Для большинства людей Винсент Ван Гог воплощает представление о «художнике как о безумном гении». Его душевное расстройство привело к тому, что однажды он даже отрезал себе мочку уха, и эта скандальная история сформировала общепринятую точку зрения о том, что Ван Гог был одиноким голосом в пустыне, приводимым в действие примитивными побуждениями и раздираемым внутренними демонами.

Жизнь художника действительно была наполнена противоречиями. А презрение к условностям помогало ему в создании собственного, неподражаемого (хотя попыток копировать его было немало) языка в искусстве, который, однако, не понимали его современники, а подчас друзья и близкие. При этом Ван Гог был мыслящим, образованным человеком, который мог виртуозно и красноречиво изъясняться на трех языках. Мы узнаем об этом из его многочисленных писем, сохранившихся благодаря его младшему брату Тео и супруге Тео – Иоханне Ван Гог-Бонгер. Эпистолярное наследие Винсента Ван Гога включает в себя более семисот писем, которые открывают нам правду о жизни художника, чье искусство оставалось безвестным при его жизни и признано бесценным в наши дни.

Что значили для Винсента отношения с младшим братом, становится ясно из писем, подавляющее большинство которых адресовано Тео, работавшему арт-дилером в Париже. Несмотря на то что Тео так и не удалось продать ни одной картины своего брата, он ввел нелюдимого, замкнутого Винсента в круг парижской художественной богемы. Кроме того, благодаря Тео Винсент мог покупать холсты и краски. Разумеется, почти в каждом послании Винсента к брату содержится либо просьба прислать еще денег, либо благодарность за очередную полученную переводом сумму. Неизменная моральная поддержка, которую Тео оказывал Винсенту, была для старшего из братьев поистине спасательным кругом в бурном водовороте жизни. Но Винсент не был пассивной или зависимой личностью. Напротив, его письма свидетельствуют о том, что он был для брата ярким, эмоциональным и участливым собеседником на темы как личного, так и интеллектуального характера.

И хотя Ван Гог обладал широкими познаниями в области литературы и искусства, как художник он сформировался исключительно самостоятельно, благодаря упорному, изнурительному труду. Ведь в своих ранних работах он предстает как не более чем одаренный от природы рисовальщик. Напряженное состояние его души и рассудка последних нескольких лет его жизни, которое сублимировалось в знаменитые шедевры, стало следствием внутренних и внешних мучительных противоречий, которые он пережил. Эти противоречия детально описаны Ван Гогом в его письмах, которые также являются свидетельством его стремления овладеть техникой живописи, а более всего композицией и перспективой.

В то же время в письмах Винсента отражена эволюция его теоретических принципов. Неистовые, подчас кажущиеся безумными замечания Ван Гога о творчестве таких живописцев, как Милле и Делакруа на самом деле точны и проницательны. Произведения этих живописцев Ван Гог сопоставлял с тяжелой работой скромных пахарей и ремесленников. «Художнику надлежит так же усердно трудиться, как, скажем, сапожнику», «я работаю на моих холстах точно так же, как крестьянин вспахивает поле», – подобные фрагменты из писем Ван Гога, страстных, содержащих подчас отвратительные подробности или же пронизанных меланхолией, передают нам ясно и полно суть жизненной и творческой одиссеи этого ныне культового живописца.

Частые приступы душевного расстройства измучили его в последние годы жизни. В психическом заболевании Baн Гога много загадочного. Известно, что во время припадков его посещали кошмарные галлюцинации, тоска и злоба, он мог есть свои краски, часами метаться по комнате и надолго застывать в одной позе. По словам самого художника, в эти моменты помрачения сознания он видел образы будущих полотен. В клинике для душевнобольных в Арле ему поставили диагноз «эпилепсия височных долей». Но мнения врачей о том, что же происходит с художником, расходились. Доктор Феликс Рей считал, что Ван Гог страдает эпилепсией, доктор Пейрон из психиатрической клиники в Сен-Реми полагал, что художник страдал острой энцефалопатией (поражением головного мозга). В курс лечения он включил гидротерапию – двухчасовое пребывание в ванне дважды в неделю. Но гидротерапия естественно не облегчила болезни Ван Гога. При этом доктор Гаше, наблюдавший художника в Овере, утверждал, что на Ван Гога подействовали долгое пребывание на солнце и скипидар, который тот пил во время работы. Но скипидар Ван Гог пил, когда приступ уже начинался, чтобы снять его симптомы.

На сегодняшний день самым верным диагнозом считается эпилептический психоз – эти довольно редкое проявление заболевания, которое возникает у 3–5% больных.

Среди родственников Ван Гога со стороны матери были эпилептики. Падучей болезнью страдала одна из его теток. Наследственная предрасположенность могла и не проявиться, если бы не постоянное перенапряжение умственных и душевных сил, переутомление, плохое питание, алкоголь и тяжелые потрясения. Причиной развития психоза у Ван Гога мог стать абсент, который по утверждению специалистов, содержал экстракт полыни альфа-туйон. Это вещество, попадая в организм человека, проникает в нервную ткань и головной мозг, что приводит к нарушению процесса нормального торможения нервных импульсов. В результате у человека случаются судороги, галлюцинации и прочие признаки психопатического поведения.

Он был несчастлив в любви и имел крайне наивные представления о жизни до того, как он избрал поприще проповедника. В 37 лет, когда он, наконец, приблизился к признанию и успеху, которого жаждал на протяжении всей своей жизни, в приступе безумия он покончил с собой, смертельно ранив себя выстрелом в грудь. Это по официальной версии. Но согласно последним исследованиям двух обладателей Пулитцеровской премии – Стивена Найфи и Грегори Уайта-Смита, Ван Гог был смертельно ранен человеком (или людьми), имена (имя) он не хотел почему-то назвать. Давайте сопоставим слухи с фактом: Ван Гог, покинув в мае 1890 года Париж и переехав в Овер-сюр-Уаз, создал за три месяца до смерти 80 картин и 60 набросков. Эта творческая плодовитость и навела Найфи и Смита на мысль, что вряд ли живописец на пике своей творческой карьеры вдруг решил покончить с собой, к тому же незадолго до гибели Винсент сделал крупный заказ на краски. Криминалист Майо, к которому Найфи и Смит обратились с просьбой изучить данное дело, пришел к следующему заключению: дуло рокового пистолета находилось на расстоянии 30–70 сантиметров от тела художника, и чтобы попасть себе в живот под таким углом, ему пришлось бы стрелять левой рукой. И вот еще что: в связи с тем, что в 1890 году использовался черный порох, он должен был оставить черный след на руке стрелявшего. Такого следа эксперты, обследовавшие тело покойного, не зафиксировали. Итак, есть несколько версий о том, кто именно мог бы застрелить живописца. Найфи и Смит считают, что это были местные деревенские подростки. Немецкий историк Ханнес Валлман утверждает, что убийцей Ван Гога был некий местный житель – дебошир и пьяница Рене Сакретан, изо дня в день донимавший художника. Причиной такого отношения могла быть ревность Сакретана к Аделине Раву – дочери хозяина гостиницы, где жил Ван Гог. Последняя их стычка произошла как раз в тот роковой день 27 июля 1890 года, когда Ван Гог шел работать на пленэре мимо дома Сакретана.

Как бы то ни было, какие бы версии не выдвигали современные ученые, есть неоспоримые свидетельства жизни и творчества мастера – его интереснейшие письма.

Записи Ван Гога опровергают сложившееся общее мнение о нем как о безумце и раскрывают истинный масштаб яркого, экспрессивного искусства этого мастера, которого его современники считали не более чем карикатуристом.

Если не указано иное, все письма, выдержки из которых публикуются в настоящей книге, адресованы Тео ван Гогу. Большинство из писем не были датированы; предполагаемые даты указаны в скобках. Нумерация писем соответствует системе нумерации, установленной Иоханной Ван Гог-Бонгер в первом издании переписки ее шурина. Номера изображений или рисунков соответствуют номерам писем, к которым они прилагались. Номера изображений, помеченные особым знаком (знак кинжала) отсылают нас к письмам, в которых эти изображения упоминаются.

Интерес к занятиям живописью у Винсента Ван Гога пробудился, когда ему было уже около 25 лет. До этого он пробовал себя в качестве торговца картинами, учителя и миссионера-проповедника. Но даже в ранние годы его жизни в письмах отражены некоторые особенности его личности, которые сохранятся на всю жизнь.

Прежде всего, это умение Ван Гога находить вдохновение и умиротворение в пейзажах и окружающем его мире природы в целом. Его письма из Лондона, Гааги и других частей Северной Европы содержат множество описаний увиденных им окрестностей. Эти пасторальные черты образа мышления в ранние годы сочетались в молодом человеке с глубокой набожностью. Со временем Винсент отказался от своих религиозных убеждений, но восторг перед природой остался в нем на всю жизнь.

Другим неизменным интересом, провозглашенным в юности, стало его восхищение крестьянским бытом и тяжелым ручным трудом. Во времена его краткого и безуспешного миссионерского опыта в Боринаже, беднейшем шахтерском регионе Бельгии, Винсент выполнил ряд рисунков, на которых запечатлел сцены из повседневной жизни шахтеров; эти рисунки дополняют подробные описания тяжелого, изнурительного труда людей, добывающих уголь. Несомненно, именно в это время у Винсента возникает мысль стать художником.

На протяжении всей творческой карьеры Ван Гог оставался верен одним и тем же влияниям в искусстве, несмотря на то что характер его работ был подвержен изменениям. Особенное воздействие на Ван Гога-живописца искусства французского художника Жана-Франсуа Милле обнаруживается в письмах и ранних рисунках Винсента, а также в лучших работах в поздний период его творчества. Возвышенную идеализация, с которой Милле изображал жизнь крестьян, присуща и произведениям Ван Гога.

И наконец, из ранних писем Винсента мы узнаем об особой взаимной привязанности, существовавшей между ним и его братом Тео, арт-дилером, работавшим в Париже. После того как Винсент сделал окончательный выбор в пользу занятий живописью, он стал всецело зависеть от поддержки младшего брата. Для Винсента эти отношения были главными на протяжении всей его жизни, они обеспечивали его эмоциональную, интеллектуальную и финансовую устойчивость; значение этих отношений трудно оценить.

К письму прилагаю небольшой рисунок. Я выполнил его в прошлое воскресенье. Утром дочь моей квартирной хозяйки умерла (ей было 13 лет). Это вид коммуны в Стрехэме: большая, покрытая травой территория, с дубами и ракитником. Всю ночь шел дождь, поэтому то там, то тут размытая земля, молодая весенняя трава сочно-зеленого цвета.

Я очень хотел бы, чтоб ты посмотрел на улицу через это окно. Наш дом стоит посреди площади в окружении точно таких же строений. В центре площади длинная полоска травы, окруженная железной изгородью и кустами сирени. Мальчики играют здесь во время большой перемены. Дом, в котором живу я, расположен на этой же самой площади.

Этот небольшой рисунок – вид из школьного окна, глядя в которое мальчики провожают взглядом приезжавших их навестить родителей и направляющихся от здания школы к станции. Многие из этих мальчик, вероятно, никогда не забудут этот вид. Если б ты видел его на прошедшей неделе, когда несколько дней шел дождь и на закате огни уличных фонарей отражались на поверхности залитых водой тротуаров.

Случаются дни, когда господин Стоукс бывает в дурном расположении духа, и тогда, если мальчики, как кажется ему, излишне шумят, он лишает их вечернего хлеба и чая.

Видел бы ты, как они выглядывают из окна! Есть что-то очень грустное в этой картине. У них нет почти ничего, кроме еды и питья, – смотреть в это окно и так проводить свои дни. Мне бы хотелось также, чтоб ты увидел, как они спускаются по темной лестнице и идут через мрачный коридор в столовую. И все же там сияет солнце дружбы!

Другое особое место в доме – комната с прогнившим полом. Там стоит шесть тазов, в которых мальчики умываются. На тазы падает слабый свет, проникающий через разбитые окна. Это довольно унылое зрелище. Но я охотно проведу здесь зиму, чтобы понять эту жизнь. Мальчики посадили масляное пятно на твой рисунок, пожалуйста, прости их.

В прошлое воскресенье я был в Петерсхэме, небольшой деревушке на Темзе. Я посетил воскресную школу в Торнхэм Грин утром, оттуда на закате я отправился в Ричмонд, а затем обратно в Петерсхэм. Быстро стемнело, дорога терялась из виду. Это была на удивление грязная дорога, расположенная на возвышенности и проходящая вдоль дамбы. Склоны ее были покрыты кустарником и вязами с густыми, спутанными ветвями. Наконец я увидел вдалеке, у подножия склона, светящиеся окна домов и начал пробираться в темноте, ориентируясь на этот свет. И, мой мальчик, это оказалась очаровательная маленькая деревянная церквушка, чей дружеский свет указывал на конец долгого пути. Я читал присутствующим Деяния апостолов, V:14–16, XII:5-17, «Петр в темнице», и затем я еще раз рассказал им историю об Иоанне и финикиянах. В церкви царила божественная гармония, звучала музыка, которую исполняла молодая девушка из пансиона, и все ее ученики тоже были здесь.

Утром, когда я отправился обратно в Торнхэм Грин, мой путь был прекрасен: заросли орешника вдоль дороги, яркое голубое небо, утреннее солнце, лучи которого отражались в зеркальных водах Темзы, трава невероятно сочного зеленого цвета, и весь мой путь мне сопутствовал радостный перезвон церковных колоколов.

Сейчас уже поздно. Сегодняя почувствовал непреодолимое желание прогуляться и после полудня отправился в путь. Я бродил около Groote Kerk [Главной церкви] и Nieuwe Kerk [Новой церкви], затем я пошел по направлению к дамбе с ветряными мельницами, которые видны издалека, когда гуляешь вдоль железнодорожной насыпи. В этом пейзаже так много таинственного, необъяснимого, кажется, будто кто-то говорит тебе: «Не падай духом и ничего не бойся!»

Этим утром Кор[1], который гостит здесь на выходных, и я отправились к вересковым пустошам и в сосновый лес, за мельницу, чтобы насобирать вереск для кроликов, которым они так любят лакомиться, а также чтобы наполнить нашу корзину всякой всячиной, произрастающей здесь. Какое-то время мы пробыли в лесу, где нарисовали карту Эттена и его окрестностей с Брембергом, Спрунделем, Хейке и Де Хоевом.

Я часто думаю о тебе и рад, что твои обстоятельства складываются хорошо, что ты находишь для себя то, что тебя радует, как, впрочем, это было всегда, и что дает поддержку в реальной жизни. Потому что это настоящее искусство, труды тех, кто вкладывает в них свое сердце, душу и разум, подобно тому, как это делают многие люди, которых ты знаешь или с которыми, возможно, встречался лично, для них слова и работа и есть их жизнь и душа.

К письму прилагаю небольшой набросок, о котором я упоминал ранее, – «Au Carbonnage» [ «У торговцев углем»]

Мне действительно хотелось бы научиться делать беглые наброски то одного, то другого из числа большого количества предметов, которые я встречаю на своем пути во время прогулок по окрестностям, но поскольку это может отвлечь меня от моей настоящей работы, то лучше и не начинать. Вернувшись домой, я сразу приступил к работе над проповедью о «бесплодной смоковнице», Евангелие от Луки, XIII: 6–9.

Этот небольшой рисунок «У торговцев углем» не представляет собой ничего особенного, но была причина, которая заставила меня его сделать: я хотел изобразить людей, которых вижу здесь, которые работают на шахтах, и это своеобразный народ. Домик у дороги, и это на самом деле маленькая таверна, пристроенная к зданиям, расположенным над шахтой, сюда во время обеденного перерыва рабочие приходят пообедать и выпить по стаканчику пива.

Если бы у тебя появилось время приехать сюда и пробыть здесь день или даже больше, я был бы бесконечно рад.

Я мог бы показать тебе больше рисунков, изображающих местных жителей, не те, что ценны как попытка овладеть техникой, но, возможно, ты найдешь в этих сценах все то, что впечатлит тебя своим живописным характером, какого на этой территории предостаточно.

