Уважаемые читатели, абсолютно большая часть ФИО персонажей книги, деталей их биографий, названий и ТТХ кораблей - реальны и взяты из документов той эпохи.

Уже после войны мало кто из англичан мог ответить на вопрос, чем она была вызвана? Россия, в отличие от тогдашних союзников — французов, никогда не угрожала берегам Туманного Альбиона, не претендовала на колонии Британской империи, над которой не заходило солнце. Ее очередной конфликт с Османами никак не мешал мировой торговле, не грозил переделом мира.

И, тем не менее, правительство королевы Виктории с упорством, достойным лучшего применения, готово было раз за разом отправлять в бой все новые и новые эскадры и армии. Взамен потерянных кораблей строились новые, на смену погибших и умерших от болезней солдат вставали другие, навербованные по всему миру рекруты. А вместо потерянных на полях сражений полков вставали дивизии и корпуса новых союзников, чья кровь щедро оплачивалась полновесными британскими золотыми соверенами. Но главной опорой военного могущества островной империи, конечно же, был и оставался флот, которым заслуженно гордилось уже не одно поколение англичан.

К предстоящей кампании на Балтике были предназначены поистине огромные силы. И дело даже не в количестве вымпелов, ибо под флагом Объединенного королевства собиралось и больше кораблей. Главное состояло в том, что в состав Балтийской эскадры были включены самые современные и сильные корабли, которые только могла произвести мощная британская промышленность.

Достаточно сказать, что абсолютно все входящие в нее суда были паровыми. Полтора десятка винтовых линкоров, двадцать фрегатов и корветов, да еще предназначенные для действий на мелководьях шлюпы и канонерские лодки. Все они были вооружены мощными орудиями, включая тяжелые мортиры, новейшие «ланкастеры» и «армстронги», способными сокрушить твердыни русских фортов, оставаясь на недосягаемом для устаревших пушек противника расстоянии.

Но и это еще не все. Главной ударной силой новой Непобедимой Армады должны стать десять броненосных батарей типа «Девастасьён» или, как их предпочитали называть в Британии, «Этна». Все дело было в том, что когда в конце 1840-х годов англичане впервые пытались построить броненосец, они использовали слишком тонкую броню, которая пробивалась ядрами обычных пушек. После чего опыты с укреплением бортов стальными листами были заброшены, и первым корабль нового типа построили извечные соперники — французы.

К счастью, промышленность союзника не могла обеспечить строительство десяти батарей, и Наполеон III приказал передать чертежи англичанам. Правда, первый лорд адмиралтейства все еще не доверял новинке и пожелал устроить предварительные испытания брони, но побывавшие в боях на Балтике моряки не постеснялись указать начальству, что русские уже сделали все за них, построив канонерские лодки «Константиновского типа» с бронированным бруствером, и с успехом применили их против британского флота.

В общем, пять броненосных батарей были заказаны еще в сентябре и теперь готовились к торжественному спуску на воду. На церемонии ожидалось присутствие королевской четы и дипломатического корпуса, чтобы продемонстрировать всему миру мощь и техническое превосходство Роял Нэви! Но как это часто бывало в той проклятой войне…

Было около двух часов пополуночи, когда охранявшие Расселовскую верфь в Миллволле часовые почувствовали запах дыма. Не успели они поднять тревогу, как взвившиеся над одной из застывших на плазе громадин языки пламени прорезали темноту, разом осветив окружающую территорию и бестолково суетящихся вокруг людей.

Увы, будущий первенец броненосного флота Британии сгорел дотла[1].  Все, что удалось сбежавшимся к месту пожара рабочим и мастерам, это отстоять собратьев несостоявшейся красы и гордости Королевского флота!

— Мы еще не закончили подготовку к походу, а уже потеряли броненосец! — простонал сэр Чарльз, — Боже, что я скажу её величеству? Проклятый Черный принц!

— Вы думаете, произошедшее несчастье — результат диверсии? — осторожно поинтересовался первый морской лорд контр-адмирал Беркли.

— А вы думаете, что в таком деле могло обойтись без него⁈

— Ну не знаю. Иногда пожары случаются и без злого умысла. Так сказать, по воле Божьей…

— Надо проверить всех рабочих верфей.

— Это точно не моя задача. Пусть Скотленд-Ярд разбирается, или кому этим положено заниматься. Зато я доподлинно знаю, что поденная плата корабельных плотников на верфях не поднималась уже несколько лет, между тем цены на продукты за прошлый год взлетели к небесам. Вот трудяги и тащат все, что плохо лежит. Могли и недосмотреть…

— Скажите еще, что наша база на Гельголанде тоже сгорела сама собой!

— Это проблемы армейцев, — отмахнулся моряк.

— Напрасно вы так думаете, сэр! — ядовито парировал Вуд. — Доподлинно известно, что к делу причастны люди этого негодяя Бромми. Те самые, которых ваши подопечные должны были уничтожить, но добились только интернирования.

— Но они скрылись в нейтральном порту!

— Следующий раз, вы отправитесь со мной к королеве и будете рассказывать все эти занимательные истории ей. Уверен, ее величество оценит их по достоинству и найдет способ достойно вознаградить ваше превосходительство!

— Стоит ли ссориться сейчас, когда подготовка эскадры практически завершена? — примирительным тоном заметил Беркли. — Да, мы потеряли одну броненосную батарею, но у нас все равно есть еще четыре. Плюс пять французских. Русским нечего противопоставить такой мощи!

— Знать бы только, как убедить лягушатников отправить все броненосцы на Балтику… — задумчиво пробормотал Вудс.

Надо сказать, что повод для опасений у него был. Французы всегда были себе на уме, а в последнее время и вовсе можно было подумать, что император Наполеон совершенно охладел к своим союзникам. Посему будет большой удачей, если он просто пошлет свои корабли на Балтику, не говоря уж о том, чтобы действовать с англичанами заодно. Шансы же, что к британцам присоединятся броненосные плавучие батареи типа «Девастасьон», и вовсе были не велики.

— Если джентльмены из Форин-офиса не оторвут свои задницы от мягких кресел, так оно и будет, — мрачно хмыкнул недолюбливавший дипломатов адмирал.

— Кстати, — поспешил уйти от скользкой темы Вуд. — Что вы думаете о слухах, будто русские тоже строят броненосцы?

— Вздор! — отмахнулся Беркли. — Их промышленность слишком слаба для этого. Максимум, что они могут, это канонерки «Константиновского типа». Которые на самом деле всего лишь плавучие станки для пушек.

— Тем не менее, они нас здорово потрепали летом прошлого года!

— Их бронирование неплохо себя показало, — был вынужден согласиться адмирал. — Но оно не монолитное, как на наших новых кораблях, а собрано из нескольких слоев прокованного железа. Наши новейшие орудия без труда смогут пробить эту защиту, лишив Черного принца его козыря.

— А мины?

— А что мины? Они находятся в воде, не могут двигаться и потому опасны лишь, когда их местоположение неизвестно. К тому же мы научились их тралить.

— Шестовые мины тоже не могут двигаться? — голос Первого лорда адмиралтейства просто сочился сарказмом.

— Все удачные атаки на наши суда, включая недавнюю трагедию в Новом Орлеане, — твердо ответил Беркли, — произошли в условиях плохой видимости и непростительной потери бдительности экипажей. Тем не менее, я уверен, что принятые меры позволят минимизировать риски. Теперь у нас достаточно мелкосидящих канонерок и шлюпов, чтобы обеспечить надежную охрану главным силам. А характерные для Балтики светлые ночи помешают противнику подобраться к ним незамеченными.

— Раньше им это не мешало, — пробурчал Вуд.

Как бы то ни было, потеря «Этны» стала хоть и неприятным происшествием, но отнюдь не катастрофой. Были лишь приняты чрезвычайные меры по охране уцелевших броненосцев: «Тандерер», «Метеор», «Глеттон» и «Траст», из-за чего немного задержался их спуск. В остальном подготовка продолжала идти прежним ходом, чтобы успеть к началу навигации в Финском заливе и не допустить еще одного прорыва русских рейдеров на коммуникации союзников в Атлантике.

Некоторое затруднение вызвала необходимость назначения нового командующего. То, что морская кампания 1854 года провалилась, всем было ясно, как и то, что главную ответственность за это должны нести Дандас, Лайонс и Нэйпир. Стоит ли удивляться, что именно на них накинулась пресса, обвиняя во всех смертных грехах, от трусости до неумения воевать.

Но если первые два находись в плену и не могли отвечать на упреки общественности, то сэр Чарльз яростно отбивал нападки и настойчиво требовал справедливости, отстаивая свое честное имя. Это, разумеется, вызывало недовольство в Адмиралтействе и при дворе, но заткнуть упрямого старика никак не получалось.

Затянувшийся скандал со всей очевидностью демонстрировал возможные риски, а потому желающих получить новое назначение оказалось не так уж много. В конце концов, ответственный пост доверили второму лорду адмиралтейства и однофамильцу бывшего командующего Черноморской эскадрой — Ричарду Сондерсу Дандасу.

Стоило темным водам Балтики лишиться ледяного покрова, как в воздухе снова отчетливо запахло порохом. Великая Британия не привыкла терпеть поражения на море и отправила к нашим берегам новую эскадру. Судя по данным разведки, главные силы адмирала Дандаса составляли четырнадцать винтовых линейных кораблей: 130-пушечный «Дюк Веллингтон», 100-пушечный «Роял Джордж». Затем пятерка 90-пушечных: «Эксмунт», «Джеймс Уат», «Орион», «Цезарь» и новейший «Виктор Эммануил», названный так очевидно в честь вступления Сардинии в войну, два 80-пушечника «Маджестик» и «Колосус», пять 60-пушечных блокшипов «Гастингс», «Пембрук», «Корнуол», «Хаук» и «Рассел»[2].

К вспомогательным силам можно отнести два десятка разнообразных паровых фрегатов, корветов и шлюпов от 50-пушечного «Империуса» до оснащенного всего тремя орудиями «Лайтинга». А также двадцать восемь только что построенных канонерских лодок и восемь «мортирных» или, как их еще называли, «бомбардирских» судов. По сути тех же канонерок, но вооруженных вместо пары-тройки обычных пушек крупнокалиберной мортирой и предназначенных для обстрела берега.

Кроме того, можно было ожидать присоединения к ним спешно достраиваемой четверки броненосных батарей типа «Этна», а также неизвестного количества французских кораблей. В то, что Морни сможет убедить императора Наполеона не участвовать в новом нападении на Балтику, я, откровенно говоря, не верил.

Наши силы, как водится, были гораздо скромнее. Хотя и несколько выросли со времен прошлой кампании. Во-первых, вступил в строй первый российский винтовой корабль специальной постройки 84-пушечный «Орел». Ну как вступил, кое-какие работы на нем все еще продолжались, но в целом линкор был готов. Машины испытаны, артиллерия установлена, команда, пусть и не освоившаяся еще в полной, мере набрана, что называется, из лучших.

К тому же рангу относились прошедшие тимберовку и оснащенные паровыми машинами «Гангут» и «Вола». Правда, реальное количество пушек на них после переоборудования серьезно уменьшилось, зато калибр вырос и теперь составлял 32 — 60фн пушки и такое же количество 36-фунтовых.

Затем успевшие себя прославить в прошлом году 76-пушечные «Великий князь Константин» (название, если что, в честь дяди) и «Выборг» плюс трофейный «Блейхем». За зиму его отремонтировали и немного усилили вооружение, так что в линию, при необходимости, встать сможет. Хотя какая к черту линия вшестером против четырнадцати?

Многочисленные прежде парусные корабли занять место в строю теперь не могут даже теоритически. Запрет на их ремонт (кроме тех, что переоборудовали в винтовые) наконец подействовал, и старички откровенно сдали. Большая их часть теперь стоит в портах на якоре, развернувшись бортами в сторону возможного появления противника. Пушки с противоположных бортов сняты и установлены в наскоро возведенных береговых батареях.

А вот в легких силах все не так однозначно. Винтовых фрегатов у нас по-прежнему немного. 46-пушечные «Полкан», «Мария» и «Аррогант», который хотели переименовать в «Высокомерный», но так пока и не сподобились, а также маленький 10-пушечный «Флегетон». Последние два трофеи, доставшиеся на Аландах.

Колесников заметно больше: «Рюрик», «Доблестный», «Гремящий», «Бульдог», «Олаф», «Богатырь», «Камчатка», «Отважный», «Грозящий», «Храбрый», «Смелый», «Владимир», «Леопард», «Гордон», а также «Магиджиенн» и «Хекла». Последние две оказались единственными трофеями, которым поменяли имена. Первая стала «Чародейкой», а вторую никто не звал иначе как «Феклой», из-за чего это название прижилось и даже попало в официальные документы.

Плюс три винтовых корвета. Оставшийся на Балтике «Громобой» и переведенные в этот класс два трофейных винтовых шлюпа «Суфлер» и «Игл». Все три зимовали в Бомарзунде и теперь прячутся в тамошних шхерах, выжидая, куда двинется вражеский флот. Если к Аландам, попытаются уйти, если же нет, будут действовать у него на коммуникациях, нападая на суда снабжения.

Но главное наше преимущество, конечно же, в мелкосидящих канонерских лодках. Тридцать единиц «Константиновского» типа с бронированными брустверами и одной 60-фунтовой пушкой Баумгарта, способной пробить линейный корабль насквозь. Пятьдесят «шанцевских» с двумя 68-фн и одной 36-фунтовыми пушками. А также десять «шанцевок» улучшенного типа. В принципе все то же самое, но чуть больше размер, мощность машин, а следовательно, скорость и мореходность.

Однако не все так просто. Английских канонерок меньше, но сами они крупнее и быстрее, чем даже «улучшенные шанцевки». Из-за чего обладают лучшей автономностью и могут спокойно совершать дальние переходы. А у нас на ранних лодках даже камбузов нет. Поэтому наши лодки рассредоточены между главными крепостями: Кронштадтом и Свеаборгом. Рига, Ревель и Аланды тоже не остались без прикрытия, а потому численное преимущество вроде как у нас, но реализовать его будет непросто.

К тому же, британцы сильнее вооружены. Потому что из двух стоящих на них 68-фунтовок, по крайней мере, одна имеет нарезку Ланкастера. До настоящих нарезных орудий им, конечно, далеко, но их, черт возьми, много! На канонерках, шлюпах, фрегатах и, разумеется, линейных кораблях. Поэтому они смогут обстреливать наши береговые укрепления, оставаясь недосягаемыми для ответного огня.

Ну и конечно не стоит забывать, что в прошлом году нам просто повезло. «Просвещенные мореплаватели» оказались неготовыми к новой тактике и раз за разом наступали на одни и те же грабли, позволяя нам бить их по частям при каждом удобном случае и уходить на мелководье, где они не могли нас достать. Однако теперь у англичан достаточно легких сил, чтобы на равных бороться с нами на малых глубинах, да и мины теперь уже не новинка. Наверняка что-то придумали…

Правда, у нас тоже есть два козыря в рукаве. Импровизированные броненосцы «Первенец» и «Не тронь меня», донорами которым послужили затонувшие на Кронштадском рейде и в Луампаре блокшипы «Эдинбург», «Хог» и «Аякс». Именно их корпуса и машины с котлами позволили нам так быстро построить новые для нас корабли. Пусть тихоходные и неказистые, зато почти готовые прямо сейчас!

На срезанных практически до ватерлинии корпусах построены конические брустверы с закруглёнными оконечностями. Толщина стен из дуба и лиственницы — 18 дюймов (457 мм), поверх которых настелены четыре слоя кованой железной брони толщиной в дюйм каждый. То есть всего 102 мм. Немного, но благодаря рациональным углам наклона в 36 градусов от нынешних ядер должно защищать. Крыша тоньше, там всего 4 дюйма древесины и один слой железа. Таким же слоем покрыты выступающая за бруствер палуба и борта.

Правда, это только у «Не тронь меня». На «Первенца» железных плит не хватило, поэтому большая часть борта защищена своеобразным сэндвичем из расплющенных рельсов, уложенных перпендикулярно друг другу, общей толщиной примерно в 3 дюйма.

Возможно, злые языки потом скажут, что первые русские броненосные корабли делали из «говна и палок», и это будет чистой правдой. Однако лет через десять именно такие неказистые плавучие утюги устроят настоящую революцию в военно-морском деле, отправив на свалку истории деревянные линкоры и фрегаты. Хотя, зачем ждать так долго? Пожалуй, это случится уже нынешним летом!

Но броня не единственное достоинство этих неуклюжих лоханей. Нашим артиллеристам, во главе с произведенным в генералы Баумгартом, удалось совершить самый настоящий прорыв в артиллерийском деле. И теперь у нас есть нарезные пушки. Пусть пока еще дульнозарядные, но у противников пока что и таких нет!

Во время сравнительных испытаний с захваченными ранее «ланкастерами» удалось выяснить, что наши превосходят англичан по всем параметрам. По дальности, кучности и, конечно же, бронепробиваемости. По сути, у русских орудий на данный момент только два недостатка. Во-первых, они тяжелее британских, а во-вторых, их слишком мало.

Поначалу даже думали ограничиться на броненосцах лишь парой таких орудий, в носу и в корме. Установленные на поворотных станках, они благодаря нескольким амбразурам могли бы стрелять не только вперед и назад, но и на острых курсовых углах, а также по траверзу. Однако производители сделали невозможное, и «Не тронь меня» полностью укомплектован новейшими пушками. На счет «Первенца» твердой уверенности пока нет, работа идет прямо сейчас, но к июлю обещают, что хотя бы половина точно будет нарезными.

А вот с пневматикой не успевали. Привлеченный к работе профессор Барановский сумел создать действующий прототип, кидавший начиненную динамитом пудовую бомбу на расстояние в пол версты, и ручался, что сможет довести эти параметры до десяти пудов и полутора верст. Но пока что-то не получалось. Впрочем, Степан Иванович не сдавался.

Еще одна небольшая заминка вышла с командирами. Несмотря на то, что господа-офицеры успели привыкнуть к моим инновациям, охотников командовать угловатыми и несуразными броненосцами сыскалось немного. В какой-то мере понять их было можно. Парусов нет, мачта одна, да и та на время боя снимается. Внутри тесно и грязно… в общем, никакой романтики!

И тут о данном ему в свое время обещании напомнил Лихачев.

— Неужто хочешь его под командование, Иван Федорович? — с усмешкой посмотрел я на командира бригады морской пехоты.

— Почту за честь, ваше императорское высочество! — твердо ответил тот.

— Ну, брат, как знаешь. Разрешаю. Можешь даже прихватить с собой два-три десятка матросов из своей бригады.

— Англичан на абордаж брать? — загорелись глаза новоиспеченного командира броненосца

— Ну, мало ли, — усмехнулся я.

На самом деле, в возможность того, что тихоходный, не более пяти узлов и не слишком маневренный корабль сможет захватить вражеский парусник, я не верил. А вот что это попытается сделать противник, тут, как говорится, к бабке не ходи! И в таком случае бравые морпехи могут пригодиться. Они вообще люди бывалые и чего только за время службы не видели. Так что лишними точно не будут.

— Один вопрос, кому передать бригаду? — вернулся я к насущным проблемам.

— У вашего высочества много достойных офицеров. Любой из батальонных командиров справится ничуть не хуже меня.

— Не все так просто. Это раньше, когда мы только создавали морскую пехоту, на бригаду смотрели как на мою игрушку. Теперь же это прославленное в боях соединение, которое всякому лестно возглавить. Ты хоть понимаешь, что комбриг — должность генеральская? А твои комбаты сплошь в капитан-лейтенантах ходят. Пока во главе был ты, никто свой рот на чужой каравай не разевал, а теперь, чует мое сердце, от охотников отбоя не будет. И все как один заслуженные, да опытные, чтоб им…

— И что же делать?

— А вот это теперь не твоя забота. Иди, вон, принимай команду на броненосце.

План предстоящей операции был понятен. Выяснить точное место стоянки неприятельского флота и, воспользовавшись тем, что до наступления «белых ночей» еще далеко, атаковать вражеские корабли на якоре. В первую очередь, конечно, минами. Во время прошлой кампании подобные атаки были не редкостью, но все они происходили в непосредственной близости от наших баз. Главной причиной этому была совершенно недостаточная автономность основных носителей нового оружия ­– канонерок «шанцевского типа».

Однако результаты недавней стычки «Баяна» с английской эскадрой на рейде Нового Орлеана показали, что подобную атаку могут с успехом проводить и более крупные корабли. В том числе обладавшие значительной дальностью плавания корветы и шлюпы, которые имелись у нас в достаточном количестве.

Найти вражескую эскадру оказалось не так уж просто. Дандас, как и ожидалось, старался держаться подальше от наших баз и часто менял место дислокации. По донесениям рыбаков, его чаще всего видели у Ледзунда, однако посланные на разведку суда либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе.

При этом британские легкие силы действовали достаточно активно. Сначала вновь организованная «Летучая эскадра» под началом только что произведенного в контр-адмиралы Джеймса Хоупа наведалась к Або. Однако, помня, чем кончился прошлогодний визит Пламриджа, заходить на рейд не стали, ограничившись захватом замешкавшейся рыбацкой лайбы и перестрелкой с вышедшими им на встречу канонерками.

Причем сначала англичане сделали вид, что испугались противника, и начали отходить в море. Впрочем, командовавший отрядом капитан второго ранга Похвистнев не повелся на их уловку и не стал преследовать вражеские шлюпы. Тогда Хоуп резко переменил свое поведение и решительно пошел на сближение с маленькими русскими кораблями, вынудив их отступить под защиту береговых батарей.

Однако, как только вокруг него стали подниматься всплески от падения тяжелых ядер, тут же вышел из-под обстрела. Определив дальность русских 24-фунтовок, хитроумный англичанин встал вне досягаемости наших пушек и открыл огонь из имеющихся у него нарезных орудий. В результате чего выяснилось две вещи. Первая заключалась в том, что «ланкастеры» значительно превосходили по дальности нашу устаревшую гладкоствольную артиллерию. Вторая, что при всех своих «замечательных» качествах британские пушки обладали совершенно никакой кучностью, в результате чего могли попасть в цель на большой дистанции только случайно.

В общем, можно сказать, что перестрелка свелась в ничью. Наши пушки не смогли нанести урон вражеским кораблям, однако и сами тоже практически не пострадали. Потери составили двух легкораненых, да еще одна перепуганная канонадой беременная женщина раньше времени разрешилась от бремени. А загоревшийся от удачного попадания бомбы склад на поверку оказался давно заброшенным сараем, в котором хранили всякий хлам. Что, впрочем, совершенно не помешало нашим противникам раструбить на весь свет о «выдающейся победе»…

Буквально на следующий день о наглости англичан стало известно в Бомарзунде. Комендант крепости — генерал-майор барон Евстафий Евстафьевич фон Котен — отнесся к данной новости немного философски. Дескать, на войне бывает всякое, случается, мы их, а иной раз и наоборот.

В принципе, прославившегося во время прошлогодних боев генерала можно было понять. Силы под рукой у него были сравнительно небольшие, а вот забот много. И главной из них был подъем со дна Луампарского озера затопленных там кораблей из объединенной эскадры адмиралов Нейпира и Бараге-де-Илье. Несмотря на то, что самый ценный трофей — винтовой блокшип «Аякс», выгоревший почти до ватерлинии, вытянули со дна еще осенью и даже успели перетащить в Кронштадт, под водой осталось еще множество ценностей, которые следовало поднять и отправить в Россию для дальнейшего использования.

Зато командовавший сводным отрядом канонерских лодок капитан второго ранга барон Александр Александрович де Ридель воспринял вражескую вылазку как личное оскорбление (для понимания, фамилия и приставка де перед ней не должны вводить читателей в заблуждение, барон происходил из смоленских дворян, в связи с чем являлся православным христианином и безусловно русским душой и телом). В прошлом году бравому гвардейцу не удалось принять участия в серьезных схватках. При том, что очень многие офицеры Гвардейского экипажа, включая и самого адмирала Мофета, ушли к Аландам вместе с генерал-адмиралом и получили много возможностей отличиться. Между тем парусный линкор «Лефорт», командовать которым его назначили весной 1854, и чему он поначалу был бесконечно рад, большую часть кампании, к немалому огорчению барона, простоял на рейде Кронштадта в ожидании прорыва вражеской эскадры, которого так и не случилось.

Предпринятая им попытка перевестись на новейшие паровые корабли так же не увенчалась успехом. Совершенно переменившийся в последний год великий князь Константин почему-то стал отдавать предпочтение каким-то безродным служакам, совершенно забыв при этом старых друзей. И только когда его императорское высочество отправился в Крым, де Риделю после многократных рапортов, поданных через своего начальника адмирала Мофета, удалось добиться назначения, вполне отвечавшего его знатному происхождению и заслугам перед государем и отечеством.

Так под его командованием оказался довольно сильный отряд из шести канонерских лодок «константиновского типа» и восьми «шанцевок», а также служивший им базой колесный пароход «Грета» лейтенанта де Ливрона. Да, да, тот самый уже легендарный кораблик, памятный еще по зимней экспедиции в Пруссию и затем по беспримерной смелости минным атакам. На счету этого маломерки фрегат «Эвриалис» и линейный корабль «Кресси». Сидеть без дела, обладая такими силами, казалось ему неприличным, и бравый офицер отправился к непосредственному начальству.

— Экую ты задачку задал мне, Александр Александрович, — вздохнул выслушавший его резоны фон Котен. — То, что неприятель свободно по нашим водам шастает, это, конечно, не дело! Да только в наших ли силах ему в том помешать?

— Отчего же нет, ваше превосходительство? — сохраняя вежливость, отвечал ему барон де Ридель. — Кораблей под моим началом довольно.

— Так да не так! — возразил генерал. — Во-первых, одним водолазам без твоих морячков не справиться. Эвон сколько добра еще на дне лежит, нас дожидаючись. А во-вторых, поднять его мало, надобно, как говорит его императорское высочество, на «Большую землю» отправить. А кто этим займется? Кроме тебя и твоих молодцов-то и не кому!

— Для начала, любезнейший Евстафий Евстафьевич, скажу вам, что отправлять грузы в сложившейся обстановке у нас и не выйдет. Морем до Кронштадта не дойти, британцы перехватят, а в Або они также бесполезны, как и здесь. Более того, если позволите высказать свое мнение, я бы на вашем месте все эти работы временно прекратил. Сами посудите, когда противник сам к нам наведается, чего исключать никак невозможно, не лучше ль этим трофеям оставаться на дне?

— Вот незадача, — даже крякнул от огорчения генерал, которого, по всей видимости, подобные мысли пока еще не посещали. — Коли так, то и впрямь…

— Но, если мы произведем вылазку, англичане будут знать, что мы в своих силах уверены, и после того к нам не сунутся!

— Сладишь с неприятелем-то? — с надеждой в голосе спросил комендант.

— Непременно! — твердо пообещал ему де Ридель, мысленно примеряя адмиральские эполеты.

Помог делу случай. Очередные вернувшиеся с промысла рыбаки рассказали, будто видели вражескую эскадру стоящей на якоре у Ледзунда. Надо сказать, что здешние шведы, составлявшие большую часть населения архипелага, в последний год значительно переменились в своем отношении к русским. Грабительские набеги союзников на финские берега, а также наглое поведение англичан вызвали законное возмущение местных жителей.

Ходили даже слухи, что британцы конфискуют у рыбаков и торговцев их суда, а если владельцы пытаются сопротивляться, без всяких сантиментов действуют силой. Так это или нет, никто доподлинно не знал, но некоторое количество без вести пропавших намекало, что дыма без огня не бывает.

Расстояние от Лумпар-фиорда до Ледзунда всего двенадцать морских миль, лишенные артиллерии канонерские лодки вполне могли за ночь наведаться к нему, успев к утру вернуться под защиту родных берегов.

Всего для атаки было выделено шесть лодок, разделенных на два отряда. Оставшиеся две «шанцевки» имели какие-то мелкие неисправности, так что де Ридель решил не рисковать и оставить их на базе.

Уже темнело, когда «будущий адмирал» лично вывел свои утлые корабли в море и направился к Зюйду. При всех своих недостатках бравый гвардеец не был трусом и всей душой рвался в бой. Где-то там, за пеленой ночи его ждала судьба. Громкая слова или героическая гибель, все равно…

Увы, как часто бывает в таких случаях, сразу после выхода начались неприятности. Сначала на шедшей концевой канонерке «Проказник» упало давление в котле, и командовавший ею лейтенант Сухопрудский решил, что в его положении лучше вернуться. Затем еще две лодки, командирами которых оказались недавно назначенные молодые и неопытные офицеры, ухитрились отстать в темноте и вместо Ледзунда вышли немного восточнее, только с рассветом разобравшись, что их вынесло на другую сторону пролива, к островку Соммару.

В итоге к застывшей в ночи вражеской эскадре вышло всего три импровизированные миноноски. Несмотря на потерю товарищей, настроение экипажей было приподнятым. Предстоящее дело — ночная атака шестовыми минами — знакомым, а враг привычным. Побили в прошлый раз, небось, побьем и сегодня! — рассуждали занявшие свои места матросы. А что не всем суждено вернуться из боя… значит, планида такая, дело служивое!

Несмотря на то, что британцы не ждали нападения, кое-чему предыдущие поражения их все же научили. Вокруг эскадры ходили дозоры, а на самих кораблях дежурили усиленные вахты. И все же маленьким канонеркам удалось подойти к вражеским кораблям и…

— Что вы там возитесь! — прошипел управлявшим шестом матросам офицер.

— Сей секунд, вашскобродь, — чертыхаясь, ответил унтер. — Застряла треклятая…

— Да это же лайбы рыбацкие! — ахнул кто-то из моряков, разглядев в темноте, что борт вражеского линкора окружают конфискованные у местных мелкие суда, в снастях которых запуталась сейчас русская мина.

Между тем, вахтенные на неприятельском корабле заметили, что возле их борта творится что-то неладное и подняли тревогу. Запели горны и боцманские дудки, загремели барабаны и матросские ботинки по палубе, а еще через полминуты начали открываться орудийные порты.

— Бросьте его к черту! — распорядился де Ридель и, убедившись, что его приказ выполнен, замкнул рубильник.

Раздавшийся взрыв был так силен, что буквально разорвал несчастный рыбацкий баркас, оглушив заодно всех, кому «посчастливилось» оказаться рядом. Но вражеский линкор, а точнее двухдечный винтовой блокшип «Пембрук», остался невредим, а большего от импровизированной защиты и не требовалось.

— Уходим! — скомандовал барон, но было поздно.

Их уже обнаружили, но что еще хуже, на винты канонерки намоталась какая-то дрянь, после чего их маленький корабль оказался обездвижен. Уже потом выяснилось, что заграждение не ограничивалось только лайбами. В дело пошли и рыбацкие сети, поставленные рядом, в одну из которых угодил «Забияка» лейтенанта Хоменко.

Угодившая в западню миноноска была совершенно беззащитна и могла быть легко захвачена, но оказавшиеся у пушек английские канониры как будто сошли с ума. Напрасно офицеры оттаскивали их от пушек, не жалея при этом ни ругани, ни ударов кулаком, ни угроз выпороть. Когда огонь все же стих, на взбаламученных доброй полусотней ядер и бомб волнах качались лишь немногочисленные обломки.

Другим русским канонеркам повезло немного больше. Мина подчиненных лейтенанта Эйлера также подорвала только рыбацкий баркас, но сумела при этом избежать знакомства с сетями, а быть может, их там не было вовсе. Во всяком случае, им удалось отойти в сторону, после чего попытались скрыться в темноте. Поначалу им это почти удалось, но потом их заметили на одном из дозорных шлюпов и бросились в погоню.

Третий же участник атаки — «Коршун» лейтенанта Савича — немного замешкался и после того, как поднялась стрельба, понял, что атака провалилась, сразу же отвернул и… застопорил ход. Благодаря этой уловке прошедший мимо фрегат его не заметил. После чего «Коршун» смог уйти. Вернулся он, правда, только на следующую ночь, когда уже все считали его погибшим.

Уже светало, когда… возвращавшуюся на Аланды канонерку наконец-таки нагнал «Розамунд». Для не слишком скоростного колесного шлюпа это был почти подвиг, но тем не менее время шло, а расстояние между беглецом и преследователем понемногу сокращалось. Англичане уже несколько раз пытались покончить с затянувшейся погоней, стреляя из погонного орудия, но пока что не преуспели.

Лишенный артиллерии русский корабль не мог сопротивляться, но зато довольно-таки успешно маневрировал, не давая вражеским канонирам пристреляться. И, тем не менее, финал становился все ближе. Весь прошлый год Фортуна неизменно благоволила русским морякам, позволяя одерживать верх в самых безнадежных и отчаянных схватках, но сегодня капризная девка переметнулась на другую сторону, и пришло время платить по счетам.

Лейтенант Эйлер уже подумывал, как вернее утопить свой гвардейский «Дождь», чтобы его не успел захватить противник, как вдруг перед носом «Розамунда» один за другим поднялись четыре всплеска. Оказалось, что командиры «константиновок» решили выйти навстречу своим товарищам и не прогадали. К встрече с таким противником капитан британского шлюпа оказался не готов и тут же приказал разворачиваться.

В общем, первый настоящий бой в этой кампании остался за британцами. Мы не смогли повредить ни одного корабля противника, потеряв одну из канонерок вместе со всем экипажем и находившимся на ней командиром отряда. Избежать гибели удалось лишь командиру лодки — лейтенанту Хоменко и трем его матросам, выловленным англичанами после окончания боя из воды и попавшим в плен.

Но на этом наши неприятности не окончились. Буквально через пару дней «Летучая эскадра» Хоупа отметилась на противоположном берегу Балтийского моря. Первой под раздачу попала Либава[3], в которой британцы захватили несколько мелких судов и подожгли склады. Затем пришел черед древней Виндавы[4].  Потом их шлюпы прошли до мыса Колка и углубились внутрь залива, после чего оказались перед Ригой.

Всего под началом Хоупа имелось два винтовых линейных корабля «Виктор Эммануил» и «Маджестик», три фрегата «Империус», «Горацио» и «Амфион», три корвета «Тартар», «Коссак» и «Пилад», двенадцать канонерских лодок, а еще несколько шлюпов крейсировали в это время вдоль Рижского залива, разоряя рыбацкие деревушки и мызы местных баронов. Судя по всему, на сей раз «просвещенные мореплаватели» решили не обращать внимание на обычаи войны и громили все, до чего могли дотянуться.

Рига в этом смысле представляла собой достаточно лакомый кусок. Единственной ее защитой с моря был древний ливонский замок Динамюнде. Несмотря на то, что его несколько раз модернизировали, к середине XIX века крепость безнадежно устарела. Более или менее боеспособным оставался построенный чуть менее века назад форт Комета, но стоявшие на нем старые пушки малого калибра не могли противостоять подошедшей с моря эскадре.

И тогда на помощь артиллеристам береговых батарей и поднятым по тревоге ополченцам пришло находившееся в рижском порту соединение из восьми канонерских лодок под командованием капитан-лейтенанта Бухвостова. Увидев приближающиеся к устью Западной Двины вражеские корабли, опытный, отслуживший на флоте почти три десятка лет офицер ничуть не растерялся. И когда англичане начали обстрел форта, он без колебаний привел свой маленький отряд в боевую готовность и отдал приказ выдвигаться вперед.

