бархатовым. Тот, здороваясь, сказал:

— В гости к тебе. Чайком попотчуешь? А?

— Это можно, — ответил Коноводов.

— Но сначала пойдем на березы глянем, — посоветовал Бархатов.

— Больно на них смотреть: изуродовали! Жуть!

— Ну, как знаешь. Тогда я один.

И лесообъездчик скрылся среди деревьев. Вскоре он вернулся. Хмурый.

— Да, ошиблись ребята, не в ту деляну попали. Я сам виноват. Не указал…

— То-то что виноват, — укорил Федор Васильевич.

Напившись чаю, мы сели в ходок. Бархатов взял ременные вожжи и сказал Федору Васильевичу:

— За рощу спасибо, а муравьев все же не трожь…

Мы поехали. Я оглянулся. Коноводов занимался своими ульями. Как ни в чем не бывало.

Вот тебе и чудак, которому до всего есть дело.

Прошел год. Однажды мы с товарищем забрели далеко за пределы своего района. Я нес фотоаппарат и небольшую палатку из зеленой материи, в руках у моего друга Антона Шарова был портативный магнитофон. Уже несколько дней мы скитались по лесам, по берегам озер и вконец измотались, устали. Антон записывал на магнитофонную ленту птичьи голоса: трели жаворонка, одинокий призывный плач кукушки, торжествующие крики лебедей, блеяние бекаса над болотом, стон чибиса. Я при удобном случае фотографировал что-нибудь интересное.

Обычно, остановившись где-нибудь на опушке леса, мы натягивали на каркас из толстых прутьев палатку в виде куба, Антон настраивал магнитофон, подводил провод с микрофоном к гнезду или к дереву, на которое, по его предположению, должна непременно сесть птица. Занятие это увлекательное, но трудное: требует выдержки, сноровки и терпения.

…Мы подошли к озеру. Оно не очень широкое, но зато длинное, берега плоские, заросшие камышом.

Было тихо. Земля излучала тепло. Пахло мхом и озерной прелью. Тут и там над озером взлетали утки, крякая, описывали круги и садились где-то в зарослях. Болотный лунь, лениво помахивая крыльями, низко скользил над камышом, почти касаясь его верхушек. Стаи белых чаек иногда преследовали его с неистовым криком, а он все так же спокойно плыл в воздухе и высматривал добычу. Порой ему надоедал этот истошный вопль, и он бросался на преследователя. Чайки трусливо рассыпались кто куда.

У берега по мелководью бегали вперегонки кулики на проволочных ножках, запускали в воду свои любопытные шилообразные клювы, что-то на бегу щупали, проверяли. Все это делали скороспешно. Ведь берег большой, его надо проверить за день не в один ряд. Солнце уже начало падать вниз, к горизонту. «Кули-кули! — кричали петушки. — Скорей-скорей!» И они срывались всей стайкой и уносились вдоль берега, прижимаясь к зеркалу воды.

Я присмотрелся к озеру. Среди тростника качались черно-бурые головки рогоза. В детстве мы любили их сламывать и подбрасывать в небо: кто выше. Мы набивали рогозовым «пухом» подушки и даже делали из него бездымный порох.

Я заметил, что среди камыша кто-то плывет, стремительно разрезая воду. Это ондатра. Она несет в зубах белый, сочный и сладкий корень рогоза. Я прицелился и нажал на спуск… фотоаппарата.

Антону хочется записать рев болотного быка — выпи. Он хмурится. Я ему мешаю. Молча надеваю резиновые полуболотные сапоги и лезу в воду. Через минуту исчезаю в густых зарослях камыша. Мне повезло: за стеной тростника показалась зеркальная гладь, где плавало, слегка покачиваясь, гнездо чомги (поганки рогатой). Сделанное из сухих тростинок и листьев, оно было прикреплено к упругим прямостоячим стеблям камыша. Здесь затишно, но если бы гнездо оторвалось, волны все равно далеко не угнали бы его. Я передвигаюсь с большой осторожностью, но хозяйка гнезда все равно услышала подозрительный всплеск воды, приподнялась, вытянула шею. На ее голове торчали перья в виде двух рогов. Я навел аппарат — птица бесшумно нырнула в воду.

Окинув взором бескрайнюю озерную равнину (она рябила, играла солнечными зайчиками), я увидел на воде невысокие березы. Они стояли в одном ряду метров на двадцать — тридцать одна от другой, как солдаты в строю. Листья на ветках завяли, пожелтели, как от огня, но не осыпались. Шеренга берез протянулась от северного к южному берегу, пересекла озеро поперек. Видимо, кто-то воткнул березки в илистое дно. А зачем? Охотникам эти вехи вряд ли нужны…

Я вышел на берег. Антон спал на траве, разбросав руки, как будто хотел обнять землю. Я растолкал его:

— Не спи где попало. Выпь ревет. Слушай!

И правда: недалеко бухал «бугай». Антон вскочил, начал настраивать магнитофон.

На лесной полянке мы наткнулись на пасеку. Нас встретила лаем огромная серая овчарка. Из шалаша вышел смуглолицый пчеловод. Это был мой старый знакомый Коноводов Федор Васильевич, чудак. Он зарос курчавой черной бородой и смахивал на цыгана. Высокий, немного сутулый, глаза сияют добротой, хорошей человеческой радостью.

— Сколько лет, сколько зим! Прошу к моему шалашу, дорогие гости.

Обнялись.

— Вот живу один, как леший. Скоро буду бояться людей. Отвык. А все из-за меда. Нет, несладко он достается. Комары изъели, живого места нет.

— И так каждый год, Федор Васильевич?

— А то как же!

— Кто же вас неволит?

— Неволит! Да попробовал бы председатель не послать меня на кочевку, так я бы не дал ему житья. Нет, тут, брат, не неволя, а добровольное изгнание, по любви все делается. Тут такая красота! Один запах ветра чего стоит! А какие закаты по вечерам…

— Вы только что жаловались на судьбу…

— Похныкать — это слабость каждого, — улыбался Федор Васильевич.

Я люблю пчеловодов за их романтику и «чудаковатость», за то, что они, как отшельники, с весны до осени живут где-нибудь в горах, в тайге, в степи, вдали от родных и друзей, забывая об уюте и покое. Одиночество — их подруга. Однако любого оторви от пасеки — и он затоскует, как ребенок, которого отняли от груди.

Федор Васильевич расспросил нас: куда и зачем идем, а когда узнал, снисходительно улыбнулся:

— Тоже занятие.

Около шалаша дымился костер. Мы присели. Коноводов разгреб золу и выкатил палочкой несколько печеных картофелин.

— Желаете?

— С удовольствием, — сказал Антон, протянув обе руки.

— Я тут еще весной вскопал небольшой клочок земли, посадил кое-что: лук, огурцы, — пояснил Коноводов и принес пару огурцов, нарезал сала.

Антон уплетал за обе щеки.

— Вы как сюда попали? — спрашиваю у Федора Васильевича.

— Очень просто. На старом месте нет медоносов. Сюда приехал.

— А я и здесь не вижу медоносов: лес да озеро, — заметил Антон.

Федор Васильевич многозначительно помолчал.

— Да, кстати, зачем на озере стоят березы?

— Вон видите: на том берегу желтеет донник? — указал Коноводов. — Когда оттуда ветерок, то медом пахнет. Та земля не наша, соседнего района. Совхозу принадлежит. Директор несговорчивый, упрямый. Не разрешил поставить пчел около донника. Сколько я ни пытался убедить — ничего не получается. Своих пчел не имеет, а для чужих места жалко. Как собака на сене: сам не гам и людям не дам. А пчелам ведь не запретишь. Для них не существуют писаные законы. Идут на донник прямо через озеро. А когда возвращаются, нагружаются нектаром, то падают в воду, тонут. Вот я и придумал поставить им вехи. Летите, голубушки, прямо. А когда устанете, то присядете на ветки, отдохнете и — домой. Это вроде пчелиных аэродромов я им устроил. Хорошо получается: весь нектар соберем с донника назло директору. Ему наша смекалка невдомек, — улыбнулся Коноводов. — А я уже сдал двести пудов меда (Федор Васильевич любит пуды). А если бы не вехи, то все пчелы утонули бы в озере. И меду не было бы.

Я молчу, но в душе одобряю Коноводова за его смекалку. И он понимает это.

Над моей головой шелестит старая ветвистая береза. Я выгартываю из золы обуглившуюся картофелину, разламываю и, обжигаясь, ем.

Тихо.

Небо бездонное, голубое. Солнце белое, даже чуть-чуть желтоватое, как колесо сыра, катится над озером. Вода рябит, играет зайчиками. Над узкой прибрежной полосой камыша скользит лунь.

В воздухе жужжат пчелы. Все торопятся. Их трасса пролегает через золотые вехи на тот берег, где желтеет донник.

Я втягиваю в себя воздух, набираю полные легкие: пахнет медом. Не от картошки ли такой запах? Нет. Это с того берега, куда прямо по воде шагают вехи, куда летят пчелы.

Коноводов доволен. Он вернется домой и всю зиму будет рассказывать людям, как перехитрил директора совхоза из чужого района.

Я ехал в Москву. В вагоне читали книги, спали, ели, разложив на столиках узелки и свертки, играли в карты, шахматы, просто разговаривали.

Широкоскулый рыбак с Дальнего Востока хвалился Охотским морем и рыбой. Море у них глубокое, бурное, а рыба огромная. Такой нет нигде.

— Кета у нас вот такая! — Он широко развел руками, как будто растягивал гармошку, поглядывая то на одного, то на другого. Все удивленно качали головами. А один щупленький старик в очках с разбитыми стеклами сказал с завистью:

— Большая кета… В наше озеро такую бы пустить. Размножилась бы, наверно, а?

И он заглядывал каждому в глаза, искал поддержки.

— Ты, поди, припас на зиму-то всякой: и копченой, и вяленой?

Курносый с обветренным лицом рыбак улыбался, в глазах сквозила хитринка:

— Не в этом дело, папаша. Надо смотреть на жизнь шире.

Садовод из Алма-Аты, усатый украинец, хвалился яблоками:

— Вот какие у нас!

При этом он растопыривал пальцы обеих рук, будто держал яблоко покрупнее арбуза.

А старичок в очках жадно смотрел на воображаемое яблоко и смачно чмокал губами.

— Вот, поди, и насушил, и намочил, и так в свежем виде припас. Нам бы такие яблоки!

— Слушай, отец, где ты живешь? — спросил старика грузин. Он, этот грузин, смотрел несколько высокомерно.

— На Севере, сынок, в глухой тайге, — ответил смиренно старик.

— А ты знаешь, что такое инжир? А?

— Понятия не имею, сынок.

Грузин приподнял брови и зацокал языком: цо-цо-цо!

— Ну, а миндаль пробовал?

— Нет.

— Да что ты говоришь!

Тот прищурил глаз, соображая, чем бы еще удивить.

— Слушай, отец, а мед видал?

Старик оживился.

— Медом ты меня не удивишь. Ты сам, брат, не видывал такого меда, какой бывает у нас. Реки можно залить, особливо во время взятка.

Грузин недоверчиво посмотрел на старика.

— Где берете?

— Кипрей дает.

— Кипрей? — переспросил он строго и вынул из внутреннего кармана записную книжку. — Кем он работает?

— Это трава такая медвяная… Случается, что лес выгорает, образуется чистое место, гари по-нашему. На этих гарях и поселяется кипрей — целые заросли! На много верст вокруг. Ну, стало быть, пчелы берут нектар с кипрейных цветков. А кипрей столько выделяет сахара, что пчелы не успевают его собирать.

— Ой, ой, ой! — качал головой грузин. — Безобразие!

Непонятно, в чем было «безобразие»: в том ли, что кипрей так щедро выделял нектар, или в том, что пчелы не успевали собирать его.

Рыбак сморщил лоб, а садовод задумчиво покрутил ус.

— Что же вы делаете, когда пчел нет?

— Что делаем, спрашиваешь? — Старик усмехнулся, с хитрецой прищурив глаз, смерил его недобрым взглядом. «Погоди, малина тебе в рот, ты думаешь, что я на Севере живу — так и питаюсь еловыми шишками и, кроме медведя, никогда никого не видел? Нас голыми руками не возьмешь».

Он торопливо почесал маленькую всклокоченную бородку.

— А вот что. Загоняем в кипрей табун лошадей с длинными хвостами. Хвосты волокутся по кипрею, смачиваются нектаром, потом выжимаем их. Три-четыре хвоста — бочка меда. — Дед широко раскрыл глаза и не мигая смотрел на соседа.

— Веришь? — спрашивал он рыбака. Тот пожал плечами.

— А ты? — обратился он к алма-атинскому садоводу.

— Да як тоби сказать?

Грузин громко хохотал, накручивая аккуратно подстриженные усики.

— Ой-ё, ох-хо-хо! Ловко нас разыграл. Ну, сибиряк!

Потом снова прищурил левый глаз, как будто уточнял: верить старику или не верить. И очень серьезно спросил:

— Слушай, отец! Почему в Казахстане не сеют такой кипрей? Хоть пчел там мало, зато есть где сеять и лошадей полно: тысячи хвостов для сбора меда. А?

И опять захохотал громко, заразительно. А старик скромно сказал:

— Вот ведь как бывает в жизни. У одного кета по сажени, у другого яблоки крупнее арбузов, а у нас конскими хвостами мед собирают. И ничего, не хвастаем.