Недавно я побывал в мастерской у Петерсена, который работает в манере Андреаса Схелфхаута или Йоханнеса Хоппенбрауэрса и отлично знает толк в искусстве. Он попросил меня дать ему один из моих рисунков, выполненных в моей обычной манере.

Я часто засиживаюсь за работой допоздна, чтобы запечатлеть то, что меня поразило или подкрепить мои мысли, возникающие спонтанно, под воздействием увиденного.

Время, когда птицы теряют свое оперенье, – это для нас, людей, то же самое, что переживаемые нами несчастья, неудачи, трудности. Человек может навсегда потерять оперенье, а может выйти из этого состояния обновленным, преображенным. И все же терять оперенье не стоит публично, в этом нет повода для радости, поэтому в такие тяжелые времена необходимо уединяться от всех.

Если ты можешь простить человека, поглощенного изучением картин, ты согласишься, что любовь к книгам так же священна, как любовь к Рембрандту, и я даже думаю, что каждая из них дополняет другую.

Что поделаешь! То, что происходит внутри, поневоле прорывается наружу. В душе человека пылает мощный костер, но никто никогда не придет, чтобы согреться подле него. Прохожий замечает не более, чем дымок, выходящий из трубы, и проходит мимо своей дорогой.

Так что же делать? Разжигать этот костер внутри себя, хранить его в себе и терпеливо ждать, но ждать страстно, с нетерпением того часа, когда кто-то придет и сядет около твоего огня? Но захочет ли этот кто-то остаться? Пусть тот, кто верует в Господа, ожидает этого часа, который наступит рано или поздно.

А сейчас о том, что в данный момент мои дела не складываются, так было не однажды в прошлом, такое не раз случится в будущем. Но возможно также и такое, что после того, как все идет наперекосяк, обстоятельства наконец улучшаются. Я не рассчитываю на это, возможно, этого не случится вовсе, но если перемены к лучшему когда-то произойдут, я посчитаю, что получил слишком много, преисполнюсь благодарности и скажу: «Наконец-то! Так что я получил все же что-то после стольких лет испытаний!»

Пишу тебе произвольно, только то, что приходит в голову.

Мне было бы приятно, если б ты смог разглядеть во мне кого-то другого, а не просто бездельника.

Потому что бездельник бездельнику рознь. Есть люди, которые ничего не делают из лени, отсутствия характера или низости своей натуры. Ты можешь, если хочешь, считать меня одним из них.

Есть и другой сорт бездельников, которые испытывают внутреннее желание что-либо делать, но ничего не делают, потому что у них нет возможности действовать, потому что они словно бы существуют в неволе, потому что они лишены того, что необходимо, чтобы трудиться продуктивно, потому что неотвратимые обстоятельства привели их к этому. Такой человек не всегда знает, на что он способен, но он чувствует инстинктивно: «Тем не менее, у меня получается что-то, я чувствую смысл своего существования! Я знаю, что могу быть другим человеком! Чем я могу быть полезен, что я мог бы делать? Во мне есть нечто, но что это?»

Это совсем другой сорт бездельников. Ты можешь, если тебе хочется, считать меня одним из них.

Птица в клетке отлично понимает весной, что существует нечто, что у нее может получиться хорошо, она чувствует всем сердцем, что есть нечто, что нужно сделать, но она не может этого сделать. Она ничего не может вспомнить, затем у нее возникают смутные мысли и она говорит себе: «Другие вьют гнезда, рождают потомство и взращивают его». И вот уже она начинает биться головой о прутья клетки. Но клетка не отворяется, и птица сходит с ума от отчаяния.

«Вот лежебока, – скажет иная птица, пролетающая мимо, – она живет в комфорте». А заключенная живет и не умирает, никому не показывая, что творится у нее на душе. Она здорова и даже весела, когда светит солнце. Но когда другие птицы улетают в теплые края, она впадает в меланхолию. «Но, – скажут дети, наблюдающие за птицей в клетке, – у нее есть все, что ей нужно». Даже если эта птица смотрит сквозь решетку на хмурое, грозовое небо и чувствует, как все внутри нее протестует против ее пребывания здесь: «„Я в клетке! Я в клетке! И у меня ничего нет, идиоты!“ О, ради Бога, дайте мне свободу быть такой же птицей, как другие!»

Есть бездельники, как эта птица.

Люди подчас сталкиваются с невозможностью что-либо делать, потому что заключены в ужасную, ужасную, очень ужасную клетку.

Существует также освобождение, я знаю, окончательное освобождение. Репутация, разрушенная заслуженно или несправедливо, растерянность, неудачи – все это делает человека пленником. Ты не всегда можешь ответить на вопрос, что заставляет тебя замолчать, что выстраивает стены, что заставляет умереть при жизни, но ты ощущаешь что-то вроде решетки, клетки, что-то вроде стены.

Можно ли сказать, что это выдумки, фантазия? Я так не думаю. И тогда я спрашиваю себя: «Мой Бог! Неужели это надолго, навсегда, навечно?»

А знаешь ли ты, что может разрушить тюрьму? Глубокая, серьезная привязанность. Быть друзьями, быть братьями, любить – вот то, что поможет распахнуть двери темницы. Тот, кто лишен этого, остается мертвым.

Но там, где есть сочувствие, жизнь возрождается.

Порой тюрьмой зовется предубеждение, непонимание, роковое незнание того или иного, недоверие, ложь.

Я сделал набросок, изображающий шахтеров, мужчин и женщин, под снегом идущих утром в шахту по тропинке вдоль живой изгороди из тёрна – едва различимые в полутьме тени. На заднем плане – контуры строений и подъемника на фоне неба.

Посылаю тебе этот набросок, чтобы ты смог представить себе все это. Я чувствую, что мне необходимо учиться рисовать фигуры у таких мастеров, как Милле, Бретон, Брион или Боутон и другие. Что ты думаешь об этом наброске и как тебе сама идея?

Я бы хотел выполнить этот набросок лучше, чем у меня получилось. На нем в его нынешнем виде высота фигур около 10 см. На парном к нему рисунке изображены шахтеры, возвращающиеся с работы. Но, так же как и первый, он не вполне получился; это очень трудно, поскольку здесь присутствуют эффекты темных силуэтов, окруженных светом на фоне полосатого неба на закате.

Временами я долго делаю наброски без какого-либо видимого прогресса, но недавно, как мне кажется, у меня получилось кое-что сто2ящее, так что, я надеюсь, что дальше дело пойдет значительно лучше. В особенности потому, что господин Терстех[2], как и ты, помог мне с образцами. Думаю, что будет лучше сейчас копировать какие-то значительные вещи, чем работать без такого опыта.

Тем не менее я не смог удержаться и сделал большой рисунок, изображающий шахтеров, идущих к карьеру, я посылал тебе набросок с него, на котором слегка изменено расположение фигур. Очень надеюсь, что, скопировав две другие серии Барга, я смогу нарисовать более или менее сносно шахтера или откатчицу, если мне представится возможность найти модель с выраженными характеристическими чертами, какие здесь есть.

Если книга с офортами с Мишеля еще у тебя, одолжи мне ее, если можно, хотя это и не к спеху, ибо сейчас у меня достаточно работы, но я бы хотел снова рассмотреть эти деревенские сцены, потому сейчас я вижу вещи иначе, нежели когда я еще не рисовал.

Надеюсь, тебя не разочаруют мои рисунки с работ Милле, когда ты увидишь их; эти гравюры на дереве восхитительны!

Так что большое спасибо за то, что прислал мне их, и помни, все что ты сможешь найти из произведений этого совершенно особенного художника, будет чрезвычайно полезным для меня. Что касается «Сеятеля», то перерисовал его пять раз – два раза на листе небольшого размера и три раза в крупном формате, и я буду делать еще и еще, потому что этот образ увлек меня.

Как ты видишь, я одержим работой, хотя иногда я далек от достижения желаемого результата. Но я надеюсь, что вместо шипов однажды появятся белые цветы и что эта бесплодная борьба нечто иное, как упорный труд во имя зарождения. Сначала боль, затем радость.

Не могу выразить, как много день ото дня мне удается, несмотря на трудности, не могу выразить, насколько я был счастлив снова начать рисовать. Это долго волновало меня и в то же время, мне казалось это невозможным, находящимся за пределами моей досягаемости. Но сейчас, даже при том, что я осознаю свое бессилие и болезненную зависимость от многих вещей, в моей душе воцарился мир и моя энергия возрождается день ото дня.

Я не полностью отвергаю идею заниматься в Академии живописи, например я мог бы посещать вечерние занятия, если есть места и если они не слишком дороги.

Но цель моя на данное время – научиться делать подходящие для продажи рисунки, с тем чтобы сразу начать кое-что зарабатывать на жизнь, мне это сейчас очень нужно.

Научившись управляться с карандашом, акварелью, офортом, я смогу вернуться туда, где живут шахтеры и ткачи, чтобы научиться работать с натуры более основательно, нежели я делал до сих пор. Но сначала нужно накопить знания и овладеть техникой.

Недавно я нарисовал то, что потребовало от меня больших усилий, но я рад, что мне пришлось сделать это – рисунок пером, изображающий скелет человека, затем я повторил его еще пять раз на больших листах бумаги Ingres.

Я сделал это, используя справочник Джона Маршалла «Анатомия для художников», в котором содержится большое количество простых и очень понятных иллюстраций частей человеческого тела – рук, ног и т. д.

А теперь я буду заканчивать рисунок с изображением всех мускулов – торс и ноги я уже нарисовал; затем нарисую тело целиком, показанное со спины и сбоку.

Так что, как видишь, я полон одержимости: эти вещи не столь просты, работа над ними требует времени и, кроме того, терпения.

Мне хочется также позаимствовать из местной ветеринарной школы анатомические иллюстрации лошади, коровы, овцы и рисовать животных тем же способом, что и тело человека. Существуют законы пропорций, света и тени, законы перспективы, которые необходимо знать, когда рисуешь что бы то ни было. Если этих знаний будет недостаточно, то все попытки сделать что-нибудь в искусстве останутся тщетными и ты не получишь желаемого результата.

Хочу, чтоб ты знал, что за прошедшие несколько дней я добился в рисовании значительных изменений к лучшему. Я только что закончил дюжину рисунков, скорее это даже наброски, сделанные карандашом, чернилами и мелками, но они, как мне кажется, уже заметно лучше предыдущих. Эти рисунки кажутся таинственными, как работы Огюста Ланкона или как английские гравюры на дереве. Среди прочего я нарисовал носильщика, горнорабочего, уборщика снега, пожилую женщину и пожилого мужчину, похожего на бальзаковского Феррагуса из «Истории тринадцати». Два небольших рисунка [ «У камина»] я тебе посылаю. Как я сам вижу, они все еще недостаточно хороши, но это начало моей работы на воздухе.

Я чувствую и верю, что достигну прогресса. Я хочу по возможности достичь того уровня, когда ты понимаешь, как делается портрет.

Но этого можно достичь только в результате упорного труда. Как говорил Гаварни: «Ни дня без линии».

Я сделал рисунок того места на болоте, где в изобилии растут водяные лилии (неподалеку от дороги в Розендаль).

До сегодняшнего дня я рисовал исключительно карандашом, лишь внося необходимые акценты с помощью пера и тростниковой палочки – когда было необходимо провести более широкие линии.

Самые последние рисунки я создавал, используя тот же способ, но они уже содержали элементы, которые потребовали от меня значительных навыков, а также знания законов перспективы.

Было бы неправильным, рисуя с натуры, упустить из виду многие детали и не обращать внимания на очень важные вещи. И подобных ошибок я обнаружил предостаточно, когда просматривал рисунки, сделанные совсем недавно. Вот та причина, по которой я хочу снова засесть за метод Барга (чей рисунок отличают четкие линии и формы, а также простые, мягкие контуры). И если сейчас я на некоторое время оставлю рисование на воздухе, то затем смогу к этому очень скоро вернуться, но уже по-новому глядя на вещи, гораздо более пристально всматриваясь в них, чем ранее.

Я также надеюсь заполучить хорошую модель, например Пита Кауфмана, рабочего, хотя, как я думаю, было бы лучше, если бы он позировал мне не в моем доме, а во дворе, или в собственном доме, или в поле, с серпом и плугом или каким-либо другим инструментом. Городские и сельские жители отчаянно следуют одной привычке, от которой не могут отказаться: они позируют исключительно в выходной одежде с этими многочисленными складками, за которыми скрываются колени, локти, острые плечи, отмеченные впадинами и выпуклостями, свойственными людям этого типа. И для художника это становится воистину испытанием.

Мой рисунок изменился – как техника, так и результат. Также, как итог разговора с Мауве, я вновь начал работать с живой модели. К счастью, мне удалось уговорить нескольких местных жителей попозировать мне, например Питера Кауфмана, рабочего.

Внимательное изучение, упорное и многократное срисовывание с «Упражнений углем» Барга позволили мне лучше понять, как нужно рисовать фигуру. Я научился измерять, наблюдать и искать главные линии, и то, что раньше казалось мне невозможным, сейчас понемногу становится возможным. Слава Богу!

Я пять раз нарисовал крестьянина с лопатой, землекопа – в различных положениях, дважды – сеятеля и дважды – девушку с метлой. А также женщину в белом чепце за чисткой картофеля, пастуха, опирающегося на посох, и, наконец, старого больного крестьянина, который сидит на стуле перед очагом, опершись локтями о колени и опустив голову на руки. И, конечно, это не конец – за овцами, перешедшими мост, идет все стадо. Землекопы, пахари, сеятели, мужчины, женщины – мне необходимо рисовать их непрерывно. Наблюдай и рисуй все, что имеет отношение к сельской жизни. Так многие другие делали и делают до сих пор. И сейчас я уже не чувствую бессилия, когда противостою природе.

Я привез из Гааги цветные мелки (а также карандаши) и теперь рисую ими очень много. Я также начал работать кистью, немного сепией и английским мелком. Что очевидно, так это то, что рисунки, которые я сделал совсем недавно, очень сильно отличаются от тех, с которых я начинал. Размер фигур я позаимствовал более или менее из «Упражнений в рисунке углем».

Что касается пейзажей, то здесь, на мой взгляд, не стоит отчаиваться из-за неудач, напротив, я настроен на победу.

Не стоит говорить, что я посылаю тебе эти рисунки единственно для того, чтоб ты имел представление о том, как я уже умею изображать фигуры в движении. Я сделал эти наброски сегодня за очень короткое время и, заметь, что пропорции все еще оставляют желать лучшего, по крайней мере они значительно менее удачны, чем на рисунках, с которых сделаны.

Вот поле, или поле со жнивьем, которое люди вспахивают и засевают. Я сделал довольно большой набросок этого поля в момент приближающегося шторма. На двух других набросках – землекопы, показанные в движении. Я планирую сделать еще несколько подобных. Еще один – сеятель с корзиной в руках.

Буду безмерно счастлив, если мне удастся изобразить женщину, которая держит в руках корзину с семенами, хочу исправить ту небольшую женскую фигуру, которую я показывал тебе весной и которую ты видишь на переднем плане одного из этих набросков.

Словом, как говорит г-н Мауве[3]: «Фабрика работает в полную силу».

Прежде всего, это два больших рисунка (углем и небольшим количеством сепии) с подстриженными ивами – более или менее как на наброске внизу. Следующий – нечто похожее: дорога в Леур. Затем я несколько раз имел возможность рисовать с моделей – землекопа и крестьянина, плетущего корзину. А еще на прошлой неделе я получил от дяди из Призенхэджа коробку с красками (краски «Пэйлард»), которые годятся вполне, вернее, безусловно годятся для начала. И я ему очень благодарен за это.

Я сразу же попробовал написать ими акварель.

Для акварелей в качестве основы более всего подходит плотный Ingres, и – что немаловажно – эта бумага стоит значительно дешевле любой другой. Но я не очень-то об этом беспокоюсь, потому как привез с собой из Гааги некоторый запас бумаги, правда, она, к сожалению, белая и гладкая.

Таким образом, ты сможешь убедиться в том, как много я работаю.

А сейчас прощай, сегодня мне пришлось проделать долгий путь и я невероятно устал, но я не могу отправить тебе письмо, не вложив в него какую-нибудь из своих работ.

