Кто мог претендовать на пост генерального секретаря?

Должности второго секретаря ЦК не существовало, но второй человек в партии был почти всегда. В последний брежневский год им стал Юрий Владимирович Андропов. Он занял кабинет на пятом этаже в первом подъезде основного здания ЦК, то есть на одном этаже с Брежневым, и в отсутствие Леонида Ильича вел заседания политбюро и Секретариата ЦК. Потому никто и не сомневался в том, что Андропов сменит Брежнева.

Точно так же Константин Устинович Черненко держал в руках все нити управления, когда Андропов оказался в больнице, откуда уже не вышел. Конечно, многие считали, что Черненко и по своим данным, и по состоянию здоровья не годится в лидеры государства. Но таков был механизм советской власти, что после смерти Андропова больше всего шансов имелось у Черненко. Он и стал генеральным.

С Горбачевым ситуация складывалась сложнее.

В последние два месяца жизни Черненко, который с трудом покидал больничную палату, Горбачев уже фактически руководил текущими делами страны. Он вел заседания политбюро и Секретариата ЦК. Он и считался кандидатом номер один.

Но Михаил Сергеевич, который сравнительно недавно перебрался в Москву из Ставрополя, не обрел еще той аппаратной силы и влияния, какими обладали Андропов при Брежневе или Черненко при Андропове. К тому же некоторые старшие по возрасту и опыту члены политбюро Михаила Сергеевича, мягко говоря, недолюбливали.

В марте 1985 года Горбачеву позарез необходим был союзник среди старой гвардии, который в момент решающего голосования сразу же выдвинет его кандидатуру. Спорить на заседаниях политбюро не принято… Словом, кто-то из сильных мира сего должен прийти ему на помощь. Иначе кресло достанется другому.

Но кому? Кто претендовал на кресло генерального?

Назывались разные имена. Обычно фигурируют трое влиятельных членов политбюро – секретарь ЦК по оборонному комплексу Григорий Васильевич Романов, партийный хозяин Москвы Виктор Васильевич Гришин и глава Украины Владимир Васильевич Щербицкий.

Романов долго руководил родным Ленинградом, пока Андропов в 1983 году не перевел его в Москву. С появлением Григория Васильевича в руководстве партией возник человек, который со временем мог претендовать на большее. Хотя бы в силу возраста перед Романовым открывались известные перспективы – помимо Горбачева остальные были минимум на десять лет старше и давно пересекли пенсионный рубеж. Тем более что Романов представлял крупную партийную организацию и ведал промышленностью, а не селом, как Горбачев.

Потому Григорий Васильевич и не вызывал теплых чувств у товарищей по совместной борьбе за идеалы развитого социализма. Перевод в Москву стал для Романова роковым. Москвичи встретили его настороженно. Других влиятельных выходцев из Ленинграда в ЦК и в правительстве после смерти многолетнего главы правительства Алексея Николаевича Косыгина не осталось. Романов оказался в изоляции и без своей команды, держался особняком.

Первый секретарь Московского горкома КПСС В.В. Гришин во главе делегации, отправляющейся в Варшаву для участия в праздновании 40-летия освобождения города от фашистских захватчиков. 15 января 1985

[ТАСС]

Секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко выступает на трибуне с докладом «Сверяясь с Лениным, действуя по-ленински». 22 апреля 1981

[ТАСС]

В день смерти Черненко Григорий Васильевич отдыхал в Паланге, в Литве, дышал свежим морским воздухом. Он спешно вернулся в столицу. Но у него не было шансов.

Что касается Гришина, о котором чаще всего говорят, то в реальности никто точно не знает, действительно ли Виктор Васильевич рвался к высшей власти? Возможно, он прикидывал свои шансы как многолетний руководитель самой крупной партийной организации страны… Но Михаил Сергеевич точно считал своим соперником Гришина.

Не любил московского секретаря и Андропов. Пока Брежнев был здоров, Юрий Владимирович держал свои чувства при себе. Когда настало время делить власть, Гришин стал лишним. Проще всего оказалось испортить репутацию Гришина, разоблачая столичную торговую мафию.

Московский партийный аппарат, выведенный из зоны критики, не был готов к начальственному недовольству, а тут еще и газеты начали писать о бедственном состоянии социально-бытовой сферы в столице. Гришин возмущался: «Газеты и журналы нагнетали атмосферу недовольства людей положением в Москве, подвергали необоснованной критике все, что было сделано и делалось для развития экономики столицы». На самом деле журналистам впервые разрешили откровенно писать о столичных недостатках.

Орудием борьбы с Гришиным избрали железного Егора Лигачева, которого Андропов перевел из Томска и утвердил главным кадровиком. Московский секретарь сразу почувствовал хватку нового руководителя отдела организационно-партийной работы ЦК.

В начале 1984 года к Гришину пришел первый секретарь Киевского райкома партии и встревоженно рассказал, что у него в райкоме побывал Лигачев. Устроил разнос, заявив, что москвичи «зазнались, работают плохо, даже снег с улиц города убирать не умеют; они заелись, и им надо поучиться работе у сибиряков». Это был настораживающий сигнал. По собственной инициативе Лигачев на такие резкие слова ни за что бы не решился – еще недавно секретари столичных райкомов считались неприкасаемыми, сотрудникам ЦК рекомендовалось в столичные дела не вмешиваться. К 11 марта 1985 года Гришина фактически вывели из игры.

Еще один влиятельный член политбюро – хозяин Украины Щербицкий – находился в Соединенных Штатах. Владимир Васильевич отправился за океан во главе делегации Верховного Совета СССР.

Председатель окружной избирательной комиссии Куйбышевского избирательного округа по выборам в Совет Союза ВС СССР Ю.И. Калинин вручает генеральному секретарю ЦК КПСС К.У. Черненко удостоверение об избрании депутатом ВС СССР одиннадцатого созыва. 7 июля 1984

[ТАСС]

В Вашингтоне Щербицкого принял президент Рональд Рейган, но разговор носил формальный характер. Отличился во время визита заведующий отделом пропаганды ЦК Борис Иванович Стукалин. Он вознамерился дать отпор империалистам и в Конгрессе США с упреком заявил, что в Америке еще встречаются таблички с надписью «неграм и евреям вход запрещен». Американцы попросили советского гостя назвать хотя бы одно место, где висит такая табличка. Стукалин не смог. Вышел конфуз.

Из Москвы членам делегации сообщили о смерти генерального секретаря. На решающее заседание политбюро, где избирали нового хозяина страны, Щербицкий не поспевал. А если бы он прилетел в Москву, получился бы результат иным?

Владимир Васильевич распоряжался голосами членов ЦК от Украины, которым предстояло голосовать на пленуме; это была большая делегация. Но после смерти Брежнева, который ему симпатизировал, у самого Щербицкого в Москве союзников не осталось. Разговоры о его возможном переезде в столицу вызывали настороженность: выходцев с Украины московские аппаратчики опасались.

А.А. Громыко на даче. 1986

[РГАКФД]

Щербицкий знал эти настроения и старался их учитывать, спрашивал своих помощников:

– Ну, а что там по этому поводу думают «московские бояре»?

«Московские бояре» предпочитали, чтобы он оставался в Киеве.

Так как же развивались события 11 марта 1985 года?

Когда началось заседание политбюро, академик Евгений Иванович Чазов, руководитель 4-го главного управления при Министерстве здравоохранения СССР (кремлевская медицина) огласил заключение о смерти Черненко.

А после него слово неожиданно взял первый заместитель главы правительства и министр иностранных дел Громыко:

– Конечно, все мы удручены уходом из жизни Константина Устиновича Черненко. Но какие бы чувства нас ни охватывали, мы должны смотреть в будущее, и ни на йоту нас не должен покидать исторический оптимизм, вера в правоту нашей теории и практики. Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор…

Громыко произнес настоящий панегирик будущему генсеку. Этого оказалось достаточно: в политбюро не было принято спорить.

Андрея Андреевича поддержал председатель КГБ Чебриков:

– Я, конечно, советовался с моими товарищами по работе. Ведомство у нас такое, которое хорошо должно знать не только внешнеполитические проблемы, но и проблемы внутреннего, социального характера. Так вот, с учетом этих обстоятельств чекисты поручили мне назвать кандидатуру товарища Горбачева Михаила Сергеевича на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива – это и голос народа.

Другие кандидатуры и не предлагались. Никто против не высказался, хотя за столом сидели и люди, не желавшие видеть Горбачева главой партии. Члены политбюро единодушно проголосовали за Михаила Сергеевича.

В пять вечера собрали пленум ЦК. Горбачева избрали генеральным секретарем. Под аплодисменты.

Андрей Андреевич Громыко вскоре покинул Министерство иностранных дел и получил почетный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть формально стал президентом страны. Эта должность чудесно увенчала его блистательную карьеру.

Но теперь мы знаем, что в те годы, на сломе эпох, Громыко намеревался сам возглавить страну. Еще после смерти Андропова, в начале февраля 1984 года, Андрей Андреевич примеривался к посту генерального секретаря ЦК.

Что же помешало? Или, точнее, кто?

Тогдашний министр обороны маршал Дмитрий Федорович Устинов рассказывал главному кремлевскому медику академику Чазову, как после ухода Андропова решали, кому стать генсеком:

– Мы встретились вчетвером – я, Тихонов, Громыко и Черненко. Когда началось обсуждение, почувствовал, что на это место претендует Громыко, которого мог поддержать Тихонов. Ты сам понимаешь, что ставить его на это место нельзя. Знаешь его характер. Видя такую ситуацию, я предложил кандидатуру Черненко, и все со мной согласились.

Секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко в рабочем кабинете. 12 марта 1979

[ТАСС]

Упомянутый Устиновым член политбюро Николай Александрович Тихонов руководил союзным правительством после Косыгина.

А вот еще одно свидетельство. Сменивший Чебрикова на посту председателя КГБ Владимир Александрович Крючков вспоминал, как в январе 1988 года ему присвоили звание генерала армии. Подписал указ Громыко как председатель Президиума Верховного Совета. Он сам позвонил Крючкову, поздравил. Завязался разговор.

Громыко рассказал председателю Комитета госбезопасности:

– В 1985 году, после смерти Черненко, товарищи предлагали мне сосредоточиться на работе в партии и дать согласие занять пост генерального секретаря ЦК КПСС.

Так почему же Андрей Андреевич, когда решалась судьба страны, не стал главой партии?

Председатель СМ СССР Н.А. Тихонов во время встречи на аэродроме. 19 июня 1985

[ТАСС]

Для того чтобы найти правильный ответ, нужно понять не только, какую роль он на протяжении десятилетий играл в истории государства, но и каким он был, чего хотел и к чему стремился в жизни.

Внешняя политика и дипломатия кажутся делом, которым могут заниматься лишь избранные, и судить о внешней политике тоже имеют право только те, кто посвящен в дипломатические таинства…

Юноше, мечтающему стать министром иностранных дел, смело надо брать за образец Андрея Андреевича Громыко. Аспирант-аграрий из Белоруссии приехал в Москву, его взяли на дипломатическую службу, сразу же направили на работу в Соединенные Штаты. Он быстро стал послом, заместителем министра, первым заместителем, министром. Счастливчик!

Но это одна сторона его жизни. Была и другая, о которой загодя следует узнать всякому, кто желает в министры. Вот эпизод реальной жизни. Громыко пришел к первому секретарю ЦК и главе правительства Никите Сергеевичу Хрущеву докладывать свои соображения. Надел очки и стал читать подготовленную министерством записку.

Председатель КГБ В.А. Крючков на IV съезде ВС СССР. 22 декабря 1990

[ТАСС]

Хрущев нетерпеливо прервал министра:

– Погоди, ты вот послушай, что я сейчас скажу. Если совпадет с тем, что у тебя написано, хорошо. Не совпадет – выбрось свою записку в корзину.

И выбросил Громыко в корзину все, что долго готовил со своим аппаратом, и покорно слушал первого секретаря, который министра иностранных дел ни в грош не ставил. В отставку Громыко не подал, потому что понимал: хочешь сделать карьеру, на начальство не обижайся.

Однажды, возвращаясь из зарубежной командировки, министр, пребывая в ностальгическом настроении, рассказал подчиненным, что он с тринадцати лет ходил с отцом на заготовку леса. Иногда сплавлял плоты по реке. Надо было, балансируя на скользких бревнах, разгребать заторы. Один неточный шаг – и упал в воду. А бревна как будто старались подмять сплавщика под себя. Отличная тренировка для дипломата, заключил министр.

Андрей Андреевич пробыл на посту министра иностранных дел двадцать восемь лет, поставив абсолютный рекорд для советского времени.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко во время выступления на XXVII съезде КПСС. 26 февраля 1986

[ТАСС]

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко и государственный секретарь США Дж. Шульц в Нью-Йорке. 27 сентября 1984

[ТАСС]

Но Громыко сразу сказал, что ему нужен Суходрев. А Картер своего переводчика отпустил. Сели за стол. Суходрев рассказывал, какое разочарование испытал. На обед – салат, гамбургер и жареная картошка. Никакого спиртного, из напитков только кока-кола. Он с грустью подумал о том, как наслаждаются сейчас остальные дипломаты в советском посольстве, где по случаю приезда министра иностранных дел устраивались настоящие пиры.

– Но не зря же его называли «господином Нет», – напомнил я Александру Бессмертных.

– Такова была дипломатия тех лет, – ответил он. – Министры того времени мало чем отличались друг от друга. Холодная война весьма ограничивала дипломатию как таковую, ведь главным достоинством дипломатов считалось умение говорить «нет». Поэтому наиболее популярная в те времена резолюция на документе – «оставить без ответа», то есть превыше всего ценились осторожность и умение вообще не занимать никакой позиции.

Это точно сформулировал бывший член политбюро и секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев.

Вспоминая Громыко, он сказал мне:

– Он выбрал формулу выживания – слово «нет». Люди гибнут на слове «да». Сказав «нет», не пропадешь.

Энергия, редкая работоспособность, блестящая память, настойчивость – все это помогло Громыко стать министром. Он умело скрывал свои намерения и настроения. Лишь в редчайших случаях чувства брали у него верх над разумом. Были люди, которые выводили Громыко из себя.

Известный дипломат Валентин Михайлович Фалин вспоминал, как британский министр иностранных дел Джордж Браун попытался установить с коллегой неформальные отношения и во время завтрака обратился к Громыко самым непринужденным образом:

– Андрушка!

Громыко поправил его холодным тоном:

– Если хотите обратиться ко мне неофициально и одновременно вежливо, то надо говорить «Андрей Андреевич».

Тот, ясное дело, не осилил имени-отчества. Но нелюбовь Громыко к англичанину усилилась, все попытки британского министра наладить отношения пошли насмарку. Англичанам вообще трудно приходилось с Громыко.

Другой британский министр Алек Дуглас-Хьюм даже как-то попытался остановить Громыко словами, что он прекрасно знает содержание последних передовиц «Правды» и нет особого смысла тратить драгоценное время на их пересказ. Но Громыко продолжал пространно разглагольствовать о миролюбивом духе советской внешней политики. Дуглас-Хьюм предложил объявить перерыв. Потом министры встретились вдвоем, и только тогда беседа приобрела более деловой характер.

Попасть в кабинет Громыко на седьмом этаже высотного здания на Смоленской площади было невероятно трудно. В последние брежневские годы он стал человеком, чье слово значило очень многое – и уже не только в международных делах. Громыко превратился в небожителя. Рядовые сотрудники министерства видели Андрея Андреевича только на портретах, которые по праздникам носили по Красной площади.

Громыко жил по раз и навсегда заведенному порядку. И в его расписании находилось место для всего, что он хотел сделать. К приезду министра, рассказывал посол Ростислав Александрович Сергеев, работавший в его аппарате, помощники подбирали и клали на стол самые важные телеграммы и сообщения, поступившие за ночь из посольств и других ведомств, а также из ТАСС, где специальная группа готовила обзоры иностранной печати для руководителей страны.

Здание Министерства иностранных дел. 23 апреля 2021

[ТАСС]

Он трудился на Смоленской площади до восьми-девяти вечера, потом ехал домой и продолжал работать. Его квартира находилась сначала на улице Горького около площади Маяковского, позднее в районе Пушкинской площади и затем на улице Станиславского.

– В роли помощника в последний раз за день я приезжал к нему домой уже за полночь, чтобы забрать просмотренные им документы, – рассказывал Александр Бессмертных. – Он был типичный трудоголик, работяга. Трудился до двенадцати, до часу ночи.

Громыко высоко ценил подготовительную работу – подбор материалов к переговорам, считал, что все это необходимо проделать самому, дабы быть на высоте в момент переговоров. Министр не чурался черновой работы, поэтому часто брал верх над менее подготовленным и менее опытным дипломатом. Он не допускал импровизаций в дипломатии. Во время холодной войны импровизация была опасным делом.

Природа наградила его крепким здоровьем, что позволяло выдерживать огромные перегрузки, особенно во время зарубежных визитов. В дни заседаний сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке он в день проводил несколько встреч с министрами иностранных дел разных государств. Всегда был собран и готов к дискуссии.

Олег Трояновский:

Когда я был назначен представителем в Совет Безопасности ООН, Громыко мне советовал не ввязываться в перебранки на заседаниях совета: СССР – великая держава, каждое слово должно быть взвешено.

Он хотел иметь дело только с крупными государствами, но он принимал всех, кто к нему просился, никому не отказывал. Он понимал, что у многих министров нет другой возможности поговорить с советским министром.

Во время сессии Генеральной Ассамблеи иорданцы просили о беседе с королем Хусейном. Громыко ехать к нему не хотелось. А король по этикету не может ехать к министру. Я уговорил его только тем, что напомнил, как в Тегеране Сталин все-таки поехал с визитом к иранскому шаху. Громыко согласился.

Назад когда ехали, он говорит:

– Какие роскошные у него апартаменты. Наверное, долларов сто в день.

Я удивился его представлениям о ценах:

– Тысяча долларов в день. И то, наверное, мало.

Чувство долга у Громыко было невероятное. Однажды во время выступления в ООН у него случился обморок. Министр просто перегрелся. В Нью-Йорке стояла жара, а Андрей Андреевич одевался тепло. Мощных кондиционеров тогда еще не существовало. Охранники буквально унесли его из зала заседаний. Министр пришел в себя и, несмотря на возражения помощников, вернулся в зал и завершил выступление. Ему устроили овацию.

Иногда переговоры приходилось вести в трудных условиях.

Андрей Андреевич вспоминал, как в очередной раз прилетел в Париж:

А.А. Громыко в рабочем кабинете. 10 января 1987

[ТАСС]

На мировом рынке повысились цены на нефть, и во Франции началась активная кампания за экономию топлива. Инициатором ее выступил сам президент. Дело дошло до того, что он распорядился даже Елисейский дворец отапливать дровами.

В замке Рамбуйе, где проходили советско-французские переговоры, запылали все камины. Однако то ли потому, что ими давно не пользовались, то ли по неопытности тех, кому это поручалось, камины сильно чадили. Весь замок заполнял едкий дым, что вынуждало постоянно открывать окна и двери в сад, а ведь встреча происходила в декабре.

Кончилось все это тем, что некоторым членам французской делегации, в том числе и министру иностранных дел Сованьяргу, стало просто нехорошо. К вечеру эксперимент с каминами прекратили. Пришлось включить батареи, что обеспечило более подходящие условия для продолжения работы.

В один из январских дней 1977 года министр позвонил своему заместителю Владимиру Семеновичу Семенову. Пожаловался:

– Во время церемонии под юпитерами стоял и думал, что выдержу. Но не выдержал и потерял сознание. Обморок. Товарищи поддержали… Врачи сказали, что надо отдохнуть в Барвихе. У меня переутомление было. Глотал таблетки. Я люблю работу, но со сном не получается. Три года назад решил проявить характер: ни одной таблетки снотворных. И не пил. Но, оказывается, это все-таки надо!

Через десять дней министр опять соединился со своим заместителем. Андрей Андреевич стоял на пороге семидесятилетия. Семенов записал в дневнике:

В мембране телефона усталый и чуть сбитый голос. Сказал, что врачи приказали после партконференции в МИД сдать кровь и уложили в больницу. «Накануне у меня был приступ стенокардии, была боль, я не знал, что надо снимать и как, все терпел и вытерпел… Я думал: главное интеллект, а оказалось – сильнее то, что ниже головы». Он, конечно, болен – и очень. «Переутомление». А в сердце холод и тоска.

Разговор был не только душевный, а просто крик души. Дескать, отшумела шумная и буйная, а теперь койку береги. «Еще пару недель здесь подержат – ЭКГ получше, врачи даже повеселели, через неделю пускать будут гулять, а сейчас по комнате только».

Собеседник министра Владимир Семенович Семенов, одаренный и образованный человек, был поклонником современного искусства, покупал его, коллекционировал. В политике он стоял на очень жестких позициях, а в искусстве ценил настоящих мастеров, презирал правоверных конъюнктурщиков.

Запись в дневнике Семенова 7 апреля 1968 года:

Сегодня у нас появилась «обнаженная» Сарры Дмитриевны Лебедевой. Очень приятная, по-античному пластичная вещь малой формы… Лебедеву представили мне на выставке как одного из крупнейших скульпторов нашего времени. Скульптурой я тогда не интересовался, поэтому, сделав заинтересованное лицо, от дальнейшего знакомства уклонился.

Как это жаль! Она нуждалась в поддержке, живая, полупризнанная и полугонимая бандой рвачей Вучетича. А я мог бы ей помочь словом, да и делом, но прошел мимо, несмотря на оценки людей, знающих толк в искусстве. Как много среди нас, людей, считающихся интеллигентами, людей полуинтеллигентных, полуневежественных. Вроде меня! И жалко, и совестно!

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на XXXIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 29 сентября 1978

[ТАСС]

Министр тоже интересовался живописью.

Эмилия Андреевна Громыко-Пирадова писала об отце:

Он высоко ценил художников итальянского Возрождения и русскую классическую живописную школу, особенно передвижников. Еще папа любил собирать картины. Раньше картины русских художников можно было купить в комиссионном антикварном магазине, который находился на Арбате. Потом этот магазин закрыли. Иногда удавалось купить картину из распродававшегося собрания какого-нибудь коллекционера или в художественных салонах. С годами картины дорожали. Папа покупал их все реже и реже.

А потом покупки и вовсе прекратились. Картины, собранные папой, свидетельствуют о его вкусе, о потребности приобщиться к прекрасному. Он лично был знаком с некоторыми художниками, скульпторами, искусствоведами, много раз встречался с ними. В беседах с ними папа отдыхал.

Заместитель министра иностранных дел, чрезвычайный и полномочный посол СССР в ФРГ В.С. Семенов. 12 ноября 1978

[ТАСС]

Андрей Андреевич внешне держался очень сурово. Помощников и заместителей называл только по фамилии, даже если работал с ними не один десяток лет. Никого не звал по имени-отчеству. За исключением членов политбюро – они друг к другу обращались по имени. Наверное, в нем это сохранилось со старых времен, но для его ближайших помощников это было не очень приятно.

Один из них как-то заметил:

– Наверное, он даже не знает, как меня зовут.

Посол Ростислав Александрович Сергеев, который работал в аппарате министра, говорил, что самые обидные выражения из лексикона Громыко – это «тюфяк», «шляпа», «странный человек», «упрямый человек» – если кто-то возражал.

Когда с ним спорили, Громыко мог рассердиться:

– Если вы не хотите выполнять мое поручение, за вас это сделают другие.

Но вспышки гнева бывали непродолжительными и часто не влияли на отношение к сотруднику. Известный дипломат Юлий Александрович Квицинский вспоминал:

Министр, надо ему отдать должное, умел ругаться самым обидным образом. Однажды он довел меня почти до слез, объявив ошибочной и неприемлемой формулировку преамбулы соглашения, хотя сам утвердил эту формулировку, но теперь забыл об этом. Я молча встал и вышел из кабинета министра. Через некоторое время мне сказали, что министр вызывает меня вновь. Я попросил передать, что не пойду и прошу меня от дальнейшего участия в переговорах освободить.

Тогда пришел старший помощник В.Г. Макаров, который уговорил меня не делать глупостей. Когда я вернулся, министр встретил меня ворчанием, из которого можно было разобрать такие слова, как «не работник, а красная девица», «слова ему нельзя сказать». Но браниться перестал.

Юлия Квицинского ценили в министерстве. Помню, как в конце семидесятых в дружеских компаниях на него смотрели как на будущего министра. Квицинский стал первым заместителем министра иностранных дел СССР, но сменилась эпоха, и в новой России он покинул высотное здание на Смоленской площади. Однако нисколько не утратил уверенности в себе, очень интересно рассказывал мне об искусстве дипломатии. В 1997 году Квицинский вернулся на дипломатическую службу и поехал послом в Норвегию…

Андрей Андреевич Громыко не был злым. Нагрубив, иногда на следующий день извинялся. Все большие советские начальники отличались взбалмошностью и ругливостью, но Громыко все-таки не часто давал себе волю и – главное – не проявлял мстительности и злопамятности. Не унижал и не топтал своих подчиненных.

Борис Леонидович Колоколов, заведовавший протокольным отделом МИД, вспоминал, как Громыко поручил своей жене Лидии Дмитриевне сказать, что строгость министра – это необходимость, но «он хотел бы, чтобы я не перегружал сердце эмоциями, и что дела у меня идут вполне нормально». Со временем Колоколов станет заместителем министра.

«На коллегии МИДа, – вспоминал известный дипломат Игорь Федорович Максимычев, – утверждалась моя кандидатура на должность советника по культуре посольства в ФРГ. Меня в который раз поразила дружелюбная, почти семейная обстановка на коллегии (что, правда, не мешало особо сервильным сотрудникам “ловить на лету” пожелания министра). Громыко предложил мне встать, внимательно посмотрел на меня, но не задал ни одного вопроса. Было такое впечатление, что он знал меня по имени и просто хотел сверить свое впечатление с тем, что ему было обо мне известно».

Заместитель министра иностранных дел, посол СССР в ФРГ Ю.А. Квицинский на XIX Всесоюзной конференции КПСС. 1 июля 1988

[ТАСС]

Павел Семенович Акопов, который работал в посольстве в Египте, вспоминал, что Громыко уважал тех, кто умел за себя постоять и не трусил. Во время октябрьской войны 1973 года на Ближнем Востоке министр постоянно звонил в Каир – в посольстве установили аппарат закрытой связи с Москвой.

Послом в Египте был Владимир Михайлович Виноградов. Президент Египта Анвар аль-Садат обычно принимал его ночью. В один из вечеров Громыко искал Виноградова, звонил каждые полчаса, а тот все никак не возвращался от Садата.

В какой-то момент Громыко не выдержал и сказал Акопову:

– Вы писать можете? Берите ручку и бумагу.

И стал диктовать:

– Передайте Садату, что у нас появилась информация о том, что англичане…

А дальше Громыко что-то говорит, а Акопов никак не может разобрать. Он несколько раз переспросил.

Громыко вышел из себя и стал кричать:

– Вы что, глухой?

Акопов набрался нахальства и сказал:

– Андрей Андреевич, этот телефон не терпит крика.

Министр успокоился и стал говорить, отчетливо произнося каждое слово.

Впрочем, подчиненные Громыко чаще завоевывали его симпатии более традиционными способами. Павел Акопов вспоминал, как министр прилетел в Каир. В отсутствие посла Акопов остался временным поверенным в делах. Громыко пригласил его вечером на ужин. Акопов от волнения ни слова не мог вымолвить, но сообразил, что ему делать, и стал ссылаться на книгу Громыко «Экспорт американского капитала».

«И вдруг я посмотрел в его глаза, – записал Акопов. – Они засияли, он стал каким-то добрым, мягким. Представьте себе, я никогда его таким не видел. Я почувствовал, что попал в точку».

Андрей Андреевич был, может быть, единственным членом политбюро, который ценил и уважал талантливых и образованных людей, отмечал Валентин Фалин. Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу тоже нравились некоторые интеллектуалы, но чисто утилитарно – они ему писали речи и книги. Андрей Андреевич таких людей продвигал и по служебной лестнице.

При Громыко карьерные дипломаты превратились в спаянное братство. И они очень гордились своей принадлежностью к корпорации.

По воспоминаниям Юлия Квицинского, в пятидесятые годы работать за границей мало кто стремился: «В то время было достаточно сказать, что кто-либо из твоих родителей когда-то работал за границей, и прием в комсомол автоматически откладывался до выяснения обстоятельств. Спецлагеря были полны всякого рода шпионов самых немыслимых разведок… Всякий разумный человек, завидев подле себя иностранца, старался поскорее удалиться от него, по возможности не сказав ни слова».

В брежневские годы престиж дипломатической службы высоко поднялся. Советские чиновники оценили преимущества буржуазного образа жизни. Если раньше в МИД сбагривали ненужных, то теперь на загранработу пристраивали близких людей.

Квицинский: «Широко распространилась практика направления на работу за границу и быстрого продвижения по службе детей высокопоставленных родителей. Все это мешало нормальному росту и перемещениям кадрового дипломатического состава, вызывало у одних недовольство и чувство бессмысленности честной, прилежной службы, у других порождало желание не бежать вместе со всеми по беговой дорожке, а попробовать прийти к финишу, рванув поперек стадиона: уйти на работу в ЦК КПСС хотя бы младшим референтом с тем, чтобы через пару лет вернуться на дипломатическую службу в должности советника, жениться на чьей-либо дочке, изловчиться поднести кому-либо из руководителей крупный подарок».

Андрей Андреевич воспитал целую школу переговорщиков, которые проявили себя умелыми профессионалами в этом самом трудном для дипломата деле. Участвовать в переговорах, когда их вел Громыко, было хорошей школой. Более молодые дипломаты записывали за своим министром успешные ходы и удачные, эффектные формулировки. Он умело выторговывал серьезные уступки в обмен на незначительные. Пользовался нетерпением своих партнеров и вытягивал из них согласие. Он никуда не торопился, как бы исходя из того, что всегда будет министром.

Громыко был бесконечно терпелив. Он старался измотать противника, торгуясь по каждому поводу, и, только убедившись, что лимон выжат до конца, переходил к следующему вопросу. Он накапливал второстепенные выигрыши, пока они не складывались в крупный успех.

Громыко никогда не снимал маску в том мире, где каждый взгляд, каждое слово улавливались и анализировались. Но как только он оказывался в кругу близких сотрудников или семьи, то превращался в иного человека.

Он проявлял неприхотливость в еде. Любил чай с сушками и вареньем, гречневую кашу. Предпочитал темные и серые костюмы. Андрей Андреевич был аскетичен в быту и слыл страстным борцом с курением и алкоголизмом. Практически не пил, рассказывал близким, что в детстве в Белоруссии хлебнул спирта, страшно отравился и с тех пор не выносит алкоголя. На официальных приемах держал в руке фужер или рюмку, но отхлебывал чисто символически. На своем юбилее первым делом попросил гостей тостов не произносить.

А курения и вовсе не признавал. Вдруг на старой фотографии – еще тех времен, когда он служил послом в США, помощники увидели его затягивающимся сигаретой. Они радостно положили снимок ему на стол. Министр смутился, он скрывал, что когда-то и сам баловался табаком.

Его дочь Эмилия Громыко-Пирадова вспоминала: «Появлялось вино только тогда, когда приходили гости. Только один праздник встречали с вином. Это был Новый год. И то помню, что один Новый год мы встречали со сладкой водой, кажется, клюквенным морсом, так как все мы просто забыли купить вино или шампанское».

Он следил за собой, делал упражнения с гантелями, много гулял – обязательно проходил десять километров в день. В отпуске плавал и заносил в специальную тетрадочку, сколько проплыл.

В Нью-Йорке, когда он приезжал осенью на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, сотрудникам представительства приходилось сопровождать его на прогулке. Вся дипломатическая молодежь от этих прогулок стонала – пройти десять километров вместе с министром оказывалось тяжким делом. После прогулки устраивалась трапеза. Все хотели выпить, но Громыко выпивок не одобрял. Тогда посол в США Анатолий Федорович Добрынин брал на себя инициативу и говорил:

– Андрей Андреевич, может быть, пригубим что-нибудь для поднятия духа?

Если Громыко не реагировал на слова Добрынина, выпивка отменялась. Иногда Громыко говорил:

– Я не буду. А кто хочет, может выпить.

Расторопные официантки ставили на стол бутылки с водкой и вином.

Министр снисходительно относился к увлечению горячительными напитками только в том случае, если ценил дипломата. На узком совещании в январе 1977 года он сокрушался:

– Есть вопрос идейно-воспитательной работы. В 1976 году восемнадцать работников отозваны из-за рубежа. В основном потому, что были дружны с бутылкой. Я не врач, не намерен доказывать вред алкоголя. Если человек теряет голову от рюмки, он не годится в дипломаты.

На внутриминистерских мероприятиях Громыко редко говорил по написанному тексту, чаще ему было достаточно заметок, сделанных синим карандашом.

Вот какие советы он дал сыну, отправляя его на работу за границу:

– На приемах не пей. Дипломат копает себе могилу рюмкой. Не выпячивайся, будь скромнее. Старайся больше слушать, чем говорить. Важно слышать не себя, а собеседника. Если не уверен, что надо говорить, лучше промолчи. И еще – не заводи дружбу с иностранцами. Политикам и дипломатам это обуза.

Он и сам следовал собственным правилам. Держал язык за зубами не только в разговорах с иностранцами.

Его дочь свидетельствует:

В домашней обстановке папа за столом никогда не сидел на месте хозяина (в торце) и не вел себя как хозяин. Хозяйкой стола была мама… Единственный человек, который вел себя тише других и говорил меньше других, был мой папа… Но это не означало, что он не принимал участия в разговоре. Нет. Просто ему нравилось слушать других людей, да он и умел, и хотел слушать других людей. А когда ему было что сказать, он говорил, отнюдь не считая, что все сидящие за столом должны его слушать и соглашаться с ним. Мне лично очень нравилось слушать папу. Я слушала его, открыв рот.

Папа не любил, когда кто-либо заводил разговор о политике, хмурился и переводил беседу на другую тему. А если ему задавали вопрос, касающийся политики, он говорил: «Задайте мне вопрос полегче», – и сдержанно улыбался…

* * *

Зачем автор взялся за эту книгу?

Казалось бы, Андрей Андреевич не забыт и не обижен вниманием. Видные дипломаты, его коллеги, помощники и подчиненные, выпуская мемуары, как правило, с удовольствием вспоминают годы совместной работы, описывают встречи с Громыко. Его дети, к счастью, оставили воспоминания, что позволяет увидеть министра не только в официальном интерьере. Его внуки хранят память о дедушке.

Но Громыко явно недооценен отечественной историографией. Он только кажется простой и однозначной фигурой, чьи движения на политическом поле ясны и понятны. Он был прямым участником важнейших мировых событий на протяжении четырех с лишним десятилетий. От его позиции зависело очень многое. Его вклад в решение сложнейших проблем еще не осмыслен и не оценен.

По просьбе Министерства иностранных дел России несколько лет подряд автор этой книги на Высших дипломатических курсах для ответственных сотрудников, отправляемых на загранработу в качестве послов, постпредов, советников-посланников и генеральных консулов, рассказывал о наших выдающихся дипломатах, в том числе, разумеется, и об Андрее Андреевиче Громыко.

Выяснилось, что даже опытные дипломаты не так уж много знают о человеке, который двадцать восемь лет был министром иностранных дел. А ведь его опыт интересен и полезен сегодняшней дипломатии. Но автор взялся за работу не только для того, чтобы напомнить, что сделал Громыко для внешней политики.

Андрей Андреевич в позднесоветские времена входил в узкий круг тех, кто принимал ключевые решения, влиявшие на жизнь всей нашей страны. Его вес и влияние в Кремле определялись не только членством в политбюро. Громыко ценили, к нему прислушивались, его мнение учитывали руководители государства, прежде всего генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, который восемнадцать лет руководил страной.

Многого мы просто не знали. Понятно, в чем польза тайной дипломатии: переговоры, как грибы, любят темноту. Сегодня, когда нам стали известны и многие новые документы, рассекреченные и преданные гласности, и свидетельства участников событий того времени, необходимо новым взглядом увидеть и оценить роль Андрея Андреевича Громыко в жизни нашей страны. Анализ сделанного Громыко помогает и точнее понять, как и почему принимались ключевые стратегические решения, определившие судьбу государства.

В 1938 году в журнале «Вопросы экономики» Громыко опубликовал статью, посвященную 90-летию «Манифеста Коммунистической партии», на следующий год журнал поместил его статью о книге Ленина «Развитие капитализма в России».

В конце 1938 года Громыко некоторое время исполнял обязанности ученого секретаря института – после ареста его предшественника. В этой должности его сменил другой будущий министр иностранных дел Дмитрий Трофимович Шепилов, который до того трудился на Старой площади в аппарате ЦК партии.

В двадцать восемь дет Шепилов стал заместителем заведующего сектором науки сельскохозяйственного отдела ЦК. Вскоре сектор передали в состав отдела науки ЦК. Однако в ЦК он проработал недолго. Арестовали и посадили заведующего отделом науки Карла Яновича Баумана, недавнего кандидата в члены политбюро и секретаря ЦК (он умрет в тюрьме). Аппарат отдела разогнали.

Шепилова назначили ученым секретарем и заведующим сектором в Институте экономики Академии наук, где работал Андрей Андреевич. Громыко вскоре взяли в Наркомат иностранных дел. Шепилов остался заниматься наукой. Почти на два десятилетия их судьбы разошлись. А когда они встретятся в Министерстве иностранных дел, то Андрея Андреевича это совсем не порадует…

Президент Академии наук СССР Владимир Леонтьевич Комаров, известный ботаник и географ, предлагал молодому Громыко пост ученого секретаря всего Дальневосточного филиала Академии наук. Но Андрей Андреевич благоразумно отказался перебираться во Владивосток. И не прогадал. В начале 1939 года его вызвали в комиссию ЦК, подбиравшую кадры для Наркомата иностранных дел.

Громыко уже трудился в Наркомате иностранных дел, когда 23 августа Сталин заключил с нацистской Германией, то есть со смертельно опасным врагом, договор о ненападении (плюс секретный дополнительный протокол), а через месяц, 29 сентября, договор о дружбе (!) и границе (плюс секретные дополнительные протоколы).

Почему вождь предварительно сменил наркома иностранных дел?

Не стоит думать, будто Литвинов сопротивлялся сталинским указаниям, находился в оппозиции к Сталину. Максим Максимович имел свои представления о внешней политике. Но выполнял то, что решал Сталин. Самостоятельность наркома выражалась, скорее, в стиле и методах дипломатии, да и в некоторой свободе мысли.

Максим Максимович не мог питать к гитлеровскому режиму ничего, кроме ненависти и презрения. Но если бы Сталин поручил ему наладить отношения с нацистской Германией, Литвинов не только не посмел бы отказаться, но и убедил бы себя, что это необходимо.

Смена наркома иностранных дел служила сигналом Берлину о готовности к переговорам.

3 мая на заседании политбюро утвердили постановление «Об аппарате НКИД»: «Поручить тт. Берия (председатель), Маленкову, Деканозову и Чечулину навести порядок в аппарате НКИД, выяснить все дефекты в его структуре, особенно в секретной его части, и ежедневно докладывать о результатах своей работы тт. Молотову и Сталину».

В.М. Молотов. 1950-е

[РГАСПИ]

Лаврентий Павлович Берия служил наркомом внутренних дел, Георгий Максимилианович Маленков – секретарем ЦК и начальником управления руководящих кадров, Владимир Георгиевич Деканозов – начальником внешней разведки (он входил в команду, привезенную Берией из Грузии). Сергей Федорович Чечулин с двадцатых годов работал в шифровальном бюро ЦК, ведал секретной перепиской партийного аппарата.

4 мая появился новый нарком иностранных дел – Вячеслав Михайлович Молотов.

Советник немецкого посольства в Москве Вернер фон Типпельскирх отправил в Берлин шифротелеграмму: «Это решение, видимо, связано с тем, что в Кремле появились разногласия относительно проводимых Литвиновым переговоров. Причина разногласий предположительно лежит в глубокой подозрительности Сталина, питающего недоверие и злобу ко всему окружающему его капиталистическому миру… Молотов (не еврей) считается наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина».

Л.П. Берия. 1940-е

[РГАСПИ]

В наркомат вместе с Молотовым приехали Маленков и Берия. Руководителей отделов и старших дипломатов по одному вызывали в кабинет наркома, предупредив, что там заседает комиссия ЦК. За столом на главном месте расположился Молотов, справа от него Деканозов, только что назначенный его заместителем, слева Берия и Маленков. В некотором отдалении сидел Литвинов.

Молотов что-то записывал. Деканозов слушал молча. Маленков тоже не проронил ни слова. Берия и слушал внимательно, и высказывался. Он лучше других знал тех, кто предстал в тот день перед комиссией, – на них в соседнем здании, где располагался Наркомат внутренних дел, уже собирали материалы.

После процедуры знакомства Молотова с аппаратом наркомата уже бывший нарком Литвинов сразу уехал на дачу. Его лишили охраны, телефон правительственной связи отключили.

В наркомате провели собрание. Молотов объяснил, почему убрали его предшественника:

Г.М. Маленков. 1950-е

[РГАКФД]

– Товарищ Литвинов не обеспечил проведение партийной линии, линии ЦК в наркомате. Неверно определять прежний НКИД как небольшевистский наркомат, но в вопросе о подборе и воспитании кадров НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей и проявил непартийное отношение к новым людям, перешедшим в наркомат.

Собрание единогласно приняло резолюцию: «ЦК ВКП(б) и лично товарищ Сталин уделяют огромное внимание Наркоминделу, и лучшим примером и доказательством этого является то, что во главе Народного Комиссариата Иностранных Дел поставлен лучший соратник товарища Сталина – Вячеслав Михайлович Молотов».

После снятия Литвинова устроили чистку наркомата – от «негодных, сомнительных и враждебных элементов».

Посол Владимир Иванович Ерофеев, который стал помощником Молотова, рассказывал мне:

– Когда пришел в Наркомат иностранных дел, там оставалось буквально два-три человека, работавшие с Литвиновым. Весь аппарат поменяли.

Так что Громыко был далеко не единственным новичком в аппарате.

Отчего Литвинова не арестовали?

Когда его вывели из ЦК, нарком обороны маршал Ворошилов упрекнул его:

– У вас в наркомате окопалось слишком много врагов народа.

Максим Максимович не сдержался:

– У вас не меньше!

И возмущенно обратился к Сталину:

– Что же, вы считаете меня врагом народа?

Сталин вынул трубку изо рта и ответил:

– Не считаем.

До революции Литвинову доверяли крайне опасное дело – транспортировку нелегальной большевистской литературы, а затем и оружия в Россию. Максим Максимович отличался завидным мужеством и хладнокровием. Ему же поручили обменять в европейских банках деньги, которые добывались путем «экспроприаций».

Большевистским боевикам удалось провести несколько удачных эксов и захватить большие суммы, которые вывезли во Францию. Литвинов сам отправился в банк в Париже. Но царская полиция обратилась за помощью к европейским коллегам. Литвинова арестовали.

Считается, что экспроприациями на Кавказе руководил Сталин и потому до конца жизни благожелательно относился к боевому соратнику. Но Максим Максимович об этом не мог знать. С того момента, как его сняли, с мая 1939 года, и до своего последнего часа он каждую ночь клал рядом с собой револьвер. Решил, что пустит себе пулю в лоб, но не позволит себя арестовать.

В ходе чистки исчезло целое поколение сотрудников Наркоминдела, их заменили молодые выдвиженцы. Подбирала будущих дипломатов комиссия ЦК, в которую входили Молотов и Маленков. Перед ними и предстал кандидат наук Громыко. Им понравилось, что Андрей Андреевич – партийный человек, из провинции, можно сказать, от сохи, – а читает по-английски. Знание иностранного языка было редкостью.

Громыко вспоминал:

Меня спросили:

– Что вы читали на английском языке?

Назвал некоторые книги, а потом добавил еще одну, которая меня заинтересовала по профилю научной работы:

– Труд американского экономиста Стюарта Чейза «Богатая земля, бедная земля».

Я почувствовал расположение комиссии, хотя решения мне не объявили.

Так Громыко начал трудиться в Наркомате иностранных дел, который с конца 1921 года располагался в шестиэтажном доме бывшего страхового общества «Россия» на пересечении Кузнецкого моста и Большой Лубянки. Ныне это площадь Воровского.

Отдельный подъезд выделили для наркома и его заместителей. В подвале оборудовали столовую, завели собственные ателье, парикмахерскую и прачечную. Здесь дипломаты оставались до 1952 года, когда Министерству иностранных дел передали высотную новостройку на Смоленской площади, где оно находится и поныне.

Здание Наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту располагалось рядом с ведомством госбезопасности. Дипломаты деликатно именовали чекистов «соседями».

В наркомате Андрея Андреевича оформили заместителем заведующего 3-м западным отделом. А вскоре поручили ему руководить американским отделом. Высокое назначение его нисколько не смутило. Правда, отдел США не был ведущим, как сейчас. Главными считались европейские подразделения.

«В 1939 году мы оба работали в центральном аппарате Наркоминдела, – вспоминал пришедший в дипломатию из Института красной профессуры Николай Васильевич Новиков, который со временем сменит Громыко на посту посла в США, – оба в роли заведующих отделами: он – отделом американских стран, я – ближневосточным. Несколько замкнутый по характеру, он избегал тесного общения со своими коллегами – “директорами департаментов”, как мы в шутку именовали друг друга».

Как руководитель отдела Громыко получал указания от Молотова. Молотовский секретариат в наркомате укомплектовали людьми со стороны.

Владимир Николаевич Павлов в марте 1939 года защитил дипломную работу на теплоэнергетическом факультете Московского энергетического института. А в апреле его вызвали в ЦК. Устроили экзамены по английскому и немецкому языкам, которые он знал с детства. После беседы с Маленковым его на машине отвезли к Молотову. Павлов вспоминал:

Строительство здания МИД на Смоленской-Сенной площади. 22 мая 1950

[ТАСС]

Он просмотрел мое досье и сообщил, что я назначаюсь помощником наркома. Стало ясно также, что я не один мобилизованный на работу в Наркоминдел. В коридорах ЦК и в приемной Молотова в Наркоминделе находилось несколько человек чуть старше моего возраста, проходивших процедуру отбора на работу в наркомат.

Секретариат нового наркома был также укомплектован новыми людьми. Лишь один из его сотрудников, Б.Ф. Подцероб, работал в Наркоминделе с 1937 года. Старшим помощником Молотова или заведующим секретариатом был А.Е. Богомолов, в прошлом профессор, специалист по марксистско-ленинской философии. Человек он был образованный, знал французский язык, но ему не хватало расторопности и оперативности. Вскоре его заменил С.П. Козырев, работавший до того в аппарате Совнаркома СССР…

Приказ по НКИД СССР № 3 о назначении А.А. Громыко заместителем заведующего 3-м западным отделом НКИД СССР. 14 мая 1939

[АВП РФ]

Наш рабочий день начинался в 9 часов утра и продолжался до 12 ночи. Задания я получал от С.П. Козырева, непосредственно обслуживавшего наркома и ходившего к нему в кабинет по звонку.

Борис Федорович Подцероб много лет трудился помощником Молотова, потом одновременно с Громыко служил заместителем министра.

Александр Ефремович Богомолов, как и Громыко, стал заведующим отделом и так же быстро отправился работать за границу – во Францию. И его потом произвели в заместители министра.

Семен Павлович Козырев тоже несколько лет трудился помощником Молотова. Заместителем министра – много позже – его сделал уже Громыко.

В Наркомате иностранных дел Молотов занимал целый этаж: зал заседаний с длинным столом, собственно кабинет и комнату отдыха с ванной и кроватью. На столике в комнате отдыха стояли ваза с цветами, тарелочка с очищенными грецкими орехами и ваза с фруктами, которые доставлялись самолетом из южных республик. Выпивкой он не увлекался. Расслабляться не умел, да и трудновато наслаждаться жизнью, когда за тобой постоянно ходит охрана. Молотов любил ходить пешком, часто обсуждал какие-то вопросы, прохаживаясь по дворику.

После полуночи он отправлялся к Сталину на доклад и возвращался усталый и злой. Молотов редко уезжал с работы, не убедившись, что Сталин уже покинул Кремль. Поэтому его рабочий день заканчивался в три-четыре часа утра. Но Молотов находился в отличной физической форме и вообще был абсолютно здоров. Его спасала способность засыпать мгновенно, едва голова касалась подушки.

Иногда он говорил своим помощникам или начальнику охраны:

– Пойду прилягу. Разбудите меня минут через пятнадцать.

Разбудить его следовало строго в указанное время. Работал он много и с удовольствием, переваривал монбланы бумаг, производимых бюрократической машиной. Громыко внимательно присматривался к наркому, учился у него, перенимал некоторые его привычки и методы.

В первую очередь Молотову докладывались документы, которые требовали срочного ответа. Потом шли записки от Сталина (их передавали, не вскрывая), разведывательные сводки, расшифрованные телеграммы послов. Они с вождем были охвачены манией секретности. Не доверяли даже ближайшему окружению и ограничивали подчиненным доступ к заграничной информации.

Громыко нравилось, что Молотов был очень организованным человеком. Все рассчитано по часам, бумаги разложены на столе в строго определенном порядке. По словам помощников, он все быстро схватывал, интересовался деталями и запоминал их – обладал прекрасной памятью. Причем Молотов выслушивал и мнения, не совпадавшие с его собственным. И в этом Андрей Андреевич на него походил.

Н.А. Булганин, И.В. Сталин и В.М. Молотов на трибуне Мавзолея. 1946

[РГАСПИ]

В менее секретных материалах помощники либо отчеркивали самое главное, чтобы нарком сразу мог понять, о чем речь, либо складывали документы на одну тему в папку и прикалывали лист с перечислением бумаг: от кого получены, краткое содержание. Он прочитывал рапортичку, но мог и достать какой-то документ из папки, если тот его заинтересовал. К каждой бумаге, требующей ответа, помощники прилагали проект решения. Как правило, Молотов принимал предложения и подписывал проект.

Докладывать он требовал очень коротко. Юмора не признавал, как и Андрей Андреевич. Работать с ним было весьма трудно. В подчиненных он ценил знание деталей и упорство в переговорах, поэтому так отличал будущего министра Громыко, который многое перенял от Вячеслава Михайловича.

«Молотов держался отчужденно, – вспоминал Владимир Ерофеев. – Всех называл только по фамилии. Увольнял тех, кто болел, говорил: взрослый человек не позволяет себе простужаться. Не признавал увлечений. Как-то поздно вечером мы ждали, когда он вернется от Сталина, и играли в шахматы. Застав нас за этим занятием, он пробурчал, что занимался этим только в тюрьме».

Еще один начальник Громыко – первый заместитель наркома Владимир Петрович Потемкин. Выпускник исторического отделения Московского университета, он знал языки, в том числе латынь, иврит и греческий. Опубликовал монографию «Очерки по истории древнейшего еврейства» и сборник работ, посвященных борьбе с антисемитизмом, который издал под названием «Помощь голодающим евреям». В годы первой русской революции выступал против еврейских погромов (Новая и новейшая история. 2007. № 5).

В гражданскую войну Потемкин попал на политработу в войсках, оказался в окружении Сталина и активно его поддержал. После гражданской пожелал пойти по дипломатической стезе, что Сталин ему и устроил. Владимир Петрович быстро рос в Наркоминделе – полпред в Италии, полпред во Франции. 2 сентября 1933 года Потемкин вместе с вождем итальянских фашистов Бенито Муссолини подписал советско-итальянский договор о дружбе (!), ненападении и нейтралитете.

Потемкина часто приглашали к Сталину. Литвинов записал в дневнике: «Генсек очень уважает Владимира Петровича за эрудицию». Потемкин присутствовал на решающем разговоре в сталинском кабинете 21 апреля 1939 года, где Литвинов возразил Молотову и возник принципиальный спор о линии внешней политики. Благоволивший Владимиру Петровичу Сталин ввел его в состав ЦК и сделал депутатом Верховного Совета СССР.

Полпред в Швеции Александра Михайловна Коллонтай записала диалог Литвинова и его заместителя Потемкина в Женеве – сразу после выступления наркома иностранных дел на ассамблее Лиги Наций.

– У вас, Максим Максимович, меня поражает ваше богатство мыслей и новых утверждений в ваших речах, – начал Потемкин. – Я не могу не спрашивать себя: когда вы успели согласовать все это с политбюро? Ведь шифровками передать все это невозможно.

– Я и не передавал, – объяснил Литвинов. – Если я являюсь руководителем нашей внешней политики, естественно, что я могу изложить ее основную линию, наши требования к Лиге Наций и нашу критику политики других стран. Я же здесь не несу отсебятины, мои мысли и положения являются выводом из всей нашей внешней политики и из наших перспектив. По-вашему, Владимир Петрович¸ выходит так, что руководить внешней политикой политбюро мне доверяет, а говорить о ней я могу, лишь согласовав каждую фразу с политбюро.

Полпред СССР в Италии В.П. Потемкин подписывает пакт, заключаемый СССР и Италией. 1933

[РГАКФД]

Потемкин объяснил, что ему не понравилось:

– Но не кажется ли вам самому, Максим Максимович, что ваша враждебная установка к Германии перехлестнула через край?

Литвинов неожиданно остановился и внимательно посмотрел на Потемкина:

– Вам что-нибудь передали из Москвы? Говорите прямо, нечего юлить.

Потемкин решительно отрицал:

– Нет, это мои личные размышления. Видите ли, мы еще нуждаемся в Германии против Англии.

Литвинов изумился:

– Вы верите в эти сказки? Отсрочить войну мы можем только твердым разоблачением Гитлера со всем его средневековым мировоззрением. Вы заражены франко-английскими иллюзиями, что умиротворение Гитлера возможно.

В.П. Потемкин. 29 сентября 1945

[ТАСС]

Потемкин остался при своем мнении:

– Больше вероятия, что Гитлер будет искать нашей опоры против Англии. Ваша ненависть к гитлеровской Германии туманит ваш всегда такой зоркий взор, дорогой Максим Максимович…

Коллонтай записала в дневнике:

Не люблю я В.П. Потемкина. Умный, образованный, но не искренний. Перед Литвиновым слишком «извивается», подхалимство, а иногда в отсутствие Литвинова прорываются нотки недружелюбия, будто Потемкин не хуже Литвинова мог бы быть наркомом по иностранным делам.

– У Максима Максимовича большой недостаток, как министр иностранных дел он не придает значения внешним признакам престижа, окружающей его обстановке, помпезности приемов иностранцев, – разоткровенничался как-то Потемкин.

Он ревнует или, вернее, завидует Литвинову.

– Кажется, все качества налицо у Максима Максимовича быть наркомом, а все же не умеет он внешним своим окружением подчеркнуть выросший престиж Союза, – вырвалось у Владимира Петровича.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин, первый заместитель народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкин во время приема эстонского посланника в СССР А. Рея. 9 февраля 1938

[РГАКФД]

Он подробно доказывал, что у всех старых подпольных работников та же черта: пренебрежение к внешней обстановке, к антуражу.

– Вот у Сталина этого нет, посмотрите, как он отделал Кремль. Это уже будет памятник нашей эпохе, стиль Сталина. В Максиме Максимовиче крепко сидят привычки нелегальщины, чай с колбасой и на столе окурки. Нам пора забыть аскетизм времен военного коммунизма и перейти к подчеркиванию нашего внешнего благополучия и богатства, уменья выставить напоказ ценности великой страны России и наш русский стиль.

Любопытное совпадение. Молодой помощник Молотова Владимир Павлов, которому поручили очистить письменный стол Литвинова, обнаружил в ящиках «промасленные бумажки из-под бутербродов». У него это тоже вызвало высокомерно-презрительную реакцию: что это за член правительства, который удовлетворяется бутербродами? Советские чиновники желали получать все лучшее и наслаждаться жизнью.

Вячеслав Михайлович очистил Наркомат иностранных дел от гуманитарной интеллигенции, склонной к либерализму и свободомыслию. Привел новых людей. Молотовский призыв состоял большей частью из партийных работников и технической интеллигенции, готовых подчиниться введенной им жесткой дисциплине.

Впоследствии Вячеслава Михайловича спрашивали: кого же он считает наиболее сильным советским дипломатом?

– Сильным дипломатом? – переспросил Молотов. – У нас централизованная дипломатия. Послы никакой самостоятельности не имели. И не могли иметь, потому что сложная обстановка, какую-нибудь инициативу проявить послам было невозможно. Это неприятно было для грамотных людей, послов, но иначе мы не могли… Роль наших дипломатов, послов, была ограничена сознательно, потому что опытных дипломатов у нас не было, но честные и осторожные дипломаты у нас были, грамотные, начитанные.

Первые иностранцы, которых увидел Громыко, – это американские дипломаты, трудившиеся в посольстве в Москве.

Исторически отношения между Россией и Америкой складывались весьма дружески. В Первую мировую Россия и Америка были союзниками. Американцы доброжелательно встретили свержение монархии и революционные перемены в Петрограде, потому что Соединенные Штаты сами возникли в результате революции. Американское правительство – при президенте Вудро Вильсоне – первым признало Временное правительство.

После октября 1917 года президент Вильсон поддержал русский народ, который пытается «стать хозяином собственной жизни». Вильсон обещал, что правительство США «использует все возможности, чтобы гарантировать России восстановление полного суверенитета и независимости во внутренних делах, а также полное восстановление ее огромной роли в жизни Европы и современного мира».

Большевикам речь американского президента очень понравилась. Она была опубликована в газете «Известия», официальном органе советской власти.

Вообще-то в старой России ценились в основном немецкие врачи, инженеры, коммерсанты. Но Владимир Ильич Ленин осознал растущие возможности Соединенных Штатов. Ему принадлежит знаменитая фраза: надо соединить американскую деловитость с русским размахом.

Громыко внимательно прочитал все, что Владимир Ильич говорил об Америке.

В октябре 1919 года глава советского правительства Ленин сказал в интервью газете «Чикаго дейли ньюс»: «Мы решительно за экономическую договоренность с Америкой, – со всеми странами, но особенно с Америкой».

В феврале 1920 года Ленин в интервью американской газете «Уорлд» отметил: «Нам будут нужны американские промышленные изделия – локомотивы, автомобили и так далее – более, чем товары какой-либо другой страны».

Тогда в Москве радовались появлению любого иностранца, предлагавшего участие в восстановлении разрушенной экономики. Особо привечали американцев. В октябре 1922 года Ленин писал наркому по иностранным делам Георгию Васильевичу Чичерину: «Нам архиважны соглашения и концессии с американцами».

В конце двадцатых – начале тридцатых годов американские кредиты стали важнейшим источником финансирования советской экономики.

Советский Союз купил треть выпущенного в США оборудования для нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности. Первые советские тракторы «Фордзон-путиловец» выпускались по лицензии компании «Форд». В 1930 и 1931 годах СССР приобрел две трети тракторов и половину комбайнов, произведенных в США. Американская техника олицетворяла успех колхозного строительства. Приобретали за океаном сельскохозяйственное и электротехническое оборудование, грузовики. Взамен везли антрацит, марганец, пшеницу, лесо- и пиломатериалы, асбест, спички.

При содействии американцев построили ДнепроГЭС, Уралмаш, Челябинский тракторный завод, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты, нефтепромыслы в Баку и в Грозном. Сталинградский тракторный завод перенесли в город на Волге уже в готовом виде.

Вникая в архивные дела, Громыко видел интерес и к военной технике. Правда, американские танки оценивались невысоко. Считалось, что впереди британцы и французы. Тем не менее начальник управления моторизации и механизации Красной армии Иннокентий Андреевич Халепский приобрел у американского конструктора танков Джона Кристи колесно-гусеничный танк. В его конструкции имелся удачный компонент, за которым охотились танкостроители разных стран, – колесно-гусеничный движитель с подвеской.

Американский танк советские инженеры тщательно изучили, разработали для него другую башню, и он был принят на вооружение под названием БТ-2 (легкий быстроходный колесно-гусеничный танк). В своем кругу называли его «танком Кристи». 16 июня 1932 года член политбюро и секретарь ЦК Лазарь Моисеевич Каганович докладывал Сталину: «Кристи – майская программа 120 штук, выполнено 30». Подвеска Кристи использовалась тогда на всех танках, включая знаменитый Т-34.

В январе 1929 года Сталин сказал одному американскому гостю – побывавшему в Москве крупному фермеру Томасу Кэмбеллу: «Ни в одной стране не принимают наших деловых людей так радушно и гостеприимно, как в Соединенных Штатах».

В своем кругу вождь выражался иначе, писал членам политбюро: «Следует помнить, что Северная Америка, нынешний гегемон финансового мира и наш главный враг, прилагает и будет прилагать все силы к тому, чтобы подорвать наше валютное положение. Учитываете ли вы эту перспективу?»

В тридцатые годы приобретали американскую военную технику, включая авиационные и танковые моторы, артиллерию и радиоаппаратуру.

Первый американский посол в Москве – Уильям Буллит. Он долго ждал этого часа, уговаривая Белый дом признать Советскую Россию. Буллит женился на вдове американского коммуниста Джона Рида, похороненного у Кремлевской стены. Но посла ждало большое разочарование. Впоследствии он писал о Сталине: «Президент Рузвельт думал, что в Москве сидит джентльмен, а там сидел бывший кавказский бандит».

Уильям Буллит покинул свой пост в 1936 году. На смену ему прибыл Джозеф Дэвис, видный деятель демократической партии и друг американского президента. Сталину невероятно с ним повезло. Дэвис поверил даже в истинность печально знаменитых московских процессов, на которых недавние руководители советского государства «признавались» во всех смертных грехах. Он не сомневался в виновности подсудимых и слал соответствующие послания Рузвельту. Дэвис написал книгу «Миссия в Москве», по ней сняли фильм, который понравился Сталину.

Механизаторы на тракторе «Фордзон». 1950

[ТАСС]

Дэвиса в посольстве сменил Лоуренс Штейнгардт, крупный юрист и очень богатый человек. Он поддержал Франклина Рузвельта на выборах, и президент предложил ему дипломатический пост. Рузвельт останется доволен Штейнгардтом: «Задание в Москве вы исполнили на все сто процентов».

Вот характерная запись беседы заведующего отделом американских стран Громыко с послом США в СССР:

Встретился со Штейнгардтом на концерте ансамбля Красной Армии на Сельскохозяйственной выставке.

Спросил, как он чувствует себя в Москве. Штейнгардт ответил, что чувствует себя очень хорошо во всех отношениях. До последнего времени, сказал Штейнгардт, имели место отдельные неполадки хозяйственного порядка, но постепенно эти неполадки устраняются. Штейнгардт указал, что надеется, что указанные неполадки совсем будут устранены. Штейнгардт далее заявил, что он вообще считает, что ему в Москве работать будет нетрудно, так как отношения между СССР и США дружественные, хорошие.

Американский посланник Буллит на скачках на одной из трибун Московского ипподрома. 1934

[РГАКФД]

Я, разумеется, целиком со Штейнгардтом согласился, добавив при этом, что и в перспективе несомненно еще большее укрепление дружественных отношений между двумя великими странами.

Затем Штейнгардт заявил, что имеются, однако, некоторые мелкие вопросы, которые следовало бы быстрее урегулировать. Штейнгардт стал говорить, как и следовало ожидать, о женах американцев – советских гражданках. Посол считает, что этих дел, в быстром решении которых заинтересовано посольство, насчитывается до десяти.

Не желая распространяться по данному вопросу, я дал понять Штейнгардту, что вопрос этот не так прост. Штейнгардт, однако, выразил надежду, что постепенно этот вопрос – о выезде жен американцев из СССР – будет решен положительно.

Спросил Штейнгардта, нравится ли ему концерт. Штейнгардт ответил, что концерт исключительно хороший. «Я, – заявил Штейнгардт, – ручаюсь за то, что ансамбль в Америке будет иметь огромный успех».

После окончания концерта Штейнгардт и его жена опять заявили, что концерт был великолепный (слово это Штейнгардт повторил несколько раз). Я в ответ указал, что их мнение и вообще мнение американцев, присутствующих на концерте, как людей, знающих художественные вкусы широкой американской публики, очень важно для оценки будущих успехов ансамбля во время его пребывания в США.

Громыко и американский посол беседовали 22 августа 1939 года. Через девять дней началась Вторая мировая война.

Громыко не раз встречался с первой леди – Элеонорой Рузвельт. Жена президента была страстной противницей фашизма и сторонницей демократии. Она добивалась запрета детского труда, равной заработной платы женщинам и мужчинам, федеральных ассигнований на медицинскую помощь матерям и маленьким детям. Часто посещала женские тюрьмы. Однажды она уехала из Белого дома, не предупредив мужа, куда направляется.

Когда Франклин Рузвельт осведомился, где первая леди, секретарь ответила:

– Она в тюрьме.

– Меня это не удивляет, – заметил президент. – Но за что?

Громыко прочитал о Рузвельте все, что смог найти.

27 июня 1936 года, в субботу, Рузвельт в Филадельфии произнес речь, соглашаясь вновь выставить свою кандидатуру в президенты. На стадионе собрались сто тысяч человек, шел дождь, и зрители промокли, земля превратилась в грязь.

Это было крупнейшее политическое шоу в истории Соединенных Штатов. Играл оркестр. Журналисты тоже вымокли. Они задавались вопросом, сработает ли на сей раз магический талант Рузвельта подчинять себе погоду. Сработал! Едва он появился, дождь прекратился, ветер утих, на небо выкатилась полная луна.

Машина с президентом появилась в десять вечера. Опираясь на сына, Рузвельт двинулся к трибуне. И тут произошло то, что он называл «самыми пугающими минутами моей жизни».

В толпе Рузвельт разглядел лицо известного поэта Эдвина Маркхэма и помахал ему. Поэту было восемьдесят четыре года. Он пошел пожать президенту руку. И толпа вслед за ним рванула вперед и буквально смяла президента. Рузвельт начал падать. Охранник подхватил его у самой земли. Страницы его речи полетели в грязь. Агенты секретной службы окружили президента.

Старший охранник закричал на поэта:

– Не двигайся!

Рузвельт был бледен как смерть. Его трясло.

– Отчистите меня, – приказал он, – и уберите ноги с моей речи.

Он увидел лицо несчастного поэта, улыбнулся и пожал ему руку. Когда Рузвельт добрался до трибуны, он был уже совершенно спокоен и раскладывал в правильном порядке скомканные и испачканные страницы своей речи…

– История человечества движется странным путем, – говорил Рузвельт. – Есть поколения, которым многое дается. От других поколений многого ожидают. Нынешнее поколение американцев ждет свидание с историей.

На выборах 3 ноября 1936 года Рузвельт одержал громкую победу.

Советник полпредства в Вашингтоне Андрей Громыко руководил еще и бюро технической информации при полпредстве, созданным в 1939 году для сбора сведений, важных для отечественной промышленности, в первую очередь военной, легальными средствами. Бюро было, тем не менее, засекречено.

В предвоенный год отношения между СССР и США испортились.

И. фон Риббентроп, И.В. Сталин, В.М. Молотов после подписания Пакта о ненападении между Германией и СССР. 23 августа 1939 года

[ТАСС]

Сразу после подписания наркомом Молотовым и имперским министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом договора о ненападении в августе 1939 года второй секретарь германского посольства в Москве Ханс фон Херварт, которого друзья называли Джонни, встретился с сотрудником американского посольства Чарлзом Боленом и рассказал ему все, что знал о переговорах и о тайных договоренностях руководителей Германии и СССР.

Таким образом, в Вашингтоне сразу же узнали о секретном протоколе, информацию немедленно доложили Рузвельту. Ханс фон Херварт был родственником полковника вермахта Клауса фон Штауффенберга, который 20 июля 1944 года пытался убить Адольфа Гитлера…

В ФРГ сразу после войны опубликовали секретные протоколы, подписанные в 1938 году. В советской печати их назвали фальшивкой. В нашей стране многие и по сей день не верят в их реальность.

В 1968 году, когда готовился сборник документов «Советский Союз в борьбе за мир накануне Второй мировой войны», вспоминал бывший посол в ФРГ Валентин Фалин, министру предложили опубликовать секретные приложения к договорам с Германией 1939 года.

Громыко ответил:

– Данный вопрос не в моей компетенции, должен посоветоваться в политбюро.

Через неделю сказал, что предложение признано «несвоевременным».

Когда началась советско-финская война, 2 декабря 1939 года, президент Рузвельт в ответ на бомбардировки самолетами Красной армии финских городов ввел «моральное эмбарго». Поставки в СССР стратегически важных материалов прекратились. Импорт из США сократился вдвое.

26 сентября 1940 года посол Штейнгардт сказал Молотову, что «оккупация Польши, Бессарабии и Прибалтики разрушила благожелательное отношение американцев к Советскому Союзу» и он «больше ничего не может сделать для улучшения советско-американских отношений».

Москва инструктировала Уманского и Громыко, которым было поручено пожаловаться в Государственный департамент: «В то время как США снабжают Англию и Францию всеми видами вооружения, по отношению к нейтральному СССР создаются препятствия даже по реализации старых заказов и покупке необходимых для советской промышленности машин и сырья».

Уманский и Громыко получили из Москвы составленную Наркоматом внешней торговли справку. Нарком Анастас Иванович Микоян бил тревогу:

Размещение наших заказов в США и поставки уже размещенных наталкиваются на ряд препятствий как со стороны правительства США, так и отдельных фирм…

Станкоимпорт перенес в Германию заказ 24 станков. Условия размещения наших заказов в Германии нельзя назвать хорошими: срок выполнения вышеуказанных 24 металлообрабатывающих станков для Станкоимпорта по сравнению с США в два раза длиннее, цена же выше на 20–30 процентов… Перенесение наших заказов из США в Германию возможно только частично. По некоторым заказам, например нефтеоборудованию, авиационным новинкам, совсем невозможно.

Аннотация беседы А.А. Громыко с сотрудником контрольного отдела Госдепартамента США Шнэем о поставках в СССР горюче-смазочных материалов. 31 октября 1941

[АВП РФ]

Пост государственного секретаря Соединенных Штатов занимал Корделл Халл, тактичный и умевший держать себя в руках. «Медлительный в движениях и в разговоре, ходил он не торопясь, с видом человека, погруженного в размышления», – таким его запомнил Громыко. Поскольку Андрей Андреевич тоже по темпераменту не был холериком, они с госсекретарем вполне понимали друг друга.

15 января 1941 года Рузвельт согласился отменить «моральное эмбарго». Президент ощущал исходящую от Гитлера опасность и пытался сформировать антифашистскую коалицию как на мировой арене, так и у себя дома. Это было не просто.

Франклин Рузвельт, политик до мозга костей, обо всем на свете судил с точки зрения текущих интересов своего президентства. Дома ему не хотелось ссориться с влиятельными кругами, которых практика «третьего рейха» не смущала.

А критиковать немецкие расовые законы, направленные против евреев, означало косвенно критиковать американские законы о темнокожих афроамериканцах. Американское общество считало, что темнокожие справедливо лишены права голосовать, ходить в школы и кино, ездить вместе с белыми, обедать вместе с ними, плавать в бассейне, сидеть рядом на скамейке в парке…

Оказавшись в Вашингтоне, Громыко убедился в том, что Америка больше опасается красных, чем коричневых. Многие американские политики полагали, что Германия в Европе, а Япония в Азии предотвратят распространение коммунизма. Гитлер казался предпочтительнее коммунистов. Настроения в Америке стали меняться только после «хрустальной ночи» 1938 года, когда нацисты устроили бандитский погром евреев.

В тридцатые годы концепции прав человека еще не существовало, и государства не чувствовали свою ответственность за то, что происходит в других странах. Большинство американцев вообще считало, что Соединенным Штатам нет дела до остального мира.

Европа втягивалась в войну, а в Соединенных Штатах действовал закон о нейтралитете. Рузвельт не имел права поставлять оружие Франции или Англии, которые противостояли нацистской Германии. Конгресс категорически возражал против участия в европейских делах. Но после оккупации вермахтом Чехословакии Рузвельт ввел двадцатипятипроцентный налог на немецкие товары, что в Берлине сочли объявлением экономической войны.

Нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 года изменило настроения в Америке. Громыко увидел, что изоляционисты утратили влияние в конгрессе. 3 ноября президент подписал закон, который снял запрет на продажу американского оружия иностранным державам. Формально Германия тоже могла воспользоваться этой возможностью. Но нацисты не имели ни валюты, ни флота, чтобы прикрыть свои конвои в Атлантике.

А.А. Громыко с супругой Л.Д. Гриневич в Вашингтоне. 1941

[АВП РФ]

Громыко внимательно наблюдал за избирательной кампанией 1940 года.

Рузвельт распорядился патрулировать Атлантику и перехватывать подводные лодки немцев и итальянцев:

– Если мы потопим их, скажем, как это делают японцы: «Ах, извините. Больше это не повторится». И на следующий день потопим еще парочку.

После нападения Германии на Францию, 16 мая 1940 года, президент представил конгрессу план создания крупнейшего в мире военно-промышленного комплекса. Так началась мобилизация американской экономики.

5 ноября 1940 года Рузвельт выиграл выборы в третий раз. Он обещал согражданам:

– Я уже это говорил, но скажу еще раз: ваши дети не отправятся воевать в чужих войнах.

Своим советникам президент сказал:

– Когда на нас нападут, это уже будет не чужая война.

Британское правительство, которое возглавил Уинстон Черчилль, просило Вашингтон о помощи. И Рузвельт с верным помощником Гарри Гопкинсом придумали программу ленд-лиза: бери оружие сейчас и воюй, а заплатишь после войны или вернешь полученное.

11 марта 1941 года конгресс принял «Закон по обеспечению защиты Соединенных Штатов». Президент получил право «продавать, передавать права собственности, обменивать, сдавать в аренду, одалживать или иным образом распоряжаться» любыми военными ресурсами. Логика простая: если сосед успешно защищает свой дом, то и твой дом в большей безопасности.

Конгресс сразу ассигновал восемь с лишним миллиардов долларов на поставки оружия и боеприпасов для Англии – сумму, эквивалентную двум годовым военным бюджетам Германии.

Американский президент обещал:

– Мы окажем всю возможную помощь и британцам, и всем, кто противостоит гитлеризму.

Надо полагать, Сталин и Молотов посылали Громыко на смену полпреду Константину Уманскому, в котором они несколько разочаровались. Но 22 июня 1941 года началась война, и отношения с Вашингтоном внезапно приобрели особую важность, поэтому назначение Андрея Андреевича на пост полпреда отложилось.

3 июля Сталин, выступая по радио, произнес слова, прежде немыслимые:

– В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки.

Вновь понадобился Максим Литвинов. Его приглашали в Кремль на встречи с иностранными дипломатами, ему поручили выступать по радио, писать для английской и американской печати.

В конце сентября 1941 года бывшего наркома включили в состав советской делегации на первых переговорах с англичанами и американцами. Литвинов все еще оставался без должности и в списке числился как депутат Верховного Совета. Но его появление многое значило и для американцев, и для англичан. Московская конференция продолжалась несколько дней. На ней договорились о поставках Советскому Союзу всего, что нашей стране необходимо для войны.

Максима Максимовича снова зачислили в штат Наркомата иностранных дел и отправили в Куйбышев, куда эвакуировали и аппарат наркомата, и весь дипломатический корпус (все вернутся в Москву в августе 1943 года).

9 ноября Литвинова неожиданно вызвали в столицу. Сталин назначил его заместителем наркома и одновременно послом в США. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1941 года были введены ранги чрезвычайного и полномочного посла, чрезвычайного и полномочного посланника, поверенного в делах.

Перед отъездом в Вашингтон вождь сказал Литвинову, что главное – заставить могущественные Соединенные Штаты с их мощным экономическим потенциалом помогать Советскому Союзу и вступить в войну против Германии. Сразу же после нападения Гитлера и Англия заявила о своей солидарности с Россией, но англичане могли оказать в основном моральную поддержку, они сами воевали и нуждались в помощи.

Литвинов добрался до Соединенных Штатов кружным путем через Тегеран, Багдад, Калькутту, Бангкок, Сингапур, Манилу.

Константина Уманского вернули в Москву и утвердили членом коллегии Наркомата иностранных дел, а летом 1943 года командировали послом в Мексику, что воспринималось как второстепенное назначение. В январе 1945 года самолет, в котором он летел в Коста-Рику, потерпел аварию. Уманский с женой погибли. А за полтора года до этого столь же трагически ушла из жизни их дочь Нина – ее застрелил влюбленный в нее (и не желавший разлуки) сын наркома авиационной промышленности Алексея Ивановича Шахурина и застрелился сам.

Франклин Рузвельт был рад встрече с Литвиновым, он ценил советского дипломата, часто приглашал его к себе, и они подолгу беседовали один на один. Посол мог в любой момент напрямую обратиться к президенту. Литвинов успешно завоевывал также симпатии простых американцев и убеждал американских политиков в необходимости помочь Советскому Союзу.

– Когда наши дела стали катастрофически плохи и Сталин хватался за любую соломинку, он отправил Литвинова в Вашингтон, – вспоминал член политбюро Анастас Микоян. – Литвинов использовал симпатии к нему Рузвельта и других американских деятелей и, можно сказать, спас нас в тот тяжелейший момент.

Андрей Андреевич Громыко, упорный, усидчивый, любимец Молотова, работал у Литвинова советником. Контакт будущего министра с бывшим не получился. Громыко и Литвинов не ладили. Максиму Максимовичу молодой дипломат, что называется, не глянулся.

Сам Громыко вспоминал, как присутствовал при весьма неприятном разговоре между Молотовым и Литвиновым. Он происходил в июне 1942 года в Вашингтоне. Молотов приехал в Соединенные Штаты на переговоры, Литвинов и Громыко его сопровождали. Разговор состоялся в машине, в которой оказались сразу три министра иностранных дел СССР – действующий, бывший и будущий.

Молотов опять завел речь о том, что Англия и Франция подталкивали Гитлера к нападению на Советский Союз. Это звучало как самооправдание – поскольку Вячеславу Михайловичу постоянно напоминали о подписанном им пакте с нацистским министром Иоахимом фон Риббентропом. Литвинов не сдержался и возразил Молотову. Максим Максимович говорил абсолютно откровенно.

Громыко писал позднее:

Я поразился тому упорству, с которым Литвинов пытался выгораживать позицию Англии и Франции. Несмотря на то что Литвинов был освобожден от поста наркома иностранных дел СССР за его ошибочную позицию, в особенности в оценке Англии и Франции, тем не менее он почему-то продолжал подчеркнуто демонстрировать свои взгляды перед Молотовым, а тем самым, конечно, и перед Сталиным. Странно было слушать этого человека…

Я не сомневался, что по возвращении в Москву Молотов доложит Сталину об этом диспуте в автомашине. Также не сомневался и в том, что уже только из-за одного этого факта перспектива работы Литвинова в США в качестве посла может потускнеть. Так оно и произошло.

Литвинов в силу своего характера и биографии, взглядов на жизнь сохранял определенную самостоятельность в суждениях и действиях. Громыко же принадлежал к «молотовскому призыву», к поколению чиновников, сознававших, что малейшее сомнение в мудрости начальства смерти подобно. Литвинов много жил за границей, неплохо понимал западных политиков и сам был в определенном смысле европейским человеком. Громыко свои университеты проходил в годы репрессий и воспитывался в духе ненависти и презрения к Западу.

Молотов считал, что в наркомате только он один занимается дипломатией. Остальные должны просто исполнять его указания, не отступая ни на шаг от инструкций. Еще при Литвинове посол мог спорить с наркомом, обращаться в ЦК, к Сталину в случае несогласия. При Молотове это уже стало невозможно. Да и послы уже были такие, которым и в голову не приходило спорить с наркомом: что начальство приказало, то и правильно.

Максим Максимович был, видимо, последним человеком на этом посту, которому доставало смелости высказывать начальству свои взгляды в лицо.

Громыко тогда страшно удивился и продолжал удивляться на склоне лет, когда писал мемуары. Его взгляды тоже не раз расходились с представлениями малограмотного начальства, но Андрей Андреевич с начальством не спорил, потому и просидел в кресле министра почти три десятилетия.

Нелюбовь Громыко к Литвинову привела к тому, что до конца восьмидесятых годов наркома почти не вспоминали, даже книгу о нем нельзя было издать.

Предложение отметить заслуги Литвинова (уже при Горбачеве!) Громыко потрясло:

– Как вообще можно предлагать такое? Его ЦК освободил от Наркоминдела. Вы что, не знаете об этом? И за что? За несогласие с линией партии!

Молодой Громыко внимательно наблюдал за Молотовым и набирался опыта у того, кто считался вторым человеком в стране.

По случаю пятидесятилетия Молотова 9 марта 1940 года все газеты заполнились посвященными ему статьями. Оставленные в живых старые большевики описывали неисчислимые революционные заслуги Молотова. Город Пермь переименовали в Молотов. На карте страны появились три Молотовска, два Молотовбада, мыс Молотова, пик Молотова, множество улиц, заводов и колхозов стали носить его имя.

Но в реальности положение Молотова в партийно-государственной верхушке изменилось. Еще перед войной Сталин не упускал случая показать Молотову, что он не соратник, а подчиненный. Демонстративно делал ему выговоры, отвергал его точку зрения, прислушивался к его заместителям. И в конце концов лишил его поста главы правительства.

4 мая 1941 года политбюро приняло постановление:

В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы еще больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, – Политбюро ЦК ВКП(б) единогласно постановляет:

1. Назначить тов. Сталина И.В. Председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

2. Тов. Молотова назначить заместителем Председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР с оставлением его на посту Народного Комиссара по иностранным делам.

3. Ввиду того, что тов. Сталин, оставаясь по настоянию Политбюро ЦК первым секретарем ЦК ВКП(б), не сможет уделять достаточного времени работе по Секретариату ЦК, назначить тов. Жданова А.А. заместителем тов. Сталина по Секретариату ЦК с освобождением его от обязанности наблюдения за Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

4. Назначить тов. Щербакова секретарем ЦК ВКП(б) и руководителем Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) с сохранением за ним поста первого секретаря Московского обкома и горкома.

Постановление разослали членам ЦК и оформили как решение пленума.

Первым заместителем Сталина в партии стал ленинградский секретарь Андрей Александрович Жданов, а в правительстве – председатель Совета по оборонной промышленности и бывший председатель Госплана, доктор экономических наук Николай Алексеевич Вознесенский. Молотова оттеснили на вторые роли.

Почему Сталин пожелал возглавить правительство? Большинство авторов сходится в том, что накануне войны вождь желал сконцентрировать все рычаги управления страной в одних руках. Но в реальности это уже давно произошло! Сталин все решал единолично. Остальные могли советовать, если он интересовался их мнением. Глава правительства столь же беспрекословно исполнял его указания, как и любой другой чиновник.

Скорее, дело в другом. Сталин назначил Молотова главой правительства себе в подмогу в 1930 году, когда в политбюро еще сохранялись остатки разномыслия и вождь нуждался в надежном сотруднике на ключевом посту. Десять лет спустя Сталин прочно перешел в разряд небожителей. Должность главы правительства, которую когда-то занимал Ленин, формально считалась равной посту генерального секретаря. А зачем ему держать рядом с собой равную фигуру?

Кроме того, сыграло свою роль обстоятельство, с которым потом столкнутся и Хрущев, и Брежнев. Сталин активно занялся внешней политикой. Конечно, в мире никто не заблуждался относительно его реальной роли, но кто такой руководитель партии с протокольной точки зрения? Вести переговоры сподручнее в роли главы правительства.

В военные годы американское направление внешней политики впервые выходит на первый план. Предстояло договариваться с людьми, которым в Москве не доверяли и которых считали врагами. И западные политики не доверяли советским вождям. Но необходимость сплотиться против Гитлера была важнее.

У Молотова с иностранными языками дело обстояло неважно, но он внимательно следил за переводчиком. Иногда вступал с ним в спор, говорил, что тот неправильно перевел. Переводчики терпеливо объясняли, что перевели правильно.

Его бывший помощник Владимир Ерофеев так описывал переговорный стиль Молотова:

– Он говорил то, что считал нужным сказать. Если ему возражали, приводили какие-то аргументы, пытались переубедить, он просто все повторял заново. И так могло продолжаться до бесконечности.

Вячеслав Михайлович не был дипломатом в традиционном понимании этого слова, дипломатом, который должен весомыми аргументами доказывать правоту своей позиции, убеждать и очаровывать партнеров на переговорах, завоевывать друзей и союзников. Этим занимался Сталин, прирожденный лицедей.

У них со Сталиным программа переговоров была расписана наперед. Молотов своим упорством доводил партнера до белого каления. Тот считал, что все сорвалось, а это всего лишь проводилась разведка боем. Расстроенных иностранных гостей везли к Сталину.

Считалось, что с Молотовым договориться нельзя, а со Сталиным можно. Принимая важных иностранных гостей, вождь становился чрезвычайно радушен, вспоминала его дочь, гостеприимен и любезен. Молотов молчал. Иногда вождь обращался к нему, предлагал высказаться. Тот неизменно отвечал, что Сталин сделает это лучше. Иностранцы фактически жаловались на Молотова. И Сталин вроде бы шел им на уступки.

Британский министр иностранных дел Энтони Иден вспоминал, как на одной конференции Сталин сочувственно спросил у него:

– Ну что, трудно вам с Молотовым?

Вождь широким жестом предложил обращаться напрямую к нему, если возникнут затруднения на переговорах. И, по словам Идена, Сталин действительно находил выход из положения. Несложно предположить, что вождь просто использовал заранее продуманную запасную позицию. Но на наивного англичанина сталинская любезность произвела сильное впечатление.

Рузвельт попросил Гопкинса руководить всей программой ленд-лиза. Они так сблизились, что Гопкинс одно время даже жил в Белом доме. Гопкинс встречался со Сталиным трижды – в Москве в июле 1941 года, на Тегеранской конференции в 1943-м и в Ялте в январе 1945-го.

В Совнаркоме составили список того, что хотели получить от американцев: самолеты, танки, зенитные орудия, противотанковые ружья, алюминий, олово, свинец, сталь, фосфор, сукно, пшеница, сахар… И все это было необходимо в ближайшие месяцы, пока не заработает эвакуируемая на восток промышленность!

1 октября 1941 года в Москве закончилась конференция представителей СССР, США и Великобритании. Подписали секретный протокол о поставках Советскому Союзу вооружения, техники и других материалов, включая пшеницу.

30 октября президент Рузвельт, еще не вступив в войну, но желая помочь тем, кто сражается с нацизмом, одобрил предоставление Советскому Союзу займа в размере одного миллиарда долларов по программе ленд-лиза. Условия: никаких процентов, и погашение долга начнется не раньше, чем через пять лет после окончания войны.

Распространение программы ленд-лиза на СССР должен был одобрить конгресс. Несмотря на антикоммунистические настроения, 7 ноября конгресс проголосовал «за». Подарок к очередной годовщине Октябрьской революции…

Началась эпоха тесного сотрудничества в борьбе против общего врага, и в налаживании этого механизма Громыко играл важную роль. Но союзники не очень хорошо понимали друг друга. Гарри Гопкинс рассказывал, как во время одной из первых бесед со Сталиным объяснил задержку с поставками по ленд-лизу забастовками в Соединенных Штатах.

– Забастовки? – удивился глава коммунистической партии. – А у вас что, нет полиции?

Стратегически важные поставки по ленд-лизу составили около десяти миллиардов долларов в ценах тех лет и очень пригодились Красной армии.

Конвои с жизненно важными грузами шли в порты Мурманска и Архангельска. В 1943 году американцы достроили Трансиранскую железную дорогу, заработал и этот канал поставок. И с авиабазы Фербэнкс на Аляске перегоняли в СССР самолеты.

Что наша страна получила тогда из Америки? Громыко и его сотрудники скрупулезно все фиксировали.

США поставили: 2 680 тысяч тонн стали, 170 тысяч тонн алюминия, 29,4 тысячи тонн олова, 240 тысяч тонн меди, 330 тысяч телефонных аппаратов, 2 тысячи радаров, 5 тысяч радиостанций, 480 тысяч автомобилей (из них 152 тысячи «студебеккеров»), 900 тысяч тонн взрывчатки, 18 миллионов пар обуви… Особое значение имели цветные металлы, необходимые для производства танковой брони.

Заместитель Верховного главнокомандующего маршал Георгий Константинович Жуков вспоминал: «Нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжить войну… У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали! Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью?.. Без американских грузовиков нам нечем было бы тягать нашу артиллерию» (Независимое военное обозрение. 2012. № 12).

Но в нашей стране все равно существует обида. Мало помогали! Мы сражались, а они отделывались тем, что посылали танки, самолеты, грузовики и тушенку…

Говоря это, забываем, что на Соединенные Штаты Адольф Гитлер не нападал. И не мог – Германия не располагала такими возможностями. Соединенные Штаты сражались с нацистами и помогали нашей стране, не себя спасая, а по принципиальным соображениям. Историческая заслуга президента Рузвельта состоит в том, что он убедил Соединенные Штаты участвовать в антигитлеровской коалиции и вступить в войну, которая для американцев была чужой. Американцы воевали, защищая мир и свободу от фашизма.

Напала на Америку не Германия, а императорская Япония.

В 1941 году Япония повернула на юг, а не на север. Императорская армия могла открыть второй фронт против Советского Союза на Дальнем Востоке, нанести удар по нашей стране в тот самый момент, когда части вермахта рвались к Москве… И в Берлине просили об этом! Но японские торпедоносцы 7 декабря атаковали американский флот на якорной стоянке в Пёрл-Харборе. В результате Соединенные Штаты вступили в мировую войну, это укрепило антигитлеровскую коалицию и предопределило полный разгром самой Японии.

Почему в Токио предпочли юг северу?

Советский Союз жил в ожидании войны с Японией. После Первой мировой Япония ощутила себя могучей державой, которой тесно на островах. Япония вышла на международную арену, желая объединить вокруг себя всю Азию. Колонизировала Корею. Постепенно завоевывала Китай. Красная армия дважды схватывалась с императорской – летом 1938 года в районе озера Хасан и годом позже на реке Халхин-Гол.

27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония подписали соглашение о политическом и военно-экономическом союзе сроком на десять лет.

«Три нации вступили на путь, который ведет нас к войне, – записывал в дневнике зять Муссолини, министр иностранных дел фашистской Италии Галеаццо Чиано. – Она необходима, чтобы прорвать коросту, сковывавшую энергию и стремления молодых наций. Редко я видел дуче таким счастливым. Италия находится в центре самой надежной политической и военной комбинации, которая когда-либо существовала… Вечером торжественный ужин. Японские военные атташе, оба хорошие фашисты, рады военному союзу. Они были рады, когда я сказал, что они должны оккупировать Владивосток, револьвер, нацеленный на Японию».

В Токио действительно спорили: а не напасть ли на Советский Союз, пользуясь удобным случаем? Правда, расквартированная в Маньчжурии, на границе с Советским Союзом, Квантунская армия была слабовата. Не хватало ни современных танков, ни авиации. Кроме того, японцев отвлекала борьба с китайской армией и с китайскими партизанами, полностью разгромить которых не удавалось. Но генералы сухопутных сил мечтали расквитаться за поражение на Халхин-Голе!

Однако же правительство и флотское командование, не менее влиятельное, чем сухопутные генералы, руководствовались не эмоциями, а расчетом. Япония нуждалась в пяти с половиной миллионах тонн нефти в год. Из них два миллиона тонн шли флоту. И топливо, и черные металлы, и другие ресурсы можно было получить в странах Юго-Восточной Азии, а не в Сибири. Лучший способ покончить с исторической несправедливостью – отсутствием у Японии природных ресурсов – создать гигантскую империю с центром в Токио. В нее предполагалось включить страны Юго-Восточной Азии, западной части Тихого океана…

13 апреля 1941 года Япония подписала с Советским Союзом договор о нейтралитете, высвобождая силы для военной операции в Юго-Восточной Азии. Япония выставила Советскому Союзу свои требования: не помогать Китаю и не предоставлять свою территорию американцам для действий против Японии. Требования были выполнены. Поставки оружия Китаю прекратилась, советские военные советники вернулись домой.

Для Токио Соединенные Штаты являлись главным препятствием на пути создания колониальной империи, которую пышно именовали Сферой совместного процветания Великой Восточной Азии. Вашингтон поддерживал врагов Японии – в первую очередь Китай, с которым императорская армия воевала уже целое десятилетие.

Американские санкции, введенные против Японии из-за непрекращающейся агрессии в Китае, грозили экономике страны тяжелейшим кризисом. Рузвельт 26 июля 1941 года наложил эмбарго на поставки Японии американской нефти и нефтепродуктов. Это лишало страну жизненно важного для нее топлива. Американский президент грозил Японии полной экономической блокадой, если она не прекратит агрессию и не выведет войска из Китая и Юго-Восточной Азии.

Громыко вспоминал:

7 декабря японцы обрушили всю военно-воздушную мощь авианосцев на американский флот, стоявший на базе в Пёрл-Харборе. Первой жертвой стал линкор «Оклахома». Семь торпед попали в «Западную Вирджинию». Взорвался линкор «Аризона». Японские самолеты потопили четыре линкора, два эсминца и один минный заградитель. Еще четыре линкора, три крейсера и один эсминец серьезно пострадали. Сгорели 188 американских самолетов, которые даже не успели взлететь. Погибли 2403 американских военнослужащих, 1178 были ранены.

Бомбардировка продолжалась полтора часа. После чего японские авианосцы приняли на борт свои самолеты и покинули Пёрл-Харбор. Японцы потеряли всего 29 самолетов.

Но когда потом стали подсчитывать потери, выяснилось, что боевая мощь американского флота не утрачена. Не пострадала главная сила флота: три авианосца, находившиеся на учениях, и два самых мощных линкора – «Северная Каролина» и «Вашингтон».

В тот день президент Соединенных Штатов проснулся в половине девятого утра. Накануне в Белом доме принимали гостей, но президент рано ушел спать. Он встретился с китайским послом, затем занялся приятным делом. Президент был филателистом. Каждое воскресенье ему присылали из Государственного департамента марки, срезанные с поступавшей со всего мира почты. Он вооружился лупой, подвинул поближе альбом и каталог.

Рузвельт заканчивал обед, когда позвонил военно-морской министр Фрэнк Нокс:

– Господин президент, похоже, японцы атаковали Пёрл-Харбор!

– Нет! – вырвалось у Рузвельта.

Он связался с губернатором Гавайских островов Джозефом Пойндекстером.

– Японские самолеты над нами! – подтвердил губернатор.

Рузвельт быстро справился со своими эмоциями. Это была его характерная черта. Он с величайшим спокойствием встречал самые ошеломительные известия. Если дела шли особенно плохо, он напоминал айсберг: никаких эмоций.

Поток генералов, адмиралов и политиков хлынул в Белый дом. В половине девятого вечера Рузвельт провел заседание правительства. Собрались все министры, пришлось принести дополнительные стулья.

– Потери, мне очень прискорбно говорить об этом, крайне высоки, – сказал Рузвельт. – Я не знаю, что там сейчас происходит… Мы потеряли там большую часть наших боевых кораблей.

Председатель сенатского комитета по иностранным делам Том Коннэли с багровым от гнева лицом обратился к Рузвельту:

– Как могло случиться, что они уничтожили наши корабли в Пёрл-Харборе, словно хромых уток на охоте? Как им удалось поймать нас со спущенными штанами?

– Я не знаю, Том, – ответил президент, – я просто не знаю. На Тихом океане началась война. И мы на войне. Мы задушим Японию…

Когда все разошлись и остались только ближайшие сотрудники, он, вспомнив, сколько американских самолетов было уничтожено в ангарах, стукнул кулаком по столу:

– На земле, боже мой, на земле!

Франклин Рузвельт выступил на объединенном заседании обеих палат конгресса. Он назвал нападение на Пёрл-Харбор «днем, который войдет в историю как символ позора». Конгресс объявил Японии войну.

Но Рузвельт предупредил американцев, что Япония – не единственный враг:

– Мы намерены покончить с угрозой со стороны Японии. Но мы мало чего этим добьемся, если остальной мир будет находиться под пятой Гитлера и Муссолини.

Через четыре дня после Пёрл-Харбора, 11 декабря 1941 года, в Берлине имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп вызвал американского временного поверенного в делах Лейланда Морриса и в своей высокомерно-злобной манере заявил:

– Ваш президент хотел войны. Теперь он ее получил.

Решение Адольфа Гитлера объявить войну Соединенным Штатам облегчило задачу Рузвельта, считавшего своим долгом защищать мир от нацизма.

