Всемирная история в романах

© Глаголева Е., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Дипломированный переводчик Екатерина Владимировна Глаголева (р. в 1971 г.) начала свой литературный путь в 1993 году с перевода французских романов Александра Дюма, Эрве Базена, Франсуа Нурисье, Фелисьена Марсо, Кристины де Ривуар, а также других авторов, претендующих на звание современных классиков. На сегодняшний день на ее счету более 50 переводных книг (в том числе под фамилией Колодочкина) – художественных произведений, исторических исследований. Переводческую деятельность она сочетала с преподаванием в вузе и работой над кандидатской диссертацией, которую защитила в 1997 году. Перейдя в 2000 году на работу в агентство ИТАР-ТАСС, дважды выезжала в длительные командировки во Францию, используя их, чтобы собрать материал для своих будущих произведений. В тот же период публиковалась в журналах «Эхо планеты», «History Illustrated», «Дилетант», «Весь мир» и других. В 2007 году в издательстве «Вече» вышел первый исторический роман автора – «Дьявол против кардинала» об эпохе Людовика XIII и кардинала Ришелье. За ним последовали публикации в издательстве «Молодая гвардия»: пять книг в серии «Повседневная жизнь» и семь биографий в серии «ЖЗЛ». Книга «Андрей Каприн» в серии «ЖЗЛ: биография продолжается» (изданная под фамилией Колодочкина) получила в 2020 году диплом премии «Александр Невский».

Книги автора, вышедшие в издательстве «ВЕЧЕ»:

Дьявол против кардинала. Серия «Исторические приключения». 2007 г., переиздан в 2020 г.

Путь Долгоруковых. Серия «Россия державная». 2019 г.

Польский бунт. Серия «Всемирная история в романах». 2021 г.

Лишенные родины. Серия «Всемирная история в романах». 2021 г.

Любовь Лафайета. Серия «Всемирная история в романах». 2021 г.

Пока смерть не разлучит… Серия «Всемирная история в романах». 2021 г.

Битвы орлов. Серия «Всемирная история в романах». 2022 г.

Огонь под пеплом. Серия «Всемирная история в романах». 2022 г.

Нашествие 1812. Серия «Всемирная история в романах». 2022 г.

Пришедшие с мечом. Серия «Всемирная история в романах». 2023 г.

Маятник судьбы. Серия «Всемирная история в романах». 2023 г.

Последний полет орла. Серия «Всемирная история в романах». 2023 г.

Приключения Оффенбаха в Америке. Серия «Всемирная история в романах». 2024 г.

Стук был настойчивый, громкий, тревожный. Стекло дребезжало под набалдашником трости. Отбросив одеяло, Карл пробежал босыми ногами по холодному полу, подгибая пальцы, и открыл окно.

– Казнь перенесли на пять утра, его скоро повезут, – быстро проговорил незнакомый студент в черном берете, со шрамом на правой щеке, и поспешил дальше.

– Спасибо, друг! – крикнул Карл ему вслед.

Де Ветте тоже проснулся и тер лицо обеими руками, сидя на постели. Пока он умывался над тазом, Карл уже оделся.

– Я пойду, отец? – спросил он полуутвердительно.

– Да, иди, я догоню.

Несмотря на раннее утро, по улицам бежали люди, по большей части молодежь; Карлу оставалось только влиться в поток, стремившийся к Гейдельбергской дороге. Если власти надеялись избежать стечения народа, ускорив казнь на целых шесть часов, то они просчитались. Впрочем, они и сами это поняли: на перекрестках стояли патрули из вооруженных солдат.

Всю ночь шел дождь, и тучи еще не рассеялись: небо готовилось пролить новые слезы. Все лица казались бледными и сумрачно-сосредоточенными. От стылой мороси по телу пробегала дрожь; у Карла сводило челюсти.

Внезапно молчаливая толпа заволновалась, над человеческим морем чайками носились крики: «Везут! Везут!» Потом вдруг настала тишина.

По раскисшей дороге трусили несколько конных драгун, прокладывая путь открытой коляске; по обе стороны от нее шли тюремные служители с черным крепом на рукаве; замыкала кортеж карета с городскими чиновниками. В коляске сидел начальник тюрьмы, поддерживая приговоренного, который полулежал на его плече.

– Прощай, Занд!

Над толпой взметнулся белый платок. Потом еще один и еще; выкрик повторялся, менялись только голоса.

Пробившись как можно ближе к дороге и вынув из кармана платок, Карл ждал своей очереди; у него стучали зубы. Медленно вышагивали понурые лошади, стражи по бокам коляски прятали глаза. Говорили, что после объявления приговора ни один каретник в Мангейме не пожелал продать или сдать внаем экипаж тюремным властям, поскольку все в городе знали, для кого он предназначался; пришлось купить его в Гейдельберге через частных лиц. Вот он уже рядом; вытянувшись на цыпочках, Карл впился взглядом в землистое лицо, обрамленное длинными черными кудрями: запавшие глаза, обведенные густой тенью, ввалившиеся щеки, сомкнутый рот между редкими усиками и отросшей бородой… Осужденному было двадцать пять лет, но выглядел он гораздо старше. Из задних рядов вылетел букетик цветов, попав точно в коляску. Приговоренный подобрал букет; Карл увидел, что его темные глаза наполнились слезами.

– Прощай, Занд! – крикнул он сорвавшимся голосом и взмахнул над головой платком.

Их взгляды встретились: целый миг Карл Бек смотрел в глаза Карлу Людвигу Занду.

Коляска и карета проехали мимо; толпа зашевелилась и потекла следом за ними.

Эшафот было видно издалека: его поставили на высоких столбах слева от дороги. Вокруг выстроился батальон солдат, державших ружья с примкнутыми штыками; ближе к помосту разместились парами конные драгуны в шлемах с черными султанами, положив обнаженную саблю на правое плечо. Говорили, что из Карлсруэ прислали еще и четыре пушки с артиллерийской ротой – на случай, если возникнут беспорядки.

Пробившись в первые ряды за оцеплением, Карл смотрел, как директор тюрьмы и еще один чиновник помогали Занду выбраться из коляски. Теперь бедняге предстоял подъем по довольно крутой деревянной лестнице. Поддерживаемый с обеих сторон, он преодолевал ступень за ступенью, скрючившись от боли и подволакивая левую ногу. Наверху Занд выпрямился и огляделся. Вероятно, с высоты эшафота он мог охватить взглядом луг, дорогу, Мангейм… На осужденном был черный приталенный сюртук и светлые панталоны, заправленные в короткие сапоги; повязанный бантом галстук не закрывал шеи, торчавшей из отложного воротника белой сорочки. Тучи слегка раздвинулись, пропустив солнечный луч, который упал на эшафот. Занд поднял голову к небу, улыбнулся и сел на приготовленный для него стул.

С того места, где стоял Вильгельм Де Ветте, было видно эшафот, но и только. Занд снова встал, опираясь на директора тюрьмы, чтобы заново выслушать вынесенный ему приговор, который зачитывал секретарь суда; до задних рядов толпы не долетало ни единого слова, но все и так знали, что Занд приговорен к смертной казни через обезглавливание за убийство Августа фон Коцебу – известного литератора и советника российского императора Александра, вернее, царского клеврета, клеветавшего на все, что дорого немцу-патриоту. Де Ветте напрягал зрение, пытаясь разглядеть своего пасынка – он должен быть в первых рядах. В глазах рябило от мужских беретов и женских шляпок. Студентов можно было узнать по длинным волосам, старо-немецкому костюму, как у Занда, а берлинцев – еще и по сильным, широким плечам гимнастов. Сколько их здесь! Когда Де Ветте с Карлом приехали вчера в Мангейм, все постоялые дворы были уже заняты, пришлось снять комнату в ближайшем к городу поселке. Как бы в самом деле не вышло беспорядков…

Занд поднял правую руку, желая что-то сказать, но ему не позволили. Он снова сел, достал платок, утер им лицо, потом скомкал в тугой комок и швырнул поверх голов солдат в толпу. Несколько рук протянулись навстречу, платок поймали, расправили и тотчас разорвали на несколько клочков… Там ли Карл? Тревога за него царапала нутро Де Ветте.

К осужденному приблизился палач. Они о чем-то поговорили, потом палач состриг ножницами несколько прядей на затылке Занда, стянув остальные волосы в пучок на макушке. Юноша сложил вместе руки, их обмотали веревкой и положили ему на колени, чтобы он мог держать голову прямо. Палач завязал ему глаза. Его так и будут казнить – на стуле? Наверное, у него просто не получилось бы лечь на плаху. Убив Коцебу, Занд распорол себе грудь кинжалом; когда его подобрали, он был при смерти и едва мог пошевелиться, однако в больнице его выходили – чтобы предать смерти по приговору властей.

Чиновники отошли к краю эшафота и сняли шляпы. Палач с длинным мечом в руках встал сбоку, примерился и махнул своим оружием; из сотен уст разом вырвалось «ах!». Голова Занда резко упала на грудь, выпустив фонтанчик алой крови, но не скатилась на помост, а осталась висеть на лоскуте кожи. Палач рубанул по нему и отсек заодно левую руку… Де Ветте почувствовал дурноту.

Стискивавшая его с боков толпа вдруг резко дернулась вперед. Черный гроб с телом казненного спустили вниз и грузили в карету; в это время зрители прорвали оцепление, устремившись к эшафоту. Мужчины и женщины вытирали своими платками кровь мученика, капавшую с помоста; самые дерзкие вскарабкались по ступеням, разломали стул и разделили между собой, другие отрезáли перочинными ножиками щепки от окровавленных досок. Де Ветте вертел головой, высматривая Карла. Вон, вон он! Встав под эшафотом, несколько студентов пели хором:

Послышались громкие отрывистые команды военных; всадники поворачивали коней, пехота выполнила какое-то движение – сотни ног топнули одновременно, так что вздрогнула земля. Нужно уходить отсюда немедленно! Даже если потом и удастся доказать, что стихи Кёрнера не под запретом, власти найдут множество других причин для ареста, а они с Карлом и так под наблюдением. Де Ветте решительно схватил сына за руку и потащил за собой, не обращая внимания на его протесты.

Всю дорогу до Дармштадта они молчали, сидя рядом в наемной бричке, но глядя в разные стороны. Утреннее зрелище не располагало к разговорам, к тому же за последний год они не раз вели долгие споры, оставаясь каждый при своем мнении. Сегодня двадцатое мая 1820 года, со дня убийства Коцебу прошло четырнадцать месяцев. За это время погиб Карл Лёнинг – молодой аптекарь из Нассау, пытавшийся убить советника фон Иделя (который путал казну с собственным карманом) и покончивший с собой в тюрьме, – а множество людей по всей Германии были арестованы, ошельмованы, высланы… И какие люди! Умные, талантливые, образованные, настоящие патриоты! Фридриха Людвига Яна, участника боев с Наполеоном и учителя гимнастики, который помогал немецкому духу обрести здоровое тело, посадили в Шпандау, гимнастическую площадку в Берлине закрыли: в основанных Яном гимнастических союзах усмотрели клубы вольнодумцев. Эрнста Арндта, чей «Дух времени» и патриотические песни несколько лет вдохновляли немцев на борьбу с захватчиками, арестовали, отправили под суд (который, кстати, признал его невиновным) и запретили преподавать, как раньше, в университете Бонна: прусским властям не нравились его критические замечания и требования реформ. Йозеф Гёррес, бывший редактор «Рейнского Меркурия», которому сам Гёте, будучи в Кобленце, счел нужным засвидетельствовать свое почтение, был вынужден бежать в Страсбург, когда узнал, что ему грозит арест: в Пруссии запретили его брошюру «Германия и революция», в которой Гёррес, осуждая убийство Коцебу, призывал тем не менее оставить народу право свободно выражать свое мнение. Да и самого Вильгельма Де Ветте уволили из Берлинского университета – за то, что он написал письмо соболезнования к матери Карла Людвига Занда. В своем письме он сожалел о том, что Занд неверно истолковал свой долг патриота и христианина. Правление университета обратилось к властям с петицией в защиту своего профессора богословия, но у Де Ветте все равно отняли кафедру и приказали ему покинуть Пруссию; он уехал в Веймар. Ну ладно еще его поколение: они все уже люди с опытом и, скажем без ложной скромности, с солидной репутацией, они найдут себе применение, а как же юношество, начинающее свой жизненный путь? Де Ветте женился на матери Карла, когда мальчику было восемь лет, и всегда относился к нему как к родному, стараясь дать ему самое лучшее образование. В Берлине, учась в гимназии, Карл приобщился к гимнастике и добился больших успехов, потом он изучал богословие в Гейдельберге, защитил докторскую диссертацию в Тюбингене, и вот теперь, в двадцать два года, в Германии перед ним закрыты все пути, потому что он был активным членом студенческих союзов и не скрывал своих республиканских убеждений. Что ему остается? Изгнание? Жалкая жизнь эмигранта где-нибудь в Швейцарии или даже во Франции?

Справедливости ради надо сказать, что в сложившемся положении есть вина и наставников юношества. С кафедр университетов Гейдельберга и Йены, где впервые отказались от землячеств в пользу всеобщего союза студентов, говорили о будущем единой Германии, повторяя вслед за Арндтом, что родина – не Пруссия, Бавария, Тюрингия, Саксония, Тироль, Гессен, Баден, Австрия или немецкая Швейцария, а вся великая страна, говорящая на одном языке и верующая в единого Бога, – новый Рим в эпоху расцвета Республики. Все это было бы хорошо, но лекторы распаляли молодежь, жаждавшую действия, подсказывая ей простые решения, вместо того чтобы смирять ее дух, кропотливо воспитывая любовь к познанию через сомнение. Рассказывая студентам о республиках древности, их приучали восхищаться Тимолеоном, Сцеволой и Брутом и утверждали вслед за Цицероном, что убийство тирана – благодеяние для человечества! Коцебу был в чем-то прав, обличая со страниц своего «Литературного еженедельника» академическую свободу, которая сводилась к разнузданности, и «неразумных профессоров», побуждающих зеленых юнцов преобразовать отечество. Однако обе стороны совершали одну и ту же ошибку: позволяли чувствам командовать разумом. Они забывали, что их полемика – не просто ученый диспут, состязание в красноречии, дуэль на шпагах иронии; разум студентов еще не оделся броней скептицизма, их обнаженная душа кровоточит от язвительных уколов, взрываясь безрассудной яростью.

Де Ветте украдкой взглянул на Карла, заметил первые морщинки на лбу… После того как Карл уехал из Берлина в Гейдельберг, они редко виделись и мало говорили о действительно важных вещах. Вильгельм, похоже, упустил тот момент, когда отец должен сделаться другом своему сыну, а не просто поставщиком житейских советов и денег на карманные расходы…

Всем людям нужна вера, а юным – в особенности. В Бога, в Отечество, в науку, в искусство, в свое предназначение… Посвятив свои ученые занятия критическому разбору Библии как памятника истории, Де Ветте усомнился в своей вере, как только понял, что все сказания Пятикнижия суть мифы. О, как тяжело ему было тогда! Его спас Шлейермахер, объяснив, что основа догматического богословия – религиозное чувство, а не буква Писания или рациональное ее истолкование. В самом деле, так ли уж важно, существовал ли Авраам на самом деле, если история о нем исполнена глубочайшего смысла и укрепляет веру в Господа? Умный, добрый, честный Шлейермахер! Рядом с ним все становились… человечнее. Он горячо ратовал за единство протестантской церкви, но, когда Прусскую унию 1817 года навязали силой, Шлейермахер запретил связывать с ней свое имя. Его обвинили в «демагогической агитации» наряду с поэтом Арндтом… Так вот, Шлейермахер ни за что бы не позволил себе облекать чувства в лозунги. А Якоб Фриз – тот самый кантианец Фриз из Йены, строивший свою «философскую антропологию» на принципах знания, веры и наития, – призывал для искоренения общественных пороков изгнать из Германии евреев, полностью уничтожить «иудейскую касту», преследовать «космополитический сброд»! Богослов Фридрих Ян утверждал, что причина несчастий Германии – поляки, французы, попы, аристократы и евреи! (Студенты бросали в лицо Де Ветте эти фразы, когда он говорил им о важности изучения древнееврейского языка для более глубокого постижения Писания.) Неужели эти достойные люди не сознавали, что сами создают устойчивый миф, порождающий ложную веру? Единство сплетенных рук на глазах превращалось в единство пальцев, сжатых в грозящий кулак. Но Коцебу не придумал ничего лучшего, чем больно щелкать по костяшкам этих пальцев! Он называл гимнастику («новую религию») занятием глупцов, смеялся над увлечением демократией и конституцией – «детской болезнью, исцеляемой опытом», а самое главное – твердил немцам о том, что они победили Наполеона благодаря России. Он говорил это юношам, служившим добровольцами в корпусе Лютцова! Знавшим наизусть стихи Карла Теодора Кёрнера, который геройски погиб в 1813 году, на заре своей жизни! Карл Людвиг Занд записывался в добровольцы, слушал лекции Фриза и носил с собой томик Кёрнера «Лира и меч»…

Если бы Коцебу умер своею смертью, о нем бы довольно быстро забыли. Да, он наводнил своими пьесами театры нескольких государств, но немецким Вольтером его называли лишь потому, что, не имея достоинств французского философа, он обладал всеми его пороками: тщеславием, корыстолюбием, неуважением к религии. Вернер упрекал его в бесстыдстве, Шлегель называл позором немецкой сцены, Гёте признавал его творчество гнусным вздором, однако поставил в Веймаре не меньше восьми десятков его пьес, ведь во времена войн с Наполеоном Коцебу плодил патриотические сочинения и ругал французов так же громко, как те, кого ныне заклеймили «демагогами». Де Ветте не смотрел этих пьес, не читал он и многотомную «Историю германского государства» – одно из «антигерманских» сочинений, которые студенты символически сожгли на фестивале в Вартбурге. Карл Занд (разумеется, бывший на этом фестивале) тоже не читал их. Ему было довольно «Литературного еженедельника», чтобы вынести свой приговор автору «казацких песен и башкирских пьес», навязывавшему немцам волю России.

Все могло бы ограничиться битьем окон в домах, которые Коцебу приходилось неоднократно менять. Если бы он сразу уехал в Митаву, то остался бы жив и посвятил себя своему многочисленному семейству, а добронамеренный, но недалекий юноша не погубил бы навеки свою бессмертную душу. Но Коцебу совершил еще один опрометчивый поступок: он выступил в защиту другого иноземца на российской службе – грека Александра Стурдзы, который сочинил «Записку о современном состоянии Германии» для участников Ахенского конгресса. В этой записке он назвал немецкие университеты «готическими обломками Средневековья», государством в государстве, где юношество, избавленное от власти законов, предается бесчинствам и вкушает плоды вольнодумства в студенческих обществах – настоящих «бунтовских союзах». Чтобы вырвать зло с корнем и предотвратить революции в сердце Европы, Стурдза предлагал отменить университетские привилегии, назначать профессоров «сверху», утверждать учебные планы, следить за посещаемостью лекций и ввести цензуру. Стоит ли говорить, какую бурю вызвал этот документ, который должен был остаться тайным, но был предан огласке кем-то из патриотов! Профессор естествознания Лоренц Окен из Йены изливал свой гнев на страницы журнала «Изида»: людям, приученным к рабству турками и русскими крепостниками, не понять значения гражданских свобод, дорогих сердцу европейцев! Немцы не позволят учить себя народам, которые сами должны благодарно принимать свет знаний, льющийся на них из Германии! В тихом Веймаре на воротах домов вывешивали объявления, чтобы предотвратить битье стекол: «Господин Стурдза здесь не проживает». Грек получил два вызова на дуэль. И вот тогда Август фон Коцебу решил помочь Стурдзе, намекнув в своем еженедельнике на то, что пресловутую записку тот написал не по своему почину, а «по высшему повелению». Сам Стурдза, сбежавший из Веймара в Дрезден, подтвердил эти слова, напечатав в местной газете ответ своим преследователям: он, чиновник Министерства иностранных дел, всего лишь исполнял приказ российского императора, а потому не может отстаивать высказанные им суждения ни пером, ни шпагой. Оба студента, бросившие ему вызов, забрали свои слова обратно, поскольку свободные немцы не станут требовать удовлетворения от холопа – от «пишущей машины». Не таков был Занд. Обладая неповоротливым умом фанатика, он решил, что и записку Стурдзы составил Коцебу, и поклялся не дать «предателю» уехать из Германии безнаказанным, чтобы наслаждаться нечестно нажитым богатством в России…

На почтовой станции под Дармштадтом Де Ветте сказали, что лошадей придется ждать не меньше двух часов. Вильгельм и Карл расположились на постоялом дворе, заказав себе обед. Когда они уже сидели за столом, к ним подошел жандармский унтер-офицер, из-за спины которого выглядывал почтмейстер, и попросил предъявить паспорт. Бросив предупреждающий взгляд на Карла («Молчи! Молчи!»), Де Ветте достал бумажник. Жандарм внимательно разглядывал обоих. Коротко остриженные волосы, бритое простодушное лицо и белый галстук, обхватывавший худую шею Де Ветте, не вызывали подозрений, зато русые кудри Карла, спадавшие на плечи, усы и борода а-ля Генрих IV казались вызовом общественному спокойствию. Но документы были в порядке, путников оставили в покое.

– Я тоже за единую Германию, но в настоящее время рад, что в каждом княжестве свои порядки и насолившие прусскому королю могут искать защиты у герцога Саксен-Веймарского, – попытался пошутить Де Ветте после ухода жандарма.

Карл невесело усмехнулся:

– Надолго ли? Карл Август тоже подписал Карлсбадские соглашения.

Гнусный, трусливый союз! Все то, что возмущало немцев в писаниях Стурдзы и Коцебу, теперь, с подачи князя фон Меттерниха, обрело силу закона и воплощалось на практике. Австрия и Пруссия, Бавария и Ганновер, Саксония и Вюртемберг, находившиеся в разных лагерях во время Наполеоновских войн, объединились между собой и принудили примкнуть к ним другие княжества, чтобы вместе душить свободное слово ради сохранения своей «политической и моральной неуязвимости». Занд пытался устрашить гонителей свободы неминуемостью возмездия – власти поступают точно так же с ревнителями вольности. Царь как будто ни при чем – он даже не был в Карлсбаде, когда принимали закон о цензуре, однако за напечатанную критику в адрес России или других «дружественных государств» издателю отныне грозит штраф, автору и распространителю – тюрьма. Многие лидеры студенческих союзов арестованы. Сплотившись между собой, враги Германии хотят разобщить и рассеять ее детей, ее спасителей! О Занд, неужели твой подвиг был напрасен?

Достав из своего бумажника клочок белого платка, Карл благоговейно прижал его к губам и бережно убрал обратно – а потом перехватил встревоженный взгляд отчима. Но Де Ветте ничего не сказал, потому что им принесли жареную говядину под зеленым соусом и тушеный картофель. Они молча принялись за еду, и, лишь когда тарелки и бокалы опустели, Вильгельм покашлял в кулак, собираясь говорить.

– Карл, ты уже взрослый и волен поступать, как тебе вздумается, – начал он. – Я верю в то, что ты никогда не пойдешь против своей совести, и в то, что у тебя чистая душа, но заклинаю тебя: не поддавайся химерам, не повтори ошибки Занда!

– Да, отец, – просто ответил Карл. Но, прежде чем тот облегченно вздохнул, добавил: – Занд изломал хворостину, которой нас секли, а надо было отрубить руку, которая ее держала!

Де Ветте всплеснул руками, досадуя на упорство пасынка и отчаявшись добиться понимания.

– Карл! – почти простонал он. – Как ты не понимаешь! Кинжал – оружие рабов, это средство получить нового хозяина, а не избавиться от оков! Разве в Турции, Швеции, России убийство государя привело к серьезным переменам для народов? Занд возомнил себя вершителем Высшей воли, позабыв о том, что гордыня – смертный грех, а он впал в этот грех, поставив себя вровень с Тем, кто один может даровать жизнь и отнимать ее. Господь уже послал вам знак, что Ему это неугодно: Занд не сумел лишить жизни себя. А чем кончилось покушение в Париже три месяца назад? Некий шорник, желавший извести Бурбонов под корень, пырнул шилом герцога Беррийского – последнего принца в роду, не имевшего наследника, и что же? Тогда же выяснилось, что герцогиня, которую он сделал вдовой, носит под сердцем дитя! Этот… Лувель совершил тяжкое преступление, не достигнув своей цели, как и Занд! Убив тирана, с деспотией не покончить, убив одного предателя, измены не искоренить! Злые, подлые, продажные люди будут всегда, их не истребить поодиночке – тем более ценой собственной жизни!

– Но что же вы предлагаете, отец? – нетерпеливо перебил его Карл. – Осуждать легко, а вот…

– Делать так, чтобы честных людей стало больше, чем подлых корыстолюбцев! Творить добро, внушать любовь, просвещать разум! Исполнять свой долг пастыря и проповедника! Идти по пути строителей соборов – создавать на века, воспитывать себе смену, передавая ей бесценные знания, не надеяться увидеть свой труд завершенным при жизни, но завещать его плоды потомкам!

Карл скривился.

– Кёльнский собор строят почти семь веков, и, может статься, что, когда его, наконец, закончат, он будет пустовать или его снесут вовсе!

– Да, так и будет, если толпы решат, будто им все позволено! – с горячностью подхватил Де Ветте. – Так было во Франции, когда народ оказался не готов к дарованной ему свободе! Вы думаете, что вас много и что весь народ рассуждает так же, как вы, но вы ошибаетесь. Вы – капля в море, но, с другой стороны, капля точит камень. Пойми, сын мой: можно долго и терпеливо пробивать в скале тоннель день за днем, год за годом, а можно взорвать скалу, чтобы побыстрее, но тогда камни обрушатся тебе на голову! Крайности притягивают крайности, тебе это скажет любой философ; самолюбивые последователи утопистов совершают злодейства, прикрываясь именами мучеников!

Почтмейстер сообщил, что лошади готовы.

Карл уже не раз давал себе слово не вступать в споры с отцом: он – человек старой эпохи, привыкший говорить, а не действовать, он предпочтет уступить, коли сила не на его стороне, но она и не будет на его стороне, если склонять голову под ударами, а не отвечать на них! С другой стороны, он прав в том, что настоящих патриотов все же мало по сравнению с безвольной массой, повинующейся властям, а вербовать себе сторонников нужно прежде всего убеждением. Если он, Карл, не способен переубедить собственного отчима, как сможет он повести за собой народ?

– Есть вещи, отец, которые нельзя откладывать на потом: железо куют, пока горячо, – сказал он негромко, когда они снова устроились в бричке. – Германия находится на переломе истории; если она сейчас не устремится ввысь, она покатится вниз.

Де Ветте молчал, не глядя на него, – вероятно, продумывал новую линию аргументов.

– Хорошо, чего вы хотите? – спросил он наконец.

– Свободы!

Вильгельм взмахнул рукой: опять за свое!

– Что ты понимаешь под этим словом?

Как бы ему объяснить?

– Видите эту птицу? – Карл указал рукой на стрижа, пронесшегося над дорогой. – Она может лететь куда угодно, не испрашивая себе паспорт. Она может жить там, где ей приглянется. Она может чирикать и свистеть обо всем, что ей вздумается. А когда настанет пора улетать в жаркие страны, эти птицы собьются в стаю и выберут – выберут! – себе вожака из числа самых опытных, сильных и разумных. Этой же стаей они прогонят тех, кто посягнет на их гнезда, зато вожак, какие бы личные выгоды ему ни сулили, не заставит их нападать на беззащитных, не сделавших им ничего дурного…

В снова наступившем молчании не звучало согласия.

– И что же вы намерены делать? – поинтересовался Де Ветте.

– Требовать конституции.

– Требовать? Каким образом?

– Как подполковник Риего в Испании.

Тучи опять заволокли все небо; солнце уже не пыталось пробиться сквозь них, да и зачем? Скоро ночь.

– Тебе известно, что царь приветствовал присягу короля Фердинанда испанской конституции и положительно отозвался о ней? И что он сохранил конституцию завоеванной им Финляндии? И даровал конституцию Царству Польскому, включив его в свою империю? Герцоги Саксен-Веймарский и Саксен-Кобургский ввели в своих владениях конституции, чтобы угодить императору Александру; покойный герцог Баденский, принявший, пожалуй, самую либеральную конституцию из всех, был родным братом российской императрицы…

– К чему вы все это говорите, отец?

В сумерках Де Ветте казался старше, чем при ярком свете; его изборожденное ранними морщинами лицо выглядело усталым, но умные серые глаза смотрели живо и проницательно.

– Вам не кажется странным, что самодержца не пугают конституции, утвержденные государями, по принуждению или без? Разумеется, нет. Пока конституция не выражает волю народа, лишь от монарха зависит, соблюдать ее или нет, сколько бы раз в ней ни упоминалось слово «свобода».

– Но мы и есть народ, отец! – горячо возразил ему Карл. – Вы же видели сегодня утром! И мы будем добиваться истинного освобождения…

– Как? Еврейскими погромами?

Заметив, что возница перестал напевать себе под нос и как будто прислушивается к их разговору, Де Ветте приложил палец к губам. Но потом все же добавил на латыни:

– Прошлое чудовищно, настоящее скверно, но будущее, которое вы нам готовите, – пугающе.

Вечером собрались на квартире Яфимовича. Денщик принес все стулья, какие только были; хозяин устроился на слегка продавленном диванчике, облокотившись о потертый зеленый валик и закинув ногу на ногу, Муравьев-Апостол – у секретера, рассеянно листая «Сын Отечества», остальные – кто где. Вадковский, примостившийся на круглом стульчике у небольшого пианино, начал было наигрывать что-то одной рукой, но Казнаков попросил его перестать. Ермолаев снова вскочил и начал ходить по комнате, скрипя рассохшимся паркетом; Щербатов, сидевший верхом на стуле, положив руки на спинку, а голову на руки, молча следил за ним взглядом; Казнаков поморщился. У него опять разболелась голова: напоминала о себе пуля, полученная при Пирне; полковник уже испросил себе отпуск для лечения. Перед гравюрой императора Александра в мундире Семеновского полка Ермолаев остановился.

– Божился! – воскликнул он. – Образ хотел со стены снять! Сей же час, говорит, готов присягнуть на Евангелии!

– Но нам-то ты веришь? – устало спросил Платон Рачинский.

– Вам – верю! – резко повернулся к нему Ермолаев. – Но у меня в голове не укладывается! Как, зачем? Ведь он честь свою… Нам-то что делать?

– Пойти к нему всем вместе и объясниться, – предложил Муравьев. – Либо он прекращает свои оскорбления и удерживает себя в рамках приличия, хотя бы перед строем, либо…

– Зачем же всем? – не согласился с ним Яфимович. – Я полагаю, достаточно батальонных командиров. Полковник – человек у нас новый, характера неровного, в визите всех офицеров он может усмотреть демонстрацию… фрондёрства. Пойду я с Казнаковым… хотя лучше с Вадковским и с Обресковым. Кстати, где он?

– Мимо театра ехал, долго ли заблудиться? – ехидно вставил Кашкаров, с трудом втиснувшийся в кресло.

Тухачевский усмехнулся: все знали, что это неказистый Кашкаров прижил дочь с актрисой Асенковой, тогда как Обресков, полковой донжуан, остепенился, женившись на дочери генерала Шереметева. Однако от ядовитых замечаний воздержался: капитан Кашкаров был самым старшим по возрасту из всех присутствующих, только ему да Яфимовичу перевалило за тридцать.

В прихожей послышался шум, потом дверь распахнулась, и появился Обресков – высоченный, прямой как палка, с темной тучей волос вокруг бледного лба и взглядом жестокого красавца.

– Bonsoir, Messieurs[2], – произнес он небрежным и слегка удивленным тоном, словно не ожидал увидеть здесь целого собрания.

Ермолаев встал рядом с Щербатовым, не переменившим своей позы. Яфимович поднялся навстречу вновь пришедшему, поискал глазами свободный стул и сам перенес его поближе.

– Я вижу, что вы уже приняли некое решение, – заговорил Обресков, когда уселся и обвел медленным взглядом гостиную. – Прежде чем сообщить его мне, соблаговолите узнать причину моего опоздания.

Он выдержал паузу, чтобы завладеть всеобщим вниманием.

– По пути сюда я случайно встретился с генералом Бенкендорфом.

Новая пауза, исполненная значения.

– Он взял меня в свою карету, и мы имели довольно продолжительную беседу.

«Ну говори же, не тяни!» – было написано на лицах Вадковского и Ермолаева. Муравьев отложил журнал, Щербатов выпрямился.

– Начальник штаба осведомился, каковы настроения в полку. Я не счел нужным скрывать от его превосходительства неудовольствие среди офицеров моего батальона, вызванное… вспыльчивостью полковника Шварца, подчеркнув, однако, что сообщаю ему об этом частным образом. Александр Христофорович с большим сочувствием отнесся к тому, например, что после майского парада, в тот же день, когда полк удостоился высочайшей похвалы от его высочества, объявленной в приказе, полковой командир отчитал нас за слабо скатанные этишкеты и неровные ранцевые ремни…

– А сто ударов чуть запоздавшему рядовому, чьей ошибки больше никто и не заметил? – не выдержал Вадковский.

– Я в тот же день пошел к нему, и он отменил свое приказание, – вмешался Ермолаев, – но можно ли верить, когда он божится, что не говорил, а все слышали, что говорил!

Обресков приподнял в недоумении правую бровь; ему пояснили, что Ермолаеву не дает покоя давешнее происшествие с подпоручиком князем Мещерским, на которого полковник Шварц закричал перед строем: «Лентяев не терплю!», чем, конечно же, оскорбил и князя, и всех его товарищей, но этого мало: тем же вечером он поклялся Ермолаеву, что вовсе не говорил таких слов, и просил его выяснить и донести, кто из офицеров утверждает противное! Сначала он роняет достоинство офицера в глазах его подчиненных, затем возводит поклеп на других, обвиняя их в клевете, наконец, требует сделаться доносчиком – разве совместимо это с представлениями о чести? Долг офицера – исполнять приказы своего командира, но если приказы эти исходят от человека заведомо бесчестного, каждый поставлен перед нелегким выбором: либо не исполнять свою должность, что тоже против законов чести, либо стать палачом по воле начальника, не достойного уважения.

– Либо подать в отставку, – подал голос Щербатов.

– Vous allez trop vite, prince[3], – ответил ему Обресков снисходительным тоном. – Вы позволите мне продолжать, господа? Его превосходительство спросил меня, происходит ли равное неудовольствие и в других батальонах; я ручался ему, что все полковники подтвердят мною сказанное.

Он по очереди обернулся к Яфимовичу и Казнакову, те кивнули.

– Так вот, господа полковники: я имею честь передать вам приглашение генерал-адъютанта Бенкендорфа пожаловать завтра в три часа пополудни к нему домой. Его превосходительство желает выслушать нас, дабы подать нам совет и разрешить затруднительную ситуацию наилучшим образом.

Денщик Яфимовича объявил, что самовар готов. Офицеры прошли гуськом в тесную столовую; английские напольные часы прозвонили три четверти восьмого. За столом могли разместиться только шесть человек, остальные пристроились у подоконника и у самоварного столика. Яфимович сам разливал чай; денщик разносил чашки на блюдцах и тарелки с закусками. Разговор крутился возле малозначащих предметов. После чая Казнаков попрощался, сославшись на нездоровье; Обресков вызвался его проводить, Кашкаров и Тухачевский тоже ушли; прочие вернулись в гостиную.

– Месяц прошел, а не верится! – сказал Ермолаев.

Все невольно вздохнули.

Заканчивалась среда, двенадцатое мая[4] 1820 года. Месяц назад, вскоре после Пасхи, полковник Шварц был назначен новым командиром лейб-гвардии Семеновского полка вместо всеми обожаемого генерала Потемкина. О грядущем увольнении Якова Алексеевича узнали в начале апреля, когда Шварца перевели в полк из лейб-гренадеров. Офицеры тогда явились все разом в полной форме на квартиру генерала; Шварц тоже прибыл, чтобы представиться ему. Высокий, худощавый, с подкрученными нафабренными усами и чернеными волосами, с напряженным лицом усердного служаки, он вошел, не поздоровавшись и не поклонившись, и встал в сторонке. По обычаю, он сам должен был познакомиться с новыми сослуживцами, однако даже попытки такой не сделал; к нему тоже никто не подошел. Грудь Шварца была увешана крестами и медалями, но этим в Семеновском полку никого не удивишь. Зато молва, свободно летавшая из казармы в казарму, уже донесла, что Федор Ефимович Шварц – чистый аракчеевец, фанатик фрунта, из книг читавший только Устав и Писание, немец, родившийся в России и не знавший даже языка своих дедов. Начальствуя Калужским гренадерским полком, он мучил солдат с воистину нечеловеческой изобретательностью: заставлял, к примеру, проходить церемониальным маршем босыми по стерне. Погост, где хоронили забитых до смерти, назвали его именем…

Потемкин вышел из кабинета – и словно повеяло теплом. Будучи двумя годами старше своего преемника, выглядел он много моложе – может быть, потому, что не носил усов. В заботе природного красавца о своей внешности не было ни капли кокетства, язык не поворачивался приписать стройность его фигуры корсету; окутывавшее его ароматное облако было не столь велико, как его обаяние. Все, кроме Шварца, бросились к нему; генерал благодарил офицеров за службу и любовь к нему, потом напомнил о многих милостях государя к любимому им полку, заслуженных мужеством и беспорочной службой, пожелал сохранить их навсегда и ушел опять к себе, не сказав ни слова Шварцу. Не объяснялись они друг с другом и позже, когда, после официального назначения, в три дня нужно было передать все дела и представить квитанцию государю как шефу полка. Казначей Василий Рачинский сновал челноком между старым и новым командирами.

Шварца не было и на проводах Потемкина, хотя на прощальный обед явились даже бывшие семеновцы, вышедшие в отставку или получившие новые назначения. Три батальонных командира преподнесли генералу подарок от всего полка: бронзовую пирамиду, увенчанную орлом, на малахитовом пьедестале с оградой в виде поставленных вертикально и соединенных цепью бронзовых пушек с горящими на них гранатами. На трех сторонах пирамиды были списки офицеров по батальонам, а на четвертой надпись: «Генерал-лейтенанту Потемкину признательные офицеры Лейб-гвардии Семеновского полка». По четырем сторонам пьедестала мастер выгравировал золотыми буквами: «Люцен, Лейпциг, Кульм, Париж». Лилось шампанское, пили за здоровье генерала, кричали «ура!». Песенники из всех рот грянули дружно:

Эти куплеты сочинил Николай Анненков, выпущенный в Семеновский полк из Пажеского корпуса поручиком и через восемь лет, в семнадцатом году, покинувший его полковником.

Солдаты пели, а по их щекам катились слезы.

Потемкин тоже плакал и не стыдился своих слез. Офицеры еще дважды требовали повторить куплеты и последний пропели вместе с хором:

– О чем говорить Бенкендорфу? – спросил Вадковский.

Не сговариваясь, братья Рачинские, Ермолаев и Щербатов посмотрели на Муравьева. Тот немного подумал.

– Говорить надо о том, на что подчиненным не подобает указывать своему начальнику, однако начальствующий над ним самим мог бы поставить ему на вид. К примеру, у полковника есть привычка обращаться: «Я прошу вас», а после выражать свое неудовольствие, если было сделано не так, как ему хотелось. Однако не снизойти к просьбе – одно, а не исполнить приказ – иное. Да и приказы его часто противоречат друг другу. То отменит что-то, заведенное Потемкиным, то разрешит поступать, как прежде, то придумает, чего и вовсе нигде не видывали. Объяснить же толком не умеет.

– Да и кому он объясняет? – перебил Сергея Щербатов. – Созывает к себе фельдфебелей по три-четыре раза за день и толкует с ними. А после я командую на учениях – он мне при всех делает замечание, что он иначе распорядился. Я своим фельдфебелям приказал давать мне знать каждый раз, как их потребуют к полковнику, и стал являться вместе с ними – опять неисправность: меня он не вызывал! Указания дает не мне, а требует с меня!

– Это он нарочно! – лицо Муравьева осветилось внезапным озарением. – Он хочет оторвать ротных командиров от своих рот. Чтобы солдаты знали только одного начальника, который волен карать и миловать, а ротных командиров, которых полковник выставляет в их глазах пустым местом, перестали уважать и не видели более в них своих защитников.

– Ну, за своих ребят я уверен и сам за них всегда горой стоять буду! – горячо возразил Ермолаев. – Бить их не дам! И артельная казна у меня на сохранении находится: доверяют они мне.

– Кстати, полковник запретил солдатам тратить личные деньги на амуницию, однако на смотрах требует, чтобы все было по форме, вынь да положи, как говорится, – добавил Платон Рачинский.

Ермолаев взвился со стула:

– А на церковном параде в прошлое воскресенье? Я был дежурным офицером; нас трое было всего, никто из штаба не присутствовал и подтвердить не сможет. Вывели людей на плац за час до обедни; полковник у каждого осмотрел одежду, все ли пуговки начищены; потом пошли церемониальным маршем, пошереножно. Он одну шеренгу остановил – плохо идут, заставил маршировать учебным шагом. Потом снова тихим. Наземь бросился и смотрел, хорошо ли тянут носки! Взводами несколько раз прогнал, потом колонной, отделениями, рядами – в церковь поспели только к Херувимской! А еще клянется крестом и на иконах!

– Хорошо, что к Александру Христофоровичу все это понесем, – лицо Яфимовича было серьезно. – Он поймет, не отмахнется и придумает, как нам быть.

За генералом Бенкендорфом, бывшим в милости у государя и великих князей, еще тянулся шлейф славы лихого командира партизанского отряда, который по собственному почину захватил Амстердам и Бреду, приблизив триумф русского оружия. При всех его недостатках, честность его не вызывала сомнений. По возвращении в отечество Александр Христофорович снискал уважение одних и ненависть других, расследовав по приказу императора дело об убийстве двух крестьян помещиком Сенявиным. Богатый и знатный дворянин, Сенявин приходился родным братом госпоже Нарышкиной, в доме которой Бенкендорфа много лет принимали как своего, и дядей графу Михаилу Воронцову, его лучшему другу. Дело уже считали улаженным, однако Бенкендорф представил доказательства жестокой расправы барина над своими крепостными, случившейся много лет назад, Сенявина отдали под суд, император забрал все его состояние под опеку. Начальником штаба Гвардейского корпуса Бенкендорфа назначили прошлой весной, вместо графа Сипягина, внезапно впавшего в немилость из-за каких-то придворных интриг.

– Эх, жаль, что не к Милорадовичу, – отозвался Василий Рачинский.

Да уж, подумали все. Михаил Андреевич был любим всею гвардией. Фрунта он терпеть не мог; раз на полковом учении у павловцев приказал им пройти мимо себя церемониальным маршем, взяв ружье на руку, потому что привык их видеть идущими в штыки на неприятеля. Однако год назад графа уволили от командования Гвардейским корпусом, сделав генерал-губернатором Петербурга, и заменили генералом Васильчиковым 1‑м – человеком неглупым и храбрым в бою, но патриархального воспитания, привыкшим к беспрекословному повиновению младших старшим. При этом в Главном штабе он слывет либералом…

Из столовой вновь донесся перезвон часов – пора расходиться. Рачинские и Вадковский поехали к себе на квартиры, три капитана двинулись пешком в Семенцы.

Солнце заблудилось между тучами, брезгуя нырнуть с маковкой в грязно-серую накипь над остывающей землей и цепляясь желтыми лучами за темнеющий небосвод с багряным облачным подбрюшьем. Скоро эта борьба закончится и ночь начнет притворяться днем, вот только солнцу хватит сил лишь на то, чтобы превратить мглистый мрак в серые сумерки, одинаковые вечером и утром.

Шагая с товарищами к Обуховской площади, Сергей Муравьев не смотрел по сторонам. Он думал о том, что в служебных перестановках последних лет наличествует четкая система, хотя она и не бросается в глаза. На первый взгляд, храбрые (не только против неприятеля) и любимые солдатами генералы получают повышение и знаки доверия от государя, но на самом деле их попросту убирают подальше, заменяя капралами в золотых эполетах. Где, например, генерал Раевский, герой Салтановки и Бородина, раненный пулей в грудь под Кульмом и получивший «георгия» за бои под Парижем? Командует 4‑м пехотным корпусом в провинциальном Киеве, а Михаил Орлов, который составил условия капитуляции французской столицы, – там же, при нем, начальником штаба. Мишель Фонвизин, получивший к Кульмскому кресту прусский орден «Pour le Mérite»[5], переведен в далекий Тульчин вместе со своим егерским полком, где он запретил палки. Умный неутомимый Сипягин, бывший начальником штаба при Милорадовиче, теперь начальник 6‑й пехотной дивизии в Ярославле, и у него больше нет собственной типографии для издания «Военного журнала» с описанием подвигов русских воинов. Благородный граф Воронцов, запрещавший палочное ученье и насаждавший ланкастерские школы, отправлен в отпуск, а его корпус, за три года пребывания во Франции напитавшийся «либеральными идеями», расформирован. Потемкин сам просил государя уволить его от командования Семеновским полком, но кого он ввел этим в заблуждение? Его принудили подать такую просьбу, действуя исподволь и по испытанной методе: государь брал своего адъютанта в заграничные вояжи, прошлым летом утащил в Варшаву, когда смотрел там войска западных губерний, после чего оказал ему честь, назначив командовать Второй гвардейской пешей дивизией, в которую не входит Семеновский полк, а затем, через штабных генералов, начал пенять ему за то, что управление полком расстроилось. Однако дисциплина в полку нисколько не страдала от того, что офицеры по вечерам читали газеты и книги или играли в шахматы (вместо того чтобы варить жжёнку или резаться в карты), а солдаты все поголовно были грамотны и в свободное время занимались каким-нибудь ремеслом, приносившим прибавку к скудному жалованью. Придирались к мелочам, суть же была такова: Потемкин напрасно решил, что может ввести в своем полку свои порядки, – порядок должен быть один.

И этот порядок теперь деятельно вколачивали в головы и спины братья царя: Николай Павлович, получивший командование Первой гвардейской пешей дивизией, и Михаил Павлович, командир Первой гвардейской пешей бригады. Первый был всем доволен в строевом отношении, зато усмотрел много упущений в ведении полкового хозяйства и требовал отчетов по любым расходам; второй, напротив, входил во все подробности обмундирования, выправки и щегольства, сделал своей Библией уставы и был беспощаден перед фрунтом. Оба еще не видали настоящей войны, воспитывались бездушным немцем Ламздорфом – любимцем императора Павла и цесаревича Константина, двух великих экзерцисмейстеров, – и в свои двадцать с лишним лет продолжали играть в солдатиков, искренне убежденные, что у тех нет ни чувств, ни мыслей.

Самым обидным было то, что на окраинах великой империи дышалось вольготней, чем в сердце ее. Александр Павлович поддержал желание эстляндского дворянства освободить крестьян, примеру Эстляндии последовали Лифляндия и Курляндия, поляки получили конституцию, а русские – только обещания. В шестнадцатом году, воодушевившись примером эстляндцев, помещики Петербургской губернии пожелали обратить своих крепостных в вольных хлебопашцев и начали собирать подписи; из этого ничего не вышло: царь выразил им свое неудовольствие. Два года спустя, после варшавской речи Александра, князь Вяземский составил проект русской конституции и переслал в Петербург Николаю Тургеневу (ученику славного Генриха фон Штейна, отменившего крепостное право в Германии), прося его «завербовать несколько высокопревосходительств», которые, по меньшей мере, могли бы произвести разведку боем во дворце. Тургенев принялся за дело: сочинил записку, доказав в ней, что рабство в России не было водворено законом, а приписание крестьян к земле свершилось постепенно по праву сильного, стало быть, покончить с этим нетерпимым положением должно правительство, и государю вручил ее граф Милорадович. Император прочитал, одобрил, пообещал «сделать что-нибудь». Потом граф Воронцов с князем Меншиковым подали ему записку об учреждении общества, которое занялось бы рассмотрением важнейшего государственного вопроса об освобождении крестьян. Эта записка держалась в тайне; даже Карамзин не знал, что Вяземский, его воспитанник, в числе подписавших.

Общество! Это слово пугает царя больше всего. В Европе он хочет казаться либералом, а в России поступает как самодержец. Первый после Бога! Слово «общество» для него равносильно слову «заговор».

Наверное, ему является по ночам призрак отца, убитого гвардейскими офицерами. Иначе с чего было запрещать артели наподобие семеновской, в которых не было ничего крамольного? Офицеры совместно нанимали квартиры, питались в складчину, помогали друг другу деньгами, ведь на одно жалованье в столице не прожить, особенно если ты гвардеец. За последнее время гвардия разрослась в несколько раз, аристократию разбавили «бурбонами» – офицерами, выслужившимися из унтеров во время Заграничных походов. Экономя на всем, они набивались вшестером в квартиру, предназначенную для двух человек, обедали пустыми щами и кашей, а по вечерам сидели дома, вместо того чтобы ездить в театр или в собрания, – берегли мундир… Голодными повелевать легко.

Есть и еще одно страшное слово – просвещение. Засвети в темноте лампу – и вещи предстанут тебе совершенно иными. Слепой сделается зрячим, ему уже не нужен будет поводырь. Потому-то ценители игры носков при маршировке не любят игры ума. И если бы в потемках пребывало только простонародье! Множество дворян, не имея состояния, лишены средств к образованию. Не зря Фонвизин завел училище для своих подпрапорщиков и нанимает для них учителей…

Месяц назад павловские гренадеры подали жалобу на офицера, который отнимал у них деньги и хотел бить, когда они их требовали. Об этом случае заговорили не потому, что офицер, дворянин, обкрадывал солдат – это дело обычное, и даже не потому, что нижние чины посмели жаловаться – осмелели, погуляв по Европе. Всех поразил итог этой истории: полковое начальство получило выговор, виновного перевели из гвардии в армию, а для солдат все закончилось благополучно – даже Николай Тургенев удивился тому, что их не наказали палками. Да просто полк этот входит во Вторую гвардейскую дивизию, которой командует генерал Потемкин! Получается, что и один в поле воин! Прав, тысячу раз прав Павел Пестель, настаивая на том, чтобы оставаться на службе, а не…

– Всем вместе подать в отставку, – сказал Ермолаев.

Сергей очнулся и посмотрел на него. Верно, он так глубоко ушел в свои мысли, что не слыхал важного разговора. Щербатов покачал головой.

– Всех не уговоришь. Были б с нами, как раньше, Трубецкой, Нарышкин, Шаховской, Якушкин, тогда иное дело.

Гранитные башни Обухова моста рисовались черными клетками на светлом фоне Обуховской больницы – «желтого дома», как называли ее в Петербурге. На темной маслянистой воде Фонтанки тихо покачивались лодки, привязанные к вбитым в песчаный берег колышкам. Почти неслышные на каменной мостовой шаги вдруг сменились громким топотом по деревянному настилу. Муравьев взглянул на толстые железные цепи разводного механизма, перевел взгляд на полосатую караульную будку на том берегу и вдруг ясно вспомнил несчастное, страдающее лицо старшего брата с застывшими в глазах слезами.

Матвей приезжал к нему на Пасху из Полтавы, где второй год служил адъютантом князя Репнина, генерал-губернатора Малороссии. Ему надавали поручений, он целый день колесил по городу, встречался с прежними товарищами и добрыми знакомыми, был весел, разговорчив и улыбчив – оттого-то Сергея так и потрясла внезапная в нем перемена. Рассказ брата все объяснил. Было утро, Матюша шел через длинный Исаакиевский мост, должно быть, так же деревянно звеневший под его сапогами. Нева сонно дышала, мост слегка колыхался на ее могучей груди; ясное безоблачное небо окрашивало воды трепетной лазурью. Стучали колесами извозчичьи дрожки, спешили куда-то верхом адъютанты, торопились пешком штатские с озабоченными лицами. И в этом мельтешении он заметил гренадера, остановившегося у перил на середине моста, меж двух понтонов. Солдат снял кивер, расстегнул амуницию, аккуратно сложил на помост… Матвей бросился к нему, чтобы удержать от рокового шага. Правая нога, долгих пять лет не слушавшаяся его после ранения при Кульме, все еще плохо ему служила, он ковылял изо всех сил, задыхаясь от напряжения; солдат увидел офицера, испугался, поскорее перелез через перила, перекрестился и спрыгнул в воду…

Покойная мать воспитывала братьев в любви к отечеству, хотя юные годы Муравьевы-Апостолы провели в Париже и французскому языку обучились раньше, чем родному. Она же сообщила им страшную правду, когда они, наконец, миновали пограничный столб, возвращаясь на родину: «В России вы найдете рабов». Если бы они с рождения знали то, что им впервые довелось увидеть, когда Матвею было семнадцать лет, а Сергею четырнадцать, вероятно, они привыкли бы… хотя можно ли привыкнуть к варварству? Через два года после их возвращения началась Отечественная война. Низкорослый худосочный Матвей тогда уже был подпрапорщиком Семеновского полка, прежде Сергея бросив учебу в институте при Корпусе инженеров путей сообщения; он так и не окончил курс, а Сергей все-таки сдал потом все экзамены, но, вернувшись в пятнадцатом году из Франции с гренадерами Паскевича, тоже стал семеновцем. Тогда его ждало новое потрясение: в России ничего не изменилось! Народ, явившийся встречать своих героев, разогнали палками, чтоб не мешал прохождению войск, самих же героев вновь наказывали шпицрутенами! Сергей однажды вступился за солдата, которого приказали высечь, наказание отменили; после учений Матвей поцеловал ему руку, чем сильно его смутил…

– Кого мы напугаем своей отставкой? – спросил Муравьев приятелей. – Только не начальников наших. Иван прав: всех не уговорим, нас и так считают чудаками; только рады будут, что вакансия освободилась.

– Но как же можно служить…

– Им будем служить! – оборвал Сергей Ермолаева. – Солдатам нашим! Они в мороз нам место у костра уступали, делились кашей, а мы что же – бросим их на произвол всяких шварцев ради своего спокойствия?

Щербатов громко продекламировал:

Запоздалый прохожий взглянул на них испуганно и шарахнулся в сторону.

– Чьи это стихи? – спросил Муравьев, хотя уже знал, каким будет ответ.

– Пушкина. Это он написал Петру Чаадаеву, когда его назначили адъютантом к Васильчикову.

Кого в адъютанты, кому командование только что созданными частями – семеновцев нарочно разлучают, снова подумал Сергей. Скоро уже некому будет вспоминать «Люцен, Лейпциг, Кульм, Париж», беседы с немецкими офицерами о конституции. Только Общество – Союз Благоденствия – еще удерживает вместе боевых товарищей. Хотя князь Шаховской приметно отдалился от него после женитьбы на княжне Щербатовой – сестре Ивана, а безнадежно влюбленный в нее Якушкин скрылся в деревню… Лишь бы он там руки на себя не наложил… Хотя не такой человек Иван Якушкин, чтобы лишить себя жизни без пользы. Будь он здесь – вызвал бы Шварца на дуэль.

– Ты не видал его перед отъездом? – спросил Щербатов.

Кого? Ах да. Муравьев покачал головой: нет, его рота накануне была в карауле в Галерном полку, ночью явился Михаил Павлович – выискивать неисправности, был раздосадован тем, что не нашел… Сергею тогда было не до Пушкина. К тому же и знакомы они не коротко.

– Ему сейчас, пожалуй, даже лучше быть подалее от Петербурга, – сказал он. – Николай Раевский как раз едет к отцу, станет попутчиком до Киева.

Александра Пушкина гвардейцы знали еще с тех лет, когда он учился в Царском Селе. L'inévitable lycée[6], как говорили придворные дамы, перед вечерней зарей можно было встретить у дворцовой гауптвахты, где в этот час обычно играла полковая музыка. Молодые офицеры брали под свое крыло лицеистов, которых, по желанию государя, обучали артиллерии, фортификации, тактике и верховой езде. Пушкин мечтал сделаться новым Денисом Давыдовым – гусарским полковником и поэтом; генерал Киселев поощрял его в этом намерении, но так и не похлопотал за него, и Пушкин, не согласившись на службу в пехотном полку, поступил в Коллегию иностранных дел. Однако связь не прервалась, гвардейские офицеры переписывали друг у друга стихи Александра и заучивали их наизусть; он позволял себе говорить вслух то, о чем другие только думали про себя, а иные и подумать боялись.

Когда прошлой весной Александр Стурдза, затравленный германскими студентами, явился в Петербург, столицу облетела эпиграмма Пушкина:

Перед Стурдзой закрылись многие двери, которые прежде были для него открыты; не пытаясь опротестовать вынесенный ему приговор, он уехал в свое имение и заперся там.

Пушкин мог бы сыграть большую роль в распространении здравых политических идей, на что и рассчитывал Николай Тургенев, когда затеял свое журнальное общество. Но было в его характере нечто такое, что препятствовало полной с ним откровенности, не позволяло доверить тайну. В Александре оставалось еще много от избалованного ребенка: все должны были дивиться ему, потакать его желаниям; он хотел первенствовать во всем, легко обижался, зато сам не задумываясь переступал ту грань, за которой шутка становится оскорблением; покровительственная улыбка Александра Чернышева или других генералов, царивших в высшем свете, побуждала его с усердием забавлять их своими остротами, хотя он не встретил бы в них сочувствия к мыслям, высказанным в его лучших стихах; даже чувство благопристойности порой изменяло ему, когда он, после «Деревни» или «Вольности», вдруг принимался кропать скабрезные вирши, вставляя в них такие словечки, какие офицеры-семеновцы изгнали из своего обихода. Вот почему ни Тургенев, ни Федор Глинка – собрат Пушкина по перу и полковник Главного штаба, состоявший при Милорадовиче для поручений, – не предложили ему вступить в Союз Благоденствия, хотя несколько бывших лицеистов туда приняли.

К Глинке перепуганный Пушкин прибежал, когда получил повеление явиться к генерал-губернатору, но Федор успокоил его и посоветовал положиться на благородство души Милорадовича. И не ошибся. Услышав, как полицмейстеру приказали ехать на квартиру Пушкина и опечатать все бумаги, Александр сказал, что это лишнее: он все бумаги сжег, однако может прямо сейчас восстановить все то, что надеялась найти у него полиция. Ему дали перо и бумагу, он трудился несколько часов, воспроизводя по памяти свои крамольные вирши. «Ah, c’est chevaleresque![7]» – воскликнул Михаил Андреевич, пожал ему руку и отпустил домой, велев ожидать там решения своей судьбы, а на другой день сам явился на аудиенцию к государю и сообщил, что простил вольнодумца от имени императора. Только это и помешало сослать Пушкина в Сибирь: царь распорядился выдать ему прогоны и, сохранив за ним чин коллежского секретаря, отправить в Екатеринослав к генералу Инзову – будто бы по службе.

– Не понимаю, что он станет делать в Попечительском комитете, – пожал плечами Щербатов. – В колонисты к нам едут главным образом немцы, а Пушкин, насколько мне известно, немецким не владеет.

– Вот и выучит. Все не без пользы. И генерал Инзов – доброй души человек. Он французов пленных щадил, что уж говорить про своих.

– Юг – не Сибирь, – согласился Ермолаев. – А могли ведь, как Радищева, за соболями отправить.

Дежурный в офицерском доме вскочил и отдал рапорт: все благополучно. Приятели расстались; Муравьев поднялся в свою квартирку. В прихожей, служившей камердинерской, сидел его денщик у кенкетной лампы и, ловко орудуя иглой, подшивал обтрепавшийся обшлаг рукава. Капитан сделал ему знак рукой, чтоб не вставал.

– Спрашивал меня кто-нибудь? – спросил он, по очереди вставляя ноги в машинку для снятия сапог.

– Никак нет. Фельдфебель заходил только; я сказал, что вы у батальонного, он и ушел.

Сергей вдруг вспомнил, что пропустил почтовый день, не написав ни брату в Полтаву, ни папеньке в Хомутец, и мысленно побранил себя за это.

Перекусив зубами нитку, денщик отложил свою работу, встал, помог его благородию снять мундир, аккуратно повесил в шкаф; капитан сказал, что ему больше ничего не нужно. «Отдыхай, Лука».

Он лежал на узкой железной кровати с закрытыми глазами, но сон не шел. В голове крутились каруселью мысли; извилистая синяя жилка на виске Шварца сменялась светлой улыбкой Потемкина, вместо вытаращенных глаз Ермолаева появлялись печальные глаза Матюши, а из-под них всплывали круглые очки и суровый взгляд отца… Отставка! Да, это было бы хорошо – бросить службу, удалиться в имение; Матвей тоже мечтает возделывать свой сад, но отец не позволит; все офицеры не согласятся – на что жить? У Ермолаева всего сто душ, за матерью Вадковского числятся три тысячи; ну и что: папенька прожил два миллиона, а денег на учение в Гейдельберге не дал, на отставку не благословил; у Якушкина сто с лишним душ, он хотел их всех освободить, они не пожелали без земли; папенька уже пятнадцать лет отлучен от службы и томится этим, в столицах бывает только по делам литературным, недавно взялся переводить Аристофана; Матвей сердит на него: зачем он снова женился; брат и у Германа курса не кончил – уехал лечить рану на Кавказ; Пестель учился у Германа в Пажеском корпусе и ничего нового из частных лекций не почерпнул, но для свежего человека познавательного было много…

Статистика – средоточие всех политических наук, доставляющее им доказательства. Вот бы подсчитать, сколько солдат погибло за войну от руки неприятеля, а сколько забито в мирное время рукой палаческой, – подсчитать и опубликовать! Карл Федорович, правда, говорил, что обладание знаниями не гарантирует употребление их для общего блага, но это не значит, что знания не нужно распространять. Иначе так и будем veluti pecora[8], как папенька скажет, и никакая конституция сама собой не зародится. Пестель как будто пишет свою конституцию, хотя, по тому же Герману, общественный договор не должен быть писаным, но проистекать из общих нужд общества – благосостояния и безопасности. Благосостояния и безопасности… Разве не видно, что благосостояние одних основано на нищете других, которые, по той же причине, не чувствуют себя в безопасности? Герман говорил, что государства зиждутся на силе и что все они, в их нынешнем виде, происходят из бунтов, мятежей и революций с последующим заключением мирного договора. Отец же считает, что в России революции вовеки не было и вовек не будет, потому что народ наш от добра добра не ищет, философию заменяет здравым смыслом, а воспаленные мозги в нескольких горячих головах – предмет завозной, не домашний, никакой точки соединения с целым обществом они не найдут…

Но получилось же в Испании! Сколько раз за время последней войны испанцев уподобляли россиянам: крепко веруют в Бога, искренне любят своего монарха, особа которого священна и неприкосновенна, не потерпят ноги чужеземца на своей земле. Но испанцы-то приняли конституцию! И заставили своего короля ей подчиниться! Генерал Квирога, в свое время сражавшийся против Наполеона, был брошен в тюрьму после того, как поверженный император французов вторично отрекся от престола. Революция освободила его; Квирога захватил остров Леон и принудил ненавистного генерала Фейра зачитать народу конституцию 1812 года; подполковник Риего, командовавший Астурийским батальоном, в январе выступил из Лас-Кабесаса под Севильей к Мадриду и в марте достиг своей цели, хотя его колонну считали истребленной. Мадридский гарнизон перешел на сторону инсургентов; в столицу привезли генерала Бальестероса, заточенного в Вальядолиде, и он убедил короля, что принять волю народа – единственный способ избежать кровопролития. С инквизицией покончено навсегда, Бальестерос возглавил армию, Квирога и Риего теперь королевские генерал-адъютанты, в монастырях присягают на верность конституции, в разных провинциях составились общества по распространению просвещения и общеполезных знаний, учреждаются народные училища и библиотеки… Возможно ли такое у нас? Кто станет нашими Квирогой и Риего?

На собрании Коренной управы этой зимой, на квартире у Глинки, долго спорили, что лучше – монархия или республика. Даже когда закончили прения и стали собирать голоса, каждый подробно объяснял причину своего выбора, только Николай Тургенев выпалил: «Le président, sans phrases»![9] Глинка единственный говорил в пользу монархии, однако предлагал не кого-либо из братьев царя, а императрицу Елизавету Алексеевну. Иван Якушкин, Никита Муравьев, Иван Шипов, Павел Пестель – все были за республику. Пестель, может быть, прочит в президенты себя…

Профессор Герман утверждал, что при демократии неизбежны раздоры и бунты; хитрые демагоги вкрадываются в любовь народную и делают еще хуже монархов, народ же может опрокидывать существующие учреждения, но не умеет поставить на их место лучшие, изнуряется в слепых порывах своих, а там кто угодно явится и вновь наденет на него оковы. Все это, может, и верно, зато монарх (или монархиня), имея своим предшественником сурового отца, нелюбимого мужа или брата, может не удержаться от искушения и уничтожить все, созданное ненавистным родственником, не думая о пользе государственной. Далеко ли ходить за примерами!

Папенька знал о готовившемся свержении императора Павла, но царской кровью рук своих не обагрил, однако и о заговоре не донес. Александр сперва был к нему милостив: позволил унаследовать фамилию Апостол от деда по материнской линии и вместе с ним – громадное состояние бездетного Михаила Апостола. Где теперь те миллионы… Да и милость царская…

Отца Пестеля года полтора как уволили от должности сибирского генерал-губернатора из-за участившихся доносов; ревизовать его в Сибирь поехал Сперанский, которого царь в одиннадцатом году в одночасье снял с поста государственного секретаря и выслал в Нижний Новгород под конвоем, а теперь снова приблизил к себе. Чтобы не споткнуться на служебной лестнице, надо вовремя подставить ножку другому… Пестель не любит об этом говорить; он сейчас хлопочет через Витгенштейна о своем повышении, готов даже перевестись из гвардии в армию, лишь бы в скором времени получить под свою команду полк, а немилость государя к отцу может порушить все его планы. Отец же его виновен лишь в том, что, будучи сам честен и не корыстолюбив, предполагал подобные качества в других и позволял своим именем творить произвол. Жалобы, доходившие до Петербурга, рассматривались при его же содействии; граф Аракчеев уверял Ивана Борисовича, что император имеет выгодное о нем мнение, да и сейчас сенатор Пестель посещает заседания Государственного совета и придворные праздники. Возможно, он все еще верит кротким глазам и сладким речам Александра Павловича…

Зато Аракчеев, процветавший при Павле, и при Александре не обижен. «В столице он – капрал, в Чугуеве – Нерон; кинжала Зандова везде достоин он». Так сказал о нем Пушкин, когда граф подавил бунт военных поселенцев в Слободско-Украинской губернии, запоров насмерть двадцать человек и четыреста отправив на каторгу. Как будто навязанное поселенцам житье – не каторга! Причем сам Аракчеев как военный министр не видел никакой пользы в устройстве поселенных полков, но – государю виднее. Делай, что велено. А ведь государь – всего лишь человек, он не безгрешен. Сатана один столько бед не наделает, сколько сотни его нерассуждающих подручных…

Папенька философствует о том, что человеку свойственно любить разрушение: оно дает ощущение бытия, сильной воли, все преодолевающей, потому и воин пристрастен к своему ремеслу, хотя смерть грозит ему на каждом шаге. Привыкнув к сильным потрясениям, человек уже не мыслит без них своей жизни; отними их у него – он впадет в сомнение или в отчаяние, в злую душевную болезнь, источник несчастий. Во время войны мечтают о мире, воображая себе счастливую жизнь среди полезных трудов и родственной любви, а возвращаясь с полей сражений, находят скуку, пошлость, раздоры, разврат от праздности… Спасение в одном: иметь твердую, непоколебимую цель – быть полезным. К ней нужно всечасно стремиться, только достигнуть ее нельзя, ибо мы сотворены, чтобы желать, а не чтобы иметь… чтобы желать иметь…

Когда Лука слегка потряс капитана за плечо, чтобы разбудить его, самовар был уже готов, а от аромата свежих булок текли слюнки. Чисто выбритый, причесанный, подтянутый, Муравьев-Апостол явился в свою роту в половине девятого одновременно с десятком солдат, только что вернувшихся со смотра у полковника. Они были бледны и измучены, у Савельева колено распухло так, что вот-вот лопнут панталоны, – Шварц заставлял их подолгу стоять на одной ноге, вытянув другую, добивался правильного угла и изящества, хлопая линейкой по колену, голени или пятке. Освободив мучеников от учения и приказав им отдыхать, Сергей отправился на плац, внутренне клокоча. Эти люди уцелели в жестоком сражении при Кульме, и спасло их отнюдь не умение вытягивать ногу в струнку при ходьбе! Неужели ранами, принятыми за Отечество, они не заслужили лучшего к себе отношения? Он непременно высказал бы все это Шварцу, однако тот, вопреки обыкновению, за все три часа эволюций и деплояд на плацу не появился. Вадковский где-то разузнал, что полковника вызывал к себе Васильчиков; от генерала он вернулся тихий и заперся у себя. Неужели Бенкендорф начал действовать?

Послеобеденные часы в ротах отводились под словесность. Солдаты теперь были грамотны и уже не повторяли «Артикул воинский» за чтецом, а сами читали хором вслух по книжке – так распорядился Шварц.

– Если кто подданный войско вооружит, или оружие предприимет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинит ему какое насильство, тогда имеют тот и все оные, которые в том вспомогали или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть, и их пожитки забраны, – доносилось до Муравьева. – Такое же равное наказание чинится над тем, которого преступление хотя к действу и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, который о том сведом был, а не известил…

Мысли Сергея вернулись к январским спорам. На другой день после голосования о республике собрались у подполковника Ивана Шипова в Преображенских казармах. Цель была ясна, теперь требовалось договориться о средствах. Никита Муравьев и Павел Пестель твердо стояли за цареубийство и вооруженное восстание; Илья Долгоруков резко им возражал и тогда же сложил с себя обязанности блюстителя Общества. Сергей тоже был против, доводы Пестеля о том, что анархию можно предотвратить, назначив наперед временное правительство, его не убеждали. Солдаты, которые сейчас прилежно разбирают «Артикул», в бою готовы были заслонить его своей грудью, но станут ли они защищать убийцу царя-батюшки? Убить царя значит убить доверие народа.

В Англии на днях казнили злоумышленников, вздумавших истребить сразу весь кабинет, бросив бомбу во время обеда у премьер-министра. «Покушение» готовилось с ведома правительства, поскольку главный помощник вожака заговорщиков был полицейским агентом. Это был способ и устранить одновременно всех людей, способных к решительным действиям, и проверить настроение в обществе. Толпа, собравшаяся на казнь, вела себя мирно и наказание заговорщиков одобрила, хотя среди зрителей и раздавались возмущенные голоса: «Где предатель Эдвардс? Казнить и его тоже!» А ведь нынешнее правительство в Англии не любят, в последние месяцы то в одной провинции возмущение, то в другой; один из казненных, Тистлвуд, еще прежде отсидел год в тюрьме за то, что вызвал на поединок министра внутренних дел. Однако граждане не пожелали быть облагодетельствованными путем убийства… Нет, на крови ничего прочного не построить.

Английских заговорщиков приговорили к четвертованию, как того требовал закон, но, рассудив, что это казнь средневековая, заменили ее повешением с последующим отрубанием головы. В Париже гадалка Ленорман предсказала Сергею, что его повесят…

– Кто фельдмаршала или генерала бранными словами поносить, или в компаниях и собраниях прочих предосудительные слова, их чести касающиеся, говорить будет, тот имеет телесным наказанием наказан быть или и живота лишен, – продолжалось хоровое чтение.