Восемь маленьких канонерок против двух линейных кораблей — это даже не Давид против Голиафа и не триста спартанцев в узком проходе Фермопил. Конечно, окажись на их месте оснащенные бронированным бруствером «константиновки», английской эскадре могло бы не поздоровиться. Но в наличии были только «шанцевки». 24 пушки на небольших и неустойчивых судах против более чем семидесяти в бортовом залпе у мощных линкоров. И, тем не менее, они вступили в бой.

При виде канонерских лодок Хоуп приказал приданным ему линейным кораблям развернуться к ним бортом и встать на шпринги, что и было немедленно выполнено. Несмотря на и без того подавляющее преимущество британского флота, адмирал предпочитал действовать наверняка. Как только дистанция сократилась до пяти кабельтовых, загрохотали пушки с обоих дек «Виктора Эммануила», после чего к ним присоединился «Маджестик». Еще через минуту им ответили русские.

Со стороны могло показаться, что результаты сегодняшнего противостояния предрешены заранее, уж больно несопоставимые силы были у противоборствующих сторон. И, тем не менее, бой получился тяжелым. Благодаря небольшим размерам и прекрасной маневренности русские канонерки оказались довольно-таки неудобными мишенями. Напрасно мощная артиллерия посылала по ним залп за залпом. Маленькие кораблики то и дело скрывались среди поднимаемых вокруг них всплесков, но пока оставались невредимыми.

А вот ответный огонь оказался на удивление точным. Не прошло и четверти часа, как одна из удачно выпущенных канонеркой «Толчея» лейтенанта Киткина бомб разорвалась на батарейной палубе «Маджестика», заставив его на время замолчать. При виде этого русские моряки начали кричать ура и усилили огонь. Вскоре еще одно попадание превратило в щепки фальшборт на «Викторе Эммануиле», изранив обломками около дюжины матросов. Казалось, еще немного, и англичанам ничего не останется, как выйти из боя…

Очередной залп, выпущенный названным в честь сардинского короля линкором, будто метлой прошелся по русским канонеркам. На геройской «Толчее» оказалась сбита мачта, на «Осе» мичмана Старкова разбило румпель, но больше всего не повезло «Ухарю», которым за недостатком строевых офицеров командовал прапорщик по адмиралтейству Юзефович.

Тяжелая 68-фунтовая бомба угодила ему в борт ниже ватерлинии, проделав изрядную пробоину, в которую тут же хлынула вода. Если бы вслед за этим последовал взрыв, участь корабля оказалась решена. Но к счастью, при контакте с водой фитиль затух, отчего немедленной гибели не случилось. Однако положение оставалось тяжелым. Видя, что вода прибывает, механик канонерки машинный квартирмейстер Анишка поспешил стравить пар.

Взрыва котлов удалось избежать, но канонерка осталась без хода. Несмотря на заведенный пластырь и непрерывную откачку воды, она все равно продолжала быстро прибывать. Тогда к «Ухарю» на помощь подошел сам Бухвостов, державший флаг на «Молнии» лейтенанта Можайского. Ему хватило одного взгляда, чтобы разобраться в обстановке и отдать приказ. «Молния» взяла пострадавший корабль на буксир и повела к ближайшей отмели. В результате канонерку удалось спасти, но русская линия на некоторое время лишилась разом двух единиц из восьми. «Оса», хотя и потеряла возможность маневрировать, продолжала вести огонь.

Между тем, на «Маджестике» исправили повреждения, и линкор снова присоединился к канонаде. Не выдержав огня, русские отступили, но, к удивлению их команд, британцы не последовали за ними. Задробившие стрельбу линкоры продолжали стоять на месте. Лишь спустя полчаса после окончания боя на воду были спущены шлюпки, направившиеся к устью Западной Двины, экипажи которых принялись делать замеры.

— Что это они? — удивленно поинтересовался Можайский у командира отряда.

— Мин боятся, сукины дети, — хмыкнул капитан-лейтенант.

— Но ведь там нет мин?

— А вот про сие им неведомо! — усмехнулся Бухвостов.

— Так может, атакуем, пока не выяснили?

— Нет, — покачал головой тот. — Сегодня мы и так сделали более возможного. Не стоит искушать судьбу.

— Но что же делать?

— Порт почти в пятнадцати верстах верх по реке. Туда линейные корабли не пойдут, осадка не позволит. Значит, пустят вперед канонерки, а вот с ними мы сможем предметно потолковать. На равных! Надобно только матросами с «Осы» и «Ухаря» восполнить потери остальных экипажей.

— Может, их еще возможно починить?

— Возможно, только времени нам противник всего скорее не даст.

Первые надежные известия о местоположении вражеской эскадры застали меня вдали от дома. Собственно говоря, я в последнее время практически перестал появляться у себя в Мраморном дворце, не говоря уж о летней резиденции в Стрельне. И даже для доклада брату-императору, чтобы не терять время, частенько отправлял кого-нибудь из штабных. Подготовка кораблей к предстоящим боям требовала неусыпного внимания и жесточайшего контроля. Мое утро частенько начиналось в мастерских, день проходил в арсенале или на кораблях, а заканчивалось все поздней ночью на нескончаемых совещаниях, на которых мы пытались свести концы с концами.

Ну и, конечно же, бесконечные разъезды между Кронштадтом, Выборгом, Свеаборгом и разными заводами. Как белка в колесе, ей-богу. Единственным утешением могло служить то, что дело все-таки двигалось. «Не тронь меня» оказался практически закончен. Вступление в строй «Первенца» задерживал лишь недостаток нарезных орудий. И тут курировавшему достройку обоих броненосцев Лихачеву удалось меня удивить.

— Константин Николаевич, а давайте поставим на «Первенца» обычные пушки Баумгарта?

— Что, прости?

— Я говорю, что у нас довольно много 60 и 68-фунтовых пушек на корабельных станках. Отчего бы не поставить их на батарейной палубе броненосца?

— И как прикажешь воевать с «Этнами» да «Девастасьонами»? — внутренне закипая, поинтересовался я у одного из ближайших соратников.

— Так ведь нет покуда на Балтике ни тех, ни других, — с простодушной усмешкой парировал тот. — А деревянным кораблям и обычных пушек за глаза!

— А ведь верно, — удивился я, что такая простая мысль не пришла мне в голову самому.

— Вам, Иван Федорович, легко толковать, — почтительно возразил только что вступивший в должность командир «Первенца» капитан второго ранга Голенко. — У вас все орудия новейшие, а мне, если броненосные батареи все же пожалуют, хоть на таран иди…

— Вам разве привыкать? — ухмыльнулся в густые бакенбарды Лихачев, намекая на героическое прошлое своего подчиненного.

Ведь это был тот самый Голенко, бестрепетной рукой направивший свой брандер на флагман французов «Вилль де Пари» вместе с адмиралом Гамеленом и гостившим у него маршалом Сент-Арно в первом бою у Евпатории. Чудом спасшийся тогда офицер лишь с помощью не бросивших его матросов смог добраться до берега и после почти недельных блужданий выйти к своим.

Так что, когда второму броненосцу потребовался командир, я ни минуты не сомневался. А что? Опыта ему не занимать, храбрости тоже, с матросами опять же ладить умеет, что, в общем, случается не так уж часто…

— Тише! — без церемоний прервал я их пикировку. — Вражеские батареи придут не раньше середины лета, а скорее всего ближе к осени. До той поры пушки всяко будут, или я с наших производственников по три шкуры с живых сниму! Решено, погонное и ретирадное орудия будут нарезными, остальные гладкостенные, а там видно будет. Как говорят в народе, дорого яичко к Христову дню. Сиречь лучше плохой броненосец сегодня, чем великолепный после войны.

— Ну, это вы, ваше императорское высочество, зря! — заступился за свой корабль Лихачев. — Наша «Монстра» хоть и неказиста, а в бою себя еще покажет!

— Как ты сказал? — удивился я.

— Неужели не слышали, как его матросы называют? — хитро улыбнулся капитан первого ранга.

— Признаться, нет. Или просто не помню… Не до того в последнее время.

— Кстати, свободных нарезных пушек у нас теперь пять. Два на полигоне, два на «Первенце» и еще одно в запасе. Не прикажете ли отправить их на береговые батареи?

— Еще чего! Новую пушку поставить на «Полкан», в бою всяко пригодится.

Можно было, конечно, установить ее на какой-нибудь винтовой линкор, но сейчас мои главные силы, включавшие все шесть линейных кораблей, три самых крупных винтовых фрегата и все двенадцать мореходных канонерок, стояли в Гельсингфорсе. Причиной тому была слабая надежда, что Дандас решится разделить свои силы, и тогда его можно будет бить по частям. Сначала под покровом темноты ударить минами, а с рассветом добить уцелевших.

Пришедшие поначалу известия вроде бы обнадеживали. Англичане, как и в прошлую кампанию, выделили отдельный «Летучий отряд», предназначенный для рейдов на наше побережье, и отправили его к Або. На рейд тот, конечно, не полез, но с береговыми батареями (большинство пушек, которые были сняты с погибших в минувшем году кораблей союзников) и отрядом береговой обороны переведался.

Первый блин у них, конечно, вышел так себе, но англичане ребята упорные, а незащищенных мест на нашем побережье хватает. Так что в самом скором времени последуют еще нападения. Знать бы еще куда? В общем, не выдержав ожидания, я, недолго думая, поднял свой флаг на императорской яхте «Александрия» и направился поближе к местам предстоящих событий — в Гельсингфорс!

Обладавший прекрасным ходом и просто феноменальной маневренностью маленький колесный пароход подходил для такого перехода как нельзя лучше.

— Его величество запретил вам выходить в море без его на то дозволения, — робко возразил случившийся рядом командир Гвардейского флотского экипажа Аркас.

— Скажешь тоже, Николай Андреевич, — ухмыльнулся я. — Ну какое из Маркизовой лужи море?

Понять беспокойство капитана первого ранга было несложно. Августейший брат, беспокоясь о моей безопасности, и впрямь выразил желание, чтобы его неугомонный брат не лез в пекло, а сидел, как полагается большому начальнику, на берегу и раздавал ценные указания. Я, разумеется, исполнять высочайшее повеление даже не подумал. А быть крайним потомку греческих корсаров совсем не хотелось.

— Позвольте сопровождать ваше высочество, — неожиданно выпалил он.

— Отчего ж нет. Изволь, коль имеешь желание.

Переход не занял много времени, и уже к следующему утру перед нами предстал Свеаборг — мощная крепость, прикрывающая подходы к столице Великого княжества Финляндского. Часть кораблей нашей эскадры, в основном канонерские лодки, стояли в проходе между островами, издавна именуемыми местными жителями как Волчьи шхеры. Остальные вольготно расположились на рейде Гельсингфорса. Держу пари, что команды и господа-офицеры ежедневно в большом количестве сходят на берег, чтобы скрасить тяготы и лишения воинской службы.

Командовал соединением адмирал Мофет, поднявший свой флаг на новейшем «Орле». К нему «Александрия» и подошла. К счастью для себя, Самуил Иванович находился на корабле и потому смог торжественно встретить меня на палубе, перед выстроенным ради такого дела экипажем.

— Здорово, молодцы! — поприветствовал я их.

— Здравия желаем вашему императорскому высочеству! — дружно рявкнули мне в ответ моряки.

— Ты здоров ли? — негромко спросил я у адмирала. — А то вид у тебя больно смурной.

— Благодарю за заботу, Константин Николаевич, — тяжко вздохнул Мофет. — Со мной все благополучно, вот только…

— Говори уж, — нахмурился я, почуяв неладное, после чего адмирал вывалил на меня печальные новости о неудачной атаке на вражескую эскадру Аландского отряда канонерок.

Поначалу это известие вызвало у меня приступ ярости. Мало того, что де Ридель погиб сам и утащил за собой экипажи двух боевых кораблей (о том, что лейтенант Савич на «Коршуне» благополучно вернулся, мы тогда еще не знали). Так у него еще бардак в бригаде! Командиры плохо знают прилегающую акваторию и не умеют ходить по ночам, а механики довели машины и механизмы до того, что на трех из восьми кораблей в первом же походе случились неисправности. И что самое главное, раньше времени спугнули противника, который теперь точно будет настороже…

— Расслабились, вашу мать⁈ Королями моря себя почувствовали⁈ Ничего, я вас на истинный путь еще наставлю, я вам задницы-то поразвальцую, через три гробины, фараонов уд козе в трещину… — выдал я собственный вариант малого петровского загиба.

— Капитан второго ранга де Ридель погиб в бою, — осторожно заметил Мофет, — как и его подчиненные…

— Царство небесное новопреставленным воинам, — немного опомнившись, отозвался я, перестав богохульствовать.

— Это война, а на ней всякое случается.

— Тоже верно… ладно, ты распорядись, чтобы во всех флотских храмах заупокойную службу отслужили и что там еще полагается. Головнин пусть письма родным погибших господ офицеров составит, я подпишу. Хотя почему только офицеров? Матросы есть семейные?

— Простите, ваше императорское высочество, не осведомлен-с.

— Так узнай!

— Слушаюсь! — вытянулся адмирал, после чего осторожно поинтересовался, — а может отдать приказ, запрещающий подобные вылазки без прямого распоряжения начальства?

— Нет, Самуил Иванович, — через силу отказался я. — Сам, небось, знаешь, если эдакие циркуляры рассылать, кое-кто, не буду пальцем показывать, без высочайшего позволения из Петербурга даже из пушек по противнику палить не решится!

— Как будет угодно вашему высочеству.

— Послушай, это ведь тот де Ридель, что у тебя на «Лефорте» служил?

— Точно так-с! Как сын мне был…

— Сочувствую твоему горю. Но на будущее, все сведенья о местоположении вражеских сил первым делом ко мне! Чует мое сердце, набегом на Або дело не обойдется…

Весть о прибытии самого большого, за исключением разве самого государя-императора, начальника мгновенно разнеслась по городу и его окрестностям. Все находившиеся в увольнении моряки, от штаб-офицеров до последнего матроса бросились к стоящим у пристани шлюпкам и немедленно вернулись на свои корабли. Справедливости ради их оказалось не так уж много.

Я, между тем, покинул «Орла», перебравшись вместе с Аркасом на «Константина», где и поднял свой флаг. Меня, как и положено, разместили в адмиральском салоне, а для Николая Андреевича освободили какой-то закуток, лишь по недоразумению называвшийся отдельной каютой. Впрочем, он не жаловался.

Ближе к вечеру к борту линейного корабля подошла лодка со свежей почтой и приглашением от отцов города посетить устроенный в честь моего приезда торжественный ужин.

— Недосуг, — сухо ответил я выступившему в роли посланца поручику лейб-гвардии Финского стрелкового батальона и принялся читать корреспонденцию.

Через минуту я получил очередное подтверждение необходимости телеграфа. Благодаря этому поистине великому изобретению, я узнал, что еще вчера английские корабли напали на Виндаву, а сегодня утром их корабли видели движущимися к Рижскому заливу.

— А главные силы, стало быть, стоят у Ледзунда? — проговорил я вслух, забыв нас секунду, что не один.

— Полагаю, ждут прибытия эскадры адмирала Пэно, — подтвердил Аркас.

— Вот, значит, как…

— Ваше императорское высочество, — жалобно спросил все еще стоящий передо мной на вытяжку поручик. — Что мне передать его превосходительству?

— Скажи, как вернусь, непременно! — выразительно посмотрев на посланца, ответил я, после чего тот, видимо, сообразил, что зарвался и поспешил покинуть салон.

— Какие будут приказания? — спросил Аркас, как только тот вышел.

— Сейчас я напишу приказ Лихачеву. Отвезешь его в Кронштадт…

— Константин Николаевич, с этим делом сможет справиться любой офицер или даже нижний чин. Мне же позвольте остаться с вами.

— И почему же?

— Вы ведь намерены пойти в бой? Как по мне, проще стоять под вражеским огнем, нежели перед его императорском величеством и объяснять, отчего не сумел удержать вас!

— Что ж, как угодно! В таком случае будешь моим флаг-капитаном. Распорядись, чтобы на кораблях эскадры разводили пары и готовились к выходу.

— Вы намерены отправиться к Риге через Ирбенский пролив?

— Как догадался?

— Так через Моонзунд мы не пройдем. Осадка не позволит. Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что британские силы намного превосходят наши и, если об этом походе узнает адмирал Дандас… Риск слишком велик!

— Хочешь вернуться в Кронштадт?

— Никак нет!

— Тогда делай, что велено!

Моонзунд — кто из любителей военно-морской истории в нашей стране не слышал это название? Благодаря бойкому перу Валентина Пикуля эта история стала известна многим. Мелководный пролив не позволял пройти в Рижский залив новейшим российским дредноутам, так что оборонять его пришлось безнадежно устаревшей к тому времени «Славе» и эсминцам с канонерскими лодками. А когда немцы все-таки прорвались, получивший повреждения броненосец не смог вернуться назад, и его пришлось затопить.

Нынешняя ситуация в чем-то похожа. Мои линейные корабли не могут пройти Моонзундом, и потому я вынужден обойти архипелаг с Северо-Запада. Однако если об этом маневре узнает Дандас, наша эскадра окажется в западне. Ибо у него двенадцать линкоров против моих шести. И, тем не менее, я решил рискнуть.

Решение было принято мною единолично, без всяких совещаний, на которых Мофет и другие адмиралы наверняка попытались бы меня отговорить от подобного «безрассудства». Но тем и хорошо положение великого князя, что принятые им решения мог оспорить только один человек — царь! Но его-то здесь и не было…

Сам переход прошел довольно буднично. Наша небольшая эскадра пересекла море, после чего мы разделились. Мореходные канонерки и колесные пароходы отправились мелководным проливом, а мы на парусах обошли острова Даго и Эзель[6], пока не достигли Ирбенского пролива. На первый взгляд все шло благополучно — Дандас нас не заметил. Во всяком случае, хотелось на это надеяться.

Зато встретили Хоупа… Увы, но спасти Ригу нам не удалось. Несмотря на отчаянное сопротивление защитников, британцам все-таки удалось прорваться. Форт Комета разрушен, а порт вместе с находящимися там кораблями захвачен. Правда, в сам город противника не пустили. Спешно стянутые к столице Лифляндии со всех сторон полки 2-й Гренадерской дивизии генерала Жеркова заняли оборону и категорически не желали уступать наглым захватчикам.

Выделенных же английским адмиралом сил из морских пехотинцев и абордажных команд кораблей, общей численностью примерно в тысячу штыков, для полноценной десантной операции и сражения с русской пехотой было явно недостаточно. Поэтому он решил ограничиться уничтожением порта и захватом всего, до чего англичане смогли дотянуться.

Впрочем, обо всем этом мы узнали уже после сражения. А пока перед нами оказался довольно большой караван из английских военных кораблей и захваченных в Риге трофеев. Своих в этих водах у нас не было, потому я приказал спешно готовиться к бою: убрать лишние паруса, развести пары, опустить в воду винты, зарядить пушки и окатить палубу забортной водой.

А вот для наших британских друзей встреча с моей эскадрой, судя по всему, оказалась неприятным сюрпризом. Тем не менее, он решил драться, очевидно, надеясь на помощь Дандаса.

Всего под флагом Джеймса Хоупа в настоящий момент находились два линейных корабля, три фрегата и еще почти два десятка кораблей рангом поменьше от канонерок до шлюпов. Плюс практически такое же количество захваченных в Риге судов, которые английскому адмиралу совсем не хотелось терять.

Построив свои главные силы в линию, он решительно пошел на сближение, судя по всему, решив связать нас боем и дать возможность уйти своим более легким товарищам с добычей. Что ж, в чем в чем, а в храбрости нашим противникам не откажешь. Вот только в мои планы это не входит…

— Просигналить Таубе, чтобы вышел из строя и атаковал вражеские легкие силы и транспорты! — приказал я.

Капитан второго ранга барон Василий Федорович Таубе был давним знакомым Кости. Лет десять назад тогда еще совсем юный великий князь проходил практику на люгере «Ораниенбаум», которым командовал имевший в ту пору чин лейтенанта Таубе.

С тех пор барон успел побывать на Каспии, затем вернулся на Балтику, где служил на пароходах. Потом была командировка в Англию и заказ механизмов строящегося в Архангельске первого нашего винтового фрегата «Полкан», который он перед самым началом войны благополучно привел в Кронштадт.

В общем, Василий Федорович небезосновательно считался сведущим в технических новинках офицером, которому можно доверить самостоятельное командование.

— Может, не стоит ослаблять линию? — осторожно поинтересовался Аркас.

— Вздор! — поморщился я. — Наша главная задача лишить противника легких сил. Линкоров у него и без этих двух довольно, а вот если шлюпы с канонерками потопить, придется англичанам опять не солоно хлебавши возвращаться!

— Так-то оно так, — покачал головой флаг-капитан, но возражать больше не посмел.

Вскоре мы сблизились с противником на дистанцию выстрела.

— Открыть огонь! — велел я командиру «Константина» Беренсу.

Вот еще одна загадка. Командир моего флагмана — Евгений Андреевич Беренс — полный тезка будущего штурмана «Варяга» во время боя в Чемульпо, а также командующего РККФ. Кто знает, не родственники ли они[7]?

Индивидуально 91-пушечный «Виктор-Эммануил» был сильнее любого из моих линейных кораблей, включая, разумеется, и флагманского 74-пушечного «Константина». Но нас было больше, к тому же минувшей зимой практически все наши винтовые линкоры прошли небольшое перевооружение.

Так, на нижней палубе «Константина» вместо прежнего набора из 68 и 36-фунтовых орудий теперь стояла батарея 60-фунтовок Баумгарта. Сходным образом были модернизированы и другие корабли, кроме разве что «Блейнхема», попавшего к нам с прекрасным набором мощных английских пушек, с энтузиазмом паливших сейчас по своим бывшим хозяевам.

Сближаясь на контркурсах, мы быстро миновали корабль, названный в честь короля Сардинии, едва успев обменяться с ним парой залпов. И мы, и англичане добились некоторого количества попаданий, не нанесших, впрочем, решительных повреждений ни той, ни другой стороне. Следующим во вражеском строю оказался «Маджестик».

Формально он был вооружен 80 орудиями, но большинство из них оказались 32-фунтовыми, поэтому мы смело сблизились с ним на минимальную дистанцию, обрушив на вражеский корабль целый град из ядер и бомб. Шум от беспрерывного грохота нескольких сотен орудий стоял такой, что проку раздавать приказы стало ровно ноль целых хрен десятых. Где-то совсем рядом, в тесноте орудийных палуб сновали перепачканные пороховой копотью полуголые люди. Одни целились, другие заряжали, третьи подносили боеприпасы, которых для вошедших во вкус чугунных чудовищ требовалось с каждой минутой все больше и больше.

В такой ситуации я уже не мог ничем управлять и просто стоял на своем месте, демонстрируя подчиненным, что их командующий на посту и все идет по плану. В воздухе тем временем носились целые стаи чугунных снарядов, то и дело крушивших борта и такелаж, разрывая тела несчастных, которым не повезло стать жертвами их ярости.

Наконец, мы разошлись с вражеским кораблем бортами, наступило относительное затишье. Теперь нам предстоял противник полегче — флагманский фрегат Хоупа «Империус». И тут я, по мнению большинства своих подчиненных, сделал глупость…

— Право на борт! — заорал я им. — Прорежем вражеский строй!

Увы, едва не оглохшие во время предыдущей схватки офицеры и матросы меня не слышали, а может, просто не поверили своим ушам. Тогда я подошел к штурвалу и, оттолкнув в сторону рулевого, сам повернул наш корабль.

Повинуясь движению руля, грозный «Константин» накренился и решительно двинулся наперерез вражескому фрегату. Неприятельский огонь в это время практически прекратился, ведь по нам могли стрелять только погонные пушки «Империуса» и ретирадные «Маджестика». Да и те молчали, поскольку опасались попасть по своим.

Зато мы вполне могли угостить обоих англичан продольным залпом. Нужно было лишь успеть дать его в тот краткий момент, когда мы окажемся между ними. Сообразившие, что я от них жду, офицеры сами бросились на батарейные палубы, чтобы привести в чувство комендоров и открыть огонь с обоих бортов, благо, все наши пушки были заблаговременно заряжены.

Когда практически все наши 74 орудия дали одновременный залп, со стороны могло показаться, что «Константин» вместе со своим неугомонным тезкой взлетел на воздух. Однако вскоре дым развеялся и стало видно, что наш линейный корабль идет как ни в чем не бывало, зато противник…

Нет для деревянного корабля ничего страшнее, чем продольный залп в упор. Ядра и бомбы, полученные в борт, тоже неприятны, но многие из них практически мгновенно пролетают между бортами и даже иной раз взрываются с противоположной стороны, просадив корпус насквозь. Зато полученные с носа или кормы чугунные снаряды летят сквозь весь корабль, круша все на своем пути. Переборки, людей, пушечные станки. Даже самый долго горящий порох в запале все равно успеет поджечь основной заряд, после чего…

«Маджестику», прямо скажем, не повезло. Одно из ядер разбило ему румпель, разом лишив огромный корабль возможности управляться. Причем, как на грех, за минуту до этого рулевой немного повернул свой штурвал и не успел вернуть перо руля обратно, так что теперь линкор медленно, но верно выходил из строя ближе к нашей колонне.

«Империусу» тоже досталось. Вся носовая оконечность фрегата оказалась разбита, и, хотя подводных пробоин не было, те, что были возле ватерлинии, то и дело захлестывали волны. Но тем не менее, флагман Хоупа сохранил боеспособность и был готов отплатить нам той же монетой. Нужно было лишь немного подождать, пока корма Константина не окажется перед бортом фрегата. Конечно, крупнокалиберных пушек на нем не так много, да и остальных в общем тоже, однако…

С самого прибытия его императорского высочества в Свеаборг Самуила Ивановича Мофета не покидали дурные предчувствия. В том, что великий князь Константин подложит заслуженному адмиралу какую-нибудь свинью, он нисколько не сомневался. Вопрос лишь был в том какую?

Казалось бы, чего тебе не сидится. В прошлом году отбились от супостата, (да еще как славно!), в Севастополе, с Божьей помощью справились (ну а кто, по-вашему, бурю наслал), глядишь, и в этом как-нибудь отстоялись за минными ограждениями. Так нет же, устроит какой-нибудь налет на англичан. И ведь что самое противное, ежели удачный, то герой у нас — Черный принц. А если нет…

Говоря по чести, упрек был не совсем справедлив, ибо и прежний государь блаженной памяти Николай Павлович, и нынешний, дай ему Господь долгой жизни и счастливого правления, Александр Николаевич, не обходили старика заслуженными наградами…

— Его высочество приказывает выходить в море! — удивленным голосом доложил ему тогда молодой флаг-офицер лейтенант Павел Тыртов.

— Спаси и сохрани нас царица небесная! — по православному взмолился про себя природный лютеранин Мофет.

— Вероятно, следует сообщить государю?

— Дельная мысль, — не без сарказма в голосе отозвался Самуил Иванович. — Пока она дойдет, мы несколько часов как в море уйдем, а уж ответ ждать и вовсе не приходится. Так что дела не будет, а вот Константин Николаевич эдакого афронта не простит! Желаете послужить где-нибудь в Астрабаде[8]?

— Какие будут приказания? — поинтересовался пришедший вслед за Тыртовым командир «Орла» Керн.

— Какие уж тут приказания, — пробурчал адмирал, — Снимайтесь с якоря…

И вот пожалуйста, мало того, что, как говорят туземцы в Индии: «тигра за усы дергаем», так еще и…

Идя вслед за «Константином», «Орел» весьма удачно отстрелялся по вражескому «Виктору-Эммануилу», затем изрядно причесал «Маджестик». Сам, конечно, тоже нахватался, но дальше должно быть легче, там одни фрегаты…

— Великий князь прорезает строй противника! — с невероятным восторгом в голосе проорал Тыртов, каким-то чудом перекрыв рев канонады. — Ура!

— Вот же дьявол! — скрипнул зубами Мофет. — Эдак он нас всех погубит.

— Ваше превосходительство, — больше жестами, нежели словами обратился к адмиралу Керн. — Надобно прикрыть его высочество!

— Сам знаю, что надо, — сплюнул от досады на еще недавно блестевшую, а теперь покрытую копотью и кровью палубу адмирал. — Вперед!

У Хоупа было два варианта. Отплатить русскому флагману за его безрассудный маневр ответным продольным залпом, но затем попасть под удар в упор следующего за тем 80-пушечника с непредсказуемым финалом, либо отвернуть и… в общем, он отвернул. Посланные вдогонку «Константину» бомбы по большей части прошли мимо, лишь немного повредив такелаж, да переранив обломками оных с полдюжины нижних чинов.

Вражеская линия оказалась разорвана, и с этого момента и без того весьма вероятное поражение стало понемногу превращаться в полный разгром. Удалявшиеся от фрегатов линкоры не смогли оказать им должной поддержки, зато русские с удовольствием расстреляли идущих за «Империусом» «Амфион» и «Горацио». Причем больше всего досталось последнему. Если первым двум просто досталось, то маленький 24-пушечный «Горацио» взорвался, получив бомбу в крюйт-камеру. Но что самое неприятное, автором этого попадания с большой долей вероятности оказался еще недавно ходивший под британским флагом «Блейнхем».

Капитан «Виктора-Эммануила» Джеймс Вилкокс оказался в сложной ситуации. Идти на помощь Хоупу одному было явной глупостью. Артиллеристы Черного принца явно знали, с какой стороны подходить к пушкам, и быстро превратят его новенький корабль в развалину. Да и оставлять без защиты лишившийся возможности управляться «Маджестик» тоже не годилось. Зато если они сейчас оторвутся от увлекшихся избиением фрегатов русских, смогут привести сюда всю эскадру Дандаса, и тогда сегодняшнее поражение Британского флота превратится в победу.

Пока линейные корабли мерились силой с англичанами, русские фрегаты навалились на конвой. По-хорошему следовало, конечно, отбить захваченные противником торговые суда, но Таубе решил с этим не торопиться. Он прекрасно знал о том, какую важную роль играют на балтийском мелководье небольшие шлюпы и канонерские лодки, а потому сразу же понял, в чем именно состоял приказ великого князя.

Кроме того, как уже говорилось, командир «Полкана» был не чужд новой технике и оказался рад испытать совсем недавно установленное на его палубе новейшее нарезное орудие.

Дав полный ход, он погнался за судорожно шлепавшим по волнам поврежденным во время схватки с русскими канонерками «Кентавром» и вскоре занял удобное для стрельбы положение.

— Вот что, братцы, — с усмешкой обратился он к застывшему у пушки расчету. — Попадете хотя бы с третьего раза, получите по лишней чарке. Нет… под ружьем сгною[9]!

Последние слова были сказаны с явной досадой. Таубе, как и многие другие офицеры, никак не мог привыкнуть к тому, что телесные наказания запрещены и выписать линьков проштрафившемуся, по его мнению, матросу уже не получится.

— Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие? — вытянулся наводчик.

— Спроси, коль желание имеешь! — не предвещавшим ничего доброго голосом ответил тот.

— А чарка только одна будет или за каждое попадание?

— Кто таков? — поинтересовался растерявшийся от подобной наглости офицер.

— Комендор второй статьи Еремин!

— За каждую! — криво усмехнулся Таубе. — Только если вовсе не попадешь, не взыщи! Не посмотрю на приказ его высочества…

— Ох, Ярема, — прошептал своему подчиненному командовавший расчетом многоопытный артиллерийский квартирмейстер. — Чует мое сердце, все через тебя сегодня линьков отведаем.

— Не боись, Пафнутьич! — осклабился примкнувший к прицелу матрос.

После первого выстрела, легшего с небольшим недолетом, барон оставался спокоен. Второй заставил его многообещающе ухмыльнуться. В этот момент почувствовавший опасность шлюп начал маневрировать, и шансы, по мнению командира, снизились до нуля, но…

Третий выстрел ударил англичанина в борт точно напротив котельного отделения, из-за чего внутри корабля грянул взрыв, а потом поднялось облако пара, и гребные колеса перестали вращаться. Не желая тратить время на и без того обреченного «Кентавра», Таубе прошел мимо него на всем ходу, наградив при этом полным бортовым залпом, а новейшее орудие продолжило охоту. Канонерку «Дэппер» лейтенанта Гранта оно потопило со второго попадания. На «Мэгпай» лейтенанта Пима пришлось потратить три, хотя оказавшийся невероятно метким стрелком Еремин вообще ни разу не промахнулся. А всего жертвами «Полкана» в тот день оказались шлюп и четыре канонерские лодки. Еще двоих потопил «Высокомерный». На долю «Марии» достался только один 15-пушечный винтовой шлюп «Арчер», оказавший, впрочем, отчаянное сопротивление.

Командовавший этим относительно небольшим кораблем кэптен Эдмунт Хипкоут весьма умело маневрировал, чтобы не подставиться под бортовой залп значительно превосходящего по калибру и количеству орудий русского фрегата. Тем не менее, капитан-лейтенанту Павлу Шевандину удалось подловить верткого противника. Сначала удачно выпущенное ядро сбило тому трубу, после чего ход окутавшегося дымом «Арчера» упал до трех узлов.

Потом его открытую палубу причесали картечью, заставив замолчать немногочисленные орудия, после чего окончательно рассвирепевший Шевандин пошел на абордаж. Последовавшая за этим схватка вышла яростной, но недолгой. Все же почти трехкратное превосходство в численности — это очень весомый аргумент в ближнем бою[10].

Тем временем ваш покорный слуга в очередной раз оказался перед дилеммой. Что лучше: синица в виде двух фрегатов или журавль из такого же количества линейных кораблей? То, что мы быстро покончим с кораблями Хоупа, не вызывало ни малейших сомнений, тем более что его флагман все больше оседал носом. Но упускать «Виктора-Эммануила» с «Маджестиком» тоже не хотелось.

— А ведь он поврежден! — закричал внимательно присматривавшийся к маневрам англичан Аркас.

— Может, хотел развернуться? — обернулся я к успевшему отойти на порядочное расстояние противнику.

— Нет, тогда бы впереди шел «Виктор», — сократил имя вражеского линкора флаг-капитан.

— Тогда и думать нечего, надобно добивать сукина сына! — решился я, — просигнальте на тихоходы, пусть добивают Хоупа.

К сожалению, тихоходами в нашем отряде были практически все, за исключением моего «Константина» и новенького «Орла», машины которых позволяли разогнаться до десяти узлов. Остальные же наши линейные корабли, включая бывший британский блокшип «Блейнхем», могли дать не более 7,5–8 узлов. Впрочем, для добивания подранков большего и не требовалось.

В общем, мы с Мофетом бросились нагонять пытавшегося на ходу исправить повреждения «Маджестика», пока наши товарищи накоротке безжалостно расстреливали упорно не желающие спускать флаг вражеские фрегаты. Первым, как и следовало ожидать, ко дну пошел «Империус». После чего возжелавшие призовых командиры линкоров просигналили на «Амфион», чтобы тот сдавался. Однако британец правильно понял принцип распределения наших сил и решил попробовать спастись бегством. Прибавивший ходу фрегат сравнительно быстро оторвался от своих тихоходных преследователей и понесся, как он думал, в открытое море.

Но к несчастью для англичан, Рижский залив просто изобиловал мелями, далеко не все из которых оказались нанесены на лоции. К слову сказать, именно поэтому я всегда старался пользоваться услугами местных шкиперов, хорошо знавших здешние воды. В общем, примерно через час практически ушедший от погони фрегат со всего маху налетел на мель, пробив при этом днище и поломав винт.