Американцам пришлось сражаться сразу на нескольких фронтах. Методично уничтожать японский флот. Освобождать захваченные императорской армией страны Юго-Восточной Азии. Помогать Китаю, северную часть которого тоже оккупировали японцы… Масштаб сражений на Тихом океане не сравнишь, конечно, с нашей войной против нацистской Германии. Но американцам победа тоже далась не просто: японцы сражались до последнего, не отступали и не сдавались в плен.

Нападение японцев позволило президенту Соединенных Штатов Франклину Рузвельту вступить во Вторую мировую войну, и это изменило баланс сил в мире. Пёрл-Харбор – это история о том, как самая яркая победа может обернуться тотальным поражением.

Рузвельт спросил у советского посла Литвинова, нельзя ли сделать так, чтобы американские бомбардировщики, взлетев с Филиппин и отбомбившись над Японией, могли сесть во Владивостоке – дозаправиться и взять новый запас бомб.

Литвинов был сторонником теснейшего военного союза с Соединенными Штатами. Он телеграфировал Сталину и Молотову, предупреждая об опасности нападения со стороны Японии: «Нам придется защищаться одним, без посторонней помощи, в то время как теперь мы могли бы получить для защиты Владивостока морскую и воздушную помощь Америки и ее союзников».

Молотов ответил: «Мы не считаем возможным объявить в данный момент состояние войны с Японией и вынуждены держаться нейтралитета. Когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным воевать на два фронта».

Литвинов в тот же день сообщил об этом Рузвельту.

Президент сказал, что сожалеет о принятом решении, но добавил:

– На вашем месте я, возможно, поступил бы точно так же.

Сталин не желал ссориться с японцами, и в августе 1941 года советский посол в Токио обещал японскому правительству, что американских баз никогда не будет на советской территории.

В войну в Америке карточки не вводились, так что Андрей Андреевич, как и другие советские дипломаты, ни в чем недостатка не знал.

Распределению подлежали некоторые виды сырья и материалы, необходимые в военных целях. Рузвельт призвал сограждан сдавать ненужную резину, включая старые садовые шланги и купальные шапочки. Дело в том, что японская армия оккупировала богатую нефтью и другими полезными ископаемыми Голландскую Ост-Индию (ныне Индонезия), откуда ввозился необходимый для военной промышленности каучук. Старую резину принимали на автомобильных заправках – и даже платили какие-то символические деньги.

Успехи немецких подводников, топивших американские суда, в том числе танкеры с нефтью, привели к тому, что в мае 1942 года в семнадцати штатах на востоке страны ввели рационирование бензина – продавали по три галлона (чуть больше одиннадцати литров) в неделю. К концу года эта норма распространилась на все штаты.

В ноябре 1942 года кофе включили в список рационируемых продуктов, поскольку потребление кофе выросло в армейской среде, а торговые суда, занятые военными перевозками, не успевали доставлять кофейные зерна из Латинской Америки в достаточном количестве. Ограничили продажу сахара, молока и масла. Все запасы передавали военным: каждый солдат должен был получать порцию масла на завтрак. Но уже в июле 1943 года кофе вновь стали продавать без всяких ограничений, а сахар – только после войны.

Главная задача Громыко, как и всех советских дипломатов, состояла в том, чтобы убедить американцев как можно скорее открыть второй фронт в Европе. Действовали различными путями. Вели переговоры с официальными лицами, налаживали отношения с влиятельными американцами, стараясь расположить их к Советскому Союзу.

И президент Рузвельт желал, чтобы американские войска как можно скорее схватились с немцами. Почему же открытие второго фронта в Европе так затянулось? Этот вопрос часто звучал во время войны. Тянули время? Себя берегли или не хотели помогать Красной армии?

Ответить на эти вопросы требовали и от Громыко.

Летом 1941 года Рузвельт попросил начальника штаба армии генерала Джорджа Маршалла составить план войны с нацистской Германией. Секретный семнадцатистраничный доклад лег на стол президента 25 сентября. Из него следовало, что Соединенным Штатам потребуются: 216 пехотных дивизий, 51 моторизованная и большой флот.

Флот был. Но что касается сухопутных сил…

В мировой табели о рангах американская армия занимала тринадцатое место – между португальской и болгарской. В 1939 году ее численность составляла всего 174 тысячи солдат и офицеров.

Первый в Соединенных Штатах закон о призыве на военную службу конгресс утвердил лишь в сентябре 1940 года. Через месяц началась регистрация мужчин в возрасте от 21 до 36 лет. Подлежащих призыву оказалось примерно двадцать миллионов. От половины вербовщики сразу отказались – из-за проблем со здоровьем. Каждый пятый оказался неграмотным. Когда страна вступила в войну, требования смягчили. 11 ноября 1942 года конгресс понизил призывной возраст до 18 лет и поднял верхнюю планку до 37 лет. К концу войны на военную службу призвали десять миллионов американцев.

Темнокожих не призывали – из расистских предубеждений: считалось, будто они не способны воевать. Но уже в 1943 году ввели квоту и для афроамериканцев. Однако же призывали ровно столько, чтобы их число в армии не превысило десяти процентов – доли афроамериканцев в составе населения. Поначалу их зачисляли в строительные, тыловые и вспомогательные части, но по мере расширения войны стали переводить и в боевые подразделения. Они вместе со всеми проливали кровь за Америку.

Поначалу не хватало даже стрелкового оружия. Учения проводились с деревянными ружьями. Американская индустрия стояла на первом месте в мире по выпуску автомобилей, стиральных машин и холодильников. Но что касается вооружений… Военной промышленности как таковой в Соединенных Штатах не существовало. Перед войной американская промышленность выпускала в среднем два танка в год. Так что к участию в сухопутных сражениях американцы просто не были готовы.

Поэтому в Берлине американцев не боялись. И ошиблись.

Сухопутные силы США в мае 1940 года располагали пятнадцатью танками. В июне контракт на производство танков предложили автомобильной корпорации «Крайслер». Первый танк был готов в апреле 1941 года, а в 1942 году только лишь «Крайслер» выпускал семьсот танков в месяц, вдвое больше, чем все танковые заводы Германии, вместе взятые.

Военная промышленность развернулась стремительно. В 1940 году Соединенные Штаты выпустили шесть тысяч самолетов, в сорок первом – девятнадцать с лишним тысяч, в сорок втором – сорок восемь тысяч машин. Для Германии и Японии такие цифры были недостижимы. Французский дипломат Жан Монне назвал Соединенные Штаты «арсеналом демократии».

Американский опыт наглядно доказал преимущества высокоразвитой рыночной экономики. В Соединенных Штатах нет казенных заводов. И за все годы войны не национализировали ни одно предприятие. Профсоюзам никто не запрещал забастовки на предприятиях, выпускавших оружие. Об этом ни Громыко, ни его коллеги по посольству в Москву не сообщали.

Однако же формирование сухопутных сил, обучение личного состава, освоение техники заняли несколько лет. Англия тоже располагала мощным флотом, но малочисленной сухопутной армией. Поэтому союзники открывали второй фронт там, где могли реально противостоять врагу.

Впрочем, в сорок втором союзные войска пытались прощупать крепость немецкой обороны в Европе. 19 августа 1942 года высадились на французском побережье, оккупированном вермахтом. В городе Дьеппе.

Союзные войска сразу попали под губительный огонь артиллерии противника. И отступили, бросая оружие и боевых товарищей. Будущий писатель Йан Флеминг, в ту пору помощник начальника британской военно-морской разведки, наблюдал за ходом провалившейся операции с борта эсминца. После войны он придумает Джеймса Бонда – героя, который не знает, что такое поражение.

Рузвельт исходил из того, что главная цель – Германия, а не Япония:

– Мне просто не хватает флота. Каждая стычка на Тихом океане будет означать сокращение кораблей для действий в Атлантике.

Президент жаловался Уинстону Черчиллю:

– Война с Японией – это не та война, не в том месте и не в то время…

Черчилль с ним согласился: главная задача – одолеть Гитлера.

Рузвельт желал, чтобы американские войска как можно скорее схватились с немцами. Несмотря на возражения военного министра Генри Стимсона и начальника штаба армии Джорджа Маршалла, он настоял на том, чтобы первая высадка состоялась в Северной Африке. Задача – не позволить нацистам добраться до необходимой им ближневосточной нефти.

21 июня 1942 года отправленный Гитлером в Африку немецкий корпус Эрвина Роммеля нанес унизительное поражение британской 8-й армии в Тобруке. На следующий день фюрер произвел Роммеля в генерал-фельдмаршалы. Но, когда прибыли первые четыреста американских танков и самоходных артиллерийских установок, африканский корпус Роммеля был обречен.

8 ноября 1942 года американские части под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра высадились в Марокко и Алжире и атаковали немецко-итальянские войска. Поражение в африканской кампании лишило Германию и Италию почти трехсот тысяч солдат и офицеров. Масштабные потери!

Американцы высадились в 1943 году на Сицилии. Италия капитулировала. Летом 1944 года высадились в Нормандии. Каждая операция союзников была помощью наступавшей Красной армии.

В годы войны на официальных приемах произносились тосты самого дружеского свойства. Но Громыко знал, что реальное отношение к англичанам и американцам в Кремле осталось прежним.

Член политбюро Лазарь Каганович писал Сталину: «С огромным наслаждением прочитал я ваш ответ корреспондентам. Это заслуженный щелчок союзничкам, дали им слегка в зубы. Тут кровью истекаем, а они болтают, отделываются комплиментами и ни черта не делают. Нельзя прикрывать их болтовню чрезмерно деликатным наркоминдельским языком, надо было, чтобы и наш, и их народы знали правду. И как всегда, это сделали вы – коротко, просто, прямо и гениально».

В Москву приехал один из руководителей югославской компартии и антифашистского партизанского движения Милован Джилас. Его принимали Сталин и Молотов. Беседовали с ним очень откровенно.

Сталин по-свойски сказал Джиласу:

– Может быть, вы думаете, что мы забыли, кто такие англичане и кто есть Черчилль? У англичан нет большей радости, чем нагадить союзникам. А Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Ей-богу, копейку из кармана! Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль – и за копейкой.

Послания советских дипломатов из Вашингтона того времени – часто свидетельство упрощенного взгляда на политику Соединенных Штатов, неспособности и нежелания понять цели и намерения американцев.

Советский экономист Громыко должен был осваиваться в иной цивилизации. Что-то из пропагандистских догм засело в нем навсегда, что-то он сумел преодолеть. Все-таки Андрей Андреевич попал в Америку сравнительно молодым и старательно занимался самообразованием. Он проделает огромную эволюцию, многое поймет, но какие-то определяющие принципы западной демократии навсегда останутся для него загадкой.

Телеграмма наркома иностранных дел СССР В.В. Молотова временному поверенному в делах СССР в США А.А. Громыко о запросе агремана на него в качестве нового посла СССР в США. 16 августа 1943 г.

[АВП РФ]

А вот посол Литвинов не скрывал скептического, а то и саркастического отношения к высшим советским чиновникам. Понимая, что его прослушивают, продолжал критически отзываться о руководстве Наркомата иностранных дел. Максим Максимович говорил, что дипломатией руководят три человека – Молотов, его заместители Вышинский и Деканозов – «и ни один из них не понимает ни Америки, ни Англии». Его возмущал ограниченный кругозор этой троицы. Молотова он презирал и называл «каменной задницей». Деканозов, бывший посол в нацистской Германии, «сидел бок о бок с Риббентропом в течение года – и это все, что он знает о зарубежных странах».

Литвинов был спокоен, уверен в себе и играл не в домино, как крупные советские руководители, а в бридж, которому научился в Англии. Слушал музыку, много читал. Этому веселому, светскому человеку нравилось быть в центре внимания. Несмотря на полноту, он любил танцевать. Но переживал из-за того, что посол вовсе лишен самостоятельности, по рукам и ногам связан инструкциями.

В начале 1943 года Максим Максимович Литвинов говорил с обидой американскому журналисту:

– Я больше не могу быть мальчиком на побегушках. Любой сотрудник в моем посольстве может выполнять ту работу, которая поручена мне. Мне приходится только подчиняться приказам. Это невыносимо.

Анатолий Федорович Добрынин, который позднее тоже станет послом в Соединенных Штатах, смеясь, заметил:

– Каждый посол писал характеристики своим подчиненным. Ветераны утверждали, что Литвинов написал такую характеристику: Громыко к дипломатической службе непригоден.

Максим Максимович сильно недооценивал своего молодого подчиненного.

В начале апреля 1943 года Литвинова вызвали в Москву – без объяснения причин.

Прощаясь с ним, проницательный президент Рузвельт прямо спросил:

– Вы не вернетесь?

Несколько месяцев Литвинов числился послом, но понял, что в Вашингтон уже не поедет. Из США вождь убрал Литвинова, из Англии – Майского. Заменил их молодыми дипломатами. В Вашингтоне послом сделал Андрея Андреевича Громыко, в Лондоне – Федора Тарасовича Гусева, которому было всего тридцать семь лет.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении А.А. Громыко дипломатического ранга чрезвычайного и полномочного посла. 15 августа 1943

[АВП РФ]

Лондонская сессия Совета министров иностранных дел. В.М. Молотов, его супруга П.С. Жемчужина и посол СССР в Великобритании Ф.Т. Гусев во время церемонии встречи в аэропорту Лондона. 10 сентября 1945

[ТАСС]

Назначение послами молодых дипломатов, не имевших политического веса, стало маленькой местью Сталина Рузвельту и Черчиллю за то, что союзники слишком долго не открывали второй фронт.

Гусев честно заметил вождю, что молод для такого поста.

Сталин сказал ему:

– У нас нет других людей. Многие сейчас на фронте. Нам же нужно отозвать посла Майского, который слишком оправдывает действия англичан, саботирующих открытие второго фронта в Европе.

Раздраженный Уинстон Черчилль не принимал нового посла.

Когда британский премьер-министр прилетел в Москву в октябре 1944 года, Сталин за обедом демонстративно провозгласил тост:

Ответная телеграмма А.А. Громыко из Вашингтона В.М. Молотову о назначении его послом в США. 17 августа 1943

[АВП РФ]

– За моего личного друга, товарища Гусева!

Много позже Молотов рассказывал:

– Я Громыко поставил – очень молодой и неопытный дипломат, но честный. Мы знали, что этот не подведет…

Конечно, внешняя политика – прерогатива первого лица в государстве. Но советский посол в Вашингтоне в военные и послевоенные времена – больше, чем просто посол. Громыко сыграл важнейшую роль в отношениях между двумя великими державами, которые определяли мировой порядок и которые не один раз оказывались на грани войны.

Новому послу в Соединенных Штатах исполнилось всего тридцать четыре года.

Андрей Андреевич писал в Москву: «Первое. По американским нравам человек в возрасте 34 лет – еще юноша. Будет это иметь место и в отношении меня. Второе. Американцам, как официальным лицам, так и широкой публике, импонируют в качестве иностранных послов люди с большим именем и яркой политической карьерой в прошлом вроде Литвинова и Галифакса. Разумеется, этого у меня нет. Поскольку решение, однако, принято, то моя обязанность заключается в том, чтобы оказанное мне высокое доверие оправдать. Постараюсь это сделать».

28 мая 1943 года появился указ Президиума Верховного Совета СССР о введении дипломатических рангов для дипломатических работников НКИД, посольств и миссий за границей. Постановлением Совнаркома вводилась форменная одежда со знаками различия – вышитыми золотом звездами на погонах. Послу Громыко полагался мундир с погонами (генеральскими) без просвета, с вышитыми звездочками и металлической золоченой эмблемой – двумя скрещенными пальмовыми ветками.

Форму отменили через десять лет, в 1954 году, по требованию министра обороны маршала Жукова, который считал, что на погоны имеют право только военные. Дипломаты переоделись в партикулярное платье. Сохранили лишь парадную форму для послов и посланников. Ее надевают по большим праздникам.

Громыко вручил верительные грамоты американскому президенту.

Рузвельт нетерпеливо сказал новому советскому послу:

Указ Президиума ВС СССР о назначении А.А. Громыко чрезвычайным и полномочным послом СССР в США. 21 августа 1943

[АВП РФ]

– Дайте, пожалуйста, мне вашу речь, а вот вам моя. Завтра они будут напечатаны в газетах. А теперь лучше перейдем к разговору о возможностях организации совещания руководителей США, СССР и Англии.

Речь шла о подготовке Тегеранской конференции, которая состоялась в конце 1943 года.

Громыко:

На меня произвели сильное впечатление деловой стиль и непосредственность президента. Мне они понравились. Протокол побоку, идет война, так рассуждал Рузвельт. И мне подумалось тогда, что хозяин Белого дома – не аристократ, заботящийся больше всего о том, чтобы облечь свои мысли во внешне изящную форму и тем произвести на собеседника впечатление, а человек дела, с характером, которому может позавидовать любой генерал.

В военные годы Рузвельт и Сталин постоянно переписывались.

Громыко:

При получении письма от Сталина в адрес Рузвельта в советское посольство в Вашингтоне на 16-й стрит к послу приезжал военный помощник президента генерал Эдвин Уотсон. Об этом было условлено с Рузвельтом. Все делалось срочно и архисрочно. Несрочных вопросов тогда почти не было. Получив от меня послание Сталина, генерал немедленно доставлял его президенту. На это уходило не более пятнадцати-двадцати минут, а иногда и меньше.

Однажды в беседе со мной Рузвельт в шутку заметил:

– Уотсон, наверное, не дает вам покоя своими частыми визитами?

Я ответил:

– Господин президент, мы рады этим визитам, и, кроме того, в Москве ведь проделывается то же самое, только в обратном порядке, при передаче ваших посланий Сталину.

Рузвельт отправил послом в Москву Аверелла Гарримана. Его отец, железнодорожный магнат, был одним из самых богатых людей страны. Гарриман вырос в роскоши, недоступной даже президенту.

Но его отец повторял:

Нарком иностранных дел В.М. Молотов, посол США в СССР А. Гарриман и И.В. Сталин на Ялтинской конференции. 4 февраля 1945

[ТАСС]

– Богатство – это ответственность и обязательства. Деньги должны работать на страну.

И Аверелл Гарриман пошел на государственную службу.

Он коллекционировал знаменитостей, как дети собирают почтовые марки. Коллеги замечали: когда речь заходила о Гитлере, Гарриман неизменно повторял, что никогда с ним не встречался. В его словах звучало сожаление. Так охотник сожалеет о трофее, который ушел у него из рук.

«Он всегда занимает место в первом ряду, – писал о Гарримане его коллега, британский посол в Москве сэр Арчибалд Кларк-Керр. – Он желает выглядеть важным и тем самым напоминает покойного президента Теодора Рузвельта, о котором говорили, что он всегда хотел был младенцем на крестинах, женихом на свадьбе и покойником на похоронах».

Его назначение осенью 1943 года послом в Советском Союзе встретили одобрительно. Гарримана в Москве знали, потому что он в двадцатые годы имел концессию на разработку марганцевых руд. Когда концессию закрыли, советское правительство ему все выплатило, так что он остался доволен.

В Москву Гарримана привез государственный секретарь Корделл Халл. 25 октября 1943 года госсекретаря и нового посла приняли Сталин и Молотов.

Позже нарком иностранных дел Молотов заметил:

– Выяснилось, что вы жесткий человек, с вами не просто иметь дело.

Гарриман обиженно ответил:

– Я ваш друг!

– Мы знаем, – сказал Молотов. – Это был комплимент.

Энергичный и преданный делу Гарриман занимался делами восемнадцать часов в сутки и требовал такой же преданности от подчиненных. Докладные записки и аналитические справки, по словам его коллег, посла мало интересовали. Он считал, что в Москве все решают личные отношения. Гарриман чаще других американцев встречался со Сталиным.

Гарриман вел в Москве достаточно скромный образ жизни. В его комнате установили железную печку, трубу вывели в окно. В свободное время он катался на лыжах, играл с дочкой в бридж.

7 ноября 1943 года Молотов устроил в особняке на Спиридоновке пышный прием – пришли члены правительства, советские дипломаты в только что введенных новеньких мундирах, генералы, увешанные орденами, писатели, актеры. Приемы для зарубежных гостей, которые устраивались в голодные военные годы, производили впечатление своей щедростью и роскошью.

Американский журналист восторженно сказал писателю Илье Григорьевичу Эренбургу:

– Впервые за восемь лет я чувствую себя в Москве хорошо. Вот что значит союз!

К американскому президенту в Москве относились заметно лучше, чем к британскому премьер-министру Черчиллю. В военные годы выступления Рузвельта печатались в советской прессе и комментировались самым благоприятным образом.

«Сталин чувствовал себя с президентом вполне комфортно, – вспоминал посол Аверелл Гарриман. – Сталин обращался с президентом как со старшим, всячески стараясь понять, что у него на уме. Мысли Рузвельта ему, очевидно, понравились, он относился к президенту с особым почтением и уважением».

Громыко говорил Гарри Гопкинсу:

– Все послания Сталина, которые я доставлял президенту, в том числе и через вас, проникнуты уважением не только к президенту, но и к вашей стране. Если у обоих лидеров сходные взгляды, разве уже это не говорит о многом? Конечно, Сталин не всегда получал благоприятные ответы на высказанные пожелания, даже настоятельные просьбы. Через несколько дней после нападения гитлеровской Германии советское посольство в Вашингтоне получило за подписью Сталина телеграмму, в которой он просил правительство США поставить Советскому Союзу бронированные плиты для танков. У нас в них испытывалась острая нехватка. Однако положительного ответа на эту просьбу мы не получили. В Москве и в посольстве осталось чувство горечи.

– Да, – сказал Гопкинс, – я знаю; не все, что делала администрация Рузвельта, удовлетворяло Москву. Но затем все же дело выправилось: мы поставляли и военные самолеты, и грузовые автомашины, и морские суда, и немало продовольствия.

В годы войны сотрудничали даже спецслужбы.

Американский военный атташе в Советском Союзе полковник Айвен Итон был антикоммунистом. Он фактически саботировал указания военной разведки наладить обмен реальной информацией с Советским Союзом. Его сменили.

Американская военная миссия прибыла в Москву 3 октября 1943 года и оставалась до 31 октября 1945 года. Руководил миссией генерал-майор Джон Дин, который до этого служил секретарем Объединенного комитета начальников штабов США и Великобритании. Его заместителем назначили генерала Хойта Ванденберга, который в 1946 году возглавит Центральную разведывательную группу (предшественница ЦРУ).

Большую активность проявила американская политическая разведка. 24 декабря 1943 года руководитель Управления стратегических служб Уильям Донован прилетел в Москву. Его приняли нарком иностранных дел Молотов и начальник 1-го управления Наркомата госбезопасности Павел Михайлович Фитин, который даже продиктовал американцам номер своего служебного телефона. Глава американской военной миссии генерал Дин был потрясен – это первый телефонный номер, который ему назвал советский человек.

Уильям Донован – без разрешения Белого дома, Государственного департамента и Комитета начальников штабов – подписал с Молотовым секретное соглашение о сотрудничестве. Договорились, что представительство Управления стратегических служб появится в Москве, а 1-го управления Наркомата госбезопасности – в Вашингтоне.

Молотов сказал послу Гарриману 31 декабря 1943 года:

– Наши работники также удовлетворены встречей с Донованом. Причем предложение Донована о том, чтобы обменяться представителями, будет, видимо, признано целесообразным.

Но в Вашингтоне возмутился настроенный антикоммунистически директор Федерального бюро расследований Эдгар Гувер, который к тому же был в контрах с Донованом.

10 февраля 1944 года он отправил письмо в Белый дом, доказывая, что полковник Донован открывает советским шпионам дорогу в Соединенные Штаты: «Я только что узнал от надежного источника, что Управление стратегических служб и советская тайная полиция (НКВД) достигли соглашения об обмене сотрудниками. Управление стратегических служб отправит своих людей в Москву, а НКВД откроет свое представительство в Вашингтоне… Я считаю, что это крайне опасно и нежелательно – позволить обосноваться в США русской секретной службе, которая начнет проникать в различные правительственные учреждения».

Полковник Донован пришел к президенту за одобрением соглашения о сотрудничестве. Они расположились в Комнате карт – своего рода ситуационном центре Белого дома. Донован изложил Рузвельту преимущества тесной координации с советской разведкой в борьбе с Гитлером. Возражение директора ФБР Гувера насчет появления в стране советских шпионов он отмел с порога:

– Да они уже давно здесь.

Рузвельт шпиономанией не страдал и к работе советских разведчиков в Америке относился спокойно.

Штаты легальных резидентур советской внешней разведки в Вашингтоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско были сравнительно небольшими – человек десять (таким же аппаратом располагала военная разведка). Им помогали разведчики, действовавшие под крышей Советской закупочной комиссии и акционерного общества Амторг, штат которых составлял в общей сложности несколько тысяч человек – такие масштабы приобрела работа, связанная с американскими поставками в СССР.

Амторг учредили в Нью-Йорке еще 1 мая 1924 года в качестве частного иностранного акционерного общества для экспортно-импортных операций с Россией. До установления дипломатических отношений с Соединенными Штатами Амторг исполнял функции советского торгового представительства.

Появилась и отдельная резидентура 1-го (разведывательного) управления Наркомата военно-морского флота. Ведомство морской разведки возглавлял контр-адмирал Михаил Александрович Воронцов, который до войны служил военно-морским атташе при посольстве СССР в Германии.

Американская контрразведка сконцентрировалась на врагах – немцах и японцах, так что советские разведчики могли работать относительно свободно. Помимо политической информации они добывали в огромных количествах чертежи и технологии, необходимые для производства нового оружия. Президент Рузвельт приказал Федеральному бюро расследований не трогать советских разведчиков или, по крайней мере, не доводить дело до скандала.

Но в данном случае Эдгар Гувер стоял насмерть. Позиция директора ФБР взяла верх. 15 марта 1944 года Рузвельт велел послу Гарриману отказаться от договоренности между спецслужбами.

А ведь посол тоже пытался переубедить президента: «Мы впервые установили контакт с разведывательной службой советского правительства. У меня нет сомнений, что это способно привести нас к более близким отношениям и с другими органами власти».

Но решение уже было принято. Все же Донован успел поделиться с комиссаром госбезопасности 3-го ранга Фитиным не только разведывательной информацией, но и спецтехникой: подарил чекистам миниатюрные фотокамеры, аппаратуру для изготовления микроточек – в ту пору это являлось главным способом пересылки тайной информации по почте.

Громыко:

Каким был Франклин Рузвельт? Открытый взгляд. Приветливость и уважительность в общении. Всегда он находил доброе слово по адресу собеседника и его страны. Конечно, с начала и до конца беседы из-за своего недуга он сидел. Но в то же время умел вести себя так, что окружающие даже забывали о его физической скованности. Сидя за столом, он был подвижен, поворачивался, иногда что-то чертил или брал нужную бумагу. Я встречал людей, которые утверждали, что по лицу Рузвельта можно было догадаться, как он настроен по тому или иному обсуждаемому вопросу. Полностью с этим согласен.

А.А. Громыко. 1948

[АВП РФ]

Около десяти утра президент отправлялся в Овальный кабинет в сопровождении сотрудников секретной службы, которые тащили пачки бумаг. Он привык работать допоздна, корпел над бумагами и принимал посетителей даже в выходные дни. В своем кабинете Рузвельт всегда был окружен помощниками, он подписывал поток бумаг и разговаривал по телефону.

Если он видел посетителя, то приветственно махал рукой:

– Давай сюда!

Он умело уходил от тем, которые не хотел обсуждать:

– Прошу меня простить, мне надо бежать.

И никого не удивляла эта фраза, хотя он не только бегать, но и ходить не мог. Опытные сотрудники заводили разговор на важную тему во время обеда, когда Рузвельт набивал рот, и ему приходилось их выслушивать.

Он выкуривал в день сорок сигарет «Кэмел» – всегда пользовался мундштуком из слоновой кости, чтобы щадить слабые десны. Мундштук он использовал, как дирижер палочку, добавляя эмоций в свои жесты.

Громыко:

Беседуя с Рузвельтом, если внимательно к нему приглядеться, – а я такую возможность имел на протяжении почти пятилетнего знакомства, – можно было уловить в его глазах, выражении лица налет грусти. Улыбка, иногда веселость в поведении президента казались скорее следствием каких-то внутренних усилий, призванных скрыть, а может быть, в какой-то мере и подавить тоску, таящуюся где-то в глубине души. Причиной тому служил тяжкий недуг.

Профессор, доктор исторических наук Владимир Олегович Печатнов, проанализировав рассекреченные шифротелеграммы Громыко 1944 года из Вашингтона, когда там шли президентские выборы, пришел к выводу, что советский посол «располагал доверенными источниками информации в ближайшем окружении президента, прекрасно ориентировался в политической обстановке США и оказался в состоянии давать точные оценки сложной предвыборной ситуации, несмотря на подчас противоречивые указания из Москвы» (Современная Европа. 2019. № 4).

Громыко понимал, что от исхода выборов зависело тогда очень многое. Видел, что Рузвельт чувствует себя очень плохо, и это становилось заметным.

Вице-президент США Генри Уоллес говорил послу Громыко:

– Американцы и русские никогда не должны ни убивать друг друга, ни вообще допускать развязывания новой войны. Американский и советский народы имеют все возможности для плодотворного сотрудничества.

Андрей Андреевич вспоминал:

Мне, советскому послу в США, было легко разговаривать с Уоллесом. Не могу не вспомнить с теплотой об одном случае. Как-то в седьмом часу утра у меня дома раздался звонок.

– Слушаю, – взял я телефонную трубку.

Звонок в такую рань на квартиру посла представлялся не совсем обычным.

– Андрей Андреевич, говорит дежурный комендант посольства. Только что в посольство зашел человек, извинился за ранний визит и назвал себя вице-президентом Уоллесом. Он просил передать какие-то таблетки для супруги посла, после чего тут же удалился. Эти таблетки теперь у меня.

Оказывается, накануне жена Уоллеса и моя жена говорили о каких-то таблетках для похудения, достоинства которых могут оценить только женщины. Достать эти таблетки в то время представлялось делом сложным, и все же Уоллес не счел за труд сделать это и даже лично доставить их в посольство.

Посол установил доверительные отношения с вице-президентом, и Генри Уоллес пригласил Громыко на выходные в свою резиденцию. Он поведал гостю, что его расстроила предвыборная поездка по западным штатам. Андрей Андреевич немедленно сообщил в Москву о тревожном разговоре с вице-президентом: «Большинство населения этих штатов на стороне республиканцев. Влияние рузвельтовцев-демократов в этих штатах упало. Уоллес выразил мнение, что если бы выборы происходили в настоящее время, то демократы потерпели бы поражение и президентом был бы избран республиканец». Телеграмму расшифровали и тут же доложили Сталину.

К огорчению Андрея Андреевича, Рузвельт не предложил Уоллесу баллотироваться вместе на новый срок. Почему?

Яркий политик, биолог по образованию и профессии, Генри Уоллес с 1933 года занимал пост министра сельского хозяйства. В 1940 году Рузвельт предложил ему вице-президентство. Уоллес являлся сторонником рузвельтовского «нового курса» и подлинно демократической Америки, выступал в защиту гражданских прав. Но он был, пожалуй, слишком интеллигентен для практической политики, учил русский язык, любил на досуге бросать бумеранг, увлекался мистикой – советовался с духом ушедшего из жизни индейского вождя. Для циничных политиков неприемлем.

Директор ФБР Эдгар Гувер вообще считал Уоллеса советским агентом. Телефонные разговоры вице-президента прослушивались, его письма вскрывались, иногда за ним даже следили. ФБР глубоко проникло в американскую компартию – с помощью информаторов. И Гувер докладывал Рузвельту, что коммунисты считают идеалиста Уоллеса человеком, которым можно манипулировать.

Трудно сказать, насколько доносы директора ФБР повлияли на решение Рузвельта выбрать другого кандидата на пост вице-президента. Скорее, помощники предупредили его, что присутствие Уоллеса в избирательном бюллетене может стоить ему от одного миллиона до трех миллионов голосов.

Джеймс Бирнс, который потом станет государственным секретарем Соединенных Штатов, казался очевидным кандидатом в вице-президенты. Но Бирнс был католиком, а женившись, перешел в протестантизм. Ясно, что католики за отступника голосовать не стали бы. К тому же южанин Бирнс являлся сторонником расовой сегрегации.

– Если дать неграм политические права, – пугал однопартийцев Бирнс, – они не только вступят в демократическую партию, они станут контролировать нашу партию.

Южане не хотели Уоллеса, потому что он выступал за равноправие. Северяне не принимали Бирнса как раз за обратное.

Тогда возникла кандидатура сенатора Гарри Трумэна как очевидно компромиссная. Сам он не знал, как ему относиться к перспективе вице-президентства. Делился с другом своими сомнениями:

– Вице-президент председательствует в Сенате и ждет похорон.

Партийные боссы решили в пользу Трумэна. У Трумэна не было врагов, он придерживался умеренных взглядов, что всех и устроило.

18 августа 1944 года Рузвельт и Трумэн позавтракали вдвоем на южной лужайке Белого дома. Президент принадлежал к высшему обществу, а вице-президент Трумэн, выходец из простой семьи, даже не имел собственного дома. Рузвельт любил нюансы, тонкости, игру. Трумэн предпочитал прямые вопросы и откровенные ответы – хорошо или плохо, умно или глупо. Рузвельт был актером, Трумэн – простым человеком.

Трумэн потом рассказал журналистам:

– Президент отлично выглядит, мы съели больше, чем я обычно съедаю на обед.

Но друзьям он с ужасом признался:

– У Рузвельта трясутся руки, он не мог налить сливки в кофе. Президент с трудом говорит. С головой у него все в порядке, но физически он буквально разваливается на куски.

Лишившись Уоллеса, Громыко все же не остался без надежных источников информации о происходящем в Белом доме. Пообедать к послу приезжал ближайший помощник президента Гарри Гопкинс.

Громыко информировал Москву: «Шансы Рузвельта на переизбрание за последние два-три месяца не только не уменьшились, но, скорее, увеличились. Объясняется это главным образом благоприятной для союзников обстановкой на фронтах, и в частности успехами, достигнутыми англо-американскими войсками на Западном фронте… Американский обыватель считает, что заменять президента в ходе войны, да еще таким неопытным в политическом отношении человеком, как Дьюи, опасно».

Соперничал с Рузвельтом представлявший республиканскую партию губернатор штата Нью-Йорк Томас Эдмунд Дьюи. В роли прокурора он сделал себе имя, преследуя десятки известных гангстеров. Это помогло ему победить на выборах губернатора Нью-Йорка в 1942 году. Теперь он нацелился на президентство.

В Белом доме доверительно попросили Громыко сделать так, чтобы советская пресса воздержалась от критики соперника Рузвельта – кандидата от республиканской партии Томаса Дьюи, дабы никто не обвинил демократов в том, что Москва на их стороне.

Кстати, в Берлине возлагали большие надежды на то, что Томас Дьюи сменит Рузвельта. Рассчитывали поладить с новым президентом. Нацисты не читали его речь после «хрустальной ночи» – всегерманского еврейского погрома в ноябре 1938 года. Дьюи возмущался преследованием евреев.

Андрей Андреевич вспоминал:

Перед президентскими выборами в США в 1944 году попросил встречи Томас Ламонт, возглавлявший банкирский дом американских миллиардеров Морганов после смерти самого Джона Пирпонта Моргана.

В беседе, состоявшейся в нашем консульстве в Нью-Йорке, он высказал неожиданную на первый взгляд просьбу:

– Прошу Москву сделать так, чтобы Советский Союз поддержал кандидата в президенты США от республиканской партии Томаса Дьюи.

Само обращение с такой просьбой представлялось симптоматичным. Оно свидетельствовало о том, что в общественном мнении США еще преобладали симпатии к нашей стране, несущей главную тяжесть борьбы против гитлеровской Германии.

Пришлось давать Ламонту разъяснения:

– Наша страна не может вмешиваться во внутренние дела Соединенных Штатов.

Ламонт воспринял сказанное с разочарованием, но одновременно и с известным пониманием. Да, не часто обращались мультимиллионеры к Советскому Союзу с просьбой: помогите!

Громыко сообщал в Москву: «Исключительные усилия, прилагаемые республиканцами, в том числе и самим Дьюи, с целью добиться победы на президентских выборах, привели в течение последних двух недель к некоторому ухудшению обстановки для Рузвельта. Отчасти виноваты в этом сами же демократы. В их рядах до последнего времени заметна была некоторая самоуспокоенность… Дьюи показал себя как первоклассный демагог. Он, например, всю вину за неподготовленность США к войне сваливает на Рузвельта, хотя каждому американцу известно, что именно республиканцы срывали или пытались срывать военные мероприятия Рузвельта».

В Москве шифровка посла не понравилась. Сталин был уверен, что Рузвельту победа гарантирована. Он сказал американскому послу в Москве Гарриману:

– Дьюи не идет ни в какое сравнение с Рузвельтом, это совсем незначительная фигура.

Первый заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский сделал выговор Громыко: «В Вашей телеграмме содержится противоречивая оценка предвыборной ситуации в США… Разберитесь повнимательней в предвыборной обстановке и дайте нам более точную картину».

Громыко стоял на своем: «Как я сообщал в телеграмме от 23 октября, за период примерно с начала октября по 20-е числа октября заметно было некоторое ухудшение предвыборной обстановки для Рузвельта».

Франклин Рузвельт выиграл. Американцы так в него верили, что не замечали, каким больным он выглядит. Но чувствовал он себя очень плохо. С 1817 года президентская инаугурация – за исключением одного-единственного случая – проводится на открытом воздухе. Только Рузвельт, чей запас жизненных сил был уже на исходе, четвертую церемонию в январе 1945 года провел у себя в Белом доме. Его речь сократили до минимума – иначе он бы просто рухнул.

Указ Президиума ВС СССР о назначении А.А. Громыко чрезвычайным и полномочным посланником СССР в Республике Кубе (по совместительству). 30 августа 1943

[АВП РФ]

Советская делегация в Думбартон-Оксе. Сентябрь 1944

[АВП РФ]

Американцы четыре раза голосовали за него на выборах. Но, при всем уважении к выдающимся талантам Рузвельта, после его смерти была принята 22-я поправка к конституции, которая позволяет его наследникам находиться в Белом доме только два четырехлетних срока.

Весть о его победе имела крайне важное значение для советского посольства. Новым вице-президентом Гарри Трумэном подчиненные Громыко интересовались меньше, потому что сам Рузвельт не нуждался в вице-президенте, не принимал его всерьез и не вовлекал в большую политику.

К концу войны центр международной жизни переместился в Соединенные Штаты, и Громыко превратился в важнейшую фигуру большой дипломатии. В 1944 году Андрей Андреевич возглавил советскую делегацию на встрече в Думбартон-Оксе, в пригороде американской столицы, где создавалась Организация Объединенных Наций.

Главным партнером Громыко на переговорах стал американский госсекретарь Эдвард Стеттиниус. Переговоры шли трудно.

Молотов в своей манере устраивал из Москвы Андрею Андреевичу разносы: «Ваше поведение… показывает, что Вы ведете себя как школьник и просто как приложение к Стеттиниусу. Вы, очевидно, до сих пор не усвоили той простой истины, что у нас своя линия и что Вы, как представитель великого государства, должны вести себя с достоинством и самостоятельно, а не по-ученически… Держитесь твердо, ведите себя самостоятельно, отстаивая наши позиции, и не уступайте».

Надо отдать должное Громыко – он не пасовал перед министром. Отправил в Москву полный отчет о беседе с госсекретарем: «Можете судить сами, вел ли я себя, приводя эти аргументы, как “школьник” и “приложение к Стеттиниусу” или как представитель великого государства».

Жизнь посла не состояла из одних только переговоров.

Громыко вспоминал, как сидел в небольшом ресторанчике за ужином, устроенным известным певцом Фрэнком Синатрой в честь советского посла и его супруги:

Мы только что побывали на концерте в Карнеги-холл, где выступал Синатра. Синатра подчеркивал свое дружеское отношение к нашей стране, перед которой они преклонялись.

– Знаете, господин посол, – говорил Синатра, – в США есть и такая часть общества, которая не желает добрых отношений с СССР.

Смотрел я на Синатру и думал:

«Вот ведь привлекательный, стройный молодой человек – кумир юного поколения, а рассуждает как умный политик, как зрелый государственный деятель. Его бы голову, его бы взгляды да некоторым членам американского конгресса, которые так и не поняли или не хотели понять, кто несет на своих плечах основное бремя войны».

Советский посол еще не знал, что Федеральное бюро расследований следит за Фрэнком Синатрой, который выставлял напоказ свою дружбу с людьми, связанными с организованной преступностью, и охотно фотографировался с известными мафиози. Его друзья-гангстеры разделяли увлечения Синатры – азартные игры, женщины, деньги…

Совместное коммюнике представителей СССР, США и Великобритании о состоявшихся в Думбартон-Оксе переговорах о создании Международной организации безопасности. 29 сентября 1944

[АВП РФ]

В посольство частенько наведывался темнокожий певец и актер Пол Робсон.

Громыко:

Обычно эти визиты он наносил вместе с женой и сыном, тоже Полем (мы в посольстве звали его «Павлик»). Жена его, мулатка Эсланда, несомненно, была человеком высокой культуры. Жили они дружной семьей. Робсон испытывал к своей жене глубокое уважение и нежную привязанность. Не случайно он посвятил ей свою книгу «На том я стою».

Фрэнк Синатра возле отеля «Sands» в Лас-Вегасе. 1960-е

[ТАСС]

Во время встреч у нас велись задушевные разговоры, в которых принимали участие и работники посольства. Все хотели увидеть Робсона, поговорить с ним. Поль не пытался избегать политических тем.

Он выступал как сторонник курса Рузвельта в отношении Советского Союза, высказывался за дружбу между народами обеих стран. Не могу забыть, как Робсон во время одного из таких непринужденных разговоров вдруг во всю мощь своего голоса затянул:

– Широка страна моя родная…

Пел он на русском языке. Мне показалось, что задрожали стекла в окнах зала нашего посольства. Естественная красота и сила его голоса поражали…

Самое сильное впечатление на Робсона производило то, что в советском обществе исчезает почва для национальных и расовых предрассудков.

– А у нас в Штатах, смотрите, – говорил он, – то выступления профашистов, то вылазки ку-клукс-клана.

Американский певец П. Робсон во время выступления во Дворце спорта Центрального стадиона имени В.И. Ленина. 16 апреля 1958

[ТАСС]

При этом не стеснялся в выражениях, обличал американские власти, которые не принимают мер, чтобы пресечь преступления расистов.

Пол Робсон не раз приезжал в Москву, искренне говорил журналистам:

– Здесь я впервые почувствовал себя человеком.

Он видел в Советском Союзе альтернативу расистской и эксплуататорской культуре Запада. Москва стала Меккой для темнокожих американцев, страдавших от расовой сегрегации. В СССР расовое равенство было провозглашено государственной политикой, что вдохновляло афроамериканцев в их борьбе за политическое равенство. В знаменитом фильме 1936 года «Цирк» молодая белая американка с черным ребенком бежит из Соединенных Штатов в Советскую Россию.

В 1949 году, когда в Москве началась злобная антисемитская кампания, Пол Робсон демонстративно спел на концерте песню на идиш. Он знал, что делает. Это была песня еврейских партизан.

Другие видные деятели культуры тоже заглядывали к Андрею Андреевичу.

Громыко:

Однажды к нам в посольство пришел высокий, несколько склонный к полноте господин.

– Здравствуйте, господин посол, я – Орсон Уэллс!

– Здравствуйте, господин Уэллс!

– Поздравляю вас с национальным праздником и желаю победы Советского Союза в этой войне.

– Спасибо, – отвечаю.

Многие его узнают, особенно, конечно, американцы. Вежливо, с предупредительностью пожимают ему руку. Он отвечает тем же…

Задаю Орсону Уэллсу вопрос:

– Жалею, что не наблюдал, какой ошеломляющий эффект произвела ваша радиопередача на миллионы американцев. Тогда я был еще в Москве, дома. Как это вам удалось создать по радио такое впечатление о вторжении марсиан?

Его ответ прозвучал просто:

– Я и сам не ожидал такого успеха от радиопостановки фантастики. Она и в самом деле повлияла на поведение массы людей.

Величавость его фигуры отчасти подчеркивалась и тем, что в руке он держал довольно внушительную трость. Хотя казалось, что она ему, собственно, и не нужна. Возможно, он и прихрамывал, но настолько незаметно, что мне лично показалось – носил он трость в силу какой-то привычки. Впрочем, спорить не буду, так ли это. Он привлекал большое внимание тех, кто пришел на прием, но сам вел себя спокойно, неназойливо, скромно.

Орсон Уэллс – один из самых знаменитых американских режиссеров. Он прославился на всю страну осенью 1938 года, когда ему было всего двадцать три года. Громыко тогда еще работал в Москве и не предполагал, что вскоре станет дипломатом…

Это был золотой век радио – и миллионы американцев в тот воскресный вечер включили приемники. Вступительные слова ведущего: «Си-би-эс представляет Орсона Уэллса и театр “Меркурий” в новой радиопостановке по мотивам романа “Война миров”», – почти все благополучно пропустили мимо ушей. Как и предуведомление о том, что жанр радиоспектакля – фантастика.

Телеграмма заведующего отделом кадров Наркомата иностранных дел М.А. Силина послу СССР в США А.А. Громыко. 18 ноября 1943

[АВП РФ]

Ведущий честно предупредил:

– Этого нет, но это может случиться с вами, и если это случится, то будет выглядеть примерно так.

Предупреждения такого рода радиослушатели обыкновенно не замечают. Они стали прислушиваться, а потом в ужасе приникли к радиоприемникам, когда действие в новой радиопостановке уже шло полным ходом.

Диктор сообщил: «Профессор Фаррелл обнаружил взрывы на планете Марс». Потом слушателям доложили, что большой метеор врезался в чью-то ферму в штате Нью-Джерси. И диктор стал описывать марсианина, вылезающего из большого металлического цилиндра:

– Боже правый, что-то вроде серой змеи, толщиной в трость, выползает из отверстия и двигается, извиваясь, в мою сторону – одно, потом другое. Два больших темных глаза… У чудовища круглая голова. Чудовище тяжело дышит, и все его тело судорожно пульсирует… Марсиане установили военные машины и выпустили «тепловое» оружие в собравшихся вокруг людей. Они уничтожили 7000 солдат Национальной гвардии, выпустили в воздух ядовитый газ.

Хотя речь шла о радиоспектакле, все казалось так зримо, что слушатели были потрясены. И напуганы!.. Волшебная сила искусства.

Что именно творилось в тот день в Америке, описал потом в журнале «Искусство кино» знаменитый кинорежиссер, Герой Социалистического Труда и лауреат всех премий Сергей Иосифович Юткевич, явно восхищенный мастерством Орсона Уэллса:

Мюнхенский кризис, фантастическое восхождение Гитлера, рост военного могущества Японии, кризисы, безработица, загадочное молчание далекого колосса – коммунистической России – все это вместе создавало ту напряженную атмосферу, насыщенную страхом, в которой вот-вот каждую минуту могла разразиться невиданная катастрофа. И она разразилась.

В этот памятный вечер миллионы радиослушателей были потрясены ворвавшимся в передачу объявлением от имени Министерства внутренних дел о вторжении каких-то неведомых сил на территорию Соединенных Штатов. Никто не мог с точностью установить, откуда появились враги, грозящие уничтожить всю страну. Одни верили в марсиан. Другие – в немецкую, японскую или китайскую агрессию.

В передаче чередовались военные сводки, бюллетени, оповещавшие о появлении таинственных машин пришельцев, оснащенных смертоносными лучами, истребляющими все, что попадет в радиус их действия. Сообщалось о начавшихся боях. Уже не действовали успокоительные заверения о том, что к месту высадки таинственных десантов двинуты армии.

К середине передачи половина Америки сошла с ума от страха. На автостраде Нью-Йорк – Филадельфия машины мчались со скоростью свыше ста километров. Дорожная полиция не могла установить порядок. Телефоны звонили без передышки. Нью-йоркская полиция только за четверть часа получила более двух тысяч вызовов, а в Нью-Джерси были мобилизованы национальная гвардия и моторизованные пожарные бригады.

В госпитали уже стали поступать жертвы нервного шока. Католические священники разрывались от количества желающих немедленно исповедоваться. В Нью-Йорке семьи покидали дома с мокрыми полотенцами на головах от газовой атаки. Они располагались за городом, чтобы провести ночь в палатках под открытым небом. В Питтсбурге одна женщина предпочла отравиться, чем попасть в руки марсиан. Верующие мужчины и женщины скрывались в церквях. На площадях Юга жители молились под открытым небом.

А виновник всех этих бед, не подозревая о том, что творится в обезумевшей от паники стране, продолжал вместе со своими сотрудниками – актерами «Меркури-театра» – хорошо отрепетированную передачу, являвшуюся не чем иным, как радиовариантом давно известного в Европе романа Герберта Уэллса «Война миров».

Закончив передачу, режиссер (он же директор и главный исполнитель) уехал из студии в маленький театрик, где ему предстояло ночью провести генеральную репетицию своей новой постановки. И только когда на рассвете вышел он на улицу и увидел бегущие на крыше газетного треста электрические буквы – «Орсон Уэллс сеет панику во всей стране», – он понял, что стал наконец знаменитым.

Для Громыко эта история говорила о том, как внушаемы люди, как легко убедить их в чем угодно.

И.В. Сталин и президент США Ф. Рузвельт во время конференции в Тегеране. 28 ноября – 1 декабря 1943

[ТАСС]

Сталин одобрил американского президента:

– Как он это ловко сделал. Да, все было сделано так, как надо.

Громыко:

При этом на его лице появилась сдержанная, добродушная улыбка, я бы назвал ее «улыбкой солидарности». Не раз я замечал, что такое выражение его лицо принимало в тех случаях, когда у него возникали эмоции положительные.

Сталин задал неожиданный вопрос:

А.А. Громыко во время Крымской конференции. Февраль 1945

[РГАКФД]

– Правду говорят, что президент по происхождению не из англичан? Однако по своему поведению и манере выражать мысли он больше похож на англичанина, чем Черчилль. Последний как-то меньше контролирует свои эмоции. Рузвельт же, наоборот, сама рассудительность и немногословность.

Громыко осторожно ответил:

– У американского президента предки были голландского происхождения. Это установлено точно. Но рядовой американец как-то не проявляет к такой теме особого интереса. А литература на этот счет скупа.

Много лет спустя заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов записал впечатления Громыко:

Было видно, что Рузвельт доживает последние месяцы, если не дни. В Ялте он прибаливал, и заседания были нерегулярными. Сталин, Молотов и А.А., как посол, посетили его в палате царицы. Рузвельт не смог и встать. Лежал в постели, не подымаясь. Сталин присел у кровати, Молотов – около.

Сходя по лестнице, Сталин сказал: «Зачем природа относится так жестоко к этому человеку? Разве она не могла так сделать с кем-либо другим?»

В Ялте Сталин и прилетевшие к нему Черчилль и Рузвельт обсуждали послевоенное устройство мира.

Рузвельт считал, что после войны надо создать систему коллективной безопасности, избегая соперничества среди победителей. Он намеревался сразу же после победы над Гитлером вывести американские войска из Европы. Беседуя с Молотовым, Рузвельт говорил, что после войны останутся четыре полицейских, которые возьмут на себя ответственность за положение в мире и будут присматривать за остальными странами, – Англия, Соединенные Штаты, Советский Союз и Китай. Только этим четырем странам будет позволено иметь оружие.

Протокол работы Крымской конференции. 11 февраля 1945

[АВП РФ]

В Государственном департаменте США нарисовали схему ООН. На вершине четыре державы, которые при обсуждении самых важных вопросов получают право вето. А Генеральная Ассамблея – форум для всех стран. И аппарат: секретариат, различные управления и Всемирный суд.

Организация Объединенных Наций создавалась осенью 1944 года в спорах и сомнениях. Во-первых, кого принимать? Во-вторых, заслуживают ли великие державы особых привилегий, в том числе главной – права накладывать вето на любые решения?

Сталин помнил, как СССР исключили из Лиги Наций за войну с Финляндией, и хотел себя обезопасить. Поэтому его интересовало право вето. Британский министр иностранных дел Энтони Иден уверил вождя, что теперь уже никто не сможет исключить Советский Союз.

В Ялте Рузвельт уговорил Сталина считать главу Китая Чан Кайши ценным союзником, хотя тот вел борьбу с коммунистами Мао Цзэдуна. Чан Кайши занимал пост председателя Высшего совета национальной обороны, американцы предпочитали именовать его генералиссимусом.

Пока шла встреча Рузвельта, Сталина и Черчилля, американского посла Аверелла Гарримана пригласили на открытие пионерского лагеря «Артек». Растроганный посол передал детям – от имени правительства Соединенных Штатов – чек на десять тысяч долларов. А ему вручили подарок – изготовленный из ценных пород дерева американский герб.

Гарриману и в голову не приходило, что он должен опасаться союзников по совместной борьбе с нацистами. Он распорядился повесить подарок советских пионеров на стену в своем кабинете в Москве. А в январе 1952 года уборщик американского посольства услышал, как по радио звучит голос посла. Но посол не выступал по радио! Он сидел в своем кабинете и диктовал шифротелеграмму в Вашингтон.

Прибытие делегации США на Крымскую конференцию: В.М. Молотов, А.А. Громыко, помощник наркома иностранных дел СССР В.Н. Павлов, заведующий протокольным отделом НКИД СССР Ф.Ф. Молочков, Ф. Рузвельт. Февраль 1945

[АВП РФ]

Два американских специалиста по электронике приехали в резиденцию посла в Спасо-хаусе. Не найдя микрофонов, обратили внимание на деревянную модель американского герба, подаренную Авереллу Гарриману в феврале 1945 года. Эксперты доложили, что нашли в ней абсолютно новое устройство, которое не требует источника энергии и может работать практически бесконечно. Они пришли к выводу, что микрофоны включались, когда облучались короткими волнами из соседнего здания, где, как они предполагали, разместилась оперативно-техническая группа ведомства госбезопасности.

О находке американцы молчали еще восемь лет. О гербе с тайным микрофоном рассказал представитель США при ООН Генри Кэбот Лодж только в 1960 году – после того как разразился скандал со сбитым над Свердловском американским самолетом-разведчиком У-2…

А тогда Молотов предложил компромиссную формулу. Москва снимает требование о принятии в ООН всех шестнадцати советских республик, но просит принять три: Украину, Белоруссию и Литву. Или в самом крайнем случае – две. В секретном протоколе Крымской конференции Соединенные Штаты и Великобритания согласились поддержать прием в будущую всемирную организацию Украины и Белоруссии.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль, президент США Ф. Рузвельт и И.В. Сталин в Ливадийском дворце. 4 февраля 1945

[РГАСПИ]

Мир не знал об этой секретной договоренности. Рузвельту и Черчиллю еще предстояло убедить своих подчиненных и общественность своих стран. Тем временем Сталин и Молотов весной 1945 года распорядились отправить делегации Белоруссии и Украины в Сан-Франциско на учредительную конференцию. Американцы этого не ожидали. Они говорили, что обе республики можно будет принять в ООН уже после того, как сама организация будет учреждена.

Но Громыко, подчиняясь инструкциям из Москвы, занял жесткую позицию. А без его участия работа конференции просто замерла бы. 27 апреля 1945 года было принято решение включить Украину и Белоруссию в число первоначальных членов Организации Объединенных Наций.

Посол СССР в США А.А. Громыко. 1943

[АВП РФ]

После встречи в Ялте Франклин Рузвельт вернулся в Вашингтон 28 февраля 1945 года. В военное время он отсутствовал больше месяца. О встрече лидеров великих держав в Ялте вице-президента США Трумэна даже не поставили в известность.

Вернувшись в Вашингтон, 1 марта 1945 года на совместном заседании обеих палат конгресса Рузвельт отчитался о конференции в Ялте, о чем Громыко информировал Москву. Президент произнес часовую речь сидя. Он выглядел очень плохо, говорил с трудом. Не мог перевернуть страницы своей речи дрожащей правой рукой, действовал левой.

А в Москве на заседании политбюро 13 марта постановили, что создавать ООН поедет большая советская делегация, которую возглавит второй человек в партии – член политбюро и секретарь ЦК Андрей Александрович Жданов. Но это постановление отменили, когда стало известно о переговорах американцев с немцами о капитуляции частей вермахта в Италии. Раз так, решил Сталин, достаточно, чтобы советскую делегацию возглавил посол Громыко.

Председатель Президиума ВС СССР М.И. Калинин награждает А.А. Громыко орденом Ленина. 1945

[АВП РФ]

В марте 1945 года англичане и американцы вели переговоры с немецким командованием в Италии. Этим занимался резидент американской разведки в Швейцарии и будущий директор ЦРУ Аллен Даллес. К нему обратился обергруппенфюрер СС Карл Вольф, руководитель СС и полиции в Италии.

Узнав о переговорах, Сталин возмутился. Но речь не шла о заговоре против России. Американцы хотели избежать потерь во время операции в Италии. Получив послание Сталина, Вашингтон приказал прекратить переговоры. Нашли разумное решение. 28 апреля в присутствии советских представителей была подписана капитуляция немецких войск в Северной Италии – на десять дней раньше, чем капитулировал весь вермахт.

Президент Франклин Рузвельт рассматривал создание ООН как вершину своей заканчивающейся карьеры. Он хотел войти в историю человеком, которому удалось то, что не получилось после Первой мировой, – создать международную организацию, способную избавить человечество от новой войны. 6 апреля 1945 года он попросил набросать ему текст речи по этому поводу.

Поздравление Русско-американского объединенного комитета помощи СССР А.А. Громыко в связи с награждением его орденом Ленина. 30 января 1945

[АВП РФ]

Американский президент сделал все, чтобы добиться победы над общим врагом. Но ему не суждено было увидеть, как в мае сорок пятого капитулирует наголову разгромленная нацистская Германия, а в августе – сожженная почти дотла его летчиками императорская Япония.

Он ушел в мир иной 12 апреля 1945 года от церебральной ишемии.

В тот день на теплых источниках в штате Джорджия Франклин Рузвельт сидел в кожаном кресле рядом с камином. На карточном столике перед ним лежали документы, в том числе разведывательные сводки. Он позировал – художница рисовала его акварелью. Рядом расположились его кузины – одна шила, другая занималась букетом роз.

А.А. Жданов. 1940-е

[РГАСПИ]

В час дня слуга сервировал обед. Рузвельт заметил, что может уделить художнице еще только пятнадцать минут.

И вдруг он произнес:

– У меня страшно болит голова!

И потерял сознание. Слуги отнесли его на кровать. Через полчаса примчался военно-морской врач. Он сделал несколько уколов. Но в 15.35 сердце Рузвельта остановилось. Ему было всего шестьдесят три года. Поезд с его телом отправили в Вашингтон.

Едва Элеонора Рузвельт закончила выступление в одном из вашингтонских клубов, ее вызвали к телефону и попросили немедленно вернуться в Белый дом: «Я даже не спросила зачем. Я понимала, что произошло нечто ужасное. Когда худшее подтвердилось, я подумала, что народ моей страны и весь мир в большей степени заслуживают сочувствия, чем я сама».

Вице-президент Гарри Трумэн находился в конгрессе. Он зашел в кабинет спикера палаты представителей, чтобы выпить глоток бурбона. В этот момент ему позвонили и сказали, что отныне он – президент Соединенных Штатов.

Трумэн вспоминал: «Когда я приехал в Белый дом, меня проводили в кабинет миссис Рузвельт. Она держалась с характерным для нее достоинством».

Трумэн участливо поинтересовался у вдовы:

– Что мы можем сделать для вас?

– Что мы можем сделать для вас? – вопросом на вопрос ответила Элеонора Рузвельт. – Это у вас теперь большие проблемы.

Смерть Рузвельта встревожила Сталина. Хорошо знакомого и в чем-то близкого ему по духу президента сменил неизвестный человек.

Организация Объединенных Наций в нашем представлении тесно связана с высотным зданием на Ист-Ривер в Нью-Йорке. На самом деле ООН зародилась на другом побережье Соединенных Штатов – в Сан-Франциско.

Для делегатов, приехавших из разрушенных войной стран, солнечный многоцветный Сан-Франциско олицетворял счастливое будущее. Но война на Тихом океане продолжалась, поэтому на крышах домов стояли наблюдатели. А на самых высоких крышах установили зенитки, хотя американцы не знали, что такое бомбардировки. Дальней авиацией японцы не располагали и запускали в сторону Америки лишь воздушные шары со взрывчаткой и с пропагандистскими листовками.

Америка как принимающая сторона оплатила все расходы, связанные с конференцией. Соединенные Штаты были единственной страной, способной в конце мировой войны пойти на такие траты. Предполагали, что делегации успеют все обговорить за месяц, но не управились и за два.

Гостиниц в городе не хватало. Когда приехала норвежская делегация – выяснилось, что ей негде жить. Жители Сан-Франциско делали, что могли. Женщины-добровольцы организовали обеды всего за доллар. Делегатам помогали приобрести все необходимое, а бойскауты разносили покупки по гостиничным номерам. И, конечно же, делегатов обеспечили коньяком, шампанским, сигаретами и виски – бурбоном и скотчем.

Советскую делегацию возглавил нарком иностранных дел Молотов. Он должен был посмотреть, что меняется в Соединенных Штатах после смерти Рузвельта, и познакомиться с новым президентом – Гарри Трумэном.

Постановление СНК СССР «О составе советской делегации для участия в предстоящих в Вашингтоне переговорах о Международной организации безопасности». 5 августа 1944

[АВП РФ]

Выгодное географическое положение позволяло Соединенным Штатам держаться на расстоянии от конфликтов, раздиравших Европу и Азию. Однако Гарри Трумэн сказал по радио: «Америка больше не может отсиживаться за воображаемой линией Мажино». Отныне он был сторонником широкого участия США в международных делах и создания международного механизма, который помогал бы сохранению мира.

Рузвельт презрительно относился к Франции, великой державой ее не считал и не хотел включать в состав постоянных членов Совета Безопасности. Он не выносил лидера «Сражающейся Франции» генерала Шарля де Голля, находя его высокомерным и упрямым. Новый президент Гарри Трумэн снял возражения, и Франция вошла в пятерку великих держав.

На первой же беседе с Молотовым Трумэн просил передать Сталину недовольство политикой Москвы. Советский нарком сказал, что с ним так еще никто не разговаривал.

Трумэн ответил:

– Выполняйте подписанные вами соглашения, и с вами так не будут разговаривать.

Много позже Громыко рассказал своему заместителю:

Беседа стала приобретать острый характер.

Внезапно Трумэн встал и подал руку Молотову:

– До свидания, г-н Молотов.

Тот в замешательстве ответствовал:

– До свиданья, г-н президент.

И Трумэн улетучился.

Стали писать телеграмму в Москву. В.М. Молотов старался смягчить, и получилось, что в таком виде ухода президента вроде и не было. Затушевал инцидент.

Все необходимое для напряженной дипломатической работы советская делегация привезла с собой в Сан-Франциско. В бухту вошло советское судно, на борту – водка и икра. Советская делегация состояла из 122 человек. Американцы опасались, что на судне установлена аппаратура, позволяющая перехватывать телеграммы, которые сотрудники Государственного департамента из Сан-Франциско отправляли в Вашингтон.

Город наводнили агенты Федерального бюро расследований. Армейская радиоразведка развернула аппаратуру подслушивания. Следили, чтобы многочисленные иностранные гости не разузнали лишнего. Но в Сан-Франциско приехали тысяча делегатов, две тысячи журналистов. Город бурлил – удержать что-либо в секрете не представлялось возможным.

Советскую делегацию разместили в отеле Святого Фрэнсиса. Американская контрразведка доносила, что в одном из номеров русские установили какую-то аппаратуру, с помощью которой связываются со своим судном, а оттуда радиотелеграммы идут в Москву. Устойчивая радиосвязь с Москвой ввиду большой дальности была трудным делом. Радисты резидентуры советской внешней разведки в США летом принимали три четверти передач из центра, а зимой всего одну из десяти.

Основные заседания проходили в оперном театре, где имелся большой зал. 25 апреля прошло торжественное открытие. Бесспорной звездой был Вячеслав Михайлович Молотов, которого все узнавали и восторженно приветствовали. Правда, отношение к нему испортилось, потому что он ходил в окружении большого числа телохранителей и наотрез отказывался отвечать на вопросы журналистов, что американцам казалось странным.

Малым странам не нравилось, что сверхдержавы претендуют на особое положение. Но заместитель британского министра иностранных дел Александр Кадоган отвечал: пять постоянных членов Совета Безопасности представляют больше половины населения земли, обладают огромной военной мощью. Так что их право вето не подлежит сомнению.

Глава американской дипломатии Эдвард Стеттиниус тоже защищал право вето:

– Между великими державами должны быть доверие и гармония, и они обязаны действовать сообща.

Стеттиниус сменил в Государственном департаменте Корделла Халла, который страдал от диабета и от последствий перенесенного им туберкулеза. В 1942 году он два месяца находился в отпуске для лечения. В его отсутствие американской дипломатией руководил Самнер Уэллес, заместитель государственного секретаря с марта 1933 года. Сотрудники советского посольства его избегали.

Он держался крайне корректно, по воспоминаниям Громыко, начинал разговор словами:

– Выслушайте, пожалуйста, вначале наши соображения.

Но собеседником он считался неудобным: мягко стелет, да жестко спать.

Прибытие советской делегации на заседание конференции в Сан-Франциско. На переднем плане – посол СССР в США А.А. Громыко и министр иностранных дел СССР В.М Молотов. Апрель 1945

[АВП РФ]

Самнер Уэллес был свидетелем на свадьбе Франклина Рузвельта. У них сложились доверительные отношения, и он мог напрямую обращаться к президенту. Но его заподозрили в гомосексуализме и отправили в отставку.

Громыко находился в Сан-Франциско, когда нацистская Германия капитулировала. Ему позвонила жена (Лидия Дмитриевна оставалась в Вашингтоне) и прерывающимся от волнения голосом сообщила:

– К нам в посольство без конца идут люди, у ворот выстроилась огромная очередь. Все радуются и поздравляют. Тысячи людей ждут, что ты выйдешь и скажешь им речь. Мы объясняем, что посла нет, он в Сан-Франциско, а они все равно стоят, говорят: «Пусть русские выходят, мы их будем поздравлять. Эта победа – наша общая большая радость».

Среди журналистов, приехавших в Сан-Франциско на конференцию, был и молодой флотский офицер Джон Фицджеральд Кеннеди, он представлял чикагскую газету. Этот эпизод – создание Организации Объединенных Наций – оказал огромное влияние на его будущую карьеру. Именно здесь он заинтересовался внешней политикой, международными отношениями, дипломатией и решил изменить свою судьбу.

Постоянный представитель США при ООН и в Совете Безопасности Э. Стеттиниус вручает А.А. Громыко молоток председателя Совета Безопасности ООН. 1946

[АВП РФ]

Американскую делегацию возглавил государственный секретарь Эдвард Стеттиниус, приятный и доброжелательный человек, но неопытный. Он считал, что дипломатия – это приемы и светские беседы. Его проблема состояла еще и в том, что он не умел ладить с прессой. Так что продержался он на высоком посту всего полгода.

Государственный секретарь занял роскошный пентхаус, где проводил совещания со своими работниками. На совещаниях присутствовал Олджер Хисс, которого сделали исполняющим обязанности генерального секретаря конференции.

История Олджера Хисса – неразгаданная загадка холодной войны. Ему было всего два года, когда его отец совершил самоубийство. Старший брат, алкоголик, умер молодым. Сестра Мэри тоже покончила с собой. Олджер Хисс сделал невероятную карьеру, стал правой рукой государственного секретаря США. А после войны его назвали тайным коммунистом и советским агентом. Доказательств не нашлось. В официальном качестве он действовал против интересов СССР. Например, возражал против приема в ООН двух советских республик – Украины и Белоруссии.

Мост через пролив «Золотые ворота» в Сан-Франциско. 10 июля 1984

[ТАСС]

Сан-Франциско. 28 февраля 2016

[ТАСС]

Когда его судили, мнения присяжных разошлись. Назначили новый суд. В конце концов Хисса приговорили к пяти годам тюремного заключения. Освободили досрочно за хорошее поведение. Но остался без ответа вопрос: был он советским шпионом или нет?

В Сан-Франциско возник спор, кто имеет право представлять Польшу. В сентябре 1939 года, после нападения Германии, правительство покинуло страну. Нашло приют в Лондоне. Его признавали Соединенные Штаты и Великобритания. А Москва признала другое – Временное правительство, сформированное польскими коммунистами в 1944 году. Американцы и англичане предлагали отложить вопрос о приеме Польши в ООН, пока не выяснится, кого в реальности поддерживают сами поляки.

В девять часов утра, когда началось заседание, Молотов произнес речь, сказав:

– Как можно считать, что народное правительство в Польше не представляет польский народ, а профашистское в Аргентине представляет народ?

Проголосовали. Молотов проиграл.

Вообще-то в ту пору у Аргентины была дурная репутация. Она дружила с нацистской Германией. С июня 1943 года власть находилась в руках харизматичного популиста, полковника Хуана Доминго Перона. Он прежде служил военным атташе в Италии, и ему нравилось фашистское государство.

Через полчаса – новое заседание. Молотов опять взял слово. На сей раз он процитировал президента Рузвельта:

– Аргентина – это центр фашистского движения в западном полушарии.

Опять проголосовали. Молотов проиграл.

Аргентина даже под давлением Соединенных Штатов никак не желала разрывать дипломатические отношения с «третьим рейхом». Однако же другие латиноамериканские страны не давали ее в обиду – континентальная солидарность сильнее.

Без пятнадцати три Молотов собрал пресс-конференцию в отеле Святого Фрэнсиса. Он говорил сорок пять минут – возмущался, как можно принять в ООН Аргентину и не принять Польшу, которая так много перенесла в войне?

Устав ООН с подписями членов советской делегации. 26 июня 1945

[АВП РФ]

Советский нарком даже пригрозил, что уедет домой, если не примут Украину и Белоруссию. В ответ латиноамериканские страны заявили, что проголосуют против двух советских республик, если Аргентина останется за бортом.

В полчетвертого – пленарное заседание. Украина и Белоруссия приняты! Решается вопрос об Аргентине. Молотов привел все аргументы против. И многим делегатам по душе была его настойчивость. Но два десятка латиноамериканских государств горой стояли за Аргентину. Еще раз проголосовали. Молотов снова проиграл.

Президент Гарри Трумэн тоже презрительно относился к Аргентине, считал, что она не заслужила приема в ООН, поскольку не только не помогала общему делу, но еще и откровенно сотрудничала с врагом. Но в конце концов договорились принять всех, включая Аргентину.

Вот как Украина с Белоруссией стали членами Организации Объединенных Наций, что впоследствии имело для них большое значение.

Делегацию Советской Украины возглавлял партийный работник с большим стажем Дмитрий Захарович Мануильский. Его назначили заместителем председателя Совнаркома Украины и республиканским народным комиссаром иностранных дел.

Отчет о проделанной в Сан-Франциско работе Мануильский адресовал партийному руководителю Украины Никите Хрущеву: «Свою роль украинская делегация видела в том, чтобы по основным вопросам, в которых кровно заинтересовано наше советское государство, всемерно поддерживать линию Союзной делегации. Но по второстепенным вопросам, как в обсуждении, так и при голосовании, занимать самостоятельную позицию. И эту линию поведения делегация проводила от начала конференции и до конца».

26 июня 1945 года состоялось торжественное подписание Устава ООН. Накануне в Сан-Франциско прилетел президент Гарри Трумэн. Он устроил прием для делегатов. Перед подписанием произнес небольшую речь, сказал, что многие сомневались, удастся ли Объединенным Нациям прийти к согласию, но это произошло!

Подписи членов делегации Белорусской ССР под Уставом ООН. 26 июня 1945

[АВП РФ]

А.А. Громыко подписывает Устав ООН

Сан-Франциско. 26 июня 1945

[АВП РФ]

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на XXXVII сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке. 2 октября 1982

[ТАСС]

От имени Советского Союза Устав ООН подписал Громыко. Этот символический акт навеки закрепил за ним место в истории дипломатии. До конца жизни Андрей Андреевич внимательно следил за делами ООН, считая ее своим детищем.

Через два дня, вечером 28 июня, Олджер Хисс, которого охраняли вооруженные солдаты, отвез Устав ООН в аэропорт и на военном самолете вылетел в Вашингтон. Хисс доставил хартию президенту. Гарри Трумэн сидел в Овальном кабинете без пиджака, в рубашке с короткими рукавами и угощался разбавленным бурбоном.

Впоследствии Громыко рассказывал Нельсону Рокфеллеру, который при Франклине Рузвельте был заместителем госсекретаря, а при Джеральде Форде стал вице-президентом:

– А знаете ли вы, что при решении вопроса о том, где быть штаб-квартире ООН – в Европе или США, Советский Союз, а вместе с ним и его европейские друзья проголосовали за США и что именно благодаря этому США были избраны местом пребывания штаб-квартиры только что созданной всемирной организации? Когда я был на конференции в Сан-Франциско во главе советской делегации, то получил из Москвы телеграмму о том, что следует проголосовать за США, если будет решаться вопрос о местопребывании штаб-квартиры ООН.

Москва, продолжал Громыко, в качестве мотива указала на то, что поддержка американцев в вопросе о штаб-квартире будет сохранять их интерес к международным делам. Иначе говоря, у Москвы были опасения, что США могут уйти в изоляционизм. А в таких условиях неизвестно еще, в каком направлении повернут свою политику некоторые европейские государства. Вот какую веру питал Советский Союз в добрые намерения той политики, основы которой заложил Рузвельт.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль, президент США Г. Трумэн и И.В. Сталин на Потсдамской конференции во дворце Цецилиенхоф. 2 августа 1945

[РГАСПИ]

Была ли холодная война, на которую пришлась немалая часть дипломатической карьеры Громыко, неизбежной? Кто начал холодную войну? Кто произвел первый выстрел? И зачем? Вот вопросы, на которые не так-то легко дать ответ.

Отношение к Советскому Союзу стало меняться в последние недели сорок пятого и первые месяцы сорок шестого года. Громыко сообщал об этом в Москву.

Сталин хотел окружить себя поясом дружественных государств, превратить Восточную Европу в надежный буфер для защиты от нападения. На Западе видели, что Сталин установил прокоммунистические правительства во всех странах, где находилась Красная армия, и что свободными выборами в Восточной Европе и не пахнет.

В Москве, Вашингтоне и Лондоне по-разному понимали, что такое «особые интересы». Сталин считал, что договорились так: он не строит авианосцы и не вторгается в сферы, которые Америка и Англия закрепили за собой, но и Западу незачем влезать в то, что он делает в Восточной Европе.

На Западе плохо понимали, почему так происходит.

Один из иностранных корреспондентов в Москве заметил:

На заседании Потсдамской конференции. 17 июля – 2 августа 1945

[РГАСПИ]

– Нет специалистов по Советскому Союзу, есть только разные степени непонимания.

Холодная война разгорелась в немалой степени из-за того, что Запад и Советский Союз сильно заблуждались относительно намерений друг друга. Каждая из сторон считала, что другая проводит в жизнь тщательно разработанный дьявольский замысел. Декларативные заявления принимались за уже разработанный оперативный план. И тут же предпринимались ответные меры. Чем больше одна сторона верила созданному ею же образу другой стороны, тем сильнее становилась взаимная враждебность.

6 сентября 1945 года двадцатишестилетний лейтенант Игорь Сергеевич Гузенко, шифровальщик советского военного атташе в Канаде, попросил у канадцев политического убежища вместе с беременной женой, маленьким сыном и сотней секретных документов.

Публике о шпионском скандале поведал Дрю Пирсон, обозреватель газеты «Вашингтон пост». Советский шпионаж Дрю Пирсон назвал частью плана Москвы по захвату власти над миром. Он утверждал, что Гузенко назвал имена тысячи семисот советских агентов в Северной Америке.

Цифра – мифическая. Но в реальном списке советских агентов значились видные ученые и правительственные чиновники. Признания Гузенко произвели эффект разорвавшейся бомбы. Премьер-министр Канады отправился обсуждать ситуацию с премьер-министром Англии и президентом Соединенных Штатов.

И.В. Сталин, В.Н. Павлов, Г. Трумэн, А.А. Громыко. Июль 1945

[РГАСПИ]

3 июля 1945 года президент Гарри Трумэн поручил внешнюю политику своему старому знакомому Джеймсу Фрэнсису Бирнсу, в прошлом конгрессмену, сенатору и члену Верховного суда.

Опытные дипломаты его ни в грош не ставили. Его подчиненный Аверелл Гарриман позволил себе высмеять госсекретаря в разговоре с Молотовым.

– Бирнс неопытен в международных делах, – с чувством превосходства заметил Гарриман. – Бирнс привык работать в домашней обстановке. К тому же он судья, то есть человек, привыкший мыслить юридически. Он законник и не всегда понимает, что во внешней политике юридическая норма часто вынуждена уступать политической целесообразности…

Аверелл Гарриман прилетел в Вашингтон. Он объяснил президенту Трумэну, что, с одной стороны, Сталин желает сотрудничества с Соединенными Штатами и Англией, а с другой, хочет установить твердый контроль над соседними странами. Польша теряет не только границы, но и свободу. Американская готовность сотрудничать воспринимается как признак слабости. Поэтому советское руководство не исполняет свои обязательства и не идет на компромиссы.

Гарри Трумэн ответил послу, что «намерен быть с русскими твердым, но справедливым, поскольку они нуждаются в нас больше, чем мы в них». Громыко был уверен: жесткое и самоуверенное поведение Трумэна основано на том, что Соединенные Штаты уже владеют атомной бомбой.

5 января 1946 года Трумэн вызвал госсекретаря Бирнса в Овальный кабинет:

– У меня нет сомнений в том, что Россия намерена вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземноморье. Если не противопоставить России железный кулак и твердые слова, возникнет новая война. Они понимают только один язык: «Сколько у вас дивизий?» Я считаю, что мы больше не должны идти на компромиссы. Мы должны отказываться признавать правительства в Румынии и Болгарии, пока они не будут соответствовать нашим требованиям. Мы должны ясно изложить свою позицию по Ирану. Мы должны сохранять полный контроль над Японией и Тихим океаном. Мы должны восстановить Китай и создать там сильное центральное правительство. То же самое должно быть сделано в Корее. После этого мы должны настоять на возвращении наших судов из России и добиться урегулирования вопроса о российских долгах по ленд-лизу. Я устал нянчиться с Советами…

А в Москве 9 февраля 1946 года Сталин выступил перед избирателями на выборах депутатов Верховного Совета СССР. Громыко внимательно читал речь вождя. Сталин сказал, что коммунизм и капитализм несовместимы, поэтому война неминуема. Конфликт с Западом возникнет в пятидесятые годы, когда Америка будет переживать тяжелый экономический кризис.

В Вашингтоне решили, что Сталин «объявил войну Соединенным Штатам».

Несколько американцев, работавших в СССР, женились на советских женщинах. Женам не разрешали уехать с мужьями, что стало дополнительным раздражителем в отношениях между Москвой и Вашингтоном.

15 февраля 1947 года политбюро утвердило проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Указ был опубликован 18 марта и вызвал в мире возмущение. Элеонора Рузвельт, вдова президента, подняла этот вопрос в комиссии ООН по правам человека, что в Москве восприняли как злобную антисоветскую акцию.

Американцы стали исходить из того, что СССР враждебен к западным демократиям, что мир, похоже, стоит на пороге новой войны, в которой советский социализм будет противостоять слабеющей западной демократии.

В мае 1947 года заместитель государственного секретаря Уилл Клейтон вернулся из Европы:

– Миллионы людей в городах медленно умирают. Без быстрой и значительной помощи со стороны Соединенных Штатов Европу ждет катастрофа.

Тогда и родился «план Маршалла», названный по имени государственного секретаря Джорджа Кэтлетта Маршалла, который покинул военную службу и приступил к исполнению новых обязанностей 21 января 1947 года. Это был личный выбор президента Гарри Трумэна.

Джордж Маршалл помнил, что в войну американские солдаты сражались вместе с русскими. В одном из разговоров с американцами Сталин даже произнес такие слова:

– Я доверяю Джорджу Маршаллу, как самому себе.

После успешной высадки союзных войск в Нормандии в 1944 году Сталин наградил его полководческим орденом Суворова I степени. Награду генералу вручил посол Громыко.

Андрей Андреевич вспоминал:

В указе Президиума Верховного Совета СССР за подписями М.И. Калинина и А.Ф. Горкина говорилось, что это награда за выдающуюся военную деятельность и заслуги в деле руководства американскими вооруженными силами в борьбе против общего врага Советского Союза и Соединенных Штатов Америки – гитлеровской Германии… Торжественная церемония в роскошной гостинице Вашингтона «Мэйфлауэр». Как обычно в таких случаях, толпа журналистов, фотокорреспондентов и кинооператоров. Много представителей вооруженных сил США в парадной военной форме. Все подтянуты. Вручаю ордена и поздравляю награжденных, в том числе старшего по званию среди них Маршалла. Нас тоже поздравляют с успехами на фронтах. Война еще не закончена, но всем ясно, что победа не за горами. После вручения наград у меня с Маршаллом происходит разговор.

Государственный секретарь США Д. Ачесон, министр обороны США Д. Маршалл, президент США Г. Трумэн и премьер-министр Франции Р. Плевен во время переговоров в Белом доме о ходе войны в Корее. 29 мая 1951

[ТАСС]

Он заявляет:

– И я лично, и мои подчиненные – штабные работники – восхищаемся не только мужеством ваших солдат, но и тем искусством побеждать, которое проявляют ваши военачальники. В целом Красная Армия заслужила, чтобы ее называли непобедимой. И это говорю я – человек, скупой на комплименты.

Став госсекретарем, Джордж Маршалл отправился в Москву. Он не терял надежды объясниться со Сталиным и разрешить главные противоречия между двумя державами.

На приемах произносились бесконечные тосты. Все было прекрасно – черная икра, осетры, фазаны, шампанское, Большой театр. Поздно вечером 15 апреля 1947 года госсекретаря принял Сталин.

Вождь встретил Джорджа Маршалла словами:

– Вы совсем не изменились с нашей последней встречи, а я уже старик.

Они были примерно одного возраста. Но Сталин действительно выглядел неважно. Американцы отметили, что он заметно постарел.

Такое же впечатление он произвел на посла в Вашингтоне Николая Новикова, присутствовавшего на беседе: «Я видел перед собой пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности».

– По окончании войны в мире господствовало безграничное восхищение Советским Союзом, – говорил Джордж Маршалл. – Но сейчас в настроении американского народа в отношении СССР произошло ухудшение, и это есть результат многочисленных акций Советского Союза. Я считаю эту тенденцию в развитии общественного мнения трагической ввиду того важного значения, которое имеют советско-американские отношения… Правительство США пишет письма советскому правительству и часто совсем не получает на них ответа. Этого у нас не бывает с правительствами других стран… Я прибыл что-то предпринять для восстановления того понимания и доверия, которое существовало во время войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами…

Сталин во время разговора рисовал красным карандашом львиные головы. Маршаллу показалось, что он остался безразличен к его словам.

Советский вождь заговорил о том, что Соединенные Штаты обещали, но не дали заем в шесть миллиардов долларов. Посол Новиков поразился – цифру в шесть миллиардов никто не называл, речь шла об одном миллиарде.

Это посол Гарриман предложил предоставить Советскому Союзу кредит на покупку американских товаров – для послевоенного восстановления. Москве идея понравилась. Хотели получить миллиард долларов на двадцать пять лет из расчета полпроцента годовых. Нарком внешней торговли Микоян подготовил список того, что хотел бы приобрести на эту сумму. Переговоры о предоставлении кредита шли с конца 1944 года.

4 января 1945 года Молотов неожиданно вручил Гарриману памятную записку с другими цифрами: «Ввиду неоднократных заявлений деятелей США о желательности получения больших советских заказов на переходное и послевоенное время правительство СССР признает возможным дать заказы на основе долгосрочных кредитов на сумму до шести миллиардов американских долларов».

Это выглядело как одолжение Соединенным Штатам. Решение отложили до конца войны. А после окончания Второй мировой отношения между двумя странами быстро ухудшились.

Американский посол передал Новикову записку: «Г-н Новиков! Вы ведь знаете, что это не так. Обещания о шести миллиардах никогда не давались. Разъясните это, пожалуйста, господину Сталину».

Новиков перевел его слова на русский и показал записку Молотову. Министр иностранных дел прочитал и положил записку в свою папку. Он не стал поправлять Сталина – ни в присутствии американцев, ни после того, как они ушли.

Беседы в Москве окончились ничем. Джордж Маршалл был разочарован.

28 апреля 1947 года госсекретарь вернулся из Москвы.

Он выступил в тот же день по радио и говорил о судьбе Европы:

– Пациенту становится все хуже, потому что доктора осторожничают и медлят.

Всю войну Джордж Маршалл отказывался получать награды, премии, почетные звания, считая это неприличным, когда американцы сражаются и умирают на фронте. 5 июня 1947 года он согласился принять звание почетного доктора в Гарвардском университете. В тот день он произнес речь, которая войдет в историю. Маршалл говорил тихим и монотонным голосом, оратор он был неважный.

В Гарварде он пообещал оказать европейским странам реальную помощь, чтобы они восстановили свою экономику. Европейским странам понадобилось некоторое время – около недели, чтобы понять смысл плана Маршалла. Одни были скептиками и не верили, что обещание помощи материализуется. Другие боялись, что помощь придет так не скоро, что рассчитывать на нее наивно. Третьи ждали реакции Москвы.

Приглашение участвовать в разработке плана направили и Советскому Союзу. 23 июня Молотов ответил, что приедет. Он предложил встретиться в Париже. Своим союзникам Чехословакии, Венгрии и Польше Москва посоветовала тоже готовиться к конференции. Молотов прибыл в Париж с сотней экспертов. Как минимум это означало, что к идее госсекретаря Маршалла отнеслись серьезно.

Молотов предложил, чтобы все страны составили полный перечень своих нужд, отправили его в Вашингтон и получили столько денег, сколько им нужно.

Западные партнеры предлагали иной путь. Изучить состояние экономики каждой из стран, составить единый план действий, чтобы прежде всего помогать друг другу и объединять экономики, и только после этого попросить у американцев деньги.

Молотов ответил, что все это нарушает принцип суверенитета, европейские страны пожертвуют своей самостоятельностью, и это приведет к расколу Европы. Советская делегация покинула Париж.

Тем временем конгресс принял закон о помощи иностранным государствам. Занималась этим Администрация экономического сотрудничества. 15 декабря 1947 года американский конгресс ассигновал первые полмиллиарда долларов на немедленную помощь Франции, Италии и Австрии. Американские корабли встали под загрузку. Когда суда с сырьем и продовольствием достигли Европы, заработали заводы, экономическая и социальная ситуация в Западной Европе переменилась.

За четыре года Соединенные Штаты выделили Европе семнадцать миллиардов долларов – в виде поставок предметов потребления и безвозмездных субсидий. Кроме того, США закупали европейские товары, что было важно для европейской промышленности – собственный рынок оставался неплатежеспособным.

План Маршалла не только помог Западной Европе восстановиться, но и стал первым шагом в экономическом объединении континента, что привело к созданию Общего рынка (превратившегося со временем в Европейский союз). Экономическая интеграция вела к политической и военной – в 1949 году появился Североатлантический блок (НАТО).

Сталин находился в отпуске. После войны вождь ежегодно проводил на юге три-четыре месяца. В Москву возвращался обыкновенно к двадцать первому декабря, ко дню рождения. Но и в отпуске Сталин внимательно следил за происходящим в Организации Объединенных Наций.

26 октября Молотов отправил Сталину подробную записку: «Вышинский сообщает, что первый подкомитет Палестинского комитета приступил к выработке плана устройства Палестины в переходный период на базе единогласно принятых рекомендаций и доклада большинства Специального комитета». План включал в себя отмену британского мандата на управление Палестиной, вывод оттуда британских войск, установление границ еврейского и арабского государств и их провозглашение. Молотов обращался к вождю за санкцией: «Вышинский указывает, что вышеизложенные положения в основном совпадают с мнением представителей Еврейского агентства. Предлагаю с предложениями Вышинского согласиться». На сохранившейся в архиве записке написано: «Тов. Поскребышев сообщил по ВЧ, что т. Сталин согласен. Подцероб».

Александр Николаевич Поскребышев почти три десятилетия служил бессменным помощником вождя. Борис Федорович Подцероб – помощник Молотова.

Деятельное участие в создании еврейского государства в Палестине – не только способ насолить англичанам и уменьшить их влияние на Ближнем Востоке, хотя это само по себе было приятно. Советский Союз вышел из войны победителем, и это предусматривало распространение влияния по всему миру.

– Моя задача заключалась в том, чтобы расширить пределы отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей, – самодовольно вспоминал Молотов.

Максим Литвинов говорил одному американскому журналисту:

– Россия вернулась к прежней концепции безопасности, основанной на расширении границ. Чем больше территории вы имеете, тем крепче ваша безопасность. Если Запад уступит советским требованиям, это приведет к тому, что Запад спустя то или иное время столкнется с новой серией требований.

Секретарь ЦК Алексей Александрович Кузнецов заявлял:

– Мы обороняемся, а ведь есть указание о том, что мы, основываясь на итогах войны, когда мы стали очень сильной державой, должны проводить свою самостоятельную, активную внешнюю политику везде и повсюду. И послам дано такое указание о том, чтобы они не занимались пресмыканием, а смелее вели себя.

Член ЦК и начальник Совинформбюро Соломон Абрамович Лозовский внушал армейским пропагандистам:

– Битие определяет сознание – и то, что мы набили морду, это усвоено многими, и они начинают представлять себе, что Советский Союз представляет силу, а силу всегда уважают, любят или не любят, это другой вопрос, но всегда уважают.

После войны Сталин заинтересовался регионами, на которые прежде не обращал внимания. Когда обсуждалась судьба итальянских колоний в Африке, Молотов на встрече с американцами потребовал передать Советскому Союзу право опеки над одной из них – Триполитанией, нынешней Ливией.

Молотов вспоминал:

– Сталин говорит: «Давай, нажимай!» Мне было поручено поставить вопрос, чтобы этот район нам отвести. Оставить тех, кто там живет, но под нашим контролем.

Американцы не согласились.

Молотов пошутил:

– Если вы не хотите уступить нам одну из итальянских колоний, мы удовлетворились бы Бельгийским Конго.

В Конго находились разведанные запасы урана. Первая атомная бомба уже была взорвана, и уран стал ценнее золота.

На что вождь рассчитывал в Палестине? Создать там социалистическую республику, которая станет ориентироваться на Москву, или, по крайней мере, обзавестись на Ближнем Востоке надежным союзником и военно-морскими базами.

26 ноября 1947 года Генеральная Ассамблея ООН приступила к обсуждению вопроса о Палестине.

В тот же день ранним утром президент Гарри Трумэн получил аналитическую записку ЦРУ. Разведка предупреждала: появление еврейского государства, с одной стороны, рассорит Америку с арабским миром и лишит ее ближневосточной нефти, а с другой, откроет дверь для советского проникновения в регион.

Самыми влиятельными противниками сионистов были в Вашингтоне два человека, от которых, собственно, и зависела позиция Соединенных Штатов: государственный секретарь Джордж Маршалл и министр обороны Джеймс Форрестол.

Громыко вспоминал:

Джеймс Форрестол до войны успешно занимался бизнесом, у него сохранились интересы в сфере добычи ближневосточной нефти, поэтому он стал яростным сторонником тесного сотрудничества с арабами. Появление еврейского государства его совершенно не устраивало. Форрестол доказывал: никак нельзя ссориться с нефтедобывающими странами, поскольку без них Америка существовать не может. А без еврейского государства американцы уж как-нибудь обойдутся…

Президент Трумэн не сразу заметил, что его министр обороны постепенно утрачивает контакт с реальностью.

– Вы просто не понимаете, что сорок миллионов арабов, – убеждал Форрестол своих собеседников, – столкнут четыреста тысяч евреев в море. И все. Лучше подумайте о нефти – мы должны быть на стороне нефти.

Гарри Трумэн решил избавиться от надоевшего министра. Вручил ему медаль и поблагодарил за службу. Форрестол рассказывал, что из Министерства обороны его выжили сионисты. Изумленный Трумэн попросил выяснить, что с ним происходит. Президенту доложили, что Форрестол страдает психическим расстройством.

Уже бывший министр жаловался, что коммунисты, евреи и люди из Белого дома объединились и совместными силами избавились от него. Друзья заказали самолет и отправили Форрестола во Флориду, надеясь, что мягкий климат благоприятно подействует на него. Но улучшения не произошло.

Прогуливаясь по берегу, он озабоченно говорил приятелям, указывая на зонтики, под которыми отдыхающие укрывались от солнца:

– Это подслушивающие устройства. Они знают все, что мы говорим.

Стало очевидно, что он тяжело болен. Его поместили в военно-морской госпиталь в Бетесде, где лечат высокопоставленных чиновников. Он кричал, что его преследуют евреи и коммунисты. Его по недосмотру оставили одного, и он выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Андрей Андреевич Громыко очень удивился тому, что произошло с бывшим министром.

На сессии Генеральной Ассамблеи ООН Громыко произнес ставшую знаменитой речь в защиту права евреев на свое государство, куда более сильную и аргументированную, чем прежняя. В основном речь была написана в Москве, Громыко добавил в нее новые краски.

Андрей Андреевич говорил, что возможны два варианта решения вопроса о будущем Палестины. Первый – создание единого арабско-еврейского государства. Если же этот вариант нереален, поскольку арабы и евреи заявляют, что не могут жить вместе, тогда Палестину надо разделить на два независимых демократических государства – арабское и еврейское. Очевидно, что создание единого государства в настоящее время невозможно. Значит, остается второй вариант. Возражают против этого только арабские государства.

Пожалуй, никто лучше Громыко не обосновывал права евреев на государство в Палестине:

– Представители арабских стран указывают на то, будто бы раздел Палестины является исторической несправедливостью. Но с этой точкой зрения нельзя согласиться хотя бы уже потому, что еврейский народ был связан с Палестиной на протяжении длительного исторического периода времени. Кроме того, мы не можем упускать из виду положение, в котором очутился еврейский народ в результате последней мировой войны. Нелишне напомнить сейчас и о том, что в результате войны, навязанной гитлеровской Германией, евреи как народ потерпели больше, чем какой-либо другой народ. Вы знаете, что в Западной Европе не оказалось ни одного государства, которое сумело бы защитить в должной степени интересы еврейского народа от произвола и насилия со стороны гитлеровцев.

Арабские делегации выражали недовольство такой позицией Советского Союза. Громыко холодно ответил им:

– По нашему глубокому убеждению, раздел Палестины на два самостоятельных государства соответствует коренным интересам не только евреев, но и арабов.

Раздел Палестины, говорил Громыко, «будет иметь большое историческое значение»:

– Такое решение будет идти навстречу законным требованиям еврейского народа, сотни тысяч представителей которого, как вы знаете, все еще являются бездомными, не имеющими своих очагов, нашедшими лишь временный приют в специальных лагерях на территориях некоторых западноевропейских государств.

Громыко обрушился на британское правительство, которое заявило, что готово уйти из Палестины и обеспечить условия для создания двух государств только в том случае, если арабы и евреи придут к согласию:

– Обсуждение вопроса о Палестине на данной сессии показывает, что арабы и евреи не могут договориться. Поэтому выдвигать такое условия – это почти равносильно тому, чтобы еще до вынесения Генеральной Ассамблеей соответствующего решения похоронить его.

Он, по сути, поддержал вооруженную борьбу еврейских подпольных группировок против британских властей:

– Существующие теперь в Палестине порядки ненавидят как евреи, так и арабы. В чем выражается отношение, в частности, евреев к этим порядкам, – вы все знаете.

Ответил он и тем арабским делегациям, которые настаивали на том, что ООН вообще не вправе решать судьбу Палестины:

– Генеральная Ассамблея, как и в целом Организация Объединенных Наций, не только имеет право рассматривать этот вопрос, но при сложившейся ситуации в Палестине она обязана принять соответствующее решение. По мнению советской делегации, план решения вопроса о Палестине, согласно которому практическое осуществление мероприятий по проведению его в жизнь должно лежать на Совете Безопасности, полностью соответствует интересам поддержания и укрепления международного мира и интересам укрепления сотрудничества между государствами. Именно поэтому советская делегация поддерживает рекомендацию о разделе Палестины.

Речь советского представителя имела определяющее значение для судьбы Израиля. Она повлияла и на американцев. Президент Трумэн принял окончательное решение. Раз уж Сталин твердо решил дать евреям свое государство, глупо Соединенным Штатам сопротивляться!..

Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № 181 о создании на территории британского мандата в Палестине двух независимых государств обсуждалась в субботу, 29 ноября 1947 года. Палестинским евреям нужно было собрать две трети голосов в пользу создания двух государств.

Позиция Сталина играла тем более важную роль, что он располагал в ООН не одним, а тремя голосами – Советского Союза, Украины и Белоруссии. Кроме того, Чехословакия и Польша голосовали так, как велела Москва. Пять сталинских голосов имели решающее значение. Если бы Сталин проголосовал против, Израиль бы не появился.

«За» проголосовали тридцать три страны, «против» – тринадцать. Несколько стран, в том числе Англия, воздержались. Решение было принято.

4 декабря Громыко получил благодарственное письмо:

И.В. Сталин. 1947

Фотограф Н.М. Шагин.

[РГАСПИ]

30 декабря Громыко выступал на обеде, устроенном американским комитетом еврейских писателей, художников и ученых в честь правительства СССР. Андрей Андреевич повторил свою речь на Генеральной Ассамблее, добавив:

– Решение о разделе Палестины является при данных обстоятельствах единственно возможным и практически осуществимым решением. Едва ли кто-либо будет оспаривать тот факт, что отношения между арабами и евреями в Палестине испортились настолько, что они не хотят жить в пределах одного государства, о чем прямо и открыто заявляли. Правда, мы слышали на Генеральной Ассамблее заявления и том, что арабы готовы на создание единого арабско-еврейского государства, но при условии, что еврейское население будет в меньшинстве и что, следовательно, решающей силой в таком новом государстве была бы одна национальность – арабы. Однако нетрудно понять, что такое решение вопроса, исключающее предоставление равных прав для обоих населяющих Палестину народов, не могло бы дать должного решения вопроса о ее будущем, так как оно прежде всего не привело бы к урегулированию отношений между арабами и евреями. Более того, оно явилось бы источником новых трений и осложнений в отношениях между этими народами…

Он вновь подтвердил:

– Было бы в высшей степени несправедливо не считаться с законными стремлениями еврейского народа к созданию своего собственного государства. Отрицание за евреями права иметь такое государство невозможно было бы оправдать, особенно учитывая все то, что пережили евреи за Вторую мировую войну. Такой выход находит также и историческое оправдание, ибо еврейское население, как и арабское, имеет глубокие исторические корни в Палестине…

А вот американский представитель в Совете Безопасности Уоррен Остин выступил против сионистов и фактически бросил вызов президенту Трумэну. Он заявил, что решение о разделе Палестины невыполнимо, поэтому для начала нужно ввести в Палестине международное управление, навести порядок, а потом уже что-то решать.

Гарри Трумэн с изумлением узнал об этом на следующий день из утренних газет. Он записал на календаре: «Оказывается, Государственный департамент пересмотрел мою политику. И я узнаю об этом из газет! Что за чертовщина? Теперь я предстал в роли лжеца, которому нельзя верить. В Государственном департаменте всегда были люди, которым хотелось перерезать мне горло. Наконец им это удалось».

В критическую минуту на помощь сионистам вновь пришел Сталин.

9 апреля 1948 года Молотов отправил Сталину записку: «Представляю на утверждение проект директивы т. Громыко к сессии Генеральной Ассамблеи». Вот какую позицию Громыко предписывалось занять в вопросе о Палестине: «Отстаивать резолюцию Генеральной Ассамблеи от 29 ноября 1947 года о разделе Палестины… Подвергнуть критике американское предложение об опеке над Палестиной». Сталин утвердил предложение. Вождь твердо требовал от Громыко, чтобы тот добивался создания еврейского государства.

28 апреля Андрей Громыко выступал на заседании 1-го комитета 2-й специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Он упрекнул Соединенные Штаты за то, что они озабочены нефтью, а не судьбами народов. Громыко решительно выступил против предложения США установить опеку над Палестиной и повторил:

– Делегация Советского Союза считает, что решение о разделе Палестины является правильным решением и что Организация Объединенных Наций должна принять эффективные меры для проведения его в жизнь.

В советском Министерстве иностранных дел составили для высокого начальства справку «О положении в Палестине после решения ООН о разделе страны». Советские дипломаты сочувственно писали о евреях, которые вынуждены вооружаться, чтобы обороняться от арабов:

Несколько десятилетий эти документы советского Министерства иностранных дел хранились за семью замками. Они противоречат той версии арабо-израильского конфликта, которую приняли в Москве позже, когда Израиль стали считать врагом.

Соседние арабские властители твердо решили, что еврейское государство не появится на карте Ближнего Востока. При этом они не собирались создавать государство палестинских арабов, чья судьба их совершенно не интересовала. Соседние Трансиордания и Египет намеревались поделить Палестину. Арабские властители только и ждали, когда окончится британский мандат на Палестину, чтобы ввести свои войска. А пока что уничтожение палестинских евреев было поручено специально сформированным для этого армиям.

Соединенные Штаты запретили продажу оружия на Ближний Восток. Англия отказалась присоединиться к эмбарго на поставки оружия, сославшись на крупные контракты с арабскими странами, которые нельзя разорвать. Так что арабский мир продолжал получать оружие в огромных количествах. А палестинским евреям покупать оружие мешали британские и американские спецслужбы.

Палестинские евреи обратились к советским представителям. Будущий министр иностранных дел Израиля Моше Шерток беседовал с Громыко. Андрей Андреевич деловито поинтересовался, есть ли у евреев возможность обеспечить разгрузку оружия, если оно будет им продано.

Моше Шерток немедленно телеграфировал первому премьер-министру Израиля Давиду Бен-Гуриону: может ли он твердо сказать Громыко, что евреи берут на себя выгрузку? Положительный ответ был получен. Шерток попросил своего помощника встретиться с Громыко и обсудить, как организовать покупку самолетов и другого тяжелого вооружения.

Один из чехословацких аэродромов выделили для транспортировки оружия и снаряжения. Через Чехословакию в Палестину отправляли артиллерию, минометы, истребители «Мессершмитт». В основном это было немецкое трофейное оружие, что снимало вопрос о том, кто поставляет вооружения палестинским евреям.

Голда Меир, ставшая первым послом Израиля в Москве, а потом министром иностранных дел и главой правительства, вспоминала:

Боевой дух еврейских солдат был очень высок. Они знали, что могут или победить, или умереть. Отступать или бежать некуда. Получив оружие, еврейские боевые формирования дали отпор арабским войскам.

Западные державы подготовили в Совете Безопасности ООН проект заявления «О проникновении вооружений морским и сухопутным путем в Палестину». Заявление было направлено против евреев и еврейской иммиграции. Громыко, не имея возможности связаться с Москвой, немедленно выразил протест. Согласие запросил постфактум. Молотов шифротелеграммой сообщил, что политбюро одобряет его линию.

Государственный секретарь США Джордж Маршалл грозно предупредил Моше Шертока, что, если на еврейское государство нападут арабские армии, на помощь Соединенных Штатов рассчитывать не следует. Он советовал палестинским евреям не спешить с провозглашением своего государства, чтобы не подвергать себя риску быть уничтоженными. Но Давид Бен-Гурион считал, что евреи ждали этого момента две тысячи лет – никто не может обвинить их в недостатке терпения.

14 мая 1948 года, в четыре часа дня в здании музея на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве было провозглашено Государство Израиль.

Бен-Гурион зачитал декларацию независимости:

– Насильственно изгнанный со своей родины, еврейский народ остался верен ей… Преисполненные сознания этой исторической связи, евреи из поколения в поколение предпринимали попытки вновь обосноваться на своей древней родине. Последние десятилетия ознаменовались массовым возвращением на родную землю. Эти люди стали ее защитниками, их трудом расцвела пустыня, они возродили древний язык, построили города и поселки, создали динамичное развивающееся общество… На этом основании мы, представители еврейского населения, в день истечения британского мандата в силу нашего естественного и исторического права и на основании решения Генеральной Ассамблеи ООН провозглашаем создание еврейского государства – Государства Израиль.

Он обратился к палестинским арабам и арабским государствам:

– Призываем сынов арабского народа, проживающих в Государстве Израиль, блюсти мир и участвовать в строительстве государства на основе полного гражданского равноправия… Протягивая руку мира всем соседним государствам и их народам, призываем их к сотрудничеству с еврейским народом.

Члены Национального совета подписали декларацию независимости и спели национальный гимн. Вся процедура заняла пятнадцать минут.

А на следующий день после провозглашения Израиля в Палестину с севера, востока и юга вторглись армии Египта, Сирии, Трансиордании, Ирака и Ливана.

Арабские страны не сомневались в успехе: несколько сотен тысяч евреев не выстоят против десятков миллионов арабов. Арабские властители были уверены, что легко займут всю Палестину и вопрос о создании еврейского государства отпадет сам собой. Но и евреи уже преисполнились боевого пыла. Впервые за две тысячи лет они могли защищать свои жизни с оружием в руках и не собирались никому ничего уступать. Если арабские государства не признают границы, намеченные ООН, то эти границы и для Израиля не будут обязательными. Израиль намерен сражаться, и каждый получит то, что сумеет завоевать силой оружия.

Докладная записка А.А. Громыко и М.А. Меньшикова И.В. Сталину по вопросу о предоставлении кредита Израилю. Ноябрь 1949

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1195. Л. 23]

А.Я. Вышинский беседует с участниками слета ударников шефской работы. 1934

[РГАКФД]

К удивлению всего мира, еврейские отряды самообороны отразили атаку и постепенно взяли верх в первой арабо-израильской войне. Арабские армии проиграли войну и вынуждены были отступить.

Первыми Израиль, как и решил президент Гарри Трумэн, признали Соединенные Штаты. Это произошло буквально через десять минут после провозглашения еврейского государства. В Вашингтоне уже наступила полночь. Но американцы признали Израиль де-факто: это предполагало более низкий уровень дипломатических отношений. Де-юре Соединенные Штаты признали Израиль только 31 января 1949 года.

Советский Союз первым признал еврейское государство в полном объеме, де-юре, поэтому советского посла встречали в Израиле с особым почетом. По случаю приезда советской миссии устроили собрание Лиги дружественных связей с Израилем.

Докладная записка А.А. Громыко В.М. Молотову о просьбе посланника Израиля М. Намира разрешить ему навестить родственников в Херсоне. 26 октября 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1195. Л. 39]

Около двух тысяч человек собрались в здании одного из самых больших кинотеатров Тель-Авива «Эстер». На улице стояло еще около тысячи человек, которые слушали трансляцию всех выступлений. Над столом президиума повесили большой портрет Сталина и лозунг: «Да здравствует дружба между Государством Израиль и СССР!» При упоминании Советского Союза и советских представителей, особенно Андрея Андреевича Громыко, зал взрывался аплодисментами. Хор рабочей молодежи исполнил еврейский гимн, затем гимн Советского Союза. «Интернационал» пел уже весь зал. Затем хор спел еще несколько советских песен – «Марш артиллеристов», «Песнь о Буденном».

Через год, 29 июня 1949 года, Вышинский принимал в Москве израильского посланника Мордехая Намира, вручившего ему копии верительных грамот. Намир заметил, что имеет поручение от своего правительства официально пригласить представителя Советского Союза нанести государству Израиль визит дружбы.

– Не примите за вмешательство в ваши внутренние дела, – шутливо добавил он, – но наш народ и правительство были бы особенно рады принять в качестве гостя Андрея Андреевича Громыко, имя которого знает каждый школьник в Израиле.

Намир, конечно же, не подозревал, что Вышинский и Громыко терпеть друг друга не могут. В Израиле к Андрею Андреевичу действительно испытывали благодарность. Лига дружественных связей с СССР даже предлагала назвать именем Громыко одну из улиц Тель-Авива.

Вышинский отправил Сталину записку по поводу приглашения Громыко в Израиль, предлагая ответить отказом: «Правительство Израиля намерено использовать [визит] для того, чтобы подкрепить свои позиции в дальнейшем торге с США и Англией с целью получения нового займа и ослабления нажима англосаксов в вопросе о границах, арабских беженцах и Иерусалиме… Кроме того, визит в Израиль советского представителя вызовет массу различных кривотолков за границей, что, несомненно, постараются использовать США и Англия для укрепления своего влияния в арабских странах и для ухудшения наших отношений с ними». Вождь поддержал Вышинского. Андрей Андреевич лишился возможности побывать в стране, появлению которой на свет весьма способствовал.

Докладная записка А.А. Громыко И.В. Сталину о беседе с посланником Израиля в СССР. 22 января 1952

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1195. Л. 46, 48]

На следующий год Мордехая Намира отозвали на родину. Он пришел к Громыко, которого уже перевели в Москву, попрощаться. Андрей Андреевич был крайне любезен:

– Вам хорошо, поскольку вы возвращаетесь домой, а нам грустно, поскольку вы нас покидаете.

На приеме в чехословацком посольстве Мордехай Намир еще раз поговорил с Громыко и его женой Лидией Дмитриевной. «Последняя в основном расточала комплименты и сожаления в связи с моим отъездом, – телеграфировал Намир в свое министерство. – Нельзя было без эмоций воспринимать эти простые и сердечные слова, произносимые с особой русской теплотой, без тени дипломатического этикета».

А.Я. Вышинский и другие на вокзале в день прибытия в Москву министра иностранных дел Франции Ж. Бидо. 1947

[РГАКФД]

В ноябре 1949 года Громыко отправил секретарю ЦК Маленкову проект директивы Вышинскому, находившемуся в Нью-Йорке, по поводу его выступления в Специальном политическом комитете ООН:

Обращаем Ваше внимание на то, что Вы поступили неправильно, когда в своей речи в Специальном политическом комитете 10 ноября по вопросу об атомном контроле заявили, что США могут допустить просчет в отношении количества атомных бомб в Советском Союзе. Вам не следовало делать заявлений в таком воинственном тоне, особенно имея в виду, что это находится в противоречии с данной Вам к Октябрьской годовщине директивой о необходимости держатьcя в рамках разъяснения миролюбивого характера политики СССР. Вы должны избегать всего того, что на руку тем кругам в США и некоторых других странах, которые стоят за гонку вооружений, запугивая население своих стран военной мощью Советского Союза.

Записка А.А. Громыко И.В. Сталину с приложением проекта сообщения для печати по вопросу об аресте американскими властями советских работников Амторга.

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 729. Л. 173–175]

В.М. Молотов и А.Я. Вышинский на Центральном аэродроме во время встречи чехословацкой правительственной делегации. 9 июля 1947

[РГАКФД]

Вам не следовало также развивать тему о применении атомной энергии в народном хозяйстве СССР. В этом вопросе не нужно выходить за рамки известного сообщения ТАСС. Тем более не следовало опираться на случайные сообщения в неавторитетной немецкой газете, как это у Вас получилось.

В послевоенные годы бюрократический аппарат погрузился в бесконечную борьбу за власть и должности. Члены политбюро постоянно менялись местами в зависимости от часто менявшегося настроения Сталина, который неустанно раскладывал свой кадровый пасьянс.

Возраст и состояние здоровья не позволяли вождю полноценно работать. Но снимать и назначать он еще мог. Ни один самый близкий ему человек не мог быть уверен в его расположении. Он убрал даже таких верных ему слуг, как генерал-лейтенант Николай Сидорович Власик, начальник его личной охраны, и Александр Николаевич Поскребышев, который служил его помощником почти тридцать лет.

В.М. Молотов и П.С. Жемчужина в кругу семьи. 1953

[РГАКФД]

И Молотов попал в опалу. Громыко видел, как Вячеслава Михайловича отодвигают в сторону от главных дел. 29 марта 1948 года на политбюро приняли решение: «В связи с перегруженностью удовлетворить просьбу т. Молотова об освобождении его от участия в заседаниях Бюро Совета Министров с тем, чтобы т. Молотов мог заняться главным образом делами по внешней политике». Молотов вовсе не просил отстранять его от участия в принятии ключевых решений, это Сталин вписал слова о «просьбе т. Молотова».

Под удар попала жена министра иностранных дел Полина Семеновна Жемчужина, которая еще не так давно сама была наркомом и кандидатом в члены ЦК. Министр госбезопасности генерал-полковник Виктор Семенович Абакумов и заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Матвей Федорович Шкирятов подписали записку на имя Сталина о «политически недостойном поведении» Жемчужиной. На заседании политбюро ее исключили из партии.

Молотов не посмел и слова сказать в защиту жены. Лишь при голосовании позволил себе воздержаться. Естественный, но в те времена мужественный поступок (некоторые другие партийные лидеры просили дать им возможность своими руками уничтожить родственников, объявленных врагами народа) ему тоже поставили в вину.

Исключение из партии служило предвестием скорого ареста. Сталин сказал Молотову:

– Тебе нужно разойтись с женой.

Молотов всю жизнь страстно любил Полину Семеновну. Когда он куда-то ездил, то всегда брал с собой фотографию жены и дочери Светланы. Вячеслав Михайлович вернулся домой и передал жене разговор со Сталиным. Полина Семеновна твердо сказала:

– Раз это нужно для партии, значит, мы разойдемся.

Характера ей тоже было не занимать. Она собрала вещи и переехала к родственнице – это означало как бы развод с Молотовым.

Вячеслав Михайлович, пытаясь спастись, написал Сталину покаянное письмо: «При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П.С. Жемчужиной я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме того, признаю тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса».

Письмо Молотова – предел человеческого унижения, до которого доводила человека система. Самые простые человеческие чувства, как любовь к жене и желание ее защитить, рассматривались как тяжкое политическое преступление.

26 января 1949 года Полину Жемчужину арестовали. 4 марта политбюро освободило Молотова от обязанностей министра иностранных дел. Крайне неприятная для Громыко новость.

Молотов оставался членом политбюро и заместителем Сталина в правительстве. Его портреты носили на демонстрациях. Но Громыко видел: Вячеславу Михайловичу не присылают никаких материалов, не зовут на совещания, не спрашивают его мнения.

Один из тогдашних помощников Молотова говорил мне:

– В те времена на него просто жалко было смотреть…

В.М. Молотов с женой П.С. Жемчужиной после голосования на выборах в Верховный Совет РСФСР и местные советы депутатов трудящихся РСФСР. 12 марта 1967

[ТАСС]

Громыко знал, что Молотов по-прежнему каждый день приезжает в Кремль и целый день сидит в своем огромном кабинете, читает газеты и тассовские информационные сводки, отправляется домой обедать и возвращается в свой кабинет. Настоящих дел у него не было. Сталин при всяком удобном случае ставил его на место.

Громыко:

На заседании Политбюро мне предстояло доложить о ряде проблем, и я открыл свою папку с подготовленными материалами и документами. Следовало высказаться, как сейчас помню, по двадцати трем вопросам.

Расположив соответствующим образом бумаги, я начал сообщение.

В это время В.М. Молотов сделал замечание:

– Товарищ Громыко, этот вопрос можно было бы поместить и в конец. Ведь есть другой, который следовало бы обсудить первым.

В.М. Молотов, П.С. Жемчужина, Ж. Бидо с женой и другие на приеме в честь участников Московской сессии Совета министров иностранных дел. 1947

[РГАКФД]

Я, признаться, несколько удивился, почему это В.М. Молотову, который в то время уже не являлся министром иностранных дел, а стал первым заместителем председателя Совета Министров СССР, обязательно хотелось переставить вопросы. Его замечание, на мой взгляд, было, скорее, вкусового порядка.

Но тут Сталин остановил В.М. Молотова и сказал:

– Дело докладчика, как ему расположить вопросы, и пусть товарищ Громыко докладывает их в том порядке, в каком считает нужным.

Разумеется, так я и сделал. Все двадцать три вопроса доложил. Конечно, докладывал кратко, как было принято, по две, максимум по три минуты на вопрос.

Министром иностранных дел стал Вышинский. Холодная война была в разгаре. Возможно, вождь исходил из того, что период серьезных переговоров закончился. За столом переговоров добиться ничего нельзя. Остается только переругиваться. Вышинский для этой роли подходил идеально.

Он, пожалуй, первым из профессиональных юристов показал, что можно вообще обойтись без доказательств. Достаточно просто ругаться: «мразь, вонючая падаль, навоз, зловонная куча отбросов, поганые псы, проклятая гадина». Потом он точно так же ругался и с трибуны ООН: «Прожженные жулики, мерзкие твари, проходимцы, бандиты, наглецы, презренные авантюристы».

Таков был стиль прокурора и дипломата Вышинского. Его подхватили остальные. На этом языке объяснялись ученые, писатели и руководители государства. Вышинский не видел особой разницы между подсудимыми и министрами иностранных дел разных стран, собиравшимися в ООН. И те и другие – враги, которых следует раздавить.

Работая и в прокуратуре, и в ведомстве иностранных дел, Вышинский знал, что у него есть поклонник, которому нравилась такая ругань. Ради него Андрей Януарьевич и ораторствовал. Сталин получал удовольствие, слыша, как он топчет ногами бывших членов политбюро или иностранных дипломатов.

Пока Молотов был министром, он держал в руках все рычаги управления дипломатией. Заместителям оставлял только мелкие текущие дела. Вышинского явно глодала обида: не дают развернуться, заставляют заниматься рутиной. Он отыгрался, когда Молотова сняли, – не посылал недавнему начальнику никаких документов.

В 1949 году в Москву приехал новый американский посол Алан Гудрич Кэрк, вице-адмирал в отставке, участник войны. В отдельной депеше он подробно описал госсекретарю Дину Ачесону, как проходила беседа с советским вождем:

Мы прибыли в 10.00 к Боровицким воротам, где подполковник МВД заглянул в автомашину для проверки количества пассажиров, и мы с моими парнями въехали в Кремль, следуя на довольно большой скорости за джипом.

У дверей стояли два солдата и офицер в качестве нашего проводника. Оставив внизу свои шляпы, мы поднялись на лифте на второй этаж, прошли несколько коридоров с часовыми МВД через каждые пятьдесят шагов и оказались в приемной, где два офицера очень вежливо поднялись из-за стола и пригласили переводчика…

Без всяких формальностей нас провели через небольшое помещение, затем жестом показали на дверь в следующую комнату, которую я сам открыл. Мы вошли в довольно узкий прямоугольный зал. Стол в противоположной стороне у окна и длинный стол около стены. Помещение было хорошо освещено люстрами. Сталин и Вышинский находились в противоположном конце кабинета и вышли нам навстречу…

Нам предложили сесть за стол. Вышинский устроился у стены. Сталин – слева в углу. Переводчик – в конце стола. Сталин, таким образом, был напротив меня…

Продолжая говорить, Сталин встал, подошел к столу, взял свою трубку, подержал ее некоторое время в руках и затем закурил. Примечательно, что все это не было разыграно специально, а вписывалось вполне в его обычную манеру поведения. Он делал это «машинально».

Мне кажется, что у него довольно хорошее здоровье, и как грузин он, по-видимому, будет жить долго. Несомненно, он держит под контролем здешнюю ситуацию, а Вышинский танцует вокруг, как горошина на горячем сите, выполняя его малейшее желание.

Время министерства Вышинского – худшие годы для Громыко. Конечно, Андрея Андреевича знал Сталин, и без санкции вождя ничего с ним сделать было нельзя. Но новый министр действовал исподтишка. Капал на Громыко, старался на чем-нибудь его подловить, жаловался членам политбюро на недостаточную политическую зрелость своего заместителя.

Громыко пришлось заняться болезненной берлинской проблемой.

Победители так и не решили, что делать с побежденной Германией. Позиции Запада и Востока быстро разошлись.

По просьбе Белого дома бывший президент США Герберт Гувер представил доклад о положении оккупированной Германии. Он пришел к выводу, что нужно восстанавливать промышленность, иначе налогоплательщикам союзных держав придется кормить немцев. Из его доклада следовало, что экономическое восстановление Германии – ключ к спасению континента. «Вся экономика Европы, – писал Гувер, – взаимно переплетена с немецкой экономикой благодаря традиционному обмену сырьем и готовой продукцией. Нельзя восстановить экономическую силу Европы без восстановления Германии».

Генерал Люциус Клей, глава американской военной администрации в Германии, предложил освободить немецкую экономику от тягот оккупации: когда она заработает, немцы начнут кормить себя сами. Отец Клея был сенатором от штата Джорджия. Будущий генерал вырос среди южан, потерпевших поражение в гражданской войне с северянами, и понимал чувства разгромленных в войне немцев.

Но советские руководители не собирались отказываться от репараций, которые имели большое значение для восстановления советской экономики. Москва напоминала союзникам, что Советскому Союзу обещали репарации на сумму в десять миллиардов долларов, поэтому репарации должны поступать не только из советской зоны оккупации, а из всей Германии. Советский Союз больше всех пострадал во время Второй мировой. И даже десять миллиардов не компенсируют все потери.

В Вашингтоне возражали: Соединенные Штаты помогают немецкому населению, поставляют продовольствие в свою зону оккупации. Но в случае продолжения репараций все это будет уходить Советскому Союзу. Американцы отказывались закачивать деньги в немецкую экономику, если Советский Союз будет их выкачивать.

Западные державы договорились отделить свои зоны оккупации от советской, провести там денежную реформу и приступить к восстановлению экономики. Так началось разделение Германии, которое сохранялось четыре десятилетия.

23 февраля 1948 года представители США, Англии и Франции собрались в Лондоне для обсуждения будущего Германии. Договорились объединить три зоны оккупации и включить западную часть Германии в план Маршалла.

18 июня было объявлено о проведении денежной реформы в западных зонах оккупации. 23 июня США, Англия и Франция заявили, что денежная реформа пройдет и в западных секторах Берлина.

Сталин знал, как на это ответить.

В сорок пятом Берлин поделили на четыре сектора оккупации. Советский сектор станет столицей Германской Демократической Республики. Западный Берлин хотел быть частью Западной Германии. Но со всех сторон окруженный советскими войсками Западный Берлин оказался очень уязвимым.

Советская военная администрация постепенно отделяла восточную часть Берлина от западной. В феврале 1946 года создали первые восемь контрольно-пропускных пунктов. От желающих перейти из одной зоны в другую офицеры войск НКВД требовали предъявить пропуск, выданный советской секцией Бюро межзональных пропусков при Союзном контрольном совете. В 1947 году контрольно-пропускные пункты появились по всей границе советского сектора в Берлине.

24 июня 1948 года Советская военная администрация объявила, что прекращается сообщение между Западным Берлином и западными зонами оккупации Германии. Объяснили, что дороги и мост через Эльбу «временно закрыты в связи с ремонтом». На железнодорожной станции Хельмштадт – на границе двух зон – замерли американские составы. Американские офицеры требовали их пропустить, советские офицеры отвечали: поезда не пропустят.

Заодно в Западном Берлине отключили электричество. Город остался без света, тепла и продовольствия. Началась блокада Берлина – первая битва холодной войны, первое прямое столкновение Востока и Запада.

Сталин был уверен, что Западный Берлин не выдержит блокады, а Соединенные Штаты и Англия не отважатся на какие-то действия, ограничатся дипломатическими нотами. По словам Громыко, Сталин решил для себя, что отступит только в том случае, если американцы рискнут начать настоящую войну.

Англия и Соединенные Штаты действительно были растеряны. Они не испытывали желания сражаться из-за Западного Берлина. Но понимали, каковы ставки.

Власти города заявили: «Западный Берлин никогда не станет коммунистическим!» Обер-бургомистр Западного Берлина социал-демократ Эрнст Рейтер говорил на митинге:

– Всеми средствами мы будем сопротивляться притязанию на власть тех, кто хочет сделать нас рабами одной партии. В таком рабстве мы жили в рейхе Адольфа Гитлера. С нас хватит. Мы не желаем его возрождения… Сегодня весь мир знает, что именно здесь бьется сердце новой германской демократии… Свобода – смысл всей нашей жизни.

В Вашингтоне в те дни было жарко и влажно. Президент Гарри Трумэн нервничал, чувствовал себя усталым. Ему не нравилось выражение «холодная война». Он предпочитал иное – «война нервов».

Воздушный транспорт для снабжения Западного Берлина. 30 ноября 1947, 24 июня 1948

[ТАСС]

Генерал Люциус Клей предложил танками проложить дорогу в Западный Берлин. Трумэн сказал «нет»: это уже война.

Генералы-летчики Хэп Арнолд и Куртис Лемэй вспомнили, как во время Второй мировой доставляли грузы в Китай через Гималаи по воздуху. Воздушный мост показался Трумэну идеальным решением. Полеты Сталин запретить не сможет. Сбивать американские самолеты рискнет лишь в том случае, если захочет настоящей войны.

Через два дня после начала блокады в Западном Берлине приземлились первые самолеты с продовольствием.

Гарри Трумэн разрешил доставлять в Берлин ежедневно около четырех тысяч тонн продуктов, горючего и промышленного сырья. К зиме это количество возросло до двенадцати тысяч тонн в день. Кормили два миллиона человек и снабжали их углем. Западноберлинцы получали маленькие пайки. Но никто в городе от голода не страдал. Электричество давали несколько часов в день, и хозяйки вставали среди ночи, чтобы на электроплитке сварить что-нибудь на завтра.

Американские транспортные самолеты взлетали с аэродрома в Висбадене и садились на аэродроме Темпельхоф в Западном Берлине. Инициативу американцев поддержали английские и французские власти. Открыли аэродром Тегель во французской зоне Берлина и аэродром Гатов в английской. Летчики успевали совершить три перелета в день. Самолеты садились каждые четыре минуты.

Думали, что воздушный мост понадобится на неделю-другую. А он действовал триста двадцать два дня, одиннадцать месяцев. Стоил он очень дорого, на него израсходовали не меньше средств, чем на какую-нибудь локальную войну с применением обычного оружия. Однако обошлось без кровопролития. Погибли только несколько летчиков в результате авиакатастроф. Берлинцев поразило, что союзники, для которых немцы еще недавно были врагами, рисковали ради них жизнями.

Сталин недооценил американцев. Напрасно он считал их слюнтяями, которым не хватит мужества и решительности. У самого Сталина не выдержали нервы, и он отказался от идеи блокады.

12 мая 1949 года первый грузовик из западной части Германии смог пересечь восточную зону и въехал в Западный Берлин. Блокада закончилась. В Государственном департаменте Соединенных Штатов глава американской дипломатии Дин Ачесон и его ближайший помощник Чарлз Болен, который станет послом в Москве, откупорили бутылку шампанского.

Берлинский воздушный мост. 12 апреля 1948

[ТАСС]

Многое за эти месяцы переменилось в Западной Европе и Северной Америке. Раньше понятие «мы» включало и русских. Теперь вместо русских в понятие «мы» вошли западные немцы. Сталин, видимо, не понял (и никто не решился ему сказать), какой главный вывод сделали европейцы из этой истории. Получилось, что он морил берлинцев голодом, зато американцы спасали и кормили. Это была одна из крупнейших битв холодной войны, которую Сталин проиграл.

При Вышинском усугубилась органическая слабость дипломатии – отсутствие привычки высказывать свое мнение. Никто не решался выйти за рамки уже одобренного, принятого начальством. Это касалось не только внешнеполитических шагов, но даже формулировок. Нового слова боялись, как огня. Громыко лучше других понимал логику и мотивы американских политиков, но вождю и министру не противоречил.

В мае 1949 года американская, британская и французская зоны оккупации объединились в Федеративную Республику Германия. 8 мая Парламентский совет принял проект основного закона нового государства. 12 мая конституцию утвердили военные губернаторы трех зон оккупации. 23 мая основной закон подписали премьер-министры одиннадцати земель и президенты ландтагов.

14 августа прошли первые выборы в бундестаг. 7 сентября обе палаты федерального собрания – бундестаг и бундесрат – приступили в работе. 12 сентября избрали первого президента ФРГ Теодора Хейса. 15 сентября канцлером стал председатель победившего на выборах Христианско-демократического союза Конрад Аденауэр. 20 сентября он сформировал первое правительство Федеративной Республики Германия.

В качестве столицы Аденауэр выбрал маленький рейнский городок Бонн, сославшись на то, что большие города надо восстанавливать после бомбардировок, а Бонн не пострадал. Бонн совершенно не подходил для столицы, и это обстоятельство должно было указывать на ее временный характер. Маленький городок, провинциальный в хорошем смысле этого слова. Здесь все знали друг друга. Может быть, канцлер просто перенес столицу поближе к собственному дому, чтобы недалеко ездить на работу?

А в Москве 29 сентября Громыко пригласил к себе посла США Алана Кэрка, посла Великобритании Дэвида Келли и временного поверенного в делах Франции Пьера-Жана Франкфорта. Потом Андрей Андреевич доложил высокому начальству: «Я сказал каждому из них, что мне поручено советским правительством вручить ноту по вопросу о создании сепаратного правительства для Западной Германии. Кэрк, Келли и Франкфорт сказали, что немедленно доведут текст этой ноты до сведения своего правительства».

В ноте, врученной Громыко трем послам, говорилось: «Образование сепаратного правительства для западных зон Германии нельзя квалифицировать иначе, как завершение политики раскола Германии, проводившейся правительствами США, Великобритании и Франции в течение последних нескольких лет в нарушение Потсдамского соглашения, по которому эти государства совместно с Советским Союзом взяли на себя обязательства рассматривать Германию как единое целое и содействовать ее преобразованию в демократическое и миролюбивое государство».

Конрад Аденауэр. 5 января 1965

[ТАСС]

В Государственном департаменте США на ноту, врученную послам Андреем Громыко, ответили так:

Соединенные Штаты глубоко убеждены в правильности Потсдамских принципов, в соответствии с которыми Германия должна быть экономически объединена и ее политическая жизнь должна быть восстановлена на демократической основе. Западные правительства предпринимали самые энергичные усилия для осуществления этих принципов. Однако это им удалось лишь частично ввиду упорного советского сопротивления всем конструктивным предложениям, представленным западными державами начиная с 1945 года.

Всякое предложение разбивалось о решимость Советского Союза односторонне обращаться с Восточной Германией, что привело к превращению этого района в деспотическое полицейское государство. СССР, создавая диктаторский непредставительный режим, формируя немецкие полувоенные силы, подавляя свободную экономическую жизнь и грабя естественные и промышленные ресурсы, открывая вновь концентрационные лагеря и создавая условия, побуждавшие сотни тысяч немцев спасаться бегством, неуклонно отрывал свою зону от основной части Германии и отходил все дальше от целей, поставленных в Потсдаме, – достижения демократии, мира и процветания.

СССР никогда не хотел иметь дело с Германией как с единым экономическим целым. Его представители в Берлине, систематически применяя вето, постепенно сделали бессильным Контрольный совет. Они стремились саботировать демократически избранное управление Большого Берлина и, в конце концов, ввели в Берлине параллельное марионеточное управление. В 1948 году они преднамеренно сорвали работу Контрольного совета и четырехсторонней комендатуры Берлина, выйдя из состава этих органов…

Соединенные Штаты уже достаточно наслушались советских пропагандистских выступлений относительно Потсдама и отказов от практических действий. В 1948 году три западные правительства твердо решили, что для избежания катастрофы следует предпринять энергичные совместные действия в широком масштабе. Они пришли поэтому к целому ряду соглашений о том, чтобы германский народ получил возможность без дальнейших отсрочек продвигаться вперед на пути к восстановлению самоуправления, независимости и нормальных условий жизни. Они были убеждены, что если из-за советского противодействия такой прогресс не может быть осуществлен в Германии в целом, то он должен, по крайней мере, осуществляться в том большом районе Германии, за который они несут ответственность.

7 октября 1949 года – через четыре с половиной месяца после появления ФРГ – восточная часть Германии превратилась в Германскую Демократическую Республику. Так на политической карте Европы появились две Германии, которые долго не признавали друг друга.

Премьер-министр ГДР О. Гротеволь и первый заместитель председателя СМ СССР В.М. Молотов. Сентябрь 1955

[РГАКФД]

11 октября опубликовали заявление главы Советской контрольной комиссии генерала армии Василия Ивановича Чуйкова о введении в действие Конституции ГДР и об образовании Временного правительства.

Первое правительство сформировал бывший социал-демократ Отто Гротеволь. Формально многопартийное. В ГДР помимо правящей существовали еще несколько партий: Христианско-демократический союз, Либерально-демократическая партия, Демократическая крестьянская партия и Национально-демократическая партия. Президентом избрали старого коммуниста Вильгельма Пика.

11 ноября генерал Чуйков передал премьер-министру Отто Гротеволю документы на право управления Восточной Германией. Позднее ГДР и СССР обменялись посольствами.

Руководили Восточной Германией трое – Вильгельм Пик, президент Германской Демократической Республики, Отто Гротеволь, глава правительства ГДР, и Вальтер Ульбрихт, генеральный секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии. Реальная власть концентрировалась в руках Ульбрихта.

Секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов и президент ГДР В. Пик в Берлине. 1 января 1955

[ТАСС]

А 10 марта 1952 года Москва неожиданно предложила правительствам США, Англии и Франции подготовить и подписать мирный договор, согласованный с общегерманским правительством, которое должно быть образовано совместными усилиями. Советскую ноту от 10 марта, которую принято называть «нотой Сталина», Громыко вручил американскому, британскому и французскому послам в Москве.

Что именно предлагалось?

Андрей Андреевич объяснил: Германия восстанавливается как единое, независимое, демократическое, нейтральное и миролюбивое государство. Все оккупационные войска выводятся. Германия даже получает право создать собственную армию. Но с одним условием: «Германия обязуется не вступать в какие-либо коалиции или военные союзы, направленные против любой державы, принимавшей участие своими вооруженными силами в войне против Германии».

Проект «Об основах мирного договора с Германией» с сопроводительной запиской А.А. Громыко В.М. Молотову. 11 января 1952

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1169. Л. 82, 83]

Предложение провести общегерманские выборы и создать единую, нейтральную, демилитаризованную Германию представляло собой ответ на образование ФРГ. Сталин хотел если не сохранить всю страну под своим контролем, то, по крайней мере, помешать включению какой-то части Германии в западный военно-политический блок.

Но он опоздал. Несколькими годами ранее такое предложение, возможно, перечеркнуло бы перспективу вступления Германии в НАТО. Однако в 1952 году Западная Германия уже вооружалась. Предложение Сталина означало бы разрушение НАТО. Американским войскам, которые находились в Западной Германии, некуда было отступать. Им пришлось бы отправиться за океан, а советские войска отступили бы всего на сотню километров – из ГДР на территорию Польши.

Западным европейцам хотелось, чтобы американские солдаты остались на континенте и гарантировали их безопасность. И ФРГ включили в НАТО, чтобы она больше не представляла опасности для соседей. Эта мысль и позже не покидала политиков Старого Света: НАТО и Европейский союз держат Германию в надежном корсете.

В качестве первого заместителя министра Громыко поручали самые разные дела.

7 июля 1951 года он подписал письмо сталинскому помощнику Поскребышеву:

29 июня 1951 г. из Южно-Африканского Союза в Москву был доставлен африканский лев, подаренный тов. И.В. Сталину доктором Ван Ашвегеном, проживающим в Южно-Африканском Союзе.

В связи с этим считал бы целесообразным поместить в газете «Вечерняя Москва» сообщение, в котором указать, что на днях из Южно-Африканского Союза на самолете в Москву был доставлен африканский лев, присланный в подарок тов. И.В. Сталину доктором Ван Ашвегеном «в знак выражения искренних чувств генералиссимусу Сталину». Т. Сталин передал льва в собственность зоопарка.

Считал бы также целесообразным, чтобы на клетке, в которой помещен лев, была вывешена таблица, в которой будет указано, что лев прислан из Южно-Африканского Союза доктором Ван Ашвегеном в подарок тов. И.В. Сталину.

Докладная записка А.Г. Зверева и А.А. Громыко о взаимных расчетах между правительствами СССР, Украинской ССР, Белорусской ССР и Литовской ССР с одной стороны и правительством Польши с другой, возникших в связи с эвакуацией населения и демаркацией советско-польской государственной границы. 25 декабря 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1293. Л. 202–217]

Прошу сообщить, являются ли приемлемыми вышеизложенные предложения.

Два последних абзаца Сталин зачеркнул. На документе сохранились пометки, сделанные рукой Поскребышева: «Т. Сталин передал льва в собственность зоопарка. Сообщено т. Громыко. П.»

Отношения с Соединенными Штатами быстро ухудшались. Проблемы возникали на каждом шагу. На русском языке издавался журнал «Америка». Советские идеологические начальники считали журнал империалистической пропагандой и делали все, чтобы он не попал к читателю.

21 марта 1950 года к первому заместителю министра иностранных дел Громыко пришел временный поверенный в делах США Уолворт Барбур и вручил ноту о распространении журнала «Америка». Барбур сказал Андрею Андреевичу, что в предыдущие годы журнал распространялся тиражом в пятьдесят тысяч и мог бы в том же количестве распространяться и дальше. «Я ответил, – записал в отчете Громыко, – что дело не в системе распространения, которая не претерпела изменений, а дело в том, что журнал меньше покупают в настоящее время, чем покупали ранее, и что спрос на него резко сократился уже с начала 1949 года, хотя журнал продается более чем в семидесяти городах СССР… Не моя вина, что интерес советского читателя к американскому журналу снизился. А что это так – об этом убедительно говорят цифры».

Вскоре посольство США информировало МИД СССР о вынужденном прекращении издания журнала «Америка». В качестве ответной меры закрыли «Информационный бюллетень СССР», печатавшийся в Соединенных Штатах.

4 августа 1950 года американский посол побывал у Громыко. «Заканчивая беседу, – записал Громыко, – посол как бы между прочим заметил, что на приеме в посольстве США в День независимости США 4 июля было очень мало русских – всего девять человек из сорока приглашенных. Я ограничился замечанием, что это, возможно, объясняется тем, что в настоящее время многие из приглашенных проводят отпуск и находятся вне Москвы». На следующий год на традиционный прием 4 июля в американское посольство пришли всего несколько рядовых советских чиновников и через полчаса ушли. Верный признак, что отношения ухудшились донельзя.

Записка А.А. Громыко И.В. Сталину о созыве совещания представителей СССР и стран народной демократии по вопросу установления тесного сотрудничества в области гражданской авиации. 8 декабря 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 626. Л. 86–87]

В последние сталинские годы американским послом в Москву прислали одного из главных специалистов по России. 29 ноября 1951 года Громыко отправил своему начальству запись беседы с временным поверенным в делах США в СССР Хью Каммингом:

Секретно

Сегодня принял поверенного в делах США Камминга по его просьбе.

Камминг заявил, что по поручению своего правительства он уполномочен неофициально сообщить, что президент Трумэн желает назначить Джорджа Кеннана послом США в СССР, и вручил мне ноту (прилагается), в которой содержится просьба по возможности скорее сообщить посольству США, приемлема ли кандидатура Кеннана для правительства СССР. К ноте приложена краткая биография Кеннана.

Я ответил Каммингу, что просьба правительства США будет рассмотрена и ответ будет дан позднее. В конце беседы Камминг добавил, что о назначении Кеннана, разумеется, не объявлено, но это будет сделано в ближайшие дни, если будет получено согласие Советского правительства.

Беседа продолжалась 5 минут. На беседе присутствовал помощник заведующего Отделом США т. Моляков.

Приложение:

Мой дорогой г-н Громыко:

Меня поставили в известность, что президент Соединенных Штатов желает назначить почтенного Джорджа Фроста Кеннана послом в Союз Советских Социалистических Республик. Я прилагаю краткую биографию г-на Кеннана.

Я буду благодарен, если Вы как можно скорее поставите меня в известность, приемлемо ли для правительства Союза Советских Социалистических Республик назначение г-на Кеннана послом Соединенных Штатов в Советском Союзе.

Весьма искренне Ваш

Хью С. КАММИНГ, мл.

Временный поверенный в делах.

Характерно, что вся беседа первого заместителя советского министра иностранных дел и американского поверенного в делах продолжалась всего пять минут! Короче невозможно! Такова была атмосфера холодной войны: свести общение к минимуму, что, конечно, гибельно для настоящей дипломатии.

Записка А.А. Громыко и А.М. Василевского В.М. Молотову с приложением проекта предложения по вопросу о сотрудничестве между странами народной демократии и СССР в области гражданской авиации. 12 декабря 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 626. Л. 93, 94]

Записка А.А. Громыко и М.А. Меньшикова И.В. Сталину о переговорах с Ираном о взаимных финансовых претензиях. 3 ноября 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 732. Л. 71]

Вручение верительных грамот Н.М. Швернику послом США в СССР Дж. Кеннаном. 14 мая 1950

[РГАКФД]

Джордж Фрост Кеннан, прекрасно говоривший по-русски, знаток русской истории и литературы, был среди первых американских дипломатов, приехавших в Москву еще в 1933 году. Весной 1944 года его вновь командировали в Советский Союз. Штат американского посольства в те годы состоял из двадцати пяти – тридцати дипломатов и тридцати пяти – сорока клерков, большинство которых составляли жены дипломатов. Полтора десятка человек служили в военных атташатах, и еще двадцать пять военнослужащих в основном занимались средствами связи.

Кеннан работал в СССР, когда начиналась холодная война. Интроверт, часто пребывавший в унынии, он был не из тех, кто хорошо чувствовал себя в послевоенной сталинской Москве, где иностранных дипломатов отрезали от общения не только с простыми людьми, но даже с чиновниками.

В февральские дни 1946 года Джордж Кеннан, тогда еще советник-посланник, болел, лежал в постели в Спасо-хаусе и хандрил. Он страдал от жестокой простуды, которая сопровождалась высокой температурой, и от гайморита. Вдобавок у него ныли зубы. Кеннан пребывал в депрессии. А Государственный департамент США попросил свое посольство в Москве растолковать реальные мотивы сталинской политики: почему с советскими руководителями невозможно договориться? «Советский режим – прежде всего полицейский режим, – объяснял руководителям Госдепартамента Кеннан. – Это обстоятельство никогда не следует упускать из виду при оценке советских мотивов. Действия Советского Союза не носят авантюристического характера. Советы не идут на ненужный риск. Глухие к логике разума, они в высшей степени чувствительны к логике силы».

22 февраля 1946 года он отправил в Вашингтон так называемую «длинную» телеграмму: «Главная цель Советского Союза состоит в том, чтобы повсюду распространить свое влияние… в лице СССР мы имеем дело с политической силой, которая фанатично верит, что с США невозможно достичь согласия… В этих условиях ясно, что главным элементом политики США по отношению к Советскому Союзу должно быть долгосрочное, терпеливое, но твердое и бдительное сдерживание советских экспансионистских тенденций». Он рекомендовал правила поведения в отношениях с советскими представителями: «Не фамильярничайте с ними… Не придумывайте общность целей с ними, которой в действительно не существует… Не делайте бессмысленных жестов доброй воли… Не бойтесь пустить в ход все средства для решения вопроса, который нам может показаться второстепенным… Не бойтесь ссор и предания гласности разногласий». С пометкой «не подлежит сокращению» телеграмма поступила госсекретарю Джеймсу Бирнсу, его заместителю Дину Ачесону и военно-морскому министру Джеймсу Форрестолу, который снял с нее сотни копий и раздавал их всем видным чиновникам в Вашингтоне.

Свои идеи Кеннан более подробно изложил в статье под названием «Истоки советского поведения», которая за подписью «Икс» была опубликована в журнале «Форин афферс» в июле 1947 года. Кеннан предсказал противостояние не на жизнь, а на смерть между двумя системами.

Записка А.А. Громыко, М.А. Меньшикова и А.Г. Зверева В.М. Молотову о выплате заработной платы и норме командировочных советским работникам в Польше. 1 ноября 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1293. Л. 147–149]

Докладная записка А.А. Громыко и А.Г. Зверева В.М. Молотову об установлении курса марки по отношению к рублю. 4 ноября 1950

[РГАСПИ.Ф. 82. Оп. 2. Д. 1168. Л. 133]

Когда через несколько лет президент Гарри Трумэн отправлял его в Москву уже в роли посла, то полагал, что сделал идеальный выбор: Кеннан – лучший специалист по Советскому Союзу. Он стал первым профессиональным дипломатом на посту посла США в СССР. Но Джордж Кеннан приступил к работе в Москве, когда шла корейская война и антиамериканская кампания достигла апогея. Вождь больше не принимал американских послов. Общение с советскими чиновниками сократилось до минимума. Даже те, кому раньше разрешалось общаться с дипломатами, словно испарились.

Джорджу Кеннану было обидно, что так пренебрежительно относятся к человеку, влюбленному в Россию. Кеннан с нежностью описывал жизнь русского народа и замечал, что «Россия у него в крови», что он ощущает «какое-то таинственное родство с Россией, которое я не мог бы объяснить даже самому себе».

Мао Цзэдун, В.М. Молотов, А.А. Громыко, Н.А. Булганин стоят у вагона поезда после прибытия в Москву делегации Китая. 16 декабря 1949

[РГАСПИ. Ф. 422. Оп. 1. Д. 416]

Сталин отправил Ким Ир Сена к Мао Цзэдуну. Тот одобрил планы Ким Ир Сена и твердо сказал, что Соединенные Штаты не вмешаются. Это сугубо внутренний вопрос, который корейский народ решит сам.

Ким Ир Сен многому научился у Сталина и Мао Цзэдуна. Но в душе он, похоже, их обоих презирал. Если бы Ким стал главой Советского Союза или Китая, он бы попытался подчинить своей воле весь мир. Но он был всего лишь вождем небольшого государства. Считал, что это несправедливо. Чувствовал, что ему тесно. Мечтал как минимум управлять всем Корейским полуостровом, поэтому и затеял войну.

А в Вашингтоне президент Гарри Трумэн пришел к выводу, что единственная возможность сохранить Южную Корею – перебросить туда американские наземные силы. Трумэн вспоминал потом, что это было самое трудное решение в его жизни, даже более трудное, чем отдать приказ применить ядерное оружие в войне с Японией.

Записка М.А. Меньшикова и А.А. Громыко И.В. Сталину о торговле и экономическом сотрудничестве с Синьцзяном. Май 1949

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 707 Л. 33–34]

Именно в этот момент им занимался стоматолог. Трумэну меняли два моста и четыре коронки. Несмотря на боль, только раз президент согласился на анестезию. В разгар войны опасался подвергать себя воздействию седативных препаратов, чтобы не терять здравость рассудка.

Государственный секретарь США Дин Ачесон 25 июня приказал своему послу в Москве Алану Кэрку попросить о приеме в советском Министерстве иностранных дел. Это было воскресенье, и американским дипломатам ответили, что ни Вышинского, ни Громыко в Москве нет.

И на следующий день, 26 июня, договориться о беседе с Громыко американцам вновь не удалось. Надо понимать, в Москве хотели дать время Ким Ир Сену добиться на фронте решающего успеха, чтобы поставить мир перед свершившимся фактом.

Тогда 27 июня в пять вечера первый секретарь американского посольства приехал в советское Министерство иностранных дел и передал помощнику заведующего протокольным отделом МИД памятную записку с заявлением правительства США:

Северокорейские войска перешли 38-ю параллель и вторглись крупными силами на территорию Республики Корея в нескольких местах…

Ввиду общеизвестного факта тесных отношений между Союзом Советских Социалистических Республик и северокорейским режимом правительство Соединенных Штатов просит заверения в том, что Союз Советских Социалистических Республик не признает за собой ответственности за это неспровоцированное и ничем не оправданное нападение и что он употребит свое влияние в отношении северокорейских властей с тем, чтобы они немедленно отвели свои вторгнувшиеся силы.

Через день, 29 июня, Громыко пригласил к себе американского посла Кэрка и передал ему ответное заявление советского правительства:

По достоверным данным советского правительства, происходящие в Корее события спровоцированы нападением войск южнокорейских властей на приграничные районы Северной Кореи. Поэтому ответственность за эти события ложится на южнокорейские власти и на тех, кто стоит за их спиной…

Шифротелеграмма А.А. Громыко И.В. Ковалеву в Пекин с сообщением И.В. Сталина Мао Цзэдуну о его приезде в Москву в декабре 1949 г. 11 ноября 1949

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 333. Л. 66]

Записка А.А. Громыко и М.А. Меньшикова И.В. Сталину с приложением проекта постановления Совета министров СССР о дополнительной поставке хлопчатобумажных тканей в Корею в 1949 г. в обмен на рис. 17 ноября 1949

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 708. Л. 52, 54]

Неверно, что советское правительство отказалось участвовать в заседаниях Совета Безопасности. Советскому правительству при всем желании невозможно было принять участие в заседаниях Совета Безопасности, так как в силу позиции правительства США постоянный член Совета Безопасности – Китай не допущен в Совет, что сделало для Совета Безопасности невозможным принимать решения, имеющие законную силу.

Встреча, посвященная столь важной и болезненной теме, продолжалась ровно десять минут. Посол Кэрк доложил в Вашингтон, что беседа не удалась: «Как правило, у Громыко нет каких-либо полномочий на устное обсуждение тех или иных вопросов. У меня сложилось впечатление, что у него еще меньше полномочий в проблеме столь большой важности, решения по которой, несомненно, принимаются непосредственно Кремлем».

Совет Безопасности принял резолюцию, которая уполномочивала вооруженные силы стран ООН остановить агрессию. Яков Малик отсутствовал на заседании и не смог наложить вето. В результате американские войска получили право использовать флаг Организации Объединенных Наций. 1 июля 1950 года в Пусане приземлились самолеты, которые доставили первых американских солдат. 5 июля их бросили в бой южнее Сеула.

Выполняя решение Совета Безопасности ООН, Англия отправила в Корею бригаду, Австралия – батальон. За ними последовали филиппинский, голландский, таиландский и канадский батальоны. Турция выставила бригаду, Франция – усиленный батальон, Новая Зеландия – артиллерийский дивизион, Бельгия, Греция, Колумбия и Эфиопия – по батальону. Главной силой были быстро наступавшие американские войска.

1 октября американцы вышли к 38-й параллели. Армия Ким Ир Сена, охваченная паникой, развалилась. Американцам открылась дорога на Пхеньян, который северные корейцы, отступая, сдали без боя.

Советский посол Терентий Фомич Штыков доложил в Москву: «Проведена эвакуация из Пхеньяна правительственных учреждений и дипломатического корпуса. Население массами покидает Пхеньян и уходит на север. В связи с непрерывными бомбардировками и продвижением лисынмановских и американских войск настроение населения подавленное. Наблюдается растерянность и бесперспективность как среди населения, так и в правительственных кругах. Среди населения, в армии и даже среди руководящих работников распространены разговоры о том, почему Советский Союз не помогает Корее всеми своими вооруженными силами, в частности штурмовиками, в то время как США помогают Ли Сын Ману. Корейские офицеры заявляют, что им нужны не советы, а реальная помощь».

Советский Союз и Соединенные Штаты тщательно избегали прямого столкновения, но это не всегда удавалось. 9 октября 1950 года без пятнадцати одиннадцать вечера Громыко позвонил американскому послу Кэрку и просил приехать через час, потому что должен вручить ему ноту. Посол объяснил: у него грипп, и он в постели. Андрей Андреевич согласился принять советника-посланника Уолворта Барбура по поводу обстрела советского аэродрома в Приморье американскими самолетами. Громыко вручил Барбуру ноту советского правительства: «8 октября в 16 час. 17 мин. по местному времени два истребителя военно-воздушных сил США типа “Шутинг-Стар” (F-80) грубо нарушили государственную границу СССР и, подойдя на бреющем полете к советскому аэродрому, расположенному на берегу моря, в районе Сухая Речка в 100 километрах от советско-корейской границы, обстреляли аэродром из пулеметов».

Н.М. Шверник на приеме правительственной делегации КНДР во главе с Ким Ир Сеном. 5 марта 1949

[РГАКФД]

Отказ советских представителей участвовать в заседаниях Совета Безопасности ООН открывал американцам возможности контригры. «Послушав содержание ноты, – записал Громыко, – Барбур заявил, что он не может ее принять, так как с этим вопросом необходимо обращаться в Организацию Объединенных Наций, поскольку в районе Кореи действуют вооруженные силы Объединенных Наций. Я указал на абсолютную необоснованность доводов Барбура. Я подчеркнул, что в ноте советского правительства речь идет о провокационном обстреле советского аэродрома самолетами военно-воздушных сил США, а не какими-то иными самолетами».

Советник-посланник, тем не менее, отказался принять ноту. Подчиненные Громыко знали, что делать: ее тотчас отвезли в американское посольство и сдали как почту. 10 октября посольство вернуло ноту в экспедицию МИД. Такой была дипломатия того времени…

Но советник-посланник Барбур, тем не менее, рекомендовал Государственному департаменту провести тщательное расследование. В конце концов в Вашингтоне признали вину и выразили готовность компенсировать нанесенный ущерб. В письме генеральному секретарю ООН 19 октября 1950 года правительство США признало, что это стало «результатом аэронавигационной ошибки и плохого расчета… Командир данного авиационного соединения смещен, и предпринимаются соответствующие меры в целях наложения дисциплинарного взыскания на двух виновных в этом летчиков».

А в Вашингтоне шла дискуссия – остановиться на 38-й параллели или продолжать войну, чтобы окончательно разгромить северокорейскую армию? И американцы, в свою очередь, совершили крупную политическую ошибку: приблизились к китайской границе.

Мао Цзэдун решил, что Соединенные Штаты намерены не только захватить весь Корейский полуостров, но и вторгнуться в Китай, чтобы его свергнуть. Он предпочел не ждать, пока американцы разгромят Ким Ир Сена и возьмутся за него самого, и приказал армии вступить в дело.

Клубы дыма от взрыва моста на реке Кам (Корея). 27 июля 1950

[ТАСС]

Корейская война. 5 августа 1950

[ТАСС]

Корейская война. Разрушение одного из квартала Пхеньяна. 1951

[ТАСС]

3 октября глава китайского правительства Чжоу Эньлай пригласил посла Индии и попросил передать Соединенным Штатам, что если войска ООН пересекут 38-ю параллель, то Китай придет на защиту Северной Кореи. В Белом доме легкомысленно пропустили мимо ушей эти предупреждения.

18 октября первый отряд китайских войск, названный добровольческим, перешел через реку Ялуцзян. 21 октября китайцы вступили в боевые действия. Атака ста пятидесяти тысяч китайских «добровольцев» была настолько неожиданной для американцев, что они в панике отступили на юг, подрывая железные дороги.

Американский президент надеялся, что война в Корее останется локальным конфликтом. Отказывался посылать в Корею подкрепления, побаиваясь, что Сталин затеял эту войну как отвлекающий маневр, чтобы оттянуть туда все американские силы и тогда нанести удар в Европе. Страны НАТО тоже опасались, что Соединенные Штаты увязнут в Корее.

Началась позиционная война на истощение. «Во время ужина, – писал Сталину советский посол в Пекине Павел Федорович Юдин, – Мао Цзэдун говорил о войне в Корее, указывал на то, что американцы, к сожалению, не хотят вести больших сражений. Главная наша задача в Корее – как можно больше уничтожить живой силы американцев. Мы, говорил Мао Цзэдун, не против того, чтобы война в Корее затянулась».

Записка А.А. Громыко В.М. Молотову о командировании советских специалистов для работы в Китай. 18 сентября 1950

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1254. Л. 114–115]

Записка А.А. Громыко, М.А. Меньшикова, А.Г. Зверева И.В. Сталину об изготовлении орденов, медалей и грамот для КНДР. 2 ноября 1951

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 708. Л. 140]

Председатель ЦК Трудовой партии Кореи Ким Ир Сен принимает хлеб-соль во время посещения колхоза «Борец» Раменского района. 27 октября 1961

[ТАСС]

Война на Корейском полуострове продолжалась три года, один месяц и два дня. Она едва не стала ядерной. Она вполне могла привести к третьей мировой из-за неспособности ее участников понять намерения друг друга. Это была трагедия политических ошибок, оплаченная кровью.

Политические последствия корейской войны трудно переоценить. Она ускорила милитаризацию холодной войны и вывела ее из разряда европейского противостояния на глобальный уровень. Впервые (задолго до Карибского кризиса) холодная война могла перерасти в горячую. Настроения американцев изменились: общество согласилось на то, в чем раньше отказывало правительству. Сенаторы и конгрессмены легко проголосовали за увеличение военного бюджета, численность сухопутных сил удвоилась и достигла трех миллионов человек.

В НАТО приняли Турцию и Грецию. Сформировали Объединенные вооруженные силы. К началу корейской войны блок имел четырнадцать «недоукомплектованных и плохо оснащенных дивизий» – по оценке российских историков (Военно-исторический журнал. 2007. № 9). Среди них всего две американские. А к концу войны в Европе расквартировали шесть американских дивизий. Войска НАТО были полностью укомплектованы и оснащены для ведения боевых действий.

Что вождь объяснял своим дипломатам?

Сохранилась запись:

А отношения Запада и Востока ухудшались на глазах.

19 июня 1952 года, когда Громыко уже утвердили послом в Англию, посол Соединенных Штатов в Москве Джордж Кеннан побывал у министра иностранных дел. Вышинский, некогда столь любезный с гостями, уже не старался очаровывать иностранцев и не обратил внимания на необычно мрачное настроение посла.

Джордж Кеннан информировал советского министра, что летит по делам в Западную Германию и Англию. Пояснил: в Лондоне ему предстоит встретиться со своим начальником – государственным секретарем США Дином Ачесоном.

В Лондоне, в гостинице, где остановился посол, Кеннана посетил один из руководителей Центрального разведывательного управления Пир де Сильва. Джордж Кеннан, чтобы не злить советских руководителей, запрещал своим разведчикам рискованные операции. И все же Пир де Сильва просил посла согласиться на увеличение состава резидентуры ЦРУ в Москве.

Кеннан очень нервничал, лицо у него было бледное, руки дрожали. Разгуливая по гостиничному номеру, он говорил, что крайне встревожен успехами советских спецслужб в сфере промывания мозгов. Кеннан полагал, что они научились с помощью наркотических препаратов влиять на психику, лишать человека способности к самоконтролю, подчинять себе.

– Я боюсь, что на меня смогут повлиять с помощью радиоволн или наркотиков, – тревожился Кеннан. – И заставят сделать заявления, противоречащие интересам Соединенных Штатов. Этого нужно избежать. Я же знаю, что у ЦРУ есть таблетки, которые дают человеку, чтобы он в случае смертельной опасности мог покончить с собой.

Посол имел в виду стеклянные ампулы с цианистым калием, которые в ЦРУ выдавали агентам-парашютистам и пилотам разведывательных самолетов, летавших над Советским Союзом и Китаем. Достаточно было раскусить ампулу, чтобы смерть наступила в течение нескольких секунд.

– Я говорю совершенно серьезно, – повторил посол. – Мне нужна пара таких таблеток.

Вернувшись в Вашингтон, де Сильва пересказал слова посла Кеннана заместителю директора Центрального разведывательного управления Аллену Даллесу. В кабинете повисла тишина. В ЦРУ решили удовлетворить просьбу посла. Несколько ампул с цианистым калием переслали с дипломатической почтой в Москву, в американское посольство. Но Джорджу Кеннану они уже не понадобились.

Журналисты поинтересовались у американского посла, как ему живется в Москве.

– Когда началась война, я работал в американском посольстве в Берлине, и нас интернировали, – откровенно ответил Кеннан. – Так вот, в Москве к нам относятся примерно так же, как нацисты относились к интернированным дипломатам. Разница лишь в том, что в Москве мы можем выходить из дома и ходить по улицам. Под охраной.

Разговор Джорджа Кеннана с журналистами стал желанным поводом для того, чтобы избавиться от неудобного американского посла. 26 сентября 1952 года газета «Правда» обвинила его во лжи. 28 сентября Вышинский отправил Сталину на утверждение проект ноты, подготовленной в МИД.

Получив согласие вождя, 3 октября министр пригласил американского поверенного в делах и вручил ему ноту: «Господин Кеннан сделал заявление, в котором допустил клеветнические, враждебные в отношении Советского Союза выпады, что является грубым нарушением общепризнанных норм международного права. Советское правительство считает необходимым заявить, что оно рассматривает господина Кеннана как нежелательное лицо – persona non grata – и настаивает на немедленном отзыве господина Кеннана с поста посла Соединенных Штатов Америки».

Временный поверенный не согласился с тем, что заявление Кеннана является лживым и враждебным. «Я добавил, – пометил Вышинский в записи беседы, – что не намерен вступать с поверенным в делах в дискуссию».

«Это было самое страшное время, – вспоминал один из сотрудников американского посольства в Москве. – События развивались по очень дурному сценарию, дело шло к разрыву дипломатических отношений. Персонал посольства был сокращен до минимума».

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль прибыл на Ялтинскую конференцию. Февраль 1945

[РГАКФД]

А в Лондоне Громыко имел дело с хорошо знакомыми ему политиками. В октябре 1951 года на выборах лейбористы именовали Уинстона Черчилля «поджигателем войны», но консерваторы победили, и Черчилль вновь возглавил правительство.

Заместителем премьер-министра и министром иностранных дел в третий раз стал хорошо известный Громыко Энтони Иден. Когда Андрей Андреевич приехал в Лондон, было объявлено, что Иден помолвлен с Клариссой Спенсер Черчилль, племянницей премьер-министра. Через два дня они обвенчались.

Энтони Иден вошел в состав правительства в возрасте тридцати восьми лет и через полгода, в 1935 году, стал самым молодым министром иностранных дел за последние сто пятьдесят лет. Через три года подал в отставку, потому что не соглашался с политикой умиротворения вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини.

В начале Второй мировой, когда Уинстон Черчилль стал премьером, Энтони Иден вновь получил портфель министра иностранных дел. На этом поприще он нашел себя. Осанка и манеры аристократа выгодно выделяли его среди толпы окружавших его энергичных дельцов, невзрачных секретарей профсоюзов, интеллигентов-лейбористов.

В глазах общественного мнения высокий и стройный Энтони Иден ассоциировался с молодостью и ранним успехом. В реальности он преждевременно постарел. Единственное, чего не хватало Идену, – это здоровья. И счастья: его старший сын, служивший в авиации, погиб на войне с Японией…

Громыко:

Иден владел завидным для политического деятеля качеством уметь завязывать беседу, если имелся самый малейший повод. Это его качество было хорошо известно. Я сам убеждался не раз, что оно срабатывало. Иногда мне казалось, что на обворожительную улыбку Идена все присутствовавшие в помещении были готовы ответить взаимностью. Он умел так хорошо пользоваться этим качеством, что его собеседники никогда не замечали нарочитости. Не могу припомнить случая, чтобы Иден и в роли министра иностранных дел, и в роли премьер-министра повышал голос или употреблял некорректные, язвительные выражения. Это противоречило его стилю.

В разгар холодной войны отношения между Москвой и Лондоном тоже сократились до минимума. А работать вполсилы Громыко не привык. «Андрей Андреевич взялся было, оказавшись во временном полубезделье в Лондоне, – вспоминал его заместитель Владимир Семенов, – писать нечто вроде мемуаров – попал под бдительное око, еле выбрался из-под него, получив, кажется, выговор».

Писал Громыко не мемуары. Он же до дипломатии занимался экономической наукой и, получив назначение в Лондон, решил к ней вернуться:

Я стал энергично изучать материалы об Англии. Перечитал много документов, официальных и неофициальных, которые находились в архивах Министерства иностранных дел. Внимательно прочел и записки, незадолго до этого присланные из нашего посольства в Лондоне, а среди них письмо поверенного в делах, в котором давалась характеристика экономического положения Великобритании. В примечаниях к письму указывалось, какие источники использовались при подготовке этого документа. Речь шла об изданных на Британских островах книгах и журналах, из которых были почерпнуты соответствующие цифры.

Нота посла СССР в Великобритании А.А. Громыко министру иностранных дел Великобритании Э. Идену о намерении вручить свои верительные грамоты. 30 июля 1952

[АВП РФ]

Ответная нота Министерства иностранных дел Великобритании послу СССР в Великобритании А.А. Громыко о дате вручения верительных грамот. 1 августа 1952

[АВП РФ]

Я решил выписать названия некоторых книг, чтобы уже на новом месте работы сразу же их приобрести. Перечень названий отдал дипкурьерам, которые ехали вместе со мной в Лондон. По прибытии в посольство воспользовался этим списком и некоторые книги приобрел.

А через несколько месяцев посла срочно вызвали в Москву. Что произошло? Вышинский злорадно сказал Громыко:

– На вас из посольства была послана записка о том, что какие-то секретные материалы вы с нашей диппочтой пересылали в Лондон. Материалы адресованы вам же. Вы, конечно, знаете, в какое ведомство попала записка. Поэтому вам предстоит написать объяснение на имя Сталина.

Громыко все объяснил министру:

По всему чувствовалось, что и сам Вышинский, мерзкий по натуре, понимал гнусность, проявленную автором записки.

Но он мне сказал:

– Объяснение все же предстоит дать.

Присматривали даже за послом, хотя формально ему подчинялись и представительства спецслужб в Лондоне…

В Лондоне Громыко подготовил книгу «Экспорт американского капитала: Из истории экспорта капитала США как орудия экономической и политической экспансии». Книгу он выпустил под псевдонимом Г. Андреев. Она вышла в Издательстве политической литературы в 1957 году тиражом в двадцать тысяч экземпляров.

Будущий министр иностранных дел писал о нарастающей конкуренции США и Великобритании, о вытеснении американским капиталом английского, о противоречиях между империалистическими державами и развивающимися странами, ведущими борьбу за «независимое национальное развитие», что открывает большие возможности для Советского Союза, Китайской Народной Республики и других соцстран в сотрудничестве с освободившимися от уз колониализма странами.

Через несколько лет Издательство социально-экономической литературы выпустило его книгу «Экспансия доллара» более скромным тиражом в пять тысяч экземпляров. Этот труд, пояснил автор, помогает «глубже уяснить методы, применяемые американским империализмом в целях подчинения себе стран – участниц агрессивных блоков западных держав».

Письмо королевы Великобритании Елизаветы II Президиуму ВС СССР в связи с отъездом А.А. Громыко из Лондона. 6 июля 1953

[АВП РФ]

Экспорт капитала представлялся Громыко чем-то ужасным – в то время как его наследники задумались о том, как бы привлечь в Россию иностранные инвестиции, без которых невозможно развитие современной экономики…

В 1956 году Ученый совет Московского университета присвоил Андрею Андреевичу ученую степень доктора экономических наук. Позиции для перехода на научную работу были подготовлены. Но обошлось.

Сталин не забывал о Громыко. Осенью 1952 года Андрею Андреевичу поручили отправиться в Нью-Йорк, чтобы возглавить советскую делегацию на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Громыко сменил министра Вышинского, отозванного в Москву на съезд партии.

Посол Роланд Михайлович Тимербаев вспоминал:

В 1952 г. мне, совсем еще молодому сотруднику советского представительства при ООН, было поручено быть личным помощником Громыко, когда он приехал в Нью-Йорк из Лондона.

Как положено, я сопровождал Громыко на заседания, готовил для него проекты выступлений, справки, исполнял протокольные поручения и т. п. Делегация жила и работала на вилле представительства СССР при ООН в Гленкове, примерно в 50 км от Нью-Йорка. Осень выдалась на редкость душной и влажной.

Андрей Андреевич обычно был в костюме-тройке, непременно в шляпе (ходила ироническая, но вполне дружеская шутка, что он и родился в шляпе) и требовал, чтобы все окна в лимузине, в котором мы выезжали в Гленков и обратно, были наглухо закрыты. Кондиционера в автомобиле не было. Можно себе представить, в какой духоте приходилось ездить. Сидел я, разумеется, рядом с шофером, а Громыко – на заднем сиденье длинного лимузина.

Смерть вождя все изменила – и в стране, и в карьере Громыко.

7 марта 1953 года Вышинского освободили от должности министра иностранных дел «в связи с реорганизацией правительства». Обижать Андрея Януарьевича не хотели. Ему отдали должность, которую когда-то занимал Громыко, утвердили постоянным представителем в Организации Объединенных Наций и – чтобы подчеркнуть его высокий статус – сделали первым заместителем министра.

Выписка из протокола заседания Высшей аттестационной комиссии при Министерстве высшего образования СССР об утверждении А.А. Громыко в ученой степени доктора экономических наук. 10 ноября 1956

[АВП РФ]

Молотов снова стал министром иностранных дел и первым заместителем главы правительства. Надеялся на большее. Подчеркивал, что в партийном руководстве он единственный, кто работал с Лениным. Но на первые роли его не пускали.

Вячеслав Михайлович немедленно отозвал своего любимца Громыко из Лондона. В апреле пятьдесят третьего тот занял прежнюю должность первого заместителя министра.

Борьба с Вышинским, вообще этот мрачный период наложили свой отпечаток на поведение Громыко. Он навсегда запомнил, что внутренняя дипломатия, то есть взаимоотношения с высокопоставленными чиновниками, важнее дипломатии внешней. В разговоре с молодыми дипломатами называл это «первой заповедью».

Андрей Андреевич считал Вышинского самым большим интриганом и, вспоминая это время, говорил:

– Он погубил много людей.

Но тут же, как бы сочувственно, добавлял:

– Но и его жизнь поломала.

С Молотовым ему было проще. После смерти Сталина Вячеслав Михайлович переменился. Исчез страх, и он немного расслабился, старался вести себя мягче, любезнее. Обижался на упреки в сухости и педантизме:

– Это только некоторые представляют меня в виде робота, лишенного человеческих качеств.

Иногда Вячеслав Михайлович даже начинал острить, но видно было, что он это делает скорее по служебной необходимости, чем по велению души.

Его помощник Олег Трояновский рассказывал мне:

– Через месяц после смерти Сталина он меня вызвал и предложил стать его помощником. Сказал, что нам нужно выправлять положение в международных делах. Я увидел, что Вячеслав Михайлович переменился. Он с иностранцами иначе стал разговаривать, более свободно. И даже анекдоты рассказывал. Но я бы не решился их повторить.

Новое советское руководство ни с кем воевать не собиралось и попыталось что-то изменить как внутри страны, так и во внешней политике. 16 марта 1953 года, через две недели после смерти Сталина, новый глава правительства Георгий Маленков вполне искренне призвал Запад к переговорам: «В настоящее время нет таких запутанных или нерешенных вопросов, которые нельзя было бы решить мирными средствами на базе взаимной договоренности заинтересованных стран. Это касается наших отношений со всеми государствами, включая Соединенные Штаты Америки».

В Вашингтоне у Молотова появились достойные партнеры – столь же твердолобые. На встрече с государственным секретарем Джоном Фостером Даллесом Молотов жаловался, что США проводят враждебную политику, окружают Советский Союз кольцом баз. В ответ Даллес пообещал:

– Да мы еще больше баз поставим! Вы же сами говорите, что ваша цель нас разрушить, но уверяю вас, что мы не станем этого ждать сложа руки!

Мышление Джона Даллеса носило на себе печать пуританского воспитания. Прежде чем стать адвокатом, он много лет был миссионером. Успешная политика, с его точки зрения, могла быть основана только на прочных этических принципах. В коммунизме он видел угрозу христианской культуре Запада.

После смерти Сталина советские руководители пришли к выводу, что надо как-то восстанавливать отношения с внешним миром. Молотов в июле 1953 года на пленуме ЦК говорил:

– Поскольку нам не удалось решить определенную задачу лобовым ударом, то следует перейти к другим методам.

Решили, в частности, поладить с Югославией, с которой рассорился Сталин. Руководителя социалистической Югославии Иосипа Броза Тито именовали не иначе как «кровавая собака Тито». 31 июля 1953 года советский посол вручил Тито верительные грамоты. Но Молотов упорно отказывался называть Югославию социалистической страной. По-прежнему считал Тито и его людей «предателями, антимарксистами, перерожденцами, скатившимися в лагерь социал-демократии». Называл Югославию фашистским государством и требовал не посылать туда делегацию, хотя в 1940 году преспокойно съездил в нацистскую Германию и вел переговоры с Адольфом Гитлером и его приспешниками.

В мае 1955 года первый секретарь ЦК Хрущев отправился в Белград. Без министра иностранных дел. Зато его сопровождал главный редактор «Правды» Дмитрий Шепилов, который вскоре сменит Молотова на посту главы МИД. В Белграде договорились о полной нормализации межгосударственных отношений и о «достижении взаимопонимания по партийной линии».

Государственный деятель США Д.Ф. Даллес. 1 января 1959

[ТАСС]

8 июня 1955 года делегация отчитывалась на заседании Президиума ЦК. Молотов упорствовал:

– Считаю неправильным считать, что мы в переговорах с Югославией стояли на позициях марксизма-ленинизма.

Ему резко возразил Микоян:

– После выступления товарища Молотова нельзя так оставлять дело. Есть разногласия в партии, об этом надо сказать пленуму. Неправильно делает товарищ Молотов, отстаивая ошибочные позиции.

Высказались и другие члены Президиума ЦК.

Председатель Совета министров Николай Александрович Булганин:

– Имеем дело с попыткой внести осложнения в работу нашего коллектива. Надо положить этому конец. По существу – это стремление нанести ущерб результатам переговоров, дискредитировать.

Записка А.А. Громыко и П.Н. Кумыкина И.В. Сталину с приложением проекта ноты советского посольства в Белграде МИД Югославии по вопросу погашения задолженности югославского правительства Советскому Союзу по кредитным соглашениям.

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 715. Л. 36, 38]

Н.С. Хрущев выступает на ХХII съезде КПСС. В президиуме: 1-й ряд – К.Е. Ворошилов, Г.И. Воронов, Н.В. Подгорный, Н.М. Шверник, А.И. Микоян. 17–31 октября 1961

[РГАКФД]

Первый заместитель главы правительства Максим Захарович Сабуров:

– В югославском вопросе товарищ Молотов занимает не ленинскую позицию. У товарища Молотова разногласия по Югославии – только предлог. Видно, у него есть несогласие по другим вопросам.

Жестче всех выразился секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов:

– Товарищ Молотов занимает вредную позицию. Итоги переговоров полностью опрокинули его непартийную позицию. Враги понимают результаты переговоров, а товарищ Молотов не понимает.

Хрущев резюмировал:

– Надо записать в решении, что товарищ Молотов имеет свою точку зрения и мы ее осуждаем. Надо на пленуме сказать, что у нас есть разногласия.

На июльском пленуме ЦК 1955 года общими усилиями члены Президиума ЦК подорвали авторитет Молотова и его надежды претендовать на первую роль в партии.

Булганин заявил:

– Молотов – безнадежный начетчик.

Микоян:

– Молотов живет только прошлым и вдохновляется злобой, которая накопилась у него за время этой советско-югославской драки.

Суслов:

– Молотов неправильно, не по-ленински противопоставлял пролетарский интернационализм политике равноправия народов и сделал отсюда неправильные и вредные для нашей политики выводы.

В постановлении пленума записали:

Пленум ЦК осуждает политически неправильную позицию тов. Молотова по югославскому вопросу как не соответствующую интересам Советского государства и социалистического лагеря и не отвечающую принципам ленинской политики.

Позиция тов. Молотова вела к закреплению ненормальных отношений с Югославией и дальнейшему отталкиванию Югославии в империалистический лагерь.

Несмотря на то, что Президиум ЦК в течение длительного времени терпеливо разъяснял тов. Молотову ошибочность его позиции по югославскому вопросу, тов. Молотов упорно продолжал отстаивать эту позицию.

Пленум ЦК считает политически ошибочным выступление на Пленуме ЦК тов. Молотова, который продолжает отстаивать свою неправильную линию по югославскому вопросу, считая, что с Югославией надо нормализовать отношения только по государственной линии как с буржуазным государством.

Андрей Андреевич Громыко понимал, что Молотов, похоже, не задержится в министерском кресле. Владимир Крючков вспоминал собрание партийного актива в МИД. Выступая, первый заместитель министра Громыко резко критиковал Молотова, говорил о необходимости обновления внешней политики. Потом предоставили слово самому Молотову, который очень волновался, но своему первому заместителю не возражал. Видимо, понимал, что тот выступает не по собственной инициативе.

Никите Сергеевичу Хрущеву хотелось показать, что он способен заниматься внешней политикой без подсказок, самостоятельно. Но для этого следовало избавиться от Молотова, который никого не подпускал к внешней политике и спорил даже с первым секретарем ЦК КПСС, чего не позволял себе ни один министр иностранных дел.

Государственный секретарь США Д.Ф. Даллес, премьер-министр Великобритании Э. Иден, председатель СМ СССР Н.А. Булганин, министр иностранных дел СССР В.М. Молотов и министр иностранных дел Франции А. Пине на Женевском совещании глав правительств четырех держав. Июль 1955

[ТАСС]

В следующем году, накануне приезда в Москву югославского руководителя Иосипа Броза Тито, 25 мая 1956 года, на заседании Президиума ЦК вновь возник спор. Хрущев обрушился на Молотова:

– Молотов остался на старых позициях. Неправильно то, что предлагает Молотов. Нас огорчает, что за время после пленума он не изменился.

На следующий день на заседании Президиума ЦК занялись самим Молотовым.

– Он слаб как министр, – резюмировал Никита Сергеевич. – Молотов – аристократ, привык шефствовать, а не работать. Надо освобождать.

Вячеслава Михайловича освободили от должности министра иностранных дел, потому что невозможно было представить, как он станет пожимать руки руководителям югославской делегации. Оскорбительные письма, адресованные Иосипу Брозу Тито в 1948 году, подписали Сталин и Молотов.

Когда Молотов перестал быть министром, даже его любимец Андрей Андреевич Громыко сказал:

– Теперь работать будет легче.

«Имелись в виду не только ставшие иносказательными молотовское упрямство и догматизм, но и его привычка восседать в нетопленых помещениях, – вспоминал известный дипломат Валентин Михайлович Фалин. – Другие в министерстве враз излечивались от заикания, сходного, как утверждали, с дефектами речи бывшего главы дипломатического ведомства».

Андрей Андреевич помнил, что своей карьерой целиком и полностью обязан Молотову. Но чувство благодарности нисколько не помешало ему участвовать в устроенной Хрущевым кампании дискредитации Молотова.

На собрании партийного актива МИД в 1955 году первый заместитель министра Громыко резко критиковал своего начальника, говорил о необходимости обновления внешней политики. Молотов сидел в президиуме, вместе со всеми хлопал оратору и ничуть не обиделся на своего выдвиженца, поскольку сам часто поступал точно так же.

Политическая карьера Вячеслава Михайловича завершилась летом 1957 года, когда «старая гвардия» – Молотов, Маленков, Булганин, Каганович – безуспешно пыталась снять Хрущева с должности первого секретаря ЦК. Никита Сергеевич одержал верх.

Когда Молотова громили на пленуме ЦК в 1957 году, его любимец Громыко поспешил бросить свою горсть земли в политическую могилу Вячеслава Михайловича. На этом знаменитом пленуме Андрей Андреевич даже пытался шутить, чего за ним вообще не водилось. Громыко со всей силой обличал Молотова, Маленкова и Кагановича:

– Эти люди всех нас считают подростками, которые, как говорят, под стол пешком ходят. Верно, многие из нас моложе некоторых участников антипартийной группы. Но согласитесь, что это не наша вина. Если уж и есть чья-либо в этом вина, то, скорее, наших родителей… Товарищи, даже буржуазия не может себе позволить такой роскоши, когда человек, потерявший всякую ценность для государственного руководства, занимает место. Пример: Черчилль. Он неплохо отслужил в интересах колониальной Британской империи, но, когда он потерял ценность, его отправили рисовать пейзажи. Я думаю, что тройку, а может быть, и некоторых из тех, которые блокировались с этой тройкой, нужно тоже отправить рисовать пейзажи.

Запись беседы А.А. Громыко с послом Югославии в СССР Д. Видичем. 15 января 1956

[АВП РФ]

В.М. Молотов, Н.А. Булганин, премьер-министр Франции Э. Фор, премьер-министр Великобритании Э. Иден и министр иностранных дел Великобритании Г. Макмиллан на Женевском совещании глав правительств четырех держав. Июль 1955

[ТАСС]

Зал весело смеялся.

Громыко говорил о том, что именно первый секретарь ЦК Хрущев руководит внешней политикой и все импульсы исходят от него и что он просто «преклоняется перед той огромной работой большой государственной важности», которую проводит Никита Сергеевич.

И напоследок Громыко еще раз прошелся по своему крестному отцу:

– Хорошо, если бы Молотов мысленно отошел в середину зала и посмотрел на себя, говорящего с этой трибуны. Он увидел бы, какая это жалкая картина. Я не буду говорить о замечаниях Молотова; они надерганы в попытке вылить грязь на голову первого секретаря. Но Молотов не замечает, а может быть, сейчас и замечает, что он испачкался этой грязью сам с головы до ног.

2 июня 1956 года «Правда» сообщила, что Президиум Верховного Совета удовлетворил просьбу первого заместителя председателя Совмина Молотова об освобождении его от обязанностей министра иностранных дел.

Громыко рассчитывал стать министром после Молотова. Не сомневался, что заслуживает этой должности и что справится с обязанностями министра лучше кого бы то ни было… Но его ждал неприятный сюрприз. Хрущев прислал на Смоленскую площадь своего тогдашнего любимца, секретаря ЦК Дмитрия Трофимовича Шепилова.

Для Громыко это стало ударом. Его сын, Анатолий Андреевич, рассказывал мне, что в тот день отец, фантастически сдержанный человек, дал волю своим чувствам – взял грабли и пошел убирать двор на даче во Внуково…

Шепилов – один из самых интересных политиков советского времени. У него была яркая, хотя и очень недолгая карьера. Повернись судьба иначе – и не Леонид Ильич Брежнев, а Дмитрий Трофимович Шепилов вполне мог стать главой партии и государства. Между Брежневым и Шепиловым имелось немало общего. Почти ровесники. И Брежнев, и Шепилов вернулись с войны в генеральских погонах, что выгодно отличало их от просидевших всю войну в тылу других руководителей страны.

Молодые и крепкие Брежнев и Шепилов были чуть ли не единственными прилично выглядевшими партийными руководителями. Они сильно выделялись среди неказистых членов Президиума ЦК. И Брежневу, и Шепилову приятная внешность помогла в карьере. Сталину – особенно в старости – нравились красивые, статные, молодые генералы.

За год до своей смерти, в 1952 году, он поручил Шепилову написать учебник политэкономии. Шепилов рассказывал потом, что в тот день вечером – это было воскресенье – он с женой пошел в Театр оперетты. Его отыскали в зрительном зале:

– Товарищ Шепилов, вас срочно к телефону.

Он набрал номер секретариата Сталина. Вождь был в хорошем настроении:

– Говорят, вы в театре? Что-нибудь интересное?

– Да, такая легкая музыкальная комедия, – осторожно ответил Шепилов.

Сталин демонстрировал исключительную любезность:

– Если вы в состоянии оторваться, может быть, приедете?

Шепилов с удовольствием засел за приятную для него работу над учебником. Причем Сталин интересовался, как у него идут дела, внимательно читал одну главу за другой, делал замечания, сам правил текст. Работа над учебником шла в идеальных условиях – в Горках, в двухэтажном особняке на берегу Москвы-реки, который некогда принадлежал Горькому.

В октябре 1953 года Шепилова избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Сталин распорядился включить его в состав депутатов Верховного Совета СССР. На ХIХ съезде ввел в состав ЦК. В октябре 1952 года на совещании по идеологическим вопросам Сталин говорил о плохой работе отдела пропаганды ЦК и редакции «Правды», предложил создать при Президиуме ЦК постоянную комиссию по идеологическим вопросам.

Председателем комиссии назначили Шепилова. Сталин придавал этой должности такое значение, что Шепилову на Старой площади отвели тот самый кабинет на пятом этаже, который считался кабинетом генерального секретаря. Но Сталин им давно не пользовался, потому что перебрался в Кремль. Шепилова сделали и главным редактором «Правды». Он пытался возражать:

– Мне оказана великая честь работать над учебником политической экономии. Вы говорили, какое огромное значение придает партия созданию этого учебника. Мой уход из авторского коллектива может задержать сдачу учебника.

Но Сталин сказал, что Шепилов может и работать над учебником, и редактировать «Правду»:

– Разве быть редактором «Правды» – значит торчать в редакции день и ночь? Это совсем не нужно. Редактор должен обеспечить правильную политическую линию. Задавать тон. Остальное должен делать секретариат редакции.

Шепилов понравился Хрущеву. Они познакомились на фронте, когда 4-ю гвардейскую армию включили в состав фронта, где Никита Сергеевич был членом военного совета. «Шепилов тогда произвел на меня хорошее впечатление, – вспоминал Хрущев. – Он умный человек».

Выступление секретаря ЦК КПСС Д.Т. Шепилова на первом Всесоюзном съезде советских художников. Март 1957

[РГАКФД]

17 апреля 1954 года Хрущев пышно отметил свое шестидесятилетие. Через несколько дней встретил Шепилова, спросил:

– Вы были у меня на именинах?

– Нет, не был.

– Почему?

– А меня никто не приглашал.

– Ну, это, значит, мои хлопцы маху дали.

Никита Сергеевич в июле 1955 года на пленуме ЦК серьезно укрепил позиции Шепилова, сделав его секретарем ЦК. Хрущев приезжал на дачу к Шепилову с женой, обедали вместе. Но чаще забирал его вместе с семьей к себе на все воскресенье. Они с Шепиловым гуляли вдвоем и откровенно говорили и о сталинских преступлениях, и о том, что нужно делать со страной. Хрущев отличал Шепилова, доверял ему. Когда Дмитрий Трофимович обращался за указаниями, отвечал:

– Решайте сами.

Шепилов стал одной из виднейших фигур в десталинизации страны. Увидев своими глазами секретные материалы из архивов госбезопасности, он столь же искренне стал осуждать Сталина, как прежде восхищался им. Именно Шепилов помогал Хрущеву готовить знаменитый доклад ХХ съезду о культе личности Сталина.

Проводя в ЦК совещание по вопросам литературы, Шепилов начал так:

– Я буду выступать не как секретарь ЦК и не как кандидат в члены Президиума, а как рядовой читатель.

Сотрудники аппарата переглянулись: как это понимать? Мы же руководители, а не читатели…

Дмитрий Трофимович либерально относился к людям искусства и разговаривал с ними не командным, а нормальным языком. Он не сомневался в том, что партия имеет право работать с интеллигенцией, но не должна никого давить. В архивах сохранились его выступления перед творческой интеллигенцией. До него выступали с разносными речами, он твердо сказал: имейте в виду, что это не директива ЦК.

В 1957 году Брежнев и Шепилов были уже секретарями ЦК и кандидатами в члены Президиума ЦК. Еще одна ступенька, еще один шаг – и они уже небожители. Оба – не сухари, не аскеты, а жизнелюбы, пользовались успехом у женщин. На этом общее между ними заканчивается, и пути их расходятся.

Брежнев – любитель домино и застолий с обильной выпивкой, свой в компании коллег-партсекретарей. Профессор Шепилов, экономист по профессии, прекрасно разбирался в музыке, театре, литературе. При любом удобном случае Дмитрий Трофимович все бросал и бежал в Большой театр на премьеру. Он написал: «Всю свою сознательную жизнь я испытывал неизъяснимое блаженство при проникновении в волшебный мир музыки. Даже в битвах за Москву, даже в замороженных окопах Сталинграда, в период ночных затиший, после боя старался я поймать на радиоволне захватывающие ум и сердце звуки музыки».

Глава Союза композиторов Тихон Николаевич Хренников, который дружил с Шепиловым, рассказывал мне о его высокой музыкальной культуре, о том, что он ценил и уважал людей искусства и сам прекрасно пел. Дмитрий Трофимович мог пропеть десяток оперных арий и помнил около сотни романсов, с удовольствием пел их до конца жизни. Люди искусства чувствовали в нем родственную душу. Великий тенор Иван Семенович Козловский пел с ним дуэтом.

Проект документа «Основные принципы договора между европейскими государствами о коллективной безопасности в Европе». 17 января 1954

[АВП РФ]

«Высокий, красивый мужчина с гордой посадкой головы, вполне убежденный в своем обаянии, – таким его запомнил драматург Леонид Генрихович Зорин. – Барственная пластика, уверенный взгляд и вся повадка гедониста и женолюба. Среди своих дубовых коллег Шепилов выделялся породистостью и производил впечатление… Думаю, он по-мужски импонировал старым вождям своею статью, к тому же нужен был человек, так сказать, с внешностью и манерами».

Шепилов был и одаренным оратором – тоже большая редкость для советских лидеров послереволюционного периода. Зато Брежнев оказался умелым политиком. В решающую минуту в борьбе за власть он безошибочно встал на сторону победителя. А Шепилов поступил так, как считал справедливым и честным. Остался в сущности наивным человеком, хотя жизнь его уже не раз била.

Один из дипломатов присутствовал на первой коллегии министерства, которую проводил Дмитрий Трофимович Шепилов (Коммерсант-власть. 2001. 10 июля). Новый министр непринужденно рассказывал о своем видении ситуации в мире. Зазвонил аппарат правительственной связи. Министр не спеша снял трубку.

– Да, Михаил Андреевич, еду, – пообещал невидимому собеседнику Шепилов. – Сейчас еду.

Все поняли: вызывает всемогущий член Президиума и секретарь ЦК Суслов. Надо бежать в ЦК. Но министр продолжал так же спокойно говорить. Через некоторое время новый звонок.

– Михаил Андреевич, – весело откликнулся Шепилов, – так я уже уехал!

Шепилов был легким на подъем человеком. Полагал, что министр должен как можно больше ездить по миру и встречаться с иностранными дипломатами. Открытый и не закосневший, умел выслушать собеседника, и если тот говорил что-то разумное, то и согласиться с ним. Иностранные дипломаты увидели, что советской политикой занимается новый человек.

Чувствуя полную поддержку Хрущева, Шепилов вел себя совершенно самостоятельно. Дипломаты обрели министра, не похожего на своих предшественников. Когда Шепилов вылетал в Каир для встречи с президентом Гамалем Абд аль-Насером, его спросили, кому из помощников его сопровождать. Он удивился:

Министр иностранных дел Д.Т. Шепилов приветствует принца Камбоджи Нородома Сианука. Июль 1956

[РГАКФД]

– Зачем людей отрывать от дела? Переводчик найдется в посольстве, а портфель я сам могу носить.

Шепилов – единственный министр иностранных дел, который ни разу ни на кого не накричал. Он не цеплялся к подчиненным, доверял им и без придирок подписывал бумаги, которые ему приносили.

Открытому, веселому Шепилову скучноватый первый зам не понравился. В его секретариате ждали, что Андрея Андреевича вот-вот уберут. Громыко, говорят, уже стал подбирать себе место в Академии наук. Но продолжал трудиться.

Громыко в роли первого зама руководил одновременно и Комитетом информации, о котором вспоминают редко, но это важная структура в послевоенной Москве. 30 мая 1947 года постановлением правительства был учрежден Комитет информации при Совете министров (Комитет № 4), которому надлежало вести и политическую, и военную, и научно-техническую разведку. В состав комитета включили 1-е Главное управление МГБ, Главное разведывательное управление Министерства вооруженных сил, а также разведывательные и информационные структуры ЦК партии, Министерства иностранных дел и Министерства внешней торговли.

Реорганизация стала результатом глубокого недовольства Сталина работой спецслужб; он счел необходимым объединить всю разведку в одной структуре. Но характерно, что возглавил Комитет информации не министр госбезопасности, а министр иностранных дел. Вождь решил, что разведка напрямую должна служить дипломатии. После победы в войне внешняя политика более всего интересовала Сталина.

Однако маршалы и генералы жаловались, что их отрезали от разведывательной информации. Сталин пошел военным навстречу. Главное разведывательное управление вернули в Министерство вооруженных сил. 29 января 1949 года Комитет информации при Совете министров был понижен в статусе и передан Министерству иностранных дел – «для более полного использования информационных возможностей Комитета информации в области политической разведки, а также подчинения политической разведки задачам внешней политики СССР и текущей работе Министерства иностранных дел».

В 1952 году из Комитета информации изъяли все оперативные подразделения. Остались аналитики. Написанные ими доклады и записки направлялись на имя вождя. Копии расписывались членам политбюро. В комитете трудились люди, которые со временем заняли видное место в политическом истеблишменте, – например, будущий посол в ФРГ Валентин Фалин, с явным сожалением писавший в мемуарах, что после смерти Сталина Комитет информации превратился в чисто мидовское подразделение.

Председатель КГБ генерал армии Иван Александрович Серов 3 апреля 1956 года обратился к Громыко как руководителю Комитета информации с предложением забрать себе всю работу по внешнеполитической дезинформации. Он писал, что КГБ, используя свою агентуру, опубликовал на Западе более семисот статей, брошюр и книг, «инспирировал запросы в парламентах» и выступления различных политических деятелей. Но Серов считал, что эта работа «отвлекает от выполнения разведывательных задач». Предложение Серова в Кремле не приняли. Так что они с Громыко продолжали трудиться рука об руку. 23 ноября 1957 года Громыко и Серов обратились в ЦК:

Председатель Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилов вручает А.А. Громыко орден «Знак почета». 1954

[АВП РФ]

Секретно

В связи с поручением ЦК КПСС МИД СССР и КГБ при Совмине СССР представляют проект сообщения ТАСС «К событиям в Иордании», имеющего целью разоблачить происки США, направленные на превращение Иордании в свою военную базу. Учитывая, что напряжение в Иордании в настоящее время начинает спадать и что нет необходимости в более острой реакции, по нашему мнению, можно было бы ограничиться опубликованием официозного информационного сообщения ТАСС с общей оценкой действий американцев в отношении Иордании.