С утра я бродил по полям и перелескам, выбирал новое место для пасеки. Дело это не простое: надо, чтобы и медоносы были рядом, и вода, и лесок, ограждающий пасеку от северо-западных ветров, и хотя бы мало-мальская подъездная дорога. Наконец, мне приглянулась одна очень веселая поляна на заветренной стороне березового колка. Я назвал ее Солнечной Поляной. Тут же я обнаружил старый колодец. Он оброс лозняком и хорошо сохранился. Это для меня было целое открытие. Я сел у дороги отдохнуть. Тихо вокруг. Слабый ветерок лениво покачивал травы, стрекотали кузнечики, где-то кричала иволга: чиво-чиво-чиво! Небо было голубое и глубокое. Где-то плавали белые мягкие облака. Они на глазах пухли, принимая причудливые формы: то превращались в зверей с раскрытыми пастями, то — в огромных птиц.

Я смотрел на облака и думал о том, что в прошлом году в хозяйстве затянулись осенние работы и даже не успели под зиму посеять фацелию. Посеяли ее только весной, и для пчел сейчас наступила трудная безвзяточная пора. Им негде собрать нектар. Уже давно отцвела медуница, поблекли на ивах золотые сережки, и только за селом на лужайках цветут одуванчики. Надо быстрее перевозить пасеку сюда, на новое место.

Каждый день я пересекал вдоль и поперек фацелиевое поле и присматривался к кудрявым растениям: не появились ли сине-фиолетовые цветки. Нет. Фацелия не торопилась, ждала своей поры. А мне не терпелось… Но, кажется, уже недолго ждать.

Из-за леса показался человек на велосипеде. Он ехал тихо, посматривая на лес и поля. Это был Тимофей Емельянович Небогатов, колхозный кузнец.

Ему давно перевалило за шестьдесят. Пора бы и на отдых, но он не собирался расставаться с кузницей.

Тимофей Емельянович, высокий, сухощавый старик, положил велосипед на бровку дороги и сел рядом со мной.

— Ездил в Орлову елань. Узнал вчера, что там стоят конные грабли. Летось бросили, и никому нет дела.

Он достал узорчатый кисет, вышитый чьей-то умелой рукой, развернул и набил трубку табаком.

— А ты что тут? — спросил, прикуривая.

— Место облюбовал для пчел.

— Кочевать думаешь?

— Надо кочевать.

— Не цветет твоя красавица? — кивнул он бородой на фацелию.

— Нет.

Небо над горизонтом посинело, как от натуги, глухо зарокотал гром.

— Давно пора бы, — весело подмигнул мне старик. — Ночью вокруг луны были малые кольца. Я так и подумал: переменится погода — и не ошибся.

— Тимофей Емельянович, говорят, что ты (мы с ним на «ты») любишь сказки про волшебников? — неожиданно спросил я.

— Есть такая слабинка. А что?

— И я тоже люблю. Мне бы сюда одного волшебника.

— Зачем он понадобился?

— Чтоб махнул рукой — и фацелия зацвела.

— Будет такое время. Сказывают, что в Средней Азии уже опрыскивают чем-то хлопок, и все коробочки раскрываются. Это же волшебство! А вообще я так понимаю: вокруг нас много чудес, только мы их пока что не разгадали.

— Кто же их творит?

— Природа. Мы вроде бы дети: растем и постепенно прозреваем, открытия делаем.

— Ну, допустим…

— Я с малых лет верил, что родился на свет не зря, должен сделать какое-то чудо. — И он многозначительно посмотрел на меня.

— Вот как! Ну, и что же?

Он взглянул на горизонт, где ворчал гром, пощурился на солнце, видимо, определял, который час, не пора ли домой, и начал:

— Пошел однажды за ягодами, забрел в болото и вижу: в ложбине вода черная, как деготь. Набрал в пригоршни, понюхал. Нет, это не вода, а вроде бы автол, как он здесь оказался? Высыпал я из ведра ягоды на кочку, зачерпнул автола — и в деревню. Оказалось, я нашел нефть. Вот оно, чудо какое! Приезжала экспедиция. Вышку поставили. Скоро, говорят, добывать будут нефть.

— Это не чудеса, Тимофей Емельянович.

— А что ж, по-твоему?

— Счастливый случай.

— Ишь ты! Умен больно! — недовольно, по-стариковски проворчал он.

Тимофей Емельянович верил в судьбу, в то, что человек живет так, как ему «написано на роду», хотя бога не признавал. В приметы верил, в чудеса и любил поговорить на эту тему. Заметив у меня на руке бородавки, посоветовал:

— Сосчитай, завяжи узелки на нитке (сколько бородавок — столько узелков) и закопай в подполье. Все сойдут.

Такого человека трудно разуверить в чем-либо, но я настойчиво излагал свою точку зрения, и иногда он даже в чем-то соглашался со мною. Зато в разговоре с другими он нередко мои суждения выдавал за свои собственные и если что-либо не мог объяснить, говорил:

— Ученые все постигнут.

Тимофей Емельянович второй раз деловито заправил трубку табаком, все о чем-то думая, и, закурив, спросил:

— Ну а, к примеру, такое чудо? Дело было в нашей деревне перед самой войной. Сидели бабы на завалинке, судачили. Откуда ни возьмись — тучка, закапал дождик. Бабы разошлись по домам, а мы с женой сели обедать. Я окно растворил, чтобы ветерком продувало. Жена и говорит: «Не надо бы, Тимофеюшка». — «Испугалась тучи!» — прикрикнул я. — «Не тучи, а гнева божьего».

И подошла к печке, чтобы вьюшку задвинуть.

«Что? — говорю. — Твой бог в трубе сидит, что ли?» — «Тьфу ты, безбожник!» — набросилась жена на меня.

И тут из трубы вынырнул огненный шар. Жена присела от испуга и кричит: «Пожар! Горим! Спасайся, Тимофеюшка».

Я оторопел и смотрю, как летит этот шар. На скамейке лежал мой картуз. Так он сел в него, как наседка в гнездо. Жена хотела накрыть фуфайкой, да я закричал, чтоб не шевелилась. Шар в горенке побывал, а потом около меня в окно выскользнул. По дороге шла из церкви старуха, соседка наша. Она только что причастие приняла. «Беги, бабуся!» — кричу.

Оглянулась, увидела и начала креститься: «Упаси, помилуй! Господи Иисусе! Смертынька моя».

Шар боднул ее в лоб да так, что земля задрожала от взрыва. В окнах стекол — как не бывало. Ложка из моих рук выпала. В жизни не было, чтоб я крестился, а тут пришлось. Похоронили старуху. Видать, он, шар-то, ее искал. Разве не чудо?

Тимофей Емельянович замолчал, ожидая, что я скажу.

— Несчастный случай. Это была шаровая молния. Она большой заряд несет.

— Кто же ее заряжал? — недоверчиво, со злой усмешкой спросил он.

— Кто заряжает тучи?

— Вот и я хочу спросить об этом.

Я объяснил.

— Ишь ты! То счастливый случай, то несчастный. А я так думаю: все предусмотрено в природе. Одному — родиться, другому — умереть. Меня шар-то этот не тронул, потому что мне предстояло найти нефть. Не улыбайся. Мы тоже кое в чем разбираемся.

— Все равно кто-нибудь нашел бы нефть.

— Кто-нибудь! А я верил в свое чудо, и так свершилось. Понял?

— Вот ты, Тимофей Емельянович, сорок лет около горна стоишь, а ведь ни разу не случилось такое, чтобы ты начал ковать железо, а оно вдруг в золото превратилось?

— Со мной не случалось. А раньше в соседней деревне было такое чудо с одним кузнецом. Разбогател мужик. Потом сослали в Нарым. Правда, болтали, что он ухлопал одного купца.

— Это, пожалуй, вернее…

Туча, как огромный коршун, распростерла крылья над землей и приближалась к нам. Дальние леса затуманились: там шел дождь.

— Пожалуй, пора уходить, — сказал старик, сел на велосипед и уехал. Я тоже отправился домой.

Пока добрался до деревни, туча свалилась за дальние леса и на небе снова заиграло солнце. Я завернул на пасеку. Вокруг одного улья, куда я посадил отводок, жужжали пчелы. Это были воровки. Хозяйки выставили около летка сильную охрану. Воровки, старые пчелы с черными, блестящими спинами, упорно пробивались сквозь заставку в чужой улей. Шла рукопашная схватка. Кто кого? Прилетная доска и земля под ней — все было усыпано мертвыми пчелами. Обороняющиеся хватались челюстями за крылья своих противников и тащили их подальше от летка. Некоторые сходились один на один, вонзали друг в друга жала и корчились, умирая. Охрана не успевала отражать атаку врага, численность которого росла с каждой минутой. Когда стража была перебита, воровки стали беспрепятственно уносить чужой мед. Я знал, что все это может кончиться плохо. Разграбив один улей, они примутся за второй, потом за третий. Я сократил леток и начал опудривать воровок зубным порошком. Выбеленные с ног до головы, они тяжело поднимались в воздух и скрывались за садом. Грабители были с чужой пасеки.

Вечером, когда на землю стали опускаться сумерки и на пасеке все успокоилось, ко мне пришел Тимофей Емельянович. Сели на скамейку под кленом, закурили. Он недавно завел пчел и любил поговорить о них.

— Вот мы давеча спорили о чудесах. А мне прочитала внучка, что бывают белые волки. Отчего бы это, а?

Я объяснил, как мог.

— Ну, а белые пчелы, например?

— А что?

— Да, видишь ли, у меня пчелы вдруг поседели.

Я улыбнулся.

— Не может быть!

— Честное слово. Вот тебе и чудеса! Факт налицо. — Старик Небогатов торжествовал. — Что ты на это скажешь?

Я сделал вид, что задумался.

— И здорово поседели?

— Здорово. Лезут к своим, а те выгоняют.

— Может быть, это какие-нибудь мухи?

— Пчелы, — утвердительно кивает он головой и тут замечает, что мои ладони тоже белые, как будто мукой посыпаны, и на брюках пятна, и на ботинках. Затем он остановил взгляд на синем улье: прилетная доска — в зубном порошке. Он понял все, и я облегченно вздохнул.

— Так. Значит, это твоя работа. Ты выбелил пчелок.

Он ухмыльнулся, покачал головой.

— Вот старый дурак! Чудеса оказались в решете.

— Видимо, так…

Я набрал пригоршню мертвых пчел и показал ему.

— Твои напали и видишь, что наделали? Я опудрил воровок, чтобы узнать, чьи они. А сколько меду унесли!

— Я отдам тебе мед.

— Не надо, — протестую я.

— Что же делать?

— За мелкую кражу посади их на сутки — двое в темный прохладный зимовник. Одумаются и перестанут шастать по чужим ульям. А я на днях перекочую на фацелию.

Он согласился.

— Ну, а как же с чудесами? — спрашиваю я, не скрывая улыбки.

Он махнул рукой, встал, схватился за поясницу:

— Ловко ты меня подсек. Да, брат, старость одолевает. И никакие чудеса не помогут.

Тимофей Емельянович устало побрел домой.

Был конец октября — пора увядания природы, пора, когда в сердце закрадывается легкая грусть. И в это время хочется пройти еще раз по желтеющим полям и лугам, заглянуть в лес, постоять на берегу озера и послушать, о чем шепчет камыш.

Осенью в знакомом лесу особенно заметны все малейшие перемены. Березы, сбросив на землю свои яркие сарафаны, дрожат от холода и задумчиво смотрят на горы золотой, теперь уже не нужной им листвы. А когда в синем дымчатом небе появляются фаланги диких гусей, улетающих в чужие страны, то березы вдогонку машут им обнаженными верхушками, прощаются надолго.

Идешь по знакомой тропинке и невольно удивляешься лесной прозрачности. Летом здесь было столько тени, буйной зелени, такие густые, непролазные заросли. А сейчас как будто кто-то прошел с топором и не стало былой красоты. Кто-то, усердно работая, перестарался.

Деревья, встречая напор ветра, шарахаются, глухо ропщут. Но стоит только на минуту выглянуть робкому солнцу, как они успокаиваются, шумят умиротворенно.

Был конец октября, и я отправился с деревенскими ребятишками в лес. Такие осенние прогулки мы делаем ежегодно. Все вокруг поблекло, но вдоль дорог желтели необыкновенно яркие шапочки одуванчиков, словно кто-то небрежно разбросал тут и там золотые монеты, Хочешь — собирай! Я сорвал цветок, понюхал.

— Пахнет? — спрашивают меня ребята.

— Да. Снегом пахнет.

Ребята улыбаются. Сережа Ивакин сделал из стебля засохшего борщевика флейту, подул в нее, и оттуда выпал жучок, который залез в трубочку, чтобы спокойно перезимовать. А дудка ожила, запела о солнечных днях лета, о птицах, покидающих родину, о наступающей зимней стуже и о том, что лето снова вернется к нам и не надо сильно грустить.

Мы слушали и хорошо понимали, о чем поет Сережина флейта. И не грустили.

На опушке стремительно взлетела целая стая краснобровых тетеревов. Прижимаясь к лесной стене, птицы обогнули широкое поле, где лежали кучи овсяной соломы, и уселись на самых высоких березах. Оттуда им было видно все вокруг: огненно-рыжую лисицу, юркнувшую в кусты, белохвостого орлана, парящего над небольшим кочковатым болотом, и нас.

Мы приблизились к муравейникам. Почти каждый холмик был разрыт. Здесь тетерева устраивали свои «порхалища», где они купались в пыли, чтобы выбить из перьев надоедливых паразитов — пухоедов.

В изреженном кустарнике нам попадались осторожные куропатки, а в глубине опустевшего леса — синицы и дятлы в красных шапочках. А вот косой не встречался. Потом все же набрели на одного. Он, почти весь белый, выскочил из высокого бурьяна и присел на задние лапки, навострив уши.