Какое-то время его команда пыталась выйти из положения, а когда убедились в невозможности спасти корабль, спустили шлюпки и высадились на берег Эзеля, где их едва не перебили местные жители, не забывшие бесчинств, творимых в прошлом году подчиненными адмирала Пламриджа. К счастью, вскоре к месту высадки подошли русские канонерки из отряда Левицкого и спасли незадачливых врагов, захватив их в плен.

А вот наше противостояние с линейными кораблями затянулось. Видя, что мы устремились в погоню за подранком, капитан «Виктора-Эммануила» сначала попытался помочь товарищу, но быстро понял, что так просто мы не отстанем и, дав полный ход, поспешил уйти. Рассказывая об этом, не могу не признать, что в данном случае его капитан поступил абсолютно правильно, ибо дальнейшее упорство могло привести лишь к дополнительным жертвам.

Что же касается «Маджестика», то его капитан предпочел не заметить наш сигнал с предложением сдачи и дрался до конца. Правда, ничего хорошего из этого не вышло, ибо мы, пользуясь преимуществом в силах, взяли его в два огня. Вскоре получивший несколько пробоин ниже ватерлинии линкор завалился набок и медленно затонул.

— Что прикажете делать дальше, ваше императорское высочество? — прокричал мне в рупор Мофет, пока спущенные нами шлюпки занимались спасением тонущих английских моряков.

— Уходить, — мрачно пробурчал я, тревожно вглядываясь в горизонт.

Раньше я думал, что жизнь в середине XIX века была крайне неспешной, и это во многом так и есть, но только не на войне. Здесь события несутся вскачь, как необъезженные лошади. И ты никогда не угадаешь, откуда на тебя свалятся новые неприятности. Как выяснилось немного позже, наш переход все же не остался незамеченным. Несмотря на то, что вражеские дозоры нам не попались, какие-то рыбаки все же видели корабли под Андреевскими флагами, идущие в сторону Ирбен, после чего их перехватили и допросили британцы.

Дандас мгновенно сложил два и два, после чего тут же приказал сниматься с якоря и двинулся в сторону Рижского залива. Возможно, если бы мы не собирали разбежавшихся во все стороны торговцев и не вылавливали из морских волн английских моряков, среди которых, к слову, оказался и сам Хоуп, наша эскадра сумела бы проскользнуть обратно в Свеаборг и спрятаться под защиту его гранитных бастионов и тяжелых бомбических орудий. Не знаю. Так уж случилось, что сначала мы потеряли время, лишая британцев «честно» захваченных призов, потом исправляли повреждения взятого на абордаж «Арчера», а когда они все были отправлены в Ригу, на горизонте уже виднелись верхушки мачт противника.

Сообразив, что вечер перестает быть томным, я тут же отдал приказ разворачиваться против ветра и идти в сторону пролива Моонзунд. Скорее всего, услышав это, мои подчиненные в очередной раз решили, что их генерал-адмирал потерял разум, но, как бы то ни было, возражений не последовало. Разве что Аркас время от времени вопросительно поглядывал в мою сторону, однако рискнуть и вслух поинтересоваться, что за дичь я творю, так и не решился.

К счастью, белые ночи на Балтике еще не наступили, так что темнота вскоре скрыла нас от бросившегося в погоню противника, а когда наступил рассвет, выяснилось, что он нас хоть и ненадолго, но потерял. Говоря по чести, я до сих пор с содроганием вспоминаю тот безумный бег в ночи. Лишь каким-то чудом мы умудрились не сбиться с курса, не разбежаться в разные стороны, не говоря уж о том, что никто не наткнулся на мель. Или залогом успеха стала работа опытных шкиперов, знающих эти воды как свои пять пальцев? Скорее, и то, и другое.

Тем не менее, около шести часов утра наше везение кончилось. Небо просветлело и стало очевидно, что английские линкоры нагоняют, а у нас начали заканчиваться запасы угля. С каждой минутой развязка становилась все ближе…

Первый выстрел сделал флагман Дандаса «Дюк оф Веллингтон». Судя по всему, погонное орудие у него имело «ланкастерскую» нарезку, поскольку несмотря на дистанцию в две мили вражеская бомба легла даже с небольшим перелетом. Впрочем, этим «успехи» наших противников пока и ограничились. Проклятая пушка палила и палила, но ни один выпущенный ей снаряд так и не попал в цель. Я же, со своей стороны, в очередной раз пожалел, что наше новейшее орудие Баумгарта оказалось на «Полкане», а не на моем флагмане. Впрочем, оно бы нас все равно не спасло, а Таубе, я надеюсь, все-таки поможет…

Кое-чего, впрочем, неприятель все-таки добился. Матросы, поглядывавшие до начала стрельбы в сторону превосходящих сил противника с опаской, явно повеселели. Начались обычные в таких случаях шуточки, смех и даже неприличные жесты…

Тем не менее, враг медленно, но верно отыгрывал кабельтов за кабельтовым, нагоняя нашу эскадру. Нас, разумеется, тормозили относительно тихоходные «Блейнхем» с «Выборгом», и в лучшие годы не развивавшие под машинами более 7,5 узлов, но мы не могли, да и не собирались их бросать. Тем более, что большинство британских линкоров все равно превосходили нас в скорости.

В общем, дело шло к драке, тем более что по счислению мы скоро должны были оказаться около острова Моон, давшего, несмотря на свои довольно-таки скромные размеры, название не только проливу, но и всему архипелагу. Места те изобилуют мелями, так что наш бег так или иначе все равно закончится. Да и дистанция до головного корабля противника сократилась до 17 кабельтовых, что вполне позволяло открыть огонь из 60-фунтовок.

— Ваше императорское высочество, — решился нарушить затянувшееся молчание Беренс. — Не прикажете ли ответить британцам?

— Как угодно, Евгений Андреевич, я тебя ни в чем не ограничиваю.

Ретирадное орудие тут же рявкнуло, подняв столб воды прямо перед форштевнем вражеского флагмана. Наши дружно закричали — ура! Следующее ядро легло с перелетом, зато третье расщепило фальшборт на носу. Не бог весть какое повреждение, тем не менее, продемонстрировавшее неприятелю, что легкой победы не будет. Как и следовало ожидать, англичане ничуть не смутились и продолжили преследование, упрямо сокращая разделявшее нас расстояние.

— С «Блейнхема» сигналят — угля осталось на час хода! — доложил вахтенный.

Черт, как же все-таки не вовремя. Никогда не думал, что начну понимать Рожественского, загрузившего свои броненосцы паче всякой меры.

— Сигнал эскадре, сбавить ход до шести узлов!

— Вот вам бабушка и Юрьев день! — вздохнул Аркас.

К счастью для нас, англичане все это время не торопились. Несмотря на то, что его новейшие корабли имели серьезное превосходство в скорости, Дандас не желал рисковать, и его блокшипы все время следовали за нами. В противном случае бой начался бы еще вчера.

Впереди, как уже упоминалось, шел 131-пушечный красавец «Дюк оф Веллингтон». За ним 102-пушечный «Роял Джордж», и 91-пушечники: «Джеймс Уатт», «Орион», «Цезарь» и «Эксмут», названный так в честь знаменитого адмирала и второстепенного литературного героя[11] Эдварда Пеллью, 1-го виконта Эксмута. Замыкал строй 80-пушечный «Колоссус», под флагом второго адмирала эскадры Генри Байэм Мартина.

Наша колонна состояла из 84-пушечных «Орла», «Волы» и «Гангута», 76-пушечного «Выборга», 60-пушечного «Блейнхема» и идущего концевым флагманского 75-пушечного «Константина». Семь против шести. Вроде бы и не так много, если не учитывать подавляющее превосходство противника в количестве орудий — 677 против 463. Про суммарный вес залпа, которым принято измерять ударную мощь флотов, и говорить нечего.

Впрочем, этот подсчет носил чисто теоретический характер, поскольку следом за основными силами Дандаса изо всех сил спешили более тихоходные блокшипы: «Рассел», «Гастингс», «Пембрук», «Корнуоллис» и «Хоук» из отряда контр-адмирала Бейнса, а также примкнувший к ним вчерашний беглец «Виктор-Эммануил». Его капитан Джеймс Вилкокс рвался вперед, горя желанием поквитаться с коварными русскими за поражение, а заодно реабилитироваться в глазах Адмиралтейства и командующего, но приказ есть приказ.

Увидев, как мы снижаем ход, Дандас, напротив, поспешил его прибавить, и обогнать нас на сходящемся курсе. То есть, когда мы обменялись с вражеским флагманом первыми бортовыми залпами, дистанция была около десяти кабельтовых, а когда «Дюк» поравняется с идущим головным «Орлом», станет не более трех.

Впрочем, поначалу все шло относительно неплохо. Пушки Баумгарта хоть и несколько уступали британским 68-фунтовкам по весу снаряда, зато превосходили в мощности, так что мало вражескому флагману не показалось. Тем более что в меткости наши артиллеристы, как минимум, не уступали своим британским коллегам. Но время шло, в бой вступали все новые корабли противника, и скоро наши дела пошли не так радужно. Тем не менее, мы держались. Во всяком случае, пока…

После появления паровых машин корабли не просто перестали зависеть от ветра. Они стали более устойчивыми к артиллерийскому огню. Обученные стрелять по старым правилам комендоры противника поначалу старательно целились по нашим мачтам, как будто надеялись таким образом лишить хода. Результат не заставил себя ждать. Не прошло и получаса, как идущий концевым «Константин» лишился срезанной по самый салинг грот-брам-стеньги и сбитого не столько метким, сколь удачным попаданием фока-рея. Имелись повреждения и на «Блейнхеме» с «Выборгом», но это никак не сказывалось ни на нашей скорости, ни на мощи огня.

Ответная стрельба русских артиллеристов оказалась не в пример результативнее. Все обгонявшие нас корабли получили свою порцию бомб. Беда была лишь в том, что стоило нам пристреляться, как противник, пользуясь преимуществом в скорости, уходил вперед, уступая свое место следующему за ним пока еще невредимому товарищу. К тому же британцы тоже сообразили, что потеря такелажа нас не остановит, и обрушили всю мощь своих орудий на наш многострадальный корпус.

Попадания стали следовать за попаданием. Вражеские ядра и бомбы крушили борта и переборки. С визгом проносились над самой палубой, снося все на своем пути. Разбивали пушки и калечили суетящихся вокруг них матросов. Особенно досталось опер-деку, потерявшего убитыми и ранеными двух офицеров и три десятка нижних чинов, из-за чего огонь серьезно ослабел.

На верхней палубе тоже царил ад. То и дело гремящие взрывы вызывали целые рои чугунных и деревянных осколков, переранивших добрую половину палубной команды, включая командира.

— Что с вами, Евгений Андреевич? — первым заметил у него кровь Аркас.

— Пустяки! — отмахнулся Беренс, всем своим видом демонстрируя нежелание покидать строй.

— Санитар! — громко крикнул я, стараясь перекричать грохот канонады. — Немедленно сюда!

— Но ваше императорское высочество! — попытался протестовать командир.

— Не пори чушь! — прервал я его излияния. — Пусть сделает перевязку и обработает рану. А дальше можешь сколько угодно…

Очередной близкий разрыв прервал мою речь, осыпав заодно оратора целым ворохом мелкого мусора и заставив закашляться от едкого порохового дыма.

— Хлебните, Константин Николаевич, — протянул мне маленькую фляжку Аркас.

Сделав изрядный глоток, я сначала вовсе не почувствовал вкуса и лишь потом понял, что это был коньяк. Вообще, пить во время боя — не самая лучшая идея, но иногда и в малых дозах спиртное представляет собой весьма неплохой антишоковый препарат. В общем, чрез минуту мои мысли прояснились, и я со всей отчетливостью понял, что если не случится чуда, англичане нас разнесут…

Основанная шесть с половиной веков назад Рига успела за свою долгую историю повидать многое. Суровых братьев-рыцарей из ордена меченосцев и диких язычников-ливов. Готландских пиратов и новгородских ушкуйников. Кичливых шляхтичей во времена господства Речи Посполитой и выгнавших их вон из Прибалтики шведов, которых в свою очередь вышибли отсюда русские. Но визит англичан весной 1855 года запомнился местным жителям надолго.

Сначала напавшие на город британцы, хоть и не без проблем, сумели подавить сопротивление старинной крепости и флотилии канонерок, после чего захватили порт. Надо сказать, что поначалу издавна живущие здесь немцы совершенно не опасались просвещенных мореплавателей, наивно полагая, что жизни и имуществу мирных обывателей ничего не угрожает. Увы, даже весьма кратковременное знакомство с уроженцами «Туманного Альбиона» мгновенно излечило их от этого пагубного заблуждения.

В порту моряки из эскадры Хоупа хватали все, что им попадало под руку, нисколько не заботясь выяснением, кому принадлежит это имущество — русской казне или частным лицам. Все корабли были захвачены, а пытавшиеся сопротивляться убиты. И лишь своевременное появление гренадер из 2-й Гренадерской дивизии генерала Жеркова спасло город от той же участи.

Но не успели рижане оплакать погибших и подсчитать убытки, как в устье Западной Двины или, как ее называют латыши, Даугавы зашли русские фрегаты, вслед за которыми вернулись захваченные у местных негоциантов торговые суда. Не все, конечно, но большую часть моряки Российского императорского флота все-таки сумели отбить.

А еще через сутки перед Ригой оказался целый флот под флагом самого великого князя Константина, прозванного в Европе Черным принцем. И пусть многие из его кораблей несли на себе следы тяжелого боя, сомнений ни у кого не осталось. Русским в очередной раз удалось одолеть Владычицу морей!

Несмотря на потери, приход эскадры в Ригу в полной мере можно было назвать триумфальным. На берегу нас встречали шпалеры войск и толпы местных обывателей, пришедших выразить верноподданнический восторг. Немногочисленные уцелевшие пушки превращенного в руины форта Комета дали в нашу честь салют, сам военный генерал-губернатор Лифляндии Александр Аркадьевич Суворов во главе представителей Остзейского дворянства и бюргерства преподнесли мне за каким-то чертом здоровенный «ключ от города», наскоро слепленный на коленке здешним евреем-ювелиром.

— Благодарю, господа, — устало отозвался я. — Надеюсь, прекрасная Рига не слишком пострадала?

— Благодарению Господа, нет! — вылез вперед представлявший гражданскую власть в губернии тайный советник Максим Антонович фон Эссен — высоченный, косая сажень в плечах дядька, служивший смолоду в Конной гвардии и участвовавший вместе с ней в Заграничном походе.

— И телеграф цел?

— К счастью, да!

— Рапорт государю готов? — обернулся я к флаг-капитану.

— Так точно-с, — с готовностью ответил Аркас.

— Тогда, Николай Андреевич, ступай. Ты знаешь, что делать…

Правильно составленное донесение начальству подчас важнее выигранного сражения. С неприятелем драться несложно, стреляй себе да стреляй, а с рапортом так просто не получится. Тут думать надо!

Его Императорскому Величеству, от Главного начальника флота и Морского ведомства генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича.

Прибыв в Свеаборг для инспекции Балтийской эскадры и найдя ее в совершенно исправном состоянии, получил достоверные известия об отделении от главных сил неприятеля Летучей эскадры контр-адмирала Хоупа и нападении оной на Ригу. Полагая невозможным упустить случай нанести противнику урон, пока его силы разделены, счел за благо принять на себя командование эскадрой и, поднявши флаг на линейном корабле «Константин», выйти в море для отыскания и, буде представится таковая возможность, уничтожения вражеских кораблей.

На подходе к Риге наша эскадра, состоявшая из 84-пушечных кораблей «Гангут», «Вола», «Орел», под командой вице-адмирала Мофета, 76-пушечных «Константин» «Выборг» и 60-пушечного «Блейнхэма», винтовых фрегатов «Мария», «Полкан», «Высокомерный», сего месяца 28-го числа в три пополудни в пяти милях от мыса Мессарагоцем при умеренном северо-восточном ветре атаковала английскую паровую эскадру из 2 винтовых линейных кораблей (81-пушечный «Маджестик» и 91-пушечный «Виктор Эммануил»), трех больших винтовых фрегатов, трех винтовых корветов, двух шлюпов и двенадцати канонерских лодок, и в 2 ½ часа совершенно ее уничтожила; «Маджестик» от нашего огня затонул, «Виктор Эммануил спасся бегством. 'Амфион» попал на мель и спустил флаг, два фрегата взорваны на воздух. Шлюп «Арчер» взят на абордаж. «Кентавр» затонул. Также и шесть канонерских лодок.

Отбив назад захваченные англичанами торговые суда и подняв из воды пленных, среди коих оказались контр-адмирал Джеймс Хоуп, два штаб и пять обер-офицеров, а также нижних чинов общим числом двести тридцать шесть, отправили их в Ригу под конвоем капитана второго ранга барона фон Таубе.

Того же дня семь пополудни на переходе к Ирбенскому проливу встретил британскую Эскадру адмирала Дандаса из 13 винтовых линейных кораблей, четырех корветов, 10 шлюпов и двадцати канонерок.

Не желая принимать бой в столь неблагоприятных условиях, мы отошли к Моонзунду для соединения с отрядом бронированных кораблей «Не тронь меня» и «Первенец» под командой капитана первого ранга Лихачева. При виде нашего отступления неприятель бросился в погоню, но, несмотря на общее превосходство в скорости, до наступления ночи в сем намерении не преуспел.

Однако с рассветом преследование продолжилось, и нам пришлось принять бой. Выдержав натиск неприятеля, нанесли ему изрядный урон, а затем в дело вступили наши броненосцы. Их огнем флагманский «Герцог Веллингтон» и 100-пушечный «Король Джордж»[14] были взорваны на воздух и затонули, 60-пушечные блокшипы: «Гастингс» получил таранный удар от «Первенца» и затонул, «Хоук» разбит, «Корнуоллис» взорван на воздух, а «Пембрук» спустил флаг и сдался. Остальные противники бежали.

Донося о сем блистательном деле, имею честь доложить, что корабли, хотя и потерпели значительные в корпусах своих и, особенно, в рангоуте повреждения, но по возможности исправлены, и своим ходом добрались до Риги. Те из трофеев, которые нуждаются в помощи, отбуксированы в порт нашими фрегатами и пароходами.

Неприятель за два боя потерял семь линейных кораблей, четыре фрегата, шлюп и шесть канонерских лодок. Начальник эскадры сэр Ричард Дандас и несколько офицеров сдались военнопленными.

С нашей стороны убитых — 137, раненых — 233. Вообще, флагмана и капитаны выказали и знание своего дела, и самую непоколебимую храбрость, равно как и подчиненные им офицеры, нижние же чины дрались как львы и, несмотря на утомление в сражении, работали без отдыха, дабы привести суда в возможность плыть, что по случаю весеннего времени представляло большие затруднения, ибо большая часть кораблей имели сквозные пробоины в мачтах и реях.

Стрельба с кораблей производилась с особенным искусством. Броненосные корабли «Не тронь меня» Лихачева и «Первенец» Голенко, снабженные новейшею нарезной артиллерией, стреляли с неимоверным искусством и взорвали своих противников в начале дела.

Подробности битвы, равно как и испрошение наград отличившимся, я буду иметь честь представить впоследствии.

Милостью Божией во славу Вашего царствования, генерал-адмирал Романов.

Подписался я не вполне по правилам. Но мне самому так понятнее, что ли… а то вроде человек без фамилии…

Впрочем, серьезный разговор с братом-императором мне еще предстоит. Как ни крути, а я проигнорировал его прямой приказ — не участвовать в сражениях. И рубль за сто, среди придворных найдется немало людей, которые станут нашептывать Александру, что августейший брат стал слишком популярным в российском обществе и вообще много о себе думает…

Ну а пока надо разобраться с текущими проблемами. Из минусов, мы понесли серьезные потери. «Константин» и «Вола» очень сильно избиты. «Выборгу» тоже досталось, но, как выяснилось после осмотра, исправить все можно было довольно быстро. Зато «Блейнхем» вообще непонятно как довели до порта. Учитывая древность корпуса этого блокшипа, вполне может статься, что его восстановление окажется нецелесообразным. По сути, боеспособность в моей эскадре на данный момент сохранили только «Орел» под флагом Мофета и фрегаты. То есть им, конечно, тоже досталось, но имеется возможность обойтись без капитального ремонта.

Из плюсов, мы снова захватили несколько трофеев. Ей богу, если так пойдет, большинство кораблей под моим флагом будут британской постройки. Они, конечно, тоже нуждаются в ремонте, но чует мое сердце, восстановить их будет проще.

Наиболее ценными призами Моонзундского сражения стали два линкора-блокшипа, приведенные нами в Ригу. Правда, у «Хоука» сильно разбита машина, восстановить которую в здешнем порту вряд ли получится. Зато «Пембрук» достался нам относительно целым, и может быть исправлен в какие-то разумные сроки.

Захваченный днем ранее 15-пушечный «Арчер» на их фоне выглядит бедным сиротой, но на самом деле весьма неплох и, что куда более важно, почти исправен. Скоро к нему может присоединиться еще один представитель «Летучей эскадры» Хоупа — «Амфион». Спешно покидая севший на мель корабль, англичане не удосужились его уничтожить. Для спасения очередного ценного трофея был послан отряд из двух колесных фрегатов и трех канонерок под командованием капитана первого ранга Нечаева.

Но это еще далеко не все. Рижский залив довольно мелководен, в связи с чем имеется реальная возможность поднять погибшие в сражении корабли. Благо, что впереди лето, и времени у нас хоть отбавляй. На дне у острова Моон сейчас лежат флагманский 131-пушечный винтовой «Дюк Веллигнтон», 102-пушечный «Роял Джордж», а также получивший таран в борт блокшип «Гастинг». Полагаю, всех их можно будет поднять и если не ввести в строй, то хотя бы использовать вооружение и механизмы. А вот от другого старичка, помнившего времена Наполеона, — «Корнуоллиса» вряд ли что осталось. Но тут, как говорится, вскрытие покажет.

Еще одно крупное корабельное кладбище с другой стороны залива, где из воды торчат топы мачт линкора «Маджестик», винтовых фрегатов «Империус», «Горацио» и колесного «Кентавра». Лежащие на дне корабли, а вместе с ними машины, вооружение, да и просто имущество потянут в совокупности не на один миллион. Работы предстоит так много, что впору задуматься о создании соответствующей структуры. Что-то вроде ЭПРОН[15].

К слову, если поднять «Дюка» с его мощнейшей по сегодняшним меркам машиной, обеспечивающей такому большому кораблю более десяти узлов хода, можно на его базе сотворить такое… Не «Дредноут», конечно, но что-то не менее эпичное. Вызывающее шок и трепет одним своим видом. Впрочем, это пока лишь мечты или, скорее, перспективы, зависящие от множества факторов, прогнозировать которые пока затруднительно.

Главный же итог и жирный такой плюс двухдневного сражения в Рижском заливе — это не просто успешный, а я бы даже сказал, триумфальный дебют русских броненосцев! Как ни крути, а эти неказистые уродцы одним ударом завершили эпоху господства деревянных линкоров, а заодно и развеяли миф о непобедимости Роял Нэви. И что самое главное, навсегда прославили Российский императорский флот. Надеюсь, с этого момента ни один скептик не скажет о его ненужности для нашей страны! Хотя, о чем это я…

Кронштадт встретил возвращавшуюся с победой эскадру грохотом салютов, вывешенными везде, где только можно, флагами и перезвоном колоколов на всех храмах от Андреевского собора до англиканской Крестовоздвиженской церкви. Не уверен, что настоятеля последней очень уж радовал повод, но его мнения, похоже, никто не спрашивал.

На берегу победителей терпеливо ждал комитет по встрече во главе с… генерал-губернатором адмиралом Григорием Ивановичем фон Платером. Говоря откровенно, в первый момент я даже не поверил своим глазам. Но престарелый государственный муж, как ни в чем ни бывало, стоял на пристани во главе всего местного начальства и, кажется, не чувствовал за собой ни малейшей вины.

Первым побуждением было приказать арестовать старого маразматика, но… не портить же людям праздник? В общем, я ограничился тем, что просто проигнорировал его попытку сделать доклад и произнести приветственную речь, подойдя сразу под благословение к одному из старейших и наиболее уважаемых кронштадтских священников — настоятелю собора во имя Святого Апостола Андрея Первозванного и одновременно здешнему благочинному отцу Василию Нектарьевскому. За его спиной стояли еще двое священников. Один уже в возрасте, а второй совсем молодой, с очень светлым, одухотворенным лицом, показавшимся мне почему-то знакомым, вот только где я его мог видеть? Вопрос…

К слову, Никольский Морской собор будет воздвигнут только в начале 20 века, а до того без малого двести лет именно Андреевский являлся главным храмом для Русского Флота. И первый камень в основание его был заложен самим Петром Великим.

— Ко славе Божией, отче, — и уже не задерживаясь, прошел дальше.

Что характерно, выбранная стратегия оказалась вполне действенной. Как мне доложили, когда я покинул площадь, вокруг так ничего и не понявшего адмирала образовалась пустота. Только что толпившиеся вокруг него штабные сторонились теперь своего начальника словно прокаженного.

Я же, дав последние распоряжения Мофету, отправился на готовую к немедленному отправлению «Александрию». Меня ждали Петербург и августейший брат.

Странное дело — дворцовый этикет. С одной стороны, все четко расписано и регламентировано, с другой, если государь-император чего возжелает, возражать не принято. В общем, так получилось, что наша встреча с августейшим братом весьма затянулась, и на домашний обед в Мраморном дворце я безнадежно опоздал. Как, впрочем, и на совещание Адмиралтейств-совета, которое сам же, не подумав, назначил на послеобеденное время.

— Все собрались? — вопросительно посмотрел я на заждавшегося меня Юшкова.

— Так точно, — кивнул адъютант. — Вас ждут!

— Передай, что сейчас буду. Вот только переоденусь.

Увы, обильно изукрашенный золотым шитьем, эполетами и орденами парадный полукафтан — не самое удобное одеяние. Так что, покинув Зимний, я первым делом постарался переодеться во что-нибудь более практичное. К слову сказать, мундиры такого покроя только что введены. Унаследовав трон, император Александр, как, к сожалению, принято в нашей семье, тут же занялся введением новой формы. Не то чтобы мне сильно нравился прежний фасон вицмундира фрачного типа, но вот ей богу, именно с этими нововведениями можно было и подождать!

Но стоило мне накинуть сюртук с эполетами и одиноким орденом святого Георгия на шее, как в меня с громким буханьем врезался мальчишка, в котором я не без труда признал своего сына и наследника Николая.

— Бабах! — громко заявил он, с победным видом поглядывая на меня снизу вверх.

— Что? — удивился я.

— Его императорское высочество изволили вас таранить! — с легкой усмешкой поведал мне камердинер.

— Озорничает? — усмехнулся я, подхватывая сорванца на руки.

— С вашего позволения, еще как!

— На абодаж! — завопил он, размахивая руками.

— Ну, брат, это никуда не годится. Команды надо подавать, четко выговаривая каждую букву. Ты, кстати, у нас кто? «Не тронь меня»?

— Нет! «Певенец»!

— Ах, да. Таранами же у нас Голенко развлекается… а вы, молодой человек, недурно осведомлены для своего нежного возраста!

— Это ваши матросы из охраны, — поморщился камердинер, происходивший из потомственных дворцовых служителей и потому относящийся ко всем, кто не принадлежал к этой касте, с толикой пренебрежения. — Уж я им, аспидам, говорил — негоже дитя такому учить, да куда там, кто же меня, старика, послушает?

— Понятно, — засмеялся я, глядя на удобно устроившегося у меня на руках «абордажника».

Странное дело, Коленька для меня, если подумать, совсем чужой. Но при этом я искренне люблю этого сорванца. Хотя вижу, конечно, не так часто как хотелось бы.

— Сейчас хоть так нападает, — продолжал увлеченно ябедничать камердинер. — А сначала пытался стул приспособить. Наклонит его, значит, и вперед!

— Он же тяжелый? — удивился я, припомнив громоздкие стулья из красного дерева с латунными накладками и сиденьями, обитыми полосатым ситцем в стиле «Жакоб». К слову сказать, работы мастерской того самого Гамбса, в которых спрячет драгоценности теща Кисы Воробьянинова.

— Так ведь паркет воском натерт, стало быть, скользкий!

— Вот что, юнкер! — строго посмотрел я на юного правонарушителя. — Предлагаю немедленно прекратить нарушения правил мореплавания и таранить впредь только неприятельские суда!

— Слусаюсь! — приложил тот растопыренную ладонь к виску.

— А за это обещаю, что возьму тебя на «Первенец» и представлю команде!

— Ула!!!

Насчет юнкерства я нисколько не шутил. Все великие князья с детских лет приписаны к разным полкам и считаются находящимися на действительной военной службе. Мой Коля, например, числится Конногвардейцем. Правда, дисциплина пока что не самое сильное его качество, а потому слезать у меня с рук он не пожелал. Так мы вместе с ним и вышли, чтобы тут же наткнуться на жену.

На первый взгляд, великая княгиня Александра Иосифовна выглядела вполне нормально, и только лихорадочный блеск глаз выдавал крайнее ее возбуждение.

— Ну вот ты где! — выпалила она, увидев сидящего у меня на руках сына. — Николас, еще немного, и ты сведешь меня с ума.

— Привет! — ляпнул я и тут же пожалел об этом. Ведь прежний Костя никогда не говорил так с женой.

Решительно подойдя ко мне, она ухватилась за Колю обеими руками и буквально силой отобрала его у меня.

— Иди к маме, малыш, — только и успел сказать я.

— Ты… ты слишком балуешь его, — после краткой заминки заявила мне жена.

— Интересно когда? Я ведь его почти не вижу!

— С ним совершенно не стало сладу, — продолжила, не слушая меня, Александра. — Няня его совсем обыскалась…

— Чему ты удивляешься? Он уже совсем большой. Мне кажется, пора убрать его с женской половины и отдать на попечение дядьки.

— Дядьки? — с ужасом посмотрела на меня Александра.

— Ну да. Какого-нибудь заслуженного матроса или казака. Мальчики, знаешь ли, взрослеют и им нужно мужское воспитание. Сашенька, милая, что с тобой?

— Знаешь, — как-то затравленно взглянув на меня, ответила супруга. — Я иногда совсем тебя не узнаю. Как будто передо мной совсем чужой человек.

— Господи Боже, что за странные идеи?

— Ты никогда прежде не называл меня «Сашенькой»!

— Разве? Хотя да, я звал тебя «жинкой» и сколько помню, это всегда жутко тебя бесило.

— Вовсе нет. То есть, да, мне не нравилось, но лучше бы ты звал меня по-прежнему!

— Здравствуйте-пожалуйста! Вот она женская логика во всей красе…

— И вот опять. Ты говоришь, как чужой!

— Скорее как «хищник», — буркнул я про себя.

В самом деле, возможно, с логикой у Александры Иосифовны и впрямь не хорошо, зато с женской интуицией все в полном порядке. Как говаривал один киногерой — «бабу не обманешь, она сердцем чует!»

— Дорогая, не стану скрывать, ты очень меня беспокоишь. Быть может, тебе следует немного отдохнуть или развеяться? Выйти в свет или съездить на курорт….

— Ты хочешь избавиться от меня?

— С чего вдруг такие вздорные идеи?

— Ответь мне прямо.

— Хорошо, если ты так желаешь, скажу. Я не желаю избавляться от тебя и очень хочу, чтобы ты взялась за ум, успокоилась и стала прежней Санни.

— Но ты не станешь прежним Костей…

Я не сразу нашелся, что ответить, потом вспомнил про время и резко свернул этот бестолковый разговор.

— Мне сейчас некогда, дела зовут. А когда вернусь, обязательно поговорим. Хочешь, прокатимся вечерком на двуколке?

Жинка ничего не ответила и, резко развернувшись, молча ушла.

Увы. Как-то так получилось, что чем лучше у меня идут дела на войне, тем хуже все обстоит на семейном фронте. И самое главное, помощи попросить не у кого. До семейных психологов еще лет двести, почему к слову и процветают мошенники вроде Анненковой. Ведь наверняка без этой гадины не обошлось! Ей богу, иногда хочется ее просто придушить. Только вот самому не комильфо, а поручить столь деликатное дело и некому. Тоже мне, императорская фамилия, а у самих даже штатного киллера нет!

— Юшков! — обернулся я к адъютанту.

— Да.

— Найди мне Беклемишева!

— Слушаюсь, — невозмутимо отозвался тот, но я буквально почуял, как он поморщился. Как же-с. Его, офицера флота, белую, можно сказать, кость, отправляют на поиски какого-то жандарма! Да бог бы с ним, просто жандарма, но тот ведь еще и сыском занимается…

Хреново, кстати, занимается. Что-то давно я никаких отчетов не получал. Любопытно, как там идут расследования странной кончины отца-императора, а также появления лже-медиума и прочих непонятностей вокруг моего семейства. И вообще, был бы он порасторопней, эту проклятую фрейлину давно бы на тот свет спровадил, чтобы голову Александре дурным не забивала…

Но нет. Он ведь тоже офицер и никогда на подобное не пойдет. Тут разве что к Дубельту обратиться, но это еще хуже. Давать старому жандарму такое оружие против себя нельзя. Так что все сам, все сам…

Занятый столь оригинальными мыслями, я вошел в кабинет, где уже который час маялись мои соратники.

— Прошу прощения, господа, — изобразил я легкий поклон в сторону подскочивших офицеров, инженеров и предпринимателей с чиновниками. — Задержался у государя. Надеюсь, вам хотя бы чаю предложили?

— Благодарим за заботу, Константин Николаевич, — ответил за всех Путилов. — Все хорошо!

— Ну вот и славно. Тогда предлагаю сразу перейти к делу. У меня для вас, как это часто бывает, две новости. Одна хорошая, другая плохая. С какой начнем?

— Полагаю, все-таки с плохой, — ухмыльнулся в бородку Николай Иванович.

— Как скажешь. Итак, плохая новость заключается в том, что противник, несмотря на все поражения, а быть может и благодаря им, к мирным переговорам пока не готов. Так что нас ожидает, по меньшей мере, еще одна кампания на море.

— Что ж, известие, конечно, не из приятных, однако новостью его не назовешь. Мы в ваше отсутствие тут некоторым образом посовещались и пришли ровно к тому же выводу. Союзники пока не готовы признать поражение и попытаются нанести нам новый удар. Вопрос лишь только в том, где это случится?

— Ну, это как раз понятно. Здесь на Балтике. Еще раз соберут корабли, благо, их у англичан с французами, как у дурака махорки.

— Как вы сказали? — округлил глаза Путилов.

— Что? Ах, не обращай внимания, Николай Иванович. Еще в Севастополе у каких-то матросов услышал, и вот, пожалуйста, привязалась дурная пословица. Не поверите, с утра в голове вертится, слава Богу, хоть при государе не ляпнул!

— Ну почему же дурная? — ухмыльнулся в бородку тот. — Кораблей у них и впрямь более чем достаточно. Кстати, а хорошая новость заключается в том, что кампания будет на Балтике?

— Нет. Хорошая новость в том, что его величество вполне понимает, что первенствующая роль в отражении агрессии будет принадлежать флоту и готов одобрить любое финансирование.

— Прямо-таки любое?

— В любых разумных пределах, господа. Поскольку денег в казне не так чтобы много!