Кроме опубликования сообщения ТАСС было бы целесообразным инспирировать в иностранной печати сообщения о намерениях США превратить Иорданию в свою военную базу.

Проект постановления прилагается.

Просим рассмотреть.

Проект постановления ЦК КПСС

1. Утвердить представленный МИД СССР и КГБ проект статьи «К событиям в Иордании» для опубликования в печати.

2. Поручить КГБ (т. Серов) совместно с МИД СССР (Комитет Информации) организовать публикацию в иностранной печати о происках США, направленных на превращение Иордании в свою военную базу.

Подчиненный Андрею Андреевичу Громыко «маленький» Комитет информации, обосновавшийся в особняке на Гоголевском бульваре, просуществовал до 1958 года, когда, окончательно утратив функции спецслужбы, был преобразован в управление внешнеполитической информации Министерства иностранных дел.

А внутри 1-го Главного управления (внешняя разведка) Комитета госбезопасности в январе 1959 года образовали отдел «Д» – активные мероприятия за рубежом. В конце апреля 1959 года новый председатель КГБ Александр Николаевич Шелепин и министр Громыко обратились в ЦК с просьбой увеличить ассигнования на эту работу. В совместном письме они напомнили членам Президиума ЦК, что прежде финансирование «активных мероприятий» шло за счет бюджета Комитета информации. На пятьдесят девятый год выделили триста тысяч рублей в иностранной валюте. Шелепин и Громыко просили еще полмиллиона…

Шепилов в роли министра иностранных дел положил начало сближению Советского Союза с арабским Востоком. До него арабские режимы считались националистическими, реакционными и даже фашистскими. Дмитрий Трофимович первым разглядел в египетских руководителях союзников в противостоянии Западу. Это была решительная смена идеологических ориентиров: новые арабские режимы нещадно уничтожали коммунистов, друг друга и собственное население, но теперь Москва старательно закрывала на это глаза.

Прежде всего помогали египетскому президенту Насеру. Делились с ним даже секретной разведывательной информацией. 6 апреля 1957 года Громыко и маршал Жуков подписали секретную записку в ЦК:

Н.С. Хрущев, Г.А. Насер и члены их семей. 13–16 мая 1964

[РГАСПИ]

В связи с просьбой Насера срочно информировать его о имеющихся у советских органов разведки данных относительно наличия агрессивных планов Франции и Израиля против Египта и о передвижениях французских войск считаем целесообразным передать ему через нашего посла некоторые данные, которыми располагает Главное разведывательное управление Генерального Штаба Советской Армии.

Проект постановления прилагается. Просим рассмотреть.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Утвердить представленный текст указаний послу СССР в Египте:

Посетите Али Сабри и сообщите ему для Насера, что, по имеющимся у нас данным, французский военный флот действительно выходил 26 марта из порта Тулона в направлении Алжира примерно в том же составе, о котором говорил президент. Однако этот флот не проследовал в восточном направлении, а остался в районе Алжира и отрабатывал задачи боевой подготовки.

По состоянию на 1 апреля с. г. части 10-й французской парашютной дивизии продолжали оставаться в районе Орлеансвиля. Сведений о переброске этой дивизии, а также других частей на остров Кипр не имеется.

Израильская армия в настоящее время находится в состоянии повышенной боевой готовности, и бронетанковые войска получили приказ о пополнении боеприпасов и запасов продовольствия, однако концентрации большого количества войск на границах с Египтом не отмечается.

Скажите Али Сабри, если наши органы будут располагать сведениями, указывающими на то, что против Египта готовится военная агрессия, то они незамедлительно будут доведены до сведения президента.

Исполнение телеграфьте.

Дмитрий Трофимович Шепилов считал, что Советскому Союзу надо подружиться с азиатскими странами, на которые в Москве прежде не обращали внимания. Сталин и Молотов только Америку и Западную Европу считали достойными партнерами.

Шепилов и Громыко в октябре 1956 года подготовили к подписанию декларацию о восстановлении дипломатических отношений с Японией. В октябрьские дни 1956 года в Москву прилетела большая японская делегация. Через одиннадцать лет после окончания Второй мировой только Советский Союз еще не подписал с Японией мирный договор. Мешала территориальная проблема.

После неудачной войны 1904–1905 годов Российская империя уступила Японии южную часть полуострова Сахалин. Во время гражданской войны японские войска высадились на русском Дальнем Востоке и ушли только в 1922-м. А на севере Сахалина японцы оставались еще до 1925 года, пока не подписали двухстороннюю конвенцию.

После победы во Второй мировой Советский Союз вернул себе южную часть Сахалина, утраченную после поражения в войне 1905 года, и Курильские острова, которые Российская империя уступила Японии еще в 1875 году. 2 февраля 1946 года Президиум Верховного Совета СССР своим указом объявил, что «вся земля с ее недрами, лесами и заводами на территории южной части острова Сахалин и Курильских островов является государственной собственностью, то есть всенародным достоянием».

Н.С. Хрущев и президент Египта Насер в президиуме заседания. 1 июня 1958

[ТАСС]

Потерпев поражение, Япония отказалась от всех прав на эти территории. Но претендовала на четыре острова, расположенные рядом с Хоккайдо: Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи (русское название: Малая Курильская гряда, это несколько необитаемых атоллов).

Переговоры шли долго и мучительно. Обещание передать Хабомаи и Шикотан было минимальным условием, при котором в Токио соглашались подписать декларацию о восстановлении отношений. Если бы Москва на это не пошла, переговоры бы прервались. Передачи островов требовали и японские коммунисты – даже в те времена, когда КПСС являлась для них старшим братом.

С руководством компартии Японии встретился секретарь ЦК КПСС Суслов, ведавший отношениями с братскими партиями. Генеральный секретарь ЦК японской компартии Сандзо Носака втолковывал Суслову, что острова, конечно же, принадлежат Японии. Суслов отшутился по-партийному: когда Япония тоже станет социалистической, вопрос об островах отпадет сам собой…

Председатель ЦК Коммунистической партии Японии Сандзо Носака. 1 августа 1958

[ТАСС]

19 октября 1956 года в Москве подписали совместную декларацию. Она прекращала состояние войны между двумя странами и восстанавливала дипломатические отношения. В декларации говорилось: «Союз Советских Социалистических Республик, идя навстречу пожеланиям Японии и учитывая интересы японского государства, соглашается на передачу Японии острова Хабомаи и острова Шикотан с тем, однако, что фактическая передача этих островов Японии будет произведена после заключения Мирного договора между СССР и Японией».

Подписание декларации в октябре 1956 года стало значительным событием прежде всего для Японии. Без согласия Советского Союза Япония не могла вступить в Организацию Объединенных Наций. Такое согласие Москва дала только после подписания декларации.

Декларация 1956 года считалась документом временным – до подписания полноценного договора. Но решить территориальную проблему не удалось. 27 января 1960 года Громыко вызвал к себе японского посла и вручил ему памятную записку, в которой было сказано: поскольку Япония подписала военный договор с США и лишилась самостоятельности, то передача ей островов Хабомаи и Шикотан стала невозможной.

Секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов. Февраль 1948

[ТАСС]

В Японии кампания за возвращение северных территорий приобрела характер общенационального дела. Громыко твердо говорил, что территориального вопроса просто не существует.

В январе 1957 года Шепилов и Громыко получили послание главного редактора «Правды» Павла Алексеевича Сатюкова и его заместителя по международному разделу Георгия Александровича Жукова:

За последнее время усилился поток писем в «Правду», выражающий недовольство обилием протокольной информации, касающейся разного рода приемов, обедов, завтраков, пребывания иностранных гостей, а также информации об экономической помощи СССР другим государствам.

Многие читатели подчеркивают, что публикация подобной информации, тем более в больших размерах, вызывает раздражение у людей, испытывающих материальные трудности, связанные, в частности, с перебоями в снабжении, и порождает в народе кривотолки.

Учитывая это обстоятельство, считаем целесообразным:

1. Сократить до минимума информацию о приемах, завтраках и обедах, резко сократить публикуемые в газетах перечни присутствующих лиц, при публикации речей, произносимых на приемах, исключать фразы вроде «Я предлагаю выпить…», «Я поднимаю свой бокал…» и т. п.

2. Резко сократить публикацию протокольного обмена приветствиями с королями, президентами капиталистических государств и т. п., заменяя их сообщениями о том, что состоялся обмен поздравительными телеграммами, запретить ТАСС публикацию заголовков типа «Его превосходительству господину К.Е. Ворошилову», «Его превосходительству господину Н.А. Булганину», «Его превосходительству господину Д.Т. Шепилову».

3. Обязать ТАСС и редакции газет строже составлять сообщения о пребывании в СССР иностранных гостей, исключая из них ссылки на банкеты, прогулки и т. п. Лучше больше писать о деловых встречах, о посещениях заводов, колхозов, вузов и т. д.

4. Резко сократить публикацию сообщений об экономической помощи другим странам и о благотворительной деятельности Красного Креста, особенно когда речь идет о посылке продовольствия за границу (это относится и к кинохронике, телевидению, которые злоупотребляли, например, кадрами отгрузки сахара, муки и т. п. в Венгрию).

Наряду с этим следовало бы, на наш взгляд, подумать и о сокращении числа приемов и банкетов в честь иностранных гостей и численности их участников. Многие гости, особенно из социалистических стран, часто жалуются на обилие таких парадных встреч, предпочитая им деловые контакты с советскими людьми, а также встречи с коллективами трудящихся – вечера, собрания и т. п.

Министр Шепилов распорядился:

1. Разослать членам Президиума, кандидатам в члены Президиума и секретарям ЦК.

2. Отделу печати и Протокольному отделу.

Раздражающие советских людей подробности светской жизни высших чиновников и дипломатов из прессы исчезли.

Сообщение П.А. Сатюкова и Ю.А. Жукова секретарю ЦК КПСС Д.Т. Шепилову о письмах читателей «Правды», недовольных публикациями в газете «Правда». 16 января 1957

[РГАНИ]

Дмитрий Трофимович был очень любознательным человеком, вызывал специалистов, просил объяснить, что к чему. Быстро схватывал. Но очень глубоко вникать, похоже, не стремился. Вероятно, не собирался задерживаться на этом месте. Но и не предполагал, что его министерская карьера окажется столь короткой. Шепилов проявил самостоятельность, и Хрущев возмутился:

– Ах вот как? Ты хочешь сам определять политику?

Формально Шепилов ушел из МИД в ЦК партии с повышением. В феврале 1957 года на пленуме ЦК его вновь сделали секретарем ЦК по идеологии. В реальности Хрущев затаил на него обиду.

А в октябре 1957 года Молотов, Маленков, Каганович и Булганин решили свергнуть Хрущева. На Президиуме ЦК они предъявили Хрущеву целый список обвинений. И вдруг Шепилов тоже начинает критиковать Хрущева. Не потому, что он поддерживал Молотова и других – ничего общего между ними не было, а по принципиальным соображениям. Шепилов оставался хрущевским человеком, но он искренне высказал свои убеждения. Ему не хватило аппаратной осторожности, умения промолчать, посмотреть, как дело повернется, и потом уже смело присоединяться к победителю.

Шепилов считал, что надо сохранить идею ХХ съезда – ни один из партийных руководителей не должен возвышаться над другими. Он был против зарождающегося культа Хрущева. Никита Сергеевич одолел своих соперников, и на октябрьском пленуме ЦК над ними устроили судилище.

Молотова, Маленкова, Кагановича хватало в чем обвинить – участие в репрессиях, выступления против решений ХХ съезда, за сохранение культа Сталина. Обвинить Шепилова было не в чем. Дмитрий Трофимович сам готовил доклады о развенчании культа личности. С Молотовым, Кагановичем и Булганиным он находился в плохих отношениях. Поэтому на него просто лились потоки брани.

Дмитрий Степанович Полянский, будущий член политбюро, раздраженно говорил:

– Это интеллигентик такого либерального толка, барин, карьерист, он нам разлагает идеологический фронт, засоряет кадры, запутывает дело, двурушничает.

Голос из зала:

– Пижончик.

Письма члена КПСС А.А. Никитина и рабочих завода Почтовый ящик № 55 (г. Вильнюс) об информации, публикующейся в газете «Правда». Январь 1957

[РГАНИ]

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на чрезвычайной сессии Генассамблеи ООН по Ближнему Востоку. 13 августа 1958

[АВП РФ]

Полянский похватил:

– Да, это правильно. Он себя ведет как пижончик и стиляга. Он на каждое заседание приходит в новом, наглаженном костюме. А я так думаю, что кому-кому, а Шепилову на этот пленум можно прийти и в старом, даже мятом костюме.

Хрущев не выдержал, закричал:

– Вы смотрите, Шепилов все время сидит и улыбается.

Молотов и другие были для Никиты Сергеевича просто политическими соперниками. Выступление Шепилова он воспринял как личную обиду. Он считал, что, посмев его критиковать, Дмитрий Трофимович ответил ему черной неблагодарностью.

Как только не поносили Шепилова: сплетник, политическая проститутка, злобный провокатор, фарисей и авантюрист, выскочка, грязный человек, чуть ли не уголовник…

Иван Васильевич Капитонов, первый секретарь Московского обкома, с важным видом вещал:

– Шепилов показал себя политически продажным человеком. Шепилову нужно пройти школу низовой работы, повариться в рабочем котле, тогда можно будет подумать о его принадлежности к партии.

Не зная, как объяснить, почему сняли Шепилова, в ЦК придумали эту знаменитую формулировку – «Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов», хотя в реальности он к этой группе не имел никакого отношения.

Дмитрий Трофимович Шепилов умер 18 августа 1995 года, не дожив двух месяцев до своего девяностолетия. Он не думал о сломанной карьере, об упущенных возможностях. Несчастьем для него стало то, что его оклеветали, обвинив в том, чего он не делал. Слово «примкнувший» его бесконечно обижало. Когда в больнице ему было совсем тяжело, он с горечью говорил:

– Вот я умру, и после меня ничего не останется, кроме фразы «и примкнувший к ним Шепилов». А я никогда ни к кому не примыкал, жил своим умом…

Н.С. Хрущев и В. Ульбрихт во время VI съезда Социалистической единой партии Германии (СЕПГ). Январь 1963

[РГАСПИ]

Труднее всего Громыко приходилось с братскими социалистическими странами, особенно с Китаем. Мао Цзэдун часто ставил Москву в трудное положение. Артиллерия Народно-освободительной армии Китая обстреливала острова, занятые войсками прежнего руководителя Китая Чан Кайши, который, потерпев поражение в гражданской войне, обосновался на острове Тайвань. Острова не были нужны Мао. Но ему нравилось держать весь мир в напряжении. При этом он отдал приказ своим войскам ни в коем случае не стрелять в американцев.

15 марта 1955 года государственный секретарь Джон Фостер Даллес объявил: Соединенные Штаты готовы применить тактическое ядерное оружие в случае нападения коммунистических войск на Тайвань. На следующий день президент Дуайт Эйзенхауэр подтвердил слова своего госсекретаря. В Пекине все поняли. Глава правительства КНР Чжоу Эньлай заявил:

– Китайский народ не намерен воевать с Соединенными Штатами. Китайское правительство желает сесть за стол переговоров с американским правительством, чтобы обсудить вопрос об ослаблении напряженности на Дальнем Востоке, и особенно в районе Тайваня.

Китай прекратил обстрел островов.

Но в августе 1958 года вновь начались артиллерийские обстрелы. Затем последовали авиационные налеты и атаки торпедных катеров. Демонстративно громкие акции носили внутриполитический характер. В Пекине Мао подвергался критике за авантюризм в экономических решениях со стороны более прагматичных руководителей. Ему нужно было мобилизовать Китай на свою поддержку…

Госсекретарь Джон Фостер Даллес знал, как иметь дело с Мао. 4 сентября он заявил, что американские вооруженные силы защитят и Тайвань, и прибрежные острова. 7-й американский флот перебросил на острова подкрепления, доставил артиллерию. Запахло войной. 5 сентября Чжоу Эньлай заявил, что Пекин желает возобновить переговоры с Соединенными Штатами.

В Пекин отправился министр иностранных дел Андрей Громыко.

– Международная напряженность более выгодна нашим странам и менее выгодна империалистам, – сказал Мао Цзэдун советскому министру. – Наша цель – скорее смести империализм. В этом смысле я – милитарист. США могут пойти на авантюру, на развязывание войны против КНР. Но капитулировать мы не намерены. Если США нападут на Китай и применят даже ядерное оружие, китайская армия отступит вглубь страны, чтобы заманить противника в ловушку.

Мао объяснил, что делать Москве:

– Советский Союз не должен давать на начальной стадии войны военный отпор американцам основными своими силами. Лишь затем, когда американские армии окажутся в центральной части Китая, СССР должен их накрыть всеми своими средствами.

И мило осведомился у Андрея Андреевича:

– Когда война закончится, где мы построим столицу социалистического мира?

Из его слов следовало, что в грядущей войне Москва неминуемо сгорит в ядерном пламени. Тем не менее остановить попытались не Китай, а Соединенные Штаты. 7 сентября 1958 года правительство СССР предупредило американского президента: нападение на КНР будет рассматриваться как нападение на Советский Союз, и в случае применения агрессором ядерного оружия он «немедленно получит должный ответ теми же средствами».

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко. 14 августа 1959

[ТАСС]

Мао Цзэдун тут же написал в Москву: «Я от имени всех товарищей – членов Коммунистической партии Китая – выражаю вам сердечную благодарность… Мы глубоко тронуты вашей безграничной верностью принципам».

Но на встрече в Пекине 2 октября 1959 года Хрущев мягко выговаривал китайцам:

– Если уж вы стреляете, то следует брать эти острова. А если вы не считаете необходимым брать острова, то нечего и стрелять. Я не понимаю такой вашей политики. Честно говоря, я думал, что вы возьмете острова, и был огорчен, когда узнал, что вы их не взяли. Это, конечно, ваше дело, но я говорю об этом как союзник… Обстреливать острова, чтобы дразнить кошек, не стоит.

Мао Цзэдун не счел необходимым предупредить Москву о намеченной военной операции. Но при этом требовал солидарности от советского руководства, которое, как он считал, должно автоматически приходить ему на помощь.

Н.С. Хрущев и Мао Цзэдун. 1959

[РГАСПИ]

Хрущев попал в трудное положение. Он разрывался между необходимостью избежать ядерной войны и желанием сохранить важнейшего союзника. Никита Сергеевич оказался актером, играющим роль в пьесе, написанной другими авторами.

Он пытался произвести впечатление на Мао, но не владел тем языком, который Мао воспринимал всерьез. Никита Сергеевич предложил отправить китайских рабочих в Сибирь. Мао отчитал первого секретаря ЦК КПСС: это во времена колониализма Китай рассматривали как резервуар дешевой рабочей силы, поэтому китайцы считают такие предложения обидными…

К облегчению Громыко, отношениями с Китаем, как и с другими социалистическими странами, в основном ведал аппарат ЦК партии, отдел, которым руководил Юрий Владимирович Андропов.

Кстати, Громыко помог карьере будущего генерального секретаря ЦК КПСС.

Сразу после смерти Сталина, 19 марта 1953 года, в аппарате ЦК образовали отдел по связям с иностранными компартиями. Сотрудники отдела следили за деятельностью иностранных компартий, принимали делегации, приезжавшие в Советский Союз, и помогали политэмигрантам, которых в нашей стране было немало.

С марта 1955 года отделом руководил кремлевский долгожитель, выпускник Института красной профессуры и бывший работник Исполкома Коммунистического Интернационала Борис Николаевич Пономарев. При Хрущеве он стал академиком. Борис Николаевич поставил рекорд – заведовал отделом больше тридцати лет, пока Горбачев не проводил его на пенсию.

В начале 1957 года пономаревский отдел решили разделить, чтобы одно подразделение занималось капиталистическими и развивающимися странами, другое – социалистическими. 21 февраля вопрос обсуждался на заседании Президиума ЦК. Решили создать международный отдел ЦК, во главе которого оставили Пономарева, и отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. В газетах его полное название никогда не упоминалось, писали коротко и внушительно – отдел ЦК.

Задачи новой структуры сформулировали так: поддержание тесных контактов с братскими партиями, изучение экономических и социально-политических процессов в соцстранах, разработка планов всестороннего сотрудничества, контроль за всеми советскими ведомствами и организациями «в их сношениях со странами народной демократии» и наблюдение за политической работой с приезжающими в Советский Союз гражданами этих стран.

Кандидатуру руководителя нового отдела подбирал кандидат в члены Президиума ЦК Дмитрий Шепилов, которого Хрущев только что вернул из Министерства иностранных дел на пост секретаря ЦК.

Шепилов предложил Николая Павловича Фирюбина, посла в Югославии. Фирюбин был сравнительно молодым дипломатом. Инженер по образованию, он рано попал на партийную работу и в годы войны служил секретарем Московского горкома по промышленности. Лишился должности в конце 1949 года, когда Сталин устроил большую чистку столичной команды, и оказался на дипломатической работе.

Но Хрущев возвращать Фирюбина на партийную работу не захотел. Секретариату ЦК поручили подобрать другую кандидатуру. Искали опять же среди дипломатов с опытом партийной работы. Через неделю, 26 февраля, Громыко рекомендовал на этот пост посла в Венгрии Юрия Андропова. Возражений не последовало.

Секретарь ЦК КП(б) Карело-Финской ССР, депутат ВС СССР Ю.В. Андропов. 1950

[РГАКФД]

Андропов получил редкую возможность набрать молодых людей, не прошедших школу партийного аппарата. Обычно в аппарат ЦК принимали только со стажем освобожденной партийной работы, то есть бывших секретарей райкомов-горкомов-обкомов. Использовать их на аналитической работе в сфере мировой политики было трудновато. А Юрий Владимирович приглашал людей со стороны – из Министерства иностранных дел, академических институтов и научных журналов.

Осенью 1957 года Громыко оказался вовлечен в сложную интригу, задуманную Хрущевым для того, что избавиться от популярного в стране министра обороны маршала Георгия Константиновича Жукова. 15 августа в постановлении Президиума ЦК записали:

1. Утвердить сроки поездки Маршала Советского Союза Г.К. Жукова в Югославию с 8 по 16 октября и Албанию с 17 по 25 октября 1957 года.

Обязать МИД СССР (т. Громыко) согласовать с Правительствами ФНРЮ и НРА сроки поездки Маршала Советского Союза Г.К. Жукова в соответствии с настоящим решением.

Постановление Президиума ЦК КПСС «О мероприятиях в связи с поездкой Г.К. Жукова в Югославию и Албанию». 15 августа 1957

[РГАНИ]

2. Поручить МИД СССР (т. Громыко) совместно с Министерством обороны (т. Жуковым) согласовать с Правительствами Югославии и Албании программу пребывания т. Жукова в этих странах…

4. Обязать ТАСС (т. Пальгунова) совместно с отделом печати МИД СССР обеспечить освещение в советской печати поездки Маршала Советского Союза Г.К. Жукова в Югославию и Албанию.

Андрей Андреевич и его дипломаты все подготовили. 4 октября министр обороны Жуков вылетел в Севастополь, а оттуда на крейсере «Куйбышев» в сопровождении эсминцев «Блестящий» и «Бывалый» отправился с официальным визитом в Югославию и Албанию.

А в Москве начались события, которые стали сюрпризом для Громыко, как и для многих других. Пока Жуков находился за границей, Президиум ЦК принял постановление «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте». По всей стране проходили партийные собрания, где резко критиковали министра обороны – невиданное дело! Жуков об этом не подозревал, хотя ему доложили, что связь с Москвой внезапно прервалась. Опытный человек, мог бы сообразить, что это означает…

Вместе с министром обороны в Югославию командировали специального корреспондента «Красной звезды». Первые два его репортажа газета опубликовала. А потом помещала только короткие сообщения ТАСС. Жукова сопровождал заместитель начальника ГлавПУРа генерал-полковник Федор Петрович Степченко. Он не понимал, почему главный орган Министерства обороны не освещает визит Жукова, запрашивал Москву. Главный редактор «Красной звезды» Николай Иванович Макеев, получив соответствующие указания, вяло оправдывался:

– В газете не хватает места. Вот, спутник запустили…

Жуков отправил шифротелеграмму в Москву. 14 октября ему сухо и официально ответил Президиум ЦК:

Мы учитывали, что в настоящее время за границей находятся две советских делегации: делегация Верховного Совета СССР в Китайской Народной Республике и военная делегация – в Югославии. При решении вопросов, связанных с порядком опубликования в советской печати материалов об этих двух делегациях, мы исходили из того, что нецелесообразно выдвигать на первый план материалы, связанные с пребыванием советской военной делегации в Югославии. Это могло бы быть превратно истолковано мировой общественностью, а с другой стороны, может быть неправильно воспринято в Китайской Народной Республике. Мы хотели бы, чтобы вы правильно поняли эти наши соображения.

Что касается вашего предложения о том, чтобы до отъезда вашей делегации из Белграда осветить итоги ее пребывания в Югославии, то мы с этим согласны и об этом уже даны соответствующие указания советской печати.

Инстанция.

Удивленный Жуков 15 октября обратился к Хрущеву:

Я отлично понимаю значение Китая и не думаю его теперешнюю роль сравнивать с Югославией. Но если мы хотим полностью привлечь на свою сторону югославский народ, Союз коммунистов, которые искренне стремятся к настоящей дружбе с нами, нам надо уделять больше внимания и уважения югославам, без ущерба для их самолюбия.

Дело ведь не в отдельных руководителях, которые одни по политической незрелости, другие по своему нутру не являются полноценными коммунистами-интернационалистами, дело в народе, в Союзе коммунистов Югославии, которых в интересах боеспособности социализма и борьбы с империализмом надо полностью привлечь на свою сторону.

Если мы будем постоянным своим подчеркиванием напоминать югославам об их неполноценной роли, то из этого ничего хорошего не получится.

Я прошу и Вас также правильно понять мою заботу и тревогу. Мы – великая страна, материальная и духовная база мирового коммунистического и рабочего движения, мы не должны в интересах Китая давать повод малым странам к тому, чтобы они обижались. Я думаю, что не случайно югославы сократили сейчас в печати опубликование материалов о нашем пребывании в Югославии.

Постановление Президиума ЦК КПСС об утверждении текста телеграммы Г.К. Жукову о пребывании советской военной делегации в Югославии. 17 октября 1957

[РГАНИ]

Г.К. Жуков, Н.С. Хрущев и Н.А. Булганин в Крыму. 1955

[РГАСПИ]

В тот же день, когда Жуков вернулся в Москву, маршала лишили должности министра обороны. А на пленуме ЦК, где присутствовал и министр иностранных дел, старательно припоминали ему все грехи.

Маршал Василий Данилович Соколовский, первый заместитель министра обороны и начальник Генерального штаба, связал Громыко с Жуковым:

– Вероятно, Никита Сергеевич помнит один очень неприятный вопрос, который был с Министерством иностранных дел. Ведь, по существу, Жуков и туда начал свои руки запускать. Обсуждался, как вы знаете, в Лондоне вопрос относительно разоружения в Подкомитете. Обсуждался очень долго. Потом соответствующий материал готовился на Ассамблею ООН. Жуков все время настаивал на том, чтобы дать «свободное небо» для американцев над нашей территорией, над нашей страной, то есть допустить положение, которое дало бы американцам соответствующие преимущества с точки зрения разведки. Надо сказать, что американцы не знают наших координат. Карты не сходятся. Они не могут прицельно бомбить наши города. Это совершенно точно доказано и совершенно ясно. Генеральный штаб противился этому делу, настаивал на том, что нельзя этого делать, но, тем не менее, Жуков сбил с толку Громыко и вместе с Громыко представил в ЦК предложения относительно того, чтобы допустить американцев летать над нашей территорией и производить аэрофотосъемки.

Хрущев вступился за министра иностранных дел (что имело большое значение):

– Я хочу уточнить. Громыко не подписал, Жуков один подписал. Громыко возражал.

Маршал Соколовский извиняться перед министром иностранных дел не стал:

– Я привел один пример. Но есть ряд других документов, которые обрабатывались в МИД и Генеральном штабе, и Жуков настаивал, чтобы влиять на Министерство иностранных дел. Министерством иностранных дел руководит ЦК. Зачем же Жукову непосредственно лезть туда?

Андрей Андреевич Громыко был первым карьерным дипломатом, который, поднимаясь по служебной лестнице, стал министром. Максим Максимович Литвинов тоже не сразу получил пост главы ведомства, но он пришел в Наркомат иностранных дел видным большевиком и, разговаривая с членами политбюро, чувствовал себя уверенно. Молотов, Вышинский, Шепилов до МИД занимали высокие и очень высокие посты. Чиновникам в смежных ведомствах приходилось учитывать их немалый аппаратный вес. А Громыко ни дня не провел на партийной работе, аппарат не считал его своим, и особых отношений с первым секретарем ЦК он не имел. Все это ослабляло позиции министра.

Громыко искал опоры. В коридорах власти Андрей Андреевич познакомился и сблизился с Леонидом Ильичом Брежневым, что будет иметь большое значение для карьеры министра.

«Однажды в Барвихе, – вспоминал его заместитель Владимир Семенов, – Громыко пригласил меня погулять, и третьим оказался Л.И. Брежнев. Молодой тогда еще, красивый, имевший успех у женщин (это мне говорили сестры), Леонид Ильич всю дорогу, а мы прошли, наверное, километров шесть, рассказывал о некоторых своих личных переживаниях и работе периода борьбы с группировкой Маленкова, Булганина и других. В его оценках Хрущева проскальзывали скрытые критические нотки, хотя они были вместе тогда. Меня заинтересовал этот горячий и напористый человек, хотя я не представлял себе, конечно, как он развернется впоследствии».

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко. 1 декабря 1960

[ТАСС]

Работы у Громыко все прибавлялось. Советская внешняя политика становилась все более активной. Каждую неделю в Москву приезжал видный иностранный гость. Сам Хрущев часто ездил за границу, и надолго. Каждый визит требовал большой подготовительной работы дипломатов.

С серьезными поручениями Никита Сергеевич командировал за рубеж то своего нового выдвиженца Фрола Романовича Козлова, которого забрал в Москву с поста первого секретаря Ленинградского обкома, то давнего соратника Анастаса Ивановича Микояна, то собственного зятя – главного редактора «Известий» Алексея Ивановича Аджубея.

В апреле 1958 года в Западную Германию отправили первого заместителя главы правительства Микояна. Он начал переговоры с канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром в атакующем стиле. Напомнил о том, что кайзеровская Германия после Октябрьской революции оккупировала значительную часть России и поставила советское правительство в трудное положение.

Н.С. Хрущев и Я. Кадар подписывают совместное советско-венгерское заявление. Стоят слева направо: А.А. Громыко, Ф.Р. Козлов, В.В. Гришин, П.Е. Шелест. 10 апреля 1958

[РГАСПИ]

Аденауэр легко парировал:

– Не забывайте, пожалуйста, что кайзеровская Германия в немалой степени помогла Ленину и его сторонникам прийти к власти, предоставив большевикам немалую сумму – двадцать миллионов марок золотом!

Канцлер не упустил случая напомнить и о секретных военных контактах рейхсвера и Красной армии в двадцатых и начале тридцатых годов, о пакте Молотова – Риббентропа.

После беседы канцлер дал завтрак в честь советской делегации. Министр иностранных дел Генрих фон Брентано доложил канцлеру, что накануне на ужине Микоян выступил с речью, полной нападок на Федеративную Республику. Канцлер сказал Анастасу Ивановичу:

– Послушайте, господин Микоян, я слышал о вашей вчерашней речи. Вам не следует этого делать у меня. Иначе вы вынудите меня отвечать вам очень резко, а я бы хотел этого избежать.

Советская делегация и венгерские руководители на демонстрации. Справа налево: А.А. Громыко, Ф.Р. Козлов, Н.С. Хрущев, Я. Кадар. 10 апреля 1958

[РГАСПИ]

Микоян ответил, что считает свою предстоящую речь очень дружественной.

– Дорогой господин Микоян, – предложил хитрый канцлер, – посмотрите, с какой речью я выступлю.

Конрад Аденауэр, словно в знак особого доверия, прочитал ему выдержки из своего выступления. А потом попросил и Микояна показать его выступление. Микоян, поколебавшись, сунул руку в карман и вытащил текст. Аденауэр внимательно выслушал перевод и попросил вычеркнуть некоторые острые фразы. Анастасу Ивановичу ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Аденауэр знал, что советский гость в юности окончил духовную семинарию в Тифлисе, даже проучился год в Эчмиадзинской духовной академии и едва не был рукоположен в священники. Канцлер поинтересовался у Микояна, отчего тот отказался от такой достойной миссии.

Анастас Иванович ответил, что незадолго до посвящения в сан его охватили величайшие сомнения: он утратил веру в Бога. В этот период душевного смятения ему попала в руки книга Карла Маркса «Капитал». Она явилась для него откровением.

Конрад Аденауэр. 1 января 1966

[ТАСС]

Аденауэр удивленно взглянул на Микояна:

– Я тоже однажды заглядывал в «Капитал», но совершенно не понял его.

– Я и сам понял только со второго раза, – признался Микоян.

Неизвестно, поверил ли Аденауэр, что его собеседник действительно освоил этот серьезнейший научный труд. Судя по тому, что всю свою взрослую жизнь делал и говорил Микоян, Марксовы идеи остались для него тайной за семью печатями. Как и для большинства советских вождей.

Конрад Аденауэр не без юмора описывал, как к нему явился советский посол Андрей Андреевич Смирнов. Исполняя указание министра Громыко, посол передал канцлеру озабоченность советского правительства высказываниями западногерманских генералов о продолжении традиций немецкой армии. Аденауэр ответил, что ему подобные слова немецких генералов неизвестны. Но он, напротив, помнит свой визит в Москву и выстроенный при встрече почетный караул.

– Выправка советских солдат и их подчеркнуто чеканный строевой шаг, по-моему, были вполне в духе прусской и царской традиций, – заметил канцлер. – Вот такого рода традиции как раз и не культивируются в бундесвере.

Тогда советский посол перешел к разговору о том, что в Федеративной Республике появляются тенденциозные публикации и фильмы, искаженно изображающие советскую действительность. Смирнов привел в пример три приключенческих ленты, которые незадолго до того демонстрировались в западногерманских кинотеатрах, – «Врач из Сталинграда», «Тайга», «Шелковые чулки». Аналогичная картина наблюдается и в области литературы, говорил посол: издается много книг, отравляющих атмосферу двухсторонних отношений.

Первый заместитель председателя СМ СССР А.И. Микоян в самолете Ил-18 перед началом визита в Мексику. Ноябрь 1959

[ТАСС]

– Что было бы, если бы Советский Союз стал платить той же монетой? – рассуждал посол. – Ведь материала для этого предостаточно. В советском народе во времена войны и оккупации накопилось столько ненависти, что было бы совсем нетрудно вновь разбудить ее, прибегнув к соответствующим публикациям. Но к чему бы это привело?

Канцлер оказался готов и к такому повороту беседы.

– Иногда происходят очень странные вещи, – задумчиво сказал Аденауэр. – Сегодня утром я получил письмо от одного очень умного человека, который озабочен тем, что в Федеративной Республике показывают слишком много советских фильмов, которые являются пропагандистским материалом в пользу Советской России. А вчера руководитель моего ведомства печати Феликс фон Эккардт принес мне сводку последних нападок советской прессы на Федеративную Республику, хотя я его об этом не просил. Позволю себе передать ее теперь вам, господин посол.

Никита Сергеевич Хрущев исходил из того, что не боги горшки обжигают и любой может справиться с дипломатической миссией. Он не учитывал, что хитрые и опытные советские чиновники имеют дело с очень умелыми партнерами, такими же мастерами демагогии, только более свободными в своих действиях.

Во время переговоров в Москве с канцлером ФРГ Хрущев взорвался:

– Я прежде увижу вас в аду, чем соглашусь с вами по этому вопросу!

Конрад Аденауэр реагировал немедленно:

– Если вы увидите меня в аду, то лишь потому, что первым туда попадете.

После этой перепалки разговор пошел легче…

Никита Хрущев мечтал быть принятым в клуб лидеров великих держав. Ему хотелось, чтобы его уважали не только как главу Советского Союза, но и как деятеля мирового масштаба. Для этого в первую очередь следовало установить контакты с Соединенными Штатами. Но Никита Сергеевич не знал, как подступиться к этой задаче. Казалось, отношения между двумя странами безнадежно испорчены.

Хрущев дал интервью американской газете «Нью-Йорк таймс»: «Если говорить о международной напряженности, то дело, очевидно, сводится в конечном счете к отношениям между двумя странами – между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки… Мы считаем, что если Советский Союз сможет договориться с Соединенными Штатами, то тогда нетрудно будет договориться и с Англией, Францией и другими странами».

Хрущеву меньшие по масштабам и мощи державы не казались достойными партнерами. Правда, он сам не очень верил, что договориться с американцами будет легко:

– Если бы, допустим, встретились наш министр Громыко и ваш секретарь Даллес, то они за сто лет ни до чего не договорились бы, и, может быть, только внуки дождались бы каких-либо результатов от этих переговоров.

П.Е. Шелест, Н.С. Хрущев, А.А. Громыко, Т. Живков и сопровождающие их лица у мавзолея Георгия Димитрова. Май 1962

[РГАСПИ]

Разумеется, дипломаты исполняют волю политического руководства. Если бы она была проявлена, Громыко и Даллес вполне могли бы договориться.

7 октября 1957 года Громыко сообщил в Москву из Нью-Йорка:

Строго секретно, снятие копий воспрещается

В связи с моей беседой с Даллесом напрашиваются следующие выводы:

1. Основной смысл заявления Даллеса в части, касающейся Ближнего и Среднего Востока, сводится к фактическому признанию серьезного провала политики США в отношении Сирии. Отсюда попытки представить отступление, по крайней мере, поскольку речь идет о способах проведения этой политики, как результат какой-то договоренности или, во всяком случае, переговоров с СССР. При создавшемся положении для США выгодно представить дело именно так.

Поскольку это объясняется в первую очередь неудачами в проведении указанной политики, то сам факт, что правительство США пришло к выводу приступить к обмену мнением с Советским правительством по вопросам, относящимся к Ближнему и Среднему Востоку, для нас является политическим плюсом, так как это еще больше подчеркивает указанные неудачи США. Кроме того, США лишний раз тем самым вынуждены признать, что с Советским Союзом нельзя не считаться при рассмотрении вопросов, относящихся к Ближнему и Среднему Востоку, и без него нельзя решать эти вопросы.

Последние замечания Даллеса о желании подумать, о готовности договориться по Ближнему и Среднему Востоку и примирительный тон этих замечаний подтверждают правильность этого основного вывода.

Джон Фостер Даллес не пользовался популярностью – из-за его сухих манер и воинственных взглядов. Мышление госсекретаря носило на себе печать пуританского воспитания. Хмурое выражение лица и замкнутость соответствовали его взглядам и характеру. Даллес считал, что успешная политика может основываться только на прочных религиозно-этических принципах. Он видел в коммунизме угрозу христианству. Такого же мнения придерживался и его брат Аллен, директор ЦРУ.

Даллес балансировал на грани прямого столкновения с Москвой в своем стремлении сдерживать распространение коммунизма в мире. Но готов был вести диалог с профессиональным дипломатом Громыко. Однако же советско-американские отношения нуждались в прорыве на высшем уровне.

Летом 1959 года в Москву приехал тогдашний вице-президент Ричард Никсон. Через десять с лишним лет Никсон вернется в Москву в качестве президента и будет вести плодотворные переговоры с Брежневым. Но это уже будут другой Никсон и другая Москва.

Официальная цель поездки Никсона состояла в том, чтобы открыть 24 июля в парке Сокольники первую американскую выставку. Советская выставка уже прошла в Нью-Йорке. Кроме того, Никсону предстояло пригласить Хрущева в Америку.

Н.С. Хрущев и вице-президент США Р. Никсон во время вручения президенту США Д. Эйзенхауэру копии вымпела, доставленного на Луну советской космической ракетой. 16 сентября 1959

[ТАСС]

Упор на выставке в Сокольниках делался на производстве потребительских товаров в США. Американцы развернули студию цветного телевидения, которого в Советского Союзе еще не видели. Они предлагали устроить в студии живые дискуссии, которые будут в прямом эфире транслироваться по телевизионной сети выставки. Председатель Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами Георгий Жуков (большую часть жизни он проработал в «Правде») доложил в ЦК, что заявил протест американскому представителю: «Я еще раз подчеркнул, что мы считаем абсолютно неприемлемым проведение на выставке и тем более показ по телевидению каких-либо дискуссий».

На книжной выставке изъяли всю «сомнительную» литературу. Самыми неприятными были сведения о доходах американцев, но тут поделать ничего не смогли. Тогда ограничили число тех, кому достанутся билеты, и предписали выделить «специальных людей из числа членов партии, комсомольцев и беспартийного актива для организации критических записей в книге отзывов посетителей, имея в виду критику американского образа жизни».

Ричард Никсон долго готовился к поездке, беседовал со всеми специалистами по Советскому Союзу, изучал личность Хрущева. Встретился с побывавшими в Вашингтоне двумя первыми замами Хрущева в правительстве – Микояном и Козловым.

Попросил он совета и у Джона Фостера Даллеса, который уже был болен раком и знал о своей скорой кончине. Он ничего не мог есть, испытывал такие боли, что засыпал лишь после большой дозы успокоительных. Но днем госсекретарь Даллес наотрез отказывался принимать наркотические препараты, боясь, что они могут повлиять на его умственные способности. Никсону он сказал, что, когда начинается напряженная работа, требующая от него полной сосредоточенности, он не чувствует боли.

Незадолго до смерти Даллес успел совершить большую поездку по Европе. В феврале 1959 года он прилетел в Бонн. Его встретил Конрад Аденауэр, который ужаснулся, увидев государственного секретаря. В машине Даллес признался, что чувствует себя очень плохо, вынужден соблюдать строгую диету и не может поэтому принимать приглашения на официальные банкеты.

Аденауэр все же уговорил Джона Даллеса присутствовать на ужине. Обещал: повар приготовит для него овсяный суп, который подадут так, чтобы никто из присутствующих не заметил, что госсекретаря угощают чем-то особым. Даллес согласился. Овсяный суп ему явно понравился. Сменивший его на посту государственного секретаря Соединенных Штатов Кристиан Гертер, прилетев в Бонн на переговоры, передал канцлеру привет от Даллеса и просьбу поделиться рецептом овсяного супа, которым его угощали в Бонне. Гертер признался, что подумал вначале, будто это шифрованное послание.

Аденауэр послал Даллесу рецепт супа и несколько пакетиков овсянки, так как в Америке ее невозможно было разыскать. Когда в мае 1959 года Аденауэр приехал на похороны бывшего госсекретаря, ему сказали, что овсянка – последнее блюдо, которое Даллес ел перед кончиной.

Когда Даллес скончался, шло совещание министров иностранных дел в Женеве. Все министры отправились на похороны. Громыко ехать не хотел. Хрущев решил, что Андрей Андреевич не прав:

Н.А. Булганин и канцлер ФРГ К. Аденауэр на прогулке. 1955

[РГАКФД]

– Даже приятно поприсутствовать на церемонии похорон своего врага.

Джон Даллес провел последние дни в больнице «Уолтер Рид». Там его и посетил Ричард Никсон. Бывший госсекретарь постоянно сосал кубики льда, чтобы смягчить жжение в горле. Никсон спросил его:

– Что прежде всего я должен постараться довести до сознания Хрущева?

Даллес никогда не спешил с ответом, но на сей раз он задумался дольше обычного:

– Нет нужды убеждать Хрущева в наших добрых намерениях. Он знает, что мы не угрожаем безопасности Советского Союза. Но он должен знать, что мы его понимаем. Хрущев говорит, что он за мирное сосуществование. Он имеет в виду, что восстание против некоммунистического правительства – дело правое и его следует поддерживать, а восстание против коммунистического правительства – дело всегда неправое и его следует подавлять. Таким образом, мирное сосуществование, за которое он выступает, – это мир для коммунистических стран и постоянная внутренняя борьба и конфликты для некоммунистических стран. Нужно дать ему понять, что ему не удастся получить и то и другое.

Никита Сергеевич полагал, что ему-то нет необходимости готовиться к встрече с Никсоном. И рекомендаций у Громыко – как следует строить разговор с вице-президентом США – не просил.

Когда Никсон прилетел в Москву, американским послом в Советском Союзе был Ллуэллин Томпсон. Он в первый раз приехал в Москву еще в 1939 году. Даже в опасные дни осени сорок первого, когда всех дипломатов эвакуировали в Куйбышев, Томпсон оставался в Москве. В 1957 году президент Дуайт Эйзенхауэр назначил его послом. Томпсон являлся, возможно, самым успешным американским представителем в Советском Союзе. Хрущев его ценил, приглашал с семьей к себе на дачу.

Ллуэллин Томпсон увел Никсона в небольшую гостиную рядом со спальней посла на втором этаже и там рассказывал о ситуации в Москве. Контрразведчики гарантировали, что в этой комнате – единственной во всем посольстве! – нет подслушивающих устройств.

Никсон лег спать пораньше, но из-за большой разницы во времени ему не спалось. В половине шестого утра он встал, разбудил своего помощника и вместе с советским охранником, который одновременно исполнял обязанности переводчика и водителя, поехал на Даниловский рынок. Когда вице-президент был мальчиком, он работал в лавке отца и рано утром отправлялся с ним на рынки в Лос-Анджелесе, чтобы к открытию лавки доставить свежие фрукты и овощи. Ему хотелось сравнить впечталения.

Он почти час ходил по рынку. Одна деталь поразила: он увидел две пары весов – одними пользовался продавец, другими покупатель, чтобы перевесить покупку и убедиться, что его не обвесили. Понятие «контрольные весы» ему было незнакомо.

Вице-президент США Р. Никсон прибыл на открытие американской выставки на ВДНХ СССР. 16 июня 1959

[РГАКФД]

Гостя привезли к Хрущеву. Когда американцы вошли, Никита Сергеевич демонстративно рассматривал модель спутника, отправленного на Луну.

«Хрущев, – вспоминал Никсон, – все время оглядывал меня с ног до головы, как портной может оглядывать клиента, чтобы сшить ему костюм, или, скорее, как похоронных дел мастер оглядывает будущего покойника, чтобы подобрать ему гроб».

Хрущев был страшно недоволен тем, что американский конгресс принял резолюцию в поддержку стран, порабощенных Советским Союзом. Стуча кулаком по столу, Никита Сергеевич заявил, что считает это серьезной провокацией. Никсон попытался объяснить, что конгресс не подчиняется исполнительной власти.

– Эта резолюция воняет! – кричал Хрущев, стуча по столу.

Он выражал свои эмоции с помощью непечатных слов, выходящих столь далеко за рамки дипломатического языка, что Олег Александрович Трояновский, его молодой переводчик, густо покраснел и не без колебаний перевел его слова.

Хрущев сам приехал на открытие выставки. Он не уставал спорить и пытался поддеть Никсона:

– Американцы потеряли умение торговать. Вы постарели и не торгуетесь, как раньше. Вам надо влить свежие силы.

– А вам надо иметь товары, чтобы торговать, – нашелся Никсон.

Хрущев заговорил о том, что Советский Союз желает жить в мире, но готов защитить себя в случае войны. Он с улыбкой обещал, что СССР через семь лет достигнет уровня развития Соединенных Штатов:

– Когда мы догоним вас и станем вас обгонять, мы помашем вам рукой. Если вы захотите, мы остановимся и скажем – пожалуйста, догоняйте нас…

Проходили мимо бакалейной лавки. Никсон сказал:

– Может быть, вам будет интересно узнать, что у моего отца была небольшая лавка в Калифорнии и все мальчики в нашей семье, учась в школе, одновременно работали в этой лавке.

Хрущев презрительно отмахнулся:

– Все торговцы – воры!

Никсон хладнокровно ответил:

– Воры бывают везде. Я видел сегодня, как люди перевешивают продукты, купленные в государственном магазине.

Они остановились в павильоне, где были выставлены образцы кухонной техники. Здесь и состоялся знаменитый кухонный спор. Заговорили сначала о достоинствах разных стиральных машин. Никсон решил объяснить, что не только богатые американцы могут купить дом, представленный на выставке.

– Это типичный для Соединенных Штатов дом, – рассказывал вице-президент, – его стоимость четырнадцать тысяч долларов – эти деньги можно выплачивать двадцать пять – тридцать лет. Большинство рабочих могут себе это позволить.

Хрущева ничто не могло смутить. Он, не моргнув глазом, выпалил:

– У нас тоже найдутся рабочие и крестьяне, которые могут выложить четырнадцать тысяч долларов наличными за жилье. Вы думаете, что русские будут поражены этой выставкой? Для того чтобы американец мог купить такой дом, он должен иметь очень много долларов, а у нас достаточно быть гражданином страны. Если у американца нет долларов, его право купить подобный дом превращается в возможность ночевать под мостом.

Никсон возразил:

– Мы не считаем, что эта выставка поразит советский народ, но она заинтересует его точно так же, как ваша выставка заинтересовала нас. Разнообразие, право выбора, тот факт, что дома строят тысячи различных фирм, – вот что важно для нас. Мы не хотим, чтобы какой-то один высокопоставленный государственный чиновник принимал решения и говорил, что мы будем иметь дома одного типа.

Хрущев ответил, что лучше иметь одну модель стиральной машины, чем много разных.

Никсон заметил:

– Не лучше ли сравнивать качества наших стиральных машин, чем мощь наших ракет? Разве не такого соревнования вы хотите?

– Да, мы хотим такого соревнования! – закричал Хрущев. – Это ваши генералы кричат о ракетах, а не о кухонной утвари, это они грозят нам ракетами, это они хорохорятся, что могут стереть нас с лица земли. Но этого мы, конечно, никому не позволим сделать. А тем, кто попытается, мы покажем, как говорят у нас в России, кузькину мать. Мы сильны, мы можем побить вас.

Никсон гнул свою линию:

– По моему мнению, вы сильны, и мы сильны. В некотором отношении вы сильнее нас, а в другом – мы сильнее. Но мне кажется, что в наш век спорить, кто сильнее, – занятие совершенно бесполезное… Для нас спор, кто сильнее, не имеет смысла. Если начнется война, обе наши страны проиграют.

Хрущев стал шутить:

– Четвертый раз мне приходится говорить, и я не узнаю моего друга господина Никсона. Если все американцы с вами согласны, то с кем же тогда мы не согласны? Ведь мы же именно этого и хотим.

Но Никсон не отставал:

– Когда мы садимся за стол переговоров, нельзя требовать, чтобы все было так, как хочет одна сторона. Одна сторона не может предъявлять ультиматум другой.

Хрущеву слова вице-президента не понравились.

– Мне показалось, что вы угрожаете мне. Мы тоже гигантская страна. Если вы будете нам угрожать, мы ответим угрозой на угрозу.

– Я не угрожал вам. Мы никогда не станем прибегать к угрозам, – отвечал Никсон.

– Вы косвенным образом угрожали мне, – возбужденно воскликнул Хрущев. – У вас кое-что есть, и у нас кое-что есть, и к тому же получше вашего! Это вы хотите соревноваться в гонке вооружений.

– Мы прекрасно знаем, что у вас есть. Для меня не имеет существенного значения, чьи ракеты и бомбы лучше.

Спор закончился. Вице-президент положил руку на плечо Хрущеву:

– Боюсь, я плохо выполнил роль хозяина.

Вечером на официальном открытии выставки Никсон заговорил на крайне болезненную для советских лидеров тему – о том, сколько американских семей владеет автомобилями, телевизорами, сколько имеет собственные дома:

– Цифры наглядно свидетельствуют о том, что Соединенные Штаты, крупнейшая в мире капиталистическая страна, подошли, с точки зрения распределения благ и богатств, ближе всего к идеалу всеобщего благосостояния в бесклассовом обществе.

Хрущев подскочил и стал возражать. Но Никсон его остановил:

– Слово предоставлено мне. Теперь моя очередь говорить.

После обмена речами Никсон подвел Хрущева к столу с калифорнийскими винами. Никита Сергеевич предложил выпить «за мир и ликвидацию всех военных баз на чужой территории». Никсон не хотел поднимать тост против собственных вооруженных сил и уточнил:

– Давайте просто выпьем за мир.

Начался спор о военных базах, но кто-то провозгласил тост за долголетие Хрущева. Никсон был рад сменить тему:

– Выпьем за это. Мы можем не соглашаться с вашей политикой, но хотим, чтобы вы были в добром здравии. За то, чтобы вы дожили до ста лет!

Они выпили, но Хрущев решил оставить последнее слово за собой:

– Когда нам будет по девяносто девять лет, мы продолжим обсуждение этих вопросов.

Р. Никсон с супругой Пэт в одном из павильонов ВДНХ. Июль 1959

[РГАКФД]

В такой пикировке Никсон был в своей тарелке и позволил себе довольно рискованное замечание:

– Вы хотите сказать, что в девяносто девять лет вы все еще будете у власти и у вас в стране по-прежнему не будет свободных выборов?

Хрущев пригласил вице-президента на дачу. По словам Никсона, «это было одно из роскошнейших имений, которые мне когда-либо приходилось видеть». Трапезу устроили на лужайке перед дачей. Хрущев рассказывал о том, что неделю назад Советский Союз запустил межконтинентальную баллистическую ракету, которая пролетела семь тысяч километров и отклонилась от цели меньше чем на два километра. Перегнувшись через стол, Никита Сергеевич сказал Никсону, что сообщит ему сейчас нечто секретное:

– У одной из баллистических ракет отказала система отключения двигателей, и ракета пошла мимо цели – дальше, к Аляске. Но, к счастью, упала все-таки не на Аляску, а рухнула в океан.

Он говорил, что Советский Союз располагает достаточным количеством ракет среднего и дальнего радиуса действия, чтобы уничтожить всех противников в Европе и разрушить основные города в Соединенных Штатах. Не сомневался, что его вооруженные силы способны в первый же день войны уничтожить Германию, Францию и Англию. Конечно, Советский Союз тоже понесет потери, заметил первый секретарь ЦК КПСС, но европейские страны просто превратятся в пустыню. Никита Сергеевич вновь и вновь возвращался к разговору о разрушительных возможностях советских ракет, настойчиво повторял, что Советский Союз превосходит Соединенные Штаты по ракетам, а против ракет нет защиты. С веселой улыбкой он пересказал анекдот, придуманный англичанами:

– Пессимист говорит, что для уничтожения Англии достаточно шести атомных бомб, а оптимист утверждает, что понадобится девять или десять.

Никсон пришел к выводу, что Хрущев вовсе не таков, каким хочет казаться. Когда обсуждаются серьезные вопросы, он трезв, холоден и невозмутим. Никсон составил себе и представление о дипломатической тактике советского лидера. Во-первых, Хрущев требует того, на что не имеет права претендовать. Во-вторых, угрожает войной, если не получает требуемого. В-третьих, обвиняет других в том, что они создают угрозу миру, отказываясь принимать его требования. В-четвертых, в уплату за мир получает как минимум половину того, на что без всяких оснований претендовал вначале.

Важнейшие переговоры глава партии и правительства провел без совета с министром иностранных дел, хотя Громыко столько лет проработал в США. И другие партийные руководители смело полагали, что могут обойтись без консультаций с Андреем Андреевичем. В результате московские гости иной раз выглядели весьма экзотически.

С 20 января по 6 февраля 1960 года в Индии и Непале находилась большая советская делегация. В нее входили председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов, секретарь ЦК Екатерина Алексеевна Фурцева и первый заместитель председателя Совета министров Фрол Романович Козлов. 9 февраля, через два дня после возвращения делегации, на Президиуме ЦК обсуждали итоги поездки. В протокол записали ритуальную формулу: «Одобрить работу, проведенную делегацией в составе тт. Ворошилова, Козлова и Фурцевой во время пребывания в Индии и Непале, и считать результаты поездки полезными».

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко во время проводов в Италию на Внуковском аэродроме. 15 февраля 1974

[ТАСС]

На самом деле обсуждение прошло не так гладко. Фрол Козлов, докладывая, сообщил, что по вине Ворошилова были «недоразумения».

Фурцева уточнила:

– Когда вышли из всемирно известного мавзолея Тадж-Махал в индийском городе Агре, недовольный Климент Ефремович плюнул. А индийцы кинохронику выпустили.

Сопровождавший делегацию первый заместитель Громыко Василий Васильевич Кузнецов, терпеливейший человек, пожаловался:

– Товарищ Ворошилов с претензией о себе заявлял, чтобы его больше показывали, обзывал меня подхалимом.

Громыко припомнил все прежние грехи Ворошилова на встречах с иностранными делегациями. Самым ярким примером были слова Климента Ефремовича на переговорах с президентом Италии Джованни Гронки и министром иностранных дел Джузеппе Пеллой. Престарелый маршал, устав от переговоров, предложил итальянцам:

– Давайте кончать базар.

Никита Сергеевич, подводя итоги обсуждения, предложил «считать полезной работу делегации», а относительно маршала заметил с намеком:

А.А. Андреев, С.М. Буденный и К.Е. Ворошилов. 1965

[ТАСС]

– Самолюбие заедает товарища Ворошилова. Надо бы товарищу Ворошилову самому попроситься на отдых.

В мае 1960 года Климента Ефремовича на посту председателя Президиума Верховного Совета сменил Брежнев. И он увидел мир, закрытый почти для всех советских граждан! Леонид Ильич начал ездить за границу, где его принимали как главу государства со всеми почестями. Он улыбался фотокорреспондентам и кинооператорам. Его фотографии появлялись в газетах, его показывали в кинохронике. Он с достоинством принимал иностранные награды. И сам с видимым удовольствием вручал награды, поздравлял, устраивал приемы. Не отказывался от возможности выступить. Произносил речи с подъемом и вдохновением.

Вот Леонид Ильич благоразумно советовался с Громыко и его подчиненными. И взял себе в помощники по международным делам опытного дипломата Андрея Михайловича Александрова-Агентова. Тот служил в посольстве в Швеции, потом возглавлял скандинавский отдел в МИД. Под его началом когда-то стажировался молодой партийный работник Юрий Андропов – перед тем как отправиться на работу за границу.

Леонид Ильич сам позвонил Александрову-Агентову:

– Это Андрей Михайлович? С вами говорит Брежнев. Мне бы очень хотелось поговорить по одному вопросу.

Брежнев сразу взял быка за рога:

– Понимаешь, какое дело: жизнь моя сложилась так, что с малых лет работал в деревне, с юношеских лет – на заводе, а потом – партийные комитеты и на всю войну – армия. Никогда я с этой чертовой внешней политикой дела не имел и совсем в ней не разбираюсь. А теперь вот выбрали президентом, и приходится заграничными делами заниматься. Мне нужен человек, который помог бы войти в курс дела, сориентироваться в наиболее важных вопросах.

Леонид Ильич убедился в высоком профессионализме своего помощника, его надежности, феноменальной работоспособности. Привык даже прилюдно спрашивать его совета. Иногда во время переговоров Брежнев, высказав какое-то предположение, поворачивался к сидящему рядом помощнику и спрашивал:

– Я правильно сказал?

Леонид Ильич доверял ему и даже позволял спорить с собой. Александров-Агентов, если считал, что прав, смело отстаивал свою точку зрения.

А Хрущев министра иностранных дел считал просто чиновником и самостоятельной роли для него не видел.

Громыко был поставлен в весьма невыгодное положение. Скажем, вся подготовительная работа по возведению берлинской стены в 1961 году – а раздел Берлина оказал огромное влияние на ситуацию в Европе – прошла мимо него.

Хрущев обращался к главе ГДР Вальтеру Ульбрихту через советского посла в Берлине Михаила Георгиевича Первухина, недавнего члена Президиума ЦК. Посол тоже писал из Берлина лично Хрущеву и еще долго колебался, отправлять ли копию Громыко, зная, что Никита Сергеевич недолюбливал министра. Юлий Александрович Квицинский вспоминал: «Когда наш посол в ГДР М.Г. Первухин в обстановке крайней секретности выполнял указание Хрущева о закрытии границы в Берлине, между ним и представителем КГБ в ГДР всерьез обсуждался вопрос о том, надо ли вообще информировать министра: кто его знает, может быть, Хрущев не считает необходимым держать его в курсе дела».

Потом посол Первухин все-таки решил поставить министра в известность, чтобы совсем уж не портить отношения с Громыко.

Право послов напрямую обращаться к первому лицу Андрею Андреевичу совсем не нравилось. Но министр иностранных дел ничего не мог поделать, особенно если какой-то посол пользовался доверием высшего руководства. Так произошло с Анатолием Федоровичем Добрыниным, прослужившим послом в Вашингтоне почти четверть века.

Назначение Добрынина сопровождалось драматической историей. Никита Сергеевич не страдал шпиономанией, но иногда ему казалось, что где-то в аппарате засели иностранные разведчики. Читая подготовленные для него обзоры зарубежной прессы, Хрущев с удивлением видел, что американцам точно известны и состав нашей армии, и ее вооружение. Он возмущенно спросил министра обороны маршала Родиона Яковлевича Малиновского:

– Что же это такое? Может, их агенты имеются в нашем Генеральном штабе? Как противник столь быстро узнает все наши новости?

Флегматичный Родион Яковлевич пожал плечами:

– Видимо, тут заслуга американской воздушной разведки и других технических средств.

Такая же подозрительность охватила Хрущева, когда он узнал, что американское посольство в Москве выяснило имя нового советского посла в Вашингтоне раньше, чем оно было официально названо. 8 января 1962 года, рассуждая на Президиуме ЦК о внешней политике и отношениях с американцами, Хрущев вдруг озабоченно заметил, обращаясь к министру иностранных дел:

– Вообще в Министерстве иностранных дел, товарищ Громыко, надо посмотреть. Сейчас страх сталинский снят, и поослабло. Например, через кого узнал Томпсон, что мы выдвигаем послом Добрынина?

Анатолий Добрынин с апреля шестидесятого года заведовал американским отделом и был членом коллегии Министерства иностранных дел. Перед этим он успел два с половиной года поработать в Нью-Йорке заместителем генерального секретаря ООН.

– Томпсон, – продолжал Хрущев, – получил эту информацию доверительно в то время, когда это никому не было объявлено. А это такое дело, что должны единицы знать. Я и вы. Кто же еще знал кроме вас? Через кого это произошло? И мы не можем узнать. Разболтали. Томпсон говорит, что это доверительно было сказано, поэтому не могу назвать имя, чтобы русские не узнали источник, откуда я узнал. Это уже говорит о том, что есть человек, который ему доверительно говорит. Это уже измена, это уже предательство. Кроме того, я считаю, что американцы имеют кого-то в нашей разведке, потому что просачиваются некоторые материалы, довольно близкие к истине. А почему мы можем исключить, что нет таких людей в МИД?

Помощник по международным делам генерального секретаря ЦК КПСС А.М. Александров, заведующий отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран К.В. Русаков, генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и первый секретарь ЦК Коммунистической партии Белоруссии П.М. Машеров. 12–13 мая 1973

[ТАСС]

Посол СССР в США А.Ф. Добрынин и главный маршал авиации К.А. Вершинин на XXIV съезде КПСС. 30 марта – 9 апреля 1971

[РГАКФД]

Министр иностранных дел, естественно, спешил защитить свое ведомство.

– Если нужно, я могу сообщить, что мне известно, – доложил Громыко. – Насчет Добрынина. Кроме меня, когда я уходил в отпуск, знал Кузнецов и сам Добрынин, потому что с ним должны были говорить. Я удивился, потому что оба люди надежные. Было поручение выяснить Семичастному. Я спрашивал Семичастного. Он говорит, что, видимо, кто-то из журналистов на приеме сказал. Я говорил с Добрыниным. Он говорит так: на другой день после заседания Секретариата ЦК мне звонят из Комитета по культурным связям – товарищ Жуков – и поздравляют. Добрынин говорит – я ничего не знаю. А потом Романовский узнал, видимо, он был на заседании Секретариата ЦК.

Упомянутый министром Владимир Ефимович Семичастный служил председателем КГБ. Сергей Каллистратович Романовский – заместителем председателя Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами.

– Сведения просочились до заседания Секретариата, – напомнил Леонид Федорович Ильичев, секретарь ЦК по идеологии.

– Томпсон сказал, что его информирует надежный источник, – уточнил Козлов, – и просил не разглашать. Если положим, что кто-то из Секретариата ЦК? Но здесь не может быть такой человек, который постоянно связан с Томпсоном и его информировал. Это исключается, значит, это предположение неправильно.

– Сведения просочились до заседания Секретариата, а не после, – стоял на своем Ильичев.

– Томпсон своим сказал – вы заранее не объявляйте, так как источник разоблачите. Значит, источник, скорее, в МИДе, – продолжал собственное расследование Козлов.

– Мне Добрынин назвал Романовского, – упрямо отстаивал непричастность своего ведомства министр иностранных дел Громыко, – мне, говорит, из комитета позвонили.

– Это очень показательно, – раздраженно заметил Хрущев. – Это надо Жукова спросить, откуда он знает. Информация может быть и от Жукова.

Георгий Жуков, работавший в «Правде», при Хрущеве возглавил Государственный комитет по культурным связям с зарубежными странами.

– Там есть американские агенты, – мрачно заметил Ильичев, – которые в Америке работали.

– Не надо отгораживаться, что это в МИД, – стоял на своем Никита Сергеевич, – там и смотрите. Я бы считал, что надо сейчас придумать какую-то провокацию, разработать и испытать ряд людей на этой провокации. Взять и подбросить какую-то мысль тому агенту, на которого мы думаем, а он проинформирует. Одним словом, надо поработать. Это уже вопрос разведки, контрразведки.

Посол СССР в США А.Ф. Добрынин и президент США Р. Никсон в Розовом саду Белого дома. 1970-е

[РГАКФД]

Но, к чести Хрущева, такие вспышки шпиономании случались у него редко. Трудное продовольственное положение в стране беспокоило Никиту Сергеевича больше, чем американская агентура.

А новый советский посол отправился за океан. Долетел до Нью-Йорка. Там сел на поезд до Вашингтона. Анатолий Федорович Добрынин оказался в одном вагоне с главным шпионом страны – руководителем Центрального разведывательного управления Алленом Даллесом, который не только вошел в историю, но и запечатлен советским кинематографом. «Когда мы выходили из вагона в Вашингтоне, – не без удовольствия вспоминал Добрынин, – нас встречала большая группа корреспондентов. Я думал, что встречают Даллеса. Судя по всему, так думал и сам Даллес. Оказалось, однако, что встречали не его, а нового посла СССР в США. Даллес был заметно разочарован».

Анатолий Добрынин поставил рекорд: проработал послом в Вашингтоне почти четверть века – при нем сменились шесть президентов Соединенных Штатов.

Хрущев. 1960-е

[РГАСПИ]

Джон и Роберт Кеннеди. 1961

[ТАСС]

23 октября Кеннеди установил вокруг Кубы карантинную зону и предупредил, что американский военный флот получил приказ останавливать и досматривать все суда, идущие с грузом на Кубу, дабы не допустить поставку на остров наступательного оружия.

Опасная ситуация возникла утром 24 октября, когда советские суда подошли к карантинной зоне. Первоначальный приказ из Москвы советским капитанам гласил: прорываться. «Я почувствовал, – писал потом министр юстиции Роберт Кеннеди, – что мы стоим на краю пропасти и обратного пути нет… Президент Кеннеди уже утратил контроль над развитием событий».

В самый последний момент Хрущев приказал судам развернуться. Если бы они попытались прорваться к Кубе, американские боевые корабли открыли бы огонь. И как бы тогда повели себя Хрущев и Кеннеди? В тот же день Кеннеди получил гневное послание от Хрущева: «Вы, господин президент, бросили нам вызов. По какому праву Вы это сделали? Вы, господин президент, объявляете не карантин, а выдвигаете ультиматум и угрожаете, что если мы не будем подчиняться Вашим требованиям, то Вы примените силу. Нет, господин президент, я не могу с этим согласиться!.. Действия США в отношении Кубы – это прямой разбой, это, если хотите, безумие вырождающегося империализма…»

Маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский. Май 1965

[РГАКФД]

25 октября в США провели учебную атомную тревогу. Стратегические дальние бомбардировщики Б-52 с ядерным оружием на борту, сменяясь, постоянно находились в воздухе, готовые через Арктику лететь к советским границам. Ситуация стала очень напряженной. Президент Кеннеди, опасаясь, что у кого-то из военных не выдержат нервы, приказал снять взрыватели с ядерного оружия. Приказ применить ядерное оружие будет исходить только из Белого дома, предупредил своих военных президент.

Постепенно до Хрущева дошло, какую кашу он заварил. Никита Сергеевич попал в ловушку, которую сам себе поставил. Что делать, если Соединенные Штаты нанесут удар по Кубе? Ответить ядерным ударом по Америке? То есть начать глобальную ядерную войну? «Создалась такая нервозная обстановка, что и Президиум ЦК, и Совет министров перешли на круглосуточный режим работы, – рассказывал Семичастный. – И у нас в КГБ три-четыре дня окна по ночам не гасли. Резидентуры по всему миру занимались только этим. В последние дни, когда все на волоске висело, телеграммы отправляли в эфир, не шифруя, потому что шифровать да расшифровывать времени не было. Потеря часов и минут могла закончиться сумасшедшей войной».

Отправив ракеты на Кубу, Хрущев не просчитал возможные варианты развития событий. Теперь получалось, что есть один выход – отступить, вернуть ракеты. А чтобы это не выглядело полной капитуляцией, получить у американцев что-нибудь взамен. Но о терзаниях Хрущева в Вашингтоне ничего не знали.

Кризис подтвердил готовность Джона Кеннеди управлять страной. В момент сложнейшего кризиса он придерживался рациональной линии, не позволяя эмоциям взять верх. Он создал условия для своих помощников, которые могли говорить открыто без страха быть наказанным.

Самым большим «голубем» оказался министр обороны Роберт Макнамара. Он говорил на совещаниях, что русские уже обладают межконтинентальными баллистическими ракетами, которые способны долететь до территории Соединенных Штатов. Поэтому установка советских ракет на Кубе принципиально ничего не меняет, просто Хрущев получает возможность нанести удар на несколько минут быстрее. Макнамара, по сути, советовал президенту вообще ничего не предпринимать. Но для Кеннеди появление ракет на Кубе было смертельным вызовом. Его политические противники не простили бы ему, если бы он не сумел заставить Хрущева убрать ракеты. Боялись, что ракеты рано или поздно попадут в руки Фиделя Кастро, который не остановится ни перед чем, чтобы запустить их в сторону ненавистной Америки. Да и Хрущев решит, что ему все можно.

А Никите Сергеевичу нужно было официальное заверение со стороны Кеннеди, что он отказывается от попыток нанести удар по Кубе. Этого будет достаточно для того, чтобы убрать ядерное оружие. 26 октября Хрущев передал Кеннеди новое послание, свидетельствовавшее о его готовности найти компромисс. Но американцы даже не успели на него ответить. События следующего дня перечеркнули примирительный тон Хрущева.

27 октября развернутая на Кубе ракетная дивизия уже была готова нанести удар по территории США двадцатью четырьмя ракетами. Вашингтон они точно могли уничтожить. Теперь любой пустяк мог привести к войне.

Военно-воздушное командование США продолжало облеты советской территории. Самолеты выполняли рутинные задания – брали пробы воздуха на большой высоте, чтобы следить за ходом советских ядерных испытаний. Поскольку они держались более чем в ста километрах от советского воздушного пространства, полеты не приостановили. Но в тот день у У-2, взлетевшего с Аляски, вышла из строя навигационная система. Пилот сорок минут находился над Чукоткой, не подозревая об этом. Когда он понял, что произошло, то радировал в панике:

– Я потерялся. Видимо, я над Сибирью. Ради бога, скажите, как мне вернуться!

С авиабазы в западной части Аляски ему на выручку взлетел перехватчик F-102А. Таким образом, над советской территорией оказались уже два нарушителя. Им на перехват вылетели МиГи.

Когда об этом узнал министр обороны Макнамара, у него не выдержали нервы:

– Это же война с Советским Союзом!

Более сдержанный президент Кеннеди хмыкнул и произнес свою знаменитую фразу:

– Всегда найдется сукин сын, способный испортить все дело.

Поскольку авиация на Аляске находилась в высокой степени боевой готовности, американские самолеты несли на борту ракеты «Фалькон» с ядерными боеголовками. Решение о применении ядерного оружия имел право принять сам пилот.

У заблудившегося самолета У-2 кончалось топливо, он стал снижаться, но, к счастью для всех, над Беринговым проливом его увидел перехватчик и увел за собой потерявшего ориентацию пилота. Они покинули советское воздушное пространство раньше, чем подоспели МиГи. Министр обороны Макнамара запретил полеты. Однако приказ не успел вовремя достичь Аляски, и следующий У-2 был уже в воздухе. Его вовремя вернули. Опасность состояла в том, что в Москве могли расценить разведывательные полеты как прелюдию к американской ядерной атаке.

Ситуация уже явно выходила из-под контроля Хрущева и Кеннеди.

Фидель Кастро жаждал решительной схватки. После появления советского ядерного оружия на острове он решил, что должен поставить американцев на место. Он требовал сбивать американские самолеты. Кубинские зенитчики стреляли, но не попадали. Зато дивизион зенитно-ракетных комплексов С-75 «Десна» двумя ракетами сбил американский самолет-разведчик. Летчик погиб. Об этом министр обороны Малиновский доложил Хрущеву. Тот спросил:

Фотография корреспондента ТАСС В. Соболева «Свобода или смерть!». 1962

[ТАСС]

– Кто отдал приказ?

– Сами решили, – ответил Малиновский. – Товарищ Кастро приказал сбивать вражеские самолеты.

Наверное, в этот момент Хрущев осознал, что мир семимильными шагами движется к войне. Генералы сами, без приказа втянутся в боевые действия.

Довольный Фидель Кастро позвонил генералу Плиеву и поблагодарил советских ракетчиков. Обломки самолета собрали и увезли в Гавану, в музей. Мысль о том, что вслед за этим может начаться война, Кастро не пугала.

Хрущев распорядился без его личного разрешения больше не стрелять по американским самолетам. Американцы, разумеется, не знали о его приказе. Они исходили из обратного: русские уже пустили в ход оружие.

В Вашингтоне этот день запомнился как «черная суббота». Президент Кеннеди отправил своего брата к советскому послу Добрынину сказать: «Если вы не ликвидируете свои базы на Кубе, то мы сделаем это за вас».

Министерство обороны США представило президенту план удара по позициям советских ракет на Кубе. «Мы ожидали, – вспоминал Роберт Кеннеди, – что во вторник начнется война».

Хрущев представлялся человеком неуравновешенным, неспособным справиться с эмоциями, но это поверхностное впечатление. Его бывший помощник по международным делам Олег Трояновский считал, что Хрущев почти всегда держал себя в руках, а если выходил из себя, то это было актерство. Понимая, что мир находится на грани войны и надо спешить, Хрущев передал Кеннеди новое послание по открытому радио. Никита Сергеевич обещал вывести ракеты с Кубы, но просил в ответ убрать американские ракеты из Турции. Кеннеди легко согласился.

Американские ракеты были размещены в Турции при Эйзенхауэре. Эти ракеты на жидком топливе – ненадежные, неточные и очень уязвимые – уже устарели. Они потеряли свое значение после того, как США обзавелись ракетами на твердом топливе. Когда Кеннеди стал президентом, он сам сказал, что ракеты из Турции надо убрать. Но Государственный департамент уговорил его отложить этот вопрос, чтобы не раздражать турок, которые считали американские ракеты гарантией безопасности.

В начале 1962 года Кеннеди еще раз сказал государственному секретарю Дину Раску, чтобы тот начал переговоры с турками о выводе ракет. Раск не спешил выполнить его указание. И тем самым дал Хрущеву прекрасную возможность заключить сделку. 27 октября Кеннеди получил послание от Хрущева, в котором говорилось: «Мы вывезем наши ракеты с Кубы, если вы вывезете свои из Турции… Советский Союз даст торжественное обязательство не вторгаться в Турцию и не вмешиваться в ее внутренние дела; США должны дать такое же обязательство в отношении Кубы». Кеннеди велел ответить Москве, что уберет «Юпитеры» из Турции.

28 октября Хрущев сообщил американцам, что приказал демонтировать ракеты и вернуть их домой. Все кончилось. Кризис миновал. В нашей стране многие вообще даже и не узнали о том, что произошло.

Я спрашивал председателя КГБ Семичастного:

– Вы сами думали тогда, что война может начаться?

– Думал. У меня такое положение было, что я видел: все может быть. Имейте в виду – холодная война иногда доходила до такой точки кипения, что страшно становилось.

Фидель Кастро испытал чудовищное разочарование, когда узнал, что ракеты с острова уберут. По существу, на этом его дружба с Советским Союзом закончилась. Впоследствии он рассматривал Москву как дойную корову, которую надо использовать во имя продолжения кубинской революции.

В Кремле это понимали.

Заседание Президиума ЦК 16 ноября 1962 года: «О позиции Кастро – неразумная, крикливая».

Заседание Президиума ЦК 3 декабря: «Малиновский, Косыгин: Кубинцы – ненадежные союзники».

На следующий год, 7 июня 1963 года, Хрущев на Президиуме ЦК рассказал о беседах с Фиделем Кастро:

Я говорю:

– Вот вы хотите металлургический завод построить, мы можем построить, но что будет стоить у вас тонна чугуна? У вас нет коксующихся углей. Где будете уголь брать? У нас? 11 тысяч километров будете уголь возить. Так что же у вас будет стоить тонна чугуна?

Он не знает. Когда строят, так надо знать, какую прибыль получите. Какую цель вы ставите? Опираясь на свои силы, построить оборонную промышленность?

– Нет, – говорит.

– А что?

– Нам банки нужны для консервов.

Веселое оживление в зале.

В сентябре 1963 года начались трудности с хлебом. В Николаеве, на Украине, хлеб вовсе исчез из магазинов. А в николаевском порту в этот момент отгружали хлеб для Кубы. В городе началось недовольство. Портовые грузчики вовсе отказались работать. И что же? На погрузку поставили воинские подразделения. Суда на Кубу ушли вовремя – не хотели Кастро обижать.

Вся эта история имела неприятные последствия для главного действующего лица – Хрущева. Карибский кризис подточил единоличную власть Никиты Сергеевича. Товарищи по партийному руководству увидели его растерянным, увидели, как он признал свою ошибку и отступил.

Вручение Ф. Кастро ордена Ленина. Присутствуют высшие партийные и советские деятели, в том числе Н.В. Подгорный, К.Ф. Катушев, П.Е. Шелест, Б.Н. Пономарев, Д.С. Полянский, Ю.В. Андропов, А.П. Кириленко, М.А. Суслов, Л.И. Брежнев, А.А. Громыко, А.Н. Косыгин. 27 июня 1972

[РГАСПИ]

Николай Григорьевич Егорычев, который был первым секретарем Московского горкома, рассказывал мне, что в один из тех октябрьских дней сидел в кабинете Фрола Романовича Козлова, тогда уже второго человека в партии. Козлову позвонил кто-то из военных с вопросом:

– Американцы подошли к нашему судну, хотят досмотреть. Как быть?

– Разрешить! А что еще? Мы же дали согласие.

– Но там же наше оружие! Оно секретное.

– Ну и что! Пусть смотрят. Мы же действительно уходим.

Козлов повесил трубку и доверительно сказал Егорычеву:

– Ну, наш дед-то совсем расквасился. Очень он перепугался!

Если бы позиции Хрущева не ослабли, осторожный Козлов ни за что не позволил бы себе выразиться о первом секретаре ЦК столь пренебрежительно. Правда, сам Никита Сергеевич пытался делать вид, будто ничего особенного не случилось. Через два года, в октябре шестьдесят четвертого, товарищи по Президиуму ЦК припомнят ему и Карибский кризис.

Встреча президента США Дж. Кеннеди с членами советской делегации на ХVI сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 25 сентября 1961

[АВП РФ]

В Москве не подозревали, что американские военные тоже винили собственного президента в слабости. Командующий стратегической авиацией генерал Куртис Лемэй говорил Кеннеди:

– Это самое крупное поражение в нашей истории, господин президент. Мы должны ударить по Кубе.

Хрущев умел начинать кризисы, но не знал, как их разрешить. Результатом его политики явилась огромная растрата ресурсов безо всякой стратегической компенсации.

«Что ж Хрущев? – писал знаменитый режиссер Михаил Ильич Ромм, лауреат пяти Сталинских премий. – Что-то было в нем очень человечное и даже приятное. Но вот в качестве хозяина страны он был, пожалуй, чересчур широк. Эдак, пожалуй, ведь и разорить целую Россию можно. В какой-то момент отказали у него все тормоза, все решительно. Такая у него свобода наступила, такое отсутствие каких бы то ни было стеснений, что, очевидно, это состояние стало опасным…»

Советские военные получили компенсацию за отступление с Кубы: началось ускоренное развитие ядерного потенциала с задачей – догнать и перегнать Америку. В ноябре 1962 года Громыко говорил в министерстве:

– Необходим был шок, чтобы Соединенные Штаты почувствовали запах ядерной войны.

Его заместитель Василий Васильевич Кузнецов сказал своему партнеру на переговорах американцу Джону Макклою:

– Вы, американцы, никогда больше не сможете поступить с нами подобным образом.

Тем не менее из Карибского кризиса были извлечены уроки. Выступая в Американском университете в Вашингтоне, Джон Кеннеди заговорил о необходимости сотрудничать с коммунистическими странами, призвал к созданию системы контроля над гонкой вооружений и объявил односторонний мораторий на надземные ядерные испытания. В Советском Союзе провели серию взрывов и объявили о моратории на ядерные испытания. Мораторий объявили и Англия, и Соединенные Штаты.

Громыко и его дипломаты приступили к переговорам о полном запрещении испытаний. Но не договорились из-за разногласий относительно системы контроля. Ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты на самом деле не хотели полностью отказываться от испытаний. Ядерщики в обеих странах разрабатывали новые взрывные устройства для разделяющихся головных частей индивидуального наведения, их следовало проверить. Поэтому от моратория отказались.

Но и в Советском Союзе, и в Соединенных Штатах постепенно переходили на подземные взрывы, потому что атмосферные пробы после каждого испытания в воздухе позволяли довольно точно устанавливать характеристики новых взрывных устройств. Так что от взрывов в воздухе вполне можно было отказаться. Когда Джон Кеннеди 10 июня 1963 года предложил запретить испытания в трех сферах – в атмосфере, в космосе и под водой, это всех устроило.

Через полтора месяца министры иностранных дел Советского Союза (Андрей Громыко), Великобритании (лорд Хьюм) и государственный секретарь США (Дин Раск) подписали первое соглашение о запрете ядерных испытаний.

Выступая в Американском университете, президент Кеннеди призвал американцев пересмотреть отношение к холодной войне. Он хотел смягчить тональность взаимных обвинений.

Беседа А.А. Громыко с президентом США Дж. Кеннеди в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке. 1963

[АВП РФ]

Вскоре последовало еще одно важное событие – Советский Союз впервые закупил в Соединенных Штатах зерно и согласился, чтобы его доставили американские суда. С одной стороны, это говорило о плохом урожае – в шестьдесят третьем году с прилавков исчезли мясо, гречка, белый хлеб, кондитерские изделия; с другой, свидетельствовало об определенном уровне доверия между США и СССР.

Возможно, Хрущев и Кеннеди были готовы продолжить сближение, но 22 ноября 1963 года в 14.32 телетайпы информационных агентств сообщили, что президент Соединенных Штатов Америки Джон Фицджеральд Кеннеди скончался в больнице в городе Даллас. В него стреляли, ранение оказалось смертельным.

– Трудная у вас, дипломатов, работа. Я бы сроду не смог стать дипломатом.

Мазуров заметил:

– Смог бы, если бы партия приказала.

Подгорный отмахнулся:

– Нет, не смог бы, у меня нет данных для такой работы.

Мазуров не отступал:

– А вот Епишев был у тебя секретарем обкома, а поехал послом в Югославию.

Подгорный искренне удивился:

– Э, скажешь тоже, Епишев – так то ж культурный человек.

Подгорный, напористый, самоуверенный и недалекий, к Брежневу относился покровительственно, держался с ним на равных, возможно, видел себя на первых ролях. Брежнева это злило. Должность Подгорного являлась декоративной, но он опирался на Украину, где еще недавно работал первым секретарем, на влиятельное украинское руководство и на выходцев с Украины, которых немало сидело в Москве на ключевых постах. Избавиться от Подгорного Брежневу долго не удавалось. Сначала Леонид Ильич сменил руководство на Украине, поставив в Киеве своих людей, а потом их руками снял Подгорного с должности прямо на пленуме ЦК. Для Николая Викторовича это было как гром среди ясного неба.

Председатель Совета министров Косыгин поначалу всерьез претендовал на ведущую роль во внешней политике. Он охотно ездил за границу и принимал иностранных гостей. В политических вопросах был крайне консервативен. В мире решили, что надо иметь дело именно с Косыгиным, он в Москве старший. К нему на прием просились послы, ему адресовали свои послания руководители других государств, его воспринимали как наследника Хрущева на посту главы правительства.

Председатель Президиума ВС СССР Н.В. Подгорный принимает парламентскую делегацию Великобритании во главе с К. Хьюзом. 25 апреля 1977

[ТАСС]

Председатель СМ СССР А.Н. Косыгин беседует с генеральным директором ТАСС Л.М. Замятиным в Банкетном зале Кремлевского Дворца съездов. Июнь 1969

[РГАКФД]

Крупных противоречий между Брежневым и Косыгиным не существовало. Но и разногласия по непринципиальным вопросам перерастали в неприязненный спор. Глава правительства вынужден был подчиняться, но всякий раз замыкался в себе. Леонид Ильич любил жизнь во всех ее проявлениях и не понимал суховатого и аскетичного Алексея Николаевича.

Отношения между Громыко и Косыгиным не сложились. «Как бы основательно Косыгин ни понимал экономические проблемы, – писал Громыко, который защитил диссертацию и стал доктором экономических наук, – он все же на практике шел по тому же пути застоя. Каких-либо глубоких положительных мыслей, направленных на преодоление пагубных явлений в экономике страны, он не высказывал».

В январе 1966 года в Ташкенте Косыгин пытался сблизить позиции президента Пакистана Айюб-Хана и премьер-министра Индии Лала Бахадура Шастри. Две страны бесконечно воевали между собой. Советский Союз желал играть роль посредника.

Председатель СМ СССР А.Н. Косыгин, премьер-министр Швеции У. Пальме, заместитель председателя Совета министров СССР В.А. Кириллин, министр без портфеля Швеции К. Лидбум и министр иностранных дел СССР А.А. Громыко во время встречи в Кремле. Июнь 1970

[ТАСС]

В Ташкенте находился и Громыко, рассказывал Виктор Суходрев. Пора ехать на переговоры. Вдруг Громыко вспомнил, что оставил в комнате папку, наверное, в первый и последний раз в жизни. Министр попросил Косыгина минуту подождать и побежал за папкой. Но Косыгин преспокойно сел в машину и уехал. Появляется Громыко, а его никто не ждет, и он не знает, что делать… В результате министру пришлось ехать на «Волге» вместе с переводчиками. Косыгин посмотрел на Громыко с нескрываемым ехидством:

– Ну что? Папку забыл? Все секреты небось разгласил…

Громыко не смел отвечать тем же, пока не стал членом политбюро. Но сделал все, чтобы отодвинуть главу правительства от внешней политики. Знал, что Брежневу не нравится внешнеполитическая активность Косыгина.

Заместитель заведующего международным отделом ЦК Карен Нерсесович Брутенц находился в Волынском-1, на бывшей даче Сталина. Работали над докладом для Брежнева. Звонок по вертушке – Брежнев потребовал Михаила Васильевича Зимянина, нового главного редактора «Правды». Когда тот взял трубку, Леонид Ильич ему недовольно выговорил за излишнее внимание газеты к внешнеполитической деятельности Косыгина:

– Зачем сообщение о ташкентской встрече дали на первой полосе?

А ведь Косыгин с помощью Громыко выполнял важнейшую миссию – мирил Индию с Пакистаном. Удалось добиться успеха, была подписана Ташкентская декларация. Но, к несчастью, в эту же ночь индийский премьер-министр умер.

Секретарь ЦК компартии Узбекистана Рафик Нишанович Нишанов вспоминал:

Когда мы с Шастри обменивались рукопожатиями, меня тронуло: какая у него маленькая, сухонькая ладонь. Сам индийский премьер был невысокого роста, щуплый, но выглядел очень энергично и бодро. Вегетарианец, ел только овощи. После подписания декларации прием по высшему разряду – изысканная еда, роскошная посуда – взятые из запасников столовые сервизы эмира Бухарского. Душевно распрощались до утра. А глубокой ночью звонок: «Шастри скоропостижно умер». Как выяснилось, лег спать и внезапно почувствовал себя плохо. Что-то с сердцем…

Нужно было браться за организацию траурных мер. Я ощущал себя настолько опустошенным в тот бесконечный январский день, что, когда самолет с телом Шастри взлетел, меня стала бить дрожь.

Дочь Косыгина Людмила Алексеевна с сочувствием произнесла:

– Рафик Нишанович, да вы просто синего цвета. Немедленно выпейте сто граммов коньяка.

Через четыре года Рафика Нишанова переведут на дипломатическую работу. Громыко отправит его послом на Цейлон (ныне Шри-Ланка), где под его руководством начнет карьеру будущий министр иностранных дел России Сергей Викторович Лавров. Пройдут годы, и министра Лаврова сравнят с Громыко. Он ответит, что ему лестно подобное сравнение «с великим дипломатом советской эпохи»…

Всего труднее Громыко было заниматься социалистическими и развивающимися странами, поскольку ими ведали соответствующие отделы ЦК. Дипломатам приходилось согласовывать со Старой площадью каждый шаг.

В 1965 году пролилась кровь в Индонезии. Первый президент страны Сукарно, лидер движения за независимость, противник империализма и капитализма, считал, что западная демократия Индонезии не подходит. Ему нравилась идея «управляемой демократии». Он распустил в марте 1960 года парламент и сам стал назначать депутатов. В июле 1962 года Сукарно провозгласили пожизненным президентом. Он предпочитал называть себя отцом нации.

Президент Сукарно рассорился с западными странами. Зато укрепил связи с Китаем и после поездки в Москву получал советскую военную помощь. Компартия Индонезии стала мощной политической силой. Сукарно ввел коммунистов в правительство.

В Соединенных Штатах Индонезия воспринималась как часть коммунистического лагеря. В ЦРУ делали все, чтобы подорвать власть Сукарно. На него было совершено несколько покушений. Сотрудники американской разведки пытались поднять восстание против Сукарно. Но индонезийские войска подавили восстание.

И Пекин пытался изменить судьбу Индонезии. В сентябре 1963 года глава китайского правительства Чжоу Эньлай доставил руководителя компартии Индонезии Айдита (компартия насчитывала несколько миллионов человек) на встречу с руководителем Северного Вьетнама Хо Ши Мином и вождями лаосских коммунистов. Они поделились опытом партизанской войны. Похоже, китайцы подтолкнули Айдита к попытке захвата власти. Коммунисты считали, что армия окажется на их стороне, надо только избавиться от генералов.

В ночь на 30 сентября 1965 года главнокомандующий армией и еще пять генералов были убиты солдатами батальона президентской гвардии. Осталось невыясненным, кто и зачем это сделал. Считается, что крайне левые пытались взять власть в стране. Командование армией принял на себя генерал Сухарто. Военные сразу заявили, что это компартия по указанию Советского Союза и Китая пытается совершить государственный переворот.

Визит делегации Лаоса в СССР. Член Постоянного бюро ЦК Патриотической партии Лаоса Нухак Фумсаван и секретарь ЦК КПСС Д.Ф. Устинов во время встречи на аэродроме. 5 июля 1972

[ТАСС]

Президент сам выдвинул генерала на первые роли.

– Я, президент и верховный главнокомандующий, – сказал Сукарно, – назначаю генерал-майора Сухарто командующим войсками по восстановлению безопасности и порядка.

В стране началась вакханалия насилия. Коммунистов хватали и расстреливали. Военные залили страну кровью. Считается, что без суда и следствия убили полмиллиона человек и еще полтора миллиона посадили. Президент спохватился слишком поздно. Пытался вернуть власть, но опоздал. Компартия, которая его поддерживала, перестала существовать, а военные вышли из повиновения. Генерал Сухарто сам стал президентом, а своего предшественника Сукарно держал под домашним арестом до самой его смерти…

27 ноября 1965 года осторожный Громыко обратился во Внешнеполитическую комиссию ЦК КПСС, которой руководил член политбюро и секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов:

Представляю на рассмотрение Внешнеполитической комиссии проект телеграммы послу СССР в Индонезии, подготовленный с учетом обмена мнениями на заседании Президиума ЦК КПСС.

Проект телеграммы послу СССР в Индонезии с сопроводительной запиской А.А. Громыко во Внешнеполитическую комиссию ЦК КПСС. 27 ноября 1965

[РГАНИ]

Возникает вопрос, какие дополнительные шаги необходимо предпринять с нашей стороны, чтобы оказать влияние на обстановку в Индонезии в нужном нам направлении.

В Москве обратили внимание на то, что Сукарно по определенным причинам не проявляет готовности встретиться с Вами. По линии военных контакты осуществляются лишь на уровне военных специалистов.

В связи с этим не следует ли Вам, сославшись на то, что Вы имеете поручение побеседовать с президентом, снова попытаться использовать какие-то возможности для того, чтобы встретиться с Сукарно? Если, по Вашему мнению, рассчитывать на встречу с Сукарно сейчас нельзя, то не следовало ли бы направить в адрес Сукарно послание от имени советских руководителей?

Может быть, в сложившихся условиях было бы целесообразно послать в Индонезию представителей от Комитета по экономическим связям и от военных, которые занимаются поставками оружия в Индонезию, формально для обсуждения вопросов поставок военного имущества, а фактически для изложения соответствующим индонезийским руководителям взглядов Советского правительства относительно развития советско-индонезийского сотрудничества и совместной борьбы против империализма, колониализма и неоколониализма. Но в этом случае надо знать, будут ли эти представители приняты в Индонезии и смогут ли они встретиться с Сукарно.

Вам необходимо обдумать все эти вопросы, посоветоваться с нашими военными товарищами и сообщить свои соображения в Центр. С учетом этого будет решаться вопрос о наших дальнейших мероприятиях в отношении Индонезии.

Само собой разумеется, очень важно получить от Вас предложения, опирающиеся на последнюю информацию об обстановке в Индонезии. Необходимо при этом иметь в виду, насколько прочны позиции Сукарно, как складывается соотношение сил между Сукарно и военными и вообще каковы перспективы развития обстановки в Индонезии хотя бы на ближайшее время.

Громыко хотел на всякий случай переложить ответственность на Суслова. Но опытный Михаил Андреевич счел вопрос мелковатым. На записке Громыко резолюция: «В архив. Тов. Суслов М.А. ознакомился. Решения ЦК КПСС по этому вопросу не требуется. Документ в папку Внешнеполитической комиссии ЦК КПСС».

Договор о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела. 27 января 1967

[АВП РФ]

Маршал Советского Союза А.А. Гречко на борту теплохода «Армения» по пути следования в Египет. Май 1964

[РГАКФД]

Главе правительства Косыгину (не Громыко!) в июне 1967 года поручили встретиться с американским президентом Линдоном Джонсоном. После шестидневной войны на Ближнем Востоке, когда Израиль разгромил арабские армии, по требованию Советского Союза созвали чрезвычайную сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Короткая война изменила судьбу всего региона. Арабо-израильский конфликт едва не выплеснулся за пределы Ближнего Востока. Он вполне мог превратиться в мировую войну и закончиться обменом ракетно-ядерными ударами.

В последние дни мая 1967 года в Москве побывал военный министр Египта генерал Шамс эд-Дин Бадран. Провожая его в аэропорту, новый министр обороны маршал Андрей Антонович Гречко, балагур и весельчак, поднимая уже не первую рюмку, произнес прощальный тост:

– Если Израиль на вас нападет и американцы его поддержат, то мы вступим в войну на вашей стороне.