В половине пятого Ермолаев, Щербатов и Муравьев-Апостол, измучившись от ожидания, отправились к Вадковскому на Фонтанку; тот как раз вернулся.

– Слышали, что Царскосельский дворец сгорел? – огорошил он их с порога.

– Как сгорел?!

– Вчера днем дворцовая церковь занялась, а оттуда огонь перекинулся на галерею. От Лицея одни стены остались, покои государевы тоже пострадали, вплоть до Янтарной комнаты. Сегодня только потушили.

Офицеры подавленно молчали.

– Государь сильно огорчен, – продолжал Вадковский, – он… я надеюсь, господа, мои слова не выйдут за пределы этой комнаты? Будучи мнителен, он принял пожар за дурное предзнаменование.

Возразить на это было нечего.

– Ну а с нашим-то делом как? – не выдержал нетерпеливый Ермолаев.

Вадковский вздохнул.

– С Александром Христофоровичем поговорили хорошо, по душам. Не знаю, кто кому больше жаловался – мы ему или он нам. В штабе интриги, одни наушничают царю, другие – великому князю Константину… Бенкендорф сказал, что положил себе за правило четко исполнять приказы высшего командования, чтобы, по меньшей мере, совесть его была чиста, и нас призывал к тому же. Служебное рвение – единственный способ заслужить благоволение императора и доказать ему свою преданность. Если начальство будет уверено в нашем послушании, к нашей просьбе прислушаются и полковника заменят; надо лишь набраться терпения и дождаться выхода в Красносельские лагеря, приема у государя. А прежде того просил нас сообщать ему обо всех важных происшествиях, какие могут вызвать неудовольствие начальства.

На обратном пути Ермолаев кипел. Да что же это такое? Все ждать, молчать да кланяться! Семеновцам выходить в лагеря еще не скоро – в самом конце июня. Месяц пробудем там, оттуда на праздник в Петергоф. Вот уж где потребуется наука носки тянуть! А Шварц расстарается! Михаил Павлович им премного доволен! Заменят его, как же!

Сергей не отвечал: его встревожила внезапная и острая боль в горле. Неужели опять ангина? Голос искусителя нашептывал: «Отпуск по болезни!» Нет, пустяки, пройдет. У него уже так бывало: как захандришь, наваливается недуг, а если бодр и уверен в себе, так никакая хворь не берет. Придя домой, капитан послал Луку к аптекарю за шалфеем для полоскания.

– Доктор, доктор! Идемте скорее со мной! Я нашел здесь моего друга, он болен, ему нужна ваша помощь.

Рудыковский взглянул на Николая Раевского с нескрываемым неудовольствием. Дорога из Киева была утомительной; доктор успел только умыться и мечтал о том, как напьется горячего чаю, переменит белье, ляжет отдыхать… Но молодой человек разве что не топал ногой, подобно гусарскому коню. Вздохнув, Евстафий Петрович вновь натянул еще не вычищенный дорожный сюртук, покрыл лысину фуражкой и взял свой несессер.

Они вышли на Большую улицу, которая вполне оправдывала свое название: бесконечно длинная и настолько широкая, что на ней могли разъехаться несколько экипажей, да еще и разойтись небольшие стада гусей и коз – незаменимых сожителей екатеринославских обывателей. Каменных домов было мало, зато деревянные усадьбы окружали себя садами и огородами. Миновав большой почтовый двор, обнесенный чугунной оградой с кирпичными столбиками, свернули влево. Обшитое шалёвкой двухэтажное здание с мезонином и портиком на четырех оштукатуренных колоннах оказалось городской гимназией. По этой улице степенно шествовали дамы под руку с солидными мужьями; красный доломан Раевского с золотыми шнурами заставлял их долго смотреть ему вслед. Оставив в стороне фабрику с примыкавшими к ней строениями, стали спускаться к Днепру между хуторами казачьей Половицы; перешли по ненадежному каменному мостику через глубокую балку с ручьем и очутились под горой, напротив казенного сада, позлащенного лучами заходящего солнца. Это была Мандрыковка: приземистые беленые хатки, крытые камышом, казались еще ниже по соседству с раскидистыми вековыми деревьями; по склону горы вскарабкались несколько бараков; обнесенный высоким забором острог стоял на усыпанном валунами берегу супротив лесистого Станового острова, который, словно дразнясь, вывалил из зеленой пасти длинный песчаный язык. Раевский уверенно направился к небольшому домику у самого берега; в дверях стоял и кланялся хозяин – чернявый носатый еврей. Потолок был такой низкий, что Рудыковский невольно пригнулся, проходя под притолокой. На дощатой лежанке сидел в одном исподнем щуплый курчавый молодой человек с бледным небритым лицом – это и был друг Раевского.

– Вы нездоровы? – строго спросил Рудыковский, глядя на него поверх очков.

– Да, доктор, немножко пошалил – купался; кажется, простудился.

Голос был сиплый, рука – горячей, пульс слегка учащен. Подведя больного к окошку, Евстафий Петрович велел ему раскрыть рот и высунуть язык. Глотка воспалена, на языке белый налет, а зубы ровные, здоровые.

– Лихорадка, – объявил врач, обращаясь к Раевскому, – но ничего страшного нет.

Потянувшись за своим несессером, который он не глядя поставил на стол, Рудыковский увидел чернильницу с торчавшим из нее обкусанным пером и лист бумаги, покрытый рисунками и мелкими, часто зачеркнутыми строчками.

– Чем это вы тут занимаетесь?

– Пишу стихи, – просипел больной и улыбнулся.

– Нашли тоже время и место. А вот это долой! – указал доктор пальцем на запотевший кувшин с квасом, наверняка ледяным. – На ночь – теплое питье, и если завтра лучше не станет, то хины.

Стоявший в углу человек, которого он прежде не заметил, метнулся вперед и забрал кувшин.

– Премного благодарны! – сказал он, пытаясь поцеловать Рудыковскому руку. – Уж вы, батюшка, вразумите их! Вас-то они послушают! Говорил ведь им, что вода холодная, – куды там! Им жарко, они купаться желают! Им забава, а мне перед барином ответ держать!

– Никита! – прикрикнул на слугу больной и скривился от рези в горле. – Ступай вон!

Раевский еще немного задержался и нагнал доктора, когда тот уже сердито шагал вверх по тропе. Весь обратный путь до губернаторского дома они молчали; у лестницы на второй этаж Рудыковский сухо пожелал Николаю доброй ночи.

Поздним утром, когда Евстафий Петрович наконец-то показался обществу, он был неприятно удивлен, увидев давешнего больного, который выглядел теперь вполне здоровым. Доктору радостно сообщили, что генерал Инзов отпускает своего подчиненного лечиться на Кавказ по ходатайству генерала Раевского – вместе поедем!

За обедом гость без умолку болтал с Николаем по-французски и то и дело громко смеялся. Сидевшие напротив них младшие Калагеорги в разговор не вступали, больше перешептываясь между собой, – они были еще юны и конфузились, зато губернаторские дочки на другом конце стола забрасывали вопросами девочек Раевских, которые, напротив, старались держать себя чинно под строгим взглядом гувернантки-англичанки и учителя-француза. Рудыковский сидел рядом с учителем, генерал Раевский ухаживал за хозяйкой дома. Губернатор выйти к столу не мог: полгода назад его хватил удар. Николай Николаевич не знал об этом, когда ехал сюда, иначе не стал бы доставлять лишних хлопот почтенной Елизавете Григорьевне.

Губернаторша, впрочем, была сама любезность. Она расспрашивала генерала о том, как ему показался Екатеринослав. Раевскому не приходилось кривить душой, когда он отвечал ей, что места здесь прекрасные, и город, хотя и не обширный, являет собой весьма приятную картину: улицы и дома чистые, везде сады с роскошными деревьями – просто оазис среди степей. Жаль только, что большая церковь, заложенная при императрице Екатерине, так и не построена, а великолепный дворец князя Потемкина разваливается…

– Был у нас однажды великий князь Николай Павлович, осмотрел дворец и сказал: «Сей человек все начинал, да ничего не кончил», – с ноткой обиды ответила Елизавета Григорьевна. – Должно, повторил за кем-нибудь; не может быть, чтобы сам выдумал.

Между черными бровями Раевского резче обозначилась двойная суровая складка.

– Светлейший князь Потемкин заселил обширные степи, распространил границу до Днестра, сотворил Екатеринослав, Херсон, Николаев, флот Черного моря, уничтожил опасное гнездо неприятельское внутри России приобретением Тавриды! А не закончил только круга жизни человеческой, умер во всей силе ума и тела!

Глуховатый Раевский говорил так громко, что все остальные притихли. Губернаторша слушала, благодарно кивая почти каждому слову. Доктор не удержался от искушения вглядеться в ее круглое, довольно заурядное лицо с коротковатым носом и двойным подбородком: ходили упорные слухи, что Елизавета Григорьевна – плод тайного брака, заключенного императрицей Екатериной с Потемкиным, когда тот еще не был ни светлейшим, ни Таврическим, и что будто бы в молодости она была копией своего отца. Теперь уж ей минуло сорок пять, и многочисленные роды усугубили природную склонность к полноте, которую более нельзя было назвать здоровой.

Раевский справился о старших сыновьях хозяйки, учившихся в Кадетском корпусе; оказалось, что они уже выпущены офицерами. Две старшие дочери здоровы, с мужьями, слава Богу, живут дружно; собирались приехать на Троицу навестить родителей, да отца вряд ли застанут: хоть и трудно, и боязно, а надо везти его на Железные воды, про них просто чудеса рассказывают. Лицо хозяйки опечалилось.

– Я ведь зимой не хотела его отпускать, как сердце чувствовало! Да разве можно было не поехать… Вот и теперь сердце не на месте. Знаете ведь, что у нас творится.

Грек по рождению, Иван Христофорович воспитывался вместе с великим князем Константином, которого великая бабка хотела посадить на возрожденный византийский трон. Вместо этого он стал наместником в Царстве Польском. На Рождество Калагеорги отправился к старому приятелю в Варшаву, где цесаревич готовил большой парад, продрог на зимнем ветру, а потом, в жарко натопленном дворце, вдруг лишился ног и языка. Врачи только руками разводят, делами пока заправляет вице-губернатор Шемиот… Это Раевскому было уже известно, но почему опасно ехать на воды?

– Бунт, батюшка, – сказала Елизавета Григорьевна, понизив голос. – Говорят, что похуже пугачевского! В степях, на Дону. Из Петербурга генерала прислали с войском и с пушками, а то и не сладить с разбойниками.

– Какого генерала? – удивился Раевский.

– Как будто Чернышева.

– Александра Ивановича? Ну, тогда не тревожьтесь понапрасну: опасность не столь велика.

После обеда непоседливый гость вновь задал доктору хлопот: у него начался жар, озноб, налицо были все признаки пароксизма. Рудыковский достал из кармана записную книжечку с карандашиком и принялся выписывать рецепт.

– Доктор, вы мне дайте чего-нибудь получше, дряни в рот не возьму! – предупредил его курчавый.

Евстафий Петрович пожал плечами: как угодно!

– На чье имя писать? – спросил он.

– Пушкин.

В голубых глазах больного промелькнуло озорное выражение, губы сложились в насмешливую улыбку, словно намекая: «Ну а на это что скажешь?» Военный лекарь точно знал, что во всем Четвертом корпусе нет ни одного офицера с такой фамилией, и среди высшего начальства тоже, поэтому он равнодушно отдал Пушкину рецепт на слабенькую, сладкую микстурку.

Пушкин остался ночевать в губернаторском доме, чтобы завтра рано поутру отправиться в путь; его человек побежал в Мандрыковку собирать вещи. Николай Николаевич объяснил Рудыковскому, что это давний друг его младшего сына, еще по Царскому Селу, служит по статской, нашалил в столице и прислан в канцелярию Инзова для исправления.

После завтрака больной уселся в открытую коляску рядом с другом-капитаном, учитель перебрался в карету к генералу и доктору, другую заняли Машенька и Сонечка с мисс Маттен, няней и татаркой Зарой (крестницей Раевского, звавшейся теперь Анной Ивановной), люди тоже разместились, кто где. Выслали вперед курьера, захватили кухню и тронулись.

Утро было свежим, ясным, бодрящим. Выехав из Екатеринослава, покатили по Мариупольскому тракту, вдоль берега Днепра. Скучать в дороге не приходилось: тракт был изрезан балками и оврагами, экипажи то летели вниз, то тащились вверх, и тогда седоки выбирались наружу, чтобы сделать облегчение лошадям, Днепр же шумел и пенился на порогах, пробивая себе путь среди огромных валунов и каменных заслонов.

К обеду стало жарко и пыльно. Вторую остановку для перемены лошадей сделали в Нойенбурге, там и обедали. Генерал завел с немцем-трактирщиком экономическую беседу; хозяйские дочки в наглухо закрытых платьях, белых чепцах и передниках любезно улыбались посетителям и делали книксен, разнося миски с едой и кружки с пивом; вопросы на русском или французском языке ставили их в тупик. Пушкин игриво подмигивал им, вертел головой, разглядывая мебель, утварь, немцев в темных сюртуках и круглых шляпах, потягивавших пиво в углу, но со вниманием выслушал доктора, когда тот объяснил, что немецкие колонии в Екатеринославской губернии существуют уже тридцать лет и населены меннонитами, подвергавшимися гонениям в Пруссии и приглашенными в Россию императрицей Екатериной. Им позволили исповедовать свою веру, освободили от службы – гражданской и военной, обязав за это содержать в исправности дороги и мосты, принимать на постой войска и платить поземельную подать. Меннониты отвергают насилие, поэтому у них нет даже судов и тюрем. Все свои дела они решают на общем сходе. Долгое время их колонии управлялись иноземцами; с недавних пор этим занялись русские, и с нынешнего года въезд в Россию новых поселенцев приостановлен.

– Впрочем, вы это знаете лучше меня, – добавил Рудыковский. – Вы, кажется, служите в Комитете по делам колонистов?

– Кажется, – улыбнулся Пушкин, и его серьезность мгновенно сменилась весельем.

За порогами места сделались еще живописнее: посреди реки высились скалистые острова со стройными рядами сосен, поросшие лесом берега будили воображение, напоминая слышанные в детстве сказки о богатырях и разбойниках. У селения Айнлаге, которое ямщики по привычке называли Кичкасом, Днепр сужался до двух сотен шагов; там устроили переправу. Лошадей выпрягли, экипажи вкатили на плоты. Стоя на высоком правом берегу и глядя на песчаную отмель левобережья, к которой уже устремились первые лодки, генерал Раевский сказал, что именно здесь печенеги устроили засаду на войско князя Святослава, пытавшееся преодолеть пороги в ладьях. Здесь оборвалась жизнь великого воина! Ноздри Пушкина раздувались, глаза блестели – должно быть, ему слышались крики, свист стрел, плеск воды, конское ржание… Николай Николаевич спросил его с усмешкой, уж не сочиняет ли он поэму о киевском князе; тот ответил ему в тон, что в этом особом случае согласен с Карамзиным: Святослав был великим полководцем, но не великим государем, ибо славу побед уважал более государственного блага. И тут же начал рассказывать, как видел своими глазами побег двух разбойников из екатеринославского острога: они утопили стражника, а сами, хоть и были скованы друг с другом, сумели доплыть до острова, дружно плеская ногами.

На переправу ушло часа два. Когда лошадей снова впрягли и все расселись, ямщики собрались ехать по дороге к Александровску, но генерал приказал им свернуть в степь.

Ужинали в Камышевахе, где почти не оказалось мужиков – только бабы, старики да дети малые. На расспросы генерала нехотя отвечали, что мужики в поле, при табунах, уехали по другим делам. Все больше хмурясь, Николай Николаевич решил не останавливаться на ночлег и ехать дальше.

Заходящее солнце вызолотило окоём и высеребрило степь, в сгустившейся небесной синеве проклюнулись первые звезды. Тяжелая поступь уставших лошадей и скрип колес не заглушали степной музыки – пересвиста сусликов, стрекота кузнечиков, цвиньканья каких-то птах, редкого уханья филина. Спали сидя, обложившись подушками. Поутру, когда остановились позавтракать, оказалось, что Пушкин снова дрожит в ознобе. Учитель вернулся в коляску. У кареты больного ждал Рудыковский со стаканом мутной жидкости в руке.

– А ну, пейте, Пушкин!

Тот повиновался от неожиданности и тотчас сморщился: это была хина.

Небольшой караван пробирался по ровному, бескрайнему травяному морю, переливавшемуся волнами ковыля; ни дерева, ни креста, ни колокольни – взгляду зацепиться не за что. Сам того не заметив, Рудыковский начал тихонько подпевать вторым голосом ямщику, который завел протяжную малороссийскую песню; генерал упросил его петь погромче.

Несмотря на бодрую мелодию, песня звучала уныло.

Изредка по пути попадались селения: Омельчик, Орехов, Конские Раздоры; там останавливались, чтобы дать отдых лошадям и напиться; на расспросы генерала жители отвечали неохотно. Наконец вдали заблестела большая вода – Азовское море.

Мариуполь был населен почти одними греками, но генералу Раевскому устроили торжественную встречу на Базарной площади и поднесли хлеб-соль; русский чиновник произнес приветственную речь в честь героя незабвенной храбрости, одушевляющего своим примером юношество и восславленного пиитами. «Почитай-ка им свою оду», – сказал Раевский вполголоса Пушкину, оглядывая ряды чиновничьих вицмундиров и купеческих сюртуков, за которыми теснилась толпа в домотканой одежде, постолах и поярковых шапках. Рудыковский догадался, что в словах генерала заключался какой-то намек; Пушкин промолчал.

Раевского упросили остаться ночевать, предоставив ему «царский дворец» – помещение греческого суда, отделанное два года назад для отдохновения императора Александра. Следующий день пришелся на воскресенье; базар гомонил гортанными голосами, пытавшимися перекричать друг друга, мычание и блеянье скота; Николай Николаевич подивился дешевизне пшеницы – шестнадцать рублей за четверть[10]; сушеная и вяленая рыба, наваленная большими скирдами, тоже была сказочно дешева. Над городом, состоявшим из шестисот с лишним дворов с редкими фруктовыми деревьями при них, плыл колокольный звон: там оказались целых три каменные церкви и один собор, зато ни одной школы, даже приходской, аптеки или больницы, не говоря уж про театр или библиотеку; казенный сад тоже сочли ненужной роскошью. Позавтракали в небольшом глинобитном домике почтового двора, где уже третьи сутки куковала жена таможенного чиновника из Феодосии: ей не давали лошадей, приберегая их для его высокопревосходительства.

Дорога шла теперь вдоль известковых утесов над бурливым Кальмиусом, а степь рассекали ручейки конных казаков с ружьями и пиками, пеших мужиков с косами и дрекольем. Раевского это тревожило не на шутку, сыну он посоветовал держать под рукой заряженные пистолеты, но женщинам улыбался как ни в чем не бывало. Когда тракт спустился к самому морю, девочки выскочили из кареты и побежали к воде. Пришлось остановиться и остальным.

Море шумно дышало, то всасывая воду, то извергая ее обратно. Не слушая упреков гувернантки и увещеваний няни, чернокудрая Машенька в светлом платьице гонялась по плотному влажному песку за отступавшими прозрачными языками и с визгом убегала, когда они вдруг вспучивались зелеными валами и мчались к берегу с сердитым шумом, словно желая схватить ее и утащить с собой.

– Промочит ноги, озорница! Будет вам еще новая забота, доктор, – сказал Николай Николаевич, не отрывая взгляда от дочери.

Пушкин тоже смотрел на нее во все глаза; с его лица сошло насмешливое выражение, и теперь оно даже не казалось некрасивым – столько в нем было нежности.

Таганрог не имел пристани, как и Мариуполь. Из-за мелководья суда не могли подойти близко к берегу, товары с них разгружали на телеги, загоняя лошадей в воду по самое горло. Сам же город, построенный на красивой возвышенности, казался куда более пестрым – как по нарядам обывателей, принадлежавших к самым разным народностям, так и по архитектуре: каменные дома здесь соседствовали с хижинами, крытыми соломой. Семейство Раевского вновь принял «дворец» – дом губернатора на Греческой улице. Ушлый генерал-майор Папков купил его с торгов, отремонтировал и перепродал правительству вчетверо дороже, после чего поселился в нем уже как градоначальник, а перед приездом в Таганрог государя пристроил к зданию за казенный счет кордегардию, кирпичную оранжерею и плацдарм, выкрасив дом снаружи палевой краской с белыми карнизами. Гостям отвели верхний этаж; долго обременять хозяина своим присутствием они не собирались, но после ужина Николай Николаевич все же расспросил подробно Петра Афанасьевича о том, что заботило обоих. Рудыковскому разрешили присутствовать при разговоре: он главный военный лекарь и состоит при штабе.

Папков только сегодня отправил рапорт министру внутренних дел о том, что мятеж в Лакедемоновке подавить опять не удалось, восстание перекидывается с одной слободы на другую, точно горящие головешки при пожаре в ветреную погоду, и сам Таганрог находится в опасности. Помещики в страхе бегут в города, Чернышев не дал им казачьих команд для охраны. Больше месяца в тревоге пребываем! В Мартыновке, что в Сальских степях, злодеи создали даже «общественную канцелярию» и рассылают оттуда подстрекателей в окрестные селения; крестьяне бросают работы, вожаки приводят к присяге всех желающих быть вольными. Одни идут своею охотою, а тех, кто не хочет сражаться, пугают Чернышевым, плетьми и Сибирью.

С минуту Николай Николаевич хранил мрачное молчание, обдумывая услышанное, потом спросил: «С чего же все началось?» Из путаных объяснений Папкова, то и дело утиравшего платком вспотевшее лицо и лысину, складывалось впечатление, что началось, как всегда, с обмана.

С незапамятных времен все знали присловье о том, что с Дону выдачи нет; беглые стремились сюда в надежде стать вольными казаками, но донская старшина, захватившая войсковые земли еще при императрице Екатерине, в каждую ревизию записывала новоселов своими крепостными. Два года назад, когда государь проезжал здесь, несколько крестьян сумели подать ему жалобы, в которых говорилось, что помещики лестью и обманом поприписывали к себе вольнозашедших людей разного звания, а теперь изнуряют их барщиной и оброком, продают поодиночке друг другу и в рекруты – торгуют бедным людом, как скотом, тогда как они и на землю-то прав никаких не имели. Царь повелел учредить в Новочеркасске Комитет об устройстве войска Донского, дабы собрать воедино все узаконения и соотнести их с настоящим порядком вещей, и прошлой весной прислал туда генерал-адъютанта Чернышева, который в свое время успешно предводительствовал донскими казаками в сражениях против Наполеона. А этой зимой Андриан Денисов, ставший войсковым атаманом по смерти Платова, получил высочайший рескрипт с приказанием употребить все вверенные ему способы для искоренения зол и рассмотрения спорных вопросов в Комитете. Денисов сразу объявил о том во всеуслышание, вызвав большой переполох. Двух ходоков из Городищенской, подававших прошения императору, их господин посадил в острог. Вот тогда-то среди крестьян и поползли слухи о том, что царь издал бумагу о воле, а атаманы с помещиками хотят ее спрятать. Мужики перестали выходить на господские работы, а тех, кто повиновался барам, самовольно сдавали в рекруты.

Денисов бунт усмирять отказался. В феврале Чернышев вызвал к себе двенадцать доверенных человек из волновавшихся слобод и два дня уговаривал их покориться, доказывая им, что они-де ввели царя в заблуждение: дерзнули утверждать, будто разорены своими помещиками, тогда как хутора их изобильны, стада и житницы богаты, а многие ведут торговлю на собственные значительные капиталы. Это лишь подлило масла в огонь – запылала Лакедемоновка.

Бывшее имение секунд-майора Алфераки у Миусского лимана, пожалованное ему Екатериной Великой за подвиги в боях с турками, лет семь как было переименовано в Варвацино новым хозяином, тоже греком и чесменским героем, – Иваном Варвацием, но его по-прежнему называли Лакедемоновкой, хотя вместо греков там жили теперь по большей части малороссы: у Местечка – казаки, у Беглицкой косы – беглые. На этой косе Варваций, наживший миллионы на торговле осетровой икрой, устроил большой рыбный промысел, переведя туда свои лодки из Астрахани. Когда бунтовщики отказались выходить на них в море, подожгли рыбный завод и господский дом, старый грек, полвека назад наводивший страх на турок, запросил помощи у командира Симбирского полка. Однако в устье лимана имелась хотя и древняя, но крепость с земляным валом и рвом; присланную полковником роту солдат мятежники разбили. Комитетским чиновникам отказывались отвечать, прежнего атамана заменили на нового, своего. Выведенный из терпения, Чернышев стал карать непокорных своею властью, без всякого суда. Окружил Орловку, Несмеяновку и Городищенскую тремя казачьими полками при четырех пушках, перепорол всех мужиков, а три десятка отправил под конвоем в Сибирь на каторгу и поселение. Эх, сюда бы эти полки…

Пожелав хозяину спокойной ночи (хотя какое уж тут спокойствие!), гости отправились отдыхать. Обдумав все как следует, Раевский решил не сворачивать с намеченного пути, хотя он и вел в сторону мятежных слобод, а в Новочеркасске разузнать все толком у атамана Денисова, которого он знал еще по Польскому походу тридцатилетней давности.

В полутора верстах от деревянного ростовского форштадта при крепости Святого Димитрия оказался целый армянский город – Нахичевань, обширный, многолюдный, не похожий ни на что, виденное прежде. Крытые черепицей дома были в восточном вкусе, в кофейнях сидели мужчины в архалуках и шароварах, с серебряными поясами и с овчинными папахами на головах; по улицам семенили женщины в узорчатых атласных накидках, из-под девичьих фесок спускались мелкие косички, замужние же прятали волосы под платком, закрывая даже подбородок и рот. В лавках и магазинах шла бойкая торговля. Закупив, что нужно в дорогу, поехали дальше – мимо заводов, мельниц, множества армянских же хуторов, разбросанных вдоль берега Дона, – и к ночи добрались до станицы Аксайской. Оттуда Раевский послал с нарочным письмо в Новочеркасск, извещая атамана Денисова, что завтра со всей гурьбой будет у него обедать.

Андриану Карповичу было под шестьдесят, окладистая борода посивела, но выглядел он молодцом – силен и крепок. Коротко остриженные, посеребренные временем волосы не скрывали больших, упругих ушей, тонкие нос и губы были аристократически красивы, а карие глаза смотрели то строго, то весело. К обеду он вышел при всех регалиях: с красной анненской лентой, белым мальтийским крестом, позолоченной звездой прусского ордена Красного орла и звездой Святого Владимира цвета пепла и крови; на георгиевской ленте висела золотая медаль с портретом императрицы Екатерины. Пир удался на славу – щедрый, обильный. Безмолвно сновавшие казаки приносили то миски с черной икрой, то супницы с наваристой ухой, то блюда с целым осетром, стерлядями, молочными поросятами, истекавшими жиром гусями. Хозяин потчевал гостей, поддерживал разговор, с легкостью переходя на французский; Пушкин и девочки смотрели на него во все глаза. Николай Николаевич беспокоился о жене и двух старших дочерях, ехавших через Сальские степи в Крым, где семья должна соединиться месяца через два; Денисов ободрял его с такой уверенностью, что усомниться было невозможно. На десерт подали бланманже прямо с ледника. «Пушкин, воздержитесь!» – бросил через стол Рудыковский. Куда там… После обеда гостям предложили отдохнуть; Раевский улучил момент для разговора, хозяин провел его в кабинет.

При имени Чернышева Денисова передернуло. Николай Николаевич поклялся, что ничего из услышанного не перейдет на его язык.

– Приехал землю у нас отнимать – должен я был о том общество предупредить или нет? – сердито пыхтел Андриан Карпович. – А он давай поклепы слать в Петербург! Составил какую-то комиссию из чиновников, сокрыто от меня. Мужики бунтуют – я же в том оказался виноват, а почему? Я доныне не знаю. А государь мне пишет…

Денисов отомкнул ключиком ящик письменного стола, вынул оттуда бумагу, развернул и стал читать, держа ее в вытянутой руке:

– Огласка в непристойном виде, – он со значением поднял указательный палец, – указа моего на имя ваше от десятого декабря, вопреки прямого смысла моих повелений и словесных советов, до вас дошедших, снова палец вверх, – была главной причиной столь необычайного разлития духа неповиновения и своеволия между помещичьими крестьянами на Салу и в миусском начальстве.

Он сложил бумагу и снова убрал ее в ящик.

– Явился сюда, думал помыкать мною, ан не на того напал! Вот и мстит. Завел амуры с женой почтмейстера, она со всех важных писем ему копии снимает, я уж знаю. Свои только с нарочными шлю. Колет мне глаза винными откупами, а сам? С полицмейстером сговорился, чтоб на Песчаную улицу никого из мужского пола не пускали, когда он ходит туда баб брюхатить. Позавчера осрамился: отправил к Мартыновке Атаманский полк, а мужики-то не промах – выставили разъезды и караулы, вовремя подняли тревогу и нападение отразили; одна только сотня в слободу и ворвалась, а потом едва спаслась вплавь через реку. Он думал, что я за него всю работу делать стану, а он будет свои белы ручки лишь чернилами марать, о победах рапортуя, – нет уж, пусть сам потрудится. Донской казак честь не кинет, хоть головушка сгинет.

В Аксайскую вернулись к ночи; Пушкина снова трясло в лихорадке.

– Доктор, помогите! – просипел он, жалко взглядывая на Рудыковского блестевшими от жара глазами.

– Да как же вас лечить, если вы меня не слушаетесь!

– Буду слушаться!

Новый стакан с хиной заставил его содрогнуться всем телом. Больного закутали в шинели и уложили спать.

Разлившиеся во всю ширь Дон и Аксай отличались друг от друга только цветом воды: аксайская была светлее. Пользуясь оказией, генерал Раевский захотел осмотреть Старочеркасск – колыбель донского казачества; Пушкин тоже напросился в шлюпку, хотя был еще бледен и слаб после давешнего приступа. «Вот уж охота пуще неволи!» – неодобрительно подумал про себя Рудыковский.

Лодки неспешно скользили по воде. От красоты одетых свежей зеленью берегов сердце замирало в сладкой истоме: хотелось упасть навзничь в траву на холме и смотреть в бесконечное небо с караванами облаков, отражавшимися в зеркале Дона.

Старочеркасск был залит водою; жилых домов, теснившихся на кривых улочках и в переулках, осталось не больше семисот. Казацкую столицу разжаловали в станицу, чиновники перебрались в Новочеркасск, но кое-кто из старожилов остался в старинных усадьбах на косогорах, выглядывавших из-за разросшихся садов. Нетронутыми стояли только старинные церкви, хранительницы памяти о былом: Ратная – в том самом месте, откуда казаки с давних пор отправлялись в походы, и Воскресенский собор на майдане, сверкавший золотыми крестами на девяти маковках. Позолоченный резной иконостас из трех приделов поражал своей огромностью и тщательностью письма. Путешественники помолились, поставили свечки, думая каждый о своем, и двинулись к выходу, стараясь ступать как можно легче по чугунным плитам, которыми войсковой атаман Ефремов полвека назад вымостил собор вместо сгоревших в пожаре дубовых полов. Внук его, вызвавшийся в провожатые, подвел Раевских к западному входу и указал на вмурованные в стену, по обе стороны от дверей, кандалы и железную цепь. Этими цепями был прикован здесь разбойник Стенька Разин, разбитый под Кагальницким городком войсковым атаманом Корнилой Яковлевым и выставленный на позор.

Полтора века минуло с тех пор, а земля и поныне сочится кровью, стонет по ночам эхом воплей замученных. Велики были злодеяния разинцев, бесстыдно обманутых своим предводителем, чтобы грабить господ и купцов (впрочем, народ всему верит, лишь бы бесчинства свои оправдать), но и царские казни внушали ужас своею жестокостью. Три месяца продолжалось кровопролитие, пока князь Долгорукий не укротил буйство разбойников, перевешав, изрубив и посадив на кол одиннадцать тысяч человек – и правых, и виноватых. Корнила же Яковлев, находившийся тогда в Москве, первым принес присягу на верность царю Алексею Михайловичу: прежде казаки ему в крестном целовании отказывали. Прибежав на Дон, он клятву свою исполнил – Разина полонил и отправил в Москву на расправу. Через девять лет после того преставился и здесь же, в соборе, упокоился…

Обратно плыли в задумчивости, только девочки, как сороки, стрекотали между собой по-итальянски.

Ладные деревянные дачи манили к себе, суля отдых и прохладу. У одной из них, не удержавшись, сошли на берег. Она принадлежала вдове атамана Василия Орлова, и оказалось, что брат покойного, Алексей Петрович, тоже здесь, с час как приехал. Обрадовавшись, Раевский пошел с ним повидаться.

Все еще черноволосый, круглолицый и густобровый, Орлов не производил впечатления больного, хотя и объявил, что едет лечиться на воды. На толстом пальце красовался перстень с литерой А в круге; это можно было бы принять за вензель, если не знать, что круг Орлов вычертил сам, дабы уничтожить римскую единицу: перстень был ему подарен Александром I, которому командир лейб-гвардии Казачьего полка служить не пожелал и вышел в отставку «по старости», хотя только-только разменял тогда пятый десяток. После взаимных расспросов о здоровье и общих знакомых Раевский осторожно спросил, чтó Алексей Петрович думает о нынешних делах.

– Разврат! – махнул рукой Орлов. – Разврат, помноженный на нашу дикость! При Павле Петровиче такого не было бы. Трепетали бы!

Николай Николаевич ждал пояснений.

– Зачем учредили лейб-гвардии Казачий полк? Чтобы казаки в столице пообтесались, приучились к дисциплине и приличному обхождению и принесли потом все это на Дон, а они что переняли? Везде роскошь азиатская, карточная игра до безумия, пьянство, срам! Разве что по-французски брехать научились. И тут вдруг оказалось, что за богатством-то в далекие походы, как прежде, ходить и не надо, все под боком – матушка-земля щедро родит. Мужиков сперва покупали без земли, на вывод, а затем и покупать перестали: раз сами прибегают, значит, Бог послал; подсунуть ему «гумагу», он, ничего не ведая, крестик выведет – сам ярмо себе на шею наденет. Только легкие-то деньги развращают больше всего, потому что так же легко утекают, и нужно их все больше и больше. Приноровились, помимо пшеницы и коней, еще и водкой торговать, которую сами гнали, – ан Денисов ввел винные откупа!

– Так царь с этим покончить желает? – догадался Раевский. – Ввести, как везде, монополию, подати, пошлины? О воле речи нет?

Орлов покрутил головой.

– Мужиков учат-учат, а все не впрок. До Бога высоко, до царя далеко. Им бы прежде Денисову поклониться, а они все выше головы прыгнуть хотят. Так пусть знают теперь: упадешь в ножки царю – получишь себе в заступники Чернышева.

На берегу Рудыковский воевал с упрямым больным:

– Пушкин, наденьте шинель!

– Жарко, мóчи нет!

– Потерпите! Все лучше, чем лихорадка.

– Нет, уж лучше лихорадка!

– Ну как знаете!

За Доном снова сели в кареты и пустились в путь по Кавказскому тракту. Раевский проезжал здесь впервые четверть века назад, ничего теперь не узнавал и очень этому радовался: вместо безводной и безлюдной степи с редкими землянками путешественники встречали большие селения с колодцами и прудами и почтовые станции с постоялыми дворами. Уездный город Ставрополь оказался густо населенным, с казенными и купеческими домами из ракушечника; в темной зелени плодовых садов алыми искрами сверкали вишни. Там, впрочем, задерживаться не стали и к вечеру прибыли в село Саблинское, лежавшее в продуваемой ветром глубокой балке с неширокой и неглубокой, но шумной речкой. До Георгиевска оставалось верст тридцать пять, но все небо затянуло черными грозовыми тучами, вдалеке уже погромыхивал гром, поэтому решили заночевать здесь.

Село было казенное, с волостным правлением, помещавшимся в избе-пятистенке; в сарае стояли две бочки с водой и насос – на случай пожара. Женщин оставили на постоялом дворе, где имелись две комнатки с кроватями, мужчины же разошлись по избам. Едва успели выпрячь лошадей и развести их по сараям, как треснула небесная твердь, распоротая лезвием молнии; от грохота голова сама втянулась в плечи. Огня не зажигали, только лампадки светились у темных ликов в красном углу; хозяева стояли перед ними на коленях и крестились, творя молитву; каждая новая вспышка заставляла их вздрагивать и креститься чаще. Наконец громовые раскаты начали удаляться, зато хлынул гремучий ливень.

– Доктор, я болен!

Пушкин сидел на лавке; потемневшие от пота каштановые пряди прилипли ко лбу, на щеках играл нездоровый румянец. Рудыковский вздохнул и спросил воды, чтобы развести порошок. Хозяин, помявшись, сказал, что его благородие здешнюю воду пить побрезгует: не больно хороша. Евстафий Петрович осторожно отпил из кружки. Вода, действительно, имела неприятный железистый привкус; не хватало еще вызвать расстройство желудка вдобавок к лихорадке! Подумав, он послал человека за бутылкой вина; смешал вино с остатками родниковой воды из фляжки, подогрел и дал выпить повеселевшему Пушкину.

Утром больной казался здоровым, но послушно надел шинель. Небо все еще хмурилось; давешняя речушка превратилась в бурный ревущий поток, дорогу развезло… а ехать надо. Пушкин вновь перебрался в коляску к младшему Раевскому (на открытом воздухе не так укачивает). Лошади с трудом пробирались по грязи, карабкаясь на косогоры и спускаясь в балки; дважды нужно было переезжать по хлипким мостам через взбесившиеся после ливня речки, и тогда седоки выходили из карет.

– Смотрите! – ликующе вскричал Пушкин и вскинул руку вправо.

В дымчатые облака упирался острый зубец Бештау, возвышавшийся над соседними горами. Город, смиренно павший ниц перед исполинами, казался скопищем букашек.

Георгиевск не мог похвастаться чем-либо примечательным, разве что скромным бревенчатым домом под железной кровлей, где был подписан трактат о покровительстве Российской империи Грузинскому царству. С облегчением узнав, что шестидневный карантин для всех выезжающих на воды давно отменен, путешественники тотчас покинули столицу Кавказской губернии и двинулись в Горячеводск.

– Саша! – воскликнул Николай Раевский, на ходу выпрыгивая из коляски.

На крыльце, прислонившись к одной из толстых оштукатуренных колонн под треугольной крышей, стоял высокий и худой молодой человек с крупными чертами лица, но маленькой головой, в фуражке и шинели; младший брат заключил его в объятия.

– Познакомьтесь: мой друг Пушкин, твой тезка. Мой брат Александр.

Из-за спины у полковника Раевского выскочил маленький мальчик в черкеске и круглой овчинной шапке, дернул его за полу, глядя вверх темными, точно маслины, глазами. Александр подхватил малыша на руки, поцеловал в смуглую щечку.

– А это твой тезка – Николашка. Абрек!

Николай Николаевич вышел из кареты, широко улыбаясь; старший сын холодно пожал ему руку, поприветствовал сестер сдержанным «bonjour», а Рудыковскому лишь коротко кивнул. На правах хозяина Александр пригласил всех в дом – нанятую им усадьбу надворного советника Реброва, который был в отъезде по делам. После изб и куреней внушительный портик высотой в два этажа и балкон с балюстрадой над ярко-желтым фасадом с высокими окнами поражали своею роскошью – настоящий дворец! Особенно в Горячеводске – небольшом поселке из двух пересекающихся улиц и шести десятков домов и домишек.

Комендант сам явился к генералу Раевскому, а затем прислал ему книгу, куда все посетители вод должны были вписать свое имя и звание. Книгу прежде с интересом изучили, выискивая знакомых; потом Пушкин завладел ею, сказав, что заполнит ее сам.

На следующий день вся компания отправилась на Горячую гору, сочившуюся целебной водой, где у Александровского источника были устроены деревянные ванны; Рудыковский же облачился в мундир и пошел представиться доктору Цеэ, главному врачу Кавказских минеральных вод.

– Здравствуйте, здравствуйте!

Остатки пепельных волос, зачесанных с обеих сторон на розовую плешь, доктор смочил одеколоном; он тоже был в парадном мундире, с крестом ордена Св. Владимира в петлице, сам вышел встречать гостя и улыбался почтительно, хотя и с достоинством. Рудыковский немного опешил от такого приема.

– Вы лейб-медик? Приехали с генералом Раевским?

– Последнее справедливо, но я не лейб-медик.

– Как не лейб-медик?

Евстафий Петрович пожал плечами со смущенной улыбкой – мол, не удостоился.

– Вы так записаны в книге коменданта, бегите скорее к нему, из этого могут выйти дурные последствия!

Рудыковский похолодел. Он вспомнил, как видел вчера Пушкина во дворе, на куче бревен, – писал что-то в книге и хохотал, подлец! Жди от него какой-нибудь каверзы! Задыхаясь в жестком мундирном воротнике, военный лекарь поспешил к коменданту. Тот принял его любезно, велел подать книгу, хотя и удивился этой просьбе. Так и есть! «Сего июня 6‑го числа: генерал от кавалерии Раевский 1‑й, с ним сыновья его: полковник гвардии Раевский 2‑й и капитан гвардии Раевский 3‑й, дочери Мария и София, 14 и 13 лет, профессор Фурнье, леди Маттен, лейб-медик Рудыковский и недоросль Пушкин».

Наморщив лоб от напряжения мысли, комендант выслушал повторенную несколько раз взволнованную речь Рудыковского о том, что в записи ошибка, ее необходимо исправить: сам он не лейб-медик, Пушкин не недоросль, а титулярный советник! В оловянных глазах промелькнул испуг: что же делать? Выдрать страницу и переписать набело нельзя – все листы пронумерованы, да и с другой стороны все исписано! А вымарывать – только внимание привлекать. Одна беда не легче другой; и так худо, и этак нехорошо! Насилу Евстафий Петрович уговорил его все-таки вымарать «лейб» и «недоросль».

Он не счел нужным скрывать это происшествие от генерала. Николай Николаевич вызвал к себе Пушкина в большую залу на первом этаже; его рокочущий голос гулко звучал в пустых стенах.

– Слышим, слышим от вас: «Мы, мол, не ребяты, дела хотим!», а дали вам дело – только озорничать и умеете!

– Это была шутка! – оправдывался Пушкин.

– Знать надо, с кем шутить и над чем шутить! Мало тебе в Лицее уши драли! Это ведь не школьная тетрадь, которую можно изодрать да выбросить, это документ! Захочет какой-нибудь кляузник подложить доктору свинью – счастью своему не поверит: Рудыковский присвоил чужое звание!

– Да кому какое дело…

– Донос накатать всегда кто-нибудь сыщется! Не из корысти даже, из трусости – как бы на него самого вперед не написали, из чрезмерного усердия, да просто чтобы покуражиться…

– Нельзя же жить с оглядкой на дураков!

– О, а ты, милостивый государь, умен? Что же тебе в столице-то не сиделось?

Лицо Пушкина приняло злобно-упрямое выражение, он весь покраснел, но сдержался: знал, что Раевский хлопотал за него. Все еще красивое лицо генерала вдруг сделалось усталым, карие глаза потухли, резче проступили морщины, мешки под глазами, седина в мягких черных волосах.

– Когда мы с Инзовым говорили об тебе, – продолжил он уже тише, – Иван Никитич сказал, что ты добрый малый, только слишком скоро кончил курс наук: одна ученая скорлупа так скорлупою и останется.

Пушкин молчал.

– Недоросль! – усмехнулся Николай Николаевич. – Я за тебя поручился перед Инзовым, тот – перед Каподистрией[11]. А знаешь, кто в итоге окажется виноват? Директор Лицея, которому доверили превращать шалунов в чиновников, а у него выходят недоросли – des bons à rien![12] Государь уж вымыл голову Энгельгардту за тебя. Лопнет его терпение – Лицей закроют вовсе.

Пушкин невольно провернул на пальце кольцо в виде сомкнутых дружеских рук. Такие кольца из осколков чугунного колокола, шесть лет сзывавшего лицеистов на занятия и разбитого после экзаменов, надел каждому из первых выпускников сам Энгельгардт с пожеланием сохранить чистую совесть и доброе имя…

– В Англии, если принц Уэльский не выучивал урока, при нем за то пороли другого мальчишку, – говорил между тем Раевский. – Для чего? Чтобы знал свою безнаказанность? Нет! Чтобы видел, что его леность, шалость, глупость отзовется чужой болью и слезами!

– Тяжело, должно быть, прививалась в Англии любовь к просвещению! – не выдержал Пушкин.

Выкрикнув эти слова, он вышел из залы сердитыми шагами, не спросив разрешения.

На другой день поехали в Константиногорскую крепость, распластавшуюся морской звездой с шипами бастионов на крутом обрыве поверх речки и болот.

Горячеводская долина походила на нечто среднее между военным лагерем, цыганским табором, сельской ярмаркой и дачным пикником. Между зеленеющим Машуком и величественным Бештау, разделенными журчащим Подкумком, выстроились полукругом казаки и егери возле пушек, на уступах Горячей горы засели пикеты, за линией егерей расположились у костров калмыки и ногайцы, сдававшие свои кибитки внаем «господам посетителям вод», сама же долина была уставлена кибитками, балаганами и палатками: не всем было по карману нанимать за большие деньги неказистые дома, сложенные из тонких кривых бревен, под камышовыми крышами. Кабардинских аулов поблизости уже не осталось: генерал Ермолов приказал спалить их дотла за укрывательство абреков, забрав в казну табуны и скот, зато в слободке под крепостью был устроен меновой двор, куда горцы пригоняли баранов и коней, привозили мед, сало, сукна домашней выделки, горшки и другие нужные вещи. Молодежь сразу отправилась туда, а генерал Раевский пошел потолковать с полковником Максимовичем – командиром Тенгинского полка, стоявшего в крепости. В Горячеводск вернулись, полные впечатлений, только Пушкин все еще дулся на Рудыковского.

Наутро доктор, выправив себе подорожную, собрался ехать обратно в Киев, захватив с собой письма Раевских, чтобы отправить их в Гурзуф из Ставрополя. Генерал с чувством пожал ему руку, пожелал счастливого пути.

– Кланяйтесь от меня генералу Орлову, и ежели он, паче чаяния, получил какую-нибудь весточку от Софьи Алексеевны или Катеньки с Аленушкой, не сочтите за труд, сообщите мне сюда.

Рудыковский обещал.

– Надеюсь, вы еще не дали своего согласия? – спросил Александр Раевский отца, когда доктор уехал.

– Согласия? На что?

Александр досадливо дернул щекой.

– На брак Мишеля и Катрин.

– Он не просил у меня ее руки официально.

– Fort bien[13]. Я понимаю, что годы идут, розы вянут, а жених еще не совсем изношен, хотя и плешив, однако прошу вас не торопиться и дозволить мне прежде переговорить с ним. Я должен задать ему прямой вопрос и получить честный ответ.

– Вопрос? О чем?

– Это мое дело.

Несколько мгновений отец и сын смотрели друг другу в глаза, потом Александр отсалютовал, сделал налево-кругом и ушел, слегка прихрамывая.

«Я, наконец, назначен дивизионным командиром. Прощаюсь с мирным Киевом, с сим городом, который я почитал сперва за политическую ссылку и с коим не без труда расстаюсь. Милости твоего батюшки всегда мне будут предстоять, и я едва умею выразить, сколь мне прискорбно переходить под другое начальство. Но должно было решиться. Иду на новое поприще, где сам буду настоящим начальником».

Перечитав написанное, Михаил Орлов представил себе усмешку Александра Раевского, проницательный взгляд его ореховых глаз: «Ну, ну, договаривай. Впрочем, я наперед знаю, чтó ты скажешь».

Да, он мечтал командовать дивизией; убедил друзей в Петербурге не хлопотать за него, когда, после отставки Сипягина, открылась вакансия начальника штаба Гвардейского корпуса. Назначенный на эту должность Бенкендорф достоин жалости: занимать ее можно лишь по милости, оставить – только вследствие опалы, врагов же имеешь столько, сколько начальников… Нет, уж лучше быть начальником самому, иметь за спиною опору, а не висеть между небом и землей. Однако государь пять раз отказывал в командовании для Орлова, который прежде считался его любимцем.

А все из-за предательства Васильчикова. Испугался, прокукарекал раньше времени! Сначала согласился подписать вместе со всеми просьбу императору не приводить в исполнение его намерение образовать Литовский корпус в польских мундирах и с литовскими знаменами, поскольку это нанесет вред России, а потом побежал к царю, который еще ни о чем не ведал, и со слезами просил прощения за свой злой умысел, назвав всех своих сообщников. Конечно, можно представить все дело так, что государь наказал Орлова за упорство и ложь, поскольку, вызванный в Царское Село, Михаил Федорович твердил, что ничего не знает и против государя ничего не умышлял. Смирение же и раскаяние получило свою награду: Васильчиков из генерал-адъютантов стал начальником Гвардейского корпуса. Ах, если бы эту должность получил Орлов! Но он ни о чем не жалеет. Будь возможно повернуть время вспять и вновь оказаться в тот день в царском кабинете, он все равно не выдал бы своих товарищей. А Литовский корпус все-таки создан, да еще и под командованием француза Довре…

Много воды утекло с тех пор, как Михаил Федорович вел переговоры о капитуляции Парижа и об уступке Данией Норвегии Бернадоту, чтобы оградить Финляндию, завоеванную Россией, от притязаний Швеции. Душа требовала дел равноценных – великих; generosi animi et magnifici est juvare et prodesse[14], как учит Сенека. То же страстное желание находил Орлов и в близких друзьях, но их прекрасные рассуждения не приводили ни к чему материальному, расходясь легкой рябью по поверхности глубоких, сонных вод; обширное поле деятельности, которое следовало бы перепахать и засеять, постепенно зарастало бурьяном, а те семена, которые все же дали всходы, пожирали черви, привыкшие пресмыкаться в навозе. Не было общей цели, общей связи, того union qui fait la force[15]. Рвение одиночек к добру угасало на просторах пустыни, препятствовавшей распространению знаний и движению умов, – гордиться громадностью страны вошло в привычку, в бездумном существовании находили удобство. Журналы теряли издателей, не обретая читателей; никто не хотел знать даже о том, что делается у него под носом, а кто знал, тот помалкивал. Как остроумно выразился князь Вяземский, «в обширной спальне России никакие будильники не допускаются»…

Лишившись доверия императора, Орлов оказался «на подозрении». В Киеве каждое письмо его, каждое слово, каждое дело подлежало цензурному присмотру, а дойдя до Петербурга, перетолковывалось вкривь и вкось. Недавно он с изумлением узнал, что скончался: слух об этом дошел до самой Варшавы, и убитый горем Асмодей успел сочинить надгробное слово на смерть Рейна[16]. Гораздо менее забавным был слух о цели его прошлогодней поездки в подмосковную графа Дмитриева-Мамонова: государю донесли, что они пишут конституцию для России.

Поездка эта оставила по себе тяжелое впечатление: граф Матвей душевно болен, и тяжело. Живет затворником, не видя даже прислуги своей, все распоряжения отдает в письменном виде; отпустил бороду, носит русское платье. Дубровицы превратил в настоящую крепость с пушками, выучив роту солдат из своих дворовых; хранит у себя знамя князя Пожарского и окровавленную рубашку царевича Димитрия. Себя мнит прямым потомком Рюриковичей, Романовым же отказывает в правах на престол как иноземцам: Александр Павлович и его братья – внуки немки и голштинца, дети вюртембергской принцессы, к тому же царь постоянно разъезжает по заграницам, вместо того чтобы сидеть на троне предков.

Первые признаки помешательства проявились еще в «Пунктах учения, преподаваемого в Ордене русских рыцарей», которые Матвей набросал после возвращения Орлова из-за границы. Там были здравые мысли об ограничении самодержавия, упразднении рабства и запрете перемещать суда бурлаками, об улучшении положения солдат и суровых наказаниях за лихоимство. Вместе с тем граф призывал обратить не только Польшу, но и Пруссию с Австрией в российские губернии, присоединить к России Венгрию, Сербию, все славянские народы, а также Норвегию, переселить гренландцев в Сибирь, а евреев обратить в православие, рассеять донских казаков, покорить Персию и вторгнуться в Индию, упразднить университеты, заменив их ботаническими садами, публичными библиотеками, обсерваториями и зверинцами… Вряд ли этот документ мог попасть в чужие руки, но поди узнай, о чем вральманы доносят государю.

Он все же подписал приказ о новом назначении Орлова, но куда! В Кишинев! На край света, в тридесятое царство, к молдаванам и грекам! С одной стороны, командование 16‑й пехотной дивизией, стоящей близ государственных рубежей, – знак высокого доверия, но с другой… Изящно очерченные губы Раевского, возникшего перед мысленным взором Орлова, вновь сложились в усмешку.

Да, Александр, ты прав: я не могу не думать о ней! Я люблю ее со всем пылом неутоленной страсти и с глубиной зрелого чувства! О, если бы я получил дивизию в Нижнем Новгороде или в Ярославле, какая была бы разница! Женщина таких достоинств, умная, светская, образованная стала бы там королевой со своим двором, а что я смогу предложить Катеньке в Кишиневе?

Однако довольно строить из себя Иеремию. Не место красит человека, а человек место, и неважно, где делать дело, лишь бы делать. Про 16‑ю дивизию говорят, что она плохо выучена, – вот Орлов и займется ею. Время сейчас неспокойное.

Во Франции деспотизм Наполеона ныне кажется временем свободы; уцелевшие якобинцы подают руку уцелевшим бонапартистам, чтобы вместе противостоять вошедшим в силу ультрароялистам, которым повсюду мерещатся ростки революции, и они глушат их цензурой, ограничивая законами личные права. В апреле за две недели арестовали полсотни сочинителей и издателей; в начале июня охрана Тюильри застрелила студента, пришедшего ко дворцу вместе с толпой протестовать против нового закона о выборах, по которому «представителями народа» могут стать только самые богатые. За гробом студента шли шесть тысяч человек, открылась подписка на памятник ему. А в день его похорон казнили Лувеля – убийцу герцога Беррийского. Казнь перенесли с утра на вечер, до последнего надеясь, что преступник покается и выдаст сообщников, но добились от него лишь пророчества о том, что через годы его станут славить как избавителя отечества от тиранов, подобно тому, как Шарлотту Корде, убившую Марата, ныне величают героиней. Вся Гревская площадь, набережная перед ней и два ведущих к ней моста были забиты народом: маленькие люди благоговеют перед всем великим, даже если это великие злодеяния. В газетах намекали, что Лувель до последней минуты ждал спасения от своих друзей. В стране множатся масонские ложи, венты карбонариев по примеру итальянских, отделения Общества филадельфов[17], в армии наверняка есть свои тайные общества, тем более что в Париже казармы размещены даже в Латинском квартале, и солдаты пьют вино в одних кабачках со студентами. Генерал Лафайет, Бенжамен Констан и Антуан Манюэль, избранные депутатами, наверняка не ограничиваются выступлениями в Палате, газетными статьями и записками правительству, это люди действия, и у них есть опыт революций…

Да и поближе можно ожидать скорых потрясений. Князь Ипсиланти, приезжавший в Киев на могилу отца, теперь уже, должно быть, добрался до Одессы. Официально он следует на лечение за границу, но от Орлова давний товарищ по кавалергардскому полку таиться не стал: его избрали генерал-эфором Гетерии – тайного общества, имеющего целью сбросить с Греции османское иго. Иоанн Каподистрия дважды отказался от этой чести: они с Александром Стурдзой предпочитают заниматься устройством греческих школ и типографий через Общество друзей муз в Вене, на средства от европейских правительств. Граф даже слышать не хочет о восстании, полагая, что составители подобных проектов готовят Греции погибель. Все заговорщики в его глазах – мошенники, разорившиеся купцы и приказчики, собирающие деньги у простодушных во имя Отечества, тогда как сами прекрасно устроились в другой стране; российский генерал-майор Александр Ипсиланти, потерявший правую руку под Дрезденом, нужен им лишь как ширма, чтобы успешнее обирать простофиль. Но Каподистрия ошибается. Греки жаждут действия, жаждут свободы! Все Балканы покрыты сетью тайных комитетов, от Пелопоннеса до Дуная христиане готовятся поднять восстание, им нужен только вождь и поддержка сильной державы. В Одессе гетеристы хранят свою казну – пожертвования московских и таганрогских греков, более пяти миллионов франков. Князь Александр хочет употребить эти деньги на закупку оружия. Ах, как было бы славно, если бы ему удалось заручиться поддержкой государя и 16‑ю дивизию послали освобождать христиан! Вот оно – настоящее дело!

…По пути к новому месту службы предстояло заехать в Тульчин, представиться новому начальнику – генералу от кавалерии Витгенштейну, главнокомандующему 2‑й армией.

За Васильковом дорога сделалась отвратительной, лошади тащились еле-еле. На третий день, за переправой через Буг, дормез[18] всполз на крутой холм, за которым простиралась обширная равнина – «королевство Потоцких».

Столица этого королевства была даже не городом, а большим селом, совместно обитаемым поляками, евреями и русскими военными; доминиканский монастырь соседствовал с синагогой и православной церковью. Зато в Тульчине имелись целых два дворца и роскошный парк с пирамидальными тополями, спускавшийся к Сильнице. Левое крыло огромного Большого дворца, сверкавшего на солнце медною крышею, занимал Витгенштейн с адъютантами, Малый отвели под штаб. Подумав, Орлов решил сначала разыскать Киселева – начальника штаба и своего давнего приятеля.

Павел Дмитриевич искренне ему обрадовался. Улыбка необычайно красила его и без того приятное, подвижное лицо. Он сразу распорядился о квартире для гостя, сам поехал с ним туда и, пока Орлов приводил себя в порядок, рассказал ему все важные новости. Затем вместе отправились к главнокомандующему. Киселев предупредил, что у Петра Христиановича горе: второй его сын, Станислав, поручик Кавалергардского полка, упал с лошади, расшибся и умер. Зато старший, Лев (которого в семье и штабе называли Людвигом), назначен флигель-адъютантом.

Постаревший Витгенштейн обрюзг и потускнел, в нем было трудно узнать храброго генерала, нареченного молвой «спасителем Петербурга». Он тоже обрадовался Орлову, обнял, оставил у себя обедать. Из намеков Киселева Орлов понял, что службой главнокомандующий почти не занимается, переложив все заботы на начальника штаба, а забот немало, ведь 2‑я армия состоит из пяти пехотных дивизий, одной драгунской и девяти казачьих полков – шестьдесят тысяч человек, разбросанных по пяти южным губерниям и Бессарабской области! Смотр этого года прошел не слишком хорошо, император остался недоволен, но графа это, похоже, не заботило сверх меры.

Стол был накрыт в роскошной оранжерее с мраморным полом, в центре которой шумел водопад, освежая своими струями июльский воздух. Вдоль стен выстроились изящные статуи вперемежку с капризными южными растениями в кадках. Все это нимало не смущало графских адъютантов лет двадцати с небольшим, которые вели себя непринужденно; застольная беседа вмиг сделалась шумной и оживленной. Из ровесников Орлова и Киселева здесь были только генерал-майор Фонвизин, командовавший пешей бригадой, и генерал-интендант Юшневский – поляк, прежде служивший по дипломатической части. Высокий, чистый лоб Михаила Фонвизина был словно силой надвинут на слегка раскосые темные глаза под тонкими бровями вразлет; говорил он мало, но испытующе вглядывался в Орлова. Михаил Федорович тоже с интересом его рассматривал: он был наслышан о подвигах этого человека, который, попав раненым в плен уже под Парижем, поднял восстание в Ренне, где держали узников, и захватил арсенал. Бледный и серьезный Юшневский почти не улыбался – впрочем, это можно было объяснить нехваткой нескольких зубов. Витгенштейн завел с ним разговор о хозяйстве и земледелии; с пашен перескочили на лошадей, адъютанты стали сравнивать стати донских и горских пород, спорить о том, какие лучше подходят для строя, а какие для манежной езды; Киселев, встревожившись, заговорил о театре: в Тульчине выступала заезжая польская труппа. После обеда граф отправился отдыхать, намереваясь вечером выехать в свое имение. Киселев проводил Орлова до квартиры и простился с ним до утра: у него еще оставались кое-какие дела в штабе.

Дорожную усталость сняло как рукой, невеселые думы растаяли облачками в высоком васильковом небе. «Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles[19]», – говорил себе Орлов: пусть он окажется «на краю света», зато не один – среди друзей, среди единомышленников!

С Киселевым они знали друг друга уже пятнадцать лет, с тех самых пор, как начинали службу «архивными юношами», продолжив ее в кавалергардах. Обоим переезд из Москвы в Петербург дался непросто: Михаил, не унаследовавший графский титул своего отца (который умер, считаясь холостяком), упорно отвоевывал положение в свете, на какое мог бы претендовать по одному лишь праву рождения, если бы союз его родителей был узаконен; Павел, незнатный и небогатый, пробивал себе дорогу умом и трудолюбием, к тому же природа наделила его ценным даром – располагать к себе людей. Оба побывали в жарких сражениях, оба обратили на себя высочайшее внимание и сделались флигель-адъютантами, оба исполняли важные и ответственные поручения, и обоим претила роль «светских полотеров». Однако Киселев сумел сохранить расположение государя и покровительство других высокопоставленных особ. Имея свое мнение по важным вопросам и не боясь его высказывать, Павел Дмитриевич делал это приватным образом, к месту и ко времени, а не шел напролом. Орлов совершенно случайно узнал, что в то самое время, когда он рассердил государя своей подпиской в пользу освобождения крестьян Петербургской губернии, Киселев подал Александру Павловичу докладную записку о постепенном уничтожении рабства «без потрясений государства», путем увеличения возможностей для выкупа крепостных и не посягая на права помещиков. Записку, правда, положили под сукно, однако Киселев вместо реприманда получил повышение, став из полковников генерал-майором, а затем его послали во 2‑ю армию расследовать злоупотребления по интендантской части. Возможно, Орлову есть чему у него поучиться.

Павел Дмитриевич с видимым удовольствием взял на себя роль наставника: провел приятеля по всем канцеляриям, похвалив своего предшественника за хорошую организацию письменных дел и введение строгой дисциплины, показал школу топографов, где прапорщики и поручики корпели над военными картами, заставил заглянуть в отдел статистики и архив с бледным юношей в круглых очках на коротком носу, составлявшим историю Русско-турецких войн. После этого отправились в Клебань, где находилась юнкерская школа, но в этот час она пустовала, поскольку обер-офицеры были на учениях со своими взводами. Заехали в Махновку, осмотрели госпиталь на сто коек (Киселев мечтал еще и о госпитале в самом Тульчине) и к обеду вернулись назад.

Разговор за столом, как и вчера, велся больше по-французски и по-немецки, однако сделался более свободным и одновременно более серьезным: присутствие генералов не мешало адъютантам обсуждать политические вопросы. Самым горячим спорщиком был поручик князь Барятинский, несмотря на свое заикание; капитан Бурцов в чем-то возражал ему, а в чем-то соглашался; подполковник Пестель следил за спором подобно естествоиспытателю, производящему опыт, а затем несколькими точными фразами завершал его или направлял в новое русло.

– Ум светлый, и польза от него велика, хотя душевных качеств его хвалить не стану, – негромко сказал Киселев, склонившись к Орлову. И добавил в полный голос, увидев, что Пестель смотрит в их сторону: – Конь выезжен отлично, я сам надел на него узду, он к ней привык и повинуется; я берегу его для дела.

Орлов вгляделся в округлое лицо с хрящеватым носом и маленьким чувственным ртом. Жидковатые черные волосы были зачесаны с висков на убегающий к макушке лоб точно так же, как у Наполеона, и это вряд ли случайность: то же непроницаемое выражение, та же манера смотреть на собеседника сверху вниз, даже при невысоком росте. Только глаза не серые, а темно-карие, почти черные, ощупывающие и проникающие в глубину. За последние два дня Михаил Федорович часто слыхал имя Пестеля – любимого адъютанта Витгенштейна, для которого тот недавно выхлопотал чин подполковника в обход других офицеров. Ему хотелось составить собственное мнение об этом человеке, понять, так ли он умен, как о нем говорят, и можно ли доверять ему.

Барятинский, горячась, обличал гасителей вольности и карателей собственного народа, ссылаясь на примеры в Испании; Орлов не сразу понял, что говорит он, однако, о недавних событиях в России – в Миусском округе и трех уездах Екатеринославской губернии. Он прислушался: поручик восхищался крестьянами, не устрашенными картечью, от которых не добились раскаяния плетьми и кнутом. Их жены были готовы пожертвовать ради вольности даже своими младенцами, повергая их на землю перед казаками, присланными усмирять «бунт», – вот сцена, достойная Софокла и Корнеля! О, это вовсе не разбойники времен Пугачева или Стеньки Разина! Какая сила духа! Какая стойкость, какая верность идеалам! Разве найти хоть отблеск ее в душе генерала Чернышева или вице-губернатора Шемиота?

– Нет, господа, если бы мне приказали участвовать в этой расправе, я тотчас подал бы в отставку, но не сделался истязателем и палачом!

Киселев слегка приподнял правую бровь, на его лице отразилась снисходительность к неопытной юности и цинизм повидавшего жизнь человека: «Не ты, так другой сыщется». Орлов корил себя за то, что совершенно не интересовался донскими делами, не придав им значения, а ведь это не Франция и не Турция! Пока он писал письма друзьям, делясь с ними своими мыслями и сомнениями по поводу нового назначения, казаки и Мариупольские гусары штурмовали десятки селений в Бахмутском и Ростовском уездах, чтобы не дать искрам мятежа перекинуться в беспокойную Слободско-Украинскую и Воронежскую губернии. В самом деле, как бы он поступил, если бы его послали не освобождать греков, а расстреливать и пороть русских крестьян?

Бурцов поддержал Барятинского в том смысле, что подобные поступки еще больше портят нравы, а более всего – ложь, которой неизменно окутывают события такого рода. О восстании в Сальских степях не пишут в газетах, да что там – даже в циркулярных письмах, получаемых штабами; слухи противоречивы, каждый выгораживает сам себя, опасность преувеличивается, ответная суровость преуменьшается, государя намеренно вводят в заблуждение и не стыдятся этого! Однако это прекрасный случай наблюдать характер соотечественников, чтобы видеть то, что в нем есть хорошего и что подлежит исправлению. Не сходить со стези добродетели, но и не упускать возможности хотя бы уменьшить причиняемое зло, если нельзя предотвратить его, – вот цель жизни истинного гражданина. Уйти в отставку не есть высшая доблесть; гораздо достойнее, хотя и труднее, остаться на службе, чтобы потом, достигнув высших должностей, но не уронив своей чести, говорить царю правду и тем приносить еще большую пользу своему Отечеству. Sacrifier sa vie d'homme pour préserver la vertu de la nation[20]…

– Одной жизни не хватит, – возразил ему Пестель. – На исправление нравов потребны столетия. Я полагаю начать с другого конца: исправить правление, от коего уже и нравы исправятся.

Молодежь заспорила о том, что важнее – «голова» или «ноги», как в басне Дениса Давыдова. «Лестницу метут сверху», – вспомнились Орлову слова адмирала Мордвинова, которые пересказал ему Николай Тургенев. Он хотел повторить их вслух, но передумал.

Мордвинов и Тургенев оказались на одной из верхних площадок этой лестницы – в Государственном совете, в департаменте государственной экономии, и что же? Все силы, которые они желали употребить для пользы России, приходилось тратить на борьбу с «автоматами из пудры и грязи, одушевленными подлостью и глупостью», как выразился Николай. Орлову вспомнилось его изящное лицо, точно вылепленное из воска, в проеме широкого окна. Дом Голицына на Фонтанке, где братья Тургеневы нанимают квартиру, стоит прямо напротив Михайловского замка, в окно третьего этажа видно опустевший, полузаброшенный дворец, хранящий память о жестоком убийстве… Так вот, департамент уничтожил винные откупа, заменив их государственной монополией, – чиновники принялись воровать напропалую. Тургенев дал своим дворовым вольную, а крестьянам заменил барщину оброком, сократив его на треть, – даже в Союзе Благоденствия никто не последовал его примеру. Николая с радостью приняли в «Арзамас», наделив прозвищем Варвик, но его раздражала болтовня людей, считавших себя умными, насмешки одних графоманов над другими, пустое зубоскальство. И это «лучшее общество»! Может, и в самом деле начинать лучше снизу? Упрочить фундамент?

На следующий день ездили в полевые лагеря смотреть учения. Стрельбою в цель Киселев остался доволен, а вот капитану, проводившему занятия по фрунту, велел усилить требовательность и отрабатывать учебный шаг – три шага в секунду. Состояние амуниции в одной из рот привело его в раздражение: лак на портупеях и ранцевых ремнях отслаивался, кивера не имели единообразия; офицеры получили выговор. Орлов молча слушал, как Павел отдает распоряжения, но, когда они остались одни, все же спросил: зачем понапрасну мучить людей? Здесь не столица с ее парадами, лучше готовить солдат к войне, обучая тому, что пригодится им в бою.

– Какой войне? – вскинулся Киселев.

«Если начнется война с Турцией, за Прут пошлют Киселева, а не меня», – пронеслось в голове у Орлова. Он отделался общими словами о том, что время сейчас неспокойное, загореться может в любой момент и с любого угла.

На обратном пути Киселев многословно доказывал, что учебный шаг весьма полезен и необходим. «Без него не сохранить милости государя, вот и вся его польза», – подумал про себя Орлов. Его начинал раздражать снисходительный вид Киселева, его поучающий тон. Чем, собственно, он заслужил право так держаться? Всего лишь оказался счастливее других, а счастье слепо.

Осмотрели шалаши и палатки, умывальные и столовые для солдат. Почувствовав неприязненную сдержанность в поведении Орлова (надо отдать ему должное: Павел Дмитриевич был чуток к таким вещам), Киселев заговорил о том, что людей у него вовсе не мучают. Наказывать солдат тесаками строго запрещено, как и бить их в лицо – за последнее он обещал взыскивать беспощадно, палки сохранены для исключительных случаев, по распоряжению высшего начальства, а никак не унтер-офицера. За соблюдением этих правил следят корпусные командиры, нижним же чинам знать об этом вовсе не обязательно: страх перед наказанием действеннее самого наказания.

Орлов пожелал увидеть ланкастерские школы; туда отправились после обеда.

– Стирайте…

Десять учеников положили левую руку на стол, взяв в правую комок пакли.

– …с досок! – гаркнул капрал.

Пакля заелозила по грифельной доске.

– Кажите доски!

Ученики взялись правой рукой за левый угол, левой за правый и развернули доски, демонстрируя их чистоту. «Указатель» повернулся к большой доске, стоявшей позади него на подпорках, и принялся выводить на ней большими печатными буквами слово «БОГЪ».