— Ну, это уж у нас обычное дело. А о каких проектах идет речь?

— Нужно построить еще несколько броненосцев. Причем в самые короткие сроки. У наших визави, если верить разведке, в более или менее готовом состоянии находятся девять броненосных батарей. У нас две. Сами понимаете, при таком соотношении сил говорить об активных действиях не приходится. Поэтому нужно еще хотя бы три корабля. Какие будут предложения?

— Впятером против девяти? — покачал головой адмирал Мофет, — так себе пропорция.

— Никто не говорил, что будет легко, — пожал я плечами. — Но есть ведь еще мины, береговая артиллерия, канонерки, наконец. В общем, появляются хоть какие-то возможности…

— Это понятно. Как, впрочем, и то, что новые корабли в столь короткий срок не построить. Значит, будем переоборудовать старые, благо, такой опыт уже имеется.

— Кто послужит донором?

— Вариантов, собственно говоря, только два. Либо наши из числа наиболее побитых, либо трофеи.

— Я против наших! Останемся без кораблей, — весьма резко возразил командир Гвардейского экипажа.

— Помилуйте-с, да какой же в них смысл, если все перейдут на броню? — неожиданно поддержал меня фон Шанц.

— Это когда еще будет! А до той поры как воевать прикажете? Я, господа, вполне ознакомлен с конструкцией новейших батарей и могу сказать, что как вынесенный в море крепостной форт, они, может, и не дурны, а вот как корабли не стоят доброго слова. Медлительные, дурно управляющиеся, со слабой артиллерией, для их размеров, разумеется. Ну и дальность плавания вкупе с мореходностью решительно не хороши! Слава Богу, хоть осадка маленькая, отчего можно действовать на мелководьях

— А может, на них парусную оснастку поставить?

— Не стоит! — поспешил я вмешаться. — Большого толка от рангоута не будет, а вот верхний вес и связанные с этим проблемы увеличатся совершенно точно. Что касается недостатков наших броненосцев, то я знаю о них лучше вас всех вместе взятых. Но давайте все же решать проблемы по мере их поступления. Сейчас нам нужно отбиться от вражеской эскадры. Батареи вроде «Первенца» и «Не тронь меня», несмотря на свой неказистый вид, вполне подходят для этой цели. К тому же предстоящий бой в любом случае будет происходить вблизи наших берегов и при поддержке легких сил. Так что дальностью плавания и мореходностью пока вполне можно пренебречь. Итак, спрашиваю еще раз, какие предложения?

— Если ваше императорское высочество позволит, — начал руководивший постройкой первых наших броненосцев подполковник Чернявский[18], — я бы все-таки ознакомился сначала с состоянием трофеев. Во-первых, они, насколько мне известно, и без того сильно пострадали, так что разбирать их все равно придется. А во-вторых, «блокшипы» они ведь, мягко говоря, не новые. Долго в любом случае не прослужат…

— Не выйдет, — пробурчал Мофет, — Побиты сильно. На одном котлы взорвались, на другом машины покалечило…

— Так что с того? Соберем с двух одного. К тому же помимо приведенных в порт кораблей есть затонувшие на плесе перед Моонзундом. Может, стоит попытаться их поднять?

— Непременно стоит, — поддержал я его. — Там в любом случае найдется немало ценного, а глубины не велики. Я, кстати, думаю, что надо будет озаботиться созданием специальной службы на нашем флоте. Как раз для подобных целей. Все же на море случается всякое, корабли и суда тонут, а вместе с ними и содержимое трюмов. Назовем организацию просто — Экспедиция подводных работ особого назначения. Сокращенно — ЭПРОН. Но это дело будущего, а пока займемся подъемом с прицелом на последующую перестройку.

— Разумно, — закивали собравшиеся.

— Далее, — продолжил я. — Нужно определиться с объемами и стоимостью предстоящих работ. До копейки считать не надо, но порядок цифр мне нужен как можно скорее.

— Тут такой вопрос, Константин Николаевич, — задумчиво протянул Путилов. — Три корабля для предстоящей переделки мы в любом случае найдем. Машины с котлами тоже соберем, благо за прошедший год кое-чему научились. И даже с вооружением проблем не будет. Как показала практика, против деревянных кораблей достаточно и старых пушек, а по паре нарезных уж как-нибудь сыщем. Остается только один вопрос, где брать броню? Мы ведь и без того на «Первенце» большую ее часть из рельсов сделали.

— Хороший вопрос, Николай Иванович. И ты сам дал на него ответ!

— Из рельсов⁈

— Ну а почему бы и нет? Видишь ли, после прихода эскадры в Ригу я лично побывал на «Первенце» и осмотрел его. В общем, можно сказать, что импровизированная из рельсов защита со своей задачей справилась. Не без огрехов, разумеется, но тем не менее.

— Даже носовой каземат?

— Понимаю, не самый лучший вариант, но другого выхода все равно нет. Сделаем толще деревянную часть, укрепим, сколько возможно. В общем, как-то так…

— Но ведь рельсы где-то брать надо.

— Ну, это как раз не проблема. Если понадобится, с Царскосельской дороги снимем. Благо, ее все равно рано или поздно переделывать придется.

— Зачем? — удивленно посмотрел на нас контр-адмирал фон Шанц.

— Затем, Иван Иванович, — усмехнулся я. — Что ее изначально сделали слишком широкой. Целых шесть футов[19]

— На Николаевской дороге хватило пяти, — пояснил адмиралу мгновенно сообразивший, о чем речь, Путилов. — Но ее нам никто разбирать не даст, а вот… кстати, есть и другой вариант.

— О чем ты?

— Я про Варшавскую дорогу. Ее ведь только Гатчины довели.

— И что? Все равно какие-то грузы, наверное, возят. А в Царское село только без… праздная публика катается!

— Это верно. Только Варшавскую дорогу с самого начала стали делать двухпутной. Если один путь снять, перемещению поездов это особо не помешает.

— А ведь и верно, — кивнул я, — сколько до Гатчины расстояния?

— Сорок две версты. Одна сажень, сколько я помню, весит около четырёх пудов. Стало быть, две нитки рельсов — это грубо 168 тысяч пудов кованого железа. С учетом неизбежных потерь при перековке… в общем, должно хватить, причем с запасом.

— А сколько надобно на один броненосец? — уточнил фон Шанц.

— Порядка шестисот тонн[20]. Или почти 38 тысяч пудов.

Увы, я так быстро считать, используя традиционные для России меры, так пока и не научился. Поэтому когда это делают умные люди, предпочитаю с многозначительным видом помалкивать, в надежде, что и сам сойду за такого. И лишь потом, оставшись один, быстренько перевожу в привычные тонны, килограммы и метры.

Глядя на благообразную физиономию Шарля Пэно, было трудно представить, что этот безукоризненно воспитанный и вежливый господин является отчаянным авантюристом. Наверное, ему стоило родиться раньше, во времена религиозных войн или кардинала Ришелье. Чтобы драться на дуэлях, или скакать во весь опор за подвесками королевы, или даже пиратствовать под началом Жана Бара. Возможно, он неплохо вписался бы во времена революции или Первой империи, оказавшись на палубе рядом с Сюркуфом.

Увы, родившийся практически одновременно с первым годом нового века[21] Шарль Эжен впервые вышел в море только в 1815 году, сбежав для этой цели из дома и поступив юнгой на корабль, отправляющийся возвращать Мартинику Бурбонам. С тех пор он успел поучаствовать во многих военных и научных экспедициях, дослужиться сначала до капитана, а потом и до адмирала, но нигде не задерживался слишком надолго.

Жажда приключений и вера в собственную счастливую звезду даже не вела, а скорее тащила его навстречу судьбе. В прошлом году, во время несчастливой Балтийской кампании, он едва не угодил к русским в плен, но и это не могло остановить немолодого уже искателя приключений. Так что когда на следующий год ему предложили возглавить новый поход к русским берегам, Пэно ни секунды не сомневался.

Правда, перед самым отплытием его вызвал к себе министр и дал весьма противоречивые инструкции. С одной стороны, адмирал должен был поддержать пошатнувшуюся после недавних поражений честь Франции, а с другой, по возможности не рисковать вверенной ему эскадрой. В конце концов, боевых кораблей у Второй Империи не так уж и много, а вот враги есть и будут всегда. И вполне может статься, что главные из них вовсе не в заснеженных лесах дикой Скифии, а гораздо ближе. Буквально через пролив…

— Его величество будет весьма рад, если основные тяготы этого похода лягут на наших союзников, — с трудом справившись с кашлем, сформулировал, наконец, свою мысль Дюко[22].

— Вам нездоровится? — вежливо поинтересовался адмирал.

— Благодарю, но беспокоиться не о чем.

— Должен ли я участвовать в сражениях?

— Надеюсь, до этого не дойдет, — дипломатично ответил высокопоставленный собеседник. — У островитян достаточно сил, чтобы решать свои проблемы самостоятельно.

Другого человека подобное напутствие, возможно, заставило бы немного придержать свой энтузиазм, но только не Пэно!

К тому же пока он добирался до Балтики, случилось еще два события. Во-первых, проклятый принц Константин в очередной раз заманил англичан в ловушку и, по меньшей мере, ополовинил их эскадру. А во-вторых, скоропостижно скончался передавший ему волю императора Дюко. А поскольку все инструкции были устными, а свидетелей разговора не имелось, Пэно решил, что его ничего не связывает. Тем более что положения имевшегося у него официального приказа позволяли весьма вольную трактовку.

В общем, адмирал решил, что настал его час, а победителей не судят. Именно поэтому он и настоял на рейде Легких сил, с которым хоть и нехотя, но согласились его британские коллеги. Но вот чего они точно не ожидали, так это того, что французский командующий решит лично возглавить экспедицию.

Свой флаг Пэно поднял на славящемся своим хорошим ходом корвете «дʼАссас» и, присоединив к нему шлюп «Эгле», хотел было отправиться в путь, когда англичане объявили, что не отпустят его одного, и добавили к нему «Тартар» и «Коссак». Француз не стал возражать, и вскоре корабли маленького отряда подняли паруса.

— Я все же не понимаю, какого черта мы это сделали? — вопросительно посмотрел на своего начальника Бейнс, проводив взглядом уходящих.

— Что вы имеете в виду, Генри?

— Почему бы не дать лягушатникам возможность облажаться самостоятельно?

— Знаете, этот Пэно довольно-таки везучий сукин сын! Поэтому вряд ли его ожидает фиаско. А мы сможем хоть немного реабилитироваться.

— Хотите сказать, что француз удачливее Черного принца?

— Вот и узнаем.

— Все-таки забавная штука жизнь…

— О чем вы?

— Я про уходящие корветы. Вы ведь знаете, что их строили для русского флота и даже частично оплатили?

— Что-то слышал. Но потом они отказались и даже потеряли аванс, из-за чего адмиралтейству пришлось достраивать за свои. А что?

— Ничего. Просто приходилось слышать, что русские отозвали свой платеж в последний момент. Еще бы неделя, и они остались бы без кораблей и без денег…

— Повезло.

— Может быть, поэтому я не хотел бы соревноваться с ними в удачливости.

В последнее время Александра Иосифовна все чаще чувствовала себя абсолютно несчастной. Казалось бы, младшей (и пятой по счету) дочери мелкого германского князька не на что жаловаться. Ей удалось выйти замуж за члена одной из самых богатых и могущественных династий всего мира. Пусть ее старшие сестры стали одна королевой Ганновера, а другая великой герцогиней Ольденбурга, но ни у одной из них не было таких дворцов и такого содержания. Добавьте к этому блестящее положение в обществе, прославленного на весь мир мужа, прекрасных детей…

Увы. Все это в любой момент могло пойти прахом. Некогда страстно влюбленный в нее Константин в последнее время совершенно переменился. Он, можно сказать, стал абсолютно другим. Иначе говорил, двигался и даже пах, но что самое ужасное, никто, кроме нее, не замечал этого!

Стоит ли удивляться, что в такой ситуации ей требовались друзья? Но этот новый Константин был столь жесток, что лишил ее единственного по-настоящему близкого человека — Машеньки Анненковой. Теперь, из-за высокого положения Санни, как называли теперь ее все, включая юную наперсницу, они практически не могли видеться. В самом деле, как великой княгине выбраться из дома? Во дворце еще с прошлого 18 века имелась собственная домовая церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы, занимавшая небольшое, в четыре окна на Неву, помещение на первом этаже. В магазины и другие публичные заведения сами не ходят. Визиты делают только людям своего круга…

Оставались только посещения святых мест и благотворительность, к которой в последнее время пристрастилась Александра Иосифовна. Раньше она даже не подозревала, сколько в блестящей с виду столице великой империи беспризорных детей. Прекрасные улицы оказались переполнены сиротами или бежавшими из дома детьми малоимущих. Одни попрошайничали, другие промышляли мелкими кражами, третьи с малолетства оказывались вовлечены в стыдные вещи, о которых ей, конечно, никто не рассказывал, но она и сама догадалась.

И так уж случилось, что только там, в приютах и на благотворительных собраниях, она могла видеться с бедной Машей, оказавшейся такой же доброй и отзывчивой, как она. Правда, та сейчас тоже выглядела неважно. Говорила, что много молится и часто совершает сеансы, чтобы понять, как помочь высокопоставленной подруге.

— Ваше императорское высочество, — еле слышно от усталости прошептала она. — Духи открыли мне тайну…

— О чем ты, дитя мое?

— Я не смею говорить вам такие вещи.

— Ну уж нет. Теперь ты тем более должна мне все рассказать!

И Маша рассказала. Оказывается, в ее Костю вселился какой-то злой дух. Не сам Асмодей, конечно, но тоже очень сильный и злокозненный. Именно он подсказывал мужу, как воевать с англичанами и французами, но плата была поистине непомерна! За это супруг будет вынужден пожертвовать не только своей бессмертной душой, но и одним из их детей. Скорее всего, первенцем — Николкой.

— Не может быть, — возмутилась Санни. — Константин никогда не пошел бы на это! Да, он переменился ко мне, но сына и девочек любит по-прежнему!

— Это было раньше, — ничуть не смутившись, продолжила Анненкова. — Но теперь ведь это уже не совсем он…

Возразить на этот аргумент у великой княгини не получилось. А милая Мари тут же предложила выход, подсказанный духами.

— Это вода из святого источника — иерусалимской Силоамской купели, в которой, согласно Евангелию от Иоанна, сам Господь исцелил от слепоты больного. Пусть также и захваченный силами тьмы великий князь прозреет и отринет от себя зло. Ваше высочество, ее следует по несколько капель добавлять в еду или питье.

Слова юной провидицы и сами, подобно целительному напитку, мягко обволакивали и утишали страдания великой княгини, помогали на время позабыть обо всех горестях, дарили покой и умиротворение. Александра Иосифовна уже без колебаний приняла в руки фиал и убрала его в небольшую дамскую сумочку, в которой носила мелкие монеты для подаяний страждущим детям. Но сегодня в ней оказалась тощая пачка кредитных билетов, достать которые живущей на всем готовом великой княгине было совсем не просто.

— Используй их, пожалуйста, на благое дело, — попросила она, стесняясь мизерности суммы и опасаясь обидеть этим свою юную наперсницу.

Однако Анненкова не только не оскорбилась, но приняла их с величием, достойным настоящей королевы, после чего сдержанно поблагодарила свою благодетельницу, и они расстались.

Возвращаясь домой, Санни долго думала, как убедить мужа принять «лекарство» и не нашла ничего лучшего, как добавить его в сладкий херес, рюмочку которого Константин так любил опрокинуть после обеда…[23]

Наверное, не слишком прилично об этом говорить, но утро моего августейшего брата начиналось… как бы это… в общем, большую часть жизни он мучился запорами. Болезнь, что называется, совершенно не героическая, но от этого ничуть не менее неприятная. Перепробовав множество средств и снадобий, Александр пришел к выводу, что лучше всего в этом нелегком деле помогает кальян.

Ну а поскольку сидеть на фаянсовом троне довольно скучно, а смартфоны еще не изобрели, находящегося в неудобной позе императора скрывали ширмой, рядом с которой собирались наиболее доверенные придворные, задачей которых было развлекать своего сюзерена. И так уж случилось, что, явившись поутру в Зимний дворец, я застал именно это мероприятие. То есть скрывающегося за ширмой государя и азартно травивших скабрезные истории и анекдоты царедворцев.

Строго говоря, доступ к императору в такие минуты был строго ограничен, но посмотрел бы я на того, кто решился меня остановить.

— Все вон! — коротко приказал я

— Но… — попытался возразить какой-то хлыщ с камергерским ключом на заду.

— Резче!!! — пришлось рявкнуть, после чего поспешили убраться даже самые непонятливые.

— Что с тобой, Костя? — встревоженно спросил никак не ожидавший моего появления Александр.

— Ничего особенного, кроме того, что меня пытались убить.

— Ты, верно, шутишь?

— Да какие тут шутки, черт побери! В мое вино насыпали отраву, и только чудо помешало мне его выпить.

— Что⁈

— Если точнее, его выпил мой слуга и тут же скончался в страшных муках. Впрочем, вот все документы, включая заключение придворного медика о причине смерти.

С эти словами я протянул за ширму еще тощую папку, в которой были собраны немного отредактированные копии материалов дознания.

— А почему здесь протокол допросов Анненковых? — осторожно поинтересовался свалившимися на него известиями царь.

— Потому что именно эта маленькая дрянь передала яд Санни и подучила налить его мне в херес!

— Постой. Ты хочешь сказать, что тебя чуть не отравила жена?

— Вот именно! Просто она думала, что это святая вода, которая поможет изгнать засевшего во мне злого духа!

— Ты серьезно?

— Да, черт возьми! Послушай, Саша, я ведь просил и тебя и этого болвана Адлерберга убрать юную аферистку как можно дальше от меня и моей семьи! Скажи, пожалуйста, что в этом сложного? Так ведь нет, и ты, и большая часть твоих приближенных бросились защищать «бедную девочку», попутно упрекая меня в жестокосердии. И вот вам результат! Покорно благодарю, кушайте не обляпайтесь!!!

— А это что, признания?

— Конечно. Неужели ты думаешь, что я пришел бы к тебе с подобными обвинениями, не будучи полностью уверен в их справедливости?

Надо сказать, что получить признательные показания оказалось непросто. Беклемишев был на сто процентов прав, бывшая фрейлина проявила себя крепким орешком. Сначала она плакала, потом имитировала обморок, затем стала громко молиться, призывая в свидетели всех святых, но так ни в чем и не раскаялась. Можно было, конечно, устроить очную ставку, но, принимая во внимание психическое состояние Александры Иосифовны и ее близость с преступницей, ничего хорошего из этого бы не вышло.

Специалистов по допросам у нас тоже под рукой не нашлось, если не считать таковыми морских пехотинцев из моей охраны. Ну и пытать совсем еще юную девчонку тоже как-то…

К слову, вот тема. Определённо нужна спецслужба, в которой будут и полевые агенты, и ликвидаторы, и грамотные мастера допросов с пристрастием. Но это все потом. Пока же пришлось справляться своими силами, сосредоточив усилия на Анненковом-старшем и расколов его до самых сокровенных глубин, или проще говоря, до самой задницы.

Нет, поначалу он пытался хорохориться и требовать, чтобы с ним обращались, как того требует его чин и высокое происхождение, но очень скоро убедился в пагубности своих заблуждений. Пара оплеух от матросов в сочетании с проникновенной беседой с жандармским штабс-капитаном быстро привели коллежского секретаря в чувство, и уже через полчаса он пел как соловей или стучал как дятел, тут уж как кому нравится.

Понимая, что на кону его жизнь, поведать он был готов буквально все свои прегрешения, начиная с розовых детских лет. С неменьшей охотой мошенник закладывал и всех своих знакомых. Количество грязных историй, излившихся водопадом на нас, превысило все мыслимые пределы. И этот вонючий фонтан никак не хотел закрываться. Его даже не надо было подбадривать время от времени. Пришлось даже срочно завести картотеку, заодно отсеивая второстепенных персонажей от ключевых. Но и без того работы Беклемишеву тут еще на несколько дней, по меньшей мере.

Даже самых невинных из сообщенных им сведений с лихвой хватило бы на десяток лет каторжных работ, ибо среди них числились мошенничество, подкуп должностных лиц и даже растление малолетних. Но нас интересовало другое, и Сергей Петрович не разочаровал. Почувствовав, что пахнет жареным, сдал всех: от родной дочери до зачастивших к ним в дом в последнее время странных личностей.

— Бог мой, поверить не могу, что это может быть правдой! — прошептал из-за ширмы потрясенный Александр.

— Но и это еще не все. Видишь фиал из-под отравы? Исследования еще не окончены, но состав весьма любопытен. Если давать его понемногу, как, собственно, и планировалось злоумышленниками, смерть выглядела бы совершенно естественной. Но если выпить большой объем сразу, как это сделал несчастный лакей, летальный исход наступает быстро и сопровождается муками.

— К чему ты клонишь?

— Ты еще не понял? Нашего отца травили малыми порциями точно такой же дрянью!

Вот тут я, если быть совершенно откровенным, блефовал. У нас не было ни времени, ни возможности, ни достаточного количества образца, чтобы провести подобную экспертизу, не говоря уж об исследовании тела покойного императора, но…

— Что⁈ — завопил Сашка. — Надо немедленно вызвать Бибикова[25], чтобы он…

— А вот с этим я бы не торопился.

— Но почему?

— Да потому, что любезнейший Дмитрий Гаврилович был одним из самых последовательных, и я бы даже сказал, докучливых защитников мадемуазель Анненковой. Во всяком случае, он по меньшей мере трижды заводил со мной разговоры о том, что я несправедлив к «бедняжке».

— Ты думаешь, он замешан?

— Пока не знаю. Но даже если нет, это означает, что он болван и занимает не свое место!

— Боже правый, кому же поручить расследование?

— Не стоит беспокоиться. Я поручил это капитану Беклемишеву, и пока он, слава Богу, справляется.

— Кто-то из твоих моряков?

— Нет, он из другой ветви рода. Провинциальный жандарм, без всяких связей в столице, не говоря уж о дворе.

— Полагаешь, он совладает с этим делом?

— Во всяком случае, будет стараться без оглядки на знакомых и родственников. А если кто-то из высокого начальства попытается оказать на него давление… будет иметь дело со мной!

— Вижу, ты настроен решительно…

— Просто устал деликатничать с людьми, не способными это оценить. Все. Баста!

— Пожалуй, ты прав, — отозвался Александр, покидая свое убежище и направляясь к рукомойнику.

— Прости, я совсем не спросил о твоем самочувствии.

— Ты знаешь, полегчало, — не без юмора отозвался брат, но тут же снова стал серьезным. — Я вполне понимаю твои резоны, но все же думаю, расследованием должен руководить человек с большим весом. Ты рано или поздно снова уйдешь в море, и тогда твоего Беклемишева просто сожрут. Что скажешь о Дубельте?

— Стар, хитер, продажен.

— Хм. Тогда об Орлове?

Надо сказать, что шеф корпуса и начальник III отделения граф Орлов не слишком разбирался в розыскных делах, предоставив руководство ими все тому же Дубельту. Но при всем при этом был человеком дельным, хотя и консервативно настроенным. Кроме того, я, то есть Костя, издавна дружил с его сыном Николаем. В общем, не самая худшая кандидатура, если его соответствующим образом настроить. Но это все-таки на крайний случай…

— Прости, Саша, но Алексей Федорович еще старше Дубельта. Да и не годится он для тайных расследований и бессудных расправ…

— Ты полагаешь, что это дело следует держать в тайне?

— Нет, черт побери! Дадим объявление в Петербургских ведомостях: великая княгиня собралась отравить мужа ядом, полученным у фрейлины!

— Н-да, неприглядная картина…

— Поэтому чем меньше людей посвящено в детали, тем лучше. Давай сделаем так. Я создам при Морском ведомстве временный отдел для специальных расследований. Включу в него только тех, кто уже и так в курсе событий. Беклемишева, Юшкова, возможно, еще несколько человек, и буду курировать лично. Как думаешь, моего аппаратного веса хватит, чтобы прикрыть их работу?

— Но…

— Ты ведь не забыл, что дал мне поручение разобраться со смертью отца?

— Нет, конечно. Но что, если твое присутствие потребуется в другом месте?

— Вот ты о чем. Никогда не думал, что скажу это, но… море подождет! Все равно вражеский флот прибудет к нашим берегам не ранее конца июля, а скорее всего, в августе. До той поры нам нужно, любыми средствами решить эту проблему. Иначе все наши победы потеряют смысл…

— Пожалуй, ты прав, — сдался брат.

К счастью, он пока не подозревает, какого монстра я собираюсь взрастить из этого временного отдела. Со временем он развернется в целый департамент, задачей которого будет обеспечение безопасности. То есть разведка, как военная, так и техническая, а также контрразведка и, конечно же, охрана. И поскольку никакой другой службы, комплексно занимающейся всеми этими вопросами, у нас пока нет, именно она и станет костяком главной имперской спецслужбы.

Но это в будущем, о котором лучше не распространяться. К сожалению, Сашка не самый волевой человек и охотно поддается чужому влиянию. А я рядом с ним постоянно находиться не могу. Между тем, в его окружении достаточно людей, не желающих никаких перемен и способных сообразить, в чем заключается опасность.

— Скажи, пожалуйста, — прервал паузу брат. — Как ты намерен поступить с Санни?

— Даже не знаю, — вздохнул я. — Не будь я великим князем, потребовал бы развод, но…

— Это исключено! — покачал головой император.

— Сам знаю. Но пойми и ты меня. Она положительно сошла с ума, и оставаться рядом с ней теперь просто опасно. Бог знает, какая еще «светлая идея» придет в ее прелестную голову, а ведь у нас дети!

— Полагаешь, она может навредить им? — изумился Александр.

— Сутки назад я бы плюнул в лицо тому, кто сказал бы, что она способна отравить меня, а сегодня это стало свершившимся фактом. Более того, великая княгиня Александра Иосифовна, говоря языком насквозь казенным, причастна к смерти ни в чем не повинного, за исключением, быть может, склонности к выпивке, человека. Да, он всего лишь слуга, но тоже живая душа. У него, кстати сказать, и семья есть…

— О них мы позаботимся, — отмахнулся брат. — Но я, право, не представляю, как поступить в подобном случае. Возможно, нам следует посоветоваться с мамА?

— Даже не знаю. В последнее время маменька не слишком меня жалует. Ей почему-то кажется, что отставка Клейнмихеля и Нессельроде — дело исключительно моих рук.

— Перестань. В конце концов, она любит внуков и захочет позаботиться о них.

— Надеюсь, ты прав. Но теперь давай лучше подумаем, как ответить организаторам этого преступления?

— А разве они уже известны? — удивленно посмотрел на меня император.

— А разве нет? Посмотри на последнем листе показаний Анненкова…

Явно заинтересовавшийся Александр поудобнее устроился в кресле и снова углубился в исписанные каллиграфическим почерком листы.

— Ты о счете в лондонском Сити? — задумался он. — Прости, но это еще ничего не значит. У доброй половины наших аристократов есть такие. Хотя, конечно, размеры «сбережений» у разорившегося вконец помещика внушают…

— Если, как ты выразился, «сбережения» наших аристократов находятся в их банках, впору задуматься, наши ли это аристократы? Но вообще я не об этом. Там внизу приколот вексель. Посмотри, каким числом он выдан?

Платежный документ был найден среди бумаг Анненкова, едва только начался обыск, поскольку тому даже не пришло в голову его прятать. Мгновенно сообразивший, что это значит, Беклемишев тут же прислал его мне с нарочным.

— Неделю назад? — нахмурился брат.

— По крайней мере, теперь точно известна моя цена в фунтах стерлингов. Как видишь, она не так уж высока, хотя со слов Анненкова это только аванс. В любом случае — прямая улика.

— Черт знает что! — стукнул в сердцах кулаком по столику с документами император. — На моего брата объявили охоту, платят деньги за твою жизнь, нанимают всякую сволочь, то поляков, то просто мошенников и гадалок. Нет. Не позволю! Они за это заплатят! Такие преступления не могут остаться безнаказанными.

— Целиком и полностью поддерживаю эту позицию, — кивнул я.

— Что ты предлагаешь?

— Ответить зеркально. Бить англичан по их слабым местам, так же как они это делают с нами. Помнишь, я предлагал тебе операцию в Ирландии? Большого эффекта от нее, конечно, не будет, но это только первый шаг. Нужно постараться поджечь Индию — главный алмаз британской короны и источник львиной доли их доходов. Затем создать им проблемы в Китае, из которого они высасывают серебро, продавая азиатам опиум.

— Даже не знаю, Англия издавна один из главных наших торговых партнеров. Не навредим ли мы подобными действиями сами себе?

— Сейчас война, а на войне все меры хороши. И потом, почему мы должны стесняться действий, которые считают для себя приемлемыми наши враги? В любом случае, не мы это начали. Ты ведь сам сказал — такие преступления нельзя оставлять безнаказанными. А если выяснится, что и в гибели папА есть их след…

— Хорошо, — тяжело вздохнул император. — Я согласен. Прошу тебя лишь об одном, не переусердствуй.

— Приложу все силы! — прозвучало это несколько двусмысленно, однако обещать большее я был не готов. Мало ли, как оно повернется… А вдруг мои горлохваты Лондон спалят или еще чего учудят… А мне потом будет перед братом неловко за несдержанное слово.

Саша, впрочем, сразу уловил этот нюанс и, чуть бледновато усмехнувшись в усы, погрозил мне пальцем.

— Костя, ты мне конечно брат, но впредь постарайся действовать в рамках закона.

— Не премину, ваше величество, — перешел на официальный тон я. — Но чтобы не выйти из оных рамок, верноподданнейше прошу начертать мне приказ, в коем указать, что все предпринятые мной действия совершены по высочайшему повелению и для всеобщего блага.

— Фигляр! — буркнул император, но не стал перечить, а устроившись поудобнее за столом, взял в руки перо и набросал несколько строк, более всего напоминавшее сакраментальное — «все, что сделал податель сего, сделано по моему приказу и на благо государства». Затем поставил размашистую подпись — Александр, после чего посыпал получившийся текст песком и передал мне со словами.

— Можешь гордиться, сам император у тебя писарем потрудился.

— Покорно благодарю, государь, — изобразил я легкий поклон, отметив про себя, что число под именным указом стоит вчерашнее.

Видимо, покушение на члена августейшей фамилии и впрямь серьезно подействовало на обычно нерешительного брата, и он, что называется, готов был взять быка за рога. Конечно, завтра к нему потянутся разного рода советчики и просители, которые станут умолять не рушить устои и губить государство, но, как говорят в народе, что написано пером, не вырубишь топором. Именной указ у меня есть, а если на моей стороне царь, то кто же против?

В начале августа 1855 года на Балтике снова запахло порохом. Правительства королевы Виктории и императора Наполеона сумели, наконец, договориться о совместных действиях и направили к русским берегам главные силы своего флота — шесть броненосных батарей. Четыре британских типа «Этна» и два французских «Девастасьона» (еще три Наполеон III все же предпочел отправить прикрывать Босфор, здраво рассудив, что угроза атаки русского флота и десанта в Проливах после событий прошлого года выглядит отнюдь не иллюзорно).

Собственно говоря, к этому типу принадлежали все шесть кораблей, ибо англичане построили свои корабли по французским чертежам, но раздутое самомнение «владычицы морей» не позволяло признать этот факт. При том, что ТТХ новейших броненосцев, прямо скажем, не поражали.

Виной тому оказались слишком слабые для таких больших и тяжелых кораблей машины в 400 сил у франков и чуть более 500 у британцев. В результате чего расчетной скорости в 6 узлов не смогли развить ни те, ни другие, показав на мерной линии весьма скромные от 3.2 до 3.8 узлов, или, говоря по сухопутному, около 6 верст в час. То есть, вполне сравнимо с бодрой походкой какого-нибудь бедного студента, торопливо шагающего в университет по Тучкову мосту.

Поэтому французы, не мудрствуя лукаво, буксировали свои батареи с помощью колесных пароходов. Оценив здравый подход союзников, британцы последовали их примеру. Еще несколько пароходо-фрегатов шло в охранении. А всего, вместе с судами снабжения под командованием произведенного ради такого дела в полные адмиралы Кокрейна, оказалось около сорока вымпелов.

Трудно сказать, что сподвигло королеву и лордов отдать старому авантюристу руководство собранной на скорую руку Балтийской эскадрой. Возможно, других желающих рискнуть всем, поставив на карту карьеру и репутацию, просто не нашлось. Зато мотивы самого сэра Томаса были ясны как божий день. Во-первых, месть за сына, погибшего год назад во время сражения в Лумпарских проливах. А во-вторых, желание поддержать реноме «Первого после Нельсона».

Благодаря телеграфу и обширной корреспондентской сети можно было следить за подготовкой похода буквально в реальном времени, а потому неожиданностью появление новой армады союзников для нас не стало. Мы в свою очередь тоже не теряли времени даром, усердно занимаясь переоборудованием кораблей, возведением укреплений и устройством новых минных заграждений.

На остальных фронтах этой войны тем временем наступило нечто вроде затишья. В Закавказье продолжалась осада Карса. Не имея достаточно сил для решительного штурма, Муравьев блокировал крепость, решив взять противника измором. Турки под командованием Вели-паши несколько раз пытались оказать осажденному гарнизону помощь, но после ожесточенных стычек были вынуждены ретироваться.

Такое же спокойствие царило и в Трапезунде. Подошедший к городу корпус Омер-паши не стал предпринимать решительных шагов, ограничившись перекрытием дорог, что не причинило снабжаемым по морю русским войскам ни малейших неудобств. По сути, единственными активными действиями на данном театре военных действий стали набеги кораблей Черноморского флота, буквально терроризировавших турецкое побережье.

Еще тише было на Белом море. Учиненный в 1854 году Шестаковым разгром привел союзников в состояние полного замешательства. Сторонники войны требовали послать на Русский Север новую эскадру, чтобы смыть «позор поражения» кровью. Противники, в свою очередь, вполне здраво указывали, что случившаяся неудача далеко не первая. А также, что новая авантюра может потребовать слишком много сил, которые в таком случае не получится использовать в другом месте.

В общем, после долгой дискуссии, адмиралы обеих стран, не сговариваясь, пришли к выводу, что судьба войны так или иначе решится на Балтике, а значит и суетиться, посылая эскадру в эти Богом забытые места, нет никакого смысла. И в этом была их ошибка…

Во-первых, как только выяснилось, что визита союзников в наши северные воды не будет, флагманская «Аляска» и остальные корабли Беломорского отряда тут же направились к берегам Британских островов. А во-вторых, задание пощипать британское судоходство было не единственным.

Произведенный за все свои подвиги сразу в капитаны первого ранга Шестаков и раньше предлагал перенести боевые действия на вражескую территорию, воспользовавшись для этого царившими в Ирландии антибританскими настроениями.

«Имея в составе своей команды много уроженцев этого края» — писал он в одном из своих донесений — «неоднократно имел возможность убедиться в их горячей нелюбви к английской короне и англичанам вообще, коих не без оснований считают поработителями своей родины».

Но если раньше сама мысль о том, чтобы возмутить чьих-то подданных против «законной государыни» казалась нашим престарелым генералам и адмиралам невозможной ересью, то теперь это начинание благословил сам государь.