Гречко уверенно говорил египтянам:

– Ваша армия способна успешно решить любую задачу на данном театре военных действий.

Египетские военные не сомневались, что слышат официальную позицию руководства страны. Но маршал Гречко только-только занял кресло министра, не был силен в политике и поручения произносить такие речи не имел. Возможно, его предшественник, осторожный и спокойный по характеру маршал Малиновский, иначе разговаривал бы с египтянами, которые в эти решающие дни приехали в Москву за помощью и советом.

А напряженность на Ближнем Востоке нарастала с каждым днем. Назревала новая война. Громыко уже не вспоминал о том, что он когда-то говорил с трибуны Организации Объединенных Наций в защиту еврейского государства. Ближневосточная политика Москвы полностью переменилась. В его выступлении на сессии Генеральной Ассамблеи в октябре 1957 года звучала угроза, немыслимая в отношениях с другими странами, даже с теми, которые именовались в Москве «империалистическими»:

– Израиль мало задумывается над тем, как мыслится его дальнейшее развитие, да и само существование его как государства… Создается впечатление, что Израиль рубит сук, на котором он сидит.

25 ноября 1959 года министр иностранных дел Громыко доложил в ЦК: «Израильский премьер-министр Бен-Гурион 17 ноября с. г. заявил совпослу в Тель-Авиве, что он желал бы посетить Советский Союз и иметь встречу с руководителями Советского правительства. По словам Бен-Гуриона, в беседах в Москве он хотел бы разъяснить цели и задачи Израиля и добиться лучшего понимания». Громыко предложил отказать израильскому премьер-министру: «Такой визит мог бы быть неправильно понят в арабских и африканских странах и внес бы сомнения в искренность наших отношений с ними. МИД СССР считает целесообразным поручить совпослу в Израиле при встрече с Бен-Гурионом на одном из приемов дать отрицательный ответ на его обращение по поводу посещения им Советского Союза». Предложение министра было принято.

Ни премьер-министр, ни министр иностранных дел Израиля не смогли посетить Москву, и ни один советский руководитель не приезжал в Тель-Авив. Советские вожди в принципе не хотели вести переговоры с руководителями Израиля, хотя встречались с президентами и премьер-министрами западных стран, которых клеймили империалистами, реваншистами и поджигателями войны. Для советских руководителей Израиль словно перестал существовать. Принимать в расчет его интересы в Москве не собирались. Еврейское государство было хорошо только тем, что представители ненавидевших его арабских стран приезжали за оружием и кредитами в Москву…

Но от встреч во время проведения генеральных ассамблей ООН Громыко отказаться не мог. 10 октября 1963 года Андрей Андреевич докладывал из Нью-Йорка о беседе с министром иностранных дел Израиля:

Сегодня принял Голду Меир по ее просьбе.

Меир выразила надежду, что улучшение международной обстановки благоприятно отразится на положении на Ближнем Востоке, где, дескать, сохраняется угроза войны, поскольку арабские страны, особенно ОАР, отвергают предложения Израиля о переговорах и накапливают оружие, покупая его, в частности, у СССР. Израиль готов, мол, к разоружению на Ближнем Востоке под международным или же обоюдным контролем заинтересованных сторон или же к заключению пакта о ненападении. Меир заметила, что СССР может повлиять на арабов в целях мирного урегулирования спора с Израилем, например, выступив с соответствующим заявлением в ООН при обсуждении вопроса об арабских беженцах.

Мною был дан соответствующий ответ Меир и, между прочим, указано, что СССР только приветствовал бы улучшение отношений между Израилем и арабскими странами, но он не может вмешиваться в конкретные вопросы отношений между ними и выступать в роли посредника.

Меир напомнила о беседах советского посла с премьер-министром Израиля, в которых последний высказывался за улучшение советско-израильских отношений.

Сказал, что у нас сложились с Израилем нормальные корректные отношения, хотя их и нельзя считать теплыми. Однако мы не можем не учитывать общее недружественное, а подчас и враждебное настроение в Израиле в отношении Советского Союза, которое проявляется и в выступлениях израильской печати, что, по-видимому, отражает мнение руководства Израиля. В Израиле не любят СССР, потому что наше государство социалистическое, но это неубедительная причина для плохого отношения к нам. Все страны должны иметь мирные и хорошие отношения между собой, независимо от существующей в них системы.

Меир заявила, что правительство Израиля радо тому, что начали развиваться культурные отношения с СССР. Израиль хотел бы восстановить и торговые отношения, которые прекратились после суэцких событий, но предложения Израиля об этом остаются без ответа.

Ответил, что у Советского Союза нет политических соображений, которые препятствовали бы развитию торговли с другими странами. Отсутствие широкой торговли с Израилем объясняется экономической нецелесообразностью.

Арабские страны не смирились с появлением в Палестине Израиля. Руководители Египта и Сирии говорили о необходимости его уничтожить, для этого и накапливали оружие. За год до шестидневной войны заместитель председателя Совета министров Игнатий Трофимович Новиков побывал в Каире. Новиков был соратником Брежнева еще по Днепропетровску. Египетский президент Гамаль Абд аль-Насер доверительно сказал высокому советскому гостю:

– Война арабов с Израилем неизбежна. Дело идет о выборе момента.

Насер намеревался стать вождем не только арабов, но и всего мусульманского мира и на платформе борьбы с общим врагом пытался объединить все арабские страны в единое государство под своим руководством.

В феврале 1958 года Сирия и Египет образовали Объединенную Арабскую Республику. Насер провозгласил, что в новое государство могут вступить все арабские страны. Однако желающих не нашлось. Управлять Сирией он отправил маршала Хакима Абд аль-Амера. Сирийцам не понравилось, что ими командуют из Каира. В сентябре 1961 года сирийские офицеры совершили переворот, который закончился выходом Сирии из Объединенной Арабской Республики. Отказ сирийцев от объединения с Египтом нанес сильнейший удар по политике и престижу Насера. Но пока он был жив, Египет назывался Объединенной Арабской Республикой. Насер не мог признаться ни себе, ни другим в провале своей идеи.

К середине шестидесятых Израиль достиг экономического благополучия. Никогда еще израильтяне не жили так хорошо, и думать о войне не хотелось. Потом наступил период экономических трудностей, с которыми правительство Леви Эшкола справиться не могло. Так что меньше всего Израиль желал войны. Арабским же властителям казалось, что он ослаб и превратился в легкую добычу.

31 октября 1966 года Громыко доложил в ЦК:

Секретно

Премьер-министр Израиля Эшкол через посла СССР в Тель-Авиве обратился с просьбой к Советскому правительству оказать возможное влияние на сирийское правительство с целью ликвидации напряженности на сирийско-израильской границе и предотвращения вооруженного конфликта между Израилем и Сирией. При этом Эшкол всю ответственность за обострение обстановки в районе сирийско-израильской границы пытался возложить на правительство Сирии, отрицая наличие агрессивных намерений у Израиля в отношении Сирийской Арабской Республики.

Эшкол заявил, что для обсуждения создавшегося положения, а также вопросов советско-израильских отношений он готов в любое время и в любом месте встретиться с руководителями Советского Союза…

МИД СССР полагал бы целесообразным дать ответ на это обращение премьер-министра Израиля Эшкола в форме устного заявления послу Израиля в Москве. В этом заявлении следовало бы отклонить попытки израильского правительства снять с себя ответственность за создавшееся положение на сирийско-израильской границе, а также оказать дополнительное воздействие на израильское правительство в целях подрыва влияния в нем экстремистских элементов.

Прошу рассмотреть.

В мае 1967 года в Москву приехал будущий президент Египта, а тогда председатель Национального собрания Анвар аль-Садат. Он остановился в гостинице «Советская». 13 мая его посетил Громыко вместе со своим заместителем Семеновым.

В записи беседы говорится:

Недавно, сказал Громыко, мы сделали серьезное представление властям Израиля в связи с последними событиями на границе с Сирией…

А. Садат сказал, что сирийцы любят выступать с резкими заявлениями в адрес Израиля. Однако, по его мнению, тот, кто действительно хочет уничтожить Израиль, должен меньше говорить, а больше делать. Со своей стороны, продолжал Садат, мы готовы оказать Сирии любую помощь. Сирийцы обратились к нам с просьбой, чтобы наши истребители действовали против самолетов Израиля. Мы ответили, что готовы предоставить Сирии самолеты и летчиков, но наши самолеты не могут действовать против Израиля с территории ОАР. Видимо, сказал А. Садат, сирийцы боятся нашего присутствия в Сирии.

А. Громыко сказал, что разделяет мнение А. Садата о том, что заявления Израилю должны быть трезвыми, ибо в противном случае это может перерасти просто в ругань. Однако, сказал А. Громыко, принципиально позиция Сирии является правильной и направлена против Израиля. Мы открыто и в доверительном порядке говорили сирийцам о том, что СССР поддерживает позицию Сирии. Сказал еще раз Садату, что Советский Союз сделал серьезное предупреждение Израилю, так как свою поддержку Сирии мы рассматриваем как поддержку и ОАР.

Президент Египта Насер распорядился удалить миротворческие войска ООН с Синайского полуострова и из сектора Газа. Солдаты в голубых касках находились на разделительной линии между египетскими и израильскими войсками, установленной после предыдущей войны 1956 года. Само их присутствие играло сдерживающую роль. Уход войск ООН означал, что исчезает буфер, разделявший две враждующие армии.

Утром 16 мая 1967 года начальник Генерального штаба египетской армии генерал-полковник Махмуд Фавзи обратился к индийскому генералу Индару Джиту Рикхи, командующему Чрезвычайными вооруженными силами ООН на Ближнем Востоке: «Я дал указание вооруженным силам быть готовыми к ведению боевых действий против Израиля, если он предпримет агрессию против любой арабской страны. Наши войска уже сосредоточены на наших границах на территории Синайского полуострова. Для обеспечения безопасности сил ООН, находящихся вдоль наших границ, я прошу Вас отдать приказ о немедленном выводе всех войск. Сообщите мне о выполнении этого требования». Генеральный секретарь ООН, опытный дипломат У Тан, исполнил требование египтян и распорядился убрать войска, хотя не мог не понимать, что это опасный шаг, который грозит новой войной.

Президент ОАР Г. Насер. 24 августа 1968

[ТАСС]

Западные державы потребовали созвать Совет Безопасности ООН для обсуждения ситуации на Ближнем Востоке. Но в Москве не собирались мешать египтянам и сирийцам. Советский посол в Каире получил указание посетить Насера и изложить ему позицию Москвы. «Правительство СССР, – говорилось в шифровке, подписанной министром иностранных дел Громыко, – считает оправданным требование правительства Объединенной Арабской Республики о выводе войск ООН из района Газы и Синайского полуострова. Такое требование является бесспорным правом Объединенной Арабской Республики. Мы считаем эту меру сильным шагом, который произвел соответствующее положительное действие».

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко беседует с генеральным секретарем ООН У Таном во время встречи в аэропорту. 28 июля 1964

[РГАКФД]

Место Громыко в Совете Безопасности ООН занимал Николай Трофимович Федоренко, выпускник Московского института востоковедения, известный синолог. Он переводил беседы Сталина с Мао Цзэдуном, что весьма способствовало его карьере в Министерстве иностранных дел. Величественный Федоренко никогда не расставался с трубкой и выражался по-восточному замысловато. Громыко это, видимо, раздражало, и со временем Федоренко придется уйти из министерства. Как члена-корреспондента Академии наук и автора работ о китайской и японской культуре его назначат главным редактором популярного тогда журнала «Иностранная литература».

Николай Федоренко получил в Нью-Йорке срочную телеграмму от Громыко:

Вам необходимо установить тесный контакт с делегациями ОАР и Сирии и согласовать с ними все свои действия. Если представители ОАР и Сирии будут по-прежнему возражать против рассмотрения вопроса о положении на Ближнем Востоке в Совете Безопасности, Вам следует поддерживать их…

Л.И. Брежнев, генеральный секретарь ООН У Тан и первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов. 12 февраля 1968

[ТАСС]

В случае, если будут предприняты попытки в той или иной форме осудить позицию ОАР и решение генерального секретаря о выводе войск ООН с Ближнего Востока, Вам следует поддержать позицию ОАР и решение У Тана, аргументируя это тем, что ОАР как суверенное государство имеет безусловное право потребовать немедленного вывода войск ООН с ее территории…

Если представители ОАР и Сирии выскажут пожелание, чтобы Советский Союз применил право вето, Вам следует это сделать, чтобы не допустить решения, осуждающего арабские государства.

Советская дипломатия и не заметила, как в определенном смысле утратила самостоятельность в ближневосточных делах. Она, скорее, обслуживала интересы Египта и Сирии. Дипломаты даже не решались выразить сомнение, когда в Каире и Дамаске совершали гибельные для себя шаги.

16 мая начальник Генштаба египетской армии Фавзи отдал приказ о приведении всех вооруженных сил страны в боевую готовность. Советский посол в Каире Дмитрий Петрович Пожидаев телеграфировал в Москву: «В настоящее время соединения египетской армии перешли Суэцкий канал и заняли исходные позиции для наступления, которое начнется немедленно в случае, если Израиль нападет на Сирию… Министр обороны Египта Бадран просит о поставке нескольких самолетов типа МИГ-21 и “Сухой-7”, а также определенного количества противозенитных пушек и пулеметов, радиоаппаратуры и другого военного оборудования… Эта боевая техника нужна уже сейчас».

17 мая правительство Египта приступило к мобилизации резервистов.

26 мая президент Насер выступал перед руководителями Всеарабской федерации профсоюзов:

– Если разразится война, она будет тотальной. Мы будем вести войну на уничтожение Израиля. Мы готовы к этой войне и уверены в победе.

Председатель Организации освобождения Палестины Ахмед Шукейри заявил, что когда арабы разгромят Израиль, то уцелевшим евреям позволят вернуться в те страны, откуда они приехали. И с ухмылкой садиста добавил:

– Но мне кажется, что никто не уцелеет.

Израильский министр иностранных дел Абба Эбан прилетел в Вашингтон. Но министр обороны Соединенных Штатов Роберт Макнамара дал понять, что не желает втягиваться в арабо-израильский конфликт. Он был полностью поглощен вьетнамской войной, которая так дорого обошлась стране и сломала его блистательную карьеру. Израильского министра приняли в Белом доме. Президент Линдон Джонсон вспоминал: «Очень медленно я сказал израильскому министру: “Израиль не останется в одиночестве, если только не пожелает действовать в одиночку”. Министр молчал, и я повторил эту фразу еще раз».

Американский президент объявил, что вводит эмбарго на поставки всех видов оружия в страны Ближнего Востока. Фактически это было направлено против Израиля. Египет и Сирия получали советское оружие. Министр иностранных дел Израиля вернулся домой с разочаровывающими новостями:

– Мы увидели мир, разделившийся на тех, кто жаждал уничтожить нас, и тех, кто не собирался и пальцем пошевелить ради нас.

Ближний Восток двигался к войне.

22 мая президент Насер заявил, что закрывает Тиранский пролив для судов, идущих в Израиль и из Израиля. Тиранский пролив – единственный выход в Красное море из Акабского залива, где находится важнейший израильский порт Эйлат. Государство, практически лишенное природных ископаемых, нуждалось в импорте важнейших товаров и энергоносителей. Закрытие пролива восприняли в Израиле как фактическое объявление войны.

23 мая премьер-министр Леви Эшкол заявил, что попытки помешать проходу израильских судов будут рассматриваться как акт агрессии. Насер сказал советскому послу: «Израиль грозил всегда, что в случае закрытия проливов он развяжет войну. Если Израиль прибегнет к военной силе, Объединенная Арабская Республика ответит на это всеми имеющимися средствами». На следующий день Египет заявил, что приступает к минированию вод в Акабском заливе и приводит в боевую готовность флот и авиацию.

Нефть в Израиль доставляли суда под либерийским флагом. Президент Либерии уведомил Насера, что его суда больше не будут возить нефть еврейскому государству.

Руководители Израиля казались Насеру людьми нерешительными: они все время что-то обсуждали, советовались с депутатами, прислушивались к мнению общественности и прессы. Нет, они не рискнут начать войну… В такой выигрышной ситуации, наверное, думал Насер, можно добиться многого из того, что прежде казалось невозможным.

А в Москве происходили большие перемены. Став руководителем партии, Леонид Ильич Брежнев вынужден был считаться с мнением других влиятельных членов политбюро. Среди тех, кто не входил в брежневскую команду, выделялся секретарь ЦК Александр Николаевич Шелепин, бывший руководитель комсомола и бывший председатель КГБ, моложе и энергичнее Брежнева. Вокруг него группировались недавние выходцы из комсомола, которые заняли видные посты в органах госбезопасности, внутренних дел, аппарате ЦК, идеологических учреждениях. Они отзывались о Леониде Ильиче пренебрежительно и говорили, что страну должен возглавить Шелепин.

Брежнев начал постепенно избавляться от возможных соперников, от тех, кто с ним спорил, кто на политбюро высказывал иную точку зрения. Ближайшим соратником Шелепина являлся молодой председатель Комитета госбезопасности генерал-полковник Владимир Ефимович Семичастный.

Леонид Ильич опасался самостоятельного и решительного Семичастного с его широкими связями среди бывших комсомольцев и искал повод сменить руководителя КГБ. Когда в марте 1967 года находившаяся в Индии дочь Сталина, Светлана Иосифовна Аллилуева, попросила в американском посольстве политического убежища, повод нашелся.

На заседании политбюро 18 мая 1967 года Брежнев неожиданно обвинил Семичастного в ошибках и освободил от должности. Он даже не решился оставить Семичастного в Москве, сослал его в Киев.

Брежнев опирался на поддержку мощного украинского клана в политбюро, лидерами которого были председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный и киевский руководитель Петр Ефимович Шелест. Они придерживались крайне жесткой линии во внешней политике, считали необходимым поддержать арабских друзей, чтобы те разобрались с Израилем.

Сам Брежнев предпочитал осторожную и выдержанную линию. Но он еще несколько опасался международных дел, чувствовал себя не слишком уверенно, во внешнеполитических вопросах прислушивался к мнению других, более самоуверенных и нахрапистых членов политбюро, которые и определяли советскую политику на Ближнем Востоке в решающие дни 1967 года.

Новым председателем КГБ утвердили секретаря ЦК Юрия Владимировича Андропова. Назначение стало для Андропова не очень приятным сюрпризом. В те годы переход из секретарей ЦК в председатели КГБ рассматривалось, скорее, как понижение. Ближним Востоком Андропов прежде не занимался, он служил послом в Венгрии, потом секретарем ЦК по социалистическим странам.

В Москве был один человек, который мог точно оценить положение дел на Ближнем Востоке. Министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко. Но одна из главных трудностей Громыко состояла в том, что члены политбюро либо совсем ничего не понимали в мировых делах, либо верили в какие-то мифы. Не будучи членом политбюро, он не решался спорить со старшими по партийному званию.

К тому же Андрея Андреевича профессионально интересовали только Соединенные Штаты, крупные европейские страны и Организация Объединенных Наций. К государствам «третьего мира» у него сердце не лежало. Он не считал их серьезными партнерами. «Громыко, – вспоминал профессор, доктор исторических наук Евгений Дмитриевич Пырлин, в ту пору один из руководителей отдела Ближнего Востока Министерства иностранных дел, – всегда с определенной осторожностью относился к ближневосточным проблемам и не стремился глубоко в них “погружаться”».

А Насер с каждым днем вел себя все агрессивнее. Возможно, уже не мог остановиться. Возможно, вынужден был учитывать позицию второго человека в стране: главнокомандующий вооруженными силами маршал Хаким Абд аль-Амер выступал за военные действия. Насер не мог позволить себе более миролюбивую позицию, иначе Амер оказался бы бóльшим патриотом и претендовал бы на первые роли в государстве. Зато после войны Насер именно маршала Амера сделает козлом отпущения и заставит заплатить за военную катастрофу своей жизнью…

Беседуя с советским послом, израильский министр иностранных дел Абба Эбан твердо сказал: «Израиль ни в коем случае не хотел бы военного столкновения с Египтом». Он высказался за взаимную «деэскалацию», то есть предлагал политическими мерами решить возникшие проблемы. Фактически израильский министр просил советскую дипломатию сыграть роль посредника: передайте Насеру, что мы не хотим воевать и готовы предпринять шаги, которые снимут напряженность. Но Громыко не стал рекомендовать Насеру наладить диалог с Израилем через посредников и тем самым избежать вооруженного конфликта.

27 мая премьер-министр Израиля Леви Эшкол сказал советскому послу, что хотел бы приехать в Москву и обсудить ситуацию на Ближнем Востоке. Он намеревался объяснить советским руководителям, что Израиль заинтересован в мирном урегулировании возникших проблем.

В те дни телеграммы от послов в странах Ближнего Востока расшифровывались вне всякой очереди и шли, как говорят в Министерстве иностранных дел, по большой разметке, то есть отправлялись членам политбюро. Телеграмма посла не должна была превышать четырех страниц. Документы большего объема разрешалось посылать только по особым поводам, иначе существовал риск нарваться на выговор.

В Москве решили принять Леви Эшкола, если президент Египта и сирийское руководство не возражают. Насер не возражал. Но премьер-министр Сирии Зуэйн и находившийся в Москве сирийский президент аль-Атаси попросили ни в коем случае не принимать израильтянина, предупредив, что его приезд вызовет в арабском мире недоверие к политике Советского Союза. Москва не стала огорчать сирийских друзей.

Таким образом, советское руководство нисколько не помогло арабским друзьям в трудную минуту. Напротив, благословило их на пути к военной катастрофе. Правда, в самые последние дни в Москве забеспокоились: а вдруг и в самом деле война начнется? Попытались надавить на Израиль. Громыко просил у политбюро санкции, чтобы сделать грозное представление послу Израиля в Москве.

2 июня министр иностранных дел принял израильского посла Катриэля Каца и пригрозил ему – военные действия могут погубить еврейское государство: «Если правительство Израиля решило бы взять на себя ответственность за развязывание военного конфликта, то оно должно было бы заплатить полной мерой за последствия такого шага».

Арабские лидеры перестарались: они так демонстративно проводили мобилизацию, перебрасывали войска к границе, так уверенно обещали уничтожить Израиль и сбросить всех евреев в море, что израильтяне им поверили. Считая, что лучшая оборона – это нападение, израильтяне нанесли удар первыми.

Накануне шестидневной войны израильский Генеральный штаб невысоко оценивал боевые возможности арабских стран, но и сам не ожидал такой быстрой победы над многочисленными противниками.

6 июня заместитель Громыко Владимир Семенов записал в дневнике:

Вчера утром разразилась война между Израилем и ОАР.

Все переменилось. Сирийский министр иностранных дел из рычащего льва стал напуганной собачкой. Президент Насер утратил почти все, чего он добивался, объединив под знаменем решения палестинской проблемы почти всех арабов… Бои продолжаются, но поражение арабов, их новое историческое унижение несомненно.

Мы стараемся спасти арабов через ООН путем дипломатических демаршей и публичных заявлений. Все эти дни я почти не выходил из министерства, вертясь в разнообразных направлениях. Не стоит описывать, чего мне стоит вся эта баталия. Ведь с подъемом Арабского Востока связаны целых двенадцать лет беспрерывного труда. И вот опять снова почти все на земле. Камень снова надо катить наверх, хотя он и отдавил порядком ноги, катясь вниз.

Шестидневная война началась в воздухе. Военно-воздушные силы Израиля создал генерал Эзер Вейцман. Его дядя стал первым президентом Израиля. Со временем генерал и сам будет президентом. Эзер Вейцман был очень темпераментным, острым на язык. На его шутки, иногда злые, многие обижались, что, вероятно, помешало ему занять пост начальника Генштаба.

Все знали, что Вейцман одержим небом и что для него в мире ничего не существует, кроме его летчиков и его самолетов. Он постоянно твердил, что в случае войны его авиация разгромит египетскую за шесть часов. Это вызывало усмешки. После шестидневной войны Вейцман признал свою ошибку: его летчикам понадобилось только три часа, чтобы уничтожить авиацию Египта.

Военной разведке Израиля было известно о египетской авиации буквально все: боевые возможности самолетов, порядок несения службы, характеристики радиолокаторов, расположение аэродромов. Иорданский король Хусейн, сам по профессии летчик, говорил потом с завистью, что «израильские пилоты знали абсолютно все обо всех тридцати двух арабских военно-воздушных базах».

Египетские летчики имели очень приблизительное представление о тактике израильской авиации, хотя Насер и его генералы готовились к войне.

Все последние недели военно-воздушные силы Египта находились в состоянии боевой готовности. Начиная с четырех утра, когда рассветало, и до семи утра в небе барражировали египетские самолеты. По единодушному мнению военных, это самое удобное время для начала войны на Ближнем Востоке.

Египетские самолеты пролетали вдоль израильской границы, Суэцкого канала и уходили в сторону Средиземного моря. Когда патрули возвращались, летчики, уверенные в том, что сегодня войны уже точно не будет, завтракали и шли досыпать.

Израильская разведка предложила нанести удар после возвращения патрульных самолетов, примерно в 7.45, когда египетские летчики садились завтракать. Израильтяне выспались и обрушили бомбовый груз на врага в тот момент, когда египтяне совершенно не были готовы к отражению атаки. Кроме того, зная расположение радиолокационных станций Египта, израильские самолеты вошли в воздушное пространство страны с запада и с севера, а не с востока, как ожидали египтяне.

Ранним утром 5 июня министр обороны Египта маршал Амер и командующий авиацией генерал Мохаммад Сидки отправились на транспортном самолете из Каира на Синайский полуостров, чтобы посмотреть, что там делается. Не желая быть сбитым собственными зенитчиками, министр приказал батареям противовоздушной обороны в районе Суэцкого канала не стрелять по самолетам, которые летят со стороны Египта. Военная разведка Израиля узнала и об этом приказе. Израильские самолеты пролетели на небольшой высоте над Средиземным морем и атаковали аэродромы египтян с тыла.

Топлива в баках хватало на час полета. При этом до цели было больше двадцати минут лета (и обратно двадцать минут!), поэтому для нанесения удара отводилось всего семь минут: один заход, чтобы сбросить бомбовый груз, еще два или три захода, чтобы с бреющего полета обстрелять наземные цели. В тот день израильские летчики сделали по восемь боевых вылетов. Заправившись и пополнив боезапас, вновь поднимались в воздух. Египетским зенитчикам, которые располагали советскими ракетами класса «земля – воздух», не удалось сбить ни одного израильского самолета.

В налете на Египет приняла участие почти вся авиация Израиля. Охранять воздушное пространство страны осталось всего двенадцать самолетов, поэтому практически некому было противостоять налетам сирийской и иорданской авиации. Они бомбили Израиль, правда, не нанеся серьезного ущерба.

Выполнив задание в небе Египта, военно-воздушные силы Израиля обрушились на Иорданию и Сирию. А вечером израильские летчики добрались еще и до Ирака и уничтожили прямо на аэродромах десять иракских самолетов – за то, что Ирак тоже попытался бомбить Израиль.

На уничтожение сирийской и иорданской авиации ушло двадцать пять минут. За первые два дня войны израильские летчики уничтожили четыреста шестнадцать вражеских машин и потеряли двадцать шесть своих, из них десять учебных. Два летчика, подбитых над Сирией, несмотря на приказ командира прыгнуть с парашютом, предпочли погибнуть вместе с самолетом, но не попасть к сирийцам в плен.

Обеспечив себе господство в воздухе, израильтяне нанесли наземный удар.

К Громыко в Министерство иностранных дел стекалась вся информация. Андрею Андреевичу докладывали как есть: происходит полный разгром арабских армий. 7 июня в шесть часов утра его заместитель Семенов записал в дневнике: «Только что приехал из министерства. Ночь была кульминационным пунктом ближневосточного кризиса. До трех ночи был на заседании политбюро, потом в МИДе. Из Каира шли сигналы “SOS”, там утрачена воля к сопротивлению. Хорошо обученная и вооруженная израильская армия дала урок малообразованным египтянам, не могущим владеть техникой и разбегающимся при звуке выстрела. Все это было и трагично, и комично…»

Египтяне сосредоточили на безлюдном Синайском полуострове семь дивизий – это сто тысяч солдат и офицеров, около тысячи танков. Под руководством советских инструкторов создали глубоко эшелонированную оборону. Египетские генералы имели превосходство в живой силе и технике, но рассредоточили свои танки по всему фронту.

Начальник израильского Генштаба генерал Ицхак Рабин (будущий премьер-министр) приказал стянуть танковые части в кулак. Рабин являлся главным идеологом массированного использования танков. В войсках он был известен своим бурным темпераментом и не стеснялся в выражениях.

Одной из танковых дивизий командовал генерал Исраэль Таль, выпускник философского факультета Иерусалимского университета. Он обратился к своим солдатам с самым кратким напутствием, какое только возможно:

– Мы должны победить или умереть. Отступление невозможно.

Генерал говорил потом, что его солдаты понимали: от них зависят исход войны и само существование Израиля.

Соседней танковой дивизией командовал генерал Ариэль Шарон, будущий премьер-министр. По военной специальности он был десантником, хотя в юности хотел стать агрономом. В июне шестьдесят седьмого ему предстояло взять хорошо укрепленные позиции, поэтому он атаковал египтян с заходом солнца, зная, что те плохо подготовлены к ведению ночного боя и избегают рукопашной.

Танкисты генералов Ариэля Шарона, Исраэля Таля и Авраама Иоффе, преодолевая сопротивление превосходящих сил противника, проломили египетскую оборону, и все войска, сосредоточенные Насером на Синайском полуострове, попали в окружение. Через двое суток после начала войны израильские танкисты вышли к Суэцкому каналу. Им открывалась дорога на Александрию и Каир.

В руках израильтян оказалось шесть тысяч египетских пленных. Они не знали, что делать с таким количеством людей. Тем, кто умел плавать, разрешали плыть на другой берег Суэцкого канала, к своим.

Каир умолял Советский Союз любыми средствами немедленно остановить израильское наступление, иначе египетская армия просто перестанет существовать. Потрясенный разгромом и впавший в отчаяние президент Насер был готов на все. «В телеграмме Насера, – вспоминал Валентин Фалин, – предлагается установить союзные отношения, предоставить Советскому Союзу военные базы в районе Александрии и Суэца или в любом другом месте по нашему усмотрению… Мольба из Каира: делайте, что хотите, но спасайте. Израильские бронетанковые части форсируют Суэцкий канал. Каир не прикрыт ни с земли, ни с воздуха. Или Советский Союз вмешивается в конфликт на стороне Египта, или конец».

Советский представитель в Совете Безопасности Николай Федоренко уже не требовал осудить Израиль и призвать его уйти с завоеванных территорий. Он настаивал только на немедленном прекращении огня, чтобы спасти Египет.

В Москве постоянно заседало политбюро – с участием Громыко. Открыли воздушный мост в Каир и Дамаск, транспортной авиацией безостановочно гнали туда военную технику, запчасти и боеприпасы. В кабинете Брежнева собрались министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко, министр обороны Андрей Антонович Гречко и начальник Генерального штаба маршал Матвей Васильевич Захаров. Репутацию Гречко, недавно назначенного министром, Брежнев оберегал, поэтому свое возмущение генеральный секретарь адресовал начальнику Генштаба:

– Сколько советников держим в египетской армии, и что толку? Ни черта они не насоветовали. И наши училища египтян тоже ничему не научили. Вместо того чтобы принять бой, твои, Матвей, ученики, завидев израильский самолет, катапультируются.

Несмотря на обилие оружия, арабские офицеры психологически не были готовы к современному бою. Они отправляли начальству фантастические донесения о своих успехах, а сами бежали, оставив подчиненных на произвол судьбы. На поле боя арабский солдат ощущал себя не частью воинского коллектива, а всеми брошенным одиночкой. Каждый думал только о том, как спастись.

Израильтяне были поражены, увидев, какое отчуждение существует между египетскими командирами. Каждый обвинял другого, что тот не выполнил своего долга, как будто сам не бежал с поля боя… Генерал Ариэль Шарон говорил после шестидневной войны:

– Египтяне – неплохие солдаты, но их офицеры – дерьмо. Они бросали своих солдат и бежали с поля боя с криком: «Спасайся, кто может!» Ни один израильский офицер так не поступит.

Война оставила Египет без армии, это была полная катастрофа. Вечером 9 июня Гамаль Абд аль-Насер выступил по радио и телевидению:

– Мы потерпели в последние дни серьезную неудачу. Я готов принять на себя всю полноту ответственности. Я решил уйти со всех постов, оставить политическую деятельность, вернуться к частной жизни и исполнять свой долг как рядовой гражданин.

Глава парламента Анвар аль-Садат, его давний сослуживец и соратник, пытался подбодрить президента:

– Послушай, Гамаль, ты должен немедленно отправиться в Верхний Египет и продолжить борьбу. Мы обязаны сражаться до конца.

Насер, буквально раздавленный поражением своей армии, ответил:

– Анвар, сражаться уже поздно. Все потеряно…

Тем не менее в отставку президент не ушел. Он умело организовал обращенный к самому себе народный призыв взять назад заявление об отставке и вернуться к власти. Начались митинги, каирцы призывали Насера остаться. И он «согласился» не уходить. На переговорах с советскими гостями президент Насер говорил:

– Если вы не поможете, я не смогу больше бороться. Ситуация в стране очень сложная. Я тогда уйду в отставку. А на мое место придут проамериканские политики. Они-то смогут решить проблему…

Слова Насера об уходе, о проамериканских политиках, которые придут ему на смену, были искусной игрой. Он давил на советских партнеров. Насера разочаровало нежелание Советского Союза прийти на помощь Египту. Своему помощнику он сказал, что «русские боялись конфронтации с Америкой» и не прислали подкреплений, опасаясь столкнуться с кораблями 6-го американского флота.

9 июня в Москве собрали руководителей социалистических стран Европы. Они обещали «помочь народам арабских стран дать решительный отпор агрессору». Заявление с осуждением Израиля отказалась подписать только Румыния. Генеральный секретарь ЦК румынской компартии Николае Чаушеску не захотел и разрывать дипломатические отношения с Израилем.

Советские руководители выступали в роли психотерапевтов, утешая Насера и других египетских и сирийских политиков. Насеру, павшему духом, обещали дать новое оружие взамен потерянного в боях и восстановить разгромленную армию.

Президент Насер свалил всю вину на ближайшего соратника, маршала Амера, которого еще недавно называл своим вторым «я». Но в политике друзей не бывает. В Египте заговорили, что настоящие виновники поражения – агенты ЦРУ, проникшие на высшие посты в армии. Иначе могучая египетская армия ни за что не отступила бы перед сионистами. «Три дня тому назад покончил самоубийством маршал Амер, – записал в дневнике заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов. – По официальному сообщению, он дважды предпринимал такую попытку – в первый раз опиумом, во второй – цианистым калием… Почему это было сделано, сказать пока трудно. Он был предан суду военного трибунала. Ряд высших офицеров, в том числе командующий ВВС, оказался агентурой ЦРУ, и жена брата Амера, кажется, тоже».

Генеральный секретарь ЦК Румынской коммунистической партии Николае Чаушеску и Леонид Брежнев. Июль 1966

[ТАСС]

Египтяне до последнего момента пребывали в уверенности, что их армия побеждает. Каирские газеты и радио трубили о «поражении сионистов». Потом Насер и его пропагандисты стали говорить, будто вместе с израильтянами воевали Англия и Соединенные Штаты. Это должно было смягчить жестокую правду – Египет потерпел в шестидневной войне полное поражение.

На Синайском полуострове египетские части попадали в плен, поверив ложным сообщениям об успехах собственной армии. Когда египетская авиация уже перестала существовать, маршал Амер гордо сообщал иорданскому королю, что три четверти израильских самолетов сбиты, египетские летчики бомбят территорию Израиля, а наземные части перешли в наступление.

Король Хусейн, возмущавшийся тем, как маршал Амер врал ему в лицо, в свою очередь, сам рассказывал фантастические истории об успехах собственной авиации в воздушных боях с израильтянами. А ведь король-то знал, что все самолеты иорданской авиации были уничтожены прямо на аэродромах. Они даже взлететь не успели…

Когда война только началась, премьер-министр Израиля Леви Эшкол просил уведомить короля Хусейна, что не предпримет действий против Иордании, если она останется в стороне. Король высокомерно ответил посреднику из ООН:

– Это они начали войну. Они получат наш ответ.

Если бы король благоразумно воздержался от участия в шестидневной войне, то не потерял бы западный берег реки Иордан и арабский сектор Иерусалима. Но иорданцы открыли огонь по Тель-Авиву и еврейской части Иерусалима. Тогда израильтяне перешли в наступление. Самые боеспособные части были сосредоточены на египетском фронте, поэтому им пришлось прорываться через создававшуюся годами систему укреплений малыми силами.

В отличие от египтян и сирийцев, иорданские войска упорно сопротивлялись. Но сирийцы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь иорданской армии, которую израильтяне выбили из арабской части Иерусалима и с западного берега реки Иордан. Король Хусейн первым вышел из войны и просил ООН спасти его от полного разгрома.

Два десятилетия иорданские власти не пускали верующих евреев к их священным местам. Когда после ожесточенных боев десантники генерала Мордехая Гура прорвались к Храмовой горе, они плакали от счастья.

Тем временем боевые действия на сирийском фронте еще только начинались. В первые дни войны сирийские войска не тронулись с места, надеясь, что всю работу сделает египетская армия. Сирийцы чувствовали себя уверенно, опираясь на мощную оборонительную линию. Но, разгромив египетскую армию, в четверг 8 июня израильтяне взялись за сирийцев.

Моше Даяна пригласили занять пост министра обороны за неделю до начала войны. Его решительность должна была компенсировать недостаток этого качества у премьер-министра Эшкола, который считал своего министра обороны неуправляемым ястребом. Всю свою жизнь Моше Даян прослужил в армии. В четырнадцать лет он стал самым юным бойцом еврейской самообороны.

Глаза он лишился во время Второй мировой войны – в ходе совместной операции с солдатами генерала Шарля де Голля из «Сражающейся Франции». В бою на реке Литани Моше Даян, глядя в бинокль, искал огневые точки врага. Вражеская пуля угодила прямо в бинокль. Осколки линзы и металла впились в левый глаз. Засевшие в голове осколки стали причиной сильнейших головных болей. Даяна ранило еще и в руку, парализовав пальцы.

После войны Моше Даян поехал в Париж, чтобы сделать операцию. Хирург надеялся, что сложная операция по пересадке кости позволит Даяну носить искусственный глаз. Даян был готов на все, лишь бы избавиться от черной повязки, закрывавшей пустую левую глазницу. Человеку, у которого есть два глаза, трудно понять, что значит быть объектом постоянных любопытных взглядов и перешептываний…

Но операция оказалась неудачной. Организм отверг пересаженную кость. Моше Даян, обреченный до конца своих дней носить черную повязку, считал, что военная служба для него закончилась. Он не подозревал, что его ждет блестящая военная карьера, которой не повредят ни потерянный глаз, ни черная повязка, пересекающая лицо…

Став министром, он отменил парады и почетные караулы, которыми встречали министра. Он полагал, что если едешь ознакомиться с ситуацией в воинской части, то именно это и должно интересовать, а не бравый марш по плацу, который ничего не говорит ни о состоянии части, ни о настроениях бойцов.

«Главная причина победы Израиля, – считал уже отправленный на пенсию Никита Сергеевич Хрущев, – заключается в том, что он имеет более высокую культуру, лучшую дисциплину в армии, его офицеры обладают боевым опытом и отлично подготовлены. Ведь там собрались очень хорошие специалисты из многих стран. Я, например, высоко оцениваю их генерала Даяна как военного. Молодец! Я в шутку говорил, что если бы я был премьером, а он находился в Советском Союзе, то я бы его сразу назначил нашим министром обороны».

Сирийцы не выдержали напора атакующих войск и в субботу 10 июня побежали. Израильтяне овладели Голанскими высотами. Рано утром из представительства Сирии при ООН позвонили советским друзьям и взмолились – сделайте что угодно, лишь бы остановить израильское наступление:

– Израильские танки в шестидесяти километрах от Дамаска!

– А войска для защиты столицы подтянуты? – поинтересовался заместитель генерального секретаря ООН от Советского Союза Леонид Николаевич Кутаков.

– Войск нет. Собираем ополчение.

В Москве опасались, что израильская армия достигнет Дамаска и рухнет правящий в Сирии режим. И тогда наступил самый опасный момент шестидневной войны. В субботу 10 июня арабо-израильская война едва не выплеснулась за пределы Ближнего Востока. Великие державы – Советский Союз и Соединенные Штаты – могли вступить в прямое военное столкновение.

Посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин вспоминал:

10 июня глава советского правительства Косыгин обратился по «горячей линии» к президенту Джонсону с настойчивым призывом, чтобы Соединенные Штаты потребовали от Израиля безоговорочного прекращения в ближайшие часы военных действий.

В обращении Косыгина содержался прямой намек на то, что Советский Союз может предпринять даже «военные акции», что, конечно, встревожило Белый дом.

Это был первый случай использования «горячей линии» между Кремлем и Белым домом с момента ее создания в 1963 году после кубинского кризиса.

В Вашингтоне было семь утра, когда американскому министру обороны Роберту Макнамаре доложили, что по «горячей линии» звонит глава советского правительства Алексей Николаевич Косыгин и просит соединить его с президентом Джонсоном. Макнамара набрал номер коммутатора Белого дома.

Трубку снял охранник Линдона Джонсона:

– Президент спит и не любит, когда его будят.

– Мне это известно, но разбудите его, – настаивал Макнамара.

Недовольный Линдон Джонсон нехотя взял трубку:

– Какого черта вы звоните мне в такую рань?

Макнамара объяснил.

– Господи, что я должен сказать Косыгину? – пробормотал американский президент. Меньше всего ему хотелось заниматься Ближним Востоком.

В подвальном помещении Кремля находился так называемый красный телефон – прямая линия шифрованной связи с Вашингтоном. По этому аппарату Косыгин и связался с президентом Линдоном Джонсоном. Косыгин появился в подвале вместе с председателем КГБ Андроповым и министром иностранных дел Громыко. Все они оказались в этом подвале в первый раз и дружно спросили:

– А где же телефон?

В реальности это был просто телетайп. Обслуживал аппаратуру Комитет госбезопасности. Каждое послание кодировалось, шифры менялись постоянно. Конечно, с сегодняшними сотовыми телефонами и электронной почтой не сравнишь, но по тем временам такая система связи считалась революционной и максимально надежной. Телетайпистки ужасно волновались из-за присутствия высокого начальства. Нервничал и генерал КГБ, который ими руководил.

Глава советского правительства требовал от Джонсона остановить Израиль. Американцы были готовы проголосовать в Совете Безопасности за резолюцию о прекращении огня, но отказались осудить Израиль и назвать его агрессором. Соединенные Штаты настаивали на том, что для Израиля это оборонительная война.

Косыгин раздраженно сказал американскому президенту, что, поскольку Израиль игнорирует резолюцию Совета Безопасности о прекращении огня, Москве придется в одностороннем порядке предпринять необходимые шаги, в том числе военные.

По словам американского министра обороны Роберта Макнамары, руководитель советского правительства выразился еще жестче:

– Если вы хотите войны, то вы ее получите.

Президент Джонсон распорядился собрать своих помощников в ситуационной комнате. Ситуационная комната в Белом доме тогда выглядела иначе, чем ее обычно показывают в кино: там не было ни больших карт, ни огромных фотографий, ни военной охраны у дверей. Только телефоны, телетайпы и шифровальные устройства. Джонсон завтракал – перед ним стояла тарелка с тонко нарезанными ломтиками говядины.

Действительно ли Москва готова вмешаться в войну на стороне арабских государств? Это и пытались понять собравшиеся в Белом доме президент Джонсон, министр обороны Макнамара, государственный секретарь Дин Раск и советники американского президента.

Эксперты уверяли, что перевод с русского точный: советский руководитель действительно говорил о военных акциях. Американцы восприняли слова Косыгина всерьез. Советских боевых частей на территории Египта и Сирии не было, только военные советники. Но американцы опасались, что Советский Союз, обладающий ракетно-ядерным оружием, спасая сирийцев, нанесет прямой удар по Израилю. Удар мог быть такой силы, что Израиль просто перестал бы существовать.

Министр обороны Роберт Макнамара предложил:

– Почему бы нам не передвинуть 6-й флот поближе к зоне военных действий?

Смысл передислокации 6-го флота к сирийскому побережью был ясен – дать понять Советскому Союзу, что американцы готовы ответить на любые военные акции в регионе. Макнамара не хотел привлекать внимание к действиям 6-го флота, но как в таком случае сделать, чтобы в Москве о них узнали?

Директор ЦРУ Ричард Хелмс успокоил министра обороны:

– Как только авианосцы и корабли сопровождения начнут движение, русские так называемые рыболовные траулеры, которые следят за каждым шагом нашего 6-го флота, немедленно сообщат об этом в Москву.

Напряжение в ситуационной комнате Белого дома ощущалось почти физически. Ричард Хелмс вспоминал, что они невольно понизили голос и говорили почти шепотом. Министр Макнамара снял трубку прямой связи с Пентагоном и отдал приказ 6-му флоту. Президент Джонсон согласно кивнул и ушел, не доев свой завтрак. «Невозможно было поверить в то, что всего через пять лет после кубинского ракетного кризиса, – вспоминал директор ЦРУ, – две великие державы опять противостояли друг другу. 6-й флот начал движение в сторону района боевых действий, поближе к советским военным кораблям в восточной части Средиземного моря».

Выступление А.А. Громыко на ХХIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 3 октября 1968

[АВП РФ]

При этом в Белом доме решили, что не следует доводить советских лидеров до крайности. Заместителя государственного секретаря США Николаса Катценбаха отправили звонить израильтянам и требовать, чтобы они соглашались на прекращение огня. Израильские войска уже взяли Голанские высоты. Брать Дамаск они не собирались, и в тот же день в семь часов вечера боевые действия на сирийском фронте прекратились.

После шестидневной войны по требованию Советского Союза созвали чрезвычайную сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Во главе советской делегации в Нью-Йорк вылетел Косыгин, а не Громыко. Он должен был не только выступить в ООН, но и встретиться с президентом Соединенных Штатов Линдоном Джонсоном.

Генеральная Ассамблея ООН не смогла принять решение о политическом урегулировании на Ближнем Востоке. Арабские страны отвергли компромиссный проект резолюции, одобренный и Москвой, и Вашингтоном.

Министр иностранных дел Громыко доложил в ЦК:

Главное затруднение, которое и сейчас не преодолено:

Категорический отказ всех арабских делегаций пойти на принятие любой формулировки, призывающей к прекращению состояния войны между арабами и Израилем. Давление экстремистской, нереалистической линии руководства Алжира и Сирии безусловно сказывается на позиции Египта, Ирака и других арабских государств, которые тоже оглядываются на экстремистов, боясь быть обвиненными в излишней уступчивости в пользу признания Израиля как государства…

Наши делегации продолжают использовать все возможности для оказания соответствующего влияния на делегации других стран, но сложность обстановки ничуть не уменьшилась. Главной причиной этого являются жесткая, бескомпромиссная линия Вашингтона, военные успехи Израиля, а также негибкость позиций арабских государств.

Надавить на арабские страны советские руководители не могли. Оставалось давить на Израиль. В Москве не сомневались, что Израиль действует по указке Соединенных Штатов, поэтому и договариваться надо с американцами. Но после встречи Никиты Хрущева и Джона Кеннеди в Вене в июне 1961 года контактов на высшем уровне не было. Линдона Джонсона в Советском Союзе не знали и плохо понимали, что это за человек.

Линдон Бейнс Джонсон стал президентом Соединенных Штатов при драматических обстоятельствах. В связке с Джоном Кеннеди его избрали вице-президентом. 22 ноября 1963 года, через несколько часов после убийства Кеннеди, прямо в самолете, летевшем в Вашингтон, Линдон Джонсон был приведен к присяге и стал главой государства.

Джонсон, по уши занятый вьетнамской войной, не хотел встречаться с Косыгиным. Но советники уговорили: отказ расценят как вызов. Дипломаты Громыко долго не могли договориться с американцами, где провести переговоры. Косыгин не соглашался ехать в Вашингтон – вроде как на поклон к американцам, а Джонсон не желал ради советского премьера лететь в Нью-Йорк.

По карте вычислили точку, находившуюся ровно на полпути между Вашингтоном и Нью-Йорком. Это оказался город Глассборо, где не было ничего кроме стекольного завода. Там Косыгин с Джонсоном и встретились – в наскоро отремонтированном доме директора местного колледжа – 23 и 25 июня 1967 года.

Президента США связывала по рукам и ногам бессмысленная и кровавая война во Вьетнаме. Он ненавидел своих советников, которые его в эту войну втянули, но признаваться в своей ошибке не желал. Критиковать или даже выражать сомнение в правильности его действий было опасно.

Однако в историю Соединенных Штатов он вошел как политик, который сделал все, чтобы покончить с сегрегацией и дискриминацией темнокожих американцев. Он добился принятия двух важнейших законов – о гражданских правах в 1964-м и об избирательных правах в 1965-м.

– Я стал чувствительнее к несправедливости в отношении к неграм, потому что чаще вижусь и разговариваю с ними, – говорил тогда Джонсон. – Я стал чуть менее эгоистичен и чуть более самоотвержен. Заняв кресло президента, уже невозможно подняться выше, и единственное, чего ты желаешь, это делать то, что считаешь нужным.

«Линдон Бейнс Джонсон, – вспоминал его министр обороны Роберт Макнамара, – был одним из самых умных, сложных и работоспособных людей, которых мне довелось знать. Он был открытым и уклончивым, любящим и равнодушным, участливым и суровым, мягким и жестоким… Джонсон был жестким – и с противниками, и с друзьями. Он мог быть по-бычьи упрямым и напористым. Он старался отыскать у человека его слабое место. А когда находил, то обычно эксплуатировал эту слабость».

Бесконечно требовательный Джонсон отвратительно относился к своему аппарату. Любил унижать своих помощников. Он мог давать им указания, находясь в туалете. Считал себя всемогущим и верил, что ему все позволено.

Так что в городке Глассборо встретились совершенно разные люди – профессиональный политик из Техаса Джонсон и профессиональный хозяйственник Косыгин. И они не понимали друг друга.

Американским советологам трудновато было разобраться в тонкостях взаимоотношений между членами политбюро и осознать, какую школу жизни прошел глава советского правительства. Громыко и его сотрудники больше знали об американском президенте. Но Косыгин Громыко не любил и советов у него не просил.

Алексей Николаевич держался нарочито неэмоционально, говорил ровно, старался не повышать голоса. Он потрясал собеседников знанием деталей, влезал во все мелочи. Сталинская школа: вождь проверял компетентность своих подчиненных, задавая неожиданные вопросы. И Косыгин требовал от министров знания деталей. Если министр приходил к нему с заместителем, Алексей Николаевич пренебрежительно замечал:

– Без костыля не может.

Линдон Джонсон не пропускал ни одной юбки. Говорили, что он женился на леди Бёрд ради денег ее отца. На самом деле он связал судьбу с женщиной, которая посвятила жизнь мужу, была ему предана во всем и все ему прощала. Она словно не замечала множества его романов, хотя он приставал к женщинам у нее на глазах. Но при этом она вовсе не считала, что принесла себя в жертву мужу. Линдон напоминал ей отца, которого она обожала. Леди Бёрд выросла в убеждении, что такой мужчина имеет право на любовниц.

И в этом Косыгин и Джонсон тоже являлись абсолютными антиподами.

Клавдия Андреевна Косыгина убежденно говорила:

– Жена – это судьба.

В жизни Алексея Николаевича Косыгина дело обстояло именно так. Они прожили вместе сорок лет. Алексей Николаевич оказался однолюбом. И после смерти Клавдии Андреевны ни одна женщина не появилась в его жизни. И еще не известно, стал бы он главой правительства, если бы рядом не было Клавдии Андреевны.

После окончания Всероссийских продовольственных курсов, переименованных в кооперативный техникум, Алексея Косыгина в 1924 году командировали в Сибирь. Должность его называлась «инструктор-организатор по первичным потребительским кооперативам». Еще два года он заведовал орготделом кооперации в городе Киренске на Лене. Кооператоры скупали у крестьян сельскохозяйственную продукцию и поставляли промышленные товары, инвентарь, оборудование.

Алексей Николаевич превосходно считал и помнил все нужные цифры. Работа хлебная, зарабатывал Косыгин очень много. Выгодный жених! В Новосибирске в 1927 году он вступил в партию и женился на Клавдии Андреевне Кривошеиной – женщине властной, с сильным характером и волей. Алексей Николаевич, такой жесткий и неуступчивый на работе, полностью подпал под ее влияние. И не она думала, какой счастливый билет вытащила – вышла замуж за человека, который шестнадцать лет руководил советским правительством, а он никак не мог поверить своему счастью, что такая женщина пошла за него!

Бывали времена, когда Линдон Джонсон выпивал каждый день. Особенно оказавшись при Кеннеди на вторых ролях. Казалось, что он становится алкоголиком. Джонсон мог выплеснуть на пол коктейль, слишком, по его мнению, слабый:

– Позовите кого-нибудь, кто знает, что я пью!

И вдруг останавливался. Просил принести ему скотч с содовой, взбалтывал его, но, вместо того чтобы выпить, заказывал что-нибудь безалкогольное. И это означало, что он вышел из запоя.

Алексей Николаевич такого себе не позволял, хотя не был противником спиртного. Сталинские годы наложили неизгладимый отпечаток на характер Косыгина и даже на выражение лица – «устало-досадливое», как выразился Александр Исаевич Солженицын. В хорошей компании и после хорошей дозы горячительных напитков обычно зажатый, напряженный, даже угрюмый Алексей Николаевич разительно менялся. Он предпочитал молдавский коньяк. Но жена не позволяла ему слишком часто расслабляться. Да и сам он побаивался давать себе волю.

Как-то раз Косыгин побывал в гостях у хлебосольного первого секретаря ЦК компартии Украины Петра Шелеста. Тот записал в дневнике: «Пригласил Косыгина поехать посмотреть рисовые поля и некоторые колхозы и хозяйства Крымской области. Он, против обыкновения, дал согласие с большой охотой, это, очевидно, потому, что в Крыму в это время не было Брежнева. Вечером в Симферополе хорошо посидели. Косыгин изрядно выпил, поздно ночью я его едва довез на дачу. Он попросил меня никому о его состоянии не говорить».

Пожалуй, Брежнев, любивший жизнь во всех ее проявлениях, скорее бы поладил с Джонсоном. Переговоры с американским президентом требовали широты, новых подходов, способности подняться над привычными догмами. Со временем Брежнев, став единоличным руководителем страны, успешно будет вести переговоры с президентами. Косыгин не мог выйти за рамки инструкций, утвержденных политбюро.

Встреча в Глассборо оказалась бесплодной, хотя Джонсон резюмировал:

– Мы не пришли к новому соглашению, этого нельзя достичь в результате одной беседы. Но мне кажется, что мы достигли лучшего взаимопонимания.

Среди прочего американцы завели в Глассборо разговор о том, что нашим странам не следует создавать противоракетную оборону. Надо было ухватиться тогда за эти слова и предложить подписать на сей счет соглашение. Но Косыгин считал противоракетное оружие оборонительным, зачем же от него отказываться? Добрынин рекомендовал начать переговоры. Однако к послу не прислушались. А потом американские системы ПРО станут головной болью для советских военных.

Соединенные Штаты, которые до шестидневной войны пытались поддерживать дружеские отношения и с арабскими государствами, и с Израилем, во время войны безоговорочно поддержали еврейское государство. Союз с Израилем стал для Соединенных Штатов стратегическим выбором.

Отношения между двумя странами складывались на прагматичной основе. Американцы ценили Израиль как стабильное и надежное государство. К тому же это единственная демократическая страна во всем регионе, то есть предсказуемая. Но если интересы двух стран расходились, то американцы руководствовались собственными, а не израильскими.

21 октября 1967 года президент Линдон Джонсон принял советского посла Добрынина, который принес личное послание президенту от Косыгина. «Присутствовавший на беседе государственный секретарь Дин Раск, – докладывал Добрынин в Москву, – выразил некоторое “удивление” по поводу того, что советский премьер в письме президенту счел необходимым поднять вопрос о поставках вооружения для Израиля из-за границы, хотя Соединенные Штаты неоднократно предлагали Советскому Союзу взаимно отказаться от поставок оружия странам этого региона. Президент Джонсон перебил государственного секретаря и сказал, что он просит сообщить советскому премьеру о том, что фактически до сих пор действует эмбарго, установленное американским правительством на поставки оружия в Израиль». Советские люди об этом эмбарго не подозревали. Считалось, что американское оружие идет в Израиль потоком.

Митинг солидарности с борьбой арабских народов против израильской агрессии на автозаводе имени Лихачева. Участники митинга принимают резолюцию, осуждающую действия Израиля на Ближнем Востоке. 20 февраля 1970

[ТАСС]

Шестидневная война на Ближнем Востоке закончилась. Мировая война, к счастью, не началась. Но арабские страны жаждали мести. «Подойдя к посольству на Большой Ордынке, – вспоминал тогдашний первый секретарь израильского посольства в Москве, – я с трудом протолкался к воротам – сотни, если не тысячи людей, привезенных с московских предприятий, плотно закрывали проход. Они несли транспаранты с антиизраильскими лозунгами и скандировали “Долой!”»

Возмущение израильской агрессией организовали московские городские власти. Людей освободили от работы, снабдили плакатами и в теплый июньский день отправили митинговать. Но были и добровольцы. Победа Израиля привела в истерическое состояние психически неустойчивые натуры. Те, кто зачитывался «Протоколами сионских мудрецов», решили, что обещанное сбывается – евреи захватывают господство над миром. «Незабываемо для меня, как я был потрясен блицкригом Израиля в войне с Египтом летом 1967 года, – писал литературный критик Михаил Петрович Лобанов. – Это была какая-то мне самому непонятная, интуитивная, может быть, даже мистическая реакция на событие. Я ужаснулся: ведь такое же, как с Египтом, может случиться и с нами? Израиль так же стремительно может захватить и Москву. Тогда это могло показаться несуразным, при тогдашней-то нашей военной мощи. Но то состояние, то наитие так и осталось во мне, его уже не вырвешь, это моя реальность, более несомненная для меня, чем любая другая бытовая реальность…»

10 июня первый заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов пригласил посла Израиля в Москве и зачитал ему заявление о разрыве дипломатических отношений: «Только что получено сообщение о том, что израильские войска, игнорируя решение Совета Безопасности о прекращении военных действий, продолжают эти действия, осуществляют захват сирийской территории и движутся в направлении Дамаска. Советское правительство предупреждает правительство Израиля, что оно несет всю тяжесть ответственности за вероломство, за вопиющее нарушение решения Совета Безопасности. Если Израиль не прекратит немедленно военных действий, Советский Союз совместно с другими миролюбивыми государствами примет в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Дипломатические отношения были разорваны, когда война уже закончилась. Практического смысла этот жест не имел. Хотелось сделать приятное арабскому миру. Но это решение в конечном счете лишило Советский Союз возможности влиять на ситуацию в регионе. Соединенные Штаты оказались единственной сверхдержавой, имеющей отношения с обеими враждующими сторонами. Американцы и стали играть важнейшую роль посредника на Ближнем Востоке.

Прошло время, и изменились оценки тех событий. В новой России военно-теоретический журнал Министерства обороны РФ поместил статью полковника юстиции, доктора юридических наук Виктора Петровича Кириленко и капитана 2-го ранга, кандидата юридических наук Станислава Валентиновича Коростелева «К вопросу о праве государств на упреждающее применение силы». Действия Израиля в шестидневной войне с точки зрения международного права оцениваются так: «В 1967 году Израиль нанес упреждающий удар по силам арабских государств, сконцентрированным у его границ и представлявшим в тот момент для него существенную угрозу. Противник превосходил его: по личному составу – в 1,8 раза, по танкам – в 1,7 раза, по артиллерии – в 2,6 раза, по боевым самолетам – в 1,4 раза. Представляется очевидным, что действия Израиля были оправданными: военные силы противника были развернуты, а также существовали другие свидетельства неизбежности и близости нападения» (Военная мысль. 2011. № 9).

Арабские властители винили в поражении кого угодно, только не себя. Все предвоенные годы они по-восточному цветисто благодарили советских руководителей за щедрую помощь и превозносили советское оружие. После шестидневной войны выставили счет за катастрофу Советскому Союзу.

Арабская общественность обвиняла советских руководителей в том, что это они проиграли Израилю. Арабские газеты публиковали возмущенные статьи: почему Советский Союз держится в стороне, почему советские солдаты не сражаются вместе с нашими армиями, которые терпят поражение? Арабские политики и военные предъявили претензии Москве: мы проиграли, потому что вы нам мало помогали, не вступили в войну на нашей стороне, да и ваше оружие хуже американского.

Рушился авторитет Москвы в арабском мире, чем не преминули воспользоваться китайцы, которые враждовали тогда с советскими коммунистами. В Пекине Советский Союз обвинили в предательстве арабского дела. Первый председатель исполкома Организации освобождения Палестины Ахмед Шукейри демонстративно отправился в Пекин получать советы у Мао Цзэдуна.

В Москве не знали, как успокоить арабских друзей и укрепить свой авторитет на Ближнем Востоке. 17 июня, через неделю после шестидневной войны, как записал в дневнике член политбюро и первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Шелест, ему в Киев позвонил генеральный секретарь. Брежнев сказал, что принято решение срочно отправить в Каир председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Подгорного:

– Надо спасать положение. Принять все меры для поддержки и укрепления веры в Насера.

Египетский президент был фигурой символической – главным союзником Москвы в развивающемся мире. Слова Насера о любви к Советскому Союзу служили самым зримым выражением роста авторитета нашей страны.

В мае 1964 года, приехав в Египет, Хрущев не только простил Египту огромный долг в два миллиарда долларов, но и присвоил Насеру и первому вице-президенту Амеру звание Героя Советского Союза. Когда через несколько месяцев Хрущева сняли, ему поставили в вину, что он унизил высокое звание «Герой Советского Союза», присвоив его двум египетским антикоммунистам…

За год до шестидневной войны Насер приезжал в Москву с большой свитой. Египетский президент спешил понравиться Леониду Ильичу. Уловив страсть Брежнева к почету, во время торжественного обеда он настойчиво повторял:

– Я приглашаю стоя осушить бокалы за здоровье нашего друга Леонида Брежнева.

Небольшая часть египетских коммунистов проявила принципиальность – осталась в оппозиции; всех арестовали. Брежнев и другие руководители компартии Советского Союза не стали из-за коммунистов ссориться с Насером. Насер был для Москвы значительно важнее слабой египетской компартии. Советские руководители умели не быть догматиками и закрывали глаза на уничтожение товарищей-коммунистов.

Годами Насер лавировал между Западом и Востоком. Получая советское оружие, убеждал Запад, что не является советским сателлитом. Умудрялся извлекать выгоду из холодной войны, добывая оружие у Советского Союза, а зерно у Соединенных Штатов. После шестидневной войны он оказался почти в полной зависимости от социалистического лагеря. В Москве ревниво следили за любыми контактами Египта с Западом и старались их предотвратить.

Советский посол в Каире, выполняя поручение Громыко, предостерегал Насера: «Румынские руководители из перекрещивающихся источников, выходящих на американцев, получили сведения о том, будто на ближайшее время планируется государственный переворот, направленный на устранение президента Насера и всех или большинства министров. Переворот имеется в виду осуществить внутренними силами при содействии извне. Нам, разумеется, трудно судить о достоверности этой информации. Однако мы считаем необходимым довести ее до сведения президента, так как румыны считают ее надежной».

Делегация во главе с Подгорным вылетела в Египет через десять дней после шестидневной войны. Задача ставилась такая: «Оказать руководству Объединенной Арабской Республики и лично президенту Насеру морально-политическую поддержку, укрепить его веру в Советский Союз и другие социалистические страны как испытанных и надежных друзей арабских народов, а также обсудить практические меры по ликвидации последствий агрессии Израиля».

Переговоры в Каире описал заместитель начальника внешней разведки генерал-лейтенант Вадим Алексеевич Кирпиченко: «Подгорный то ли в силу новой для него темы советско-египетских отношений, то ли из-за сорокаградусной жары информацию воспринимал тяжело. При чтении бумаг устало шевелил губами, раздражался и отвлекался на поиски других очков, сигарет или спичек, то требовал, чтобы охранник принес ему воды и сам никуда не отлучался, был у него под рукой. В общем ему все время или что-нибудь мешало, или чего-то не хватало. Вопросов Подгорный не задавал и ни к чему любопытства не проявлял».

Первоначально Насер хотел, чтобы визит советской делегации носил конфиденциальный характер, но передумал и не стал скрывать приезд Подгорного.

Насер жаловался: «Наши вооруженные силы не в состоянии обеспечить оборону страны и защиту ее жизненно важных центров. Военно-воздушные силы и другие средства противовоздушной обороны не в состоянии обеспечить надежную защиту страны и наземных войск». Он просил не только прислать оружие взамен потерянного в войне. Он хотел, чтобы Советский Союз заново создал Египту систему противовоздушной обороны. Взамен Насер, впавший в отчаяние, был готов позволить советским военным кораблям пользоваться египетскими портами и даже отказаться от статуса неприсоединившейся страны и открыто заявить о союзнических отношениях с Москвой.

Подгорный обещал дать оружие, прислать военных советников, не только заново создать систему ПВО, но и всю систему обороны страны. Но очень просил не прислушиваться к китайцам. А в Москве политбюро вновь и вновь обсуждало ситуацию на Ближнем Востоке. «Настроение у всех какое-то гнетущее, – записал в дневнике Петр Шелест. – После воинственных, хвастливых заявлений Насера мы не ожидали, что так молниеносно будет разгромлена арабская армия, в результате так низко падет авторитет Насера. На него ведь делалась ставка как на лидера “арабского прогрессивного мира”. И вот этот “лидер” стоит на краю пропасти, утрачено политическое влияние; растерянность, боязнь, неопределенность. Армия деморализована, утратила боеспособность. Большинство военной техники захвачено Израилем… Нам, очевидно, придется все начинать сначала: политику, тактику, дипломатию, оружие. Недешево будет обходиться все это для нашего народа, страны».

Принимались чрезвычайные меры ради оказания военной помощи Египту. В том числе за счет потребностей собственной страны. «Черноморский флот почти весь ушел в Средиземное море, – записывал в дневнике член политбюро Шелест. – Слушали вопрос о состоянии противовоздушной обороны на Украине, докладывал командующий армией ПВО генерал Покрышкин. Мягко говоря, складывается грустная картина. Просто преступление, что у нас такое положение со средствами противовоздушной обороны. Большой недокомплект личного состава, отсталая техника, к тому же плохо ее укрытие, ненадежная связь и оповещение. В республике много оголенных, уязвимых, беззащитных важнейших жизненных объектов. И в то же время отправляем боевые самолеты и дивизионы ракет в Египет на “прикрытие” Каира. По этому тревожному, чрезвычайно важному вопросу высказал свое мнение Брежневу».

Командовал 8-й отдельной армией противовоздушной обороны трижды Герой Советского Союза генерал-полковник Александр Иванович Покрышкин, один из самых знаменитых летчиков. Вскоре он станет маршалом авиации. Генеральный секретарь выслушал Шелеста с олимпийским спокойствием:

– Вы в эти вопросы не вмешивайтесь. Есть общий план, мы им и руководствуемся.

Первый секретарь Московского городского комитета КПСС Н.Г. Егорычев выступает в Кремлевском Дворце съездов. 22 декабря 1965

[ТАСС]

Озабоченность выражал не один Шелест. 20 июня 1967 года, когда Подгорный полетел в Каир утешать президента Насера, в Москве собрался пленум ЦК. Первый вопрос – «О политике Советского Союза в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке». С большим докладом выступил Брежнев.

После обеда начались выступления по заранее утвержденному списку. Все шло гладко, пока не предоставили слово первому секретарю Московского горкома Николаю Григорьевичу Егорычеву. За два месяца до шестидневной войны он ездил в Египет во главе партийной делегации. «В Египте многое мне тогда показалось тревожным, – вспоминал Егорычев. – Вернувшись, я отправил обстоятельную записку в ЦК, в которой писал, что нам нужно глубже разобраться в событиях в Египте. Я просился на прием к Брежневу. Тот обещал встретиться, но ни он, никто другой не захотели меня выслушать».

Один из помощников Егорычева, прочитав текст будущего выступления на пленуме, пытался его предостеречь: стоит ли вам выступать так резко? Ведь понятно, кто обидится и что попытается предпринять в ответ… Егорычев удивился:

– Я против Хрущева выступить не испугался, неужели сейчас смелости не хватит?!

Да уж, храбрости и мужества ему было не занимать. Егорычев осенью сорок первого, в самые трудные дни обороны Москвы, добровольцем ушел на фронт и воевал до конца войны. С орденом на груди вернулся в Бауманское училище, закончил учебу, и его сразу взяли на партийную работу. Николаю Григорьевичу прочили большое будущее, считали, что он вот-вот будет избран секретарем ЦК КПСС, войдет в политбюро. Но Егорычев проявлял слишком много самостоятельности, критиковал то, что считал неверным, отстаивал свою точку зрения, словом, оказался неудобен.

Жена Егорычева, в прошлом тоже партийный работник, вспоминала:

Перед пленумом он дал мне прочитать текст, с которым намеревался выступить. Раньше он этого никогда не делал. Он хотел знать мое мнение, так как выступление было очень ответственным, наболевшим.

Он критиковал ЦК, который мало уделял внимания обороне Москвы. Кроме того, поднял национальный вопрос. В его выступлении на пленуме этот вопрос не прозвучал так полно и резко, как он был изложен в том тексте, что я читала. Он отмечал рост национализма в республиках, затронул также еврейский вопрос, сказав, что евреев у нас унижают.

Я сказала ему: «Надо смягчить выступление. Сейчас так никто не выступает». Он мне ответил: «Я буду выступать так, как подготовился».

– Хочу высказать пожелание, чтобы в наших отношениях с Объединенной Арабской Республикой и лично с президентом Насером было бы побольше требовательности, – заявил на пленуме Егорычев. – Чего стоят, например, безответственные заявления президента Насера о том, что арабы никогда не согласятся на сосуществование с Израилем, или заявление каирского радио в первый день войны о том, что «наконец-то египетский народ преподаст Израилю урок смерти».

Первый секретарь столичного горкома говорил о том, что очевидное превосходство израильской авиации над египетской ставит вопрос о надежности противовоздушной и противоракетной обороны Москвы. Достаточно ли защищена наша столица от авиации и ракет возможного противника?

– Настало время на одном из пленумов заслушать доклад о состоянии обороны страны, – предложил Егорычев. – Меня, например, как члена военного совета Московского округа ПВО, весьма беспокоит, что противовоздушная оборона столицы недостаточно надежна. Существующая система все более морально стареет, модернизация ее должного эффекта уже не дает, создание же новой системы ПВО столицы слишком затягивается.

Пока Егорычев выступал, стояла гробовая тишина. После выступления зал проводил его аплодисментами. Никто и представить себе не мог, что так резко и свободно московский секретарь выступал по собственной инициативе. Все были уверены, что речь одобрена Брежневым:

– Какое блестящее выступление! Какая смелость в постановке вопроса! Какая глубина мысли!

Егорычеву вечером звонили домой, поздравляли. Когда он пришел на заседание пленума на следующий день, то почувствовал, что отношение к нему переменилось. Членов ЦК обрабатывали всю ночь. «Из моих слов о волевых решениях, которые нанесли немалый ущерб вооруженным силам, Брежнев и Устинов поняли, что эта критика в их адрес, – вспоминал Егорычев. – Секретарь ЦК Дмитрий Федорович Устинов принял упоминание о “не в меру ретивых исполнителях” идей Хрущева о вооружениях на свой счет. И он был недалек от истины. Его фамилия была в моем выступлении. Но в последний момент я ее убрал. Подумал, и так ясно, о ком идет речь. Позже мне один из министров оборонной отрасли рассказал, что после моего выступления их всех собрал Устинов. Дмитрий Федорович, говорил он, от злости просто на стенку бросался. Кричал: “Мы этого Егорычева в пыль сотрем”».

Устинов, человек властный и амбициозный, не терпел вмешательства в свои дела. И уже давно никто не смел сомневаться в его действиях. А тут не только Егорычев, но и другие позволили себе высказываться о состоянии дел в военной промышленности.

Критически оценил советскую политику на Ближнем Востоке (то есть работу Громыко), действия Министерства обороны и военной разведки первый секретарь Ленинградского обкома Василий Сергеевич Толстиков:

– Мы оказываем многим странам помощь оружием, причем в ряде случаев безвозмездно. Но невольно встает вопрос – всегда ли хорошо используется эта помощь? Если судить по тому, как использовали наше оружие арабы, то можно прямо сказать, что плохо. Обидно, что тысячи подготовленных в наших академиях и училищах офицеров для армий арабских стран оказались неспособными к отражению агрессии и правильному использованию оружия. Обидно, конечно, и то, что имеющие боевой опыт наши офицеры и генералы, находящиеся многие годы в арабских странах, не могли как-то повлиять на ход событий и вовремя проинформировать политбюро о действительном положении дел в армиях арабских стран. Видимо, плохо работает Главное разведывательное управление.

Свое недовольство руководству военно-промышленного комплекса высказал и первый секретарь Челябинского обкома Николай Николаевич Родионов:

– На Урале в значительной степени утрачены навыки производства броневой защиты танков, не ведутся в необходимых размерах опытно-исследовательские работы по совершенствованию марок и технологии производства броневой стали… Надо приостановить катастрофическую текучесть кадров с оборонных заводов. Где уж тут говорить о сохранении секретности и высокой мобилизационной готовности. Не знаю, как в других местах, но у нас в Челябинской области самые плохие жилищные условия, больше всего бараков осталось на заводах Министерства оборонной промышленности.

Обиженный Дмитрий Федорович Устинов бросился к Брежневу. Леониду Ильичу втолковывали, что Егорычев лезет не в свои дела и вообще сознательно подрывает авторитет генерального секретаря, который является председателем Совета обороны и Верховным главнокомандующим. Может быть, этот Егорычев сам рассчитывает стать генеральным секретарем?

Кадровые последствия не заставят себя ждать. Все критически высказавшиеся перейдут в подчинение Громыко. Василий Толстиков вскоре будет отправлен послом в Китай, оттуда в Голландию – и на пенсию. Николая Родионова тоже уберут с партийной работы, переведут к Громыко в Министерство иностранных дел, потом отправят послом в Югославию.

Выступление Егорычева вовсе не было направлено против Брежнева. Напротив, он рассчитывал на поддержку генерального секретаря. Но он посмел вторгнуться в военную сферу, которая являлась монополией Брежнева. Предложение обсудить на пленуме военные и внешнеполитические дела, закрытые даже для членов ЦК, истолковали как недоверие Брежневу, как стремление потребовать от него отчета. Внешняя и военная политика – прерогатива генерального секретаря. Остальные должны слушать и выполнять.

Поздно вечером доверенные секретари из «группы быстрого реагирования» получили указание дать отпор Егорычеву. Утром слово взял кандидат в члены политбюро, первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Шараф Рашидович Рашидов.

Рашидов не был так уж близок к Брежневу. Леонид Ильич, скажем, не приглашал его к себе домой. Зато в окружении генерального секретаря Шарафа Рашидовича привечали. Никто не умел делать подарки лучше Рашидова, который знал вкусы и пристрастия московских начальников. Он не мелочился. Не просил встречной услуги за только что оказанную любезность. Он полагал важным повсюду иметь друзей. Рашидов охотно откликнулся на просьбу одернуть московского секретаря. С укором сказал Егорычеву:

– Николай Григорьевич, противовоздушная оборона столицы начинается не в Москве, она начинается в Ташкенте. Состояние армии, ПВО на высоком уровне. Правда, мы не все знаем, но то, что мы знаем, говорит о том, что партия и правительство сделали все, чтобы и наша страна, и наш народ стали непобедимыми.

«Я сидел и думал, – вспоминал Егорычев, – когда в сорок первом враг оказался у порога столицы, то вся полнота ответственности за оборону Москвы легла на плечи москвичей. Конечно, нам помогала вся страна, но ведь это я со своими товарищами, а не Рашидов, сидели в окопчике у моста через канал с гранатами и бутылками, ожидая немецкие танки».

Шарафу Рашидову вторил кандидат в члены политбюро, первый секретарь ЦК компартии Грузии Василий Павлович Мжаванадзе:

– Я немного знаком с положением дел обороны страны, в том числе и противовоздушной обороны Москвы… Если бы я ничего не знал, я чувствовал бы себя очень плохо, очень неловко, услышав о таком положении дел с противовоздушной обороной Москвы. То, о чем говорил тов. Егорычев, я не все знаю, но я знаю, что противовоздушная оборона Москвы осуществляется не только непосредственно под Москвой, а далеко от Москвы, начиная прямо от границ СССР…

Армейский политработник Василий Мжаванадзе стал руководителем Грузии, когда после смерти Сталина и ареста Берии подыскивали первого секретаря, не связанного с прежним руководством республики. Василий Павлович ощущал себя полным хозяином в Грузии, что создало благодатную почву для массовой коррупции в республиканском аппарате. Ходили слухи, будто и семья первого секретаря не осталась в стороне от этого плодотворного для чиновников занятия. Выполнив поручение Брежнева, Мжаванадзе продлил свое пребывание на партийном Олимпе.

Молодой первый секретарь Горьковского обкома Константин Федорович Катушев, чья карьера еще только начиналась, выступил жестко. Он осудил уже самого Егорычева:

– Мне непонятен тон выступления тов. Егорычева, когда он говорил о противовоздушной обороне Москвы. Я думаю, что он совершенно не прав. Я знаю, что оружие, установленное и в нашей области, и в других соседних областях, которые являются ближними подступами обороны Москвы, является весьма совершенным, с большими возможностями и находится в надежных, опытных руках, способных отразить любые попытки нападения.

Катушев вскоре получит большое повышение – на следующий год его переведут в Москву, он станет самым молодым секретарем ЦК.

А вот еще один мобилизованный на борьбу с Егорычевым – первый секретарь Краснодарского крайкома Григорий Сергеевич Золотухин – просто сказал, что незачем членам ЦК лезть в такие серьезные вопросы:

– Мне кажется, что ставить вопрос о том, чтобы широко обсуждать состояние наших Вооруженных Сил на пленуме ЦК, видимо, совершенно нецелесообразно, потому что это высшие наши интересы. Они, конечно, секретные. И чем меньше людей будет знать эти секреты, тем лучше для самих секретов.

Григорий Золотухин когда-то потряс видавшего виды Хрущева. Вернувшись из поездки по стране, Никита Сергеевич, пораженный увиденным и услышанным, рассказывал на Президиуме ЦК:

– Вот Золотухин все хотел, чтобы его пороли, чтобы сняли штаны и пороли. Все виноватым себя признавал и приговаривал: да, товарищ Хрущев, надо штаны снять и меня выпороть. Он это три раза повторил. Я уже не вытерпел и сказал ему: «Что это вы все штаны хотите снять и зад нам показать? Вы думаете доставить нам удовольствие?» Какой это секретарь?

Золотухин тоже получит повышение. Его переведут в Москву и назначат министром хлебозаготовок.

– Хотел этого или не хотел бы этого товарищ Егорычев, он бросил тень на оборону, на наши славные вооруженные силы, – подвел итог Брежнев. – В отрыве от жизни, видимо, и состоит политическая ошибка товарища Егорычева, которая и привела его к тому, что он легко начал говорить об обороне страны. Я не буду, товарищи, развивать этой темы.

После пленума Леонид Ильич обзвонил членов политбюро:

– Московская городская партийная организация нуждается в укреплении, и Егорычева стоило бы заменить. Я предложил Гришина. Все согласились…

Виктор Васильевич Гришин был старше Егорычева, искушеннее и потому занимал эту должность восемнадцать с половиной лет. Гришин поставил своей задачей ничем не огорчать генерального секретаря.

Брежнев был хитрым, упорным и последовательным в достижении своих целей. Но не торопился, не спешил. Скрывал свои взгляды и намерения. Без шума, не привлекая внимания, избавлялся от тех, кто ему не нравился или кого считал опасным. Однако не уничтожал людей, не добивал их, а просто убирал в сторону. Егорычева тоже передали в подчинение Громыко и отправили послом в Данию.

После снятия Егорычева разогнали руководство Московского управления госбезопасности. Занимался этим начальник Главного управления контрразведки генерал Георгий Карпович Цинев, самый близкий к Брежневу человек, его верный ставленник в органах госбезопасности. Цинев занимался «политически неблагонадежными» – не диссидентами, а теми государственными и партийными чиновниками, кого считали недостаточно надежными и нелояльными к Брежневу.

Тогдашний заместитель начальника московского управления генерал Георгий Леонидович Котов, бывший до КГБ помощником Егорычева в горкоме партии, рассказывал мне, как генерал Цинев кричал на него:

– Ваш Егорычев что, не понимал, что делает? Его выступление – это же был пробный шар. Это был выпад против Леонида Ильича! Что вы там задумали? Заговор против Леонида Ильича затеяли?

Попытка поставить под сомнение советскую внешнюю политику на Ближнем Востоке подверглась осуждению. Тесное сотрудничество с Египтом и Сирией стало неотъемлемой частью советской внешней политики. В благодарность за антиамериканские лозунги и слова любви, адресованные сменявшим друг друга советским вождям, Москва снабжала арабский мир оружием, ссужала деньгами, присылала многочисленных советников и специалистов.

«В результате арабо-израильской войны 1967 года, – вспоминал посол в США Добрынин, – Ближний Восток становится одним из самых взрывоопасных районов мира и постоянным раздражителем в советско-американских отношениях».

Разбираться с этим наследием пришлось Громыко.

Сразу после войны Громыко сменил посла в Египте. Отозвал из Каира Дмитрия Петровича Пожидаева, который надолго застрянет в здании на Смоленской площади. Только через семь лет Громыко отправит его послом – в Бурунди.

Евгений Пырлин из отдела Ближнего Востока МИД вспоминал: «Не на высоте оказалось наше посольство в Каире, его информация запаздывала по времени, анализ обстановки нельзя было назвать адекватным и достаточно глубоким… Правда, нельзя забывать о той крайне нервозной обстановке, которая царила тогда в египетском руководстве, о той антиизраильской волне, которая при помощи средств массовой информации захлестнула весь арабский мир».

Новым послом в августе 1967 года в Каир приехал член коллегии Министерства иностранных дел Сергей Александрович Виноградов, который долгое время работал послом во Франции.

В Каир отправилась большая делегация во главе с начальником Генерального штаба маршалом Матвеем Васильевичем Захаровым. В делегацию включили командующего Прикарпатским военным округом генерал-полковника Петра Николаевича Лащенко. Его оставили в Египте главным военным советником. Вслед за этим в Египет отправили группу советских офицеров. Число их все увеличивалось.

Петр Лащенко попросил прислать ему в помощь сослуживца – первого заместителя начальника штаба Прикарпатского округа генерал-майора Евгения Ивановича Малашенко. Каждое утро генерал Малашенко, приехав в оперативное управление египетского Генштаба, задавал один и тот же вопрос:

– Как дела на фронте?

Египетские офицеры отвечали, что донесения из частей еще не получены, и продолжали смотреть телевизор, повторяя, что так они быстрее узнают обстановку.

27 ноября Насер принял генерал-полковника Лащенко, который доложил президенту, что первая группа военных советников – примерно триста человек – уже прибыла и занята созданием системы обороны в зоне Суэцкого канала и боевой подготовкой египетских войск.

Первый успех пришел, когда два египетских ракетных катера, полученных от Советского Союза, потопили купленный в Англии израильский эсминец «Эйлат». Советский посол доложил в Москву: «Сообщая эту новость, Насер не скрывал своего удовлетворения успешными действиями египетских моряков». Но это не заслуга египтян. Катера были оснащены новыми ракетами П-15 класса «корабль – корабль», отправленными в Египет сразу после шестидневной войны. За эту ракету ее создатели Александр Яковлевич Березняк и Марк Нафтальевич Гальперин из конструкторского бюро «Радуга» получили Ленинскую премию. В израильский эсминец попали все четыре ракеты, пущенные с обоих катеров.

В начале января 1968 года в Каир приехала большая делегация во главе с членом политбюро, первым заместителем главы правительства Кириллом Мазуровым. Громыко включил в делегацию своего заместителя Владимира Семенова, который записал в дневнике:

Египетские войска окопались у Суэцкого канала, зарылись в землю. Наши советники стараются восстановить боевой дух в армии. Внести в нее элемент современной организации…

Насер поседел в висках, стал более нервным, видно, много ему стоила эта передряга. Он ориентируется твердо на нас, понимает, что на запад мосты сожжены. Его соратники вяжутся больше к нему. Министр иностранных дел Риад произвел впечатление наиболее растерянного деятеля. Он, конечно, не дипломат и не военный. Просто беда.

В конце марта в Каир прибыли Громыко и маршал Гречко. После визита двух министров Москва обещала прислать еще сто боевых самолетов и каждый год оснащать оружием целую дивизию. Гречко распорядился командировать в помощь египетской армии еще четыреста советских офицеров.

Тысячи советских офицеров обучали египтян. Советники быстро обнаружили, что египетские офицеры не слишком охотно выполняют их рекомендации и вообще больше склонны отдыхать, чем работать. Но сделать замечание египетскому офицеру невозможно – он всегда найдет массу оправданий. А некоторые еще и обижались, отчитывали советников:

– Вы не имеете права говорить нам о недостатках, это унижает наше национальное достоинство. Так с нами обращались англичане.

Дважды Герой Советского Союза, маршал авиации Александр Николаевич Ефимов вспоминал, как летел на Ил-14 вместе с начальником штаба египетской авиации Хосни Мубараком, будущим президентом страны. Египетские зенитчики приняли их самолет за вражеский, обстреляли его и повредили крыло.

Для Египта поражение в войне обернулось еще и тяжелыми экономическими проблемами, в том числе из-за закрытия Суэцкого канала. И Египет потерял нефтяные скважины на Синайском полуострове, которые давали шестьдесят процентов всей необходимой ему нефти. Кроме того, Египет начал бешено перевооружаться. Армия съедала все деньги, и мысли у египтян были только о военном реванше…

Через год после шестидневной войны самолетный парк египетских военно-воздушных сил был восстановлен. Массированные поставки оружия помогли Насеру преодолеть психологический кризис. 24 июля 1968 года на конгрессе Арабского социалистического союза он посулил Израилю новую войну:

– Для нас освобождение наших территорий является долгом, делом принципа, наконец, вопросом жизни или смерти. Мы освободим нашу территорию сантиметр за сантиметром, даже ценою огромных жертв. Справедливая война является законной. В настоящее время мы должны сконцентрировать свои усилия на восстановлении нашего военного потенциала. Терпение и твердость! Мы должны превзойти противника. И мы победим!

Генерал Малашенко заметил:

– У египтян и вообще у арабов войск больше чем достаточно. Они имеют двойное превосходство в силах над Израилем, но не желают воевать. Хотят, чтобы мы за них воевали и освободили Синай.

В воздушных боях над Суэцким каналом, которые назвали войной на истощение, Египет нес серьезные потери. Израильские летчики атаковали арабов на предельно низкой высоте – пятьдесят-семьдесят метров. Египетские летчики не могли противостоять израильтянам. Имевшиеся у Египта средства противовоздушной обороны (зенитная артиллерия и ракетные комплексы С-75 «Двина») тоже были рассчитаны на поражение только высоко летящих целей.

Президент Насер сказал советскому послу Виноградову:

– Я проявляю исключительную заинтересованность в скорейшем приезде советских военных советников. Египетские летчики научились только летать, но они не умеют маневрировать в воздухе, обороняться и эффективно вести боевые операции. Всему этому нужно их научить.

Египтяне просили прислать им советских летчиков-добровольцев, чтобы они защищали небо Египта. В начале 1970 года на помощь египтянам отправили целую группировку ПВО – особую зенитно-ракетную дивизию, разведывательную истребительную эскадрилью и истребительный авиаполк. Перебросили и части морской авиации.

Советским летчикам и зенитчикам приказали оборонять небо Египта. Ракетчики развернули лучшее, что имели, – зенитно-ракетные комплексы малого радиуса действия С-125 «Печора», зенитные самоходные установки «Шилка», переносные зенитно-ракетные комплексы «Стрела-2». За пять месяцев они сбили двенадцать израильских самолетов. Но и сами несли потери в необъявленной войне.

Поскольку египетские руководители мечтали о реванше, им требовалась разведывательная информация об израильских вооруженных силах, особенно расположенных на Синайском полуострове. В Москве приняли решение проводить разведывательные полеты над территорией Израиля. Для этого сформировали отдельный авиационный отряд, который должен был летать на новых самолетах МиГ-25.

Горьковский авиационный завод (директор – будущий глава правительства России Иван Степанович Силаев) и Особое конструкторское бюро Артема Ивановича Микояна получили задание подготовить секретную модификацию самолета МиГ-25 для высотной разведки. Скорость самолета почти в два с половиной раза превышала скорость звука, высота полета – двадцать километров. Эта высота считалась недосягаемой для авиации и противовоздушной обороны Израиля.

Летчиков вместе с главкомом военно-воздушных сил маршалом авиации Павлом Степановичем Кутаховым вызвали к министру обороны маршалу Гречко. Министр приказал:

– Ближе чем на сорок километров к Тель-Авиву не подлетать! Обеспечить полную безопасность полетов. Представляете себе, что будет, если наш самолет собьет противник и летчик попадет в плен? Какой будет реакция в мире!

Маршал Гречко откровенно назвал Израиль противником, хотя два государства не находились в состоянии войны и в Москве всячески отрицали участие советских военных в боевых действиях на стороне Египта.

Летчиков переодели в египетскую военную форму без знаков различия. На самолеты нанесли опознавательные знаки военно-воздушных сил Египта. Советские летчики летали над израильской территорией и фотографировали объекты, интересовавшие египетский Генштаб. Первого летчика, совершившего такой полет, представили к званию Героя Советского Союза…

Решением политбюро была организована 5-я оперативная эскадра, постоянно базировавшаяся в Средиземном море. Когда боевые корабли эскадры становились на якорную стоянку в Александрии и Порт-Саиде, их прикрывали летчики советской морской авиации. Советские корабли превратились в обычную деталь пейзажа египетских и сирийских портов. Но эскадра нуждалась в постоянных базах, а арабские страны не спешили их предоставлять.

Попав в отчаянную ситуацию, сирийцы сообщали в Москву, что готовы предоставить Советскому Союзу военно-морские и военно-воздушные базы на своей территории, а взамен просили разместить советские ракетно-зенитные комплексы с советскими же солдатами. Сирийцы понимали, что израильтяне не станут бомбить районы, где размешены советские военнослужащие. Как только напряжение спадало, сирийцы забывали о своем обещании насчет баз…

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на приеме в Москве делегации Организации освобождения Палестины во главе с членом Исполкома ООП Ф. Каддуми. 4 ноября 1977

[РГАКФД]

Казалось, Соединенные Штаты промахнулись: поддержав крохотный Израиль, противопоставили себя огромному арабскому миру. А Советский Союз, напротив, сделал правильный выбор, и на его стороне чуть не весь «третий мир». Советским руководителям льстило, когда лидеры и вожди десятков государств клялись им в вечной дружбе и любви. Не жалко было таким хорошим людям за счет государственного бюджета давать кредиты и оружие.

Конечно, существовали и другие, более приземленные мотивы, которые руководили советскими чиновниками. Общее число советских военнослужащих в Египте достигло тридцати пяти тысяч человек. Тысячи и тысячи людей отправлялись в арабские страны в длительные командировки. Офицеры и гражданские специалисты жили там в лучших условиях, чем на родине, прилично зарабатывали. Вернувшись, покупали машины и квартиры. Работа в арабских странах и психологически оказалась комфортной.

Однако прошли годы, и выяснилось, что у Соединенных Штатов на Ближнем Востоке союзников немного, но они хранят верность американцам. Арабские друзья Советского Союза оказались не настолько надежными. Они улыбались советским руководителям только до тех пор, пока те присылали военных советников, щедрой рукой раздавали оружие и кредиты, которые не требовалось возвращать.

Через неделю после окончания шестидневной войны, 19 июня 1967 года, израильское правительство согласилось отказаться от занятых в ходе боевых действий Синая и Голанских высот, если Египет и Сирия готовы подписать мирные соглашения.

Но на Хартумской конференции главы правительств арабских стран приняли три решения: не признавать право Израиля на существование, не вести с Израилем мирные переговоры и не заключать с ним мира. Тем самым они пытались компенсировать унижение и спасти достоинство арабов. Однако это решение стало бедствием для арабов и катастрофой для палестинцев. Мир на Ближнем Востоке и создание самостоятельного палестинского государства были отложены на долгие годы.

22 ноября 1967 года Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 242 о принципах политического урегулирования на Ближнем Востоке. Дипломаты так старались сделать ее приемлемой для обеих сторон, что текст оказался весьма двусмысленным. С тех пор обе стороны толкуют эти формулы в благоприятном для себя смысле. Арабские представители цитируют требование о выводе войск «с оккупированных территорий» и считают, что Израиль обязан очистить все земли, захваченные в ходе шестидневной войны. Израильские дипломаты столь же уверенно ссылаются на гарантированные резолюцией «безопасные и признанные границы», считая, что эта формула исключает возвращение к границам до шестидневной войны, поскольку страну в границах до 1967 года защитить невозможно.

Президент Линдон Джонсон хотел все-таки провести еще переговоры с советскими руководителями. У него осталось ощущение незавершенности своей миссии. 1 июля 1968 года был подписан договор о нераспространении ядерного оружия, подготовленный с советской стороны Громыко и его дипломатами.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, посол Великобритании в СССР сэр Дж. Харрисон, посол США в СССР Л. Томпсон во время подписания договора о нераспространении ядерного оружия. 1 июля 1968

[ТАСС]

Джонсон желал воспользоваться этим поводом, чтобы начать с Москвой переговоры об ограничении стратегических вооружений. 21 августа предполагалось опубликовать совместное заявление о том, что 30 сентября состоится встреча Косыгина и Джонсона в Ленинграде. Но это заявление так и не было опубликовано, потому что советские войска вошли в Чехословакию, чтобы покончить с «пражской весной».

Джонсон не выставил свою кандидатуру на новых выборах. Следующим президентом Соединенных Штатов стал Ричард Никсон. Советником по национальной безопасности он сделал Генри Киссинджера, в ту пору ученого, известного в основном в академических кругах. Киссинджеру предстояло закончить войну во Вьетнаме и разрядить ситуацию на Ближнем Востоке. Многие годы он будет главным партнером Громыко.

Киссинджер быстро разглядел слабость советской позиции в арабском мире: «Чем дольше продолжался тупик, тем более очевидным становилось то, что Советский Союз не может дать арабам то, чего они хотят. Американские позиции на Ближнем Востоке усиливались. Никто не мог заключить мир без нашего участия. Только мы, а не Советский Союз, могли повлиять на Израиль. В конечном счете, думалось мне, арабским странам придется прийти к нам».

Договор о нераспространении ядерного оружия. 1 июля 1968

[АВП РФ]

Отношения Москвы и Каира никогда не были простыми. В июне 1969 года Громыко приехал в Египет.

Дипломат-ближневосточник Евгений Пырлин вспоминал:

Беседы Громыко с Насером отличал какой-то внутренний холодок, была заметна какая-то внутренняя сдержанность президента.

Насер усматривал определенные «ножницы» в поведении советской стороны – в то время как военные советники успешно и форсированно вели работу по подготовке египетской армии к очередной войне с Израилем, Громыко усиленно «навязывал» египетской стороне план мирного решения конфликта.

Насер улыбался «официальной» улыбкой, практически не шутил, был предельно сдержан. Громыко пытался рассеять сумрачное настроение собеседника своими тяжеловесными и не всегда уместными шутками, впрочем, без особого успеха. Сдержанное поведение Насера вызывало у него недоумение и подспудную тревогу.

Неожиданно Египет преподнес Андрею Андреевичу сюрприз. 23 июня 1970 года государственный секретарь США Уильям Роджерс выдвинул план прекращения огня и предложил Египту и Израилю вступить в переговоры при посредничестве Гуннара Ярринга, специального представителя генерального секретаря ООН на Ближнем Востоке. И Насер принял план госсекретаря Роджерса, явно создавая себе линию связи с Соединенными Штатами!