— Рановато зайчишка выбелился, — сказал Сережа.

— Он теперь боится самого себя, вот и прячется.

Кто-то крикнул: «Ай-ай-ай», — и длинноухий, сделав несколько саженных прыжков, скрылся среди белых березовых пней.

— Вот-вот должен выпасть снег, — подумал я вслух.

Казалось, об этом же шептали голые вершины берез.

— Кто вам сказал, что выпадет снег? — спросил Сережа.

— Заяц, которого мы вспугнули.

Вечером начал моросить мелкий, в виде тумана дождь. Засохшие былинки травы, жнивье на полях и ветки на деревьях — все потемнело от влаги, все заслезилось, заплакало. Земля раскисла. Утром стало необыкновенно тихо, полетели отвесно, сверху вниз, пушистые, как новорожденные цыплята, хлопья снега. Я подставил теплые ладони, хлопья таяли.

— Заяц наворожил зиму, — повторял я про себя.

Ликованию детей не было границ. Они полезли на чердаки и в кладовки за санками и лыжами.

— Зима! Зима!

Дня через три озеро покрылось тонкой ледяной пленкой. Но взрослые не верили в приход зимы. Очень уж неожиданно явилась она к нам, захватила всех врасплох. Втайне каждый ждал возврата теплых дней. Я тоже ждал. Ульи с пчелами, полузанесенные снегом, стояли в саду. Я заткнул летки ватой, оставив маленькие отверстия.

Из лесу в деревню перекочевали синички. Они наполнили сад звонким дзиньканьем. Вертлявые синички отыскивали сухие, скрученные в клубочки яблоневые листья — гнезда гусениц, боярышниц и златогузок. Не в каждом саду есть эти гнезда. Но все же, если пройти по зимним аллеям и присмотреться к деревьям, то можно заметить клубочки, свободно висящие на тонких, но крепких паутинках. Отыскав такой клубочек, пухлощекие птички прижимают его лапкой к ветке и раздалбливают клювом. С этой работой они справляются просто-таки виртуозно.

Как-то в морозный день, бродя по саду, я взглянул на ульи и заметил, что все летки открыты: вату кто-то вытеребил и отбросил в сторону. Я рассердился: кто посмел в такую стужу открывать летки! Это, наверное, набедокурили ребятишки. Ищу следы и натыкаюсь на отпечатки куриных ног. Вот чья работа! А назавтра повторилось то же. И тут я увидел, как синичка юркнула с яблоневого сучка прямо на прилетную доску. Она воровски, торопливо начала теребить вату. Мне все стало ясно. Птичка принимала комочки ваты за гнезда гусениц. Она и не подозревала о каких-то пчелах, о том, что может причинить им вред. Она добросовестно делала свое дело: искала куколок.

Синичка, уцепившись клювом за вату, старательно, изо всех сил тянула ее на себя. Казалось, что тоненькие ножки гнулись. Но вата не поддавалась. Тогда птичка бросила свою работу, вспорхнула на яблоневый сук и задзинькала. Прилетела вторая, на помощь. Вдвоем они быстро справились со своим делом. Но потом, как ни старались, не могли найти в вате то, что так упорно искали: куколок. Они подозрительно взглянули на меня: уж не я ли их клад похитил? Я улыбнулся. Синички полетели, дзинькая: дзинь-дзон-дзон! А я понимал это так: он, он, он.

Я начал заносить ульи в омшаник: тепла не жди.

Почта стоит около городского сада. Двухэтажная, деревянная, обшитая тесом и выкрашенная лет двадцать назад в зеленый цвет. Облезла. Рано утром Петька Ухалов пришел на почту с чемоданчиком в руках и спросил в круглое окошечко:

— Из Светлого никого нет?

— Есть, — отозвалась девушка. — Тетя Дуся, вас спрашивают.

— Кто там? Пусть ждет. Не к спеху, поди, — послышался за внутренней перегородкой грудной женский голос.

Девушка в окошке улыбнулась и тихо сказала:

— Не смущайтесь: она добрая. Подождите.

Юноша в ожидании тети Дуси, которая должна была захватить его с собой, вышел на улицу и присел на покосившуюся ограду палисадника. Припекало солнце, на карнизе надоедливо чирикали воробьи, дремотно шелестели клены над головой. Петька чуть-чуть грустил. Было жалко покидать родной городок, мать-старушку и девушку, с которой недавно познакомился. Встретились они в сквере около кинотеатра. Она училась где-то в медицинском училище и приехала сюда на практику. Таня — так звали медичку — спросила у Петьки, не знает ли он, где можно устроиться на квартиру. Петька посмотрел на нее, подумал и сказал, что знает. На днях он уезжает в деревню, а мать остается одна. Места хватит (две комнаты), и мамаше было бы веселее, если бы девушка согласилась жить у нее.

В кино они сидели на разных рядах. Она — впереди него, рядом с бойким разговорчивым парнем, который, пока не погасили свет, шептал ей что-то на ухо. Тане, как заметил Петька, очевидно, это нравилось, потому что она все время поправляла прическу и мило улыбалась.

Петька боялся, что она теперь откажется от квартиры и пойдет гулять с этим самоуверенным парнем. Но как только окончился сеанс, Таня поднялась, нашла глазами Петьку, помахала ему рукой. И они вдвоем отправились домой. Было светло на душе. Ему казалось, что он уже давно знаком с Таней. Мать встретила их приветливо, чуть-чуть загадочно улыбалась, приласкала девушку, напоила чаем и оставила ночевать в своей комнате. А назавтра они съездили на вокзал за ее вещами.

Таня утром убегала на работу, а Петька занимался своими делами и неотступно думал о ней, ждал ее. Потом они уходили в кино и возвращались поздно, голодные и счастливые.

Петькина кровать стояла в кладовке. Он засыпал поздно и с тревогой думал, что вот скоро настанет тот день, когда уедет в деревню и, может, больше никогда не увидит Таню. А ехать надо.

Он робел перед своим будущим. Он делал первый шаг в большую, как море, и очевидно, сложную и замысловатую, как математическая задача, жизнь.

Пока все до этого дня было удивительно просто и понятно, если не считать ничтожных огорчений. Раньше он не знал настоящих забот, не думал о завтрашнем дне. А теперь сам должен решать, как поступать в том или ином случае. Он вспоминал слова матери, которая сравнивала жизнь с темным лесом. Через него надо пройти. Ну что ж? Он готов на все.

Где-то в душе теплилась вера в свои силы. А в случае чего — люди помогут.

…Вскоре в почтовых воротах показалась пожилая полная женщина и, засунув руки в карманы пиджака мужского покроя, сердито спросила:

— Ты, что ль, в Светлое собрался? Пошли!

«Ничего себе: добрая», — подумал Ухалов, поднялся и торопливо последовал за ней. Его поразили полные богатырские плечи женщины.

В коробе ходка стояли четыре фляги. В них тетя Дуся каждый день привозила в детский сад молоко, а на обратном пути забирала почту.

— Садись в короб. Я здесь, на передок. Садись, садись! — приказала она.

В дороге Петька припомнил, что он слышал об этой женщине. Двадцать пять лет она возит почту. Однажды, в войну, к ней напросился «пассажир». В пути он столкнул ее с телеги и хотел угнать почту. Тетя Дуся успела ухватиться сзади за колесо и остановила лошадь. Грабителя связала и доставила в милицию.

Каждый день она обычно везет с собой, кроме фляг и старой кожаной почтовой сумки, еще каких-нибудь попутчиков. Их берет «для веселья», хотя разговаривает с ними мало.

И на этот раз ехали молча. Ходок подпрыгивал на ухабах, лошадь, загребая широкими необрезанными копытами землю, вздымала пыль, однообразно позвенькивали фляги. Тетя Дуся понукала ленивую лошадь и что-то напевала себе под нос. А Петька сидел, прижавшись спиной к флягам, и с любопытством смотрел на редкие кучевые облака. Его длинные ноги не вмещались в коробе, и он свесил их за «борта»: одну на правую, другую на левую стороны, не замечая неудобства.

Солнце рассыпало искры. А кругом — зелень лугов и густая синева неба, неизмеримо глубокая и какая-то притягивающая. Петьке пришло в голову: рано утром какой-то кузнец, засучив рукава, взял пудовую кувалду, размахнулся и так саданул этой кувалдой по раскаленному шару, плывущему в небе, что из него со звоном посыпались искры. Этот звон превратился в журчание ручья, в пение птиц, в шорох трав, в жужжание пчелы…

Лошадь фыркнула. Петька очнулся и заметил, как под дугой лениво пропорхнули две огромные бабочки. Желтые с красными и черными пятнами. Таких редко увидишь. Куда Петька ни повернет голову — все радует глаз. А кажется, что особенного вон в тех трех одиноких березках над оврагом, или в зеленоватом болотце, где на высоких ножках, как на ходулях, бегают кулики.

И все же березы и кулики, и переливчатое кваканье (а не кряканье, как на юге) лягушек, чистое, как серебро, курлыканье журавля под облаками — так дорого Петькиному сердцу, что он ни за что не променял бы родные места на Южный берег Крыма сего кипарисами и пирамидальными тополями. Там он в детстве бывал…

Петя Ухалов окончил восьмилетку. Старшие товарищи отправились в далекие края: на Ангару, в Казахстан, в Каракумы. Уезжая, сказали на прощанье:

— Ну, Дон Кихот, мы едем в пустыню сражаться с барханами, с засухой. А ты?

— Я здесь останусь.

— Дома?

— Да.

Петьку называли Дон Кихотом за рост и худобу. Была страсть у него к баяну, хотел стать музыкантом, научился играть, потом неожиданно увлекся пчелами. Началось с простого. В школьной трубе на чердаке привился пчелиный рой. Прямо в трубе. Петька решил поймать его. Он вскарабкался на крышу, разобрал по кирпичику трубу, вымазался в саже, как заправский трубочист, и все-таки достал рой. Пчелы жалили парня в щеки, в нос, в руки. Но Петька был терпелив. Черный, с опухшим лицом, он остался доволен собой: дело сделано. Фанерный ящик с роем опустил на веревке в глубокий прохладный колодезь на школьном дворе. Это для того, чтобы пчелы успокоились, собрались в клуб. Сверху на сруб колодца набросил два старых одеяла. Ребята столпились и с интересом смотрели, что он делает.

— Ты что, утопить хочешь? — спросил его черноголовый паренек, прищурив глаза.

— Не волнуйся, малыш, — ответил Петька, деловито засунув руки в карманы брюк.

— Он решил уморить их с голоду. Тоже — пчеловод нашелся, — крикнул второй задорно и насмешливо.

— Помалкивай! — И Петька шагнул вперед.

Мальчик шарахнулся и, улепетывая, закричал:

— Дон Кихот — трубочист…

Все засмеялись. Петька провел по потному лицу рукавом, размазал сажу. Так к его прозвищу «Дон Кихот» прибавилось еще и «трубочист». Назавтра Петька добыл где-то улей и поставил его в школьном саду под яблоней. Ребятам не позволял подходить близко. Да они и не пытались этого делать. Боялись пчел.

Ухалов купил книжку «Пчеловодство» и на уроках читал ее запоем, как романы Майна Рида. За лето сделал еще одну пчелиную семью и даже накачал полфляги меда. Это было целое событие. Ребята говорили о Петьке, старались завести с ним дружбу, всем хотелось попробовать меду. И он устроил в школе чаепитие. За столом, польщенный всеобщим вниманием, сказал товарищам, что собирается поступить на курсы пчеловодов.

Прошло время, и вот Петька с направлением в кармане едет в село принимать пасеку. «Как встретят и какие там люди?»

— Тетя Дуся! — обратился он к почтальонше.

— Ну, чего еще, племянничек? Надоело ехать?

— Нет. Хочу спросить: какой у вас председатель?

— Обыкновенный, как и все.

— Сердитый?

— На сердитых воду возят. А мне вот досталась эта работенка.

Петька улыбнулся, разговор не клеился. «Ладно, увижу сам», — решил он про себя.

— В гости, что ль? — поинтересовалась тетя Дуся.

— На работу.

— Ишь ты! Чего не в город? Сейчас все — в город.

— Профессию такую выбрал. Пчеловод я, — сказал с гордостью.

— Ишь ты! Нравится? Или принудительно заставили?

— Конечно, нравится. Кто может заставить?

— Бывает.

Она посмотрела на его потертые брючки и серую кепку с маленьким козырьком, посмотрела оценивающим взглядом: будет ли из него толк.

У конторы тетя Дуся остановила лошадь и сказала:

— Приехали. Вон правление. Иди. Когда-нибудь медком угостишь, если задержишься здесь. — И первый раз за все время улыбнулась.

Петька посмотрел ей вслед, усмехнулся: «Если задержишься здесь. Ишь, прохвостом меня считает».

…Он робко постучал в комнату председателя. Весь покраснел от волнения.

— Да-да, — услышал из-за двери. — А-а… заходи. У нас не принято стучать. Что скажешь?

Петька подумал, что надо показать свою серьезность. Ведь он уже не маленький. И вспомнил о Тане, вздохнул.

— Ухалов Петр Николаевич, — отрекомендовался и протянул бумажку, где было сказано, что «податель сего направляется на должность заведующего пасекой».

Председатель повертел Петину бумажку, посмотрел на его жиденькие усики, усмехнулся. Петька отметил про себя, что председатель сильно смахивает на казаха.

— Ну как же решим: кем будешь работать?

Петька вспыхнул и кивнул на бумажку со штампом и круглой печатью:

— Там ясно сказано: «заведующим». Я же учился, и диплом с отличием имею.