Получив карт-бланш, Шестаков принялся за дело со свойственной ему энергией. Выйдя в море, он прихватил с собой еще почти три десятка ирландцев, завербованных с помощью штурмана «Аляски» Патрика О´Доннелла из числа пленных. По-хорошему, конечно, сначала следовало добраться до САСШ, связаться с тамошними патриотами Зеленого острова, обговорить условия, набрать сторонников, снабдить их оружием и так далее. Но на все это не было времени…

Еще одним театром боевых действий стали необозримые просторы Дальнего Востока, где у нас был, если не считать владений Русско-Американской компании, один единственный порт — Петропавловск-Камчатский, отразивший в прошлом году нападение Англо-Французской эскадры. В этом году союзники снова попытались захватить его, но, к своему изумлению, обнаружили на месте города лишь пепелище. Повинуясь приказу генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева — дальнего родственника и полного тезки наместника Кавказа, контр-адмирал Завойко эвакуировал гарнизон и местных жителей, оставив противника в дураках.

Впрочем, подробности всех этих героических дел стали широко известны гораздо позже, а пока доходившие до Петербурга вести из отдаленных уголков нашей необъятной родины просто меркли на фоне разворачивающихся в балтийских водах событий.

Общественное мнение, с недавних пор появившееся в России, в эти грозные дни разделилось на две неравные половины. Большая, состоявшая в основном из чрезмерно возбужденных одержанными мною громкими победами патриотически настроенных обывателей ждала, что великий князь в очередной раз выведет в море могучий российский флот и покажет противнику, где раки зимуют.

Вторая группа, костяк которой составляли люди более разумные и осторожные, к числу которых принадлежал и мой августейший брат, полагали довольным, если мы будем действовать от обороны, отбивая атаки противника, в конце концов вынудив его отступить и согласиться на мирные переговоры.

Я же, как, впрочем, и большинство моих соратников, не обращал ни на тех, ни на других особого внимания, поскольку все это время мы были заняты делом. Сильный броненосный флот для нашего богоспасаемого отечества сначала требовалось создать и лишь потом выходить на бой против двух превосходящих его во всем тяжеловесов.

Все лето мы были заняты подъемом со дна Рижского залива вражеских кораблей. К счастью, осторожничающий противник этим работам практически не мешал. Первым еще в середине мая вытянули из-под воды винтовой фрегат «Империус», затем в последних числах мая подняли «Дюка Веллингтона», дальше работа продолжилась ударными темпами, так что к середине июля самые перспективные из утопленников оказались сначала в Кронштадте, а затем либо в Петербурге, либо в Гельсингфорсе, то есть там, где имелись промышленные мощности для спешной перестройки их в броненосцы.

Работы в доках и мастерских велись практически круглосуточно. Я и сам бывал там практически ежедневно. Иногда в компании с Путиловым, Головниным или Лисянским, но чаще сам. А почерневший и спавший с лица Чернявский и вовсе там практически поселился. Тут нам повезло в том, что «Пембрук» и «Хоук» сумели захватить почти целыми и еще в начале мая увели на верфь для переделки. Правда, у второго из них была сильно разбита машина, но его корпус и уцелевшие части активно использовали для ремонта. Так что третий броненосец, получивший гордое имя «Бомарзунд», уже поднял флаг и был в присутствии всей императорской фамилии и самого государя торжественно принят в строй.

К середине августа ожидалась готовность еще одного броненосца (основой для него стал «Империус»), к концу месяца третьего. Вот этот обязан был впечатлить всех, потому что его базой стал британский трехдечный флагман с его могучими машинами, которые наши мастера смогли пересобрать и восстановить. Что же касается остальных, имелась надежда достроить их к концу сентября, началу октября.

Вспоминая впоследствии все эти напряженные и полные трудов дни, я пришел к выводу, что только постоянная занятость не дала мне сойти с ума и не наделать глупостей. Смерть Санни и последовавшие за этим события едва не подкосили меня. Как бы ни пытались мы скрыть факт самоубийства, кое-какие слухи все-таки просочились и достигли Синода. Заседавшие там седобородые старцы, несмотря на сопротивление тайного советника Карасевского, исправляющего в те печальные дни должность обер-прокурора, хотели было даже запретить отпевать и хоронить ее на освященной земле, и только личный приказ государя, прямо заявившего, что его невестка погибла в результате покушения, заставило их пойти на попятный.

Еще одной заботой стали дети. Четырехлетнюю Ольгу и годовалую Верочку забрала к себе императрица Мария Александровна, обещавшая вместе с государем воспитывать и заботиться о них, как собственных детях. Хотели забрать и Николку, но тут взбеленился я.

— Мой сын останется со мной, — отрезал я, услышав предложение брата.

— Мы с Мари понимаем твои чувства, — вздохнул тот. — Но разумно ли это?

— Это не обсуждается!

Несколько дней планомерной осады и бесконечных уговоров всех женщин нашей довольно-таки немаленькой семьи, включая матушку — вдовствующую императрицу Александру Федоровну и тетушку Елену Павловну, не дали никакого результата.

В конце концов они отступились, молчаливо признав мое право воспитывать сына самостоятельно. Почему я так уперся? Все просто. Николка пришел ко мне и спросил, честно и прямо глядя мне в глаза:

— Папа, ты не оставишь меня?

Что я мог ответить малышу? Только молча обнял и мысленно поклялся себе никогда не обмануть доверия сына.

Когда «битва за наследника» отгремела, то первым делом я нашел ему воспитателя или, как принято сейчас говорить, «дядьку». Им, к немалому изумлению августейшей родни, оказался простой нижний чин — Семен Васильев сын Ермаков — артиллерийский квартирмейстер из архангелогородских кантонистов.

Начавший служить еще при предыдущем императоре кавалер двух знаков отличия военного ордена, именуемых в просторечии георгиевскими крестами, был еще крепок и по странному стечению обстоятельств приходился крестным отцом моему вестовому — Ивану Рогову. Тот, собственно, и попросил за начавшего дряхлеть ветерана. Мол, стар он управляться с пушкой, и нельзя ли пристроить заслуженного унтера хотя бы в швейцары? Причем просил, разумеется, не меня, а пользовавшимся непререкаемым авторитетом среди прислуги Кузьмича. Я же этот разговор случайно услышал и решил вмешаться.

Краткий разговор с Ермаковым убедил меня в высоких моральных качествах квартирмейстера, и я неожиданно для всех предложил ему место дядьки при своем наследнике. Тот согласился, и судьба Николки оказалась решена. С тех пор мы практически не разлучались. Куда бы ни заносила меня судьба, рядом всегда был одетый в специально пошитую на него матросскую форму мальчишка, мгновенно ставший всеобщим любимцем.

Забегая вперед, не могу не отметить, насколько верным оказался этот спонтанно сделанный выбор. Старый моряк обладал не только твердыми нравственными принципами, но и поистине русской широтой души. Будучи, как это и подобает унтеру, строгим и взыскательным, он ухитрился не утратить за время службы способности к состраданию и всегда был готов прийти на помощь страждущему.

Еще одним замечательным качеством новоиспеченного дядьки была способность увлечь своего воспитанника занимательными историями, которые он умел рассказывать, как никто другой. Обладая прекрасной памятью, он знал множество поморских сказов и моряцких баек, а также целый ворох прибауток, присловий и пословиц на все случаи жизни. А рассказывал их так, что вокруг почти всегда собиралась толпа желающих послушать, причем не только из нижних чинов, но и молодых офицеров.

Старый унтер оказался неплохим педагогом и умел придать каждому своему рассказу своеобразную мораль, суть которой можно было свести к нескольким простым правилам: не лги, не наушничай, служи честно, цени товарищей и не спускай обиду.

В какой-то мере эти истории напоминали те, которые поместил в свой сборник «Матросские досуги» известный ученый лингвист Владимир Иванович Даль, с той лишь разницей, что были пережиты рассказчиком лично. Впоследствии самые яркие из них были записаны по памяти уже подросшим Николаем, после чего изданы для матросского чтения. Впрочем, это уже совсем другая история.

А пока я занимался делами, стараясь при этом не забывать, что рядом со мной находится маленький человек, вся будущность и благополучие которого целиком и полностью зависят только от меня. Поэтому я при всяком удобном случае старался брать его с собой. Вместе мы посетили добрую половину кораблей нашего флота от самых малых канонерок до самых больших броненосцев и линкоров. Побывали на многих бастионах и батареях. И даже участвовали в награждениях.

Последних, к слову, было довольно много. Герои недавнего сражения, как вы сами понимаете, не могли остаться без царской милости, и на экипажи всех принимавших участие в нем кораблей пролился целый дождь из наград, а также чинов и повышений. Лихачев, как командир отряда, помимо всего прочего, был удостоен орденом Аландской звезды с бриллиантами и производства в контр-адмиралы.

Голенко, как автор первого тарана, получил золотую саблю с надписью «За храбрость» и Аландский крест второго класса на шею. Такой же орден получили проведшие рядом со мной все сражение Аркас и командир «Великого князя Константина» Беренс. Мофета наградили орденом «Белого орла», что на мой взгляд было немножечко перебором, ибо такую же награду получил Нахимов за Первое Синопское сражение. Впрочем, это было еще цветочками.

Представьте мое возмущение, когда в одном из наградных списков я увидел фамилию едва не сорвавшего мне всю операцию фон Платера! Не знаю, кто его представил, но в связи с выслугой и «беспорочной» службой ему причитался орден святого Александра Невского.

В другое время я, возможно, и не стал поднимать волну, тем более что престарелый адмирал был уже переведен на новую службу как можно дальше от флота в Межевой департамент Правительствующего сената, но после трагической смерти Санни во мне как будто что-то оборвалось. В ту же ночь Григорий Иванович был арестован и доставлен в Кронштадтскую гауптвахту, где ему предъявили обвинение в государственной измене.

Тот, разумеется, все отрицал и рвался подать жалобу государю императору, на что проводивший допрос Беклемишев ответил, что не намерен беспокоить его величество по пустякам, а курьер с сообщением о постигшей адмирала неприятности пойдет в Петербург пешком.

— Но ведь сейчас лето, — ошарашенно посмотрел на него фон Платер.

— Значит, подождем, пока станет лёд, — развел руками жандарм. — А вы, ваше высокопревосходительство, за это время попытайтесь вспомнить, кто надоумил вас игнорировать приказы его императорского высочества?

— Издеваетесь? — затравлено посмотрел на него размещенный против всех правил в предназначенном для штрафных матросов каземате адмирал.

— Ни боже мой, — устало покачал головой капитан. — У меня, извольте видеть, и без вас дел невпроворот. Но сейчас необходимо узнать, что явилось истинной причиной попытки задержать отряд Лихачева. Ваше собственное скудоумие или заговор?

— Не было никакого заговора! — закричал тот, после чего, схватившись за сердце, тяжело опустился на скамью.

Некоторое время спустя Александр, разумеется, узнал о случившемся и повелел отпустить адмирала, что и было немедленно исполнено. Однако указ о награждении все-таки отменил и тишком отправил вздорного старика в отставку, после которой тот быстро зачах и вскоре покинул земную юдоль.

Стоит ли говорить, что после этого никто больше не смел игнорировать мои приказы? Правда, несколько заслуженных адмиралов вскоре поспешили сменить место службы, но лично я об этом жалеть не стал. Другим следствием данного происшествия стала всеобщая ненависть морских офицеров к Беклемишеву, почему-то решивших, что именно он является инициатором этого дела.

На первый взгляд, адмирал Кокрейн был типичным англичанином — наглым и уверенным в себе снобом, искренне презиравшим всех, кому не посчастливилось родиться на их острове (а если честно, то и большую часть своих соотечественников), и готовым на все, если в воздухе запахло прибылью. Подобная неразборчивость как-то едва не стоила ему политической карьеры, но сэр Томас всегда умел выходить сухим из воды[26].

С другой стороны, этого престарелого джентльмена трудно было упрекнуть в свойственном его нации консерватизме и не только потому, что он был вигом. Всю жизнь Кокрейн был горячим сторонником прогресса, внимательно следил за техническими новинками и даже сделал несколько изобретений, за которые получил патент.

И первое, что он выдал, приняв новое назначение, это обратился к прессе с пространным или даже лучше сказать — программным заявлением. Причем относилось оно по большей части ко мне.

«Принц Константин, — писал он, — объявил на весь белый свет, что англичане виновны во всех бедах России, хотя всякому честному человеку хорошо известно, что Великобритания всегда была верным другом и надежным союзником, и только безрассудство покойного императора Николая привело к этой несчастной войне».

После чего предложил мне не отсиживаться в гавани под защитой береговых батарей, а выйти в море и принять бой, как это и подобает настоящим морякам. Судя по всему, старый лис пытался взять меня на слабо, но, разумеется, ничего не достиг. Ибо сражаться, имея два броненосца против шести, было, по моему мнению, вовсе не храбростью, а скорее идиотизмом.

Не получив ответа на эту провокацию, он предпринял новую и, уже будучи подле Ревеля, послал мне новое письмо, текст которого тут же перепечатали все ведущие европейские газеты.

«Ваше императорское высочество. С прискорбием узнав о трагической кончине вашей супруги, спешу выразить Вам свои глубочайшие соболезнования. Однако не могу не отметить, что очередное обвинение в адрес моей страны столь же нелепо, как и те, что были сделаны Вами ранее. Посему нижайше прошу, чтобы Вы взяли свои слова назад или вышли в море и сразились. Если, конечно, Вы не пустослов. За сим остаюсь преданнейшим слугой вашего императорского высочества, Томас Кокрейн граф Дандональд».

И первым это сообщение принес ко мне, разумеется, Трубников.

— Простите, Константин Николаевич, — извиняющимся тоном заметил он, — Но я подумал, что лучше будет, если вы узнаете об этой эпистоле от меня.

Некоторое время мы молчали. Я пребывал в состоянии тихого бешенства, а директор РТА сочувственно помалкивал. Мы оба знали, что все написанное Кокрейном ложь. Ведь ни я, ни министерство двора, ни сам император до сих пор никак не комментировали смерть Санни. Официально она умерла от естественных причин, и лично я сделал все, чтобы ее имя не трепали ни в прессе, ни во время суда над Анненковыми. Конечно, шила в мешке не утаишь, и слухи ходили самые разные, но я к ним был совершенно точно не причастен.

— Зачем это ему? — с трудом сохраняя спокойствие, выдавил из себя я.

— Полагаю, как раз для этого. Он хочет, чтобы вы потеряли равновесие, а заодно и способность здраво мыслить.

— Но ведь этим он компрометирует и себя и свою страну.

— Скорее наносит упреждающий удар. Кое-где в Западной прессе уже появились статейки, связавшие внезапную кончину Александры Иосифовны и покушение на вас. Королева Виктория на подобные обвинения отвечать, конечно, не станет, а вот мистер Кокрейн, и без того имеющий весьма своеобразную репутацию, подходит для такого дела как нельзя лучше.

— Сукин сын!

— Желаете ответить?

— Нет!

— Как угодно-с.

— Ладно, Константин Васильевич, спасибо, как говорится, за сигнал. По крайней мере, буду знать, откуда ветер дует. А теперь ступай, мне одному побыть надо.

Первым побуждением было послать старому пирату картель с вызовом. Нет, не на пистолетах, хотя, наверное, следовало. Корабль против корабля. Броненосец против броненосца. Поднимем адмиральские флаги, сами на мостик и вперед! Но хорошенько поразмыслив, решил от этой затеи отказаться. Не хочу показывать, что послание Кокрейна меня задело, тем паче, что честного поединка от англичан все равно не дождешься. А вот в бою, которого так и так не миновать, глядишь, и встретимся. Там посмотрим, кто кого…

Близился вечер, когда ко мне в кабинет зашел адъютант и доложил о приходе Беклемишева. Юшков остался как бы ни единственным офицером флота, продолжавшим общаться с нашим жандармом. Возможно потому, что и сам участвовал вместе с ним в некоторых неподлежащих оглашению делах, но скорее по долгу службы. Ибо знал, что за чистоплюйство можно и вылететь…

— Что-нибудь случилось? — вопросительно посмотрел я на своего «опричника».

— Все сделано, — бесстрастно ответил тот. — В пересыльной тюрьме во время драки между заключенными…

— Не желаю знать подробностей! — покачал я головой. — А она?

— Днем позже.

Еще два месяца назад, узнав о вынесенном Анненковым приговоре, я решил, что они не заслуживают помилования, и отдал приказ их уничтожить. И вот сегодня Беклемишев доложил мне о его выполнении. Хотел бы сказать, что на душе стало легче, но нет. Этот груз мне нести теперь до самой смерти… Зато теперь есть гарантия, что эта тварь больше никому не навредит!

Убедившись, что громкие заявления, сделанные им в адрес Черного Принца, и последовавшая за этим газетная шумиха не возымели ровным счетом никакого действия, Кокрейн двинул объединенную эскадру на Свеаборг и уже 15 августа встал перед ним. Стараясь, впрочем, держаться на почтительном расстоянии от его батарей.

Затем легкие суда, в которых у союзников не было недостатка, приступили к промерам глубин. Русские батареи, расположенные на островах Варген и Густав-Сверт, дали по ним несколько залпов, но вскоре смогли убедиться в недосягаемости противника и замолчали. Дальнобойные пушки на кораблях и нарезные орудия Баумгарта в крепости молчали, чтобы не обнаружить себя прежде необходимого.

И тогда в бой двинулись канонерские лодки. Шесть «шанцевок» из отряда капитан-лейтенанта Акселя Бойе, державшего флаг на «Стерляди», прошли между берегом и минными заграждениями на фарватере, после чего обстреляли союзников. Первый залп русских канонерок лег совсем рядом с британскими баркасами, отчего один из них перевернулся, а другие поспешили ретироваться под защиту своих кораблей.

Раздраженный все более усиливающимся сопротивлением крепости Кокрейн приказал отогнать обнаглевших «московитов», для чего в бой двинулись практически все имевшиеся под его началом легкие силы. Девятнадцать паровых шлюпов, сорок шесть винтовых канонерских лодок и все тринадцать парусно-гребных «мортирных судов» (восемь британцев и пять французов). Под давлением столь превосходящих сил русский отряд был вынужден отойти, после чего воодушевленные успехом британцы обрушили всю мощь своей артиллерии на форты Свеаборга.

Впрочем, поначалу их огонь был не слишком эффективен. Опасавшиеся русских мин капитаны старались держаться на почтительном расстоянии от берега и потому вели стрельбу с максимальной для их пушек дальности. И только когда на мачтах флагманского «Виктора Эммануила» взвился гневный сигнал Кокрейна, они были вынуждены сократить дистанцию.

Окутанные клубами порохового дыма маленькие корабли осторожно продвигались вперед, ведя при этом беспрерывный огонь по подозрительно молчавшим бастионам. Однако минута шла за минутой, расстояние сокращалось, а хваленая русская артиллерия продолжала бездействовать.

— Кажется, разведка нам не соврала, — удовлетворенно отметил внимательно наблюдавший за ходом сражения сэр Томас. — Пушкам Черного принца не хватает дальности!

— Быть может, в таком случае стоит ввести в бой линейные корабли и фрегаты? — осторожно предложил флаг-офицер Мак-Кинли.

— Чтобы русские измочалили их, как в Севастополе? — скривился адмирал. — Нет уж, благодарю покорно!

Резоны старого адмирала были понятны. Большие корабли, вне всякого сомнения, из-за своих размеров стали бы слишком удобной целью для противника. А будучи вооружены по большей части старыми добрыми гладкоствольными орудиями, не имели преимущества по дальности стрельбы.

— А броненосные батареи? — подал голос лейтенант Филдинг, приходившийся дальним родственником лорду Денби-Филдингу и потому иногда позволявший себе несколько больше допустимого.

— Когда мне потребуется узнать ваше мнение, об этом неординарном событии станет известно всем! — язвительно отозвался Кокрейн, но потом все же решил пояснить. — Русские наверняка утыкали подступы к крепости минами, а я не желаю рисковать одним из своих козырей ранее, чем это необходимо.

Одновременно с этим моряки из отряда Пэно заняли крохотный островок под названием Амбрасгольм, представлявший из себя плоскую вершину торчавшей из моря скалы в двух с половиной верстах от линии русских бастионов, и начали обустраивать на нем батарею дальнобойных пушек. Для возведения брустверов использовались привезенные с собой мешки с песком, уложенные в плетенные туры камни, обрезки канатов и прочий хлам.

К несчастью для усердно трудившихся французов, именно этот остров использовался русскими артиллеристами для пристрелки новых нарезных орудий, и потому все необходимые ориентиры и углы возвышения были им хорошо известны. И как только противник начал выгрузку орудий на позиции, по ним тут же открыли огонь. Первый же снаряд разворотил недостроенный еще бруствер, покалечив двух матросов и распугав остальных. Другой расколол торчавший из воды гранитный выступ, осыпав обломками пораженных столь точным огнем артиллеристов.

Следующие серии попаданий ранили еще несколько моряков, заставив остальных прятаться за незаконченными стенками укреплений, и разбили борт грузового баркаса, отправив его на дно вместе с орудием. Но самым результативным стал пятый залп. Легший с перелетом русский снаряд пробил борт транспорта, и, разорвавшись в трюме, вызвал пожар. Увидев клубы дыма, русские артиллеристы пришли к выводу, что здесь их работа окончена, и поспешили перенести огонь своих орудий на британцев.

Между тем стрельба английских канонерок и мортирных судов становилась все более плотной. Тяжелые бомбы то и дело разрывались посреди русских укреплений. Впрочем, гранитные стены русских фортов и равелинов проявили себя достаточно хорошо. С такой дистанции им, в сущности, и не могло ничего всерьез угрожать. Чего, к сожалению, никак нельзя сказать о кирпичных и деревянных постройках.

Что самое печальное, отвечать на столь массированный огонь могли только шесть более или менее дальнобойных пушек на линейных кораблях и присоединившиеся к ним чуть позже два нарезных орудия береговых батарей. Тем не менее, даже они смогли повредить одну из канонерских лодок, после чего той пришлось спешно отойти за линию фрегатов.

В какой-то момент адмирал Бейнс, наблюдая затянутые дымом, непрерывно накрываемые разрывами бомб русские укрепления, посчитал, что они достаточно разрушены и приказал высадить десант на остров Друмс-Э. Заняв места в шлюпках, англичане быстро погребли к вражескому берегу, однако, как только они приблизились, по ним открыли огонь вооруженные штуцерами стрелки, прятавшиеся до той поры в специально устроенных ложементах.

Потеряв несколько человек, британцы хотели было повернуть назад, но тут в бой вступили свежие силы. Из прикрываемого линейным кораблем «Россия» прохода между фортом Густав-Сверт и островом Сканланд вышло несколько снабженных брустверами канонерок «константиновского типа». Две головные: «Проказник» Сухопрудского и «Забияка» Хоменко, — сразу взяли курс на Друмс-Э. Надо сказать, что их командиры изрядно рисковали, повернувшись к неприятелю небронированным бортом, однако прежде чем те отреагировали, русские моряки успели потопить один баркас с десантом артиллерийским огнем, а экипажи остальных проредить из митральез.

Впрочем, англичанам пока было не до них, поскольку вслед за «константиновками» из глубины военной гавани через обращенную к открытому морю горловину Среднего фарватера, проходящего между Варгеном и Вестерсватом, вышел странного вида корабль, без мачт, но с единственной трубой, торчавшей из крыши угловатого каземата. Побывавшие в сражении в Рижском заливе моряки с легкостью признали в этом хтоническом чудовище один из русских броненосцев, но ошиблись. Ибо это был только недавно вступивший в строй «Бомарзунд», под флагом капитана первого ранга Бутакова.

Восточная война придала мощное ускорение карьере многих талантливых офицеров, одно из первых мест среди которых, несомненно, занимал Григорий Иванович Бутаков. Всего два года назад он, будучи лишь капитан-лейтенантом, вступил на своем «Владимире» в схватку с «Перваз-Бахри» и одержал первую победу в бою между паровыми кораблями.

Затем было еще немало сражений, апофеозом которых стал Второй Синоп, после чего на командовавшего моим флагманом уже теперь капитана первого ранга Бутакова пролился настоящий дождь наград: Аландская звезда, золотое оружие с надписью «За храбрость», придворное звание флигель-адъютанта…

Но, как и следовало ожидать, столь блестящая карьера не могла не вызвать зависти. Стоило мне вернуться в Петербург, как перспективного офицера тихой сапой перевели со строевой должности в ревизионную комиссию. Формально это можно было назвать повышением, а по факту означало ссылку подальше от настоящего дела. И что самое печальное, никто из командиров Черноморского флота, включая обычно благоволившего Бутакову Корнилова, не воспротивился этому решению. Слава Богу, хоть в Николаев не отправили, как в свое время Казарского…

К счастью, без моего ведома подобные перестановки в Морском ведомстве были невозможны. Поэтому наткнувшись на знакомую фамилию в длинном списке, я тут же заинтересовался, о котором именно Бутакове идет речь[28]?  Убедившись, что речь о будущем создателе «Тактики парового флота», я приказал без лишней огласки перевести его на Балтику и назначил исправляющим должность начальника дислоцировавшейся в Свеаборге 3-й бригады 2-й Флотской дивизии.

— Благодарю за доверие, Константин Николаевич, — прочувствованно заявил он при личной встрече, состоявшейся около месяца назад. — Но не вызовет ли мое назначение на столь высокую должность нового возмущения среди заслуженных адмиралов?

— Непременно вызовет, — усмехнулся я. — Да вот беда. После того, как я велел переоборудовать парусники в плавучие батареи, уже трое отказались от столь лестной должности. Ну а на нет и суда нет!

— Все же в мои лета…

— Помилуй, но ты все же на семь лет старше меня. Неужто боишься не справиться?

— Никак нет, но…

— Вот что, Григорий Иванович, политесы мне разводить некогда, а потому слушай и мотай на ус. Главное сражение этой войны состоится именно у Свеаборга. За сухопутный фронт я спокоен. Комендантом там состоит бывший вице-директор инженерного департамента генерал-лейтенант Сорокин. Мы с ним шапочно знакомы еще со времен Венгерского похода, и насколько могу судить, человек он дельный. А вот про часть морскую того же сказать не могу. Поклонский офицер храбрый, но не то, что броненосными, паровыми кораблями никогда прежде не командовал. Бойе и вовсе кроме канонерок ничего в бой не водил. А ты у нас, как ни крути, основоположник. Ну-ну, не тушуйся, чай, не барышня! В общем, брат, отправляйся в крепость и принимай команду. Знакомься с подчиненными, изучай театр боевых действий. Времени на подготовку у тебя не так много, а потому не теряй его даром. Справишься, быть тебе контр-адмиралом!

— Не за чины служу, ваше императорское высочество.

— Это верно. Но без награды тоже все одно не останешься. Для офицера честолюбие все равно, что хер. Показывать стыдно, а без него нельзя! Ну все, ступай. Перед отправкой зайдешь, я для Поклонского письмо передам.

Наутро сказанная мной шутка разлетелась сначала по всему флоту, а затем и по всей России. Ну вот, украл крылатую фразу у только что поступившего в Академию Генерального штаба Драгомирова. Прости, Михаил Иванович, даст Бог, сочтемся…

Если считать вместе с «константиновками», выходило, что под началом Бутакова оказалась «чертова дюжина» броненосных кораблей. И он, как никто, сумел правильно ими распорядиться. Стремительно, если так можно высказаться о делавшей не более шести узлов батарее и ненамного превосходящих ее в скорости канонерках, выйдя из-за островов, они заняли позицию перед минными заграждениями и обрушили всю мощь своей артиллерии на легкие силы противника.

Оказавшись под огнем тяжелых 60 и 68-фунтовых орудий, шлюпы и канонерские лодки поспешили выйти из боя. А вот парусно-гребные мортирные суда немного замешкались и успели получить полной мерой. Одна из удачно выпущенных русских бомб разворотила борт «Мастифа», из-за чего тот вскоре перевернулся. Другая разбила руль «Харди», практически лишив его возможности управляться. Однако отчаянные усилия севших на весла моряков помогли спасти маленький корабль. Остальные сумели ретироваться, отделавшись более мелкими повреждениями. Но в любом случае, обстрел русской крепости после этого прекратился.

Ответ британцев не заставил себя ждать. Сначала в движение пришли стоящие неподалеку от места сражения линейные корабли и фрегаты, попытавшиеся прикрыть артиллерийским огнем отход своих легких сил. Затем их строй прорезали сразу четыре английские броненосные батареи: «Глаттон», «Трасти», «Тандер» и «Метеор», — неторопливо направившиеся навстречу русскому «собрату».

В этот момент мало кто понимал, что на их глазах творится история. Каких-то несколько месяцев назад русские броненосцы поставили точку в почти 300-летней истории господства на море деревянных линейных кораблей. А теперь бронированные монстры сошлись с обеих сторон, чтобы решить, останется ли Британия «владычицей морей» или уступит свое место более предприимчивым и прогрессивным соперникам.

Пока отчаянно дымящие британские утюги медленно приближались к разделявшему их с русскими минному заграждению, артиллеристы «Бомарзунда» не стали терять время и принялись обстреливать находящиеся в пределах досягаемости корабли Кокрейна. Те, разумеется, пытались отвечать, но их ядра смогли лишь оцарапать закованный в железо борт противника. Зато русские артиллеристы, заботливо отобранные Поклонским из числа лучших, сумели добиться нескольких удачных попаданий в «Виктора-Эммануила».

Особенно отличились расчеты погонного и ретирадного нарезных орудий, сбившие на вражеском флагмане фок-мачту и разбившие несколько орудий на гон-деке.

— Чтоб вас всех! — выругался после очередного попадания Кокрейн. — Как они могут столь метко стрелять на такой дистанции?

— А что, если у них тоже есть нарезные пушки? — высказал предположение Филдинг.

— Откуда такие идеи, лейтенант? — строго посмотрел на молодого человека адмирал. — Россия слишком слаборазвитая страна с отсталой промышленностью, чтобы добиться подобного успеха!

— Боюсь, что мистеру Дандасу так не показалось, — пожал плечами юный аристократ, намекая на результаты сражения в Рижском заливе.

— Филдинг прав, — неожиданно заявил вернувшийся с артиллерийской палубы Мак-Кинли, вслед за которым четверо дюжих матрос тащили на парусине какой-то тяжелый предмет.

— Что, ради всего святого, за дрянь вы принесли?

— Неразорвавшийся русский снаряд, сэр! — почтительно ответил шотландец. — Видите следы нарезов на прикрепленной к его донцу медной юбке?

— Черт побери, как это возможно⁈

— Не знаю, но готов биться об заклад, что их пушки получились лучше наших. «Ланкастеры» на такой дистанции годятся лишь, чтобы глушить рыбу.

— Кажется, скоро мы это проверим, — криво усмехнулся Филдинг, показывая на проходящие мимо них броненосцы.

— По крайней мере, в ближайшее время русские будут заняты ими, — пробурчал в ответ Кокрейн, уставившись в бинокль.

Несмотря на высказанные Бутаковым опасения, они с Поклонским довольно быстро поладили. Конечно, с одной стороны командиру «Бомарзунда» было немного обидно, что его отдали под начало совсем еще молодого офицера, но с другой, печальная судьба адмирала фон Платера и еще нескольких высокопоставленных господ со всей очевидностью показали, что в некоторых вопросах с великим князем лучше не спорить.

К тому же новоиспеченный комбриг успел показать себя толковым и заботливым начальником, старательно вникавшим в каждую мелочь, а потому быстро расположил к себе подчиненных от самого Поклонского до самого последнего матроса.

— Кажется, у нас гости, — показал на приближающегося противника Бутаков.

— Явились, не запылились, — пробурчал в ответ командир «Бомарзунда». — Прекратить огонь и пробанить орудия!

Оба офицера находились на крыше каземата, на маленькой площадке, предназначенной для управления кораблем. Тянущиеся через весь корпус переговорные трубы и идущие от штурвала тяги позволяли передавать команды в машинное и рулевое отделение. Правда, во время боя их было почти не слышно, отчего приходилось передавать через посыльных записки. Поэтому двигаться их кораблю можно было только с величайшими предосторожностями.

Единственной защитой всего это хозяйства служил невысокий бортик, набранный из двух слоев дюймового железа и обшитый изнутри сосновым брусом. Ходили слухи, что на новых броненосцах, спешно сооружаемых в Кронштадте, появились полноценные боевые рубки, но здесь, в Гельсингфорсе, пока пришлось обойтись без них.

— Вы бы, Григорий Иванович, спустились вниз, — посоветовал Поклонский. — А то мало ли что.

— Успеется, Василий Константинович, — отозвался Бутаков, внимательно осматривая занимающие свои места, согласно диспозиции, канонерские лодки.

Отсутствие мачт, а значит, и возможности поднимать сигналы, делало управление отрядом в бою задачей практически невозможной. Поэтому приходилось полагаться на прошедший перед выходом инструктаж и здравый смысл командиров «константиновок». Пока вроде все шло по плану. Выстроившиеся строем пеленга канонерки обернулись к противнику носом, выставив вперед защищенные броней бруствера пушки. «Бомарзунд», напротив, готовился встречать неприятеля бортовым залпом.

— До чего все же уродливые у англичан утюги! — покачал головой Поклонский.

— Можно подумать, наш сильно красив, — усмехнулся в ответ Бутаков.

— А вот не скажите. Признаюсь, поначалу мне «Не тронь меня» с «Первенцем» тоже не сильно глянулись. А теперь нахожу в их формах даже некоторое изящество. Эдакую, я бы сказал, экспрессию!

— Любите новизну в искусстве?

— Терпеть не могу, но куда же деваться? Раз уж сподобился на старости лет командовать эдакой «монстрой», надобно соответствовать! К тому же быть неуязвимым для вражеского огня — большое дело…

— Это да, — буркнул про себя командир бригады.

В отличие от большинства своих подчиненных, он успел хорошо ознакомиться с побывавшими в боях кораблями, и не был так уж уверен в их защите. Особенно в той, что состояла из расплющенных рельсов. Безостановочно молотившим в том бою по каземату «Первенца» английским пушкам удалось-таки повредить несколько пластин. Потом их, конечно же, заменили, но что сталось бы, продлись сражение несколько больше времени, не знал никто.

К счастью, разделившее противников минное заграждение не позволяло им сойтись накоротке. Что давало надежду выдержать вражеский огонь. Но это же препятствие защищало и союзников. Тем паче, что их броня, в отличие от русской, была из цельных кованых плит…

— Не отчаивайтесь, господа, — пытался успокоить создатель новых пушек, получивший за это в свои сорок лет генеральский чин Баумгарт. Даже пушки старого образца способны пробить четыре дюйма железа, начиная с двух кабельтовых. Правда, для этого надобно стрелять коваными ядрами. Новые же, нарезные, уверенно пробивают такую броню уже с пяти или 430 наших сухопутных саженей.

— А с какого расстояния нашу броню пробьют «ланкастеры»? — поинтересовался тогда Голенко, но таки не получил ответ на свой вопрос.

В общем, было ясно одно. И нам и союзникам придется хорошенько постараться, чтобы пробить защиту врага. И тем не менее это было возможно. К тому же оставалась возможность попасть в открытый порт или другое конструктивно ослабленное место. В общем, ищите и обрящете…

— Интересно, что это? — вдруг заинтересовался Бутаков, показывая на волны.

— Где? — удивился никак не ожидавший от начальника праздного любопытства Поклонский.

— Да вон же.