Евгений Пырлин:

В Москве испытали чувство определенной досады, что египтяне неожиданно легко согласились с американским предложением и, не сочтя возможным предварительно проконсультироваться с советским руководством, просто поставили нас в известность о своей позиции; кстати, это было сделано за несколько часов до вступления в силу «прекращения огня с замораживанием ситуации».

Посол Сергей Виноградов, передав Насеру сухой, подчеркнуто сдержанный ответ Москвы, как бы от себя заметил, что несколько часов, данных советской стороне на анализ содержания американского предложения и его последствий для Египта и для межарабских отношений, – срок явно недостаточный. Плохо скрытым упреком Насер был весьма смущен…

В конце июня 1970 года Насер последний раз посетил Москву. Его состояние было настолько тяжелым, что президента срочно поместили в санаторий «Барвиха», и появился он только через несколько дней, на заключительном приеме в Кремле.

А накануне его приезда Пырлина вызвал старший помощник Громыко Василий Георгиевич Макаров и показал секретную телеграмму резидентуры военной разведки (Главного разведуправления Генерального штаба) из Ливии:

Сама телеграмма была еще в «первозданном» виде, как она вышла из шифровальной машины, то есть с разрывами слов, неожиданными, не подчиняющимися никаким грамматическим правилам переносами. Содержание шифровки казалось прямо-таки невероятным.

Сотрудник ГРУ сообщал о беседе с видным представителем египетской группировки «братья-мусульмане», эмигрировавшим в Ливию после разгрома «братьев»… Источник, вполне надежный и неоднократно проверенный, имевший с нашим сотрудником давние контакты на доверительной основе, сообщал, что некоторые представители высшего египетского руководства, в том числе вице-президент Садат, наметили план действий с целью изменения внешнеполитической ориентации Египта на проамериканскую, которая поможет Египту без особых издержек добиться примирения с Израилем и освобождения Синайского полуострова с его важными для экономики страны минеральными ресурсами, прежде всего нефтью.

Громыко был вне себя:

– Как можно посылать такую вопиющую дезинформацию накануне визита Насера! Что подумает и скажет Леонид Ильич?

Министр запретил рассылать телеграмму.

Евгений Пырлин:

Более чем через десять лет я познакомился с автором телеграммы, высокоинтеллигентным, обаятельным, скрупулезным до педантизма в отношении проверки фактической стороны любой информации Федором Ивановичем Бугаенко.

Он посетовал, что после возвращения в Москву из Триполи не смог найти концов своей шифровки, которая во многом предвосхитила египетские события начала семидесятых годов. Я рассказал ему, как было дело. Заслуженный, прошедший войну полковник был буквально потрясен и долго не мог прийти в себя от обиды.

Военный разведчик оказался прав. После смерти Насера президентом Египта стал Анвар аль-Садат. Он отослал домой всех советских военных советников, в октябре 1973 года попытался взять реванш в войне с Израилем, а затем подписал мир с еврейским государством…

Трудность для Громыко представляли его отношения с главой правительства, который все еще полагал, что должен руководить внешней политикой.

Косыгин взялся исполнить почти невыполнимую миссию – договориться в 1969 году с китайцами после боев на острове Даманском, который пытались захватить подразделения Народно-освободительной армии Китая.

Алексей Николаевич полагал, что обойдется без Громыко. Но в конце марта Косыгин позвонил в советское посольство в Пекине. Трубку снял советник-посланник Алексей Иванович Елизаветин, который прежде был первым секретарем Ставропольского (Тольяттинского) горкома в Самарской области. Несколько расстроенный Косыгин сказал:

– Я имею поручение политбюро переговорить лично с товарищами Мао Цзэдуном или Чжоу Эньлаем. Мы пытались связаться с ними по аппарату ВЧ-связи, но на телефонной станции в Пекине сидит какой-то хам, отвечает грубо и отказывается соединять меня с ними. Чем может помочь посольство?

Елизаветин объяснил, что теперь связаться с китайскими руководителями без предварительной договоренности с Министерством иностранных дел едва ли возможно. Посольство попросило устроить разговор. Китайский чиновник высокомерно ответил:

– Никакого разговора по телефону быть не может. Если у советской стороны есть что сказать китайскому руководству, то это следует сделать по дипломатическим каналам.

Заместитель председателя СМ СССР Н.А. Тихонов и глава правительственной делегации Демократической Республики Вьетнам, заместитель премьер-министра ДРВ Нгуен Кон во время встречи вьетнамской делегации на Шереметьевском аэродроме. 7 октября 1970

[ТАСС]

Это был невежливый отказ, о чем Елизаветин доложил Косыгину по телефону в сдержанных выражениях, исходя из того, что переговоры по ВЧ-связи китайцы, естественно, прослушивают.

Предыдущая встреча произошла четырьмя годами ранее. В феврале 1965 года Косыгин поехал в Северный Вьетнам, чтобы сообщить вьетнамцам, что они получат массированную военную помощь для противостояния американцам. На обратном пути из Ханоя он сделал остановку в Пекине. Тогда еще китайцы не отказывали главе советского правительства во встрече. Косыгин беседовал с Мао Цзэдуном. Безуспешно пытался уговорить его снизить накал полемики между двумя странами и даже приглашал в Москву. Мао отказался:

– Я устал, не всегда принимаю участие в заседаниях политбюро и, видимо, скоро умру…

Первая удобная возможность поговорить с китайцами возникла во время похорон вьетнамского лидера Хо Ши Мина в сентябре 1969 года. В Ханой прилетели и Косыгин, и глава китайского правительства Чжоу Эньлай. Советские дипломаты предложили китайцам организовать встречу, вспоминал Валерий Васильевич Цыбуков, сотрудник секретариата Громыко и будущий начальник управления кадров МИД. Китайцы долго не отвечали. Косыгин полетел домой. Когда он уже сделал промежуточную посадку в Ташкенте, Пекин сообщил, что Чжоу готов встретиться.

Председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин и председатель Революционного совета АНДР Хуари Бумедьен во время встречи с рабочими металлургического завода в Эль-Хаджаре. Октябрь 1971

[РГАКФД]

В политбюро считали, что Косыгину не к лицу поворачивать назад. Но хитроумный Громыко нашел выход. Косыгин из Ташкента все-таки полетит в Пекин, но в официальном сообщении будет сказано, что он сделал остановку в китайской столице по пути домой. Так и сделали. Беседа в пекинском аэропорту позволила понизить уровень напряженности между двумя странами.

Когда в сентябре 1970 года умер египетский президент Гамаль Абд аль-Насер, на похороны в Каир прилетел Косыгин. Громыко отправил с ним своих дипломатов. Глава правительства сказал сопровождавшему его Борису Леонидовичу Колоколову, будущему заместителю министра иностранных дел России, руководившему тогда протокольным отделом МИД:

– Надо сегодня же посетить вдову.

Египетские дипломаты обещали это устроить:

– Встреча состоится завтра утром, ориентировочно в одиннадцать часов.

На следующее утро Косыгин попросил переводчика прочитать ему заголовки египетских газет. Выяснилось, что накануне руководители Алжира (Хуари Бумедьен) и Судана (Джафар Мохаммад Нимейри) уже побывали на вилле покойного Насера.

– А почему мы не посетили вчера семью Насера? – потребовал Косыгин Колоколова к ответу.

Один из наших дипломатов подсказал:

– В газете написано, что они посетили семью как братья.

Колоколов повторил эту фразу.

– А мы кто? – возмутился Косыгин. – Мы разве не братья арабам? Вы понимаете важность всего происходящего?

Воцарилась тишина.

– Вы понимаете политическую несостоятельность вашей акции? – продолжал Косыгин распекать подчиненных Громыко.

После этих слов все присутствующие предпочли исчезнуть. Остались только начальник Генерального штаба маршал Матвей Васильевич Захаров и помощник Косыгина Борис Терентьевич Бацанов.

– Я вам не могу доверять такое большое дело, – жестко заключил Косыгин. – Вам не следует заниматься больше протоколом.

Борис Колоколов вихрем вылетел из резиденции и помчался к египтянам. Оказалось, Косыгин напрасно гневался. Президентов Алжира и Судана принял сын покойного Насера. Вдова накануне ни с кем не могла разговаривать. Утром она пришла в себя и, как обещала, встретилась с Косыгиным. Алексей Николаевич не счел нужным выразить сожаление по поводу неоправданной вспышки гнева.

Громыко все это было крайне неприятно. Косыгин отдавать иностранные дела не хотел. Возмущался, если внешнеполитические вопросы обсуждали без него. Брежнева это постепенно стало раздражать. Он рассказывал своему окружению, как Косыгин поехал в Англию, позвонил оттуда:

– Ты знаешь, Леня, меня принимает сама королева, в старинном замке, который был заколочен много десятилетий, а теперь ради меня его открыли…

Брежнев покачал головой:

– Я ему говорю: «Алексей, приедешь – расскажешь». И положил трубку. Вот политик!

Громыко твердо встал на сторону Брежнева, вовлекая его в международные дела и отталкивая других. Министр доказывал, что все важные переговоры должен вести не глава правительства, а генеральный секретарь ЦК КПСС. Что касается протокола, то об этом можно договориться.

После ХХIV съезда партии, прошедшего в 1971 году, советские послы стали объяснять в странах пребывания, что все послания в Москву следует адресовать не Косыгину, а Брежневу.

Анатолий Сергеевич Черняев, в те годы заместитель заведующего международным отделом ЦК, оказавшись в кабинете Брежнева, стал свидетелем телефонного разговора генсека с Косыгиным. Леонид Ильич разговаривал, не снимая трубку, используя систему громкой связи, и присутствовавшие слышали весь разговор. Косыгин заговорил о предстоящем визите американского президента Ричарда Никсона в Москву:

– Посмотри, как Никсон обнаглел. Бомбит и бомбит Вьетнам. Сволочь. Слушай, Лень, а может быть, нам его визит отложить?

– Ну что ты!

– А что?! Бомба будет что надо!

– Бомба-то бомба, да кого она больше заденет?

– Да, пожалуй. Но надо ему написать, что ли.

– Да, кажется, у меня лежит какое-то письмо от Никсона. Я еще на него не ответил. Вот и воспользуюсь.

Брежнев тут же связался с Громыко:

– Ты знаешь, Косыгин предложил Никсона отложить. Бомба, говорит, будет.

– Да он что?! – Громыко, по словам Черняева, остолбенел, даже не сразу нашелся что ответить. Потом министр иностранных дел произнес целый монолог по поводу того, что «у этого Косыгина двадцать мнений на каждый день».

– Ну ладно, ладно, – сказал Брежнев. – Обговорим все на политбюро.

Позиция Громыко по внешнеполитическим вопросам была для Брежнева важнее мнения главы правительства.

Много лет проработавший в Министерстве иностранных дел Борис Дмитриевич Пядышев вспоминал (Международная жизнь. 2008. № 7), как со Смоленской площади его взяли на Старую площадь, в аппарат ЦК – в отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран, которым еще недавно руководил Юрий Андропов. Это было серьезное повышение, но Пядышев в ЦК поразился «строгостью и консерватизмом атмосферы»: «В МИД взаимоотношения сотрудников были куда более демократичными».

А Борису Пядышеву сделали еще более лестное предложение – поработать помощником по международным делам у председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина. Серьезный пост, с перспективой. Но в правительстве Пядышев трудился совсем недолго.

К нему заглянул Борис Бацанов, который стал начальником секретариата председателя Совета министров:

– Борис, дорогой, крепись. Удача часто ходит рука об руку с испытанием.

Пядышев:

Философский заход Бориса Терентьевича, который обычно лишних слов не тратил и не любил ненужных рассуждений, сразу же с небес спустил меня на землю. Я понял, что последует что-то серьезное.

Борис Терентьевич продолжал:

– К сожалению, из, как говорится, компетентных органов нам сообщили, что при оформлении тебя на должность помощника председателя Совета министров не были выполнены все необходимые требования, и решение Инстанции о назначении на должность помощника председателя Совета министров СССР отозвано.

Гром среди ясного неба. Не знаю, правда, кто более был обескуражен: я или сам Бацанов, которому пришлось исполнить эту неприятную миссию. Как и положено в драматургической классике, воцарилось молчание.

То, что где-то, в каких-то компетентных органах чего-то недопроверили, недосмотрели, – это была полная чушь. В конце концов, Пядышев пришел в Кремль не с улицы. Пришел из ЦК КПСС, где несколько лет работал в Отделе по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Самые большие секреты хранились как раз там.

На Старую площадь (таково было ходовое обозначение ЦК КПСС) был взят из Министерства иностранных дел СССР с должности заместителя заведующего Отделом печати, одним из ключевых подразделений министерства. Уж там фильтр для отбора на работу самый жесткий. Когда последовало предложение со Старой площади перейти на работу в аппарат ЦК КПСС, не надо быть особо догадливым, чтобы предположить, что под микроскопом рассматривались все этапы и зигзаги жизненного пути принимаемого на службу в эту «святая святых». Когда же мне передали предложение от А.Н. Косыгина перейти на работу к нему, в Кремль, и я ответил согласием, насколько припоминаю, около двух месяцев ушло на оформление документов.

Дело, конечно, было не в чьей-то бюрократической промашке.

Не в личности принимаемого на работу к председателю Совета министров СССР.

Дело было в другом.

Борис Пядышев вспомнил, как через несколько дней после назначения в аппарат Косыгина ему позвонил старший помощник министра иностранных дел Василий Макаров:

– Слушай, Борис, вы там не очень мудрите с внешней политикой. Дипломатией есть кому заняться. Если надо что, мы вам скажем. Занимайтесь экономической реформой, подъемом промышленного производства, увеличением надоя молока. А мировыми делами есть кому заняться.

Пядышев:

Василий Георгиевич был грубоватым человеком. В МИД его называли «Василий Темный», в выборе слов и выражений не стеснялся. Этим он и подходил министру. Более надежного хранителя спокойствия у дверей, ведущих в министерский кабинет, сыскать было трудно. Бестактные поучения Макаров излагал мне, понятно, не от своего имени.

Желание оттеснить председателя Совета министров СССР от внешнеполитических дел, отодвинуть его на обочину большой политики секрета не составляло… Ну а коли так, то не нужна и должность помощника председателя Совета министров СССР по внешнеполитическим вопросам. Постановлением Инстанции ее ликвидировали.

Член политбюро и председатель Совета министров СССР Косыгин ничего не мог поделать… Борис Пядышев на всю жизнь запомнил последний день работы помощником главы правительства – 29 августа 1975 года. Алексей Николаевич попрощался с ним:

– Очень жаль, что так получилось. У нас как будто бы хорошо пошла работа. Но вы не расстраивайтесь. У всякого такое может быть, у некоторых бывает хуже…

Пядышев:

В правящей верхушке, в Политбюро, нужно было держаться не сказать чтобы по принципам «стаи», но солидарно. В этом смысле Громыко являлся искусным политиком. Когда Подгорный, председатель Президиума Верховного Совета СССР, обнаружил интерес к большой внешней политике (особенно в 1971–1972 годы, в период визита президента США Р. Никсона в Москву), им была запущена целая система больших и малых ходов, чтобы отвадить его от «прогулок» по этому заповедному брежневскому полю. Министр иностранных дел играл здесь центральную роль.

Сложнее было с премьером А.Н. Косыгиным, человеком независимым и на голову превосходящим середняцкое по талантам Политбюро. По опыту своей работы помощником премьера по международным делам знаю, как из секретариата Громыко (конечно, по гласным или негласным указаниям шефа) поддавливали, чтобы ограничить участие Алексея Николаевича во внешнеполитических делах.

В конце концов в аппарате председателя Совета министров СССР ликвидировали должность помощника по вопросам внешней политики, а самого председателя практически отодвинули от этой сферы.

Еще до прихода социал-демократов к власти, летом 1963 года, Эгон Бар выступал в Евангелической академии в Тутцинге. Он говорил об «изменении посредством сближения». Его идея – Wandel durch Annäherung (перемены через сближение) легла в основу восточной политики правительства ФРГ.

Вилли Брандт сказал:

– Решение германского вопроса возможно только вместе с Советским Союзом, а не в конфронтации с ним.

Связные с московской стороны – Вячеслав Кеворков и Валерий Леднев. В принципе ничего особенного в этом нет. Иногда политикам не нравится протокольное общение через чопорных и медлительных дипломатов, они хотят ускорить дело, напрямую связаться друг с другом, и тогда они обращаются за помощью к разведчикам.

По словам генерала Кеворкова, всю работу по сближению Советского Союза и Западной Германии выполнил КГБ. А Министерство иностранных дел и главный советский дипломат Громыко только мешали разведчикам.

Андропов поговорил с Громыко и послал к нему генерала Кеворкова – объяснить, что происходит.

Генерал Кеворков:

Кеворков рассказал о своей миссии министру иностранных дел. Громыко выслушал и сказал:

– Хорошо, считайте, что я вас понял. Мы обсудим эту проблему еще раз с Андроповым.

Кеворков:

Советские дипломаты, которые ведали отношениями с Западной Германией, иронически восприняли эти сенсационные признания. Дипломаты уверены: всю работу по установлению отношений с Вилли Брандтом, по подготовке договора с ФРГ проделали все-таки не разведчики, а сотрудники Министерства иностранных дел. Громыко сам пятнадцать раз встречался с внешнеполитическим советником Брандта Эгоном Баром и столько же раз с министром иностранных дел Вальтером Шеелем.

Западногерманские дипломаты высоко оценивали советского министра.

Андреас Майер-Ландрут:

Разведчики больше всего таились от товарищей из Восточной Германии. Москва не информировала ГДР о сближении с Бонном. Но генерал Маркус Вольф выяснил, что Эгон Бар ведет переговоры с советскими людьми. Редкостная удача: во время ремонта люди Вольфа установили подслушивающие устройства в доме Бара. «Я всегда был в курсе переговоров, – самодовольно вспоминал Маркус Вольф. – Мы прослушивали его сколь тайные, столь и откровенные, а часто и веселые беседы с советскими партнерами. Подчас даже раньше федерального канцлера я узнавал, с каким искусством переговорщики продвигали свое дело по конспиративным каналам. Прошло некоторое время, и все микрофоны в доме Бара замолчали. Я могу предположить, что наши советские друзья что-то заметили и предупредили Эгона Бара».

В московских руководящих кабинетах наконец прозвучали одобрительные слова в адрес Вилли Брандта: «Антифашист, покинул нацистскую Германию». Решили сотрудничать с ФРГ всерьез и надолго.

В Восточном Берлине не разделяли доброжелательного отношения Москвы к западногерманскому канцлеру. Не знали, как им быть в новой ситуации, когда правительство в Бонне возглавлял вовсе не «реакционер и реваншист».

Первый секретарь Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) В. Ульбрихт, заместитель руководителя отдела кадров ЦК СЕПГ В. Эберляйн в перерыве между заседаниями на Международном совещании коммунистических и рабочих партий в Кремле. 11 июня 1969

[ТАСС]

Руководители ГДР действительно боялись нападения со стороны ФРГ. Первый секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии Вальтер Ульбрихт опасался, что в случае войны Советский Союз не вступится за ГДР. Когда Брежнев говорил о желании договариваться с Западом, о стремлении к разрядке, Ульбрихта, а затем и сменившего его на посту первого секретаря ЦК Эриха Хонеккера это пугало.

«ГДР потрясена “мирным наступлением” Брандта, – отмечал в своем дневнике Анатолий Черняев, заместитель заведующего международным отделом ЦК. – Он уже стал национальным героем, носителем идеи национального единства. Массовые требования выездов (поездок) в ФРГ. Отказы ведут к открытым протестам, все чаще люди высоких должностей демонстративно отказываются от постов, если не удовлетворяют их просьбы, а члены партии кладут партбилеты».

Эрих Хонеккер был откровенно недоволен:

Л.И. Брежнев и Э. Бар во время встречи в Кремле. 18 апреля 1978

[ТАСС]

– Нелепо нам поддерживать Брандта.

Восточные немцы боялись, что советские друзья соблазнятся предложениями Брандта. Призывали Москву «не забывать об опасности социал-демократии и ревизионизма». Били тревогу: правительство ФРГ вбивает клин между СССР и ГДР.

Когда министр госбезопасности ГДР генерал армии Эрих Мильке встречался с советскими друзьями, он клеймил Вилли Брандта: его политика направлена на «разрушение социалистического блока». Летом 1970 года министр Мильке удивленно-обиженно поинтересовался у председателя КГБ Андропова:

– Вы правильно оцениваете брандтовскую демагогию относительно мира и разрядки?

Дипломаты Громыко все подготовили, и Вилли Брандт приехал в Москву, чтобы в письменной форме подтвердить: итоги войны неизменны, и немцы не будут претендовать на территории, которых они лишились в 1945 году.

12 августа 1970 года канцлер Федеративной Республики Германии Вилли Брандт и глава советского правительства Алексей Николаевич Косыгин подписали договор, в котором признали нерушимость послевоенных границ и договорились решать спорные вопросы только мирным путем.

Послевоенная Европа жила в ожидании вторжения советских танков. «Мы испытывали смертельный страх перед Советским Союзом, перед его мощной военной машиной, – вспоминал Майер-Ландрут. – Мы смотрели на СССР, как кролик на удава, и эти чувства наверняка подогревались спецслужбами. А советская сторона испытывала священный трепет перед западными военными технологиями. Разумеется, нет дыма без огня, и основания для таких чувств были. Но имело место сильное преувеличение как с одной, так и с другой стороны».

Московский договор, подписанный Брандтом, помог европейцам расслабиться. И советские руководители несколько успокоились, убедившись, что Федеративная Республика не стремится к военному реваншу. Брандт и его сотрудники изменили ситуацию в центре Европы.

Но признание послевоенных границ в Европе вызвало раздражение у тех немцев, кто видел Германию великой державой и мечтал о возвращении утерянных территорий. Они сочли коленопреклонение Брандта перед памятником евреям, убитым в варшавском гетто, неуместной выходкой.

В 1972 году депутаты от оппозиции попытались вынести канцлеру вотум недоверия в бундестаге. В таком случае новое правительство возглавил бы лидер блока ХДС/ХСС Райнер Барцель. 27 апреля Западная Германия замерла в ожидании итогов голосования. Но вотум недоверия не прошел. В бундестаге не хватило двух голосов, чтобы свалить социал-демократического канцлера. Два депутата от блока ХДС/ХСС не проголосовали за своего лидера Райнера Барцеля!

Считается, что Москва пришла тогда на помощь Брандту. Попросила Министерство госбезопасности ГДР подкупить минимум одного депутата. Маркус Вольф мобилизовал своих людей. Впоследствии выяснилось, что Юлиус Штайнер из Христианско-демократического союза и Лео Вагнер из Христианско-социального союза получили от Вольфа по пятьдесят тысяч западногерманских марок.

Сам генерал Вольф писал, что был уверен в позиции двенадцати депутатов, которые, в свою очередь, влияли на других законодателей. Он не лукавил. Заагентуренные им политики принадлежали к разным партиям. Со временем отправится за решетку руководитель аппарата фракции социал-демократов в бундестаге Карл Винанд, признанный виновным в шпионаже в пользу ГДР. Агентом восточногерманской разведки оказался еще один депутат от Социал-демократической партии Герхард Флеминг.

Маркус Вольф – руководитель службы внешней разведки ГДР. 2 сентября 1998

[ТАСС]

Генерал Вольф сам работал с избранниками народа ФРГ. Одного из депутатов бундестага он тайно пригласил в Советский Союз, на Волгу. Для этой поездки ему изготовили документы на чужое имя. Вилла обкома партии в Волгограде Вольфу не понравилась – плюшевая обивка мебели, помпезные хрустальные люстры. У него были иные эстетические представления. И он понимал, какой антураж способствует вербовочным беседам. Выбрал место на Волге. Организовал рыбалку. Разожгли костер, сварили уху. Устроились в деревянной избе. Икра, пироги, пельмени. Хозяин домика играл на баяне. Так Вольф создал атмосферу, необходимую для беседы с агентом. Западногерманский политик расслабился и оттаял. «Миша Вольф обладал мощной энергетикой, обволакивал, притягивал к себе собеседника, вовлекая его в сферу своего какого-то необъяснимого, но явно приятного воздействия, – вспоминал Георгий Захарович Санников, полковник внешней разведки, работавший в Берлине под дипломатическим прикрытием. – Это был настоящий харизматический лидер. Он любил агентурную работу».

Правительство Брандта опиралось лишь на небольшое большинство в бундестаге, и оно растаяло, поскольку некоторые социал-демократы и свободные демократы не приняли восточные договоры. А от исхода голосования в Бонне многое зависело и в Советском Союзе. Брежнев не раз задавал Громыко вопрос: удастся ли Брандту добиться в бундестаге ратификации Московского договора? Социал-демократам явно не хватало голосов. Заседание бундестага происходило накануне пленума ЦК, обсуждавшего в Москве международные дела, и Брежнев, расспрашивая Громыко о ситуации в Бонне, думал: если немцы отвергнут договор, кто-то на пленуме скажет, зачем нам нужна эта разрядка, если империалисты нас обманывают на каждом шагу?

Многие партийные чиновники выступали против сближения с западными немцами, хотя боялись высказывать это публично. Член политбюро и первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Шелест записал в дневнике: «В “Литературной газете” появился снимок: Брежнев, Брандт и его супруга стоят под руку, улыбаются. Кому это нужно, неужели мы такие “друзья и приятели”, чтобы это так рекламировать в нашей печати?»

Генерал Кеворков рассказывал, что получил в резидентуре советской разведки чемоданчик с большой суммой в немецких марках с заданием передать деньги Эгону Бару – для подкупа депутатов от оппозиции. Передать деньги не удалось, и генерал вернул чемоданчик в резидентуру…

Все так увлеклись шпионскими версиями этой драматической истории, что упустили из виду реальный ход событий. Дело не только в том, что невозможно представить Эгона Бара берущим чемоданчик с деньгами. Консервативная оппозиция после стольких лет холодной войны не доверяла Советскому Союзу. Опасалась, что Московский договор ставит под сомнение право немецкого народа на воссоединение. Поэтому западногерманские и советские дипломаты провели дополнительные переговоры, и Москва признала, что не возражает против изменения межгерманской границы мирным путем по обоюдному согласию – иначе говоря, после объединения Германии. Громыко явно не хотел этого делать, но, надо понимать, настоял Брежнев.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, министр иностранных дел ФРГ Г. Геншер на террасе домика для гостей Федерального министерства иностранных дел ФРГ. 4 мая 1978

[РГАСПИ]

Тогда бундестаг принял заявление, которое предопределило ратификацию восточных договоров. Депутаты зафиксировали позицию ФРГ: восточные договоры исходят из реально существующих на сегодняшний день границ, изменение которых в одностороннем порядке исключается. Но эти документы не лишают немецкий народ неотъемлемого права на самоопределение и не препятствуют в дальнейшем урегулированию ситуации путем заключения мирного договора…

Конституционный суд ФРГ признал восточные договоры соответствующими конституции. После этого руководитель фракции ХДС/ХСС в бундестаге Райнер Барцель призвал оппозицию не голосовать против ратификации договоров.

Первый секретарь ЦК СЕПГ В. Ульбрихт после церемонии вручения ордена Карла Маркса от имени ЦК СЕПГ министру обороны СССР А.А. Гречко. 13 марта 1971

[ТАСС]

В 1973 году Леонид Ильич Брежнев приехал в ФРГ.

Андреас Майер-Ландрут:

Брежнева разместили в уже несколько лет не принимавшем посетителей отеле-люкс «Петерсберг», расположенном над Кёнигсвинтером, откуда открывается изумительный вид на Рейн. Там останавливался британский премьер-министр Чемберлен, когда прилетел к Гитлеру в 1938 году…

Здесь произошла знаменитая история с подаренным Брежневу спортивным «мерседесом». Брежнев, азартный водитель, промчавшись почти до конца ведущего в долину серпантина, с такой силой врезался в поребрик на обочине, что пробил картер двигателя, и машину пришлось заменить.

С типичной беспардонностью того слоя советских функционеров, которые считали, что капиталистов нужно обдирать как липку, где только можно, посол Фалин выразил нам пожелания относительно цвета лакового покрытия и дополнительных удобств нового «мерседеса».

Л.И. Брежнев, первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Г.С. Золотухин, член ЦК КПСС посол СССР в ГДР П.А. Абрасимов во время осмотра выставки советских экспортных товаров. 17 июня 1970

[ТАСС]

На фоне брандтовской разрядки Громыко удалось договориться и по самому болезненному вопросу – берлинскому.

В Бонне исходили из того, что Западный Берлин – часть Федеративной Республики. Власти ГДР доказывали, что это не так.

Вальтер Ульбрихт был недоволен тем, что Москва сохранила представителям оккупационной администрации трех западных держав беспрепятственный доступ в Восточный Берлин. Советские дипломаты докладывали в Москву, что власти ГДР постоянно чинят препятствия американцам – словно нарочно, чтобы повредить отношениям СССР с США. Ульбрихт явочным порядком пытался сорвать любое советское сотрудничество с западными странами в Берлине.

Громыко же считал необходимым договариваться. И в марте 1970 года начались переговоры по Западному Берлину. С советской стороны их вел посол в ГДР Петр Андреевич Абрасимов, недавний крупный партийный работник. Формально он подчинялся министру иностранных дел Громыко. В реальности обращался напрямую к членам политбюро и самому генеральному секретарю. Андрей Андреевич вынужден был с этим считаться.

В годы войны Абрасимов – близкий помощник начальника штаба партизанского движения Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко. После войны – секретарь ЦК компартии Белоруссии. На дипломатической работе оказался, потому что хозяин ГДР настойчиво просил сменить советского посла Первухина.

Петр Абрасимов работал первым секретарем Смоленского обкома. Его срочно вызвали в ЦК. Он приехал в столицу на машине. В приемной просидел около трех часов. Наконец его вызвали на заседание Президиума ЦК. Он предполагал, что речь пойдет о новой работе. Но назначение оказалось совсем уж неожиданным.

«Абрасимову, – вспоминал работавший в посольстве в Берлине Юлий Квицинский, – было пятьдесят лет, он был в расцвете сил и энергии и был человеком, который быстро шел в гору. Вопросы решал быстро и напористо… Был очень строг и требователен, а иногда и непредсказуем в своих решениях и поступках. Со временем я начал понимать, что, имея за плечами огромный опыт партийно-аппаратной работы, он “вычисляет” зачастую такие возможные коварные замыслы и ходы у других, до каких мне сразу было бы и не додуматься».

В декабре 1962 года Петр Андреевич прибыл в Берлин принимать дела. Первый секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт поинтересовался у нового посла, как ему нравится аппарат посольства. Абрасимов насторожился:

– У вас к кому-то есть претензии?

– Нет, – с некоторой ленью в голосе ответил Ульбрихт. – Просто, когда приходишь на новое место, лучше всего сменить сразу весь аппарат. Оно надежнее, когда вокруг только люди, вами подобранные и обязанные всем лично вам. Я всегда так поступал…

«Властолюбивый и коварный в отношении своих подчиненных, – таким запомнил Абрасимова один из лучших знатоков немецкого языка Александр Яковлевич Богомолов, который попеременно работал то в аппарате ЦК КПСС, то в посольстве в Восточном Берлине, – но подхалим по отношению к тем, кто в то время стоял выше него на иерархической лестнице».

Абрасимова называли смесью интеллигента и бульдозера. В Берлине его персона вызвала отторжение едва ли не с момента приезда. Его обвиняли в высокомерии, пренебрежительном отношении к руководителям Восточной Германии, злоупотреблении служебным положением. Посол без колебаний звонил по правительственному телефону главе правительства ГДР, даже если дело касалось покраски забора. Из иностранных языков он знал только польский – как выходец из Белоруссии. Но любил произнести какую-нибудь фразу по-немецки, которую заранее выучил.

Квицинский:

Когда мы втроем – В.С. Семенов, В.М. Фалин и я – пришли с планом действий по Западному Берлину к А.А. Громыко, он долго читал его, нерешительно крутил в руках, а потом рассердился.

– Кто поймет, что вы тут понаписали? – в раздраженном тоне обратился он к нам. – Абракадабра, алгебра какая-то!

Признаюсь, в тот момент у меня екнуло сердце, и я решил, что пропало полгода напряженной работы. Расстроившись, я не очень уже прислушивался к вяловатым и, как мне показалось, произносимым Семеновым в извиняющемся тоне пояснениям. Как самому молодому из присутствующих, мне все равно полагалось молчать. Да я бы и не решился возражать нашему грозному министру.

К моему удивлению, однако, выйдя из кабинета министра, Семенов довольно заулыбался и сказал:

– Поздравляю! Он, по сути дела, согласился, а ворчит потому, что сам с первого захода чего-то не понял. Однако сообразил в то же время, что если сам с трудом понимает, то в Политбюро никто уж и подавно ничего не поймет. Так что все в порядке! Надо теперь только подумать, как все попроще преподнести.

И действительно, второй наш заход к министру оказался вполне успешным. Записка за его подписью ушла в ЦК КПСС и была быстро одобрена.

3 сентября 1971 года представители СССР, США, Англии и Франции подписали четырехстороннее соглашение по Берлину. Оно определило правовой статус города и – что считали особенно важным западные союзники ФРГ – подтвердило право американских, британских и французских воинских контингентов оставаться в Берлине. Советский Союз и ГДР были довольны другой формулировкой: «Западные сектора Берлина по-прежнему не являются составной частью ФРГ и не будут управляться ею и впредь».

Соглашение ослабило напряженность вокруг Западного Берлина. В декабре на его базе подписали еще два важных документа: соглашение между правительствами ФРГ и ГДР о транзите гражданского населения и товаров через Западную Германию и Западный Берлин и соглашение между сенатом Западного Берлина и правительством ГДР об облегчении и улучшении пассажирского сообщения.

Тогдашний посол в Федеративной Республике Валентин Фалин пересказал свой разговор с Громыко, состоявшийся в 1972 году:

Министр иностранных дел Громыко сказал мне:

– Ради ратификации Московского договора не была бы чрезмерной платой даже передача Федеративной Республике Западного Берлина.

Слова министра воспроизведены абсолютно точно. Если подобным образом мыслили Брежнев и его коллеги по Политбюро, то чего мы бились за мелочевку?

Уже после отставки Брандта, в декабре 1972 года, подписали подготовленный им договор об основах отношений между Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германией.

Федеральный министр по особым поручениям Эгон Бар передал своим партнерам из ГДР официальное «Письмо о германском единстве», в котором говорилось: «Договор не противоречит политической цели Федеративной Республики Германии содействовать мирному развитию в Европе, при котором немецкий народ в ходе свободного самоопределения вновь обретет свое единство».

Посольств в Восточном Берлине стало больше, как и иностранных журналистов. Советским дипломатам приходилось в ГДР непросто. Для Громыко сложность состояла в том, что социалистическими странами занимались еще и смежники – партийный аппарат, Комитет госбезопасности, военные.

Посол СССР в ГДР П. Абрасимов подписывает Четырехстороннее соглашение по Западному Берлину. 3 сентября 1971

[ТАСС]

А хозяин ГДР Эрих Хонеккер относился к Советскому Союзу без малейшего пиетета. Он поставил своей целью улучшить жизненный уровень ГДР за счет денег, получаемых от Западной Германии. Причем помощники Громыко заметили, что о контактах с Западом их ставят в известность постфактум.

На официальном уровне в ходу все еще оставался лозунг: «Учиться у Советского Союза – значит, учиться побеждать». Но в Восточном Берлине покровительственно относились к советским коллегам, поскольку уровень жизни в ГДР был неизмеримо выше. Советский генеральный консул в Карл-Маркс-Штадте и Дрездене позволил себе критически отозваться о положении дел в ГДР. Доложили генеральному секретарю Хонеккеру, тот выразил Москве неудовольствие, и консула отозвали. Громыко – даже при желании – не мог защитить своего подчиненного.

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в ФРГ В.М. Фалин. 1971

[ТАСС]

Валентин Фалин:

В октябре 1971 года у меня состоялась продолжительная беседа с Ю.В. Андроповым.

Сказал председателю КГБ:

– Хонеккер, по-видимому, не разделяет совместных решений Варшавского Договора… ГДР во главе с Эрихом Хонеккером будет как союзник для нас потеряна.

Со временем оценки Андропова перспектив ГДР стали мрачнее моих.

Эрих Хонеккер, очень тщеславный и окруженный подхалимами, становился все более самоуверенным. Громыко ощущал это острее других.

Юлий Квицинский:

Тогдашнее руководство ГДР, доселе послушно выполнявшее все наши не совсем приятные для него просьбы и требования ради облегчения ратификации Московского договора, после завершения всей этой серии переговоров, приема ГДР в ООН и в обстановке начавшейся широкой полосы международного признания теперь решило, что настало время переходить к более самостоятельной политике.

Э. Хонеккер вскоре огорошил нас выработкой пакета договоренностей с ФРГ, смысл которых состоял в том, что ГДР все больше открывалась для проникновения западных немцев и получала за это многие миллионы западных марок. ГДР начинала торговать политикой в германских делах и делала это без всякого спроса у нас.

А.А. Громыко не замедлил всполошиться. В январе 1975 г. он в весьма откровенной форме высказал наши серьезные сомнения руководству ГДР, а затем делал это еще много раз. Толку, однако, не было. Э. Хонеккер не желал слушаться. Более того, наши немецкие друзья стали сообщать в Москву, что Громыко в германских делах плохо разбирается, видит несуществующие опасности и лишь сбивает с толку руководство КПСС.

Тем временем внутреннее положение ГДР все больше осложнялось. О назревающем взрыве, механизмах его подготовки, основных действующих силах и исполнителях германисты МИДа и КГБ не раз предупреждали и даже готовили проекты записок в ЦК КПСС. Но, посоветовавшись с Андроповым и Устиновым, министр возвращал их без пометок.

Ссориться с Хонеккером никому не хотелось.

А карьеру канцлера Вилли Брандта погубил агент генерала Маркуса Вольфа. Офицер особого назначения из Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР Гюнтер Гийом, переброшенный в Западную Германию, сделал невероятную карьеру – он стал личным референтом Вилли Брандта по партийным делам и участвовал в закрытых совещаниях, где обсуждались ключевые политические проблемы. Но Гийома арестовала западногерманская контрразведка…

Когда Вилли Брандт 7 мая 1974 года зачитывал в бундестаге заявление об уходе в отставку, его верный соратник Эгон Бар заплакал. Он плакал, не стесняясь окружающих и фотокорреспондентов. Он сожалел не о том, что и ему придется покинуть правительство. Он сожалел о том, что из активной политики уходит человек, рожденный для того, чтобы находиться на посту канцлера. Для самого Брандта отставка стала катастрофой. Человеку эмоциональному, ему даже приходила в голову мысль о самоубийстве.

В результате успешной работы восточногерманской разведки новым канцлером стал Гельмут Шмидт, занявший куда более жесткую позицию в отношении Советского Союза и ГДР. В годы Второй мировой обер-лейтенант вермахта Шмидт воевал на восточном фронте. Его танковая дивизия пыталась взять Ленинград. Ему повезло, он остался жив. В августе 1945 года его отпустили из британского лагеря для военнопленных. Ему было двадцать шесть лет, из них восемь он прослужил в вермахте.

Гельмут Шмидт назвал Советский Союз «Верхней Вольтой, вооруженной ракетами», подчеркивая индустриальную отсталость Москвы во всех областях, кроме военной.

В 1975 году новый канцлер ФРГ вел переговоры с Брежневым и Громыко. Переводил Александр Богомолов, он со временем и предал гласности следующий диалог.

– Дело Гийома, – поделился своими заботами Гельмут Шмидт, – доставило много неприятностей немецким социал-демократам.

– Гиойм? – удивился Брежнев. – Мне эта фамилия неизвестна.

Он повернулся к Громыко:

– Может, ты знаешь эту фамилию?

– Слышу в первый раз, – ответил министр иностранных дел.

В аппарате КГБ не раз предпринимали попытки самостоятельно, в обход Громыко и Министерства иностранных дел, участвовать во внешней политике.

Георгий Маркович Корниенко, который после Кузнецова многие годы был первым заместителем министра иностранных дел, полагал, что это делалось в обход Андропова. Сам Корниенко начинал в территориальных органах госбезопасности, окончил Высшую школу Наркомата госбезопасности, служил в центральном аппарате внешней разведки и понимал, как работает система.

Он хорошо знал Андропова и полагал, что одно важное положительное качество Юрия Владимировича часто оборачивалось против него. Председатель КГБ доверял своим подчиненным. Но иногда, идя на поводу у своего аппарата, принимал ошибочные решения. «Мне известны десятки случаев, – вспоминал Корниенко, – когда его собственные подчиненные просто-таки нагло обманывали Юрия Владимировича».

Первый секретарь ЦК СЕПГ Э. Хонеккер на встрече со школьниками. 1974

[РГАКФД]

Однажды посол в Соединенных Штатах Анатолий Федорович Добрынин прислал личную шифровку министру Громыко. Советник американского президента по национальной безопасности Генри Киссинджер сообщил Добрынину, что в Вашингтон из Москвы прилетает некий представитель советского руководства, которому поручено установить с ним, Киссинджером, особый канал.

Посол был весьма раздражен вмешательством в его дела. Сама возможность появления новой фигуры подрывала его позиции в сложной дипломатической игре с американцами. Но вопрос министру Добрынин задавал не от себя, а от имени Киссинджера, который ехидно интересовался, зачем Москве еще один конфиденциальный канал связи? Такой канал, по предложению американского президента Ричарда Никсона, давно установили между Киссинджером и Добрыниным – для предварительного обсуждения самых важных вопросов и обмена срочной информацией.

Удивленный Громыко вызвал Корниенко и показал ему телеграмму Добрынина. Выяснилось, что в Вашингтон с тайной миссией собирались командировать некоего Виктора Луи, советского гражданина, которому позволялось то, что смертельно опасно для других. В узком кругу его называли «Луй».

«За столом у Виктора Луи все было иностранное, – вспоминал прозаик Анатолий Тихонович Гладилин, случайно попавший к нему в гости, – и посуда, и рюмки, и бутылки, и еда. Причем не из “Березки”, а прямиком из загнивающей Европы… Виктор Луи пригласил спуститься в библиотеку. Подвальная комната, очень ухоженная, оборудованная в книжный зал. Я шарил глазами по полкам и тихо ахал. Весь “самиздат”! Весь “тамиздат”! Полное собрание всей антисоветской литературы. Этих книг хватило бы, чтобы намотать полный срок не одному или двум диссидентам, а целому пехотному батальону».

Он жил на даче в Баковке, в старом генеральском поселке, куда приглашал интересовавших его (и, видимо, его работодателей) людей. Литературовед Давид Перецович Маркиш писал о нем:

Виктор Луи слыл могущественным и загадочным человеком с замашками сибарита. Знакомство с ним, от греха подальше, творческие интеллигенты не афишировали – но бывать у него на даче бывали, и охотно.

А Виктор Евгеньевич принимал хлебосольно, показывал картины, коллекционную бронзу, скульптуры Эрнста Неизвестного в саду, шесть или семь роскошных автомобилей в гараже: «порше», «бентли», «вольво». С затаенной гордостью коллекционера демонстрировал машины и ронял как бы невзначай:

– У меня их больше, чем у Брежнева.

И от такого признания озноб пробирал визитера.

Значительно лучше знал этого загадочного человека сын Хрущева Сергей Никитич. Он пишет, что особое положение Луи объяснялось его сотрудничеством с КГБ:

Меня познакомили с Виталием Евгеньевичем Луи. Многие почему-то звали его Виктором. Отсидев десять лет по обычному в сталинское время вздорному обвинению, Луи вышел из тюрьмы после ХХ съезда…

Виталий Евгеньевич устроился работать московским корреспондентом в одну английскую газету, что обеспечивало ему несравненную с обычными советскими гражданами свободу выездов и контактов. После женитьбы на работавшей в Москве англичанке (ее звали Дженифер) его положение еще больше упрочилось.

Переводчик В.М. Суходрев, советник по национальной безопасности США Г. Киссинджер и генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев в охотничьем хозяйстве в Завидово. Точная дата съемки не установлена. 4–9 мая 1973

[ТАСС]

Конечно, за разрешение работать на англичан госбезопасность потребовала от Луи кое-какие услуги. После недолгих переговоров поладили, и вскоре Виталий Евгеньевич стал неофициальным связным между компетентными лицами у нас в стране и соответствующими кругами за рубежом. Он стал выполнять деликатные поручения на все более высоком уровне, начал общаться даже с руководителями государств.

Громыко ничего этого не знал. Корниенко растолковал своему министру, что за человек Виктор Луи, и предположил, что кто-то на площади Дзержинского действительно пытается обзавестись собственным каналом связи с Белым домом – «в порядке конкуренции» с Министерством иностранных дел.

Андрей Андреевич конкуренции на своем поле не терпел. Он позвонил Андропову и зачитал ему телеграмму Добрынина. Юрий Владимирович тут же устроил показательную разборку. Соединился с начальником разведки Владимиром Александровичем Крючковым. Тот поклялся, что 1-е Главное управление не использует Виктора Луи.

Опытный Корниенко шепнул министру, что с Луи работает не разведка, а контрразведка. Громыко попросил Андропова задать тот же вопрос второму главку. Начальника управления не оказалось на месте. Его заместитель уверенно доложил председателю КГБ, что контрразведчики к этому не причастны. Притом проявил детальное знание предмета, сообщив, что у Виктора Луи сломана нога и никуда лететь он вообще не может.

На этом разговор закончился. Громыко распорядился отправить Добрынину телеграмму с просьбой информировать Генри Киссинджера, что его ввели в заблуждение. Тем временем дотошный Корниенко позвонил начальнику консульского управления МИД и поинтересовался, не запрашивалась ли американская виза для Виктора Луи? Тот проверил и доложил, что паспорт Виктора Луи был отправлен в посольство США с просьбой выдать визу. Распорядился об этом заместитель начальника консульского управления, представлявший в министерстве интересы Комитета госбезопасности. А буквально пару минут назад он же приказал позвонить в американское посольство с просьбой немедленно вернуть паспорт без визы.

Министр иностранных дел Громыко ревниво относился к любым попыткам вторгаться в его епархию. Кроме тайной дипломатии с Израилем. В данном случае Громыко не возражал против инициатив смежников. Отсутствие дипломатических отношений с еврейским государством исключало прямое участие Министерства иностранных дел.

Активным сторонником налаживания секретного канала связи с еврейским государством был председатель КГБ Юрий Андропов. Миссию поручили директору Института востоковедения Академии наук Евгению Максимовичу Примакову.

Примакову благоволил влиятельный референт Брежнева Евгений Матвеевич Самотейкин. Он окончил МГИМО и работал в Министерстве иностранных дел, пока в 1964 году Брежнев не пригласил его в свой аппарат. После смерти Леонида Ильича Самотейкина отправили послом в Австралию.

Самотейкин в меру возможности поддерживал самостоятельно мыслящих людей, заказывал им записки на самые деликатные внешнеполитические темы, что позволяло ему предлагать своему шефу оригинальные идеи. В июле 1971 года он попросил Примакова набросать предложения по советской политике на Ближнем Востоке. Евгений Максимович в осторожной форме рекомендовал «некоторые инициативные шаги в отношении Израиля», с которым Советский Союз разорвал дипломатические отношения после шестидневной войны. Тогда арабские страны радостно приветствовали это решение. Тем более что они стали получать советское оружие в удвоенном количестве. Казалось, что Советский Союз приобрел себе на арабском Востоке друзей на вечные времена. Но вскоре выяснилось, что Советский Союз не в состоянии играть ключевую роль на Ближнем Востоке, потому что не имеет дипломатических отношений с Израилем.

А.А. Громыко и советник по национальной безопасности США Г. Киссинджер. 1969

[АВП РФ]

Самотейкин показал записку Примакова Брежневу, который ее одобрил. Леонид Ильич сам считал разрыв отношений с Израилем шагом эмоциональным и потому недальновидным. Но как их восстановить, если в Москве заявили, что это станет возможным только после полного ухода израильской армии с завоеванных во время войны территорий?

Примаков стал выполнять важную миссию, одобренную решением политбюро от 5 августа 1971 года. С августа 1971-го по сентябрь 1977 года Евгений Максимович тайно ездил в Израиль или встречался с израильскими представителями в столице нейтральной Австрии. Его собеседниками были руководители страны – премьер-министр Голда Меир и министр иностранных дел Абба Эбан, потом новая команда – премьер-министр Ицхак Рабин, министр иностранных дел Игал Аллон, министр обороны Шимон Перес.

Израильтян, конечно, прежде всего интересовало, кого представляет Примаков и каковы его полномочия. Он отвечал, что «направлен в Израиль с неофициальной и конфиденциальной миссией советским руководством», но не имеет полномочий обсуждать вопрос о восстановлении дипломатических отношений.

Идея состояла в том, чтобы убедить Израиль покинуть занятые в ходе шестидневной войны 1967 года территории – сектор Газа и западный берег реки Иордан. Взамен предлагались международные гарантии безопасности Израиля. Но Примаков быстро понял, что израильтяне считают такого рода гарантии пустой бумажкой, которая не защитит от нападения арабских стран. Голда Меир напомнила Примакову, как легко в 1967 году были выведены с Синайского полу-острова войска ООН, разъединявшие Израиль и Египет, когда этого в одностороннем порядке потребовал президент Насер.

Громыко (и Андропов его поддержал) предлагал согласиться с идеей израильтян «расширить консульскую секцию посольства Нидерландов в Москве». Дело в том, что после разрыва дипломатических отношений интересы Израиля в Советском Союзе представляло посольство Нидерландов. Имелось в виду, что в составе консульской секции посольства в Москве появятся израильские дипломаты и это упростит диалог. Но остальные члены политбюро отвергли предложение министра иностранных дел и председателя КГБ. В результате Советский Союз лишился возможности играть более важную роль на Ближнем Востоке. Роль посредника между арабскими странами и Израилем досталась Соединенным Штатам – после октябрьской войны семьдесят третьего.

Секретарь Советского комитета солидарности стран Азии и Африки Е.М. Примаков выступает на заседании арабской комиссии. Июль 1970

[РГАКФД]

Война, которая тогда разразилась на Ближнем Востоке, могла стать глобальной и ядерной, потому что в конфликт втянулись Советский Союз и Соединенные Штаты. Президент Ричард Никсон называл прямое противостояние США и СССР в октябре 1973 года самым опасным кризисом за все годы его политической карьеры.

Боевые действия начались 6 октября, когда Египет и Сирия с двух сторон неожиданно атаковали Израиль. Тогдашний государственный секретарь США Генри Киссинджер – много позже – рассказывал мне:

– Я узнал о начале войны в субботу утром и после разговора с президентом позвонил советскому послу Анатолию Добрынину. И я ему сказал: «Сейчас мы будем на противоположных сторонах, но давай вести себя так, чтобы добиться двух целей: избежим войны между нами и внесем вклад установление там мира».

Израильская разведка Моссад проморгала подготовку новой войны. Армия обороны Израиля оказалась не готова к одновременной атаке египетских и сирийских войск. Октябрьская война едва не стала для еврейского государства катастрофой. В первые дни боевых действий в Каире и Дамаске торжествовали и готовились праздновать победу. Потом военное счастье перешло на сторону Израиля. Египет и Сирия оказались на грани поражения.

Еврейское государство поддерживали Соединенные Штаты, арабов – Советский Союз. Ни одна из великих держав не могла допустить поражения своего союзника. США и СССР были готовы схватиться между собой в битве за Ближний Восток.

В тот октябрьский день, когда началась война на Ближнем Востоке, в кабинете Брежнева собрались министр Громыко, помощник генсека Александров-Агентов и посол в Японии Трояновский. Обсуждался грядущий визит в Москву японского премьер-министра Какуэя Танаки. И в этот момент сообщили, что президент Египта Анвар аль-Садат начал военные действия против Израиля.

Разговор переключился на ближневосточные проблемы. Брежневу позвонил Косыгин. Он выразил свое недовольство тем, что война на Ближнем Востоке обсуждается «неизвестно с кем, а не с членами Политбюро». Брежнев спокойно ответил, что как раз собирался созвать политбюро, и предложил Косыгину приехать через полчаса. Пожаловался Громыко:

– Надо иметь канаты, а не нервы, чтобы спокойно воспринимать все это.

Обернувшись к Олегу Трояновскому, который некоторое время был помощником Косыгина, Леонид Ильич заметил:

– Ты ведь у него работал. Знаешь, что это такое.

Участники тех событий вспоминали: осенью 1973 года в Москве опасались, что израильская авиация нанесет удар по построенной с советской помощью знаменитой Асуанской плотине на реке Нил. Если бы плотину разрушили, водяная стихия смыла бы целые города. И вроде бы в Москве обсуждался вопрос об ответном ударе по Израилю ракетами с ядерной боеголовкой. Во всяком случае так рассказывал один из создателей советского оружия массового поражения, трижды Герой Социалистического Труда академик Яков Борисович Зельдович.

Для начала решили продемонстрировать способность авиации советского производства, предоставленной в распоряжение Египта, преодолеть израильскую систему противовоздушной обороны и сбросить бомбовый груз на Тель-Авив.

В воздушное пространство Израиля отправили новый советский истребитель МиГ-25. Скорость МиГ-25 в три раза превышала скорость звука. Высота полета делала его неуязвимым как для авиации Израиля, так и для зенитных ракет. Самолет без опознавательных знаков пролетел над Тель-Авивом. Перехватчики не смогли его сбить. Пилот был удостоен звания Героя Советского Союза.

Успешно начав кампанию против Израиля, уже через несколько дней Египет стал терпеть поражение. 3-я египетская армия, форсировавшая Суэцкий канал и высадившаяся на Синайском полуострове, попала в окружение. Положение Сирии было еще хуже. Израильские танки стояли всего в двадцати пяти километрах от Дамаска.

Президент Египта Анвар аль-Садат умолял Советский Союз о помощи. Но Москва не имела реальных рычагов для влияния на события. По мнению советского посла в Вашингтоне Анатолия Добрынина, ощущение беспомощности «подстегивало эмоции».

23 октября генеральный секретарь Брежнев предупредил президента Ричарда Никсона: «Слишком многое поставлено на карту – не только на Ближнем Востоке, но и в наших отношениях».

24 октября главный советский военный советник в Каире доложил в Москву: окруженной 3-й египетской армии грозит полное уничтожение. Вечером в Кремле собралось политбюро. Советское руководство заседало почти каждый день. «Руководящие сотрудники внешнеполитических ведомств практически не покидали своих рабочих мест, – вспоминал один из подчиненных Громыко из ближневосточного отдела Министерства иностранных дел. – Прикорнуть, не раздеваясь, можно было только на два-три часа в служебном кабинете. Но уж крепчайшего черного кофе, завариваемого по известному рецепту Че Гевары (“максимум кофе и минимум воды”), я напился на всю оставшуюся жизнь».

Советские руководители единодушно желали спасти арабских союзников от неминуемого разгрома, который был бы воспринят как слабость не только арабских армий, но и советского оружия. Однако чем же помочь Каиру и Дамаску? Министр обороны маршал Андрей Гречко требовал отправить советские войска в Египет: только это остановит наступление израильских войск. За полгода до войны министр обороны стал членом политбюро. Почувствовал себя увереннее, ощутил свою силу и позволял себе пререкаться даже с генеральным секретарем. Самоуверенно повторял:

– Я как человек, который отвечает за безопасность страны…

Генеральному секретарю эти слова не нравились. Брежнев говорил, что это он – председатель Совета обороны и главнокомандующий – отвечает за безопасность страны.

Леонид Ильич хотел избежать прямого участия в ближневосточной войне. После бурного заседания политбюро решило нажать на американцев психологически, чтобы те заставили Израиль остановить наступление. Был отдан приказ о проведении в Закавказье, по соседству с Ближним Востоком, крупных военных учений с участием авиации. И отправлено за подписью Брежнева письмо-предупреждение американскому президенту Ричарду Никсону: «Мы вносим конкретное предложение – давайте вместе, СССР и США, срочно направим в Египет советские и американские воинские контингенты для обеспечения решений Совета Безопасности… Скажу прямо, если бы Вы не сочли возможным действовать совместно с нами в этом вопросе, то мы были бы поставлены перед необходимостью срочно рассмотреть вопрос о принятии нами соответствующих шагов в одностороннем порядке».

Письмо Брежнева в Вашингтоне истолковали в том смысле, что Советский Союз намерен вмешаться в войну на Ближнем Востоке и нанести удар по Израилю. «Когда руководитель моей администрации генерал Хейг, – вспоминал президент Ричард Никсон, – проинформировал меня о послании Брежнева, то я сказал ему, что он и Киссинджер должны провести совещание в Белом доме и разработать план нашей очень жесткой реакции на едва прикрытую угрозу одностороннего советского вмешательства».

Фалин:

Израильтяне позволили египетским генералам завести свои войска вглубь пустыни, окружили их, а сами предприняли рейд на Каир. Президент Анвар Садат, категорически отказывавшийся внимать советам из Москвы, просил о помощи: у Египта нет сил прикрывать свою столицу, выбрасывайте советские заградительные десанты.

Президент ОАР Мухаммед Анвар аль-Садат и председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин в Каире. 3 октября 1970

[ТАСС]

Командование Советской Армии – а вдруг политическое руководство решится! – приводит в мобильную готовность часть воздушно-десантных соединений. Соединенные Штаты, прознавшие об обращении египетского президента к СССР и связавшие с ним данные аэрокосмической и радиоэлектронной разведок о передвижениях в южных военных округах СССР, подняли по тревоге свои стратегические ядерные средства.

22 октября американские самолеты-разведчики, облетая советские транспортные суда, которые с грузом оружия и боеприпасов шли в Египет, зафиксировали исходящее от них радиоактивное излучение. Соединенные Штаты предположили, что в Египет отправлены ядерные боеголовки – к ракетам, уже развернутым на египетской территории.

Государственного секретаря США Генри Киссинджера журналисты забросали вопросами:

– Есть советское ядерное оружие в Египте?

– Мы точно не знаем, – ответил Киссинджер. – Советский Союз это отрицает. Но я повторяю, что мы этого не знаем.

24 октября американская военная разведка доложила: семь советских военно-воздушных дивизий приведены в состояние повышенной боевой готовности. Активизировалась 5-я оперативная эскадра советского флота, находившаяся в Средиземном море. Американцев тревожило наличие в составе советской эскадры десантных кораблей с морскими пехотинцами.

События развивались стремительно. Напряжение росло. Соединенные Штаты и Советский Союз следили уже не за ходом боев на Ближнем Востоке, а за действиями друг друга. В ночь на 25 октября в Вашингтоне не спали. В полночь министра обороны Джеймса Шлесинджера и председателя Комитета начальников штабов адмирала Томаса Мурера вызвали в Белый дом. На совещании также присутствовали: государственный секретарь Генри Киссинджер, глава президентской администрации Александр Хейг, директор ЦРУ Уильям Колби.

Американское руководство демонстрировало готовность противостоять советским войскам, если они вмешаются в войну на Ближнем Востоке. В ноль часов двадцать пять минут приняли решение поднять уровень боевой готовности вооруженных сил Соединенных Штатов по всему миру.

Впервые после 1962 года президент США объявил тревогу в вооруженных силах самого высокого уровня. Это означало подготовку ракет с ядерными боеголовками к пуску. Бомбардировщики Б-52 с ядерным грузом на борту дозаправлялись в воздухе, чтобы в любую минут взять курс к советским границам. Это было немедленно зафиксировано советской радиоэлектронной разведкой и доложено руководству страны. Подобная мера всегда рассматривается как первый шаг к началу боевых действий. Ответ следует автоматически.

Утром 25 октября в Москву поступил ответ американского президента на грозное послание Брежнева. «Мы должны рассматривать Ваше заявление об односторонних действиях, – говорилось в послании Ричарда Никсона, – как вызывающее серьезнейшую озабоченность и могущее вызвать непредсказуемые последствия…»

Посол СССР в США А.Ф. Добрынин, помощник президента США Г. Киссинджер, первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов, крайний слева – временный поверенный в делах США в СССР А. Дабс – на Внуковском аэродроме. 15 мая 1973

[ТАСС]

В половине первого ночи авианосец «Джон Кеннеди», находившийся в Атлантическом океане, получил приказ войти в Средиземное море. Авианосцы «Франклин Рузвельт» и «Индепенденс» (флагман 6-го американского флота) приблизились к району боевых действий и стали на якорную стоянку в зоне ожидания южнее острова Крит. 82-ю воздушно-десантную дивизию, расквартированную в штате Северная Каролина, привели в боевую готовность. Американские войска в Западной Европе подняли по тревоге. В девять минут второго ночи разбудили командующего Атлантическим флотом и командующего вооруженными силами Соединенных Штатов в Европе. Командующий американской стратегической авиацией прибыл на командный пункт. Еще через шесть минут командование вооруженных сил оповестили, что Советский Союз может вмешаться в ближневосточную войну. Надо быть готовыми.

Авианосец – мощное оружие. Он способен без труда потопить любой корабль, подняв в воздух свои самолеты, которые атакуют врага. Поэтому корабли советской 5-й эскадры держались на максимально близком расстоянии, чтобы иметь возможность управляемыми ракетами вывести авианосец из строя раньше, чем взлетят размещенные на нем самолеты. 5-я оперативная эскадра, которая постоянно дислоцировалась в Средиземном море, была тогда самым мощным и боеготовым оперативным соединением советского флота. Надводные корабли несли здесь боевую службу по специальному графику – обычно полгода. А подводные лодки, бывало, и по году. Корабли базировались в открытом море в нейтральных водах, где глубина позволяла стоять на якорной стоянке. Задача 5-й эскадры: следить за американскими многоцелевыми авианосцами и атомными подлодками стратегического назначения, чтобы при получении приказа их уничтожить.

«26 октября, – докладывал в Вашингтон командующий 6-м американским флотом адмирал Дэн Мэрфи, – советские моряки начали широкие боевые учения, имитируя атаку на наши авианосцы. К 31 октября численность советских кораблей, действовавших в Средиземном море, возросла до 96 единиц. Американский 6-й флот и советская средиземноморская эскадра находились очень близко друг к другу, и мизансцена для казавшейся до этого невероятной “войны на море” была подготовлена. Оба флота явно были готовы встретить во всеоружии все, что бы ни произошло, хотя ни тот, ни другой, казалось, не знали, чего следует ожидать».

Ситуация усугублялась тем, что именно в этот момент президент Никсон из-за внутриполитических неудач прикладывался к бутылке и часто бывал недоступен.

– Когда я в последний раз говорил с президентом, он лыка не вязал, – признался Генри Киссинджер своему заместителю.

Киссинджер, сначала помощник президента по национальной безопасности, а затем государственный секретарь, стал главным партнером Громыко в большой дипломатии. Он предпочитал секретную дипломатию, тайные каналы. По предложению президента Никсона и с согласия Громыко между Киссинджером и послом Добрыниным был установлен конфиденциальный канал связи – для предварительного обсуждения самых важных вопросов и обмена срочной информацией.

Я спрашивал Киссинджера:

– Насколько честны вы были между собой? Или это вовсе невозможно в дипломатии?

Генри Киссинджер ответил:

– Я думаю, это плохо – врать в дипломатии. В ваших интересах, чтобы вам верили. Конечно, могут быть случаи, когда вы не все рассказываете. На своем опыте знаю, что были случаи, когда Россия нас удивляла, и были случаи, когда мы удивляли Россию. Я исходил из того, что Добрынин не всегда все мне рассказывал, но он рассказывал мне достаточно, чтобы помочь мне лучше понять, что на уме у русских. Я многое знал о ходе мышления российских лидеров из книг, но оперативное мышление советских лидеров было не так просто понять, и там Добрынин играл очень важную роль, помогая нам понять, что они думают…

Каждый составлял подробную запись беседы. Добрынин отправлял шифротелеграмму Брежневу и Громыко, Киссинджер докладывал президенту.

Добрынин сообщал: «Имел длительную беседу с Киссинджером у нас в посольстве… Киссинджер предложил начать наши с ним регулярные встречи (раз в неделю)… Киссинджер попросил в личном плане, чтобы любые новые предложения, которые будет, возможно, вносить советская делегация в ходе переговоров, хотя бы за один-два дня до этого сообщались предварительно для его сведения. Он прямо сказал, что он хотел бы, чтобы президент о таких новых предложениях узнавал бы от него, Киссинджера… Хотя в этом пожелании Киссинджера явно превалируют его личные честолюбивые соображения и присущее ему стремление быть перед президентом впереди Госдепартамента, мы считаем в этом конкретном случае полезным в интересах дела пойти ему навстречу».

После очередной беседы Генри Киссинджер записал: «Встреча началась на особенно мажорной ноте, поскольку в этот день Добрынин отмечал 30 лет со дня свадьбы; я послал ему и его жене бутылку шампанского в подарок. Добрынин настоял на том, чтобы выпить ее вместе. Он вспоминал, как встретил свою будущую жену… Добрынин добавил, что мы не понимаем того, что для русских чувства имеют очень большое значение, и с ними всегда лучше иметь дело на основе дружбы, а не с позиции силы. Затем мы приступили к ланчу».

Добрынин докладывал в Москву: «Посетил Белый дом для очередной, согласованной ранее встречи с Киссинджером. Предполагался обед с ним. Однако, когда я пришел, выяснилось, что на этот раз сам президент хотел переговорить со мной. Разговор продолжался за обедом втроем».

Два выдающихся профессионала во что бы то ни стало желали избежать конфронтации. Природное обаяние и взаимная симпатия помогали им находить решения в ситуациях, казавшихся безвыходными. Киссинджер – в отличие от Добрынина – в шахматы не играл. Но они оба готовились к переговорам как к шахматной партии, стараясь предусмотреть все возможные повороты в беседе. Подбирая ходы и аргументы, дабы убедить собеседника в выгодности своего предложения. В этом и заключается искусство дипломатии.

Киссинджер доложил президенту Никсону: «Встреча длилась почти четыре часа и проходила в атмосфере полной сердечности, подкрепляемой глотками водки и банками икры… Добрынин сказал, что фактом является то, что многие члены советского политбюро очень подозрительно относятся к политике разрядки с США, и это нужно учитывать».

Уровень доверия – невероятный. Откровенность за откровенность. Это рождает готовность обсуждать самые сложные материи и находить взаимовыгодный компромисс.

Добрынин сообщал Громыко: «Киссинджер просил передать Л.И. Брежневу личное обращение Никсона по “весьма деликатному вопросу”. Польское правительство активно зондирует сейчас отношение Белого дома к возможности посещения Польши президентом Никсоном сразу после его визита в Москву. Однако, понимая, что Восточная Европа является сферой особых интересов Советского Союза и что его визит в какую-либо восточноевропейскую страну неизбежно вызывает ту или иную реакцию в СССР (Киссинджер намекнул при этом, что теперь они считают своей ошибкой, что в свое время не посоветовались с нами о своей поездке в Румынию), президент хотел бы в сугубо доверительном плане посоветоваться с генеральным секретарем, следует ли ему в данный момент принимать это приглашение посетить Варшаву или отложить на какой-то другой раз».

Анатолий Добрынин – единственный из всех иностранных послов в Вашингтоне – имел возможность проникать в Государственный департамент со служебного входа, куда более удобного, чем вход для обычных посетителей.

Государственный секретарь США Г. Киссинджер, министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, его первый заместитель В.В. Кузнецов и посол СССР в США А.Ф. Добрынин во время встречи на Внуковском аэродроме. 22 октября 1973

[ТАСС]

Брежнев писал Никсону: причина кризиса и нехватки доверия – ложная информация, цель которой «добиться ухудшения отношений между США и СССР и подорвать личное взаимное доверие между нами». А между Добрыниным и Киссинджером сложились необычно доверительные отношения. В самые отчаянные минуты Киссинджер приезжал в советское посольство. Они с Добрыниным уединялись в кабинете посла на втором этаже. В этой комнате когда-то были два больших окна, выходившие на лужайку и на улицу. Оба окна из соображений безопасности заложили кирпичами. Внутри этой каменной коробки соорудили кабинет посла, гарантированный от прослушивания.

Однажды во время переговоров Брежнев зачитал Киссинджеру секретную телеграмму советского посла о беседе с госсекретарем. Киссинджер подтвердил: Добрынин написал все абсолютно точно. «Если бы в эту запись, – говорил потом Добрынин, – вкралась хоть крупица неточности, я бы не только навсегда утратил возможность вести конфиденциальные беседы с американским руководством, но и в глазах наших лидеров предстал бы в профессионально неприглядном виде».

1973 год – первое в истории взаимоотношений двух стран военное противостояние на море, которое могло перерасти в глобальное столкновение. Американские военные держались осторожно не только потому, что этого требовал приказ Вашингтона. Они вовсе не были уверены в возможности одержать победу.

В первые дни октябрьской войны советские генералы радовались успехам своих арабских подопечных. Министр обороны Андрей Антонович Гречко и начальник Генерального штаба Виктор Георгиевич Куликов через советское посольство в Каире советовали египтянам не снижать темп наступления. Когда арабские армии стали терпеть поражение, искали способа им помочь.

Евгений Пырлин из ближневосточного отдела Министерства иностранных дел обратил внимание на шифротелеграмму, которую военные хотели отправить в Каир:

В один из пасмурных октябрьских дней я был ответственным дежурным по министерству. Мне среди прочего предстояло подписывать к отправке изрядное количество шифротелеграмм других ведомств, передававших свои сообщения по линии МИД.

Около десяти вечера ко мне зашел сотрудник шифровального отдела. Будучи старым и опытным работником, он обратил мое внимание, что на одной из шифровок в скобках стоит фамилия В.В. Кузнецова. Это означало, что авторы шифровки хотели бы «освятить» какую-то свою акцию авторитетом первого заместителя министра иностранных дел.

Начальник Генерального штаба Куликов приказал главному военному советнику информировать египетское военное командование, что советская сторона разрешает использовать ракеты Р-17 класса «земля – земля» для массированного удара по Эль-Аришу. Через этот порт на севере Синайского полуострова, надежно прикрытый израильтянами с моря и воздуха, поступал основной поток американской военной техники. В соответствии с имевшейся, официально оформленной договоренностью использование египтянами ракет этого класса должно быть предварительно санкционировано советским военным руководством.

Ракета Р-17, разработанная в конструкторском бюро Сергея Павловича Королева, получила за границей название «Скад». Дальность полета – триста километров. Способна нести как обычную, так и ядерную боеголовку. На шифротелеграмме гриф «вне очереди» – значит, до утра ждать нельзя. Но у подчиненных Громыко возник вопрос: не ожесточит ли такой удар Израиль, войска которого уже изготовились к броску через Суэцкий канал в направлении Каира? Не приведет ли он к потерям среди моряков американских судов, доставлявших в израильские порты снаряжение и боевую технику?

Дипломаты задержали отправку шифротелеграммы и обратились к своему начальству. Помощник первого заместителя министра Кузнецова сказал, что шеф на политбюро. Пырлин позвонил в приемную, которая находилась рядом с залом заседаний политбюро в Кремле. Через пару минут трубку взял Кузнецов.

Евгений Пырлин:

Отчетливо слышу, как на другом конце провода возникает, мягко говоря, оживленная дискуссия между Кузнецовым и автором шифровки В.Г. Куликовым, также приглашенным на заседание Политбюро, причем из уст начальника Генерального штаба звучат отнюдь не парламентские выражения в мой адрес, причем самым мягким было обвинение в «явном самоуправстве».

Василий Васильевич говорит мне:

– Мы тут посоветуемся, и я перезвоню тебе через четверть часа.

Звонок раздался менее чем через десять минут.

У аппарата Громыко:

– Ну, что у вас там?

Выслушав объяснение, помолчал минуту и распорядился:

– Телеграмму не отправлять!

Андрей Андреевич сохранял хладнокровие в любой ситуации.

«Надо было спасать наших друзей – Египет и Сирию, – объяснял советскую политику помощник Брежнева по международным делам Андрей Александров-Агентов. – После напряженных обсуждений, длившихся в политбюро не только дни, но и ночи напролет, было решено действовать не провокационно, но со всей категоричностью… Я хорошо помню, как обсуждение этой острейшей в тот момент проблемы происходило глубокой ночью в правительственном фойе за сценой Кремлевского Дворца съездов, куда члены политбюро удалились с какого-то торжественного концерта».

Все эти действия замышлялись как демонстрация силы. Но кризис имеет свою логику, один шаг влечет за собой другой. Демонстрация силы едва не переросла в настоящее противостояние двух ядерных держав. Даже неплохие личные отношения Брежнева и Никсона не могли избавить обе страны от подозрительности и недоверия. Война не разразилась в значительной степени благодаря Брежневу и помогавшему ему Громыко. В те дни они проявили осторожность и выдержку, не позволили превратить политический кризис в нечто большее.

26 октября решение о повышении боеготовности американских войск отменили. Совет Безопасности ООН благодаря сотрудничеству Москвы и Вашингтона принял новую резолюцию, и теперь уже на Ближнем Востоке боевые действия действительно прекратились. Окруженная египетская армия была спасена.

В своем кругу Громыко заметил:

– Арабы без нас ничего не смогут сделать. Они это знают и знают, что мы это знаем. Прекращение огня было принято по инициативе Советского Союза, без этого ничего бы не было.

Брежнев отправил новое послание Никсону, на сей раз составленное в примирительных тонах. Советский Союз больше не угрожал бросить на Ближний Восток свои войска. 30 октября президент Никсон пригласил в Белый дом посла Добрынина:

– Передайте генеральному секретарю, что, пока я жив и нахожусь на посту президента, я никогда не допущу реальной конфронтации с Советским Союзом.

Можно сказать, что дипломатия Киссинджера и Громыко позволила предотвратить ядерную войну… Ричард Никсон называл этот момент – прямое противостояние Соединенных Штатов и Советского Союза в октябре 1973 года – самым серьезным кризисом за все годы его долгой политической карьеры.

После октябрьской войны Брежнев сказал Громыко:

– Будем участвовать в переговорах, и надо гарантировать границы Израиля. И в свое время установим дипломатические отношения с Израилем.

Председатель Президиума ВС СССР Н.В. Подгорный и президент Соединенных Штатов Америки Р. Никсон обмениваются рукопожатиями после подписания Соглашения о сотрудничестве между СССР и США в области охраны окружающей среды. Среди присутствующих: министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, председатель СМ СССР А.Н. Косыгин. 11 апреля 1972

[РГАКФД]

Министр заметил:

– Арабы обидятся. Шум будет.

Брежнев выругался:

– Пошли они к е… матери! Мы сколько лет им предлагали разумный путь. Нет, они хотели повоевать. Пожалуйста: мы дали им технику, новейшую – какой во Вьетнаме не было. Они имели двойное превосходство в танках и авиации, тройное – в артиллерии, а в противовоздушных и противотанковых средствах – абсолютное превосходство. И что? Их опять раздолбали. И опять они драпали. И опять вопили, чтобы мы их спасли. Садат меня дважды среди ночи к телефону поднимал. Требовал, чтобы я послал десант. Мы за них воевать не будем. И затевать мировую войну из-за них тем более не собираюсь…

Но политбюро так и не решилось радикально поменять ближневосточную политику, хотя арабские братья ни в грош не ставили советских политиков.

Государственный секретарь США Генри Киссинджер рассказывал, как в 1974 году он с помощью «челночной дипломатии», то есть перелетая из Дамаска в Иерусалим, добился соглашения о разъединении сирийских и израильских войск на Голанских высотах. В день, когда Киссинджер и сирийский президент Хафез Асад завершали работу над документом, в Дамаск прилетел советский министр Громыко. «В девять часов вечера его самолет уже был над Дамаском, – не без удовольствия вспоминал Киссинджер. – В это время у нас с Асадом был самый разгар работы. Начальник штаба ВВС Сирии заверил меня, что все уладит. В результате самолет Громыко начал описывать круги над городом. Когда через сорок пять минут у него почти кончилось горючее, я милостиво согласился, чтобы его самолет приземлился при условии, что его поставят подальше от моего самолета. Самолет советского министра загнали куда-то в дальний темный угол аэродрома, где Громыко приветствовал заместитель министра иностранных дел Сирии, так как все вышестоящие сирийские руководители были заняты переговорами со мной».

Считается, что внешнюю политику Советского Союза определяла идеология. Это не совсем так. В Ираке убивали коммунистов, а Москва молчала, не желая ссориться с багдадскими руководителями. Аятолла Рухолла Хомейни, придя к власти в Иране, уничтожил просоветскую партию «Туде». Москва смолчала, чтобы не раздражать Хомейни. Западные дипломаты много раз пытались обсудить с Громыко положение в Камбодже, где у власти находился Пол Пот и где кровь лилась рекой. Министр стереотипно отвечал:

– У нас нормальные отношения с этой страной, и мы не владеем никакой информацией, которая подтверждала бы ваши сведения.

В то же время Громыко желал хороших отношений с Соединенными Штатами, хотя и говорил своему сыну:

– Америка это такая страна, где все время ждешь, что они еще выкинут, чтобы насолить нам и нашим союзникам.

Но Громыко помнил о том, что США и СССР были союзниками во время войны. Звездный час отношений между двумя странами пришелся на его молодость. Громыко по-своему любил Америку, считал себя знатоком Соединенных Штатов. При этом полагал, что Запад способен начать ядерную войну против Советского Союза и что этому необходимо помешать.

Олег Трояновский:

Андрей Андреевич был искренним сторонником политики ограничения и сокращения вооружений, мирного сосуществования. При нем появилась разрядка. Правда, при нем же она и зачахла.

Уезжавшему в Вашингтон послу Добрынину позвонил Громыко:

– Слушайте, Анатолий Федорович, зайдите ко мне покалякать о вашей будущей работе.

Министр дал послу неожиданный совет:

– Я прошу вас иметь в виду, что у нас в политбюро нет постоянного единства взглядов и мнений по советско-американским отношениям. К сожалению, большинство моих коллег не знают Америку, не бывали там, не понимают, как функционирует американская политическая система. Соответственно они склоняются – в силу самой атмосферы холодной войны – к конфронтационному мышлению и стремлению почти автоматически «дать отпор» американцам. Поэтому послу проще докладывать в Москву «сенсации» по поводу козней империалистов. Это легко усваивается, но серьезно мешает планомерной работе МИД. Смело и аргументированно поддерживайте все то, что могло бы вести нас к улучшению и развитию отношений. Надо исподволь закреплять мысль о том, что не только противоборство, но и сотрудничество в поисках договоренностей возможно и целесообразно…

Самого Громыко интересовали только крупные игроки на мировой арене – Соединенные Штаты, влиятельные западноевропейские страны и Организация Объединенных Наций. Остальной мир для него практически не существовал. Частично такая позиция объяснялась еще и тем, что «третьим миром» и социалистическими странами занимался не МИД, а ЦК партии. И послами туда отправляли не дипломатов, отобранных кадровиками Громыко, а бывших партийных секретарей, которых присылали на Смоленскую площадь со Старой.

Восток и арабский мир Громыко тоже не очень интересовали, поэтому он отдал эти регионы на откуп международному отделу ЦК, во главе которого многие годы стоял секретарь ЦК Борис Пономарев. Зато министр не подпускал людей Пономарева к американским и европейским делам.

Конкуренция двух ведомств усугублялась дурными отношениями между Пономаревым и Громыко. Один из бывших сотрудников международного отдела ЦК запомнил характерный эпизод. Пономарев зашел в комнату, где предстояли какие-то переговоры, увидел, что справа от председательского места лежит папка Громыко. Пономарев отодвинул ее и положил свою, чтобы самому сесть рядом с генеральным секретарем.

Вадим Валентинович Загладин, первый заместитель Пономарева, вспоминал:

Председатель Социал-демократической партии Германии В. Брандт и секретарь ЦК КПСС Б.Н. Пономарев, первый заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС В.В. Загладин во время встречи в московском аэропорту. 24 мая 1985

[ТАСС]

Сам Вадим Загладин был очень заметной и влиятельной фигурой в партийном аппарате. Его отличал Брежнев и прислушивался к нему. Но и Загладин ощутил растущий вес министра иностранных дел.

Иначе виделось это ведомственное противостояние подчиненным Громыко.

Игорь Федорович Максимычев, который был советником-посланником в ФРГ, вспоминал:

Избрание Громыко членом Политбюро ЦК КПСС в апреле 1973 года укрепило его позиции в многолетней борьбе с экстремизмом «теневого министра иностранных дел от КПСС» Б.Н. Пономарева, который остался кандидатом в члены Политбюро.

Это противостояние очень напоминало затяжные бои в 20-е годы между наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным и возглавлявшим тогда Исполком Коммунистического Интернационала Г.Е. Зиновьевым, которые отстаивали противоположные точки зрения на приоритеты внешней политики страны – должен ли СССР ориентироваться на свои интересы или жертвовать собой во имя мировой революции.

Громыко стало легче доказывать в конкретных случаях бесперспективность расходования и без того ограниченных ресурсов на поддержание «всемирного революционного процесса», хотя это и не всегда ему удавалось. Перенапряжение сил, ставшее причиной глубокого кризиса и гибели СССР, во многом лежит на совести Пономарева.

Андрей Андреевич бдительно следил за тем, чтобы в отношениях с «третьим миром» не совершались роковые ошибки. Особенно когда речь шла о таких вождях, как хозяин Ливии Муамар Каддафи, который все сорок два года своего правления испытывал непреодолимую тягу к опереточным мундирам и помпезным церемониям – подобно многим восточным царькам.

Судьба лидера ливийской революции полковника Муамара Каддафи могла сложиться иначе, если бы союзники в свое время пошли навстречу Сталину.

Громыко хорошо помнил, как после разгрома нацистской Германии и ее союзников победители обсуждали судьбу итальянских колоний в Африке. Нарком иностранных дел Молотов на встрече с американскими дипломатами требовал передать Советскому Союзу право опеки над одной из них – Триполитанией. Это территория нынешней Ливии. Под опеку передавались народы и территории, которые, как считалось, недостаточно развиты и не готовы еще устроить государственную жизнь самостоятельно.

Американцы не соглашались. На переговорах с государственным секретарем США Джеймсом Фрэнсисом Бирнсом упрямый и упорный Молотов настаивал: почему же вы не поддерживаете нашу просьбу о предоставлении Советскому Союзу подопечных территорий?

Бирнс ответил Молотову, что англичане хотят оставить итальянские колонии за собой, у французов другое мнение, а Советский Союз требует их для себя… При таких обстоятельствах лучшее решение – не передавать этих колоний никому.

Сталин остался без Ливии. Пожалуй, это к лучшему. А то молодые ливийские офицеры-националисты во главе с Муамаром Каддафи восстали бы не против собственного короля, а против советского наместника. И их ненависть выплеснулась бы не на американцев с англичанами, а на нашу страну.

В 1976 году Каддафи подписал контракт с Москвой на покупку вооружений стоимостью в двенадцать миллиардов долларов – фантастические по тем временам деньги. Среди прочего заказал две тысячи восемьсот танков. Но, даже когда он вооружил свою сухопутную армию советскими танками и ракетами, военно-воздушные силы – полутысячей боевых самолетов, флот – шестью подводными лодками, все равно понимал, что не может позволить себе участвовать в сколько-нибудь серьезной войне.

Поэтому Каддафи, как и некоторые другие ближневосточные лидеры, пытался обзавестись ядерным оружием. Рассчитывал на помощь Москвы. Он намеревался купить в Советском Союзе полный ядерный топливный цикл, в том числе тяжеловодный реактор на природном уране, необходимый для производства оружейного плутония.

В Москве за эту сделку ухватились влиятельное Министерство среднего машиностроения и заместитель главы правительства, старый друг Брежнева еще по Днепропетровску Николай Тихонов. Но ядерную сделку торпедировал осторожный Громыко. В частности, МИД справедливо сослался на то, что казна Ливии не так уж богата и Каддафи никогда не расплатится.

Громыко и его дипломаты не испытывали восторга от своего непредсказуемого союзника. И в лучшие времена баллистические ракеты и самолеты дальнего радиуса действия Каддафи не продавали. Суперсовременное оружие могло толкнуть эмоционально неустойчивого полковника на какую-нибудь авантюру.

У Громыко сердце не лежало к государствам «третьего мира». Он не считал их серьезными партнерами. В Индию его всего однажды заставили съездить. И то чуть не силком.

– Он считал, что «третий мир» – это одно беспокойство, – рассказывал Анатолий Добрынин. – Он сам мне это говорил.

Анатолий Черняев вспоминал, как в конце декабря 1975 года в Завидово, где шла работа над очередной речью генерального секретаря, приехал Громыко. Они три часа беседовали с Брежневым. Все думали, что министр явился поздравлять генерального секретаря – на следующий день, 19 декабря, Леониду Ильичу исполнялось шестьдесят девять лет. Утром за завтраком Брежнев сказал:

– Громыко отпросился от Японии. Он по решению политбюро должен ехать в начале января. Я согласился: конечно, неохота ему Новый год портить подготовкой, поездка трудная. Да и смысла особого нет: они хотят островов, мы их не даем. Так что результатов все равно никаких не будет. Ничего не изменится – поедет он или не поедет.

Помощник Брежнева по международным делам Александров-Агентов буквально взорвался:

– Неправильно это, Леонид Ильич. Мы – серьезное государство? Мы должны держать слово? Или нам плевать? Мы четырежды обещали, японцы уже опубликовали о визите в газетах. Мы с их престижем должны считаться? Или мы совсем хотим отдать их китайцам? Громыко, видите ли, Новый год не хочется портить. И решение политбюро для него ничто! Приехал отпрашиваться! Неправильно вы поступили, Леонид Ильич!

Брежнев не ожидал атаки, вяло оправдывался:

– Он попросил, я согласился…

Александров-Агентов, человек сухой, но преданный делу, гнул свое:

– Вот и неправильно, что согласились. Американский госсекретарь Киссинджер в этом году пять раз был в Японии. Тоже ведь ничего, кажется, не изменилось. А наш Громыко в Бельгию, Италию, во Францию, еще куда-то – пожалуйста. А как действительно сложную работу делать, ему «не хочется Новый год портить». Надо разговаривать с японцами. Пусть, как вы говорите, мы ничего не можем сейчас им дать. Но надо вести переговоры, показывать свою добрую волю. Это крупнейшая страна, и она хочет иметь дело с нами. Этим стоит дорожить, считаться с этим. В этом смысл дипломатии.

Другие помощники генерального поддержали Александрова-Агентова. Брежнев пытался перевести разговор на другую тему. Но не получилось. Он помрачнел, бросил салфетку:

– Хорошенький подарочек вы подготовили мне ко дню рождения!

Леонид Ильич ушел. Вернувшись, посмотрел на помощника:

– Целый час разговаривал с Громыко. Сказал ему, чтобы ехал в Японию.

Но Андрей Андреевич так и не полетел в Токио.

В 2016 году необитаемый остров в проливе Уруп, входящий в Курильский городской округ Сахалинской области, назвали в честь Громыко – по предложению представительства МИД России в Южно-Сахалинске, поддержанному сахалинским отделением Русского географического общества…

Одна из главных трудностей Громыко состояла в том, что члены политбюро либо совсем ничего не понимали в мировых делах, либо находились в плену каких-то фантастических мифов. Сложные чувства советские лидеры испытывали в отношении американцев – уважение и презрение, зависть и пренебрежение. В Москве всегда тяжело переживали президентские выборы в США, не зная, наладятся ли отношения с новым человеком.

В мае 1972 года в роли президента Соединенных Штатов Ричард Никсон прилетел в Москву, и это стало огромным событием для Брежнева. Впрочем, для американцев тоже. Две страны шли от кризиса к кризису. Советско-американские отношения складывались так, что иногда возникало ощущение безнадежности. Но Громыко неутомимо трудился на своем посту. И ситуация менялась.

В 1970 году руководитель аппарата Белого дома и будущий государственный секретарь Александр Хейг приехал к Добрынину в здание советского посольства на 16-й улице в Вашингтоне. Они уединились в кабинете посла. Хейг угрожающим тоном изложил суть президентского поручения. Американская разведка обнаружила, что Советский Союз строит в Сьенфуэгосе, на южном побережье Кубы, базу для атомных подводных лодок. Появление на острове советских подлодок с ядерным оружием было бы нарушением договоренностей, достигнутых Кеннеди и Хрущевым. Хейг от имени президента Никсона предъявил ультиматум: строительство должно быть прекращено.

Повысив голос, он сказал:

– Либо вы сами ликвидируете базу в Сьенфуэгосе, либо мы это сделаем за вас.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко обменивается рукопожатием с временным поверенным в делах Японии в СССР Т. Хасэгавой во время встречи в аэропорту по возвращении из Токио. 28 января 1972

[РГАКФД]

Лицо Добрынина, обычно крайне любезное, потемнело от гнева. Ледяным тоном посол произнес, что считает этот демарш неприемлемым. Но никто не хотел устраивать новый ракетный кризис, поэтому все уладилось. Через некоторое время Добрынин сказал Хейгу, что Громыко поручил ему сообщить следующее:

– У нас нет базы подводных лодок на Кубе, и мы не создаем там военно-морских сооружений. Мы будем строго придерживаться договоренности 1962 года.

Советские подводные лодки продолжали время от времени заходить на Кубу, но база как таковая не создавалась…

Визиту Никсона в Москву придавалось большое значение. Протокольные вопросы обсуждали на заседании политбюро, вспоминал Черняев. Брежнев озабоченно говорил:

– Никсон в Китае ходил по Великой Китайской стене с мадам. А у нас всюду мадам будет ходить одна. А вместе – только на «Лебединое озеро». Удобно ли? Не надо селить сопровождающих Никсона в гостинице. Там за ними Андропову не уследить. Надо их всех – в особняки на Ленинские горы. Заодно и контактов будет меньше. Встреча на аэродроме. Обычно у нас машут флажками и кричат: «Дружба!» Сейчас это не пойдет. Но надо, чтобы не молчали совсем. Надо пятерых-шестерых ребят подготовить, чтобы что-нибудь по-английски сказали президенту, пожелали, скажем, успеха в переговорах…

Подгорный предложил показать Никсону выступления Государственного академического русского народного оркестра им. Н.П. Осипова и Ансамбля песни и пляски Советской армии им. А.В. Александрова.

Брежнев отмахнулся:

– Это не то, чем мы можем блеснуть.

Второй человек в партии Михаил Андреевич Суслов посоветовал сводить американского гостя в Алмазный фонд.

– Не то! – отверг и это предложение Леонид Ильич. – Мы с Николаем [Подгорным] видели в Иране такой фонд, что наш на его фоне просто жалкий.

Подгорный рекомендовал представить Никсону дипломатический корпус не в аэропорту, а позже в Кремле.

И эта идея не понравилась Брежневу.

– Голо будет на аэродроме. И вообще не надо походить на китайцев. Вон Чжоу Эньлай: пришел в своих широких штанах, угрюмый, и повел Никсона внутрь аэровокзала. Это не годится. Мы – культурные люди…

Высокого гостя разместили в роскошных покоях в Кремле. Однако секретная служба предупредила президента, что все комнаты наверняка оборудованы аппаратурой подслушивания. В таких случаях американцы пользовались так называемым беблером – запускали магнитофонную ленту, на которой записана неразборчивая речь, что-то вроде одновременной болтовни десятков людей. Вашингтонские контрразведчики уверяли, что никакая техника подслушивания не позволяет распознать голоса на фоне какофонии, записанной на пленке. Но от этого бормотания можно было сойти с ума, и пользоваться беблером Никсон отказался. Поэтому все секретные темы обсуждались внутри американского лимузина, который круглосуточно охранялся.

Переговоры с Никсоном в Москве шли непросто. Советские руководители затеяли разговор о войне во Вьетнаме. Причем на повышенных тонах.

Подгорный говорил:

– Вы же убийцы, на ваших руках кровь стариков, женщин и детей. Когда вы наконец прекратите эту бессмысленную войну?

Но, закончив эту тему, тут же сменили тон и, как ни в чем не бывало, отправились ужинать. Все вместе крепко выпили. Американский президент, не имевший практики, с трудом встал из-за стола.

В разговоре с глазу на глаз Леонид Ильич сказал Никсону, что хотел бы установить с ним личные, доверительные отношения, вспоминал Виктор Суходрев. Этому, по словам Брежнева, его учил один из представителей старой гвардии большевиков. Никсону Брежнев не пояснил, кого он имел в виду, а Суходреву потом открыл: это был Молотов…

Переговоры Брежнев вел без помощи Громыко. Принципиально хотел разговаривать один на один, чтобы установить необходимое для серьезных договоренностей доверие. Никсон пригласил Брежнева совершить ответный визит. Год Громыко этот визит готовил.

Леонида Ильича накануне поездки в Соединенные Штаты терзали те же волнения, что и Хрущева. Брежнев тоже больше всего беспокоился, отнесутся ли к нему как к равному в этой цитадели капитализма?

Член политбюро Виталий Иванович Воротников вспоминал, как на пленуме ЦК Брежнев выступил с докладом «О международном положении и внешней политике КПСС». Это было накануне поездки на переговоры с Никсоном. Брежнев нуждался в поддержке и получил ее. Министр обороны маршал Гречко произнес весомую фразу:

– Леонид Ильич, в своей трудной и ответственной работе помни, что мы с тобой, что ты опираешься на плечи народа, нашей партии и Советской армии!

Как и Хрущев, Брежнев, побывав в Америке, весьма впечатлился. Хотел создать условия, которые сделали бы немыслимой войну между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Тем более что встречали его доброжелательно, подарили «линкольн». Правительство США не располагало средствами для покупки такой дорогой машины. Попросили нескольких бизнесменов скинуться, дабы укрепить отношения с Россией.

Брежнев в Америке вел себя уверенно и свободно. Поскольку жену он с собой не брал, то два дня с ним провела стюардесса его личного самолета. Брежнев даже представил ее президенту Никсону, тот и бровью не повел, только вежливо улыбнулся.

Во время ужина с Ричардом Никсоном, на котором больше никого не было и во время которого собеседники распили заботливо припасенную американским президентом бутылку «Столичной», Брежнев жаловался, как трудно ему в вопросах разоружения и установления хороших отношений с Соединенными Штатами убеждать коллег по руководству – особенно Подгорного и Косыгина. Его слова могли рассматриваться не только как проявление искренности, желание объяснить ситуацию в Кремле, но и как своего рода игра: я-то обеими руками «за», но не я один решаю, так что иди мне навстречу…

В последний день пребывания в США Брежнев долго спал днем и поднялся, когда американцы уже отправились отдыхать. В десять вечера Киссинджеру позвонили сотрудники секретной службы: Брежнев настаивает на немедленной встрече с Никсоном. Президент уже спал. Киссинджер просил передать советской стороне, что он должен увидеться с президентом и тогда станет ясно, состоится ли незапланированная встреча. Он все-таки разбудил Никсона. Президент, который лег спать в состоянии легкого опьянения, сразу протрезвел и насторожился:

– Чего они хотят?

– Не знаю, – ответил Киссинджер, – но, боюсь, нам не обойтись без заседания.

Никсон приказал слуге зажечь камин в комнате с окнами, выходящими на океан. Киссинджер связался с Громыко. Тот сообщил, что Леонид Ильич хотел бы обсудить ближневосточные дела. Киссинджер холодно ответил, что сообщит, когда президент будет готов. Сборы тем не менее были недолги. Без пятнадцати одиннадцать вечера беседа началась.

Брежнев предложил заключить между двумя странами тайное соглашение об урегулировании на Ближнем Востоке. Но Никсон и Киссинджер пришли к выводу, что соглашение выгодно только арабским странам, и вежливо отклонили предложение. Леонид Ильич не обиделся. На следующий день, прощаясь, он сказал Никсону, что уезжает с хорошим чувством. Возможно, Ричард Никсон и Генри Киссинджер напрасно пропустили мимо ушей слова Брежнева. Он пытался предотвратить войну, которая вскоре разразится на Ближнем Востоке.

Советская делегация во главе с А.А. Громыко в Хельсинки на открытии Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. 3–7 июля 1973

[АВП РФ]

После визита Никсона в Москву и ответной поездки в США Брежнев ощутил себя человеком, который сделал разрядку реальностью. Ему нравилось, когда в западной печати писали о нем как о миротворце, о крупном политическом деятеле. Другие члены политбюро (кроме Громыко) воспринимали разрядку как хитрый шаг в борьбе с империализмом, а Брежнев впечатлялся после поездок за границу и встреч с крупными мировыми политиками. Благотворное влияние оказывало внешнеполитическое окружение – прежде всего Андрей Андреевич Громыко, советники и помощники. Первая настоящая поездка Брежнева на Запад состоялась во Францию в 1971 году.