— Ну хорошо, — не стал возражать председатель. — Только тебе придется выдержать экзамен у Трифона Никитовича.

— Кто такой Трифон Никитович?

— Наш пчеловод.

— Какое у него образование? — с достоинством спросил Петька.

— Да как тебе сказать? Раньше пастухом был, а потом стал пчеловодом. Книжки почитывает, работает хорошо. Жаль, что сильно постарел: на глаза стал слабоват. Не видит расплода в ячейках.

Председатель объяснил Ухалову, где находится пасека и как к ней пройти.

Пасека размещалась на берегу небольшой речки. Она была огорожена березовым пряслом и обсажена в несколько рядов кленами. Петька сразу заметил полуподвальный омшаник для зимовки пчел. Посредине поляны стояли на колышках голубые, белые и ярко-желтые ульи. Противоположный берег речки был низкий, и, очевидно, весной его заливало водой. Сейчас он весь утопал в цветах. Вдали темнели поля, а за ними — лес.

Петька застал пчеловода около пасечного домика под огромной ивой. Ивовые ветки, унизанные продолговатыми листьями, спадали почти до самой земли, образуя над скамейкой зеленый шатер.

Трифон Никитович разжигал дымарь. Редкие волосы, сквозь которые виднелась коричневатая от загара кожа, несколько озадачили Петьку. Действительно, старик… На пенсию скоро. Как-то боязно стало Петьке одному хозяйничать здесь…

Старик усадил юношу на скамейку, завел разговор: откуда, кто родители, где учился? Петька робел, но старался виду не показывать. Даже подбодрился.

«Что я, меньше его знаю? Вот возьму и задам парочку каверзных вопросов». И, закурив первый раз в жизни, деловито спросил:

— Какие энтомофильные растения у вас сеют?

Трифон Никитович приставил к уху ладонь в виде трубочки, удивленно приподнял лохматые брови, насторожился.

— А я, сынок, не дюже разбираюсь в таких мудреных словах. Не знаю, что такое энто… Как ты сказал?

«Клюет, — подумал Петя. — Еще неизвестно, кто кого проэкзаменует».

— Энтомофильные, — старательно громко повторил Петя, и в душе у него зашевелился хвастливый червячок. — Как же вы работаете, Трифон Никитович, если не знаете таких простых вещей? Энтомофильные — значит, насекомоопыляемые растения, их посещают пчелы, шмели и мухи разные, переносят пыльцу. Например, подсолнечник тоже энтомофильный…

— Да что ты говоришь! — лукаво удивился Трифон Никитович. — Я всю жизнь прожил рядом с этими подсолнечниками… Идешь по огороду, они тебе в лицо заглядывают. Бороду всю измажут желтой пыльцой. Но я не знал, что они энто… Как ты сказал?

Петька повторил.

— Ну, ну! Ладно, милый, понял.

Пасечник положил сморщенную, шершавую руку на колено собеседника и посмотрел ему в лицо. Петька не разобрал, какие глаза у Трифона Никитовича: не то серые, не то белесые, какие-то выцветшие.

— Вот ты спрашиваешь, как я работаю. А ведь не я работаю.

— Кто же? У вас есть помощник?

— Пчелы! И понимаешь, милый человек, пчелки тоже не знают твоего мудреного слова. А вот какие цветочки дают нектар и когда его брать надо, знают лучше нашего. Так-то!

Петька уже досадовал, что затеял этот разговор. К чему? Надо просто пойти осмотреть все ульи и сразу начать прием хозяйства. Там легко можно увидеть неполадки и, как бы между прочим, напомнить о них старику. А Трифон Никитович думал свое: «Передать такое дело в непроверенные руки — значит загубить тридцатилетний труд».

— Коли ты постиг ученость, то объясни мне, милый человек, чем отличается пчела от коровы?

— Вы что, папаша, смеетесь? Я ведь не шутить к вам пришел!

— И я окромя шуток, — нахмурился Трифон Никитович. — Чего вскобенился?

Наступило неловкое молчание.

— На такой вопрос, дедушка, ответит школьник.

— Вникни, — настаивал Трифон Никитович, — я всерьез с тобой.

— Ну, корова — травоядное животное, а пчела — насекомое. У пчелы есть хоботок, крылья… у коровы рога, хвост, вымя. Вот и все.

— Все?

— Да. А что еще?

— Так, так, — недовольно покачал головой Трифон Никитович. — Ответ доподлинно школьный. А ты подумай. Я тебя не тороплю.

Оба встали.

— Ну? — крякнул дед и, открыв дымарь, заложил в него новую порцию гнилушек. — Надумал? Не можешь, значит? А мудреными словами разбрасываешься! Теперь послушай меня. Корова или другая там скотина не добывает себе на зиму корм. А пчелы добывают, делают запасы. Человек это давненько заприметил и разумно пользуется излишками меда. Иначе пчелы и не интересовали бы нас. А ты говоришь: у одной крылья, у другой рога… Сути не постиг. Ну, ладно, побудь здесь минутку.

Пасечник бодрой походкой пошел к домику.

«Умный старик. Поработать бы с ним лето, — мелькнуло в Петькиной голове. — За свою жизнь, наверно, много перевидел и передумал. Перенять бы все это у него. Вот здорово!»

Трифон Никитович вернулся с белой эмалированной миской, наполненной янтарной густой душистой жидкостью.

— Отведай. Свеженький, только что накачал перед твоим приходом.

У Пети расширились ноздри от густого медового запаха. Он взял деревянную ложку с затейливыми цветками, зачерпнул.

— Не капай! — добродушно заметил пчеловод. — Не жалко, но надо ценить труд пчелок.

Петька покраснел.

— Нечаянно, извините…

— Поработаешь со мной, к порядку приноровишься. Мед-то с каких цветов пробуешь?

— С ивы.

— Верно. Нынче ива — просто диво. На редкость богатый взяток. И семьи сильные. Да. Так ты думаешь, в чем сила пчел?

— В крыльях.

— Опять не то. Ну, зачем торопишься? — Старик досадно сморщил лоб. — Молод, горяч больно. В коллективе их сила! Одна пчела не особенно интересна, живет недолго и силенок у ней маловато. А вот когда их тысячи и все трудятся одним скопищем, слаженно, вот они и показывают свою силищу. Эту силищу человек тоже сумел заприметить и оценить. Вот и нам с тобой с первого шага надо идти не врозь, а в согласии, спаренно. Тогда толк будет. Понял?

Трифон Никитович поднял голову и ласково взглянул на Петю. Из-под лохматых бровей смотрели голубые, как у ребенка, глаза.

Они пожали друг другу руки.

Допоздна Петька работал с Трифоном Никитовичем на пасеке, а перед сном думал о том, что завтра же напишет письмо Тане, расскажет ей о тете Дусе, о председателе, о старом пчеловоде и попросит ее приехать в выходной день к нему в деревню. Он угостит ее майским медом, он познакомит ее с Трифоном Никитовичем. «Старикан-то ничего… башковитый».

Я видел коренастый дуб, выросший среди чистого поля. Он все испытал на своем веку: солнечный зной, горячий суховей, лютую стужу. И когда налетали шальные ураганы, он подставлял им свою кудрявую голову и, казалось, смеялся: не сломить! Таков был и Трифон Никитович.

Кое-кто из жителей Светлого в шутку, а может быть, и всерьез называет его колдуном. Колдун — в том смысле, что он может предвидеть по каким-то особым признакам и безошибочно предугадать изменения погоды, новые события в деревенской жизни и по-особому глубоко понять душевное состояние человека. К нему идут в трудные минуты за советом. Он умеет помочь. С ним всегда хорошо и покойно, ему можно открыть душу, поведать тайну.

Я давно не встречался с Трифоном Никитовичем и однажды, проезжая через Светлое, решил навестить его. Он сидел на завалинке в валенках. Это в июле! Осунулся, поседел.

— Морозит. Кровь отказывается греть, — пожаловался старик. — Хана!

— А где же хозяйка — Татьяна Федоровна?

— Нету. Похоронил. Теперь внучка со мной. Зоя. Помнишь?

Да, я все помнил. Жалко было Татьяну Федоровну, добрую, милую старушку. Мы посидели, покурили, погоревали.

— Кто же на пасеке?

— Мой помощник. Новый паренек, Петя Ухалов.

И он рассказал о нем.

— Сходи познакомься. Может, потом и я приплетусь как-нибудь.

И я пошел прямо на силосную башню. Там за нею — пасека. Когда-то в районе было много силосных башен. Теперь, кажется, осталась только одна — в Светлом. Далеко ее видно, за десяток километров. Тот, кто ходит в лес за грибами, за вишней или клубникой, всегда, возвращаясь домой, отыскивает глазами башню. Она стоит на окраине деревни, поблескивая своей металлической обшивкой, как маяк в море.

Летом ближние пустыри зарастают крапивой, бурьяном и лебедой, и колхозники выкашивают эти сорняки и пропускают через силосорезку с высокой трубой из белой жести. По ней измельченная трава выбрасывается в емкую утробу башни.

Ежегодно на первую закладку силоса все (старики и молодежь) идут как на какое-то торжество. Трудятся с азартом, не скупясь на шутки и смех.

Проходя мимо башни, я остановился, чтобы посмотреть, как работают люди. Надрывно гудела силосорезка, мужчины с вилами в руках сбрасывали траву с грузовиков. Бойкая девушка Зоя, внучка Трифона Никитовича, с длинными русыми косами за спиной, укладывала траву на транспортер, а молодой тракторист, недавно окончивший школу механизации, заигрывая с ней, ходил, засунув руки в карманы, и кричал:

— Давай, давай, давай! Шевелись, ребята!

Он кричал с наслаждением. И люди смеялись.

Рядом со мной стоял паренек, длинный, худой и симпатичный своей неуклюжестью. Он приветливо кивнул мне и сказал:

— Хороша башня. Вместительная. А ведь у пчел тоже есть свои башенки — шестигранные ячейки. Из воска слеплены. Они заполняются медом и цветочной пыльцой. Интересно знать, силосуют пчелы эту пыльцу или консервируют? Как вы думаете? — спросил он наивно, по-детски.

Я промолчал.

— А Трифон Никитович, наверно, знает. А? Толковый старик. Не грамотный, а толковый.

Он был подкупающе откровенен, этот юноша.

— Вы Петр Ухалов?

— Да, — ответил он удивленно и спрятал улыбку. — Вы меня знаете?

— Со слов Трифона Никитовича.

— Горе у него. Слыхали? — И он помолчал. — Я каждый день бываю здесь. Мимоходом.

И посмотрел на Зою, вздохнул. Мне вдруг стали понятны его грустные глаза, бурная, бьющая через край жизнерадостность Зои и хвастливо-ухарский вид тракториста. Он выглядел чуть постарше Пети.

— Давай, давай! Шевелись, ребята!

Это как будто подбадривало, настраивало, придавало силы. Ритмично гудел трактор, подходили все новые и новые автомашины с травой. И все эти горы зелени пережевывала силосорезка, все шло в утробу башни.

К нам подошла Зоя. Запыхалась. Грудь высоко вздымалась. Руки, голые до плеч, загорели. Она поздоровалась со мной.

— Приехали навестить нас? Дедушка вас ждал. Ты что же, Петя, оглох? Кричу, кричу, а он и в ус не дует.

Петя не нашелся, что ответить. Она мило взглянула, засмеялась.

— Идем, идем.

— Так, так его, Зоя. Впряги в работу, — сказал тоном старшего рыжеволосый тракторист.

Зоя повернулась к нему спиной.

— Не правда ли, Петя, — у нас веселее, чем там? — она кивнула в сторону пасеки и поправила косы.

— Мне и там не скучно, — ответил Петя.

— Смотри, парень, заскучаешь, — опять вмешался тракторист.

— Это почему же? — удивился Петя.

— Он судит по себе, — заметила Зоя, повернулась и пошла. Петя поплелся следом. Он — высокий, худой, сутулый. Она — стройная и румяная, как яблоко, симпатичная.

Никто не заметил, куда ушел рыжеволосый. Трактор продолжал гудеть. Работа шла своим чередом. Через полчаса с палкой в руках появился Трифон Никитович. На ногах — валенки. Он шел довольно бодро, нисколько не опирался на палку и вообще делал вид, что он здоров.

— Видишь: не утерпел. Дома не сидится, — пожаловался мне. Заметив Петю, он остановился, навалился грудью на свой батожок и выжидающе посматривал на паренька. Зоя толкнула его локтем.

— Глянь, кто там…

Петя оторопел.

— Трифон Никитович! Вы же болеете…

— Болею. А все же пришел. Ты что ж это силос закладываешь? О коровушках заботишься, а на пчел наплевать, стало быть.

Он приподнял лохматые брови и спросил гневно:

— У тебя своей работы мало или надоело?

— Зоя попросила, — тихо оправдывался Петя.

— Зойка — командирша, любит понукать такими, как ты. Надо иметь на плечах свою голову. Вникни.

Подбежала Зоя, обвила шею старика:

— Не надо, дедуся. Он не виноват. Зачем ругать при людях? — И чмокнула его в волосатую щеку.

— Ну, ладно, задавишь, — обмяк старик. — Ох, и гусеница! Так и вьется. Ступайте оба. А я схожу на пасеку. Посмотрю.

Я остался помогать. Работали до обеда. Потом трактор неожиданно поперхнулся и замолчал.

— Рыжий! Афоня! Где ты пропал? — закричали люди.

Тракториста не было. Петя подошел к трактору. Начал заводить.

— Не трогай без хозяина, — посоветовали ему.