— Кажется, буйки. Видимо, англичане поставили, отметив границу минных заграждений. Надо отдать нашим визави должное, организация у них на весьма высоком уровне. Да и труса они не празднуют…

Начавшийся вскоре бой прервал дальнейшее обсуждение. Залпы орудий с обоих сторон слились в практически непрекращающийся грохот. Главная схватка развернулась, разумеется, между закованными в броню гигантами. Внутри казематов которых метались в пороховом чаду раздетые по пояс чумазые канониры.

Экипажам «константиновок» в этом смысле было гораздо легче. Открытый сверху бруствер нисколько не препятствовал движению свежего воздуха. К тому же, занятые «Бомарзундом» британцы поначалу не обращали на них никакого внимания. Между тем, русские артиллеристы то и дело добивались попаданий по закованным в броню бортам вражеских кораблей.

Одно из выпущенных ими ядер угодило-таки в открытый порт «Метеора», разбив орудие и покалечив сразу троих матросов. Урон, конечно, не слишком большой, но раздосадованный им капитан Фредерик Сеймур тут же приказал перенести огонь на надоедливых, как он выразился, «насекомых». Впрочем, поразить юркие канонерские лодки оказалось не так-то просто, не говоря уж о том, что попадание в бронированный бруствер еще ничего не гарантировало.

Тем временем «Бомарзунд» сошелся в бескомпромиссной дуэли с «Глаттоном». Не обращая внимания на остальных противников, наш броненосец сосредоточил огонь на вражеском флагмане, вколачивая в его борта снаряд за снарядом. Отчего находившимся внутри англичанам казалось, что по их кораблю то и дело бьют гигантские кувалды каких-то великанов.

Все это время Бутаков и Поклонский возлагали свои главные надежды на нарезные орудия, однако первым успеха, как ни странно, добились их более многочисленные гладкоствольные собратья. Беспрестанно молотя коваными ядрами по броне противника, они умудрились расшатать одну из плит. Как потом выяснилось, британские кораблестроители умудрились допустить ужасную ошибку. Перепробовав множество способов крепления брони к деревянным корпусам, они не нашли ничего лучшего, как использовать для этой цели дубовые нагели[29].

Стоит ли удивляться, что они не выдержали чудовищной нагрузки и лопнули? Затем очередное попадание заставило плиту покачнуться, после чего она вывалилась из пазов, чтобы тут же исчезнуть в мутных балтийских волнах.

Следующий удар был нанесен уже нарезным орудием. Очередной чугунный снаряд, выпущенный из носового «баумгарта», сумел-таки пробить железную плиту, не расколовшись при этом, после чего застрял в деревянном борту и только после этого взорвался. Впрочем, содержавшийся в нем заряд пороха был откровенно невелик, но даже его хватило, чтобы вызвать целый град щепок, нанесших раны доброй полудюжине канониров.

— Что-то не так с нашими проклятыми броненосцами, — пробурчал командир «Глаттона» и поспешил выйти из боя.

На русских кораблях и в крепости этот успех был встречен громогласным «ура»! И хотя никто не понимал, чем было вызвано отступление противника, все от офицеров до последнего нижнего чина радовались этой удаче.

— Вы целы? — спросил у Поклонского Бутаков и, видя, что тот его не слышит, повторил вопрос несколько раз.

— Не уверен, — после затянувшейся паузы ответил ему командир «Бомарзунда». — Почему они уходят?

— Понятия не имею. Но, клянусь честью, меня это устраивает!

Первый бой броненосных кораблей окончился ничьей. Англичане, несмотря на явный перевес в силах, не смогли ничего добиться. Впрочем, то же можно сказать и о нас. Новейшие нарезные орудия, хотя и сыграли свою роль, все же оказались не слишком эффективными. В военно-морской гонке началась новая эпоха — противостояние средств нападения и защиты. Первый раунд безусловно выиграла броня.

Осматривая после боя «Бомарзунд», Поклонский с Бутаковым никак не могли поверить своим глазам. Судя по отметинам на бруствере, всего броненосец получил никак не менее полутора сотен попаданий. Тем не менее, собранная из расплющенных рельсов броня с честью выдержала выпавшее ей испытание, сохранив жизни экипажу и работоспособность механизмов.

Без потерь, впрочем, не обошлось. Трое матросов получили ранения от залетевших в порты осколков. Еще двоих контузило, от беспрестанного грохота. Трое кочегаров едва не угорели во время работы. И еще несколько человек получили разной тяжести ушибы, что, принимая во внимание тесноту внутренних помещений их корабля, было совсем неудивительно.

Зато все, что не было защищено броней, то есть труба, поручни и даже один из чугунных кнехтов, оказалось разбито, исковеркано или вовсе снесено артиллерийским ураганом.

— Третий десяток лет служу, — вздохнул Поклонский, прикидывая, что здесь творилось во время боя, — а ничего подобного видеть не приходилось. Вам, полагаю, тоже?

— Такого нет, — согласился Бутаков. — Хотя всякое случалось…

— Вы, верно, про бой с «Перваз-Бахри»?

— Нет. Там как раз все происходило обычным порядком. Разве что машины позволили нам держаться под кормой у турка. Мне больше другое помнится…

— Не расскажете?

— Отчего же. Я в том году только эполеты надел, совсем еще мальчишка. Сначала служил на «Силистрии», при его превосходительстве Михаиле Петровиче Лазареве, а потом перевели на маленький тендер под названием «Луч», командовал которым бывший в ту пору еще лейтенантом Александр Иванович Панфилов. Высаживали мы десант у речки Туапсе, а тут шторм, непогода. В общем, вынесло нас на мель. Вообразите, кораблик наш вот-вот развалится, волны высотой с его мачту, надобно спасаться, и берег вроде недалеко, да только на нем целые толпы черкесов только что зубами от радости не щелкают… Вот тогда, признаюсь, мне небо с овчинку показалось!

— Как же вы выбрались?

— Сам ума не приложу. Порох вымок, пушки еще раньше за борт выбросили, чтобы судно облегчить. Пришлось драться всем, что под руку попало. Кто тесаком, кто вымбовкой, я вот кортиком махал. Слава Богу, пехота выручила.

— Тяжко вам пришлось.

— Да уж, я бы сказал, волнительно. Ладно, вы занимайтесь «Бомарзундом». Тщательнейшим образом проверьте все плиты и составьте подробный отчет. Его высочество, помяните мое слово, его непременно потребует.

— Будет исполнено, господин капитан первого ранга.

— А я тем временем, — не обратив внимания на иронию равного с ним в чине и старшего по возрасту офицера, продолжил Бутаков, — наведаюсь на канонерские лодки. Да заодно узнаю, как там на бастионах. Сдается мне, у них там не столь гладко.

— Разузнайте заодно, как там мои?

— Конечно.

Вскоре выяснилось, что предчувствия нисколько не обманули молодого комбрига. Но если «константиновки» хоть и потеряли убитыми и ранеными всего двенадцать человек, то береговым укреплениям и превращенным в плавучие батареи линкорам пришлось гораздо хуже. Больше всего пострадал бывший корабль Поклонского — «Россия». В бортах лишенного возможности двигаться линкора насчитали почти два десятка пробоин. Потери составили 6 человек убитыми и 32 раненых. Два других линейных корабля получили всего десяток попаданий на двоих.

Каменные укрепления крепости, в основном, неплохо выдержали выпавшие на их долю испытания. Но деревянные постройки были уничтожены практически полностью. Так же взорвался один из пороховых погребов, и была разрушена временная батарея, укомплектованная моряками. Общие потери на берегу составили 18 человек убитыми и 96 ранеными.

Для видевшего своими глазами осаду главной базы Черноморского флота Бутакова все это было, разумеется, не в новинку. Удивляло другое. В Севастополе работы не прекращались ни днем, ни ночью. Стоило замолчать орудиям осаждающих, как на полуразрушенные укрепления устремлялся поток работников.

Саперы, гарнизонные солдаты вместе с матросами и добровольные помощники из числа местных жителей исправляли повреждения, рыли траншеи, вели подкопы и контр-подкопы. В общем, все были при деле, и никто, за исключением, быть может, стрелявших весь день артиллеристов, не оставался праздным.

Здесь же, в Свеаборге, едва отгремели залпы, и неприятель отошел дальше в море, очень многие решили, что на сегодня их долг исполнен и можно позволить себе отдых. И если в крепости какие-то работы все-таки шли, его подчиненные явно собрались немножко расслабиться.

— Господа, — сухо обратился к пришедшим ему на доклад командирам канонерских лодок. — Готовьтесь к выходу. В первую очередь это касается «шанцевок». Вам надлежит снять орудия и установить на их место шестовые мины. «Константиновкам» быть в готовности их прикрыть.

— Но позвольте, — попытался возразить командовавший отрядом капитан-лейтенант Аксель Бойе.

— Не позволю! Вы, верно, забыли, что у нас идет война? Ничего, я напомню. Что же касается остальных. Всем кораблям и фрегатам, за исключением «Бомарзунда», выделить для ночного поиска по два баркаса с экипажами.

— Но зачем?

— Затем, что я так приказал! — отрезал Бутаков.

— Есть, — вынуждены были ответить явно поскучневшие офицеры. Ибо попытка проверить на прочность не слишком хорошо известного протеже великого князя сорвалась.

Впрочем, некоторые из них не успокоились и попытались пожаловаться на самоуправство Бутакова начальнику 2-й флотской дивизии контр-адмиралу Шихманову. Однако получивший исчерпывающие инструкции от великого князя адмирал и не подумал поддержать их.

— Кто не желает служить на флоте, — рявкнул он на побледневших подчиненных, — может хоть сейчас подавать рапорт о списании! Распустились, мать вашу!

— Благодарю за поддержку, ваше превосходительство, — поблагодарил Бутаков, оставшись наедине с начдивом.

— Полноте, я не сделал ничего, помимо того, что должно. И давайте без чинов.

— Как угодно, Яков Ананьевич.

— Не расскажете, что собираетесь предпринять? Вас, конечно, его императорское высочество лично назначил, но я все же пока ваш начальник.

— Разумеется. Мне, право, очень неловко, что я не посвятил вас ранее, просто совершенно нет времени.

— Оставьте прелюдию и переходите сразу к увертюре. Тем паче, что ни малейшего раскаяния все одно не испытываете.

— Дело в том, что союзники перед началом сражения провели разведку и отметили наши минные поля буйками.

— Хотите их снять? — глаза адмирала хитро блеснули.

— Не совсем. Думаю, лучше переставить их ближе к берегу.

— Однако… впрочем, европейцы все равно считают нас византийцами, а это — кунштюк, вполне в духе жителей древнего Константинополя. А мины на канонерках зачем? Неужто думаете, что подобное нападение может иметь успех? Союзники стали гораздо осторожнее, чем прежде…

— На успех не надеюсь, однако полагаю, что ночная атака отвлечет их и поможет нам осуществить задуманное.

— Резонно. Что ж, действуйте. А что до господ офицеров, гоняйте их в хвост и в гриву, не стесняясь! Сами, небось, знаете, если молодежь не кроет втихомолку своего командира последними словами, его пора списывать!

— Сия премудрость мне хорошо известна, но, говоря по совести, никак не ожидал подобного отношения, — признался Бутаков.

— Ну а что вы хотели? Изначально на канонерки шли самые отчаянные офицеры. Многих из них Константин Николаевич отобрал лично и отнюдь не за склонность к дисциплине и чинопочитанию. А потом вместе с ними будто вымел союзников с Балтики! За что его протеже получили повышения, а их места заняли вот такие — приглаженные и надушенные. Ничего, немного послужат, пороху понюхают, будет и из них толк!

Несмотря на то, что русские корабли давно вернулись на свою базу, экипажи союзной эскадры никак не могли успокоиться. То тут, то там то и дело раздавались крики или даже выстрелы. Чем больше вглядывались в окружавшую их темень часовые и вахтенные, тем чаще им чудились крадущиеся в ней кошмарные московитские миноноски. И лишь с рассветом стало ясно, что никаких врагов рядом нет, а потери, понесенные в ночном бою, просто ничтожны.

Ни один крупный военный корабль или броненосец не только не пострадал, но даже не был атакован. По сути, жертвами коварного нападения стали две канонерки: британская «Руби», утащенная «Ведьмой» на дно и «Ла Драгонн». (В тот момент никто не знал, что последнюю не просто потопили, а захватили в плен и выставили в порту Гельсингфорса на всеобщее обозрение). Что, разумеется, было печально, но не более того. В конце концов, русские ведь тоже наверняка получили повреждения, не так ли?

Тем не менее, союзная эскадра еще какое-то время оставалась в бездействии. Судя по всему, флагманы совещались, решая, чем ответить на дерзкую выходку противника, затем рассылали приказы подчиненным. В общем, было уже без четверти десять, когда английские и французские канонерские лодки и мортирные суда снова пришли в движение и направились к фортам Свеаборга. В общем, практически все было как вчера, если не считать угловатых утюгов «Тоннанта» и «Конгрева», идущих на сей раз вместе со своими легкими силами.

— Прикрывают от нас, — хмыкнул Поклонский.

— Очевидно так, — кивнул стоявший рядом с ним на кое-как починенном мостике не спавший всю ночь Бутаков.

Перенести буйки оказалось не таким уж простым делом. Во-первых, надо было дождаться момента, когда начавшаяся атака миноносок отвлечет внимание вражеских дозорных судов. Во-вторых, обнаружить буйки в полной темноте, ни в коем случае не зажигая при этом свет. В-третьих, перенести их следовало на одинаковое по возможности расстояние, чтобы изломанная за ночь линия не заставила вражеских капитанов насторожиться.

В общем, не будет преувеличением сказать, что русские моряки сделали прошедшей ночью невозможное и все это время начальник бригады был вместе со своими подчиненными. Впрочем, для настоящих марсофлотов не сходить с мостика несколько суток кряду было делом совершенно обыкновенным.

Тем временем неприятельские корабли один за другим занимали свои места, не подозревая, что маневрируют сейчас прямо на минном поле. Однако Бог или дьявол для каких-то своих целей до сих пор хранили союзников. Наконец все было готово, и вражеские корабли открыли огонь. Грохот почти сотни тяжелых орудий вскоре слился в протяжный гул, в котором было трудно распознать отдельные выстрелы.

Ответный залп русских бастионов не заставил себя ждать. Причем, помимо дальнобойных «Баумгартов», по противнику ударили 3-пудовые бомбические пушки, добивавшие теперь до противника.

— Долго же они ждали, — прокомментировал начавшуюся артиллерийскую дуэль не отрывавшийся от подзорной трубы Поклонский.

— Чтобы неприятель раньше времени не спохватился, отчего это наши пушки дальше бить стали, — пояснил ему начальник бригады.

— Тогда понятно.

— Меня больше беспокоит, что союзники битых полчаса толкутся по нашим минным полям, но так до сих пор и не подорвались, — мрачно заметил Бутаков.

— Черт знает, что с этими адскими машинами, — рефлексивно поежившись, вздохнул командир «Бомарзунда». — Бывало, не знавшие о них торговцы проходили через заграждения невредимыми, а иной раз они сами ни с того ни с сего взрываются!

Как и большинство офицеров уходящего парусного флота, он слабо разбирался в современной технике и до ужаса боялся притаившейся в морских глубинах смерти. Хотя, после вчерашнего боя, свой броненосец начал ему нравится. Да, он тесный и неказистый. Внутри вечно шумно и грязно, от множества механизмов, но… быть в бою неуязвимым — это дело!

— Очевидно, морская вода проникла внутрь мин, и взрывчатка отсырела, — вздохнул начальник бригады. — Его высочество предупреждал меня о подобной возможности.

— Что, у всех? — вытаращил глаза Поклонский.

— Надеюсь, что нет, — скрипнул зубами Бутаков, после чего крикнул вниз. — Передайте в машинное, пусть готовятся дать ход!

— Есть! — глухо отозвался какой-то матрос.

Увы, попытка наладить связь с машинным отделением с помощью тянувшихся через весь корабль медных труб с раструбами на конце, именуемых по-французски «амбрюшотами», оказалась не слишком удачной. Рев пушек и шум от паровой машины надежно глушили все звуки. Поэтому приходилось обходиться посыльными.

— Что вы намерены предпринять?

— Надо заставить наших друзей двигаться. Не может быть, чтобы все мины разом пришли в негодность. Хоть какая-то да взорвется!

— Может, следовало установить новые? — с невинным видом поинтересовался Поклонский.

— Может, — пробурчал в ответ Бутаков.

Дело в том, что еще вчера он предлагал сделать то же самое. Однако минеры привели сорок разных причин, по которым это было невозможно. Во-первых, лишних мин в арсеналах крепости просто не было. Остальные тридцать девять он слушать не стал.

— А это еще что такое? — отвлек его от мрачных мыслей Поклонский.

Вражеский строй к тому времени оказался совершенно окутан клубами дыма, сквозь редкие разрывы в котором можно было разглядеть лишь отдельные корабли и вспышки выстрелов. То же можно было сказать и о русских батареях. Однако пока они были заняты стрельбой друг по другу, от основной массы союзников отделился ничем не примечательный парусник и направился к проходу между островами, где занимал свою позицию сильно пострадавший во вчерашнем бою линейный корабль «Россия».

Лишившийся не только рангоута, но и большей части экипажа линкор стоял на якоре. Единственное его дальнобойное орудие пришло в негодность, а остальные могли пригодиться лишь при отражении десанта, в возможность которого никто не верил. И вот теперь прямо к нему направлялся небольшой пароход под британским флагом.

— Вы что-нибудь понимаете? — удивленно посмотрел на своего начальника командир «Бомарзунда».

Увы, ни тот, ни другой, ни вообще кто-либо в Российском флоте, не исключая и самого генерал-адмирала Константина Николаевича, даже подумать не мог, что встретится с чем-то подобным. Ибо трюмы несчастного парохода под названием «Агнес Блейки» были заполнены бочками со смесью дегтя, нефти и серы.

Впервые Кокрейн задумался о новом оружии еще во времена Наполеоновских войн. По большому счету, предложенные им «суда-вонючки» должны были стать разновидностью брандера. Только его оружием был не огонь, а едкий сернистый дым, способный уморить вокруг себя все живое.

К сожалению, в тот момент у сэра Томаса не было собственных средств на воплощение столь экстравагантной идеи, и потому он был вынужден обратиться в Адмиралтейство. Правда, ознакомившиеся с проектом лорды-адмиралы не поддержали молодого в ту пору изобретателя, справедливо полагая, что французы, которых никто бы не смог назвать отсталыми, непременно ответят чем-то подобным.

Но после начала войны с русскими Кокрейн вспомнил о своем давнишнем изобретении и вновь предложил его использовать. Говоря по чести, их лордства и теперь были против, но возражать прославленному адмиралу никто не стал. Тем более, что тот взял на себя все расходы.

И как ни странно, план старого пирата удался. Занятые артиллерийской дуэлью с союзниками канониры русских фортов понадеялись на своих товарищей на «России», а те не сразу обратили внимание на странный пароходик.

Никто и никогда, будучи в здравом уме, не назвал бы «Агнесс Блейки» хорошим судном. Тем не менее, пара преимуществ у него все-таки имелась. Во-первых, низкая осадка, дававшая надежду пройти русское минное поле. А во-вторых, немаленький трюм, вмещавший в себя достаточное количество бочек с «дьявольским коктейлем».

Немногочисленная команда давно покинула обреченный корабль, и теперь он, мерно шлепая плицами колес, неторопливо направлялся навстречу своей судьбе. Впрочем, сам пароход никто не видел, ибо вспыхнувший в трюме пожар дал совершенно невероятное количество ужасно едкого дыма, надвигавшегося теперь на русский линейный корабль сплошной стеной.

Спохватившиеся артиллеристы посылали туда залп за залпом, но остановить ужасное черное облако так и не смогли, и вскоре оно полностью накрыло русский линкор, после чего двинулось дальше. Застигнутые врасплох матросы и офицеры сначала пытались продолжать вести огонь, но вскоре не выдержали и, бросив все, попытались выбраться на верхнюю палубу. Однако удушливый газ нашел их и там, так что обезумившие от раздиравшего легкие кашля люди стали бросаться в море.

Некоторые, правда, пытались закрывать себе лица мокрыми тряпками и задраивать орудийные порты и люки, но было поздно. Первая в мире атака химическим оружием удалась. Из двухсот человек остававшегося на линкоре экипажа половина погибла сразу от удушья или утонула при попытке спастись, остальные последовали за ними, в течении нескольких месяцев умирая от легочных болезней.

— Что это за дрянь? — первым унюхал отвратительный запах Поклонский.

— Сернистый газ! — сообразил бывавший прежде на металлургических заводах Бутаков.

— Они что, дьявола вызвали? — недоуменно уставился на него командир броненосца.

— Хуже! Этот газ крайне ядовит. Немедленно спускаемся вниз. Задраить все порты и люки. Полный вперед!

Управлять кораблем, практически не имея возможности выглянуть наружу, оказалось непросто. Тем не менее, русским рулевым удалось обогнуть обреченный линкор и вывести броненосец из все более расползавшегося в разные стороны облака дыма.

А вот попытавшимся идти за своим флагманам «константиновкам» так не повезло. Одна из них вылетела на мель, остальные же были вынуждены дать задний ход и спешно ретироваться. Тем временем удушливое облако достигло береговой батареи на острове Сканделанд и бастиона Густав-Сверте, прикрывающих Большой фарватер. К счастью, те оказались достаточно высоки, и успевший остыть газ не смог преодолеть преграду, расползаясь по сторонам. Но все же ядовитый сернистый дым заставил наших артиллеристов на время прекратить огонь.

Приободренные этим обстоятельством союзники усилили стрельбу, но вскоре заметили, что к ним снова приближается русский броненосец. Успевшие познакомиться с ним вчера канонерки и мортирные суда тут же прекратили огонь и поспешили ретироваться, предоставив вести бой своим старшим товарищам.

Надо сказать, что Бутаков оказался полностью прав. Стоило противнику начать маневрировать, как его корабли стали находить исправные мины. Первой взорвалась канонерская лодка «Баджер». Однако все решили, что ее гибель была следствием удачного попадания русской береговой артиллерии. Затем за ним последовало мортирное судно «Хевок». После чего легкие силы союзников бросились врассыпную. И лишь две французские броненосные батареи продолжали невозмутимо ожидать приближавшийся к ним «Бомарзунд».

Уже традиционно первый выстрел сделало погонное орудие русского броненосца. Канониры Поклонского как обычно не подкачали, уже вторым выстрелом поразив француза в борт, однако прилетевший под острым углом снаряд лишь бессильно скользнул по вражеской броне. Следующий удар снес оказавшемуся головным «Конгреву» фальшборт, но затем дистанция сократилась, и противники принялись обмениваться полными залпами.

Несмотря на то, что неприятельские корабли имели на вооружении всего лишь 16 50-фунтовых орудий каждый, их пушки оказались достаточно мощными и дальнобойными. К тому же врагов было два против одного. Прекрасно осознавая отвратительные маневренные и ходовые качества своих батарей, их капитаны ограничились тем, что старались держаться к противнику бортом, ведя при этом максимально возможный огонь.

«Бомарзунд», напротив, сразу пошел на сближение, рассчитывая на мощь нарезной артиллерии. К несчастью, французская броня оказалась ничуть не хуже британской, но при этом ее плиты были гораздо лучше закреплены. И несмотря на то, что по ним то и дело прилетали тяжелые «гостинцы» русских, прекрасно справлялись со своей задачей. Так что почти часовая перестрелка не привела к сколько-нибудь значимому результату.

— Надо подойти в упор, — прокричал стоящему рядом с ним Поклонскому Бутаков.

— Но эдак мы зайдем на свое же минное поле!

— К черту мины, все равно от них никакого толка!

— Вы сумасшедший!

— Я знаю. Но это не повод не выполнять приказ!

В отличие от французов, русский броненосец уже несколько раз разворачивался к ним то одним, то другим бортом, выводя тем самым из боя часть артиллерии и давая ей остыть. Только концевые орудия в своих башенно-подобных казематах имели возможность разворачиваться и вести огонь беспрерывно. И хотя на пробитие французской брони мощности «нарезных баумгартов» пока не хватало, один удачно выпущенный снаряд угодил-таки в открытый порт «Конгрева», после чего тут же взорвался. Надо сказать, что из-за несовершенства взрывателей такое случалось далеко не всегда. Но сейчас нарезная бомба сработала на все сто, убив и покалечив сразу пару десятков человек прислуги и контузив еще столько же. Больше того, один из осколков воспламенил просыпавшийся из порванного картуза порох, из-за чего в тесном пространстве вспыхнул пожар. Казалось, еще немного, и гордость кораблестроения Франции взлетит на воздух!

К счастью для потомков воинственных галлов, один из сохранивших способность соображать канониров вовремя заметил опасность и бросился к ящику с песком, стоявшим на артиллерийской палубе как раз для таких случаев. Подхватив лопату, он начал засыпать разгоравшийся огонь. Затем к нему присоединились пришедшие в себя товарищи, и общими усилиями им удалось спасти себя и свой корабль.

Но, как бы то ни было, «Конгрев» был вынужден прекратить огонь, чем тут же воспользовались на «Бомарзунде». Угловатый русский броненосец, прозванный бывавшими в Египте моряками «Пирамидой», подошел к нему, что называется, на пистолетный выстрел и обрушил на противника всю мощь своей артиллерии.

— Почему они молчат? ­– спросил оставшийся неуслышанным Поклонский. — Хоть на абордаж иди…

Нелепая на первый взгляд мысль вскоре показалась старому марсофлоту довольно-таки соблазнительной. С одной стороны, захват вражеских судов в этой войне был делом совершенно обыкновенным. Собственно говоря, даже их «Бомарзунд» еще год назад был британским блокшипом. Но вот броненосцы еще никто не захватывал, и первый, кому это удастся…

— Мой капитан, — обратился к командиру «Тоннанта» лейтенант Жерве. — Русские хотя взять «Конгрев» на абордаж!

— Почему де Флориньи прекратил огонь?

— Наверное, русским удалось пробить его броню…

— Что-то слишком много им удается в этой войне… даже ходить по собственным минам! Тут же должны быть мины, черт бы их побрал⁈

— Не могу знать, мой капитан!

— Полный вперед! — решился капитан Шамплатро и повел свой броненосец наперерез.

В отличие от Поклонского, Бутаков совершенно не горел желанием идти на абордаж. В тесных казематах русского броненосца не так много места, а потому лишних людей просто не было. Конечно, абордажные команды издавна формировались как раз из артиллеристов, и их канониры были обучены не хуже иных и прочих. Имелось у них и оружие: абордажные пистолеты, тесаки и даже ружья… Но идти захватывать незнакомый корабль, когда рядом еще один?

Гораздо лучше подойти в упор и расстрелять, пока тот по непонятной причине не может ответить. Этим Бутаков и собирался заняться, когда вахтенный доложил, что к ним приближается «Тоннант». В отличие от своего товарища, этот броненосец полностью сохранил боеспособность и был готов к самым решительным действиям.

Бросившись на нос, Григорий Иванович быстро добрался до погонного орудия и, оттолкнув в сторону ошалевшего от пороховых газов командира расчета поручика морской артиллерии Пустовойтова, приказал наводить пушку на нового противника.

Через минуту «Баумгарт» был готов, и начальник бригады скомандовал ­– «Пли»! Громыхнуло так, что у всех присутствующих заложило уши, а когда пороховой дым немного рассеялся…

— Бушприт мне в глотку! — витиевато выразился перемазанный сажей кондуктор.

Непрерывно палившее больше часа орудие не выдержало. Точнее, сама пушка, стянутая стальными кольцами, осталась целой, а вот ее чугунный ствол стал короче почти на две пяди.

— Отстрелялись! — сплюнул от досады Бутаков.

Он знал, что во время испытаний такое случалось, но не часто и, как минимум, после трех сотен выстрелов. Эта же пушка не сделала еще и половины, но…

Сложившуюся ситуацию без всякого преувеличения можно было назвать критической. Нарезные пушки были единственным преимуществом русского корабля, и потеря даже одной из них была невосполнимой. Тем временем артиллеристы «Конгрева» постепенно приходили в себя и даже один раз выстрелили. Сделанная из рельсов броня пока держалась, но… а с другой стороны, к ним приближался «Тоннант»!

Казалось, еще немного и катастрофа станет неизбежной. Разогнавшийся, если так можно выразиться о корабле с парадным ходом в 3,5 узла, «Тоннант» был уже совсем рядом, но тут из-под его форштевня вырвался столб воды. Одна из десятка встреченных им сегодня мин все-таки сработала и разорвала плоское днище броненосной батареи. Хлынувшая внутрь вода мгновенно заполнила практически лишенное переборок пространство, и французский корабль вместе со всем экипажем в считанные минуты пошел ко дну. Спастись удалось только одному матросу, ухитрившемуся выбраться сквозь порт.

Восторг, охвативший русских моряков, трудно описать словами. Они прыгали от радости, кричали ура и обнимались, не обращая внимания на чины и происхождение. Единственным сохранившим самообладание оказался, как ни странно, Поклонский. Как бы сильно не хотелось ему взять француза на абордаж, погибнуть на собственных минах он все-таки не желал и потому приказал дать задний ход. После чего выбрался на верхнюю палубу и голосом командовал рулевым.

— Прямо держи, братец! Уж постарайся, а я тебя в унтеры выведу и к кресту представлю. Человеком станешь… прямо держи, запорю, скотина!

Второй бой дался «Бомарзунду» гораздо тяжелее первого. Даже беглый осмотр показал, что, по крайней мере, часть сделанных из расплющенных рельсов броневых плит покрылась трещинами. Причиной тому по всей видимости стала резко сократившая дистанция боя. Другой проблемой стало вышедшее из строя погонное орудие. Нарезные пушки «Баумгарта» были, как бы ни единственным козырем русского броненосца, и потеря даже одного из них казалась невосполнимой.

— А ведь еще одной такой стычки наш «Бомарзунд» может не выдержать, — вздохнул Поклонский.

— Ничего, Василий Константинович, генерал-адмирал не выдаст, Кокрейн не съест, — переиначил всем известную поговорку, чувствовавший себя немного виноватым Бутаков. В конце концов, пойти на сближение с противником было именно его инициативой.

— Дай-то бог.

— К тому же противник получил куда больше нашего. Одна батарея им потеряна безвозвратно, другая, вне всякого сомнения, получила серьезные повреждения. Не зря же французы совершенно прекратили стрельбу…

— Вам нехорошо? — вопросительно посмотрел на своего начальника командир броненосца.

— Да что-то в ушах звенит, после того выстрела. Ума не приложу, что случилось с нашей пушкой.

— Это, Григорий Иванович, контузия. Вам бы, право слово, поберечься…

Пока они так беседовали, к стоящему на внутреннем рейде Свеаборга броненосцу подошел гребной катер под флагом Шихманова. Пожилой адмирал не слишком жаловал технические новинки, а потому не часто пользовался судами с паровыми машинами.

— Имел удовольствие наблюдать за вашим боем, господа! — без обиняков заявил он, после обмена приветствиями. — Весьма недурно-с! Однако слышите шум? Союзники будто с цепи сорвались. Бой не прекращается ни на минуту, и все это время они тралят наши мины. И сдается мне, если не сегодня, так завтра справятся. Так что извольте как можно скорее привести свою «монстру» в порядок. Вы нас скоро понадобитесь.

— Ваше превосходительство, Яков Ананьевич, помилуйте…

— Все знаю, господа. Да только выхода иного у нас нет!

Выдав подчиненным «отеческое наставление», Шихманов на прощанье осенил их крестом, как будто благословляя, после чего поспешил отбыть. В том что враг сможет прорваться к крепости уже никто не сомневался. Вопрос был лишь в том, как долго ее бастионы смогут сопротивляться закованным в броню батареям и достанет ли союзникам сил для десанта. Поэтому следовало позаботиться об эвакуации местного населения и ценностей. Недалеко. Если англичане с французами решаться на высадку, им же хуже. Войск в окрестностях столицы Финляндии хватало, и как только вражеские войска отойдут от берега на расстояние выстрела из пушки тут им и конец!

— Василий Николаевич, — проводив катер адмирала задумчивым взглядом начал Бутаков. — Вы, пожалуй, пока займитесь ремонтом, а я тем временем прогуляюсь на телеграф. Надобно срочно отправить его высочеству депешу, с описанием сложившейся ситуации.

— Думаете, его превосходительство не постарались? — саркастически усмехнулся Поклонский. — Так пошлите адъютанта с текстом или даже вестового. Чего уж проще?

— Дело не в этом. Вполне вероятно, Константин Николаевич захочет дать личные распоряжения. Хочу быть рядом, чтобы не возникло никакой путаницы.

— Не смею задерживать! — пожал плечами капитан первого ранга и распорядился вызвать с берега шлюпку.

Согласно штатному расписанию в качестве спасательных средств на «Бомарзунде» имелся гребной 16-весельный баркас и паровой катер. Однако генерал-адмирал еще во время строительства указал, чтобы перед сражением их оставляли в порту, либо передавали на вспомогательные суда. Поначалу это сочли блажью славящегося своей экстравагантностью великого князя. Однако первый же бой и твердое обещание вычесть стоимость потерянных шлюпок из жалования командиров броненосцев убедили всех, что приказы его высочества следует понимать буквально и выполнять незамедлительно!

Первый на вызов начальника бригады прибыл гребной баркас. Что, впрочем, совсем неудивительно, ведь на катере требовалось поднять пары. Но как только начальник бригады оказался на берегу, к нему рекой потекли доклады подчиненных.

Самые печальные новости пришли с линейного корабля «Россия». Страшная гибель большей части экипажа и тяжелое состояние уцелевших наводили на тягостные мысли. «Боже правый, куда еще нас может завести прогресс военного дела?» — подумал про себя Бутаков и невольно перекрестился. Однако времени на рефлексию не оставалось, и он отправился на телеграф, благо станция находилась неподалеку.

— Что вам угодно? — осведомился явно нервничающий чиновник.

— Телеграмму его высочеству! Срочно!

— А? Да-да, сию секунду… А где текст?

— Черт. Сейчас.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, можете диктовать напрямую.

— Хорошо.

ЕИВ ВК Константину Николаевичу ТЧК

Мерное стрекотание ключа аппарата Морзе немного успокоила капитана первого ранга, и он продолжил.

В дневном бою уничтожен английский броненосец Тоннант ТЧК. У нас повреждено погонное орудие ТЧК Союзники несмотря на потери продолжают атаковать и применили ядовитый газ ТЧК Экипаж России уничтожен полностью ЗПТ Бомарзунд уцелел чудом ТЧК Союзники тралят проход ТЧК Многие мины пришли в негодность ТЧК Если они прорвутся, бастионам не устоять…

— Что вы сказали? — высунулся из окошка испуганный чиновник.

— То, что вы услышали, — отрезал капитан первого ранга. — Извольте продолжать!

В этот момент снова раздалось знакомое стрекотание, и из аппарата полезла лента с точками и тире.

— У аппарата ВК Константин, — прочитал потрясенный свалившимися на него известиями телеграфист. — Запрашивает, с кем говорит?

— У аппарата Бутаков.

— Что с пушкой?

— Э… оторвался ствол у дульной оконечности.

Про стволы телеграфисты ничего не знали, однако добросовестно отбарабанили ответ. Однако новое сообщение удивило всех еще больше.

— Стрелять так и не… долбать голову!