Он серьезно готовился, отверг подготовленные тексты речей, требовал найти человеческие слова, говорил:

– Вот мы на фронте мечтали о том дне, когда смолкнет канонада, можно будет поехать в Париж, подняться на Эйфелеву башню, возвестить оттуда так, чтобы было слышно везде и повсюду, – все это кончилось, кончилось навсегда!.. Надо вот как-то ярко написать про это. И не просто написать и сказать, а сделать…

Брежнев и Громыко поддерживали дружеские контакты с президентами Жоржем Помпиду и Валери Жискар д’Эстеном, сохраняя «привилегированные отношения» между Францией и Советским Союзом.

Громыко:

В январе 1973 года Помпиду прибыл в Советский Союз с неофициальным визитом. Встречали его в Заславле, близ Минска. Погода стояла холодная, дул сильный, пронизывающий ветер. Президент вышел из самолета в легком пальто, без головного убора. Сопровождавшие его лица тоже были одеты «по-парижски».

После коротких приветствий, видя, что Помпиду явно начинает поеживаться, мы с Л.И. Брежневым предложили ему одеться потеплее. У нас была приготовлена для него, учитывая погоду, меховая шапка.

– Возьмите, пожалуйста, голове будет теплее, – сказал я.

Президент категорически отказался и, лукаво подмигнув, кивая на фотографов и кинооператоров, сказал:

– У нас головные уборы не в моде. Что подумают обо мне французские телезрители?

Правда, позднее, уже в резиденции, вдали от назойливых журналистов, он ушанку взял и на короткие прогулки по заснеженному парку одевался вполне «по-русски».

Мало кто знал, что президент Помпиду неизлечимо болен – лейкемия.

Громыко:

Глубокие, но в то же время грустные впечатления остались у меня от состоявшейся в марте 1974 года в Пицунде (Кавказ) последней встречи Помпиду с Брежневым, в которой я принимал участие. Помпиду в тот момент уже был серьезно болен. В аэропорту Адлера, что возле Сочи, Помпиду и Брежнев, министр иностранных дел Франции Мишель Жобер и я встретились радушно.

Помпиду улыбался, фразы и жесты источали высшую степень приветливости, одним словом – настоящий француз. Но всех нас поразил прямо-таки восковой цвет его лица. С ним прибыл персонал, который оказывал ему медицинское содействие. Однако невозможно было скрыть то, что беспощадный недуг уже отсчитывает последние недели, а может быть, и дни президента.

От Адлера до Пицунды мы добрались вертолетом. Чувствовалось, что президент устал. Обычный свободный разговор и минимальная живость лица требовали от него усилий. Временами в нем замечалась какая-то ненатуральная сосредоточенность, и в эти мгновения ощущалось, что хотя он и внимательно смотрит, но взгляд направлен не на внешний мир. Вглядывался он скорее внутрь себя. В ходе переговоров с учетом состояния его здоровья режим соблюдался самый щадящий, все пожелания президента учитывались.

Однако интеллект Помпиду осечек не давал. Мысли выражались им четко и ясно. Все переговоры и беседы проходили, как обычно, в деловой и дружественной атмосфере.

В том же порядке, который соблюдался при встрече Помпиду и прибывших с ним лиц, мы все во главе с Брежневым провожали президента от Пицунды до Адлера. Нелегко было наблюдать, как президент садился в автомашину и выходил из нее. Несмотря на все старания, скрыть боль, которая мучила его в эти моменты, ему не удавалось. А лицо выражало настоящее страдание.

Таким он и запомнился. А через три недели его не стало.

Помощник генерального секретаря по международным делам Александр Александров-Агентов описывал, как Брежнев собрал у себя в ЦК на Старой площади руководителей вооруженных сил и оборонной промышленности. Обсуждался проект договора с американцами. Военные наотрез отказывались идти на уступки американцам, хотя те тоже делали какие-то шаги навстречу. Дискуссия продолжалась пять часов. Наконец Брежнев не выдержал:

– Ну, хорошо, мы не пойдем ни на какие уступки, и соглашения не будет. Гонка ядерных вооружений продолжится. Вы можете мне как главнокомандующему вооруженными силами страны дать здесь твердую гарантию, что мы непременно обгоним Соединенные Штаты и соотношение сил между нами станет более выгодным для нас, чем оно есть сейчас?

Речь А.А. Громыко на открытии Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. 3 июля 1973

[АВП РФ]

Встреча А.А. Громыко с Папой Римским Павлом VI. 27 апреля 1966

[АВП РФ]

Такой гарантии никто из присутствовавших дать не решился.

– Так в чем тогда дело? – с напором сказал Брежнев. – Почему мы должны продолжать истощать нашу экономику, непрерывно наращивая военные расходы?

Брежнев, поддерживаемый Громыко, стал главным мотором Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, которое прошло в Хельсинки в 1975 году. Подготовка продолжалась несколько лет. Для Советского Союза главное заключалось в признании послевоенных границ. Для остального мира – в защите прав и свобод человека. Переговоры по гуманитарным вопросам шли два года.

Прочитав проект Заключительного акта, члены политбюро заявляли, что подписывать такое нельзя – Запад начнет нам указывать, что и как делать. Но Громыко знал, что Брежнев мечтает участвовать в этой конференции, и несколько покривил душой. Министр сказал, что на эту часть договоренностей можно не обращать внимания:

– Мы в своем доме хозяева. Будем делать только то, что сочтем нужным.

Брежнев получил возможность отправиться в Хельсинки и подписать исторический документ. Громыко старался делать и говорить только то, что было приятно Брежневу.

Во время поездки в ФРГ Брежневу предстояло посетить Гамбург. У него на груди висели золотые звезды Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, что вызывало изумление у западных немцев. Посол Фалин попытался убедить его хотя бы на время расстаться с наградами:

– Леонид Ильич, гамбуржцы народ своеобычный. Они орденов не жалуют. Не сочтете ли вы целесообразным принять во внимание эту традицию?

Брежнев спросил мнение Андрея Андреевича. Министр иностранных дел буркнул:

– У них свои традиции, у нас свои. Чего тебе, Леонид, стесняться показывать свои честно заслуженные награды?

Леонид Ильич не забывал верного соратника. Громыко получил семь орденов Ленина, на один больше, чем было у нелюбимого им Вышинского. В 1969 году, к шестидесятилетию, Брежнев наградил министра золотой звездой Героя Социалистического Труда. К семидесятилетию Громыко дали вторую звезду.

В ноябре 1974 года американский президент Джеральд Форд (сменивший Никсона) прилетел во Владивосток, чтобы встретиться с Брежневым. Все документы, связанные с ограничением стратегических вооружений, стороны согласовали заранее. Но Джеральд Форд внезапно попросил кое-что поменять. По мнению советских экспертов, поправки, выгодные американцам, вполне можно было принять. Во всяком случае, из-за них не следовало отказываться от подписания столь важных документов. Но Брежнев не хотел брать на себя единоличное решение и в соответствии с партийными традициями запросил мнение политбюро. Тем более что встрече с Фордом и без того предшествовала бурная дискуссия в Москве. Военные доказывали, что нельзя подписывать договор, раз в нем не учтены американские средства передового базирования – ракеты и самолеты на базах вокруг СССР. Это оружие первого удара, учитывая их близость к советской территории.

Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. 1 августа 1975

[АВП РФ]

Указ Президиума ВС СССР «О награждении Героя Социалистического Труда товарища Громыко А.А. орденом Ленина и второй золотой медалью “Серп и Молот”». 17 июля 1979

[АВП РФ]

Министр обороны маршал Гречко грозно заявил, что если подобный договор будет заключен, то военные снимают с себя ответственность за безопасность страны. Брежнев возмутился: как это Гречко смеет обвинять генерального секретаря в забвении интересов Родины? Андрей Антонович потом позвонил, извинился. Брежнев ему зло ответил:

– Так не пойдет. Назвал предателем при всех, а берешь слова назад втихую.

Предварительную схватку Брежнев выиграл. Но теперь, когда он уже находился во Владивостоке, возникло новое затруднение. Старшим в Москве оставался Подгорный. Он перезвонил Брежневу и сказал, что предложение американцев совершенно неприемлемо. Предложил отложить встречу до следующего года, а за это время поднажать на Вашингтон. Леонид Ильич повесил трубку и пошел советоваться с Громыко. Генеральный секретарь пребывал в нерешительности. Он не хотел срывать встречу с Фордом, но и не мог идти против мнения членов политбюро, оставшихся в Москве.

Громыко очень твердо высказался против переноса встречи, считая, что это нанесет ущерб советско-американским отношениям, да и заморозит переговоры по стратегическим вооружениям. Брежнев опять сел за телефон, его соединили с Косыгиным, Устиновым и Андроповым, а потом еще раз с Подгорным. Но тот стоял на своем. Да еще и позвал к аппарату министра обороны Гречко, который вообще не желал этой договоренности. Вот тогда Брежнев взорвался. Он сказал Подгорному:

– Хорошо, раз вы настаиваете, тогда я сейчас объявлю Форду, что встреча прекращается, а сам возвращаюсь в Москву. Соберем политбюро, я там вместе с Громыко выступлю, и пусть нас рассудят.

Николай Викторович испугался и пошел на попятную. Он сразу сказал, что Брежневу на месте виднее, как вести дело с американцами, а политбюро в любом случае поддержит его решение… Леонид Ильич, которого полностью поддерживал Громыко, вновь настоял на своем. Но все эти споры ему дорого обошлись – во время переговоров у него случился спазм сосудов головного мозга. А после встречи с президентом Фордом произошло уже серьезное нарушение мозгового кровообращения. Брежнев заметно сдал. Глаза у него стали злые и подозрительные, вспоминал Валентин Фалин, пропал юмор. Леонид Ильич не мог запомнить важные детали и на переговорах иной раз начинал импровизировать. Поэтому установилась такая практика: Брежнев зачитывал подготовленные заявления, а потом уже Громыко вел дискуссию.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, президент США Дж. Форд, госсекретарь США Г. Киссинжер и министр иностранных дел СССР А.А. Громыко во Владивостоке. 1974

[ТАСС]

Позитивный импульс зарубежных визитов генерального секретаря быстро затухал. Другие члены политбюро, менее сентиментальные, чем Брежнев, да и вся критическая масса партийного аппарата все равно воспринимали Соединенные Штаты и Запад в целом как врага, которому надо противостоять.

Черняев рассказывал, как перед ХХV съездом в Завидово, где Брежневу готовили отчетный доклад, Леонид Ильич вдруг вспомнил Карибский кризис:

Л.И. Брежнев и Дж. Форд у резиденции американского гостя во Владивостоке. 24 ноября 1974

[ТАСС]

– Никита хотел надуть американцев. Кричал на Президиуме ЦК: «Мы попадем ракетой в муху в Вашингтоне!» И этот дурак Фрол Козлов ему вторил: «Мы держим пистолет у виска американцев!» А что получилось? Позор! И чуть в ядерной войне не оказались. Сколько пришлось потом трудов положить, чтобы поверили, что мы действительно хотим мира. Я искренне хочу мира и ни за что не отступлюсь. Однако не всем эта линия нравится. Не все согласны.

Помощник генерального секретаря Александров-Агентов возразил:

– Ну что вы, Леонид Ильич. Население страны двести пятьдесят миллионов, среди них могут быть и несогласные. Стоит ли волноваться по этому поводу?

Брежнев отмахнулся:

– Ты не крути, Андрюша. Ты ведь знаешь, о чем я говорю. Несогласные не там где-то среди двухсот пятидесяти миллионов, а в Кремле. Они не какие-нибудь пропагандисты из обкома, а такие же, как я. Только думают иначе!

Л.И. Брежнев и Дж. Форд во время беседы. 23 ноября 1974

[ТАСС]

Вместе с тем не следует преувеличивать способность Брежнева здраво оценивать то, что происходило за границами Советского Союза. Посол Добрынин вспоминал беседу с генеральным секретарем один на один осенью 1976 года, когда в США в разгаре была предвыборная кампания. Брежнев искренне удивлялся, почему Джеральд Форд не сделал знаменем своей кампании «борьбу за мир», что повело бы за ним «всех честных американцев». Добрынин пытался объяснить ему настроения американцев, но успеха не имел. Брежнев оставался в плену идеологических догм. Он хотел улучшения отношений с Америкой, завидовал ее успехам, но верил, что рано или поздно социализм повсюду победит в соревновании с капитализмом.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и государственный секретарь США Г. Киссинджер. 20 октября 1973

[ТАСС]

Суходрев перевел, и Киссинджер взялся за нож. Они втроем выпили бутылку, а разговор шел на важнейшую тему – об отношениях с Китаем. Брежнев требовал ответа: не затевают ли американцы союз с Китаем против СССР? И всячески отговаривал от сближения с Пекином.

Летом 1972 года Ричард Никсон и его люди решили установить подслушивающие устройства в штаб-квартире демократической партии, чтобы узнать стратегию своих соперников на приближающихся президентских выборах. Им не повезло. Непосредственные участники этой операции были арестованы, и постепенно следствие добралось до Белого дома.

Никсона обвинили в том, что он пытался скрыть криминальные действия своих помощников, злоупотреблял президентской властью, проявлял неуважение к конгрессу и судьям. Открытием стал тот факт, что президент Никсон тайно записывал на магнитофонную пленку все разговоры, которые вел с помощниками и министрами у себя в Овальном кабинете.

На самом деле до Никсона записи разговоров делали президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон, но они сами управляли кнопкой магнитофона и записывали только то, что хотели. При Никсоне записывалось все. Магнитофон включался автоматически, едва кто-то начинал говорить. Никсон поступал так для того, чтобы никто из его сотрудников не мог потом отречься от своих слов. Но эта предосторожность ему дорого обошлась, когда были обнародованы его собственные откровенные высказывания.

В Москве просто не понимали, за что американцы критикуют своего президента. Громыко, прибыв в апреле 1974 года в Вашингтон, сказал Никсону:

– Советское руководство в высшей степени одобряет, что вы верны вашему внешнеполитическому курсу, несмотря на известные трудности, в которые я не хочу вдаваться. И как человеком мы вами восхищаемся.

Генри Киссинджер высоко оценивал Громыко, называл его мастером дипломатии. Советский министр не верил в счастливое озарение или в ловкий маневр. Это противоречило бы его врожденной осторожности. Он был неутомим и невозмутим. Если он выходил из себя, значит, эта вспышка тщательно продумана.

Громыко никогда не вступал в переговоры, не вникнув в суть дела. Было бы самоубийством начать переговоры с ним, не изучив досконально документов, признавался Киссинджер.

Он заметил, что Громыко для начала всегда занимал твердокаменную позицию. Основное правило покера – не раскрывай своих карт, пока не узнаешь карт противника. Независимо от того, какие предложения Громыко был уполномочен обсудить, он всегда на первой встрече повторял старые позиции и старые возражения.

На следующей стадии Громыко перечислял все те необоснованные требования, которые американцы выдвигали прежде. Затем рассуждал о великодушии его собственного правительства. Это служило увертюрой – тут он был подлинным виртуозом. Он полагался на нетерпеливость своего оппонента, а сам уступал лишь тогда, когда разочарованный партнер уже собирался встать, чтобы прервать переговоры.

По словам Киссинджера, переговоры с советскими дипломатами превращались в испытания на выносливость. Нельзя было ждать уступок до тех пор, пока советский партнер не убеждался сам и не убеждал своих московских начальников в том, что другая сторона исчерпала свою гибкость. Громыко часами мог выбивать из собеседника самые крохотные уступки. Ему почти всегда удавалось сделать так, чтобы за ним осталось последнее слово, вспоминал Суходрев. Правда, Киссинджер ему не уступал, он тоже хотел, чтобы его слова завершали встречу, поэтому их беседа никак не могла закончиться.

Громыко, завершая беседу, говорил:

– Ну что же, я могу, вернувшись в Москву, доложить советскому руководству и лично Леониду Ильичу, что американская сторона считает…

И тут он начинал излагать американскую позицию, чуть-чуть приближая ее к своей, слегка играя словами. Неопытные собеседники не знали, что делать: Громыко вроде бы всего лишь повторял их слова, а в реальности немного сдвигал их позицию. В следующий раз он продолжал давить дальше, отталкиваясь от уже достигнутого. Как писала одна британская газета, его манера вести переговоры напоминала бормашину – проникающая, непрерывная и болезненная.

Однако со временем эта тактика стала оборачиваться против самого Громыко. В конце концов иностранные дипломаты сообразили, что если проявить достаточную выдержку, то можно заставить Андрея Андреевича идти на уступки. Если переговоры очень затягивались, тут уж Громыко торопился поскорее подписать соглашение. Его охватывало опасение, что в последний момент партнер сыграет с ним злую шутку и откажется от уже достигнутого, и тогда министру придется отвечать перед политбюро за провал переговоров.

Громыко учил сотрудников:

– Выполняйте инструкцию. Нет инструкции? Сидите и ждите, когда она появится.

Он пунктуально выполнял инструкции, которые фактически сам себе составлял.

Олег Трояновский:

Инструкции обсуждались на Политбюро, вносились изменения, делались замечания: нажать на такой-то вопрос, добиваться того-то. И даже если он не был согласен с такой постановкой вопроса, раз записано – он выполнял неуклонно. Сдвинуть его с этой позиции было невозможно.

Помощник президента США по национальной безопасности З. Бжезинский во время посещения позиций пакистанских войск. 28 сентября 1980

[ТАСС]

Инструкция всегда предусматривала возможность уступки, компромисса, дабы получить что-то взамен. Но министр патологически не любил переходить на запасную позицию. Хотя, не выходя за рамки инструкции, он мог согласиться на некие уступки.

Добрынин рассказывал, как предлагал Громыко:

– Андрей Андреевич, используйте запасную позицию. Я чувствую, что Киссинджер на нее согласится.

– Чувствовать мало, вы можете мне гарантировать, что он согласится?

Он без нужды затягивал дело и иной раз упускал возможность заключить соглашение на выгодных условиях, терял удобный момент – в Вашингтоне появлялся новый президент, и приходилось подписывать соглашение на куда менее выгодных условиях.

Новый хозяин Белого дома – Дж. Картер. 3 ноября 1976

[ТАСС]

Иногда министр напускал на себя суровость и бескомпромиссность, боясь, что товарищи по политбюро обвинят его в слабости по отношению к классовым врагам. Иногда он обещал Брежневу, что добьется большего, чем мог. Тогда переговоры едва не срывались, и уже самому Громыко приходилось чем-то серьезно жертвовать. «Загнанный (часто самим собой) в угол, – писал Фалин, – он не считал зазорным жертвовать капитальными ценностями».

Не хватало гибкости. Торговаться – это правильно, но надо знать меру. Погнавшись за мелочами, можно упустить главное. Дипломатические переговоры – в значительной степени шахматная игра. Дипломат мыслит подобно шахматисту: просчитывает все вероятные повороты дискуссии, чтобы добиться нужного результата. Хороший дипломат играет в шахматы, если не умеет – немногого добьется.

«Великая шахматная доска: Главенство Америки и ее геостратегические императивы» – так называется самая известная книга Збигнева Бжезинского, советника президента Соединенных Штатов Джимми Картера по национальной безопасности. Бжезинский – для советской пропаганды почти что демоническая фигура. Но не для Громыко и Добрынина. Советник американского президента приглашал советского посла домой – сыграть в шахматы партию-другую и откровенно поговорить. Збигневу Бжезинскому не повезло. Анатолий Федорович Добрынин был отличным шахматистом. Ему приходилось играть и с более сильными партнерами.

Добрынин отделял геостратегические интересы страны от идеологических лозунгов. Считал своим долгом максимально точно рассказывать о происходящем в Америке и объяснял Москве, почему американцы поступают так, а не иначе. Советские вожди безоговорочно доверяли Добрынину. Но ему доверяли и в Белом доме. Знали: с ним можно иметь дело – спорить, но договариваться! Добрынину помогало не только знание американского менталитета, но и врожденное обаяние и замечательное чувство юмора.

Однажды он получил указание из Москвы встретиться с президентом Линдоном Джонсоном в промежутке между шестью и восемью вечера по вашингтонскому времени. А это был выходной день! Но американский президент дал послу номер личного телефона. И когда Добрынин позвонил, Джонсон снял трубку и любезно пригласил его заглянуть в Белый дом. Выслушал советского посла, угостил его хорошим виски, рассказал несколько смешных случаев из истории родного штата Техас. В отличие от других послов, Добрынин приходил на встречи без переводчика – он владел английским и обладал феноменальной памятью. А разговор один на один свободнее и полезнее. Дипломатия – дело тайное, секретное, закрытое.

Принимая Добрынина, новый хозяин Белого дома Джимми Картер, который выиграл выборы у Джеральда Форда, с гордостью заметил:

– Только в Америке рядовой человек может стать «императором», то есть президентом.

Добрынин тут же рассказал Картеру историю наполеоновского маршала Бернадота, ставшего королем Швеции:

– Придворные врачи замечали за ним одну странность. Он никогда не снимал рубашку, когда они его обследовали. Причина выяснилась после его смерти. На его груди была татуировка: «Смерть королям!» Татуировка была сделана, когда Бернадот свергал короля в революционной Франции.

«Картер и его советники рассмеялись, – вспоминал Добрынин, – атмосфера встречи приняла непринужденный характер».

Добрынину установили аппарат прямой связи с Государственным департаментом, ему даже не требовалось набирать номер: он просто снимал трубку и говорил с госсекретарем… Уникальный эпизод в дипломатии! Новый руководитель американской дипломатии Сайрус Вэнс пожелал сохранить установленную Киссинджером практику. В приемной советского посла стояли два телефонных аппарата без наборных дисков. На одном было написано «Збиг», на другом – «Сай». То есть Збигнев Бжезинский, помощник президента, и Сайрус Вэнс, госсекретарь.

Сайрус Вэнс работал прежде главным советником Министерства обороны, заместителем министра обороны, полномочным представителем по улаживанию внутренних и внешних кризисов в администрации президента Линдона Джонсона.

– Мне, – вспоминает Добрынин, – пришлось провести около восьмидесяти встреч по берлинским делам с госсекретарем Вэнсом. Каждый из нас упорно повторял одно и то же, как заезженная пластинка, потому что все аргументы были исчерпаны.

И Сайрус Вэнс как-то сказал:

– Давай сделаем так. Когда ты приходишь по берлинским делам, то говоришь, что начинаешь беседу, скажем, с вопроса, известного нам под номером пять. Я ссылаюсь на ответ номер восемь. После этого мы пьем виски и расходимся. Ты возвращаешься в посольство, все вопросы и ответы у тебя есть, и ты пишешь в Москву отчет о беседе, а я в том же духе докладываю президенту.

Госсекретаря Вэнса считали чопорным, скучным, осторожным и мелочно пунктуальным. Но он был честным, опытным, быстро схватывал суть вопроса. Самого себя он называл настырным: небесполезное качество в переговорах с Громыко. Вэнсу приходилось труднее, чем Громыко, который всю жизнь занимался одним делом и все держал в уме. Андрей Андреевич вообще ощущал свое превосходство над американскими дипломатами, которые каждые четыре года менялись; каждая новая команда заново осваивала науку общения с русскими.

Андрей Андреевич прибыл в Вашингтон на встречу с Вэнсом с таким видом, словно его словарь целиком состоял лишь из производных от слова «нет», писал Строуб Тэлбот, журналист, при президенте Билле Клинтоне сам ставший дипломатом. Даже после ночи, проведенной в советском посольстве, где министр отсыпался после долгого перелета, Громыко хмурился и сердился, взирая на все с неприязнью. Потом состоялся обед, и участники переговоров как бы забыли о разногласиях. Советский министр вспоминал о временах своей посольской работы в Вашингтоне и всем понравился. Как выразился один из присутствовавших на переговорах, «это был единственный раз, когда я увидел, что кислая складка у рта Громыко разгладилась».

Государственный секретарь США С. Вэнс прибыл на переговоры с Громыко. 19 апреля 1978

[ТАСС]

После обеда госсекретарь Вэнс в личной беседе (присутствовали только переводчики) предупредил Громыко: если во время намеченной на следующий день встречи с президентом Джимми Картером повторится такая же сцена упрямства, которую целый день терпит Вэнс, переговоры об ограничении ядерных вооружений тут же и скончаются. Тогда Громыко переменился. Он сообщил, что у него есть полномочия предложить целый ряд компромиссов. Вэнс с трудом удержался от вздоха облегчения. Переговоры были спасены.

С Картером Громыко пришлось непросто. Преследование диссидентов, инакомыслящих породило волну антисоветских настроений. Когда Громыко появлялся на Западе, журналисты спрашивали его о процессах над диссидентами.

– Процессы? Какие процессы? – переспрашивал министр иностранных дел, приложив руку к уху. Затем отвечал:

– Я не хочу обсуждать эти вещи.

Громыко сказал своему заместителю Семенову:

– Мы много еще будем иметь историй с Картером. Он допускает вещи, которых не допускал даже Трумэн. Самое красноречивое подтверждение – одновременное направление послания генеральному секретарю ЦК Брежневу и письма Сахарову. Ничего хорошего от Картера ожидать не приходится.

Трижды Герой Социалистического Труда академик Андрей Дмитриевич Сахаров, создатель советского ядерного оружия, всегда мыслил иначе, чем другие. Он был диссидентом. Прежде всего в науке! Потому и находил решения, недоступные другим. Они-то мыслили, как положено, как принято, как привычно. Инакомыслие помогало ему увидеть то, чего не видели остальные.

После создания водородного оружия академик Сахаров попал в узкий круг самых ценных для государства ученых. Этим людям государство обеспечивало сказочную – по тем временам – жизнь, создавая все условия для плодотворной работы. Но Андрей Дмитриевич был поразительно равнодушен к материальным благам. Его волновало другое. Он первым заговорил о том, какую опасность представляет созданное им оружие. Одни только испытания термоядерного оружия наносят непоправимый ущерб человечеству. А уже затем он задумался над несправедливостью окружающего мира…

Президент Джимми Картер, как человек очень совестливый, постоянно говорил о том, что Советский Союз обязан соблюдать права человека. Громыко не обращал внимания на его слова и переходил к большой политике. Однажды во время беседы с Громыко Картер завел речь об арестованном в Москве инженере-математике Анатолии Борисовиче Щаранском, который добивался выезда в Израиль. Его не только не отпустили, но и посадили как американского шпиона. Громыко недоуменно переспросил президента:

– А кто это – Щаранский?

Картер обомлел и перевел разговор на другую тему. Присутствовавший при разговоре посол Добрынин подумал: ловко министр ушел от неприятного разговора. Когда разговор закончился и они сели в машину, Громыко так же недоуменно спросил Анатолия Федоровича:

– А кто такой этот Щаранский?

Он действительно не желал ничего об этом знать. Велел помощникам сообщения на правозащитные темы ему на стол не класть. Щаранского отпустили в 1986 году. Он уехал в Израиль, стал там министром и в этом качестве приезжал в новую Россию…

Госсекретарь Сайрус Вэнс быстро понял, как вести дела с Громыко, и доложил своему президенту:

– С русскими можно говорить очень откровенно, но чтобы рядом никого не было. Тогда они откроются и скажут вам: «Ну ладно, наша проблема заключается в том, что…» Так вы поймете их затруднения и сможете прикинуть, нельзя ли их учесть, когда вы будете добиваться собственных целей. Русские просто не могут обсуждать все это открыто в присутствии всех своих сотрудников. Такие обсуждения для них опасны.

Вэнс пришел к выводу, что нужно вернуться к секретной дипломатии, тайным каналам, встречам подальше от журналистов. Накануне встреч на высшем уровне американцы старались заранее ознакомить советских дипломатов со своей позицией. Это была не любезность, а тактический прием: советская делегация проявляла больше гибкости, если заранее знала, чего ей следует ожидать.

Американская система оставляла больший простор для импровизации. Государственному секретарю достаточно согласовать свои предложения с президентом, а Громыко вынужден был убеждать все политбюро.

Договариваться об ограничении и сокращении ядерного оружия было безумно сложным делом. Военные – и советские, и американские – противились любым ограничениям и винили своих дипломатов в том, что они позволили другой стороне подписать документ на выгодных для себя условиях.

Заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов рассказывал в узком кругу, как он приступал к переговорам с американцами на ядерные темы. Министр обороны маршал Гречко на политбюро сказал, что сама идея договоренности с американцами преступна. Идти на переговоры надо вовсе не для того, чтобы договариваться. И, обратившись к дипломату, добавил:

– Если Семенов намерен о чем-то договориться, то пусть сам решит, где он намерен сидеть – на Лубянке или на гауптвахте Московского военного округа.

Маршал Гречко и министр Громыко не подозревали, что нечто подобное произносилось и в Вашингтоне. Американские военные с нескрываемой ненавистью говорили, что Генри Киссинджер «попросту идет у Советов на поводу», что достигнутые им соглашения – «фарс, невыгодный для Америки», что «Киссинджер потерял разум».

Главным оппонентом государственного секретаря Генри Киссинджера стал министр обороны Дональд Рамсфелд, бывший футболист, борец и летчик. Он возражал против любых соглашений с Советским Союзом и довольно успешно мешал Киссинджеру. В январе 2001 года Рамсфелд вновь занял пост министра обороны – на сей раз в правительстве Джорджа Буша-младшего…

Поскольку все эти соглашения касались конкретных цифр и спор шел именно из-за них, американцы всякий раз предлагали положить на стол данные обо всем оружии, которым располагают обе стороны, и тогда уже договариваться. Советская делегация отвечала, что в ее обязанности не входит помогать американской разведке, и наотрез отказывалась представлять любые сведения о своем оружии. Советские дипломаты говорили, что они же не просят американцев представить им данные об американских вооружениях. Но в этом не было нужды, все это публиковалось в открытой печати.

Когда в семидесятых годах шла работа над вторым договором о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-2), американцы вновь поставили вопрос об обмене данными. Глава советской делегации, опытнейший дипломат Владимир Семенов, раздраженно заметил:

– Кому нужен обмен данными? У вас есть национальные технические средства, поэтому вам все известно.

Американцы действительно знали многое из того, что не было известно советским гражданам, не допущенным к высшим секретам государства. Советские военные нервничали, когда американцы публично называли данные о нашем оружии, которые не полагалось знать дипломатам. Дипломатов военные не посвящали в свои секреты. У американцев все обстояло наоборот.

Когда госсекретарь Вэнс весной 1977 года полетел в Москву с новыми предложениями о сокращении стратегических вооружений, военные члены делегации попросили разрешения с ними ознакомиться. Вэнс разрешил своему помощнику показать военным документ. Но не полностью. Для них оставалась секретом запасная позиция. Американцы знали, что Громыко своим упрямством иногда заставляет отступать на запасные позиции. В данном случае делали вид, что запасной позиции нет вовсе.

Помощник Вэнса поехал в американское посольство и устроился в так называемом сейфе – специальном помещении, защищенном от электронного прослушивания. С помощью ножниц и клея он стал вырезать из инструкций места, которые военным не следовало знать. Его застукали за этим занятием.

Предусмотрительный Владимир Семенов распорядился записывать свои беседы с американцами на магнитофон. Входивший в состав советской делегации генерал-лейтенант КГБ Сергей Александрович Кондрашев похвалил Семенова:

– Это сразу сняло все вопросы, которые были насчет того, о чем будут говорить наши представители. Один очень высокий руководитель, прочитав записи ваших бесед, спросил, откуда он все это берет? Ведь за всю беседу он ничего не сказал по существу, а американцы благодарят его за разъяснения. Я объяснил им, что это и есть дипломатическое искусство плюс эрудиция…

С советской стороны переговоры вели, разумеется, дипломаты Громыко, но определяющим оставалось слово Генштаба. Повлиять на военных мог только генеральный секретарь. Отказать Брежневу они не могли. И согласились в 1979 году подписать с американцами второй договор об ограничении стратегических вооружений, ОСВ-2.

Причем американские «ястребы» были так же недовольны договором, как и советские. Накануне отлета Джимми Картера в Вену, где предстояло подписание, сенатор Генри Джексон, который всегда критиковал нарушения прав человека в СССР, заявил, что Картер идет по стопам британского премьера Невилла Чемберлена, подписавшего в 1938-м позорное Мюнхенское соглашение с Гитлером. Сенатор Джексон напомнил, что правительство Англии тоже вело переговоры о разоружении с нацистской Германией… Кончилось это тем, что чувствительный к критике Джимми Картер приказал своим помощникам не раскрывать зонты, хотя в Вене шел проливной дождь.

– Я скорее промокну до нитки, чем возьму в руки зонт, – говорил Картер. Дело в том, что Чемберлен, вернувшись из Мюнхена, рассказывал о соглашении с Гитлером, стоя под большим зонтом. И эти кадры вошли в историю.

Картер и Брежнев уже отправлялись в Вену, а документ, который они собирались подписать, еще не был готов. Над текстом трудились советская и американская делегации в Женеве. Последний раунд переговоров продолжался до трех утра, после чего руководители делегаций Виктор Павлович Карпов (один из выдвиженцев Громыко, будущий заместитель министра) и Ральф Эрл на радостях выпили шампанского и пошли спать. Технический персонал остался перепечатывать текст в четырех экземплярах, по два на каждом языке. Если в одном экземпляре первым упоминался СССР, то в другом на первое место ставились США. Даже в чисто бумажном деле соблюдалась полная симметрия.

Американской делегации было проще: она уже располагала персональным компьютером, и все ошибки можно было поправить на экране, получая безукоризненно чистый текст. Машинисткам советской делегации пришлось на обычных пишущих машинках перепечатать примерно сто пятьдесят страниц на специальной договорной бумаге с красной рамкой. Если машинистка допускала хотя бы одну ошибку, страницу перепечатывали. Руководители делегаций поставили свои инициалы на каждой странице всех четырех экземпляров. И текст торжественно повезли в Вену.

Встреча руководителей СССР и США по протоколу должна была состояться на американской территории, потому что президенты уже дважды приезжали в Советский Союз, а в дипломатии действует железный принцип взаимности. Но советские дипломаты недвусмысленно объяснили американцам: политбюро считает нецелесообразным, чтобы Брежнев летел через океан. Американцы с пониманием отнеслись к состоянию здоровья Леонида Ильича.

Как и следовало ожидать, на первой же пресс-конференции корреспондент английского телевидения поинтересовался здоровьем Брежнева. На вопросы отвечали пресс-секретарь американского президента Джоди Пауэлл и Леонид Митрофанович Замятин, заведующий отделом внешнеполитической пропаганды ЦК КПСС (в открытой печати – отдел международной информации). Замятин не скрывал своего недовольства:

– Поставленный вопрос не имеет никакого отношения к предмету нашей пресс-конференции. Тем не менее я отвечу. Наш президент выполняет огромный объем государственной и партийной работы в нашей стране. Здесь, в Вене, у вас появится возможность наблюдать за его работой, а эта работа, естественно, требует отменного здоровья. И на свое здоровье он не жалуется. Появляющиеся в вашей печати сообщения на этот счет – всего лишь домыслы.

Тут же поднялся специальный корреспондент «Известий» Мэлор Георгиевич Стуруа, острый на язык, и в порядке взаимности обратился к пресс-секретарю американского президента:

– Расскажите нам, каково политическое здоровье господина Картера?

– Без особых перемен, – ответил Пауэлл.

В гостинице к Мэлору Стуруа подошел Громыко, пожал ему руку и сказал:

– Леонид Ильич поручил мне передать вам благодарность за ваш вопрос на пресс-конференции. Я и Устинов присоединяемся к нему.

В первый день пребывания в Вене Картер и Брежнев нанесли визит вежливости президенту Австрии Рудольфу Кирхшлегеру, который по конституции осуществляет чисто представительские функции. Разговор продолжался всего несколько минут.

Советско-американские переговоры в Вене, 1979 год. Президент США Дж. Картер и генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума ВС СССР Л.И. Брежнев. 15 июня 1979

[ТАСС]

Брежнев вдруг прочувствованно сказал Картеру:

– Бог нам не простит, если мы потерпим неудачу.

Все были изумлены ссылкой генерального секретаря коммунистической партии на всевышнего. Замятин на пресс-конференции пояснил, что Брежнева не так поняли:

– Леонид Ильич хотел сказать, что будущие поколения нам не простят, если мы потерпим неудачу.

Брежнев, как заметили все, физически одряхлел. На спектакле в Венском оперном театре он несколько раз засыпал.

Процедура подписания проходила в Редутном зале дворца Хофбург. Громыко вполголоса спросил Устинова:

– Как думаешь, расцелуются они или нет?

– Нет, незачем целоваться, – твердо ответил Устинов.

– Не уверен, – заметил многоопытный Громыко.

Подписав все экземпляры договора, Брежнев и Картер вдруг поцеловались, чего от них не ожидали. Потом Брежнев поинтересовался у Суходрева:

– Скажи, Витя, а ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…

Суходрев подтвердил, что все было совершенно нормально. Вечером Брежнев признался своему окружению:

– Картер не такой уж плохой парень.

Несколько деликатных вопросов Брежнев и Картер обговорили наедине. В основном разговор касался контроля над соблюдением договора.

После падения шахского режима в Иране Соединенные Штаты лишились своих наблюдательных пунктов, расположенных на границе с Советским Союзом. Эти станции с гигантскими антеннами находились близко к полигону Тюратам (около Аральского моря), откуда запускались советские ракеты, и к полигону Сары-Шаган (около озера Балхаш), где испытывались противоракеты.

Разведывательные посты в Иране фиксировали момент старта и записывали телеметрические данные, поступавшие на наземный командный пункт. Это позволяло установить длину и диаметр ракеты, а также вес забрасываемого груза, то есть определить тип ракеты. Теперь в распоряжении Соединенных Штатов осталось только разведывательное оборудование, размещенное на территории Турции. Этого было недостаточно. США попросили у турецкого правительства разрешения на полеты самолетов-разведчиков У-2 вдоль советской границы. Турки ответили, что согласятся только в том случае, если Москва не станет возражать.

Картер завел такой разговор с Брежневым. Тот отвечал уклончиво, но понимал: президенту необходимо доказать сенату, что Америка располагает возможностями для проверки СНВ-2, иначе сенаторы договор не ратифицируют. Еще при подготовке договора об ограничении стратегических вооружений и договора о противоракетной обороне обе страны договорились не мешать работе спутников, радиолокационных станций раннего обнаружения и средств электронного прослушивания. Каждая сторона хотела быть уверенной в том, что другая ее не обманывает.

Когда появились ракеты с разделяющимися головными частями индивидуального наведения, возникла новая проблема. Как уследить за тем, чтобы другая сторона не попыталась втайне заменить моноблочные боеголовки на боеголовки с разделяющимися головными частями? Сошлись на том, что надо отказаться от навеса над шахтой, где размещена ракета с моноблочной частью, чтобы нельзя было завести туда другие боеголовки и тайно от разведывательных спутников оснастить ракеты разделяющимися головными частями.

Но все было не так просто. Американцы встревожились, когда в районе украинских городов Деражня и Первомайск моноблочные ракеты и ракеты с разделяющимися головными частями стали размещать почти в одинаковых шахтах. Американцев не хотели запутать, просто для новых ракет использовали старые шахты. Но после того, как бетонные крышки шахт закрывались, спутник не мог определить, где какая ракета. Отличались только командные пункты. Построенные для новых ракет УР-100Н УТТХ (по натовской классификации СС-19) с разделяющимися головными частями посты управления имели куполообразные антенны.

Руководитель советской делегации на переговорах Владимир Семенов удивился, почему американцы беспокоятся, если по внешнему виду антенны сразу видно, что за ракета в шахте. Руководитель американской делегации ему возразил:

– Антенна ничего не доказывает. Мы знаем, что вы можете запустить такую ракету и без антенны. Мы засекли такой пуск.

Семенов сразу перестал спорить. Но сами американцы задумались: а не выдали ли они тем самым русским способности своих спутников?

Нечто подобное происходило и в Соединенных Штатах. На базе Мальмстром в штате Монтана размещались рядом ракеты «Минитмен-2» с одной боеголовкой и «Минитмен-3» с разделяющимися головными частями. Отличить одну шахту от другой практически невозможно. Но советские дипломаты могли точно установить, где какие ракеты, – об этом написала местная американская газета.

Во время встречи генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева и президента США Джимми Картера в Вене в 1979 году срочно потребовалось доработать детали важного соглашения. Картер предложил Брежневу:

– Есть министры обороны, давайте мы их запрем в комнате, пусть они полдня переговариваются и найдут решение.

Через несколько часов министр обороны маршал Дмитрий Устинов вернулся:

– Вести переговоры с американцами категорически отказываюсь. Я американскому министру говорю, говорю, а он мне одну фразу скажет, и все. Я опять начинаю его убеждать. Он мне опять одну фразу. Я ему изложил нашу запасную позицию. Он головой мотнул и опять свое. Я за три часа ничего не добился. Пусть лучше Добрынин с ними занимается. Ему это по службе положено, а я больше заниматься не буду.

А ведь Добрынин, как и Громыко, попал в дипломаты случайно.

Исходя из того, что дипломатами не рождаются, в 1934 году при Наркомате иностранных дел образовали институт «для подготовки дипломатических и консульских работников». Оргбюро ЦК (занимавшееся кадрами) постановило:

а) Организовать в Москве при НКИД Институт с двухгодичным сроком обучения для подготовки дипломатических и консульских работников (секретарей полпредств, консулов и вице-консулов, атташе по печати, референтов, секретарей консульств).

б) Установить ежегодный прием слушателей в количестве 40 человек.

в) В Институт принимать членов ВКП(б) в возрасте от 25 до 32 лет с партийным стажем не менее 5 лет с законченным высшим образованием и по предварительным испытаниям в объеме вуза.

При приеме в Институт отдавать предпочтение товарищам, имеющим опыт ответственной партийной, советской и комсомольской работы, а также знающим иноязыки.

21 августа 1934 года газеты «Правда» и «Известия» сообщили, что открывается прием заявлений в дипломатический институт. О новом учебном заведении в Москве прознал молодой директор металлургического рабфака в Каменском (в 1936–2016 годах – Днепродзержинск) Леонид Ильич Брежнев. Не ведая, какая блестящая карьера ему суждена, весной 1935 года засобирался в дипломаты. Запасся рекомендациями и характеристиками, с волнением ожидал вызова в Москву, но в дипломаты его не взяли. А мог бы Леонид Ильич стать послом, заместителем министра, трудился бы под руководством Андрея Андреевича Громыко…

Здание Дипломатической академии МИД. 16 мая 2018

[ТАСС]

Тогда поступило больше шестисот заявлений. Управляющий делами Наркомата иностранных дел доложил наркому:

Несмотря на то, что все прошедшие испытание окончили высшие учебные заведения, – общее впечатление от испытуемых осталось неблагоприятное. Культурное развитие недостаточно, крайне низкая грамотность, незнание элементарных, буквально крупнейших событий истории, литературы.

Многие из испытуемых не слыхали о таких классиках, как Данте, Гёте, Шекспир; не отвечали на вопросы, кто такой Марат, Кромвель, Робеспьер.

Один из испытуемых прямо заявил, что не читал Ленина. Подавляющая часть прошедших испытание элементарно не знает географической карты.

На первый курс зачислили всего тридцать семь слушателей. Как раз в те годы в Москве расцвела дипломатическая жизнь. Часто устраивались приемы. Главный давался в Свердловском зале Кремля по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Приходили все советские руководители, некоторые с женами. Гости танцевали, пили и ели до утра. Впрочем, иностранцы быстро убеждались, что соревноваться с хозяевами в питье и еде – дело опасное. К утру иностранные дипломаты теряли форму и с трудом добирались до дома.

В 1938 году свободный прием в Институт дипломатических и консульских работников прекратили. В это закрытое учебное заведение зачисляли решением ЦК партии.

Протокол заседания Политбюро № 8, 1939 год:

Предоставить слушателям Высшей дипломатической школы НКИД отсрочку от призыва в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию и освободить их от отбывания военных сборов на время учебы в Школе.

За четыре дня до начала Второй мировой войны, 27 августа 1939 года, нарком иностранных дел Молотов подписал приказ о преобразовании института в Высшую дипломатическую школу, которую отнесли к «категории специальных вузов».

Секретариат ЦК утвердил положение о ВДШ:

1. Основной задачей Высшей Дипломатической Школы является подготовка работников, владеющих основами советской дипломатической науки и иностранными языками, способных отстоять международные интересы СССР в практической работе.

2. Высшая Дипломатическая Школа готовит работников следующих специальностей: а) референтов для центрального аппарата; б) советников, атташе и секретарей полпредств и консульств; в) работников печати в органах НКИД и на заграничной периферии.

На западном отделении учились два года. На восточном – три. На изучение иностранного языка на западном отделении отводилось 1 120 часов, на восточном – 2 120 часов. Еще 60 учебных часов изучали методы борьбы с иностранным шпионажем, диверсией и спецслужбами капиталистических стран.

Сталин сказал Молотову: не ищите слушателей с гуманитарным образованием, берите в дипломаты молодых инженеров с оборонных заводов. Главный критерий для поступления в Дипломатическую школу – умение ладить с рабочими. И у тех, и у других сейчас очень трудная жизнь. Если молодые инженеры способны улаживать ежедневно человеческие конфликты и рабочие их уважают, значит, они – настоящие дипломаты.

Инженера-конструктора московского авиационного завода № 115 Анатолия Федоровича Добрынина вызвали в управление кадров ЦК партии:

– Есть мнение направить вас на учебу в Высшую дипломатическую школу.

Он отказывался. В ЦК грозно сказали:

– Не рассуждайте. Военное время. Вы мобилизованы.

Анатолий Добрынин сделал завидную карьеру. Почти четверть века он был послом в Соединенных Штатах.

В 1950 году Высшей дипломатической школе поручили готовить дипломатические кадры высшей квалификации – секретарей и советников.

«В 1971 году поступил в ВДШ МИД СССР, по окончании которой в 1974 году пришел на дипломатическую работу, – вспоминал Тяхир Бяшимович Дурдыев, первый секретарь ЦК комсомола Туркмении. – Это был набор из представителей всех союзных республик к 50-летию образования СССР. Десять лет был на Кубе – первым секретарем, советником, а в последующем советником-посланником. Тогда же здесь работали выходцы из комсомольских структур. Этот был самый “комсомольский” состав советских дипломатов в Латинской Америке и на Карибах».

В 1974 году Громыко добился правительственного решения преобразовать Высшую школу в Дипломатическую академию («закрытое специальное высшее учебное заведение первой категории, непосредственно подчиненное Министерству иностранных дел СССР»). «Наша академия была закрытым учебным заведением, – вспоминал один из ректоров. – Она существовала, о ней все знали. Но ни адрес, ни телефоны в официальных справочниках не значились». Задача: подготовка и переподготовка руководящих дипломатических кадров. Громыко ввел такой порядок – перед назначением на высокую должность даже опытные дипломаты проходили в академии переподготовку.

Конечно, всегда возникал вопрос: дипломатические способности – это нечто такое, что дается от бога? Или этому можно научиться? Дипломатами рождаются или становятся? Как заранее определить, кто преуспеет за столом переговоров, кому суждено стать послом или даже министром иностранных дел?

Андрей Андреевич исходил из того, что плох тот дипломат, который не мечтает стать послом. Считал, что профессионал должен пройти по всей карьерной лестнице. Будущий посол начинал службу референтом или переводчиком. Часто не в посольстве, а в консульстве. Выдача виз и выслушивание жалоб – удручающе скучное занятие.

Кажется, будто дипломаты только и делают, что ходят на приемы и с бокалом шампанского ведут светские беседы. Это лишь внешняя сторона жизни дипломата. Три четверти времени всегда уходила на рутинную, но важную работу – составление нот, записок, ведение переговоров. Да и важные переговоры со стороны казались тоскливым и скучным делом. Внешняя политика на 99 процентов состояла из рутинных встреч и переговоров. Но Громыко своим примером показывал, что успех зависит от профессионального умения дипломатов, методично добивающихся нужного стране результата.

Внешняя политика состоит из бесконечного количества небольших инициатив, улучшений, поправок, которыми удается повлиять на общий, неостановимый поток мировых событий. Внезапные блестящие решения, которые все меняют и разом решают все проблемы, – редкость. Надежная дипломатия – это долгая, многоходовая, продуманная игра. Профессиональные дипломаты понимают: эта работа началась до того, как они тоже ею занялись, и будет продолжаться после них.

Как и в армии, в дипломатической службе есть ранги и должности. Существует иерархия званий, стимулирующая стремление неудержимо двигаться вверх. Дипломатический ранг не только приятен, но и полезен. Громыко позаботился о прибавке к окладу за ранг. Еще доплачивали за выслугу лет, за знание иностранных языков и за работу с секретными материалами.

Старший дипломат – это уже фигура. В посольстве старшему дипломату предоставляли отдельный кабинет, выделяли автомобиль. Младшие дипломаты делили одну машину на несколько человек, ездили по очереди. На младших дипломатов старшие смотрели покровительственно, общались больше между собой.

Анатолий Добрынин, посол в Соединенных Штатах в 1962–1986 годах, рассказывал, что материальному положению дипломатов помог председатель КГБ. В своей книге «Сугубо доверительно» он воспроизвел важный разговор с Андроповым.

Председатель КГБ поинтересовался, почему американцам сравнительно легко удается определить, кто из посольских работников – сотрудник разведки. Добрынин объяснил. Сотрудники 1-го Главного управления КГБ снимают в Вашингтоне более дорогие квартиры, чем обычные дипломаты. Устраивают у себя дома приемы и коктейли, на что у дипломатов нет денег. Все сотрудники резидентуры, даже в невысоком звании, имеют в своем распоряжении собственные машины. А дипломаты, в том числе высокого ранга, пользуются машинами по очереди. Когда дипломаты приглашают кого-то на деловой ланч, они весьма ограничены в средствах – представительские расходы мизерны. Иногда приходится платить из собственного кармана. Сотрудники КГБ запросто угощают тех, кто им интересен, в хороших ресторанах. Дипломаты сидят на своих рабочих местах, сотрудники резидентуры – почти всегда в городе.

Андропов внимательно выслушал посла, которого в политбюро ценили, и обещал подумать. Вскоре, отметил Добрынин, жизнь старших дипломатов улучшилась: они обзавелись машинами, им увеличили представительские расходы и позволили снимать более комфортные квартиры. Андропов, озабоченный конспирацией своих разведчиков, помог Андрею Андреевичу.

Прелести жизни посла понять со стороны невозможно. Не послужишь, не узнаешь. Это самостоятельная, заметная и приятная работа, удовлетворяющая властную натуру. Дипломат, наверное, одна из самых малочисленных профессий на земле. Послов в нашей стране всего несколько сотен человек.

Послу положена резиденция. Премьер-министр или президент страны пребывания не могут часто приезжать в иностранное посольство. Зато протокол позволяет вечерком неофициально заглянуть в резиденцию посла для откровенного разговора. А дипломатическая служба и состоит в поддержании широких контактов, официальных и неофициальных.

Послу выделяли смету на проведение приемов, обедов и ужинов. Еду готовил повар или буфетчик. Возил посла опытный водитель. Самому садиться за руль послу не рекомендовали. Случись на дороге неприятное происшествие, пусть полиция занимается водителем, а не послом. Если посол, не дай бог, кого-то собьет на дороге, пострадает престиж государства, а его самого придется отзывать. К тому же послу надо было дать возможность на приемах и обедах, а они случаются чуть ли не ежедневно, что-то выпить. Если посол отстраняет протянутый ему бокал, хорошие контакты он не установит.

Когда при Михаиле Сергеевиче Горбачеве началась антиалкогольная кампания, Громыко запретил подавать спиртные напитки на протокольных мероприятиях и потребовал следить за тем, не пьют ли посольские работники. Такова была высшая воля. Главным борцом с алкоголем стал второй человек в партии – член политбюро и секретарь ЦК Егор Кузьмич Лигачев. В советских посольствах перестали подавать спиртное. Нужные и важные люди перестали ходить на приемы. Над нашими дипломатами обидно смеялись, а местные репортеры подлавливали их в магазинах, где они тайком приобретали вино и виски. Не пострадал, кажется, только сам Громыко. Он почти не пил и снисходительно относился к увлечению горячительными напитками только в том случае, если ценил дипломата. Но мы забежали вперед.

В начале восьмидесятых Громыко, сторонник разрядки, стал занимать все более жесткую позицию. Не потому, что изменил взгляды, а потому, что увидел: разрядка не в моде, и Брежнева она больше не интересует.

Анатолий Леонидович Адамишин, который вскоре станет заместителем министра иностранных дел, вспоминал:

Громыко писал в мемуарах: «Сила советской внешней политики в том, что правда нашей страны более убедительна, чем все военные базы или армейские корпуса, на которые полагаются Соединенные Штаты Америки. Для того, чтобы наши идеи завоевали на свою сторону широчайшие массы, их не нужно подкреплять бряцанием оружия и организацией интервенций». Но при участии Громыко были приняты решения ввести войска сначала в Чехословакию, а затем в Афганистан.

Возглавивший в январе 1968 года Чехословакию Александр Дубчек абсолютно не походил на обычного партработника. Честный и простой человек. Начисто лишен авторитарности. Хорошо относится к людям. «Высокий, с интеллигентным лицом и фигурой царевича Алексея, нервный, подвижный, не то неуверенный в себе, не то с особой манерой обращения», – таким в марте 1968 года увидел руководителя Чехословакии заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов.

Александр Дубчек искренне не мог понять, почему в Москве почти сразу насторожились. По мнению пражских лидеров, они не делали ничего, что пошло бы во вред советским интересам. Всего лишь отменили цензуру, разрешили людям говорить и писать то, что они хотят. Отказались от всевластия компартии и говорили о возможности многопартийных и свободных выборов.

Когда восставали восточные немцы, венгры или поляки, они ненавидели свою власть. А в Чехословакии власть и народ были заодно. Люди, которые тихо презирали коммунистическую власть, поверили в нее. Выяснилось, что восемьдесят процентов населения поддерживают новую политику коммунистической партии и безоговорочно стоят за социализм. Люди получили право свободно высказываться, исчезла цензура, и страна изменилась. Народ поверил Дубчеку. Впервые лидер компартии стал народным лидером.

Директор Института философии и социологии Академии наук Радован Рихта придумал формулу «социализм с человеческим лицом». Он включил ее в одну из речей, написанных для Дубчека. Эта привлекательная формула стала символом обновления, которое пытались осуществить Дубчек и его команда. Причем он сам никогда не сомневался в правоте социалистических идей, искренне отстаивал социалистические идеалы и был уверен, что его реформы служат социализму.

А Громыко получал из Праги тревожные телеграммы от своих людей. Посол в Чехословакии Степан Васильевич Червоненко считал происходящее в стране контрреволюцией. До войны он работал директором средней школы на Украине, ушел на фронт и был тяжело ранен при форсировании Днепра. В 1949 году окончил в Москве Академию общественных наук при ЦК партии. В Киеве новоиспеченного кандидата наук принял хозяин Украины Хрущев и предложил должность заведующего отделом науки и вузов республиканского ЦК. Летом 1956 года Червоненко избрали секретарем ЦК компартии Украины, в октябре 1959 года отправили послом в Китай.

Степан Васильевич попал в Пекин в трудные годы, когда стремительно ухудшались отношения с Китаем и к советским дипломатам стали относиться враждебно. В марте 1965 года в порядке компенсации за пекинские переживания он получил назначение в спокойную и комфортную Прагу…

Еще более радикальную позицию занимал второй человек в посольстве, советник-посланник Иван Иванович Удальцов, бывший подчиненный Андропова в отделе ЦК. Потом Удальцов стал заместителем заведующего единым идеологическим отделом ЦК. По словам одного из его коллег, «Иван Иванович был не просто ретроград, но воинствующий, стремившийся довести свои убеждения до каждого».

Удальцов очень рано стал настаивать на вводе советских войск в Чехословакию – в отличие от Червоненко. Вызванный в Москву на заседание политбюро весной 1968 года посол предупреждал:

– Если мы пойдем на такую меру, как ввод войск, без должной политической подготовки, то чехословаки будут сопротивляться и прольется кровь.

В перерыве Брежнев подсел к Червоненко:

– Если мы потеряем Чехословакию, я уйду с поста генерального секретаря!

После ввода войск руководители посольства были вознаграждены за идеологическую бдительность. Степан Червоненко поехал послом во Францию, а в 1982 году ему предложили должность заведующего отделом ЦК по работе с заграничными кадрами и выездам за границу. Ивана Удальцова назначили председателем правления Агентства печати «Новости», избрали кандидатом в члены ЦК…

Советско-чехословацкие переговоры. С левой стороны: Л. Свобода, Г. Гусак, Л. Штроугал. С правой стороны: П.Е. Шелест, Л.И. Брежнев, А.Н. Косыгин, П.М. Машеров, А.А. Громыко. 7 мая 1970

[РГАСПИ]

Судьба Чехословакии в 1968 году решалась партийным руководством, но министр иностранных дел отдал свой голос в пользу крайних мер, то есть ввода войск. На заседании политбюро он говорил, что руководители Чехословакии «не пойдут на наши предложения, и тогда уже мы осознанно будем подходить к решению вопроса о применении крайних мер».

Брежнев сказал товарищам по политбюро:

– Правые антисоциалистические элементы и контрреволюционные силы стремятся ликвидировать социалистические завоевания чехословацкого народа. Мы должны быть готовы дать ответ на возможные нападки на нас за то, что мы якобы без причин вмешиваемся в чехословацкие дела. Но наш долг помочь чехословацкому народу навести порядок в стране.

Громыко успокоил политбюро:

– Сейчас международная обстановка такова, что крайние меры не могут вызвать обострения, большой войны не будет.

Валентин Михайлович Фалин, в ту пору советник министра иностранных дел, ночь ввода войск провел на Смоленской площади. Громыко поручил ему следить за происходящим.

Начальник внешней разведки генерал Александр Михайлович Сахаровский находился в Москве. Всю ночь, пока осуществлялся ввод войск, он находился в своем кабинете.

– Можно ли считать, что первоначальный сценарий отпал? – спросил его по телефону Фалин.

– Если не обманываться, то надо исходить из самого неблагоприятного допущения, – честно ответил генерал Сахаровский. – Весьма осложняется проведение плана операции в самой Чехословакии. Черник и Дубчек, не говоря уже о Смрковском, не пойдут на сотрудничество.

Александр Дубчек был первым секретарем ЦК компартии, Олдржих Черник – главой правительства, Йозеф Смрковский – председателем Национального собрания.

В два часа ночи Фалин разбудил Громыко – министр тоже не поехал домой, а вздремнул в комнате отдыха. Изложил услышанное от Сахаровского.

– Гладко было на бумаге, – буркнул министр. – Известил комитет высшее руководство?

– Этого аспекта Сахаровский не касался. Надо полагать, известил…

Позже Громыко объяснял подчиненным:

– Никаких неожиданностей в связи со вводом войск не было. Был поднят шум, истерия в западной печати. По опыту 1956 года было ясно, что других действий со стороны Запада не будет. Румыны, югославы доказывают, что ввод войск – ошибка. Наш ответ: кроме суверенитета социалистических государств есть суверенитет социалистического содружества. Пусть это не отвечает букве Устава ООН – Устав принимался, когда не было социалистического содружества…

Андрей Андреевич Громыко являлся соавтором решения о вводе войск в Афганистан, принятого 12 декабря 1979 года и оформленного решением Политбюро № П176/125.

Вот как выглядит этот документ, написанный секретарем ЦК Константином Устиновичем Черненко от руки:

К положению в А:

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные тт. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А.

Разрешить им в ходе осуществления этих мероприятий вносить коррективы непринципиального характера.

Выступление Л. Свободы в Пражском Граде. Слева направо: Л.И. Брежнев, Г. Гусак, П.Е. Шелест, К.Ф. Катушев, Л. Свобода (у микрофона), А.Н. Косыгин, С.В. Червоненко, А.А. Громыко, Л. Штроугал. 7 мая 1970

[РГАСПИ]

Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро.

Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать Политбюро ЦК о ходе исполнения намеченных мероприятий.

Секретарь ЦК Л.И. Брежнев.

К решению приложена справка, тоже написанная Черненко:

26 декабря 1979 г. (на даче присутствовали тт. Брежнев Л.И., Устинов Д.Ф., Громыко А.А., Черненко К.У.) о ходе выполнения постановления ЦК КПСС № П176/125 от 12 декабря 1979 года доложили тт. Устинов, Громыко, Андропов.

Тов. Брежнев Л.И. высказал ряд пожеланий, одобрив при этом план действий, намеченных товарищами на ближайшее время. Признано целесообразным, что в таком же составе и направлении доложенного плана действовать Комиссии Политбюро ЦК, тщательно продумывая каждый шаг своих действий…

Удивленный посол Добрынин спросил у министра:

– Зачем ввели войска в Афганистан, ведь крупно поссоримся с американцами?

Громыко успокоительно ответил:

– Это только на месяц, все сделаем и быстро уйдем.

Американский посол Томас Уотсон добился приема у Громыко. Выразил недоумение правительства Соединенных Штатов: руководитель Афганистана, который просил Советский Союз о присылке войск, был убит, как только войска вошли в страну, и туда доставили на советском самолете нового президента. Как-то не похоже на смену правительства…

– Кто вам все это сказал? – брезгливо ответил министр. – Ваш президент вопит на весь мир, потом слышит собственное эхо и считает, что это голос бога!

Все началось с того, что 27 апреля 1978 года в Кабуле просоветски настроенные офицеры совершили государственный переворот. Но страна сопротивлялась социалистическим преобразованиям. Афганцы не спешили становиться марксистами. В марте 1979 года вспыхнул антиправительственный мятеж в крупном городе Герате. К мятежникам присоединились части воинского гарнизона, был убит один из наших военных советников. Кроме того, началась грызня в афганском руководстве. Вожди революции убивали друг друга.

«Советский Союз, – считал один из руководителей международного отдела ЦК КПСС Карен Брутенц, – поддержал новую власть – по идеологическим соображениям, следуя логике холодной войны. Но главное – подчинились соблазну иметь послушного союзника на южной границе, в стратегически важном районе. Но афганское правительство не могло существовать самостоятельно. 12 декабря 1979 года приняли решение ввести войска. Доводы все были фальшивые. Ссылка на приглашение афганского правительства – беспредельно циничной, ведь приглашал Хафизулла Амин, которого убили. Пьянил, побуждая переоценивать свои возможности, достигнутый именно в 1979 году стратегический паритет с Соединенными Штатами. Это кульминация военного могущества, что заставляло верить в военную силу при решении проблем».

23 июня 1980 года в Москве прошел пленум ЦК. Брежнев выступал коротко. Доклад «О международном положении и внешней политике Советского Союза» поручили министру иностранных дел Громыко. Высокая честь.

В постановлении пленума «О международном положении и внешней политике Советского Союза» записали:

Пленум ЦК полностью одобряет принятые меры по оказанию всесторонней помощи Афганистану в деле отражения вооруженных нападений и вмешательства извне, цель которых задушить афганскую революцию и создать проимпериалистический плацдарм военной агрессии на южных границах СССР.

Но международные последствия ввода войск оказались очень тяжелыми.

В 1982 году Евгений Максимович Примаков, директор Института востоковедения, на коллегии Министерства иностранных дел рассказывал о сложной и запутанной внутренней ситуации в Афганистане, не очень понятной и дипломатам. Говорил об авантюризме затеянной в стране аграрной реформы – в Афганистане вовсе нет революционной ситуации. Коллегия министерства недовольно реагировала на неортодоксальные суждения директора академического института. А вот сам Громыко поблагодарил Примакова, словно понимая бесперспективность афганской кампании. За девять лет боевых действий в Афганистане советские войска потеряли более тринадцати тысяч человек. Каждый год войны стоил нашей стране три миллиарда долларов.

Британский министр иностранных дел лорд Каррингтон вспоминал, как приезжал в Москву с предложением провести международную конференцию по Афганистану. Громыко холодно заметил, что это нереальное предложение. Каррингтон прямо спросил его: не считает ли он ужасающим факт, что из девятнадцатимиллионного населения Афганистана три или четыре миллиона стали беженцами и бежали в Пакистан из-за советского военного вмешательства? Громыко равнодушно ответил:

– Они не беженцы. Афганцы всегда были кочевниками.

Он словно утратил способность договариваться. Чувствовал: что-то не получается – и потому нервничал?

Роланд Тимербаев:

Когда температура напряженности в советско-американских отношениях достигала высшей отметки, Громыко поддержал создание механизма регулярных (каждые шесть месяцев) консультаций между двумя странами по самому широкому спектру вопросов нераспространения. И они проходили весьма продуктивно, с пользой для обеих сторон.

Уже тогда (на встрече в Хельсинки, в 1982 или 1983 г.) стороны обсуждали ядерную проблему на Корейском полуострове. Американцы даже показывали нам схему (не карту) размещения в КНДР ядерных объектов, вызывающих у них подозрения. Мы познакомили с полученными данными наши соответствующие службы, и они подтвердили наличие у северных корейцев строящихся ядерных объектов.

А.А. как-то сказал в тот период, что нераспространение – это «единственная шелковая нить», которая связывала в тот период обе державы.

Думаю, что Громыко, судя по всему, лучше, чем кто-либо другой из руководства страны, даже в тех крайне сложных условиях международной жизни, понимал необходимость взаимодействия с США для сохранения определенного уровня в отношениях между двумя странами и поддержания международной стабильности.

– Пожалуйста, можете ли вы привести хоть один пример?

Посол ничего не мог вспомнить… Этот эпизод описал в своих воспоминаниях Карен Брутенц из международного отдела ЦК.

Тем не менее Ирак исправно получал советские кредиты и оружие. С помощью Советского Союза иракские офицеры старались создать мощные вооруженные силы, сравнимые с иранскими и египетскими – самыми значительными в регионе. Расходы на оборону за десять лет увеличились в четыре с лишним раза. Численность вооруженных сил выросла почти вдвое.

Однако же в Москве решительно не знали, кого поддерживать в ирано-иракской войне. Мнения разошлись.

Международный отдел ЦК восторженно приветствовал исламскую революцию в Иране и считал Тегеран союзником. Министерство обороны во главе с маршалом Дмитрием Устиновым, напротив, было уверено, что надо по-прежнему помогать Ираку. Там находились тысяча двести советских военных специалистов, иракцы воевали советским оружием.

Остальные советские руководители равно опасались победы и Ирака, и Ирана. Если Саддам одержит верх, рассуждали в Москве, иранцы могут вновь обратиться за помощью к Соединенным Штатам, что крайне нежелательно. А допустить победу Ирана и вовсе невозможно. Советский Союз не вправе бросить Ирак, с которым связан договором о дружбе.

На заседании политбюро приняли соломоново решение: не поддерживать ни одну из сторон. Поставки оружия Ираку прекратить.

Военные выражали крайнее недовольство. Министр обороны Устинов на политбюро настаивал на возобновлении поставок. Во-первых, будут потеряны деньги, которые можно было бы получить от Ирака за оружие. Во-вторых, советский флот лишится возможности заходить в иракский порт Умм-Каср в Персидском заливе, где заправляют и ремонтируют военные корабли.

Но председатель КГБ Юрий Андропов резонно напомнил, что Саддам Хусейн тоже себе на уме и ведет себя не слишком дружелюбно. Например, осудил ввод советских войск в Афганистан.

В марте 1981 года политбюро все же приняло решение возобновить поставки Ираку запасных частей и иного вспомогательного специмущества. Но не боевого оружия. В Багдаде остались недовольны. Саддам дал понять, что продолжение сотрудничества двух стран возможно только в том случае, если Советский Союз выполнит свои обязательства и начнет поставлять оружие. В апреле политбюро пошло на попятную. В первую очередь Ирак получил зенитно-ракетные комплексы.

В Москву за оружием прилетел заместитель главы правительства Ирака Таха Рамадан. Переговоры вел Николай Тихонов, теперь уже председатель Совета министров. Проинструктированный Громыко, он говорил, что Советский Союз вправе продавать только оборонительное оружие. А Таха Рамадан требовал и наступательного тоже.

Председатель Совета министров СССР Н.А. Тихонов и первый заместитель премьер-министра Иракской Республики Т.И. Рамадан перед началом беседы. 18 июня 1981

[ТАСС]

Министр обороны Устинов и начальник Генерального штаба маршал Огарков настаивали: надо дать Ираку все, что он просит. Громыко в конце концов согласился, но сказал, что на оружии должна быть маркировка одной из соцстран. Договорились снабдить Ирак танками, бронемашинами, зенитно-ракетными комплексами «Луна», самолетами МиГ-23 и МиГ-25.

Неожиданно Рамадан спросил Тихонова:

– Готов ли Советский Союз к сотрудничеству с Ираком в ядерной области?

Осторожный Тихонов заметил:

– Я не готов сейчас ответить. Сначала мы должны понять, о каком сотрудничестве идет речь.

Л.И. Брежнев и Саддам Хусейн в Кремле. 3 февраля 1977

[ТАСС]

Иракцы не стали продолжать этот разговор, понимая, что в ядерных делах советские руководители едва ли захотят им помогать. Саддам искал другие пути.

Советские поставки оружия Саддаму привели к тому, что аятолла Хомейни начал именовать СССР «большим сатаной» – как и Соединенные Штаты. Он выслал несколько советских дипломатов и казнил многих иранских коммунистов – «за шпионаж» в пользу Москвы.

– Мы вступили в войну со всем миром, – говорил Хомейни в декабре 1983 года, – с Западом и Востоком, с США и СССР.

В Тегеране боялись, что Советский Союз воспользуется ирано-иракской войной и попытается захватить иранскую нефть. В Москве решили заодно продавать оружие и Ирану (только в меньших масштабах), чтобы не злить аятоллу Хомейни.

Иранские политики с удивлением обнаружили, что решительно никто в мировом сообществе не намерен становиться на их сторону в войне с Саддамом Хусейном. Одна лишь Сирия приняла сторону Ирана.

Президент Хафез Асад сразу же осудил Саддама Хусейна. Ирония состояла в том, что в Ираке и в Сирии у власти находилась одна и та же Партия арабского социалистического возрождения, страны считались братскими, собирались объединиться. Но Саддама Хусейна и Хафеза Асада разделяли ненависть, соперничество и зависть. Вожди обеих стран обвиняли друг друга в различных преступлениях.

Асад публично сказал о Саддаме:

– Палачу иракского народа мало того, что он убил десятки тысяч собственных граждан. Он намерен и в Сирии заниматься любимым делом – убивать и взрывать. С тех пор как он пришел к власти, он снабжает оружием сирийских преступников.

В 1983 году Юрий Андропов, который стал генеральным секретарем ЦК КПСС, и министр иностранных дел Андрей Громыко предприняли попытку помирить своих ближневосточных союзников – Ирак и Сирию. В Багдаде и Дамаске по личному поручению генерального секретаря побывал Евгений Примаков, директор Института востоковедения Академии наук СССР.

Саддам Хусейн и Хафез Асад откликнулись на предложение Андропова, прислали в Москву своих министров иностранных дел. Переговоры при советском посредничестве проходили в одном из гостевых особняков на Ленинских горах. Два министра вообще не хотели беседовать друг с другом, разговоры шли через посредника – в этой роли чаще всего выступал Примаков. Мириться не желали именно сирийцы. Примаков не выдержал и прямо спросил сирийского министра:

– Вы согласны, что необходимо обеспечить взаимодействие Сирии и Ирака? Пожалуйста, ответьте «да» или «нет».

– Нет! – сказал сирийский министр.

– Почему? – удивился Примаков.

– Потому что в Ираке диктатура, фашистский режим.

В Дамаск прилетел глава советского правительства Алексей Косыгин. Пока он находился в Сирии, президент Хафез Асад, не предупредив высокого советского гостя, ввел войска в соседний Ливан. Получилось, что сирийская акция совершена с благословения Советского Союза. Косыгин был крайне раздосадован, но промолчал, чтобы не ссориться с Асадом.

«О хитрости и коварстве Хафеза Асада ходили легенды, – вспоминал известный дипломат Олег Гриневский, которому Громыко поручил ближневосточное направление. – Это был умный и безжалостный диктатор».

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и президент Сирии Хафез Асад после переговоров в Москве. 18 апреля 1977

[ТАСС]

В своем кругу министр иностранных дел Громыко раздраженно говорил:

– Сирия послала в Ливан войска; совершила интервенцию, стала расстреливать прогрессивных ливанцев, компартию, прогрессивных палестинцев. Надо подумать, стоит ли подписывать соглашения с Сирией, которые ухудшат наши отношения с другими арабскими странами.

Но в семидесятых годах советские руководители утратили своего главного союзника на арабском Востоке – Египет. Искали замену. И вся нерастраченная любовь к арабским друзьям перешла на Сирию. Президент Хафез Асад лучше других освоил науку получать от советских руководителей все, что ему нужно, ничем при этом не поступаясь.

Президент Ливана Фуад Шехаб в доверительной беседе с советским послом когда-то называл сирийцев не только «горячими головами», но и «пруссаками Ближнего Востока». Хафез Асад считал, что Ливан – искусственно созданное государство, эта территория должна принадлежать Сирии. В Дамаске исходили из того, что и Палестина – это всего лишь Южная Сирия. Президент Асад сказал вождю палестинцев Ясиру Арафату:

– Вы представляете Палестину не больше, чем мы. Нет никакого палестинского народа. Вы – часть сирийского народа, а Палестина – часть Сирии.

Но планам Асада не суждено было сбыться. С территории Южного Ливана палестинские боевики проникали в Израиль, совершали теракты, убивали людей. Чаша терпения израильского правительства переполнилась, когда 3 июня 1982 года в Лондоне получил тяжелое ранение израильский посол Шломо Аргов. Ему выстрелили в затылок, когда он шел к машине. Когда террористов схватили, нашли длинный список целей, среди них значилась еврейская школа для слепых.

5 июня 1982 года израильские войска вступили на территорию Ливана с задачей уничтожить инфраструктуру палестинского террора. В результате боев израильтяне захватили большое количество боевой техники и оружия. Остатки палестинских формирований эвакуировались из Бейрута в Тунис. Ясир Арафат и его окружение жаловались, что им пришлось уйти, потому что их предала Сирия, не пожелавшая помочь палестинцам. На севере Ливана сирийские войска даже атаковали позиции палестинских боевых отрядов одновременно с наступлением израильской армии.

О военной помощи ливанские шииты попросили аятоллу Хомейни. Но он не послал свои войска в Ливан. Хомейни отказался отправить иранские истребители на помощь Сирии, чья авиация вела бои с израильской в небе Ливана. Иран воздерживался от прямой конфронтации с Израилем. Предпочитал действовать чужими руками. К тому же судьба палестинских арабов его никогда не интересовала…

Для председателя Организации освобождения Палестины Ясира Арафата это была катастрофа. Палестинские боевые отряды потеряли последний опорный пункт – Ливан – и вынужденно рассеялись по всему миру. После тяжких размышлений Арафат начнет думать о том, что силой оружия ничего не добьется. Он придет к мысли о необходимости вести переговоры с Израилем и хотя бы формально признать право еврейского государства на существование. Может, этот шаг откроет путь к созданию независимого палестинского государства?

Главным военным советником в Сирию в сентябре 1980 года командировали генерал-полковника Григория Петровича Яшкина, служившего заместителем главнокомандующего Группой советских войск в Германии по боевой подготовке. Напутствуя его, маршал Устинов объяснил:

Л.И. Брежнев и председатель Организации освобождения Палестины Ясир Арафат перед началом встречи в Кремле. 9 марта 1978

[ТАСС]

– Надо оказать помощь в реорганизации сирийских вооруженных сил… Для нас небезразлично, за кем пойдут арабы, и в частности Сирия, – за нами или американцами.

Присутствие советских военных нравилось не всем. В 1981 году сирийские боевики взорвали штаб главного советского военного советника и направили машину со взрывчаткой к жилому городку советских офицеров. Погибли трое советских граждан, многие были ранены. В городе Хаме сирийцы убили четверых военных советников. Решили убрать советников из дивизий и бригад и держать всех в столице.

Сирийцы постоянно жаловались, что у израильтян оружия больше и оно лучше, требовали новых поставок. Начальник Генштаба маршал Николай Васильевич Огарков с цифрами в руках объяснял сирийцам, что у них превосходство над Израилем по ракетным комплексам, танкам и самолетам. Советское оружие шло в Сирию потоком. Министерство обороны мечтало иметь военно-морскую и военно-воздушную базы на территории Сирии.

5-я оперативная эскадра нуждалась в постоянных базах, но арабские страны не спешили их предоставлять. Самыми удобными были порты Египта. Однако президент Анвар аль-Садат разорвал военные отношения с Москвой. Первый заместитель главкома военно-морского флота адмирал Николай Иванович Смирнов уже подобрал место на сирийском побережье – между Латакией и Тартусом. Помимо морской базы планировался и аэродром для дальней авиации. Но в Дамаске то разрешали создать базу, то забывали о своем обещании.

В 1981 году все-таки договорились разместить пункт материально-технического обеспечения советского флота в Тартусе. Хафез Асад, приехав в Москву, получил советского оружия на миллиард рублей – по тогдашнему официальному курсу рубль стоил дороже доллара. Так что подарок сирийскому лидеру преподнесли царский. Асад был, говоря его собственными словами, «доволен как никогда».

В январе 1982 года в Москву прилетел сирийский министр иностранных дел Абд аль-Халим Хаддам. Он жаловался Громыко:

– Израильские самолеты используют электронную аппаратуру, которая выводит из строя наши радарные установки. Эти помехи так действуют на психику наших летчиков, что они находятся на грани помешательства. Все это превращает сирийскую авиацию в бесполезный род войск.

«А в феврале 1982 года, – констатировал Олег Гриневский, – премьер-министр Абдул Рауф аль-Касм сказал нашему послу, что Сирия не может предоставить военную базу Советскому Союзу, так как вынуждена считаться с негативной позицией арабских стран». Министр иностранных дел Хаддам тут же обратился в Москву с запросом: «Будут ли советские военные контингенты, размещенные на территории и в территориальных водах Сирии, участвовать в отпоре врагу в соответствии с договором о дружбе и сотрудничестве между нашими странами?»

В этом и заключался главный вопрос. Сирийцы желали, чтобы советские солдаты своими телами прикрывали их в противостоянии с Израилем. Президент Асад хотел превратить советских солдат в заложников: если во время обмена ударами с Израилем кто-то погибнет, Москва не останется безразличной. Да и израильтяне остерегутся, опасаясь попасть в советских военнослужащих.

Министр обороны Устинов был «за». Министр иностранных дел Громыко сомневался: не придется ли в результате нашим войскам воевать вместо сирийцев?

Сирийцы перебросили в Ливан, в долину Бекаа, три дивизиона ракет «Квадрат». Получив новое советское оружие, они почувствовали себя уверенно. Израильское правительство через посредников попросило Сирию отодвинуть ракеты, которые нарушали баланс сил. В Дамаске отказались это сделать.

Всего сирийцы сосредоточили на территории Ливана девятнадцать зенитно-ракетных дивизионов. Все девятнадцать израильтяне уничтожили. Тогда сирийцы бросили туда истребительную авиацию. В воздушном бою участвовало с двух сторон две сотни самолетов. Итог операции: сирийцы потеряли больше восьмидесяти самолетов, израильтяне – ни одного. «Сирийцев сломала операция по уничтожению ракет, которые были их самой большой надеждой, – вспоминал начальник израильского Генштаба генерал Рафул Эйтан. – И это без потерь с нашей стороны. Военно-воздушные силы Сирии получили сокрушительный удар. Низко упал боевой дух».

«Оперативно-стратегическое руководство осуществлялось и продолжается при помощи наших советников при центральном аппарате Министерства обороны Сирии, – докладывал в Москву главный военный советник Яшкин. – Верховный главнокомандующий – президент Хафез Асад и министр обороны Сирийской Арабской Республики Мустафа Тлас работают в тесном контакте с нами. ВВС и ПВО, части радиоэлектронной борьбы, радио- и радиотехнические части, оснащенные нашей техникой, делали и делают все возможное для выполнения задач. Но надо признать: наша техника уступает технике США и Израиля».

Министр Устинов сказал генералу Яшкину:

– Передайте сирийскому руководству: пусть немедленно, сегодня же, посылают в Москву делегацию, чтобы определить, какую технику, оружие и боеприпасы надо поставить в первую очередь.

«Возможности сирийцев мы переоценили, – констатировал израильский генерал Рафул Эйтан. – Во всех боях с сирийскими коммандос наша пехота добивалась быстрой победы и без потерь. Окруженные сирийские части были на грани уничтожения, и только соглашение о перемирии спасло их от гибели».

Из Москвы прилетала одна комиссия за другой – выяснять, почему израильтяне с такой легкостью уничтожают поставляемую Сирии боевую технику? Генерал Яшкин отправил не очень грамотную шифровку министру обороны: «По различным источникам, а иногда и от лиц, которые были далеки от реально происходящих событий, делаются выводы о каком-то поражении и даже полном разгроме сирийских вооруженных сил в Ливане при отражении израильской агрессии. С такими выводами и сообщениями согласиться нельзя. Такие заключения полностью смыкаются с желаниями США и всей мировой иудейской мафии – дискредитировать советское оружие, наше оперативное искусство и тактику».

«Мировая иудейская мафия»? В мае 1945 года после разгрома нацистской Германии казалось, что такие выражения никогда не будут звучать. Но десятилетия государственного антисемитизма не прошли даром…

Возникла угроза новой войны, вспоминал заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС Карен Брутенц. Начальник Генштаба маршал Огарков раздраженно сказал, что «американцы и евреи зарываются», а ведь «наш кулак» в регионе будет «посильнее».

Генерал-лейтенант Василий Иванович Макаров, служивший тогда в Генеральном штабе, вспоминал, что воздушные бои на Ближнем Востоке заканчивались поражением сирийских летчиков. Прочитав очередное донесение, начальник Главного оперативного управления Генштаба генерал Валентин Иванович Варенников требовал разобраться в причинах неудачного воздушного боя, сделать выводы и представить предложения. Генеральный штаб воспринимал боевые действия на Ближнем Востоке как свою войну?

На совещании у Андропова прозвучала идея устроить воздушный мост и самолетами транспортной авиации бесперебойно поставлять оружие Сирии, которая жаловалась, что несет больше потерь, чем в октябрьской войне 1973 года, когда вместе с Египтом внезапно атаковала Израиль. Военные предлагали создавать в Сирии военные базы и размещать там советских солдат.

Но члены политбюро все-таки решили: пусть арабы воюют сами за себя. Нельзя переходить грань, за которой страна втянется в вооруженный конфликт. Вторая война – помимо Афганистана – непосильна.

Израильская армия впервые использовала танки с динамической защитой. Это позволяло танкистам избегать потерь. Советник при командующем сирийскими войсками в Ливане генерал-майор Михаил Петрович Носенко запросил новое противотанковое оружие. Яшкин обратился к министру обороны Устинову. Результат: «…буквально на второй день специальными рейсами были доставлены 120 противотанковых управляемых ракет “Фагот” и шесть комплектов боеприпасов к ним… Отдавали Сирии лучшее, что сами только ставили на вооружение».

Ливанская война преподнесла военным много сюрпризов.

«В Дамаск был послан начальник Генерального штаба Огарков, – вспоминал адмирал Иван Матвеевич Капитанец, – для изучения и принятия мер, так как в борьбе с танками Израиль впервые применил интегрированную и автоматизированную систему наведения. Устинов оценил ее роль при поражении целей в любых метеоусловиях, днем и ночью».

Маршал Огарков взял с собой генерала Варенникова и группу офицеров Генштаба. Варенников осмотрел позиции переброшенных в Сирию советских дальнобойных зенитно-ракетных полков. В его присутствии зенитчики обнаружили неопознанную цель и выпустили две ракеты. Оказалось, летела стая гусей.

Используя линию прямой связи между Кремлем и Белым домом, советское руководство требовало, чтобы Соединенные Штаты остановили Израиль. В ответ Вашингтон столь же настоятельно рекомендовал Москве использовать свое влияние на Сирию, с тем чтобы она вывела войска из Ливана.

И США, и СССР выражали свое недовольство союзникам, но без огласки, не публично. Обе державы прикладывали большие усилия, чтобы сохранить союзников, умасливали их. Иногда вынуждены были жертвовать собственными интересами, поступать в ущерб себе. В определенном смысле хвост вертел собакой.

26 июня 1982 года президент Хафез Асад прилетел в Москву. Он хотел – помимо оружия – отправки в Сирию советских солдат: помогайте нам, как американцы Израилю!

Андропов резонно заметил:

– Американские солдаты не сражаются в израильских войсках.

Министр обороны Устинов напомнил президенту Асаду:

– За годы сотрудничества Сирии поставлено вооружений на восемь с половиной миллиардов рублей. Советское оружие превосходит аналогичную американскую технику, надо только, чтобы оно было в умелых руках.

На политбюро, вспоминал Гриневский, Устинов выражался откровеннее:

– Оружие – прекрасное! Солдаты у них хреновые – трусы!

В октябре 1982 года Асад вновь секретно прилетел в Москву. На переговорах Брежнев указал, что сирийский президент за один год получил оружия на два миллиарда:

– Одним словом, вы уже сейчас сильнее, чем были до ливанских событий, а завтра будете еще крепче.

А на политбюро Брежнев заметил:

– Мы дали понять сирийцам, что им нужно проявить гибкость в вопросе о своих войсках в Ливане. Делать им там нечего, надо уходить…

«Главным итогом, – радовался генерал Яшкин, – можно назвать решение о переброске в Сирию двух зенитно-ракетных полков дальнего действия, технического полка, отдельных подразделений радиоэлектронной борьбы – на вертолетах, с советским военным персоналом».

Президент Асад бомбардировал Москву паническими посланиями: «Если Израиль пойдет на широкие военные действия, то Сирия ни в Ливане, ни в сражениях на своей территории выстоять не сможет». Он пригласил к себе главного военного советника:

– Гарантировано ли наше воздушное прикрытие?

В Дамаск прилетели главный маршал авиации Павел Степанович Кутахов и маршал авиации Александр Иванович Колдунов.

Генерал Яшкин:

С авиационными военачальниками прибыла большая группа генералов, офицеров, работников оборонной промышленности. Вслед за ними из Советского Союза стала прибывать техника. В основном – прямо с заводов.

Но в одиночку сирийцы не могли противостоять Израилю. Требовали прямого советского военного участия. Андропов осторожно отвечал:

– Надо подумать.

Министр обороны США Каспар Уайнбергер заявил, что развертывание советских ракет с советскими боевыми расчетами, несомненно, усилит опасность новой войны на Ближнем Востоке:

– Это означает, что русские вполне могут нажать на спусковой крючок.

Советско-американские отношения опустились до низшей точки со времен Карибского кризиса.

Формально советских солдат и офицеров на территории Ливана не было и быть не могло. Советский Союз в 1967 году разорвал дипломатические отношения с Израилем, но не находился с ним в состоянии войны. Однако в реальности советские солдаты оказались на войне, участвовали в боях, гибли, получали ранения. Больше всего боялись попасть в плен к израильтянам, понимая, какой скандал разразится.

«На подступах к командному пункту противник высадил десант, – вспоминал генерал Яшкин. – В схватке погибли сержанты Юматов и Викторов. Получил ранение генерал Носенко. При выходе из окружения был тяжело ранен советник командира 21-й механизированной бригады подполковник Прокопьев. Хирурги его спасли, но левую ногу выше колена ампутировали…»

Всего в Сирии находилось восемь тысяч советских солдат. 13 были убиты, более 200 ранены. И вот вопрос: во имя чего они гибли и становились инвалидами? Речь даже не шла о защите границ Сирии; бои развернулись на территории другого государства – Ливана, откуда сирийцев давно просили уйти, в том числе и советские руководители.

Когда становилось жарко, сирийцы сообщали в Москву, что готовы предоставить Советскому Союзу военно-морские и военно-воздушные базы на своей территории. Взамен просили разместить советские ракетно-зенитные комплексы с советскими же солдатами. Сирийцы понимали, что израильтяне не станут бомбить районы, где размешены советские военнослужащие. Как только напряжение спадало, сирийцы забывали о своем обещании насчет баз…

Втайне от Москвы Хафез Асад обратился к американцам: остановите израильтян, тогда Сирия изменит свои внешнеполитические позиции. Советские руководители узнали о тайных переговорах Асада с помощником американского президента по национальной безопасности Робертом Макфарлейном. Сирийцы не считались с Москвой и сознательно обостряли ситуацию, чтобы втянуть СССР и США в прямой конфликт.

Генерал Яшкин отправил тревожную шифровку Устинову. Министр обороны позвонил главному военному советнику:

– Сирия начинает переходить красную черту. Передай руководству Сирийской Арабской Республики, что Москва считает целесообразным передать им материальную часть советских зенитно-ракетных полков. А наш военный персонал до мая 1984 года будет выведен.

Словно в ответ, министр обороны Сирии Мустафа Тлас дважды публично заявлял, что советские друзья обещали в случае необходимости снабдить их ядерным оружием. Советский представитель дважды опровергал его слова.

Рафик Нишанов, которого Громыко отправил послом в Иорданию, вспоминал: «Главной, стратегической ошибкой являлась ориентация в регионе на отдельные государства. Выбрали Сирию в качестве опорного пункта на Ближнем Востоке и вместо того, чтобы адекватно работать со всеми странами, сделали ее фаворитом, которому позволены капризы, портящие отношения СССР с не менее значимыми государствами. Эту односторонность я считаю крупнейшей ошибкой внешней политики».

Трагедия породила волну антисоветских настроений. Соединенные Штаты пытались помешать постройке газопровода, который доставлял сибирский газ на западноевропейский рынок.

8 сентября Громыко и новый американский государственный секретарь Джордж Шульц сели за стол переговоров. Запись беседы предал гласности тогдашний заместитель заведующего международным отделом ЦК Анатолий Черняев.

Джордж Шульц предложил сначала поговорить с глазу на глаз:

– Ваш представитель здесь, в Мадриде, обещал нашему, что Щаранского выпустят по истечении половины срока.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко во время своего пребывания в США. Сентябрь 1984

[РГАКФД]

Громыко:

– Ваш представитель либо ослышался, либо что-то еще. Никаких обещаний мы не давали, с Щаранским все ясно… Мы вам не раз объясняли: это не ваше дело. И больше на эту тему я разговаривать не буду, прошу больше ее не поднимать.

Шульц:

– Вы отказываетесь от своих слов. Если Щаранский умрет в тюрьме – это катастрофа для советско-американских отношений.

Громыко:

– Я вам сказал, что обсуждать эту тему не буду. Если у вас не о чем больше разговаривать, давайте разойдемся.

Шульц сказал, что у него есть поручение президента сделать заявление по поводу сбитого самолета. Громыко сухо ответил:

– У меня есть свои предложения по повестке дня. Мало ли, что вам приказал сделать ваш президент. А я хочу обсуждать вопросы, от которых действительно зависят судьбы планеты: ситуация в мире, отношения между СССР и США. В свое время я отвечу на любые ваши вопросы. И дам еще свою характеристику тому, что произошло. Но с этого начинать я не буду.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко на переговорах с президентом США Р. Рейганом. 1984

[АВП РФ]

А Джордж Шульц твердил, что у него есть поручение начать именно с этого. Надо заметить, что Громыко практически невозможно было вывести из себя. Даже в самые напряженные минуты выражение его лица не менялось. Но тут он покраснел и стукнул кулаком по столу:

– Ну, если так, тогда вообще разговора не будет. Так я и доложу, когда приеду в Москву, что американцы наотрез отказываются вести с нами дело, не хотят говорить о действительно животрепещущих, важнейших проблемах в мире.

Он еще раз стукнул кулаком и встал:

– В таком случае не надо продолжать беседу.

Шульц тоже стукнул кулаком и тоже вскочил. Они стояли друг против друга, и возникло ощущение, что они сейчас подерутся. Остальные члены делегации не знали, что делать: вставать или не вставать. Громыко и Шульц все-таки совладали со своими чувствами, сели и продолжили беседу. Но нормальный диалог был сорван, и отношения с Америкой безнадежно портились. Громыко ничего не мог поделать. Казалось, он устал и выдохся. Американцы называли министра «Мрачный Гром».

А.А. Громыко и Р. Рейган во время встречи в США. Сентябрь 1984

[РГАКФД]

Рональд Рейган готовился к новым выборам в 1984 году, когда его соперник-демократ Уолтер Мондейл обвинил его в нежелании урегулировать разногласия с Москвой: Рейган – единственный послевоенный президент, который ни разу не встретился с руководителем Советского Союза.

Жена президента Нэнси Рейган и ее астролог согласились, что настало подходящее для оттепели время. Джордж Шульц тоже настаивал на том, что пора приступить к серьезному разговору с русскими. В результате Громыко пригласили в Белый дом побеседовать о возобновлении переговоров по военным делам.

Помощники американского президента заранее попросили Рейгана обговорить с Громыко один важный вопрос, когда они на короткий момент останутся вдвоем в Овальном кабинете перед обедом. И американские дипломаты с удовлетворением отметили, что два джентльмена что-то коротко обсудили, причем оба согласно кивнули. После обеда сотрудники Государственного департамента спросили советских дипломатов, каким же будет их ответ на заданный вопрос. Но гости даже не понимали, о чем их спрашивают.

Тогда заместитель государственного секретаря Марк Палмер поинтересовался у президентского охранника, что же происходило в Овальном кабинете. В двери, которая ведет в кабинет из приемной, есть потайное окошко. В него заглядывают сотрудники секретной службы, когда к президенту приходят посетители, чтобы знать, как идет беседа, и не пропустить момент, когда она заканчивается.

Выяснилось, что 73-летний Рейган спросил 75-летнего Громыко, не желает ли министр воспользоваться президентским туалетом перед обедом. Андрей Андреевич с удовольствием принял предложение. Он зашел первым, его примеру последовал Рейган. Они вымыли руки и в неплохом настроении отправились обедать. Продвинуть разоружение не удалось, но, по крайней мере, некоторое взаимопонимание было достигнуто.

За обедом к джентльменам присоединилась Нэнси Рейган, понимавшая, насколько важны эти переговоры. Когда все стояли с бокалами, Громыко попросил Нэнси:

– Скажите вечером своему мужу на ухо одно слово: мир.

Нэнси Рейган согласно кивнула:

– Хорошо, я так и сделаю, а сейчас я говорю вам на ухо: мир.

Я спрашивал Игоря Сергеевича, какое впечатление производил министр?

– Сначала это какая-то недосягаемая вершина. Боишься что-то не так сказать, и это перечеркнет твою биографию. Потом, когда начинаешь встречаться, видишь, что это человек доброжелательный, и беспокойство постепенно уходит… Конечно, многому учились у Андрея Андреевича. Его трудно даже с кем-то сравнить. Конечно, у нас были и другие профессионалы, с которыми мне тоже довелось работать, это и Трояновский, и Добрынин, и целая плеяда наших, не побоюсь слова, великих дипломатов, но Андрей Андреевич, конечно, это эпоха.

Обедал Громыко в одиночестве за маленьким столом в комнате отдыха, куда вела дверь из его кабинета № 706 на седьмом этаже. Еду ему, как члену политбюро, доставляли в запечатанных контейнерах под охраной.

«Поздно вечером был у Андрея Андреевича дома, – записал в дневнике Владимир Семенов. – Он с ходу задиктовал один документ, буквально на страничку, весьма изящный (не в пример тому, что я заготовил днем на ту же тему). Он не критиковал мой проект, стараясь смягчить смысл перемены, но это была с его стороны деликатность. Я это видел. И оценил, конечно. И учился. В политике бывает неловкое: возьмешь не ту ноту, и пойдет все не в нужном ключе».

По словам Фалина, министр превратил свою жизнь в сплошное бурлачество. В значительной степени – потому что не позволял своим помощникам и заместителям никакой самостоятельности. Хотя он собрал сильную команду: Георгий Маркович Корниенко, Юлий Михайлович Воронцов, Александр Александрович Бессмертных, Владимир Федорович Петровский, Виктор Павлович Карпов, Виктор Георгиевич Комплектов, Юлий Александрович Квицинский, Анатолий Федорович Добрынин, Анатолий Леонидович Адамишин…

Многие из них продолжали дипломатическую службу и после его ухода.

Я еще в студенческие годы познакомился с Владимиром Федоровичем Петровским, который в МИД заведовал отделом международных организаций, а со временем стал первым заместителем министра. Высокий интеллектуал, он производил на меня сильнейшее впечатление своими познаниями и широтой взглядов.

Заместитель министра иностранных дел СССР В.Ф. Петровский. 11 сентября 1986

[ТАСС]

«Володя много дней и ночей работал у А.А. Громыко в секретариате, а это то заведение, через которое прошли многие из нас, – вспоминал Юрий Евгеньевич Фокин, который был генеральным секретарем МИД. – Я бы высказал такую мысль: Петровский освоил так много у тогдашнего нашего коллектива и сумел накручивать на свои мозги так много знаний от Громыко, что в дальнейшем его работа в самых разных ипостасях дала очень много».