Сели отдыхать. Достали свои сумки с хлебом, авоськи с пирогами. Зоя предложила нам с Петей разделить с нею обед. Мы сели на траву в кружок. Петя взял яйцо и кусок хлеба. Яйцо разбил о носок сапога и не спеша очистил. Зоя разрезала большой зеленый огурец, посыпала солью из спичечной коробки, потерла обе половинки одну о другую и подала нам:

— Кушайте!

Подъехал председатель: высокий, широконосый, как будто ему с детства кто-то надавил пальцем на нос и он так и остался приплюснутым. Глаза блестят молодо. Улыбается доброжелательно.

— Ну, как дела?

— Идут.

— А ну, посмотрим.

И он полез по лестнице на башню.

— А скажи, Петя, на пасеке интересно? — спросила Зоя.

— Кому как. Там ведь не цирк и не кино.

— Ну все же? Какой ты, право, — скривила она капризно губы.

— Мне там нравится.

— Понимаю: яблони, плакучая ива над рекой, почки-цветочки. Романтично и чувствительно! — попыталась съязвить Зоя и захохотала.

— Когда пчелы жалят, то бывает не романтично, но чувствительно.

Зоя прыснула.

— Чего ты, Зоя?

— Смотри, — указала пальцем.

К башне приближались тракторист Афоня и Трифон Никитович. Афоня без брюк, в трусах. Глаза отекли, и его трудно было узнать. Трифон Никитович держал в руках Афонины брюки.

— Что случилось? — крикнул председатель с лестницы. Все столпились.

— Ты здесь, Илья Ильич? — сказал Трифон Никитович. — Любуйтесь! Вот вздумал полакомиться медком. Забрался на пасеку, а пчелы и давай его жалить. Он сдуру на дерево залез. Думал, отступятся, а они еще злее. Стал слазить — зацепился штанами за сук и повис вниз головой. Я с батожком к нему. Хотел проучить. Он рванулся, оставил на дереве штаны, сам же — в речку. Пока полоскался — опух, ничего не видит. Позвал меня на помощь. Теперь я вроде за поводыря у него.

— Так! — сердито крякнул председатель, и нос его стал еще более плоским. И тут он увидел Петю Ухалова.

— Почему не на пасеке?

— Наказать надо проказника, — сказал мужчина с раздвоенной, как у зайца, губой.

Петя не понял, кого советуют наказать: его или молоденького рыжего тракториста, похожего на пухлого индийского будду.

— Я ведь невзначай… Я так… проходил мимо. Дай, думаю, загляну, — оправдывался пострадавший.

— Он уже наказан, — заступился Трифон Никитович.

— Как самочувствие? — спросил председатель Илья Ильич. — Пчелы ничего не отъели?

Все захохотали.

— Кажись, все цело, — болезненно улыбнулся Афоня.

— Тогда получай свои штаны. Иначе они тебе не надобны будут.

— П-а-а-з-з-ор! — заскрипел зубами человек с заячьей губой.

— Садись в ходок, отвезу домой. Помогите: он же не видит. — И когда Афоня уселся, председатель хлестнул жеребца. А трактор все так же тупо смотрел сквозь мутные свои очки. Казалось, удивлялся: надо же так изуродовать человека.

Трифон Никитович, я и Петя отправились на пасеку. Всю дорогу молчали. У омшаника на старом клене заметили черный клубок — рой.

— Ишь, чуть не прозевали, — воскликнул старик. — Петя! Живо!

Петя взял роевню, накинул на голову сетку и полез на дерево. С большим трудом дотянулся до роя и резким ударом кулака по суку стряхнул его в роевню. Трифон Никитович стоял, опершись на трость, и комментировал:

— Добрый верхолаз, цепкий, как обезьяна.

Петя не мог понять: хвалят его или укоряют.

— Слазь, неси рой в омшаник. Захвати оттуда кваску.

Принимая из Петиных рук стеклянную банку с квасом, Трифон Никитович сказал:

— А я, того… никогда не карабкался по деревьям. Жалел штаны.

— А как же рои снимали?

— Умею колдовать. — Улыбнулся хитровато. Петя изумленно посмотрел. А что? Он и в самом деле похож на колдуна.

— Шутите, Трифон Никитович.

— Шучу, не шучу, а надо знать повадки пчел. Легче будет работать.

Мы сидели под старой ивой на скамейке, ели душистую клубнику, выращенную Трифоном Никитовичем, и любовались природой. Пасека находилась на самом высоком берегу реки. Отсюда открывался необъятный простор. Вниз под обрыв спускались, бежали сломя голову деревья. Буйная зеленая толпа! Так в жаркий день бегут к реке дети. Наперегонки. За деревьями желтел песчаный берег, синела извилистая река, а дальше, за противоположным берегом, тянулись луга и поля без конца и края. Смотришь вдаль и кажется, что ты паришь над этой ширью, над этой родной любимой землей.

— Тридцать лет любуюсь, — сказал Трифон Никитович. — С тех пор как начал работать пасечником. И не могу налюбоваться. Каждое утро раным-рано приду, сяду на скамейку и смотрю в синюю даль. До чего же хорошо! — Он долго молчал.

— Вот, Петя, я стар и передаю тебе все это. Пасеку и все, что видишь. Землю. Люби ее, оберегай и не переставай радоваться, что тебе досталась эта красота. За это ты будешь в долгу перед людьми. В большом долгу! Понимать надо.

Трифон Никитович приподнял тяжелые лохматые брови и посмотрел на нас.

— Рой выходит! — крикнул Петя и показал на улей, над которым метались пчелы.

— Неси фанеру. Живо! — скомандовал Трифон Никитович.

Он приставил фанеру к прилетной доске и сел сбоку. Пчелы, как горох, выкатывались из летка и сплошной темной лавой текли по широкой фанере, а затем, достигнув края, взлетали. Вдруг Трифон Никитович накрыл банкой из-под кваса несколько бегущих пчел.

— Там же матка, — предупредил Петя.

— Она-то мне и нужна. Давай клеточку.

Петя вынул из кармана проволочную клеточку величиной со спичечную коробочку и подал. Трифон Никитович посадил в нее матку.

— А рой привился на том самом клене, куда я давеча лазил, — заметил Петя.

— Как по уговору туда льнут, — пояснил старик.

Мы отодвинули старый улей и на его место поставили другой, свободный. Трифон Никитович положил в него клеточку с маткой, не спеша подошел к дереву и стукнул по стволу. Рой рассыпался, пчелы покружились, покружились и залетели в новый улей к матке.

— Вот как колдуют, — сказал Трифон Никитович. — А ты лазишь по деревьям. Эх ты! Чему тебя учили? Берись за улей, понесем его на новое место.

Управившись, снова сели на скамейку. Петя взглянул на силосную башню и, очевидно, вспомнил мучивший его вопрос: силосуют пчелы пыльцу или консервируют? Задал вопрос Трифону Никитовичу. Тот подумал.

— Что делается в бочке с капустой? — спросил.

— Брожение…

— Ну, вот. Закисание. Стало быть, и в башне закисание. А в ульях недопустимо, чтобы закисала пыльца. Плесень будет.

— Пчелы консервируют ее?

— Выходит так. У них вроде бы свой консервный завод.

Под вечер Петя и Зоя катались на лодке. Петя опустил весла, и течение незаметно уносило лодку от берега к середине реки. Я лежал на прохладной траве. Перед глазами — бездонное небо и кое-где висели кучевые, облака, похожие на горы белой ваты. Внизу под облаками парил коршун. Крылья его как будто застыли, казалось, что птица уж никогда не взмахнет ими, так и будет целую вечность описывать круги под облаками. Хороша земля, а как прекрасно над нею голубое небо! Мирное, нестрашное небо.

Десятки чистеньких белых, желтых и синих ульев стояли ровными рядами на опушке березового колка. Вся пасека была похожа на деревню с улицами и переулками. Каждый домик имел свой номер. Только не было названий улиц. Да они и не нужны.

Вокруг — много зелени и цветов, воздух пропитан запахом меда. Тихо. Слышно жужжание пчел. Сюда, сквозь березовый заслон, не может прорваться даже самый сильный в наших местах западный ветер.

Колок, словно остров, окружен бескрайними полями пшеницы, подсолнечника, гречихи. А совсем близко лежит сине-фиолетовый лоскут фацелии. Кажется, что кто-то пролил чернила. И на этот фиолетовый лоскут больше всего летят пчелы.

На краю леса стоят две раскидистые осины, сверкая на солнце сизоватой листвой. Мы с отцом облюбовали эти осины, вырубили вокруг них густой колючий шиповник и укрепили между ними жердь. С двух сторон поставили покатно ивовые прутья, привалили свежим сеном, и получился просторный шалаш.

Приходилось ли вам жить в таком шалаше, пить чай, заваренный душистым чебрецом или листьями дикой смородины, а ночью слушать комариную песню?

…Чуть свет выходишь из шалаша. На траве вздрагивают от утренней прохлады тяжелые капли росы. Позже они заиграют на солнце разноцветными огоньками.

Небо розовеет, становится нежно-лиловым.

Кто-то провел над горизонтом две тонкие ярко-желтые линии. И вдруг они заискрились. Сноп лучей перескочил на облако, и оно загорелось.

За пшеницей виднеется озеро, подернутое дымкой. Утки взлетают над прибрежным камышом и с кряканьем ныряют в дымовую перину.

А из-за земли выплывает огромный, как стог сена, солнечный шар, выкованный из чистого золота. Его прозрачная оболочка такая тонкая, что ткни пальцем — и она лопнет, и на землю польется густая раскаленная лава. Но чьи-то добрые руки умело и осторожно подталкивают снизу этот шар. Еще одно небольшое усилие — и шар отрывается от земли и повисает в воздухе, потом начинает медленно двигаться через озеро, поля, леса, и только вечером он упадет вон там на западе, за болотом, заросшим приземистым ракитником.

Над озером уже сверкнул осколок солнца. А над пшеничным полем взлетел первый жаворонок. Все выше и выше! Вот он коснулся крылышками купола неба, отлитого из голубого хрусталя, и зазвенел купол, и полилась трель… Тут и там жаворонки часто-часто бьют крылышками по куполу. Трели сливаются в одну мелодию.

И на пасеке своя жизнь. Где-то в траве осторожно пробует свою скрипку кузнечик, гудит над головой мохнатый шмель, в лозняке щебечут птицы. Пчелки показываются из летков, выкучиваются на прилетных досках, ножками смахивают с глаз дремоту и стремительно ныряют в воздух.

Проснулась земля, закипела работа!

Я надеваю белый халат и начинаю вмешиваться в пчелиную жизнь. Всякому — свое…

Трудишься, не разгибая спины, и не замечаешь, как проходит день. Со всех сторон уже подкрадываются и наплывают сумерки. Садишься у копны на теплую землю и слышишь позывной голос перепелки: «Спать пора, спать пора!»

Вечер. Тихо. Я долго сижу у костра, искры, вспыхивая, гаснут в темном небе. Мурзик, мой пес, тоже греется, положив голову на передние лапы. Он думает свою бесконечную собачью думу и по временам настораживает уши, вслушиваясь в тишину.

Задумчиво шелестят осиновые листья, мрак поглощает деревья, траву, озеро.

Знаешь, что не грозит опасность, а все равно как-то чуть-чуть жутковато. Это чувство, наверно, передалось от далеких предков, которые, ночуя среди дикой природы, всегда были настороже.

— И-и-и-и, — долго и протяжно звучит в середине колка, как будто кого-то душат. Это подают голоса молодые филины. Они сидят где-то недалеко на березах и сигналят «старикам», улетевшим на охоту.

За колком на дороге остановилась автомашина, приглушенно гудит мотор, слышен резкий сухой лязг капота. Но вот сердито стукнула дверца кабины, и машина покатила. Все затихло, а через минуту опять разрезало мрак тонкое «и-и-и-и».

Видно, прилетел старый филин.

Я забрался в шалаш, машинально потрогал ружье и стал смотреть на далекую звезду, проклюнувшуюся между листвой. Вскоре заснул спокойно и глубоко. Проснулся от яростного собачьего лая. Мурзик рвался во мрак в сторону ульев.

Я настороженно прислушиваюсь.

— Кто там? — кричу в темноту. Ни звука.

Собака хрипит от натуги. Спускаю ее с цепи.

— Ату, Мурзик, ату!

Пес бросается вперед и тотчас отчаянно взвизгивает и катится ко мне.

— Зю! Зю! — подбадриваю я пса, беру ружье и на ходу включаю карманный фонарик.

Около улья лежит, свернувшись в клубок, большой еж. Мурзик снова ринулся к нему. Колючий клубок неожиданно распрямился и, подпрыгнув, вонзил острые иглы в собачью морду. Мурзик взбешен. Он не может смириться с тем, что в его владения пришла какая-то колючая рукавица и исколола до крови его благородный нос. Он лаял и поглядывал на меня: мол, помоги, хозяин. Я подумал: как же ему помочь? И подошел к бочонку, вылил воду, накрыл им ежа. Мурзик успокоился и, облизывая нос, лег на свое место.

За день пчелы собрали много нектара и теперь вентилировали, удаляя из ульев влагу. Вокруг распространился аромат. И еж, очевидно, пришел полакомиться медком.

«А ест ли он мед? — мелькнула мысль. — Наверно, ест. Может быть, он уже не раз находил шмелиные гнезда и разорял»…

Я решил, что завтра проверю свою догадку, угощу ежа медом. Утром приподнял бочонок. Но под ним ежа не оказалось. Он прокопал нору и ушел.

Мурзик растерянно смотрел то на меня, то на холмик земли.

— Ушел, брат, наш ночной гость, перехитрил нас.