Заведовал школой молодой поручик, недавно выпущенный из Кадетского корпуса. Он пояснил, что это ученики пятого класса, освоившие грамоту наполовину. Начинают обучение с отдельных букв, рисуя их пальцем на песке, насыпанном на стол, – это первый класс. Затем переходят к слогам из двух букв, трех, четырех, односложным словам, двусложным и многосложным, учатся читать по Псалтири и писать письма домой, а еще цифрам и счету. Классов всего восемь, в каждом – по два указателя, или монитора, набранные из лучших выпускников восьмого класса: один учит, другой следит за порядком; над этими указателями стоят четыре главных: для письма, для чтения, для арифметики и для дисциплины, а уж с ними самими занимается учитель-поручик.

– По Псалтири читать учатся? – переспросил Киселев.

Поручик покраснел как красна девица (еще не научился обманывать начальство), генерал погрозил ему пальцем.

– Действительную пользу образование приносит только людям, призванным командовать другими, обязанные же повиноваться могут прекрасно обойтись и без него, – доверительным тоном сообщил Киселев Орлову, когда они шли к дворцовому парку. – Даже слушаются лучше.

Раздражение прорвалось наружу. Михаил заговорил о том, что лишь безнравственные глупцы могут стремиться повелевать слепцами, ведь необразованность и есть слепота, к тому же радость от такой власти недолговечна, поскольку поводырь может смениться, а слепцы даже не заметят разницы… Павел ласково обнял его за талию (он был ниже ростом).

– Zeitgeist![21] – воскликнул он с улыбкой. – Не трудись. Я знаю, что мои мысли с ним не сходны; Греч[22] меня не похвалит, ученики Лицея и московские тунеядцы провозгласят гасителем, рабом власти, но я своих мыслей не переменю и суждения их презираю.

Они сделали несколько шагов в молчании; Орлов хотел сбросить руку Киселева, но не решился. Это был дружеский, а не покровительственный жест, – именно то, что ему так было нужно сейчас.

– Ты знаешь, сколь много я тебя уважаю, – продолжал Павел Дмитриевич, – и веришь ли, я чувствую, что мы с тобой разнствуем во мнениях лишь на словах. Ты долго пребывал в бездействии – несправедливом бездействии, соглашаюсь, – закис, ожесточился, находил друзей в одних лишь книгах, и все это, вкупе с пылким воображением твоим, заставляет тебя смотреть на вещи… словно в подзорную трубу, в бесконечной и бесполезной отдаленности. Я же смотрю на вещи, которые – вот они, у меня перед глазами, в настоящем их виде.

Идти обнявшись было неудобно, поэтому они взяли друг друга под руку и так стали спускаться по аллее к пруду.

Мягкий, проникновенный голос Киселева растопил воск, закупоривший тайники души; сам не поняв, как это случилось, Орлов стал исповедоваться своему приятелю. Он говорил, что ему уже тридцать два года, полжизни прожито, а что сделано, что создано? Случись ему умереть сегодня или завтра, что останется? Кто о нем вспомнит? Разговор сделался интимным; Киселев принял тот же исповедальный тон. Они подошли к большому павильону в мавританском стиле, с резными колоннами и Ледой с лебедем над входом. Это были турецкие бани, выстроенные покойным Потоцким для своей любимой жены, точь-в-точь как в Константинополе.

– Sophie сейчас в Крыму, в Массандре, – вздохнул Павел Дмитриевич. – Пишет, что еще не переломила упорства своей матери, но не отчаивается. Я восхищаюсь ею; просто не верится, что в этой семье могла появиться на свет девушка, соединившая в себе все достоинства, все добродетели. Une Polonaise par excellence[23]…

Крым! Катенька тоже сейчас в Гурзуфе, с сестрой и матерью. Слушая влюбленного Киселева, Орлов думал о своей собственной Минерве, представляя ее где-нибудь на берегу моря, с томиком Байрона в руках. Софья Потоцкая увлеклась чтением Вольтера – Михаил Федорович вспоминал свои разговоры с Катенькой о Бенжамене Констане, развенчанных им Руссо и Мабли. Sophie только-только начала выезжать, она еще совсем молода, а Катенька уже знает свет, ее суждения зрелы, и разница в возрасте с Орловым у нее не так велика. Александр Тургенев сравнивал старшую из сестер Потоцких с мраморной богиней; пылкий Вяземский не сумел раздуть в ней искру земных желаний, как ни старался; Пушкин написал ей прекрасные стихи, оставшиеся без ответа. Выходит, что красавец Киселев преуспел там, где потерпели поражение курносый Асмодей и Эолова арфа[24], но помогли ему вовсе не генеральские эполеты. Катенька тоже не из тех женщин, кто прельщается внешним блеском. Мать прекрасной Sophie преграждает путь к обоюдному счастью, желая видеть своим зятем одного из Потоцких, но препятствия для любви – что хворост для костра…

За последние десять лет графиня Витт-Потоцкая из баядерки превратилась в матрону, пытаясь замолить свои грехи и стереть память о слишком бурной молодости. Однако это оказалось ей не по силам, прошлое не давало себя забыть. Собственный сын, Мечислав, выгнал ее из Тульчина в Софиевку; весь штаб 2‑й армии следил за перипетиями этого скандала, напоминавшего собой французский роман дурного вкуса. Брюнет Мечислав не был похож на своих светловолосых братьев и сестер; однажды, в пылу ссоры, мать бросила ему в лицо жестокие слова о том, что он был зачат не в супружеской постели, а в окрестностях Венеции, от итальянца, овладевшего ею силой. Вспылив, он наговорил ей дерзостей и чуть ли не прибил ее; робкий Александр, старший брат Мечислава, и не подумал вступиться за мать и отстоять свои права на Тульчин, покорно убравшись в Умань. Дело дошло до Петербурга; говорили, что возмущенный Александр грозил Потоцкому Сибирью, но за него вступились друзья-поляки, к тому же в обществе прекрасно помнили и о романе графини с собственным пасынком, ускорившем кончину ее мужа, и о том, как Тульчин был превращен преступными любовниками в гнездо разврата, куда стекались шулеры и головорезы со всей Европы. В итоге Мечислава Потоцкого сделали камер-юнкером, но он сбежал от придворной службы в Тульчин… Орлов вспомнил надпись, выложенную ярко начищенными медными буквами на белом фризе большого дворца: «Oby zawsze wolnych i cnotliwych był mieszkaniem, roku 1782 wystawiony»[25], и усмехнулся про себя.

Молодой офицер по фамилии Горчаков, назначенный дивизионным квартирмейстером, выехал в Кишинев вперед Орлова, чтобы все подготовить.

На дорогу ушло два дня. К вечеру жара спáла, зеленые пригорки и равнины радовали глаз, лошади бодро трусили через виноградники по берегу небольшой, наполовину пересохшей речки. Вот и застава. Орлов приготовился увидеть сонный провинциальный город, утопающий в тени садов, но его взгляд был оскорблен видом тесных грязных улиц между мазанками, соседствовавшими с редкими боярскими хоромами, которые не отгораживались от них заборами, имея, однако, ворота – либо каменные, либо и вовсе два столба с перекладиной, точно виселица. По всему городу были рассеяны питейные дома, на террасах под навесами сидели красноносые почитатели Бахуса и накачивались вином под заунывное пение цыган; на одной из улочек выстроились в два ряда бакалейные лавчонки, с прилавков продавали вареную и жареную баранину, тут же греки пекли на железных противнях лепешки с разными начинками; все эти пряные, острые, жирные запахи сливались в один невообразимый смрад. Навстречу дормезу Орлова то и дело попадались извозчичьи дрожки, запряженные тощими клячами, с кучерами в поношенных доломанах всевозможных цветов – не иначе, с гусарского плеча. Седоки (по большей части тучные, усатые и носатые) бесцеремонно пялились в окошко кареты. К облегчению генерала, карета остановилась у большого каменного дома на углу главной улицы, называвшейся Гостиной; Горчаков встречал его на крыльце. Осмотрев свою квартиру и служебный кабинет, Орлов оставил денщика устраиваться на новом месте, а сам поехал верхом представиться генералу Инзову, недавно назначенному наместником Бессарабской области.

Двухэтажный дом наместника стоял на голой вершине небольшого холма на окраине Старого базара, как здесь называли Старый город. Оттуда открывался вид на каменоломни и далекие белые хатки под зеленой горой. За домом помещался птичий двор; по скату спускались виноградники и большой фруктовый сад, доходя до лощины, где речка Бык растеклась в небольшое озерцо. Иван Никитич не заставил гостя долго ждать, сам вышел к нему, провел в свои комнаты на втором этаже, услал человека за самоваром. Орлов прежде не встречался с Инзовым, но мгновенно подпал под его обаяние: в добрых серо-голубых глазах не читалось никакого лукавства, от уголков их лучиками расходились морщинки – признак веселого нрава. Генералу было за пятьдесят; штабные сплетники говорили, будто он – побочный сын императора Павла и что Инзов означает «иначе зовут», однако никакого сходства с портретами убиенного государя Орлов не заметил. Вечер прошел за разговорами, к службе не относившимися, по большей части о литературе, и это стало приятной переменой, так что Орлов помягчел душой. Инзов спросил, знаком ли он с Пушкиным и читал ли его поэму «Людмила и Руслан», гонорар за которую (полторы тысячи рублей!) он недавно переслал на Кавказ, где молодой поэт поправляет свое здоровье на Железных водах, в обществе Раевских.

Мысль о Катеньке снова вонзила в сердце занозу тоскливой печали. Ах, Катенька! Она достойна лучшего; имеет ли Орлов право требовать… нет, умолять ее на коленях, чтобы она похоронила себя в этой глуши ради его счастья? Или все же он должен найти в себе силы и отказаться от нее, пожертвовать собой ради ее благополучия? Отказаться! Нет, это невообразимо, невозможно! Это все равно, что своей рукой рассечь себя пополам, но только после этого продолжать существование. Нет, прежде надо объясниться. Пусть она сама все взвесит и вынесет ему приговор.

На другой день с утра Орлов познакомился с офицерами своего штаба и отправил одного из адъютантов в дивизию предупредить о своем прибытии. Его предшественник генерал Казачковский, назначенный теперь «состоять по армии», уже давно жил в своем имении под Камышином, навеки утратив здоровье из-за картечного заряда, попавшего ему в живот при Люцене. Неудивительно, что дела дивизии оказались в ужасном беспорядке. Прочитав несколько безграмотно составленных бумаг (поле битвы крючкотворства со здравым смыслом), Михаил Федорович был готов рвать на себе остатки волос. От помешательства его спасли князья Кантакузены, приехавшие с визитом; Орлов знал их старшего брата-полковника, убитого при Бородине. Оказывается, в Кишиневе пребывает тайный советник Родофиникин – известный дипломатический агент, недавно назначенный директором Азиатского департамента. А еще архиепископ Леонтий, родом грек, сыгравший знаменательную роль в побеге в Австрию вождей сербского восстания против турок, во главе со знаменитым Карагеоргием, которого позже коварно убили мнимые соратники! Не мешало бы посетить их. Но перед самым обедом принесли записку от Инзова, просившего генерала срочно зайти к нему. Иван Никитич показал Михаилу Федоровичу секретное циркулярное письмо за подписями государя и графа Аракчеева: всем губернаторам повелевалось немедленно усмирять любые волнения и «пресекать неповиновения мерами военного понуждения».

– Будем уповать на то, что нам сей приказ исполнять не придется, – сказал Инзов, когда молчание слишком затянулось. – Народ здесь смирный – молдаване, болгары, да греки, да евреи…

Глядя в его добрые глаза, Орлов отринул скрытность и откровенно заговорил о том, что оглушило его утром за чтением бумаг: прежнее начальство вверенной ему ныне дивизии ввело в ней смертную казнь! В мирное время это недопустимо, целой России эта казнь неизвестна, даже бунтовщикам из Чугуева смертный приговор заменили шпицрутенами, но в 16‑й дивизии ею карают за побег! Потому что солдаты бегут – дезертируют, когда и войны нет, а с нею – страха перед смертью или увечьем от руки неприятельской. Значит, их страшат смерть и увечье от рук соотечественников! Собственных командиров! Какие тут примешь меры понуждения, если волнения возникнут в самой армии?.. Инзов молчал, печально моргая.

Через пару дней из Варшавы доставили посылку: Асмодей исправно снабжал Рейна французскими газетами. Несколько заметок были отчеркнуты нетерпеливым карандашом. Орлов узнал, что месяц назад в Королевстве обеих Сицилий произошла революция, восставшие войска во главе с генералом Пепе вступили в Неаполь.

Гульельмо Пепе! Не тот ли это полковник, что вел в убийственно храбрую атаку жаждавшую славы молодежь при Малоярославце? Да-да, тот самый! Теперь он смог объединить вокруг себя семь тысяч карбонариев, чтобы принудить короля Фердинанда принять такую же конституцию, как в Испании.

В газетах неаполитанскую революцию называли жалким подражанием испанской, а карбонариев – марионетками в руках испанских кукловодов, руководящих ими из Мадрида. Английский резидент в Неаполе удивлялся тому, что процветающее королевство, находившееся под кротким правлением, пало перед шайкой инсургентов, которую три роты хороших солдат уничтожили бы в одну минуту. «Каждый офицер теперь хочет быть Квирогою, – писал он, – и слово “конституция” производит на всех чародейственное влияние. Мы не должны себя обманывать: дело не в конституции, а в торжестве якобинства, то есть войны бедности против собственности; низшие классы выучились сознавать свою силу».

На отдельном листке Вяземский переписал для Орлова слова песенки, которую в Париже распространяли тайком:

«А что в России? – подумал про себя Михаил Федорович. – За Квирогами и Риего дело не станет, но где взять тысячи солдат, которым известно, что такое конституция?»

Смотр, устроенный дивизии, произвел на него гнетущее впечатление. Она состояла из трех бригад: четырех пехотных полков и двух егерских, сражавшихся с турками и шведами, осаждавших Данциг и бравших Париж. Впрочем, ветеранов, участвовавших в тех боях, осталось мало, офицеры повыходили в отставку – по ранению или по другим причинам, их сменили карьеристы, прежде патриотствовавшие в тылу, неопытные юнцы или, напротив, опустившиеся неудачники, злые на весь белый свет. Самый старший, Селенгинский полк, почти полностью перебитый в четырнадцатом году у Мормана, состоял теперь сплошь из новобранцев. Это были хмурые, голодные и худо одетые люди, с потухшим взглядом и изнуренным видом. В том, что их обворовывают командиры, а не чиновники военного департамента, Орлов не сомневался ни минуты. Он начал издавать приказы по дивизии, требуя в корне изменить отношение к нижним чинам и давая подробные указания о том, как это сделать. Смертная казнь отменяется. Офицеры, виновные в воровстве, будут преданы военному суду, какого бы звания и чина они ни были; жестокие начальники, истязающие солдат без нужды и без причины, по внушению слепой ярости, и своими зверствами понуждающие их к побегу, будут отставлены от командования навсегда. Солдатское жалованье полковые командиры, ответственные лично перед начальником дивизии, будут выдавать ротным казначеям, винные порции станут храниться в ротах для раздачи артельными виночерпиями; больных надлежит немедленно отделить от здоровых, перевести в лазарет и обеспечить им хороший уход и питание; заступающим в караулы по ночам выдавать зимние панталоны вместо летних: в Бессарабии жаркие дни, но холодные ночи. При дивизии будут учреждены школы взаимного обучения для нижних чинов и училище для юнкеров; офицерам надлежит больше времени проводить со своими подчиненными, подавая им пример ревностного отношения к службе. Увидев попечения начальства, солдаты сами почувствуют свои обязанности, и, когда они осознают все достоинство своего звания, многие злоупотребления разом прекратятся. «Предписываю в заключение прочитать приказ сей войскам в каждой роте самому ротному командиру, для чего, буде рота рассеяна по разным квартирам, то сделать общий объезд оным. Ежели при объезде полков солдаты по спросе моем скажут, что им сей приказ неизвестен, то я за сие строго взыщу с ротных командиров».

Эх, вот она – будущая нива его великих дел, заросшая бурьяном! Что ж, для начала выкорчуем коряги и распашем. В сентябре будет новый рекрутский набор; у Орлова есть всего месяц, чтобы подготовить дивизию к приему пополнения.

– Барин! Барин! Иван Митрич!

Извинившись перед хозяевами, Якушкин положил салфетку на стол и вышел в двери, распахнутые перед ним лакеем.

У бокового крыльца повар Левашевых препирался с молодым крестьянином, который отбивался от двух дворовых, пытавшихся оттащить его от окон столовой.

– Что случилось? – строго спросил Якушкин, выйдя на крыльцо.

– Бяда, Иван Митрич! – закричал мужик.

Дворовые отпустили его.

Это был молодой парень из Жукова, Якушкин узнал его. Поманив его рукой, он зашел за угол дома и велел доложить толком, что произошло.

Парень говорил сумбурно, взахлеб, тиская в руках бурый гречневик[26] и перебивая сам себя, но суть уяснить было можно: на третий день после отъезда барина, в Жуково явился земский заседатель, не застал никого в усадьбе, поехал дальше, увидал в поле старосту, рассердился, что тот не снял перед ним шапку, набросился на него и избил до полусмерти, а после погнался за мужиками на пашне, изловил Архипа Анисимова и увез.

– Как увез? Куда?

– В некруты! Кажись, в Вязьму.

– Почему в рекруты? Я же представил квитанцию, за мной нет недоимок!

– Дык ён рази нас послухает! Усе мужики побегли по хатам сынов хувать, никто в поле робить не остался, староста пластом лежит, благо-благо ему. Рятуйте, барин! Сгинет ведь Архип!

Фонвизин тоже вышел на крыльцо и слышал окончание разговора. Надо срочно ехать в Смоленск, к губернатору!

– Разлюли у меня за воротами! – обрадовался парень. – Только лошади заморенные, а до Смоленска далёко, им не вздолеть.

Якушкин отправил одного из дворовых на конюшню сказать, чтоб заложили дрожки, на которых он сюда приехал, парню же велел дать лошадям отдохнуть, напоить и покормить, а затем возвращаться в деревню и всех успокоить. Потом пошел проститься с дядюшкой и тетушкой. Фонвизин вызвался составить компанию своему другу, поскольку знал барона Аша лично. Ивану было совестно задерживать Мишеля на пути в Москву из-за этой лишней поездки, но он понимал, что один, без генерала, вряд ли сможет что-нибудь сделать.

Они немедленно пустились в путь под низко нависшими, почти зимними тучами. Якушкин был невероятно возмущен произволом заседателя. Верно, это он из мести! Воспользовался его отсутствием… У жуковского помещика часто случались столкновения с земской полицией: еще ни разу не бывало, чтобы отправка крестьян на какие-либо работы обошлась без притеснений в их отношении и хлопот с его стороны. Забирали людей строить дороги на месяц и держали там шесть недель, а то и больше; требовали подводы под проходившие военные команды, потом оказывалось, что подвод пригнали больше, чем нужно, заседатель удерживал крестьян в отлучке дня три и отпускал ни с чем, не оплатив им прогоны. Если нужны были лошади на почтовые станции, под проезд важных особ, то двадцать лошадей, указанных в предписании министра, превращались в тридцать в распоряжении генерал-губернатора, губернатор требовал уже сорок, а земский суд – шестьдесят, причем с исправной упряжью, прилично одетыми возчиками и дневным фуражом! Со временем Якушкин совсем перестал исполнять предписания земской полиции, хотя и рисковал подвергнуться за это взысканию. Но в том, что касается рекрутского набора, он совершенно чист: указ был о сборе четырех рекрут с каждых пятисот душ, Иван должен был представить одного, он оплатил квитанцию, чтобы никого из своих людей не отдавать, и предъявил ее уездному начальству. Правда, он и у начальства на подозрении: слывет либералом и карбонари. Отучил крестьян кланяться ему в ноги и ломать перед ним шапку, когда он сам в шляпе! Разрешает девкам ходить к реке за водой через господский сад! Во всякий час допускает мужиков до себя! Внушает им непозволительные мысли о человеческом достоинстве и самостоятельном суждении! Учит грамоте крестьянских детей!

Фонвизин слушал его излияния сочувственно. О многом он уже знал, как и о проекте Якушкина освободить своих крестьян, из которого ничего не вышло. В прошлом году Иван написал прошение министру внутренних дел Козодавлеву, изъявив желание перевести в вольные хлебопашцы крестьян из трех принадлежащих ему деревенек. Он намеревался сохранить за мужиками их дома, скот, лошадей, огороды и выгоны, да еще и по девяти десятин земли к каждой деревне с посеянным на ней хлебом, не требуя от них за то ни платы, ни работы. Если же этого им будет недостаточно для пропитания, то они смогут нанимать нужное им количество земли у него самого или у других помещиков. Из министерства дело спустили на рассмотрение губернского предводителя дворянства, затем Якушкин ездил объясняться к уездному предводителю. Все чиновники говорили, что двадцати семи десятин слишком мало для пропитания крестьян и платежа государственных податей; Якушкин должен заручиться согласием своих мужиков и обговорить с ними условия, на каких они будут готовы обрести личную свободу. Якушкин собрал крестьян и долго с ними толковал, расписывая все возможности для независимых людей: можно уйти на более плодородные земли или вовсе переменить образ жизни, обучиться какому-нибудь мастерству, добывать себе пропитание промыслами, заняться торговлей… Выслушав его со вниманием, мужики спросили только, будет ли принадлежать им земля, которую они пашут ныне, а когда он ответил, что владеть землей будет он, махнули рукой: пусть уж остается все по-старому – «мы ваши, а земля наша».

Иван не сдался, уповая на пословицу «Терпение и труд все перетрут». Со временем крестьяне осознают, что располагать своей жизнью гораздо выгоднее, чем быть привязанными к земле. Пока же ему требовалось переубедить чиновников из департамента, что запрет освобождать крестьян без земли устарел. После Рождества Якушкин поехал в Петербург, Николай Тургенев дал ему письмо к директору Джунковскому.

Сын провинциального дворянина, Степан Семенович достиг высокого положения благодаря своему цепкому уму, впитывавшему разнородные познания, словно губка. Он знал латынь и греческий, слушал лекции в Кембриджском университете, семь лет провел за границей, писал стихи, был секретарем Императорского вольного экономического общества, напечатал множество статей по сельскому хозяйству и агрономии, перевел на русский язык пятнадцатитомную «Новую систему домоводства». С Якушкиным, который был вдвое его моложе, Джунковский толковал с важностью пожилого опытного человека, имевшего право поучать, однако Иван упорно стоял на своем. Вольные хлебопашцы? Много ли крестьян обрели свободу таким образом с февраля 1805 года, когда был издан высочайший указ? Джунковский ответил, что таких крестьян всего тридцать тысяч, включая двадцать тысяч бывших крепостных князя Голицына, которые заплатили его долги и тем откупились. Тридцать тысяч за пятнадцать лет! Из миллионов! Все потому, что крестьяне должны выкупать себя сами, а откуда им взять на это средства, если, например, в Смоленской губернии земли настолько истощены, что плодов труда якушкинских мужиков едва хватает, чтобы не пойти по миру с протянутой рукой, как крестьяне других помещиков! Ваше превосходительство жили в Англии, разве там не освобождали крестьян без земли? Что в этом дурного? Степан Семенович пожал Ивану руку и согласился, что в его плане есть много дельного, однако граф Кочубей, снова ставший министром вместо покойного Козодавлева, вряд ли отступится хоть на волос от собственной идеи, ведь он и составлял проект Указа о вольных хлебопашцах.

Целую неделю Якушкин ходил в канцелярию на Фонтанке в надежде увидеть министра; наконец он явился спозаранку, уселся на стул в приемной и окаменел на нем, не обращая никакого внимания на уверения дежурного, что его сиятельство сегодня никого не принимает. В тот день граф обсуждал со своими директорами крайне важный вопрос: изменение формы мундира для министерских чиновников. Только в три часа пополудни двери кабинета открылись, Кочубей позволил Якушкину лицезреть себя. Его голова с чисто выбритым лицом напоминала собой яйцо, оклеенное наполовину папильоточными кудряшками, губы были сложены в любезную гримасу, но серые глаза излучали холод. «Что вам угодно?» Якушкин вкратце изложил свое дело.

– Я нисколько не сомневаюсь в добросовестности ваших намерений, однако другие могут воспользоваться предлагаемым вами способом, чтобы избавиться от обязанностей в отношении своих крестьян.

Другие? Якушкину вспомнился его сосед Жигалов, имевший огромную стаю гончих и борзых, – его крестьяне тайком приходили в Жуково просить милостыню. Другой сосед, Лимохин, однажды проиграл Жигалову в карты свою коляску, четверню лошадей, кучера, форейтора и лакея, но отыгрался, поставив на кон сенную девку. Этот Лимохин, узнав, что Иван учит грамоте крестьянских мальчиков, посоветовал обучить их еще пенью и музыке, тогда их можно будет продать дороже.

– Осмелюсь заметить вашему сиятельству, что это не совсем правдоподобно – по той причине, что каждый помещик имеет возможность продать своих крестьян на вывод, чтобы избавиться и от них самих, и от обязанностей в их отношении с куда большей выгодой для себя.

Кочубей смерил его ледяным взглядом.

– Дело ваше в наших руках, мы дадим ему надлежащий ход.

Никакого хода делу, конечно же, не дали, воз и поныне оставался на том же месте. Зато теперь, возможно, хотя бы крестьяне призадумаются: будь они вольными людьми, забрали бы Архипа в рекруты силком? Хотя… примеров издевательства над их собратьями «плоима», как они говорят. Два года назад, когда начали строить Нижегородскую ярмарку, принц Александр Вюртембергский отправил туда из Витебска тучу мужиков, не плативших ему оброка; мимо Жукова проходили сотни людей самого жалкого вида, доведенные до крайней нищеты. Рославльский помещик Фонтон де Веррайон отдал сотню своих крестьян на всю зиму в работу на винокуренный завод, куда им пришлось идти пешком за сто пятьдесят верст, причем вся плата за их труд поступала в карман их барина. В поместье богача Барышникова и староста, и бурмистр, и управляющий лупили крестьян плеткой прямо в поле, чтобы лучше работали…

До Смоленска добрались к утру и, как только открыли ворота, направились на Блонье к губернатору. Фонвизин был с ним знаком еще с двенадцатого года, когда служил адъютантом Ермолова. Для армии Казимир Иванович Аш оказался человеком бесполезным, совсем не позаботившись о том, чтобы запасти для нее продовольствие, зато он успел до прихода французов вывезти из Смоленска в Кострому городскую казну – три миллиона золотом и еще миллион ценными бумагами. Теперь он обрадовался возможности услужить генералу и «кульмскому герою», как отрекомендовал Якушкина Мишель.

Губернатор сидел в вольтеровском кресле, закутавшись в плед (у него разыгралась подагра). Предоставив объяснения другу, Иван исподволь разглядывал цветные литографии с видами европейских городов на стенах кабинета, думая про себя о том, что неслучайно же они с Мишелем уцелели в той жуткой резне. При Кульме под Фонвизиным убило пять лошадей; прапорщик Якушкин остался единственным офицером во всем своем батальоне и вынужден был взять на себя командование… Теперь их удел – мелкие стычки, но и в них победить не так-то просто.

Происшествие в Жукове возмутило барона до глубины души. Он гневно затряс колокольчиком, призывая секретаря, и продиктовал ему распоряжения о том, чтобы незаконно схваченного крестьянина отпустить, а заседателя отдать под суд. Простившись с губернатором, друзья позавтракали в трактире и поехали в Жуково.

Крестьяне по-прежнему пребывали в большой тревоге, никто почти не работал. Якушкин объявил им, что дело улажено. Ответом ему был смутный гомон, в котором можно было различить только «отец родной» и «век будем Бога молить».

На всходцах барского дома жались друг к другу двенадцать мальчиков в синих рубашках – ученики Якушкина. Они пришли узнать, будет ли «сёння» учение. Поправив их по привычке («Надо говорить “сегодня”»), Иван Дмитриевич отпустил их по домам, сказав, что после позовет их сам.

Он вспомнил, как убивались матери этих мальчиков, думая, что их сыновей забирают в дворовые, да и отцы падали ему в ноги, прося смилостивиться. (Всей дворни у Якушкина было два человека: бывший денщик его да отставной унтер, служивший за жалованье.) Но постепенно все успокоились. Мальчики оказались смышленые, учились с большой охотой, забавляя своими успехами родителей, которым нравилось, что они всегда веселы и опрятно одеты. Когда они стали сносно читать и писать, Якушкин начал брать их с собой на съемку местности, показывал, как наводить диоптр, как насекать углы на планшете. В будущем он хотел отправить их в Москву и пристроить в ученики к разным мастерам, чтобы они овладели их искусством: это более верное средство доставить себе пропитание, чем всю жизнь надрываться на пашне да ходить за скотиной. Иван не сомневался, что уж они-то не откажутся от свободы и независимости. Вот только над ними есть еще и родительская власть. Закоснелое мышление: «Отцы и деды наши так жили, и нам так велели». Да и Москва может показаться им мачехой после родной деревни. Кто станет там обращаться с ними так же ласково и кротко, как он сам? Даже дворянских детей в училищах дерут нещадно, что уж говорить про вчерашних крепостных.

Умные и образованные люди острее чувствуют свое бесправие, думал Якушкин, лежа в постели без сна. С этой точки зрения нести свет во тьму – не такое уж и благодеяние: какая радость прозревшему от того, что он узрит свое положение во всей его неприглядности, если он не в силах его изменить? Возможно, он с горечью воскликнет: «Уж лучше б я оставался слеп!» Нет, как бы усердно ни светили маленькие звездочки, ночной тьмы им не разогнать; чтоб сделался день, надобно солнце!

Иван откинул одеяло, встал, зажег свечу от лампады, сел к столу, откинул крышку чернильницы. Рука его летала по бумаге, теснившиеся в голове мысли спешили на кончик пера, расталкивая друг друга. Якушкин писал адрес к императору, излагая в нем все бедствия России и предлагая для прекращения оных созвать Земскую думу, как делали первые Романовы. Рассвет застал его на стуле в одном исподнем. Комнату выхолодило, босым ногам было зябко. Задув свечу, Якушкин натянул панталоны, сапоги, набросил на плечи сюртук и пошел к Фонвизину.

Мишель только что проснулся. Волнуясь, Иван прочел ему свое сочинение, заявив, что его должны подписать все члены Союза Благоденствия: только так ему можно придать необходимый вес в глазах государя. Фонвизин вскочил, обнял Якушкина и тотчас подписал. После завтрака они снова уселись в дрожки и поехали в Дорогобуж к Павлу Граббе.

Сощурив круглые глаза, глубоко запавшие в глазницы, полковник внимательно прочитал адрес. Друзья молча ждали, чтó он скажет. Граббе потер указательным пальцем свой тонкий нос с горбинкой.

Бумага написано хорошо, все в ней дельно, изложено ясно и убедительно. Сам он готов под нею подписаться, потому что придерживается такого же образа мыслей. Но собирать под нею подписи всех членов Общества? Ему понятна идея Якушкина о том, что один в поле не воин, однако нужно принять во внимание существующие обстоятельства и характер государя. В обилии подписей он прежде всего увидит заговор. Столько людей соединились между собою, чтобы изменить существующие порядки! Что это, если не злоумышление против него? При этом все «злоумышленники» сделаются ему известны. Нет никаких сомнений в том, что Общество будет уничтожено. Вместо того чтобы вызволить из оков Россию, они отведут в крепость самих себя.

Якушкин взял у него из рук исписанные страницы и бросил в печку.

Они проговорили втроем до самого вечера. Бедная Россия! Как спасти ее? Даже объединив усилия всего Общества, сделать можно не так уж и много. Вот, например, собрали денег на выкуп стихотворца Сибирякова, вынужденного служить своему барину кондитером, – десять тысяч рублей! Немыслимая сумма! «Ревизскую душу» можно купить за двести, хотя ныне в газетных объявлениях избегают слова «продается» и пишут: «предлагается в услужение». Корыстолюбие подлеца-помещика только взыграло от того, что за дворового ходатайствовал сам Милорадович. Федор Глинка, который вместе с братьями Тургеневыми рассылал письма по всей России, прося честных людей помочь благому делу, теперь по утрам пьет воду вместо чаю, потому что на чай у него денег нет. Кстати, он ушел от Милорадовича, который слишком уж потакает правителю своей канцелярии – взяточнику и притеснителю купечества. Михаил Андреевич неутомимо подсылает к Глинке парламентеров, предлагая прежнюю службу и дружбу, но Федор пока упирается: душа его слишком настрадалась, нет больше сил ежедневно находиться среди волков в овечьих шкурах. Он просит назначить его главным инспектором военно-сиротских отделений и хочет заняться сочинением книг для кантонистов[27] и солдат, чтобы давать их душе здоровую пищу вместо того чтения, которое доступно им сейчас, – лубков о Еруслане Лазаревиче да сказок о Ваньке Каине или чёрте, обернувшемся слугой Притычкиным… Ну, помогут они десятку, пусть даже сотне несчастных – а их миллионы, добьются наказания для одного мерзавца – а их тысячи! Случись беда с ними самими – бывшие командиры не заступятся: убоятся черноты неспособности[28], соседи только возрадуются: «Поделом дураку!» – и бросятся переносить межевые столбы, разве что мужики вздохнут и перекрестятся: «Хороший был человек, храни его Господь…» И все же надо сделать все возможное для сохранения Общества и не отчаиваться. Генерал Орлов из Киева, прислав Тургеневу деньги на Сибирякова, спросил: «А кто выкупит нас?» Тот ответил: «Надеюсь, что дети наши»…

Фонвизин поехал дальше в Москву, Якушкин возвратился в Жуково. Дорóгой он размышлял об этом самородке, своем тезке, на выкуп которого сам пожертвовал сто рублей. Первый его владелец, помещик из Рязани, имел в этом городе свой крепостной театр, декорации для которого писал старший брат Сибирякова. Ивана же он отправил учиться в Москву – сначала в народное училище, где мальчик пристрастился к чтению, а затем в кондитерскую. Все, как планировал сам Якушкин для своих учеников! Вернувшись в Рязань кондитером, Сибиряков, однако, убедил своего барина сделать его актером, продекламировав ему наизусть целую роль из какой-то драмы. Вышло так, как ему мечталось, но в двенадцатом году разорившийся барин продал его подполковнику Маслову, который взял Ивана с собой в заграничный поход. В походе Сибиряков выучился немецкому, писал стихи, прославлявшие подвиги русских воинов, сочинил даже любовную драму. Доброжелательно настроенные к нему офицеры предлагали помочь ему в том, чтобы не возвращаться в отечество и в крепостное состояние (сколько солдат осело тогда во Франции!), однако он не пожелал. Маслова избрали губернским предводителем дворянства. Как раз в тот год через Рязань проезжал государь; Сибиряков подстерег у лестницы флигель-адъютанта и передал ему свои стихи. До государя они, правда, так и не дошли, зато их прочитали Жуковский, Тургеневы, Федор Глинка. Павел Свиньин написал статью о Сибирякове – «Природный русский стихотворец»; ее перепечатал «Вестник Европы», потом «Отечественные записки». Сказать по правде, вирши Сибирякова были хороши только для любителя, хотя и выигрывали на фоне того вздора, какой печатали за свой счет богатые рифмоплеты. Князь Вяземский посвятил ему прекрасные стихи:

Граф Милорадович в письме к Маслову выразил надежду, что тот сам захочет освободить одаренного человека, который сможет принести пользу обществу, будучи на свободе, но будет совершенно потерян для него в состоянии рабства. «Зачем он вам?» Маслов отвечал, что Сибиряков сделался ему совершенно необходим как достойный доверия письмоводитель и умелый кондитер; он ни за что не решился бы продать его опять в крепостное право, но на свободу, да еще чтобы сделать угодное его сиятельству, – отчего же? Вот только на замену Сибирякову потребуется целых два служителя, что введет его в большой расход, а он не желал бы стеснить издержек на воспитание своих малолетних детей… За Масловым состоят две тысячи сто с лишним душ в разных губерниях, и он жалуется на безденежье!

Покойный дядя Якушкина, от которого он унаследовал Жуково, был далеко не так богат, но тоже заводил барские затеи – имел свой оркестр из двадцати музыкантов и певчих. Пока Иван воевал за границей, дядя продал оркестр графу Каменскому за сорок тысяч рублей. Двое из музыкантов были записаны за самим Якушкиным; когда он вернулся из похода, граф любезно сообщил ему, что заплатит за них четыре тысячи, и просил совершить купчую без замедления. Иван отвечал, что людей своих не продаст ни за что и никому. На другой же день он выдал им отпускную.

Своих мальчиков он тоже отпустит на свободу. Запишет их в дворовые и выдаст им вольную. Мало ли что с ним может случиться. Тогда его имение заберут в опеку, а то еще государь пожалует его кому-нибудь…

В Жукове Якушкина дожидалось письмо, которое оставил «какой-то ахвицер, прискакав учёра и жестоко[29] уехав». Увидав знакомый почерк, Якушкин ахнул, выбежал из дома с письмом в руке, словно собирался мчаться вдогонку, но потом раздумал и вернулся.

Иван Щербатов сожалел о том, что не застал его: он получил отпуск на полгода, который желал бы превратить в бессрочный и, дождавшись только производства в следующий чин, выйти в отставку. Ермолаев уже подал прошение и ждет ответа. Он и братья Чаадаевы проводили Щербатова до Царского Села, далее с ним ехал Рачинский, но его пришлось оставить в деревне, в хлопотах, поэтому до Смоленска Иван добирался один, заехал в Жуково, узнал, что и у Якушкина большие хлопоты, теперь поскачет в Дорогобуж, оттуда в Москву, а оттуда в деревню. Муравьев и Тухачевский ему кланяются. Кюхельбекер[30] вышел в отставку и направляется за границу – секретарем обер-камергера Нарышкина. Свидеться теперь удастся не скоро, потому что из деревни Щербатов вновь поскачет в Москву. Царь уехал в Варшаву, когда будет назад, неизвестно; Иван не знает, чего ему ожидать, а потому не может ни на что решиться…

О своей сестре он не написал ни слова. Боится разбередить рану.

Она по-прежнему сочится кровью. Не так уж много времени прошло с рокового дня 12 ноября 1819 года, когда в сердце Якушкина вонзили раскаленный кинжал: Телания[31] вышла замуж! Он до последнего момента надеялся на чудо: свадьба расстроится, что-нибудь ей помешает… Но вызывать на дуэль Федора Шаховского, как в свое время Нарышкина, Иван не стал. Федор – умный и честный человек возвышенной души, полковой товарищ, «брат» по масонской ложе и по Обществу. Теперь он адъютант Паскевича, который, в свою очередь, состоит при Михаиле Павловиче. Жизнь в Петербурге, высший свет, свой выезд, балы, наряды, гостиные – конечно, Иван не смог бы дать Телании всего этого. К тому же Шаховской ее любит. И все же Якушкин до сих пор не может смириться с тем, что его собственная любовь – долгая, преданная, страстная – оказалась отвергнута. Да, отвергнута! Его пылкая страсть – не теплая душевная привязанность, способная питаться малым: все или ничего! Иван сжег письма, в которых Телания называла его своим братом и другом. Вот уже десять месяцев, как он не справлялся о ней. Но это не значит, что он забыл ее. О, где найти волшебное средство, чтобы забыть? Унять эту боль? Щербатов все понимает. Возможно, потому и уехал так скоро: он похож лицом на свою сестру. Однако досадно, что они разминулись! Как давно Якушкин не говорил ни с кем из нынешних семеновцев! Что-то они поделывают?

Казарма «государевой роты» гудела. Во всех комнатах спорили; одни доказывали что-то, стуча себя в грудь кулаком, другие махали рукой и отворачивались, но первые не унимались.

– Выходи на перекличку! – послышалось из коридора.

Споры стихли. Что? Как? Присылали же сказать от фельдфебеля, что вечерней переклички не будет?

– Выходи на перекличку! Выходи на перекличку!

Крик катился дальше, перемежаемый стуком. Первые двери уже раскрывались, коридор наполнялся шарканьем, кашлем и шепотами.

– Сказано ж вам было: не будет переклички! Вертайтесь! – надрывался дежурный у лестницы.

Но люди строились в шеренги, и за ними нельзя было разглядеть того, кто все еще кричал: «Выходи на перекличку!»

– Кто приказал вам выходить? – фельдфебель Брагин тяжело сопел, раздувая ноздри над нафабренными усами. – Разойдись! Живо!

– Никак нет! – взметнулся чей-то дерзкий голос. – Имеем просьбу к начальству! К дивизионному пойдем!

«Верно! Желаем!» Возгласы слились в общий гул.

– Молчать! – крикнул Брагин. Гомон мгновенно стих. – Кто на меня претензию имеет? Выходи на середину!

По рядам пролетел легкий шорох: кто вздохнул, кто шмыгнул носом, кто шепнул что-то про себя. Один из солдат шагнул вперед, приставил ногу, четко повернулся вправо – кто это? В полутемном коридоре не разглядеть.

– Вами мы довольны, господин фельдфебель. И всеми начальниками тоже. А дивизионного хотим просить на Шварца. Завтра воскресенье, Господень день, а с нас опять требуют десятки на смотр! Али мы не люди?

– Степанов? Ты, что ли? – вгляделся Брагин.

Еще два человека выступили вперед, за ними другие.

– Парады вместо обедни! Учение! В Писании сказано: седьмой день для отдыха! Люди мы или нет?

– Отставить! По местам! – Брагин дождался тишины. – Куда вам к начальству, очумели, что ли? Ночь на дворе!

– За ротным тогда пошлите!

– Дурицын! Спина зачесалась?

– Ротного! Ротного сюда! А то сами пойдем!

– Молчать! Вы своей дуростью господина капитана под монастырь подведете!

Солдаты смущенно умолкли.

– Ладно, – смилостивился фельдфебель. – За ротным сейчас пошлю. Но чтоб ни-ни у меня!

Ждали долго: Кашкаров уже лег спать, унтер вернулся ни с чем; за капитаном послали вдругорядь, прося разбудить его. По комнатам не расходились, оставались в коридоре, переминаясь с одной натруженной ноги на другую после долгого тяжелого дня. Масляные лампы чадили, стало душно, несмотря на сквозняки. Наконец послышались тяжелые шаги, появился красный, сердитый капитан.

– В чем дело?

Заговорили все разом, так что ничего нельзя было разобрать, гул загустел от эха под каменными сводами.

– Смирр-на! – рявкнул Кашкаров.

Тотчас настала тишина.

– Говори поодиночке! – скомандовал он и медленно пошел вдоль шеренги.

– Порадейте, чтобы десяточные смотры завтра отменили! Завтра воскресенье! Послезавтра в караул! Мóчи нет! Деньги вышли, в обносках ходим! Все рубашки свои извели на свечки для чистки, на мел да на клей!

Кашкаров остановился.

– Вы – выбранные гренадеры! – с укором сказал он. – Государева рота! Вы должны быть примером, а вы тяготитесь службой!

Все снова зашумели: «Служить готовы! С полным усердием! За государя всю кровь прольем до капли, но таким манером нет никакой возможности!..» Капитан заговорил о строгости законов и тяжести наказаний за дерзкие поступки; его рябое потное лицо приняло суровое выражение. Солдаты молча слушали, пока он напоминал им о расправах за своеволие, увещевая терпеть и не роптать, а к полковнику Шварцу он пойдет в понедельник. Едва он кончил, как рота хором повторила: «Отмените завтрашние смотры!» Николай Иванович сдался.

– Я доложу о вашей просьбе по начальству. Разойдись!

Затопали ноги, коридор пустел, наверху скрипели петлями двери.

– Самые крикуны – из стрелкового взвода, господин капитан, – пыхтел Брагин, провожая ротного к выходу.

– Я сам это заметил. Составь полный список и утром представь его мне.

– Слушаюсь!

Вадковского не было дома, хотя заканчивался десятый час. Что ж, сегодня суббота… Кашкаров оставил батальонному письмо с подробным отчетом и уверением, что солдаты легли спать по своим комнатам. Проставил дату: 16 октября. Собрался с силами и пошел к Шварцу.

Не завтрашние смотры были причиной возмущения солдат, это капитан понимал прекрасно. Повод к беспорядкам подало утреннее происшествие во второй фузилёрной роте, после ружейных приемов. Скомандовали «Вольно!», один из рядовых отправлял естественную надобность, и в этот момент ротный завидел Шварца. «Смирно!» Оправлявшийся встал в строй, не успев застегнуть мундир. Шварц подбежал к нему и плюнул в глаза, а потом взял за руку, потащил за собой вдоль передней шеренги, приказывая и солдатам плевать на их товарища. Украшенные боевыми крестами ветераны отказались это делать, их наказали тесаками. Первая гренадерская все это видела, они решили стоять вместе насмерть – как при Кульме…

Полковник Шварц еще не ложился. Кашкаров доложил ему о случившемся по всей форме, но, ходатайствуя об отмене смотров, несколько раз повторил: «Я прошу вас, господин полковник, я очень вас прошу». Деревянное лицо Шварца не дрогнуло. Выслушав речь капитана, он сказал ему только:

– Ступайте, наблюдайте за порядком и ожидайте дальнейших приказаний поутру.

Значит, смотры все-таки будут.

Конечно: тут уж – кто кого. Если смотры отменить, солдаты решат, что их взяла, и потребуют большего. А если они завтра не подчинятся? Эх, был бы здесь Ермолаев! Он умел говорить со Шварцем, может, и Кашкарова бы научил. Но он со второго октября в отставке с полковничьим мундиром… Уж не нарочно ли его прошение так быстро удовлетворили?

Кашкаров даже остановился, пораженный этой мыслью. Шварц просто-напросто боится их! Всех: и офицеров, и солдат. Он много раз говорил, что недостоин командовать Семеновским полком, и после таких признаний лютовал еще пуще. Жестокость – месть другим за собственный страх. Сколько людей перевели в армию! И сейчас он просто испугался. Не знает, что делать, и уповает на волю Божию – утро вечера мудренее.

Вадковский явился в семь утра.

– Рота, стройся!

Брагин отдал рапорт и протянул ротному записку с именами зачинщиков; Кашкаров не глядя сунул ее в карман. Он не выспался, голова его болела, и сердце грызло тоскливое предчувствие.

Отобрав десять человек для смотра у полкового командира, Вадковский принялся доказывать солдатам, что вчерашнее их поведение было дерзким, неподобающим. Они – государева рота! Его слушали в хмуром молчании.

– Государева рота, а копейки лишней не имеем, – раздался чей-то голос, когда полковник закончил.

– Все достатки на беленье амуниции уходят! – поддержали его другие. – А на вольные работы более не отпускают!

– В церковь в Господень день – и то не попасть! Христианского долга не исполнить!

– Усы чернить заставляет, а потом с корнем рвет! За малейшую провинность – палки! Вот те и государева рота!

На стиснутых кулаках Вадковского побелели костяшки пальцев, ногти вонзились в ладони.

– Рота, разойдись!

– Я к Шварцу, – сообщил Вадковский Кашкарову. – Хорошо, что на развод сегодня идти не нам.

Развод караулов был в десять утра.

Оставшись в казарме, Кашкаров томился в ожидании. Вернулись солдаты, отобранные для десяточного смотра. Полковник Шварц ничего не сказал им по поводу вечернего происшествия, как будто ничего и не было, однако придирался меньше обычного. Нижние чины отправились на завтрак; фельдфебель просил господина капитана не побрезговать и разделить с ним трапезу; Кашкарову кусок в горло не лез. Ближе к одиннадцати возвратился Вадковский, с ним был Бенкендорф. Генерал приказал строить роту, но повзводно: стрелков – в верхнем коридоре, гренадеров – в среднем.

– Что? Почему? Зачем разлучают? Вместе были, вместе и ответ держать! – носилось под сводами.

– Ваше превосходительство, люди недовольны тем, что их разделили. – Вадковский смотрел прямо в голубые глаза Бенкендорфа. – Прикажите свести их в одном месте.

Взгляд генерала впился в зрачки полковника, словно по очереди вспарывая оболочки слов, пока не обнажатся мысли.

– Хорошо, – коротко сказал он, шевельнув рыжеватыми кошачьими усами. – Пусть все построятся на первом этаже. Говорить с ними буду я.

Мерный стук каблуков по стертым плитам, сопровождаемый тоненьким звоном шпор, прекратился на середине коридора.

– По какой причине вы собрались на перекличку без приказания и не разошлись, когда вам было приказано?

У Кашкарова шумело в ушах, он покраснел как вареный рак, зато Вадковский рядом с ним был бледен как полотно.

– Виноваты! Начальством нашим довольны! Виноваты! Просьбу хотели подать! Не уважили! Претензию имеем!..

Солдаты говорили все разом. У Бенкендорфа дернулась щека, он сердито топнул ногой, звякнув шпорой.

– В чем состоит ваша жалоба? Пусть говорит кто-нибудь один!

Солдаты переглядывались, никто не решался выступить вперед. Но вот из смутных перешептываний сложилось одно короткое слово, выстреливавшее то тут, то там:

– Шварц! Шварц! Тиранит! Бьет! Службы много ненужной!..

– Молчать! – крикнул Бенкендорф. – Кто подговорил вас объявить претензию? Три шага вперед!

Шеренги застыли в полной тишине. Сунув руку в карман, Кашкаров отщипывал кусочки от измятой, размокшей в потной ладони записки Брагина.

– Кто зачинщики? Ну?

– Никто! Сами! Вместе решили! Все!

Рота снова гудела. Вадковский приблизился к Бенкендорфу.

– Ваше превосходительство, три остальные роты тоже неспокойны.

Генерал метнул в него быстрый взгляд.

– Так ступайте и успокойте их!

Вадковский взглянул на Кашкарова.

– Рота! Разойдись! – крикнул тот.

Бенкендорф быстро шел к выходу; Вадковский и Кашкаров едва поспевали за ним, держась на два шага позади.

– Беспорядки прекратить, зачинщиков выявить, представить мне письменные рапорты нынче же вечером, – отрывисто говорил генерал, не оборачиваясь.

Ему подвели коня, он вскочил в седло и ускакал, сопровождаемый адъютантом.

Слух о том, что в государеву роту приезжал начальник штаба и разбирал их жалобу, уже облетел другие казармы. Солдаты собирались кучками, толковали между собой – не заявить ли тоже претензию? Капралы их разгоняли, унтер-офицеры обходили комнаты и выгоняли самых болтливых на плац. В полковой церкви звонили в колокола, сзывая к обедне.

– Иван Федорович, что происходит?

Сергей Муравьев-Апостол нагнал Вадковского и пошел рядом в ногу.

– Может, еще и обойдется, – ответил тот своим мыслям. – Ради Бога, не допускайте никаких собраний и неповиновения!

В три часа Вадковский с Кашкаровым вместе уселись писать свои донесения. После первых казенных фраз дело заглохло. С чего начать? По-хорошему – так надо бы перечислить все солдатские жалобы на полкового командира, но не подумают ли в штабе, что это офицеры вкладывают свои слова в уста солдат? Молчали-молчали, и вдруг нá тебе! Квирогами себя возомнили! Государь уехал в Троппау, где Меттерних, встревоженный революцией в Неаполе, собирает конгресс Священного союза; самодержцев страшит участь государей, которые из повелителей своего народа сделались покорными исполнителями его воли. Пуганая ворона боится куста. Ах, как все глупо, как не вовремя!

В двери с шумом ввалился ездовой, звеня шпорами: его высочество Михаил Павлович требуют полковника Вадковского немедленно к себе! Иван Федорович надел шинель и поехал во дворец.

Великий князь был немного похож на старшего брата, но не стремился ему подражать. Глаза его смотрели не кротко и печально, как у Александра, а бесстрастно и неумолимо, губы были твердо сжаты, и все его еще юное лицо с нежным румянцем во всю щеку казалось непроницаемым для человеческих чувств. По-наполеоновски сложив руки на груди, он ровным голосом спросил Вадковского, что делается в полку и нет ли в нем какого беспорядка.

– Ваше высочество, везде порядок и тишина, насколько я мог заметить. Люди сходили к обедне; первая гренадерская рота готовится завтра заступить в караул.

В выражении лица и позе Михаила Павловича не изменилось ровным счетом ничего: приговор был уже вынесен. Вадковский все же попытался обжаловать его:

– Ваше высочество! Вчерашнее несчастное происшествие не настолько важно, чтобы доводить его до сведения высшего начальства. Прошу вас ограничиться домашним наказанием и тем прекратить его раз и навсегда.

– Домашним наказанием? – великий князь сменил опорную ногу. – Ступайте в роту и привезите сюда зачинщиков беспорядков. Пусть их выдадут сами нижние чины, только так они смогут доказать, что раскаиваются в своем проступке.

…Выстроенная в коридоре рота молчала. Вадковский совершенно обессилел. Жалость и возмущенное чувство справедливости сменились в нем злостью на тупое упрямство, но теперь выдохлась и она: спокойное, отрешенное молчание начало внушать ему уважение своею скрытою мощью.

– Ребята! – снова заговорил он охрипшим, надломленным голосом. – Мне из вас каждого жаль, но поймите же, наконец! Кто-то должен отдать себя в жертву! Не пропадать же всем! Начальство успокоится, все пойдет по-старому…

– А коли по-старому, так лучше уж всем один конец, – произнес чей-то голос.

Вернувшись к великому князю, Вадковский застал у него начальника штаба. Покаянный рапорт оба выслушали без удивления.

– Наказать розгами каждого десятого и распределить между другими ротами, – сказал Михаил Павлович Бенкендорфу, словно продолжая прерванный разговор.

– Успеется. – Генерал тоже выглядел усталым. – Полковник! Командующий корпусом желает сделать допрос роте его величества, однако он нездоров и не может приехать в полк. Приведите роту к восьми часам в штаб Гвардейского корпуса. Рядовым быть в шинелях с фуражками, унтер-офицерам – в киверах и с тесаками.

– Слушаюсь!

Вечер был темным, холодным, но не ненастным. Пройдя берегом Фонтанки, у Аничкова моста свернули на Невский проспект и зашагали прямо по булыжной мостовой, мимо лип и чугунных фонарных столбов в лужах яркого света. Кучера придерживали коней, давая дорогу семеновцам; гулявшие по тротуарам останавливались взглянуть на них, порою выкрикивая приветствия и взмахивая руками; дамы выглядывали из окошек экипажей, ребятишки и зеваки увязывались следом. Солдаты шли в ногу, молодцевато выпятив грудь.

К восьми часам рота построилась на Дворцовой площади, превращенной за лето в большую стройплощадку. Вадковский и Кашкаров направились к зданию штаба, чтобы доложить о прибытии; Васильчиков сидел в прихожей. Вид у него в самом деле был нездоровый.

– Ступайте в манеж, – сказал он осипшим голосом.

В ярко освещенном экзерциргаузе уже стояли две роты Павловского полка в полном снаряжении. Семеновцев поставили между ними.

– Как вам не совестно бунтовать! – каркал Васильчиков, проходя перед строем. – Вы опозорили имя гвардейцев! Имя семеновцев! Сейчас из крепости пришлют конвой, и вас доставят туда.

– Сами пойдем! – зашумели мятежники. – Куда прикажут! Своею охотою! Не нужен конвой! Хоть с одним инвалидом!

Конвоировать семеновцев выпало павловцам. Некоторые обнимались с арестантами, иные даже плакали. Кашкаров ушел вместе со своими гренадерами; Вадковскому Васильчиков приказал передать Шварцу, чтобы нарядил в завтрашний караул других людей – по двадцать человек от каждой роты. И самое главное – все правила в полку должны остаться без изменений! А то еще нижние чины возомнят, будто способны своими требованиями сделать отмену по службе.

… – Вот те крест: видел своими глазами! Из Гостиного выхожу, глядь – наши идут. Куда, зачем? В караул ведь утром только! И без оружия все! Я за ними, на площадь. Их в манеж. Это на ночь-то глядя, в Господень день! Потом выходят – павловцы по краям, с ружьями. И пошли все к саду, а оттуда к мосту наплавному – в крепость!

Солдат слушал товарища, продолжая машинально водить щеткой по штиблете: утром в караул, все должно быть в порядке.

– Как же это, а? – продолжал тот, часто хлопая глазами. – Ведь в крепость их повели! Они же за нас муку принимают! Говорили – вместе держаться, а это что же, а? Мы-то? А?

Махнув рукой, он вскочил с табурета и выбежал из комнаты, а солдат какое-то время еще сидел на койке, прижав к груди штиблету и щетку. Потом решительно бросил их на пол и тоже вышел в коридор.

– Выходи на перекличку! Выходи на перекличку! – кричал он, стуча в двери.

– Государева рота погибает! – вторил ему товарищ.

Была уже полночь. Из дверей высовывались растрепанные головы с очумелыми лицами, спрашивали друг друга, что случилось.

– Нет больше государевой роты! – отвечали им. – В крепость повели!

Шум из нижнего коридора стал слышен и наверху, где жили семейные.

– Вроде на перекличку зовут, – прислушавшись, сказал пожилой солдат и сел на кровати.

– Не ходи! – жена обхватила его сильной рукой.

– Сдурела? Пусти!

Он оттолкнул ее и начал одеваться.

Женщина встала с кровати, накинула на плечи платок, подбежала к двери, приникла к ней ухом, прислушиваясь, а потом прижалась к ней спиной, раскинув руки крестом.

– Степушка! Не ходи!

– Пусти, дура!

– Родненький! Не ходи! Погубят они тебя, Господи-и!

Баба со слезами повалилась мужу в ноги; проснувшиеся дети тоже заплакали от страха.

– Кому говорят!

Но в это время снизу донеслись крики унтеров: «Разойдись! Разойдись!» Отпихнув жену в сторону ногой, Степан сам приник ухом к двери, потом тихонечко приотворил ее, высунул голову в коридор. Шум стал слышнее, внизу гомонили голоса, перекрикивая друг друга, но вот раздалось: «Смирр-на!» В наступившей тишине послышался голос ротного; чтó он говорил, было не разобрать. Подумав, Степан закрыл дверь и вернулся на кровать. Жена шикнула на детей, села рядом, стиснув рукой ворот рубахи. Так они и сидели какое-то время, незряче пялясь в темноту, ожидая, чего Бог пошлет.

– Ну, вроде стихло, – изрек наконец Степан.

– Господи Иисусе, Пресвятая Царица Небесная…

Встав на колени перед образом в углу, жена его прочитала молитву с земными поклонами, а потом прикорнула рядом с мужем. Тот лежал на спине, сложив руки на груди и глядя в потолок, это снова напугало ее.

Они сами не заметили, как уснули. Новый всплеск шума вытолкнул их из благодатного забытья обратно в казарму, наполнившуюся топотом и криками. «В третью роту!» – вопили внизу. Степан вскочил, напялил в темноте панталоны и мундир, сунул босые ноги в штиблеты, отпихнул вывшую жену и выбежал в коридор, куда уже выскакивали другие женатые солдаты.

– Куда прёте? – рявкнул на них фельдфебель, когда они спустились по лестнице. – Не было команды собираться! Назад!

В коридоре нижнего этажа, однако, топтались солдаты под злыми взглядами разбуженных унтеров. Что творится-то, а? Куда идти?

– Разойдись! – решительно сказал капрал, и женатые повернули назад.

… – Сергей Иваныч! Господин капитан!

Лука тряс Муравьева за плечо.

– Что? Который час?

– Должно, первый. К вам дежурный, в казармах шалят.

Слушая рапорт унтера, Сергей начал поспешно одеваться. В первой и второй фузилёрных ротах беспорядки: говорят, что первую гренадерскую арестовали и отвели в крепость, рвутся ее спасать. У нас пока спокойно, все спят, но как бы не вышло беды: шатаются под окнами, кричат: «Третья рота, выходи!»

– Кто остался в казарме?

– Дневальный и часовой.

– Ступайте назад, заприте все входы и выходы, никого не впускать!

Дежурный не успел: двери выломали, часового с дневальным оттеснили, солдат разбудили. Когда Муравьев прибежал в казарму, люди уже выстроились и выравнялись, насколько это было возможно в тесном коридоре; с ними разговаривал Вадковский.

– Не ваше дело входить в распоряжения начальников! Расходитесь по своим комнатам и готовьтесь к караулу!

– К караулу готовы будем, но не иначе, как с головою! Государеву роту пускай ослобонят! Шварца видеть желаем! Мы начальству всегда послушны были! Шварца сюда! Государеву роту!

– Молчать!

Что им сказать? Что им сказать?

– Я, ваш командир, приказываю вам, – раздельно произнес Вадковский, – оставаться здесь и ждать меня ровно час времени. Я поеду к начальникам, чтобы донести им о вашей просьбе и ходатайствовать о прощении виновных. Поняли вы приказ?

– Так точно, господин полковник!

Почти столкнувшись у входа с Муравьевым, Вадковский то ли не увидел, то ли не узнал его, да и сам полковник сильно изменился: осунулся, глаза воспалены, щеки небриты. Сергей прошел в середину коридора.

Здесь были не только его солдаты: на флангах и за фронтом скучились незнакомые лица – должно быть, это были пришлые, из других рот. Обведя медленным взглядом тех, кого он знал хорошо, Муравьев заговорил, обращаясь именно к ним:

– Ребята! Я вами командую четвертый год. Вы честно служили все это время и не запятнали себя ни одним противозаконным поступком. Вы желаете справедливости – я тоже желаю ее всем сердцем. Я хочу вам добра! Вы говорите, что любите своих командиров, так зачем же вы слушаете людей, подбивающих вас на дурные поступки? Разве тем вы спасете своих товарищей? Нет, вы сделаете им только хуже! Их вина еще не разобрана и не доказана; если вы устроите беспорядки, их назовут зачинщиками мятежа! Вы их погубите, себя погубите и меня погубите тоже! Я всегда на вас надеялся, знал, что не подведете. Я верю вам и сейчас!

Говоря так, Сергей медленно шел вдоль шеренги. Солдаты опускали глаза под его взглядом, виновато вздыхали. Но как только он скомандовал: «Разойдись!», на левом фланге крикнули:

– Не расходись, третья рота! Государева рота погибает, а третья рота спать пойдет? Здесь весь батальон! Пошли вместе просить по начальству!

Муравьев метнулся туда.

– Молчать! Кто здесь не из третьей роты? Вон отсюда!

– Нам полковник приказал обождать, мы и ждем! С места не двинемся!

– Напра-во! – скомандовал кто-то на правом фланге. – Пошли во вторую гренадерскую!

Людской поток устремился в правые двери.

– Фельдфебель! Двери запереть, из казармы никого не выпускать! – крикнул Муравьев, а сам поспешил за ушедшими, чтобы вернуть назад своих.

Растерянный Тухачевский, тоже поднятый с постели, не мог понять, что происходит. Не обращая на него никакого внимания, какие-то люди расхаживали по казарме, будя солдат. Рослые, красивые – наверное, из первой фузилёрной роты, которой раньше командовал Щербатов. Эх, был бы он здесь, ничего бы не случилось! Его любили и боялись. Муравьев объяснил Тухачевскому, что всех чужаков надо немедленно гнать, а своих не выпускать, обошел комнату за комнатой, высматривая своих и строгим голосом приказывая им идти обратно в казарму. Его слушались беспрекословно; когда он вернулся, вся третья рота была налицо, кроме взвода, отряженного в караул на маскарад. Правда, нашлись и лишние. Им капитан объявил, что никого больше не выпустит; раз полковник приказал ждать его здесь – пусть ложатся в коридоре. Всем спать!

Солдаты разошлись по своим комнатам, только пришлые сбились в кучки в коридоре, тихо разговаривая впотьмах между собой. Кто-то принес слух, что ребята из второй роты, устроившей весь этот переполох, ходили даже к полковнику Шварцу, не застали его дома, побили окна каменьями, а с мундира, вычищенного денщиком, сорвали лазоревый семеновский воротник – недостоин!

Муравьев почувствовал огромную усталость. Пожалуй, если бы сейчас кто-нибудь крикнул: «Пожар! Горим!» – он бы даже не пытался спастись. На подгибающихся ногах Сергей поплелся в фельдфебельскую, где уже сидел понурый поручик Тулубьев из первой фузилёрной роты, оказавшийся в третьей помимо воли: пытался остановить своих, а его притащили сюда. Муравьева взяло зло на Шварца: понабирал в роту всяких негодяев, лишь бы высокие и волос к волосу, голос к голосу, да еще и командовать поставил колпака! Просили же его выписать двух самых наглых в армию! А теперь хорошие люди могут пострадать…

– Караул идет! Заберет нас! – взметнулся вопль из коридора. – Ежели хотят хватать, пусть вместе хватают! Один конец!

Снова топот, крики, хлопанье дверей, треск ломаемого дерева…

– Стоять! Назад! – надрывался Муравьев.

Караул был свой, из третьей роты, возвращавшийся в казарму спать, – вновь эти баламуты коридорные подняли кутерьму и устроили кавардак! Живших в верхнем этаже удержать удалось, но из половины комнат в нижнем этаже солдаты выбежали на улицу. Оставив фельдфебеля наводить порядок, Муравьев с Тулубьевым помчались следом.

На огромной Семеновской площади собрался почти весь полк; роты перемешались. Офицеры бродили в кромешной темноте, пытаясь отличить своих, но куда там! Фельдфебели и унтеры остались по казармам, юные поручики и прапорщики и при свете дня не распознали бы своих солдат, тем более что те не оставались на месте, перебегая из кучи в кучу. Шел пятый час утра; еще не рассвело, но из слобод в город уже потянулись вереницы простого народа. Привлеченные шумом, мужики останавливались потолковать с солдатами; то тут, то там слышалось: «Государева рота! Всем миром! Один конец!»

Большой чернильный сгусток впереди шевелился с конским фырканьем; солдаты снимали перед ним фуражки. Муравьев устремился туда – это какой-то начальник! Он еще издали узнал голос Милорадовича; тот долго что-то говорил, потом скомандовал строиться.

– Как строиться? Государева рота под арестом! Пристроиться не к кому!

Милорадович сказал еще что-то.

– Наказание примем всякое, какое начальству будет угодно, но полковника Шварца терпеть мóчи нет! – отвечали ему.

– Офицеры, ко мне! – услышал Муравьев другой начальственный окрик.

Это оказался Бенкендорф.

– Господа, стройте полк! Командующий корпусом скоро прибудет сюда. Полковник Шварц отрешен от командования; ваш новый начальник – генерал Бистром. На рассвете он будет смотреть полк.

Бенкендорф дал шпоры коню и умчался. Растерянно оглядевшись вокруг, Муравьев вдруг увидел Вадковского.

– Иван Федорович! – обрадовался он. – Победа?

Полковник покачал головой.

– Я просил, умолял, доказывал, что единственный способ унять беспорядки – выпустить первую роту из крепости. Он отказал.

«Он» – это Бенкендорф?..

Второй и третий батальоны начали кое-как строиться, повинуясь командам Яфимовича и Обрескова, но люди из первого батальона мешались среди них, не давая становиться в линии; полк снова сбился в кучу.

– Потемкин! Потемкин! – пронеслось над ней, и ликующее «ура!» вырвалось разом из сотни глоток.

Потемкина окружили, обнажили головы, простирали к нему руки, просили со слезами вернуться в полк, обещая служить без всякого жалованья, лишь бы под его командой. Растроганный Яков Алексеевич мог только повторять: «Ребята! Ребята! Вы знаете: я покóрен государю, а вы будьте покорны своим начальникам».

– Мне стыдно смотреть на вас! – гневно воскликнул еще один подъехавший всадник. Муравьев узнал генерала Закревского из Главного штаба.

– А нам ни на кого смотреть не стыдно! – отвечал ему солдат, выступив вперед.

Тухачевский легонько ахнул. Это был ветеран из его роты, принявший в сражениях пятнадцать ран. Если генерал сейчас спросит его имя… Но Закревский не спросил.

– Если вы продолжите выказывать неповиновение, с вами поступят как с преступниками! – громко возвестил он. – Сюда идет конногвардейский полк! И еще шесть пушек!

– Мы под Бородином и не шесть видали, – мрачно сказал кто-то из толпы.

Громкое цоканье множества подков по булыжникам восстановило тишину – приехал генерал Васильчиков со своими адъютантами. Напрягая из последних сил свой сорванный голос, он обратился к батальонам, темневшим смутной массой в предрассветной мгле:

– Солдаты! Мне донесли, что вы требуете освобождения из крепости первой гренадерской роты. Это невозможно! Рота его величества ослушанием и своевольством сделалась виновною, я арестовал ее и велел предать суду! До высочайшаго разрешения ее нельзя освободить ни под каким видом ни от суда, ни от ареста! Ваши командиры говорили вам об этом, но вы их не слушали и сделались виновны сами! Я приказываю вам самим идти тотчас под арест!

Наступившее молчание было похоже на немой вопль. Потом кто-то сказал:

– Где голова, там и ноги.

Людская масса зашевелилась, упорядочиваясь, утрамбовываясь; из нее сама собой вылепилась колонна и потекла с площади к Фонтанке.

Перед Обуховым мостом свернули на мощеную набережную, пустынную в этот ранний час. По каменным ступеням от реки поднимался мужик с коромыслом. Ведра полные! Мужик остановился, раскрыв рот, – эва, сколько их! Другой, пристроившийся у гранитного столбика с удочкой, тоже смотрел на проходившие мимо батальоны, забыв про ловлю. Грохот ног по мостовой отзывался эхом от водной глади и от спящих каменных громад: ать-два! Ать-два! Шли, как один человек.

– Куда вы? – крикнул круглощекий барин в батистовой сорочке, с опухшими со сна глазами, по пояс высунувшись в окно третьего этажа.

– В крепость, – отвечали ему.

– Зачем?

– Под арест.

– За что?

– За Шварца.

Зарывшись колесами в снежную слякоть, коляска остановилась возле арки во флигеле большого трехэтажного дома на набережной Фонтанки, с четырехколонным портиком по центру. Приехавший в ней офицер прошел через полураскрытые ворота во двор, подергал ручку звонка у парадной, спросил у швейцара, дома ли господа Тургеневы, услышал: «Точно так-с, пожалуйте», сбросил ему на руки тяжелую шинель с пелериной и стал подниматься по мраморной лестнице, сняв с головы свой «веллингтон» и сунув его под мышку. Слуга проводил его в гостиную, куда тотчас вышли хозяева, а сам удалился, плотно притворив двери.

– Господа, у нас начинается революция, – объявил Федор Глинка.

Не дожидаясь ответа, он расстегнул мундир, достал из-за пазухи несколько измятых листков, исписанных крупным почерком, и положил на круглый столик из красного дерева, сверкавший полированной крышкой. Александр Тургенев поспешно схватил их, нацепил круглые очки и стал читать, отойдя к окну; Николай опустился на канапе с потертой голубой обивкой, по спинке которого скакали греческие колесницы. По его лицу было видно, что он не верит в возможность скорых и глубоких перемен. Глинке он указал рукой на полукруглое кресло, но тот остался стоять, заложив руки за спину.

– Кто это писал? – воскликнул Александр, оторвавшись от листков.

– Один солдат Преображенского полка принес это в полицию; сказал, что нашел во дворе казармы.

– Николай, послушай! «Скажите, что должно ожидать от царя, разве того, чтобы он нас заставил друг с друга кожу сдирать! Поймите всеобщую нашу глупость и сами себя спросите: кому вверяете себя и целое отечество и достоин ли сей человек, чтоб вручить ему силы свои, да и какая его послуга могла доказать, что он достоин звания царя? И если рассмотрите дела своего царя, то совершенно не вытерпите, чтобы публично не наказать его».