Природа всегда начинает с сопротивления художнику, но тот, кто в действительности серьезно намерен завоевать ее, не позволит этому сопротивлению остановить себя; напротив, трудности лишь упрочат его стремление к цели; сердца природы и истинного художника существуют в гармонии. Природа, конечно, «неприкосновенна», ее нужно уметь уловить, а это можно сделать только твердой рукой. И когда с ней поспоришь и поборешься какое-то время, она становится сговорчивой и покладистой. Не то чтобы я уже достиг этого – нет человека, более далекого от такой мысли, нежели я, – но я уже на пути к прогрессу.

В борьбе с природой есть временами то, что Шекспир назвал «Укрощение строптивой» (завоевание сопротивляющейся стороны настойчивостью, bon gre et mal gre – добровольно или против желания). Во многих вопросах, но особенно в рисовании, я считаю, что лучше крепко держать, чем отпустить.

Более и более чувствую, что рисовать, в особенности фигуры, – это хорошо, что это косвенно влияет на пейзажный рисунок. Если рисуешь иву так, словно она живое существо – а это так и есть – то и все окружение ты можешь передать без особых усилий, словно бы само собой, нужно только сконцентрировать все свое внимание на этом дереве и не отступать, пока оно не проявит признаков жизни.

К письму прилагаю несколько набросков. В эти дни я часто рисую на дороге в Лёр, иногда пишу акварели и работаю сепией, но мне это не так-то просто.

В последнее время я много рисовал с натуры, с тех пор как нашел моделей, которые соглашаются мне позировать. У меня уже есть самые разные этюды, как женщин, так и мужчин – землекопов, сеятелей и т. д. Я много работаю углем и черным карандашом в эти дни, а также экспериментирую с сепией и акварелью. Обнаружишь ли ты в моих рисунках значительные улучшения, не могу сказать, но изменения в них ты точно увидишь.

Знаешь, что было самым прекрасным в эти дни? Это дорога к станции и в Лёр, окруженная старыми ивами. Я для тебя зарисовал это сепией. Я не могу выразить словами, как прекрасны сейчас эти деревья. Но я сделал семь больших этюдов этого.

Получил ли ты мои рисунки? Я сделал еще один – крестьянского мальчика, который каждое утро разжигает огонь в очаге с висящим над ним чайником. На другом – я показал старого мужчину, подкладывающего сухие дрова в огонь. К моему огорчению, в моих рисунках все еще есть что-то неуклюжее.

Я начал рисовать еще одного рабочего, выкапывающего в поле картофель. На этот раз я добавил на задний план композиции группы деревьев и полоску неба.

О, мой мальчик, как прекрасно это поле! Когда я смогу зарабатывать деньги и позволить себе тратить больше на моделей, ты увидишь, что я могу сделать нечто действительно особенное!

Я по-прежнему каждый день провожу у Мауве, днем занимаюсь живописью, а вечерами рисую. У меня готовы пять рисунков и две акварели, а также несколько набросков.

Во всяком случае, Тео, Мауве для меня пролил некоторый свет на таинство палитры и использование акварели. И это должно мне компенсировать девяносто гульденов, которые я потратил на поездки к нему. Мауве говорит, что солнце начинает светить для меня, но оно пока все еще скрыто в тумане. Так я не возражаю против этого. Как-нибудь я расскажу тебе больше о Мауве, его добром сердце и благожелательности.

Отправляю тебе немного мазни вслед за двумя акварелями, которые я написал. Каждый раз я надеюсь, что очень скоро мне удастся сделать что-нибудь подходящее для продажи, я надеюсь, что в случае необходимости эти две акварели можно будет продать. В особенности ту, на которую Мауве нанес своей рукой несколько мазков. Однако я предпочел бы повесить их на стену, чтобы они напоминали мне о самом процессе работы над ними.

Какая замечательная вещь – акварель! Она позволяет выразить пространство и цвет так, что фигуры, становясь частью атмосферы, словно бы оживают. Хочешь ли ты, чтобы я здесь сделал для тебя несколько акварелей? Нет ничего, чего бы мне более хотелось, но проживание, модели, краски, бумага и т. д. и т. д. стоят денег, поэтому я вынужден уехать. В любом случае черкни мне несколько слов по моем возвращении, а если хочешь, чтоб я остался здесь еще на какое-то время, пожалуйста, если можно, пришли мне еще немного денег. Я действительно полон уверенности, что сейчас могу достичь большего прогресса, в значительной степени потому, что наконец я получил несколько практических советов относительно цвета и мазков.

Как написали мама и папа, я добавляю несколько строк. Но надеюсь вскоре написать тебе более детально, когда приедет Мауве. Скоро он приедет в Призенхэдж и сюда. Ты должен знать, что Мауве прислал мне коробку с красками, кистями, палитрой, мастихином, маслом, скипидаром – одним словом, всем, что необходимо для занятий живописью. Это означает, что скоро я смогу начать писать маслом, и я доволен, что достиг такого уровня.

В последнее время я много рисовал, главным образом этюды фигур. Если бы ты посмотрел, ты бы понял, чего я хотел добиться.

Последнее время я рисовал также детей, и получил от такой работы настоящее удовольствие.

Поздно вечером цвета и оттенки здешних окрестностей изумительны. Сейчас, когда я начал видеть свет, я хотел бы достичь такого уровня, когда смогу передавать его на картине. Но я не должен отступать, и сейчас полностью сосредоточил свое внимание на рисунке, и буду делать это до тех пор, пока не продвинусь до определенного уровня. Работая на воздухе, я делаю этюды деревьев, но так, словно эти деревья – фигуры. Я имею в виду то, что изучаю их контуры, пропорции и строение. Это первое, с чем сталкиваешься. Затем идет моделировка, цвет, окружение, и как раз обо всем этом я хотел поговорить с Мауве.

Знаешь, Тео, я очень радуюсь своему ящику с красками и думаю вот что: хорошо, что я получил только сейчас, когда прозанимался по меньшей мере год исключительно рисованием, а не сразу начал с живописи. Думаю, ты в этом согласен со мной.

С живописью моя карьера вышла на стартовую прямую. Ты думаешь, я не прав, если смотрю на это таким образом?

В конце 1881 года Винсент поссорился с отцом и матерью, в доме которых он жил начиная с весны. Причиной конфликта послужило излишне настойчивое увлечение Винсента его недавно овдовевшей кузиной. Следуя воле родителей, он уехал из отчего дома. В январе 1882 года Винсент поселился в Гааге. Здесь он снял небольшую студию и продолжил интенсивные занятия рисунком. В этом ему способствовали знакомые из мира искусства.

Однако через некоторое время у Винсента возникли отношения с незамужней женщиной с маленьким ребенком, которая в то время была беременна. Результатом этих отношений стала тяжелая венерическая болезнь, которой заразился Винсент, а также его разрыв со многими респектабельными приятелями и партнерами. Вскоре после лечения в госпитале Винсент вместе с Клазиной Марией Хоорник (по прозвищу Син) переехали в просторную, светлую студию.

Отношения с Син стали лишь иллюзией семейного счастья. В реальности жизнь с этой женщиной была наполнена для Винсента нервозностью и проблемами. Трудности усугубляла материальная нужда, а также конфликт Винсента с матерью Син, которая время от времени давила на дочь, склоняя ее к занятиям проституцией – ремеслу, которым Син зарабатывала на жизнь до знакомства с Винсентом. Он же хотел связать себя с Син узами законного брака, но эта идея вызвала яростное сопротивление Тео.

В это время Ван Гог-художник был увлечен разнообразными экспериментами в технике рисования – он изучал перспективу, цвет, светотень. Несмотря на социальную изолированность, Ван Гог продолжил с утроенной силой, делая в своей студии множество рисунков, здесь он выполнил свои первые акварели и стал пробовать себя в живописи. Осуществляя эти ранние опыты, Ван Гог осознавал, что его успехи – это вознаграждение за упорные упражнения в технике владения карандашом и бумагой. В это время у Ван Гога сформировался взгляд на искусство рисования как на фундаментальный навык, который следует всего лишь дополнить некоторыми другими упражнениями в технике.

Я намеревался написать тебе в деталях о том, что случилось дома, и попытаться объяснить тебе то, что занимает сейчас мои мысли, притом что я хотел тебе также написать и о других делах, но сейчас у меня совершенно нет времени, а потому я думаю, что будет лучше, если я снова напишу тебе о моих рисунках.

Мауве сказал, что я испорчу по крайней мере десяток рисунков, прежде чем пойму, как нужно работать кистью. Но за этой точкой – лучшее будущее; так что я продолжаю работать с хладнокровием, на которое только могу себя собрать, и не испытываю страха из-за ошибок.

Это понятно без слов: никто не может стать мастером за один день.

Вот сюжет моего нового большого рисунка, но я делал этот небольшой набросок в ужасной спешке, поэтому он получился ужасно.

Я планирую сделать серию рисунков пером в перерывах между работой над разного рода мелочами, но в совершенно иной манере, нежели тот, что я сделал прошлым летом. Немного более едкий и злой.

Что касается размеров рисунков или различных предметов, то я с радостью приму во внимание то, что скажут г-н Терстех и г-н Мауве. Недавно я начал работать над рисунками большего формата, ибо я должен изо всех сил преодолеть сухость этюдов, сделанных мною прошлым летом. И прошлым вечером Мауве сказал, хотя, безусловно, что он меня продолжает критиковать: «Это начало того, что станет акварелью». Если мне удалось так много, то думаю, что я не зря потратил и время, и деньги. И сейчас я пытаюсь овладеть техникой работы кистью и научиться передавать силу и звучность цвета на картинах большего размера, а затем снова вернусь к небольшим изображениям. Фактически у меня уже есть две небольшие работы, но поскольку у меня были с ними проблемы, я частично их вытер. Я начал этюд очень крупного формата, набросок с которого я посылаю тебе.

Модель, с которой я работаю сейчас, новая, хотя я ее уже делал с нее довольно беглый рисунок. Вернее, это больше, чем одна модель, потому что в этом доме у меня уже три модели – женщина лет сорока пяти, которая напоминает типаж Эдуара Фрера, ее тридцатилетняя дочь и девочка лет десяти-двенадцати. Это бедные люди, терпению которых, должен сказать, нет цены.

Дочь пожилой женщины некрасива – лицо со следами оспы, но она грациозна и, на мой взгляд, привлекательна. У них хорошая одежда: черные шерстяные платья, чепцы изящного фасона, красивая шаль и т. д.

А пока я должен попытаться продать какие-нибудь из них [моих рисунков]. Если бы я мог, я оставил бы у себя все, что делаю сейчас, потому что если бы эти этюды полежали у меня хотя бы год, за них можно было бы получить больше денег, чем сейчас.

Причина, по которой я хотел бы оставить рисунки на какое-то время у себя, проста. Рисуя отдельные фигуры, я всегда нацелен на композицию из многих фигур, например зал ожидания третьего класса, ломбард или интерьер. Но такие крупные композиции должны вызревать постепенно: чтобы сделать рисунок с тремя швеями, ты должен нарисовать девяносто швей. И ты это видишь.

Я решительно не пейзажист. Когда я пишу пейзажи, то и дело добавляю в них какие-нибудь фигуры.

И когда настанет лето и холод перестанет быть проблемой, мне так или иначе необходимо будет сделать этюды обнаженной модели. И не обязательно в академических позах. И мне очень хотелось бы написать обнаженную модель, например землекопа или белошвейки – в фас, со спины и сбоку. Я смогу научиться видеть и чувствовать тело, скрытое за одеждой, чтобы его движения стали понятны мне. Думаю, что 12 этюдов – шести женщин и шести мужчин – будет очень полезно сделать. Каждый этюд – это день работы. Однако трудность состоит в том, чтобы найти модель для этой цели, и если мне это удастся, то лучше писать с обнаженной модели не в студии, чтобы не пугать других натурщиков.

Недавно у меня была изнурительная работа, я был занят с утра до ночи.

Ежедневно, с утра до вечера, я рисую виды этого городка.

В последнее время я не присылал тебе свои наброски, потому как жду, что ты сам приедешь сюда, что было б лучше. Я работаю над фигурами, а также над пейзажами; рисую также питомник на Шенквеге.

Однажды, когда люди скажут, что я умею рисовать, но не способен работать кистью, может случиться, что я удивлю их, явив на их суд картину, которую они не ожидали увидеть. Но пока это выглядит так, словно бы я должен сделать это и не должен больше ничего делать, я не буду этим заниматься.

О живописи можно рассуждать двумя способами: как это делать и как этого не делать. Как это делать с большим количеством рисунка и небольшим количеством цвета; и как не делать это с большим количеством цвета и небольшим количеством рисунка.

Какая прекрасная установилась погода! Дыхание весны чувствуешь во всем. Я не могу оторваться от фигур, сейчас это моя главная цель, но также подчас не могу удержать себя от прогулок на воздухе. Работаю над трудными вещами, к которым должно быть приковано все мое внимание.

Недавно я сделал несколько этюдов частей человеческого тела: головы, шеи, груди, плеч. Вкладываю в письмо набросок, сделанный с них. Мне очень хочется сделать как можно больше этюдов обнаженного тела. Как ты знаешь, я скопировал несколько рисунков и каждый не один раз из «Упражнений углем», но в этой книге нет рисунков обнаженного женского тела.

Работа на воздухе достаточно разнообразна. Сделать копию с рисунка довольно просто. Но когда ты сидишь напротив модели, нелегко сразу схватить ее характерные черты. Линии человеческого тела настолько просты, что я могу рисовать его контуры ручкой, но, повторяю, проблема состоит в том, чтоб найти то главное, что отличает одну фигуру от другой, порой это всего лишь пара штрихов, но они очень важны, ибо выражают самую суть.

Провести линии таким образом, чтобы они говорили за себя – это то, что невозможно сделать автоматически.

Небольшой рисунок, вложенный в конверт, это набросок с этюда большого формата, проникнутого мрачным чувством. У Тома Гуда есть поэма, повествующая о женщине, которая не могла уснуть ночью оттого, что пережила днем: когда она поехала покупать себе новое платье, она увидела несчастных швей, бледных, чахоточных, изможденных, работающих в душном, тесном помещении. И сейчас ее мучает совесть за свою роскошную, благополучную жизнь, а потому ей не уснуть. Если коротко: я написал стройную белокурую женщину, лишенную покоя.

Прилагаю к письму маленький набросок землекопов. Сейчас объясню, почему я это тебе посылаю.

Терстех говорит мне: «Твои дела шли плохо и раньше, ты потерпел полный провал, и сейчас то же самое случится снова». Стоп! Нет, сейчас совсем не то, что было раньше, и такие рассуждения всего лишь заблуждение.

То, что я не сгодился для торговли или учения, вовсе не доказательство того, что я не могу стать художником. Напротив, если б я был способен стать священником или торговать работами других людей, я, возможно, не годился бы для рисования или живописи, и не так легко бы покинул те места, где прежде работал, и меня не отпустили бы с такой легкостью.

Именно потому, что в первую очередь я рисовальщик, не могу не рисовать. И спрашиваю тебя с самого первого дня, как я этим занялся: разве когда-нибудь я сомневался, медлил или колебался? Думаю, ты знаешь, в какой упорной борьбе я двигался вперед, и, конечно, борьба эта становилась постепенно все горячее.

А сейчас вернемся к наброску, который был сделан в Геесте во время проливного дождя, когда я стоял в грязи посреди шума. Посылаю его тебе, чтобы показать, что мой альбом скетчей улучшается, что я стараюсь схватить вещи таковыми, какие они есть.

Например, представь себе самого Терстеха, стоящего перед канавой в Геесте, где землекопы укладывают водопроводные или газовые трубы. Хотел бы я представить себе его лицо и набросок, который он сделает! Изучать верфи, узкие переулки и улицы, заходить в дома, залы ожидания, даже в пивные – занятие не из приятных, если ты не художник. А если ты художник, тебе надлежит бывать в самых грязных местах, если там есть что рисовать, нежели пить чай с очаровательными дамами. За исключением того, если он не собирается рисовать их, в этом случае даже художник может получить удовольствие от приглашения на чай.