— Что делать с головой? — удивился капитан первого ранга.

— Простите, ваше высокоблагородие, но там еще грубее, — развел руками чиновник.

— Держаться до последней крайности. Иду на помощь. Великий князь Константин. — Зачитал последние сообщения телеграфист.

Еще никогда Ричарду Филдингу не было так страшно, как в тот проклятый день, когда старый негодяй Кокрейн отправил его на верную смерть. Разумеется, русские мины нужно было протралить, но поручать это дело отпрыску древнего рода было слишком даже для бывшего пирата!

Найти таившиеся в глубине адские машины оказалось совсем не просто, не говоря уж о том, что защитники Свеаборга обрушили на тральную партию всю мощь своей артиллерии. То и дело вздымавшиеся рядом с их утлыми шлюпками всплески от паления ядер вызывали в душе юного лейтенанта почти суеверный ужас. Мундир промок до последней нитки, а в душе не осталось ничего кроме злости.

То, что русские каким-то невероятным способом ухитрились перенести буйки на минное поле, стало ясно сразу. Непонятно было другое, почему многоопытные британские и французские капитаны не заметили этого сразу и позволили коварным московитам загнать себя в ловушку?

— Есть! — громко закричал с соседнего баркаса матрос с такой разбойной физиономией, что встреть его Филдинг где-нибудь на темных улицах Лондона, без сомнения сам отдал бы кошелек, часы и все остальное.

Отягощенный грузом канат подцепил минреп, и черная «адская машина» всплыла на свет божий из темных глубин.

— Осторожнее парни, — хрипло скомандовал лейтенант. — Если дотронетесь до этих рогов, гостинец Черного принца непременно взорвется!

— А что с ней делать?

— Понятия не имею, черт возьми…

Говорили, в прошлом году, одну такую мину вытащили прямо на палубу флагманского «Эдинбурга» адмирала Чадса, после чего она взорвалась, унеся в ад сразу полдюжины любопытных моряков и еще столько же покалечив. И он вовсе не собирался повторять эту глупость.

— Отбуксируйте ее в сторону и там расстреляйте! — решился Филдинг, но в прилетевшее в этот момент ядро, мгновенно решило их затруднение, отправив черный шар на дно.

— Почему она не взорвалась, сэр?

— Не знаю и знать не хочу. А вы продолжайте работу, дьявол вас раздери!

К удивлению британцев, русские мины оказались вовсе не такими страшными. Некоторые из них уже несли на себе следы встречи с корпусами кораблей союзников, но почему-то не сработали. Впрочем, расслабляться было рано. Как только один матрос потерял бдительность и попытался толкнуть казавшийся безобидным рогатый шар веслом, как тот тут же грянул взрыв, разнесший в кровавую пыль и самого придурка и его товарищей вместе с яликом.

После такого сюрприза, напуганные моряки хотели было уже бросить свои снасти и спасаться, и лишь недвусмысленное обещание Кокрейна подарить всем трусам по доброму пеньковому галстуку, заставило их вернуться. Все знали, что обещания сэра Томаса обычно не расходятся с делом.

Тем временем на прикрытие тральной экспедиции подошли канонерки и мортирные суда, открывшие огонь по русским батареям и отвлекшие большую часть огня на себя. Стало немного полегче, и злые как черти британцы продолжили свою работу.

И тогда Бутаков послал в бой «константиновки». К сожалению для защитников крепости, боеспособность к тому времени сохраняло лишь пять брустверных канонерских лодок. На двух других требовала ремонта машина, а на последней вышла из строя добрая половина экипажа, надышавшегося сернистым газом.

Тем не менее, им почти удалось сорвать тральные работы. Подойдя к союзникам на минимальное расстояние, они открыли огонь по шлюпкам, благо те были перед ними как на ладони. Тяжелые свинцовые пули рвали на части тела английских моряков и дырявили шлюпки. Сам Филдинг чудом остался жив, при том, что почти все бывшие с ним на одном баркасе погибли.

— Господи боже! — взмолился офицер, как никогда до этого в своей короткой, но полной всяческих удовольствий жизни. — Пощади меня и я изменюсь! Клянусь тебе, я буду жертвовать на церковь и заниматься благотворительностью. И никогда, слышишь никогда, не стану шутить над преподобным Болтоном!

Судя по всему, всевышний вовсе не считал мистера Филдинга закореневшим грешником и решил дать ему шанс. Их канонерки на время оставили береговые батареи в покое и перенесли огонь на своих русских одноклассников. Однако защищенные брустверами «константиновки» были довольно сложными противниками. В лоб их броня запросто выдерживала попадания даже 68-фунтовых бомб. Зато ответный огонь гладкостенной «пушки Баумгарта первой модели» не оставлял британским и французским канонеркам ни единого шанса.

Правда, союзники успели хорошенько изучить сильные и слабые стороны своих противников и оказались готовы к подобному повороту. В конце концов, их было почти в пять раз больше, и они могли вести огонь с разных сторон. Ведь борта русских канонерок не имели защиты. Впрочем, попасть по ним тоже было не просто.

Нет, если бы англичане и французы могли выйти вперед и окружить своего противника, тому пришлось бы туго, но их капитаны все еще опасались мин. Тем временем, Кокрейн снова повысил ставки, послав в бой три своих броненосные батареи: «Метеор» «Тандер» и «Траст». Получившие в предыдущих боях повреждения «Глаттон» и «Конгрев» оставались пока в резерве.

Надо сказать, что повреждения француза оказались вовсе не так велики, как заявлял об этом Пэно. Корпус и артиллерия броненосца практически не пострадали, а потери экипажа были быстро возмещены переведенными с других кораблей людьми. Тем не менее, месье Шарль твердо заявил, что не станет рисковать последним имеющимся у него броненосным кораблем.

Но Кокрейну было уже все равно. Он и раньше знал, что эта война будет в его карьере последней. Просто прежде он полагал, что это станет его триумфом, а теперь… к черту пустые размышления! Он возьмет эту проклятую крепость и не оставит от нее камня на камне. Потом придет черед столице туземцев, которые оказались такими тупыми, что не смогли оценить шанс вернуться в семью европейских народов, предоставленный им британской короной, а предпочли сражаться на стороне еще больших варваров нежели они сами.

Никто из младших флагманов даже не подумал возражать своему командующему. Во-первых, тот все равно никого бы не стал слушать. А во-вторых, если сэр Томас желает сломать себе шею, то так тому и быть. Как говорится — падающего подтолкни! Будет потом на кого списать неудачу… а если же старый пират добьется своего, то героями станут все!

Как известно, шахматы придумали в Индии. И ни один полководец в этой древней, многолюдной и жаркой стране не мог возвыситься без умения двигать фигурки по клеткам, искусно заманивая оппонента в ловушки и просчитывая действия на много ходов вперед. Впрочем, в те славные времена, когда шахматы назывались чатуранга, к пешкам, коням, колесницам (ладьям) и слонам добавляли еще бросок игральной кости, определявший, какой фигурой предстоит сделать новый ход. Этим обеспечивалась непредсказуемость, вносился фактор удачи, которые во все века являлись неизменными спутниками настоящего сражения.

И вот теперь, по прошествии многих веков, одному из самых молодых капитанов первого ранга Российского императорского флота[32] Григорию Ивановичу Бутакову предстояло разыграть такую комбинацию в середине партии, которая дала бы русскому флоту наибольшие преимущества в эндшпиле. Его упорный, пытливый разум требовал действий и точных, выверенных решений. Потому он уже в сотый раз прокручивал все свои возможности и ходы, просчитывая возможную реакцию противников и всякий раз приходя к неутешительному выводу — продержаться с наличными силами до прихода помощи можно лишь чудом. А в чудеса будущий «беспокойный адмирал» давно не верил.

Совещание у коменданта лишь укрепило его в этом мнении. Большое начальство, как и следовало ожидать, поспешило самоустраниться. Сорокин, хоть и собирался драться до последней крайности, прекрасно понимал, что устоять не сможет, и подспудно готовил гарнизон к отступлению, рассчитывая спасти хотя бы людей. Так что, так или иначе, но основная тяжесть завтрашнего боя ляжет на плечи бригады Бутакова.

Вернувшись из штаба к попыхивающему в темноте флагманскому «Бомарзунду», он, к немалому своему удивлению, застал на нем практически всех командиров подчиненных ему кораблей и судов. Не было лишь Дудинского и Серкова, канонерки которых «Гоголь»[33] и «Оса» сейчас находились в море.

— Что скажете, Григорий Иванович? — задал мучавший всех вопрос Поклонский.

— Сегодня был тяжелый день, господа, — немного собравшись с мыслями, ответил Бутаков. — Но помяните мое слово, он — ничто по сравнению с завтрашним. Никакой шторм или буря не сравнятся с тем, что ожидает нас, буквально через несколько часов. Полагаю, всем ясно, что бастионам крепости не устоять перед броненосными батареями союзников. И как только неприятель покончит с нашими минными полями, развязка станет неминуемой.

— И что же делать? — мрачно поинтересовался Бойе, который несмотря на ранения остался в строю и теперь сидел с туго забинтованной головой и левой рукой, закрепленной на косыночной повязке.

— Драться!

— Но как?

— Неправильный вопрос, господа. Не как, а где? Противник наверняка попытается войти на внутренний рейд. Тут, на узостях, где он не сможет воспользоваться своим численным превосходством, мы его и встретим! В первую голову, я имею в виду, конечно же, «Бомарзунд».

— Но ведь неприятельские броненосцы неуязвимы для артиллерийского огня!

— А вот это зависит от расстояния. При выстреле в упор все может быть совершенно иначе.

— Таран! — взмахнул рукой Поклонский. — Удар такой массы выдержать невозможно!

— Согласен! — поддержал подчиненного Бутаков. — Тем паче, что противник не сможет маневрировать в узостях пролива.

— А если все-таки промахнемся? — нерешительно спросил лейтенант Валериан Вицкий, командир канлодки «Туман» и единственный в отряде представитель Гвардейского Экипажа «Плохой погоды».

— Тогда пустим в дело шестовые мины, — криво усмехнулся Бойе.

— А как же…

— Вражеские артиллеристы будут заняты «Бомарзундом».

— И все равно это самоубийство.

— Алтари отечества иногда следует смачивать кровью героев! — голос начальника отряда стал мрачно торжественным. И сам его облик, израненного, в бинтах, был этим словам прямым подтверждением, так что возражать никто не стал.

— В других обстоятельствах я счел бы предложение господина капитан-лейтенанта неприемлемым, — пресек дискуссию Бутаков. — Но сейчас он абсолютно прав! Мы должны держаться. Любой ценой!

— Да какой же во всем этом смысл⁈ — в голосе Вицкого прорезалось отчаяние. — Ведь враг все равно сильнее, а стало быть, все наши усилия бесполезны!

— Вовсе нет! Не далее, как сегодня днем я имел честь связаться по телеграфу с великим князем Константином Николаевичем. Генерал-Адмирал приказал держаться до последней крайности и заверил, что идет к нам на выручку!

— Что ж, — явно повеселел от этой новости Поклонский. — Слова его императорского высочества никогда не расходились с делом!

— Но…

— Никаких «но», господа. Наша задача продержаться до прихода главных сил, и мы ее выполним! Подумайте сами, если броненосцы союзников будут связаны боем с нами, остальные их силы останутся без защиты!

— Вы правы, Василий Константинович, — кивнул Бутаков. — А теперь вернемся к диспозиции предстоящего боя. Уже очевидно, что враг нацелился на Большой фарватер. Укрепления Густав-Сверта и Скандаланда полуразбиты. Союзникам остается пройти пару кабельтовых, и они выйдут на чистую воду. Нам надо их задержать как можно дольше. Скорость броненосцев отряда Лихачева не превышает пяти узлов. До Кронштадта 142 мили (речь о морских милях, в сухопутных единицах равно 263 км). Стало быть, идти им никак не меньше 28 часов. Иначе говоря, эскадра прибудет только завтра к вечеру. А потому давайте подумаем вместе, что мы еще можем предпринять. Да, вот еще что. Малый и Средний фарватеры решено перекрыть, затопив там несколько парусных кораблей.

— «Россию» тоже? — помрачнел Поклонский.

— Увы, Василий Константинович. Ни на что иное ваш бывший корабль сейчас все равно не годен.

— Вместе с артиллерией?

— Увы. Времени снимать то, что на ней осталось, у нас все равно нет!

— Господин капитан первого ранга, разрешите вопрос, — поднялся со своего места старший минер-гальванер отряда канонерок инженер-поручик Михаил Боресков. Молодой, двадцатипятилетний офицер, ученик полковника Вансовича и светлой памяти генерала Шильдера.

— Да, конечно.

— Мин Якоби у нас не осталось. Однако в арсеналах крепости имеется некоторое количество мин конструкции господина Нобеля. Да, взрывчатого вещества в них маловато, зато устанавливаются они довольно быстро. Предлагаю набросать их на фарватере и в десанто-опасных местах.

— Слово-то какое, «десанто-опасных»… сами придумали?

— Никак нет, слышал от его высочества!

— Понятно. Полагаете, в этом действии есть смысл?

— Конечно. Большому кораблю «нобили», конечно, не страшны. Но вот шлюпку с десантом разбить вполне способны. Опять же, я, конечно, не моряк, но полагаю, взрывы под днищем не добавят союзникам бодрости.

— Это верно. Действуйте!

— Это еще не все…

— Вот как? Что ж, продолжайте.

— Кроме перечисленного выше, у нас осталось одиннадцать шестовых мин. Подчиненные господина капитан-лейтенанта смогут использовать четыре из них. Много шесть. Остается пять, которые можно установить на дне пролива и подорвать во время прохождения вражеских судов.

— Вы это серьезно?

— Вполне. Задача, признаюсь, не самая простая, но вполне решаемая.

— Я против! — решительно возразил Бойе. — Мин и так мало, чтобы расходовать их таким глупым образом…

— Вы сможете использовать в бою более шести мин? — перебил его Бутаков.

— Нет, — помрачнел начальник отряда канонерок. — Тут бы одной из четырех прорваться, и то счастье.

— Понятно, — кивнул комбриг и повернулся к минеру. — Действуйте, Михаил Матвеевич. Но помните, времени у вас до утра. Не успеете, лучше совсем не беритесь!

— Успею!

— Тогда с Богом!

Из восьми принявших неравный бой «константиновок» в строю к утру остались три. Остальные получили повреждения разной степени тяжести. Кого-то пришлось вести на буксире, другие вообще едва добрались до берега и выбросились на мель, чтобы не затонуть, на третьих вышла из строя артиллерия. Будь у защитников Свеаборга больше времени, можно было пополнить команды и исправить хотя бы некоторые поломки или даже переставить пушки, но, к сожалению, его-то у подчиненных Бутакова и не имелось.

Зато англичане могли праздновать победу. Во-первых, им удалось устроить в русских минных заграждениях достаточно широкий проход. А во-вторых, нанести серьёзный урон русским бронированным канонеркам, считавшимся до сей поры практически неуязвимыми.

— Поздравляю, сэр Роберт, — одобрительно кивнул немного повеселевший Кокрейн. — Кажется, вам удалось добиться успеха?

— Благодарю, милорд. Рад уведомить, что ваш приказ выполнен. Адские машины Черного принца оказались вовсе не такими страшными, как мы думали. Так что вход в Свеаборг теперь совершенно свободен!

— Кажется, у вас были потери?

— Увы, сэр. Коммандер Крэгг доложил мне, что две канонерские лодки — «Джаспер» и «Пинчер» погибли и еще пять вышли из строя. Все же эти бронированные брустверы — это не такая и дурная идея…

— Бросьте, сэр Роберт, эта задумка полезна разве что для такой лужи, как Финский залив, и никуда не годна в открытом море.

— Не могу спорить с этим, милорд.

— Что ж, передайте этому, как там его?

— Коммандеру Джону Крэггу, — напомнил Бейнс.

— Да-да, благодарю вас, так вот, передайте ему мое удовольствие. Я сегодня же напишу рапорт в Адмиралтейство с представлением его к чину кэптена. Клянусь святым апостолом Фомой, он сегодня достаточно сделал для доброй старой Англии. Это так же верно, как если бы я лично вложил персты в раны Спасителя. Выпьем же за успех и нашу грядущую победу, джентльмены!

В этот момент появился стюард командующего с подносом в руках, на котором выстроились серебряные стаканы, полные крепкого бренди. Обычно джентльмены пьют в такое время напитки полегче, но ради победы почему бы и нет?

— Единственное, что хочу заметить, — добавил капельку дегтя Бейнс, — мне доложили, что русские затопили несколько своих парусных линкоров на Среднем и Малом фарватерах.

— Это уже не имеет значения, сэр Роберт, поскольку мы и не собирались пробиваться там, — отмахнулся Кокрейн. — Наша цель — Густав-Сверт и батареи Скандаланда!

Приободрившиеся при получении добрых вестей штабные выразили всеобщее восхищение гением своего командующего. Сам же адмирал еще раз обвел глазами русские укрепления и обернулся к недавно прибывшему на флагман контр-адмиралу Мартину, под началом которого находились грозные броненосные батареи.

— Теперь дело за вами, сэр Генри. Я желаю, чтобы все ваши корабли прошли на внутренний рейд и уничтожили бастионы южного пролива!

— С удовольствием, милорд, — осклабился тот. — Обещаю, уже к обеду от них останутся только дымящиеся развалины!

Был уже десятый час, когда все остававшиеся в строю канонерские лодки и мортирные суда союзников снова заняли свои позиции и открыли огонь по русским укреплениям. Несколько пушек на спешно починенных батареях пытались им отвечать, но всем было ясно, что это агония. Одновременно с этим к входу на внутренний рейд потянулись массивные туши броненосцев.

Головным шел «Метеор», за ним «Трасти» и «Тандер». Замыкал колонну кое-как починенный «Глаттон». Что же касается французского «Конгрева», то ему пришлось остаться прикрывать тылы союзной эскадры, вместе с постепенно лишавшимися своего былого значения деревянными парусно-винтовыми линейными кораблями.

Со стороны могло показаться, будто британцы нарочно оставили своего союзника в тылу, не желая делиться с ним славой, но на самом деле Пэно и сам не рвался в бой. Говорят, его превосходительство мучали какие-то смутные предчувствия, а потому в бой сегодня пошли только легкие силы французов — канонерские лодки и шлюпы.

Первым в проход между островами втянулся густо дымивший из единственной трубы «Метеор», и по нему тут же открыли огонь немногие уцелевшие русские орудия. Впрочем, для закованного в железный панцирь монстра эти удары были не опаснее комариных укусов. Зато ответные залпы, произведенные практически в упор, производили на русских бастионах и батареях настоящее опустошение.

Несколько позже в бой вступили и остальные броненосцы, а вслед за ними поспешили сократить дистанцию и легкие силы. На берегу воцарился настоящий ад. От непрерывных взрывов укрепления заволокло дымом и пылью, но враг продолжал посылать по практически замолчавшим укреплениям бомбу за бомбой. А когда сопротивление оказалось почти подавлено, адмирал Мартин распорядился подвести мортирные суда еще ближе и тяжелые снаряды полетели во внутренние дворы крепости.

Результат не заставил себя ждать. Вскоре одна из британских бомб пробила свод большого порохового погреба, после чего разорвалась, заставив детонировать его содержимое. Сначала раздался страшный грохот, оглушивший всех вокруг, вслед за этим задрожала земля, как будто началось давно не виданное в этих краях землетрясение, во все стороны полетели осколки камня, кирпича и другого мусора, а поднявшиеся в воздух клубы пыли и дыма закрыли солнце.

— Поздравляю, джентльмены, с ними покончено! — с горделивой улыбкой провозгласил, стоя на шканцах своего флагмана — 91-пушечного линейного корабля «Цезарь», адмирал Мартин.

Несмотря на полученный от Кокрейна приказ, сэр Генри не стал поднимать свой флаг на броненосных батареях, предпочитая руководить боем со стороны. Впрочем, большинство офицеров штаба вполне поддерживали в этом своего адмирала, считая службу на них непрестижной. В конце концов, на этих окованных железом лоханях во время боя нет даже мачт. Как прикажете в таком случае передавать сигналы?

— Полагаю, сэр, — подобострастно заметил капитан флагмана, — вы с полным основанием можете повторить слова римского императора, в честь которого назван наш корабль — Пришел, увидел, победил!

— Мне кажется, чего-то все-таки не хватает, — изобразил легкую задумчивость Мартин. — Ах да, над этими развалинами просто необходимо поднять Юнион Джек!

Окружавшие адмирала офицеры тут же выразили полное согласие. Действительно, флаг Соединенного Королевства всегда хорошо смотрится, а уж над поверженным противником просто обязателен!

— Мистер Робб, — повернулся Мартин к преданно поедающему его глазами капитану. — Распорядитесь поднять сигнал к началу высадки десанта.

— Есть, сэр!

Не прошло и четверти часа, как к берегам Свеаборга устремились десятки шлюпок, баркасов и катеров с морской пехотой и добровольцами из числа матросов. Картина получилась настолько эпичной, что провожавший взглядом своих подчиненных сэр Генри с большим трудом смог удержать охвативший его восторг.

Невероятно синее небо с редкими облачками, дымящиеся развалины бастионов, темные воды Финского залива, множество лодок, красные мундиры и синие блузы десантников… Все это просто просилось на холст!

Дело в том, что Мартин был не только отличным офицером, но и недурным художником, любившим в свободное время взять в руки кисти и мольберт. Правда, он предпочитал работать акварелью, а для такого эпического полотна больше подходит масло или темпера…

Тем временем, шлюпки с десантом достигли суши, и началась высадка. Матросы и морпехи один за другим прыгали через борт, после чего выбирались на берег. Поначалу все шло хорошо. Окружающая местность казалась пустынной, и даже на бастионах не было видно никакого движения. Но стоило англичанам начать выстраиваться в цепь, как где-то совсем рядом раздалась команда — Пли!

Сначала по англичанам хлестнул слитный ружейный залп трех сотен стволов, а затем из почти незаметных до сей поры шанцев поднялись солдаты 5-го Финляндского Линейного батальона и ударили в штыки. Их натиск был так скор, что британские морские пехотинцы просто не успели ничего предпринять. Лишь немногие успели выстрелить в стремительно надвигавшегося противника, но уже через секунду на узкой полоске пляжа закипела яростная схватка.

— Что, черт побери, там происходит? — упавшим голосом спросил Мартин, разглядывая в подзорную трубу, как тонкую линию солдат в красных мундирах захлестывает волна серых шинелей.

С такого расстояния он, разумеется, не мог слышать звуков боя, но живое, как у всякого художника, воображение мгновенно подсказало ему, как гремят выстрелы, звенят штыки, кричат атакующие и стонут умирающие…

— Немедленно открыть огонь по этим ублюдкам! — с трудом выдавил из себя адмирал.

— Но, сэр, там же наши… — попробовал возразить кто-то из штабных.

— Вы что не понимаете, что они уже мертвы? — с неожиданной для обычно невозмутимого Мартина яростью окрысился на него сэр Генри. — Им уже все равно! Огонь!

Впрочем, судя по всему, капитаны английских канонерок придерживались такого же мнения, а потому начали стрелять, не дожидаясь команды. На ставшую ареной кровавой схватки узкую полоску берега тут же обрушились бомбы, ядра и даже картечь, не разбиравшая, кто перед ней, уроженец бескрайних лесов России или коренной обитатель лондонских трущоб. Осколки бомб и чугунные пули косили и тех и других одинаково. Правда, многие «финляндцы» успели вернуться в свои окопы и укрыться там, а мертвые англичане продолжали лежать на песчаном берегу, показывая остальным, что оборона русской крепости еще не сломлена.

Тем временем, «Метеор» продолжал медленно двигаться по проходу между островами. Здешние батареи русских не так сильно пострадали от предыдущего обстрела, а потому по железному панцирю броненосца то и дело прилетали посланные ими чугунные гостинцы. Однако на сей раз плиты прекрасно справлялись со своей задачей, надежно защищая машины и экипаж от вражеского огня. Зато их артиллеристы действовали выше всяких похвал, снося своими залпами пушки и укрепления противника.

Казалось, ничто не сможет остановить эту превосходную военную машину. Пройдет еще каких-то полчаса, и все четыре британских монстра окажутся на внутреннем Кронобергс-рейде, и тогда русских уже ничто не спасет, включая и пыхтевший под прикрытием скал «Бомарзунд».

Впрочем, у инженер-поручика Борескова было на этот счет свое мнение. Эта ночь дорого далась старшему минеру отряда канонерских лодок. Остроумная, на первый взгляд, идея по переделке шестовых мин в заградительные на практике оказалась вовсе не такой простой. Во-первых, эти мины обладали совершенно нулевой плавучестью. Во-вторых, их герметичность была явно недостаточной для сколько-нибудь длительного нахождения под водой. А ведь были еще и в-третьих, и в-четвертых…

Наконец под утро все проблемы оказались решены. Ну или, по крайней мере, так ему казалось. Несколько мин, соединенных последовательно кабелем, выстроились частоколом на наиболее вероятном для вражеского броненосца пути. Оставалось лишь дождаться, когда тот пройдет в приготовленную для него ловушку, и замкнуть цепь.

Для этого подчиненные устроили своему начальнику что-то вроде хорошо замаскированного окопчика, где расположились несколько набранных с изрядным запасом гальванических батарей и рубильник, а также сам автор проекта.

Где-то совсем рядом гремел бой. Стреляли пушки и ружья, сражались и умирали люди, а он продолжал сидеть в своем закутке, постепенно зверея от невозможности пошевелиться. Наконец, показалась вражеская броненосная батарея, и инженер-поручик замер в предвкушении. «Метеор» двигался довольно медленно, как будто опасаясь вражеских сюрпризов.

— И не напрасно! — скрипнул зубами от предвкушения Боресков, внимательно наблюдая за ориентирами.

Однако проклятый англичанин, словно почуяв таящуюся под водой угрозу, повел свой корабль совершенно не там, где он поставил свои «адские машины», избегнув тем самым приготовленной для него западни.

— Что ж ты делаешь, сволочь⁈ — ругался на него совершенно озверевший от такого удара судьбы офицер. — Там же мель!

Однако обладавший малой осадкой броненосец легко прошел над отмелью и, как ни в чем не бывало, продолжил свой путь. Первым побуждением совершенно вышедшего из себя Борескова, было замкнуть-таки проклятую цепь, и подорвать оказавшуюся ненужной ловушку. А потом выскочить и что-нибудь разломать, чтобы дать выход охватившему его раздражению.

«Хотя, почему ненужной?» — внезапно мелькнуло у него в голове. У союзников еще четыре броненосца, и рано или поздно все они окажутся здесь. Нужно лишь подождать еще немного и, возможно, один из них все же попадется в его силки. Так что он никуда не уйдет, продолжая сидеть в этой проклятой яме, пока противник не окажется там, где надо. Возможно, это случится через час, а быть может, на следующий день. В любом случае, он дождется… Ужасно хотелось есть и пить, но офицер остался на своем месте.

Тем временем, не подозревавший, что только что избегнул смертельной опасности, «Метеор» медленно приближался к другой. До выхода на рейд оставалось не более полукабельтова, а там его ожидал «Бомарзунд», позади которого попыхивали из коротких труб дымом две «константиновки». По сути, это был последний резерв Бутакова. Можно сказать, козырь, который он собирался разыграть.

Как только вражеский корабль высунул из прохода свой нос, Поклонский скомандовал полный вперед и решительно двинулся в атаку. Слишком малое расстояние не позволяло набрать большую скорость, не говоря о том, что перестроенный из блокшипа броненосец никогда не был хорошим ходоком. Впрочем, тоже можно было сказать и о его противнике.

«Укороченное» во время предыдущего боя орудие рявкнуло, послав очередной снаряд в сторону неприятеля. Увы, как и следовало ожидать, травматическая ампутация не улучшила баллистических данных «Баумгарта второй модели», однако они все равно оставались лучше, чем у гладкостенных пушек. Во всяком случае, один из выпущенных снарядов совершенно точно поразил врага в левую скулу, не нанеся, впрочем, никакого урона.

Тем не менее, попадание заставило капитана неприятельского корабля немного понервничать, из-за чего тот не сразу понял, что именно ему предстоит. А когда тот приблизился, было уже поздно. Как уже говорилось, британские «Этны» не могли похвастаться маневренностью, да и, честно говоря, места в узком проходе для этого не было. Нет, англичане, конечно же, попытались отвернуть и открыли максимально возможный огонь из носовых орудий, но…

Так и не успевший набрать ход «Бомарзунд» даже не проломил, а скорее продавил вражеский корпус своим тараном, после чего оба корабля оказались намертво сцеплены между собой.

— Полный назад! — ревел во всю мощь своих легких Поклонский, но все было бесполезно.

Как не напрягалась машина, бешено вращая единственный винт, расцепиться им не удавалось.

— Склещились, в бога, душу, царицу небесную! — замысловато выругался боцман.

— Как у наших у ворот, Трезор Тузика… — дурашливо пропел какой-то матрос, но, заметив бешеный взгляд непосредственного начальства, поспешил заткнуться.

— Будет нам сейчас наоборот! — вздохнул Бутаков, расстегивая кобуру подаренного великим князем револьвера.

Как вскоре выяснилось, он не ошибся. Английский капитан прекрасно понял, в чем состоит главная опасность, и немедленно приказал своим людям готовиться к абордажу. Если они захватят несуразный русский корабль, тот не сможет отойти в сторону, и у его «Метеора» появится шанс. К тому же проход еще достаточно широк. Сейчас на помощь подойдут остальные броненосцы и закончат начатое.

— Люди готовы, сэр! — доложил второй лейтенант Гладстон.

— Вперед, черт вас возьми! — заревел молодой, но уже бородатый тридцатичетырёхлетний капитан корабля Фредерик Бичем-Сеймур, и вооруженные, чем придется, моряки дружно высыпали на палубу.

Враг был совсем рядом, однако вскоре выяснилось, что взобраться на покатую крышу его каземата, во-первых, не так просто, а во-вторых, совершенно недостаточно!

Люков на крыше было совсем немного, а те, что есть, оказались плотно задраены. Единственными доступными отверстиями были довольно узкие орудийные порты, но из них торчали пушки. К тому же русские вовсе не обрадовались незваным гостям и лупили пытавшихся забраться внутрь англичан всем, что под руку попадалось. А попадались им почему-то исключительно тяжелые вещи.

На свою беду, облепившие вражеский каземат британцы совершенно забыли об идущих следом за ними канонерских лодках. И опомнились лишь, когда по ним открыли огонь русские митральезы. Обрушившийся на вражеских абордажников свинцовый ливень мгновенно смел их с наклонных бортов каземата. Затем раздался противный металлический скрежет, и «Бомарзунд» начал понемногу отходить от борта вражеского корабля. В образовавшуюся щель, как и следовало ожидать, тут же хлынула вода, отчего «Метеор» сначала опасно накренился, а затем лег на грунт, оставив над водой большую часть своей верхней палубы.

Восточная война, более известная у нас под названием Крымской, дала мощный толчок к развитию науки и техники. В особенности, конечно, военной. Прогресс шел семимильными шагами, и горе тем, кто не успевал за его неумолимой поступью. Паровые линейные корабли доказали свое безоговорочное превосходство над парусными, чтобы тут же уступить пьедестал только что появившимся броненосцам. Пока еще дульнозарядные, но уже винтовые или, как тогда говорили, винтовальные штуцера окончательно вытеснили с полей сражения гладкоствольные ружья, а вслед за ними возникла и нарезная артиллерия. А еще мины, новая взрывчатка невиданной доселе мощности, и, конечно же, связь, позволившая мгновенно оценивать изменившуюся обстановку и так же быстро реагировать на нее.

По всей видимости, я был одним из первых в России, кто в должной мере оценил телеграф и начал всеми силами развивать его. Аппараты Морзе окружали меня везде. В Мраморном дворце, Главном Морском штабе и, разумеется, в Кронштадте. Причем не в каком-то закутке или флигеле, а в непосредственной близости от кабинета, чтобы получать информацию без каких-либо проволочек. Именно поэтому получилось так быстро связаться с Бутаковым и на основании его доклада принять все последовавшие за этим решения.

— Где Мофет?

— Я здесь, ваше императорское вы…

— Доложить о готовности! — пришлось прервать адмирала, иначе он будет перечислять мои титулы до самого вечера.

— Все корабли вверенной мне эскадры укомплектованы и снаряжены согласно… что-то случилось?

— Свеаборг случился. Мы идем на помощь.

— Но… слушаюсь!

— Итак, у нас пять линейных кораблей, два больших винтовых фрегата и полтора десятка малых, большая часть из которых колесные, а также четыре броненосца.

— Только три, ваше высочество, ежели, конечно, не считать «Бомарзунд». Что же до «Севастополя», то на нем не закончен монтаж брони.

— Кстати, а почему до сих пор не закончен?

— Так ведь плиты не пришли, Константин Николаевич, — поспешил на помощь адмиралу Лихачев. — Там вроде и немного осталось. У Лисянского по большому счету только крыша главного каземата не закрыта, а вот у Клокачева почти все сделано. Осталось разве щели законопатить…

— Батарею на «Севастополе» закрыть успели?

— Там все хорошо-с!

— Вот и чудно, Самуил Иванович, распорядись, чтобы на нем немедленно начали принимать уголь и боеприпасы.

— Слушаюсь! — обреченно отозвался Мофет и отправился отдавать приказы.

Вести в бой недостроенный толком броненосец было плохой затеей, но сражаться вдвоем против шести еще хуже. Хотя, почему шести? Уже пяти… молодец, Бутаков. А если его «Бомарзунд» уцелеет, то и пять на пять.

Единственной проблемой было расстояние. Парадный ход «Первенца» и «Не тронь меня» не превышал шести узлов и это сейчас, пока котлы и машины в полном порядке. Что покажут бывшие «Дюк Веллингтон» и «Империус», ставшие после переоборудования «Севастополем» и «Петропавловском», не знает никто, ибо никаких испытаний, кроме швартовых, пока не проводилось.

А поскольку скорость хода эскадры немного ниже скорости самого медленного корабля, входящего в ее состав, добираться до Свеаборга мы будем в лучшем случае сутки, а то и больше. Если, конечно, только что отремонтированные механизмы не подкинут какого-нибудь сюрприза. Таким образом, вероятность того, что мы подойдем к шапочному разбору и ничего не сможем исправить, превращается в железную уверенность, если только…

— Да чтоб меня! — мелькнула в моей голове мысль.

— Что с вами, Константин Николаевич?

— Федя, я болван! Черт возьми, мне бы не флотом командовать, а… ё-ё-ё!

— Это понятно, а дело-то в чем? — состроил невинную физиономию адъютант.

— Нужны буксиры! — не обращая внимания на колкость приближенного, крикнул я. — И тогда…

— Что?

— Во-первых, мы успеем вовремя подойти на помощь Бутакову. Во-вторых, не истратим во время перехода запасы угля. Ну и в-третьих, не станем напрягать машины, так что на бой их точно хватит!

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Но где же мы возьмем столько буксиров?

— А вон они, — махнул я в строну застывшей на рейде эскадры. — Выходим через час!

Насчет часа я, конечно, погорячился. Так быстро пары нынешние котлы не поднимают. Не говоря уж о том, что только что вступившие моим волевым решением в строй корабли не успели еще толком снарядить. Да и команды хоть и укомплектованы, но…

— Ваше императорское высочество, — с трудом пробившись через свиту, обратился ко мне инженер Шмидт — представитель Механического завода Шервуда, отвечавший помимо всего прочего за ремонт машин на новых броненосцах.