Тимофей Петрович Кленов работал сторожем. Однажды в колхозной конторе во время наряда разгорелся спор «на арбузной почве». Сторож уверял всех, что и в Зауралье могут расти арбузы не хуже, чем в астраханских степях. За свой век он побывал на волжских, донских, иртышских и кубанских бахчах. И если станет рассказывать про арбузный мед — заслушаешься. Он знает, как разрезать и вынимать арбузную мякоть и как отпрессовывать от нее сок, а затем уваривать в чугунных котлах или медных тазах. Он утверждает, что тазовый мед лучше котлового: желтоватого цвета и очень сладкий.

Спорили долго. Уходя из конторы, Тимофей Петрович отдал председателю берданку.

— Получай вооружение.

— Ты что, Тимофей Петрович, наработался? — спросил председатель.

— Шабаш. Больше я вам не охранник. Займусь арбузами.

Он выбрал в глухом бору на берегу речушки Крутихи участок с южным склоном, выкорчевал пни, разработал как надо и посадил арбузы, дыни и тыкву. С тех пор это местечко люди называют Кленовской бахчей.

Крутиха, на берегу которой Тимофей Петрович построил свой шалаш, изобилует рыбой (особенно много щук, окуней и гольянов). Я нередко приезжаю сюда порыбачить.

Сорвав арбуз, Тимофей Петрович рассуждает:

— Вот это растун толстокорый. Шестнадцать вершков в окружности. Но на вкус уступает трескуну. Трескун же с виду белесый, корка тонкая, а мясо красное, как кровь, дюже сочное и пахучее, сладкое и очень вкусное.

Тимофей Петрович смачно чмокает губами. Он неравнодушен к сладостям. Это как будто не вяжется с его внешностью, с его образом жизни. Нелюдимый по натуре, весь свой век проживший на бахчах, отшельник, он, казалось бы, должен иметь пристрастие к грубой и простой пище. Но скажите, что в станционном магазине появились шоколадные конфеты, пирожное или халва, и он поплетется на станцию за десять километров. Поэтому я всякий раз, отправляясь к Тимофею Петровичу, покупаю сладости. Для него это — лучший подарок.

Как-то вечером мы сварили уху из гольянов и окуней. Сели ужинать. С нами был охотник на глухарей Бояринцев.

После ухи Тимофей Петрович достал конфеты, что я принес к чаю. И тут я почему-то первый раз в жизни обратил внимание на название конфет: «Золотой улей».

— А что, есть где-нибудь золотой улей? — спросил я наивно и покраснел потому, что вопрос в самом деле был детский.

— Есть, — сказал Тимофей Петрович и провел ладонью по широкой, как доска, бороде. — Не веришь? — обратился он к Бояринцеву.

— Чего там не верить, — согласился охотник с черной повязкой на левом глазу. Одноглазый, а стреляет великолепно. Он уходил на фронт добровольцем. Был снайпером. За отличное выполнение боевых заданий получил звание Героя…

— Чего там не верить, — повторил Бояринцев. — Я читал в газете, что от одного улья, то есть от пчелиной семьи, за несколько лет развели десяток пасек. А стоимость всех пчел и всего собранного меда дороже золотого улья.

— Он читал, — иронически заметил Тимофей Петрович. Теперь уж он сунул руку между бородой и грудью и начал отводить ее от себя. Как куделю расчесывал.

— Он читал, а я своими глазами видел.

— Да ну-у-у! — удивился Бояринцев.

Я придвинулся ближе к костру.

— Что ж тут удивительного? На земле все может быть. Вот где-то в Греции, не то в Италии нашли гробницу. В нее две тысячи лет назад похоронили девушку. Вскрыли крышку, а там, как живая, лежит красавица. На щеках румянец. Вот как умели делать! Человек — он все может!

Мы помолчали. Да, человек все может.

— Ну и что же, какой он — улей? — прервал молчание Бояринцев, который тоже был в моих глазах необыкновенным человеком.

— Улей как улей. Только весь из золота.

— А соты? Это ведь такая тонкая работа!

Старик снова погладил бороду и снисходительно посмотрел на охотника.

— Все в руках людей. Соты тоже золотые. Их изготовил лучший ювелир Москвы. Вынешь сот из улья, а он горит, сияет, аж глаза режет. Больно смотреть.

— Говорят, что и пчелы были такие же? — стесняясь, поинтересовался Бояринцев. А Тимофей Петрович принял его слова как насмешку:

— Какие: такие же?

— Ну, вроде бы…

— Из золота, хочешь сказать? — уточнил Тимофей Петрович.

— Ну, да…

— Чепуха! Живое существо не может быть из металла, особенно внутренности. Но крылья, ножки, усики, хоботок и все прочее были позолочены. Тончайшим слоем покрыты. Понял?

Это уже была явная фантазия. Однако почему не пофантазировать Тимофею Петровичу?

— Интересно, где сейчас этот улей? — спросил я.

— Где ему быть? — переспросил человек с черной повязкой на глазу. — Я полагаю: на Выставке в павильоне пчеловодства или, в крайнем случае, в Кремле в Оружейной палате…

Старик ничего не сказал. Я тоже молчал. Я бывал во многих музеях Москвы, видел много чудесных вещей, но золотой улей не попадался на глаза. Я знал, что это легенда, но я верил в нее… Ведь за те тысячелетия, как человеку стало известно золото, из него, из этого металла, делали не только кольца и ложки, не только браслеты, вазы, часы, но и гробницы. Почему же не может быть улей из золота?

— Тимофей Петрович, расскажите, пожалуйста, о золотом улье подробнее, — прошу я.

— А что рассказывать? Работали мы с другом Митрием у помещика. Богатый был. Митрий за пасекой доглядывал, а я, стало быть, на бахчах сторожем числился, а делал все, что приказывали. Любил наш барин всякие забавы: цветы, музыку, барышень и, между прочим, пчелами увлекался. Тысячи бросал на ветер, чтобы показать, какой он щедрый. А нас голодом морил. Однажды он позвал к себе пасечника и говорит: «Слушай, Митрий. Заказал я улей. Из чистого золота. Такого в мире нет. Сделаем красивый павильончик в саду перед моим окном. В том павильоне и поставим улей. Гостям будешь показывать, когда приедут. Да смотри, чтобы ни одна молекула золота не потерялась. Головой отвечать будешь!»

Затосковал мой друг. Пришел ко мне на бахчи.

— Что, — спрашиваю, — случилось? Зачем голову понурил?

— Беда.

— Какая беда? Не женить ли тебя барин собрался?

— Нет. Заказал улей из золота.

— А тебе какая забота?

— Как это — какая? Барин пристращал меня. Пропадет, говорит, хоть одна золотая пылинка — голову долой. А ты сам знаешь его: озлится — так зверя разорвет.

— Вот оно какое дело! Зачем, — спрашиваю, — ему такой улей?

— Богачей удивлять, — ответил Митрий. Он правильно сообразил.

Старик подбросил хвои в костер, пошевелил угли, подумал.

— Видите ли, какая штука… Раньше буржуи и богачи всякие видели в золоте свою силу и власть и, чтобы похвастаться друг перед другом этой силой, шли на всякие выдумки. Не к лицу им было притащить в хоромы мешок с червонцами и хвалиться: вот, мол, смотрите! Они это делали тоньше, хитрее, поставят на стол золотой поднос, тарелки, подсвечники. И как будто так и надо. Тут каждый гость невольно мог убедиться в богатстве хозяина.

Старик помолчал, припоминая далекое прошлое, прислушался. Где-то в лесу закричала человеческим голосом сова.

— Ишь ты, полуночница. У каждого свои уловки. Ну вот. Мой приятель заглядывал в улей только в присутствии барина. Началась революция и прошел слух, что скоро в поместье нагрянут красные. Вызвал барин Митрия и говорит:

— Упакуй улей в ящик и в карету положи.

Мы уже догадывались, в чем дело: удирать собрался.

— А пчел куда? — спрашивает Митрий.

— Ко всем чертям! Не до них, — сердится барин. Заметь: сразу и любовь к пчелам пропала. Упаковали, значит. Сел барин в карету, а впереди вместо кучера посадил своего управляющего. Тот тоже боялся красных.

— С богом! — помахали мы им. Не знаю, сколько верст проехали они, только барин велел управляющему остановить лошадей, до ветру, видать, захотел. Вышел барин, присел под кустиком, а управляющий ударил по лошадям, да и был таков. Только напрасно все это: в ящике-то были упакованы камни. А золотой улей остался у нас. Потом мы передали его нашим.

— Куда же они его дели?

— В музей поставили. А может быть, потом переплавили на золотые медали для героев.

И Тимофей Петрович посмотрел на грудь Бояринцева.

— Может быть, переплавили, — согласился я.

Мы легли спать под сосной, и мне всю ночь снился безвестный московский ювелир, изготовивший золотой улей, барин, удирающий с ульем на тройке, снился одноглазый Бояринцев, стреляющий в барина из снайперской винтовки. А за моей спиной стоял огромный, широкоплечий и длиннобородый Тимофей Петрович и кричал на всю землю:

— Человек — он все может!

Я шел по бесконечно длинной, извилистой деревенской улице, прижавшейся к берегу реки. Улица была безлюдной. Стояла сенокосная пора, и люди работали в поле.

Солнце жгло немилосердно. Небо выцвело, поблекло, как будто его долго стирали и отмыли все яркие краски. Листья на деревьях посерели от легкого налета пыли. Во дворах беззаботно горланили петухи, а под карнизами чирикали воробьи, жалуясь на зной.

— Кто у вас работает пчеловодом? — спросил я у мальчика, такого же рыжего, как теленок, за которым он гнался с прутом в руке. Он остановился, ощупал меня с ног до головы глазами и сказал:

— Сейчас Мюнхаузен пасекой заведует. Он живет вон там, на краю деревни.

И побежал.

— А почему Мюнхаузен? — кричу вдогонку.

— Да так. Не я один, все так зовут.

Старый пчеловод ушел на пенсию, а с новым я еще не встречался. В районе мне сказали, что его фамилия Помагайбо. Я не стал отыскивать его квартиру, а сразу отправился на пасеку. Перед садом, на поляне, окруженной деревьями, стояли ульи. Всюду был, я бы сказал, изумительный порядок. Около окрашенных ульев срезана трава, дорожки посыпаны песком. Две бочки с длинными желобками из досок. Это поилки для пчел. Одна с подсоленной, другая с пресной водой. Рядом на поле цвела фацелия.

Я заглянул в два-три улья, постоял, посмотрел вокруг. Ни души. Пчеловод, очевидно, дома на обеде.

…Помагайбо рубил себе большой сосновый дом. Он сидел верхом на бревне, и, очевидно, догадавшись, кто я, соскочил на землю. Кудрявый. Глаза черные, озорные. На загорелом подвижном лице необыкновенно сверкали золотые зубы. В деревне редко можно встретить жителя с золотыми зубами. Что-то легкомысленное я усмотрел в этом золотом частоколе.

— Здравствуйте! Вы Помагайбо?

— Совершенно верно. Фомой Ивановичем зовут. — Он весело протянул руку, тряхнул кудрями. Говорил с украинским акцентом. Мне показалось, что где-то я встречал этого человека. Но где? Он словно уловил мои мысли.

— Што, узнаете? Это бывает. Меня многие узнают, по ошибке, конечно. У меня такое международное лицо: я похож на многих, а многие на меня. Вот смотрите. — Он чуть нахмурился, посерьезнел, скривил загадочную улыбку. И я увидел в нем своего двойника.

— Вы настоящий артист!

— Почти что, — проговорил он в нос и посмотрел так недосягаемо высокомерно, сделав такую презрительную складку у рта, что я готов был поверить — передо мной стоит директор районного Дома культуры Либуркин.

Он снова улыбнулся и вытер пот с лица.

— Здорово получается? — спросил он самодовольно.

— Просто-таки похвально.

— Я не сомневаюсь! Я хотел было пойти в артисты, чтобы изображать разных типов, да жинка не пустила. Дом, говорит, дострой, а потом хоть на все четыре стороны.

— Веселый вы человек.

— Об этом вся деревня знает. Ну и жарища! Может, кваску желаете?

Я не отказался.

— Фаина! Угости товарища квасом. Фаина!

Из сеней выглянула женщина. Молодая, почти девочка.

— Сейчас принесу. Здравствуйте! — сказала мне и скрылась.

— Живем ладно. Послушная, — объяснил хозяин.

— Ну, как идут дела, Фома Иванович?

— Замечательные дела, — тряхнул он кудрями. — Жинка красивая. Сами видели. Сын растет. Скоро дом отгрохаем. Чего еще надо?

— Вам позавидовать можно. Но я спрашиваю о пасеке. Я там был. Одна пчелиная семья, кажется, без матки.

— Не может быть! В некоторых ульях у нас до пяти маток!

Я свистнул от удивления и посмотрел на Фому Ивановича.

— Что, не верите? Бывает. Ей-богу, бывает! Сам читал в журнале.

— Так это в журнале. И при том редкий случай описывается.

— А мы разве хуже других? — засмеялся он. — И у нас не исключена возможность. Не исключена.

К нам подошел мужчина с забинтованной головой, правая рука в гипсе.

— Знакомьтесь. Сосед мой. Герой в своем роде. Люди сено косят, а вот он с этой рукой, как с лялькой, носится. Герой, потому что трусы, в том числе и я, убежали от взбесившегося быка. А он не оробел, бросился на быка и спас трех доярок. У него было три возможности: быть убитым, быть калекой и быть временно нетрудоспособным. Из трех зол ему досталось наименьшее. Теперь вот ходит, мешает мне работать.

— Ну, хватит молоть, про что не следует, — одернул его мужчина, — расскажи-ка лучше что-нибудь про пчел. Страсть как люблю слушать про этих мух.