Все что я хочу сказать, так это то, что поиски сюжетов, сосуществование с рабочими, поиски моделей и работа с ними, рисование с натуры и в мастерской – это грубая, а подчас даже грязная работа. Манеры и костюм клерка не годятся мне или какому-либо другому человеку, которому нужно не разговаривать с красивыми дамами и богатыми джентльменами, чтобы продать им дорогие вещи и заработать на этом, а рисовать, например, землекопов за работой в канаве в Геесте.

Если бы я мог делать то, что умеет Тестех, если бы был на это способен, я не был бы годен для моей профессии. И для моей профессии лучше, что я есть тот, кто я есть, чем приспосабливать себя к стилю, который мне не подходят.

Я тот, кто никогда не чувствовал себя комфортно в респектабельном пальто и в респектабельном магазине, а сейчас еще больше – я там, скорее, наскучил бы всем и был бы лишь поводом для раздражения. Но я становлюсь совсем другим человеком, когда работаю где-нибудь в Геесте, на вересковой пустоши или в дюнах. Тогда мое уродливое лицо и поношенное пальто полностью соответствуют окружению, и я ощущаю себя тем, кто я есть, и работаю с наслаждением.

Что касается того, «как это делать», я надеюсь продвигаться вперед, отстаивая свою позицию. Если бы я носил респектабельное пальто, тогда бы рабочие, которые нужны мне в качестве моделей, опасались бы меня, или относились бы ко мне с недоверием, или же потребовали бы с меня слишком высокую плату.

Я обхожусь тем, что есть, и не думаю, что когда-то ты обнаружишь, что я стал в один ряд с теми, кто жалуется, что «в Гааге нет хороших моделей». Когда люди обсуждают мои привычки, одежду, внешность, манеру разговаривать, могу сказать только, что все это мне скучно…

Разве я человек без манер, в любом другом смысле, разве груб или лишен чувствительности?

Смотри, по-моему, хорошие манеры основаны на доброжелательности по отношению к ближнему; основаны на потребности значить что-либо для других и быть полезным для чего-либо – потребности, которую ощущает каждый, у кого есть сердце; они основаны на необходимости жить вместе с людьми, а не одному. Вот почему я стараюсь работать как можно лучше, я рисую не для того, чтоб раздражать людей, а для того, чтобы развлекать их, или рисую для того, чтобы обратить их внимание на то, что до2лжно замечать и о чем не каждый имеет представление.

Не могу согласиться с тем, Тео, что я в самом деле хам и чудовище с плохими манерами, что заслуживаю того, чтобы быть изгнанным из общества, или, как сказал Терстех, «я не должен оставаться в Гааге». Унижаю ли я себя тем, что живу среди тех, кого рисую, унижаю ли я себя тем, что посещаю дома рабочих и бедняков и принимаю этих людей у себя в мастерской?

Я считаю, что это часть моей профессии и что осуждать меня могут только те, кто не имеет отношения к рисованию и живописи.

Мне хотелось бы знать: где находят своих моделей иллюстраторы «Graphic», «Punch» и т. д.? Разве они сами не выискивают их в беднейших районах Лондона?

Были ли эти художники рождены со знанием людей или они обрели это знание в более поздний период жизни, находясь среди этих людей и подмечая малейшие детали во время прогулок по городским улицам, запоминая то, что большинство забывает?

Мои рассуждения о карандаше плотника выглядят следующим образом. Какой карандаш использовали в работе старые мастера? Конечно, не Faber В, ВВ, ВВВ и т. д., они рисовали куском графита. Рабочим инструментом Микеланджело и Дюрера было нечто наподобие плотницкого карандаша. Но я не жил в то время и не могу в этом быть уверен, но что я точно знаю, так это то, что, работая с плотницким карандашом, можно добиться значительно более сильных эффектов, нежели с Faber и ему подобными инструментами.

Я предпочитаю кусок графита в его натуральной форме, нежели изящный, хорошо заточенный, дорогой Faber. Эффекты блеска можно устранить, зафиксировав изображение с помощью молока. Когда работаешь на воздухе, используя карандаш, из-за яркого света ты не видишь того, что у тебя получается, и лишь после понимаешь, что изображение получилось слишком черным. А графит скорее серый, чем черный, и ты всегда можешь добавить несколько «октав», пройдясь по рисунку ручкой, так что плотные тени графита будут казаться светлее.

Уголь – это прекрасно, но если на него во время работы слишком сильно нажимать, он крошится, и хранить его нужно аккуратно, зафиксировав в коробке. Для пейзажей, я думаю, такие рисовальщики, как Рёйсдал, Ван Гойен, и Калам, и Рулофс из современных использовали именно уголь. А если кто-то решит работать пером на открытом воздухе, придется дополнить его коробкой с мелками, и тогда, вероятно, в мире будет значительно больше рисунков, сделанных пером.

Что касается угля, то, если его обмакнуть в масло, можно получить грандиозный результат, свидетельство тому – работы Вейсенбруха. Масло фиксирует уголь на бумаге и придает черному цвету глубину и теплоту.

Первый раз за несколько дней я снова пишу, и пишу так, словно ощущаю жизнь, пробуждающуюся во мне. Если бы только я снова был здоров. Если б я смог организовать себя, я хотел бы снова писать этюды здесь, в больничной палате. Сейчас меня переместили в другую палату – с кроватями и детскими колыбельками без полога, вечером, и особенно ночью, здесь возникают необычные эффекты. Доктор из тех, какие мне нравятся, его магнетический взгляд и участливое чувство напоминают портреты Рембрандта. Я питаю надежду, что научусь здесь чему-нибудь. Я буду обращаться с моими моделями так же, как этот доктор обращается со своими пациентами: он строг с ними и без лишних церемоний заставляет принять необходимую ему позу. Доктор вызывает восхищение тем, как много внимания уделяет своим пациентам: собственноручно делает массаж, накладывает мази и обрабатывает раны; он умеет договориться с больным, чтобы больной сделал то, что ему нужно в данный момент. Внешне этот человек похож на святого Иеронима: худощавый, высокий, с жилистым и морщинистым телом, его величественная простота сочетается с мощной экспрессивностью. Ах, как грустно, что я не могу заполучить его в качестве модели!

Искусство ревниво и требует от художника полной отдачи времени и сил, и затем, когда растворишься в нем всецело, оно оставляет человеку неопытному разве что горькое послевкусие и, право, не знаю, что еще.

Но нам остается пробовать и продолжать борьбу.

Сегодня я сделал этюд детской колыбели и добавил в него несколько цветных штрихов. Также я снова пишу те луга, этюды которых я посылал тебе в прошлый раз.

Мои руки, кажется, стали чересчур белыми, но что я могу с этим поделать?

Я планирую снова работать на открытом воздухе. То, что это может пагубно отразиться на моем здоровье, меня волнует меньше, нежели то, что работа может прекратиться вообще. Искусство ревниво, оно не принимает того обстоятельства, что недомоганию возможно уделять больше внимания, чем ему. Так что я позволил искусству всецело распоряжаться мной. А посему я надеюсь, что скоро ты получишь от меня несколько рисунков, которые, возможно, понравятся тебе.

Тебе стоит понять, как я в действительности рассматриваю искусство. Чтобы проникнуть в самую его суть, ты должен работать долго и изнурительно. То, чего я хочу, и то, к чему я стремлюсь, дьявольски трудно. При этом я уверен, что мои стремления не очень-то и высоки.

Я просто хочу делать рисунки, которые бы задевали людей за живое. Будь то фигуры или пейзажи, я хотел бы выражать в них не что-то сентиментально-меланхоличное, а искреннюю печаль.

Иными словами, я хочу достичь такого уровня, когда бы о моих работах говорили следующее: этот человек глубоко чувствует и этот человек очень восприимчив. И это несмотря на мою угловатость, ты понимаешь, или, возможно, благодаря ей.

Все эти разговоры могут показаться претенциозными, но в этом причина того, почему я посвящаю искусству всего себя, без остатка.

Что я представляю собой в глазах большинства людей? Ничтожество, чудак, сварливый малый – тот, у кого никогда не будет иного положения в обществе, кроме низшего из низших.

Что ж, предположим, что все это правда, тогда я своей работой хотел бы показать то, что на сердце у этого чудака, этого ничтожества.

Это мое желание, которое, несмотря ни на что, основывается в меньшей степени на ненависти, но в большей – на любви, более – на чувстве безмятежности и менее – на страсти.

И хотя я полон переживаний, внутри меня умиротворение, чистая гармония и музыка. В беднейших хибарах и грязных углах я вижу картины или рисунки. И, подчиняясь этому непреодолимому побуждению, моя душа движется в этом направлении.

Более и более другие вещи отходят на задний план, и чем далее, тем быстрее мой глаз начинает различать живописное. Искусство требует титанических усилий, работы вопреки всему и постоянного наблюдения. Под титаническими усилиями я подразумеваю прежде всего непрерывный труд, но также внутренние усилия, которые не позволяют отказываться от собственных взглядов под давлением иного мнения.

Поскольку сейчас я широко и свободно воспринимаю искусство и жизнь, суть которой и есть искусство, мне кажется таким ярким, но таким фальшивым мнение, которое подчас пытаются навязать мне. Лично я считаю, что многим современным полотнам присуще особое очарование, которого порой не сыщешь в картинах старых мастеров.

Я надеюсь, что помимо того, что я сделал сегодня, я нарисую колыбель еще сто раз, с упорством.

Когда ты приедешь сюда, брат, у меня уже будет несколько акварелей для тебя.

Я нарисовал также пейзажи с законченной, совершенной перспективой, это было очень трудно; именно они выражают подлинный голландский характер чувств. Выполнены они в той же манере, что и рисунки, которые я присылал тебе в прошлый раз. Они не менее точно передают виды, но сейчас я добавил в них цвет: мягкий зеленый для поляны, контрастирующий с красными черепичными крышами. Светлое небо контрастно приглушенным тонам дворовых построек на переднем плане, цвету земли, отсыревших досок и деревьев.

Можешь представить, как я сижу перед открытым окном на моей мансарде в четыре часа утра и внимательно изучаю детали равнины и столярного двора при помощи моей перспективной рамки. В это время в домах зажигают очаг, чтобы приготовить утренний кофе и первый рабочий появляется во дворе. Над красными черепичными крышами стаи голубей начинают свой полет на фоне темного неба между столбами дыма, выходящего из труб. За всем этим – бесконечность нежного, мягкого зеленого цвета равнины, серое небо, спокойное и умиротворенное, как у Коро или Ван Гойена.

Этот вид с черепичными крышами, сточными канавами и растущей в них травой, раннее утро с первыми признаками пробуждающейся жизни, парящими птицами, дымком, выходящим из труб, небольшими фигурками то тут, то там вдалеке – таков сюжет моей новой акварели. И я надеюсь, что она тебе понравится.

Какой будет моя жизнь в будущем, зависит в большей степени от моей работы, нежели от чего бы то ни было еще. А пока я иду и буду молчаливо вести мою борьбу на этом пути и ни на каком другом более, глядя из моего маленького оконца на все, чем наполнена природа и рисуя это с любовью и верностью, лишь защищая себя от назойливого внимания окружающих, которое мешает работе. Что касается всего остального, то я скажу, что люблю рисовать столь сильно, что не могу позволить, чтобы какое-то иное занятие отвлекало меня от любимого дела. Эффекты перспективы завораживают меня значительно больше, чем интриги, которыми живут люди.

Сейчас у меня три акварели Схевенингена, снова сарай для сушки рыбы – с множеством деталей, но только на этот раз в цвете. Тебе довольно хорошо известно, Тео, что писать цветными красками значительно проще, чем работать только черным и белым. Как я могу судить, качество любой картины на 75 процентов зависит от первоначального наброска, а акварель зависит от него почти полностью.

Я не хочу просто делать мою работу более или менее сносно, моя цель была и остается по сей день – достичь вершины мастерства.

Когда ты приедешь сюда, мы вместе пройдем тропинками в лугах, где царит покой и умиротворение, и ты, я уверен, получишь истинное наслаждение. Я обнаружил здесь несколько старых и новых домиков, в которых живут рабочие, а также другие постройки, очень характерные для этого края – с небольшими садиками на берегу водоемов, очень живописных. Я собираюсь пойти туда завтра рисовать ранним утром. Дорога бежит через Шентвег, к заводу Энтохена или к Зику.

Я видел там чахлые ивы: они свисают над заводями, заросшими камышом, одинокие и грустные; их стволы шероховатые и мшистые, с корой, похожей на змеиную чешую – с черными, мраморными, зеленовато-желтыми переливами; белые в тех местах, где кора слезла. Завтра я начну их рисовать.

Написал также выцветшие поля Схевенингена, почти полностью размытые; написал за один присест, почти без предварительной подготовки, на листе очень грубого торшона (с грубой льняной структурой). Вот несколько набросков.

Когда работаешь осмысленно, с любовью, у тебя появляются силы противостоять людскому мнению исключительно благодаря искренности своего чувства к природе и искусству. Природа сурова и трудна для постижения, но она никогда не лжет и всегда помогает двигаться вперед.

Все, что я вижу вокруг себя, способствует тому, что я все более и более обновляюсь внутри. Ты, возможно, заметил, что я не боюсь использовать свежий зеленый или мягкий синий, а также тысячи оттенков серого, потому как почти невозможно найти цвет, который бы не содержал чуточку серого, красно-серого, желто-серого, зеленого-серого, сине-серого. Во всех цветах при смешивании присутствует серый.

Вернувшись к сараям, где сушат рыбу, я увидел, что в корзинах с землей на переднем плане разрослась сочная и свежая зелень турнепса и льна – здесь их высаживают для того, чтобы песок в дюнах не выветривался. За два месяца до этого все здесь было пустым и голым, а сейчас эта буйная и пушная зелень создала чарующий контраст скудости и бесплодию всего остального вокруг.

Надеюсь, тебе понравится этот рисунок. Широкая перспектива, вид на крыши деревенских домов, с церковным шпилем, и дюны – это прекрасно! Не могу подобрать слов, чтобы выразить то удовольствие, с которым делал эту работу.

Насколько я понимаю, мое мнение относительно черного цвета в природе полностью совпадает с твоим. Абсолютно черного цвета не существует. Но, как и белый, черный присутствует почти в каждом цвете и создает бесконечное множество разных по тону и силе оттенков серого. Одним словом, в природе не видишь ничего, за исключением этих тонов и градаций.

Существует только три основных цвета: красный, желтый, синий; «составные» цвета – оранжевый, зеленый и фиолетовый. Добавляя черный и немного белого, получишь бесконечные варианты серого: красно-серый, желто-серый, сине-серый, зелено-серый, оранжево-серый, фиолетово-серый.

Невозможно, к примеру, сказать, сколько существует зелено-серых; они бесконечно варьируются. Но в целом химия цвета не более сложна, чем эти простые изначальные цвета. И понимание их сто2ит больше, чем понимание семидесяти различных оттенков – поскольку ты можешь при помощи трех основных цветов, а также черного и белого, создать больше семидесяти вариаций цвета. Тот, кто умеет спокойно анализировать цвет, когда он видит его в природе, и говорит, например, что зелено-серый – это желтый с черным и небольшим количеством синего, тот и есть колорист. Одним словом, это тот, кто умеет создать природные оттенки серого на своей палитре.

Однако, чтобы делать наброски на воздухе или небольшие этюды, нужно иметь абсолютное чувство контура; это также необходимо для того, чтобы закончить работу уже в мастерской. Не думаю, что ты достигаешь этого автоматически, но, прежде всего, в результате наблюдений, и затем в особенности в результате титанического труда и поисков, в довершении всего необходимо изучать анатомию и перспективу, если это потребуется. Рядом со мной висит пейзаж Рулофса, набросок пером, и я не могу передать тебе, как экспрессивны его простые линии. В нем есть все.

Но когда ты будешь в моей мастерской, ты поймешь, что кроме поисков контура, я определенно имею чувство цвета и понимание глубины оттенков, как и всякий другой художник.