Николай вскочил и подошел к брату, теперь они читали вместе:

«Удивительное заблуждение наше! У государя много войска, но это вы сами и есть, а потому вы составляете силу государя, без вашего же к нему послушания он должен быть пастухом. Потому войско должно себя почитать в лице царя, ибо оно ограждает своими силами отечество, а не царь. Царь же значит приставник или сторож всеобщего имущества и спокойствия, но вы, воины, почитаете его не только полным владетелем имущества, но и в жизни вашей хозяином. Жалуйтесь, что солдатская жизнь несносна; но жалуйтесь себе и на себя, ибо от самих вас бедствие происходит. Беспечность и слабость к царю навлекла на вас великое несчастие: если и еще продолжите не радеть о своем благе, то сделаетесь виною своей погибели».

– И много таких прокламаций обнаружено?

– Две или три, но возможно, что есть еще. Солдаты говорят, что их принес какой-то юродивый. Мне дали под честное слово, я должен скоро вернуть; не мешало бы сделать список.

Александр опустил крышку секретера, достал из ящика стопку бумаги, сел на стул. «Опять Иван забыл наполнить чернильницу!»

– Не может быть, чтобы это сочинил кто-то из солдат или даже штабной писарь, – сказал Николай, просматривая последние страницы, пока брат переписывал первую. – «Вы защищаете отечество от неприятеля, а когда неприятели нашлись во внутренности отечества, скрывающиеся в лице царя и дворян, то безотменно сих явных врагов вы должны взять под крепкую стражу и тем доказать любовь свою друг к другу. Вместо сих злодеев определить законоуправителя, который и должен отдавать отчет во всех делах избранным от войска депутатам, а не самовластителем быть. Взамен государя должны заступить место законы, которые отечеством за полезное будут признаны. По таковым народ должен управляться чрез посредство начальников…» Настоящая конституция! Это писал офицер. Наш, русский Риего. Он выдает себя за солдата, но разве стал бы нижний чин обращаться к своим товарищам: «Господа воины»? Он пишет: «Кровь моя должна быть пролита рукою тирана». Разве кому-нибудь из семеновцев уже вынесли смертный приговор?

– Суда еще не было. До возвращения государя это невозможно.

– «Любитель отечества и сострадатель несчастных. Единоземец». Нет, это писал образованный человек.

– А как же этот… Гущевозов? – спросил Александр, не отрываясь от своего занятия.

Степан Гущевозов был унтер-офицером гвардейского егерского полка, который ранним утром восемнадцатого октября послали занять семеновские казармы. Егеря долго не желали повиноваться приказу, генерал Бистром все-таки заставил их себя слушаться, но Гущевозов после сказал одному преображенцу, что за семеновцев нужно вступиться всем: «Взбунтуется вся гвардия – не Гишпании чета, все подымет». Его арестовали и посадили в Шлиссельбургскую крепость.

– Нет, – покачал головой Николай, – здесь изложен четкий план, и говорится не только об искалеченных солдатах, но и о замученных работой хлебопашцах… А что, Муравьев-Апостол все еще в тюрьме?

– Его выпустят нынче вечером, но не может быть, чтобы это он писал, – возразил Глинка. – За ним следят, и за другими офицерами тоже. За поимку сочинителя назначена награда – десять тысяч рублей.

– Сочинитель называет царя разбойником, а всех дворян – тиранами, – заметил Александр. – Пишет, что дворяне убили императора Павла, дворяне же ломают кости солдатам и продают крестьян, как скотов, не дают народу доступа к образованию. Присяга Александру была вырвана под принуждением! Это уже не испанская революция, а французская! Сергей Муравьев был в Европе в ту злосчастную пору, вряд ли он хочет ее повторения у нас. А Матвей сам рассказывал мне, что пяти лет от роду плакал при звуках «Марсельезы»!

– Предотвратить кровопролитие в наших силах, – сказал Глинка. – Но только надобно уже действовать!

Решительность его тона совершенно не вязалась с простодушным выражением его круглого лица с коротким носом луковкой.

– Действовать!

Николай сделал несколько шагов по комнате, запустив пальцы в волосы и с силой проведя ими от висков к затылку.

– Кому? Как?

– Преображенцы сочувствуют семеновцам; они сказали Васильчикову, что негоже губить три тысячи человек ради одного тирана Шварца, – горячо заговорил Глинка. – Гренадеры, стоявшие в карауле в крепости, кричали, что завтра дойдет черед и до Стюрлера[32]! Бенкендорф своими мерами старается упредить всеобщее неповиновение полков, потому что считает его более чем вероятным!

– Это все разговоры, разговоры, разговоры! – рубил воздух рукой Николай. – Как в Английском клубе! Все клянут Шварца: и либералы, и ультраглупцы. Потемкин везде проповедует, что солдаты невиновны; Левашев[33], которому выпало их судить, вслух утверждает, что их следует оправдать! Дамы в гостиных тоже сочувствуют семеновцам и осуждают Васильчикова – что с того? Прошло десять дней!

Он снова заходил по комнате.

– Восемьсот человек послушно взошли на паровые суда, чтобы ехать в Кронштадт. На Троицком мосту стояли тогда казаки, кавалергарды и гренадеры. Никто не попытался освободиться! Или освободить товарищей! Была заготовлена картечь – пустили бы ее в ход?

Федор мялся, подбирая слова, а Николай продолжал:

– Еще столько же безропотно пошли пешком по Выборгской дороге – в ветхих шинелях, в штиблетах на босу ногу, половина почти без обуви! В дождь, в ветер! А там, где они сейчас, наверное, и снег улегся! Первый батальон целиком в крепости, даже и те, кто на площадь не выходил! И сидят там своею охотою – вернее, попеременно сидят и стоят, потому что места нет! В сырости, в духоте! Даже кантонисты прибежали в казематы! С женами видеться запрещено, хлеба три дня не давали! Кваса тоже не дают, только воду с уксусом. Несколько человек уже занемогли глазами! Вырваться оттуда им не составило бы никакого труда, пусть и без оружия, но нет, они не выходят сами, потому что дали честное слово! Старики говорят, что уже выслужили свой срок; молодые – что не пойдут из крепости без своего знамени. Царь для них не разбойник, а шеф полка!

– Но преображенцы, егеря, гренадеры!

Николай резко повернулся и встал против Глинки:

– А кто принес эту прокламацию в полицию? Такая же честная душа! Кто донес на каптенармуса[34], посланного в крепость Муравьевым? Еще один верный сын Отечества! Кстати, и вы поостерегитесь, Федор Николаевич: граф Кочубей получил список «Гения отечества» и передал Васильчикову, думают на вас, на Греча или на Катенина.

– Опять Каразин? – обернулся Александр от секретера.

– Ну а кто же еще. Мало ему, что выжил из столицы Пушкина и Кюхельбекера. Теперь он нас с братом записал в «главные демократы» и «республиканские эмансипаторы», насаждающие «дух развратной вольности». Хочет отомстить за свое изгнание из рядов любителей российской словесности и за неудачу с Обществом добрых помещиков.

– Не волнуйтесь, господа: Михаил Андреевич еще несколько недель назад приказал установить за ним полицейский надзор. Каразин уже надоел министру своими писаниями и интригами, Васильчиков на него зол.

Николай с размаху сел на хрустнувшее канапе и стукнул кулаком по голубому валику.

– Ах, черт побери! Мы упустили такой момент! Ничего не готово…

– Ну почему же упустили? – не сдавался Глинка. – Если поднимутся преображенцы…

– Не выйдет у нас, как в Испании, дражайший Федор Николаевич! У них уже была готовая конституция, вместе с которой они в свое время противостояли захватчикам! Ну арестуют солдаты своих начальников и даже изберут себе новых, а дальше что? Кто станет «законоуправителем» – ваш Милорадович? Он со своей канцелярией управиться не может! И кто примет законы, полезные для отечества? В Испании всего-то потребовалось выпустить из тюрьмы политических узников, и вот вам губернаторы и чиновники, а у нас? У нас повсюду Васильчиковы, Шварцы да Каразины, готовые расточать «брань и лесть властям земным», лишь бы получить повышение в чине или сделаться директором какого-нибудь департамента!

Александр закончил переписку, сложил прокламацию и подал ее Глинке. Тот в задумчивости посмотрел на нее, прежде чем убрать за пазуху.

«Вчера приехал я из Кексгольма и получил от Игнатия твое письмо от 4 ноября. Ну право, любезный Щербатов, ужасно даже больно, что ты даром и совершенно понапрасну беспокоишься».

Нацарапав эти строчки, Ермолаев закусил перо и задумался. Как бы написать так, чтобы и правду сказать, и не сболтнуть лишнего? Письма на почте вскрывают; Шаховской сказал, что все его письма, написанные сразу после несчастья, до Щербатова не дошли, и тот рвется скакать в Петербург, хотя его присутствие здесь уже ничего не поправит, а только навредит ему самому. Лучше радовался бы, что Бог избавил его от беды! А о производстве теперь и думать нечего; Семеновский полк, может, скоро вовсе уничтожат… Шаховской собирается ехать в Москву, он расскажет Ивану все как есть, если только застанет его там. Но он не сможет вырваться отсюда раньше чем через пять дней. Надо убедить Щербатова подождать хоть немного.

«Я с неделю всего с проездом пробыл в Кексгольме; ездил прощаться с 3‑й гренадерской и хотел непременно по приезде моем сюда тотчас отправиться к тебе, несмотря ни на дорогу, ни на что (ибо и без того меня брат ожидает в Москве). Чтоб хотя самому каким-нибудь манером, употребив все свое красноречие, уверить тебя, что совершенно понапрасну ты вздыхаешь и крушишься, и хотя ты и говоришь les absents ont toujours tort[35], но в этом случае совсем не то – а по-моему, кажется, еще хуже сделаешь, ибо могут подумать, что, верно, что-нибудь есть, что ты прискакал прежде срока, ибо кого надо, так потребовали после уже тебя; незадолго перед историей поехал в отпуск Казнаков, которого дня с три или четыре после происшествия и потребовали сюда из Твери; он уже дней с десять или более находится здесь; а про тебя напротив (я слышал именно от генерала Потемкина), и вообще все в городе толки, которые можно почесть хотя немного на правду похожие: говорят, что если б ты не был в отпуску, так, верно, бы во всем полку более ничего не случилось, как то же, что в государевой роте, и все обвиняют Шварца, что он дал командовать ротою Тулубьеву. Мой совет: сидеть у моря преспокойно и ждать погоды; ты сам рассуди: совесть твоя чиста, ты службу исполнял как нельзя лучше, чем же ты виноват?»

Исписав еще страницу и закончив уверениями в искренней дружбе, Ермолаев сложил письмо, запечатал и хотел отослать на почту, но задумался: а может, отнести его к Игнату? Эстафеты пьяны и медленны, камердинер старого князя – более надежный почтальон, он отправит письмо с проворным Ванюшкой, и выйдет быстрее: три дня – и в Москве.

Слуга подал вычищенную шинель, кучер заложил кобылу в дрожки, чтобы ехать на Сергиевскую. Ермолаев решил отвезти письмо сам; ему не сиделось в четырех стенах, хотелось действия, движения.

Он примчался в казармы сразу, как только узнал об «истории». Шварца нигде не могли отыскать; Ермолаев написал ему гневное письмо, запоздало высказывая все то, что должен был сказать гораздо раньше и прямо в глаза. Его несказанно мучила совесть: подавая Шварцу прошение об отставке, он смешался от вопроса: «Вы это из-за меня?» и промямлил: «Нет, вовсе нет, из-за другого». Надо было сказать, что да, из-за него, потому что невозможно служить под началом бесчестного человека, которого отвергает человечество! Но Сергей Муравьев-Апостол отговорил его посылать теперь это письмо: время думать о другом. Муравьев двое суток не спал, ходил как автомат и плохо соображал… Ермолаев несколько раз ездил из казарм в крепость, чтобы передать арестантам нужные вещи и последние копейки, собранные их женами, а Муравьева еще и посадили под арест на три дня за посылку в крепость унтер-офицера утайкою…

Обрескова назначили командовать нижними чинами, оставшимися в казармах, – писарями, музыкантами, мастеровыми и прочими нестроевыми, Казнакова – возвращавшимися из госпиталей. Вадковского же, не дав ему даже проститься с родными и собраться в поход, отправили со вторым батальоном, при всех офицерах, в Свеаборг, Яфимович повел третий батальон пешим порядком в Кексгольм. Говорили, что Бенкендорф требовал сослать бунтовщиков на Кавказ, воевать с горцами, но Васильчиков выбрал ближнюю Финляндию.

Петр Великий в свое время издал закон, запрещающий поздней осенью пускать военные корабли в море, однако Васильчиков им пренебрег. Более того: Вадковскому сделали выговор за раздачу солдатам денег вопреки приказанию начальства (офицеры, жалея голодных замерзших солдат, устроили складчину, чтобы облегчить их участь). Единственное, что позволили, – отслужить молебен перед отплытием, после чего люди погрузились на ветхие суда и отправились в путь под снегом и дождем, подгоняемые студеным ветром. «Патрикий», на котором была рота Тухачевского и 6‑я фузилёрная, выдержал сильную бурю и через пять дней плавания прибыл в Свеаборг, откуда Вадковский сразу написал, что ничего не знает об участи двух других транспортов. Думали уже, что две остальные роты погибли, как вдруг получили известие из Ревеля о том, что оба судна прибило туда. На одном из них был Иван Рачинский – младший брат Василия и Платона, недавно вступивший в полк подпоручиком. В Ревель спешно отправили Муравьева-Апостола и полковника Нарышкина; Сергей даже не успел ни к кому заехать перед отъездом.

Ермолаев помчался к Яфимовичу в Кексгольм. Шаховской одолжил ему зимнюю повозку, потому что выпал снег, но вдруг началась оттепель, дорогу развезло. Бросить кибитку было нельзя, и полковник застрял на три дня в Богом забытом городишке из низеньких деревянных домишек вдоль грязных немощеных улиц, с ветхою церковью и двумя десятками лавок.

Кексгольм находился на острове посреди порожистой Воксы; Кукушкин пролив, по которому он получил свое название, отделял его от другого островка – с заброшенной крепостью, превращенной в острог. На третьем стояла приземистая круглая каменная башня, соединяемая с крепостью деревянным мостом, ворота которого были обиты старинными шведскими латами. Башню называли Пугачевской: там до сих пор жили дети Емельяна Пугачева – сын и две дочери, которым уже перевалило за пятьдесят. Не быв среди бунтовщиков по малолетству и не запятнав себя никакими преступлениями, они всю жизнь провели под надзором, не имея права отлучаться из крепости, хотя и не под замком.

Всего населения набиралось до полутора тысяч человек, в основном кореляки (так здесь называли финнов), из русских – только военные: с тех пор как царь своим манифестом включил Выборгскую губернию в состав Великого княжества Финляндского, гражданские повалили вон. За самым нужным требовалось посылать в Петербург, за сто пятьдесят верст; рыба была ужасно дорога, хотя в устье Воксы ловились сиги и лососи: почти всю рыбу увозили в столицу. Семеновцы со слезами говорили своему бывшему ротному командиру, что живут в Финляндии, совершенно как в аду. Ермолаев отдал им все наличные деньги и взял слово написать ему с нового места службы, потому как полк, скорее всего, расформируют.

…Несмотря на субботний день, столичные улицы были малолюдны, нахохлившиеся квартальные съежились в своих будках, опираясь на алебарды; пронизывающий ветер загонял праздношатающихся обратно под защиту стен. А до отъезда Ермолаева в Кексгольм по улицам разъезжали патрули, скакали сломя голову адъютанты, полки гоняли туда-сюда, везли куда-то пушки, во всех кварталах толпился народ… Свернув на Садовую, кобыла припустила рысью. Навстречу бойко катила английская коляска, в которой сидел гусарский офицер с надменно-красивым лицом. Ермолаев ткнул своего кучера в спину, чтобы остановился, и замахал рукой Чаадаеву.

Велев своим людям потихоньку ехать к Дворцовой набережной и ждать их там у ограды, приятели вошли в по-зимнему унылый Летний сад. Статуи были укутаны грубыми рогожами и циновками, вместо померанцевых и лимонных деревьев зияли прогалы и вдавленные в землю следы от кадок; в темном зеркале Карпиева пруда, осыпанном мертвыми листьями, отражались оголенные деревья, но не лебеди. Все настраивало на меланхолический лад, склоняя к философии.

– Знаешь, Ермолаев, я намерен просить об отставке. Только прошу тебя, не говори пока никому.

Они молча сделали несколько шагов по припорошенной снегом аллее.

– Из-за Васильчикова? – спросил Ермолаев.

Чаадаев на днях вернулся из Троппау, куда ездил к царю с донесением Васильчикова о происшествии в Семеновском полку. Донесение, разумеется, было секретным, но все знали, что командующий корпусом выставил главным виновником беспорядков Потемкина, распустившего полк своим мягким управлением, и писал государю, что в случае войны на начальника пехотной дивизии нельзя положиться, от него следует избавиться для пользы службы. Многие бывшие семеновцы, даже Шаховской, осуждали Чаадаева: зачем он не отказался? Но Ермолаев верил, что Петр не просто так вызвался ехать: наверняка он надеялся извлечь наибольшую пользу из личной встречи с царем, рассказать ему об «истории» своими словами… Обратно ротмистр вернулся с приказом императора об уничтожении нынешнего Семеновского полка – распылении его по другим частям, предании виновных военному суду и наказании их по всей строгости закона.

– Нет, из-за Шеппинга, – неожиданно ответил Чаадаев.

– Как?

Полковник Отто Фридрих Шеппинг, курляндский барон, сам себя именовавший Дмитрием Андреевичем, служил помощником Бенкендорфа, тогда как Чаадаев был адъютантом Васильчикова.

– Он вздумал меня поздравлять: будто бы я, за отлично исполненное поручение, должен, по возвращении царя, ожидать вензеля флигель-адъютанта. Он совершенно уверен, что я затем и скакал в Силезию! Так вот, я откажусь от милости, которой, по мнению сих злых глупцов, упорно добивался! Мне не нужны их похвалы! Они марают не лучше дегтя.

Желтой искоркой промелькнула синичка, пристроилась бочком на дерево, уцепившись за кору острыми коготками, критически посмотрела на людей круглым черным глазком, звонко цвинькнула и улетела.

– Поверь, Чаадаев, я очень понимаю тебя и сам бы то же сделал, но хорошо ли это? Велика важность, чтó станет Шеппинг говорить, его никто за умного человека не почитает, разве что в салонах, да и то не всех, у тетушки твоей его и принимать не станут…

– Да если бы только Шеппинг! – на лице Чаадаева отразилось внутреннее страдание.

Они подошли к полуразобранному Кофейному домику и свернули в боковую аллею.

– Знаешь, каков был первый вопрос, сделанный мне государем? Смотрели ли с балконов иностранные посланники, когда Семеновский полк увозили в Финляндию. Я успокоил его на сей счет, сказав, что ни один из них не живет на невской набережной. Потом он спросил, на кого имеют подозрение в возмущении полка, и прибавил, что сам подозревает Греча.

– Греча?!

– Да. Он спросил меня, бывал ли Греч в Швейцарии; я отвечал утвердительно. Этого оказалось довольно, чтобы провести связь между неким комитетом, якобы учрежденным в Швейцарии для возмущения Европы, пребыванием там Греча, ланкастерскими школами и неповиновением солдат, усвоивших из этих школ революционные мысли.

– В нашем полку никакой школы не было, только училище для солдатских дочерей!

– Qui veut noyer son chien, l'accuse de rage[36]. А уже на лестнице меня догнал князь Волконский[37] и запретил именем государя передавать наш с ним разговор князю Меншикову, у которого я остановился в Троппау.

– Меншикову? Генерал-квартирмейстеру Главного штаба? Но почему?

– Я полагаю, из-за его острого языка, об который уже обрезался Аракчеев. Но главное – чтобы за границей не узнали, что и в России желают свободы.

Ермолаев забросал Чаадаева вопросами о том, что слышно о революции в Неаполе и будет ли война. Тот отвечал ему сдержанно, поскольку знал очень мало – лишь то, что удалось узнать за пару дней из газет и официальных сообщений, вычленить из разговоров, намеков, многозначительных взглядов. Судьбами Европы вершит теперь Меттерних; Александр Павлович совершенно подпал под его влияние и способен лишь слабо спорить, прежде чем согласиться. Австрийский канцлер изложил виды своего двора: каждое правительство имеет право вмешиваться в дела чужого государства, если произошедшие в нем политические изменения чреваты потрясением основ. В пятнадцатом году король Фердинанд заключил с Австрией секретный договор, обязавшись не допустить в Королевстве обеих Сицилий никакой перемены, противной древним монархическим учреждениям; теперь император Франц готовит оккупационную армию, чтобы помочь своему кузену сдержать слово, и надеется на поддержку союзников – России и Пруссии. Англия как конституционная держава могла бы возразить против вторжения, но англичане ставят превыше всего свои интересы, а формы правления на континенте им безразличны. Единственным, кто возвысил свой голос против желания Австрии навязывать свою систему Италии, оказался французский посланник при петербургском дворе Ла-Ферроннэ; он говорил всем дипломатам в Троппау, что конституционные государства, к коим принадлежит и Франция, ни в коей мере не должны оказывать содействия Австрии в утверждении ее принципов. Идеи сокрушаются нравственной силой, а не силой оружия! Противиться же волеизъявлению народов значит побуждать их к мятежам; движение австрийских войск к Неаполю, на юг Италии, может вызвать революцию на севере. Каподистрия был с ним согласен и готовил мемуар о том, что, прежде чем прибегнуть к силе, надобно исчерпать все возможности для решения дела миром. Весьма вероятно, что новое неаполитанское правительство согласится уступить королю, истребить революционные общества и установить порядок, который соответствовал бы истинному народному желанию, если предложить ему такие условия. Граф заявил, что скорее отрубит себе руки, чем подпишет объявление несправедливой войны, и царь склонялся к тому же мнению… Лишь бы семеновская история не повлияла на его решение!

Заговорили о революциях – об испанской, свершившейся без пролития крови и доказавшей, что такое возможно, и о том, дождемся ли мы или дети наши подобного в России…

– Все политические революции в Европе были, по сути, революциями нравственными, – убежденно говорил Чаадаев. – Новое общество двигалось вперед под влиянием мысли, интересы следовали за идеями, но никогда им не предшествовали. А нам всем не хватает… последовательности в уме, логики, устойчивости. Лучшие идеи цепенеют в нашем мозгу, потому что они лишены связи и последовательности. Французов упрекают в легкомыслии, однако легкая манера постигать вещи не исключает ни глубины, ни широты ума; мы же неповоротливы умом, но при этом… беспечны. Да-да, беспечность – то самое начало, которое, с одной стороны, делает нас отважными, возвышая в глазах иностранцев, а с другой стороны, лишает нас глубины и настойчивости. Безразличие к превратностям жизни вызывает в нас равнодушие к добру и злу, к истине и лжи. Физическая отвага и душевная лень! Неспособность к самосовершенствованию и нежелание его! Конечно, я не утверждаю, что среди нас одни пороки, а среди европейцев одни добродетели, избави Бог. Но почему же мы не извлекли никакой выгоды из нашего срединного положения между Востоком и Западом? Опираясь одним локтем на Китай, а другим на Германию, мы должны бы были объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара, а мы ничему не научились. Мы ничего не взяли у мира и не дали ему ничего, не внесли ни единой мысли в массу человеческих идей и исказили все, что смогли уразуметь из движения вперед человеческого разума…

Полицейские бесцеремонно орудовали в кабинете, выдвигая ящики стола и секретера, выгребая их содержимое и увязывая в тюки дневники, записки, частные письма, планы устройства харьковского имения, устав Филотехнического общества, тяжебные дела, квитанции, счета, контракты… Когда из лакированной шкатулки, инкрустированной перламутром, извлекли три собственноручных письма императора Александра, Каразин рванулся, чтобы выхватить их из рук у агента, но обер-полицмейстер отобрал и их, положив в отдельную коробку.

Медвежья физиономия Василия Никаноровича временно утратила сходство с хозяином леса: близко посаженные глаза растерянно моргали, толстый нос то и дело хлюпал, и его приходилось утирать платком. В коридоре белело испуганное лицо Сашеньки. Услышав, как обер-полицмейстер сказал Каразину: «Собирайтесь!», она разрыдалась.

– Не требуют ли меня по пасквилю, найденному на улице под окнами? – спросил Василий Никанорович, озаренный внезапной догадкой. – Право, я о том ничего не знаю! На улице много бывает людей, какие могли бы его подбросить.

Но ему повторили лишь то, что он уже слышал: государь прислал из Троппау приказание арестовать его и заключить в Шлиссельбургскую крепость, генерал-губернатор лишь исполняет высочайшую волю.

Заплаканная Сашенька ждала в гостиной вместе с детьми. Годовалую Феодосию оставили с кормилицей, Пелагея находилась в пансионе, зато мальчики выстроились по ранжиру, чтобы проститься с отцом. Серьезный Васенька по-взрослому пожал ему руку, Егорушка и Филадельф позволили себя обнять, Шура наивно спросил, привезет ли папенька ему подарков, а четырехлетний Николенька прятался за юбку няни. Сашенька перекрестила мужа.

– Совесть моя чиста, – сказал он ей дрожащим голосом, стиснув в своих ладонях ее похолодевшие руки. – Я – священная жертва. Будем молить Бога, чтобы… Государь скоро вернется, и…

Не докончив, он вышел в прихожую, смаргивая слезы.

Кибитка стояла у подъезда; усатый пристав обвязался башлыком, напоминавшим собой монашеский куколь; от него несло вином. Махнув напоследок рукою Сашеньке, чтобы шла в дом, а то еще простудится, Каразин подобрал полы шубы и уселся рядом с приставом. «Трогай!»

Государь приказал… Значит, труды Каразина не пропали втуне – граф Кочубей передавал его записки государю или хотя бы извещал о них. Не того ли он и добивался с тех самых пор, как ему было запрещено писать на имя императора? Священная жертва… Ему уже пришлось однажды пострадать за правду – двенадцать лет назад. Арест тогда продлился всего неделю, зато он на долгих десять лет был отлучен от столицы. И в этот раз будет то же: Каразин не мятежник, не изменник, сурово с ним не поступят, из крепости скоро выпустят, однако снова отправляться в ссылку, в деревню? Начинать все сызнова? Ведь он уже не мальчик – сорок семь лет…

Да, он писал слишком смело, но разве долг верноподданного состоит не в том, чтобы говорить царю правду? Они с государем почти в одних летах; в тех семи тетрадях, которые Каразин, торопясь, посылал Кочубею одну за другой с начала осени, не дерзости заносчивого юнца и не брюзжание выжившего из ума старика, а добрые советы опытного человека. Вернувшись наконец-то в Петербург из Харькова, он явственно узрел, что все пребывают в ослеплении. Учителей видят во французских либералах! Молодые люди первых фамилий восхищаются французской вольностью и не скрывают своего желания ввести ее в своем отечестве. В собраниях и сочинениях толкуют о каких-то правах человека, свободе совести, которые, к счастью, у нас невозможны, однако дух этот все более и более заражает все сословия. А кроме того, нет ни одного важного правительственного места, в котором не оказалось бы иностранцев, не привязанных к России ничем, кроме жалованья, и не имеющих с русскими ничего общего! Как смогут они хорошо исполнять свои должности, не понимая вверенного им народа? Однако государь доверяет их словам, не подкрепленным никакими вещественными доказательствами! Да и откуда им взяться, если в правительстве нет департамента статистики? А Каразин мог бы возглавить этот Департамент и без лишнего шуму, под предлогом одних только статистических обозрений открыл бы тысячи важнейших злоупотреблений, вовсе не известных правительству. А если бы граф Кочубей согласился составить Общество добрых помещиков с целью направить дворянство к улучшению участи поселян, минуя республиканские проекты и ограничив крайности помещичьего произвола законными рамками, Каразин смог бы стать там правителем дел, и тогда это Общество присматривало бы за всеми остальными – вольными, явными, но также и тайными. Польза была бы неоценимой! Введение военных поселений, противоположных человеколюбивым чувствам государя, раздражает народ против правительства, между тем войска начинают сближаться с народом, недалеко то время, когда солдаты, как только правительство захочет употребить их против мужиков, перейдут на их сторону. Вот это и можно было бы предупредить!

Отчаявшись достучаться до царя через Кочубея, Каразин вынужденно сблизился с графом Воронцовым, который собирался подавать записку о крестьянском вопросе, но обнаружил, что и граф-англоман, и онемеченный Николай Тургенев, помогавший с сочинением записки, ратуют за отмену крепостного права! С превеликим трудом Василию Никаноровичу удалось уговорить их на другой проект – постепенное освобождение от рабства крестьян и дворовых, принадлежащих членам Общества добрых помещиков. Граф Каподистрия представил записку государю, который принял ее милостиво, но всем подписавшим ее было предложено начать первыми и освободить своих рабов… Каразин отказался. Зачем мужикам вольность? Разве смогут они употребить ее во благо? Кто тогда заставит их трудиться? И просвещение им вовсе ни к чему. Разве станут они, подобно своему барину, заниматься агрономией, ставить химические опыты для получения удобрений? Вольность поселян грозит разорением всему государству! Достаточно запретить продавать их иностранцам, разлучать семьи, переселять слишком далеко от родных мест…

Кибитка выехала с Пантелеймоновской на Кирочную улицу и понеслась мимо госпиталей, казарм Преображенского полка, ограды Таврического сада… Каразин жалел теперь, что спросил про пасквиль. Это было неосторожно: о прокламации, подброшенной преображенцам, много толковали в гостиных, однако нижние чины ее, похоже, и не читали – это выяснилось, когда полиция, отчаявшись найти автора, подговорила одного молодого солдата сочинить еще одну, посулив ему двадцать пять рублей. О первой, большой прокламации солдат узнал только от подкупившего его агента, сам же сочинил нечто маловразумительное («Коли хочете вступиться, так скорей, что мы сделали, и вы то делайте, а не хочете вступиться, то Бог с вами»). Трех преображенцев все же заключили в крепость. И одного даже приговорили к смертной казни, но царь его помиловал, и его сослали на каторгу, дав прежде сто ударов плетьми, а двух других дважды прогнали сквозь строй через батальон. Словно в насмешку, по столице стали ходить в списках возмутительные стишки:

Только полный дурак мог поверить, что это сочинил народ! А ведь Каразин сразу после происшествия написал Кочубею, что дворяне, прожившие свое имение, воспитанные в разврате и дурных началах, недовольные службою, готовы присоединиться к солдатам, в которых, после возвращения из Франции, изменился образ мыслей, чтобы найти свое счастие на развалинах благосостояния людей благонамеренных. Такие злодеи превзойдут робеспьеров!

Да что там, еще весной Каразин бил в набат, предупреждая Кочубея, что направление умов стало подобно тому, какое замечали во Франции перед кровавым переворотом. Он посылал министру списки со стихов Дельвига, Баратынского, Кюхельбекера, Пушкина, которые «любители российской словесности», отуманенные масонством, заучивали наизусть.

Каково! И ведь все это пишут, а порою даже печатают, не развратники, заклейменные уже общим мнением, а молодые люди, едва вышедшие из царских училищ! Вот вам пагуба от Лицеев, Библейских обществ, либеральных прожектов!

Кибитка выехала за заставу. На первой почтовой станции в нее впрягли свежую тройку. Зазвенели бубенцы, полозья заскользили по плотному, слежавшемуся снегу; пристав повеселел: часа через три, еще засветло, будем в Шлиссельбурге – и с плеч долой.

От Баландина лошади еле тащились, несмотря на хлыст и понукания; колеса тележки увязали в чавкающей «муляке», а с неба еще и сыпался снег, смешанный с дождем. Якушкин ненавидел такую погоду: гнетущая, беспросветная хмарь внушала уныние, зыбкая грязь выматывала силы. Впереди колыхался дормез Орлова, усугубляя ощущение непрочности. Генерал так и не ответил ни да, ни нет на приглашение приехать в Москву, а из разговоров между станциями, когда Охотников уступал Якушкину свое место в карете, Иван вынес довольно противоречивое впечатление. И ехать в Каменку ему тоже не хотелось: он с детства чурался гостиных и шумного общества. Что ему делать среди незнакомых людей? Единственный довод, с помощью которого Охотников смог его уговорить, – там все решится.

С Охотниковым они были знакомы давно, часто встречаясь на полях сражений. После возвращения из-за границы Константин перевелся из лубенских гусар, которыми командовал Граббе, в егерский полк Фонвизина, вступил в Союз Благоденствия. Очутившись по высочайшей воле в Кишиневе, новоиспеченный ротмистр намеревался подать в отставку, предпочитая поселиться в какой-нибудь из калужских деревень своего отца, но тут в дивизию прибыл новый начальник – генерал Орлов, который сделал Охотникова своим адъютантом. Константин решил остаться на службе, надеясь принести так больше пользы Обществу. Об Орлове он был мнения самого лестного и обещал Якушкину свою помощь, чтобы склонить генерала к вступлению в Союз Благоденствия.

Прочитав письмо от Фонвизина, Орлов пригласил Якушкина к себе в дормез, чтобы обстоятельно потолковать с ним. Ивану тоже хотелось узнать его поближе. Могучий, но кроткий великан мгновенно обаял его своею прямотой без фамильярности, пытливостью без любопытства, образованностью без снобизма. Умен, с этим не поспоришь, однако на все вещи глядит иначе, чем Якушкин: не в корень, а как-то сбоку; начнешь с ним говорить об одном – он сбивается на другое. Зато суждения его не были безапелляционными, и возражения он выслушивал со вниманием.

Семеновская история смутила и опечалила Михаила Федоровича, особенно когда он узнал, что конницей, посланной укрощать «мятеж», командовал его родной брат Алексей. Словно оправдываясь, Орлов стал рассказывать Якушкину о том, что принятые им в дивизии меры уже начали приносить свои плоды: число побегов чрезвычайно уменьшилось (в июле бежали сорок девять человек, в августе тридцать семь, а в сентябре всего шестнадцать); еще один шаг – и 16‑ю дивизию, прежде порицаемую пред всеми прочими, начнут ставить в пример. Полковым командирам генерал неустанно внушал, что власть их не может быть тиранством, ибо подчиненные такие же люди, как и они сами, и служат не им, а Отечеству. Офицерам позволено наказывать солдат, давая до сотни палок уличенным в пьянстве, воровстве или лености, ведь и римляне позволяли бить себя виноградной лозой или лавровою палкою, но все наказания шомполами и тесаками уничтожены, а неумелость запрещено путать с нерадивостью. Пока, увы, совсем без палок обойтись нельзя, хотя Орлов уверен, что и без побоев можно подвигнуть солдат к великому и славному, воздействуя на их мысли и душу. С другой стороны, не все начальники одобряют его приказы, особливо то, что Орлов велит читать их нижним чинам. Один батальонный командир, подполковник Нейман, даже отнесся к нему письменно: дескать, вы, ваше превосходительство, худо знаете солдата, эпоха управления вашего еще не настала, намерения ваши похвальны, но меры ваши приведут лишь к пренебрежению начальниками. И надо же – слова его как будто нашли свое подтверждение, да где? В гвардии! Михаил Федорович не скрывал, что сбит с толку. Свой последний перед отъездом приказ он утаил от солдат, а потом мучился от мыслей об отступничестве, теперь же не знает, что и думать. Якушкин с жаром убеждал его поехать в Москву и вступить в тайное общество, чтобы, оказавшись в кругу единомышленников, получить уверенность и поддержку. Орлов сказал, что ничего наверное обещать не может…

Да и существует ли что-либо прочное на земле? – печально думал Якушкин, глядя на безотрадную равнину. Все их с товарищами потуги вдруг показались ему пустой суетой, напрасным подвигом Сизифа. Степная пустыня наводила на мысли о грядущих бедствиях: во всей Смоленской губернии год выдался неурожайный; в Рославльском уезде поговаривали о том, что по весне придется есть кору; жители Белоруссии уже потянулись в соседние края в поисках лучшей доли; в Черниговской губернии тоже жаловались на недород… Якушкин выправил своим мужикам паспорта, чтобы могли пойти на работу в город, – жжением извести семью не прокормишь, но если цены на хлеб опять взлетят вверх… А ведь голода можно было избежать, если бы только соблюдали закон, изданный еще при императоре Павле! Этот закон назначал норму засыпки хлеба в запасных магазинах: три четверти ржи[38] на каждую ревизскую душу; всех помещиков обязали вносить свою лепту. Но кто же станет заботиться о мужиках по доброй воле! В два прежних года урожаи были вполне удовлетворительными, однако запасы хлеба числились только на бумаге, губернаторы и предводители дворянства смотрели сквозь пальцы на неисполнение закона, не утруждая себя проверками в уездах. Всем деньги глаза застят… Между тем миллионы из казны отпускались на устройство военных поселений, где происходили неимоверные грабительства! Якушкин только что побывал в одном из них, в Новом Миргороде. Генерал Орлов взял его с собой обедать к полковнику Гревсу, с которым служил в кавалергардах; теперь Гревс командовал полком и с гордостью сравнивал себя с помещиком, имеющим восемнадцать тысяч душ. Вся разница в том, что вместо порки на конюшне непокорных прогоняли сквозь строй…

Аракчеевщина расползалась по России черным липким пятном, достигнув своими щупальцами и Польши, еще дышавшей воздухом свободы, хотя и только через форточку. Великий князь Константин ввел цензуру, заставив Станислава Потоцкого, министра просвещения, скрепить это постановление своею подписью. Кого-то уже арестовали, у кого-то что-то отняли… Тронную речь царя на открытии сейма в сентябре и речь депутата Викентия Немоевского во время дебатов распространяли в тайных списках; Фонвизин раздобыл их и дал прочитать Якушкину. «Дух зла, – вещал Александр, – покушается водворить снова свое бедственное владычество; он уже парит над частью Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события». Способ противостоять им он видел в «насильственных средствах для восстановления порядка», напоминая, что ввел конституцию «по своему усмотрению». Немоевский же возражал на это, что конституция есть собственность народа и король не имеет права ни отнять, ни изменить ее. «Мы уже лишились свободы печати, нет у нас неприкосновенности личности; право собственности нарушается; наконец, теперь хотят отнять у нас ответственность министров, – возмущался он с трибуны. – Что же останется от всей конституции? Stat magni nominis umbra[39]»… Оскорбленный Александр заявил депутатам, что они сами противятся восстановлению своего отечества, и, отправляясь на конгресс самодержцев, дал младшему брату carte blanche[40]. В Петербурге ожидают его возвращения, которое ознаменуется уничтожением некогда любимого им полка. Будет еще одна «тень великого имени»… Да и сам Александр уже пережил славу освободителя Европы. Вместо волшебного фонаря с яркими картинками будущего России явили театр теней прошлого!

Неожиданное изменение местности и открывшиеся вдруг живописные картины отогнали мрачные мысли. Проезжая дорога шла теперь берегом реки, под нависшими над ней скалистыми утесами. Каменка! Деревянная церковь казалась довольно новой, а за нею, на возвышении, стоял большой двухэтажный дом, окруженный парком.

Выбравшись из своей тележки, Якушкин в нерешительности остановился во дворе, не зная, куда ему идти и как быть.

– Te voilà donc, mon cher![41] – услышал он радостный возглас.

Раскинув руки, к нему бежал с крыльца Пушкин в расстегнутом сюртуке. Якушкин вмиг очутился в его объятиях и в коконе из оживленной болтовни:

– Comme je suis heureux de te voir![42] Ты мне расскажешь обо всех наших, а то в благословенную Бессарабию новости приходят вялеными и сушеными. Его превосходительство изволили включить тебя в свою свиту? C'est le seul homme qui soit heureux à force de vanité[43]. И pater conscript[44] с ним, я полагаю? Охотников, кто же еще. Они и тут зачнут толковать о политической экономии. А я уже третий день здесь; Давыдовы – милейшие люди, ты им знаком? Я тебя представлю. Ты очень вовремя: сегодня будет бал. Ты не танцуешь? Напрасно, а впрочем, все равно: женщин мало.

Тараторя без умолку, Пушкин тащил Якушкина с собой через нескончаемую череду комнат, где суетились люди: хозяева недавно отобедали, из столовой убирали посуду; в гостиной с шумом бегали дети, за маленьким мальчиком гонялась няня; большую залу украшали к балу, в буфетной маячили спины лакеев…

– Ах, душа моя, как счастлив я был в Юрзуфе! – продолжал Пушкин. – Полуденное небо, прелестный край: горы, сады, кипарисы, море – жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался! Я там почувствовал себя неаполитанским лаццарони. А когда мы переехали горы, то первый предмет, поразивший меня, была береза – северная береза! Веришь ли: сердце мое сжалось, я уже тогда затосковал по вольному югу, хотя еще не покинул Тавриды. И меня тотчас посетили рифмы! Я думал стихами. В Бахчисарай приехал больной, в Бессарабию вернулся в лихорадке… Что наши, что Пётр Чедаев, видел ты его? Все такая же кокетка? Я не в укор ему говорю; быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей. Что слышно в Петербурге?

процитировал на память Якушкин. Пушкин резко остановился.

– Откуда ты знаешь?

На лице его отразились смущение и радость.

В следующей комнате им наконец-то попались хозяева – братья Давыдовы, совершенно не схожие между собой. Тучный, солидный Александр был не меньше чем двадцатью годами старше сухощавого Василия с лихо закрученными гусарскими усами.

– Мой друг Иван Якушкин, смоленский помещик и несбывшийся Брут, прошу любить и жаловать, – объявил Пушкин.

«Откуда он знает? Кто мог ему сказать?» – ожгла Якушкина тревожная мысль. Сделав вид, будто поддерживает шутку, он поклонился, щелкнув каблуками.

– Наслышан, наслышан! – Василий Давыдов протянул ему руку, широко улыбаясь.

Якушкин улыбнулся в ответ, пожимая ее; Охотников предупредил его, что младший Давыдов – «наш».

– Vous devez avoir une de ces faims, – учтиво осведомился Давыдов-старший. – Non, non, non, le refus ne sera pas toléré![45]

Но прежде гостя отвели представиться матушке, которая праздновала сегодня день своего ангела, – дородной, величавой седой старухе в чепце, сохранившей все манеры богатой и умной барыни. У кресла Екатерины Николаевны стоял генерал Раевский – сын ее от первого брака; Василий Давыдов представил ему Якушкина как своего давнего приятеля. Выходя от именинницы, они столкнулись в дверях с долговязым молодым человеком в круглых очках, с большим извилистым ртом и изжелта-карими глазами, – это оказался старший сын генерала, полковник Александр Раевский. «Присмотрись к нему, он будет более чем известен!» – шепнул Пушкин, вызвавшийся проводить Якушкина во флигель. Александр Давыдов пришел лично попотчевать припозднившихся гостей: ему нравилось, когда люди кушают с аппетитом. Через полчаса Якушкин уже чувствовал себя как дома.

Ему, однако, не давали покоя слова Пушкина о Бруте. Располагаясь отдыхать в комнате, отведенной ему во флигеле, Иван силился вспомнить подробности той истории трехлетней давности.

Это было в сентябре. Александр Муравьев созвал всех на свою квартиру в Хамовниках и зачитал вслух письмо от Трубецкого. Там были собраны петербургские слухи: будто бы царь намерен присоединить к Польше некоторые земли, отделив их от России, и перенести столицу в Варшаву. Начались толки о бедственном положении отечества под скипетром Александра. «Он давно влюблен в Польшу!» – сказал Сергей Муравьев-Апостол. Никита Муравьев предложил бросить жребий, чтобы решить, кто оборвет несчастное царствование; тогда Якушкин заявил, что они опоздали: он решился принести себя в жертву без всякого жребия и никому не уступит этой чести. Царская фамилия сейчас в Москве по случаю годовщины коронации; Якушкин пойдет к Успенскому собору, взяв с собой два пистолета, и разрядит один в Александра, а другой в себя. Это будет не убийство, а поединок на смерть обоих.

Он вдруг ясно вспомнил свои чувства в тот момент, точно испытал их снова. Покров воображения, скрывавший истину, с треском разорвался. Пока Якушкин в возбуждении ходил по комнате, изредка прерывая свое хождение вопросом: «Да верно ли это?», душа его была возмущена не коварством Александра, горела не от неприязни к полякам, страдала не от неопределенности судеб отечества. Телания! Она уверяла, что вовсе не желает брака с Нарышкиным, хотя и не сможет противиться воле отца, однако недвусмысленно дала понять, что Якушкин должен оставить всякую надежду стать ее мужем, сознавшись, что напрасно давала пищу этой надежде. «Я цветами украшала свою жертву, чтобы затем своей же рукой заклать ее» – так она написала ему. Он уже был принесен тогда в жертву! Сердце это знало, но разум противился бессмысленности этого заклания. Вот почему, когда наконец-то сыскался raison, достойная причина пожертвовать собою, его решение принесло ему успокоение. Фонвизин умолял его не давать лихорадочных обетов, которые завтра покажутся ему безумными; Якушкин доказал ему, что совершенно спокоен, обыграв его в шахматы.

За три месяца до сентябрьской сходки Мишель горячо поддержал его, когда Якушкин хотел отправить картель Нарышкину, уже уехавшему в Париж, в корпус графа Воронцова. Телания упросила его не доводить дела до дуэли, опасаясь огласки и скандала. Теперь же верный друг целую ночь не давал Якушкину спать, со слезами на глазах уговаривая отказаться от задуманного: а вдруг пистолет даст осечку и он не убьет себя? Его схватят и поведут на эшафот! Якушкин был непоколебим. На другой день вечером те же лица собрались уже у Фонвизина и принялись уверять Якушкина, что все написанное в письме может быть и неправдой, а смерть императора в настоящую минуту не принесет пользы отечеству. Наконец, ему прямо объявили, что своим упорством он погубит Военное общество, не дав ему осуществить своих целей. Он отвечал с досадой, что если они сегодня верят одному, а завтра другому, то он к их Обществу более не принадлежит…

Постойте-ка. А если бы в самом деле бросали жребий? И вытащил бы его, допустим, Фонвизин? Якушкин стал бы умолять его уступить эту честь ему! Наверное, Мишель тогда понял или почувствовал, что его друг просто ищет смерти…

Телания не вышла за Нарышкина: он разорвал помолвку и женился в Париже на дочери Ростопчина. (Бывший градоначальник Первопрестольной предпочел жить в столице Франции, где его считали героем, а не в спаленной им Москве.) Это произошло в июле прошлого года, а в августе к Телании посватался Шаховской, и она сказала «да»…

Шаховской! Он был тогда в Хамовниках! Кто еще? Александр и Никита Муравьевы, Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Мишель Фонвизин… Пожалуй, все. От кого же Пушкин узнал об этой истории? Ведь он намекал на нее!

А может быть, и на другое. Несколько месяцев спустя Якушкин познакомился у Фонвизина с Павлом Граббе, у них нашлась общая страсть – древняя история. Схватив со стола книгу Плутарха, Якушкин прочел вслух несколько отрывков из писем Брута к Цицерону: «Предки наши полагали, что мы не должны терпеть тирана, даже если он наш отец», «иметь больше власти, нежели законы и сенат, – этого права я не признал бы и за отцом своим», «не существует столь выгодного рабства, ради которого я свернул бы со стези свободы»… Брут сердился на Цицерона за то, что тот расточал чрезмерные похвалы честолюбцам и интриганам, скомпрометировавшим себя при разных правительствах. Услышав это, Граббе воспламенился, позвал своего человека и велел отложить экипаж, отказавшись от намерения ехать с визитом к Аракчееву… Нет, вздор. Граббе с Пушкиным не знаком.

Со стороны большого дома донеслись отголоски фортепиано и скрипки – верно, начинались танцы. Из ближайшей части приехали несколько улан, из соседних поместий – восемь танцующих дам. Якушкин отговорился усталостью после дальней дороги; он никогда не был охотником до танцев. За окном уже стемнело, но он не стал зажигать свечу: во тьме лучше думалось. Семен постелил себе на полу, лег и уже похрапывал – привык засыпать сразу, как только появится такая возможность.

Пестель как-то рассказал Якушкину о своем знакомстве со стариком Паленом. Это было в Митаве, года три или четыре назад. Они сошлись довольно близко и говорили откровенно: в убийце императора Павла Пестель угадал человека, способного понять его идеи… Палену было тогда лет восемьдесят. Однажды он сказал: «Послушайте, молодой человек! Если вы хотите что-либо сделать путем тайного общества, то это глупость. Будь вас всего двенадцать, двенадцатый непременно вас выдаст! Поверьте моему опыту; я знаю свет и людей».

В Союзе Благоденствия уже две сотни членов. Возможно, что кто-то из состоявших в прежнем тайном обществе рассказал о «заговоре в Хамовниках» новому товарищу, тот – другому… Предложение Пестеля о клятве в неразглашении в свое время отвергли; Мишель Фонвизин и Федор Глинка напринимали новых членов, и Бурцов, и Охотников… Даже генерал Сергей Волконский, совсем недавно посвященный в тайну, принял в Общество двух человек, будучи проездом в Одессе!

А вот Александр Муравьев, напротив, вышел из Общества, хотя состоял в Коренной управе и приложил руку к сочинению Устава – «Зеленой книги». В самом начале говорилось, что цель Союза Благоденствия – противодействовать злонамеренным людям и споспешествовать благим намерениям правительства. Последнее было написано в рассуждении возможных арестов и обысков; в благие намерения правительства никто более не верил.

Кто знает, как бы все повернулось, если бы Якушкин все-таки пошел тогда в Кремль… Пощаженный им Александр назначил в январе восемнадцатого года парад для всего гвардейского отряда. Погода была прегадкая, унтер-офицеров на линиях поставили неверно, парад не удался, венценосный капрал пришел в ярость и нашел козла отпущения – посадил Александра Муравьева под арест на главную гауптвахту. Муравьев был начальником штаба. Возмущенный несправедливостью этого поступка, он подал в отставку; ему было отказано. Тогда он представил царю свою записку о крестьянском вопросе в ответ на мемуар Николая Вяземского (кузена князя Петра). Калужский предводитель дворянства предлагал собрать в одной из столиц дворянских депутатов, которые поведают царю нужды свои, дабы тот принял необходимые решения к истинной пользе государства, а до тех пор – «бодрствовать в поддержании ныне существующего порядка вещей». Всем было ясно, что поборники вольности дворянской хотят воспользоваться ею для сохранения рабства, то есть отказать в вольности всем прочим. Муравьев так и написал в своей записке; царь прочитал и взбесился еще больше. Трубецкой сам слышал, как он воскликнул: «Дурак! Не в свое дело вмешался!» Осенью Муравьев женился на своей Pauline и все-таки добился отставки; следующей весной он уехал с женой в деревню, откуда и известил своих товарищей о том, что покидает тайное общество.

Какая резкая произошла в нем перемена! И никаких предвестников ее никто в Московской управе не заметил. Pauline не была ветреной девицей, она несколькими годами старше Александра и под венец пошла уже в тридцать. Что поделать: в свете мало иметь приятную наружность, доброе сердце и быть отличной музыкантшей, если все эти достоинства не подкреплены большим приданым, а пожар Москвы совершенно разорил бригадира Шаховского, который к тому же умер в семнадцатом году. Его жена не пропускала ни единого бала, являясь туда со всеми семью дочерьми в надежде встретить бессребреника, который польстится на какое-нибудь ее золотко. Pauline, однако, не собиралась жертвовать своей духовной свободой в угоду мужу, который обрел бы над нею полную власть. Муравьева она пленила смелостью и оригинальностью суждений, они вместе читали книги и пели «Марсельезу». Александр радовался тому, что обретет не только жену, но и подругу, единомышленницу, соратницу. И вот прошло всего несколько месяцев, и домашняя жизнь заставила его забыть все то, о чем говорили на квартире в Хамовниках, отказаться от планов облагодетельствовать отечество, чтобы посвятить себя одной своей семье!

Et l'hymen de soi-même est un si lourd fardeau, Qu'il faut l'appréhender à l'égal du tombeau[46], —

пришли на память Якушкину корнелевские строки.

Новая мысль заставила его вздрогнуть: Орлов! Охотников дал понять, когда они с Якушкиным сходились на станциях, что Михаил Федорович едет в Каменку свататься – просить руки старшей дочери генерала Раевского, в которую давно влюблен. Вот почему он не дал прямого ответа на предложение присоединиться к Обществу, и вот почему Охотников сказал, что в Каменке все решится. Быть мужем и отцом (а дети не заставят себя ждать: у Муравьева уже есть сын, и Pauline снова брюхата) – или членом тайного общества, врагом существующих порядков, поборником свободы, готовым пожертвовать собой ради нее! Совместить это вряд ли удастся. Счастливые в любви не могут сделаться революционерами…

Проснувшись утром, Якушкин подивился сам себе: он спал без сновидений, чувствовал себя совершенно отдохнувшим, голова его была свободна от мрачных дум, ни одна из старых ран не напоминала о себе. Он с наслаждением распахнул окно, вдохнул свежий, бодрящий воздух. Семен, уже успевший напиться чаю в людской, помог барину умыться и подал чистую рубашку.

Во втором этаже, где были спальни, раздавались оживленные голоса, хлопали двери. У лестницы, уцепившись за балясину, стоял толстощекий бутуз лет четырех, видимо, не решаясь спуститься в одиночку. Он поднял на Якушкина свои карие глазенки с пушистыми ресницами.

– Здравствуй, – неловко сказал ему Иван. (Он совершенно не умел разговаривать с детьми.)

Мальчик подумал, отпустил балясину и поклонился, шаркнув ножкой. Это рассмешило Якушкина.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Володя.

– Не попадет тебе, Володя, за то, что ты от няни убежал?

На детском личике вновь отразилась работа мысли.

– Папенька хлаблий! – гордо сообщил мальчик Якушкину. – Папеньку госудай любит!

В это время из коридора вышел Пушкин.

– Кто тебе это сказывал, Володя? – спросил он, нагнувшись к карапузу.

– Папенька, – наивно ответил тот.

Пушкин расхохотался, ущипнул малыша за щечку и увлек Якушкина вниз.

После завтрака он взялся показать приятелю все лучшее, что есть в окрестностях. Накинув шинели, они пошли по главной аллее, обсаженной тополями, в конце которой оказался каменный грот над крутым обрывом. Оттуда открывался великолепный вид на сад, догола раздетый поздней осенью, порыжелый луг, извивы реки и разбросанные за нею мазанки. Солнце разорвало в клочки серые облака, точно глупые письма; в прогалы между ними сияло синевою небо.

– Ah, mon cher, comme la Tauride me manque![47] – вздохнул Пушкин. – Разве сравнится здешняя посконь с теми роскошными холстами, расписанными рукою Создателя!

– Положим, и там сейчас холодно, дожди и близится зима, – возразил ему Якушкин.

Пушкин взглянул на него с улыбкой.

– Александр Раевский сказал бы то же самое. Ах, какой он умница! Видит самую суть вещей, отринув все фальшивое, все наносное. Мне трудно было смириться с тем, что он прав, но он прав: чтó есть поэзия, любовь, возвышенные чувства? Плод нашего воображения, мечты, которыми мы тщимся camoufler[48] животную простоту нашего существования. Нам совестно себе признаться в том, что мы скоты, вот мы и выдумываем себе искусства, вдохновение, поклонение прекрасному, как будто все это способно изменить природу человеческую!

– А разве нет?

– Скажи по совести, Якушкин, встречал ли ты хоть одного Скотинина, который, умилившись от проповеди или прослезившись при виде прекрасной статуи, перестал бы драть три шкуры со своих мужиков, ябедничать на соседей, буянить, напившись пьян?

– Но не одни же Скотинины вокруг, есть и Правдины!

– Да, есть. Но отчего же их так мало? Восемнадцать веков повсюду проповедуют любовь к ближнему, возводят храмы, дворцы и памятники, славят в стихах кротость, красоту и добродетель, а Скотининых меньше не становится!

Лицо Пушкина враз сделалось трагически печальным. Якушкин помолчал.

– Я, знаешь, в деревне стал читать книги по агрономии, – заговорил он, подумав. – И вот когда я говорю своим крестьянам, что надобно удобрять землю, чтобы снять с нее больший урожай, они только рукой машут: «Всей работы не переробишь!» Но если всего сделать нельзя, это не значит, что вовсе ничего не нужно делать. Пусть два человека из сотни ко мне прислушаются и заживут по-человечески, мне и то будет отрадно. То же относится к искусствам. Вспомни Сибирякова! Он мог бы всю жизнь печь пирожные и прислуживать за столом, а увидал какую-то драму – в Рязани, на любительском театре! Возможно, то была даже какая-нибудь дрянь, пьеска Коцебу, какую ты и смотреть не станешь! – увидал, возгорелся любовью к театру и сделался стихотворцем, стал читать, думать, стремиться к большему…

Пушкин вдруг обхватил его руками, пытаясь повалить наземь; они немного поборолись, пыхтя и смеясь, потом взяли друг друга под руку и пошли гулять по саду. Александр взахлеб рассказывал о Байроне, которого открыл для себя в Крыму благодаря Николаю Раевскому и его сестрам («Все дочери Раевского – прелесть, старшая – женщина необыкновенная»), и теперь совершенно без ума от него. Поэзия мрачная, богатырская, сильная! Жаль, что английский ему пока не дается.

– Вяземский пробовал переводить с французских перекладов – не то. Я тоже пробовал – et je n'en suis pas fier[49]. Я пишу теперь новую поэмку в его духе – «Кавказский пленник». Я после тебе почитаю.

– Пленник?

– Каюсь: я дал волю воображению, но там и много правды. Мы были на берегах Кубани, на границе владений вольных горских народов, неприязненных нам. Вокруг нас ехали шестьдесят казаков – ах, какие они молодцы! Вечно верхом, вечно готовы драться, я любовался ими, – да, а за нами тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем. Ермолов устрашил черкесов своим именем, они сейчас довольно смирны, но положиться на них нельзя. Какой-нибудь бедный офицер безопасно скачет на перекладных, отказавшись от конвоя, а вот генерал легко может попасться на аркан чеченца, надеющегося получить большой выкуп. А с нами же был высокопревосходительный Раевский! Мы путешествовали в тени опасности; ты сам не раз это испытал и понимаешь меня. Ах, как жаль, что ты не был там со мною! Quel beau pays![50] Великолепная цепь Кавказских гор; на ясной заре ледяные вершины кажутся разноцветными недвижными облаками… Я всходил на самый верх Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Сейчас, конечно, эта завоеванная земля не приносит существенной пользы России, хотя вóды мне сильно помогли – и горячие, и холодные, и серные, и кислые… О чем бишь я говорил? Ах да! Я верю в благотворный гений Ермолова: Кавказ скоро сблизит нас торговлей с персиянами и более не будет нам преградою в будущих войнах.

– В будущих войнах? Каких же?

– Ты можешь считать меня мечтателем, но для нас, быть может, сбудется химерический план Наполеона о завоевании Индии.

Якушкин пожал плечами.

В саду притаился маленький серый домик с колонками; они вошли туда. Посреди комнаты стоял бильярд, вдоль стен – книжные шкафы. Якушкин сразу направился к ним.

Почти все книги были на французском языке и расставлены по темам: сочинения Корнеля, Расина, Кребийона, Мольера и Лафонтена; рядом моралисты – Ларошфуко, Вовенарг и Лабрюйер; письма госпожи де Севинье, мемуары по истории французской и английской революций… Отдельный шкаф занимали тома Вольтера в алом сафьяновом переплете и рыжие книжки Руссо, в общей сложности около сотни. Вот и Плутарх! Рядом Карамзин, десять томов Сумарокова, изданные Новиковым, «Елисей» Майкова, трагедии Княжнина… Здесь есть даже «Вадим Новгородский», спасенный от екатерининского аутодафе! «Bibliothèque Orientale»[51] Эрбело… «Робинзон Крузо», «Жиль Блас», «Уэверли»…

– Я бы здесь поселился, – сказал Якушкин с оттенком белой зависти.

Пушкин уже вытащил из шкафа какую-то книжку и бесцеремонно улегся с нею на бильярдный стол.

С трудом заставив себя покинуть бильярдную, они вернулись к гроту, скрывавшему подземный ход, который вел прямо к главному дому. И вовремя: там уже садились обедать внизу, на половине Екатерины Николаевны.

Обед был по-русски длинным и обильным, тем более что Александр Давыдов славился как гастроном и не считал чревоугодие грехом. Огромный, светловолосый, неподвижный (хотя шрам на щеке напоминал о том, что свой чин генерал-майора он выслужил в жарких сражениях), он составлял резкий контраст не только с братьями, но и со своей женой-француженкой, урожденной графиней де Граммон. Прекрасная Аглая была со всеми любезна (и не только с родственниками, как шепнул Якушкину ядовитый Пушкин, прозвавший Давыдова «рогоносцем величавым»), однако вспыльчивая и строптивая жена генерала Раевского терпеть ее не могла. Большой дом был слишком мал для них обеих, поэтому Софья Алексеевна сразу поутру уехала к себе в Бантышку, в двадцати пяти верстах от Каменки. Ее дочери остались в Киеве и не приезжали вовсе: Аленушка была нездорова, зато старшая дочь Аглаи, названная в честь бабушки Екатериной, сидела со всеми за столом. (Ее сестра Адель и брат Володя, новый знакомец Якушкина, обедали во флигеле.) Это была девочка лет четырнадцати, обещавшая стать такою же красавицей, как мать ее. Заметив, что она чем-то сильно смущена и как будто готова уже заплакать, Якушкин в недоумении повернулся к своему соседу – и понял причину: раскрасневшийся Пушкин неотрывно смотрел на Catherine ужасным взором.

– Arrêtez donc de dévisager cette pauvre enfant, vous l'avez confondue par vos regards indiscrets[52], – шепнул Якушкин.

– Tant pis pour elle, – отвечал ему Пушкин, не опуская взгляда. – Je veux punir cette coquette: hier encore, elle me prodiguait des amabilités et maintenant, elle fait la cruelle[53].

– Pensez aux risques que vous courez. Son père vous provoquera en duel, il est impossible de le manquer, vous vous attirerez des ennuis alors que vous êtes déjà en disgrâce[54].

Пушкин расхохотался и наконец-то оставил девочку в покое.

Василий Давыдов сыпал французскими остротами и при этом ободряюще улыбался миловидной, но довольно бледной девушке, сидевшей напротив него. Всезнающий Пушкин пояснил Якушкину, что это воспитанница старухи Давыдовой, сиротка, которую она взяла на воспитание четырех лет от роду. С некоторых пор Василий перестал смотреть на нее как на названую сестру, доказательством чему служит младенец, появившийся на свет две недели назад. Матушка категорически против женитьбы своего младшенького на худородной бесприданнице и не дает своего благословения, хотя отставному полковнику уже сейчас принадлежат без малого три тысячи душ – голодать не придется.

После обеда Сашенька удалилась к себе; Василий проводил ее, бережно поддерживая, и спустился в гостиную на своей половине. Якушкин с Охотниковым присоединились к нему, Пушкин пристроился в креслах рядом со своею новою пассией и ее задремавшим отцом. Давыдов уже хотел пошутить на этот счет, но отвлекся, услышав, как Орлов доказывал что-то Александру Раевскому по-французски:

– Мне дела нет до тех, кто возвышается путем интриг; в конце концов они падут и уже не подымутся, потому что тогда будут нужны чистые люди. Вам не понять меня сейчас, однако настанет день, и вы признаете, что я был прав, признаете всю мою систему. Даже если я сам не доживу до зари того прекрасного дня, о котором мечтаю, моя система не станет менее верной; ей будут следовать те, кто переживет меня.

– Блаженны кроткие, – насмешливо отвечал ему Раевский. – И все же я настаиваю на своем условии.

Они прошли в другой конец комнаты, а трое заговорщиков уселись близ дверей за небольшим овальным столиком, под портретом светлейшего князя Потемкина-Таврического – родного дяди Екатерины Николаевны.

Давыдов сказал приятелям по секрету, что Орлов близок к заветной цели – Раевские готовы дать согласие на брак, а счастливому человеку хочется осчастливить и все человечество. Якушкин поделился своими опасениями на этот счет, о которых размышлял прошлым вечером, и, уже заговорив, с ужасом понял свою бестактность: ведь и Давыдов счастлив в любви! Велика важность, что они с Сашенькой не венчаны, если он смотрит на нее как на жену свою и любит в ней уже и мать своего ребенка! Однако Давыдов выслушал его с сочувствием, но возразил, что нельзя стричь всех под одну гребенку: есть жены, желающие привязать мужа к себе, а есть другие – идущие вослед. Из детей же можно вырастить своих помощников, поскольку им выпадет на долю продолжать наше дело и завещать его внукам нашим. Катеньке Раевской необходимо уважать своего мужа, чтобы любить его. Муж-честолюбец, способный ходить по головам, или, напротив, пошляк, болтун, фразёр не найдет себе места в ее сердце. Орлову будет мало получить ее руку, ему придется ежедневно, ежечасно доказывать ей, что он по-прежнему достоин ее любви. Все к лучшему: она вытеснит из его мыслей мамоновские химеры. В прошлом году Давыдов, вступив в тайное общество, завел издалека разговор о нем со своим кузеном Денисом, упомянув и об Орлове как о сочувствующем новым идеям, но получил в ответ поток сердитых слов: Денис назвал Орлова жалким болтуном, пребывающим во вредном заблуждении, будто они с бешеным Мамоновым сумеют вдвоем стряхнуть российское самодержавие. К слову сказать, Денис был сердит еще и потому, что в его сердце зияла свежая рана – он не преуспел в своих ухаживаниях за прекрасной Аглаей. Так кто принесет больше пользы общему делу – человек, окрыленный личным счастьем, или озлобленный изгой, утративший веру в себя?

Он все еще говорил, но Якушкин слушал рассеянно, уйдя в свои мысли. К какому типу жен принадлежит Телания? Безусловно, к первому: она – роза, а не вьюнок. Считает ли он себя неудачником от того, что Телания его отвергла? Нисколько. И все же он несчастлив. Но если одни строят свое мелкое счастье на осколках чужих надежд, то его глубокое несчастье может напитать своими горькими соками корни будущей общей радости. Да, единственная дорога для него – идти вперед вместе с теми, за которыми следуют их возлюбленные.

…Неделя в Каменке пролетела незаметно. Как по заказу, установилась ясная сухая погода, утро проходило в прогулках или за чтением на площадке у грота. Пушкин завладел в одиночку бильярдной и исписывал листок за листком своими стихами, лежа на зеленом столе. В большом доме была другая бильярдная комната, и там щелканье шаров чередовалось с хлопкáми пробок и здравицами в честь Квироги, Риего и Пепе. Все держались запросто; Александр Давыдов только к обеду переодевался в просторный сюртук, чтобы угодить матушке, а в остальное время сидел у камина в домашнем халате. Пушкин с залихватским видом рассказывал о том, как вызвал на дуэль сразу двух полковников, одним из которых был младший брат Орлова, но они запросили мира («А не то славно бы подрался, ей-богу, славно!»), и обижался всерьез, когда ему не верили. Между тем генерал Раевский присматривался к Якушкину, пытаясь постичь истинную цель его приезда. Несомненно, он догадывался о существовании некой тайны, объединявшей Якушкина, Василия Давыдова, Охотникова и Орлова. Они решили разыграть вчетвером спектакль, чтобы сбить его с толку.

В последний вечер перед отъездом разговоры в гостиной объявили прениями, избрав Раевского председателем собрания и вручив ему колокольчик для поддержания порядка. Он как будто воспринял свою роль всерьез: предоставлял слово по своему выбору, утверждал тему обсуждения, звонил в колокольчик, когда поднимался гвалт. Наконец, Орлов предложил вопрос: насколько было бы полезно учреждение в России тайного общества? Раевский велел ему говорить первым.

Орлов стал рассуждать о том, что неустройства в отечестве весьма многочисленны, того, что делается для их исправления, недостаточно, поскольку обязанные исправлять недостатки получают бóльшую выгоду от их сохранения; обширность России не позволяет одному человеку уследить за всем, что происходит на просторах ее, а правителям отдаленных губерний выгодно вводить государя в заблуждение из соображений собственной корысти. Люди честные, не гоняющиеся за чинами и богатством и вместе с тем наделенные умом и талантами, могли бы поправить дело, если бы, не привлекая к себе внимания завистников, действуя исподволь на начальников и подчиненных, придавали нужное направление умам, публикуя правдивые сведения о положении в губерниях, о творящихся в них злоупотреблениях и способах их предотвратить, о военных поселениях и прочем. Объединение в Общество умножило бы их силы, наделив преимуществом против интриганов и злодеев, которые, конечно, порой покрывают друг друга – рука руку моет, но всегда предадут кого угодно, лишь бы сохранить свои собственные привилегии или протиснуться наверх. Такое Общество на первых порах может быть только тайным, чтобы его члены не подверглись преследованиям со стороны своих врагов прежде, чем сумеют избавить от них Россию. Но, с другой стороны, много ли можно сделать, оставаясь в тени? И не вызовет ли тайна подозрений в злых умыслах?

Не дожидаясь разрешения председателя, Пушкин вскочил со стула и с жаром принялся доказывать пользу, какую тайное общество принесло бы России. Раевский потряс своим колокольчиком; Якушкин поднял руку, прося слова.

– Я совершенно согласен со всем, что было сказано о бедствиях Отечества и о необходимости спасать его, – начал он. – Однако я считаю, что в России совершенно невозможно существование тайного Общества, которое могло бы быть хоть сколько-нибудь полезно. Во-первых, чтобы иметь возможность что-нибудь сделать, нужно быть начальником, а властью у нас облечены лишь те, кто пользуется доверием государя. Допустимо ли пользоваться доверием государя и при этом что-либо скрывать от него? Во-вторых, Общество должно быть многочисленным, но при этом действовать на единых началах. Следовательно, необходимо будет избрать руководителей Общества, которые определят эти самые начала, а также назначить лиц, которые станут следить за соблюдением установленных правил. Вместо того чтобы действовать на благо Отечества, члены тайного общества начнут проводить время в спорах о том, кто из них достоин стать начальником над другими, или ревниво следить друг за другом. Десять праведников еще, быть может, и сыщутся, много сто, но тысяча? А России потребны не менее десяти тысяч праведников! Мудрено будет поддерживать между ними согласие.

Раевский тоже поднялся с кресла.

– Позвольте мне доказать вам, что вы ошибаетесь, – сказал он, в упор глядя на Якушкина. – Во-первых, не все люди, облеченные доверием государя, суть искатели и мздоимцы, есть много честных людей, но обстоятельства принуждают их скрывать свой образ мыслей из тех соображений, что, находясь на службе, они способны принести пользу своему Отечеству, тогда как опала лишит их всяких средств к плодотворной деятельности. Во-вторых, всеобщая неприязнь к тайным обществам проистекает лишь от того, что до сих пор их целью были злоумышления против монархов и высокопоставленных особ, но никак не изменение существующих порядков ко всеобщему благу. Предрассудки живучи, вот почему Общество истинных патриотов будет вынуждено поначалу держать свои действия в тайне. Раздоры, о которых вы упомянули, в таком Обществе будут невозможны, потому что вступать в него станут не из своекорыстия, а из самоотверженности. Члены такого Общества могли бы заменить собою неправых судей, жестоких командиров, невежественных профессоров, продажных журналистов, сановных бездельников в департаментах, беспечных губернаторов, поощряющих лихоимство и разврат!