— Чего тебе?

— Я слышал, что вы намерены отправить «Петропавловск» и «Севастополь» в бой?

— Можете радоваться, в ближайшее время испытаний не будет, а потом все неполадки можно будет списать на боевые повреждения.

— Я, собственно, об этом и хотел поговорить. Машинные команды новых кораблей не опытны, так что я… то есть все мы, некоторым образом, изъявляем твердое желание…

— Вы хотите пойти в бой? — удивился я, сообразив, к чему тот ведет.

— Именно так-с. Вся сдаточная команда нашего завода. Собственно, мы все здесь.

За спиной инженера и впрямь стояли его подчиненные. Почти два десятка крепких рабочих, которых сейчас принято называть мастеровыми. Одни одеты почти по-городскому, другие как будто только что из деревни в каких-то армяках и лаптях. Но лица у всех серьезные.

— Поздравляю, вы приняты! — протянул я инженеру руку, которую он с большим трепетом пожал.

Но как бы то ни было, к вечеру мы все-таки начали движение. К слову сказать, буксировка да еще в открытом море далеко не самое простое занятие. Любая ошибка может привести к порыву троса или даже к столкновению. Но как бы-то ни было, у нас получилось, и около часа по полудни на горизонте показались скалы Свеаборга, а также стоящая перед ним союзная эскадра.

— Кажется, там довольно жарко, — мрачно заметил подошедший ко мне Мофет, показывая на клубы густого дыма над крепостью.

— Похоже на то, — согласился я, рассматривая вражеский флот в бинокль.

— Не пора ли отцепить броненосцы от буксиров?

— Действуйте!

Каждый броненосец тянуло по два самых мощных парохода, да и сами они все это время держали пар в котлах и проворачивали винты. Благодаря чему наша эскадра могла двигаться почти восьмиузловым ходом.

— Евгений Андреевич! — обратился я к командиру своего флагмана, — будь любезен, подвинти «Константина» к борту «Севастополя». Мне надобно кое-что сказать Лисянскому.

— Слушаюсь!

— Неужели нельзя передать это сигналом? — подозрительно посмотрел на меня Мофет.

— Смотри, Самуил Иванович, — проигнорировал я вопрос. — Как я и ожидал, почти все броненосцы противника, кроме одного, заняты крепостью. Стало быть, его эскадра теперь практически беззащитна. Вот ее-то мы и атакуем. Задача линейных кораблей и фрегатов поддержать эту атаку и добивать подранков. Ни в коем случае не увлекаясь абордажами. Хватит с нас трофеев, и без того добрая половина флота из них…

— Зачем вы мне это говорите, ваше императорское высочество? — упавшим голосом спросил адмирал. — Неужели вы собираетесь… а как же повеление государя?

— Я не прощаюсь, господа, — обвел я глазами окружавших меня офицеров. — Но если что, для меня было честью служить с вами!

В этот момент красавец «Константин» практически поравнялся с освободившимся от буксира «Севастополем», крыша каземата которого оказалась примерно на уровне батарейной палубы линейного корабля. Расстояние между бортами не более сажени. Говоря по чести, будь погода посвежее, я бы на такую авантюру никогда не решился, но море на редкость спокойно. Оставалось лишь перекинуть трап, и вот я уже на броненосце.

— Здравия желаю вашему императорскому высочеству! — вытянулся передо мной Лисянский. — Броненосный корабль «Севастополь» находится в полной исправности и готов к бою!

— Вот и славно, Платон Юрьевич. Поднимай «кайзер-флаг»[37] и пошли вперед. Кокрейн нас, поди, уж заждался…

Почему я выбрал «Севастополь»? Ну, во-первых, на нем мощнее машина, а стало быть, есть надежда на чуть большую скорость. Во-вторых, в отличие от собрата, вертикальная броня на нем полностью смонтирована, а что крыши каземата пока нет, так туда еще попробуй попади. В-третьих, на нем единственном успели собрать нечто вроде броневой рубки, из которой можно руководить не только кораблем, но и боем.

Есть и четвёртое преимущество в виде динамитной пушки профессора Барановского, толстая медная труба которой торчит из крыши. Собственно поэтому ее до конца и не забронировали. Не успели подогнать плиту.

Экипаж тоже не новички, да и командир толковый. Можно было, конечно, остаться и на «Константине», но тогда Мофет костьми ляжет, но в бой меня не пустит, а теперь наоборот, сам в пекло полезет. И вообще, в первом большом бою броненосцев безопаснее всего как раз на броненосце!

По мере сближения мы успели еще трижды поразить вражеский корабль, из-за чего на нем вспыхнул пожар. Французы не остались в долгу, но их ядра и бомбы лишь бессильно скользнули по броне «Севастополя», а потом наша колонна обрушилась на их короткий строй.

Тем временем мы смогли разглядеть в пороховом дыму и угольной копоти главную цель — броненосную батарею. Теперь я даже смог прочесть надпись на его борту. «Конгрев». Из чего следует, что «Тоннант» или, говоря по-русски, — «Громоподобный», отправился на дно, царство ему небесное! Ну туда ему и дорога, болезному!

Голенко остался верным себе и направил свой броненосец на своего французского собрата. Как поступили остальные, я в тот момент еще не видел, но мой флагман прорезал вражеский строй между уже горящим «Дюкеном» и «Турвилем», дав полный залп с обоих бортов.

Особенно досталось первому из них. Один из снарядов пробил многострадальный «Дюкен» насквозь, проделав в нем продольное отверстие, покалечив по пути полтора десятка человек и до смерти напугав остальных, после чего полетел дальше, так и не разорвавшись. Другой срезал фок-мачту, отчего та обрушилась на палубу, разогнав всю артиллерийскую прислугу. Но главный урон нанес третий, сделав пробоину в носовой оконечности, которую тут же стала захлестывать вода. А вот «Турвиль» отделался на удивление легко. Большинство угодивших в него снарядов просто прошили ему борта, умудрившись не задеть ничего важного.

Как я уже упоминал, Голенко повел свой корабль на таран. Однако капитан «Конгрева» не стал держаться за место в строю и умудрился развернуть броненосец и разойтись с «Первенцем» буквально борт о борт, обменявшись при этом залпами. К счастью для нас и, к сожалению, для французов, их 60-фунтовые пушки оказались заряжены бомбами, большая часть которых просто раскололась о нашу броню, а остальные ушли рикошетами.

А вот Голенко сумел проявить креативность, приказав зарядить свои орудия кованными железными ядрами. И, по крайней мере, часть из них смогли пробиться сквозь 114 мм железные плиты, застряв только в деревянных бортах. Особого урона от этого не случилось, но противнику стало ясно, что наглеть не стоит, поскольку следующий удар защита может и не выдержать. Последний выстрел сделала кормовая нарезная пушка, но выпущенная ей болванка лишь скользнула по французской броне.

Лихачеву повезло куда больше. Флагманский 100-пушечный «Аустерлиц» не стал ломать строй, успев дать по надвигающемуся на него монстру с чудным для иностранного уха названием — «Не тронь меня» три полновесных залпа, получив взамен всего пару попаданий из погонного орудия, не причинивших ему особого вреда. Но расстояние быстро сокращалось, и теперь уже начальник отряда показал своим подчиненным мастер-класс по утоплению супостата посредством удара в корпус.

Тяжелый кованный таран с треском проломил борт француза, войдя в того, как горячий нож входит в сливочное масло. После чего машина русского броненосца отработала назад, и обреченный корабль медленно погрузился в мутные воды Финского залива.

На долю немного отставшего «Петропавловска» достались лишь два винтовых фрегата «Эгле» и «дʼАсса», однако их капитаны не стали играть в героев и поспешили уйти, воспользовавшись своим превосходством в скорости. Все, что оставалось Клокачеву, это немного пострелять им вдогонку.

В результате сложилась немного парадоксальная ситуация. Мы сумели прорезать строй союзников, уничтожив вражеский флагман, а также повредив или разогнав остальные корабли, и теперь перед нами открылось мягкое подбрюшье противника — его транспорты. С другой стороны, счастливо избегнувший тарана «Конгрев» теперь вполне мог напасть на наши парусно-винтовые линкоры и фрегаты, идущие за нами следом.

К счастью, все эти расклады были понятны не только мне. Поэтому Голенко и Лихачев,не сговариваясь, развернули свои корабли и снова пошли на француза, намереваясь напасть на него вдвоем. Мы же с Лисянским занялись «Турвилем», а также начавшим заметно крениться «Дюкеном», и лишь Клокачев повел «Петропавловск» дальше, паля с обоих бортов изо всех орудий.

Французская броненосная батарея оказалась в крайне невыгодном положении, сражаясь в одиночку сразу с двумя противниками. При том, что его пушки были не способны пробить броню русских, а вот ответные удары, судя по уже нанесенным повреждениям, вполне могли стать роковыми.

Однако его капитан Казимир Бераль де Седайж не только бесстрашно принял бой, но и провел его с большим искусством. Хорошо зная о недостатках своего корабля и убедившись в не самых лучших маневренных качествах неприятеля, он постоянно менял курс, не давая своим визави пойти на таран и развивая максимальный огонь, когда те оказывались в опасной близости.

Правда, для хорошо бронированных «Первенца» и «Не тронь меня» его пушки были не опасны, чего не как нельзя было сказать о сложенной из расплющенных рельсов броне «Севастополя». Поэтому, когда мы покончили с «Дюкеном» и отогнали «Турвиль», первое же попадание стоило нам расколотой плиты. К счастью, французы оказались слишком заняты кораблями Лихачева и Голенко, чтобы стрелять еще и в нашу сторону.

— Приготовить динамитную пушку!

— Константин Николаевич, вы уверены? — с явной опаской поинтересовался Лисянский.

— Что мне целый год вокруг этой лоханки крутиться! — огрызнулся я.

Как уже упоминалось, изобретение профессора Барановского нашло себе место между носовой неподвижной башней и нашей рубкой. Механизм заряжания и пуска, а также пара запасных снарядов или, скорее, даже торпед находились внутри под защитой брони. Подвижность ствола, представлявшего из себя тонкостенную бронзовую трубу, была довольно относительной, а потому наводка производилась поворотом корпуса.

После нескольких испытаний было решено отказаться от сжатого воздуха и стрелять паром, для чего от котла провели специальную магистраль. Во время пробных стрельб все выглядело более или менее пристойно. Сейчас же пришло время испытать это стимпанковое чудовище в реальном бою.

Сложившаяся в данный момент обстановка вполне благоприятствовала эксперименту. Наши броненосцы находились вне зоны поражения, да еще и на достаточно приличном расстоянии, чтобы попасть под удар. Занятый противостоянием с ними «Конгрев» отчаянно маневрировал, изображая неуклюжего, как утюг, и толстого, как бегемот, тореадора, которому приходится уворачиваться от рогов сразу двух разъяренных быков. На нас мсье де Седайж не обращал особого внимания. И очень напрасно. Подойдя к противнику примерно на два кабельтова, ставший сам за штурвал Лисянский направил нашу «вундервафлю» на противника и зачем-то перекрестился.

— Стреляйте, ваше высочество! — с трудом выдохнул он.

Бесшумным это оружие точно не было, ибо вместе со снарядом из ствола с диким свистом вырвался целый столб раскаленного пара, который по счастливой случайности никого не обварил. Что же касается выстрела, то мы, можно сказать, почти попали. Правда, тяжелая пятипудовая сигара, не менее половины веса которой составлял динамит, не долетела до вражеского броненосца примерно тридцать саженей и плюхнулась в воду, но не затонула, а весело поскакала к противнику по волнам, как будто была плоским камешком, которые мы все в детстве кидали в воду, считая потом прыжки.

— Раз, два, три, — хором считали мы с Лисянским, наблюдая, как очередное дьявольское и, казалось бы, совершенно бесполезное изобретение несется к кораблю противника.

Добравшийся-таки до вражеского борта снаряд ударил в него и, не проломив броню, застрял в ней исполинским костылем. А спустя еще секунду раздался жуткий взрыв. Такого я, признаться, в этой жизни еще не имел чести лицезреть. Рвануло так мощно, что в небо улетели несколько тяжеленных пластин брони! А в борту «Конгрева» образовалась широченная пробоина, в которую без труда могла бы поместиться телега. Внутрь хлынул поток воды, корабль медленно накренился, а потом и перевернулся, забрав с собою на дно большую часть команды.

Не обошлось, впрочем, и без капли дегтя. Несовершенство запорной арматуры привело к тому, что мы остались без пара, выпустив его сквозь трубу. И пока лишившийся хода флагман качался на волнах, мимо нас стремительно проходили линейные корабли и фрегаты Мофета, торопившиеся принять участие в охоте на оставшиеся без защиты транспорты союзников.

Гибель последнего броненосца из эскадры Пэно окончательно развязала нам руки. После этого немногие сохранившие боеспособность французские корабли разом растеряли весь свой боевой запал и поспешили покинуть поле боя. Впрочем, я их за это не осуждаю. Деревянные корабли все равно ничего не могли нам противопоставить, и потому бегство было лучшим из решений!

Пока мы сражались с «Конгревом», Клокачев на своем «Петропавловске», как нож масло, прошел сквозь ряды вражеских судов снабжения и оказался перед британцами. Кокрейн к этому времени успел выстроить все свои 15 линейных кораблей[38] в две колонны, одну из которых возглавил сам, а вторую поручил Мартину.

Не имея ни малейших иллюзий по поводу боевой устойчивости своих деревянных линкоров в противостоянии с броненосцами, он все же надеялся продержаться до возвращения своих батарей и прикрыть отход транспортов. Ведь если бы нам удалось их уничтожить, кампанию союзникам можно было считать проигранной. Поэтому бой предполагался маневренным, но…

На полтора десятка его вымпелов, среди которых было три 120-пушечника, надвигался один единственный русский корабль, да еще и такой несуразной конструкции, что отступить от него было даже как-то неприлично…

— Этот русский, наверное, сумасшедший! — выразил всеобщее мнение Мак-Кинли.

— Не думаю, — покачал головой сэр Томас.

— С такой скоростью ему не догнать ни нас, ни транспорты. Мы с легкостью от него уйдем….

— Войны не выигрываются успешными отступлениями, джентльмены. Мы будем иметь честь атаковать этого наглеца!

— Но это безумие!

— Отнюдь. Как вы сами сказали, скорость у него не велика. Пушек тоже не так много, а потому мы вполне можем взять его на абордаж!

В общем, Кокрейн не стал маневрировать, а устремился навстречу судьбе. И ровно то же самое сделал угловатый русский броненосец. Зрелище, открывшееся глазам многочисленных зрителей, оказалось поистине эпическим и захватывающим. Ибо Клокачев без колебаний направил свой корабль между двумя трехдечными гигантами «Роял Соверен» и «Роял Альберт», повторив знаменитый маневр Казарского, только теперь русский корабль не убегал от врага, а атаковал его.

Британские линкоры тут же обрушили на дерзкого противника всю мощь своей артиллерии, но броня выдержала, а все промахи и перелеты достались своим же товарищам. Зато ответные залпы 68-фунтовых гладкоствольных пушек и нарезных «баумгартов» произвели на британских кораблях поистине чудовищные разрушения.

На «Соверене» были изрешечен борт гон-дека, выведены из строя добрая половина пушек вместе с прислугой. А один из нарезных снарядов добрался до котельного отделения и разорвался, переломав там все. Хлынувший из расколотого котла пар до смерти обварил троих кочегаров, заставив остальных покинуть трюм. Впрочем, даже если бы они остались, ничего исправить уже было нельзя. «Роял Соверен» лишился хода.

Названному в честь мужа королевы Виктории «Роял Альберту» досталось немногим меньше, но по крайней мере его машины оставались целыми. Однако на этом испытания британцев не закончились. Дело в том, что командовавший «Петропавловском» Клокачев очень хотел испытать собственное «изобретение».

Таран, по его мнению, был грубостью, уместной лишь в самом крайнем случае. А вот прячущаяся за броней шестовая мина на поворотном шарнире, это изящно! Конечно, лучше было испробовать новую систему на какой-нибудь броненосной батарее союзников, но их здесь не было, а вот многопушечные линейные корабли противника как раз наличествовали.

Резко, насколько это было возможно на таком неуклюжем корабле, развернувшись, он попытался подойти к британскому трехдечнику с кормы. Капитан «Роял Альберта», естественно, решил, что его собираются взять на таран. А поскольку он вовсе не разделял оптимизма адмирала Кокрейна, немедленно приказал прибавить ход, чтобы держаться от этого сумасшедшего русского как можно дальше. В общем и целом, его намерение увенчалось успехом, «Петропавловск» не смог угнаться за своим противником, зато теперь рядом с ним выросла громадина «Марлборо».

Третий английский 120-пушечник неотвратимо надвигался на русского, как божье наказание на закоренелого грешника. Артиллерия была готова к стрельбе, а абордажные команды из морской пехоты ждали команды к высадке. Казалось еще немного, и странную пирамиду неуклюжего русского броненосца захлестнет волна солдат в красных мундирах. И тогда никакое мужество не избавит обнаглевшего противника от плена.

Собственно, так наверняка бы и случилось, если бы не очередное коварное изобретение русских варваров. Никто не заметил, как из внезапно открывшегося люка высунулся шест, на конце которого крепилась «Динамитная мина образца 1854 года». К сожалению, шарнир, предназначенный для опускания оной под воду, не сработал, но управлявшие «адской машиной» моряки не растерялись и сунули свой гостинец прямо в порт вражеского корабля, после чего тут же замкнули цепь.

Раздавшийся после этого взрыв разворотил «Мальборо» борт. Сотрясение корпуса было так велико, что почти полтора десятка приготовившихся к высадке на неприятельский корабль англичан рухнули вниз, насмерть разбившись об защищенные железными плитами борта. Еще столько же попадало с мачт, убившись уже о собственную палубу или утонув в море. Остальные оказались в такой панике, что и думать забыли об абордаже.

Несмотря на то, что изуродованный линкор продолжал держаться на плаву и вроде бы не собирался тонуть, случившееся со всей очевидностью показало остальным британцам, что идея с захватом русского корабля оказалась не самой удачной.

Тем временем раздосадованный неудачей своего изобретения Клокачев добрался до минеров и обнаружил, что большая часть из них контужена близким разрывом. Но если не считать этого прискорбного обстоятельства, сам «Петропавловск» не пострадал и был готов продолжать бой.

— Ладно, так тоже можно, — вздохнул неудавшийся изобретатель и приказал двигаться дальше.

Пробившийся в центр вражеской эскадры «Петропавловск» вел себя, как слон в посудной лавке. По его броне то и дело молотили неприятельские ядра и бомбы. Ответные залпы следовали одни за другим, нанося противнику тяжкие повреждения. В принципе, теперь Клокачев был готов и для тарана, но англичане держались настороже, не подпуская к себе оказавшегося столь опасным противника. А между тем, сделанная из рельсов броня постепенно сдавала. Несколько плит уже успели лопнуть, и следующее же попадание могло привести к пробитию.

Как ни странно, но спасли «Петропавловск» корабли Мофета. Набросившиеся на транспорты винтовые линкоры и фрегаты его отряда мгновенно переключили внимание британцев на нового противника, который к тому же был им по силам. Что же касается обнаглевшего русского берсерка, то пусть им занимаются броненосные батареи. Благо, те уже начали возвращаться.

Сказать, что победа над «Метеором» воодушевила защитников Свеаборга, значит не сказать ничего. Над всеми уцелевшими батареями и бастионами, большими и малыми кораблями гремело громогласное ура. Солдаты и матросы кидали вверх шапки и обнимались, и даже обычно сдержанные господа-офицеры прыгали от радости как восторженные кадеты.

— Эко мы их! — не выдержав нахлынувших на него эмоций, крикнул Поклонский. — Теперь и погибнуть не так обидно будет…

«А ведь он прав, — мелькнуло в голове у Бутакова. — Ни черта еще не кончено…»

Несмотря на то, что вражеская батарея торчит из воды как естественное препятствие, проход достаточно широк и сейчас сквозь него двинутся остальные, после чего Свеаборгу не устоять. Проклятые бронированные чудовища разнесут здесь все. Разве что получится еще раз…

— Василий Константинович, — обратился он к командиру броненосца. — Распорядитесь осмотреть место крепления нашего тарана.

Осмотр не отнял много времени, и уже через несколько минут озабоченный Поклонский доложил.

— Худо дело, крепление совсем ослабло, вследствие чего наш бивень вполне может отвалиться и без внешнего воздействия. Но это еще полбеды, главное, что вода сквозь повреждения протекает в трюм. Я велел задействовать ручные помпы, но сами понимаете, это не выход…

— Иными словами, до вечера мы не продержимся?

— Отчего же. Если не придется никого бить со всего маха форштевнем, вполне может статься, что и не потонем.

— Что предлагаете?

— Войти в пролив и приткнуть «Бомарзунд» к отмели, превратив его в неподвижную батарею. Проход между ним и затонувшим «Метеором», конечно, останется и довольно широкий, но идти по нему под огнем будет крайне неприятно-с!

— Вздор! Английские батареи хорошо бронированы и выдержат обстрел.

— Из обычных пушек, несомненно. А вот из нарезных «Баумгартов» можно и попробовать. Надо только не торопиться и бить наверняка. И кстати, времени на раздумья у нас нет, господа-англичане скоро очухаются и тогда…

— Черт. Похоже, что вы правы. Полный вперед!

Между тем британские батареи не только не торопились идти на внутренний рейд Свеаборга, но даже прекратили обстрел берега. А когда «Бомарзунд» двинулся навстречу, их капитаны предпочли дать задний ход.

— Глазам своим не верю! — воскликнул Поклонский, наблюдая, как пятятся броненосцы противника. — Неужто они нас так испугались?

— Сдается мне, — покачал головой Бутаков, — господ-союзников заботят сейчас совсем иные проблемы.

— Вы думаете? — удивленно посмотрел на него капитан первого ранга, в глазах которого начало разгораться понимание. — Но, черт возьми, как?

— Не знаю, — честно признался командующий бригадой. — Но у его высочества дар появляться, когда его совсем не ждут.

— Невероятно! Погодите, если сейчас их батареи здесь, то остальная эскадра…

— Беззащитна! — закончил за него Бутаков. — Распорядитесь дать полный ход, а то ведь уйдут!

— Что это вы задумали?

— Не думаете же вы, любезнейший Василий Константинович, что я отпущу наших гостей без прощального салюта? Это было бы, по меньшей мере, невежливо!

— Помилуйте, не вы ли только что сомневались в благонадежности нашего корабля?

— А вы заверили меня, что до вечера не потонем!

Британские броненосные батареи, как впрочем, и их французские прототипы никогда не отличались ни скоростью, ни маневренностью. А уж идти задним ходом на них было и вовсе мучением. В принципе, все это касалось и «Бомарзунда», но сейчас русский броненосец шел вперед, понемногу нагоняя своих противников, пока те продолжали пятиться, неуклюже тыкаясь в разные стороны, пока вокруг одного из них не поднялась целая цепь водяных всплесков.

— Это еще что? — изумился Поклонский.

— Не что, а кто! — ухмыльнулся командующий.

— Простите, не понял…

— Рискну предположить, что это дело рук поручика Борескова. Он обещал сделать заграждение из шестовых мин и, кажется, преуспел.

Бутаков не ошибся. Старший минер бригады дождался-таки своего звездного часа. Вражеские броненосные батареи битый час маневрировали по проливу, умудряясь держаться в стороне от заботливо устроенной им минной банки. Уставший после бессонной ночи, голодный и злой офицер был готов от досады вырвать по волоску всю свою роскошную бороду, но английские капитаны как будто издевались над ним. И лишь теперь, когда им вздумалось отступать, один из них почти приблизился…

Другого момента может и не представиться, — понял Боресков и резким движением замкнул цепь. Спустя несколько секунд вокруг неприятельского корабля стали подниматься столбы взбаламученной воды, после чего поручик обессиленно откинулся на земляную стенку своего окопа. Теперь все зависело лишь от удачи или от божьей воли…

Увы, то ли от течения, то ли еще почему, но наскоро устроенные крепления для мин успели расшататься, отчего те оказались немного не там, где это планировал наш бравый поручик. Поэтому ни одного сколько-нибудь тяжелого повреждения «Трасти» не получил, но… вздыбившаяся вокруг броненосной батареи вода вызвала на британском корабле настоящую панику. Между тем, «Бомарзунд» был уже совсем рядом…

Кричащие заголовки утренних новостей, опубликованные на первых полосах всех английских газет, стали настоящим шоком для подданных королевы Виктории. Быть может, впервые за эту тяжелую войну всех британцев, от августейших обитателей Букингемского и Вестминстерского дворцов до самой последней портовой ночлежки где-нибудь в рабочих кварталах Манчестера, охватило стойкое предчувствие поражения.

До сих пор все неудачи в борьбе с Северным колоссом старались объяснить случайностью. В провальной Балтийской кампании прошлого года обвинили Нейпира. Разгром на Черном море списали на гнев стихии, против которой человечек все еще бессилен. Тяжелое поражение под Моонзундом объясняли коварством Черного принца, устроившего Королевскому флоту ловушку, а также пассивностью союзников, не слишком торопившихся с приходом на театр боевых действий.

Но летом вся британская, а вслед за ней европейская пресса, захлебываясь от восторга, живописала подготовку самой сильной эскадры со времен Трафальгара. Могучие паровые линкоры, неуязвимые броненосные батареи и многочисленные легкие силы должны были поставить точку в этом затянувшемся конфликте и окончательно сокрушить слишком много возомнивших о себе варваров.

Поначалу приходившие в Лондон вести вызывали чувство законной гордости. Многочисленные репортеры слали одну телеграмму за другой, в которых подробнейшим образом описывали каждый шаг союзной эскадры. Газетные заголовки так и пестрили сообщениями об успехах: Победоносный королевский флот овладел морем! Черный принц не решился принять вызов победоносного лорда Кокрейна! Русские корабли прячутся за минными полями, под прикрытием береговых батарей, не рискуя выходить в море! Бомбардировка Свеаборга привела к молчанию русской артиллерии!

Казалось, еще один шаг и русская твердыня падет, после чего столица порабощенной восточными варварами Финляндии с восторгом встретит своих освободителей, после чего «тюрьма народов» окончательно развалится на радость всему передовому человечеству. Именно этого ждали разгоряченные приятными известиями жители Туманного Альбиона.

И вот пожалуйста, броненосные батареи оказались вовсе не такими уж неуязвимыми, могучий союзный флот разгромлен, а все, что удалось непобедимому доселе Кокрейну — это спасти жалкие остатки эскадры, лишившейся своей красы и гордости — всех трехпалубных стодвадцатипушечников, уведя уцелевшие в очередном русском погроме корабли в Данию. Правительство которой тут же выступило с меморандумом против нарушения собственного нейтралитета.

Принять подобную реальность жителям Соединенного Королевства оказалось совсем не просто. Британцы середины XIX века твердо верили в великую силу Прогресса (да-да, именно так, с большой буквы), а также что именно их страна является безусловным лидером мировой цивилизации. Причем не только в материальном, но и в духовном смысле. Иначе почему всемогущий Господь позволил стать мировой фабрикой именно их благословенной державе?

А тут внезапно оказалось, что в далекой северной России, жители коей по своему развитию совсем недалеко ушли от африканских негров или американских туземцев и лишь по недоразумению считались белыми, тоже строят броненосцы, пароходы и нарезные пушки, с помощью которых громят цивилизованных европейцев на всех фронтах. Было от чего впасть в ступор.

Что с этим делать и как жить в этом новом мире дальше пока не понимал никто. Первым, кто высказал сколько-нибудь здравую идею, как ни странно, оказался муж королевы Виктории — принц Саксен-Кобург-Готский Альберт, приходившийся ей, к слову, двоюродным кузеном. Ознакомившись с утренней прессой, его высочество ненадолго погрузился в размышления, после чего решительно двинулся в покои своей августейшей супруги, которую застал в совершенно расстроенном виде.

— Что нам делать, Альберт? — подняла на него заплаканные глаза королева.

— Спасать то, что еще возможно, — бесстрастно ответил ей муж.

— Но как?

— Во-первых, следует отправить в отставку весь кабинет лорда Пальмерстона. Во-вторых, немедленно уведомить правительство императора Александра, что Великобритания желает мира.

— Желает или вынуждена просить? — неожиданно зло посмотрела на него Виктория.

— В данном случае нет никакой разницы, — пожал он плечами. — Продолжение этой войны нам невыгодно, а следовательно ее нужно прекратить.

— После стольких поражений?

— Это не последняя наша война. К следующей мы подготовимся лучше.

— А сейчас нам придется испить позорную чашу…

— Совершенно необязательно, дорогая. Русские хорошие воины, этого у них не отнять, но вот как дипломаты совсем не блистают. Уверен, за столом переговоров мы сможем выступить гораздо лучше, чем на поле брани, и нивелировать таким образом негативные последствия.

— Ну хорошо, — голос королевы немного повеселел. — Но что на это скажут в Париже?

— Зная Наполеона, можно с уверенностью предположить, что он уже ищет способ примириться с русскими.

— Что⁈ — возмутилась Виктория. — Этот пройдоха хочет предать нас?

— Именно поэтому мы должны его опередить, — еле заметно улыбнулся Альберт.

Будучи всего лишь мужем (титул принца-консорта любящая жена продавит для него только в 1857), он, согласно английским законам, в отличие от своей жены, не имел никакой реальной власти. Но зато имелось влияние на супругу, что в некоторых случаях было ничуть не хуже.

Исторический факт. Головной броненосец проекта — «Этна» сгорел в мае на стапеле.

Реальное количество пушек на кораблях могло не совпадать.

Либава — ныне Лиепая

Виндава — ныне Вентспилс

Как ни странно, но случай подлинный, произошедший во время появления Английской эскадры в устье Западной Двины. Вымышленной является только фамилия урядника.

Современные названия Даго — Хийумаа, Эзель — Сааремаа.

Е. А. Беренс приходился командиру «Константина» внуком. Другой внук — Михаил Андреевич — был командующим русской эскадрой в Бизерте.

Ныне город Горган в Иране. База Каспийской флотилии и узловой пункт Русско-Персидской торговли.

«Стоять под ружьем» — наказание в Русской Императорской Армии и Флоте практиковавшееся после отмены порки. Заключалось в том, что провинившийся должен был стоять несколько часов (обычно не более двух) в полной боевой амуниции.

Экипаж «Арчера» составлял 170 матросов, а экипаж «Марии» — 480 человек.

В некоторых романах Сесила Скота Форестера о Горацио Хонблауэре Пэлью выведен как командир HMS «Indefatigable».

В РИФ чин адмирала на погонах или эполетах обозначался не звездами, а орлами.

То есть, подняли такой же сигнал, в знак того, что он понят.

В те времена названия иностранных кораблей в официальных документах частенько давались в переводе.

ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения. В 1942 году преобразована в Аварийно-Спасательную службу ВМФ СССР,

Генри Уэлсли 1-й граф Коули. Посол Великобритании во Франции с 1852 по 1867 годы. Племянник герцога Веллингтона.

На самом деле, случилось несколько довольно крупных выступлений крестьян в Прибалтийских губерниях.

В исторической реальности Чернявский в 1855 году был откомандирован из Николаева в Санкт-Петербург для постройки 125-пушечного корабля «Император Николай I» и 10 броненосных плавучих батарей. За успешное выполнение этих задач получил чин полковника.

Колея Царскосельской железной дороги действительно изначально была целых шесть футов или 1829 мм. Затем она была уменьшена до общепринятых в России 1524 мм или 5 футов.

Применяемые в кораблестроении английские тонны составляют 1016 кг.

Шарль Эжен Пэно родился 24 декабря 1800 г.

Теодор Дюко — французский судовладелец и политик. Министр Военно-Морского флота и Колоний. Умер 17 апреля 1855 года.

Напомним, что в середине 19 века завтраки и обеды проводились в другое, чем принято сегодня время. А. Ф. Кони в книге «Петербург. Воспоминания старожила» описывает ритм жизни в столице 1850-х так: «Жизнь общества и разных учреждений начинается и кончается ранее, чем теперь. Обеденный час, даже для званых трапез, четыре часа, в исключительных случаях — пять…… В гости на званый вечер приезжают в восемь-девять часов».

Успех Амонтильядо (то есть хереса в стиле Монтильи) был таков, что в 1846 году, американский писатель Эдгар По даже опубликовал рассказ «Бочонок амонтильядо».

Бибиков Дмитрий Гаврилович министр внутренних дел в 1852–1855 годах.

В 1806 году Кокрейн был уличен в том, что был избран в парламент путем подкупа избирателей. В 1814 адмирал оказался замешан в биржевой афере, после чего исключен из числа кавалеров ордена Бани, изгнан из флота и приговорен к позорному столбу. Но уже через месяц, благодаря выигранным выборам и заступничеству высокопоставленных друзей приговор был отменен.

Вяйнямёйнен — персонаж финского эпоса «Калевала» в честь которого был назван первый (из двух) финских броненосцев береговой обороны. В Советском флоте носил название «Выборг». Среди наших моряков имел еще неофициальное прозвище «Ваня-Маня»

Всего было пять братьев Бутаковых, причем все они служили на флоте.

Крепеж деревянными нагелями брони британских самоходных батарей типа «Этна» — документальный факт. Тут авторы ничего не придумывали.

«Исчезнувшее письмо» впервые опубликовано в 1844 году.

Имеются в виду события 1707 года во время «Войны за испанское наследство». Французы были вынуждены затопить свои корабли, чтобы не допустить их захвата противником.

В реальной истории Бутаков получил чин капитана первого ранга годом позже в возрасте 35 лет от роду. Раньше него, если не считать членов императорской фамилии, капитаном первого ранга стал только 34-летний Казарский.

Гоголь — морская утка.

Лейтенант-коммандер — чин в Королевском флоте примерно соответствующее современному званию — капитана третьего ранга.

«Golden Hind» (Золотая Лань) — британский галеон, на котором проделал кругосветное путешествие сэр Френсис Дрейк.

Starling — скворец (англ.)

Кайзер-флаг — флаг, поднимаемый на кораблях Российского Императорского флота для обозначения присутствия на них великих князей или генерал-адмирала. Цветом и рисунком практически идентичен современному гюйсу.

В морском сражении при Моонзунде британцы лишились 7 линкоров и 3 фрегатов. Но боевой потенциал Роял Неви позволил даже такие потери возместить оперативно. И к августу Балтик Флит под командованием Кокрейна располагал снова 15 линейными кораблями, включая три 1-ранговых 120-пушечных. Роял Соверен, Роял Альберт и Марлборо. Отдельно заметим, что и этим резервы британского флота не исчерпывались.

Шарль Огюст Жозеф Луи граф де Морни был единоутробным братом императора Наполеона III. Граф Валевский — незаконнорожденным сыном Наполеона I и, соответственно, двоюродным братом.

Высочайшим приказом 23 марта 1855 в Русском Императорском Флоте для адмиралов и офицеров вместо шпаги пехотного образца, крепившейся к плечевой портупее или бандольеру, была принята морская сабля образца 1855 года со слегка изогнутым клинком и тремя дужками на эфесе. К ней вводилась и новая портупея — поясная из черной лакированной кожи, которая застегивалась спереди на овальную бронзовую бляху.