Пишу огромную иву с обрубленными ветвями, и уверен, что это будет лучшая из моих акварелей. Суровый пейзаж – мертвое дерево, а за ним пруд, заросший камышом; депо железнодорожной компании Райна, где скрещиваются железнодорожные пути; черные, закопченные здания, затем зеленые луга, дорожная насыпь и небо с бегущими друг за другом облаками, серыми, с яркими белыми контурами. Одним словом, мне хотелось передать это так, как это видит и чувствует, как мне думается, стрелочник, когда он стоит в своей униформе с маленьким красным флажком в руках и говорит сам себе: «Какой унылый сегодня день!»

Что касается рисунков, которые я тебе покажу, я думаю только то, что они, надеюсь, станут для тебя доказательством – в работе я остался на том же самом уровне, с которого начинал, а развиваюсь в разумном направлении. Что касается коммерческой ценности моих работ, то у меня нет иных претензий, кроме одной: я буду удивлен, если мои работы не будут продаваться так же, как работы других художников. Случится это рано или поздно, оставим вопрос открытым. Только честно работать с натуры, прилагая все свои усилия – вот верный путь, который не может не привести к успеху.

Рано или поздно чувство природы и любовь к ней всегда находят отклик среди людей, которые интересуются искусством. Долг художника – погрузиться как можно глубже в природу и использовать все свои знания и выразить все свои чувства в своих работах так, чтобы это было понятно другим людям. Но работать исключительно ради цели продать свою работу – это значит вводить в заблуждение любителей искусства, и, на мой взгляд, это не совсем правильно.

Когда я вижу, как некоторые художники, с которыми я познакомился здесь, мучительно сражаются со своими акварелями, так что ничего более не могут разглядеть, я временами думаю: друг, ты рисуешь неправильно. Я ни разу не пожалел о том, что не начал сразу с акварелей или живописи. Я не сомневаюсь, что добьюсь своего, если буду упорно трудиться, с тем чтобы моя рука была уверенна в рисунке и перспективе.

Не думаю, чтобы ты когда-либо подозревал меня в лени, но мне кажется, что некоторые здешние художники думают именно так. Они говорят: «Ты должен сделать то и то». И если ты не делаешь этого, не делаешь немедленно или не делаешь в точности так, или отвергаешь это, они продолжают: «Так ты думаешь, что знаешь это лучше меня?» В этом случае, иногда в течение пяти минут, они отстраняются от тебя, и создается такое положение, когда никто не желает сделать шаг по направлению друг к другу. И в этом случае единственный правильный выход, когда одна из оппонирующих сторон набирается присутствия духа и промолчит, первая принесет извинения и поспешно удалится. И мне хочется сказать: «Благослови мою душу, художники – это как семья». Иными словами, губительное слияние людей с противоборствующими интересами, каждый из которых в разладе с остальными, и лишь те немногие, чьи взгляды совпадают, объединяются с одной только целью – чтобы доставить неприятности кому-то одному. Это определение слова «семья», дорогой брат, не всегда имеет положительный смысл, в особенности когда речь идет о художниках или о нашей собственной семье. Но я продолжаю надеяться, что в нашей семье когда-нибудь воцарится мир.

Это более или менее эффект полярной ивы, но в акварели как таковой отсутствует чистый черный цвет, за исключением его оттенков. Где в этом этюде можно найти самый темный оттенок черного? Самый насыщенный – в темно-зеленом, коричневом и сером.

А сейчас прощай и верь мне, что я смеюсь над людьми (за исключением тех, кто является настоящим другом природы, учения, работы и, в особенности, самих людей), которые подозревают меня в разного рода злых намерениях и ненормальности, которые мне не свойственны.

Разумеется, многие люди не могут позволить себе заниматься живописью, потому что это связано с большими расходами, и я не могу выразить, как благодарен тебе за возможность регулярно работать. Мне нужно наверстать упущенное время, ведь я начал позже других, а потому мне нужно работать в 2 раза усерднее, но как бы я ни старался, мне пришлось бы остановиться, если б не ты.

Я расскажу тебе, что я купил.

Во-первых, большой этюдник с двенадцатью тюбиками акварели и откидной крышкой, которую можно использовать в качестве палитры, в ней есть полость, где можно хранить до шести кистей. Это очень ценная вещь для работы на воздухе, можно даже сказать, самая важная. Но она очень дорого стоит, и я долго временил с покупкой и работал, используя блюдечки с краской, которые очень неудобно носить с собой, особенно когда у тебя с собой еще много других предметов. Одним словом, это удивительная штука, и я ею буду пользоваться долгое время. Также я сделал запас акварельных красок, заменил старые кисти и докупил несколько новых. И теперь у меня также есть абсолютно все, что мне нужно для живописи. Я купил в запас большие тюбики с масляными красками (которые значительно дешевле маленьких). Но, как ты знаешь, как в акварели, так и в масляных красках я ограничил себя простым набором: охра (красная, желтая, коричневая), кобальт, прусская синяя, неаполитанская желтая, черная, белая, сиенская земля и маленькие тюбики с кармином, сепией, киноварью, ультрамарином и гуммигутом. Я воздержался от покупки тех красок, которые можно получить самому путем смешивания. Уверен, что это та палитра со звучными цветами – как раз то, что мне нужно в работе. Ультрамарин, кармин и прочее добавляются лишь в случае крайней необходимости.

Я начну с небольших работ, но надеюсь, что летом смогу еще попрактиковаться в работе углем над крупными набросками, для того чтобы потом писать картины большого формата.

Что мы видели с тобой вместе в Схевенингене? Песок, море и небо – это то, что я хочу передавать в своих полотнах на протяжении всей своей жизни.

Сейчас у меня есть уже три этюда. Один из них – ряд ив c подстриженными ветвями, растущих на лугу (за мостом в Геесте), затем этюд расположенной по соседству шлаковой дороги; и вот сегодня я снова был в овощных садах в Лаан ван Меердервурт, где написал картофельное поле и канал. В это время там были мужчина в синем жакете и женщина, и я включил их в композицию.

Поле это с белой, песчаной почвой, частично вспаханное, частично покрытое рядами засохших стеблей картофеля, между которыми то тут, то там торчат зеленые сорняки. Вдалеке виднеются темно-зеленые луга и крыши деревенских домов.

Я получил истинное наслаждение, пока работал над этим этюдом. Должен тебе сказать, что эта картина не выглядит чуждой мне, как ты мог бы подумать. Напротив, она глубоко взволновала меня, ибо ее содержание наполнено мощной экспрессией. И в то же время ты можешь выразить нежность, добавив в центральную часть композиции мягкий зеленый цвет.

Эти этюды среднего размера, немногим больше чем крышка от моего ящика с принадлежностями для рисования. Я не пишу этюды на крышке, а прикрепляю бумагу с помощью булавок к рамке, на которую обычно натягивают холст, и это существенно облегчает мои долгие передвижения.

Этим утром я ходил на пляж и вернулся оттуда с довольно большим этюдом, на котором изобразил песок, море, небо, рыболовные снасти и двоих мужчин на берегу.

На него местами налипло немного песка, но, я думаю, тебе приятно будет слышать, что, несмотря на ветер и песок с дюн, я продолжал упорно работать.

Как ты мог заметить, все это сделано мною в большом этюде. Сейчас, когда дела мои складываются значительно более удачно, чем ранее, я буду ковать железо, пока оно горячо, и понемногу начну заниматься живописью.

В прошлую субботу я принялся за работу, о которой давно мечтал. Это вид ровных зеленых лугов с копнами сена. Через них проходит насыпная дорога, вдоль нее тянется канава. В центре композиции – закат огненно-красного солнца. Я не могу передать тебе эффект красок, но вот тебе сама композиция. Самое главное в картине – цвет и тон, нюансы цветовых сочетаний неба: сначала лиловая дымка, затем красный цвет солнца, закрытого наполовину темно-пурпурным облаком, край которого сверкает светло-красным; возле солнца – отблески киновари, над ним – полоска желтого, переходящая в зеленый, а еще выше голубой, так называемый небесно-голубой; то тут, то там фиолетовые и серые облачка, которые сияют в солнечных бликах.

Земля похожа на ковер, пестрый зеленый ковер – с переплетающими и переливающимися в узор зелеными, серыми и коричневыми нитями; и на этом красочном фоне поблескивает вода в канаве.

Также я написал большой этюд с дюнами – краски нанес густо, пастозно.

Две другие мои работы – небольшого формата марина и картофельное поле; заверяю тебя, что никто не догадается, что это первые мои этюды маслом. Честно сказать, это меня несколько удивляет, потому что я ожидал, что первые мои работы будут совсем никудышными, но надеялся, что со временем они станут лучше; хотя я сам себе сказал, что они определенно что-то из себя представляют, я все же немного удивлен.

Я убежден, что добился успеха благодаря тому, что много времени проводил за рисованием и изучением перспективы, прежде чем начал работать маслом, а потому я способен свести воедино то, что вижу.

Я буквально не мог остановиться, не мог позволить себе хотя бы немного передохнуть.

Во мне пробудилось чувство цвета, которого не было раньше, очень широкое и мощное.

В течение всей последней недели у нас здесь был сильный ветер и непрекращающийся дождь, море сильно штормило, и я несколько раз ходил в Схевенинген, чтобы увидеть эту картину. Оттуда я вернулся с двумя маринами.

На одну из них налипло много песку, а с другой, сделанной во время шторма, когда море подошло очень близко к дюнам, мне пришлось дважды полностью соскребать краску, потому что холст сплошь покрылся толстым слоем песка. Ветер был такой силы, что я едва стоял на ногах и почти ничего не видел, поскольку песок застилал глаза.

Но я все же попытался передать эту картину; я зашел в таверну за дюнами, там я снял красочный слой, залепленный песком, и начал писать снова, возвращаясь оттуда на берег, чтоб снова взглянуть на эту картину. Я все еще отчетливо помню этот день.

Недавно Схевенинген был прекрасен! Море выглядело более впечатляющим, чем это бывает накануне обычного шторма. Вздымавшиеся поочередно волны создавали эффект пахотного поля. Они следовали одна за другой с такой скоростью, что буквально вдавливались друг в друга. Мощная пена (результат противоборства водных масс, – разлетаясь, будто бы превращалась в парящий песок, обволакивающий, словно туман), передний план моря. И все же это был маленький злобный шторм – чем дольше смотришь на это, тем больше впечатлений возникает – потому что он не рождал слишком громкого гула. Море по цвету напоминало грязную мыльную пену. В воздухе ощущался легкий запах рыбы, и несколько темных фигур, как и я, наблюдали за стихией.

Есть что-то бесконечное в живописи – я не могу это вполне объяснить тебе – но особенно удивительно то, что передает настроение. В цвете скрыты гармония и контрасты, которые взаимодействуют друг с другом, не теряя собственную значимость.

Я надеюсь поработать и завтра на открытом воздухе.

На этой неделе я написал несколько больших этюдов в лесах, которые я пытался сделать на более высоком уровне, чем предыдущие.

На одном из них я изобразил всего лишь узкую полоску вскопанной земли – белая, черная, коричневая почва после проливного дождя, так что комья земли схватывают свет то тут, то там, благодаря чему рельеф получился очень звучный.

Другой этюд – лесной пейзаж с зелеными буковыми стволами, растущими на пляже, землей, покрытой поваленными ветками, и фигуркой девочки в белом. Самым трудным здесь было то, чтобы передать яркость этой картины, свет между стволами, стоящими на разном расстоянии друг от друга, а также место и толщину стволов, меняющуюся в перспективе – чтобы это выглядело так, чтобы хотелось дышать этим, бродить между деревьями и ощущать запах леса.

Я работал над этими двумя этюдами с огромным удовольствием. Так же как я получал удовольствие от того, что я видел в Схевенингене: большая плоская равнина в дюнах утром после дождя, трава, очень зеленая, и черные сети, разостланные огромными кругами, создающие на земле глубокие красно-черные и зелено-серые тона. На этой мрачной земле женщины в белых чепцах и мужчины сидели, стояли и перемещались, словно странные, темные тени, расправляющие или чинящие сети.

С нетерпением жду осень. В это время я определенно буду много писать и того, что я наметил. Особенно я хочу уловить эффект желтой листвы, которая так придает удивительное сияние зеленым стволам деревьев, растущих на пляже, и фигурам.

На этой неделе я написал вещь, которая немного, уверен, воскресит в памяти твои впечатления о Схевенингене, каким он был, когда мы гуляли там с тобой вдвоем. Большой этюд с песком, морем, солнцем и бескрайним небом нежно-серого и теплого белого цвета с единственным маленьким нежно-синим пятнышком, пробивающимся сквозь облака. Песок и море светлые, так что все вокруг становится золотым и оживляется броскими и необычно окрашенными маленькими фигурками людей и рыбацкими парусниками, которые вносят дополнительные оттенки в изображение. Сюжет такой: на рыбацком паруснике только что подняли якорь. На берегу стоят лошади наготове, которых сейчас впрягут для того, чтобы они стащили парусник в море.

Я вложил в письмо небольшой набросок этого этюда. Мне пришлось потрудиться над ним; я хотел написать его на дереве или на холсте. Я пытался сделать этюд более красочным, более глубоким и звучным что касается цвета.

Лес начинает выглядеть совсем по-осеннему, в нем я наблюдаю такие эффекты, которые очень редко можно увидеть в голландской живописи.

Вчера вечером писал узкую полоску лесной земли, покрытую высохшими и сгнившими буковыми листьями. Земля там состоит из более светлых и более темных оттенков красновато-коричневого, которые еще более усиливают отбрасываемые деревьями тени – полосы то слабые, то отчетливые, хотя и частично стертые. Проблема – и я решил ее с трудом – состояла в том, чтобы получить такую глубину цвета, которая передавала бы невероятную мощь и твердость земли. И пока я писал, я заметил, как много света осталось еще в темных местах; необходимо было передать свет, передать глубину и насыщенность цвета. Получилось нечто похожее на гобелен, роскошнее которого трудно вообразить – земля глубокого коричнево-красного цвета в сиянии осеннего вечернего солнца, приглушенном стволами и листвой деревьев.

Из этой почвы пробиваются молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, отчего они приобретают сверкающий зеленый оттенок, а с той стороны, куда ложится тень, эти стволы черно-зеленые.

Позади этих стройных стволов деревьев, позади и коричнево-красной почвы – небо, очень нежного, голубовато-серого теплого, с едва уловимой синевой оттенка.

Напротив этого слегка затянутый туманом бордюр зелени, паутина, сплетенная из небольших деревьев и желтоватых листьев. Несколько фигурок людей, собирающих хворост, передвигаются вокруг, словно темные, таинственные тени.

Белый чепец женщины, склонившейся, чтобы поднять сухую ветку, неожиданно вырисовывается на фоне глубокого красновато-коричневого цвета земли. Куртка ловит свет – тень падает, темный силуэт мужчины появляется над пролеском. Белый чепец и грудь женщины, кепка и плечи мужчины принимают отчетливые очертания на фоне неба. Эти фигуры значительны и полны поэзии – в полусвете глубоких теней они выглядят как огромные терракотовые фигуры, смоделированные в мастерской.

Писать это было тяжелой работой. Я использовал полтора больших тюбика белил, чтобы написать землю, и поскольку земля очень темная, я добавлял красный, желтый, коричневую охру, черный, сиенскую коричневую, бистер, в результате получился красновато-коричневый тон, варьирующийся от бистра до глубокого винно-красного и до бледного, золотистого, почти красноватого. На земле также мох и полоска свежей травы, которая улавливает свет и ярко сияет, и правильно передать это очень трудно.

Однако эти эффекты далеко не последние, мне приходится быстро работать. Фигуры написаны несколькими уверенными мазками жесткой кисти. Меня поразило, насколько прочно эти маленькие стволы укоренились в почве. Я начал было писать их кистью, но поскольку поверхность земли уже была густо покрыта краской, кисть буквально утопала в ней, и тогда я выдавил краску из тюбика прямо на стволы и корни и с помощью кисти слегка отмоделировал их.

Как я пишу, и сам не знаю; прихожу и сажусь перед чистым холстом, напротив картины, которую уловил мой взгляд, смотрю на то, что передо мной, и говорю сам себе: «Этот белый холст должен стать чем-то».