– Тогда я предложу вам вопрос! – воскликнул Якушкин. – Если бы тайное общество уже существовало, вы сами, наверное, не присоединились бы к нему?

– Напротив, непременно бы присоединился!

– В таком случае, давайте руку!

Якушкин шагнул к Раевскому с протянутой вперед ладонью. Замешательство генерала длилось не больше секунды, он тоже сделал шаг навстречу Якушкину, протянув ему свою руку, но тот вдруг расхохотался.

– Разумеется, все это только шутка:

В гостиной раздался дружный смех, разбудивший задремавшего Давыдова-старшего. Обводя взглядом веселившихся Орлова, Василия Давыдова, Охотникова, Раевский тоже начал улыбаться; в круглых очках его сына плясали язычки огня. Не смеялся только Пушкин. Его лицо покрылось красными пятнами, в глазах стояли слезы. Якушкин подошел к нему, намереваясь обнять за плечи, но Пушкин оттолкнул его руку.

– Я никогда еще не был так несчастлив, как теперь! – вскричал он. – Я уже видел перед собой высокую цель и жизнь свою, облагороженную ею! И все это была только злая шутка?

Он повернулся и выбежал в двери.

На следующее утро Пушкин не встал с постели: у него открылась лихорадка. Орлов уехал в Кишинев без него, поручив поэта заботам Давыдовых. Якушкину, возвращавшемуся в Жуково, он пообещал непременно быть в январе в Москве.

Уродливые следы страшного пожара почти совсем исчезли, древняя твердыня Кремля была полностью восстановлена, церкви сзывали прихожан к обедне колокольным перезвоном, вспугивая стаи галок, а напротив Страстного монастыря ждал своих завсегдатаев Английский клуб. Однако почти все частные дома были новыми, правильной архитектуры, с колоннами и рустовками (пусть и по большей части деревянными, с обманывавшей глаз штукатуркой), потому-то Орлов и узнавал Москву, и не узнавал ее. Речку Неглинную заключили в трубу, и теперь на месте темного вонючего потока чавкал истоптанный январский снег. Набережную Москвы-реки замостили булыжником, разбили там бульвар, наставили фонарей, а «портомойный плот» так и остался на прежнем месте, под Водовзводной башней. Бесполезные бастионы у Кремлевской стены, построенные еще при Петре Великом для защиты от шведов, срыли, заменив их большим Александровским садом. Двуглавые орлы на чугунных воротах сжимали в лапах Зевсовы перуны, в ограду вставили медальоны с львиными мордами и трофеями. Под Арсенальной башней копошились рабочие, возводя искусственный грот: поверх свода из кирпича наваливали каменные обломки от спаленных пожаром особняков. Феникс возродился из пепла, Третий Рим не рухнул!

Сергей Волконский, приехавший в Москву из Киева вместе с Орловым, был рад вернуться в родовую усадьбу, хотя видеть на Тверском бульваре голые тоненькие липки в человеческий рост, посаженные вместо вырубленных французами деревьев, было непривычно. Орлова и Охотникова приютила княгиня Вяземская в их с Асмодеем каменном доме в Вознесенском переулке. Князь Петр еще не прибыл из Варшавы. Ах, какая досада, что они не увидятся! Михаил Федорович мог провести в Москве не больше недели… Не желая откладывать главного дела, которое привело их сюда, они с Охотниковым сели в сани и поехали на Рождественский бульвар.

На душе у Орлова было тошно, хотя решение свое он принял. Чему учит нас опыт испанцев? Необходимо воспользоваться благоприятным моментом, когда сила на стороне революционеров, – это первое; второе: революции нужен вождь, за которым пойдет армия и которого поддержит народ; и третье: чтобы завершиться благополучно, переворот должен черпать свою нравственную силу в прошедшем, прокладывая вместе с тем путь в грядущее. Так вот, благоприятный момент скоро настанет: греки воспламенились и жаждут свободы; достаточно одной искры, чтобы запылал весь Пелопоннес, а оттуда пламя перекинется на Аттику; гетеристы готовят восстания и в Дунайских княжествах. Если они возмутятся, Порта вынужденно пошлет туда войска, подав тем самым повод к войне с Россией. Давняя мечта императрицы Екатерины близка к осуществлению! Русский народ непременно поддержит святое дело, ведь речь идет о сохранении греческой нации – старшей сестры россиян. Восстание против османов – справедливая война против векового угнетения, за православную веру, унижаемую магометанами! Царь не может, не должен увидеть в ней посягательство на политические основы; он будет просто обязан послать войска в Грецию, а не против мятежного Неаполя. Если хотя бы один из двух пехотных корпусов, входящих во 2‑ю армию, выступит в поход, успех предрешен, а дивизия Орлова находится ближе всех от границы. И вот когда победоносный генерал вернется назад, увенчанный лаврами, во главе преданных ему войск, приветствуемый ликующим народом, ничто не помешает ему явиться в Петербург и потребовать – именно потребовать! – всех тех преобразований, о которых так любят говорить тульчинские революционеры. Но он явится туда не как Брут или Кассий, о нет. Он – отпрыск одного из екатерининских орлов, на чьих крылах она вознеслась на российский престол. Именно он, фигурально выражаясь, постелил под ноги царю красный ковер, по которому Александр вступил в Париж. Теперь же, когда к поблекшему титулу победителя Наполеона добавится новый, блестящий титул освободителя Балкан из-под турецкого ига, император окажется перед выбором: принять этот титул вместе с условиями того, кому он обязан этой честью, или вызвать своим отказом возмущение в своих собственных пределах.

Царь все еще за границей и, судя по всему, пробудет там долго: из Троппау конгресс перенесли в Лайбах – поближе к владениям короля Фердинанда, чтобы избавить старика от долгого пути; цесаревич находится в Варшаве, великий князь Николай с женой – в Берлине, в Петербурге остался только великий князь Михаил. И все же Александр зорко следит за делами в России. И государя не могут не тревожить слухи обо всех этих napoléons en herbe[55], ведь ему непременно доносят о подозрительных собраниях…

По пути из Тульчина Орлов уступил просьбе Киселева и заехал с ним на пару дней в Немиров, где проводили зиму дамы Потоцкие. Sophie тверда в своей решимости, и Павел готов для нее на все. В Киеве Катенька сказала Орлову, что согласна стать его женой, дело за ее родителями. Что ж, он свое слово сдержит.

Особняк Фонвизиных чудом уцелел во время пожара, когда на противоположной стороне улицы сгорели все дома и лавки. Зато теперь на крутом спуске к Неглинной у Рождественского монастыря наконец-то разбили бульвар, как мечталось еще императрице Екатерине. Якушкин и Граббе явились в Москву первыми и поселились под гостеприимной кровлей, наслаждаясь воздухом Первопрестольной и дружеской беседой. Мишель Фонвизин с августа «состоял по армии»; его младший брат Иван подал прошение об отставке и ждал со дня на день приказа, который освободит его от службы: он собирался жениться. Со своими пышными бакенбардами, высоким лбом и от природы вьющимися волосами вид он имел самый романтический. Вскоре к ним присоединился Иван Бурцов.

Осенью в Тульчине, когда Якушкин объявил офицерам, собравшимся у Пестеля, о январском съезде в Москве для внесения изменений в Устав Союза Благоденствия, Пестель сразу вызвался ехать депутатом, но Бурцов возразил, что это крайне неосторожно. У Пестеля нет в Москве ни родных, ни какого-нибудь особенного дела; попросив об отпуске, он может навлечь на себя подозрения начальства, а то и московской полиции, тогда как сам Бурцов и Николай Комаров уже исходатайствовали себе отпуск в Москву по личным делам. Павлу, однако, очень хотелось поехать, но многие другие стали ему доказывать, что в его присутствии не будет необходимости, ведь два депутата уже есть. В конце концов, он принужден был согласиться с общим мнением, тем более что Витгенштейн собирался хлопотать о его назначении командиром Томского пехотного полка, уезжать было бы неразумно. Якушкин тогда промолчал, потому что Бурцов еще прежде уверил его, что Пестель испортит все дело своими резкими мнениями и упорством. Не полагаясь, впрочем, единственно на слова Бурцова, Якушкин поговорил с самим Пестелем – разумеется, не о поездке и не о разногласиях в Тульчине, а просто как давний товарищ. Павел прочел ему отрывки из своей «Русской правды»: об устройстве округов, уездов и волостей, а также о преобразовании Нижегородской губернии, расположенной в средине России, в столичный удел, где будет пребывать Верховное правление, с переименованием Нижнего Новгорода во Владимир в память Крестителя Руси (нынешний же Владимир можно будет назвать Клязьминым). Он был слишком осторожен, чтобы прочесть что-нибудь другое, и все же Якушкин понял из их разговора, что в республике, которую затевает Пестель, исполнительная власть превзошла бы по своему могуществу самодержавного царя. Это мало вязалось с его собственными представлениями о республике, составившимися при чтении Тита Ливия…

Николай Тургенев и Федор Глинка привезли из Петербурга тревожные вести: правительству известно о предстоящем съезде; Васильчиков учредил в гвардии тайную полицию и не жалеет для нее денег. Похоже, он уже и сам не рад, поскольку жадность побуждает агентов выдумывать то, чего не было, однако имена членов Коренной управы ему известны, это совершенно точно.

Во время вечерних разговоров в гостиной при свечах лицо Тургенева казалось белой античной маской. Он напуган, это бросалось в глаза. Им овладел страх рационального человека перед иррациональным – непредсказуемым, необъяснимым. Так чувствует себя тот, на чьих глазах кого-нибудь убило молнией внутри дома, где есть громоотвод.

Полковника Шварца будут судить; все общество порицает его, считая единственным виновником несчастья с Семеновским полком, даже императрица Елизавета Алексеевна не скрывает своего возмущения, и все же целый батальон по-прежнему в крепости, с него тоже взыщут, весь полк наказан! Все офицеры, даже те, кто был в отпуску и ни к чему не причастен, переведены в армию – в те губернии, где есть имения у них самих или их родни. В казармах остались только солдатские жены и дети, которые по весне последуют за своими мужьями и отцами; тех же погнали пешком зимой за сотни верст! В народе к ним сочувствие невероятное: люди жертвовали им деньги по доброй воле, со слезами приходили проводить в дальнюю дорогу, благословляли… Выходит, vox populi[56] ничего не значит? Зато худшие опасения начальства не оправдались: другие гвардейские полки не восстали. Более того, они довольны, что после семеновской истории служить стало легче, если и наказывают, то дают не больше десяти лозанов, лишь бы молчали, – и молчат! Своя рубашка ближе к телу… Поиски автора прокламаций между тем продолжаются, при этом Каразин, которого Милорадович прямо назвал виновником беспорядков, второй месяц сидит в Шлиссельбурге, а с него еще даже не сняли допрос! Как это понимать?

«А так и понимать, – подумал про себя Якушкин, – царь-либерал взялся играть роль Бога, который обретается в каких-то неведомых пределах, является только избранным, требует уповать на себя, но главное – бояться. Боятся же всегда непостижимого».

В оленьих глазах Ивана залегла глубокая печаль, причину которой понимал лишь Мишель с его чуткою душою; свисающие кончики усов придавали лицу скорбное выражение. Но отказываться от борьбы Якушкин не собирался. Крепость осаждена, однако еще не пала; нужно позаботиться о ее обороне. Встать спина к спине.

Из членов Коренной управы налицо оказалось не так уж и много. Сергей Трубецкой все еще в Париже, Сергей Муравьев-Апостол переведен подполковником в Полтавский пехотный полк и не сможет отлучиться с нового места службы, как и Матвей; Сергей Шипов, напротив, назначен командующим новым Семеновским полком, составленным из разных гренадерских рот. (Как уточнялось в приказе, он удостоился этой чести «за приведение в образцовое состояние» Перновского гренадерского полка, который его прежний командир, то есть Мишель Фонвизин, привел в «совершеннейшее расстройство».) Муравьевы не приедут, Лунин тоже… Поэтому, как только в Москву явились Орлов и Охотников, никого более ждать не стали.

Первым слово предоставили Орлову, которого только собирались принять в Общество по ходатайству Фонвизина и Пестеля. Генерал извлек из-за пазухи исписанные листки и водрузил на нос очки.

Первая, довольно продолжительная часть его речи состояла из звонких фраз, от которых уже сводило скулы. Но вот Орлов перешел к делу. La fin justifie les moyens[57] – для достижения благих целей тайному обществу дóлжно решиться на меры, которые могут показаться даже преступными. Primo: завести тайную литографию, а лучше – печатный станок, посредством которого можно было бы самим печатать статьи против правительства во множестве экземпляров и распространять их по всей России. Secundo: устроить фабрику фальшивых ассигнаций. Таким образом Общество приобрело бы огромные средства и одновременно подорвало бы кредит правительства. Произнеся в завершение несколько малозначащих слов, Орлов умолк.

Все онемели. Тургенев и Глинка вытаращились на Фонвизиных, не зная, верить ли своим ушам, Охотников переглянулся с Бурцовым, Граббе потирал пальцем нос.

– Вы, верно, шутите? – спросил Якушкин. К нему первому вернулся дар речи.

– Нимало. Решайте сами, намерены ли вы и дальше сводить все к шуткам или же у вас хватит смелости на неистовые меры. Trêve de bavardages[58].

– Неистовые? – вскочил со своего места Мишель Фонвизин. – Михайло Федорович, нам с вами не в сражение скакать. Всему свой черед. Правительству стало известно о существовании Общества; теперь со всех сторон посыплются доносы, польются потоки клеветы, а вы хотите, чтобы мы совершали противозаконные поступки! Главная наша задача сейчас – принять меры к сохранению Общества, иначе оно будет истреблено прежде, чем успеет принести сколько-нибудь пользы. Я предлагаю, напротив, вести себя как можно осторожнее, а для того разделить всех членов общества на три разряда: «незримых», то есть тайный совет, исполнителей и нововводимых…

– …ввести ритуалы, тайные знаки, клятвы, церемонию посвящения? – насмешливо перебил его Орлов. – Довольно! Если вы не хотите принять моих предложений, то я к вашему Обществу принадлежать не могу.

Якушкин вдруг ясно вспомнил блеснувшие отраженным пламенем очки Александра Раевского. Ах, вот в чем дело! Вот условие, которое жениху поставили в Каменке!

– Вы не желаете скомпрометировать себя принадлежностью к нашему Обществу – вас никто не неволит, – сказал он, глядя в упор на Орлова.

Смущение генерала подтвердило Ивану, что его догадка верна.

– Но если вы разрушите не вами созданное, то вовек того не искупите! – подхватил Охотников.

Лицо его пылало от негодования, ноздри раздувались. Якушкин понял при взгляде на него, что Константин не знал ни сном ни духом о том, что затевал Орлов, и поражен не меньше прочих; хуже того: он винил сейчас себя в недостатке осторожности и проницательности. Каждое его слово, брошенное в лицо Орлову, – совершенно справедливое, заслуженное и непредвзятое – звучало хлестко, как пощечина.

– Да это просто заговор в заговоре! – воскликнул Орлов, оказавшись один против трех.

На этих словах двери гостиной раскрылись, и на пороге появился Комаров. Настало неловкое молчание. «Давно он здесь? Что он мог слышать?» – подумал каждый про себя.

– Честь имею, господа! – сказал Орлов и вышел в двери мимо изумленного Комарова.

Мишель Фонвизин поспешил за ним, чтобы проводить до крыльца.

Остаток вечера прошел в тягостном смущении, все были удручены произошедшим. Комарова просили известить всех депутатов об общем собрании через два дня, на котором будет объявлено о решениях, принятых Коренной управой.

– Господа! Союз Благоденствия более не существует! – громко и внятно произнес Николай Тургенев. – Поскольку в теперешних обстоятельствах малейшая наша неосторожность способна возбудить подозрения правительства, Союз Благоденствия прекращает свои действия навсегда. Просим вас объявить об этом повсеместно.

Собравшиеся зашумели; князь Волконский не скрывал своего удивления, на лицах Комарова и Петра Колошина была растерянность; из прочих Якушкин не знал почти никого.

– Повторяю, господа: ни к какому тайному обществу вы более не принадлежите, – с нажимом выговорил Тургенев.

«Sapienti sat»[59], – докончил про себя Якушкин.

Все приходилось начинать заново (уже в который раз!). Распустить Общество, чтобы удалить из него ненадежных членов. Собрать в единый кулак верных людей, мыслящих и действующих единодушно. Написать новый Устав, с большею точностью определив в нем цели Общества и средства для их достижения.

К сочинению Устава приступили уже после того, как огорошенные новостью депутаты разъехались. Наученные горьким опытом, решили разделить его на две части: для «учеников» и для «мастеров». Первою занялся Бурцов, воспроизводя в ней филантропические фразы из «Зеленой книги», вторую взял на себя Тургенев. Целью Общества было названо ограничение самодержавия в России, средствами к тому – приобретение влияния на войска и подготовка их к возможному перевороту. Устав переписали в четырех экземплярах, вручив первый Тургеневу, который должен был учредить Петербургскую думу, второй – Ивану Фонвизину, остававшемуся в Москве, третий – Якушкину, для образования Думы в Смоленской губернии, а четвертый – Бурцову, возвращавшемуся в Тульчин. В последний момент приехал Михайло Муравьев, он тоже подписал Устав. Бурцов обещал известить о существовании нового Общества всех прежних членов, кроме приверженцев Пестеля, и объединить их под своим руководством.

Пока шла эта работа, вдруг снова явился Орлов – заехал проститься перед отъездом. К нему вышли Фонвизин и Якушкин. Все трое испытывали неловкость, разговор не получался. Так всегда бывает, когда на уме одно, на сердце другое, а на языке третье. Пожав руку Фонвизину, Орлов указал на Якушкина:

– Этот человек никогда мне не простит.

– Если мы успеем, Михайло Федорович, мы порадуемся вместе с вами, – спокойно отвечал ему Иван, – если же не успеем, то без вас порадуемся одни.

Орлов бросился к нему и крепко обнял. Он тоже читал письма Брута к Цицерону.

– Господа, послушайте, что я только что узнал!

Глаза Горчакова блестели от возбуждения.

– В Валахии восстание, господаря отравили! Пандуры стекаются под знамена Владимиреску и движутся к Бухаресту, крестьяне сбиваются в отряды, арнауты перешли на их сторону[60]!

Трубецкой и Барятинский переглянулись, потом снова воззрились на Горчакова, по-видимому, ожидая продолжения, но это было все, что он мог им сообщить.

– Очень может быть, что это движение заставит нас подраться, – важно сказал Трубецкой[61]. – За кого – это увидим после, но война, я полагаю, неизбежна.

– В таком случае, князь, вступайте в мой отряд, – рассмеялся Барятинский.

Но Трубецкой не был расположен к шуткам:

– Да это я вам могу предложить, князь, по праву старшинства.

Барятинский вспыхнул.

– Vous vous trompez, prince, et je vous prie de reconnaître votre erreur sur-le-champ![62] – потребовал он. – Я п-поручик старой гвардии, а вы – молодой, о каком с-ст…аршинстве вы изволите говорить?

– Но я был раньше произведен в поручики!

– Et alors?[63] Я адъютант его в-высокопревосходительства, он с-с-старше в-вашего г-генерала, это также с-старшинство, и н-немалое!

– Ваш генерал отдает за меня свою дочь! П-п-признайтесь, что это большее старшинство!

Барятинский вскочил, его лицо исказилось от гнева.

– В-вы за-б-б… Я т-требую!.. На п-п…

– Je vous en prie, Messieurs, soyez raisonnables! – пытался унять их Горчаков. – Pas dans un relais de poste![64]

– Лошади готовы! – объявил смотритель.

Спорщики еще дулись друг на друга, но переезд по дурной дороге охладил горячие головы: кибитки не раз опрокидывались на ухабах, все изрядно вывалялись в снегу. По прибытии в Васильков ссора была уже забыта, о дуэли речи больше не заходило – к великой радости Горчакова, боявшегося попасть в неприятную историю. В Тульчине он с легким сердцем расстался со своими попутчиками и поехал дальше – в Кишинев.

– Вздор! Восемь человек не имели никакого права – никакого права! – решать за всех и уничтожать целое Общество! Не подчинимся! Позор! Малодушие!

Бурцов пытался унять этот шум, просил дать ему слово, но на него продолжали наседать со всех сторон. Комаров растерянно молчал, глядя на него немного виновато. Это он, вернувшись первым, объявил о решении Коренной управы прекратить всякую деятельность. Когда Бурцов, добравшись в свою очередь до Тульчина, захотел объяснить, что закрытие Союза Благоденствия не равнозначно отречению, его не пожелали слушать.

Наконец выкрики начали стихать. Бурцов воспользовался этим и достал свою копию Устава, намереваясь зачитать ее, но вызвал лишь новую бурю возмущения. Перекричать ее не стоило и пытаться.

Что-то изменилось за два месяца его отсутствия, почувствовал Иван. Он силился понять, объяснить себе свои собственные ощущения, и слово пришло на ум само собой: флюиды! Животный магнетизм! Кожу покалывало от электрических разрядов, волосы слегка потрескивали. Там, где раньше было притяжение, поменялись полюса; теперь его отталкивали.

Бурцов обводил взглядом знакомые молодые лица, прежде внимавшие ему с таким сочувствием и доверием. Все они несли на себе печать отчуждения, стали замкнутыми, даже враждебными. А он-то уверял в Москве, что самые надежные члены Общества последуют за ним! В темных глазах Пестеля, сидевшего за столом на председательском месте, сияло торжество.

«Все люди делятся на повелевающих и повинующихся, так предопределено природой», – сказал он как-то назидательным тоном во время одного из их споров о свободе. Потому-то Бурцов и чувствует себя здесь лишним: привыкнув видеть вокруг себя друзей, повелевать он не желает, но и повиноваться не станет.

Никто не двинулся с места, когда Бурцов и Комаров шли к выходу. Выждав, когда за ними закроют двери, Пестель спросил:

– Согласны ли вы продолжить Общество?

– Да! Да! Да! – отвечали ему.

Одна за другой протягивались руки, покрывая друг друга, сцепляясь в неразрывный узел.

– В таком случае я объявляю, что с нынешнего дня мы станем действовать отдельно, и целью нашего нового Общества должно стать установление республики.

В сосредоточенной тишине Пестель произнес целую речь, увлекавшую силой и зрелостью его идей. Он говорил о том, что Россию необходимо избавить от оков феодальной системы, мешающей ее движению вперед – ко всеобщему благосостоянию и благоденствию, а для того непременно следует уничтожить сословия, дабы все люди в государстве могли называть себя гражданами, иметь одни и те же права и быть равны перед законом. Первейшей и священнейшей обязанностью будущего Верховного правительства станет уничтожение рабства и крепостного состояния, отмена цензуры, сиречь оков для свободного рассуждения, отвлеченных и умозрительных наук. Революционные эти цели требуют и революционного способа действия – решительного удара посредством войск, захвата столицы. Действуя только на окраинах великой империи, ничего не добиться. Даже в Испании, которая гораздо менее обширна, чем Россия, Квирога и Риего достигли успеха лишь тогда, когда восстание вспыхнуло в самом Мадриде. Однако испанские революционеры удовольствовались провозглашением конституции, ограничив ею произвол монарха; в России это невозможно. Царь ни за что не согласится поступиться частью своей власти; не он, так братья его станут плести заговоры с целью реставрации, а следовательно, оставить его в живых никак нельзя. Но речь не о том, чтобы задушить его ночью шарфом, а о публичной казни – пролившаяся августейшая кровь превратится в Рубикон, который уже не переступить в обратном направлении, в раствор, скрепивший собой основание республики.

Когда он кончил, слово взял непривычно разгоряченный Юшневский. Он призвал нерешительных немедленно уйти, чтобы в Обществе остались лишь те, кто не остановится ни перед чем.

– Я остаюсь, – первым сказал доктор Вольф.

Барятинский, Ивашев, братья Крюковы, Басаргин, Аврамов повторили то же вслед за ним.

Было уже поздно, поэтому заседание перенесли на следующий вечер.

Полковник Аврамов не пришел, отговорившись делами, и это немного встревожило Пестеля. Но все остальные были здесь, в его кабинете, поэтому второе заседание решили не откладывать и сразу перешли к избранию руководителей нового Общества. Пестеля единогласно назначили председателем, Юшневского – блюстителем. Каждый из них наделялся диктаторскими полномочиями. Вдвоем они образовали Директорию, но для нее не хватало третьего члена. Пестель предложил Никиту Муравьева. Пусть он и вышел в отставку, связи в Главном штабе у него наверняка остались, а без Петербурга все равно ничего не сделать. Не может быть, чтобы в столице молча подчинились решению московских заговорщиков, там наверное тоже составилось новое Общество! Оно будет Северным, а тульчинское – Южным. Барятинский подсказал использовать для сношений между ними Людвига Витгенштейна: его поездки из Петербурга к отцу ни у кого не вызовут подозрений.

Обществу нужны новые члены! Но кого принимать в него? Только не штафирок, на которых нельзя положиться! Да, Общество, которому предстоит действовать вооруженным путем, должно состоять из одних военных, знающих, что такое дисциплина, умеющих повиноваться немедленно и беспрекословно. И умеющих заставить повиноваться себе! Чем больше командиров, тем лучше, а из начальников ценнее те, чем большее количество войск находится под их командой. Нужны полковники, генералы, штаб-офицеры! Хорошо бы привлечь к себе генерала Орлова. В Москве он, похоже, дело говорил, раз рассорился с пораженцами.

В окна еще были вставлены двойные зимние рамы, от духоты разболелась голова. Проводив взбудораженных гостей, Пестель прошел в гостиную, где сегодня не топили печку, и прислонился лбом к холодному стеклу. Завтра почтовый день, нужно будет встать пораньше и написать письмо родителям.

Пока ему нечем их обрадовать. На ходатайство Витгенштейна о назначении подполковника Пестеля командиром Томского полка с присвоением ему чина полковника царь ответил отказом, усомнившись в хорошем знании Павлом пехотной службы, и рекомендовал прежде определить его в полк под начало другого полковника. Пестель проглотил обиду и выразил свое согласие: пусть так, дело важнее. Две недели назад Витгенштейн составил представление о его переводе тем же чином из Мариупольского гусарского в Смоленский драгунский. Император по-прежнему в Лайбахе, где решается вопрос о будущем устройстве Неаполитанского королевства; как долго придется ждать ответа – неизвестно.

Отец терзается, усматривая препятствие для быстрой карьеры старшего сына в самом себе. Опала подкосила его; к тому же на него повесили долг в двести тысяч рублей. Он чувствует себя виновником несчастий всей семьи, хотя это не так. Матушка первая старается его ободрить; отец не слышал от нее ни слова упрека, и высший свет она покинула без всякого сожаления. Брат Борис все служит секретарем в канцелярии министра финансов, его начальник хлопочет о его производстве в коллежские советники. Волó пока еще в гвардии, ротмистр Кавалергардского полка. Над ним, правда, сгустились тучи после семеновской истории, когда его, вместе с полковниками Шереметевым и Корсаковым, записали в число «главных болтунов», но выгнали одного только Корсакова, придравшись к пустякам. Брат Александр после отцовской отставки вернулся в армию, но в этом виноват исключительно он сам: не желал ни служить, ни учиться, усвоил в гвардии лишь дурные манеры записных мотов, картежников и волокит, не бывал в хорошем обществе и не умел даже правильно писать ни на каком языке. Родителей тревожит будущность Сонюшки, которой пошел уже одиннадцатый год. Она умненькая, добрая девочка, очень любит старшего братца, хотя и редко видится с ним (может, потому и любит, что почти не знает его), но сможет ли она сделать хорошую партию? В приданое за ней дадут только деревеньку Васильево в двадцать девять дворов, в Смоленской губернии. Отец хочет уехать туда, но в усадьбе пока еще нельзя жить, ее не отстроили после войны. Ничего, к тому времени, как Сонюшка войдет в возраст, все еще, глядишь, и переменится…

Как тяжко, что нельзя поделиться своими мыслями, планами и надеждами ни с кем из родных! Воло, конечно же, все понял бы и, возможно, посоветовал бы что-нибудь дельное, но его лучше не впутывать в тайное общество: если с Павлом что-нибудь случится, Владимир останется опорой семьи – не взваливать же все заботы на одноногого Бориса… Матушка, кажется, о чем-то догадывается. Не зря в своих письмах она старается доказать, что мира не переделать, думать иначе способны только честолюбцы, творить добро можно и на том месте, на которое ты поставлен Провидением. Истории известно немало примеров, когда восстание против жестокостей и злоупотреблений приводило к еще худшим преступлениям и страданиям рода человеческого. «Какой-нибудь гений, – писала она, – принимает сторону слабого против сильного. Тогда убийства бывают ужасны: слабый становится сильным, дух мщения присоединяется к неумению власти; вожди партий в раздоре, один из них захватывает власть, железный жезл прекращает анархию, и через некоторое время власть (по самой натуре своей) попадает в руки одного или немногих, и вся комедия начинает разыгрываться снова, но только другими действующими лицами». Ах, матушка! Она пронзает мыслью толщу эпох и беспредельность Вселенной! Но Павел вовсе не склонен смеяться над нею. Она права. Однако в его силах сделать так, чтобы ее пророчества не сбылись.

Люди брели из последних сил – изнемогшие, с остекленевшим взглядом, опираясь на палку и с трудом переставляя ноги в чунях. Некоторые падали и оставались лежать; на обочинах встречались занесенные снегом темные бугорки. В последний раз такое здесь видели при отступлении французов и в первые послевоенные месяцы. Длинные вереницы нищих, обмотанных всяким тряпьем, тащились по всем дорогам. Вслед обгонявшей их повозке летело многоголосое: «Христа ради!»

У постоялого двора при въезде в Рославль повозка остановилась; денщик Фонвизина потащил в комнату тяжелый мешок, слуга Якушкина махал рукой нищим, чтобы шли туда, показывая им медную монету.

В обмен на пятак каждый должен был назвать свое имя, сказать, из какой деревни пришел и кто его барин. Костыри, Луги, Конюховка, Новоселки, Островня… Фонвизин все это записывал, Якушкин выдавал деньги. Мешок опустел быстро, но и список составился довольно подробный: теперь уже можно было понять, какие помещики пренебрегают своими обязанностями, доведя своих крестьян до нищеты. Покончив с этой работой, товарищи снова уселись в повозку и поехали отыскивать дом, где остановился Михайло Муравьев.

Четыре главные улицы были сплетены между собой петельками из грязных улочек и узких переулков. Кое-где до сих пор зияли черные прогалы пожарищ, многие дома стояли с разбитыми окнами и оторванными ставнями, с облупившимися стенами; каменные дома не красили и даже не белили. Только недавно построенный Спасо-Преображенский собор выглядел нарядно со своей белой колоколенкой и зеленой крышей. Глубокие грязные лужи затянуло тонким утренним ледком, с хрустом ломавшимся под колесами. Нищие брели к церквам, располагаясь просить милостыню на паперти; на торжище копошился лишь один москательный ряд – в хлебном и мясном лавки давно закрылись, хотя время только близилось к полудню.

У Муравьева Якушкин застал своих родственников Левашевых и Ивана Николаевича Тютчева – дядюшку молодой жены Михайлы, которая осталась в деревне. Женившись два с половиной года назад, Муравьев долго добивался отставки, ссылаясь на слабое здоровье, но его всеми силами удерживали на службе (такого математика, как он, еще поискать), произвели даже в подполковники императорской свиты по квартирмейстерской части. Только в ноябре Михайло смог, наконец, уехать в Лузинцы, намереваясь ставить там агрономические опыты, но теперь против него восстали обстоятельства: вместо приобретения сельскохозяйственных машин он тратил тысячи на продовольствие голодающих крестьян – своих собственных и из других имений, толпами стекавшихся в Лузинцы. В столовой, устроенной при винокуренном заводе, каждый день кормили полторы сотни человек.

Склонившись над списком, составленным Фонвизиным, Левашевы и Тютчев ахали, узнавая своих соседей. На стол явилась шкатулка, над которой Иван с Мишелем тряслись всю дорогу из Москвы: в ней были пожертвования. Теща Муравьева, вдова гвардейского капитан-поручика Шереметева, в несколько дней насобирала по знакомым целых пятнадцать тысяч. Прежний член Общества Дмитрий Давыдов, чиновник по особым поручениям при князе Голицыне[65], произнес на одном из балов трогательную речь об умирающих от голода поселянах; каждая из внимавших ему дам тотчас отдала какую-нибудь свою вещь в пользу бедных: княгиня Вяземская – турецкую шаль, другие – браслет или серьги. Все это потом выкупили обратно их мужья; так набралось еще шесть тысяч. Давыдов действовал и по линии Московского императорского общества сельского хозяйства. В общей сложности в шкатулке было теперь около тридцати тысяч рублей, но этого оказалось крайне мало: цены на хлеб выросли до небес, четверть ржи стоила двадцать пять рублей, то есть на собранные деньги можно было купить всего тысячу триста четвертей – не хватит, чтобы прокормить всех нуждающихся. Кроме того, надо было подумать и о зерновом хлебе – чем засевать поля? Уже начало марта!

«Что может сделать горстка добрых, порядочных людей, чтобы помочь своим ближним? Только разориться», – снова с горечью думал про себя Якушкин. Муравьев уже потратил двадцать тысяч собственных денег. Между тем чиновники, распоряжающиеся миллионами, даже не думают ничего предпринимать. Им хоть трава не расти! Губернский предводитель дворянства Лесли с двенадцатого года живет в придуманном им героическом мире и думает, что подражает Суворову, расхаживая по городу в треуголке поверх прусской косички, башмаках с серебряными пряжками и черных подвязках с бантами. Барон Аш в конце прошлого года скончался; сменивший его генерал-майор Храповицкий ничего не смыслит в гражданском управлении. Должно быть, он хорошо умеет только воровать, без чего в армии не проживешь. Сколько раз самого Якушкина, когда начальники посылали его запасать провиант, учили проставить в квитанции десять пудов муки, а уплатить за девять, взяв разницу себе! Сколько раз евреи-факторы предлагали ему взятки за контракты на поставки! А уж генералу-то подносили бы не корзинки с фруктами или бутылки с вином…

Счастье, что Иван Фонвизин коротко знаком с князем Голицыным: он прямо пошел к генерал-губернатору, рассказал ему о бедствиях в Рославльском уезде и о бездействии властей. Голицын ничего об этом не знал! Он обещал донести от себя правительству, но для составления этого донесения ему требовались подробные сведения из первых рук. Список, составленный утром, – хорошее начало, неплохо бы добавить к нему что-нибудь еще.

Муравьев решительно сел к столу и принялся писать. Скоро несколько его людей уже скакали в разные деревни с записками, приглашавшими помещиков (знакомых и даже незнакомых Михайле) явиться в Рославль для обсуждения сложившегося положения и получения помощи. Левашевы с Тютчевым в это время обсуждали шепотом, как лучше употребить московские деньги. Закончив, Михайло оставил Якушкина с Фонвизиным сочинять бумагу к графу Кочубею, а сам поехал к уездному предводителю дворянства Бородавицыну. От него он вернулся довольно быстро, меча громы и молнии: «Трус! Фетюк! Размазня!» Круглые щеки Муравьева побагровели, усы топорщились; он сильно припадал на больную ногу; Левашева встревожилась, как бы с ним не случился удар, и хотела послать за доктором, ее отговорили.

Искалеченная ядром нога Муравьева была тяжкой памятью о Бородинском сражении. Шестнадцатилетнего Михайлу, сражавшегося на батарее Раевского, могла постигнуть участь Багратиона, если бы не искусство хирурга, сделавшего ему операцию в Москве. В умелые руки доктора он, впрочем, мог бы и не попасть, если бы его не отыскали братья в суматохе отступления, а отыскали они его потому, что раненый писал свое имя на всех избах, в которые его приносили на окровавленном одеяле. Даже скрежеща зубами от боли, вчерашний мальчик не терял присутствия духа и способности рассуждать. Год спустя, с едва зажившей ногой и с тростью, ставшей его неизменной спутницей, он три дня сражался под Дрезденом. Муравьев не из тех, кто отступает.

Мишель показал ему их с Иваном сочинение. Михайло одобрил и подписался первым, за ним – остальные. В последующие несколько дней на бумаге появились еще несколько десятков подписей. Фонвизин повез ее в Москву, а Якушкин отправился в Яковлевичи к Пассеку.

Услышав о тайном обществе и целях, которые оно преследует, Петр Петрович просиял. Он и раньше догадывался о существовании некой тайны, объединявшей Якушкина с Фонвизиным и Граббе, и ему, непосвященному, было неловко в их присутствии, теперь же он станет для них полностью своим. Иван пояснил, как именно генерал сможет быть полезен Обществу: личным примером убеждая соседей-дворян в необходимости заботиться о крестьянах.

Три года назад, вернувшись из-за границы после лечения (пять военных кампаний не оставили на Пассеке живого места), Петр Петрович чуть ли не сразу заторопился обратно, удрученный теми мерзостями, которые попадались ему на родине на каждом шагу. Хозяйство его было устроено превосходно и не причиняло ему огорчений, но вот уездные нравы… Однако постепенно он полюбил свою новую жизнь, посвятив себя деревенским заботам. Пассек почти не бывал ни в Ельне, ни даже в Смоленске, предпочитая жить с женой в своих имениях: зимой – в Яковлевичах, летом – в Крашнево. Им не было там одиноко. Крашневский сад в летние месяцы пестрел не только цветочными клумбами, но и яркими платьями, звонкий смех сливался с пением птиц: в имение слетались из обеих столиц молодые люди и барышни, которых матушки посылали погостить к бездетному дядюшке в надежде на возможное наследство. По вечерам там музицировали, читали вслух, разыгрывали сценки из комедий Шаховского[66], горячо спорили – и не только о литературе. А в Яковлевичах была большая библиотека, и Петр Петрович завел там ланкастерское училище для крестьянских детей. Он с гордостью повел туда Якушкина, чтобы тот сам мог проэкзаменовать учеников.

Азбука была давно ими пройдена. Мальчики оказались старше якушкинских, у многих уже пробивались усы. Иван удивился выбору книги, которую они читали вслух, – «О правах и обязанностях гражданина» аббата Мабли. Перевод ее на русский язык был сделан при императрице Екатерине, однако Александр включил ее в список запрещенных!

– Обрекать подданных на постоянное и неизменное терпение значит указывать королям путь к тирании и расчищать им дорогу к ней, – бойко читал старший ученик недавно прорезавшимся баском. – Ежели нация не считает себя вправе защищаться от вторгнувшихся в ее пределы чужеземцев, она, несомненно, будет покорена. Следовательно, нация, не желающая сопротивляться своим внутренним врагам, неизбежно должна быть угнетаема.

Якушкину вспомнилась речь Бенжамена Констана, изданная отдельной брошюрой, в которой автор указывал на то, что римские граждане, свергавшие сенаторов и провозглашавшие императоров, могли заниматься политикой потому только, что, пока они толпились на Форуме, пользуясь своими политическими правами, бесправные рабы возделывали поля и пасли скот. Римляне требовали: «Хлеба!» – и в полях свистели бичи, чтобы патриции могли купить себе голоса избирателей за миску похлебки. Они просили зрелищ – и захваченные в бою воины, обращенные в гладиаторов, убивали друг друга на арене цирка.

Отнимающий свободу у других не может обрести ее сам; живущий за счет подневольного труда превращает служение отечеству в синекуру или искательство. Господин над рабами становится прислужником вельможи, вельможа – царским холопом. Целуют ручку за подачки, боятся гневного окрика и хозяйского кнута. Насаждается ли холопство сверху или поднимается снизу вверх, как гангрена? Один из неразрешимых философских вопросов, наподобие первородства курицы или яйца. Но кто-то должен разорвать этот порочный круг.

Пассек решил начать снизу. Оканчивая курс ученья, мальчики переписывали себе в особую тетрадку правила, установленные барином для крестьян, которых он наделил немалыми правами. Вопросы о мирских сборах, отдаче рекрутов решались на сходе; по воскресеньям избранные от мира старики приходили в контору и разбирали там тяжбы между крестьянами. Они же вершили суд и расправу. Пассек как-то отдал в руки стариков своего проворовавшегося камердинера, и они постановили его высечь… Продолжится ли эта демократия и после того, когда (увы!) Яковлевичи сменят владельца?

…Письмо рославльских помещиков, доставленное в Петербург в обход губернатора, произвело чрезвычайное впечатление: в Смоленск направили московского сенатора Мертваго, получившего в свое распоряжение миллион рублей.

Два с лишним года назад Дмитрий Борисович ревизовал Кавказскую губернию, и у него тогда возникли трения с генералом Ермоловым, который, как ни старался, не смог устрашить беспристрастного сенатора. (Что греха таить: Алексею Петровичу случалось перегнуть палку.) Обрадованный Якушкин поскакал в Смоленск – и был глубоко разочарован, увидев вместо энергичного красавца (в Москве Мертваго пользовался популярностью у дам, которые находили милым даже его пришепетывание) обабившегося сонного старика, проводившего время на обедах или за картами. Иван все же явился к нему, чтобы доставить сведения, собранные в Вяземском уезде, и скоро возвратился в Жуково: ему было противно видеть полные жующие губы, пухлые белые руки, в которых подрагивали массивные нож и вилка, после множества кошмарных сцен на смоленских дорогах.

В газетах о голоде не писали. Зато там сообщалось, что 5 февраля австрийские войска, посланные усмирять неаполитанскую революцию, перешли реку По и вступили в Папские владения; если они будут отражены, русские выступят вслед за ними. Сын короля Фердинанда, герцог Калабрийский, оставленный отцом во главе правительства, решился разделить судьбу своего народа и, если придется, пожертвовать жизнью для защиты независимости и прав своего отечества. Русский, австрийский и прусский посланники выехали из Неаполя, это значит – война. Обойдется ли дивизиями на юге, стоящими ближе к австрийской границе, или гвардия тоже выступит в поход? Если войска пойдут через Смоленскую губернию, наступит катастрофа…

– Это черт знает что такое! Скоты! Вон! Долой с моих глаз!

– Но, ваше превосходительство…

– Молчать! Это разве солдаты? Это стадо свиней, а не солдаты!

Шеренги рассыпались, батальон сбился в кучу, офицеры пытались построить роты в колонну. Вдогонку им неслись гневные выкрики генерала Княжнина, распекавшего командира. Тот нагнал батальон уже у деревушки Трубичино, в девяти верстах от Новгорода, злой как черт; всем офицерам было приказано явиться. Чуя недоброе, прапорщик Рудыковский потащился вместе с другими в командирскую избу.

Отправляя второй батальон Бутырского полка в Новгород, в военные поселения, офицерам сказали, что они станут объезжать работы, когда солдаты, сменив Хамовнические казармы на сельскую жизнь, начнут пахать и сеять; каждому офицеру выдадут по три лошади с фуражом. Андрей Рудыковский немного приуныл (ему нравилась жизнь в Москве, караульная служба), но подумал, что это ничего: с сельскими работами он хорошо знаком. Однако лошадей пока не выдали, в путь вышли пешим порядком, а в Бронницком яме командир батальона получил новое назначение – на кирпичные заводы. Как делают кирпичи, никто не знал; ну да ничего, верно, пришлют кого-нибудь, научат. Невелика премудрость. Рассуждая так, дошли до Новгорода, а туда вдруг явился генерал из Инспекторского департамента и устроил батальону смотр. А к смотру-то никто и не готовился! Целый месяц в пути – в февральскую пургу, снега по колено, по ночам в избах духота, набивались-то, как сельди в бочку; где уж тут думать об амуниции: в бане и то ни разу не были.

Командир сообщил офицерам, что далее они не пойдут: здесь предстоит строить бараки, чтобы по весне приняться за делание кирпичей. Глину для них уже накопали, дрова заготовили. Как снег сойдет, так и за дело. Пока же нарядить солдат на строительные работы и следить за ними в оба, чтобы к поселянам и соваться не думали! Обоз с провиантом скоро прибудет, местные жители сами нуждаются в продовольствии: хлеб в прошлом году не уродился. За всеми нужными вещами посылать в Новгород артельщиков, а если по казенной надобности, то непременно представлять квитанции. На этом все, ступайте.

Ночь провели в чистом поле кое-как, лишь бы не замерзнуть насмерть, а с рассветом взялись за работу. Застучали топоры, затрещали стволы, с шумом валясь на землю. Продрогший Рудыковский прыгал с ноги на ногу у костра, на котором солдаты его взвода растапливали снег в большом котле, чтобы потом вылить горячую воду на промерзшую землю и копать ямы под сваи. Он сейчас с радостью взял бы в руки заступ – хоть согрелся бы от работы, а то в шинелишке на рыбьем меху у него зуб на зуб не попадал от холода. Но нельзя: он офицер, «ваше благородие».

Офицером Андрей был всего год, а о благородном его происхождении впервые вспомнили немногим раньше, когда он встретил двадцать две весны. Брат Евстафий возвратился тогда в Россию из Франции вместе с корпусом графа Воронцова, узнал в Житомире от двоюродной сестры, что Андрей, которого он покинул восьмилетним в киевской бурсе, жив и находится в деревне, приискал ему попутчика до Киева, приютил на своей квартире, стал хлопотать о том, чтобы определить его на военную службу. Для этого требовалось свидетельство о дворянстве, которое обошлось Евстафию в пятьдесят рублей. Андрею пришлось снова ехать в Житомир, идти с дядей в дворянское собрание, где хранилась родословная книга, подавать просьбу предводителю через правителя канцелярии (ну и, вестимо, «барашка в бумажке»), ждать целую неделю… К тому времени полковая квартира уже переехала в Черниговскую губернию. Зато с этим свидетельством Андрея зачислили в полк недорослем из дворян, в чине подпрапорщика, с назначением в первую гренадерскую роту.

Дворяне… В родословной книге было записано, что предок Андрея происходил из Сербии и имел прозвище «Рудый», которое затем ополячилось в «Рудыковский». Одни Рудыковские остались в Польше, приняли католичество и зажили богато, другие поселились в Малороссии, сохранили православную веру, но обеднели. Будто бы польские родичи, занимавшие даже важные посты в Варшаве, звали их к себе, лишь бы признали над собой римского папу, но дед Андрея предпочел бедность вероотступничеству. Отец стал сельским попом в имении графа Браницкого, в Васильковском уезде; старшего сына отдал учиться в Киев. Когда батюшка умер скоропостижно, оставив пятерых сирот, матушка упросила начальство принять Евстафия, а потом и Андрея в бурсу на казенный кошт. Все хозяйство Рудыковских состояло тогда из двух пар волов, пары кляч, коровы, работника и служанки. Волов продали, когда работник женился и зажил своим двором; а когда и работница отошла, стало некому ходить за коровой. Лошади пали по дороге из Киева, откуда Евстафий вез семилетнего Андрея домой: заболев на Рождество, мальчик пролежал в больнице до самой Пасхи. Последние двадцать верст до дома пришлось тогда идти пешком…

Евстафий старше Андрея на двенадцать лет. Его отправили в Петербург, учиться в Медицинской академии, чтобы потом, по возвращении в Киев, читать лекции старшим бурсакам, но в одиннадцатом году случился страшный пожар, выгорел весь Подол вместе с Братским монастырем, Академией и бурсой – учиться стало негде. Пятнадцатилетний Андрей вернулся в Ольшанку, зиму прожил у одного шляхтича, обучая грамоте двух его сыновей, а по весне отправился работать в поле – пахать, боронить и сеять. Эта работа была ему не по силам; голод заставлял ходить за плугом, а потом болезнь валила с ног… Как настала пора жатвы, Андрей с матушкой и двумя младшими сестрами (старшая была уже замужем) вязал в поле снопы: помещик разрешал им брать каждый третий сноп себе. На второй год такой жизни матушка надорвалась, слегла и умерла; Андрею не сказали об этом сразу, потому что он сам лежал тогда в горячке. Оставшись круглым сиротой, он какое-то время жил у матушкиного брата – сельского попа и горького пьяницы, потом у дяди по отцу – богомаза, имевшего домик в дальней деревне. Там его и отыскал Евстафий, ставший к тому времени лекарем в Томском пехотном полку.

Быть офицером не в пример лучше, чем попом! – думалось тогда Андрею. Конечно, в сражениях должно быть страшно, но этот страх терпеть недолго, не сравнить с ежедневным ожиданием порки в бурсе. А кроме того, ты всегда одет и накормлен. У Евстафия даже есть медаль! Он и в Польше побывал, и в Германии, и во Франции. И у Андрея жизнь переменилась в одночасье. После зачисления в полк Рудыковского оставили при штабе (спасибо казначею Савве Осиповичу!), чтобы он и назначенный ему в помощь юнкер обучали расторопных солдат грамоте – готовили в унтер-офицеры.

Евстафий выбрал для брата стезю военного, «поскольку науки ему не даются». Да Андрей и сам думал, что дара к ним не имеет. А вот поди ж ты, выпало других учить!

Годы в бурсе он вспоминал с содроганием. После отъезда брата Андрей остался один – без друга, без защитника, без наставника. Уроков ему никто не объяснял, а потому учение подвигалось медленно. Не успел освоить славянскую азбуку, как ему подсунули латинскую; начал учить «а, бэ, цэ» – дали в руки латинскую грамматику. Вставал до рассвета, шел на двор, за поленницу, твердить урок наизусть, но все без толку. Как услышит звонок – из глаз слезы. Экспликацию вернее было бы назвать экзекуцией[67]. Высекут, назначат новый урок, с тем, чтобы и прежний повторить и завтра сдать оба. А где тут выучить! Два урока не сдал – получай двойную награду… Седалище так исполосовали, что сидеть невозможно, и пожаловаться некому. Изредка приезжал митрополит Серапион, входил в трапезную во время обеда, обходил столы, из-за которых ученики вскакивали, чтобы пропеть ему «salutamus»[68], останавливался посредине: «Учитеся, дети, во младые лета, а когда придет старость, тогда вам будет радость!» И уезжал обратно в Софиевский собор…

Солдатам в школе уроков не задавали и за неверные ответы не секли. Кроме того, на два дня в неделю учитель превращался в ученика, осваивая фронтовую службу и ружейные приемы. Через год все ученики Андрея порядочно читали, писали и знали четыре правила арифметики, всех их произвели в унтер-офицеры, а двух самых способных – сразу в фельдфебели. Сам же он стал портупей-прапорщиком, переменив тесак на шпагу с серебряным темляком. Полк приехал смотреть дивизионный начальник генерал Вуич – плотный, черный, громогласный, настоящий богатырь. Сорок юнкеров вызвали перед фронтом и экзаменовали поодиночке; из них Вуич отобрал четырех и приказал полковому командиру представить их в офицеры, а командир, указав на Андрея, сказал еще и про успехи рекрутской школы; Рудыковского в списке проставили первым, а потом перевели в Москву…

Бараки с грехом пополам построили – обмазали глиной стены из плетня, покрыли крышу еловой дранкой. Холод в них стоял собачий; хорошо, хоть дров можно было не жалеть и греться у костров. Все младшие офицеры ютились в одном балагане. Андрей был из них по возрасту самым старшим, денег ни у кого не водилось, ни шуб, ни одеял; в чем ходили днем, в том и спали ночью. Пришли обозы с мукой и крупой. Солдаты пекли кое-как хлеб в самодельных печах, выкопанных под горой, варили на кострах кашу и делились ею с их благородиями. По ночам денщики пробирались, аки тати, в деревню и покупали там у поселян солому для господ офицеров, на свои гроши. Самим им солома не полагалась.

В бурсе тоже спали без подстилки и без одеял, положив под голову книгу вместо подушки: старшие ученики – на лавках вдоль стен, мелочь – под лавками и под столом, где кто захватит место. Клопов была бездна, все стены кровью исписаны. В девятом году Андрей заболел золотухой, голова покрылась струпьями, волосы слиплись в колтун. Его отвели в больницу, да там и оставили, лекарств никаких не давали. Завшивел он страшно, выходил на двор и руками отряхивал вшей с головы на землю, выбирал пальцами из рубашки. За этим занятием его случайно застала старшая сестра, пришедшая в Киев на богомолье. Увидала его, ужаснулась, зарыдала. Сама нагрела воды, омыла брату голову, выпарила и вымыла рубаху. Потом она уехала, а вши вернулись. Белье в больнице не переменяли по несколько месяцев, прислуги никакой не было. Как бы и тут не завшиветь…

Поваром в киевской больнице был отставной солдат Семенов. В свободное время он шил сапоги. Кормили плохо – хлебом да жидкой кашицей на постном масле, но и в самой бурсе Андрей постоянно голодал, потому что там действовал вечный закон: кто смел, тот и съел. В скоромные дни на обед давали борщ с говядиной, однако говядина доставалась только философам и богословам. На ужин иногда бывала уха с гречневыми галушками в полфунта, которые клали по одной в миску. Узнав, что готовятся галушки, мальчишки попроворнее вострили ножиком спички и собирались загодя у дверей трапезной. Пока уху разливали по мискам, двери оставались закрыты, а как только их отворяли, мальчишки бросались толпой к столам, хватали галушки на спичку и заворачивали в полу, оставив менее расторопным одну только жижу. Да и в деревне у дяди было голодно; что в пост, что в мясоед обедали борщом с грибами, даже без постного масла, и пшенной кашей…

Когда Андрей только поступил на службу, штаб квартировал в Климове, где жили старообрядцы. Поскольку Рудыковский не курил и не нюхал табак, хозяева сажали его с собой за стол, а уж тем, что он читал им книгу на славянском языке, он заслужил самое ласковое с собой обращение. Ах, как сытно кормили его тогда! Приятно вспомнить…

Все мысли теперь вертелись вокруг еды. Да еще как бы согреться. Офицеры жаловались друг другу на судьбу: как прожить на годовое жалованье в четыреста пятьдесят рублей ассигнациями? Аршин сукна стоит два с полтиной! Один с уверенностью говорил, что скоро должна начаться война и, когда они выступят в поход, станет полегче. В походе всегда не так строго, брать у поселян под расписки можно будет все, что захочется, поскольку они защитники Отечества, и это не грабеж, а реквизиция для военных нужд.

Как только начинались такие разговоры, Андрей умолкал. Год назад четыреста пятьдесят рублей жалованья казались ему сказочным богатством! В те несколько месяцев, что он прожил из милости в Житомире у двоюродной сестры, пока его не забрал к себе дядя, ему даже не в чем было выйти из дома, так что его не могли употреблять для посылок, как собирались. Муж сестры, дворянин Журавский, держал столярную мастерскую, но сам в ней не работал, только ездил по городу и набирал подряды на изготовление мебели, оконных и дверных рам. Андрея поселили в этой мастерской, обедал он вместе с работниками. Они и показали ему, как держать инструмент, как варить клей. По ночам, при свете сальной свечи, Андрей мастерил из обрезков дерева скамейки, шкатулки, ящички, продавал их, собирая грошик к грошику, и на вырученные деньги купил себе рубашку и сапоги. Изловчился и сделал даже скрипку, так что все удивились. Он бы и сейчас не отказался от этого занятия, хоть он и дворянин. И не только потому, что за работу можно выручить денег. Ему было радостно, когда из его рук выходила новая, хорошая, нужная вещь. Кирпичи тоже людям полезны. Надобно немного потерпеть, а там лето придет, и они займутся делом.

Как-то там Евстафий? А сестры? Брат писал осенью Андрею в Москву, сообщил все новости, какие знал. Может, и позже посылал о себе весточку, да она затерялась. Летом он ездил со своим генералом на Кавказ – Андрей даже представить себе не мог, где это. Велика земля и обильна чудесами! И везде ведь люди живут. И в степи, где леса нет совсем. И на горах каменных. Кто-то чистую воду за сокровище считает, кто-то каменных домов не видел никогда. Как начнешь себя жалеть, всегда окажется, что есть кто-то еще жальче и даже может тебе позавидовать.

А идти в поход Андрею бы не хотелось. Здесь-то хотя бы все свои, православные христиане, всегда можно договориться. А как вступишь в земли неприятельские? Ты ведь не с добром к этим людям придешь, так и от них добра не жди. Нет уж, в Москву он вернулся бы с большой охотой, а в поход идти – Боже упаси!

«22‑го февраля в 7 часов вечера князь Александр Ипсилантий, в сопровождении князя Георгия Кантакузена и обоих своих братьев Георгия и Николая, выехал в Яссы. Он был встречен на границе отрядом из 300 арнаут и оным до города сопровожден. Князь Суццо сей час по приезде Ипсилантий поехал к нему и около часа у него пробыл. Бояр же Молдавских Ипсилантий в тот день не принимал, а допустил их к себе только через два дни. В ночи на 23‑е число все турки, в Яссах находившиеся, были убиты, кроме трех человек, объявивших желание воспринять христианскую православную веру. Ипсилантий написал письмо к Государю Императору, испрашивая великодушного снисхождения Его Величества к поступку, им совершенному в то время, когда он еще не вовсе уволен от службы, и стараясь оправдать неправильность оного причинами, его к тому побудившими. Другое письмо написал он к своей матери, в котором изъясняет свою горесть, что был принужден с нею расстаться, не сказав ей о причинах своего отбытия; но что он был к тому принужден клятвою, данною им своему отцу, потребовавшему от него при последнем издыхании, чтобы он сей тайны не открывал прежде начатия действий никому, кроме одних сообщников своих».

С первых же прочитанных слов у Орлова заколотилось сердце. Ровные строчки вонзались в него острыми спицами, исторгая брызги свежих воспоминаний. Бал в доме братьев Кантакузенов; Пушкин волочится за Еленой – женой Георгия, с которой прежде танцевал в Царском Селе; дамы упрашивают Николая Ипсиланти сплясать мазурку, «au moins une seule figure»[69], и он уступает после уговоров, проходит один круг – легко, изящно, затмив даже поляка Гарновского; безрукий князь тоже танцует; Георгий Ипсиланти стоит у колонны, сложив руки на груди, его плешивая носатая голова в профиль напоминает грифа, обтянутые рейтузами ноги худы как палки; предводитель дворянства Иван Стурдза о чем-то говорит с французом Рипе – гувернером трех сыновей Александра Кантакузена… О «деле» тогда не было произнесено ни слова. Через несколько дней все Ипсиланти неожиданно исчезли, потом по рукам пошла прокламация…

Знал ли Пушкин? В январе он вдруг нагрянул в Киев вместе с Давыдовыми, кормившими Инзова сказками о его болезни. «Ты как здесь?» – удивился Орлов. «Язык до Киева доведет», – смеялся Сверчок. «Берегись, Пушкин, чтобы не услали тебя за Дунай!» – «Может быть, и за Прут!»

Нет, не нужно быть таким мнительным. Сверчок тогда просто выдумал bon mot[70] и сам ему радовался. Если бы ему было известно хоть что-нибудь о планах Ипсиланти, он бы не сумел удержать это в себе; уж ему-то бы князь Александр не доверился никогда. Если даже его мать, сестры и два младших брата, оставшиеся в Кишиневе, пребывали в неведении…

Ипсиланти не захотел сделать их своими сообщниками! И Орлова тоже! С одной стороны, это благородно – взять всю вину только на себя. Вина же есть, и немалая. Казнить людей просто за то, что они турки, – не самый достойный поступок для русского генерала. А эти дерзкие, самонадеянные слова в прокламации: «Начните действовать, друзья, и вы увидите державную силу, защищающую права наши»? C'est pire qu'un crime, c'est une faute![71] Александр придет в ярость! Просить его спасти десять миллионов христиан, «очистив Европу от кровожадных чудовищ» – тиранов на тронах! Признаться, что в Греции много лет существует тайное общество, ветви которого «распространяются повсюду, где есть греки», – то есть и в России! Военный топограф, приехавший из Одессы, говорит, что там на улицах и в трактирах собираются толпы греков, толкующих о Леониде и Фемистокле; люди продают за бесценок все, чем владеют, чтобы купить на вырученные деньги оружие и уехать в армию Ипсиланти; генерал-губернатор Ланжерон всем выписывает паспорта…

Чем черт не шутит, вдруг Ипсиланти преуспеет в своем предприятии? По Кишиневу ходит письмо одного грека, который с восторгом описывает обряд освящения шпаги и трех знамен князя: на одном изображен феникс, возрождающийся из пепла, на другом – увитый лаврами православный крест с надписью по-гречески «Сим победиши», третье просто красно-бело-черное. За шесть дней маленький отряд князя, с которым он прибыл в Яссы, вырос вдесятеро, причем большая его часть состоит из конницы, есть и две пушки. В Фокшанах, куда Ипсиланти выступил первого марта, его ждут еще тысяч шесть, то есть там его войско увеличится втрое. Кроме того, за пять дней он собрал полтора миллиона пиастров пожертвований, пусть и не всегда добровольных. Молдавский господарь Михаил Суццо теперь формирует войско из добровольцев, со всех сторон стекающихся в Яссы; из Фокшан греки и арнауты пойдут к Бухаресту, к которому движется сейчас и Владимиреску со своими пандурами; болгары будто бы намерены последовать примеру греков, и напуганные турки уже бегут под защиту Браиловской крепости. По ту сторону Олимпа престарелый Али-паша Янинский, еще ранее вступивший в соглашение с греками, поднял в своей крепости трехцветный флаг (который многими был принят за российский), уволил со службы всех турок и даже, как говорят, принял христианскую веру под именем Константин; у него тысяч шестьдесят солдат, значительная артиллерия и богатая казна; по слухам, он уже выступил к Салоникам. Если все эти силы объединятся… Смелость города берет, а победителей не судят.

Разволновавшийся Орлов смотрел на отражение лампы в черном стекле, а виделось ему зарево пожара, из которого и вправду вознесется феникс.

«Полно, полно, спустись с небес на землю», – урезонивал он сам себя. Скорой победы ждать глупо. Ипсиланти, бесспорно, храбрый человек и популярен у греков, но одной личной храбрости мало. Дипломат из князя скверный: заносчив, честолюбив, самоуверен, а молдаване и без того греков не жалуют. Они трусливы и всегда готовы поклониться тому, кто сильнее, – русским ли, туркам ли, лишь бы их оставили в покое. Эх, Орлова бы туда…

План, зародившийся в Кишиневе после выступления Владимиреску, состоял в том, чтобы ввести в Валахию 2‑ю армию для защиты мирного населения, не дожидаясь высочайшего повеления. Вот только Витгенштейн сразу обрывал Киселева, едва тот заводил подобные разговоры. Даже на письмо молдавского духовенства и дворян, опасавшихся мести за убийство пандурами сотни турок в Галаце, он ответил решительным отказом. Браиловский паша не имеет права вступить в Молдавию без разрешения султана. А когда Валахский Диван вознамерился просить турецких пашей прислать войска из дунайских крепостей для прекращения беспорядков, этой мере воспротивился российский генеральный консул Пини, по рождению грек. Но теперь Витгенштейн уже знает, что молдавские бояре отправили в Лайбах прошение к государю оказать им защиту и покровительство. Орлов попросил генерал-майора Пущина подготовить обширные выписки из различных дипломатических конвенций, заключенных между Россией и Портой, из которых следует, что ввод турецких войск в Дунайские княжества без предварительного уведомления российской стороны равнозначен началу военных действий. Эти выписки он передал Пестелю, когда тот возвращался в Тульчин, а Пестель оставил Пущину собранные им прокламации Ипсиланти на греческом языке для перевода на русский.

Пестеля в Яссы послал Киселев, узнав о фортеле Ипсиланти. У подполковника как будто уже имелся опыт хождения за линии неприятеля – под Дрезденом и Лейпцигом. К тому же они оба рассчитывали, что подробное донесение, написанное военным и содержащее лишь достоверные факты, а не слухи, передаваемые дипломатами, сыграет в пользу Пестеля в Лайбахе. Это донесение и читал сейчас Орлов.

Его имя в бумаге не упоминалось ни разу: Пестель сообщал лишь о том, что говорил с Инзовым, гражданским губернатором Кишинева Катакази, князем Ипсиланти, бессарабским вице-губернатором Крупенским, молдавским боярином Рознаваном, имевшим российский чин действительного статского советника, и российским консулом в Яссах Пизани, который нарочно приехал в Скуляны, где устроен карантин для молдаван, желающих укрыться в Бессарабии. Таково было указание Киселева? Или это сам Пестель не захотел впутывать Орлова в дело, исход которого кажется ему сомнительным?

Постойте-ка… Он пишет о тайном обществе, подготовившем возмущение греков и начавшемся с сорока человек. «Первые их усилия были устремлены на приобретение влияния на умы, в чем они успевали посредством книг, печатаемых в европейских городах и раздаваемых потом между греками. Долгое время ограничивали они свои действия сим кругом, и десять только лет тому назад, когда посторонние даже люди стали уже замечать, что между ними нечто приготовляется, приступили они к действию более положительному и образовали свое общество на сем основании. Всем обществом управляет Тайная Верховная Управа, коей члены никому из прочих собратьев не известны. Само общество разделяется на две степени. Члены низшей именуются Гражданами, члены второй – Правителями. Каждый Правитель имеет право принимать в Граждане. Сии Граждане никого из членов Общества не знают, кроме Правителя, их принявшего. Сей же Правитель никого не знает, кроме Граждан, которых сам принял, и того другого Правителя, коим он был принят. Из Граждан же в Правители поступают члены общества не иначе, как по предварительному разрешению Верховной Управы, которое доходит к Гражданам посредством частных Правителей, составляющих беспрерывную цепь от Граждан до Верховной Управы. Все Правители составляют одну цепь, потому что одною и тою же пользуются властию и точное преднамерение общества знают. Ипсилантий показывал Суцце список сих Правителей, коих число простирается до 200 тысяч человек. Каждый же из них имеет 4, 5 и даже 6 Граждан. Из сего явствует, что политическое сие Общество чрезвычайно многочисленно. Шесть месяцев тому назад был Ипсилантий избран Верховною Управою в ее Полномочные и в главные начальники всех греческих войск. О сем избрании было все Общество извещено, а посредством оного и вся Греция. При нем же находятся Советники, от Верховной Управы назначенные, с коими он должен совещаться и коих мнение обязан принимать в уважение. Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего Тайного Общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия…»

Орлова бросило в жар; на запунцовевшем лбу проступили капельки пота. Зачем Пестель пишет об этом с такими подробностями? Чего он добивается? Если бы князь Александр и сообщил о чем-нибудь подобном своему «брату» по масонской ложе, то приватно, не для передачи «наверх». Михаил Федорович еще раз перечитал эти две страницы. Верховная Управа, Правители, Граждане… Та самая система, о которой говорил Фонвизин в Москве, только под другими именами!

Павел Киселев сочувствует делу греков и с превеликой радостью помчался бы их освобождать, но тайные общества ему не по душе: если они не направлены против правительства, то почему не действовать открыто? Царь, раздраженный против итальянских карбонари, теперь узнает о греческих и непременно откажет в помощи Ипсиланти. То есть 2‑я армия не покинет пределов Бессарабии, Витгенштейн будет и дальше нюхать цветы в оранжерее, Орлов не поведет 16‑ю дивизию за Прут и за Дунай. Пестелю-то от этого какая корысть? Киселев прав, что не вполне доверяет ему. Темный человек, а следовательно, опасный. Как хорошо, что Орлов не ответил ему ничего положительного на приглашение вступить в его тайное Общество и не назвал никого из своих помощников! Зря только ляпнул про кроминского денщика…

Недели три назад Киселев негодовал на то, что командиром Вятского пехотного полка назначили полковника Павла Кромина (которого, по его словам, нигде иметь не желали), а Пестелю отказали. Царь почему-то благоволит ему и даже крестил его детей. Черт дернул Орлова тогда сказать, что его новый слуга прежде был денщиком у Кромина. Киселев тотчас попросил позвать его и стал расспрашивать, не водилось ли за господином полковником каких-нибудь страстишек. Может, неумеренная любовь к горячим напиткам? К чужим женам? К карточной игре? Солдат мялся, отнекивался, немогузнайствовал – не хотел оговорить Павла Евграфыча. «Хороший человек, просто так в зубы не двинет. Жалованье платил исправно. Справедливость любил очень. Явился к нему в Киеве шпак один и стал требовать денег, которые господин полковник у него якобы взял взаймы и не отдает, да много так, рублей семьсот или более; грозился, в драку полез. Ну, Павел Евграфыч одной рукой схватил его за грудки, а другой стукнул кулаком в ры… по лицу, так что кровь из носу пошла. Ну, тем и кончилось, руки друг другу пожали и разошлись…» Повеселевший Киселев подарил солдату полтину за честность. Эх, слово не воробей… Одному Богу известно, во что превратит эту историю коварный Пестель.

Он не должен сделаться препятствием на пути великого дела! Сегодня 9 марта 1821 года, донесение поскакало в Лайбах, у Орлова – список с него. Надо будет сделать еще один и отправить в Киев Катеньке: пусть тоже прочтет, покажет, кому сама захочет, и перешлет в Москву, где пока еще ничего не знают.

Как не вовремя князь Александр выступил в поход! Царь связан по рукам и ногам обещанием Меттерниху; генерал Пепе скоро разобьет австрийцев, и тогда настанет наш черед идти в Италию. Молодежь уже бурлит от возбуждения. С одной стороны, все грезят о славе и жаждут отличиться, но, с другой стороны, им претит слава гасителей, помогших австрийцам накинуть ярмо на выи свободолюбивых неаполитанцев. Уж лучше воевать с турками за греков и болгар! Подполковник Липранди даже подал отношение о дозволении ему встать в ряды волонтеров итальянской народной армии и настоял на том, чтобы Орлов переслал эту бумагу дальше по начальству. Ох, не миновать ему за это неприятностей…

«Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы.

Греция восстала и провозгласила свою свободу. Теодор Владимиреско, служивший некогда в войске покойного князя Ипсиланти, в начале февраля нынешнего года вышел из Бухареста с малым числом вооруженных арнаутов и объявил, что греки не в силах более выносить притеснений и грабительств турецких начальников, что они решились освободить себя от ига незаконного, что намерены платить только подати, наложенные правительством. Сия прокламация встревожила всю Молдавию. Князь Суццо и русский консул напрасно хотели удержать распространение бунта – пандуры и арнауты отовсюду бежали к смелому Владимиреско – и в несколько дней он уже начальствовал 7000 войска. 21 февраля генерал князь Александр Ипсиланти с двумя из своих братьев и с князем Георгием Кантакузеном прибыл в Яссы из Кишинева, где оставил он мать, сестер и двух братий. Он был встречен тремястами арнаутов, князем Суццо и русским консулом и тотчас принял начальство города».

Перо летало по бумаге, оставляя на ней мелкие ровные строчки. Пушкин нарочно писал по-русски, сухою краткостью фраз обуздывая свое воображение. И все же из мышиного помета букв перед его мысленным взором рождались яркие картины: однорукий князь в черной венгерке с белыми шнурами, сняв с головы мерлушковую шапку с изображением мертвой головы, преклонил колено и прижал к губам трехцветное знамя, на котором из языков пламени выпархивает алый феникс. Усачи в чалмах и шароварах, с кованой броней на груди и грубыми плащами на плечах, потрясают над головой ружьями и кривыми саблями, издавая воинственные вопли, и сквозь этот шум слышится стук мечей о щиты воинов Леонида…

«Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету – к независимости древнего отечества».