— Вы где учились пчеловодству, Фома Иванович?

— Мой прадед, дед и батько были пчеларями. И я с детства перенял у них все тайны этого ремесла.

Женщина принесла квасу. Глаза у нее синие и чуть-чуть грустные. Губы сжаты и застыли в загадочной улыбке.

— Ступай, Фаина, до хаты. Мы побалакаем с человеком. После родов не может поправиться.

Она посмотрела на меня, как будто хотела что-то спросить, но не спросила, повернулась и пошла.

— Сидайте, — предложил он любезно, смахнув рукой опилки с толстого чурбака.

Мы сели, и человек с больной рукой тоже примостился рядом. Помагайбо положил руки на колени и глубоко вздохнул.

— Шершни нас замучили. И откуда они взялись, гады? Здоровенные, по воробью.

— Так уж и по воробью?

— Ей-богу! Иду как-то по пасеке, смотрю: сидит один шершень у летка. Желтый, как семенной огурец. Глазами ворочает, как филин. Страшно подступиться. У меня аж мороз по шкуре пошел. Покажется пчела — он хап ее в рот и жует, ворочая челюстями, как жерновами. Такому сунь палец в рот — откусит. Я — к другому улью… И там такой же, если не больше. Ну, думаю, теперь хана пчелам. Наломал веник из прутьев и начал было их сшибать. А они за мной. Хорошо, что поблизости чья-то лошадь паслась. Вскочил — и в село. Прямо к пожарке. Так, мол, и так, дорогие пожарнички, выручайте, хлопчики, если вам жаль колхозную собственность. Ну, ясное дело, шофер надел шлем на голову, заскочил в кабину, нажал на педали и сколько духу — на пасеку. Хлопцы быстро размотали шланги, включили насосы на все атмосферы и стали понужать водой по шершням.

— Здорово!

— Что вы! Эти шершни потом переключились на цыплят. Рядом птичник стоит, так они всех цыплят прикончили. До единого. Ужалит — из цыпленка дух вон.

Я смотрел на него изумленными глазами. Развлекает меня Помагайбо или издевается? Его лицо светилось искренностью чувств. Он верил своим словам.

— Что ты врешь, Фома Иванович! — не выдержал сосед с больной рукой. — На цыплят напал мор, болезнь куриная…

— Ну, болезнь так болезнь. Я спорить не собираюсь, — мягко согласился Фома Иванович. — А со стрекозами что было? — продолжал он. — Налетели с озера. Миллионы! Зеленые, синие, голубые — залюбуешься. Шелестят крыльями, как будто они у них из целлулоида. Каждая стрекоза по четверти. Как начали шерстить пчел, — жутко смотреть. Я на велосипед — и в деревню. Собрал всех охотников — человек двадцать. У каждого по два патронташа через плечи. Я впереди всех, как командир. Открыли такую пальбу по стрекозам, что с поляна пасеку прибежали трактористы: уж не война ли? Всех хищных насекомых перестреляли. Потом целую неделю под ногами земля шевелилась от недобитых стрекоз.

Я молчал. Стрекоз иногда отпугивают от пасек ружейными выстрелами, но то, что рассказал Помагайбо, было явно преувеличено.

— Нельзя ли еще квасу? — попросил я.

— Почему нельзя? Можно.

И снова пришла его миловидная жена с кувшином в руках.

— Фома Иванович! — назвала его по имени, отчеству. — Ты бы хоть постеснялся чужого человека.

— А я что? — нахмурил он брови.

— Да больно заговариваешься. Неудобно.

— Вру я, что ли?

— Немножко сбавлял бы.

— Не мешай. О деле рассуждаем.

— Смотри, потом будешь сам каяться.

— Вот глупая жинка. Чего ты привязалась? В чем каяться? Я никого не оскорбил, сидим тихо, мирно.

Он закурил и начал пускать кольца.

— Да. Со щурками была история еще краше. Птица эта осторожная, и ружьем ее не возьмешь. А пчел губит нещадно. Думал я, думал: что делать? И вспомнил, что старые пчеловоды советуют ловить эту птицу в сети или на удочку. Ну, погоди ж… Пошел к рыбакам, собрал сети и удочек штук двести. Сети расставил вокруг пасеки, а удилища вокруг ульев воткнул в землю. На каждый крючок насадил по трутню. Сам спрятался за куст. Наблюдаю. Летит щурка — и хлоп в сети, попалась. И иная проглотит трутня вместе с крючком и висит, трепыхает крыльями. Вот так избавился. Сейчас добро. Никто не беспокоит. Правда, кое-где муравьи появляются…

Ну, думаю, теперь о муравьях начнет… Пора, пожалуй, на пасеку.

— У вас, Фома Иванович, я насчитал пятьдесят пчелиных семей.

— Нет. Пятьдесят с гаком. Одна в подполье у пастуха Акима.

— У пастуха?

— Точно. Как-то я шел домой, вижу: хмара не хмара, а небо надо мной почему-то потемнело. Задрал голову, а там — туча пчел. Рой гужом тянет. Летит, кружится, гудит. Ждал я, ждал, до самого вечера. А рой все тянет. А назавтра та же картина. Куда, думаю, летят пчелы? Пошел следом. А они прямо через слуховое окно в подполье к пастуху Акиму.

— Рой не бывает такой большой.

— А я знаю? Может, их десять или двадцать роев сплелось…

— Невероятно!

— Что для вас невероятно, то для меня факт. Акима я строго предупредил. Смотри, говорю, пчелы казенные. Не трожь, головой ответишь. Поймать их невозможно было. Хотел я распилить пол, да Аким не дал. И он мне тоже пригрозил: ужалят детей, жену — в суд подам. Что ты будешь делать? У него в подполье все съестные припасы хранились. Так я каждый вечер ходил доставал эти припасы. Знал бы наперед обо всех приключениях — ни за что не связался бы с этим Акимом!

— Ничего страшного, — успокаиваю. — Ну, хватит, идемте на пасеку.

— Ку-да-а? — прищурился Фома Иванович.

— На пасеку. Надо посмотреть, проверить пчел.

— Да вы что? Смеетесь, что ли?

— Не собираюсь…

— Штоб я на пасеку? Убей меня гром. В жизни там не бывал. С детства… Помню, как я пытался полакомиться медком. Меня искусали. С тех пор боюсь пчел, как огня.

— Да вы что, шутите?

— Вполне серьезно.

— А как понимать все ваши рассказы?

— Э-э-э… Это другое дело. Когда я рассказываю, меня не кусают пчелы. Я не могу молчать. Я родился таким. Я охотник, понимаете?

— Охотник? А кто же за пчелами ухаживает?

— Жинка моя. Помагайбо Фаина Петровна. Она пчеловод, не я. Вы ошиблись! Фаина! Иди сюда.

Сосед с больной рукой хохотал.

В дверях показалась Фаина Петровна. Она мило улыбалась. Она все слышала.

— Идемте, — сказала мне и, поравнявшись с мужем, потрепала его за кудри.

— Эх ты, болтун несчастный, Мюнхаузен.

— Не болтун, а фантазер, — уточнил он шутя.

Мы пошли с Фаиной Петровной на пасеку.

Это местечко находится в двенадцати километрах от села Лебяжье. Когда-то здесь были богатые травами выпасы и непроходимые леса, но не хватало пресной воды. Крестьяне решили выкопать на пастбище пруд, чтобы летом из него поить скот. И выкопали. Пруд с тех пор ни разу не пересыхал. Понравилось людям это привольное место, построили дома. Хуторок назвали Прудками. Вот здесь и поселились предки Якова Макаровича.

Шли годы. Село Лебяжье росло, хорошело, а Прудки так и остались на отшибе, в медвежьем углу, вдали от больших дорог. Ни клуба, ни электричества. И жители один за другим начали переселяться в Лебяжье. На месте бывших усадеб остались ямы, заросшие татарником, чертополохом и глухой крапивой, груды старого кирпича, а в палисадниках — одинокие кудрявые тополя. И только у леса до сих пор стоит покосившаяся изба Якова Макаровича. Он живет в родном гнезде и работает пчеловодом. Один, как тополь под окном.

Зимой его иногда навещают охотники на ондатр; с появлением первых весенних проталин приезжают из Лебяжьего женщины, чтобы выставить ульи из омшаника на волю. Случайные гости бывают и в сенокосную пору. Но как бы там ни было, одиночество его угнетает.

В последнюю встречу Яков Макарович неожиданно сообщил мне, что он решил «найти себе старуху».

— Чтоб постирать могла, щи сварить и так на пасеке кое в чем помочь. Да и душе чтоб была мила. Надоело жить бобылем.

Ему хотелось узнать, как я отнесусь к этому. Я одобрил, он обрадовался.

— Ну, коли так, брат, то в следующий приезд тебя тут блинами накормят.

И вот я еду и, сидя в ходке, рисую себе семейное счастье Якова Макаровича. «Как-то он там поживает?» — думал я.

Еще не рассеялась утренняя дымка, еще с травы не осыпался росяной жемчуг, но уже по цвету неба, по его глубине можно было определить, что день будет теплый, солнечный.

Прудки — живописнейший уголок. Кажется, что в Прудках раньше, чем где-либо в округе, восходит солнце, а закаты, как дальние пожары, полыхают до самых первых петухов, сливаются с утренними зорями. Отсюда далеко на юг простираются зеленые луга, а на север — березовые колки с зарослями вишняка и бесчисленными колониями груздей. Луга упираются в соленое озеро. Весной во время перелета вся птица отдыхает на пустынных островах. На заре озерная гладь оглашается лебедиными криками.

Летом, когда цветет пурпуровая душица на лесных полянах, или низкорослый чебрец на степных буграх, или желтый донник вдоль дорог и на старых межах, воздух пропитывается тысячами невероятных, не похожих один на другой запахов. Ветерок подхватывает эти запахи и разносит по земле. Даже на свежевспаханном паровом поле чувствуются, слышатся запахи цветов.

За лето я навещаю Якова Макаровича два-три раза.

Когда я подъехал, он снял фуражку, пожал с достоинством руку и сказал:

— А я узнал тебя еще вон на том пригорке.

Серые, проницательные глаза его чуть взволнованы. На шее висел бинокль.

— Внук подарил, — ответил он на мой любопытный взгляд. На лбу и щеках гармошка морщин.

Я знаю, что у него нет ни детей, ни внуков, и только какой-то дальний родственник летает на реактивном самолете. Но одинокому старику сильнее, чем кому-либо, хочется иметь родню. Бинокль для него — большой знак внимания.

Прошлое у него тяжелое. Отец был батрак. Доведенный жестокостью кулака до крайности, он сжег его усадьбу и попал в тюрьму, где и погиб. Мать, опозоренная тем же кулаком, утопилась в пруду. Подросток Яша, живя у хозяина, выполнял самую тяжелую крестьянскую работу. Нередко его избивали кулацкие сынки до полусмерти. После революции женился и, работая дни и ночи, так раздул свое хозяйство, что сам попал под раскулачивание. Оставив хозяйство колхозу, он уехал на Украину и научился пчеловодству.

Во время войны он партизанил. Немцы зверски замучили жену и двух детей. В родные Прудки вернулся «под старость лет» сиротой. О прошлом он вспоминает редко и неохотно.

Присмотревшись ко всей домашней обстановке, я не нашел каких-либо изменений. Стало быть, он живет один, без старушки.

Когда я приезжаю в Прудки, мы с Яковом Макаровичем разжигаем дымарь, надеваем белые халаты и сетки с яркими узорами и отправляемся осматривать пасеку. Он любит похвастаться своими пчелами. Поработав, кипятим чай на костре и усаживаемся за маленький столик на веранде.

— Ну, рассказывай, брат мой! — просит он.

Я рассказываю до тех пор, пока огромное солнце не спрячется за кустами притихшего пруда. Его интересуют многие страны…

— Жалко, что молодость ушла. Съездил бы. Сейчас не запрещено…

Это у него несбывшиеся мечты молодости, порыв. Я знаю, что для него нет ничего дороже и прекраснее Прудков. Здесь он пустил корни жизни, здесь хочет умереть.

Обычно он требует от меня все новых и новых рассказов, сегодня же молчит. Напившись чаю, я спрашиваю:

— Ну, начинать?

— Что?

— Рассказывать?

Яков Макарович молчит. Осторожно кладу руку на его спину:

— Что случилось?

— А ты разве не слыхал? — удивляется он и укоризненно качает головой. — Я думал, ты знаешь, потому и приехал.

— Ничего не знаю, — отвечаю растерянно и смотрю в его добрые подернутые грустью глаза. Что-то, думаю, стряслось.

— Значит, не знаешь, не сообщили тебе, — досадует он.

— В конце концов, что случилось?

— В Индии похолодание, — буркнул, пошевелив усами.

— В Индии? Ну и что ж?

Я не сразу смекаю, что холод — неприятная штука, что в Индии люди одеты легко, не привыкли к стуже. Поеживаюсь, хотя у нас теплынь.

— Жалко людей.

— И то верно: жалко. Однако люди спасутся, а вот пчелы могут померзнуть. Там ведь они живут на воле, под кустами. Сам же рассказывал.

Я улыбаюсь.

— Ну, хватит чудить, хватит. В чем дело?

Он стал передо мной, глаза — в глаза.

— Мед украли, сукины сыны! Понял? Три центнера увезли!

И он вот что рассказал.