Первым заместителем Громыко много лет служил Василий Васильевич Кузнецов – «мудрый Васвас», как говорили на Смоленской площади. Министр занимался большой политикой, а Кузнецов вел текущие дела. Не уклонялся от решения сложных и щекотливых вопросов и не пытался свалить опасное дело на других замов.

Михаил Капица:

И от своих подчиненных он требовал четкости, оперативности и надежности в работе. Особенно расстраивался, когда не находил сотрудника, который ему нужен; все должны были находиться в пределах досягаемости.

Как-то я уехал с военными друзьями на охоту в район Петушков и вдруг понадобился ему. Он договорился с дежурным по КГБ, меня разыскали на опушке владимирского леса и на вертолете доставили в Москву. Хорошо еще, что в гардеробе в моем кабинете висели запасные костюмы и галстуки, на полочке лежали рубашки, а внизу – начищенные туфли.

Первый заместитель министра иностранных дел, затем первый заместитель председателя Президиума ВС СССР В.В. Кузнецов во время вручения верительных грамот в Кремле. 27 июня 1978

[ТАСС]

Явился я к Василию Васильевичу, как после дипломатического приема.

Он засмеялся:

– От своих обязанностей вы не спрячетесь даже во владимирских лесах.

Угрюмый от рождения Кузнецов внешне походил на Громыко. Но коллеги высоко его ценили.

Он ненавидел сталинское время, рассказывал:

– В любой момент мог раздаться стук в дверь. Никто не знал, где окажется завтра – на работе или в тюрьме.

«Василий Васильевич ведет дела по-стариковски, едва отбиваясь от текучки, не решаясь двигать крупные вопросы, – не скрывал своего недовольства Владимир Семенов. – Он способен затратить полдня на вызволение наших моряков из Ганы и отложить в сторону любые проекты большой политики… Да и ему, конечно, труднее продвигать большие дела наверху, где сейчас архиосторожны и архибдительны».

Кузнецов, умный и образованный, старательно носил маску серости. Это была единственная возможность уцелеть. Он утешал дипломатов, которые жаловались, что не удается доказать министру какую-нибудь очевидную вещь:

– Не надо с ним спорить. Если он что-то твердо решил, его не своротишь.

После ухода Кузнецова в Президиум Верховного Совета СССР первым замом стал Георгий Маркович Корниенко. Он и взял на себя всю практическую работу по руководству министерством. О своем первом заместителе Громыко был высокого мнения.

Оказавшийся в кабинете министра дипломат рассказывал, как Андрею Андреевичу позвонил один кандидат в члены политбюро и хотел посоветоваться. Он ехал в США во главе делегации, предполагал, что возникнет вопрос о сокращении ядерных вооружений. Так вот он намерен сказать следующее… Громыко его прервал:

– Что бы вы ни сказали, вы можете допустить неточность, а это осложнит переговоры. Этот вопрос в Союзе знают только три человека: Брежнев, я и Корниенко.

В годы министерства Громыко никому не рекомендовалось давать оценки внешнеполитических дел.

Аркадий Фалькович Ратнер, заместитель главного редактора спортивной редакции Государственного комитета по телевидению и радиовещанию СССР, вспоминал:

В 1976 году на Олимпиаде в Инсбруке всегда осторожный Николай Николаевич Озеров, комментируя открытие игр, неожиданно решил давать странам, чьи команды проходили по стадиону, безобидные политические оценки.

Как только завершился репортаж, председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин из Москвы потребовал от связистов напрямую соединить его с комментаторской кабиной.

Через пол-Европы пролетела легендарная лапинская фраза:

– Какого хрена, Озеров, вы берете на себя функции товарища Громыко?

Вечером с Наумом Александровичем Дымарским мы зашли к Николаю Николаевичу в гостиничный номер и увидели фантастическую картину: он пил в одиночестве. Из уже наполовину пустой бутылки «Столичной» наливал рюмку за рюмкой. Я хорошо знал, и Дымарский это подтвердил: Озеров никогда не прикасался к спиртному. Тяжелым, нокаутирующим ударом обладал председатель Гостелерадио СССР.

Приказ № 954 по Министерству иностранных дел СССР о назначении Л.И. Менделевича послом по особым поручениям МИД СССР. 3 ноября 1970

[АВП РФ]

Первый заместитель министра иностранных дел Г.М. Корниенко. 20 августа 1988

[ТАСС]

Министр оставался для дипломатов почти божеством, абсолютно недоступным. Можно было проработать всю жизнь в МИД и ни разу не увидеть Громыко. К нему допускались только самые высокие по рангу дипломаты.

Время приема у министра устанавливал его первый помощник Василий Георгиевич Макаров, известный своими грубыми манерами. Но министра он устраивал, поскольку, как хороший сторожевой пес, надежно ограждал от внешнего мира с его неприятностями и сюрпризами. В МИД злые языки утверждали, что есть один способ расположить к себе первого помощника – он был неравнодушен к материальным благам. Тогда дверь кабинета министра могла приоткрыться.

Громыко в мидовских делах являлся неограниченным самодержцем. Но некоторые послы, лично известные генеральному секретарю и потому уверенные в себе, пытались донести свое мнение до политбюро через голову министра. Посол имел право не только адресовать свою шифротелеграмму в Министерство иностранных дел, но и отправить ее «по большой разметке», то есть всему руководству страны. Шифровки от послов читали в первую очередь.

Громыко, ясное дело, не любил, когда послы обращались к Брежневу, минуя министра, даже прямо запрещал им это делать. Впрочем, могущественный Андрей Андреевич не всегда был властен над послами в крупных странах, позволявшими себе своевольничать. Некоторых послов и назначали без участия Громыко.

Сергей Георгиевич Лапин, который со временем возглавит ТАСС, а затем Гостелерадио, вспоминал, как его в 1965 году вызвали на заседание Президиума ЦК. Брежнев заговорил о том, что нужно найти посла в Китай, – как раз тогда отношения с Пекином стремительно ухудшались. Брежнев долго перечислял качества, необходимые послу, а потом вдруг сказал:

– Мы полагаем, что такими качествами обладает товарищ Лапин.

И тут же решение было принято.

В 1973 году бывшего министра сельского хозяйства Владимира Владимировича Мацкевича назначили послом в Чехословакию. 2 февраля на заседании политбюро, когда повестка дня исчерпалась, Брежнев неожиданно сказал:

– У меня был Мацкевич и подал заявление об освобождении от должности министра. Он просится направить его на работу за границу. Я дал согласие. Как вы, товарищи, думаете?

Никто из членов политбюро высказываться не стал. Что говорить, когда вопрос решен? Брежнев велел позвать Мацкевича и сказал, что его просьба удовлетворена. Мацкевич отправился на Смоленскую площадь. В 4-м европейском отделе зашел познакомиться с Борисом Иосифовичем Покладом, который отвечал за Чехословакию.

«Мацкевич, – вспоминал Борис Поклад, – рассказал о себе, где он работал, о своем хобби – охоте. С удовольствием и довольно долго перечислял награды, которые получил на этом поприще. Сказал, что совсем недавно защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук. Причем на заседании ученого совета было высказано мнение, что представленная диссертация отвечает требованиям, предъявляемым к докторским диссертациям».

– Поэтому, – небрежно сказал Мацкевич, – с отъездом в Прагу я повременю. Сначала надо защитить докторскую диссертацию, а потом уже ехать.

Министр иностранных дел Чехословацкой Социалистической Республики Б. Хнеупек во время переговоров с первым заместителем председателя СМ СССР, министром иностранных дел СССР А.А. Громыко. 31 января 1985

[ТАСС]

Через некоторое время Мацкевич заглянул в министерство, уже будучи доктором наук. Новому послу рекомендовали советником-посланником дипломата, который ему, что называется, не глянулся. Но родственником дипломата был Петр Андреевич Абрасимов, которого Брежнев поставил во главе отдела ЦК по работе с загранкадрами и по выездам. Абрасимов, человек высокомерный и недалекий, обладал большим опытом и связями, посему чувствовал себя уверенно.

Борис Поклад сказал Мацкевичу, что в таком случае воп-рос можно считать решенным. Владимир Владимирович заметил, что это обстоятельство его не смущает, он зайдет к Громыко и все уладит. Так и случилось. Несколько дипломатов сменили место работы, чтобы Мацкевич избавился от работника, который ему не нравился.

Но и новый советник-посланник не пришелся ему по душе. С ним посол расстался иным способом. Поклада попросили позвонить самому Юрию Владимировичу Андропову. Председатель КГБ сказал: ему докладывают, и уже не в первый раз, что у советника-посланника сложились крайне плохие отношения с руководством компартии Чехословакии. Чехословацкие друзья очень жалуются на него.

– Ну, что будем делать? – спросил Андропов. И, как бы рассуждая и советуясь, заметил: – Мне кажется, надо снять напряжение. Дальше терпеть этого нельзя. Будем отзывать…

Борис Поклад обещал доложить заместителю министра, курирующему этот регион, но вопрос был уже решен.

Когда Мацкевичу исполнилось шестьдесят девять лет, его назначили послом в далекую Австралию. Обычная ротация дипломатических кадров. Причем кадровики Громыко полагали, что доставят Владимиру Владимировичу удовольствие: страна симпатичная и спокойная, работы значительно меньше, чем в Чехословакии. Не угадали. Мацкевич сказал Покладу, что жена больна и ехать в Австралию не может, да и вообще он намерен в семьдесят лет выйти на пенсию.

– Но ведь, наверное, уже есть решение политбюро ЦК о вашем назначении! – воскликнул дисциплинированный Поклад. – Теперь уже ничего не поделаешь.

– Решение-то есть, но его можно изменить, – спокойно заметил Мацкевич. – Надо самому определиться.

Он соединился по вертушке с Константином Устиновичем Черненко, членом политбюро и секретарем ЦК КПСС, и, говоря с ним на «ты», попросился на прием. Тот сразу же ответил: «Приезжай». Вернувшись из ЦК, Владимир Владимирович с радостью сообщил, что вопрос решен: в Австралию он не поедет, поработает еще год в Праге и спокойно уйдет на пенсию.

Такого в хозяйстве Громыко не видывали. Для карьерных дипломатов решение политбюро было законом. Выяснилось, что ради близкого к Леониду Ильичу человека и закон можно изменить…

Разные пути вели к посольскому креслу.

Кандидат в члены политбюро и первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Шараф Рашидович Рашидов решил расстаться с одним из своих подчиненных – секретарем республиканского ЦК Рафиком Нишановым. Будучи в Москве, Рашидов заглянул к секретарю ЦК КПСС по кадрам Ивану Васильевичу Капитонову:

Секретарь ЦК КПСС по кадрам И.В. Капитонов выступает в Кремлевском Дворце съездов на XXVI съезде КПСС. 26 февраля 1981

[ТАСС]

– Нишанов очень активно работает, такой грамотный, подготовленный. Надо бы его попробовать на дипломатическом поприще.

К просьбам кандидатов в члены политбюро прислушивались. В апреле 1970 года Нишанов приехал в Москву. Вечером ему в гостиничный номер позвонил инструктор отдела организационно-партийной работы ЦК:

– Мы знаем, что у вас билеты на завтра. Пожалуйста, отложите отлет. В девять вас ждет на беседу Панюшкин.

Александр Семенович Панюшкин руководил тогда отделом ЦК по работе с заграничными кадрами и выездам за границу. Утром Нишанов вошел в его кабинет. Там находился еще и заместитель заведующего отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС Борис Николаевич Моралев (в Москву его перевели с должности секретаря ЦК компартии Туркменистана). Хозяин кабинета сказал:

– В ЦК КПСС принято решение рекомендовать вас послом на Цейлон. Мы внесли предложение в политбюро присвоить вам звание чрезвычайного и полномочного посла. Ситуация в Коломбо необычная. Там нужен очень опытный политический работник.

Нишанов пытался отказаться:

– Полтора года назад умерла моя жена. Не хотелось бы оставлять детей без присмотра. У них критический возраст.

Но услышал в ответ:

– ЦК КПСС рекомендует вам ехать.

Ни в международных справочниках, ни в официальных биографиях сомнительные эпизоды его жизни просто не упоминались. В 1971 году великие державы сделали Курта Вальдхайма генеральным секретарем ООН. На этом посту ему была свойственна маниакальная любовь к порядку. Он почти ежедневно устраивал продолжительные совещания с участием всех заместителей и помощников. Давал письменные указания по любому поводу и вникал во все детали.

Шевченко с ним ладил. Заместитель генерального секретаря ООН по политическим делам считался международным чиновником и в принципе должен был заботиться не об интересах своей страны, а о благе всей организации. Но от Шевченко ждали иного: ему надлежало прежде всего исполнять задания Москвы.

– Вы обязаны вести себя как советский представитель, – внушал Аркадию Шевченко тогдашний глава советской миссии Яков Александрович Малик. – Если вы не сумеете убедить Вальдхайма делать то, что мы хотим, я буду жаловаться Громыко.

Перед отъездом в Нью-Йорк, рассказывал Шевченко, его пригласил к себе первый заместитель начальника внешней разведки генерал Борис Семенович Иванов, бывший резидент в Нью-Йорке.

– Поздравляю с новым назначением, – сказал Иванов. – Мы рассчитываем на вашу помощь. Организация Объединенных Наций – наша лучшая сторожевая башня на Западе. Именно там наши люди собирают важнейшую информацию, касающуюся Соединенных Штатов и других стран. Вы сможете способствовать назначению в секретариат ООН наших людей. И если вдруг ЦРУ или ФБР проявят к ним интерес, вы сможете помочь им.

Генерал Иванов показал Шевченко два анонимных письма, в которых говорилось, что квартира Шевченко заполнена иконами, а его жена и дочь антисоветски настроены – восхваляют жизнь в Америке. И назидательно добавил:

– Аркадий Николаевич, вам не надо бы увлекаться коллекционированием икон. И поговорите со своими женщинами – пусть держат язык за зубами. Вы сейчас будете на очень важном посту в Нью-Йорке. Вы должны быть образцом для других наших людей.

Когда Шевченко начал работать в ООН, резидентом в Нью-Йорке служил генерал Борис Александрович Соломатин. Вскоре его сменил генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, будущий начальник нелегальной разведки. Шевченко сразу почувствовал исходящую от него опасность: «Мускулистый, лысый, с глазами василиска, Юрий Иванович Дроздов произвел на меня впечатление сильного противника».

Аркадию Шевченко казалось, что за ним следят. Впоследствии генерал Дроздов уверял, будто сразу почувствовал: в советской колонии в Нью-Йорке есть предатель. Но если бы у него были доказательства шпионской работы Шевченко, он бы сразу получил санкцию на возвращение Аркадия Николаевича в Москву. Надо понимать, в тот момент у советской разведки не имелось агентов внутри ЦРУ и ФБР.

Скорее всего, сотрудники резидентуры внешней разведки обратили внимание на разгульный образ жизни Шевченко. Он пил, причем начинал с утра, разговаривал очень откровенно. Утратив обычную осторожность, ругал начальство. Перестал ходить на партийные собрания, которые для маскировки именовались «профсоюзными». Так советские люди за границей себя не ведут…

На первый сигнал резидента из Нью-Йорка начальник внешней разведки и будущий председатель КГБ Владимир Александрович Крючков не обратил внимания. Дроздов писал в мемуарах, что из центра ему даже предложили прекратить наблюдение за уважаемым человеком. Тем не менее о поведении Шевченко Комитет госбезопасности поставил в известность первого заместителя министра иностранных дел Василия Кузнецова, спокойного и невозмутимого человека. Тот, в свою очередь, сообщил о подозрениях чекистов новому постоянному представителю СССР при ООН Трояновскому. Олег Александрович тоже возразил против досрочного отзыва Шевченко.

После второго послания резидента (генерал Дроздов написал, что Шевченко запил, не общается с людьми) все-таки решили отозвать Аркадия Николаевича в Москву. Но текст телеграммы составили так неумело, что Шевченко испугался и ушел к американцам.

Посол в Соединенных Штатах Добрынин и представитель в ООН Трояновский потребовали от американцев устроить встречу с Шевченко. Разговор не получился. Два посла уговаривали его вернуться, а Шевченко повторял, что решил остаться – и точка. Ему принесли письма – от жены Лины, которую уже отправили в Советский Союз, и от сына. Они призывали его вернуться к семье.

Олег Трояновский убеждал:

– Еще не поздно все пересмотреть и вернуться на родину. Никаких последствий не будет.

Шевченко требовал письменных гарантий жене и детям.

– Никто не собирается вступать с вами в сделку, – сказал Трояновский, – потому что никто не будет преследовать вашу семью. Они ничего общего с вашим решением не имеют.

Сын Шевченко Геннадий, окончив МГИМО, работал в отделе международных организаций Министерства иностранных дел и в момент побега отца находился в зарубежной командировке в Швейцарии. Вдруг его попросили срочно вылететь в Москву будто бы для того, чтобы передать в МИД важный пакет. Это был повод немедленно вернуть его на родину. Вместе с ним послали сотрудника резидентуры военной разведки майора Владимира Богдановича Резуна, который через несколько месяцев сам убежит на Запад. Теперь он больше известен под своим писательским псевдонимом «Виктор Суворов».

Представитель СССР в ООН О.А. Трояновский. 15 декабря 1976

[ТАСС]

В мае жена Шевченко покончила с собой – отравилась. Ее труп нашли в стенном шкафу в московской квартире. Аркадий Шевченко был заочно приговорен Верховным судом РСФСР к высшей мере наказания с конфискацией имущества.

Его сыну Геннадию пришлось сменить фамилию и отказаться от отчества. Тогда его взяли на работу в Институт государства и права Академии наук. Он писал в «Совершенно секретно»: «Начальник службы безопасности МИД СССР, полковник КГБ Михаил Иванович Курышев говорил мне: “Ваш отец нанес СССР больший ущерб, чем полковник ГРУ Пеньковский, работавший на ЦРУ и английскую разведку”».

После ухода Шевченко к американцам перебежал еще один советский сотрудник секретариата ООН. Летом 1978 года разбираться в Нью-Йорк прилетел заведующий отделом ЦК КПСС по работе с загранкадрами и по выездам Николай Михайлович Пегов. Для высокопоставленного чиновника это была возможность съездить за границу.

Пегов вызвал генерала Дроздова на беседу, укорил:

– Опять у вас, Юрий Иванович, ушел сотрудник. Что-то неладно у вас здесь.

Дроздов обиженно сказал, что сотрудник ушел не «у меня», а «у нас». И в свою очередь напомнил, что бежавший сотрудник не прошел спецпроверку, но высокие покровители обеспечили ему выезд за рубеж.

Пегов попросил резидента перечислить сотрудников представительства при ООН, чье поведение внушает тревогу. Дроздов перечислил тех, кто попал в Америку по знакомству, и попросил разобраться, соответствует ли их пребывание в Соединенных Штатах инструкциям ЦК по подбору кадров.

Николая Михайловича Пегова в 1950 году Сталин поставил во главе важнейшего отдела партийных, профсоюзных и комсомольских кадров. Иначе говоря, сделал главным партийным кадровиком. На ХIХ съезде партии Пегов стал секретарем ЦК по кадрам и кандидатом в члены Президиума ЦК, но лишился должностей после смерти вождя. В 1956 году его отправили послом в Иран. А в 1964 году перевели в Алжир, где шла беспрерывная борьба за власть. Профессиональный партийный аппаратчик с трудом поспевал за поворотами событий. Валентин Фалин в те годы руководил группой советников при министре иностранных дел. Он сообщил, что посол в Алжире допускает серьезные ошибки. Громыко недовольно буркнул:

– Больше эту тему не поднимайте.

На следующий день в министерство поступили еще более тревожные сведения – посол Пегов оказался в оппозиции к новому руководству Алжира. Фалин доложил об опасности осложнений в советско-алжирских отношениях. Выслушав его, министр снял очки:

– Вам что, устного указания мало? Пегова не трогать. Странный вы человек…

Но требующие немедленной реакции телеграммы продолжали приходить из Алжира. Когда Фалин положил очередную шифровку на стол министру, Громыко прочитал и сказал:

– Я посоветуюсь с членами политбюро.

Через несколько часов было принято решение назначить Пегова послом в Индию. Причем ему предписывалось немедленно сдать дела и вылетать в Москву.

Пегов был свояком члена политбюро Михаила Андреевича Суслова. В 1973 году Громыко пришлось взять Пегова заместителем в министерство. А когда Суслов стал вторым человеком в партии, то вернул родственника на партийную работу. В октябре 1975 года Пегов начал заведовать отделом по работе с загранкадрами и выездам за границу. Одобрение отдела требовалось любому дипломату, которого Громыко отправлял на работу в посольства и консульства.

Заведующий отделом ЦК КПСС Н.М. Пегов. 1 января 1964

[ТАСС]

Генерал Дроздов приехал в Москву в отпуск и пришел с докладом к председателю КГБ. Андропов признал:

– В деле с Шевченко ты был прав. Это наша вина. Наказывать тебя за него никто не будет.

Юрий Владимирович сообщил Дроздову, что заведующий отделом ЦК Пегов жаловался на него:

– Что между вами произошло?

Выслушав Дроздова, сам позвонил Пегову, чтобы уладить конфликт с могущественным заведующим отделом ЦК. После смерти Суслова и Брежнева Андропов, став генеральным секретарем, отправил Пегова на пенсию…

Так почему же Шевченко ушел к американцам?

Политические мотивы предположить трудно. Не тот человек, не диссидент. Особые отношения с Громыко обещали ему большую карьеру. Ему нравился образ жизни заместителя генерального секретаря ООН и связанные с этой должностью почет, привилегии и комфорт. Не хотелось возвращаться в Москву.

Видимо, что-то разладилось и в его личной жизни. Ему было сорок семь лет. Мужчины после сорока часто переживают своего рода кризис. Американцы нашли ему профессиональную женщину. Потом она написала мемуары, из которых следовало, что ее потрясла неопытность советского дипломата в интимных отношениях. Прожить целую жизнь и не знать радостей жизни – она искренне сочувствовала…

Открывшиеся радости жизни помогли Шевченко адаптироваться в Соединенных Штатах. Но, судя по всему, особенно счастливой его жизнь в Америке назвать трудно. Бывший помощник Громыко больше всего боялся, что его убьют за предательство. Однако умер он своей смертью ровно через двадцать лет после своего шумного побега.

И все новые проблемы создавал Китай. Пекин устроил настоящую войну с Вьетнамом. Советским послом в Ханое был недавний партийный работник, первый секретарь Черемушкинского райкома КПСС в Москве Борис Николаевич Чаплин.

Его партийная карьера завершилась, когда 15 сентября 1974 года несколько художников, которых именовали авангардистами, устроили вернисаж на пустыре в Черемушкинском районе – вблизи пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова (ныне здесь станция метро «Коньково»).

Авангардисты воспринимались идеологическим аппаратом как агенты врага. Черемушкинский райком доложил: «Район организует 400 человек, еще 100 комсомольцев – в резерве». Живописцев разогнали, пустив в ход бульдозеры. Пострадали приглашенные на выставку иностранные корреспонденты. Разразился международный скандал. Больше всего возмущались европейские коммунистические партии: Советский Союз, давящий бульдозерами неофициальное искусство, компрометирует социализм!

Первый заместитель председателя СМ СССР, министр иностранных дел СССР А.А. Громыко и министр иностранных дел Республики Куба Исидоро Мальмиерка во время встречи в Кремле. 5 февраля 1985

[ТАСС]

Помощник генерального секретаря ЦК Александр Александров-Агентов написал Брежневу: «Кому все это нужно? Зачем это было делать? Неужели идеологические работники Московского горкома и наша милиция не понимают, что борьба с неприемлемыми для нас направлениями в искусстве не может проводиться с помощью милиционеров, брандспойтов и бульдозеров? Ведь это компрометирует СССР как государство и ленинскую политику в области культуры».

Брежнев прислушался к мнению своего помощника: «Сделано не только неуклюже, но и неправильно. Я по этому вопросу дал указание МГК – МВД и отделу ЦК».

Громыко попросили отправить первого секретаря райкома Бориса Чаплина послом в Ханой.

17 февраля 1979 года одиннадцать армейских корпусов Народно-освободительной армии Китая вошли на территорию Вьетнама. Они захватили несколько приграничных уездов и провинциальных центров. Главный удар – пятью корпусами – китайцы нанесли в направлении города Лангшон. 4 марта они взяли город. И остановились, хотя до Ханоя оставалось всего сорок километров.

Секретарь ЦК КПСС К.Ф. Катушев, генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, помощник генерального секретаря ЦК КПСС по международным делам А.М. Александров-Агентов, секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко и помощник генерального

секретаря ЦК КПСС К.В. Русаков. 23 ноября 1976

[ТАСС]

Сумел ли Пекин преподать урок вьетнамцам? С военной точки зрения, это была крайне неудачная кампания для плохо обученной китайской армии. Культурная революция не прошла для Народно-освободительной армии Китая бесследно: устаревшее оружие, устаревшая тактика, нехватка опытных бойцов и командиров.

Армии вторжения противостояли всего две вьетнамские дивизии, основные силы находились в Камбодже. Но вьетнамцы, накопившие большой боевой опыт, легко отразили нападение.

Министр обороны СССР Д.Ф. Устинов и заместитель премьер-министра, министр национальной обороны СРВ, генерал армии Во Нгуен Зиап во время встречи на аэродроме в Москве. 11 марта 1977

[ТАСС]

За две с небольшим недели китайские войска опустошили район севернее Ханоя, писал американский политолог (и будущий заместитель госсекретаря) Строуб Тэлбот. Они временно заняли несколько городов и затем сделали то, что когда-то предлагали некоторые американцы во время военных действий США во Вьетнаме: Китай объявил себя победителем и ушел.

Кремль ограничился массивными поставками Ханою оружия и предупреждениями, чтобы «китайцы остановились, пока не поздно». Хорошо помню, как в феврале 1979 года честолюбивые коллеги-журналисты ездили в ЦК, просили командировать их во Вьетнам, мечтали о славе военных корреспондентов… Им отвечали: продолжайте спокойно работать, этот конфликт долго не продлится.

19 февраля группа советских военных советников во главе с генералом армии Геннадием Ивановичем Обатуровым прилетела в Ханой. Обатуров командовал войсками Прикарпатского военного округа, с 1973 года служил первым заместителем главного военного инспектора Министерства обороны. Ему было шестьдесят четыре года, но он занимался гимнастикой по системе йогов, стоял на голове, крутил «солнце» на турнике, играл в теннис. На курсах «Выстрел» сам водил танк и боевую машину пехоты, стрелял из стрелкового оружия. В Ханое его назначили главным военным советником при министре национальной обороны.

Министр обороны СССР, маршал Советского Союза Д.Ф. Устинов и министр обороны Народной Республики Кампучия Бу Тхонг во время встречи. 5 мая 1983

[ТАСС]

Александр Минеев, руководивший в Ханое корпунктом ТАСС, вспоминал:

Утром будит звонок дежурного коменданта: «Посол вызывает». Для советских людей за границей посол был высшим начальством.

Борис Николаевич Чаплин разъярен:

– Сегодня Обатуров мне скандал закатил. Он, мол, вьетнамцам план обороны составляет, а копия уже, наверное, в китайском Генштабе.

В кабинет зашел маленький худой старичок с рубленым крестьянским лицом, и посол кивком указал на меня. Передо мной стоял человек, который освобождал Европу от нацизма, в 1956-м давил танками восставший Будапешт, а в 1968-м – весеннюю Прагу. Теперь он отчитывал меня за телетайписток.

В ханойском отделении ТАСС работали две девушки. Была у них подружка, красавица-брюнетка, машинистка аппарата военного советника. Познакомились с молодым дипломатом-сербом, и он их пару раз всех троих приглашал к себе… С подачи генерала армии красавицу этапировали в Москву первым же рейсом, а моим телетайписткам не продлили командировки. Связь с иностранцем.

Советские войска на Дальнем Востоке были приведены в состояние полной боевой готовности, но с места не сдвинулись. Отправили боевые корабли в Южно-Китайское море и поставляли Ханою оружие по воздуху. Воздушно-десантную дивизию перебросили в Монголию, поближе к КНР.

В апреле 1979 года в Китае подвели итоги вьетнамской войны:

– Советский Союз не посмел двинуться с места.

Генри Киссинджер полагал, что таков излюбленный китайский прием. Когда китайцы чувствуют, что сила противника растет, они отвечают тем, что подрывают уверенность противника в себе, и получают право заявить о своей психологической победе. Вьетнам постоянно должен был находиться в напряжении, думать о возможности второй войны, держать на северной границе большую группировку войск…

Эпоха вражды между двумя странами завершилась только в 2000 году, когда президент Вьетнама Чан Дык Лыонг приехал в Пекин, чтобы встретиться с главой Китая Цзян Цзэминем. Встречу назвали исторической.

– Мы не знаем, какого следующего шахматного хода ждать от китайской стороны, – жаловался министр иностранных дел Громыко своим подчиненным. – Средняя норма терпения, умноженная на тысячу, – вот что нам нужно. Этот запас выдержки у нас есть. Не следует поддаваться наскокам, личным выпадам. Эта линия остается в силе.

Зато очевидная слабость Народно-освободительной армии Китая несколько успокоила советских генералов, встревоженных ростом военных расходов КНР. В Министерстве обороны предлагали развернуть на Дальнем Востоке мощную группировку сухопутных сил и построить там сеть укрепленных районов. Осуществление этого проекта потребовало бы от десяти до двадцати миллиардов долларов – непосильные деньги для советского бюджета.

«Ученые Академии наук, – вспоминал профессор Георгий Геннадьевич Малинецкий, заместитель директора Института прикладной математики им. М.В. Келдыша (научный центр, работавший на оборону), – проанализировав экономику, демографию, военно-стратегический потенциал страны, пришли к выводу, что до 2000 года развитие Китая не позволяет создать угрозу, устранение которой потребовало бы предложенных военными мер. Результаты математического моделирования исторических процессов в Кремле приняли во внимание, что позволило избежать неоправданно огромных затрат».

Разумную сдержанность Москвы многие назвали пассивностью, признаком ослабления СССР в конце холодной войны. Все эти неприятные разговоры явно подействовали на советских вождей. В таком случае не стал ли ввод войск в Афганистан в конце того же года попыткой реванша за вялую поддержку Вьетнама?..

Неожиданно для Москвы драматический характер приобрели события в социалистической Польше.

14 августа 1980 года на гданьской судостроительной верфи началась забастовка из-за того, что уволили раздражавшего начальство Леха Валенсу. 15 августа забастовка распространилась на другие предприятия. В ночь на 17 августа образовался межзаводской забастовочный комитет, председателем избрали электрика Валенсу. Бастующие бригады потребовали создания независимых профсоюзов.

Забастовка оказалась важнейшим событием для города. У ворот собирались толпы, забастовщикам приносили еду, одеяла, лекарства. Приходили врачи, священники служили мессу. Вспыхнула забастовка и в Щецине. Властям пришлось вступить в переговоры с забастовавшими рабочими на судоверфях Щецина и Гданьска. После подписания 31 августа соглашения с рабочими в Гданьске возник первый в социалистическом лагере свободный профсоюз «Солидарность».

Руководитель Польской объединенной рабочей партии Эдвард Герек не сумел предотвратить такого поворота событий. Ему этого не простили ни в Варшаве, ни в Москве. 6 сентября Герек вынужден был уйти с поста первого секретаря. Он рекомендовал на свое место сравнительно молодого члена политбюро и секретаря ЦК Стефана Ольшовского, сторонника твердой линии. Считалось, что он ставленник Москвы и других социалистических стран.

Министр обороны СССР Д.Ф. Устинов встречает делегацию Польской Народной Республики во главе с первым секретарем ЦК ПОРП, председателем Совета министров ПНР В. Ярузельским. 20 декабря 1982

[ТАСС]

«Ольшовский сам активно за себя лоббировал, не стесняясь утверждать, будто его поддерживают советские и другие союзники, – вспоминал генерал-лейтенант Виталий Павлов, который возглавлял представительство КГБ СССР в Варшаве. – Он ссылался на телефонный разговор с послом СССР в ГДР Петром Абрасимовым, а также с самим Эрихом Хонеккером. Хонеккер якобы заявил, что он и “другие союзники” считают Ольшовского самой подходящей кандидатурой, и уже пожелал ему успеха».

В Москве поспешили откреститься от Ольшовского. Председатель КГБ Андропов сказал министру внутренних дел Польши Чеславу Кищаку: никакой поддержки Ольшовскому не оказывалось и оказываться не будет. Что касается звонка посла Абрасимова, то министр Громыко уже объяснил Петру Андреевичу, что не надо вмешиваться в чужие дела.

Л.И. Брежнев и первый секретарь ЦК ПОРП Э. Герек в Крыму. 25 апреля 1976

[ТАСС]

Стефана Ольшовского в Москве другом не считали. На заседании польского руководства кто-то заметил:

– Если мы не решимся пресечь действия распоясавшихся экстремистов, то кончится тем, что нас всех эти экстремисты повесят на телеграфных столбах.

И тут Ольшовский бросил реплику:

– Или в Польшу придут советские войска, и мы опять-таки окажемся на тех же столбах.

Кресло первого секретаря ЦК в Варшаве занял Станислав Каня, несмотря на очевидную скромность его талантов. Именно тогда распространилась сомнительная шутка: «Лучше Каня, чем Ваня». Лучше сделать приятное Москве и терпеть слабую фигуру, чем вызвать недовольство советского старшего брата.

У Громыко в Министерстве иностранных дел отношениями с европейскими социалистическими странами ведал Борис Поклад. Во время очередной поездки в Польшу его поразило, что сотрудники посольства и сами поляки по-разному оценивали происходящее в стране. Поклад передал свои впечатления послу – им был Станислав Антонович Пилотович, недавний секретарь ЦК компартии Белоруссии. Посол безапелляционно заявил:

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и первый секретарь ЦК ПОРП С. Каня. 30 октября 1980

[ТАСС]

– Обстановка в Польше спокойная, и мы ее контролируем.

И, чтобы подтвердить свою правоту и закончить неприятный для него разговор, положив руку на аппарат ВЧ, добавил:

– Я чуть ли не каждый день говорю с Леонидом Ильичом.

«Наивный ты человек, – подумал Поклад. – Если завтра что-то случится в Польше, отвечать будешь ты, а Леонид Ильич будет ни при чем». И то, что потом произошло в Польше при Б.И. Аристове, по его словам, было результатом тех процессов, которых не хотел замечать Пилотович.

В 1978 году Станислава Пилотовича отозвали из Варшавы. Работник его ранга обычно получал назначение в более приятную страну. Пилотовичу, отмечал Поклад, «после освобождения от должности не нашлось места в Министерстве иностранных дел». Его вернули в Минск на пост ниже, чем он занимал до Варшавы.

В Польшу отправили послом первого секретаря Ленинградского горкома Бориса Ивановича Аристова. Помощники Громыко рекомендовали ему не торопиться с оценкой ситуации в стране. «Однако месяца через два-три, – пишет Поклад, – из Варшавы пришла именно такая телеграмма. Ситуация в Польше оценивалась в целом как напряженная. Эта депеша вызвала сильное раздражение на Старой площади, причем на высоком уровне… Сыр-бор разгорелся главным образом из-за того, что посол не имел права давать такую серьезную телеграмму, пробыв всего-ничего в стране».

Аристов спокойно объяснил:

– Но ведь эту телеграмму писал не я один, над ней работал коллектив посольства, который знает обстановку в Польше…

Польским властям пришлось подписать соглашение с руководством профсоюза, предоставив «Солидарности» официальный статус. Соглашение подписывалось на глазах всей страны, под объективами телевизионных камер. Когда настала очередь Леха Валенсы ставить подпись, он достал яркую сувенирную ручку, оставшуюся от визита в Польшу Папы Иоанна Павла II. Взъерошенный слесарь являл контраст с надутой важностью партийных чиновников, вынужденных сесть с ним за один стол.

Ясно было, что, если реформы в Польше будут продолжаться, бациллы демократии распространятся на другие социалистические страны. Власть пугало то, что в профсоюз вступало все больше членов партии, которые тоже выступали за демократизацию. Забастовки приобретали политический характер – рабочие требовали свободы печати и честных выборов.

«При каждой встрече с министром Громыко и послом Добрыниным, – вспоминал государственный секретарь Соединенных Штатов Александр Хейг, – я постоянно подчеркивал, что всякая надежда на прогресс в решении любого вопроса, затрагивающего наши две страны, зависит от поведения Советов в отношении Польши».

– Мы не будем вмешиваться, – обещал Хейг Добрынину в начале весны 1981 года, – и хотим, чтобы вы поступали таким же образом.

Помощь «Солидарности» шла через частные каналы. В основном этим занимались религиозные организации и профсоюзы, в первую очередь американские.

23 сентября 1981 года в Нью-Йорке Хейг беседовал с Громыко и повторил:

– Любое вмешательство извне во внутренние дела польского народа будет иметь серьезные последствия применительно ко всему, о чем мы говорили и чего мы надеемся достичь.

Громыко не ответил.

Поляки поддержали профсоюз «Солидарность», поляки хотели нормальной жизни, и власти в Варшаве ничего не могли сделать. В Москве были крайне встревожены. 20 августа 1980 года вновь началось тотальное глушение западных радиостанций, вещавших на Советский Союз, чтобы перекрыть каналы информации о происходящем в Польше. Из киосков «Союзпечати» исчезли польские газеты и журналы.

– Я в течение двух лет практически находился там, – рассказывал мне маршал Виктор Георгиевич Куликов, в те годы главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств-участников Варшавского договора. – В двенадцать часов встречались с польскими руководителями и до трех часов вели откровенный разговор. После этого я обязан был доложить министру обороны Устинову.

С советским посольством в Варшаве Москву связывала линия ВЧ-связи, но ее обслуживали поляки. В комнате отдыха посла установили дополнительную аппаратуру засекречивания. В разгар польских событий на территории посольства развернули еще и радиорелейную станцию.

В чем состояла разница между положением в Чехословакии в 1968 году и в Польше в 1981-м? Польское руководство – в отличие от чехословацкого – не раскололось. Прямых просьб: введите войска и спасите нас – из Варшавы не поступало.

Польские руководители боялись, что «Солидарность» сметет их, но побаивались и ввода войск Варшавского договора. Понимали, что, как это произошло в Чехословакии, они быстро лишатся своих должностей. Кроме того, поляки назовут их предателями национальных интересов, которые вызвали себе на помощь чужие войска. Из двенадцати миллионов работающих поляков десять миллионов состояли в «Солидарности».

18 октября на внеочередном IV пленуме ЦК ПОРП генерал Войцех Ярузельский был избран первым секретарем ЦК ПОРП. Он сохранил посты премьера и министра обороны. Вся власть концентрировалась в руках одного человека.

Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума ВС СССР К.У. Черненко и первый секретарь ЦК ПОРП, председатель СМ Польской Народной Республики В. Ярузельский после подписания «Долгосрочной программы развития экономического и научно-технического сотрудничества между СССР и Польской Народной Республикой на период до 2000 г.». 4 мая 1984

[ТАСС]

5 декабря Ярузельский сказал на политбюро, что деваться некуда: после тридцати шести лет народной власти в Польше не остается ничего иного, кроме как применить полицейские меры против рабочего класса. Он опасался церкви, говорил: если архиепископ Юзеф Глемп выступит против введения военного положения, он превратится во второго Хомейни, и власть не удержать.

12 декабря Ярузельский связался с Москвой, сообщил о своих планах и получил полную поддержку. Он не до конца верил в успех. Сказал мелодраматически:

– Если план провалится, мне останется только пустить себе пулю в лоб.

Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР К.У. Черненко вручил орден Ленина первому секретарю ЦК ПОРП, председателю СМ ПНР В. Ярузельскому. 4 мая 1984

[ТАСС]

Министр внутренних дел Чеслав Кищак познакомил представительство КГБ с детальным планом действий.

13 декабря, в воскресенье, в шесть утра телевидение передало обращение Ярузельского к стране:

– Наша родина оказалась над пропастью. Дальнейшее сохранение подобного положения вело бы к неизбежной катастрофе, к абсолютному хаосу, к нищете, голоду…

Невероятно популярный профсоюз «Солидарность» был запрещен, газеты, поддерживавшие «Солидарность», закрыты. Военное положение – это бронетранспортеры на улицах, повсюду солдаты, телефонную связь отключили, школы и институты закрыли, ввели комендантский час, увеличили рабочий день, цензурировали почту, разослали военных комиссаров на предприятия и запретили ездить по стране без особой нужды. Наиболее заметных деятелей оппозиции интернировали. Многие активисты «Солидарности» ушли в подполье.

Председатель Госсовета Польши В. Ярузельский, председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко и другие перед вручением А.А. Громыко ордена Возрождения Польши с Большим Крестом в посольстве ПНР. 27 февраля 1986

[РГАКФД]

В Москве были довольны. На самом деле военная акция поставила крест на социалистическом строе в Польше. Полякам стало окончательно ясно, что, если власть боится дать людям элементарные права, если она боится профсоюзов, если она затыкает рот церкви и закрывает газеты, значит, эта власть никуда не годится. Через несколько лет от социализма в Польше не осталось и следа…

15 декабря Брежнев позвонил Ярузельскому, чтобы подбодрить его:

– Вы приняли хотя и трудное, но, безусловно, правильное решение. Иного способа спасти социализм в Польше, как твердой рукой подавить контрреволюцию, не существует.

Министр иностранных дел СССР А.А. Громыко и государственный секретарь США А. Хейг перед началом переговоров в Женеве. 26 января 1982

[ТАСС]

29 декабря президент Рейган объявил перечень санкций против Советского Союза: прекращается обслуживание самолетов Аэрофлота в американских аэропортах, перестает действовать советская закупочная комиссия, прекращаются переговоры о новом долгосрочном соглашении относительно продажи зерна и морского судоходства, не будут возобновлены соглашения о научном и культурном обмене, в СССР не будут экспортироваться электроника, компьютеры, газовое и нефтяное оборудование.

В середине января 1982 года Хейг и Громыко встретились в Женеве.

– Польша, – предупредил заранее американский госсекретарь, – единственный вопрос повестки дня.

– У нас, – заочно ответил ему советский министр, – нет намерения обсуждать вопросы, связанные с Польшей.

В конце концов Громыко сам заговорил о Польше. Утверждения о концентрации советских войск и советском вмешательстве – ложные. Введение военного положения – мера сугубо конституционная. Соединенные Штаты пытаются скрыть собственное вмешательство в польские дела, например, ведя провокационные радиопередачи, которые он, Громыко, к сожалению, в силу служебной необходимости вынужден иногда слушать. Советскому Союзу нечего извиняться… Министр повторял это вновь и вновь.

Александр Хейг сказал Громыко, что даже не станет вступать с ним в спор. Положение в Польше стало опасным для всего мира и для советско-американских отношений в будущем. Громыко, хотя он, конечно, понимал каждое слово, подождал, пока переводчик закончит перевод, после чего сказал госсекретарю, что он абсолютно заблуждается – положение в Польше улучшается и улучшается…

Внешняя политика последних громыкинских лет – когда Брежнев уже не мог ни в чем участвовать, и после его смерти, уже при Андропове, – производила впечатление непредсказуемой и непродуманной. Излишняя, ненужная жесткость свидетельствовала об отсутствии уверенности в себе.

– Во внешней политике у нас разбирается лишь один товарищ Громыко.

Из их отношений исчезла прежняя приязнь. Тем более что если Брежнев на встречах с иностранцами мог только прочитать подготовленный ему текст и постоянно поворачивался к Громыко, ища у него одобрения, то Андропов не нуждался в помощи министра при общении с иностранными гостями.

Когда Брежнев забрал Андропова в ЦК, стало ясно, что больше всего шансов стать преемником у Юрия Владимировича.

Академик Чазов вспоминает, как 10 ноября 1982 года ему позвонил охранник Брежнева:

– Евгений Иванович, Леониду Ильичу нужна реанимация!

Приехав, Чазов увидел, что Брежнев скончался уже несколько часов назад. Так что Евгений Иванович задумался не о медицинских проблемах. Перед ним стояла сложная задача: кому первому из сильных мира сего доложить о том, что генерального секретаря больше нет? «Я прекрасно понимал, что прежде всего о случившемся нужно информировать Андропова, – рассказывал Чазов. – Он должен, как второй человек в партии и государстве, взять в свои руки дальнейший ход событий».

Министр иностранных дел СССР, доктор экономических наук А.А. Громыко в рабочем кабинете. 1983

[РГАКФД]

Решение академика Чазова было политическим. Кто первый приедет на дачу Брежнева – тот и наследник. Юрий Владимирович в сопровождении Чазова зашел в спальню, чтобы попрощаться с Леонидом Ильичом. «Андропов вздрогнул и побледнел, когда увидел мертвого Брежнева, – писал Чазов. – Мне трудно было догадаться, о чем он в этот момент думал – о том, что все мы смертны, какое бы положение ни занимали (а тем более он, тяжелобольной), или о том, что близок момент, о котором он всегда мечтал, – встать во главе партии и государства».

Смерть Брежнева Громыко перенес спокойно. Он не боялся за свое положение. Напротив, рассчитывал на повышение. Но Андропов наверх его не пустил, хотя сделал приятное предложение:

– Я, конечно, хотел бы, чтобы ты продолжал работать министром иностранных дел, но в то же время, если ты согласишься, предлагаю тебе занять пост председателя Президиума Верховного Совета. У меня нет сомнений, что все товарищи и на политбюро, и в Верховном Совете поддержат мое решение.

Громыко отказался.

Андропов искренне удивился:

– А я думал, тебе это предложение понравится.

Громыко объяснил потом сыну:

– Я знаю, пройдет два-три месяца после моего назначения на пост председателя, как Юрий Владимирович начнет крепко сожалеть о своем предложении.

Андропову понадобится этот пост для ведения международных дел, предсказывал Громыко. Так и произошло. Андрей Андреевич в порядке компенсации получил к посту министра должность первого заместителя главы правительства. Фактически это ничего не меняло, но Громыко все равно приятно было получить повышение.

Юрий Владимирович Андропов недолго руководил страной. Он оказался в больнице, откуда уже не вышел.

3 января 1984 года советского посла в Вашингтоне Добрынина пригласил государственный секретарь Джордж Шульц. Он поинтересовался самочувствием Андропова, объяснив, что ходят различные слухи. Анатолий Федорович уверенно ответил, что, насколько ему известно, генеральный секретарь продолжает заниматься государственными и партийными делами. Вернувшись в посольство, посол отправил шифротелеграмму Громыко.

Вечером 9 февраля 1984 года Андропов ушел в мир иной. На следующий день собрали политбюро.

– Нам надо решить два вопроса, – с трудом выговорил Черненко, – о генеральном секретаре ЦК и о созыве пленума.

Глава правительства Николай Александрович Тихонов сразу же предложил кандидатуру Черненко. Остальные поддержали.

– На заседание политбюро помощников не позвали, – рассказывал мне помощник Черненко Виктор Васильевич Прибытков. – Мы переживали, с ребятами в коридоре курили. Никто ничего не знал. Часа в три звонок Константина Устиновича: зайди. Захожу, он сидит один, пиджак снял, галстук ослабил, взгляд какой-то отрешенный. Потом: давай там, скажи ребятам, Вадиму Печеневу, напишите для меня текст, болванку для пленума. Сделал паузу и добавил – как для генерального секретаря.

С момента последней болезни Андропова именно в руках Константина Устиновича оказались рычаги управления страной. Он заменил Андропова, он работал с аппаратом. Партийный аппарат ориентировался только на второго секретаря. Приход к власти Черненко после смерти Юрия Владимировича был так же предрешен, как и утверждение самого Андропова генсеком после смерти Брежнева.

Похороны Л.И. Брежнева. Семья Л.И. Брежнева: внук Андрей Юрьевич (второй слева на первом плане), вдова Виктория Петровна (третья слева на первом плане), дочь Галина (в центре на первом плане), зять Юрий Михайлович Чурбанов (второй справа на первом плане), сын Юрий (второй слева на втором плане) и офицер охраны Л.И. Брежнева Владимир Тимофеевич Медведев (слева на втором плане) во время церемонии прощания у Кремлевской стены на Красной площади. 15 ноября 1982

[ТАСС]

Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов, министр иностранных дел СССР А.А. Громыко, вице-президент США Дж. Буш и государственный секретарь США Дж. Шульц перед началом беседы. 15 ноября 1982

[ТАСС]

Черненко пришел к власти в момент обострения отношений с Соединенными Штатами. Они ухудшались буквально на глазах.

8 мая 1984 года Национальный олимпийский комитет в Москве заявил, что советская команда не поедет на XXIII летние Олимпийские игры в Лос-Анджелесе: Соединенные Штаты не способны «обеспечить безопасность всех спортсменов, уважать их права и человеческое достоинство и создать нормальные условия для соревнований». Принято считать, что это был ответ на бойкот американцами московской Олимпиады 1980 года. Но в 1982 году только что назначенный первым заместителем председателя Совета министров СССР Гейдар Алиевич Алиев сказал президенту МОК Хуану Антонио Самаранчу, что советская команда приедет в Лос-Анджелес. «Когда к власти пришел Андропов, – вспоминал Самаранч, – нам – пусть и косвенным путем – гарантировали, что Советский Союз примет приглашение и пошлет делегацию на Игры в США. Но во время Зимней Олимпиады в Сараево Андропов умер. Генсеком стал Черненко. Он был уже очень болен и находился под большим влиянием Андрея Громыко, который почему-то был настроен по отношению к Америке резко отрицательно».

Похороны генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова. 14 февраля 1984

[ТАСС]

29 апреля 1984 года только что назначенный из аппарата ЦК председателем союзного Комитета по физической культуре и спорту Марат Владимирович Грамов представил начальству записку «О сложившейся ситуации в связи с Играми в Лос-Анджелесе».

5 мая политбюро постановило: «Считать нецелесообразным участие советских спортсменов в Олимпийских играх в Лос-Анджелесе ввиду грубого нарушения американской стороной Олимпийской хартии».

Виталий Георгиевич Смирнов, в ту пору председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров РСФСР, рассказывал: «Все решили три человека, которые были против участия СССР в Олимпиаде, – Черненко, Громыко и Грамов. Марат Владимирович Грамов просто испугался. В тот год на первых для него Играх в Сараево сборная СССР уступила в командном зачете ГДР. На Грамове не было лица. Так что перед Лос-Анджелесом он перестраховался».

Президент Кипра С. Киприану выражает соболезнования секретарю ЦК КПСС К.У. Черненко в связи со смертью Ю.В. Андропова. 14 февраля 1984

[ТАСС]

Тем не менее Константин Устинович Черненко, похоже, считал своей задачей смягчить напряженность и улучшить отношения с Западом, избавить людей от страха войны. Вместе с министром иностранных дел Громыко он принимал премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Как положено, Черненко зачитал заготовленный текст, а потом вдруг сказал Тэтчер:

– Давайте дружить по всем линиям. У нас есть много резервов, контактов, возможностей для настоящих отношений дружбы между нашими народами, между правительствами… Что нам мешает?

Громыко испугался: не полагалось так разговаривать с западными политиками. Дружить полагалось с соцстранами. Черненко был искренен в своем желании прекратить конфронтацию. Но его слова остались благим пожеланием.

Выступает первый заместитель председателя СМ СССР Г.А. Алиев. 23 марта 1985

[ТАСС]

Константин Устинович решил, что Молотова, исключенного при Хрущеве из партии, надо восстановить в КПСС. Его поддержал Громыко. За бывшим начальником Андрея Андреевича прислали две машины. Во второй сидел врач – в ЦК побаивались: а ну как с Молотовым что-нибудь случится в самый неподходящий момент? Партийным чиновникам в голову не пришло, что Молотов переживет Черненко, которому он в отцы годился. Вячеслава Михайловича доставили на Старую площадь, где он не был двадцать с лишним лет. Черненко, задыхаясь, порадовал Молотова сообщением, что он вновь является полноправным членом партии и на днях ему выпишут новый партбилет. По такому случаю Молотов позволил себе угоститься шампанским.

Черненко цеплялся за жизнь, бодрился, не давал себе послабления. Но к концу 1984 года он уже не каждый день приезжал в ЦК. И то просиживал всего несколько часов, задыхался. К легочной и сердечной недостаточности прибавился хронический гепатит.

Секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко в Челябинском обкоме КПСС. 1 мая 1980

[ТАСС]

Председатель Совета министров РСФСР Виталий Воротников записал в дневнике 9 января 1985 года:

Неожиданное сообщение о внеочередном заседании Политбюро. Приехал в Кремль. Собрались в кабинете К.У. Черненко, а не в зале заседаний. К.У. Черненко сидел за длинным столом в торце. Поздоровался, не вставая.

Затем сказал примерно следующее:

– Есть необходимость обсудить положение. В последнее время я много передумал, пережил, вспомнил всю свою жизнь. Многие годы она шла рядом с вами. Но возникают вопросы, которые нельзя отложить. Вы прочитали записку Е.И. Чазова? (Ее нам предварительно дали прочесть. Это была короткая, примерно на две трети страницы, записка о состоянии здоровья К.У. Черненко.) Я не могу сам единолично принимать решение. Думал, может, уйти?

К.У. Черненко на трибуне Мавзолея Ленина во время празднования Первомая. 1 мая 1984

[ТАСС]

Н.А. Тихонов, затем В.В. Гришин, А.А. Громыко подали протестующие реплики:

– Зачем торопиться? Надо подлечиться, и все.

Константин Устинович продолжал:

– До слез обидно. Так хочется работать. Но пусть скажет Евгений Иванович.

Е.И. Чазов кратко подтвердил, что К.У. Черненко нуждается в отпуске и серьезном лечении. Нужны госпитализация, обследование.

Естественно, что все члены Политбюро высказались за это. Решили, что руководству соцстран надо сообщить все как есть, не вуалировать причину. Объяснить, что в настоящее время К.У. Черненко приехать не может по состоянию здоровья, ему требуется лечение. Что касается пленума по техническому прогрессу – снять.

К.У. Черненко. 1 июля 1982

[ТАСС]

Громыко рассказывал сыну, как они с Андроповым навещали тяжело больного Брежнева. Тому сильно нездоровилось. И Леонид Ильич вдруг спросил:

– А не уйти ли мне на пенсию? Чувствую себя плохо все чаще. Надо что-то предпринимать.

Брежнев был настроен на серьезный, долгий разговор. Но Андропов тут же возразил:

– Леонид Ильич, вы только живите и ни о чем не беспокойтесь, только живите. Соратники у вас крепкие, мы не подведем.

Растроганный Брежнев прослезился:

– Если вы все так считаете, то еще поработаю.

Громыко осуждал Андропова за лесть, но сам практически то же самое сказал уже умиравшему Черненко.

Дня за три до своей смерти Константин Устинович позвонил ему:

– Андрей Андреевич, чувствую себя плохо. Вот и думаю, не следует ли мне самому подать в отставку. Советуюсь с тобой…

К.У. Черненко на избирательном участке. 4 марта 1984

[ТАСС]

Громыко не хотел рисковать:

– Не будет ли это форсированием событий, не отвечающим объективному положению? Ведь, насколько я знаю, врачи не настроены так пессимистично.

– Значит, не спешить? – переспросил с надеждой в слабеющем голосе Константин Устинович.

– Да! Спешить не надо, это было бы неоправданно.

Разговаривать в служебном кабинете Примаков не стал, предложил прогуляться. На Патриарших прудах Евгений Максимович взял быка за рога:

– Анатолий, дело приобретает серьезный оборот. Черненко долго не протянет. Нельзя допустить, чтобы ситуация развивалась сама по себе. Кто придет после Черненко?

Громыко-младший сразу понял: Примаков пришел не просто так, а выяснить, намерен ли Громыко-старший бороться за пост генерального секретаря. Потом в эти разговоры был вовлечен будущий член политбюро и секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев как близкий к Горбачеву человек.

Есть другая версия. В ней активной стороной выглядит сам Громыко. Андрей Андреевич сделал ставку на Горбачева. Закулисные переговоры взялся вести его сын Анатолий. Он по-товарищески обратился к Примакову, а тот передал конфиденциальную информацию Яковлеву.

Младший Громыко говорил Яковлеву, что отец с уважением относится к Горбачеву, а сам уже устал от МИД и мог бы поработать в Верховном Совете. Намек был понятен.

Но Горбачев колебался. Не спешил с ответом.

Почему он так долго не решался ответить Громыко? Опасался, не ловушка ли это, не провокация?.. Положение Михаила Сергеевича в тот момент было настолько шатким, что, казалось, оставшиеся в политбюро старики из чувства самосохранения вот-вот выставят его из партийного руководства. Пошли неясные слухи: Горбачева то ли переведут в Совет министров заниматься сельским хозяйством, что поставит крест на его политической карьере, то ли вовсе попросят Громыко отправить его куда-нибудь послом.

Важную роль в тех событиях сыграл главный партийный кадровик Егор Кузьмич Лигачев. В 1983 году его из Томска перевели в Москву и утвердили заведующим отделом организационно-партийной работы ЦК.

Лигачев вспоминал:

Секретарь ЦК КПСС Е.К. Лигачев. 3 апреля 1985

[ТАСС]

На посту генерального секретаря Черненко продержался год. В определенном смысле избрание Черненко было подарком судьбы для Горбачева. Если бы генеральным избрали, скажем, более крепкого Андрея Андреевича Громыко, он бы надолго занял это кресло. Михаил Сергеевич мог бы и не дождаться, пока оно освободится.

Черненко, надо отдать ему должное, не пытался отодвинуть Горбачева, как многие поступили бы на его месте. К Михаилу Сергеевичу у него могло быть завистливое и неприязненное отношение – молодой, здоровый, я скоро уйду, а он сядет на мое место. Но он поддерживал Горбачева. Михаил Сергеевич смог стать генеральным секретарем только потому, что Черненко в свое время настоял на том, чтобы он вел заседания Секретариата и политбюро.

Егор Лигачев:

Вадим Александрович Печенев, помощник генерального секретаря ЦК КПСС Черненко, рассказывал мне:

– А потом Черненко сделал еще один символический шаг. Пустовало кресло справа от него, которое традиционно занимал второй человек – Суслов, Андропов, сам Черненко… Константин Устинович говорит: «Михаил Сергеевич, чего ты там сидишь?» А Горбачев сидел рядом с Устиновым. И пересадил рядом с собой. Напротив премьер-министр.

Черненко лежал в специальном отсеке Центральной клинической больницы. Горбачев спрашивал руководителя кремлевской медицины академика Чазова о состоянии здоровья Черненко:

– Сколько он еще может протянуть – месяц, два, полгода? Ты же понимаешь, что я должен знать ситуацию, чтобы решать, как действовать дальше.

Чазов не мог дать точного ответа. Михаил Сергеевич нервничал: ему надо было заключать союз с кем-то из влиятельных членов политбюро. Но для этого следовало выбрать правильное время.

За несколько дней до смерти Черненко впал в сумеречное состояние. Стало ясно, что его дни сочтены. Чазов позвонил Михаилу Сергеевичу. Предупредил: трагическая развязка может наступить в любой момент.

Егор Лигачев:

К.У. Черненко и скульптор, народный художник СССР Л.Е. Кербель за беседой в салоне самолета. 1981–1983

[РГАКФД]

Председатель КГБ В.М. Чебриков. 1 января 1985

[ТАСС]

Для Горбачева и его окружения наступило время действовать.

Вот тогда тайная дипломатия директоров трех академических институтов дала свои плоды. Горбачев передал через Яковлева, а тот дальше по цепочке: Евгений Примаков – Анатолий Громыко, что высоко ценит Андрея Андреевича и готов сотрудничать.

«Вечером на даче в Заречье, накануне заседания политбюро, где должен был быть решен вопрос об избрании нового генерального секретаря ЦК партии, раздался телефонный звонок, – вспоминала Эмилия Громыко-Пирадова. – Михаил Сергеевич Горбачев просил папу о срочной встрече. Папа, мама и я сидели в столовой и пили чай. Папа тотчас прошел в прихожую, надел пальто и выехал в город. Вернулся он где-то около двенадцати часов ночи».

Анатолий Громыко утверждал, что в результате этих закулисных переговоров Горбачев и Громыко-старший достигли договоренности: Андрей Андреевич выдвигает Горбачева на пост генерального секретаря, а сам не только не уходит на пенсию, как другие члены брежневского руководства, а, напротив, получает пост председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть формально становится президентом страны. Должность безвластная, но она чудесно увенчала бы его блистательную карьеру.

Егор Лигачев:

А.А. Громыко во время голосования в местные Советы народных депутатов. 21 июня 1987

[ТАСС]

Егор Кузьмич описал, как именно все происходило в Кремле:

Через несколько месяцев решилась и судьба Громыко. Горбачев, с одной стороны, как и обещал, выражал Андрею Андреевичу благодарность за поддержку в критически важной ситуации, а с другой, сменил министра иностранных дел.

Анатолий Добрынин отмечал: «Горбачев недоволен консервативным и догматичным подходом Громыко к кардинальным вопросам внешней политики СССР, в частности на американском направлении. Чувствовалось, что про себя он уже решил вопрос о его замене… Горбачев избавлялся в преддверии серьезного диалога с США – от тяготившего его министра, которого он недолюбливал и который своим присутствием и авторитетом мешал проведению зарождавшегося курса “нового мышления” во внешней политике СССР».

Горбачев оставил Андрея Андреевича в политбюро и сделал председателем Президиума Верховного Совета СССР. Вопрос решился 29 июня 1985 года на заседании политбюро. Михаил Сергеевич сказал:

– В нынешних условиях целесообразно, чтобы генеральный секретарь ЦК КПСС сосредоточился на вопросах партийного руководства. В связи с этим вношу предложение рекомендовать для избрания председателем Президиума Верховного Совета товарища Громыко. Андрей Андреевич – один из старейших членов партии, имеет большой политический опыт, известен как в нашей стране, так и в мире. Все это отвечает нынешней ситуации, интересам наиболее рациональной расстановки сил.

Громыко еще три года провел на Олимпе, тогда как остальные члены прежней команды быстро отправились на пенсию. Уйдя на пенсию, Андрей Андреевич станет критиковать Михаила Сергеевича. Но, пока оставался при должности, он следовал линии очередного генсека. Иностранные гости отмечали, что при Горбачеве «Громыко, пока он еще участвовал в переговорах, никогда не вмешивался по собственной инициативе в разговор и открывал рот, только когда его спрашивали».

Постановление Верховного Совета СССР «Об избрании депутата А.А. Громыко председателем Президиума Верховного Совета». 2 июля 1985

[АВП РФ]

А.А. Громыко на даче. 1986

[РГАКФД]

Андрей Андреевич, скажем, прекрасно понимал, что антиалкогольная кампания поставила советских послов за границей в неудачное положение, но беспрекословно выполнил постановление политбюро. Первый заместитель министра Корниенко подготовил проект циркуляра, который запрещал подавать спиртные напитки на протокольных мероприятиях, и требовал следить за тем, не пьют ли посольские работники. Громыко подписал циркуляр.

Когда в советских посольствах перестали подавать спиртное, над нашими дипломатами откровенно смеялись, а репортеры подлавливали советских людей в магазинах, где они тайком покупали вино и виски. Угощать перестали и официальные делегации, которые приезжали в СССР, что тоже не повышало престиж государства.

Во время разговора с Громыко, который уже переходил в Верховный Совет, Горбачев спросил, кого он видит на посту министра иностранных дел, кого прочит себе в наследники. Громыко сразу же назвал своего первого заместителя Георгия Марковича Корниенко, считая его самым достойным, затем как бы нехотя добавил еще две кандидатуры – посла в Соединенных Штатах Анатолия Добрынина и посла во Франции Юлия Воронцова.

Горбачев выслушал его без интереса и спросил:

– Как вы смотрите на Шеварднадзе?

Даже выдержанный Громыко был поражен: республиканский партийный секретарь в роли министра иностранных дел?

Но тут же справился с собой:

– Нет, нет, я не против. Я же понимаю, это продуманное предложение.

Горбачев объяснил, что на посту министра иностранных дел нужна крупная политическая фигура, человек, способный к переменам. Громыко не посмел возразить генеральному секретарю.

Когда Горбачев позвонил в Тбилиси и предложил первому секретарю республиканского ЦК занять пост министра иностранных дел, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе искренне удивился:

– Все, что угодно, мог ожидать, только не это. Я должен подумать. И вы еще должны подумать. Я не профессионал… грузин… Могут возникнуть вопросы.

Следующим утром он прибыл в Москву. В разговоре с Горбачевым выложил все доводы «против». Дипломатия – это профессия, а у него нет опыта. И главное – этот пост все же должен занимать русский человек.

– Вопрос решен, – ответил Горбачев. – Он согласован с секретарями Центрального комитета. Твою кандидатуру поддерживает Громыко. Что касается национальности, то да, ты – грузин, но ведь советский же человек! Нет опыта? А может, это и хорошо, что нет? Нашей внешней политике нужны свежесть взгляда, смелость, динамизм, новаторские подходы…

После беседы Горбачев собрал политбюро.

– Нам не найти второго Громыко, – сказал он, – с его опытом, знанием проблем внешней политики. Но ведь и сам Андрей Андреевич когда-то начинал свой путь в дипломатии не с таким опытом и знаниями, какие имеет сейчас. Я беседовал с Андреем Андреевичем о том, кого выдвинуть на пост министра иностранных дел. Квалифицированных дипломатов у нас много. Опытный работник Корниенко. Как на партийной, так и на дипломатической работе был Червоненко. В поле зрения Добрынин. И все же мысли у нас пошли в другом направлении. На пост министра нужна крупная фигура, человек из нашего с вами состава, которого мы хорошо знаем и в котором уверены.

М.С. Горбачев, А.А. Громыко, Н.И. Рыжков на трибуне Мавзолея Ленина во время первомайской демонстрации. 1 мая 1986

[РГАСПИ]

Громыко, правда, попытался вставить слово:

– Воспитана целая когорта дипломатов.

Горбачев пропустил его слова мимо ушей.

– В результате мы остановились на том, чтобы рекомендовать Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе. Это сформировавшийся деятель, принципиальный, понимающий интересы партии. Эдуард Амвросиевич показал себя человеком закаленным, выдержанным, умеющим найти подходы к решению проблем. Необходимо иметь в виду и такой важный момент: страна у нас многонациональная, и необходимо, чтобы это находило отражение и в составе центральных органов партии. Убежден, товарищи, что это правильное решение.

Первый секретарь ЦК Компартии Грузии и будущий министр иностранных дел Э.А. Шеварднадзе. 25 февраля 1976

[ТАСС]

Потом выступил Громыко, как всегда лояльный к мнению начальства:

– Предлагаю поддержать. Товарищ Шеварднадзе – член руководящего центра. Это важно для министра иностранных дел.

1 июля 1985 года собрался пленум ЦК. Шеварднадзе перевели из кандидатов в полноправные члены политбюро. Кстати, на этом же пленуме в секретари ЦК произвели недавно переведенного из Свердловска Бориса Николаевича Ельцина.

2 июля депутаты Верховного Совета СССР избрали себе нового председателя. В этот день Громыко в последний раз побывал в своем кабинете в Министерстве иностранных дел. Ни с кем не попрощался, даже не собрал коллегию. Просто встал и ушел. Сотрудники МИД сгрудились у окон, чтобы увидеть его отъезд. Закончилась эпоха.

Когда Громыко освободил кабинет, Шеварднадзе впервые приехал на Смоленскую площадь. У подъезда высотного здания его ждал начальник секретариата министра. Он проводил нового министра на седьмой этаж, показал кабинет № 706. В этом кабинете сидели все его предшественники начиная с Вышинского.

Шеварднадзе попросил собрать заместителей министра, откровенно сказал им:

– Положение у меня – хуже не придумаешь. Удивить вас познаниями в области внешней политики не могу. Могу лишь обещать, что буду работать так, чтобы мне не было стыдно перед вами, а вам – за меня. Мне придется особенно трудно на фоне авторитета Андрея Андреевича. Что я по сравнению с ним, крейсером внешней политики? Всего лишь лодка. Но с мотором.

Шутка всем понравилась.

Многим казалось, что Андрея Андреевича сменит в министерском кресле посол в Соединенных Штатах Добрынин, которого в Москве очень ценили.

Когда Брежнев приезжал в Америку, то побывал и в советском посольстве в Вашингтоне. Дипломаты обратили внимание: министра Громыко Брежнев поцеловал один раз, посла Добрынина – два раза. Злые языки утверждали, что Анатолий Федорович именно по этой причине так долго пробыл послом в Вашингтоне. Если бы он вовремя вернулся в Москву, то имел шанс сменить Андрея Андреевича в главном кабинете на седьмом этаже высотного здания на Смоленской площади.

Добрынина вернули в Москву на следующий год. В марте 1986 года совершенно неожиданно избрали секретарем ЦК КПСС и поставили заведовать международным отделом. Формально Добрынина вознесли на политический Олимп, отныне он участвовал в принятии ключевых решений в Кремле. Фактически – отстранили от большой политики. Международный отдел ЦК ведал не внешней политикой и не дипломатией, а отношениями с коммунистическими партиями. Но мировое коммунистическое движение – совсем не то, чем Добрынин занимался всю жизнь.

Громыко уже из кремлевского кабинета продолжал следить за международными делами. Ему не нравилось то, что делалось без него.

Встретиться с Громыко желали многие видные политики. В том числе недавний президент Франции Валери Жискар д’Эстен.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко во время подписания ратификационной грамоты на заседании Президиума ВС СССР. 28 мая 1988

[ТАСС]

Андрей Андреевич вспоминал:

В сентябре 1986 года по приглашению правительства МНР он приезжал на охоту в леса на севере этой страны и на обратном пути из Улан-Батора в Париж на сутки как гость Президиума Верховного Совета СССР остановился в Москве.

У нас состоялась продолжительная и любопытная беседа. Из нее я понял, что напрасно кое-кто во Франции и за ее пределами пытается списать Жискар д’Эстена в архив как политическую фигуру. Бывший президент Франции, а ныне сенатор еще не вложил свою шпагу в ножны и готов пофехтовать ею на аренах политической борьбы в своей стране.

Однажды Громыко пригласил Шеварднадзе с женой к себе на дачу. Но живого разговора не получилось. Все чувствовали себя скованно.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко беседует с президентом Румынии Н. Чаушеску во время своего официального визита в Румынию. 1988

[РГАКФД]

Ревниво следивший за своим сменщиком Громыко жаловался сыну:

– Шеварднадзе устроил настоящую экзекуцию профессиональным кадрам, только потому, что многие дипломаты не пели ему «аллилуйя», сохраняли достоинство и не лакействовали. В министерстве царит атмосфера уныния и страха.

Олег Трояновский, которого Горбачев отправил послом в Китай, нанес Громыко визит вежливости. Сказал, что его задача – нормализовать советско-китайские отношения. Председатель Президиума Верховного Совета возразил: ничего из этого не выйдет.

– Почему? – удивился Трояновский.

Громыко объяснил:

– Они уже слишком связаны с американцами.

«Помню, – пишет Юлий Квицинский, – как рассказывал однажды Громыко о разнообразных проектах сотрудничества с западными немцами. Их было много, и один другого интереснее. От западных немцев с их предложениями и инициативами буквально отбоя не было».

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко и бывший президент Франции В. Жискар д’Эстен обмениваются рукопожатием. 23 сентября 1986

[РГАКФД]

– Чем вы это объясняете? – спросил Андрей Андреевич.

– Наша внешняя политика сейчас в ФРГ пользуется большим спросом и авторитетом, – ответил Квицинский. – Приходится удивляться, но витрины ювелирных магазинов на самых дорогих улицах Дюссельдорфа заполнены дамскими колье и сережками с красными рубиновыми звездами. Циферблаты часов модно украшать изображениями кремлевских башен. Горбачева готовы на руках носить. Ну, а кроме того, и это, видимо, главное, экономика ФРГ для своего роста остро нуждается в расширении внешних рынков и новых источниках сырья. А оно становится все более дефицитным. Все внешние рынки давно поделены, кроме нашего. Китайцы – не в счет. Свои возможности на этом направлении ФРГ в значительной степени исчерпала, когда мы пребывали в ссоре с Пекином, а они вовсю лезли в Поднебесную. Вот они сейчас и ухаживают за нами.

– Для чего, однако, ухаживают? – вырвалось у Андрея Андреевича. – Ведь они наши классовые противники. Не могут они так вести себя просто потому, что желают нам добра. Впрочем, – тут же потускнел он, – надо, разумеется, использовать все возможности для расширения равноправного и конструктивного сотрудничества с ними. Работайте и дальше в этом направлении. Желаю успехов.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко и председатель Социалистического интернационала, бывший канцлер ФРГ В. Брандт перед началом беседы в Кремле. 6 апреля 1988

[ТАСС]

Роланд Тимербаев вспоминал:

В самом начале 1988 года я получил назначение на пост постоянного представителя при международных организациях в Вене. В обязанности председателя Президиума Верховного Совета СССР входило подписание верительных грамот или полномочий, выдаваемых послам. А.А. Громыко принял меня в своем кабинете в Кремле вполне неформально в теплой и, как мне показалось, чуть ли не домашней кофте, и мы проговорили часа полтора, вспоминая былое, вместо положенных двадцати минут, установленных его старшим помощником Василием Макаровым, которого за его крутой нрав и грубые выходки за глаза называли Василием Темным.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко и генеральный секретарь ООН Х. Перес де Куэльяр во время его визита в Москву. 1987

[АВП РФ]

Громыко приезжал в Кремль точно к девяти часам, уточнял с помощниками распорядок дня. Выступление на ХХVII съезде партии переделывал девятнадцать раз.

В новой роли Громыко начал ездить по стране. Все, что он видел, производило на него тягостное впечатление. Андрей Андреевич плохо представлял себе жизнь в родной стране, был оторван, как и все члены политбюро, от реальности, не подозревал, что в магазинах пусто, что людей охватила тоска и они отчаянно жаждут перемен. По привычке высказывался на каждом заседании политбюро.

Однажды удивленно сказал:

– Я вот тут гулял по улице Горького и газированной воды не нашел.

Горбачев смотрел на него снисходительно. Новые члены политбюро – иронически или раздраженно.

Громыко решительно выступил против любых попыток реабилитировать жертвы сталинских репрессий. Он специально взял слово на политбюро, чтобы высказаться на сей счет:

Председатель Президиума Верховного Совета СССР А.А. Громыко и сопровождающие его лица в одном из залов продовольственного магазина города Калинина. 1988

[РГАКФД]

– Нельзя проходить мимо того, что у нас не перевелись люди, которые хотят, чтобы мы вернулись к переоценке прошлого, снова поставили под вопрос Сталина, индустриализацию, коллективизацию. Это просто недопустимо. Мы не можем быть добренькими. Тут сомневаться нечего…

Президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук Александр Александрович Никонов обратился в политбюро с просьбой реабилитировать Николая Дмитриевича Кондратьева, Александра Васильевича Чаянова и других выдающихся экономистов, уничтоженных Сталиным. Громыко возмутился:

– Разве это можно делать? Это были махровые защитники кулачества. Мне самому, когда я преподавал политэкономию, приходилось разоблачать этих горе-теоретиков, выступавших главным образом под флагом защиты кулачества и свободного хуторского хозяйства. А теперь нам предлагают, видите ли, реабилитировать этих буржуазных лжеученых.

Но процесс реабилитации тогда шел полным ходом. Скажем, 26 июля 1988 года сам Громыко, подписав постановление Президиума Верховного Совета, восстановил историческую справедливость: вернул бывшему командующему военно-морским флотом Николаю Герасимовичу Кузнецову звание адмирала флота Советского Союза.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко вручает орден Ленина и золотую медаль «Серп и Молот» с присвоением звания Героя Социалистического Труда старшему машинисту энергоблока Ташкентской ГРЭС Министерства энергетики и электрификации Узбекской ССР Ю. Муслимову. 20 сентября 1985

[РГАКФД]

Помощник Горбачева по международным делам Анатолий Черняев описал в дневнике историю, которая произошла во время визита в Москву президента ФРГ Рихарда фон Вайцзеккера.

Отец президента, Эрнст фон Вайцзеккер, был в гитлеровской Германии статс-секретарем Имперского министерства иностранных дел. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отметил его заслуги высоким званием бригаденфюрера СС. После разгрома нацистской Германии фон Вайцзеккера посадили на скамью подсудимых, признали виновным в военных преступлениях и отправили в тюрьму.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко и прядильщица Калининского хлопчатобумажного комбината имени 60-летия СССР, депутат ВС СССР В.А. Колосова (слева) во время беседы. 9 марта 1987

[ТАСС]

Его сын вступил в гитлерюгенд, был призван в вермахт, воевал на восточном фронте. Но после войны многое осознал и передумал. Став президентом ФРГ, Рихард Вайцзеккер назвал день капитуляции Германии днем ее освобождения. Это прозвучало из уст бывшего офицера вермахта и сына нацистского чиновника, который в 1942 году подписал документы, отправившие тысячи людей в лагеря уничтожения…

Черняев:

Громыко давал Вайцзеккеру обед. Обмен речами. У Вайцзеккера в два раза длиннее (немец!). Громыко велел Квицинскому [посол в ФРГ. – Авт.] сократить до «равных»… конечно, за счет мест, которые, по словам Громыко, «советским людям не понравятся» (о Канте в Кенигсберге, о едином немецком сознании, о том, что свобода – это свобода ездить друг к другу, намек на «стену» и т. д., т. е. самое дорогое для Вайцзеккера, который постарался – аристократ и элитный интеллигент – быть предельно лояльным и деликатным). Так и напечатали.

Немцы по всем возможным каналам стали выражать удивление (у вас же «гласность», Тэтчер и Ширака печатали целиком) и огорчение, обиду. Мне звонки от наших: Арбатова, Фалина, Шахназарова. Что, мол, такое? Зачем мы себя в дураки опять записываем. Гласность так гласность. Звоню Квицинскому: ерничаю, мол, вы, наверно, там в ФРГ не привыкли к гласности на родине, зачем вы так?

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко произносит речь во время вручения ему медали ООН в ознаменование Международного года мира, обращаясь к генеральному секретарю ООН П. де Куэльяру. 29 июня 1987

[РГАКФД]

Он: Громыко заставил в приказном порядке.

Приезжает на работу М.С. Звоню ему: так и так, считаю, что глупость делаем…

М.С. разговаривал зло: ну, и пусть так. С немцами так и надо. Они любят порядок – орднунг (причем тут?)… Почувствовал, что он чем-то заведен, а может, собой недоволен… Это было накануне его собственной встречи с Вайцзеккером.

Потом узнаю от Яковлева следующее: после обеда, где речи были произнесены, Громыко решил посоветоваться со своими коллегами – с Рыжковым, Шеварднадзе, Яковлевым – надо ли цензурировать Вайцзеккера. Все решительно выступили против, особенно резко Рыжков. Громыко обиделся, повернулся и пошел. И я «вычислил»: он пошел звонить Горбачеву. Тот речи не читал и согласился с Громыко. Поэтому так зло и реагировал, когда я встрял и начал ему напоминать о гласности.

Андрей Андреевич ревниво относился к чужим успехам на дипломатическом поприще. Труды по истории дипломатии не выходили без санкции министра. Уже при Горбачеве зашла речь о том, как отметить семидесятилетие советской дипломатической службы.

Анатолий Черняев:

Обсуждалась записка Шеварднадзе о 70-летии дипломатической службы. Предлагаются там всякие юбилейные вещи, в том числе отметить мемориальными досками на соответствующих домах Чичерина, Литвинова и Коллонтай.

Взял слово Громыко. Он был очень раздражен…

«Чичерин? А что он такое особенное сделал… Ну, с Лениным работал. Но, впрочем, с Чичериным еще можно согласиться. Но вот – Литвинов!! Как вообще можно предлагать. Его ЦК освободил от наркоминдела. Все вы знаете об этом? И за что? За несогласие с линией партии! Он был против того, чтобы переориентироваться с Англии и Франции на Германию. И его сняли… Послали послом в Вашингтон, но он и там гнул свою линию. Можете его шифровки почитать. И его убрали и оттуда. Заменили другим товарищем» (т. е. Громыкой).

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко вручает орден Трудового Красного Знамени послу Народной Республики Болгарии в СССР Д. Жулеву. 31 октября 1986

[РГАКФД]

Смотрю на членов Политбюро, на их лицах едва скрываемая ирония. Все понимают смысл: мол, Литвинова какого-то и еще Коллонтай отметить, а его, Громыко, даже не упомянули.

А тот продолжал: Коллонтай? Кто такая Коллонтай? Да, знал ее Ленин. Но ведь она всегда была против него. Вспомните Брест, вспомните рабочую оппозицию… Конечно, статьи о ней недавно появились «со стороны определенных авторов»…

Как поведет себя М.С.?

Он поддел Громыко еще в ходе его разглагольствований насчет того, что Литвинова ЦК снял с должности наркома («Но ведь, Андрей Андреевич, – с улыбкой, – Чичерин-то, кажется, тоже не совсем по своей воле ушел со своего поста!»)… Далее М.С. произнес так: Чичерин – да. Никто не возражает, даже, кажется, Андрей Андреевич. И Литвинова оставим. Вы говорите, не согласен был. Но антигитлеровская коалиция-то состоялась. Значит, не совсем неправильно он предусмотрел ход событий.

Что касается Коллонтай… Против Ленина выступала, так сам Владимир Ильич говорил: кто не без ошибок! И очень ее уважал. Что же насчет того, как вы, Андрей Андреевич, говорите, она – дочь царского генерала, а Литвинов – сын крупного лавочника, то это, пожалуй, к делу не относится. Вот так он его смазал при всеобщем одобрении.

В 1986 году Андрей Андреевич пережил остановку сердца. Но его спасли – рядом оказался хороший врач.

Заведующий кафедрой госпитальной терапии Российского национального исследовательского медицинского университета им. Н.И. Пирогова, академик РАН Александр Григорьевич Чучалин вспоминал в интервью ТАСС:

Громыко собирался в поездку. В ту ночь Громыко тяжело заболел гриппом: высокая температура, у него даже было состояние бреда. И где-то в 3–4 часа ночи меня разбудили. Москва была пустынной, и я домчался до дачи, где жил Громыко.

Там застал такую картину: Громыко бледный, серый в туалетной комнате заканчивает бриться. Я стоял у него за спиной и переступал с ноги на ногу, не знал, как подступиться и о чем говорить. Громыко меня не замечал, не видел, не ощущал. Никаких признаков не подавал, что я ему в какой-то степени интересен.

Я поплелся за ним в спальную и сказал:

– Андрей Андреевич, вы себя неважно чувствуете, я должен вас осмотреть.

– Вы знаете, у меня времени нет.

Нужно было просто знать Андрея Андреевича, у него все было четко расписано. Но я настоял, взял его руку, пощупал пульс. Он зашкаливал, все тело горячее. Были плохие признаки интоксикации: когда сам горячий-горячий, а какие-то места уже холодные.

– Знаете, вы подцепили тяжелый грипп, и я настойчиво вам советую остаться дома.

– Я разговор прекращаю и дальше развивать не буду. Я вас приглашаю в зал столовой, и давайте вместе позавтракаем.

Встреча А.А. Громыко с членом Политбюро ЦК Венгерской социалистической рабочей партии, председателем Президиума ВНР К. Неметом. 3 ноября 1987

[РГАКФД]

Я поплелся за ним в зал. Его жизнь была определена: он в одно и то же время просыпался, одно и то же ел – то есть был предельно организованным человеком. И вот он сидит, ест овсяную кашу и на моих глазах превращается в восковую фигуру: нет мимики, бледность, и начал со стула сползать.

Я подбежал, подхватил, чтобы он не упал на пол, и понял, что у него произошла остановка сердца. Начал делать легочно-сердечную реанимацию: массировать сердце, делать искусственное дыхание. А у самого мысли пульсируют, будто это у меня сейчас мозги выскочат. Вдруг, к моему удивлению, он поднял веки, взглянул на меня.

– Ну, вы теперь поняли, что никуда ехать нельзя?

– Я понял…

В тот момент я спас ему жизнь. Мы приехали в больницу на Мичуринском проспекте, где продолжили лечение. Громыко никогда ранее не обследовался, и во время диагностики у него была выявлена аневризма брюшного отдела аорты, которая позже сыграла роковую роль, став непосредственной причиной его ухода из жизни.

Борис Дмитриевич Пядышев рассказывал, как в сентябре 1987 года министр Шеварднадзе предложил ему стать главным редактором журнала «Международная жизнь» вместо Громыко:

Шеварднадзе сказал, что Андрею Андреевичу трудно совмещать две должности – председателя Президиума Верховного Совета СССР и главного редактора. Главное же – надо вдохнуть в журнал новую жизнь, чтобы он больше отвечал задачам современной политики.

Шеварднадзе сказал, что говорил на эту тему с товарищем Горбачевым и Михаил Сергеевич одобрил. Министр добавил, что с Андреем Андреевичем уже разговаривал о его уходе из журнала Александр Николаевич Яковлев и Громыко, в принципе, дал согласие. Процесс хотя и пошел, но оказался не таким скорым. Громыко ценил журнал, все-таки большая часть жизни была связана с ним. Он не хотел уходить.

После месячной паузы Шеварднадзе сказал мне:

– Александр Николаевич еще раз разговаривал с Громыко, тот еще раз дал согласие. И опять не дает письменного заявления.

После третьей беседы старика все-таки «дожали». Не стали ждать письменной, ограничились устной просьбой об освобождении от должности главного редактора.

Осенью 1988 года Горбачев принял решение попрощаться с Громыко. После отпуска Андрей Андреевич собирался лететь в Пхеньян с визитом. Но в один из сентябрьских дней к нему в Верховный Совет СССР заехал Горбачев. Они поговорили, визит был отменен, и Громыко подал в отставку.

30 сентября на пленуме ЦК Горбачев произвел большие изменения в высшем руководстве. Отправил на пенсию старую гвардию, в том числе Громыко и Добрынина.

Положение пенсионера союзного значения целиком и полностью зависело от расположения начальства: какую дачу дадут, разрешат ли вызывать машину из правительственного гаража… Разве можно остаться без медицины из 4-го Главного управления, без продуктов из столовой лечебного питания, без машины с водителем? Лишение должности, то есть возвращение с высот на бренную землю, в советские времена оборачивалось жизненной катастрофой.

Член Политбюро ЦК Трудовой партии Кореи, вице-президент КНДР Пак Сен Чер, председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко, первый заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР П.Н. Демичев перед началом беседы в Кремле. 6 ноября 1987

[РГАКФД]

Генеральный секретарь ЦК Михаил Сергеевич Горбачев и глава союзного правительства Николай Иванович Рыжков подписали 20 октября 1988 года документ под названием: «О материально-бытовом обеспечении т. Громыко А.А.»:

В соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 октября 1988 г. № 1194-232 установить т. Громыко пенсию союзного значения пожизненно в размере 800 рублей.

Сохранить за т. Громыко А.А. порядок пользования дачей и охраной, транспортом, курортными дачами, столом заказов, бытовыми учреждениями (пошивочная и др. мастерские) 9-го управления КГБ СССР, а также медицинское обслуживание в спецполиклинике и спецбольнице 4-го главного управления при Минздраве, предоставлявшиеся ему до ухода на пенсию.

Словом, Громыко сохранили все привилегии, положенные советскому истеблишменту. Он мог ни о чем не беспокоиться.

Когда Андрея Андреевича отправляли на пенсию, он попросил: оставьте мне дачу, машину и одного помощника – писать воспоминания. О мемуарах Громыко задумался еще до пенсии. И очень расположился к этому жанру.

Известный экономист Станислав Михайлович Меньшиков, сын министра внешней торговли сталинской эпохи, вспоминал:

Долг был перед моим отцом, который после ухода на пенсию работал над своими мемуарами и не успел их закончить. По оставленным им рукописям и черновикам я подготовил к печати первый том этих воспоминаний о годах его работы послом в США.

На заключительной стадии верстка мемуаров попала в Главлит и там застряла. Мне пришлось зайти в Кремль к Володе Пархитько, помощнику А.А. Громыко, который тогда был председателем Президиума Верховного Совета СССР.

Пархитько позвонил начальнику Главлита и от имени своего шефа поинтересовался судьбой мемуаров посла Меньшикова. Этого звонка было достаточно, чтобы Главлит тут же дал добро на выпуск книги.

Выйдя на пенсию, Андрей Андреевич в спальне прикрепил к стене распорядок дня и неукоснительно им руководствовался. Читал, много гулял. И ежедневно работал над мемуарами.

Эмилия Громыко-Пирадова:

Когда папа ушел в отставку, его распорядок дня несколько изменился. Утром он завтракал в 8.30–9.00 часов. Потом читал газеты, журналы, гулял с мамой, проходя минимум по пять, а то и восемь километров за один раз. Потом обед, опять чтение или работа над рукописью, интервью, статьей. Когда работы было много, он садился за журнальный стол с самого утра и работал до вечера.

Папа с годами становился мягче, внимательнее как к детям, так и внукам. В годы моей юности он был намного суровей и суше.

Игорь Сергеевич Иванов рассказывал мне:

– Андрей Андреевич, наверное, первым из членов политбюро решил написать мемуары. Меня включили в группу по работе над этими мемуарами. Работа была очень увлекательная. Очень полезная и с точки зрения знакомства с Андреем Андреевичем Громыко не как с министром, а как с человеком, потому что мы постоянно с ним встречались, и он нам надиктовывал свои воспоминания. У него была фантастическая память, и мы только успевали писать. Затем все эти факты, которые он прекрасно помнил, тем не менее, надо было сопоставить с архивами, с документами. Но это не значит, что кто-то за него писал. Мемуары на девяносто процентов как минимум – его личные воспоминания, его личное творчество.

Председатель Президиума ВС СССР А.А. Громыко в рабочем кабинете. 22 января 1987

[АВП РФ]

В апреле 1989 года журналисты из западногерманского журнала «Шпигель» брали интервью у Андрея Андреевича. Спросили: какую позицию займет советское руководство в случае объединения Германии?

– Поезд единого германского государства ушел, – твердо ответил бывший министр иностранных дел. – Я готов повторить это тысячу раз.

«3-й Европейский отдел МИД, который ведал германскими делами, был в непосредственном подчинении Громыко, который эти проблемы своим замам не доверял, – вспоминал посол в ФРГ Владислав Петрович Терехов. – Он хотел держать в замороженном состоянии германский вопрос».

А.А. Громыко. 23 октября 1988

[ТАСС]

Андрей Андреевич ошибся. Германия станет единой через полтора года.

Вскоре вышел его двухтомник под названием «Памятное». Читатели были несколько разочарованы.

Громыко, будучи министром, председательствовал в комиссии по изданию дипломатических документов. Как вспоминают его сотрудники, если кто-то «усматривал в публикации того или иного документа некую угрозу возможного использования этого документа в неблаговидных целях нашими противниками», Громыко такого сотрудника поддерживал, и документ не публиковался.

Андрей Андреевич не подпускал к архиву даже бывших послов, которые хотели посмотреть свои собственные телеграммы.

А.А. Громыко. 23 октября 1988

[ТАСС]

Академику Ивану Михайловичу Майскому, многие годы бывшему послом в Лондоне, в министерстве отказали в доступе к документам, под которыми стояла его собственная подпись. Он обратился к Громыко: «Почему МИД проявляет такую странную дискриминацию в отношении меня? Я не думаю, чтобы у лиц, решивших отказать мне в моей просьбе, было сознательное намерение помешать мне написать мемуары. Но, откровенно говоря, поведение МИД в данном вопросе создает впечатление, что у него имеется именно такое намерение».

Громыко явно не испытывал ни малейшей симпатии к бывшему коллеге, вошедшему в историю дипломатии. Майский жаловался классику отечественной литературы, главе Союза писателей СССР Константину Александровичу Федину: «Вот уже почти год я веду по этому поводу переписку с Громыко, но воз и ныне там. Вот с какими странными трудностями приходится встречаться мемуаристу-дипломату».

А.А. Громыко. Памятное. В двух томах

Академик Сергей Леонидович Тихвинский, который в Министерстве иностранных дел руководил историко-архивным управлением, вспоминал: Громыко не дал такого разрешения даже Александру Семеновичу Панюшкину, бывшему послу в Китае и бывшему начальнику 1-го Главного управления (внешняя разведка) КГБ, который до ухода на пенсию возглавлял отдел ЦК по работе с загранкадрами. Возмущенный Панюшкин обратился к Суслову, тот позвонил Громыко, и тогда было сделано исключение. Но в двухтомнике Громыко – ни новых документов, ни каких-либо открытий.

Эгон Бар огорченно писал: «Своими мемуарами он оскорбил себя – ведь они никак не могли быть у него такими бледными и скудными. Он утаил от грядущих поколений целое сокровище, унеся с собой в могилу опыт, знания и взаимосвязи исторических событий и характеристики личностей, которыми мог поделиться он один. Жаль, что этот выдающийся человек так и не смог сбросить чешую и, будучи слугой своего государства, счел не заслуживающим упоминания и излишним все, что выходило за рамки того трезвого и предельно скупого изложения, которое представлялось ему необходимым».

А.А. Громыко с внучкой («Поцелуй для дедушки»). 1988

[АВП РФ]

А.А. Громыко с внучкой. 1988

[АВП РФ]

Однажды Громыко сказал дочери:

– Я знаю несколько таких вещей, что, если бы мир узнал о них, он просто бы ахнул.

– Папа, ты можешь об этом написать? – спросила Эмилия Андреевна.

– Нет.

– Почему?

– Я остался единственным свидетелем из тех, кто это знает. Остальные тоже умерли. Никто не может подтвердить это сейчас. Нет, я не могу этого сделать. Вообще я много что знаю. Но это уйдет со мной в могилу…

И только однажды вечером, закончив работу над статьей о Сталине, бывший министр вдруг произнес:

– Какие вы счастливые, что не жили в то время, в которое жил я.

* * *

Он ушел из жизни 2 июля 1989 года в больнице. Не дожил двух недель до восьмидесятилетия. На следующий день семью навестил Горбачев, выразил соболезнование, предложил выбрать место для могилы. 5 июля с государственными почестями Андрея Андреевича похоронили на Новодевичьем кладбище.

Лидия Дмитриевна пережила его на пятнадцать лет, она умерла 9 марта 2004 года на 93-м году жизни. Похоронили ее рядом с мужем, маленькое извещение появилось в «Известиях».

Неулыбчивое лицо Андрея Андреевича Громыко в течение нескольких десятилетий олицетворяло внешнюю политику Советского Союза. Его устами Москва почти всегда говорила «нет». Для Громыко главное состояло в том, чтобы на всем земном шаре ни одна проблема не решалась без участия Советского Союза.

Главный редактор очень популярного в перестроечные годы «Огонька» Виталий Алексеевич Коротич летом 1989 года взял у Андрея Андреевича большое интервью, которое оказалось последним и которое опубликовали уже после его смерти.

Письмо бывшего госсекретаря США С. Вэнса министру иностранных дел России И.С. Иванову в связи с 90-летием со дня рождения А.А. Громыко. 20 апреля 1999

[АВП РФ]

Письмо бывшего госсекретаря США Г. Киссинджера министру иностранных дел России И.С. Иванову в связи с 90-летием со дня рождения А.А. Громыко. 20 апреля 1999

[АВП РФ]

Сборник материалов научно-практической конференции, посвященной 90-летию со дня рождения А.А. Громыко. 1999

[АВП РФ]

Коротич потом рассказывал, что нашел Громыко «живым, веселым, улыбающимся человеком, а не железным, деревянным».

Громыко говорил о сокращении вооружений, о необходимости избавиться от ядерного оружия, привычно ссылался на выступления генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева и отмечал, что ему очень нравятся его «сильные слова»:

– Программу действий, которую Советский Союз предлагает человечеству, чтобы прийти к безъядерному миру, блестяще изложил М.С. Горбачев. В частности, на Генеральной Ассамблее ООН он говорил от имени всего советского народа.

Говорят, Громыко, оказавшись на пенсии, жалел, что выдвинул Михаила Сергеевича Горбачева на пост генсека. Но способен ли был Андрей Андреевич поступить иначе? Он обладал природным чутьем. Безошибочно ставил на фаворита и служил верным, надежным исполнителем воли того, кто стоял во главе государства, – Сталина, Хрущева, Брежнева… Всегда вел себя осторожно, избегал неразумных, неверных и опасных шагов.

Когда отмечался юбилей Андрея Андреевича Громыко, меня в Минске пригласили на телевидение. Ведущий спросил: что можно назвать его главной заслугой?

Для меня ответ очевиден. Он создал высокопрофессиональный дипломатический корпус, способный справиться с любой задачей.