Сухой смешок Раевского послышался, словно наяву. Ах, господа поэты! Все-то у вас упиваются восторгом, трепещут, стенают, скрежещут зубами, вместо того чтобы идти в ногу под барабан и убивать врага четким артикулом, как учили. Или вопить благим матом от боли, своими руками заправляя в распоротое брюхо выпущенные кишки.

Александру легко смеяться: они с Николаем уже вошли в легенду после боя под Салтановкой, воспетые Жуковским – Певцом в стане русских воинов.

И все же он прав: чтобы найти верные слова, нужно самому испытать все то, что хочешь выразить ими. Вяземский был адъютантом Милорадовича и получил за Бородино «владимира» с бантом, Федор Глинка шел в бой под взорами великого Кутузова, Батюшков вынес с поля раненого генерала Раевского и взял на память пулю, извлеченную из его груди, – в их стихах нет никакой звонкой дребедени. Да и о войне они пишут мало. Впечатления следует переварить, как сытный обед, чтобы скороспелые вирши не походили на отрыжку. Не спешить! Стихи должны настояться, точно хорошее вино, тогда в них появятся и вкус, и крепость. Однако, пока ты молод, нужно торопиться жить, насыщаться впечатлениями впрок, чтобы под старость питаться ими, обращенными в воспоминания. Кюхельбекер сейчас в Пьемонте, где тоже вспыхнула революция! Надеялся ли он, соглашаясь на секретарскую должность, от которой отказался ленивый Дельвиг, увидеть воочию великого Гёте, говорить с ним, затем отправиться на родину Миньоны[72] и стать свидетелем великих событий? Возможно, наш «пушкарь Клопшток» встретит в Пьемонте «Косого Маркиза» – Сильвера Броглио, который сразу после выпуска уехал на родину. Теперь он должен быть непременно в рядах патриотов!

Когда в лицейских коридорах распевали эту «национальную песню» на голос «Певца в стане русских воинов», никто и подумать не мог, что в ней заключено пророчество…

Пушкин вернулся к своему письму.

«Странная картина! Два великих народа, давно падших в презрительное ничтожество, в одно время восстают из праха – и, возобновленные, являются на политическом поприще мира. Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал – и, мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории – 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! – завидная участь».

Участь завидная, но кто восславит Ипсиланти? Кто станет Певцом в стане греческих воинов?

Ах, если бы не тревога за брата! Левушка умен, и в нем прекрасная душа – вот две беды для молодого человека.

Недели две назад брата и трех его товарищей исключили из Благородного пансиона при Петербургском университете как зачинщиков беспорядков: они требовали переменить учителя, назначенного вместо уволенного Кюхельбекера. Непозволительная дерзость! Тем более что преемник Кюхли выдержал экзамен у инспектора училищ, показав изрядные познания в латинской словесности. Возможно, он и в самом деле образованный человек, но, чтобы стать наставником юношества, мало хорошо знать свой предмет, надобно еще понимать своих учеников. Когда Виля уезжал за границу, Левушка и два его друга явились к нему проститься и взять на память прядь его волос… Ребячество, конечно, но очень трогательно. Теперь в пансионе преподают меньше предметов, зато в комнатах стало больше надзирателей. Левушке скоро шестнадцать; родители, которые в нем души не чают, будут стараться изгнать из его сердца старшего брата, чтобы и младший не повторил его судьбу. Тщетная предосторожность! Судьба его еще не сбылась, и знать ее наперед не дано никому. Быть может, и его имя начертают на памятных скрижалях…

Что-то промелькнуло за окном. Пушкин взглянул туда – усатая физиономия бади Тодора втиснулась между прутьями решетки, вглядываясь сквозь мутное стекло. Видно, уже пора обедать, – который час?

– Вин акум! – крикнул Александр. – Сейчас иду!

Сунул недописанное письмо в кучу бумаг, валявшихся на столе, и позвал Никиту: «Одеваться!»

– Я у тебя посижу немного? Обещаю не мешать!

С этими словами Пушкин развалился с трубкой на диване. На нем были какие-то диковинные бархатные шаровары, шитая золотом черная безрукавка, красная феска с черной кисточкой на обритой голове.

Орлов вернулся к своим бумагам, приняв сосредоточенный вид, хотя и знал прекрасно, что Пушкина это не удержит.

– Напрасно ты не был вчера у Маврогени, – скоро послышалось с дивана.

Пушкин пытался выпускать дым изо рта кольцами, но у него не получалось.

Орлов пожал плечами. У Маврогени, богатого бессарабского помещика, нашло себе приют многочисленное семейство Суццо, бежавшее из Ясс, как только Ипсиланти выступил из этого города, забрав с собой всех арнаутов, которые прежде составляли стражу господаря. Как оказалось, князь Михаил вовсе не ожидал к себе «освободителей» и был застигнут врасплох точно так же, как и все прочие. Анафема, которой Константинопольский патриарх Григорий V предал его вместе с князем Александром за выступление против султана, стала для Суццо тяжелым ударом; теперь он намеревался ехать в Россию – оправдываться перед царем, исключившим всех Ипсиланти из российской службы. Родители, красавица-тетушка и три брата Суццо вместе с женами и детьми обосновались в Кишиневе. Старший, Николай, бежал из Константинополя через Одессу; Константин приехал из Валахии, Иван имел чин камергера у герцога Луккского – все это были умные, красивые, европейски образованные люди, к тому же обладавшие немалым состоянием. Кроме братьев, приехали зятья, еще какие-то родственники – в общем, набрался полный дом, обедать садились толпою, но это ныне стало обычной картиной для Кишинева, население которого в несколько недель увеличилось вчетверо. Пятьдесят тысяч человек стеснились на четырех квадратных верстах! Улицы кишели людьми, по ним разъезжали венские коляски с боярами и князьями, во всех окошках торчали хорошенькие женские головки, улыбавшиеся прохожим; в каждом доме, имевшем хотя бы две или три свободные комнаты, можно было встретить буженаров[73] из Ясс или Бухареста, променявших великолепие на тесноту ради безопасности. Покинутые боярами селяне наводняли собой Бессарабию, бросив в Молдавии невспаханные и незасеянные поля. Навстречу им шли под боевую песнь колонны греков из Одессы, добиравшиеся в Кишинев через Тирасполь и Бендеры, несмотря на разлив Днестра. Их было не велено пропускать через границу, задерживая в карантинах, но они все равно уходили и не возвращались обратно…

Вбежал Горчаков – принес рапорты от полковых командиров и по карантинам. Орлов поблагодарил, кивнул ему, прося обождать, и занялся новыми бумагами; Пушкин подвинулся, давая место своему приятелю.

– Дочь Бибики – прелесть, – сообщил он, бросив свои попытки с трубкой. – Какие ножки! Видно, что ходили только по восточным коврам. Щиколотку можно обхватить пальцами руки! И три девицы Мурузи очень даже недурны, особенно если молчат да улыбаются. Впрочем, тебя это больше не занимает – ты жених?

Орлов в удивлении оборотился от стола.

– Брось, Пушкин, что за вздор! – пробормотал смущенный Горчаков.

– Ah, quel vous êtes! Qu'est-ce que vous badinez![74] – нараспев произнес Пушкин, явно кому-то подражая, и тотчас звонко расхохотался, заражая своею веселостью остальных.

– Право, Горчаков, – продолжал он, отсмеявшись, – я тебе удивляюсь: где ты еще найдешь такую невесту? Сердце редкое, не ведающее ни желаний, ни зависти! Жемчужина кишиневских кукониц[75]! А как танцует!

Он вскочил с дивана, раскинул руки в стороны, стал переступать ногами вбок, ставя одну позади другой и при этом напевая:

– Сам-то ты что же на ней не женишься? – поддразнил Пушкина Орлов. – Почитай, каждый день торчишь у Варфоломея!

– Ах, где нам, штатским, угнаться за военными! Батюшке Пульхерицы я не надобен.

Горчаков ушел, забрав бумаги; Пушкин вернулся на диван.

– Вчера у Маврогени говорили об Ипсиланти. Вообрази: между пятью греками я один говорил как грек! В успех Гетерии никто не верит. Я же твердо убежден, что Греция восторжествует! Законные наследники Гомера и Фемистокла вернут себе цветущую землю Эллады, поруганную турками!

– Берегись, Пушкин! – шутливо погрозил ему Орлов. – Государь император грозился выключить из службы всех военных и гражданских чиновников, которые дерзнут участвовать в революционных действиях против Порты. Не связывайся с бунтовщиками! Витгенштейн мне пишет, что Россия с Турцией находится в мире, границ с Молдавией переходить ни в коем случае нельзя. Если же, напротив, турки погонятся за молдаванами и вступят в пределы наши, то брать их в плен, не действуя оружием! И после возвратить правительству. Более того, барону Строганову высочайше приказано всенародно объявить в Константинополе, что Россия приглашает Порту принять строгие меры к восстановлению порядка посредством военной силы! Австрийский двор с нею согласен и даже готов помогать туркам оружием и снарядами. Законное правительство! Священный союз с палкой в руке!

Сарказм, звучавший в его голосе, преобразился в гнев. Пушкин махнул рукой.

– Лукавство! Византийство! Ермолова вызвали с Кавказа – для чего? В Италии хватит и одного Рудзевича. Ермолов умеет воевать в горах. Покуда Витгенштейн будет топтаться на здешних равнинах, Ермолов явится в горах Пелопоннеса.

Орлов почувствовал внезапную неприязнь к Пушкину, к его самоуверенному виду, развязному тону. Почему он сам об этом не подумал? Катенька ведь писала ему, что в Киеве был проездом дядюшка Алексей Петрович, но Орлов как-то не придал этому значения. Однако нельзя показать, что он уязвлен.

– Вот я скажу Инзову, какой ты великий стратегист. Он на неделю у тебя сапоги отберет; будешь сидеть дома и заниматься службой.

– Инзушка – ангел, а не человек, не чета тебе, – в тон ему ответил Пушкин. – Что за благородная душа! Третьего дня арестовал меня за то, что я снова поколотил этого гадкого молдаванишку Бузню, а вчера утром доставил мне письма из Петербурга и последние книжки «Благонамеренного»[77].

– За что же ты поколотил его?

Пушкин досадливо поморщился.

– Арабская кровь! Знаю, что виноват, и незачем было: бедный человек, четверо детей – а не стерпел, слыша, как радуются резне фанариотов[78], желая туркам успеха; сунул ему дулю под нос – и началось…

Орлов покрутил головой. Жаркие стычки вспыхивали в Кишиневе на каждом углу, стоило лишь кому-нибудь завести разговор о греческих делах. Каждый слух раздувался до невозможности. Сторонники гетеристов верили любой нелепице об их победах; бояре, лишившиеся по их милости сытой жизни в своих палатах, проклинали беспокойных фессалийцев и разбойников-арнаутов; молдаване, натерпевшиеся от притеснений, с мстительным удовольствием узнавали о том, что на Фанаре ежедневно рубят головы…

– Чистоты нет в помыслах, оттого и слова расходятся с делом, – продолжал Пушкин уже совсем другим тоном; лицо его стало печально, будто он и не смеялся только что. – У греков был уговор, чтоб, как только Ипсиланти прибудет в Яссы, зажечь со всех концов Царьград, захватить Арсенал, дворец султанов и перебить как можно больше турок. Все уже было готово, ждали только условного знака от трех эфоров, а они целых две недели скрывали послание Ипсилантиево, присланное им с курьером, – переносили свою рухлядь на корабли, чтоб не сгорела в пожаре! Кончилось тем, что турки сами обо всем узнали от князя Каллимаки[79], приняли свои меры, и действовать стало поздно, начались казни. А самое гадкое – те три эфора успели отплыть из Царьграда со всем своим добром! Один из них недавно прибыл в Одессу! И ведь наверное уверяли, бия себя в грудь, что всем пожертвуют ради вольности. Жертвовать чужими жизнями – невелика доблесть…

– Где ты все это услышал?

– Да говорю же тебе: вчера у Маврогени. У них был офицер, присланный Киселевым для сношения с Ипсиланти, – ты должен его знать: Павел Пестель. Так вот, он…

– Пестель здесь? – вскинулся Орлов.

– Да, проездом из Скулян. Он говорил со всеми Суццами, лишившимися многих родственников в Царьграде. Он тоже полагает, что неудача в столице не означает еще неуспеха всего восстания. Среди министров Порты раздоры, казна пуста, всюду недоверие и недовольство, собрать быстро достаточное войско никак не можно, поскольку жители не показывают охоты его составить. Греческая же армия должна очень скоро возрасти. На островах снаряжают корабли, греки усиливаются на море и могут помешать привозить в Царьград хлеб из других мест. В Морее уже началось возмущение майнотов, они никогда не были совершенно покорны туркам и укрывали греков от преследований. Али-паша помогает им деньгами, снарядами и пушками. Эпир, Фессалия, Македония, Ливадия – в общем, вся Древняя Греция готова восстать, и если Ипсиланти совокупит с ними свои силы…

Глаза Пушкина сияли от возбуждения. Он спорил сам с собой, приводя и отметая возражения. Слушая его, Орлов думал о причине, заставившей Киселева вновь отправить Пестеля колесить по Бессарабии, тогда как Смоленский драгунский полк, в который его перевели (похоже, только на бумаге), две недели тому назад выступил к Виннице, направляясь в Галицию – на помощь австрийцам.

– В случае совершенного успеха греки намерены образовать федеральную республику наподобие Американских соединенных областей: у каждой области будет частное правление со своими законами, и только в общих государственных делах они станут действовать совместно, – просвещал Орлова Пушкин. – Это потому, что Греция населена многими народами, различными между собой по языку, нравам и обычаям. Зато молдавский и бессарабский народы составляют одно племя, хотя и принадлежат двум разным государствам. Вот что было бы не худо исправить и провести границу не по Пруту, а по Карпатским горам, присоединив Молдавию к России…

– Это Пестель так считает?

– Да, и я с ним заодно. О, брат, это один из самых оригинальных умов, которых я знаю! Жаль, я с ним вчера не наговорился…

– Еще успеешь. Он непременно к Инзову пойдет.

Вспомнив о чем-то, Пушкин простился и убежал, а Орлов больше не мог заниматься. Услышанное выбило его из колеи. Опять этот Пестель! Все превозносят его ум!

За обедом Михаил Федорович был молчалив, отвечал генералу Бологовскому не сразу или невпопад, что вызвало обычные шутки о рассеянности влюбленных. После обеда сел в коляску и велел везти себя к городскому саду, где недавно открылся клуб с бильярдной.

В митрополии звонили к повечерию, но было еще светло. Пастух гнал стадо коров вдоль канавы, за которой тянулся плетень, преграждавший скоту вход в место городских гуляний. Заходящее солнце ласкало золотистыми лучами верхушки лип, платанов и акаций, которые были еще невысоки; кроны их напоминали недавно вылупившихся цыплят с ярко-зеленым пухом.

Публичный сад за архиерейским домом возник ровно три года назад, после того как Кишинев почтил своим посещением царь, следовавший на встречу с австрийским императором. Однако в планах городского благоустройства парк присутствовал много раньше. Но то ли руки не доходили, то ли некому было издать начальственный окрик, то ли выделенным деньгам нашлось более полезное применение… Государь выразил свое неудовольствие отсутствием места для прогулок – и разом расчертили дорожки, высадили саженцы, поставили скамейки и беседки, выкопали колодцы для жаркого лета. «Все у нас в России делается по воле одного человека, – думал про себя Орлов. – Беда в том, что без него ничего и не делается».

Отчаявшись уломать старуху Потоцкую, Киселев написал в Лайбах, испрашивая у государя разрешение жениться, получил благоприятный ответ, поздравления и наилучшие пожелания «à la belle comtesse Sophie»[80]. И вот он жених! Мать Sophie не настолько упряма…

До свадьбы Орлова с Катенькой остался месяц. Ах, дождаться бы!

В парке было много гуляющих, но на большой круглой площади с качелями не играла военная музыка, а сами качели были подвязаны к балкам: Страстная неделя. Можно, однако, поспорить, что у Варфоломея даже в Великую пятницу будет петь хор цыган, подыгрывая себе на скрипках, кобзах и тростянках, которые Пушкин называет цевницами, а Пульхерица – обходить стол с объевшимися гостями, спрашивая: «Pourquoi ne mangez-vous pas? Ah, quel vous êtes!»[81] «Странное существо человек, – размышлял Орлов, кланяясь знакомым. – Даже среди невзгод и бедствий он не упустит возможности порадоваться. Где-то далеко, в огне пожаров и в турецких застенках, гибнут сородичи этих людей, которые бросили свой дом и скарб, обрекли себя на скитания, чтобы спасти свою жизнь. Как скоро они смогут вернуться? И воротятся ли? Что ждет их завтра, через месяц, через год? Их это как будто не заботит. Дамы под руку с кавалерами гуляют по едва подсохшей грязи, любуясь свежей зеленью и проклюнувшимися из земли первоцветами, и улыбаются безмятежно. Верно, это весна оказывает на всех такое действие, внушая надежду на лучшую будущность».

Сразу после Пасхи пришла весна – дружная, нетерпеливая. В полях зазеленели клинышки озимых, на ветвях развернулись клейкие листочки – еще вчера деревья были серы и голы, а сегодня уже принарядились; над землей носились проворные ласточки; по бурой пашне важно вышагивали грачи; мелкие речушки разлились, и по вечерам с покрытых водою берегов раздавалось утробное кваканье, усиленное эхом. Ноздреватый снег еще лежал кое-где под кустами неопрятными кучами, но солнышко, разгоняя сердитые тучи, пригревало днем все сильнее. Окаменевшая от морозов глина оттаяла; солдатам приказали делать кирпичи.

Как делать? С чего начать? Никто из офицеров понятия не имел об этом промысле. Призвали селян из Трубичино – те лишь чесали в затылке: из глины здесь изготовляли разве что свистульки для малых ребят. Печник в деревне имелся, но мог только показать, как делать раствор для кладки. Стали пока расчищать и разравнивать площадку для работы – авось Господь надоумит.

После суровой зимы солдаты были худые и бледные, часто кашляли надсадно, сипели, хрипели. Офицеры выглядели не лучше. Прокопченные у костров шинели кое-где были прожжены, на мундирах и панталонах – латка на латке. Ветхая ткань расползалась под иглой, а новой экипировки еще не прислали, хотя деньги на нее уже вычли. Когда Рудыковский получил третное жалованье, у него на руках оказалось всего шестьдесят рублей вместо ста пятидесяти: взыскали еще и за лекарства – порошки, которыми городской аптекарь пичкал всех без разбора, – и взнос в офицерскую кассу… Как жить? Без приварка недалеко и до цинги. У многих солдат уже распухли десны и зубы шатаются. Вся надежда на дикий щавель, который скоро можно будет собирать; от него и утроба крепче станет.

Военным хотя бы привозили раз в месяц муку, крупу, говядину и водку, каждой роте отвели небольшой клочок земли под огород, а на местных мужиков без слез не взглянешь: хилые, сутулые; бабы их почерневшие, скуластые, у детишек пузо под рубашонкой – как барабан, а ручки-ножки – как спички. Два последних года были неурожайные, да и раньше земля плохо родила: сеяли одну четверть ржи – собирали две, много две с половиной: только-только с голоду не помереть; за зиму все проедали, вот и нынче на посев пришлось покупать, а цены – ууу! Чтобы хоть что-нибудь выручить на базаре, вся семья, от старого до малого, зимой трудилась: шили рукавицы, плели лапти да корзинки, делали туеса, ложки резали, корыта долбили, шапки валяли…

На расчищенной площадке поставили на кóзлы деревянные столы – дальше что? Какого размера должен быть кирпич? Этого начальство не сказало. Печник руками показал: так, мол, так и так. Сколотили на глазок деревянные формы, намесили в чане глины с водой, наделали «куличиков», положили рядком сушиться на полянке – а они все растрескались, как подсохли. Вот беда…

Рудыковский был со своим взводом в пикете на дороге, ведущей в Новгород. Он и увидал запряженную четверней карету с трехчастным гербом на дверцах: вверху двуглавый орел на золотом поле, внизу – золотые лук и стрела по лазури и пушка с ядрами на красном фоне. Граф Аракчеев! «Смир-рна! На кра-ул!» Барабанщики пробили «полный поход». Карета остановилась; с запяток спрыгнул лакей, откинул подножку, открыл дверцу. Граф из кареты не вышел, Андрей сам подбежал. Светлые глаза Аракчеева были глубоко запрятаны под густыми черными бровями, толстый нос расширялся книзу, впалые щеки прорезаны глубокими морщинами, голова слегка наклонена на сторону. Он велел Андрею сообщить его имя и званье.

– Первой стрелковой роты второго батальона Бутырского полка прапорщик Рудыковский, ваше сиятель-ство!

Дверца захлопнулась, возница щелкнул кнутом, лошади потрусили дальше. У Андрея колотилось сердце от волнения. Все ли он сделал правильно? Командир не мог не слышать барабанов – успеет подготовиться.

Когда Рудыковский сменился с караула, товарищи рассказали ему о визите грозного гостя. Приняв рапорт у батальонного, Аракчеев взял его под руку и велел показать ему «кирпичный завод», а потом распушил: зачем браться за дело, которого не знаешь? Услужливый дурак опаснее врага! Нужно было сразу по получении приказа написать отношение начальству о присылке мастеров для обучения солдат новому ремеслу! Обещал прислать знающего человека и уехал.

Мастера дожидались неделю. Им оказался штабс-капитан Демченко, выслужившийся в офицеры из разночинцев. Захватил жменю глины, помял в пальцах – слишком жирная, нужно мешать с песком. Песка поблизости нигде не было, его нашли в четырех верстах от Трубичино. Несколько раз сгоняли туда-сюда подводу, запряженную парой кляч. Каменный мост через речку строился еще при императрице Екатерине и за полвека ни разу не обновлялся. Перила разломались, в самом мосту выбоины; один раз телега так накренилась, что чуть не опрокинулась, – столько трудов пропало бы даром! Но ничего, обошлось. Пока одни возили песок, другие устроили глиномятку на конской тяге: в стенах большой деревянной бочки укрепили по спирали двадцать заточенных ножей в пять рядов, в середину воткнули вал – тоже с ножами, только тупыми, в боках бочки провертели отверстия, а к валу прикрепили водило, к которому припрягли лошадь. Два человека насыпáли в бочку глину и песок – по ведру того и другого; лошадь ходила по кругу, вращая вал с ножами; промятая глина выдавливалась через дыры в тачки, которые глинщики отвозили по дорожке из досок на площадку и опрокидывали, вываливая глину в кучу; порядовщики закладывали ее в формы, утрамбовывали, стуча колотушками, снимали сверху лишнее скребком. Сырые кирпичи складывали рядами сушиться под навесом из дранки.

Для сооружения печей пришлось возить уже готовый кирпич из Новгорода; батальонный ездил сам его покупать, взяв с собой печника. Вернулся хмурый и злой, сразу ушел в свою палатку водку пить. Но через несколько дней кирпич доставили в Трубичино на телегах, солдаты его разгрузили. Тут вдруг, как назло, начались грозы с ливнями, а сырых кирпичей уж много наделали – несколько сотен тысяч; боялись, что вся работа прахом пойдет. Вроде обошлось. Бараки только водой залило, все вещи отсырели… Потом снова солнышко в небо выкатилось. Вещи разложили сушиться, солдаты работали в исподнем, а офицеры прели во влажных мундирах.

Печи вышли высокие – в два человеческих роста. Дров нарубили, щебень запасли, раствор развели – как кирпичи-то закладывать? А Демченко и не знает: все его познания простирались только до печи. Что теперь делать? К Аракчееву писать? Пока бумаги будут ходить туда-сюда, новая гроза, не приведи Господь, сарай с кирпичами подожжет или их ливнем размоет. Ладно, была не была: загрузили в каждую печь кирпичи под завязку, обложили сверху щебнем, обмазали жидкой глиной, зажгли в топках дрова. Ух как загорелось! Жарко, к печам не подступиться! Все дрова уж прогорели, а все равно так жаром пышет, что невозможно рядом стоять! Ну, значит, ждать надо, пока остынут.

Лето пришло знойное, хоть и не такое, как в Малороссии. Глядя на обмелевшие, заросшие травой речушки, Андрей вспоминал широкий привольный Днепр и украдкой вздыхал. От Евстафия давно не было писем, а сестры и вовсе неграмотные… Солдаты наделали себе удочек и порой возвращались с уловом; на обед варили уху из карасей, плотвичек и красноперок, хрустели луком со своих огородов, парили репу. Командир вспомнил про учение; ротный стал гонять по утрам взводы отрабатывать ружейные приемы. Деревенские ребятишки сбегались смотреть, как солдаты колют штыками соломенные чучела. Стрельбы по мишеням не было, потому что патронов не дали.

Через две недели разбили ломами и отбросили от печей щебень – горячо! Надо ждать еще. Маршировку и ружейные приемы забросили: батальонный, тоскуя, уехал в город и не возвращался. Капитан Полторацкий, командовавший первой стрелковой ротой, еще силился поддерживать дисциплину, но и он махнул на все рукой. Офицеры играли в карты (Демченко был до них большой охотник), Рудыковский с ними не садился: денег нет. От нечего делать Андрей сколотил два табурета. Стал учить своего денщика читать по складам, водя пальцем по инструкции для военных поселенцев. Увидев их занятия, ротный вызвал прапорщика к себе. Он был новый человек в полку – бывший поручик лейб-гвардии Семеновского полка, переведенный в армию капитаном, молодой человек почти одних лет с Рудыковским. Стал расспрашивать Андрея, откуда тот родом, где учился, и весьма подивился его ответам. Задал еще несколько вопросов, которых Рудыковский толком и не понял даже, потерял к нему интерес и отпустил.

Через неделю вернулся батальонный; печи открыли, начали снимать кирпичи, два верхних ряда вынули, глядь – а все остальные слиплись в одну огромную груду! И не достать даже.

Батальонный выпил штоф в одиночку. Составил рапорт, перекрестился и отправил. С трепетом ждали ответа. Курьер доставил приказ: «Что стоила выделка кирпича, по задельной плате, взыскать с батальонного командира и офицеров, которые дежурили по работам». У Рудыковского внутри все оборвалось, да и товарищи его были как громом поражены. Еще и за кирпич теперь платить! Посовещавшись, решили дождаться сентября[82] и всем вместе подать в отставку.

Дома Якушкина ждало еще одно горестное письмо от Щербатова, которого перевели в Тарутинский пехотный полк. Право, зря Иван впадает в отчаяние! Это ни к чему доброму не приведет, неблагоразумно заключать все свое существование в одном только печальном настоящем. К тому же если рассудить как следует, то его положение гораздо выгоднее, чем у многих других: он хотя бы находится близ Москвы и не оторван от цивилизации и старых друзей, а каково тем, кого услали в глухую провинцию, где и газет-то взять негде, жить среди храбрых, но совершенно невежественных армейских офицеров и заниматься шагистикой!

Яфимовича перевели в Московский пехотный полк тем же чином; от Общества он отстал. Зато Петр Чаадаев сразу согласился примкнуть к нему, как только Якушкин предложил ему это, и сожалел лишь о том, что его не приняли в Общество прежде – тогда он не вышел бы в отставку и приложил бы все усилия, чтобы попасть в адъютанты к Николаю Павловичу. Отставка его была принята только в феврале, но без производства в следующий чин: Васильчиков объявил Чаадаеву, что он не имеет права ни на какую награду, потому что, будучи молод и здоров, не хочет служить единственно от лени. В Петербурге же ходят неясные слухи, будто бы царь уговорился с цесаревичем Константином о том, чтобы передать после себя престол великому князю Николаю, поскольку Константин скомпрометировал себя разводом, беспорядочной жизнью и женитьбой на польке, а Николай женат на прусской принцессе и уже имеет законного сына. Но официально о смене наследника не объявлялось. Чаадаев, однако, в это верит и считает, что Николай Павлович тайно покровительствовал бы Обществу, если внушить ему, что Общество поможет ему взойти на престол и в дальнейшем станет его опорой. Так было бы лучше всего: Петр не хочет в России революции, ненужных жертв. Став императором, Николай Павлович сам расставил бы верных ему людей по всем важным постам, тогда и дела сдвинулись бы с мертвой точки.

Великие князья Николай и Михаил сейчас за границей, в Германии, а царь уже вернулся в Петербург. Поход в Италию не состоялся: австрийцы еще 24 марта вступили в Неаполь под крики народа «Да здравствует король!». Генерал Пепе отважно сражался с авангардом австрийской армии, но силы были неравны, поскольку большая часть ополчения разбежалась. Герцог Калабрийский, кричавший о своем патриотизме, оказался предателем. Турин же роялисты с австрийцами заняли 10 апреля, посадив на трон герцога Генуэзского. В Пьемонте только половина армии поддержала революцию, а в народе – и вовсе меньше половины. И тем не менее радикальная партия, требовавшая объединения Италии в одно государство и немедленного объявления войны императору Францу, могла бы взять верх, если бы умеренные либералы не отказались от своих должностей вслед за принцем Кариньянским, сложившим с себя звание регента, и не бежали ночью из столицы, покинув ее на произвол судьбы.

Тем временем всю гвардию, включая новый Семеновский полк, в апреле вывели из Петербурга. Шаховской сейчас в Вильне с Паскевичем, которого назначили командовать 1‑й Гвардейской пешей дивизией. Где-то за Порховом им встретился император, возвращавшийся из Лайбаха, и устроил дивизии смотр. Бенкендорф и Васильчиков лебезили перед Александром, стараясь доказать, что гвардия ничуть не подвержена Zeitgeist: вот она, готова идти истреблять революционную заразу, исходи та от итальянских карбонариев, французских якобинцев или немецких либералов! Только тогда и было объявлено, что Италия усмирена. Самое время было бы отдать новый приказ и двинуть не нужный больше Австрии российский корпус в Грецию, где потоками лилась христианская кровь. Царю сообщили об этом, еще когда он был в Варшаве: пытают и казнят восьмидесятилетних старцев из греческого духовенства! Хватают и предают мучительной смерти родственников и друзей греков, находящихся при армии или бежавших из страны! Все рынки и лавки в Константинополе заперты, янычары и бостанджи[83] убивают и грабят всех христиан без разбора, целые улицы в Пере сожжены, даже семьи дипломатов пребывают в постоянном страхе, английский консул лишился руки! Христиан в турецкой столице было двести тысяч человек; на пасхальную службу почти никто не пришел, потому что по городу носились слухи о грядущей резне в храмах. Патриарх Григорий (тот самый, что отлучил от церкви князя Ипсиланти и всех его сторонников) совершил утреню и литургию с двенадцатью митрополитами, а после этого ему зачитали указ о его низложении и увели в тюрьму при султанском дворце, где, как говорят, пытали, требуя принять магометанскую веру. Потом отвезли в лодке на Фанар и повесили на воротах патриархии вместе с двумя дьяконами, объявив отступником, главным виновником восстания и соучастником бунтовщиков. В тот же день в Адрианополе казнили тридцать священников и знатных горожан во главе с бывшим патриархом Кириллом – его повесили на воротах митрополии. Проявлять жалость к казненным считалось преступлением, поэтому тела стариков три дня болтались в петлях, пока их не выбросили в море.

Обо всех этих ужасах писали в газетах; в обеих российских столицах только и толковали, что о греческих делах; Эпир, Фессалия, Морея, Фокида были у всех на устах. Возмущались зверствами турок, радовались успехам греков, которые уже очистили от врага почти весь Пелопоннес и перехватили шесть французских судов с пшеницей, следовавших из Египта в Константинополь, воодушевлялись от новостей из Болгарии, где тоже взялись за оружие, торжествовали, узнав, что несколько попыток отравить победоносного Владимиреску не увенчались успехом. И недоумевали, почему царь противится войне с турками и не хочет подать помощи единоверцам, тогда как в греческих войсках находится много итальянских и французских офицеров, а американская эскадра уже действует против турецких кораблей, оказывая важные услуги грекам с островов.

Все просто: события в Греции называют революцией, а это слово вызывает у Александра зубовный скрежет. Несмотря на отмену похода, гвардия в столицу не вернется: ей отведены квартиры в шести западных губерниях, причем это представляется благодеянием по отношению к местному населению, которое сможет получать плату провиантом и просить милостыню у гвардейских офицеров. Царь все еще не верит, что семеновская история произошла без участия западных агентов, и для того рассеял гвардию по провинции, держа ее в удалении от Петербурга.

Граббе тоже так думает. А еще он обратил внимание Якушкина на то, что разгромленные неаполитанские и пьемонтские революционеры бегут на юг Испании, куда приходят также и греческие корабли для закупки оружия и боеприпасов, и туда же, если верить газетам, съезжаются «неистовые демагоги» из Франции и Португалии. Испания – вот кто станет следующей жертвой Священного союза, этого трехглавого Змея Горыныча, распростершего свои черные крылья над Европой.

Как все переменилось за несколько лет! В четырнадцатом году сердце переполняла гордость от того, что ты русский. Освободители Европы! Сербам, молившим о помощи против турок, было в ней отказано ради того, чтобы бюст Александра, увенчанный лавровым венком, носили по улицам Берлина. И это не вызывало возмущения; Якушкин прекрасно помнил, как искренне они, молодые офицеры, любили тогда царя. Во Франции, рисовавшейся их воображению неким Эдемом во время пребывания в пансионе, ученики аббатов и маркизов неожиданно ощутили свое нравственное превосходство над их сородичами. Они-то усвоили уроки Дидро и Вольтера, Монтескье и Руссо и оказались первыми в классе, оставив далеко позади ленивых французов! А потом было возвращение в отечество, суровое отрезвление. Якушкин не мог забыть вступления 1‑й гвардейской дивизии в столицу. У Петергофской заставы наскоро выстроили Триумфальную арку, водрузив на нее шесть алебастровых коней по числу гвардейских полков. Вдовствующая императрица и великая княжна Анна Павловна приехали в золоченой карете. Появился Александр, гарцевавший на рыжем коне во главе дивизии. Вот он направился к карете, чтобы склонить обнаженную шпагу перед своей матушкой. Он был красив и величествен, все любовались им! Но вдруг дорогу перебежал мужик – перед самой лошадью императора! Александр Благословенный дал шпоры своему коню и бросился на мужика со шпагой; полиция замахала палками… Якушкин и его товарищ, стоявшие возле самой кареты, не верили своим глазам. Какое преображение! Точно кошка из басни Измайлова, превращенная в красавицу, но в брачную ночь погнавшаяся за мышью, – «природной склонности ничем не истребишь». Они сгорали от стыда и отворачивались… А все остальные как будто не нашли в этом поступке ничего неприличного для великого государя. И немудрено: два года великих потрясений, перекроивших Европу, не осушили болота российской жизни, где по-прежнему громче всех квакало старичье, выхваляя все старое и порицая стремление к новому. С каждым прожитым годом это болото засасывало все глубже, распространяясь все шире. В нем потонули и лавры, и надежды…

Чтобы хорошо устроиться на болоте, нужно занять свою кочку и сидеть на ней, подквакивая остальным, только не слишком усердно, чтобы не привлечь внимания цапли. На сухой и высокой кочке небезопасно, потому что много желающих завладеть ею самому, но и бултыхаться в болотной жиже – участь незавидная: рано или поздно утянет на дно. И чем сильнее дергаться, вырываясь из трясины, тем быстрее наступит конец. Так что же делать? Выходит, остается одно: бежать от болота прочь, искать другого места.

Сколько Иван себя помнил, он всегда безотчетно боялся прозябания, бессмысленного, животного существования. Война со всеми ее тяготами, жестокостью и лишениями теперь казалась самой яркой, насыщенной порой его жизни: перед ним была цель, благородство которой не подвергалось сомнению; чувство сопричастности к великим событиям давало силы преодолевать невзгоды и сносить несправедливости. Затем его поглотила любовь к Телании… Как ни велика была эта любовь, воспоминаний о ней недостаточно, чтобы наполнить жизнь; надобна цель. Общество? Его цель слишком далека и расплывчата. Жуково? Благоденствие и безопасность ста двадцати вверенных ему душ? С некоторых пор Якушкин стал сомневаться в своей способности исполнить добровольно принятые на себя обязательства. Напрасно он уверял себя, что, пусть и медленно, продвигается к цели: напротив, он чувствовал, что беспрестанно от нее удаляется. Барахтается в трясине. А выжить на болоте может только растение – тростник, но не думающий.

Готов ли он пустить корни и покорно кланяться ветру?

Ему двадцать семь лет. Он еще молод – чувствует себя молодым, способным на сильные чувства и такие же поступки. Здоровье еще позволяет поставить перед собой временную цель и, стремясь к ней, подарить себе яркие ощущения. Греция! Только она даст ему возможность обновить свою жизнь!

«Не правда ли, что вы меня не забыли, хотя я ничего не писал и давно не получал об вас никакого известия? Мóчи нет, почтенный Александр Иванович, как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге – без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишиневе…»

Наморщив лоб и напрягая глаза за очками, Александр Тургенев с трудом разбирал пушкинские каракули. Надо будет отправить в Кишинев девятый том «Истории» Карамзина, который совсем недавно вышел из печати и был мгновенно раскуплен. Он полностью посвящен «эпохе мучительства» в царствование Иоанна Грозного. На какое-то время жизнь в Петербурге замерла: все читали. Ужаснулись, удивились и притихли. Обсуждали книгу только светские пустозвоны, прочие размышляли над ней. В заключительную главу Карамзин вставил пассаж, где слишком явно отражена современность: «Между иными тяжкими опытами Судьбы, сверх бедствий Удельной системы, сверх ига Моголов, Россия должна была испытать и грозу самодержца-мучителя: устояла с любовию к самодержавию, ибо верила, что Бог посылает и язву, и землетрясение, и тиранов; не преломила железного скиптра в руках Иоанновых и двадцать четыре года сносила губителя, вооружаясь единственно молитвою и терпением, чтобы в лучшие времена иметь Петра Великого, Екатерину Вторую (История не любит именовать живых). В смирении великодушном страдальцы умирали на Лобном месте, как греки в Термопилах за отечество, за Веру и Верность, не имея и мысли о бунте. Напрасно некоторые чужеземные историки, извиняя жестокость Иоаннову, писали о заговорах, будто бы уничтоженных ею: сии заговоры существовали единственно в смутном уме Царя, по всем свидетельствам наших летописей и бумаг государственных. Духовенство, Бояре, граждане знаменитые не вызвали бы зверя из вертепа Слободы Александровской, если бы замышляли измену, взводимую на них столь же нелепо, как и чародейство. Нет, тигр упивался кровию агнцев – и жертвы, издыхая в невинности, последним взором на бедственную землю требовали справедливости, умилительного воспоминания от современников и потомства!» Император недавно уехал в Царское Село и пригласил к себе туда Карамзина…

«Дайте знать минутным друзьям моей минутной младости, чтоб они прислали мне денег, чем они чрезвычайно обяжут искателя новых впечатлений…»

Денег… денег… Цитируя свои крымские стихи, опубликованные еще в сентябре, Пушкин намекает на гонорары. Что ему ответить? В одном из апрельских номеров «Сына Отечества» вышла слегка искореженная «Черная шаль» (и то лишь благодаря упорству и настойчивости Глинки), но это пока все: остальное не пропущено цензурой.

Дельвиг всем читал это письмо к нему Сверчка, очень верно сказано. Отец Пушкина крайне скуп, обрек старшего сына жить на одно лишь жалованье, а что такое семьсот рублей в год? Хватит только на вино и табак, даже прилично одеться на эти деньги нельзя! Написать, что ли, Гречу? Он, правда, сам сейчас находится в постоянной тревоге и хлопотах, хотя его положение с пушкинским не сравнить.

После выступления гвардии в поход полковые школы взаимного обучения закрыли, упразднив и должность директора, однако царь начертал на соответствующей бумаге: «Надворного советника Греча не оставить без пропитания». Греч этим оскорбился, отправился к Васильчикову и потребовал гласного признания его заслуг и чина коллежского советника, в пропитании же он не нуждается. Васильчиков написал представление на высочайшее имя; Главный штаб направил в Министерство народного просвещения запрос о том, нет ли препятствий к производству Греча; эта бумага попала в руки Магницкого из Главного правления училищ, который радостно накропал в ответ, что Греч не только не достоин награды, но и должен быть прогнан со службы, поскольку противится воле начальства и дерзит ему. В итоге Греч остался ни с чем, вдовствующая императрица перестала приглашать его в Гатчину (что огорчает его больше всего).

Какая нелепость! Доброе имя честных людей, приносящих пользу Отечеству, марают люди без всяких принципов, без стыда и совести, которые сами ничего, кроме вреда, Отечеству не принесли! И это им сходит с рук! Кто такой этот Магницкий? Князь Вяземский зовет его «Модницким» за переменчивость убеждений и считает подлецом. Два года назад его послали ревизовать Императорский Казанский университет. Магницкий представил отчет о растрате казенных денег и о безбожном направлении преподавания, предложив торжественно разрушить самое здание университета! Государь на это согласия не дал, однако сделал Магницкого попечителем Казанского учебного округа! И «Модницкий» превратил университет в монастырь, заставив студентов строго соблюдать дисциплину и упражняться в благочестии. Почти всех профессоров уволили; преподавание римского права было заменено изучением византийского – по Кормчей книге (вызвавшей столько споров во времена патриарха Никона); посыпались доносы и интриги, так что в обществе стали сторониться и «просветителей», и «просвещаемых».

Тургенев вернулся к письму.

«В нашей Бессарабии в впечатлениях недостатку нет. Здесь такая каша, что хуже овсяного киселя».

Александр Иванович снял очки и помял пальцами веки. Только бы Пушкин не наделал новых глупостей, пытаясь подражать Байрону не только в стихах! Сейчас достаточно хлопот с князем Вяземским, а если и в пушкинском письме усмотрят что-нибудь подозрительное (его же вскрывали на почте), то проклинаемый им Кишинев покажется Александру раем!

Все как с цепи сорвались: доносят, клевещут друг на друга – единственно ради того, чтобы самим не попасть под подозрение. Каразина недавно выпустили из Шлиссельбурга и выслали в его харьковское имение под полицейский надзор, но у него нашлось множество преемников. Воейков, которому Греч поручил в своем журнале отдел критики, советовал своему благодетелю бежать от гонений за границу, обещая позаботиться о «Сыне Отечества», а оказалось, что он же и строчил на него наветы, чтобы стать единоличным владельцем журнала! Гречу раскрыл глаза Булгарин, хотя, возможно, и он действовал не бескорыстно – метил на место Воейкова. Возмущенный таким коварством и неблагодарностью, Греч рассказал обо всем Грибовскому – библиотекарю Гвардейского Генерального штаба, не зная, что как раз Грибовский и возглавил тайную полицию при гвардии, насадив своих шпионов вплоть до солдатских бань, и возвел поклеп на Федора Глинку… Досадно, что среди сорока имен «заговорщиков», выявленных Грибовским, указаны брат Николай и все Муравьевы – «недовольные неудачею по службе и жадные возвыситься».

«Орлов женился; вы спросите, каким образом? Не понимаю. Голова его тверда; душа прекрасная; но чёрт ли в них? Он женился; наденет халат и скажет: Beatus qui procul[84]…»

Тургенев грустно усмехнулся: в Пушкине говорит досада и ревность. Он сам неравнодушен к Катерине Раевской, это бросалось в глаза. Пророчествам его грош цена: у мадемуазель Раевской характер, как у Марфы Посадницы, она не потерпит мужа в халате…

Глинка говорил, что Грибовский донес и на Орлова – собрал все самые нелепые сплетни и представил записку о январском съезде в Москве. Якобы Орлов там предлагал заменить Союз Благоденствия новым Обществом, центр которого составляли бы «Невидимые братья», а прочих членов разделить по языкам[85] и обязать платить «братьям» дань. Васильчиков пока только копит подобные бредни, вычленяя из них крупицы здравого смысла, чтобы после подать государю нечто более дельное. Зато Милорадович сразу явился к царю, как только тот прибыл в Петербург, и заявил ему, что в столице, в самом деле, существовало тайное общество, в котором состояли и некоторые из офицеров Семеновского полка; в этом Обществе велись вольнолюбивые беседы, обсуждались даже несбыточные прожекты, но дальше разговоров дело не заходило. С иностранными агентами члены Общества связей не устанавливали, к октябрьской истории никакого отношения не имеют; более того, солдатский бунт раскрыл им глаза, заставил ужаснуться и раскаяться. Тайного общества более не существует! Оно прекратило свое существование по собственному решению. В общем, генерал-губернатор решил пойти с карты «повинную голову меч не сечет». Дай-то Бог, чтобы она оказалась козырной! Но в играх с царем никаких правил не существует.

В Варшаве, на пути в Петербург, Александр издал запрещение Вяземскому возвращаться в Польшу, так что княгине Вере пришлось ехать туда одной, чтобы забрать детей и вещи. Князь Петр совершил два великих проступка: во-первых, хвалил Бенжамена Констана и Казимира Перье, принадлежащих к оппозиции во французской Палате депутатов, а во-вторых, перед отъездом в отпуск не зашел откланяться к великому князю Константину. Чиновники не должны высказывать мнений, противоречащих линии правительства, и обязаны оказывать уважение членам императорской фамилии! Но Вяземский служил не в канцелярии великого князя, а при комиссаре Новосильцеве и потому не счел нужным являться к цесаревичу «за распоряжениями». Что же касается мнений, то он их высказывал не публично, а в совершенно частных разговорах и письмах к родным и близким. Князь Петр не младенец и прекрасно знал, что письма перехватываются, потому и критиковал в них все, с чем был несогласен: ненужные запреты, поход в Италию, назначение недостойных людей на важные посты. Он рассуждал, что его одинокий голос прозвучит громче среди кладбищенского молчания и царь узнает таким образом о тщательно скрываемых от него вещах. Асмодей надеялся, что его станут использовать на манер комнатного термометра, не дающего ни тепла, ни света, но позволяющего узнать настоящую температуру. Теперь его вразумили: служить Отечеству и служить царю – не одно и то же. Нужно выбирать.

Вяземский бесится и не желает служить вообще. Он сразу написал прошение об отставке из звания камер-юнкера, а вслед послал письмо Карамзину[86], заклиная его не ходатайствовать о нем перед царем. Карамзин все же просил императора объяснить «неприятность», постигшую его воспитанника; тот отвечал с улыбкой, что князь провинился «нескромными разговорами о политике», но может снова вступить в службу по любому ведомству, исключая те, что находятся в Царстве Польском. Между тем завистники не дремали: как-то утром, прогуливаясь по саду, царь стал пенять Карамзину, что вот он заступается за Вяземского, а тот недавно написал ругательные стихи на правительство. Николай Михайлович был поражен, сказал, что не смеет спорить с государем, но что же это за стихи? Ему было предъявлено письменное доказательство – сатирическое сравнение Москвы с Петербургом, которое князь Петр сочинил десять лет тому назад! Так сказать, грехи молодости!

Все уговаривали Вяземского образумиться, но он упорствует в своем нежелании служить. И в Петербурге, и в Москве ему душно, а в Ревеле, куда он с охотою поехал бы, сейчас нет вакансий. Никакой вины за собой он не признает: два года назад его убеждения согласовались с мнением правительства, а теперь вдруг оказались ему противоположны! Он не намерен становиться флюгером, чтобы не вызывать неудовольствия хамелеонов!

Что он станет делать, лишившись жалованья? Жена, четверо детей, младшему едва ли исполнился год… Сколько пришлось хлопотать в свое время, чтобы добыть Асмодею место чиновника для иностранной переписки в Варшаве! Отцовское наследство он давно успел промотать, Остафьево доходов не приносит… Нет уж, пусть Пушкин сидит в своем Кишиневе и корпит над переводами молдавских законов с французского на русский, за которые засадил его Инзов. А на досуге воспевает в стихах красу гречанок и цыганок. Хотя, конечно, можно попробовать осторожно разузнать, позволят ли ему выбраться в столицу на несколько дней. Как-как он тут пишет? «Я привезу вам за то сочинение во вкусе Апокалипсиса и посвящу вам, христолюбивому пастырю поэтического нашего стада…» О Господи, этого еще не хватало!

Слезши с лошади, Муравьев-Апостол отдал поводья Андрею, с трудом поднялся на онемевших ногах на крыльцо, прошел через сени в хату и рухнул на лавку под полкой с горшками, предоставив Луке снимать с себя сапоги.

«Нет, это совершенно невозможно, – думал он, закрыв глаза и прислонившись затылком к стене. – До сентября еще больше трех месяцев! Да и позволят ли еще подать в отставку? Ладно, пусть не полная свобода, но лишь бы перевестись куда-нибудь отсюда! Надо поехать в Киев к генералу Раевскому, напомнить ему о себе, о кампании четырнадцатого года, и попроситься снова под его начало, в его корпус. Сейчас ему не до меня, он выдает замуж дочь, но до двадцатого нужно непременно найти способ отлучиться и поехать в Киев. Черт бы побрал этот Черниговский полк!»

Этой зимой Сергея откомандировали из Полтавского полка в Черниговский, отдав под его начало третий батальон. Солдат разбросали по деревням – «на тесные квартиры»; чтобы объехать их все, приходилось делать восемьдесят верст в один конец. И какой батальон! Ни малейшего представления о дисциплине, о службе вообще! Отмыть его как следует – и то еще до конца не удалось! Все лето придется бегать из деревни в деревню и всех учить – и солдат, и офицеров. А командиры кто! Дивизионный – генерал Нейдгарт, в последние две кампании служивший квартирмейстером, человек невежественный и грубый; корпусной – генерал-лейтенант Рот, французский дворянин, принявший русское подданство, но так и не выучившийся русскому языку, жестокий с солдатами и капризный с подчиненными, охотник до чужих жен. Полковые офицеры – точно из другого мира; самым ученым считается тот, кто способен без ошибок подписать свое имя. Что делается в остальном свете, здесь совершенно неизвестно, да и не интересует почти никого. Вот вам российская армия!

С двадцатого мая начнутся учения. Надо будет собрать волю в кулак и на три месяца забыть об усталости, занимаясь своим батальоном, – не ради славы, а чтобы избежать неприятностей и оскорблений со стороны начальства. Но если окажется, что надежды на продвижение по службе нет, Сергей покинет ее совсем – это единственный способ избавиться от Черниговского полка. Свободный от службы, он будет гораздо более полезен и другим, и самому себе.

На покрытом льняной скатертью столе уже лежал хлеб, завернутый в рушник; Лука разложил приборы, поставил тарелки, достал из печи ужин. Муравьев поднялся и пересел на ослин – узкую переносную скамью перед столом, поклонившись прежде темным образам в покутье и перекрестившись.

Рассеянно хлебая борщ, он продолжал свои невеселые мысли. Даже при удачных обстоятельствах необходимо прослужить восемь лет, чтобы стать генералом. Случись сейчас война, он добился бы генеральства за год. А война очень даже может случиться!

Отец сообщил ему в письме о новостях из Европы. Какие молодцы греки! Ипсиланти идет дорогой бессмертия; дай-то Бог им победить! А неаполитанцы – негодяи. От великого до смешного – всего один шаг, как сказал Наполеон, и вот вам живой пример: Греция и Неаполь. Интересно было бы узнать, что сталось с прекраснодушными ораторами из парламента и храбрыми генералами. В пятнадцатом году Мюрат, явившийся отвоевать свой трон, с малыми силами сражался целых три дня, а ныне куда более многочисленная армия разбежалась сразу! Не уметь отстоять свою независимость! Позорно сдаться австрийцам! Пусть пропадают; все молитвы теперь следует возносить за греков. Ах, если бы 3‑й корпус включили в армию Витгенштейна, чтобы действовать против турок! Довольно странно, что Ипсиланти исключили из списка русских генералов… Ну да ничего: достаточно одного щелчка барону Строганову в Константинополе, чтобы Россия вступилась за справедливость.

В конверт вместе с папенькиным письмом была вложена записка от Никиты Муравьева – наконец-то он прервал свое молчание, которое было совершенно непонятно! После столь долгой дружбы… Он снова хочет вступить в службу и просится в Преображенский полк. Наверное, из-за своего неудачного сватовства к Изабелле Валевской, которой больше по душе Пестель. Однако брат понятия не имеет о фрунте, да и потребных к службе способностей у него нет. Надобно кричать, отрабатывать учебный шаг, а у Никиты ни голоса, ни чувства ритма, он сроду не мог пропеть даже самой простой песни и всегда увиливал от танцев. Словом, офицер из него выйдет самый жалкий; впрочем, возможно, что его определят в адъютанты к какому-нибудь генералу.

Маленькое окошко о четырех стеклах скупо впускало гаснущий свет. Лука спросил, зажечь ли лучину в скальнике или принести свечу; Муравьев сказал, что ничего не нужно. Все равно читать нечего – ни книг, ни газет. А папенькино письмо он уже выучил наизусть.

Кватырка[87] была поднята. Где-то далеко послышалась песня: низкий, грудной девичий голос начал выводить мелодию, которая быстро стушевалась, заглушенная взрывом звонкого смеха. Ближе раздавались гортанные голоса двух евреев; наконец, возле самого уха прозудел комар. Сергей терпеть не мог комаров. Окошко пришлось закрыть, лучину все-таки зажечь, чтобы Лука смог выследить и истребить мерзкое насекомое. Муравьев разделся, улегся на жесткую постель, приготовленную на широком дощатом настиле между стеной и печкой; Лука ушел спать в камору.

«Как, должно быть, приятно сейчас в Хомутце! – думал Сергей, лежа на спине и глядя на потолочный брус, темневший под беленым потолком. Теплый воздух доносил до ноздрей легкий аромат разложенных на сволоке сушеных трав. – А в саду пахнет жасмином и резедой!» Он представил себе влажную свежесть послезакатного сада, маняще таинственную темноту аллей… Вот бы оказаться там! Но он заперт в скверном Хвастове (как местные жители выговаривают Фастов) – проклятой дыре в тридцати верстах от Василькова.

Отец сейчас, наверно, в гостиной, читает у лампы вслух своей жене, которая пристроилась где-нибудь рядом с работой. Она должна скоро родить… А Васеньку отправили спать. Такой бойкий мальчик! Уже болтает вовсю. Прасковья Васильевна очень милая, Сергею совсем не сложно называть ее Maman. Прислала ему сюда домашних бубликов… А может быть, у отца гостит сейчас Капнист, и два старика увлечены бесконечным спором о греках – древних и нынешних.

Капнист – сосед и собрат отца по перу, называющий себя его другом, однако дружба эта мнимая, поскольку между ними нет ни равенства, ни отсутствия соперничества. Папенька превосходит Василья Васильевича и по уму (без его помощи Капнист не прославился бы как переводчик Горация), и по своим нравственным качествам, однако он в отставке, а Капнист – губернский генеральный судья и предводитель дворянства. Вот то единственное, что он может противопоставить отцу, но в глазах обычных людей чиновные достоинства ценятся выше душевных и умственных. В глазах! Нет, не так – в ослеплении!

Стадо, которому природой уготовано быть ведомым, ничего не видит из-за им же самим поднятой пыли. Оно доверчиво бредет туда, куда его направляет свист бича, лай собаки или рожок пастуха. Inter caecos luscus rex[88], говорит пословица, и это очень верно. Но если для слепых не так уж и важно, один глаз у поводыря или два, то кривые прекрасно чувствуют разницу и пойдут на что угодно, лишь бы не подпустить к стаду зрячих. Ничто не внушает столь великой ненависти, как истинное превосходство. Оно же, по благородству своему, не способно унизиться до подлости посредственностей, предпочитая отойти в сторонку, чем бороться за «честь» помыкать стадом. Папенька – зрячий, но он смотрит ввысь и вдаль, не ведая, что творится у него под боком. Тем временем одноглазые сговариваются против него и строят мелкие козни: выдумывают, клевещут по совету Бомарше[89], выставляя зрячего пугалом, слепые же всему верят… Надо будет написать отцу письмо.

– Крепостное право есть величайшая гнусность! Любого, кто станет говорить противное, я буду держать за подлеца!

– Это вы так говорите, потому что сами крепостных не имеете!

Инзов произнес эти слова с легкой улыбкой, надеясь остудить Пушкина, но сделал только хуже.

– Не имею и никогда иметь не буду, потому что не ручаюсь составить их благополучие. И всякого владеющего крестьянами почитаю бесчестным человеком!

– И отца вашего?

– Отец мой честен, хотя и не имеет одинаковых со мною правил. По крайней мере, он не лицемерит: не живет в деревне, поскольку ни шиша не понимает в хозяйстве, и не ходит в департамент, называя воровство и кропание бумажек службой. А всех помещиков, которые ни к чему на свете не пригодны и только небо коптят, однако строят из себя Неронов, я бы повесил – ей-богу, повесил! Сам бы петли на шеи надевал!

– Vous y allez trop fort, mon cher![90]

Иван Никитич кашлянул со значением, указав глазами на лакеев в белых перчатках, стоявших за стульями.

– Вам, молодой человек, следует вести себя скромнее! – назидательно сказал сосед Инзова, пожилой чиновник с блестящей лысиной и красными прожилками на жирном лице, упиравшийся в стол своим круглым тугим животом. – Вы разговорчивы не по чину!

– Так вы, милостивый государь, меня не слушайте! Я же вас не слушаю.

Бросив неодобрительный взгляд на Пушкина, Инзов заговорил с соседом о своих планах оранжереи, которую он хотел пристроить к дому. Но через некоторое время их беседе помешал новый спор, разгоревшийся на другом конце стола: канцелярский переводчик вздумал завести с Пушкиным разговор о Наполеоне.

– Пусть так, – горячился Пушкин, – он растоптал свободу, чтобы упиться властью, но он увил лаврами цепи, надетые им на французов, и они гордились своим рабством!

– Он натравил народы друг на друга, опустошил всю Европу! Поделом ему!

– Не вам это говорить!

Пушкин отшвырнул от себя приборы, они с громким звоном ударились о тарелку, так что все невольно вздрогнули. Он стал красен – точь-в-точь как отвороты его черного сюртука, надетого поверх белого жилета (чтобы все вместе напоминало трехцветный флаг греческих повстанцев).

– Прежде народы восставали друг против друга, – выпалил он, – а теперь король неаполитанский воюет со своим народом, прусский король воюет с народом, гишпанский – тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх.

За столом настало глубокое молчание. Даже Инзов оказался в затруднении, не зная, как прервать его.

– Пирожное подавать? – спросил вошедший повар.

– Подавай, подавай, голубчик, – благодарно обратился к нему Иван Никитич.

После обеда Пушкин сразу ушел к себе, а толстый чиновник проследовал за Инзовым в кабинет.

– Вы уж простите меня за прямоту, ваше превосходительство, но вы слишком много воли даете вашей молодежи, – начал он, с громким сопением устраиваясь наискось на канапе, которое жалобно стонало под его тяжестью.

– Знаю, знаю, это вы о Пушкине, – мягко перебил его Инзов. – Видите ли, он, как все парнасские жители, иногда обнаруживает в разговорах… пиитические мысли. Но я уверен, что лета образумят его. Кстати, он сегодня именинник, потому я и не стал его осаживать слишком резко. Но завтра непременно поставлю ему на вид.

…Придя к себе в комнату, Пушкин упал навзничь на скрипнувший диван и с ненавистью уставился в стену, оклеенную голубыми обоями, с неопрятными следами от восковых пуль (никак не удавалось выложить пулями сердце, стреляя из пистолета). Все три окна были распахнуты настежь, свежий ветерок из сада теребил бумаги на столе и перелистывал страницы раскрытых книг, разбросанных где попало, однако окна были забраны железными решетками – тюрьма! Тюрьма!

В прихожей послышались шаги и голоса; вошли Алексеев, Пущин и Пестель; Пушкин поднялся с дивана. С Алексеевым они уже виделись утром, а двум другим он пожал руки, но особым образом – обхватывая пальцами запястье.

– Je parie que vous vous êtes encore disputé avec quelqu'un[91], – сказал Алексеев, усаживаясь на стул.

– La dispute est toujours une très bonne chose en ce qu'elle aide à digérer, – мрачно ответствовал Пушкин. – Du reste, elle n'a jamais persuadé personne. Il n’y a que les imbéciles qui pensent le contraire[92].

– Не с полицмейстером ли?

– Нет. Инзушка меня предупреждает, если он придет обедать, и я тогда обедаю у Орлова. Вот ведь толоконный лоб: никак не могу ему объяснить, что, не имея состояния, я не в состоянии платить!

Пущин не понимал, о чем они говорят; Пушкин неохотно признался, что в Кишиневе его разыскала повестка из Москвы об уплате двух тысяч рублей по заемному письму на имя барона Шиллинга, которому он давно еще проигрался в карты, но надеялся, что тот не станет требовать этих денег, снизойдя к неопытной юности.

– Вам ведь сегодня исполнилось двадцать два года, не так ли? – осведомился Пестель. – Это магическое число! Древнееврейский алфавит состоит из 22 букв, которые соответствуют 22 путям, соединяющим между собою десять сефирот, то есть божественных ипостасей, в Древе Жизни. И если разделить 22 на семь, то получится иррациональное число пи, необходимое для вычисления площади круга и движения планет.

Пушкин слушал его с уважительным вниманием. Затем в его глазах промелькнуло совсем детское любопытство, когда Пущин достал из кармана и подал ему коробочку, перевязанную тонкой ленточкой, поздравив с днем рождения. В коробочке оказалось кольцо с изображением Адамовой головы и перекрещенных костей. Пушкин немедленно надел его на указательный палец правой руки, хотел было броситься Пущину на шею, но сдержался, приставил к шее руку, отогнув большой палец под прямым углом к остальным, а затем сделал резкий жест, как будто перерезает себе горло. Порывшись в бумагах на столе, выудил нужный листок, встал лицом к Пущину, выставив вперед правую ногу, и принялся читать звучным, выразительным голосом:

Во время чтения Павел Сергеевич смущенно шевелил усами, а по его окончании все трижды хлопнули в ладоши в знак одобрения.

– Не нужно ли вам передать что-нибудь в Киев? – снова спросил Пестель. – Я завтра возвращаюсь в Тульчин, а оттуда поеду к генералу Раевскому.

– Как, уже завтра?

– Да. Любезный Николай Степанович подготовил все выписки.

Алексеев делал выписки из архивов о сношениях с Сербией русских главнокомандующих – Михельсона, Прозоровского, Багратиона, Каменского и Кутузова. Его просил об этом Киселев, видимо, не оставивший надежды на то, что 2‑я армия все же вмешается в балканские дела, раз турки уже ввели войска в Дунайские княжества.

– Вы думаете, сербы подымутся? – Пушкин переводил взгляд с одного гостя на другого. Все только пожимали плечами.

– Вряд ли. Ипсилантия не так давно разбили при Галаце, – сообщил Пестель.

– Басни! Наговоры молдаван!

– Нимало, я это знаю наверное и могу рассказать вам подробности, если желаете.

Пушкин желал. Его голубые глаза сияли звездами, пока он слушал, как гетеристы четыре часа отбивали атаки турок. Истратив все боеприпасы, тридцать два последних защитника левого бастиона пробились через кольцо неприятелей клинками и уже в городе погибли все до последнего, а еще сорок пять удерживали центральный бастион до темноты, уложив не менее семисот турок. Перед рассветом они запалили фитили пушек, чтобы те выстрелили сами, потом бросили вперед свои бурки, заставив турок разрядить по ним ружья (старый прием клефтов[94]), и, пока те перезаряжали оружие, вырвались из окружения, но их осталось не более двух десятков.

– Ай да молодцы! – воскликнул Пушкин по окончании рассказа. – Что с того, если одно сражение проиграно? Нет, дело не погибло, оно еще только загорается! Что за люди эти клефты! Герои! Кстати, слышали вы сегодня ночью тревогу? Это бежали каторжники! Я ходил к ним прежде беседовать, и один из них, первостатейный разбойник, сказал мне вчера вечером: «Клетка надломлена, настанет ночь, а мы птицы ночные и вольные!» Я его не выдал. Ночью вдруг слышу – бьет барабан! Я скорее к острогу. Барабанщик, мальчик лет шестнадцати, лупит палочками что есть силы, а у него по лицу струится кровь, глаз вырван и висит на щеке – один из беглецов ударил его ножом! Сейчас снова пойду туда: узнаю, не попался ли мой приятель.

– Ох, не похвалит вас Инзов за такие знакомства! – погрозил ему пальцем Алексеев.

– Его знакомства ничем не лучше моих! Кто все эти высокопревосходительства, генералы и сенаторы, если не разбойники и воры? Только их никто не ловит да в острог не сажает, вот и вся разница.

По лицу Пестеля пробежала мимолетная тень, но этого никто не заметил.

– Поди, поди сюда, великий карбонари!

Смущенный таким обращением, Михаил Фонвизин все же подошел четким шагом к генералу Ермолову, который заключил его в объятия. Остальные гости, тоже приехавшие с визитом, поглядывали на них и перешептывались украдкой. Мишелю было слегка досадно, но не мог же он не явиться к своему бывшему командиру! Даже в газетах напечатали, что Ермолов, возвращаясь из Царского Села на усмиренный им Кавказ, почтил своим посещением древнюю столицу.

– Я ничего не хочу знать, что у вас делается, – шепнул Алексей Петрович на ухо Фонвизину, обхватив его рукою за плечи, – но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся.

Лицо Охотникова было бледно. Доложив по всей форме о неожиданном смотре 32‑го егерского полка начальником штаба корпуса, он вдруг отвернулся и закашлялся. Приступ длился довольно долго; Охотников закрыл рот платком, его плечи судорожно вздрагивали. Смотреть на это было тягостно, Орлова кольнуло в левой груди. Однако принесенная Константином новость была еще тревожней: смотр? Почему без предупреждения? Что все это значит?

Два батальона 32‑го егерского всего месяц назад перевели из Аккермана в Измаил, люди только-только успели устроиться. Почему именно этот полк? И почему Сабанеев не счел нужным уведомить его об инспекции? – задавал себе Орлов одни и те же вопросы, чувствуя нарастающее раздражение.

Вскоре прискакал покрытый дорожной пылью полковник Непенин, чтобы представить генералу устный рапорт.

Смотр, разумеется, прошел неудовлетворительно. Генерал-майор Отто фон Вахтен был недоволен маршировкой, но совершенно пришел в ярость, когда ротный командир, которому он приказал немедленно высечь солдата, сбившегося с ноги, не стал повиноваться, сославшись на приказ Непенина, запрещавший наказывать за ошибки в учении, поскольку они не являются преступлениями. Вахтен закричал, что отменяет этот приказ и разрешает не только унтер-офицерам, но и капралам давать нерадивым солдатам до двадцати ударов.

Не выдержав, Орлов вскочил со своего места и заметался по кабинету, точно запертый в клетку тигр. Да как он смеет! Приказ полковника Непенина – всего лишь повторение приказа по дивизии! Вахтен в одном чине с Орловым, он не имеет права отменять его приказы! Велика важность, что он корпусной начальник штаба! Разве сам генерал Сабанеев, ныне командующий 6‑м пехотным корпусом, не предписывал ранее полковым командирам проявлять терпение и внушать солдатам во время ученья, чтó от них требуется, внятным растолкованием, а не палками и зуботычинами?

Подождав, пока Орлов немного успокоится, Непенин продолжил. Помимо маршировки, негодование Вахтена вызвала полковая школа взаимного обучения, где до сих пор используют прописи со словами «вольность», «равенство», «конституция», хотя их еще прошлой осенью было приказано изъять и истребить. Но самый жгучий гнев он излил на заведующего этой школой майора Раевского, который был за столом во время обеда и пытался объясниться. В глазах Вахтена, Раевский кругом виноват, совершенно распустил свой второй батальон, развлекается тем, что стреляет из пистолета в цель и приказал пошить для целой роты двухшовные сапоги за свой счет.

Михаил Федорович застыл, глядя на полковника в полнейшем удивлении. Но теперь у него в голове начало кое-что проясняться. Нелепость обвинений, возводимых на Раевского (который был всего лишь однофамильцем новой родни Орлова), ясно указывала на то, что на майора поступил донос. Недовольных им была масса, поскольку в конце минувшего года Непенин поручил ему расследовать причины побегов солдат из 2‑го батальона, стоявшего в Килии. Раевский доложил, что причина – самоуправство командиров: во 2‑й карабинерной роте подпоручик Нер своеручно и жестоко бил людей по зубам, в 4‑й егерской фельдфебель Садовский сверх того наказывал некоторых палками и тесаками, поручик Андреевский из 5‑й егерской назначал от ста до трехсот ударов, не внося соответствующих записей в штрафную книгу, а унтер-офицер Назарьев не только бил в зубы, но даже грыз солдат за уши и за лицо. Помимо этого, солдаты целый месяц не получали провианта, которым приторговывали некоторые фельдфебели. Злоупотреблений не обнаружилось только в учебной команде и 6‑й роте. А ведь Непенин в самом начале декабря издал приказ о том, чтобы побои палками и кулаками по лицу совершенно прекратить, освобождать солдат от ученья в субботу и воскресенье, ротным командирам регулярно справляться о претензиях своих подчиненных и ежемесячно докладывать полковнику об исполнении приказа! Весьма возможно, что кто-нибудь из уличенных Раевским отправил тайком жалобу на «якобинца», желающего устроить повторение семеновской истории…

Нельзя сидеть сложа руки! Нужно действовать на опережение. Орлов хотел позвать секретаря, чтобы написать письмо к Витгенштейну о своем скором приезде в Тульчин, но тут как раз вошел Горчаков с запиской: его высокопревосходительство завтра к вечеру изволит прибыть в Кишинев.

Катенька расстаралась: наняла еще повара в помощь к домашнему, велела поставить на стол фарфоровый сервиз, подаренный им на свадьбу, подать рейнского и «Шато д'Икем». Витгенштейн был говорлив и весел, осыпал хозяйку французскими комплиментами, расспрашивал об Одессе, откуда она недавно воротилась. Генерал Бологовский, командовавший 1‑й бригадой, красочно рассказывал о землетрясении, случившемся, пока madame Орлова была в отъезде. Сосредоточенный на своих мыслях Непенин отвечал, лишь когда к нему обращались, князь Барятинский и Горчаков и вовсе помалкивали.

– Я вижу, подполковник Пестель не с вами – вероятно, исполняет какое-нибудь новое важное поручение? – невинно спросил Орлов.

– О нет, он ожидает своего утверждения в новой должности. С высочайшим приказом о его назначении командиром Вятского полка вышла заминка… Надеюсь, это недоразумение вскорости разъяснится… Le pauvre[95] Павел Иванович и так сильно огорчен разрывом своей помолвки с mademoiselle Валевской…

– Ах, вот как? – вырвалось у Орлова. – Значит, он не породнится с Павлом Дмитриевичем?

– Увы; хотя, быть может, оно и к лучшему, entre nous soit dit[96]. Павел Иванович признался мне в минуту откровенности, что еще не готов связать себя брачными узами, испытывая сердечную привязанность единственно к родителям своим.

– Да надо же ему когда-нибудь на это решиться! – возразил Бологовский. – На нем как на старшем сыне лежит обязанность продолжения рода. Недаром же говорят: «Мужчина состоит из мужа и чина».

– Ах, это очень остроумно, очень! – засмеялся Витгенштейн.