Как видишь, я полностью поглощен живописью. Я погружаюсь в цвет – до сих пор от этого воздерживался и не жалею об этом.

Как ты видишь из этого наброска с марины, в ней присутствуют золотистые, мягкие эффекты, а лес выражает более разумное, серьезное настроение. И я рад, что и море, и лес существуют в нашей жизни.

Сейчас в лесах осень, и я переполнен этим.

В осени есть две вещи, которые привлекают меня. Тихая грусть, которая временами чувствуется в падающих листьях, в приглушенном свете, в размытых очертаниях форм, в изяществе тонких стволов деревьев.

Но я также сильно люблю и другую – сильную и грубую сторону осени; эти мощные эффекты света, падающего, например, на человека, который, обливаясь потом, копает землю в полуденный зной.

Я верю, что с помощью живописи смогу достигнуть того уровня, когда начну лучше чувствовать свет, который привнесет совершенно иное измерение моим рисункам.

Я ощущаю в себе творческую силу; уверяю тебя, что наступит время, когда я каждый день буду создавать что-то стоящее на регулярной основе.

[Например, я сделал] беглый набросок картофельного рынка в Нордуоле – интересно было наблюдать толкотню рабочих и женщин с корзинами, только что сошедших с баржи. Есть то, что мне хотелось бы писать уверенно – жизнь и движение, которые присутствуют в таких вот сценах, и типы людей.

Я стараюсь сделать как можно лучше любую свою работу, потому что я очень хочу научиться делать красивые вещи. Но делать красивые вещи – значит кропотливо работать, терпеть разочарования, но не сдаваться.

Вот снова лес вечером после дождя. Не могу выразить, сколь восхитительны эффекты, возникающие в природе – с бронзовым оттенком зеленого и то тут, то там опавшими листьями.

Помнишь ли ты, как я писал тебе в прошлом письме, что был на картофельном рынке? Я вернулся домой с множеством набросков, это было восхитительно, но вот тебе пример отношения гаагских жителей к художникам: парень из-за моего плеча, а может быть из окошка, плюнул мне на бумагу жевательным табаком – временами случается множество неприятностей. И тем не менее не нужно придавать большого значения таким вещам; это не означает, что люди плохи, просто они ничего не понимают и принимают меня за сумасшедшего, когда смотрят, как я рисую размашистые линии и энергично штрихую, что для них ровным счетом ничего не значит.

В последнее время я только и занимался тем, что рисовал на улице лошадей. Иногда мне хочется иметь лошадь в качестве модели. Например, вчера я услышал, как кто-то позади меня сказал: «Что это за художник, который рисует задницу коня вместо того, чтоб рисовать его спереди». Меня это замечание повеселило.

Я получаю удовольствие, делая наброски на улице, и, как уже писал в моем последнем письме, я хотел бы, чтобы эти упражнения вывели меня в моем деле на определенный уровень.

Я весь в краске, так что даже запачкал ею это письмо.

Недавно я провел довольно много времени в Схевенингене, и однажды вечером, когда прогуливался по берегу, мне посчастливилось увидеть прибывающее рыбацкое судно. Неподалеку от памятника расположена деревянная наблюдательная будка. Как только памятник стал отчетливо виден, из будки выбежал человек с большим голубым флагом, сопровождаемый ватагой ребятишек, которые едва доставали ему до колен. Было очевидно, что им доставляет удовольствие находиться рядом с человеком, который держит флаг, и, по-моему, им казалось, что они помогают судну причалить к берегу. Через несколько минут, после того как этот человек начал размахивать флагом, показался другой парень на старой кобыле, которая должна была вытащить якорь на берег.

Затем эта группа дополнилась другими мужчинами и женщинами, в том числе матерями с детьми, – все пришли встречать прибывших рыбаков.

Когда парусник подошел к берегу достаточно близко, парень, что был верхом на лошади, въехал в воду и вернулся на берег с якорем. Затем люди в высоких непромокаемых сапогах на спине перетащили рыбаков на сушу, каждого из прибывших на берегу приветствовали громкими возгласами. Когда вся команда оказалась на берегу, люди отправились по домам, подобно стаду овец или каравану, сопровождаемые парнем на верблюде – я имею в виду, конечно, лошадь, – возвышавшимся над толпой словно это был огромный призрак.

Совершенно очевидно, что все мое внимание было направлено на то, чтобы набросать любую мельчайшую деталь этой сцены. Кое-что я написал красками, например группу, набросок которой я прилагаю к письму.

Но как трудно придать им жизнь и движение, расположить фигуры по местам и выразить индивидуальность каждой. Это большая проблема – мoutonner, когда фигуры являют собой единое целое, в котором в то же время должны быть отчетливо различимы голова и плечи каждого, расположенные одно над другим; когда у фигур на переднем плане ноги прорисовываются отчетливо, а юбки и брюки немного дальше образуют настоящую мешанину, в которой различаются лишь отдельные линии.

Справа или слева, в зависимости от выбранной точки зрения, они то удлиняются, то сокращаются. Что же касается композиций, все возможные сцены с фигурами основываются на том же принципе овечьего стада [moutons], от которого, безусловно, происходит слово moutonner. Все в композиции сводится к свету, тени и перспективе, будь то рынок или прибытие лодки, очередь за бесплатным супом, зал ожидания, больница, ломбард, группы людей, разговаривающих друг с другом или прогуливающихся по улице.

С рисованием все более или менее точно так же, как с письмом. Когда ребенок учится писать, ему кажется невозможным то, что и он тоже когда-нибудь поймет это, и то, как быстро пишет его учитель, воспринимается им как чудо. Тем не менее со временем ему удается овладеть этим навыком. И я всерьез убежден, что таким же способом нужно учиться рисованию, чтобы это было так же легко, как писать, тебе необходимо лишь помнить о пропорциях, учиться видеть их, с тем чтобы уметь воспроизвести их в большем или меньшем размере.

У нас в эти дни здесь прекрасная плохая погода – дождь, ветер, шторм, но все это образует поразительные эффекты, которые прекрасны, хотя и выражают ощущение холода. Время, когда я могу работать на воздухе, заканчивается, и мне необходимо еще очень много всего сделать, прежде чем наступит зима.

Ты помнишь контору городской лотереи Моормана в начале Спуйстраат? Я проходил мимо одним дождливым утром, когда здесь за лотерейными билетами образовалась длинная очередь. В основном это были пожилые женщины и люди того типа, о которых нельзя определенно сказать, чем они занимаются и на что живут, но которым нужно много всего успеть сделать и потому они все время суетятся.

Эти люди, которые проявляют чрезмерный интерес к «сегодняшнему розыгрышу», если взглянуть на это поверхностно, у тебя и у меня способны вызвать лишь усмешку, поскольку мы равнодушны к разного рода лотереям.

Но эта небольшая группа – с выражением ожидания во всем их облике – тронула меня, и, пока я рисовал ее, начала приобретать для меня более значительный и глубокий смысл, нежели поначалу.

Эта сцена обретает большее значение, если взглянуть на нее через понятия бедности и денег. И это относится почти ко всем группам с фигурами. И порой приходится основательно подумать, что та или иная сцена означает. Нелепые иллюзорные представления о лотерее кажутся нам наивными, однако эта наивность приобретает серьезный смысл, когда ты задумываешься о том, что, восстав против страданий, пытаясь забыть о них, эти бедные души купят лотерейные билеты, заплатив за них деньги, которые они скупились потратить на обед, билеты, которые, как они представляют, могут стать их шансом на спасение.

Как бы то ни было, я должен сделать на этот сюжет большую акварель. Кроме того, я пишу и другую акварель – церковная скамья, которую я видел в небольшой церквушке в Геесте, куда ходят обитатели работного дома (здесь их называют очень выразительно: сироты-мужчины и сироты-женщины).

Каждый раз, когда я занят рисованием, я думаю о том, что нет ничего более приятного, чем рисовать.

Это часть церковных скамей – с головами людей на заднем плане.

Очевидно, что группа, черно-белый набросок с которой я посылаю тебе, являет собой великолепный пример колоризма: синие костюмы и коричневые жакеты, белые, черные, желтоватые брюки рабочих, полинявшие шали, выцветшие от времени пальто, белые чепчики и черные цилиндры, грязная уличная брусчатка и ботинки, контрастирующие с бледными или же обветренными лицами. Все это необходимо написать маслом или акварелью. И как бы то ни было, я буду работать над этим.

У нас стоит настоящая осенняя погода, дождливая и холодная, проникнутая настроением и особенно располагающая к написанию фигур, тон которых выделяется на фоне мокрых улиц и дорог, в которых отражается небо.

Пользуясь случаем, я начал работу над большой акварелью, изображающей людей, столпившихся перед конторой по продаже лотерейных билетов, а вскоре примусь еще за одну – с пустынным пляжем.

Я полностью согласен с твоим утверждением, что временами мы словно бы перестаем слышать природу, а природа словно бы перестает разговаривать с нами.

Из окна моей мастерской сейчас открывается великолепный вид. Городские башни, крыши и дымовые трубы выступают из темноты, словно мрачные очертания на фоне светлого горизонта. Но горизонт, однако, всего лишь широкая полоса, над которой нависает огромная туча, более плотная внизу; сверху она разодрана осенним ветром на крупные куски. Однако благодаря полоске света то тут, то там поблескивают мокрые крыши домов (этот блеск на рисунке можно обозначить легкими мазками телесного цвета). И хотя вся масса выдержана в одном тоне, можно отличить красную черепицу от шифера.

Среди всей этой сырости на переднем плане бежит, словно сверкающая лента, Схенквег. Листва тополей желтая, края канав и луга глубокого зеленого цвета, фигуры – черные.

Работа на открытом воздухе закончилась – это означает, что сидеть и работать на улице уже нельзя, так как очень холодно, так что мне придется перебираться на зимние квартиры.

Думаю, что вполне люблю зиму; это удивительное время года, когда можно регулярно работать. У меня есть некоторая надежда, что дела пойдут хорошо.

И как же прекрасно гулять по пустому пляжу и вглядываться в серо-зеленую даль моря с его белыми пенистыми гребнями волн, особенно когда ты чувствуешь внутреннее опустошение. Но если тебе нужно что-то поистине грандиозное, что-то бесконечное, что-то, в чем ты можешь узреть Бога, тебе не нужно идти далеко: думаю, я увидел нечто действительно глубокое, более бесконечное, более вечное, чем океан, в глазах ребенка, когда он просыпается по утрам, кричит от радости или улыбается, потому что солнце заглянуло к нему в колыбельку. Если есть на земле «отблеск небес», то, скорее всего, это дети.

Я говорил себе: то, что я должен сделать, очевидно – это должен быть лучший из моих рисунков. Итак, в промежутке между моим письмом об этом замысле и настоящим временем я кое-что новое сделал.

Прежде всего, это сеятель. Огромный, немолодой мужчина, высокий, темный силуэт которого дан на темного фоне. Вдалеке, на вересковой пустоши, – дом, с покрытой мхом крышей и кусок неба с жаворонком. Поза мужчины напоминает петушиную, лицо его чисто выбрито, нос крючковатый, скуластое, заостренное лицо, маленькие глаза и запавший рот. На длинных ногах ботинки.

Второй сеятель в выцветшем коротком жакете и брюках из бомбазина, так что его фигура выглядит бледным пятном на черном поле, огороженном рядом подстриженных ив.

Это иной тип, нежели первый сеятель. Подбородок этого мужчины окаймляет борода, плечи его широки; своей коренастой фигурой он напоминает буйвола; весь его внешний облик выдает в нем человека, работающего на земле. Если угодно, это скорее эскимосский тип – с узкими губами и широким носом.

Затем косарь на лугу с огромной косой в руках. На голове его коричневая шерстяная кепка; контуры этой фигуры даны на фоне ясного, голубого неба.

Следующий – один из тех субтильных, пожилых мужчин в коротком жакете и большом цилиндре, каких часто можно встретить здесь, в дюнах. Он катит домой тележку с торфом.

Все эти люди заняты каким-либо видом деятельности, и именно этот факт определил мой выбор в отношении сюжета. Тебе известно, как прекрасны люди, показанные во время отдыха, которых столь часто изображают живописцы. Их изображают значительно чаще, чем людей, занятых работой.

Да, заманчиво написать отдыхающего человека. Но передать движение значительно сложнее. По мнению большинства, отдыхающий человек значительно более «привлекателен», чем кто бы то ни было.

Но эта «привлекательность» не должна скрывать правду, а правда заключается в том, что в нашей жизни гораздо больше изнурительного труда, нежели отдыха. Это, как ты понимаешь, исключительно мое мнение; в своих работах я пытаюсь отражать правду.

Ван Гог продолжал рисовать на протяжении всего 1883 года. Это этюды фигур, наброски уличных сцен в Гааге. Винсента продолжают занимать простые, скромные вещи и явления окружающей действительности. В это лето он увлечен созданием набросков крестьян, выкапывающих картофель и торф. И хотя Ван Гог пишет небольшое количество акварелей и картин маслом, все же главный его интерес концентрируется на рисунке, не в последнюю очередь по той причине, что занятия живописью требуют немалых средств на приобретение материала.

Винсент, испытывающий благоговейное чувство перед сельской жизнью, много ездит по загородным окрестностям. Высокая стоимость жизни в городе изнуряла его рассудок, а его семейная жизнь стремительно ухудшалась. Материальные проблемы, ссоры в семье усиливали нервозность и беспокойство Винсента.

В августе он написал письмо (№ 309), которое пролило свет на его мрачное внутреннее состояние: он задумывается о приближении смерти и принимает решение еще более работать на износ, даже в ущерб собственному здоровью. Это письмо является предвестием тяжелой душевной болезни Винсента, которая будет изнурять его в последние годы жизни точно так же, как и его неистовая преданность своему искусству.

Винсент разрывает отношения с Син и покидает Гаагу, чтобы обосноваться в провинции Дренте, где он намеревается основать нечто вроде художественной коммуны. И хотя художника бесконечно очаровывали суровые пейзажи Дренте, он быстро осознал бессмысленность своего утопического замысла. Здесь, в этом сумрачном месте, он проводит несколько месяцев в одиночестве и нужде. Материальные трудности усиливаются из-за перебоев с переводами, которые Винсент получал от Тео. Винсент раздумывает над переездом к младшему брату в Париж. Но после некоторых колебаний принимает решение о возвращении в дом к родителям, которые в то время жили в небольшом городке Нюэнен.

Обстановка в отчем доме по возвращении блудного сына сложилась напряженная, особенно после того, как туда приехала и Син. Несмотря на нерадушный прием со стороны отца и матери, Винсент прожил в их доме около двух лет.

Вечером, на закате, эффекты темных облаков с серебристыми линиями столь восхитительны, например, когда ты гуляешь вдоль Безуинденхаут [в Гааге] или вдоль леса. Ты будешь вспоминать о них не раз. Вид из окна моей мастерской тоже прекрасен или луга, где ты чувствуешь, что весна прошла и теперь нечто благоуханное разлито в воздухе.

Ты видишь, пусть и незаконченные и несовершенные, сцены из уличной жизни, каким я представляю Геест [в Гааге] и т. п. или Еврейский квартал [в Амстердаме]. Этот набросок возник не случайно. Я могу нарисовать все сцены, которые вижу, на этом же уровне и в этом же тонально-цветовом сочетании. Если ты сравнишь этот лист с литографиями и рисунками голов, которые я присылал тебе этой зимой, то ясно увидишь, чего я стремился добиться, учитывая предыдущие неудачи.

Большие этюды голов, например, которые я во множестве сделал – в зюйдвестках и белых чепцах, высоких шляпах и кепках – нужно сохранить для композиций, подобных той, что высылаю тебе на этот раз.

Когда пишешь акварель, результат зависит от мастерства и быстроты работы. Чтобы достичь должного эффекта, ты работаешь на влажном листе бумаги и у тебя почти нет времени на рефлексию. У тебя нет времени на финишную обработку, на мало-мальскую прорисовку деталей, нет, ты должен написать эти двадцать-тридцать голов почти одновременно, одну за другой. Вот тебе несколько интересных мыслей по поводу акварели: «Акварель – это нечто дьявольское», – и другая, принадлежащая Уистлеру: «Да, я пишу акварели за два часа, но я работал годами, чтобы уметь закончить любую из них за два часа».