В теплые ночи перепадали тихие благодатные дожди, к утру небо прояснивалось и начинало властвовать солнце. Оно так жгло, что к полдню просыхали дороги, исчезали лужицы, и кое-где земля начинала трескаться. Перед закатом горизонт темнел, откуда-то появлялись тучки, незаметно заволакивали небо. И снова лениво моросил дождик. И так было долго, и все вокруг росло не по дням, а по часам. Луга и лесные опушки утопали в цветах. Медосбор был на редкость обильный.

Яков Макарович ежедневно накачивал несколько фляг меда. Под вечер он запрягал лошадь в ходок, фляги ставил в короб и уезжал в Лебяжье. Наконец, все фляги были заполнены, а другой свободной посуды в хозяйстве не оказалось. Яков Макарович сердился: вот, мол, дожили. У него все ульи забиты медом, надо качать, а во что качать? Пчелы вынуждены бездельничать, чего доброго, начнут роиться. Как быть?

На его месте сердился бы любой пчеловод. Он наседал на председателя, тот разводил руками.

— Ну, что я могу поделать, Яков Макарович? Влезь в мою шкуру. Тебе фляги нужны. Дояркам тоже нужны. Молоко некуда сливать. Был бы у меня завод, где фляги делают, тогда — пожалуйста, хоть еще сто штук.

И председатель предложил ему взять широкую алюминиевую ванну. Яков Макарович поставил ее в пасечном домике прямо на пол и заполнил медом. Но ведь ее, ванну, не поднимешь и не увезешь на ходке. Старик замкнул домик и уехал в Лебяжье. Три дня он не появлялся на пасеке. В деревне он «решал семейный вопрос», подыскивал себе старушку.

— Такую подходящую не нашел, а к неровне, молодой, стыдно подступиться.

Он говорил это, покручивая ус.

— Вот и ходил, брат, по селу, расспрашивал да разузнавал. Смех и грех. Одна совсем было согласилась, но как узнала, что у меня фамилия Дудкин, сразу наотрез отказалась.

— Дудкиной не хочу быть. Вот если бы Уткиной — куда ни шло. Утка — птица, а дудка — пустота одна.

Когда он вернулся и вошел в домик, то увидел, что в ванне — ни росинки меда. Яков Макарович поскакал на лошади километра за два на дойку коров и попросил учетчика, молодого здорового парня, чтоб тот, приехав в село, позвонил в милицию.

А потом недоумевал: зачем на дойке учетчик? Молоко и без него никуда не денется. Там столько людей.

— Я-то ведь один качаю мед, без наблюдателей. Доверяют. А как же иначе?

Яков Макарович ждал приезда милиционера, потому, видно, и в бинокль посматривал. Его потрясла кража.

Я зашел в пасечный домик. На дне пустой ванны было много живых и мертвых пчел. Большое стекло в окне выбито.

Вскоре приехал милиционер. Меня пригласил в качестве свидетеля и консультанта. Пока тот осматривал замок, выбитое окно, чтоб найти следы преступлений, пчелы успели порядком его разукрасить. Нос вздулся, побагровел и стал похож на недозрелый помидор величиной с увесистый кулак. Руки зудели, и он безжалостно их царапал.

Милиционер отозвал меня в сторонку и сообщил доверительно:

— Здесь дело нечистое. Вы, конечно, догадались, — добавил он таинственно.

Я пожал плечами, не понимая, куда он клонит.

— Заметили, что осколки валяются снаружи, около стены? Значит, окно выбито изнутри. Вор-то свой, должно быть?

Я проверил. Он говорил правду.

— Так вы предполагаете, что кто-то подобрал ключ… залез в помещение, а потом разбил окно?

Тот задумался.

— А зачем вору разбивать окно, когда уже залез в домик?

Он опять был прав.

— Такой фокус — для простачков. Зачем старику было уезжать на три дня?

— По своим делам. Он честный человек.

— Разберемся.

Милиционер сел на мотоциклет и уехал.

— Что? Меня заподозрил?

— Нет, Яков Макарович.

— Чего уж там, брат. Знаю. Не скрывай, — махнул он рукой и начал сколачивать рамки. Лишь бы чем-нибудь заняться.

Всю ночь он ворочался на своей деревянной кровати, вздыхал, думал о случившемся.

— Не спишь, брат? — обратился он ко мне.

— Что-то не идет сон.

— Вот как, брат, дело оборачивается, а?

— Плюньте вы на это. Милиционер толковый парень…

— Не он, так другие могут подумать, что я взял…

— Пусть думают.

— Неужто во мне будут сомневаться? Ведь я столько лет хожу за пчелами, мед качаю без надзирателей. Может быть, кто и тянул бы себе, свату, брату. А я — боже упаси. Да вообще сейчас люди стали не те. Грешно говорить. Живут, мало в чем нуждаются. Но вот кто-то же польстился…

— Не беспокойтесь. Вас люди знают.

— Да. Это ты верно сказал: знают меня хорошие люди. Чего это я разохался!

Он как будто повеселел, встал, закурил в темноте самосаду и вышел. Ночь лунная, синяя. В распахнутое окно слышно, как миротворенно шелестят ветки тополя, где-то кричит ночная птица, видно мигание далеких звезд. За палисадником на поляне паслась лошадь, фыркала, отбиваясь от комаров. К ней подошел хозяин, очевидно, погладил по шее и заговорил, как с человеком.

— Ну, что, брат, скучно или кости болят, хочешь на покой? Нет, брат, шалишь. Мы еще походим по земле. Жуй, жуй! А я вздремну малость…

Эта лошадь была чуть ли не ровесница Якова Макаровича.

Рано утром приехал тот же милиционер с депутатом сельсовета. Он был вежлив, даже казалось, что заискивал перед Яковом Макаровичем. Разговор не клеился, старик дулся и не скрывал это.

Мы еще раз внимательно осмотрели окно и заметили на торчавшем в раме треугольном стеклышке рыжие шерстинки. Меня осенила догадка.

— Вы, Яков Макарович, когда уезжали, оставляли в домике свою Муху, собачонку?

— Нет. А что?

Я показал ему шерстинки.

Старик постоял, подумал.

— Здесь, брат, появился какой-то одичавший кот. Здоровенный такой, но худой. Видать, голодный был. Я заманил его, накормил свежей рыбой и закрыл перед отъездом. Пусть, думаю, мышей погоняет.

Они больно стали беспокоить, мыши-то. Соты грызут.

Позвал кота:

— Кис-кис-кис!

Заглянул под ящики с рамками, за старые ульи, под лавки.

— Его здесь нет, Яков Макарович. Все ясно. Это он выбил окно.

— Ну и что ж из того? Может быть, кот унес с собой весь мед? — невесело улыбнулся пчеловод.

— Нет, конечно. Ваш мед дома.

— То есть, как дома? Ты что-то не того, брат. У меня дома? — удивился Яков Макарович.

— В ульях, Яков Макарович. В ульях! Пчелы нашли лазейку в окне и вытаскали весь мед. Поняли?

Старик взглянул на милиционера.

— Как не понять! Теперь понял.

— Три центнера меда для ста пчелиных семей сущий пустяк. За три дня они легко справились с этой работой.

— Верно! Как это я, брат, не догадался об этом? — досадовал пчеловод.

Мы надели халаты, сетки, разожгли дымарь и пошли осматривать ульи. Соты, из которых накануне откачали мед, были снова заполнены.

— Вот как, брат, бывает: мед дома, а мы его ищем. Как в той сказке: «Старуха, где моя трубка?» А трубка в зубах.

Вечером мы сидели на веранде, молча смотрели на закат, на тончайшие узоры облаков, на нежные переливы красок. Было тихо. Где-то задергал коростель, закричала перепелка. Со стороны озера повеяло прохладой. Я уловил запах камыша, воды и леса. Далеко-далеко закричала куропатка. Яков Макарович оживился.

— Ну, брат, расскажи что-нибудь про индийских слонов.

Я облегченно вздохнул.

Я приехал в село. Это было в конце марта. Ночью неожиданно выпал мягкий волокнистый снег. Казалось, что каждая яблоневая ветка в саду обросла лебяжьим пухом. Видно, зима напоследок решила удивить мир своим великолепием, порадовать глаз ослепительной белизной вокруг.

Однако утром заиграло солнце по-весеннему молодо и задорно, и сбежал снежок мутными ручейками. С крыш потекла вода, около палисадника образовалась небольшая лужица. Перешагнуть можно.

На тополе сидели воробьи — грелись на солнышке. И вот вдруг зачирикали, загалдели. Два-три наиболее вспыльчивых то и дело налетали друг на друга и — только пух по сторонам.

А через минуту трое самых крикливых воробьев спрыгнули с ветки прямо к лужице. Она морщилась и холодно поблескивала на солнце. Два смельчака ринулись в воду и начали нырять, плескаться, трепыхать крыльями, да так, что дух захватывало. А тот, что остался на отмели, щебетал, чирикал сильнее других и, вероятно, командовал: давал указания, как надо нырять. А когда убедился, что его подчиненные искупались, смело прыгнул в воду, в самую синюю глубину. Только голова виднелась.

Воробьи на тополе и на плетне, вытянув шеи и затаив дыхание, наблюдали за первым весенним купанием.

Очень важные краснолапые гуси (серые и белые) и медлительные утки стояли на бугорке и с завистью смотрели на храбрых воробьев. Как же! Первые открыли купальный сезон этого года.

Подошел нарядный петух с курицей. У него была величественная осанка и красная мясистая борода. Петух постоял, осмотрелся. А когда понял, что тут происходит, взлетел на плетень, захлопал крыльями, как будто зааплодировал, и на всю улицу закукарекал:

— Кукареку! Какую реку переплыли, какую реку?!

И на других плетнях и заборах другие петухи тоже захлопали крыльями и закричали:

— Какую реку переплыли, какую реку?! Кукареку!

Воробьи-купальщики гордо выпрыгнули на бережок, с достоинством отряхнулись и сели на подоконник — погреться на солнышке: они это заслужили.

А ленивые утки недовольно закрякали, загоготали, видно, поругались между собой, обозвали друг друга обидными словами и медленно поплелись домой.

— Кря-кря-кря!

Дескать, зря уступили первенство. Зря!

— Га-га-га! — смеялись надменные гуси. — Чего же спали?

— Куда там им! Куда там им! — закудахтала курица.

Петух долбанул ее в голову: дескать, не суйся вперед мужа. А потом закричал на все село:

— Какую реку переплыли?! Кукареку!

И всем стало известно, что воробьи первые открыли купальный сезон.

Чуть брезжил рассвет, когда я вышел на охоту. Я долго бродил по лесу, устал и сел отдохнуть у подножья огромной серой скалы. На ее причудливом уступе виднелось большое гнездо орла-беркута, которое было сложено из толстых прутьев и сухих веток. Маленькие птички отыскали в гнезде углубления и устроили себе жилище. Им не страшно было жить рядом с пернатым хищником, которого опасаются многие звери. Они, казалось, нашли здесь надежную защиту от своих врагов.

Бойкие птички порхали около орлиного гнезда, не обращая внимания на его грозного хозяина, сидевшего тут же, на скале.

Передо мной внизу, в долине, на много верст простиралось болото, окаймленное молодыми сосенками и густой осокой. Где-то в зарослях камыша громко «бухал», как в пустую бочку, болотный бык. Нельзя было представить себе, что это ревет очень осторожная птица выпь: крик ее напоминал глухой рев огромного зверя.

Очень трудно увидеть выпь в зарослях камыша: вытянет шею и стоит неподвижно, и кажется, что это торчит из воды какой-то сучок. А если дунет порывистый ветер, то в такт камышам начнет качаться тонкая шея выпи.

Высоко в небе, под самыми облаками, описывая большие круги, токовал бекас, как будто блеял ягненок. Набрав высоту, а затем стремительно падая вниз, он издал дребезжащие звуки: б-я-а-а-а-а. И снова взмывался в голубое бездонное небо. Я сидел и наблюдал за его круговым полетом. Я завидовал ему.

…Мне хотелось пить. Надо было по тропе спуститься к ручью и там утолить жажду. Но очень приятно было сидеть у скалы, греться и прислушиваться к многоголосым птичьим песням.

Весна была в разгаре. Все вокруг оделось в свежую зелень. Особенно нарядными и веселыми выглядели кудрявые березки.

Вдали сосновый лес как будто потемнел, притих, словно призадумался. «Не завидует ли он вот этим березкам, шаловливо сбегающим одна за другой под откос?» — невольно подумалось мне.

Вдруг за своей спиной я услышал осторожное: тук-тук.

Я вздрогнул, повернул голову, осмотрелся. Никого. Только где-то в камышах «ревет бык», квакают лягушки да тоненьким голосом блеет в голубом небе бекас.

И снова: тук-тук! Так и хочется спросить: «Кто там? Войдите!»

И все же я молчу, чтобы не отпугнуть того, кто стучится в мою воображаемую дверь.

— Тук-тук-тук! — все настойчивее звучит за спиной.

Не орел ли на скале, не ветер ли играет сломанным сучком? Нет, кажется, это стучит мое собственное сердце.

А солнце припекает все сильнее. Надо бы вслед за березками спуститься под откос. Там — вода… Пей вволю.

— Тук-тук!

Снова оглядываюсь. Почти рядом на березке сидит пестрый дятел и деловито долбит белую кору. Зачем? Подкрадываюсь ближе. Дятел вокруг ствола уже сделал множество пробоин. «Ага, — думаю, — окольцовывает, замечает дерево».

Из свежей пробоины брызнул березовый сок, как слеза, покатился вниз по стволу. Дятел слизывал, пил хрустальный сок. Я глотал слюнки. Ах ты, хитрец! Счастливец!

Я тоже потом припал губами к белоствольной березке.

В этот солнечный день я впервые попробовал березового соку. Он пах всеми ароматами весны и был необыкновенно вкусен.