«Il a donc lâché la proie pour l'ombre!»[97] – не без злорадства подумал про себя Орлов. Киселев говорил ему, что Пестель уже давно ухаживал за Изабеллой Валевской, падчерицей графа Витта, и даже собирался перейти от Витгенштейна к Витту, когда тот получил начальство над военными поселениями юга России. Не иначе, надеялся выхлопотать себе командование через будущего тестя! Сватовство его зашло так далеко, что он возил свою невесту и ее мать, урожденную Любомирскую, показывать своим родителям в Петербург. Витт – сын от первого брака старухи Потоцкой; в случае успеха Пестель стал бы родней Киселеву, чья свадьба с Sophie назначена на август. Родители Пестеля как будто не препятствовали его женитьбе на польке, хотя ни сама невеста, ни в особенности мать ее им не понравились; Изабелла отвергла ради Пестеля какого-то другого жениха. И вдруг помолвка разорвана! Дело тут наверняка не в сыновних чувствах, а в том самом высочайшем приказе, выхлопотанном Киселевым для своего протеже. Изабелла нужна была Пестелю только для повышения по службе; как только у него появилась возможность добиться того же без женитьбы, он тотчас подписал невесте отставку, это ясно. Он такой же низкий интриган, как и сам Витт! Генерал Раевский не скрыл от Орлова, что получил повеление государя сделать «строжайшее и подробное исследование» давнего происшествия с полковником Кроминым, о котором Киселев узнал от простоватого денщика. Факты подтвердились, Киселев поспешил сообщить Кромину, что на его место назначен другой человек, однако царь вымарал из приказа артикул о производстве Пестеля, написав карандашом на полях: «Повременить». Поделом же ему.

– Я полагаю, мы все ожидаем высочайшего указа, чтобы наконец выступить в поход, – веско произнес Михаил Федорович.

На лице Витгенштейна промелькнула досада.

– Покамест я никаких новых указаний не получал и на сей счет обнадежен не был.

– Но позвольте! – воскликнула Екатерина Николаевна. – Не может же государь оставить без последствий нападение на российское судно под стенами Измаила! Шутка ли, вся команда изрублена, и капитан тоже! Барон Строганов отозван из Константинополя вместе со всей русской миссией – это ли не ясный знак того, что мирные средства исчерпаны?

– Совершенно с вами согласен, – поддержал ее Непенин. – Это уже чистый casus belli[98]! А государь, распорядившись о похоронах убиенного патриарха Григория в Одессе на казенный счет, явственно показал, что судьба греческих единоверцев ему небезразлична! Я, ваше высокопревосходительство, твердо уверен, что ожидаемый всеми нами высочайший манифест воспоследует. Мой полк готов. За офицеров и солдат ручаюсь – надоело ничего не делать.

Перехватив взгляд, брошенный Витгенштейном на Непенина, Орлов мысленно побранил Андрея Григорьевича за неосторожность: вдруг и на него извет поступил? Ведь он за свой счет приобретал оружие для греческих повстанцев, а такое скрыть невозможно!

– Пора, пора брать дело в свои руки! – сказал он тем не менее. – У нас все на военной ноге, а у греков – на разбойничьей.

Екатерина Николаевна посмотрела на мужа с укоризной. «Не торопись, поспешишь – все испортишь!» – говорил этот взгляд. И она, конечно, права: вон, Ипсиланти поспешил – и что вышло?

Прежде всего, он рассорился с Владимиреску. Да, их цели были различны с самого начала, и Владимиреску этого не скрывал: ему не было никакого дела до независимости Греции, он воевал против всех притеснителей своего народа, князь Александр же смотрел на него как на своего подчиненного. Турки прекрасно уразумели всю выгоду от раздоров между вождями восстания и прислали Владимиреску фирман о назначении его владетелем Валахии, если он обратит свое оружие против Ипсиланти. Ах, если бы князь прежде узнал получше этого человека! Однако еще не все было потеряно, при желании можно было бы договориться, но Ипсиланти приказал схватить Владимиреску и казнил его за измену. Этим он ничуть не помог своему делу, лишив себя поддержки арнаутов.

С кем он остался? Со «Священным отрядом» из греческих юношей, которым было не занимать отваги, но не хватало опыта, и кучкой авантюристов, прикрывавших свое грабительство словами о свободе и независимости. Не больше восьми тысяч человек, а князь утверждал, будто у него целых двадцать тысяч, и тем встревожил турок! Его брат Николай, молодой человек двадцати пяти лет от роду, оказался плохим тактиком и никчемным полководцем; в начале июня он был разбит под Драгашанами, погубив почти весь «Священный отряд». После того все три брата Ипсиланти бежали из Молдавии, причем в последнем своем приказе генерал-эфор отказался именовать покинутых им людей воинами, назвав их трусливым человеческим стадом, клятвопреступниками и коварными предателями. Это было нехорошо и неблагородно, ведь через десять дней после Драгашан Афанасий Карпенисиотис, первым вставший под знамена Ипсиланти в Яссах и сражавшийся при Галаце, пал, как новый Леонид, под Скулянами вместе со своим отрядом из трехсот человек у переправы через Прут на российский берег, то есть у самых ворот спасения.

Последний бой гетеристов длился целых восемь часов. Турок, которых было вдесятеро больше, удержали от преследования только русская батарея, бывшая в полной готовности, два батальона пехоты и отряд казаков, выстроившиеся на берегу.

Как тяжело было русским солдатам смотреть на гибель единоверцев, отстреливавшихся из пушек и ружей от турецкой кавалерии и пехоты! (Пустить в ход артиллерию турки не решились, чтобы ядра случайно не перелетели на российскую территорию.) Когда уцелевшие греки побежали к реке, надеясь переплыть ее, некоторые пехотинцы бросились им на помощь; офицеры вынуждены были останавливать их стрельбою из пистолетов. Нескольких полумертвых греков все-таки вытащили из воды; Карпенисиотис перед смертью убил двух турок…

Эти стихи написал Пушкин, когда Горчаков, посланный Орловым в Скуляны, вернулся оттуда с подробным отчетом. Генерал Инзов тоже был там – впереди толпы из тысяч русских и молдаван, ломавших руки от бессилия… Пушкин, наверное, что-то задумал: ходит по разным собраниям, сидит там у стола со своей записной книжкой, рисует профили князя Александра рядом с Лувелем и Зандом… Об Ипсиланти ходят самые разные толки; говорят, что все три брата перешли австрийскую границу с разрешения властей, чтобы попасть в Грецию через Триест, но были схвачены в Венгрии и посажены в Мукачевский замок. Четвертый брат, Дмитрий, на днях уехал в Морею; он бывший адъютант генерала Раевского…

– Вот я и приехал посмотреть, чему вы тут солдатушек учите, – откровенно намекнул Витгенштейн.

– Почту за счастье сопровождать вас, Петр Христианович, – отозвался Орлов.

После обеда Непенин немедленно уехал обратно в свой полк. Орлов услал ординарцев предупредить командиров об инспекции и пошел посмотреть, удобно ли устроился гость, намеревавшийся немного отдохнуть.

Выслав камердинера, Витгенштейн вперил в Орлова свои серые, ничуть не помутневшие глаза.

– Vous êtes connu dans le pays comme le loup blanc[100], – сказал он, не покидая шутливого тона, взятого за обедом. – Известно ли вам, что нижние чины в Тирасполе называют 16‑ю дивизию «орловщиной»?

Михаил Федорович слегка смутился.

– Надеюсь, ни те, кто это говорит, ни те, кто это слышит, не вкладывают в сие слово никакого дурного смысла? Мне это было бы очень неприятно.

– За тех, кто слышит, не поручусь, – посерьезнел граф. – И вам советую быть осмотрительнее в разговорах. Не забывайте, что les murs ont des oreilles[101], причем зачастую ослиные. И в кабаках подслушивают, как унтеры да рядовые сравнивают корпусного и дивизионного, и в кофейнях… А собрания в вашем собственном доме Иван Васильевич недавно назвал «беседами любителей вольных суждений».

Сабанеев! Ну конечно.

– Что же навело его на столь остроумное замечание, осмелюсь спросить?

Витгенштейн тяжело вздохнул.

– Вы знаете, я не любитель доносов. Но отмахнуться от них я не имею права. Уличают вашего Охотникова, который толкует в ланкастеровой школе о каком-то просвещении. И подполковника Липранди, приказывавшего часовым не утаивать от него никаких обид и молить Бога за него самого и за вас: дивизионный-де не даст солдат в обиду. Пишут, что к вам ходит Пушкин, который ругает публично не только военное начальство, но даже и правительство.

– Петр Христианович…

– Знаю, знаю, – устало махнул рукой генерал. – Делаю, что могу. Но предупреждаю, что за всем уследить не сумею.

Катенька караулила мужа в гостиной. Они вдвоем прошли в ее спальню, чтобы их не могли подслушать, и Орлов передал ей слова Витгенштейна.

– Ах, этот Сабанеев! – гневно воскликнула генеральша Орлова. – Почему его только терпят до сих пор?

– За заслуги…

– Оставь, пожалуйста! Нельзя же его прежней суровостью к врагу извинять гадкие поступки, которые он совершает ныне!

Михаил Федорович представил себе низкорослого, красноносого Сабанеева с круглыми, как у филина, близорукими глазами и рыжими бакенбардами. Как многие офицеры, начинавшие свою службу под командой Суворова, он часто чудил, вероятно, надеясь через странности перенять и гениальность своего бывшего начальника. В 16‑й дивизии посмеивались над сабанеевским катехизисом для солдат: «Бойтесь Бога, повинуйтесь начальникам, терпите без роптания, деритесь храбро, помните присягу – вот ваши обязанности». К Орлову он питал извечную неприязнь коротышек к великанам; впрочем, он со всеми, не исключая жены своей, разговаривал грубо, дерзко и презрительно, не делая различия между начальниками и подчиненными. Кстати, история его женитьбы любому другому генералу стоила бы карьеры: Сабанеев залучил к себе на ночь жену доктора Шиповского, а утром не отпустил домой, добился перевода ее мужа в другой корпус и вступил в брак с чужой женой, не получившей даже развода! Куда до таких «подвигов» Кромину. Но Сабанееву сошло это с рук. Он даже регулярно получает тысячи рублей ассигнациями на лечение своей печени, хотя его пристрастие к пуншу и другим горячим напиткам написано, что называется, у него на лице.

– Ну не слать же мне на него доносы! – возразил Орлов своей супруге. – Я уже решил для себя, что буду неуклонно придерживаться своей линии. А там – будь что будет.

Катенька горячо сжала его руку, заглядывая в глаза; он поцеловал ее в лоб и вышел.

Ему пришло на память письмо, полученное недавно от Вяземского, где князь Петр разъяснял причины своей отставки: принять назначенное ему новое место службы значило бы дать расписку в том, что впредь он не будет мыслить и поступать по-старому, а сие для него невозможно. «Служба Отечеству, конечно, священное дело, но не надобно пускаться в излишние отвлеченности; между нами и Отечеством есть лица, как между смертными и Богом – папы и попы». Асмодей считает унизительным для себя быть спицей в колесе, которое вертится противоположно его убеждениям, хотя бы лично он и не причинял никому никакого зла. Как знать, быть может, если все спицы встопорщатся разом, им удастся закрутить колесо в другую сторону?

…В лагеря выехали на закате, в дормезе. Орлов нарочно велел кучеру провезти их с Витгенштейном мимо площади, где он затеял строить манеж для занятий учебного батальона, на собственный счет.

– К декабрю должны закончить. Я просил штаб- и обер-офицеров не спешить ставить рекрут на фрунтовую ногу и уделять на первых порах больше внимания их нравственности, чем телодвижениям и выправке, – пояснял Михаил Федорович. – У нас будет целая зима для доведения их по фрунту до нужного вида.

Граф согласно кивал.

Ночь прошла спокойно. Орлову было не привыкать спать в карете во время своих служебных разъездов; Витгенштейн тоже ни на что не жаловался и к утру выглядел вполне бодрым. Невидимые барабанщики били зорю; встреченный на пути караул приветствовал генералов строго по уставу. Палатки выстроились стройными рядами; солдаты, умывавшиеся под навесом, вытягивались в струнку: «Здра-жла, ваше сиятель-ство!» Орлов сообщил главнокомандующему, что обязал всех ротных командиров завести бани; унтер-офицеры еженедельно осматривают людей: чисты ли рубахи и портянки. В этом лагере только позавтракали и отправились дальше.

Июльское солнце изнуряло зноем буджакскую степь. В окруженных холмами впадинах прятались бывшие татарские селения, где вокруг старых фонтанов стояли теперь украинские мазанки, молдавские хаты, русские избы или вытягивались узкой стороной к улице длинные болгарские дома под желтыми черепичными крышами. На выгонах бродили табуны и овечьи отары, ощипывая метелки типчака. То там, то тут вдоль дороги блестели длинные языки соленых озер – следы давно отступившего моря.

К полудню прибыли в лагерь третьего батальона егерского полка. К генералам подскакал подполковник Нейман, отдал рапорт. Витгенштейн с Орловым забрались в седла и отправились смотреть учение.

– Я просил полковых командиров уделять как можно больше внимания стрельбе в цель, – говорил дорóгой Михаил Федорович. – И пули чтоб брали настоящие, а не глиняные, от которых только портится оружие.

Витгенштейн кивал; лицо его оставалось приветливой маской, но быстрые взгляды, которые он бросал по сторонам, подмечали каждую мелочь. Орлову было немного не по себе; какое-то неясное дурное предчувствие холодило нутро, несмотря на жару, отправляя толпы мурашек путешествовать по спине от поясницы до загривка.

Барабанщики, расставленные по флангам, пробили сигнал к стрельбе.

– Слушай! Пальба будет! На месте! Полудивизионами! Справа зачинай! – прокричал Нейман.

Ротные командиры повторили эти команды. «Полудивизион! Изготовься!» – прокричали поочередно обер-офицеры, стоявшие, как и положено, в трех шагах впереди своих подразделений.

Солдаты сняли ружья с плеч, взвели курки.

– Прикладывайся! Пали!

Четыре залпа прокатились справа налево: сначала стрелял первый полудивизион, за ним третий, второй и четвертый. Несколько горшков, надетых на плетень, разлетелись вдребезги, иные уцелели.

– Изготовься!

Задние шеренги вышли вперед, взяв ружья на плечо; передние опустились на одно колено, доставая из сумки патроны и скусывая их.

– Пали!

Ряды горшков поредели куда больше.

– Изготовься!

Одни солдаты уже вынули шомполы, другие еще прибивали ими пулю. Два офицера ждали, пока все закончат заряжать, остальные же командовали «Прикладывайся! Пали!», хотя еще не вся первая шеренга была готова стрелять. Пальба пошла вразнобой, стройность нарушилась.

Нейман спокойно взирал на это безобразие, даже не пытаясь его остановить. «Он это нарочно», – понял Орлов.

– Подполковник, вы что, не видите, что люди сбились? – спросил он, сдерживая ярость. – Командуйте отбой! Офицеров ко мне!

Барабанщики пробили отбой.

– Потрудитесь объяснить господам офицерам в присутствии его высокопревосходительства, как положено командовать при стрельбе полудивизионами.

– Не угодно ли вам самим это сделать, ваше превосходительство? – дерзко спросил ничуть не пристыженный Нейман. – Ваш приказ, зачитанный нижним чинам, вызвал опасение у офицеров, что во время пальбы они рискуют получить пулю, если станут проявлять обычную строгость.

– Любопытно было бы взглянуть на этот приказ, – безмятежно произнес Витгенштейн. – Хотя я стал несколько слаб глазами. Подполковник, соблаговолите прочесть его вслух, когда закончите учение. И мы сравним наши впечатления.

В этот момент явились капитаны, поручики и прапорщики. Под тяжелым взглядом Орлова Нейман растолковал им, что команду к пальбе следует отдавать лишь при полной готовности и соблюдая порядок, иначе беглого огня девятью полудивизионами не добиться никогда. Пусть идут и отрабатывают шаржирование[102].

Приказ по дивизии от 29 марта вызвал у Витгенштейна легкую улыбку, поскольку Орлов в нем ссылался на январский приказ Сабанеева. Граф не нашел ничего устрашающего в словах о том, что «рекрут, образованный терпением, сделается хорошим солдатом, а тот, который выправлен одними побоями, легко может придти в отчаяние». Одобрив усиленные занятия стрельбой, он сразу после обеда собрался в обратный путь.

– Время года сейчас уже позднее, вряд ли мы что-то такое совершим в нынешнем году, – заговорил Витгенштейн, когда дормез, влекомый шестерней, снова покатил по степи.

Орлов сразу понял, что он намекает на поход против турок.

– Я полагаю, Петр Христианович, что вся Европа вмешается в интересы Греции. Будет еще одна большая война.

– Да, англичане, похоже, всеми силами стараются рассорить нас с турками. Кстати, вы слышали, что наш с вами общий знакомец приказал долго жить на своем острове?

«Как он, однако, не любит называть вещи своими именами! – усмехнулся про себя Орлов. – Или это он мне указывает, как надобно себя держать?»

Весть о кончине Наполеона на Святой Елене, случившейся 5 мая, добралась в Кишинев совсем недавно, что и неудивительно, поскольку корабль с соответствующей депешей от губернатора причалил в Портсмуте только 3 июля. Британские и французские газеты скупо известили читателей о том, что «Буонапарте больше нет», зато господа литераторы уже плодят разнообразные сочинения, толкуя о жизни императора вкривь и вкось, поскольку в глаза его не видели. Пушкин вон тоже сочиняет о нем поэму. Хоть бы Инзов услал его куда-нибудь по делам службы…

Витгенштейн не задержался в Кишиневе, велев Орлову перед отъездом «принять надлежащие меры». И этот намек тоже был понятен. Но кем пожертвовать? Непенин останется командовать полком, как бы Нейман ни старался заменить его собою; тут уж уступить нельзя. Пожалуй, вот как будет лучше всего: Охотников получит отпуск по болезни, который ему в самом деле нужен, а начальство над школой для юнкеров примет майор Раевский. Он учился в московском Благородном пансионе, был при Бородине, получил золотую шпагу за храбрость, служил и в артиллерии, и в пехоте, и в кавалерии, пишет стихи не хуже Пушкина – кому, как не ему, устраивать дивизионную лицею? А Охотников, даст Бог, поправится в деревне у матушки на парном молоке. Вон Сергей Трубецкой, отпущенный лечиться за границу чуть ли не при смерти, харкая кровью, настолько поздоровел, что женился в Париже на графине Лаваль. И семеновская история на нем почти никак не отразилась – остался в гвардии, только мундир сменил на преображенский. Зато подполковника Муравьева-Апостола, в котором принимает живое участие Александр Раевский, не удалось перевести из Полтавского пехотного в 4‑й корпус, поскольку все семеновцы до сих пор находятся под подозрением и его, быть может, еще потребуют к суду. Интересный человек этот Сергей Иванович… Хорошо бы снова увидеться с ним в Киеве.

«Вероятно ли, чтобы Государь любимый, обожаемый, мог с такой высоты блага, счастия, славы низвергнуться в бездну ужасов тиранства? Но свидетельства добра и зла равно убедительны, неопровержимы…»

Сергей Муравьев вздохнул и закрыл книжку. Он заново перечитывал девятый том «Истории» Карамзина, который прислал ему Никита из Петербурга. В первый раз он был поражен и ошарашен, а теперь удручен. Неужели Россия обречена ходить по историческому кругу, подобно лошади, вращающей мельничный жернов?

Ему захотелось на воздух, на открытое место. Надев фуражку, он вышел на крыльцо с четырьмя облезлыми колоннами, спустился по просевшим ступеням и зашагал по немощеной улице с канавами по обе стороны.

Во всем Василькове было только три каменных здания, построенных в прошлом веке: Никольская церковь, собор на горе и здание присутственных мест на рыночной площади, ныне приспособленное под штаб Черниговского полка. Мужики снимали шапки и кланялись пану офицеру; мещаночки бросали на него нескромные взгляды. Обогнув площадь, Сергей стал подниматься на холм, с гребня которого сиял белизной стен и золотом ажурных крестов изящный собор Антония и Феодосия с пятью каплевидными главами.

Подъем был крутой, Сергей запыхался. Зато отсюда он видел, как на ладони, весь городок, реку Стугну с запрудой, а зайдя за собор – Киевскую дорогу, всползавшую на другой холм. В лицо ему дул теплый ветер с едва уловимым ароматом степи. Недалеко от погоста еще сохранились остатки земляного вала – во времена Киевской Руси князь Владимир поставил здесь крепость для защиты от кочевников.

Девять веков назад на этом самом месте стояли люди и смотрели вдаль точно так же, как он сейчас, подумалось Сергею. И они тоже не знали, что происходит в мире – в Греции, бывшей тогда частью Византии, во Франции или в Англии, о которых они вообще не имели ни малейшего понятия. Да что там, даже из Киева вести были редки! Держи ухо востро, жди каждый день беды и надейся, что она, даст Бог, пройдет стороной… Он начал спускаться с холма.

Из Петербурга давно нет никаких вестей, если не считать записки Плавильщикова[103], вложенной в книжку Карамзина, о том, что суд над 1‑м батальоном бывшего Семеновского полка возобновился: работу первой судебной комиссии, так и не выявившей зачинщиков, царь признал неудовлетворительной. Александр Раевский, к которому Муравьев мчался в Киев при первой возможности, уехал к Ермолову на Кавказ, оставив Сергею в утешение только несколько томов английской истории Дэвида Юма во французском переводе. Хомутец тоже хранит молчание, даже Елена не хочет черкнуть брату пару строк. Эта мертвая тишина давит на сердце, внушая самые черные мысли, которые к тому же порой оказываются основательными: Матюша, как выяснилось совершенно случайно, чудом победил смертельную болезнь, а Сергей объяснял себе его долгое молчание поездкой в Петербург! И что теперь думать о других родных и знакомых, не дающих о себе знать?

Как же остро здесь ощущается одиночество! Батальонному командиру полагается устраивать у себя офицерские собрания, но у Сергея не лежит к этому душа: играть в карты и варить жженку на своей квартире он не позволит, а о чем говорить с сослуживцами за самоваром? Уж точно не о дебатах во французской Палате депутатов и не о политической экономии. Они даже «Сын Отечества» не читают. В прошлом месяце довольно долго толковали о войне, о выступлении в поход, о том, что будто бы Ермолов поведет корпус на соединение с частями генерала Фримона, задушившего неаполитанскую революцию, чтобы вместе ударить на турок, но теперь все примолкли.

Невосполнимый Александр Раевский! После его отъезда Муравьев досыта наговорился лишь пару раз – с прапорщиком Бестужевым-Рюминым, тоже переведенным в Полтавский полк. Он раньше служил в роте Ивана Щербатова. Вот бешеный теоретик! Сергей просил его заехать в Хомутец, если окажется по дороге, – развлечь отца. Бестужев состоит при учебной команде в Кременчуге…

Конечно, нелюдимость не добавит Муравьеву популярности. К тому же молодые офицеры часто рассчитывают на хлебосольство командира, когда, что называется, живот к хребту прилипнет, но Сергей даже чаю с бубликами не может им предложить. Он с начала года не получает жалованья! По чьей-то небрежности его формуляр из Семеновского полка не переслали в Полтавский, и платить ему здесь не хотят, он служит даром. А нужно ведь и за квартиру, и за фураж для трех лошадей, и на припасы себе и людям! Кошелек его катастрофически исхудал; придется опять просить папеньку о помощи, а выцарапать у него денег не так-то просто.

Похоже, он застрянет в Василькове на всю зиму – скулы заранее сводит от скуки. Ах, то ли дело на вечерах у Вадковского! Как не пожалеть о них и о самом полковнике. Его только что передали под военный суд. Мало ему истории со Шварцем, так еще новая напасть! Вадковскому выпало сопровождать в Псков часть бывших семеновцев, которых перевели в 1‑ю пешую дивизию генерала Лаптева. По прибытии на место Иван Федорович распорядился выдать им денег из экономической суммы; старик Лаптев взбеленился, а тут еще солдаты не придумали ничего лучше, как напиться пьяны и в таком виде попасться на глаза новому начальнику. Лаптев приказал их выпороть: «Вот так-то у нас заставляют повиноваться!» А на Вадковского подал жалобу «за грубое поведение».

При мысли о солдатах Сергей почувствовал горечь во рту. Вот уж кому выпала горькая доля! На них навеки проставлено клеймо «бунтовщиков», и в армии им поблажки не будет. Напрасно покрытые шрамами «чудо-богатыри», выслужившие свои сроки, надеялись на долгожданную отставку – царь в ней отказал. И запретил представлять ветеранов к производству в унтер-офицеры, а унтеров в офицеры за выслугу лет. Жен семеновцев выслали из Петербурга и даже из Москвы; детей их, отданных в кантонисты, не велено назначать куда-либо на службу, за каждым учредили особый надзор… Видать, пугачевщина всех сильно напугала, но ничему не научила.

Проходя мимо бурого здания штаба с посеревшими от пыли белыми наличниками, Муравьев замедлил шаг. Зайти, что ли, в канцелярию – справиться, прислали ли его формуляр? Скорее всего, нет, но тогда можно будет сказать, что бумаги его бывшего полка остались в Петербурге, не лучше ли съездить туда самому? Решившись, Сергей направился к крыльцу. Караульные отдали ему честь, один распахнул перед подполковником тяжелую дверь.

На столе перед гостем, допивавшим пятый стакан чаю, стояли три блюдца с разными вареньями, на большой тарелке остались только крошки.

– Подай еще бисквитов! – велел Александр Тургенев слуге, стоявшему у дверей.

– Нету-с, все вышли-с, – хмуро ответил тот.

– Ну так пошли кого-нибудь в лавку!

– Не нужно! – гость виновато взглянул на хозяина выпуклыми серыми глазами. – Если это для меня, то, право, не стоит беспокоиться: я сыт. Я обедал вчера у Измайлова.

В доказательство своих слов он расстегнул верхний из двух жилетов на совершенно плоском животе и отодвинул от себя стакан. Тургенев сделал знак слуге, чтоб убирал со стола.

– Очень любопытно! – обратился он снова к гостю, положив пухлую руку на кипу страниц, исписанных по-французски убористым почерком. – Вы позволите мне показать это брату?

– Я даже просил бы вас подержать это пока у себя.

Оба прошли из столовой в кабинет; Александр Иванович открыл ключиком ящик письменного стола, аккуратно вложил в него рукопись, снова запер ящик, а ключик убрал в тайничок. Сел тут же на стул, предложив долговязому гостю кресло. Тот подвернул полы василькового редингота и принял какую-то невероятную позу, скрестив и сдвинув в сторону худые ноги в панталонах канареечного цвета и коротких сапогах с кисточками. И этот наряд, сшитый по последней парижской моде, и узкое румяное лицо, вытянутое вперед вслед за акульим плавником носа, – все составляло контраст с домашним платьем и круглой, но тронутой нездоровой петербургской бледностью физиономией хозяина.

– Рассказывайте же, Вильгельм Карлович! – воскликнул Тургенев, предвкушая удовольствие. Его карие глаза блестели, полные губы улыбались. – Мне не терпится узнать самые яркие подробности вашего путешествия!

Кюхельбекер уцепился за подлокотник кресла, словно отыскивая точку опоры.

– Впечатлений много, – забормотал он, глядя в сторону, – путешествие было в высшей степени замечательное для всей моей жизни, дар судьбы!

– Как вам понравилась Германия? – подсказал Тургенев, с чего начать.

– Германия! – Кюхельбекер широко распахнул глаза под изящными дугами черных бровей, но как будто не видел своего собеседника: перед его внутренним взором пролетали воспоминания. – Вы знаете, когда я плыл по Эльбе, любуясь окрестностями, видел Дрезден, смотрел картины, я, конечно же, был пленен и очарован, но внутренне ожидал этого, даже готовился впасть в восторг, поэтому не красоты природы и не великие творения человеческие поразили меня больше всего.

– Вот как! А что же?

– Унизительные, рабские даже обыкновения, укоренившиеся у германцев, хотя они и доказали в последнее время, что любят свободу и не рождены быть рабами. Представьте себе: дрезденцы разъезжают по городу в портшезах, которые тащат люди! Заставляют сироток петь на площади, выпрашивая у прохожих гроши! Одно из предместий Дрездена, на левом берегу Эльбы, называется Фридрихштадтом; это царство бедности и уныния, самый воздух там нездоровый, почва болотистая, нигде на свете я не встречал вдруг столько калек, горбунов, всяких уродов. Улицы там тесные, а людей много; от тесноты проистекают почти беспрестанные болезни, от болезней – бессилие и нищета, от нищеты – чувство безысходности. Лица у всех желтые, глаза впалые, взор потупленный – во всей остальной Саксонии такого не увидишь…

Он говорил протяжно, почти нараспев, точно греческий рапсод. Немецкий акцент придавал его речи еще больше оригинальности.

– Ну а Италия, Франция?

Кюхельбекер невесело усмехнулся.

– В Марселе я сам впал в уныние: лежал больной, приговоренный врачом к одиночному заключению, и среди кипарисов, пламенеющих померанцев и лазоревых вод переносился в своих мечтах в заснеженный Петербург… Зато в Тулоне я впервые испытал странное, дикое чувство свободы, наполнившее всю мою душу. Вообразите себе: я сидел совершенно один, на каком-то гранитном обломке, передо мной открывался необозримый вид на пристань, долину, усеянную домиками, каменистые холмы, покрытые садами, огромное, блестящее море с островами, мысами и сонмом кораблей. Я словно парил в этой вышине, недосягаемый для людей, имея над собой лишь небеса. Морской ветер свевал с меня усталость, придавая бодрости; я чувствовал себя исполином, не подвластным никому; все неприятности, которые там, внизу, могли стать непреодолимыми препятствиями, отсюда были даже не видны, я мог забыть о них. И я был счастлив – да, счастлив по-настоящему! Могуч и горд! А когда спустился – увидел каторжников в красных рубахах, скованных по двое, которые брели под конвоем на работу, звеня цепями.

– Стоит ли печалиться об них? Это все воры, убийцы да разбойники.

– Да, наверное. Меня самого чуть не утопил гондольер, когда я добирался ночью морем из Виллафранки в Ниццу…

Тургенев всплеснул руками и пожелал услышать больше, но Виля не хотел об этом вспоминать. Он заговорил о Ницце, в которой узнал о бунте в Алессандрии, о противоречивых слухах и мыслях, о хаосе своих чувств. Маршрут пришлось спешно изменить, Нарышкин решил сразу ехать в Париж, а по дороге туда стало известно, что весна итальянской вольности увяла, не успев расцвести…

– Но Париж-то, Париж? Верно ли, что это новые Афины?

Кюхельбекер поерзал в кресле, потер кулаком лоб.

– Скорее это новый Вавилон. Я до сих пор еще оглушен и не в состоянии ни восхищаться им, ни бранить его. С одной стороны – Лувр, Тюильри, Опера, Французский институт, а с другой – нищие, грязь, Пале-Рояль с гетерами, происшествия всякого рода… Очень много эмигрантов. Германцы, испанцы, датчане… Георг Деппинг бросил писать свою историю Испании и взялся за труд о положении евреев в средневековой Франции: Лондонское королевское общество пообещало за него награду.

– Тот Деппинг, который критиковал Карамзина и его «Историю»?

– Тот самый. Он очень увлечен, видит в избранной им теме кладезь поучительного для всех нас. Участь изгнанников, желающих сохранить свои обычаи на чужбине. Ненависть, порождаемая страхом перед непривычным; фанатизм, проистекающий из невежества и способный выкорчевать природную доброту и любовь к ближнему, заповеданную нам Господом…

– А что Констан? Брат превозносит его как главного политического воспитателя Европы. Вы говорили с ним?

– И очень много. Он был польщен, найдя во мне поклонника «Адольфа»[104]. Или сделал вид, что польщен. Я был на заседании Палаты депутатов, где он выступал с речью о необходимости принять меры против голода, грозящего Франции из-за засухи. Но в этой речи было много и других интересных мыслей. О войне, например. Констан утверждает, что война, даже успешная, всегда приносит больше убытков, чем прибыли, поскольку подрывает самые основы благосостояния народов, препятствуя торговле и промышленности. Люди, привыкшие все брать силой, не станут развивать торговлю, которая внушает любовь к личной независимости. Торговля способна удовлетворять потребности и желания обывателей без вмешательства властей, которые лишь путают да портят. С одной стороны, деньги – самое грозное оружие деспотизма, но, с другой стороны, их можно обратить против тирании, спрятав или вывезя из страны, и тогда все операции правительства станут невозможны. Власть грозит – богатство вознаграждает; власть можно обмануть, не подчинившись ей, – богатству нужно служить, чтобы пользоваться его благодеяниями. Торговля сближает народы, распространяя повсюду те же нравы и привычки; предводители народов могут враждовать между собой, но все народы – единоземцы. Как только все это осознают, деспотизму придет конец, но пока он еще силен, умело используя предрассудки, чтобы запугивать людей, эгоизм и легкомыслие, чтобы развращать их, и грубые развлечения, чтобы отуплять их.

– Отлично сказано!

– Мне требовалось получить рекомендации двух членов Общества наук и искусств, чтобы читать лекции в «Афинее»; одну мне дал Констан, а другую – Жуи.

– Жуи?

– «Пустынник с шоссе д'Антен»[105].

– Неужели? Вы и его видели?

– Он замечательный человек. О его жизни можно было бы написать роман или поэму в духе Байрона. Говорить с ним – наслаждение, и сколько в нем задора, оптимизма! Мне рассказывали, что на его лекции о нравственности в политике стремились толпы, как в Итальянскую оперу. Жаль, что я не застал этих лекций, но их должны напечатать отдельной книжкой. Он утверждает, что наше нынешнее просвещение, которым все так гордятся, – всего лишь заря будущей, истинной цивилизации; мы же сейчас недалеко ушли от природной дикости.

– Еще один любитель парадоксов!

– Любая истина на первый взгляд кажется людям парадоксом, это его собственные слова. Цивилизация, по его мнению, должна быть основана на морали. В царстве Справедливости и каждый человек по отдельности, и общества в целом руководствуются в своих поступках лишь голосом совести, которая есть нравственный закон. А для того чтобы оно настало, надлежит избавиться от лжи и лицемерия, которыми пронизана политика. Казнь за убийство есть такое же преступление; жестокую расправу не облагородить, назвав ее возмездием. Все существующие ныне законы созданы в интересах силы, на этой дикой власти основано сегодня право турков в Греции, англичан в Индии. Но это иго в конце концов будет сброшено, как произошло недавно в Южной Америке с игом испанцев. Я тоже считаю просвещение времен Вольтера и Фридриха мнимым, иначе гонения на мыслящих людей давно бы закончились. Взгляните на систему меркантилистов, на заблуждения физиократов, на сопротивление простым и мудрым наставлениям Адама Смита[106]! Не говоря уж о беспрестанных нарушениях священнейших прав человечества. Нет, мы стоим только в самом начале большого пути, и вместо сожалений о канувших в прошлое золотых веках нам следует устремить взоры в будущее и идти вперед, усовершенствуя себя разнообразными способами. Взгляните на историю наших предков, которой иные столь гордятся! Такое впечатление, будто речь идет о диких зверях: злоба, коварство, жестокость, хищничество, насилие! Даже вера в человеколюбивого Христа насаждалась огнем и мечом! Подобное не проходит бесследно: калечатся души. Потребуется, быть может, еще несколько тысячелетий, чтобы человечество сделалось человечным, но когда-нибудь люди достигнут этой цели, иначе вся история – ужасная своим бессмыслием сказка!

В глуховатом голосе Кюхельбекера звучала такая сила, говорил он настолько убедительно, что Тургенев уже не сомневался: лекции Вильгельма в Париже действительно имели успех. Нелепая фигура, ссутулившаяся в кресле, не вызывала улыбки; недаром Измайлов переименовал Вилю в Кугельбекера[107].

– Вам, Вильгельм Карлович, обязательно нужно опубликовать ваши путевые записки; я думаю, их будет возможно напечатать, – деловито сказал Тургенев.

– Да, это было бы неплохо, – снова забормотал Кюхельбекер, покраснев и глядя в пол. – Нарышкин не выплатил мне жалованье за полгода, а все деньги, которые еще оставались, я истратил на дорогу в Петербург…

– Мы постараемся это устроить. Ваши разборы русских поэтов надо отдать в «Сын Отечества»; Глинка переговорит об этом с Гречем. И знаете что? Даже лекции ваши, – Тургенев указал пальцем на запертый ящик стола, – можно было бы издать, если только убрать из них… всякие резкости. Ваши замечания о богатстве звуков и форм русского языка, дающем ему преимущества перед другими, о ненужности заимствований из латыни и немецкого, о красоте народных песен – все это очень хорошо, очень!

– Нет! – Кюхельбекер вскочил, словно подброшенный пружиной; Тургенев невольно отшатнулся. – Без главной идеи все это не имеет никакого смысла! Русский язык раскрывает характер народа, говорящего на нем! Он возник раньше крепостного рабства и деспотизма и всегда представлял собой противоядие пагубному действию угнетения! Русский московский язык есть язык новгородских республиканцев, это славянское наречие более мужественное, чем киевское, и происходящий от последнего малороссийский язык, более мягкий и мелодичный, менее богат и чист, чем язык Великороссии. Древний славянский язык превратился в русский в свободной стране! В демократическом городе! Именно там он усвоил свои смелые формы, инверсии, силу – они никогда не смогли бы развиться в порабощенной стране! О, мое сердце обливается кровью при мысли о рабстве – этом несчастии нашей родины, которого никогда не заставит забыть никакая победа, никакое завоевание! Но я верю, что русские оставят в наследство истории иную славу, чем славу народа-захватчика и разрушителя. У нашего языка, достойного соперника греческого, будут свои Гомеры, свои Платоны, свои Демосфены, как у народа – свои Тимолеоны[108]. Он никогда не терял и не потеряет память о свободе, о верховной власти народа, говорящего на нем!

Тургенев был ошеломлен внезапным преображением своего гостя. Неудивительно, что Нарышкин испугался и прогнал его.

– Я совершенно согласен с вами, – мягко произнес он, не сводя обеспокоенного взгляда со взбудораженного Вильгельма, – но все же просил бы вас воздержаться от излишней горячности, особенно в многолюдных собраниях. У нас Бог знает что рассказывают о вашем парижском приключении! Одно неосторожное слово – и вас ославят сумасшедшим.

– То есть уже ославили? – отрывисто выговорил Кюхельбекер.

– Нет, но…

Александр Иванович замялся: говорить или нет?

– Егор Антонович был очень удручен тем, что с вами случилось. Он вас считает сумасбродом, но боится, что там, – Тургенев потыкал указательным пальцем в потолок, – ваши речи не сочтут за помрачение рассудка и упрячут вас в казенный дом, только не в желтый.

Услышав имя Энгельгардта, Кюхельбекер разом сник и стал похож на лицеиста, пойманного сторожем за кражей яблок из сада.

– Я поеду к нему… я объясню, – забормотал он.

– Не нужно, – с нажимом сказал Тургенев. – На Лицей сейчас и так нападают наши «святые». Ваша поездка в Царское может быть неверно истолкована.

– Ах, расскажите мне, что у вас происходит, я ведь ничего не знаю! – Кюхля снова уселся в кресло, взмахнув полами редингота, и вперил умоляющий взгляд в «Эолову арфу».

Тот глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

– Князь Голицын[109] представил государю записку о состоянии Царскосельского лицея и Благородного пансиона. Он пишет там о вольнодумном духе преподавания, развращающем юные умы, винит Егора Антоновича в безнравственности некоторых из выпущенных воспитанников и ругает Куницына, которого еще в марте отстранили от преподавания, за «Право естественное».

– С какой стати? Эта книга разрешена цензурой!

– Увы, ее запретили к продаже, изъяли из лавок и библиотек для уничтожения и даже требуют, чтобы частные лица, успевшие ее купить, сдали ее властям, поскольку она противоречит истинам христианства и призывает к ниспровержению семьи и государства.

– Черт знает что такое! – Кюхельбекер снова вскочил. – Александр Петрович – ниспровергатель семьи, губитель нравственности?! И это говорит содомит, изувер, самонадеянный невежда!

Тургенев приложил палец к губам.

– Я вам больше скажу: князь посещает хлыстовские радения в Михайловском замке, у госпожи Татариновой, – сказал он шепотом, словно его могли расслышать через дорогу.

Вильгельм вскинул руки вверх, а потом вцепился ими в волосы.

– Да как же тут не сойти с ума! – воскликнул он с мýкой в голосе. – Неужели Куницына лишили куска хлеба?

– Нет, он преподает сейчас в Пажеском корпусе. Но вам бы я не советовал искать место преподавателя: вам будет трудно приспособиться к новым требованиям. Уваров подал в отставку, попечитель столичного учебного округа нынче Рунич.

– Это еще кто такой?

– Обезьяна Магницкого. Требует составить новые курсы философии, естественного права, истории и политической экономии, которые подтверждали бы изложенное в Писании. За Университет наш он взялся не шутя: приказал представить ему студенческие конспекты разных лекций с указанием авторов, которых профессоры берут себе в руководство. Боюсь, что и Петербург ждет такой же разгром, как прежде Казань и Харьков.

Тонкая, нервная рука Кюхельбекера потянулась к галстуку, обвивавшему его шею, пальцы стали распутывать узел. В этот момент в кабинет влетел Николай Тургенев.

– Ты здесь? Как я рад! – вскричал он и заключил Вильгельма в объятия.

Гость, ошарашенный новостями, пролепетал в ответ нечто неразборчивое.

– У тебя есть чем нас порадовать? – догадался Александр.

– Именно!

Отпустив Кюхельбекера, Николай сделал пируэт и уселся на канапе, раскинув руки в стороны.

– Я говорил сегодня с… неважно, allons droit au but[110]: есть возможность выхлопотать тебе место в гражданской канцелярии Ермолова, в Тифлисе[111]. Мне кажется, что ничего лучше сейчас и придумать нельзя.

Александр даже подпрыгнул на своем стуле.

– Это в самом деле отличная мысль! Грибоедов сейчас тоже там; вдвоем вам не будет одиноко.

Кюхельбекер вдруг всхлипнул и разрыдался, закрыв лицо руками. После шумных утешений, беготни за водой, частью выпитой, частью пролитой на манишку, братьям удалось его успокоить. Растрепанный, красный, утираясь платком, Виля стал прощаться. Его проводили в прихожую; давешний лакей подал гостю велюровый цилиндр и трость.

– Заходи вечером в клуб! А то Шеппинг всем раструбил, что ты уехал в Грецию с Сильвером Броглио, – брякнул напоследок Николай.

– Граф в Греции? – изумился Кюхля.

Тургеневы переглянулись: он и этого не знал? После подавления восстания в Пьемонте поручика Броглио лишили чинов, наград и имущества, отправив в вечное изгнание. Дальнейшие его поступки были неизвестны, но молве о том, что он дерется с турками, поверили все и сразу.

Лакей открыл дверь; Кюхельбекер покрыл всклокоченную голову своим шапокляком и вышел, споткнувшись о порог.

Холодный ветер налетал внезапно, солнце то и дело скрывалось в кипе облаков: вот и осень пришла. В хмуром небе резче раздавались крики чаек, паривших в вышине; на плацу чувствовалось сырое дыхание близкой Невы.

Батальон построили в две шеренги друг против друга, замкнув их в кольцо. Левой рукой солдаты сжимали ружье, поставленное к ноге, правой – гладкий гибкий прут длиной в сажень и толщиной почти в вершок. Офицеры в полной парадной форме прошли в центр круга; барабанщики выбили дробь, установилась тишина. Один из офицеров зачитал приговор военно-судной комиссии и список из восьми имен, сопровождая каждое назначенным наказанием: шесть тысяч ударов. Шесть раз сквозь строй через батальон.

С названных сняли рубашки, и обнаженные тела тотчас покрылись гусиной кожей. Головы были обриты наголо. Выстроив приговоренных гуськом, каждому привязали руки к ружью, нацеленному штыком в живот, которое держали за приклад два капрала. Офицер отдал команду начинать; грянули барабаны и флейты.

Тррам-та-там, трири-ририм. Военная музыка отмеряла шаг, и в том же ритме опускались занесенные прутья, оставляя красный взбухший след на белой спине, – слева, справа. Солдаты по очереди делали правой ногой шаг вперед, чтобы ударить своего товарища, и возвращались в строй, пока с ними не поравняется новый мученик. Тррам-та-там, фью, фью. На располосованной спине лопалась кожа, окрашивая прутья свежей кровью; при новом взмахе летели алые брызги. Головы казнимых судорожно вздергивались, поворачиваясь в сторону удара, – влево, вправо. Ускорить шаг было нельзя, иначе штык вонзился бы в брюхо. Тррам-та-там… Первый круг завершился, начался второй.

«Братцы, помилосердствуйте! Братцы, помилосердствуйте!» Из глаз непроизвольно текли слезы – не только у тех, кто вопил после каждого удара. «Зачинщиков бунта» в Семеновском полку наказывали тоже семеновцы – так решил милостивый государь, благодаря которому шпицрутенами сегодня пороли не шестьсот человек, как приговорила комиссия, а всего восемь, кнутом же и вовсе никого.

Тррам-та-там… Капралы тянули за ружье окровавленных страдальцев, шатавшихся из стороны в сторону, с выпученными глазами или безвольно поникшей головой; из раскрытых ртов стекала слюна. Третий круг… Офицеры за спинами у солдат следили за тем, чтобы никто не пропустил своей очереди или не ударил вполсилы. Один рядовой сомлел и осел на землю; подскочивший доктор сунул ему под нос склянку с нашатырем, потом отвесил пощечину – «Подымайся!»

Шестеро из восьми уже волочились по земле, покрытой кровавыми ошметками. Наказание приостановили. Шеренги слегка расступились, давая дорогу тележкам, на которые положили бесчувственных. Доктор обошел их со своей склянкой, пощупал жилу на шее – живы! Капралы теперь тянули тележки; наказание возобновилось.

Обычно за неповиновение начальству назначали не больше двух тысяч ударов: уже после них люди часто отправлялись не в каторжные работы, как было сказано в приговоре, а прямиком на тот свет. Но тележки скрипели колесами, тела вздрагивали под ударами – батальон продолжал истязать сам себя. Шесть полных кругов. Офицеры по очереди подписали экзекуционный лист для отправки его в ордонанс-гауз. Восемь истерзанных тел перенесли на рогожах на телеги, положили лицом вниз, прикрыли шинелями и повезли в лазарет при Пороховых заводах.

… – Ваше благородие, нельзя! Не приказано пущать!

– Да какой же ты непонятливый, Господи ты Боже мой! Сам посмотри: я ведь один, оружия при мне нет никакого, я и в казармы даже не зайду, только в лазарет и сейчас же назад! – волновался Ермолаев.

– Никак невозможно! Не приказано начальством! – упорствовал караульный. – Да вон господин смотритель идут! Вы их спросите!

– Где?

– Вон они, на мостике!

На небольшом горбатом мостике через Лубью чернели две плотные фигуры в шинелях и фуражках. Дмитрий Петрович быстрым шагом направился к ним.

– Честь имею рекомендоваться: лейб-гвардии Семеновского полка отставной полковник Ермолаев! – отчеканил он и коротко поклонился, приподняв шляпу (он был в штатском). – Имею ли я удовольствие видеть господина госпитального смотрителя?

Двое испуганно переглянулись. Затем господин постарше, с бакенбардами на обвисших щеках и багровым носом в синих прожилках, нерешительно приложил руку к фуражке, назвал себя и спросил, чем может служить господину полковнику. Второй оказался лекарем. Ермолаев сказал, что желал бы осмотреть лазарет. Ему с опаской ответили, что по инструкции в лазарет могут быть допущены только больные и служители, ради нераспространения заразы. Хорошо, в таком случае он желал бы получить небольшую справку: находятся ли в числе недавно поступивших больных Яков Хрулёв и Никифор Степанов, и если да, то каково их самочувствие? На этот вопрос смотритель отвечать отказался, а лекарь начал было что-то мямлить, но так заврался, что ничего понять было нельзя. Вспомнив, с чего нужно было начинать, полковник полез во внутренний карман за бумажником, сказав, что хочет пожертвовать на госпиталь для лучшего ухода за больными. Смотритель обратился в бегство, лекарь пролепетал, что получает жалованье и никаких пожертвований принимать не уполномочен, после чего припустил вслед за своим начальником. Топнув ногой («Гарнизá пузатая!»), Ермолаев зашагал по дороге, едва светлевшей в сизых сумерках.

Когда он добрался до ворот Приютина, уже совсем стемнело. В окнах большого господского дома сияли маячками канделябры. Не разбирая дороги, Ермолаев пошел прямо на них, уворачиваясь от кустов. Под его сапогами то хрустел гравий дорожек, то мягко шуршала пожухлая трава. Не заходя в дом, он свернул к людской и вызвал своего кучера:

– Вот что, Кузьма. Заложи кобылу и поезжай в город. Мне нужно… курительного табаку. Купишь в лавке полфунта. Нá тебе деньги – на табак и тебе на чай. Заночевать можешь в городе.

– Благодарствуйте.

– Да, вот еще что: как за Жерновкой будешь проезжать через Охту, где плотина, – знаешь?

– Как не знать.

– Там при казарме Пороховых заводов есть лазарет. Ты зайди туда и спроси как-нибудь… ненароком… находятся ли на излечении Яков Хрулёв и Никифор Степанов. Запомнил? Повтори. Верно. Вот эти деньги отдашь им, Хрулёву и Степанову, если тебя к ним проведут. Скажешь, что от меня. Все, ступай.

Эту ночь Ермолаев спал плохо, урывками. Не спал даже, а ворочался, лежал с закрытыми глазами, томясь и время от времени впадая в забытье. Утром он прежде всего послал узнать, воротился ли Кузьма. Еще нет. Ах, какая тоска! И все же он тщательно умылся, переменил рубашку, оделся в свой щегольской костюм, расчесал шевелюру на косой пробор (завивать волосы – глупость), слегка подкрутил усы и пошел поздравить хозяйку дома с днем ангела.

На именины Елизаветы Марковны, празднуемые пятого сентября, всегда съезжались друзья Олениных – и старых, и молодых. В этом радушном доме все чувствовали себя просто и свободно, всем было весело, никто не скучал, любой мог найти себе компанию и развлечение по вкусу, шутки были добры, а не колки. Вот и теперь после завтрака, за которым все усиленно потчевали Ивана Андреевича Крылова, забавляясь тем, как добросовестно он кушает, ротмистр Алябьев уселся за фортепиано, его тотчас окружили девочки, и скоро, под бдительным оком маменьки, Аннушка уже пела романс на стихи Жуковского полудетским, но верным и довольно сильным голосом. На нее влюбленно смотрел своим единственным глазом Гнедич, сидевший в кресле подле Крылова. (В последние годы Николай Иванович безвылазно жил в Приютине, упорно работая над новым переводом «Илиады», чтоб заменить александрийский стих гекзаметром.) И все же прежней радости не ощущалось, зала казалась больше и холоднее из-за теней отсутствующих: Батюшков лечился в Германии, Грибоедов был в Грузии, Пушкин – в Бессарабии, Трубецкой – в Париже, Муравьевы-Апостолы – в Малороссии… Алябьев заиграл вальс. Алексей Оленин закружился по зале с младшей сестрой, Ермолаев прошел два тура с Варенькой – и вдруг увидел в дверях своего кучера. Извинившись перед своей дамой, он поспешно вышел.

Кузьма вернулся и привез табак, но в госпиталь его не пустили и на вопросы отвечать отказались.

– Так что вот они, деньги ваши: все в целости.

– Да ты пьян! – гневно вскричал Ермолаев, почувствовав винный запах.

– Никак нет! – с апломбом даже ответствовал кучер. – Это уж после… С досады, что службу справить как следовает не сумел.

Идти обратно в залу не хотелось. Дмитрий Петрович отправился в парк, разбитый вдоль берега пруда.

Ранняя осень только принялась разукрашивать листву по своему причудливому вкусу. Кусты и деревья с удовольствием гляделись в гладкое зеркало воды, заросли кувшинок казались украшением на раме картины. Но все эти живописные виды мало занимали Ермолаева. Он прошел сразу к трем дубкам, посаженным сыновьями Олениных. Вернее, дубов теперь оставалось два: один засох сразу после того, как старший брат погиб при Бородине, и вместо него стоял небольшой памятник в виде пирамиды с усеченным верхом.

Николай Оленин был прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка, как и Ермолаев, Петр – адъютантом 2‑го батальона. Братья-погодки. Ядро просвистело у самой головы Петра, он упал с лошади, его сочли убитым. Но Сергей Трубецкой специально съездил в то место, куда сносили раненых, а потом прискакал, чтобы успокоить родных и друзей: Петр жив, только сильно контужен, без чувств. Жив! Николай широко улыбался от радости, когда полковник де Дамас скомандовал: «Господа офицеры, по местам!» Сергей Татищев улыбался ему в ответ, стоя возле своего взвода. Ядро пробило сначала спину Татищева, потом – грудь Оленина и оторвало ногу унтер-офицеру…

Петр поправился, вернулся в полк, был назначен адъютантом к графу Воронцову, а позже к генералу от инфантерии Коновницыну, когда того из военного министра сделали главным директором Пажеского и всех Кадетских корпусов. Только адъютантская должность и помогла ему остаться в гвардии после семеновской истории: его перевели к лейб-егерям. От скольких случайностей зависит судьба человеческая…

Кто-то кашлянул негромко за спиной у Ермолаева. Обернувшись, полковник увидал оленинского лакея в ливрее, белых чулках и туфлях с пряжками.

– Алексей Николаич просят вас пройти к нему в кабинет.

Припорошенные сединой русые волосы Оленина были зачесаны с макушки на лоб, как у римских императоров. Сухонький, малорослый, он напоминал собой куколку: в свои почти что шестьдесят был ростом с мальчика, у которого еще и не думал ломаться голос; в Государственном совете ему ставили под ноги табурет, чтобы они не болтались в воздухе. Сейчас он сидел в низком кресле у окна, выходившего в парк. По его сосредоточенному виду Ермолаев понял, что разговор предстоит сложный. В самом деле, Алексей Николаевич не знал, как и начать его.

– Вы, Митенька, были другом Николеньке, – перешел он, наконец, к делу, когда они обменялись несколькими пустыми фразами. – Я знаю вас за честного, доброго человека, а потому хочу предупредить… Но прошу вас: это должно остаться между нами.

– Разумеется.

Несколько мгновений Оленин собирался с мыслями.

– Мне довелось узнать из совершенно надежного источника, что этим летом государю был представлен список членов некоего тайного общества, которые намеревались коренным образом изменить существующие порядки и даже злоумышляли на особу императора. Человек, через которого мне стало это известно, видел сей список своими глазами, и в нем есть много имен знакомых вам офицеров. Все Муравьевы, Иван Якушкин…

– Чушь несусветная! Дичь! Нелепые бредни! – Ермолаев вскочил со своего стула, взмахнув руками. – Муравьевы и Якушкин злоумышляли на особу государя? Да они жизни своей ради него не пожалеют! Это все наговоры клеветников, изветы каких-нибудь негодяев! Да мало ли кто что напишет, разве можно всему верить? Вы-то разве поверили? Вы же знаете Му… Да кстати! – озарило его. – Вы ведь сказали, что список был представлен этим летом?

– Да, в исходе июня.

– Так, значит, государь не придал ему значения! – ликующим голосом докончил Ермолаев. – Два целых месяца прошло, и никого не схватили! Было ли бы такое возможно, если бы этот донос стоил хоть малейшего доверия?

Рука Оленина с проступавшими сквозь тонкую кожу голубыми венами слегка подрагивала на остром колене. Он сказал Ермолаеву не всю правду: скрыл, что в этом списке, среди «примечательнейших по ревности», был назван и поручик Алексей Оленин. Собственно, только поэтому князь Петр Волконский, женатый на двоюродной сестре Алексея Николаевича, и сообщил ему о работе шпионов Васильчикова. Отцовская душа трепетала; с одной стороны, ему хотелось верить логике Ермолаева: в самом деле, если бы донос чего-нибудь стоил, разве остался бы сын в Гвардейском Генеральном штабе? Разве послали бы его на военное обозрение Псковской губернии? Разве представили бы к ордену Св. Анны 3‑й степени? Но, с другой стороны, Алексей Николаевич слишком долго исполнял обязанности государственного секретаря и хорошо помнил, что сталось с его предшественником Сперанским. В политике нельзя верить ни нахмуренным бровям, ни ласковым улыбкам. Особенно улыбкам.

Хоть я и не пророк, Но, видя мотылька, что он вкруг свечки вьется, Пророчество почти всегда мне удается: Что крылышки сожжет мой мотылек, —

пришли ему на память стихи Крылова, написанные в предостережение Алеше.

Протянув руку, он выдвинул ящик письменного стола и извлек из него листок со стихами, выведенными аккуратным почерком.

– Прочтите, Митенька. Это Ивана Андреича сочинение.

Ермолаев решил, что совершенно успокоил старого Оленина, снова уселся и с удовольствием принялся читать, однако улыбка постепенно сползла с его губ. Басня называлась «Крестьянин и Овца»; крестьянин подал в суд на овцу, потому что ночью кто-то оставил от его кур только пух и перья, а на дворе была одна овца. Напрасно она пыталась оправдаться, говоря, что вообще не ест мясного, – судья-лиса, сообразуясь с собственными наклонностями, ей не поверила и приговорила «казнить овцу и мясо в суд отдать, а шкуру взять истцу». Дмитрий Петрович вернул листок в глубокой задумчивости, перечитав басню несколько раз.

– Поверьте, друг мой, мне бы очень не хотелось, чтобы и вы вдруг оказались такой овцой, – грустно сказал Оленин. – Держитесь подальше от глупых крестьян и уж тем более не попадайтесь на суд лисе.

Комната без окон имела всего шесть шагов в длину и три в ширину. Убедившись в этом несколько раз, Ермолаев рухнул на единственный стул, дергая за крючки на воротнике, – он задыхался. Ему не хватало воздуху! Сердце колотилось в горле. Караульный у двери безучастно смотрел перед собой. Расставив ноги для устойчивости, Дмитрий Петрович уперся локтями в колени и обхватил пылавшую голову руками.

Он арестант! Сегодня утром он был разбужен нежданным приходом полиции. Суматоха, всеобщая растерянность, обыск. Опухший с похмелья, хмурый пристав лезет своими волосатыми руками в ящики стола, в шкаф, роется в белье, выгребает перевязанные шпагатом пачки писем, сминает бумаги, бросает все это не глядя в мешок, подставленный двумя мерзавцами! Кричать на эту тупую скотину бесполезно. Ермолаев велит Савве побрить себя, облачается в свой семеновский полковничий мундир, спрыскивается даже духами. Его везут в Главный штаб и сажают в эту каморку дожидаться… чего? Чего? Он снова вскакивает и бросается к двери, но путь ему преграждает караульный. Не драться же с ним.

В висках стучит, в голове шум. Воздуху! Сколько времени он уже ждет? Час? Два? Он не захватил с собой часов. В правый глаз изнутри вонзается боль. Ермолаев откидывается на спинку стула, прислонившись головой к стене. Перед закрытыми глазами плывет красная пелена, вспыхивая яркими точками. Потом она пропадает; виски словно всасывает внутрь; мелкие покалывания по всему телу… Вдруг он чувствует свежее дуновение на лице – дверь открылась! За ним пришли.

Большая зала в три окна, возле которых стоит стол, покрытый зеленым сукном; за ним сидят три старших офицера. Ермолаев узнает генерал-адъютанта Голенищева-Кутузова со свирепым выражением на грубо вылепленном лице, с выпученными глазами под бровями домиком. Арестованному позволяют сесть на стул против стола. Он чувствует, как его спина покрывается испариной.

Начинается допрос: чин, имя, отчество, прозвание? В каком году и в каком чине вступили в службу? По какой причине вышли в отставку? Имеете ли награды? Бывали ли в штрафах и под судом? Где проживаете? Состоите ли в браке? Секретарь за конторкой скрипит пером. Но вот полковник Жуковский с носом-грушей между близко посаженными глазками спрашивает, с какой целью Ермолаев хотел проникнуть в лазарет Пороховых заводов и какое дело он имел к преступникам Хрулёву и Степанову.

Ах, вот оно что! Госпитальный смотритель, заячья душа, настрочил на него донос!

Стараясь унять волнение, Ермолаев объяснил, что шел пешком на дачу тайного советника Оленина, куда был приглашен в гости, случайно вспомнил, что слышал от плац-майора, будто в лазарет при Пороховых заводах поместили некоторых солдат бывшего Семеновского полка, а тут ему как раз попались на мостике лекарь и смотритель, вот он и обратился к ним с вопросом из чистого любопытства.

– Вы состояли прежде в переписке с этими нижними чинами? В каких-либо сношениях?

– Нет, не состоял. Они служили в роте, которой я имел честь командовать до отставки, вот и все.

– В таком случае как вы объясните вот это?

Жуковский придвинул к себе два развернутых письма, выбрав их из кучи на столе. Одно было от унтер-офицера Ефима Юдина, другое – от рядового Никифора Отрока, отосланное из Кексгольма. Сердце Ермолаева скакнуло, больно ударившись о грудную клетку, и все же он недрогнувшим голосом ответил, что сам просил своих бывших подчиненных известить его о новом месте службы, каковая просьба и была ими исполнена. Что в этом странного?

– Переписка офицера с нижними чинами – непозволительное фамильярство! – отчеканил Жуковский. – Потрудитесь разъяснить комиссии, как следует понимать слова рядового Отрока, вам адресованные: «Несчастное происшествие, случившееся с полком нашим, вам уже коротко известно, известно даже и то, кто сему начально причиною».

Бух, бух, бух – стучала кровь в ушах. Превозмогая подступающую дурноту, Ермолаев заговорил о том, что и членам комиссии несчастное происшествие в Семеновском полку известно хорошо; сам он при этом не присутствовал, но знает, что началось все с государевой роты, с первого батальона, он же командовал прежде 3‑й гренадерской ротой 3‑го батальона, которую к зачинщикам отнести никак нельзя, но которая безвинно пострадала, как и прочие. Говоря все это, он видел, как хмурятся брови и резче обозначаются складки у губ.

– Кем писаны к вам эти письма? – хрипло пробасил Голенищев-Кутузов, подвинув в сторону Ермолаева еще несколько листков.

Дмитрий Петрович узнал неряшливый почерк Щербатова.

– Моим другом, князем Иваном Щербатовым, – ответил он. – Это письма личные, и я просил бы…

– Потрудитесь прочесть вслух вот это.

Несколько строк в письме были подчеркнуты красным карандашом. «Вы не смеете заставлять меня! – хотелось крикнуть Ермолаеву. – Это не до вас относится!» Но вместо того он сглотнул слюну и принялся читать:

– Цель же моего путешествия в ту сторону мне не удалась, потому что мы с Якушкиным разъехались. Из Смоленска скакал я в Дорогобуж, оттуда в Москву, оттуда в деревню, из деревни в Москву, где и нахожусь четвертый день. Надеюсь же на днях скакать в Ярославль, оттуда назад, а потом скакать в Новгородскую губернию, оттуда назад. Пожалуй, пиши, не произведен ли кто из подпрапоров, когда будет царь, что мне ожидать и пр. Так нельзя ли пригнать, чтобы я чрез месяца полтора мог знать, на что решиться.

– Кем и куда был послан князь Щербатов и с какою целью?

– Никем и никуда, он находился в отпуску!

– Откуда же такая поспешность? Что за надобность быть во многих городах, в других даже губерниях? Как связаны сии поездки с помещиком Якушкиным? Что вам известно о тайном обществе офицеров, собиравшемся в Москве?

Ермолаев растерянно моргал.

– Я, право… Господа, я… Ни о каком обществе я и не слыхивал, и Щербатов… Почем мне знать, что за дела у него в Москве… какие-нибудь семейные…

– Но он же спрашивает у вас, на что ему решиться?

Бедный Ермолаев совсем сбился, покраснел, не в силах выдавить из себя ни слова. В груди пеклó. «Вот я и овца на суде у лисы!» – с ужасом подумал он, глядя в круглые глаза генерала с красными прожилками на белках. Наверное, точно так же Кутузов смотрел двадцать лет назад на генерала Кологривова, когда арестовал его, чтобы тот не помешал убийству императора Павла…

– А вот другое письмо к вам, – неумолимо продолжал Кутузов. – «Ты не поверишь, как жалко было мне узнать, что офицеры не остались при солдатах… Я вижу, что нашему брату не нужно было отставать в благородной решимости от сих необыкновенно расположенных, хотя некоторым образом преступных людей». Кто были офицеры, побуждавшие солдат к неповиновению?

– Да поймите же, ваше превосходительство! Я уже вышел в отставку, Щербатов находился в отпуску! Нас с ним не было в казармах в момент беспорядков, и что они произошли, так в том нашей вины никакой нет, разве что по французской пословице судить, что, мол, отсутствующие всегда виновны…

– Однако все приведенное явно говорит, что приготовление к случившемуся происшествию вам было небезызвестно, – вступил третий член комиссии, тоже генерал, которого Ермолаев видел впервые в жизни. – Даже более того: вы были верным членом происшествия, поскольку питали ненависть к полковнику Шварцу.

Ермолаев сразу узнал бумагу, лежавшую перед говорящим, – это было его письмо к Шварцу, написанное уже после отставки, которое он так и не отправил адресату!

– Полковник Шварц…

Ермолаев смешался. Он знал, что Шварца тоже судили и даже приговорили к смерти, но государь оставил его жить, запретив только принимать его на службу. Как быть? Порядочно ли будет высказать сейчас за глаза, другим людям, все те упреки, которые он не решился в свое время бросить Шварцу в лицо? Это значило бы пинать лежачего.

– Скажу по совести, что полковник Шварц вел себя в полку… безрассудно, и некоторые его поступки… привели меня в негодование, побудив даже оставить службу, которую я иначе продолжал бы до сих пор. Поступки эти теперь уже всем известны…

– Какие именно поступки? Извольте объясниться.

У Ермолаева запылали уши. Он чувствовал себя бедным мальчиком перед строгим учителем, на которого смотрят несколько пар глаз, выжидая, что он станет делать. Назвать кого-нибудь нельзя: заклеймят фискалом, перестанут с ним разговаривать, будут на лестнице «проходить сквозь него», а не назвать – накажут его самого, а ведь он не виноват! Не виноват!

– Ну вот хотя бы его привычка превращать церковные парады в учение. При этом он часто впадал в гнев, бросал даже шляпу свою на землю и топтал ее. Право, господа, невозможно было удержаться от смеха…

– Вы смеялись над вашим начальником при нижних чинах?

– Не то чтобы открыто… Пожмешь, бывало, плечами…

– Другие офицеры тоже внушали солдатам неподобающие мысли?

– Солдатам мы ничего не внушали. Иногда переговаривались между собой.

– При подчиненных ваших?

– Мы говорили по-французски.

– Это неважно. По взглядам, по голосам вашим солдаты могли понять, что вы не проявляете должного уважения к начальству.

Да что же это такое!

– Господа, я, конечно, против Шварца кругом виноват, я должен был сам ему сказать… и пытался… мы думали, как лучше поступить…

– Так вы признаете существование заговора среди офицеров вашего полка?

Горло перехватило спазмом, глазам стало горячо. Три лица впереди расплылись в светлые пятна, под ними искрами вспыхивала позолота воротников. Воздуху! Воздуху!

– Я не могу вам отвечать! – выкрикнул Ермолаев. – Я не знаю, как вам отвечать! Ва… ваши вопросы…

У него свело судорогой рот, из глаз брызнули слезы. Согнувшись на стуле и вцепившись себе в лоб скрюченными пальцами, он глухо рыдал, сотрясаясь всем телом. Секретаря отправили за лекарем; чья-то рука протянула Ермолаеву стакан с водой; зубы стучали о стекло, вода текла по подбородку…

Пришедший лекарь пощупал пульс и объявил, что у арестованного припадок ипохондрии. Ермолаева отвели в комнату с маленьким зарешеченным окошком под потолком и железной койкой у стены, позволили лечь на тюфяк и на время оставили в покое.

Худых, как скелеты, мужиков и баб с привязанными за спиной младенцами, просивших хлеба под всеми окнами, выгоняли с улиц за околицу, сунув им в руки милостыню: в Бешенковичах ожидали скорого прибытия государя. Маленький городок кишел военными, точно главная квартира большой армии на походе; в окружавших его деревеньках разместили солдат. Великий князь Николай прибыл на день раньше старшего брата; ему и великому князю Михаилу предстояло командовать своими бригадами. В назначенный день граф Остен-Сакен, главнокомандующий 1‑й армией, загодя выехал на дорогу; старика сопровождала толпа генералов, среди которых были Васильчиков и Бенкендорф.

С погодой повезло: во второй половине сентября настало бабье лето. Васильковое небо разлилось безбрежным океаном над рыже-золотой белорусской землей, редкие облачка отражались в тихой Двине.

Полки выстроились в поле широкой пестрой лентой, уходившей к горизонту. «Ураа!» – прокатывалось по ней волнами, по мере того как царь проезжал мимо на белом коне. Ни одной фальшивой ноты не слышалось ни в голосах, ни в звуках военной музыки, только усердие и желание угодить. Государь был в восторге. После смотра он вновь сел в карету и, предваряемый и сопровождаемый лейб-казаками, отправился в усадьбу Хрептовичей.

Веретена тополей на холме указывали путь. Дорога вилась меж живописно разбросанных кустов орешника и бузины, поднимаясь к белокаменному дому под зеленой крышей, на крыльце которого стоял Ириней Хрептович с хлебом-солью на рушнике. От крыльца к самой карете раскатали красную ковровую дорожку, вдоль нее выстроились дворовые в ливреях. Каравай был милостиво принят и передан дежурному генерал-адъютанту. В гостиной дожидалось семейство помещика – жена, сын двенадцати лет и две младшие дочери, старательно приседавшие перед высоким гостем. После этого хозяева удалились из своего дома, предоставив его в полное распоряжение государя и его свиты, сами же перешли во флигель.

Александр величественно шествовал через комнаты, по которым в июле двенадцатого года стремительной походкой несся Наполеон. Император французов прожил здесь несколько дней с вице-королем Италии Евгением Богарне и неаполитанским королем Иоахимом Мюратом. Он даже позировал немецкому художнику, захваченному с собой на покорение России, стоя под раскидистым дубом рядом с усадьбой. Дуб высился на прежнем месте и нисколько не удивился тому, что на его вершину, запрокинув голову, смотрит уже другой император. Ему было лет четыреста, он многое повидал, одному человеку было не обхватить руками его ствола.

Через день состоялись большие маневры, прошедшие очень слаженно и в полном порядке, к вящему удовольствию государя. Под конец войска собрались густыми колоннами вокруг бивака на высоком берегу Двины.

Земляной вал подковой, за которым девять лет назад укрывалась артиллерийская батарея, сохранился с тех пор, как генерал Витгенштейн выгнал из Бешенковичей французов. Теперь здесь устроили пир на полторы тысячи человек: Александр праздновал свое примирение с гвардией.