Впрочем, достаточно об этом – я люблю акварели так сильно, что каждый раз полностью погружаюсь в работу. Но основа всего в искусстве – знание человеческого тела; обладая этим знанием, можно научиться быстро рисовать мужчин, женщин, детей в разных позах и движениях. Я сконцентрировался главным образом на изучении пропорций человеческого тела, потому как это то единственное, что поможет мне достичь того, к чему я стремлюсь.

Я стараюсь получить все необходимые мне теоретические знания и не стремлюсь к законченности и тщательной обработке набросков, гораздо важнее для меня работать так, чтобы добиться высокого уровня мастерства в целом. И если я провожу месяц за рисованием, я обязательно делаю несколько акварелей, например, чтобы изучить краски. Затем я убеждаюсь еще и еще в том, что одна или две проблемы решены, но возникают новые сложности, и я продолжаю мою борьбу на пути к совершенству.

Что касается красок, то они почти все использованы, кроме того, у меня были одна-две большие траты, поэтому сейчас я почти полностью без средств. Весна на пороге, и мне хотелось бы написать что-нибудь красками. Вот отчасти причина, почему сейчас я не пишу акварелей.

Тем не менее я косвенно работаю над акварелями все время. Изменения в моей мастерской позволяют мне глубже изучить эффекты светотени. Я также могу работать все больше и больше кистью над черно-белыми изображениями – наносить и ретушировать тени с помощью краски нейтрального цвета, сепии, индийского мелка, кассельской земли и привносить световые эффекты китайской белой.

Помнишь, прошлым летом ты привез мне кусочки горного угля? Я пробовал рисовать им, правда, без особого успеха. А посему – несколько кусочков у меня еще осталось, и однажды; снова возьму один из них в руку. Я вложил в письмо беглый набросок, сделанный таким углем, как видишь, это необычный, теплый черный цвет. Буду тебе благодарен, если в следующий раз ты привезешь мне еще такого угля. Работа углем имеет ряд преимуществ: во время работы его твердые куски гораздо удобнее держать в руке, нежели тонкий карандаш, но его трудно хранить и к тому же он все время ломается. Так что уголь превосходно подходит для работы на воздухе.

Сейчас уже стемнело, и ради шутки я решил отправить тебе рисунок, который сделал сегодня, потому что я ранее писал тебе об этом. Сегодняутром начал акварель, изображающую мальчика и девочку в столовой, она похожа на ту, о которой я тебе говорил, с еще другой фигурой – женщиной в углу. Акварель эта немного расплылась, потому что бумага недостаточно годится для этих целей.

И сейчас я понимаю, что порой лучше работать над цветом в мастерской, и я не оставлю это с первой попытки. Тем не менее это то, как я провел утро, а затем и весь день, рисуя горным мелком – единственным кусочком, оставшимся у меня с лета. Рисунок я прилагаю к письму. Он пока еще не закончен, но, как в работе с натуры, в нем присутствует нечто от жизни и человеческие чувства. В будущем я буду делать все это лучше.

На мой взгляд, я часто, хотя и не каждый день, бываю невероятно богат, но не деньгами (хотя только сейчас, пожалуй, не все время), поскольку нахожу в своей работе то, чему могу посвятить душу и сердце, что вдохновляет меня и придает смысл моей жизни.

Мое настроение, конечно, меняется, но в целом я обрел некоторую безмятежность. Я твердо верю в искусство, твердо верю в то, что оно, как мощное течение, неизменно приносит человека к тому, чему он желает, хотя сам он тоже должен прилагать усилия. Во всяком случае, благословенно то, когда человек находит свое призвание, и потому я не могу считать себя несчастным.

Я хочу сказать, что если б я оказался в трудном положении, если б в жизни моей настали темные дни, я не хотел бы, чтобы меня считали несчастным, потому что это не так.

Набросок на оборотной стороне листа сделан с рисунка, который я начал сегодня утром и над которым трудился потом весь день. Возможно, это лучшее из того, что сделал за последнее время, особенно что касается использования света и коричневого цвета. Отправляю тебе его, хотя, скорее всего, мне удалось в точности воспроизвести рисунок – здесь изменены пропорции и сама композиция смещена на передний план, но я надеюсь, ты поймешь, чего я хотел добиться, изменяя освещение в студии. Фигура размещена против света, и чтобы передать это, необходимо нечто большее, нежели просто контур, потому как свет падает из единственного источника, это позволяет выразить характер и акцентировать отдельные детали, с тем чтобы они взаимно согласовывались друг с другом. Работая таким образом, прежде всего сталкиваешься с трудностями в передаче того, что ты видишь, а потому тебе приходится тщательно работать: необходимо расположить фигуры таким образом по отношению к свету, чтобы характерные черты прорисовывались наиболее четко и полно. Все, что ты видишь снаружи и изнутри, необходимо проанализировать в соотношении со светом и именно в той степени, в которой это требуется.

На прошлой неделе стояли морозы, и это были, по-моему, первые по-настоящему зимние дни. Было невероятно красиво – снег и удивительное небо. Сегодня снег уже тает, но выглядит, пожалуй, еще прекраснее.

Была типичная зимняя погода, если можно так выразиться; погода, которая вызывает в памяти воспоминания о прошлом и придает самым обычным вещам вид, невольно напоминающий нам истории из времен почтовых карет.

Вот, например, набросок, который я сделал в том самом мечтательном настроении. На нем изображен господин, которому приходится провести ночь в деревенской гостинице, потому что он опоздал к отходу почтовой кареты или еще по какой-то причине. Сейчас он встал рано утром и, заказав стаканчик бренди, чтобы согреться, расплачивается с хозяйкой – женщиной в чепце. Еще очень рано, господин должен успеть к почтовой карете. Все еще светит луна, через окна гостиной видно, как на улице блестит снег, и каждый предмет отбрасывает странную, причудливую тень.

Эта история, по сути, не содержит ничего, как и сам набросок особенно ничего не значит, но, возможно, одна вещь и другая помогут тебе понять, что я имею в виду: в этих дни все выглядело именно так, и мне захотелось передать это на бумаге.

Короче говоря, вся природа во время таких снежных эффектов – это какая-то неописуемо прекрасная «Выставка графики».

Спасибо тебе за поздравления по случаю моего дня рождения. Так случилось, что у меня был прекрасный день, потому что я нашел отличную модель – землекопа.

Могу тебя заверить, что работа моя продвигается все лучше и дает мне, так сказать, все больше жизненного тепла; поэтому я всегда думаю о тебе, ведь благодаря тебе у меня есть возможность работать.

Мой идеал – работать с еще большим количеством моделей, с целой толпой бедняков, для которых моя мастерская могла бы служить надежным пристанищем в холода или дни безработицы и нужды, пристанищем, где они всегда могли бы обогреться, поесть, выпить и заработать чуть-чуть денег. Пока я предоставляю им все это в незначительных масштабах, но надеюсь со временем их расширить.

Здесь сейчас прекрасная весенняя погода. И неописуемо прекрасные вечера.

Как много всего удивительного в том, с чем нам приходится сталкиваться, не так ли? Например, рисунок Пита Каттерса, с которого я сделал набросок углем и чернилами. Я пока еще не использовал большие возможности печатной краски. Как результат, вид получился не столь выразительный, каким, я предполагал, он будет. Мое единственное возражение против угля состоит в том, что он вытирается настолько легко, что ты можешь потерять изображение, если обращаться с листом бумаги неаккуратно. А мне не хочется быть чересчур аккуратным.

На этой неделе я работал над одним рисунком, набросок которого я тебе высылаю.

Это копатели торфа в дюнах – рисунок размером метр на полметра.

Сцена повествовательно прекрасна, с множеством фигур и предметов. Я провел за работой над этим сюжетом несколько последних недель и сделал несколько этюдов. Раппард видел некоторые из них, но когда он был здесь, мы не знали, как соединить их в целое. Композиция возникла несколько позже. И со временем я собрал более или менее фигуры воедино, что было очень непросто и потребовало много времени, так что уже в четыре утра я поднимался на мансарду, чтобы начать работу.

Когда ты увидишь рисунок, возможно, он и не покажется тебе слишком большим.

Пропорции фигур тщательным образом выверены, и каждая из них требовала отдельного этюда. Я сделал отдельные этюды всех фигур, которые ты видишь здесь. Работал я древесным углем, карандашом и мелками.

Я был в Деккерсдуине вместе с Ван дер Вееле, где мы натолкнулись на песчаные карьеры. С тех пор я бывал там и работал с моделями день в день, так что теперь готов мой второй рисунок. На нем я показал людей с тачками и лопатами. Я попытался также сделать набросок с рисунка, но это очень сложная композиция, и в наброске будет сложно передать некоторые детали. Фигуры были срисованы с этюдов, сделанных заранее.

Я решился на создание композиций более крупного формата, и сейчас у меня готовы подрамники для двух новых. Мне бы хотелось нарисовать лесорубов в чаще, кучи мусора и сборщиков мусора, а также людей, выкапывающих картофель в дюнах.

Сегодня утром я уже в четыре часа вышел из дому. В моих планах было атаковать мусорщиков, вернее, я уже их атаковал. Для этого рисунка потребуются также наброски лошадей, и сегодня я уже сделал два в конюшне рейнской железной дороги и, возможно, заполучу какую-нибудь старую лошаденку со свалки.

Сцены на свалке восхитительны, но очень сложны, над ними придется биться. В самом начале у меня были некоторые планы относительно этого, один из них – вид через небольшое яркое пятно свежей зелени, будет окончательным вариантом.

Выглядит он примерно так, как этот набросок вверху. Все, включая женщин на переднем плане и белую лошадь на заднем, черно-белое, и дано на фоне пятна зелени и полоски неба вверху, так что эти мрачные сараи, выстроившиеся в перспективе, вся эта грязь и серые фигуры противопоставлены чему-то свежему и чистому.

Группа женщин и лошадь выдержаны в более светлых тонах, а мусорщики и кучи отбросов – более темная часть всей композиции.

На переднем плане – разного рода сломанные и выброшенные предметы: куски старых корзин, заржавленный уличный фонарь, разбитые горшки и прочее.

Пока я работал над этими двумя рисунками, у меня возникли разные новые идеи, так что захотелось сделать много всего другого, и я пока не знаю, с чего начать; но сейчас я сосредоточу внимание на свалке.

Я так быстро продвигаюсь вперед в работе над моими мусорными кучами, что более или менее сумел схватить эффект контраста внутреннего вида овчарни с прилегающей к нему территорией, а также проблески света под крышами темных, мрачных сараев; и группа женщин, опустошающих мусорные баки, получает развитие и наконец-то обретает форму. Итак, тачки, снующие туда-сюда, мусорщики с граблями, которые суетятся под крышами сараев, – все это мне еще предстоит выразить так, чтобы не утратить эффекты света и коричневого цвета в целом, а, напротив, подчеркнуть их.

Вот композиция с мусорной кучей. Я не знаю, мог бы ты что-либо сделать с этим. На переднем плане женщина, разгребающая мусорные баки, за ними – сарай, где хранится мусор, и мужчина с тачкой.

Первый этюд, который я сделал на этот сюжет, довольно-таки отличается от этого. На нем были двое парней на переднем плане в зюйдвестках, которые они часто надевают в непогоду, и группа женщин, более затушеванных.

Когда я чувствую сюжет – или знаю его – я обычно делаю три и более его вариантов. Будь то фигура или пейзаж, я каждый раз привношу в него что-то из натуры. При этом я каждый раз стараюсь не давать деталей, с тем чтобы не исключать элемента воображения. И когда Терстех, или мой брат, или кто-то еще спрашивают: «Что это? Трава или капуста?» – я отвечаю: «Рад, что вы не можете этого определить».

И все же этюды мои достаточно соответствуют природе, потому что местные жители узнают в них определенные детали, которым я почти не уделял внимания. Они говорят: «Да ведь это изгородь миссис Ренессе!» Или: «Смотрите-как, вот колышки для бобов ван де Лоува».

Я приступил к реализации нового замысла – созданию рисунков более крупного формата. На одном из них я изобразил сбор урожая картофеля и вложил в него так много своих мыслей, что ты сможешь понять какие-то из них.

Я хочу показать кусок плоской земли и линию дюн с фигурами высотой около фута; композиция горизонтального формата, около метра на два.

На переднем плане, в углу, фигура женщины, которая, стоя на коленях, убирает картофель, второстепенная фигура.

На заднем плане – ряд фигур, это мужчины и женщины, копающие картофель.

Пространственная перспектива организована таким образом, что остается место, где будут размещены тачки – напротив того угла композиции, где дана женщина, выкапывающая картофель.

Итак, кроме фигур коленопреклоненных женщин, я могу тебе уже показать все другие фигуры на этюдах крупного формата.

Да, я хотел бы начать этот рисунок в ближайшие дни; в моей голове более или менее сложился замысел, и потребуется время на поиски подходящего картофельного поля, чтобы сделать его этюд.

Осенью, когда начнется сбор урожая, рисунок будет закончен по крайней мере как завершенный набросок, который мне останется отретушировать и полностью завершить.

Землекопы должны выглядеть как ряд темных теней, если взглянуть на картину бегло или с некоторого расстояния, но на самом деле все фигуры будут тщательно прорисованы и варьироваться по типам и характеру движений. Например, молодой парень в яркой одежде контрастирует с пожилым человеком того типа, который часто встретишь в Схевенингене – в коричнево-белых балахонах и старомодных шляпах, скучных, черных, спускающихся на шеи; и короткие, крепкие фигуры женщин, контрастирующие с высокой фигурой рабочего по найму – в белых брюках, светло-голубом рабочем халате, в соломенной шляпе, стоящим рядом с молодой женщиной.

Вот такие идеи пришли мне в голову; и как только я сделаю этюды, начну размещать фигуры по отношению друг к другу.

Я искал особенный сюжет: сборщики картофеля, преклонившие колени к земле и работающие при помощи коротких мотыжек, с которых, как я писал тебе, сделал несколько этюдов. Сейчас на моем мольберте набросок с четырьмя фигурами: тремя мужчинами и одной женщиной. Мне хотелось бы сделать нечто широкого формата и смелое по композиционному решению и силуэтам. Я продолжаю вести поиски в этом направлении.

Вот беглый набросок сборщиков картофеля, но на нем фигуры даны разрозненно.

Для разнообразия я недавно написал несколько акварелей на открытом воздухе: небольшое пшеничное поле и часть картофельного поля. Также я написал несколько небольших пейзажей, поместив в них фигуры из рисунков, которые сделал ранее.

Над теми рисунками с фигурами я работал довольно поверхностно. В верхней части – человек, жгущий хворост, внизу – люди, уходящие с картофельного поля.

Я всерьез думаю о том, чтобы написать этюд маслом с множеством фигур, главным образом для того, чтобы повысить качество моего рисунка.

Нечто, что мне очень хотелось бы сделать и что, как я чувствую, я смог бы сделать: сюжет, который мечтаю воплотить – это папа во время прогулки по тропинке в вересковой пустоши. Фигура, прорисованная твердо, с выраженным характером и, как я уже сказал, пятна коричневого вереска, узкая белая песчаная тропинка, идущая через пустошь и небо, написанное с некоторой долей экспрессии.

Затем мама и папа, идущие рука об руку, – по настроению все это будет нечто осеннее – или они же рядом с изгородью из буков, покрытых увядшими листьями. Также я хотел бы поместить фигуру папы в композицию, изображающую похороны крестьянина, ее планирую написать, хотя и понимаю, насколько это будет непросто. Помимо менее значимых различий в религиозных убеждениях, фигура небогатого деревенского священника, как сам тип, так и характер, мне представляется одной из наиболее интересных, и я буду не я, если не попытаюсь изобразить ее.

В один из дней разрешенных посещений я побывал в здешней богадельне. Там я увидел маленького садовника, которого нарисовал, глядя из окна.

Этот рисунок не хочу забрасывать, хотя пока он существует в том виде, как я его запомнил.