В центре, за частоколом из знамен и штандартов, поставили стол для императора и генералов; по обе стороны от него веером расходились столы для офицеров гвардейского корпуса в порядке полков; места для шестисот музыкантов поднимались амфитеатром. Первый тост Александр поднял за здоровье гвардии. Седой как лунь Остен-Сакен, нарумянивший дряблые щеки, встал, чтобы провозгласить здоровье императора. Земля содрогнулась от залпа из сотни орудий, продолженного громогласным «ура!» сорока тысяч солдат; фанфары слились с приветственными криками офицеров. Австрийский поверенный в делах подскочил от неожиданности; обратившись к нему, царь предложил тост за здоровье императора Франца; пушки громыхнули снова.

Пир продолжался до глубокой ночи, а на другой день «божественный Александр», как подобострастно назвал его Хрептович, покинул гостеприимные Бешенковичи. Крестьян и ремесленников с жалобой на притеснения помещика к царю не допустили, чтобы не омрачать его лучезарного настроения.

Перед отъездом огласили высочайший приказ – весьма лестный для гвардии, которую тем не менее оставили зимовать в белорусском «карантине», с главной квартирой в Минске. Чинов, орденов и денежных выплат раздали больше, чем за Бородино или Кульм. Бенкендорф, произведенный в генерал-лейтенанты в обход девяноста трех других генералов, смог выдохнуть с облегчением: несчастная история в Семеновском полку не навлекла на него неудовольствия царя. Лучше того: его утомительная должность более не соответствовала его чину, и Бенкендорф с облегчением передал ее генералу Желтухину. Командиром Гвардейского корпуса стал генерал-адъютант Уваров, который, однако, не спешил принять на себя новые обязанности, предоставляя исполнять их Паскевичу. Васильчиков же, получив позволение вернуться в Петербург, хотел воспользоваться этим, чтобы добиться справедливости: суд оказался слишком снисходителен к мятежным семеновским солдатам и невнимателен к поведению офицеров! К его удовольствию, государь разбранил военно-судную комиссию и назначил новую.

– Тургенев! Поди сюда!

Зычный голос прогремел на всю гостиную, так что все головы повернулись разом. Голова же Александра Ивановича непроизвольно втянулась в плечи, но он тотчас выправился, повернулся и пошел на голос, не узнать который было невозможно. «Кой черт принес ее к Измайловым!» – подумал он про себя. Однако лучше подчиниться, а то беды не оберешься.

На канапе восседала высокая мужеподобная старуха в кружевном чепце на седых волосах, из-под оборки которого выглядывали черные как угли глаза под густыми бровями. На сморщенной верхней губе топорщились жесткие волоски, подстриженные ножницами. Рядом покорно притулилась ее перезрелая дочь с куриной грудью и выступающими ключицами.

– Здравствуйте, Настасья Дмитриевна!

Тургенев низко поклонился.

– То-то же, – отвечала старуха басом, – не отвалилась ведь голова-то? А то идешь мимо и не кивнешь мне даже, а я ведь любила твою мать, уважала твоего отца…

– Простите, близорук.

– Ну, Бог тебя простит. Завтра чтоб был ко мне обедать, а теперь давай руку, пойдем ходить!

Выругавшись про себя, Тургенев повиновался. Настасья Дмитриевна Офросимова держала в трепете всю Москву и половину Петербурга, куда перебралась четыре года назад после кончины своего супруга, чтобы следить за сыновьями – гвардейскими полковниками и капитанами, не допуская их картежничать и бражничать сверх меры. Старший ее сын был товарищем Тургенева по московскому университетскому пансиону; он и в тридцать восемь лет трепетал своей маменьки, способной отхлестать его по щекам. Но теперь все четверо наслаждались свободой, находясь с Финляндским полком в Гродненской губернии, и Настасье Дмитриевне было скучно.

– Деженерировала как столица! – громко говорила она, нимало не смущаясь. – Ни сосьетé[112], ничего нет путного, тошно даже; знакомых не встретишь. Поеду скоро отсюда в Москву.

Бедный Александр Иванович краснел под устремленными на них взглядами.

– Сказывай новости! – приказала ему Офросимова.

– Я, право, ничего не знаю.

– Врешь, батюшка! Ты все скрытничаешь. Что брат-то говорит? Будет война с турками али нет?

– Брат, если бы и знал наверное, не мог бы сказать, потому как это служебная тайна, – выкрутился Тургенев.

Настасья Дмитриевна одобрительно кивнула.

– Рвение к службе надо показывать непременно, если и не в душе его иметь; дойдет до ушей всевышнего – вот и довольно, на голове понесут.

Под «всевышним» она понимала государя, которого любила глубоко и истово (как прежнего, так и нынешнего). Старшие ее сыновья звались Александр Павлович и Константин Павлович, средние – Андрей и Владимир, а вот последыши, Николай Павлович и Михаил Павлович, на свете не зажились, что было особенно нехорошо, разумея верноподданнические чувства их матери.

– А турок мы всегда бивали, как русские-то армией командовали, – продолжала она между тем громогласно. – А нынче в командирах немцы, которые их трусят. Повсюду эти немцы пролезли! Все учат нас, как жить, молодежи голову задурили! Как будто мы глупее ихнего. Понапридумывали лицеев, школ каких-то ланкастеровых, институт пе-да-го-гический – тьфу ты, прости Господи, язык сломаешь!

Александр Иванович страдал, не зная, как избавиться от напасти. Его выручила Екатерина Ивановна, пригласив гостей к столу.

В большой квартире Измайловых в доме Моденовых на Лиговском канале обычно собирались литераторы, писавшие для «Благонамеренного», родственники и друзья Александра Ефимовича и его жены-смолянки; появление у них Офросимовой можно было объяснить разве что очередной ее блажью да необходимостью сыскать какого ни на есть жениха для дочери. За столом Тургенев постарался оказаться как можно дальше от своей московской знакомой, которая продолжила разговор о немцах с какой-то глуповатой барынькой, осмелившейся возражать самой Настасье Дмитриевне:

– Помилуйте, у них совсем не все так плохо! Я только что вернулась из-за границы, ездила на воды лечиться от нервного расстройства. Так, доложу я вам, у них генерально все лучше: дороги бесподобные, мосты чудесные, гладкие как столы, а у нас яма на яме, только держись – мозг трясется. Хлеб в поле прелестен; да и огороды даже: так чисто выполото, что каждая, знаете ли, былинка растет сама по себе, а не с крапивой по-нашему. Дети у поселян в заплатках, но в чистом и накрахмаленном; у нас в избу войти нельзя, а у них все бело…

– Что ж тогда, матушка, как Бонапартий-то их припек, они без нас, чумазых, не справились?

Греч, сидевший рядом с Тургеневым, бросал на Офросимову насмешливые взгляды сквозь круглые очки, оседлавшие его нос картошкой. Впрочем, она перестала его занимать, когда Александр Иванович сообщил ему последние новости: третье чрезвычайное заседание университетской конференции затянулось до четырех часов ночи; учения профессоров Германа и Раупаха признаны большинством голосов условно опасными и вредными, а Галича и Арсеньева – положительно опасными; всех их, кроме покаявшегося Галича, хотят отстранить от преподавания.

– То есть «черные» победили? – Греч презрительно скривил рот с толстой нижней губой.

– Сергей Семенович[113] намерен писать на высочайшее имя. До заседания Главного правления училищ еще целых две недели, оно назначено на двадцать четвертое ноября.

«Дело профессоров» сильно волновало петербургское общество, прежде не проявлявшее интереса к Университету, поскольку дворян там училось мало. Но дело было не в лицах, а в духе, который насаждали в столице! Уваров, возродивший детище великого Петра, называл учиненную там расправу чудовищным извращением идей и личностей, создающим опасность для авторитета всего государства. Прошел всего год после того, как славных воинов, не желавших мириться с унижениями, промучили в крепости и разослали в дальние гарнизоны, и вот в Петербурге грозят солдатчиной, тюрьмой и Сибирью мирным студентам (которых даже не удалось возмутить), попирая при этом человеческое достоинство их профессоров!

Первое чрезвычайное заседание конференции продлилось с десяти часов утра до девяти вечера. Уже тогда стала очевидна незаконность этого судилища, учиненного Руничем, а его язвительные насмешки и непристойные выходки вызвали негодование настоящих ученых. Но грубость и откровенное бесстыдство приемов сыграли на руку «инквизиции», совершенно ошеломив не привыкших к такому обращению людей: ректор Университета Балугьянский упал даже в обморок, а ординарный профессор Соловьев, выйдя после заседания на улицу, забыл, где живет, и, сам не зная как, очутился в Коломне, откуда матросы отвезли его домой, на Васильевский остров. Впрочем, уже на втором заседании Руничу дали отпор.

Обвинения заключались в том, что история и статистика Российского государства преподаются в Университете «на пагубных основаниях», а Герман, Раупах, Галич и Арсеньев – главные развратители юношества. Не помогло даже то, что Карл Федорович Герман, член Императорской академии наук, за четверть века в России заслужил чин действительного статского советника, «анну» с алмазами и «владимира» 3‑й степени. Ему припомнили давнюю работу о статистике убийств и самоубийств с определением их причин, не допущенную к публикации. Зато бывший семинарист из Костромы Константин Иванович Арсеньев, адъюнкт-профессор по кафедре географии и статистики, к своим тридцати годам успел напечатать «Начертание статистики Российского государства», в котором приводил в том числе сведения о количестве выпущенных ассигнаций; сие объявили разглашением государственной тайны. Профессора истории Эрнста Раупаха обвинили в распространении идей, противных духу христианства и разрушительных для общественного порядка и благосостояния. Во время войн с Наполеоном Раупах, достойный преемник Шиллера, призывал соотечественников своими пьесами восстать против узурпатора, поддержав усилия русского оружия, но об этом теперь не вспоминали, наоборот: французский эмигрант Дюгур, принявший в России фамилию Дегуров, обрадовался возможности свести счеты с еще одним немецким патриотом, после того как вытурил из Харькова философа Иоганна Шада. Наконец, Александр Иванович Галич (ученик Шеллинга, год преподававший латинскую и русскую словесность в Царскосельском лицее) провинился своей двухтомной «Историей философских систем»: все рассматриваемые там системы были немецкими. Выпускник Орловской семинарии был заклеймен безбожником. С начала осени, когда стало ясно, кого хотят выставить «паршивыми овцами», университетская коллегия распалась на две партии: юристы Балугьянский и Плисов, химик Соловьев, математик Чижов, зоолог Ржевский, латинист Радлов, французы Деманж и Шармуа, преподававшие восточную словесность, встали на сторону своих товарищей, выражая свое мнение по долгу правды и чести; в обществе их называли «белыми». Зато филолог Дегуров, географ Зябловский, словесник Толмачев, историк Рогов, преподаватель древних языков Попов и еще какой-то безвестный физик усмотрели в этом деле случай выслужиться перед начальством, пойдя на поводу у своей зависти, подлости и трусости; их окрестили «черными».

Так вот, на втором заседании Раупах попросту отказался отвечать на бессмысленные вопросы, заявив, что нет такого закона, который принуждал бы его к этому. Шармуа выразил протест против самой процедуры обвинения и отказался свидетельствовать во вред своим товарищам. Зарвавшийся Рунич потребовал у француза извинений, а у всех остальных – осуждения его поступка, тогда Балугьянский сказал, что собрание Университета превращается в форменную инквизицию, и даже протоиерей Малов, университетский законоучитель, стоял за то, чтобы дать обвиняемым возможность защищаться.

Самым упорным оказался Арсеньев. У него запросили объяснений, для чего он вводил в науку статистики «материи, возмутительные против благосостояния общественного», и с чьего дозволения порочил в своей книге правительство, существующие законы и формы правления. На каждый обвинительный пункт молодой ученый ответил письменно: общий характер его курса статистики выдержан в духе Шлёцера и Германа – двух авторитетнейших ученых; его собственная книга использовалась для обучения в Благородном пансионе с дозволения директора; выписками из нее он может доказать, что не склонен к буйству, непокорности властям и богохульству. Балугьянский поддержал его, особо отметив, что мысли, высказанные Арсеньевым о том, что свободный труд производительнее крепостного, а лучшее поощрение промышленности заключается в гражданской свободе, находятся в актах российского правительства и европейской политики. «Это не послужит вам оправданием, что книга напечатана и одобрена от правительства, – то было одно время, а теперь – другое!» – воскликнул Рунич. Ну и как разговаривать с такими флюгерами?

– Вся беда в том, что не законы нами правят, а люди, – вздохнул Измайлов, внимательно следивший за разговором. – Когда министром просвещения был Разумовский, Шаду после доносов Дегурова только пальцем погрозили: держи, мол, язык за зубами, а Голицын сразу приказал гнать его в три шеи не только из Харькова, но и вообще за границу. Шад не унялся и в Веймаре преподнес государю ту самую книгу, за которую его выслали. Царь подарил ему триста червонцев, а вернуться на службу так и не разрешил.

– Вот и Герман то же самое утверждал, и Констан! – подхватил Тургенев.

«И Вяземский», – вспомнил он. Князю Петру ведь тоже ставили в вину верность своим убеждениям, тогда как начальники его легко меняли их на противоположные.

– Слыхал я, что Дегуров этот лет десять назад состоял под следствием, – вставил Фаддей Булгарин. – Его служанка, дворовая девка, понесла; он узнал, отрезал ей косу и поколотил, после чего она удавилась. Вот бы поднять эту историю – раструбить, кого у нас делают цензорами и визитаторами училищ!

Греч только крякнул, глядя на него: а кого у нас делают министрами просвещения? Рука руку моет! Булгарин, конечно, успел втереться в генеральские и даже сенаторские круги, но, случись ему ввязаться в историю, сулящую неприятности, все отвернутся разом, сделав вид, что незнакомы. Припомнят «рупору польской словесности» чин капитана наполеоновской армии…

– Не следует нам опускаться до их приемов, – покачал головой Тургенев. – Да и зачем ворошить прошлое, когда беззаконие творится в настоящем? Плисов мне сказал, что протокол заседания подделали: по его впечатлению, голосование было в пользу Арсеньева, а по протоколу выходит, что большинство признали его ответы неудовлетворительными, а книгу – вредной. И совершенно благонадежным, по протоколу, Арсеньева назвал лишь один профессор Чижов, тогда как и сам Плисов, и профессор Балугьянский такого же мнения. Кроме того, в протоколе записано, будто бы граф Лаваль заявил о необходимости вывести из употребления лишние науки, без нужды введенные в университеты к общему вреду, а граф такого вовсе не говорил!

– Зачем же они подписали такой протокол? – удивился Греч.

– В четыре-то часа пополуночи? Что угодно подпишешь не читая, лишь бы домой уйти! – махнул рукой Измайлов.

– Плисов написал записку Уварову с этими своими соображениями, – добавил Тургенев.

И сам понял: а что толку? Рунич не вел бы себя так, если бы не знал, что все уже решено, нужно только соблюсти формальности. Моська лает на слона, потому что ей это разрешает погонщик. И что делать? Что могут сделать честные люди, оставаясь при этом честными?

После обеда Александр Иванович собрался уходить, попросив Измайлова отвлечь внимание Офросимовой.

– Начальник, какой ни есть, пусть хоть истукан, – а все начальник, – слышал он ее назидательный бас, пробираясь в прихожую за широкой спиной великана-хозяина. – Судить об нем – не твоего ума дело, молчи да кланяйся. И делай то для примера другим, тогда и младшие тебя, как увидят твое повиновение к истуканам, не вздумают на тебя хвост подымать…

Негодяи! Трусливые твари!

Возмущению Муравьева не было предела. Им и уморить человека ничего не стоит, лишь бы с самих спросу было меньше! Сергей ведь представил свидетельство от поветового лекаря о том, что нарывы на шее вследствие ангины и вскрывшаяся рана на ноге делают его поездку в полк совершенно невозможной, но нет – за ним в Хомутец прислали нарочного! И ради чего? Ради генерала Дибича, который приедет смотреть дивизию… через пять недель!

Полковник Ганскау повинился перед ним: он вытребовал к себе Муравьева, только чтобы избавиться от ежедневных вопросов бригадного генерала Мацнева. Генерал Нейдгарт, оставивший его командовать дивизией в свое отсутствие, узнал в Могилеве бог весть от кого, что Муравьева-Апостола требуют в Петербург для возобновления суда, сообщил об этом Мацневу, и тот перепугался насмерть: а ну как станут искать государственного преступника, не найдут его при полку и обвинят в чем-нибудь начальника? Тогда-то он и выдумал скорый приезд генерала Дибича, хотя начальник штаба 1‑й армии, наверное, и сам не знает, что его ожидают в Василькове. А ведь Мацнев хоть и дальняя, но родня: его дядя женат на старшей сестре мачехи Сергея.

Клокотавшую ярость хотелось излить на бумаге, чтобы выплеснуть ее из сердца, но в фастовской лавке не нашлось ни листочка. Конечно! Кто еще тут станет царапать письма, да и о чем? Пришлось послать Луку за бумагой в Киев, наказав ему заодно купить и других припасов.

Купить! Деньги испаряются мгновенно, а жалованье так и не платят. Папенька дал Сергею с собой сто рублей четырьмя ассигнациями, советуя тратить понемногу, и это оказалось большой ошибкой: мелочные расходы гораздо разорительнее, чем если закупать все гуртом. К примеру, возок сена для лошадей стоит четыре-пять рублей, четверть овса – семь рублей, но их хватает только на четыре дня, от силы пять, а чтобы разменять двадцатипятирублевую ассигнацию на серебро или мелкие деньги, надо отдать еврею двенадцать с половиной процентов комиссии! Эти люди – настоящее бедствие Киевской губернии.

Спасает лишь то, что хозяйство у Сергея небольшое. Целый день он будет теперь занят, обучая сорок рекрутов – батальонную учебную команду, чтобы щегольнуть ими на смотре. И то еще хорошо, что осень стоит прекрасная – ясная, теплая; есть надежда, что он скоро поправится. С другой стороны, пока не наступит совершенная зима, папенька не приедет в Киев, а это значит, что скоро увидеться они не смогут. Зато вчера пришло письмо от Никиты из Минска: он уже там, поручик Гвардейского Генерального штаба! От Минска до Киева – четыреста тридцать верст, это не так уж далеко.

Войны с турками, похоже, не будет: никаких приготовлений не делается, и отставки опять разрешили – правда, только за ранами или по болезни, а по домашним обстоятельствам нельзя. Жаль. Генерал Нейдгарт получил отказ на свое представление Муравьева-Апостола в батальонные командиры (государю боятся докладывать обо всем, касающемся до бывших семеновских офицеров), а без войны никакое продвижение по службе Сергею не светит. Досадно. Но тут уж надо радоваться тому, что имеешь. В Киеве носились слухи, будто капитана Кашкарова разжаловали в солдаты и он от того сошел с ума, а о полковнике Вадковском и вовсе ничего не слыхать. Сергей Трубецкой, вернувшийся на службу в Главный штаб, не может сообщить о них ничего положительного. Он написал недавно из Петербурга, что всю дорогу от Вильны получал тревожные и неприятные известия о том, что возобновился суд над семеновцами, нашли какие-то письма, и что Муравьева будто бы вытребуют в Витебск, но с облегчением узнал в столице, что это одни пустые толки.

Кромин в самом деле запустил Вятский полк донельзя! Все дела в полнейшем беспорядке, в документах путаница, денег в кассе нет… Хотя это и понятно: кто станет заниматься службой, находясь под следствием? Солдаты негодные, какие-то рекрутские отбросы, офицеры ведут себя дерзко… Только большим усилием воли полковник Пестель удержал себя в руках после устроенного им смотра. По выражению лица нового командира ничего понять было нельзя, однако в главной квартире сразу же закипела работа.

Первым делом требовалось укрепить дисциплину. Всех баб, не венчанных с солдатами, – долой! Шинкарям запретить продавать водку всем подряд, сверх назначенной меры. Создать особые сыскные команды для поимки дезертиров, установив награду: по рублю за голову. Всех неспособных и малоумеющих солдат перевести во второй батальон, сделав его резервным, а исправных солдат из него – в первый и третий. Нижних чинов, назначенных на должности, которых они не способны исполнять, – сместить и заменить другими; неблагонадежных младших офицеров перевести в другие части или удалить из полка вовсе.

С ротными и батальонными командирами тоже надо будет разобраться, но попозже. Каждого из них Пестель знал заочно: в штабе 2‑й армии на всех офицеров были заведены секретные формуляры. Вот только Киселева больше волновали тайные сходбища масонов и карбонариев с рассуждениями о политических вопросах, а тайные вестники Пестеля доносили ему и о частных поступках, противных вере и законам, и о всякого рода разврате. Например, ему доподлинно известно, что подполковник Каспаров покрывает контрабандистов, получая свою долю от незаконного ввоза в Россию табаку, сахара, часов и кружев. Посмотрим, каков он в службе, а там видно будет.

Главное внимание сейчас следует обратить на приведение полка в надлежащий вид: обновить амуницию, обучить музыкантов, упорно заниматься стрельбой и фрунтом. Непременно отрабатывать учебный шаг! Тут уж, если другие средства не подействуют, не грех и про палки вспомнить – выколотить лень и упрямство. Шагая дружно в ногу, солдатам некогда рассуждать – слушай да повинуйся. А солдат должен всегда быть безгласен, за исключением случаев, когда начальник на смотре спросит его о претензиях.

Получив письмо от Шаховского, переданное с надежным человеком, Якушкин ушел из дома куда глаза глядят и несколько часов просидел у мельницы на речке Дымке, заглушая шумом воды свои мысли.

В Грецию он так и не собрался: мешало то одно, то другое, а потом он и вовсе раздумал ехать, узнав о резне турок и евреев после взятия майнотами Триполицы в начале октября: там перебили до десяти тысяч человек, включая женщин и детей. Смог ли бы он спокойно взирать на подобные «подвиги» борцов за независимость? В Германии и Швейцарии созданы комитеты помощи грекам; в Марселе немцы грузятся на корабли, отплывающие к Пелопоннесу и островам, – пусть едут. А он будет героически барахтаться в родном болоте.

Шаховской больше не адъютант Паскевича: в середине октября его отчислили в лейб-егерский полк, которым с августа командует генерал Головин вместо Бистрома. Во время марша к Вильне Головину донесли, что одна из рот недовольна своим командиром. Генерал поскакал туда, выявил зачинщика, приказал тут же вырыть для него могилу и засечь насмерть, а двум офицерам, выразившим свой протест, посоветовал больше заниматься фрунтом! Головин – из смоленских дворян, жена его – кузина Мишеля Фонвизина… В этом полку Шаховской долго не продержится, он уже написал прошение об отставке.

Вторая новость тоже была дурной: Ивана Щербатова доставили в Витебск, где находится главная квартира 1‑й кирасирской дивизии. Ее командир генерал Орлов назначен в новую судную комиссию, которая заново разбирает дело семеновцев. Виновников «бунта» хотят установить из переписки Щербатова с Ермолаевым; Шаховской предупреждает, чтобы Якушкин был готов. К чему готов? Да ко всему.

Конечно, его имя тоже всплывет: он же писал к Щербатову после семеновской истории. И Чаадаев писал, и Муравьев… Ах, зачем Иван не сжег эти письма! А может быть, и успел сжечь… Во всяком случае, опасаться того, что Щербатов, и сам ни в чем не повинный, каким-нибудь образом очернит своих друзей, совершенно не стоит. Если уж Вадковский с Кашкаровым, которых мучат допросами целый год, никого не подвели под монастырь, то с Ивана и взять-то нечего! К тому же генерал Алексей Орлов – родной брат кишиневского карбонари, получил золотую саблю храбреца за Аустерлиц и семь ран при Бородине, у него есть понятия об офицерской чести. По крайней мере, год назад в Петербурге он не приказывал топтать безоружных солдат копытами.

Прислушавшись к себе, Якушкин понял, что не испытывает страха. Душа его настолько устала от страданий и одиночества, что никакая перемена в судьбе его уже не пугала. Борьба с ветряными мельницами отняла последние силы. Не иметь сердечного друга, не слышать слов приязни, не знать, у кого спросить доброго совета, – что может быть печальней? Он предоставлен сам себе и даже лишен утешения молитвой, поскольку не верит в Бога – вернее, отвергает религию.

Вечной жизни нет! Вся жизнь человеческая проходит здесь, на земле, ее ничем не искупить. Живешь только один раз и сразу набело. И посмертного воздаяния тоже нет. Люди, именующие себя христианами, то есть приверженцами учения о человеколюбии, смирении и всепрощении, не будут гореть в аду за то, что превратили в ад жизнь таких же христиан, по воле случая родившихся их рабами. Они в глубине души это знают, а потому каждый день нарушают заповеди и предаются смертным грехам. Жертвованием на монастыри, чтением псалмов и говением не загладить своей вины за гнусные поступки; лицемерие и показное благочестие придадут им еще более мерзкий вид! И власть – не от Бога. Она от людей. Никто не заставит человека сделать что бы то ни было, если он сам не подчинится.

Матушка, гостившая летом в Хмелите у Грибоедова, предлагала приехать и поселиться с ним – Иван вежливо отказался. Он любит ее почтительной сыновней любовью, но они совершенно разные люди. Мать мучила бы его рассказами о разных Дунечках, Улиньках и Вареньках на выданье, способных стать хозяйкою в Жукове, о Паскевичах[114], которых можно попросить замолвить словечко за Ивана, чтобы он снова вернулся на службу, вмешивалась бы в его дела и посылала бы за его спиной подарки к Рождеству «нужным людям». То есть старалась бы устроить его жизнь, как ей хочется, говоря при этом, что ей самой ничего не нужно, а она лишь печется о благе сына. Как она может знать, что для него благо, а что зло, если совсем не понимает его, а судит только по себе?

В конце прошлого века тридцатилетний Бенжамен Констан доказывал старику Канту, что абсолютные истины нужно опосредовать, иначе они принесут обществу больше вреда, чем пользы. Человечество еще не доросло до идеалов, бесчестным людям выгодно иметь дело с честными людьми. Мы же теперь тщимся доказать нашим старикам, что придерживаться идеалов в жизни возможно и что очистившийся человек обязан блюсти свою чистоту, несмотря ни на что…

Аракчеев не остался даже до конца смотра. Всех разругал и запретил штаб- и обер-офицерам на четыре года подавать в отставку и домовые отпуска. А просьбы-то уж три месяца как поданы в установленном порядке! Все ждали с часу на час развязки с постылою службою! Только батальонный командир не подавал, сам-друг с адъютантом.

Все прошения вскорости вернули – со строгим выговором батальонному командиру за то, что представлял их.

Новгородская губерния – не Киевская: в сентябре дожди зарядили, в октябре уж морозы ударили, а в ноябре реки сковало льдом в четверть аршина. Что это за жизнь! Тут все одно – что служить, что в воду. Так, почитай, и вышло.

На Питьбу нагнали лесу в плотах и заставили солдат выгружать его на берег, чтобы по весне не унесло половодьем. Легко сказать! Сами-тко полезайте в студеную воду, от которой из груди дух вон! Солдат еще до морозов десятками увозили в госпиталь в Новгород, офицеры все кашляют, точно по-собачьи брешут, горло ободрано, в груди печет… Сказали: выгрузите лес – отпустим батальон на зимние квартиры в село Кончанское, вотчину князя Суворова, который ныне обретается за границей для обучения разным наукам.

Что делать? Терпеть. Плетью обуха не перебить.

Прапорщик Рудыковский стоит у костра, обмотавшись поверх шинели одеялом, и не может согреться. Он слаб, точно младенец; ноги дрожат, сердце колотится, вызывая дурноту. Андрей ловит ртом морозный воздух – и заходится кашлем, морщась от рези в груди и сплевывая бурую мокрóту. Тут же, дробно стуча зубами, натягивают панталоны посиневшие солдаты, только что вылезшие из реки с очередным бревном, кутаются в шинели, суют онемевшие пятки прямо в огонь, не чувствуя боли. Те, кто должен их сменить, мнутся рядом. «Живее, братцы!» – сипло молит их Рудыковский. Выполнят его люди положенный урок – он сменится с дежурства, сможет пойти в свой балаган, лечь на топчан, закрыть глаза… Солдаты покорно снимают порты, берут топоры и веревки, лезут в воду…

Шум стоял такой, что закладывало уши. Калле-де-Толедо, объединявшая три мадридских рынка, всегда бурлила народом с раннего утра, но сегодня здесь было и вовсе не протолкнуться: конные французские драгуны угрожающе замахивались саблями, чтобы проложить дорогу монахам в клобуках, шествовавшим с огромным распятием, и городским чиновникам, вслед за которыми серый осел тащил «позорный возок» с приговоренным.

Из плетеного возка (большой корзины) торчали голова и плечи еще не старого, но уже совершенно седого мужчины, только усы и брови остались черными. Лицо его пожелтело, щеки ввалились, лоб и скулы покрывали ссадины, на запястьях рук – следы от кандалов, стерших кожу до крови. Лучше всего возок был виден из окон верхних этажей и с балкончиков, грозивших обвалиться под тяжестью людей. Проклятия и вопли брызгавшие слюной мадридцы посылали чаще наугад, потрясая вздернутыми кулаками.

Осужденный поводил вокруг бессмысленным взглядом. Когда его провозили мимо величественного собора Святого Исидора с пилястрами и решетками в арках, он как будто вспомнил о чем-то, наморщил лоб от мучительной думы. К нему протиснулся священник в ермолке, ткнул латунный крест прямо в губы; узник отшатнулся. «Ааа!» – тотчас взревела толпа, с новой силой напирая на конвой. В осужденного плевали, тянулись руками, пытаясь вцепиться ему в волосы. Французский солдат отпихивал прикладом сапожника, размахивавшего ножом.

«Почему в глазах все плывет, шум слышен, словно сквозь вату, язык не ворочается?» – думал человек в возке. Ему хотелось пить, но он не мог сказать об этом. Пить! Эта мысль вытеснила все остальные. Он уже не видел ничего вокруг, только влага, желанная, живительная влага представала его внутреннему взору. Холодный кувшин тяжел, в нем плещется вино, пить прямо через край… Сегодня утром у робле был странный привкус. Опиум! К вину подмешали опиум! Вот почему не держат ноги и губ не разомкнуть! Успокоенный тем, что разрешил эту загадку, осужденный устало смежил веки.

У бывшего госпиталя кортеж свернул на площадь Ла-Себада, где торговали ячменем. Здесь стало просторнее: каре солдат сдерживало напиравшую толпу. Распятие, колыхавшееся впереди, направилось в сторону виселицы. «Так, значит, меня повесят», – равнодушно подумал приговоренный. А прокурор требовал четвертовать его и выставить голову в Лас-Кабесасе, а отрубленные члены – на острове Леон, в Севилье, Малаге и Мадриде.

Солдаты вытащили его из возка, подхватив под мышки, и поволокли по ступеням на эшафот: ноги не слушались. К выкрикам: «Изменник!» и «Да здравствует король!» неожиданно добавились другие: «Слава Риего!», «Даешь конституцию!» Прислонившись к столбу, казнимый медленно повернул голову в сторону, откуда, как ему казалось, неслись эти крики. Палач надел ему на шею петлю.

Риего повешен!

Не веря своим глазам, Михаил Орлов еще раз перечитал письмо от Николая Тургенева. Потом схватил присланные им газеты, начал листать, отыскивая отчеркнутые места.

«Мадрид, 6 ноября 1823 года. Сегодня Рафаэлю дель Риего был вынесен смертный приговор, его перевели в часовню тюрьмы де ла Корте. Сей несчастный отныне внушает только сострадание; не уподобимся же свирепым революционерам и не станем проклинать его за несчетные злодеяния в конце его земного существования. Риего раскаялся в своих преступлениях и вверил свою душу Господу. Его письменное признание было напечатано в испанских газетах, вот его перевод:

“Я, Рафаэль дель Риего, находясь в здравом уме и твердой памяти, веруя в таинства нашей святой Религии, установленной матерью нашей Церковью, в лоне которой я желаю умереть, побуждаемый голосом моей совести, говорящей во мне все сильнее вот уже две недели, заявляю всем, у кого сохранилась обо мне память, что я умираю примиренным со всемогущим Провидением, поскольку признаю себя виновным в грехах, заслуживающих смерти. Я объявляю также, что глубоко раскаиваюсь в своем участии в так называемой конституционной системе, в революции и пагубных ее последствиях. Я молю Господа нашего простить мне все эти прегрешения. Я прошу прощения у святой Церкви и моего Короля. Дон Рафаэль дель Риего”».

Не может быть! Это подлог! Или же Риего заставили подписать эту бумагу – инквизиция знает толк в изощренных пытках!

«Мадрид, 7 ноября. Рафаэль дель Риего, обвиненный в государственной измене, был повешен сегодня на площади Ла-Себада. В свои последние минуты главарь революционеров проявил постыдную слабость; на пути от тюрьмы до виселицы ему несколько раз становилось дурно».

Орлов даже застонал. Да, Риего пытали! Его слабость была физической, а не душевной. Человек, не раз смотревший в лицо смерти, сражавшийся до последнего и захваченный в плен, когда его отряд был разбит, не устрашился бы виселицы, но силы телесные не беспредельны…

Среди французских газет была вложена британская листовка. Орлов подумал, не позвать ли Катеньку, она лучше знает по-английски, но нетерпение одолело его, он стал разбирать текст сам.

«РИЕГО!

Ужасный жребий брошен. Просвещенный патриот, добродетельный Риего пал от позорной руки палача! Деспотизм пролил кровь, за которую следует отомстить заговору тиранов, сплотившихся против Свободы! Сия Свобода, основанная на вечном Божьем Законе и неотъемлемых правах человека, справедливое Провидение, объединяющее и укрепляющее союз добрых людей, в свое время отмстит за проклятое деяние! Пока же пусть скорбящие защитники Вольности в знак своей печали и сочувствия к неизбывному горю вдовы и близких Благородного Мученика за правое дело, живущие ныне в Англии, облачатся в глубокий траур – малый зримый знак того, чего не выразить словами! Пусть этот траур длится тридцать восемь дней – столько же лет было отпущено судьбой принесенному в жертву Риего!»

Михаил Федорович встал, подошел к окну, выглянул в садик. Ему хотелось изгнать привычными мирными картинами страшные образы, вызванные воображением.

Листья давно облетели, но снег еще не выпал, только иней припорашивал по утрам траву, точно сахарной пудрой. Не повторилась бы только теплая зима, вызвавшая голод во всей Киевской губернии! Обманутые солнцем, озимые проклюнулись раньше времени, и их погубили заморозки… Николушка в пелеринке и картузике гонялся за какой-то птичкой, взмахивая руками и взвизгивая от восторга, няня бегала следом.

Тридцать восемь лет… Неизбывное горе вдовы…

Риего предали. Бальестерос не пришел к нему на помощь, когда герой Лас-Кабесаса выбрался из осажденного французами Кадиса в Малагу, чтобы пробиваться к Картахене. К Квироге судьба оказалась милостивее: англичане вывезли его из Ла-Коруньи.

Ужасная смерть Риего – на совести царя. Это он требовал на Веронском конгрессе, чтобы Франция задушила революцию в Испании, как Австрия – в Италии. Французское правительство противилось новой войне, но Шатобриан – божок слезливых ханжей из парижских салонов – призывал французов спасти Фердинанда VII от участи Карла I и Людовика XVI, обезопасить себя от «испанской заразы» и последовать примеру Англии, которая в 1793 году вступила в войну с революционной Францией ради восстановления порядка во всей Европе!

Напрасно депутаты-либералы уверяли, что Франция не хочет этой войны: сторонники похода кричали громче просто потому, что им не затыкали рот. Манюэля, гремевшего, что революция – это великан, которого можно победить, но нельзя уничтожить, исключили из Палаты и вывели из зала под конвоем; он сделался новым народным героем, но в начале апреля французская армия, возглавляемая герцогом Ангулемским, перешла через Пиренеи. «Вы хотите выдать Испанию инквизиции!» – предупреждал Манюэль. Он оказался прав…

Ровно через полгода все было кончено; Александр получил ликующее письмо от Шатобриана и зачитал его вслух на торжественном обеде в лагере под Тульчином, после смотра и маневров: «Государь! Испания и Португалия освобождены: две революции прекращены одновременно; два короля вновь возведены на троны… Вам, государь, как вдохновителю Союза, должны быть в известной мере приписаны эти удивительные успехи!» В таком случае, пусть припишет себе и другие – казни и репрессии, которые не замедлят обрушиться на испанских патриотов. Герцог Ангулемский заранее потребовал у Фердинанда VII согласия на общую амнистию, когда он вернет себе полноту власти, но монархи забывают свои обещания так же быстро, как раздают их. Что в Испании, что в России…

За одно лишь упоминание о конституции теперь могут обвинить в государственной измене и подрыве устоев. После показательной порки, устроенной Руничем, Петербургский университет получил «кафедру конституций» (английской, французской и польской) для их разоблачения. Из-за слова «конституция», написанного мелом на доске каким-то гимназистом в Вильне, раздули целое «дело филаретов и филоматов»[115]: выявили больше сотни бывших студентов, читавших друг другу свои сочинения и помогавших в складчину неимущим товарищам, – зачем они изучали польскую историю и словесность? – и, хотя их общество давно распалось, несколько месяцев продержали под арестом, а потом выслали на жительство в российские губернии или отправили рядовыми на Кавказ.

Эту басню Крылова переслал в Киев Вяземский. В ней Лиса присоветовала Льву дать в пастухи к пестрым овцам волков: тогда их род «сам собой переведется» и, «что б ни сделалось, ты будешь в стороне»…

Князь Петр забросил поэзию и пишет теперь прозу. Его статья о «Кавказском пленнике» Пушкина в «Сыне Отечества» начиналась так: «Неволя была, кажется, музою – вдохновительницею нашего времени». Цензор придрался к этой фразе, но Вяземский возразил ему: нельзя же переменить «неволю» на «вольность», выйдет еще хуже!

Прошлой осенью кто-то пустил слух, будто Пушкин умер, и ему пришлось слать письма всем друзьям, подтверждая, что он жив. Александр Тургенев исхлопотал ему перевод из Кишинева в Одессу, к Михаилу Воронцову, назначенному генерал-губернатором Новороссии. Пушкин, кажется, доволен; много пишет, взялся за роман в стихах… Все лучшее общество теперь уезжает весною в Крым, покинув Петербург, так что на юге больше не скучно. Воронцов обещал давать досуг его таланту, употребляя при этом по службе, чтобы спасти его нравственность, но вряд ли граф будет так же снисходителен к genus irritabile vatum[116], как добряк Инзов. Пушкин ведь только говорит, что хочет остепениться, а сам вновь начнет шататься по кабакам, волочиться за чужими женами и оскорблять их мужей. Из скольких передряг Инзов выпутал его в Кишиневе! Пушкин не знает удержу. Однажды он заявил даже Орлову, сидя за его столом: «Vous raisonnez, Général, comme une vieille femme»[117]. Стерпеть этого никак было нельзя, тем более при всех; Орлов ответил тогда: «Pouchkine, vous me dites des injures; prenez garde à vous»[118]. Тот понял, что это не шутки, и побледнел, но если бы дело дошло до дуэли… Дуэли Пушкина обычно оканчивались примирениями или выстрелами на воздух. Всегда ли так будет?

Тургенев, пристроив его в Одессу, отнюдь не вздохнул с облегчением. Его хлопоты добром не кончаются: добился для Вяземского места в Варшаве – тот навлек на себя опалу, отправил Батюшкова в Неаполь – тот сошел там с ума, что-то станет с Пушкиным? За Кюхельбекера, которого выслали за дуэль из Тифлиса в смоленское имение его сестры, он и просить не стал. Кюхельбекер хочет жениться на дальней родственнице Пушкина, но свадьбу то и дело откладывают, поскольку у жениха, который пишет в деревне трагедию о Тимолеоне, вовсе нет денег… Остается надеяться, что любовные неурядицы не доведут его до помешательства. Ах, Батюшков! Генерал Раевский сильно огорчился, узнав о том, что приключилось с его «господином поэтом», и Орлов, видевший его прошлой зимой в Симферополе, не мог сообщить тестю ничего утешительного: Константин покушался на свою жизнь… Сейчас его перевезли в Петербург, под присмотр родственницы Муравьевых-Апостолов.

О Пушкине узнали и за границей. В «Revue Encyclopédique» напечатали заметку прапорщика Полторацкого (разумеется, без указания его полного имени) о журнале «Сын Отечества», где печатали отрывки из поэмы «Руслан и Людмила». В заметке также сообщалось, что Пушкин навлек на себя преследования со стороны правительства за неопубликованную оду «Вольность», полную возвышенных идей, и стихотворение «Деревня», в котором поэт скорбит о печальных следствиях рабства и варварства, высказывая светлую надежду на зарю свободы для своего Отечества. В «Göttingische gelehrte Anzeigen» поместили рецензию на поэму «Кавказский пленник», вышедшую в немецком переводе, и тоже с упоминанием о том, что она была написана в ссылке. «Кавказский пленник» действительно хорош, местами даже прелестен. Булгарин в своем обзоре для «Северного архива» назвал эту вещь Пушкина и «Шильонского узника» Жуковского жемчужинами российской словесности, заявив даже, что Пушкин превзошел лорда Байрона образностью языка, хотя и уступает ему в силе замысла.

Лорд Байрон сейчас в Греции, которая в прошлом году провозгласила свою независимость. На Веронский конгресс греков не пустили; им отказали в любой помощи, даже моральной, поскольку России выгоднее восстановить отношения с Портой ради судоходства в Черном море. А нынешней весной в Лондоне издали поэму «Бронзовый век» с сатирическим изображением всех государей из Священного союза («Единство, в коем должен быть сложен из трех глупцов один Наполеон») и в особенности «медведя»: «Царь рабов не может снять с народов гнет оков!» Стихи были напечатаны без имени автора, но в них явно угадывался почерк создателя «Чайльд-Гарольда». Прочитав их, Катенька долго оставалась под впечатлением…

Николушка теперь забрался на качели и заставлял няню раскачивать его. Орлов улыбался, глядя на сына. До чего резвый мальчик! А Володя, сын Киселева, напротив, болезнен и хил, родители даже не взяли его с собой в Одессу – оставили в Тульчине. После удачно прошедшего смотра Павел испросил себе отпуск, опасаясь за здоровье жены: врачи сказали Sophie, что она больше не сможет иметь детей, и это ее очень удручает…

Сергей Волконский тоже взял отпуск и уехал на Кавказские воды, но его болезнь – выдуманная. На самом деле он ждет там решения своей участи: просил Орлова прощупать почву у Раевских, потому что он влюблен в Марию и хочет просить ее руки. Машенька уже вытянулась в девушку и, хотя нехороша собой, пленяет нежным обращением и остротою разговора; Пушкин признался, что списал с нее свою черкешенку.

К этому браку есть серьезное препятствие – и вовсе не разница в возрасте. Князь Сергей состоит в тайном обществе – том самом Обществе, которое создал Пестель после упразднения Союза Благоденствия. Его называют Южным, оно состоит из трех управ: Тульчинской, Каменской и Васильковской; Волконский возглавляет Каменскую вместе с Василием Давыдовым и каждый год в декабре ездит в Петербург для совещаний с Северной думой, а в январе приезжает на контракты в Киев. Прося Орлова стать ходатаем за него, Сергей, сильно волнуясь, говорил, что скорее откажется от личного счастья, чем изменит своим политическим убеждениям и долгу. И на Кавказ он отправился еще и затем, чтобы проверить слухи о существовании тайного общества в Тифлисе. Если Раевские ему откажут, он попросится на службу к Ермолову.

Михаил Федорович обещал ему свое содействие. Он полностью уверен в успехе. Прошли те времена, когда его собственное участие в тайном обществе могло стать помехой к союзу двух любящих сердец: теперь уже все убедились, что, состоишь ты в Обществе или нет, твоя судьба целиком зависит от прихоти государя. Мишель Фонвизин год назад женился на своей двоюродной племяннице – Апухтиной, которой, когда она была еще ребенком, восторгался Жуковский; вышел в отставку и увез жену в Москву. О его женитьбе впору писать роман: прелестная Наташенька, жившая в сельской глуши, в шестнадцать лет влюбилась безответно, пыталась бежать в монастырь, но потом согласилась выйти за дядюшку, который почти вдвое старше ее, потому что он спас ее отца от разорения. И вот уже в Москве, на балу, где она блистала, ей встретился тот самый молодой вертопрах, разбивший в свое время ее сердце, и вздумал сделаться ее поклонником, однако она дала гордый отпор ухаживателю за чужой женой. Друг Фонвизина Якушкин тоже женился и тоже на молоденькой, почти девочке – Анастасии Шереметевой, сестра которой замужем за Михайлой Муравьевым. Брак этот был устроен ее матерью, на которую Якушкин произвел весьма положительное впечатление, еще когда приезжал в Москву по делам голодающих крестьян. Алексей Шереметев, зная о политических убеждениях Якушкина, пытался отговорить мать, но она его не послушала, и вот теперь оба ее зятя, собираясь со своими товарищами, составляют разные административные проекты и ругают правительство. Якушкин к тому же недавно стал отцом: жена родила ему сына. Да что там, даже Никита Муравьев, возглавляющий Северную управу, обвенчался минувшей зимой с графиней Александрой Чернышевой и совершенно счастлив!

Никаких переворотов в ближайшее время ожидать не стоит. Все эти общества: Южное, Северное, Соединенных славян – только возбуждают и подбадривают друг друга звонкими речами, а как дойдет до дела, то «начните вы, а мы поддержим; если же вас постигнет неуспех, то мы останемся с краю и сохраним зерно для дальнейшего прорастания». Волконский рассказал Орлову под огромным секретом, что этим летом Васильковская управа, возглавляемая Сергеем Муравьевым и Мишелем Бестужевым, планировала захватить и, возможно, убить государя, когда он приедет в сентябре в Бобруйск смотреть войска, начав тем самым восстание в России. Они послали в Москву Тизенгаузена, командира Полтавского полка, для сообщения этого плана Фонвизину и Якушкину, но те отказались от всякого содействия; Пестель с Юшневским тоже возражали, так что Александр благополучно покинул Бобруйск, даже не подозревая, что подвергался опасности. И хорошо. Россия еще не готова восстать. Иначе выйдет как в Испании: конституционалистов выставят преступниками и изменниками, народ начнет убивать их, чтобы вновь подставить выю под ярмо царя-батюшки. «Лев бы и хорош, да все злодеи волки»…

На Муравьева-Апостола, собиравшегося убить царя, сыпятся похвалы начальства, Пестель, мечтающий установить республику, получил от императора три тысячи десятин земли за то, что вышколил Вятский полк, а ни в чем не повинный генерал Орлов отставлен от командования!

Михаил Федорович с досадой отвернулся от окна.

«Лимон», как прозвали в армии Сабанеева, разлютовался от испуга: как же, проглядел тайное общество прямо у себя под носом! Следствие тянулось почти полтора года; Витгенштейн надеялся, что все образуется, Киселев предлагал Орлову проситься в отпуск на воды, а там, Бог даст, он получит другую дивизию, но Михаил Федорович упрямо требовал формального суда, надеясь оправдаться. Куда там! Им с Непениным еще, можно сказать, повезло: оставлены «состоять по армии». Пущин и Охотников уволены в отставку «за болезнью», Иван Липранди тоже получил отставку, причем с повышением в чине, а вот несчастный Владимир Раевский посажен в крепость, ему даже грозил смертный приговор!

это он написал из тираспольской темницы… Со всех офицеров, оставшихся на службе, взяли подписку не вступать ни в какие тайные общества.

Что смог Сабанеев предъявить Орлову? «По жалобе 31‑го егерского полка рядового Суярченко на удар, данный ему шпагой от ротного командира, дивизионный командир спрашивал роту, желает ли она сохранить своего начальника, а сему последнему сказал, что участь его зависит от роты. Принял жалобу от бежавших к нему унтер-офицеров Охотского полка 3‑й Гренадерской роты Кочнева и Матвеева, из которых первый бежал из-под караула, а другой с квартиры. Терпел или не знал поведение майора Раевского, коего, взяв из полку, определил в дивизионную лицею. Внушения Раевского переходили из лицеи в ланкастерскую школу, составленную из нижних чинов учебной команды, а оттоль в полки». Каково преступление! У нас в России любят бить обличителей, чтобы стало тихо, вместо того чтобы карать воров и тиранов, из-за которых и происходит ропот!

Командир 1‑й мушкетерской роты Камчатского полка Брюхатов хотел присвоить артельные деньги, а когда каптенармус ему их не отдал, приказал бить его палками – якобы за «медленное сушение сухарей». В это время рота возвращалась с учения. Солдаты стали требовать прекратить наказание, а потом попросту отняли у унтеров палки и увели своего товарища на глазах у командира – бунт! Фельдфебель Дубровский, находившийся в службе уже двадцать один год, прошедший все войны с Наполеоном, доложил обо всем Орлову, не скрыв, что он сам побуждал солдат вызволить каптенармуса. Орлов перед строем сказал капитану во всеуслышанье: «На тебе эполеты блестящие, но ты не стоишь этих солдат!» Потом было расследование, которое вел генерал Пущин: он выяснил, что Брюхатов присвоил в общей сложности три тысячи триста пятьдесят один рубль солдатских денег. Орлов отдал вора под суд, надеясь, что его разжалуют в рядовые. В это время к нему явились прямо на квартиру георгиевские кавалеры Кочнев и Матвеев с жалобой на батальонного командира Вержейского, который мало того что гонял сквозь строй георгиевских и анненских кавалеров, хотя сам царь это запретил, так еще и приказывал обливать спины избитых холодной водой или посыпать их солью! Оставлял солдат на всю ночь, привязав за руки к поднятым тележным оглоблям! Орлов поскакал в Охотский полк, оставил там Липранди принимать жалобы, а сам помчался в 32‑й егерский, где лютовал ротный командир Цых… И главное – это мучительство ради мучительства! Просто чтобы покуражиться, показать свою власть! Ни выправка солдат, ни успехи в учении, ни опрятность в одеянии лучше не стали, даже дисциплина упала!

С Михаила Федоровича тогда слетели розовые очки. Он-то думал, что строгость нужна только с солдатами, офицерам же достаточно просто объяснить, что от них требуется, и они почтут за счастье исполнять желания начальника, а вышло совсем наоборот. Солдату достаточно, чтобы его не били, не обирали и поступали «по справедливости» – за таким начальником он пойдет в огонь и в воду. Он и не мечтает сделать карьеру, выйти в отставку, скопив капиталец, выгодно жениться. У него нет столько досуга, чтобы маяться от скуки, пить, играть в карты, а потом срывать зло за проигрыш на подчиненных. Не зря Пестель в своем полку сразу подкурил офицеров – да, лестницу метут сверху… А Орлову тогда было некогда писать рапорты по начальству: отдав четырех офицеров под суд и влепив строгий выговор еще восьмерым, он испросил себе отпуск и уехал в Киев – Катенька была на сносях, чувствовала себя нехорошо, он тревожился за нее больше, чем за дивизию. Как раз в это время в Кишинев и явился Сабанеев.

Брюхатова и Вержейского освободили, а Дубровского и еще трех солдат Камчатского полка наказали кнутом! Фельдфебель, лишенный воинского звания, получил восемьдесят один удар. Когда его сняли с «кобылы» едва живого, командовавший экзекуцией офицер не позволил накрыть его шинелью – пусть везут в одной рубахе! Это было 20 февраля, рядом с манежем, который Орлов торжественно открыл 1 января 1822 года большим обедом в присутствии старых солдат. Кочнев и Матвеев стояли тогда в карауле у гвардейских знамен… Киселев не успел в Кишинев вовремя, чтобы предотвратить беззаконие.

Майор Юмин, которого Орлов перед отъездом назначил командовать батальоном вместо Вержейского, сразу явился к Сабанееву и донес, что полковник Непенин расписывался в какой-то «Зеленой книге». Сабанеев тотчас послал за ним, но Андрей Григорьевич сказал, что лишь участвовал в подписке на вспоможение бедным, а ни о чем другом не помнит. Других свидетелей не нашлось; Сабанеев снял Юмина с должности и вернул Вержейского, который успел получить донос на майора Раевского от юнкера Сущова, укравшего какие-то письма и бумаги у своего наставника. Юнкер был зол на то, что его за какой-то проступок посадили в карцер, хотя майор избавил его от строгого судебного приговора и даже помогал деньгами.

Ах, эта наивная вера в то, что за добро полагается платить добром! В глазах сущовых доброта равнозначна слабости и глупости. Слабого бей, сильному угождай – вот их Credo, сколько бы Раевский ни рассказывал им о Суворове, Риего и Квироге!

Раевского предупредил об аресте Пушкин, случайно подслушавший разговор Сабанеева с Инзовым. Когда адъютант Сабанеева вместе с Павлом Липранди (родным братом Ивана) явились к майору на квартиру с обыском, они забрали только безобидные бумаги: Липранди сказал, что книги не нужны, и Раевский после их ухода благополучно сжег «Зеленую книгу» с расписками четырех человек, принятых Охотниковым в тайное общество. Но «Лимон» изъял в лицее тетради и прописи и собрал у юнкеров, выпущенных им из карцера, показания о том, будто бы Раевский говорил, что не боится Сабанеева. Вот в чем была его главная вина!

Николушка родился 20 марта. Когда успокоенный Орлов вернулся в Кишинев, Раевского уже увезли в Тирасполь…

Пока Михаил Федорович писал объяснительные Витгенштейну, брат его Алексей Федорович в Витебске сочинял рапорт начальнику Главного штаба о возможном наказании для бывших семеновцев, находившихся под судом. В бумагах Сергея Муравьева, изъятых командиром Черниговского полка, он не нашел ничего подозрительного; оскорбительное письмо Ермолаева к полковнику Шварцу так и не было отправлено; письмо Щербатова с похвалой благородным чувствам солдат – всего лишь плохо обдуманные мысли, да и полковник Шварц, чего греха таить, ослабил уважение к себе своим поведением. Капитан Кашкаров провинился лишь тем, что позволил себе слушать жалобу солдат на полкового командира и скрыл от начальства имена зачинщиков, а полковник Вадковский – тем, что обещал солдатам ходатайствовать о прощении виновных и дерзко объявлял на суде о несправедливых поступках Васильчикова. К бунту они никого не подстрекали, поэтому брат предложил засчитать заключение под стражей как уже понесенное наказание, передав участь офицеров на милость императора. Суд же, состоявшийся в середине апреля, приговорил Вадковского, Кашкарова и Ермолаева к лишению чинов, имения и живота, а князя Щербатова – к лишениючинов, орденов, дворянского и княжеского достоинства, телесному наказанию и каторжным работам.

Приговор этот всех удивил, поскольку смертная казнь и телесные наказания для дворян были отменены всемилостивейшими манифестами. Генерал-аудитор Булычев настаивал на невиновности Вадковского, другие члены аудиториата предлагали заключить всех четырех в крепость на разные сроки или разжаловать Вадковского и Кашкарова рядовыми в армию. Последнее слово было за императором, но тот был слишком занят смотрами и маневрами, читая присылаемые к нему дела только на ночлегах. Улучив момент, сестра полковника Вадковского приехала в Царское Село с оправдательной запиской от брата; царь принял ее, однако потребовал, чтобы Вадковский сказал «всю правду», то есть назвал истинных виновников возмущения – офицеров. В самом деле, если офицеры ни при чем – зачем вся эта судебная комедия? Поэтому комедия продолжала тянуться, а без вины виноватые оставались в крепости.

Честный Киселев попытался сдвинуть дело с мертвой точки. Возвращаясь в январе домой из Берлина, куда он ездил хлопотать об имущественных делах Потоцких (имения сильно запущены, доходов едва хватает на уплату процентов по долгам), Павел застал государя в Варшаве и дважды был у него с докладом. Царю, обвороженному показным блеском Варшавского гарнизона (великий князь Константин обложил поселян особым налогом в виде ивовых прутов, которые свозят к казармам возами), Киселев говорил о том, что содержание большой армии несоразмерно с материальными и моральными средствами нашего государства; представил хозяйственную часть в ее настоящем виде, с хищениями и растратами; заступался за Орлова и других ошельмованных офицеров; уверял, что военная полиция часто более вредит, чем приносит пользы; упомянул и о воспитании… Как он сообщил позже в своем письме, до главного он за пять часов так и не добрался: пришлось слушать два часа рассказы царя о его путешествии, зато получил много обещаний и преуспел в наименее важных, текущих делах. А еще Александр приказал объявить 2‑й армии, что осенью будет ее смотреть.

До осени Павлу Дмитриевичу пришлось пережить много неприятностей. К денежным хлопотам и грязным сплетням, распускаемым за его спиной (о мнимой связи его с младшей сестрой жены), добавились происшествия в разных полках, случившиеся за время его отсутствия. Обер-офицеры составляли настоящие заговоры против полковых командиров. В июне генерал Мордвинов, отставленный еще зимой от командования бригадой за нераспорядительность и не нашедший заступника в Киселеве, прислал ему картель. Он был старше Павла летами и чином, к тому же два его «владимира» с «георгием» перевешивали три «анны» Киселева. Отказаться было нельзя.

Они стрелялись на восьми шагах, из кухенрейтерских пистолетов Бурцова, без секундантов. Это был поединок насмерть – не чета политическим дуэлям Констана и Манюэля! Мордвинов в своем озлоблении не думал о жене и малолетней дочери, но Павлу, любящему мужу и отцу, потребовалось немалое мужество, чтобы выйти к барьеру. Он достоин уважения! Тем более что своего противника он убивать не собирался. Хорошо, что Павел взял с собой Бурцова: тот рассказал потом, как было дело. Адъютант сосчитал до трех, и противники выстрелили одновременно. Пуля Мордвинова просвистела у самого виска Киселева, а вот он, хотя целил в ноги, угодил в живот. Правда, рана всем показалась неопасной, даже доктору: пуля прошла навылет. Мордвинов сам написал записку жене, заявил полицмейстеру, что был ранен на поединке и никакой претензии объявить не имеет, но потом ему стало хуже, и к утру он скончался, окруженный докторами, которых привез к нему Киселев, ездивший и в аптеку за лекарствами. Бедная Sophie ни о чем не знала (в тот вечер у них дома были гости и танцы), но сердце почуяло беду: возвращаясь на рассвете, Киселев встретил ее за околицей в дрожках, бледную и растрепанную. Павел думал, что его карьере пришел конец, однако царь, вслух осуждавший дуэли, его поступок оправдал, отметив только, что лучше бы он стрелялся за границей.

Пришлось все-таки именно Киселеву готовить армию к октябрьскому смотру – белить этишкеты и портупею. Все прошло как нельзя лучше, Павла Дмитриевича произвели в генерал-адъютанты. Он вновь заступился за разжалованных офицеров, коих набралось до сорока человек. В этой просьбе ему было отказано…

Из садика донесся громкий плач; Орлов прильнул к окну. Николушка стоял на четвереньках – наверное, споткнулся и упал; няня подхватила его на руки, картузик свалился с головы… Выйдя из кабинета, Михаил Федорович начал спускаться по лестнице.

Катенька была уже внизу – строго отчитывала зазевавшуюся няню. У Николушки сочилась кровь из носика; горничная принесла умывальный кувшин с тазом, протерла смоченной тканью его личико и ободранные ладошки. Когда она закончила, Орлов поднял зареванного сына, усадил на сгиб локтя.

– Упал?

Мальчик кивнул, шмыгнув носом.

– Это ничего. Так не бывает, чтоб ни разу не споткнуться. Сам поднялся?

– Сам.

– Молодец! Всегда подымайся, если упал! Больно – поплачь, утри слезы и иди дальше.

А. Мицкевич. Ода к молодости. Декабрь 1820 г. Пер. П. Антокольского.

Добрый вечер, господа (франц.).

Вы слишком торопитесь, князь (франц.).

12 мая по юлианскому календарю, принятому тогда в России, соответствовало 24 мая по григорианскому календарю, принятому в Европе.

За заслуги (франц.).

Неизбежный лицей (франц.)

Вот это по-рыцарски! (франц.)

Подобны скотам (лат.).

Президент, без разговоров! (франц.)

Четверть пшеницы – 9,5 пуда (пуд – чуть больше 16 кг).

И.А. Каподистрия, министр иностранных дел.

Шалопаи, негодные люди (франц.).

Очень хорошо (франц.).

Свойство благородного и великодушного – помогать и приносить пользу (лат.).

Союз, в котором сила (франц.).

Асмодей и Рейн – прозвища Вяземского и Орлова в литературном обществе «Арзамас».

Общество братолюбцев – тайное общество демократического характера, возникшее во Франции в конце XVIII века по образцу масонских лож: уцелевшие якобинцы пытались организовать в армии группы для противодействия имперским устремлениям Наполеона. Одноименные общества после Реставрации Бурбонов возникли в Италии.

Большая дорожная карета, предназначенная для сна в пути.

Все к лучшему в лучшем из миров (франц.). Цитата из романа Вольтера «Кандид, или Оптимизм».

Пожертвовать своей личной жизнью ради спасения добродетели всей нации… (франц.)

Дух времени! (нем.)

Николай Иванович Греч, литератор, один из руководителей Вольного общества учреждения училищ по методе взаимного обучения, возглавлял полковые училища Гвардейского корпуса. Учредитель и издатель художественно-публицистического журнала «Сын Отечества».

Истинная полька… (франц.)

Прозвище Александра Тургенева в «Арзамасе».

Да пребудет вечной обителью свободных и добродетельных, построен в 1782 году (польск.).

Гречневик – высокая валяная шляпа в форме усеченного конуса, с узкими полями; летний головной убор крестьян.

Кантонисты – сыновья солдат, с рождения приписывавшиеся к военному ведомству и обучавшиеся в военных начальных школах.

В Главном штабе существовали секретные списки, в которых фамилии генералов, считавшихся неспособными к исполнению ответственных поручений, подчеркивали черными чернилами, а способных – красными.

Жестоко – быстро (диал.).

Вильгельм Кюхельбекер, учившийся в Лицее вместе с Пушкиным, преподавал российскую и латинскую словесность в Благородном пансионе при Петербургском университете.

Телания (Telania) – анаграмма имени Natalie, которую использовали Якушкин и Наталья Щербатова.

Николай Карлович (Николаус Людвиг) Стюрлер, швейцарский аристократ, ненавистник французов, был определен в 1811 году в Семеновский полк поручиком, участвовал в Отечественной войне, получив крест Св. Георгия 4-й степени, к 1819 году стал полковником и командиром лейб-гвардии Гренадерского полка. Плохо владел русским языком, был большим педантом по службе.

Василий Васильевич Левашев, командир лейб-гвардии Гусарского полка, председатель военного суда над первым батальоном Семеновского полка.

Каптенармус – унтер-офицер, заведовавший имуществом роты, оружием и провиантом.

Кого нет, тот и виноват (франц.).

Кто хочет утопить свою собаку, называет ее бешеной (франц.).

Петр Михайлович Волконский, начальник Главного штаба.

Четверть ржи равнялась 8 пудам (131 кг).

Осталась тень великого имени (лат.).

Карт-бланш, свобода действий (франц.).

Вот и ты, дорогой мой! (франц.)

Как я рад тебя видеть! (франц.)

Это единственный человек, счастливый из тщеславия (франц.).

Здесь: «отец сенатор» (лат.).

Вы, должно быть, страшно проголодались. Нет, нет, нет, отказы не принимаются! (франц.)

Гимена бремя нас гнетет с такою силой, // Что впору нам сравнить его с могилой (франц.). Из комедии «Мелита» Пьера Корнеля.

Ах, мой дорогой, как я скучаю по Тавриде! (франц.)

Замаскировать (франц.).

И гордиться нечем (франц.).

Какой прекрасный край! (франц.)

«Восточная библиотека» (франц.).

Перестаньте разглядывать бедное дитя, вы совершенно смутили ее вашими нескромными взглядами (франц).

Тем хуже для нее. Я хочу наказать кокетку: еще вчера она расточала мне любезности, а теперь строит из себя жестокую (франц.).

Подумайте о том, чем вы рискуете. Ее отец вызовет вас на дуэль, промахнуться по нему невозможно, вы навлечете на себя неприятности, тогда как вы уже в опале (франц.).

Нарождающиеся Наполеоны (франц.).

Глас народа (лат.).

Цель оправдывает средства (франц.).

Хватит болтать (франц.).

Умному – достаточно (лат.). Кто знает, тот поймет.

Пандуры – валашские ополченцы из крестьян. Во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов в состав русской армии входили корпуса пандуров, одним из которых командовал Тудор Владимиреску, пожалованный в чин поручика и награжденный орденом Св. Владимира. Арнауты – православные албанцы, говорившие на собственном диалекте; часто были наемниками и служили турецкому султану.

Поручик Петр Иванович Трубецкой, адъютант П.Д. Киселева. Не путать с Сергеем Петровичем Трубецким, старшим адъютантом начальника Главного штаба, о котором говорилось прежде.

Вы ошибаетесь, князь, и я прошу вас немедленно признать свою ошибку! (франц.)

И что с того? (франц.)

Прошу вас, господа, будьте благоразумны! Не на почтовой же станции! (франц.)

Дмитрий Владимирович Голицын, военный генерал-губернатор Москвы.

Князь А.А. Шаховской, уроженец Смоленской губернии, троюродный брат П.П. Пассека. Поэт, прозаик, драматург, в 1802–1826 годах был главой Императорских театров. Его комедии пользовались большим успехом у публики, хотя из критиков «Липецких вод» сложилось общество «Арзамас», ведшее свое существование «от липецкого потопа».

Экспликация – «толкование, разъяснение», здесь: ответ ученика. Экзекуция – наказание.

Приветствуем (лат.).

Хотя бы одну фигуру (франц.).

Острота, каламбур (франц.).

Это хуже, чем преступление: это ошибка! (франц.)

Девочка-итальянка, персонаж романа И.В. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера».

Здесь: беженцев.

Ах, какой вы! Все шутите! (неправ. франц.)

Барышень (молд.).

С отцом (молд.).

«Благонамеренный» – журнал Вольного общества любителей российской словесности, наук и художеств, издававшийся А.Е. Измайловым; в 1819–1821 годах выходил дважды в месяц. Отличался пестротой содержания (стихи, загадки, шарады, театральные рецензии, очерки и пр.).

Фанариоты – греческая элита Османской империи. Название дано по греческому кварталу Фанар в Константинополе, где находилась резиденция патриарха. Из фанариотов назначали правителей в Дунайские княжества, подвластные Порте.

Скарлат Каллимаки, грек-фанариот, назначенный в январе 1821 года господарем Валахии, но практически не правивший из-за восстания, поднятого Владимиреску.

Прекрасной графине Софье (франц.).

Отчего вы не кушаете? Ах, какой вы! (франц.)

Подавать прошение об отставке разрешалось только в период с сентября по декабрь.

Янычары – профессиональные военные, выполнявшие также полицейские и карательные функции; считались рабами султана и обладали значительными привилегиями. Изначально в янычары набирали детей христиан, позже босняки и албанцы-мусульмане тоже добились для себя этого права. Бостанджи – личная гвардия султана, охранявшая дворец и порт; командир бостанджи был начальником полиции.

Beatus ille, qui procul negotiis – блажен тот, кто вдали от дел (лат.), строка из «Эподов» Горация.

Т.е. по национальностям.

Н.М. Карамзин стал опекуном 15-летнего Вяземского, когда тот осиротел; князь называл его вторым отцом.

Нижняя часть окна на четыре стекла, которую можно было поднять и опустить.

Среди слепых царствует кривой (лат.).

«Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется» – слова дона Базилио из «Севильского цирюльника».

Голубчик, вы хватили через край! (франц.)

Могу побиться об заклад, что вы опять с кем-нибудь спорили (франц.).

Споры всегда хороши тем, что способствуют пищеварению. Впрочем, они еще никогда и никого не убедили. Только дураки думают иначе (франц.).

П.С. Пущин был великим мастером масонской ложи «Овидий», созданной в Кишиневе весной 1821 года, в которую Пушкин был принят учеником.

Клефты (букв.: разбойники, воры) – горцы, выбравшие жизнь грабителей с большой дороги, чтобы сохранить свою свободу, язык и веру и не подчиняться туркам.

Бедный (франц.).

Между нами говоря (франц.).

Он, значит, выпустил добычу ради тени! (франц.) Т. е. остался у разбитого корыта.

Повод к войне (лат.).

Участник заговора против афинских тиранов Гиппия и Гиппарха; считается, наряду со своим товарищем Гармодием, основателем афинской демократии.

В этих краях вас знает каждая собака (франц.).

У стен есть уши (франц.).

Здесь: заряжание оружия.

В.А. Плавильщиков, книгоиздатель (напечатавший в 1794 году комедию Голдсмита «Ошибки одной ночи» в переводе И.М. Муравьева-Апостола), открывший книжную лавку у Синего моста и первую в Петербурге публичную библиотеку.

«Адольф» – психологический роман Бенжамена Констана. Автор подробно анализирует внутреннее состояние главного героя, противопоставляющего себя обществу, передает чувства и мысли, заставляющие его совершать те или иные поступки. Черты Адольфа проступят в Евгении Онегине; первый перевод романа на русский язык будет сделан П.А. Вяземским в 1829 году.

Зарисовки, которые Этьен Жуи публиковал каждую субботу в «Газетт де Франс» с 17 августа 1811 года по 7 марта 1814-го, впоследствии были изданы отдельной книгой в 2 томах, имевшей большой успех. «Пустынник» – бодрый старичок, который колесит по Парижу, собирая статистические данные, и сообщает своим читателям о самых разных городских происшествиях. Это зародыш «панорамической литературы», в котором присутствуют «парижские типы», «живые картины», сатира и философия.

Адам Смит (1723–1790), основатель экономической теории, автор «Исследования о природе и причинах богатства народов», в котором продвигал идеи разделения труда как способа повысить его производительность, невмешательства государства в рыночные механизмы, свободной конкуренции и уничтожения монополий. Напротив, меркантилисты были сторонниками протекционизма. Физиократы считали единственным прибыльным занятием сельское хозяйство, отдавая ему предпочтение перед торговлей и промышленностью.

«Кюхель» по-немецки пышка – «бекер» – пекарь, «кугель» – пуля.

Тимолеон(т) – древнегреческий полководец, возглавивший заговор против своего старшего брата Тимофана, когда тот попытался захватить власть в Коринфе и стать тираном. Одни прославляли его как тираноборца, другие осуждали как братоубийцу; родная мать прокляла его.

Александр Николаевич Голицын, министр духовных дел и народного просвещения, член Государственного совета, учредитель Русского библейского общества. Начальник А.И. Тургенева.

Давайте прямо к цели (франц.).

Николай Тургенев служил тогда в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел.

Деженерировала – выродилась, деградировала (от франц. dégénérer); сосьете – общество (франц. société).

С.С. Уваров (дальний родственник генерала Ф.П. Уварова), президент Петербургской академии наук, преобразовавший Главный педагогический институт в Университет, попечитель Санкт-Петербургского округа до 19 июля 1821 года, когда его сменил Д.П. Рунич.

Елизавета Алексеевна Грибоедова, дочь владельца Хмелиты А.Ф. Грибоедова и двоюродная сестра писателя и дипломата А.С. Грибоедова, была замужем за генералом И.Ф. Паскевичем.

Филареты – любители добродетели, филоматы – любители наук (греч.).

Раздражительное племя поэтов (лат.).

Вы рассуждаете, генерал, как старая баба (франц.).

Пушкин, вы оскорбляете меня, берегитесь (франц.).