Прошлым вечером получил подарок, который меня невероятно обрадовал (от двух землемеров, потому как второй приходит теперь сюда тоже), – самый настоящий местный жакет, который носят в Схевенингене: с высоким воротником, очень живописный, выцветший и залатанный.

Вчера и позавчера я уходил на прогулки по окрестностям Лоосдёйнена. От деревни я направился к морю, где обнаружил множество пшеничных полей, не таких живописных, как в Брабанте, но на которых люди собирают урожай, сеют, пашут – словом, делают все то, по чему я так скучал весь год, чего мне так не хватало.

Там, на пляже, я сделал еще один этюд. На нем я изобразил волнорезы – дамбы, пирсы, выветренные камни, которые являются здесь также своего рода укреплениями от стихии, и переплетенные ветки. Я сел на один из камней, чтобы зарисовать прилив, рисовал до тех пор, пока волны не подступили слишком близко, так что мне пришлось спешно собирать свои пожитки. Деревню от моря отделяет кустарник глубокого бронзово-зеленого цвета, обдуваемый ветром, он смотрится столь естественно, что кто-то воскликнет: «О! Да это же настоящий куст Рёйсдаля!» До моря и обратно циркулирует паровой трамвайчик, так что добираться легко, даже если у тебя с собой вещи или ты везешь обратно сырой этюд.

Вот набросок дороги, ведущей к морю.

Я часто думаю о тебе во время моих прогулок. Уверен, ты согласишься со мной, что за последние десять лет из-за близкого соседства с городом Схевенинген потерял свое главное качество – естественность, подлинность; и есть еще что-то – год за годом местные жители обретают более легковесный характер.

Схевенинген, вне сомнения, прекрасен; но теперь здесь не сохраняется надолго девственная, нетронутая территория; я описал тебе тот нетронутый цивилизацией уголок природы, который обнаружил во время моей прогулки и который так поразил меня.

Скоро и здесь тишина станет редкостью, как и одиночество природы, с которой сейчас я могу говорить на понятном мне языке. Иногда места, такие как это, ты уже воспринимаешь как цивилизованный мир и покидаешь их решительно; иногда тебе необходимы такие места, где можно успокоить душу. Единственное, чего мне хочется, так это то, чтоб ты был со мной, потому что, как мне кажется, ты разделяешь мое впечатление о Схевенингене: я оказался в атмосфере, какую себе представлял, в той самой, какой она была, когда сюда впервые приехал Добиньи; я ощутил суровую силу этих мест, и это вдохновило меня на создание подлинно мускулинных работ.

Я полон больших надежд, что таким образом достигну прогресса в цвете [работая над несколькими этюдами]. Мне кажется, что мои последние изображения значительно увереннее и звучнее по цвету. Как, например, несколько из них, которые я писал недавно под дождем, с фигурой человека на мокрой, размытой дороге; я уверен, что в них я точно выразил настроение.

Все эти этюды – мои впечатления от здешних пейзажей. Не хочу сказать, что, мол, очень хорошо, что они временами появляются в письмах к тебе, потому как я все еще сталкиваюсь с разного рода техническими сложностями. Но в них все же что-то да есть – например, очертания города вечером, на закате или тропинка с ветряными мельницами.

Определенное чувство цвета бурлит во мне в эти дни, пока я занимаюсь живописью, значительно более сильное и совсем не такое, что у меня было до сих пор.

Я часто пробовал писать менее сухо, но каждый раз у меня выходило одно и то же. Но в эти дни из-за небольшой физической слабости я не в состоянии работать, используя мой обычный метод, и это мне скорее помогает, чем мешает. Сейчас я позволил себе немного передохнуть и, вместо того чтобы пристально смотреть на вещи и анализировать, как они могут соединяться в целое, смотрю на окружающий мир словно бы прищуренными глазами и воспринимаю их как цветовые, контрастирующие друг с другом пятна.

Мне любопытно, как это будет продолжаться и во что разовьется. Временами я удивлялся, почему я не такой сильный колорист, ведь при моем темпераменте я должен быть таковым, но это качество все еще развито во мне слабо.

Подчас я очень переживал, что не добился значительного прогресса в цвете, но теперь снова обрел надежду. Мы увидим, во что это выльется.

Что я еще хочу сказать, так это то, что, например, в последних моих этюдах, присутствует нечто таинственное, что неизбежно возникает, если смотреть на природу, с прищуренными глазами; в результате все, что ты видишь вокруг, преобразуется в простые цветовые формы. Время покажет, но в настоящий момент я вижу в своих самых разных этюдах что-то отличное по цвету и тону от того, что было раньше.

По настроению и без каких-либо на то особых причин, хочу добавить несколько слов о размышлениях, которые занимают меня в последнее время.

Я поздно начал как художник, но проблема не только в этом: я, возможно, не могу рассчитывать на долгую жизнь.

Когда я думаю об этом с твердым спокойствием, исключительно лишь для того, чтоб оценить свои возможности и строить планы на ближайшее время, осознаю, что природой вещей так заведено, что я не могу быть уверен в том, что проживу долго.

Если сравнить себя с разными людьми, судьбы которых известны, с теми, у кого с нами есть нечто общее, можно сделать предположения, не лишенные оснований. Итак, о промежутке времени, который есть у меня еще впереди и во время которого я смогу еще работать, мне следует принять тот факт, что мое физическое самочувствие сможет находиться в хорошем состоянии в течение некоторого количества лет – скажем, от шести до десяти. Нужно набраться смелости принять этот факт, тем более что в настоящее время со здоровьем у меня далеко не все хорошо.

Если ты изнашиваешь себя в эти годы, то едва ли переступишь порог сорокалетия. Если же ты сохраняешь себя, переживая при этом удары судьбы, которые неизбежны, справляясь более или менее с физическими трудностями, в этом случае есть надежда прожить отрезок от сорока до пятидесяти лет и вступить в новый этап своей жизни.

Но расчет об этом в настоящее время не стоит на повестке дня, хотя планы на ближайшие пять-десять лет существуют, и о них я говорил выше. Мой план: не щадить себя, не щадить душевных и физических сил – в сущности мне безразлично, сколько я проживу. Кроме того, я не могу оценить мое физическое состояние так, как это смог бы сделать, скажем, врач.

Так что я буду хранить это безразличие и знаю только одно: в течение нескольких лет я должен завершить определенную работу. Мне не стоит спешить, потому как в спешке нет будущего, – но невозмутимо и хладнокровно продолжать мою работу систематически и сконцентрированно, насколько это возможно. Мир заботит меня лишь в том отношении, что я в долгу перед ним, потому что я тридцать лет жил на этой земле, и потому мне хочется оставить что-то в память о себе в виде рисунков и картин, созданных не в угоду какому-либо движению, но ради того, чтобы выразить искреннее человеческое чувство. Таким образом, моя цель – работа, а когда ты концентрируешься на одной мысли, начинаешь проще смотреть на то, что ты делаешь или не делаешь, ты не следуешь по пути к хаосу, а подчиняешь все одной-единственной цели.

Только что получил твое письмо, вернувшись с дюн, что расположены за Лоосдёйненом, вернулся насквозь промокший, потому что я работал под дождем около трех часов подряд в том месте, где все – сплошной Рёйсдаль, Добиньи или Жюль Дюпре. Там я написал сегодня этюды больших, изогнутых, обдуваемых ветром деревьев, а также ферму после дождя. Все вокруг уже окрасилось в бронзовый цвет, все, что ты можешь видеть вокруг себя только в это время года, эти виды – словно полотна Дюпре, они настолько прекрасны, что навсегда останутся в твоем воображении.

Из окна поезда я наблюдал великолепные уголки Велюве, но когда мы приехали, уже совсем стемнело, так что я чего-то просто не мог разглядеть.

Сейчас я нахожусь в огромном зале местной таверны, какие во множестве существуют в Брабанте, где женщины тут же, склонив над корзинами свои хрупкие тела, чистят картофель.

С собой я привез совсем немного краски, но сколько-то все же есть, а посему я как можно быстрее хочу приняться за работу. Я обнаружил, что палитра в Велюве необычайно богата и насыщенна.

Сейчас, когда я здесь уже несколько дней и успел осмотреть окрестности, хочу рассказать тебе об этом крае, где планирую завершить свое путешествие.

К письму прилагаю набросок моего первого сделанного здесь этюда – это хижина, расположенная в вересковой пустоши, полностью построенная из деревянных кольев и дерна. Я побывал в шести хижинах, подобных этой, и позднее буду писать их по памяти.

Что представляют собой эти хижины, когда сгущаются сумерки или же когда солнце полностью садится, я не могу описать словами, а потому напомню тебе полотно Жюля Дюпре, которое, вроде, принадлежит Месдагу, на нем изображены два домика с крышами, покрытыми мхом, которые контрастируют с туманным ночным небом.

Здесь я уже видел, пока гулял, несколько величественных фигур – они поразили меня своей суровостью. Женская грудь, например, в этих краях хранит отпечаток тяжелого труда, но отнюдь не сладострастия; и временами, когда ты встречаешь этих несчастных созданий, старых или больных, в тебе пробуждаются два чувства одновременно – жалость и почтение. И все же эти печальные виды, которые тебя окружают здесь, наполнены внутренней силой, как на рисунках Милле. К счастью, мужчины здесь носят короткие брюки, из-под которых видны их крепкие щиколотки, что придает их движениям особую выразительность.

Вчера я обнаружил самое необычное церковное кладбище из всех, что я видел когда-либо; представь: то тут, то там пучки кустарника и изгородь из близко посаженных друг к другу сосен, так что можно подумать, что это обычный еловый лес. И тем не менее в этот лес существует вход – короткая тропинка, которая ведет к множеству могил, покрытых дерном и заросших кустарником, над многими из них белые надгробия с именами усопших. Отправляю тебе набросок с этюда, который я сделал там.

На прошедшей неделе я побывал на торфяных пустошах – поразительные места! И чем дольше я там находился, тем прекраснее они мне казались. Сначала я хотел остаться в этих местах и работать там. Для того чтобы написать эти места, требуется незаурядная идея для этюда, и только тщательным образом продуманная работа позволит мне выразить правильное понимание этого края с его суровой, аскетичной сутью. Здесь я увидел восхитительные типы – это люди серьезные и безмолвные, в природе которых заключено благородство, достоинство; люди, которые мужественно и терпеливо выполняют свою тяжелую работу.

Пишу тебе из глухого уголка Дренте, где я очутился после длительного путешествия на барже, буксируемой через торфяные пустоши.

Трудно описать тебе этот край, как он того заслуживает, ибо не могу подобрать подобающих слов. Но представь только берега, как на картинах Мишеля или Руссо, Ван Гойена или Конинка.

Плоская равнина, или полосы разных цветов, сужающихся к линии горизонта, то тут, то там лачуги, покрытые дерном и небольшие фермы, несколько чахлых березок, тополей или дубков и повсюду груды торфа. Временами мы проплывали мимо барж, груженных брикетами торфа и ирисами, растущими на болотах.

То тут, то там тощие коровы нежной окраски, часто овцы и свиньи. Человеческие типы, которые встречаются здесь, на этом плоском пространстве, обладают характером крупного масштаба, а подчас и удивительным очарованием. Я нарисовал на барже миниатюрную женщину с черной повязкой вокруг ее шляпы, заколотой брошью, – эта женщина носит траур, а потом еще нарисовал мать с ребенком, на ее голове – пурпурный шарф. Здесь также можно встретить толпы людей, которых часто встретишь в Остаде, с лицами, напоминающими свиные рыла или коровьи морды. Но именно сейчас передо мной лица, похожие на лилии, растущие среди колючек.

Я безмерно счастлив, что побывал здесь, и до сих пор переполнен тем, что увидел. Этим вечером торфяные пустоши были особенно прекрасны. В одном из альбомов Бозеля есть работа Добиньи, которая всецело отражает этот эффект. Небо невыразимо нежного лавандово-белого на котором нет перистых облаков, потому что они словно бы устремлены друг к другу, чтобы соединившись в целое, покрыть собою полностью все небо. То тут, то там в них видимы оттенки лилового, серого и белого; сквозь расщелины в облаках пробивается голубой. На горизонте – яркая полоска красного, а под ней темнеет пространство коричневого вереска, а напротив светящейся красной полосы – множество домиков с низкими крышами. Вечером в вересковых пустошах возникают эффекты, которые англичане называют «необъяснимыми», «таинственными». Мельницы, словно бы сошедшие со страниц романа о Дон Кихоте, странные фигуры раздвижных мостов, причудливые силуэты которых прорисовываются на небе, рисунок которого находится в постоянном движении. Вечером любая деревня, подобная этой, где светящиеся окна домов отражаются в каналах, лужах и прудах, кажется невероятно радостной.

Как много мира, как много пространства и тишины в здешней природе!

Вечер здесь совершенно прекрасен. Иными словами, здесь покой и мир.

Существует еще нечто из того, что я считаю прекрасным – это драма, и она повсюду, но именно здесь это не только эффекты Ван Гойена. Вчера я рисовал подгнившие корни дуба, это так называемый «болотный дуб» (такие дубы могут столетие пролежать под землей после чего превращаются в брикеты торфа, и когда торф откапывают, обнажаются их корни).

Корни эти лежат в черной водяной жиже. Несколько черных корней лежат в воде, в которой они отражаются, некоторые из них, покрытые белым налетом, лежат на черной поверхности. Белая тропинка позади них, где еще больше торфа, черного, как смоль. На всем этим – хмурое грозовое небо. Этот пруд с мутной и грязной водой и подгнившими корнями дубов, наполнен меланхолией и драматизмом, словно на полотнах Рёйсдаля и Жюля Дюпре.

Вот тебе зарисовка торфяников.

Здесь часто встретишь необычный контраст черного и белого. Например, канал с белыми песчаными берегами, пересекающий темную, как смоль, равнину. Такую же картину можно увидеть сверху; черные фигуры на фоне белого неба, на переднем плане вариации черного и белого на темной почве.

Я верю, что здесь я нашел нечто близкое мне.

Грядущие события отбрасывают свои тени задолго до их наступления, – так гласит английская пословица.

Сегодня я наблюдал за мужчиной, вскапывающим картофельное поле, следом за ним шла женщина, которая этот картофель собирала.

Это несколько иное поле, чем то, набросок которого я для тебя сделал вчера, в нем есть что-то особенное: оно всегда одинаково, но все же варьируется точно так же, как различаются картины, написанные на один и тот же сюжет, в одном и том же жанре, но разными мастерами. О! Это поле столь необычно и наполнено таким миром! Я не могу подобрать иного слово, нежели слово «мир». Сколько б мы ни говорили об этом, поле останется неизменным, в нем ничего нельзя ни добавить, ни убавить.

В стремлении к чему-то абсолютно новому, изменению себя, избавлению от навязчивых идей – мы справимся с этим!

Я сделал еще несколько набросков предметов, которые меня здесь окружают. Местность эта столь восхитительна, что мне трудно описать это. Когда я начну писать маслом лучше, чем сейчас, – тогда!

Окружающие вещи, которые интересуют меня, столь восхитительны, что я намерен учиться и учиться.

Это были несколько человек, которых я видел на торфяных болотах. Они сидели за грудой торфа и ели; на переднем плане – костер. [На втором рисунке] изображены грузчики торфа, хотя, боюсь, невозможно будет расшифровать мою мазню.

Золя говорит: «Как художник, я хочу жить полной жизнью» – «хочу жить жизнью» без умственных ограничений, быть наивным, словно ребенок; нет, не как ребенок, как художник – с доброй волей; поскольку жизнь конечна, я хочу найти в ней нечто, так я смогу поделиться лучшим, что есть во мне.

А теперь о принятых в обществе условностях; насколько педантичен и абсурден человек, который уверен, что знает все и что все в будущем сложится именно так, как он задумал; между тем в жизни далеко не все складывается так, как мы хотим, мы переживаем неудачи и потери, и это как раз говорит о том, что над нами существует нечто бесконечное, нечто великое и значительно более могущественное, чем мы.

Человек, который не чувствует, насколько он мал, который не осознает, что он всего лишь частица – как же он ошибается!

Утратим ли мы что-нибудь, если презрим убеждения, внушаемые нам с детства, как, например, принятые в обществе внешний вид и формы поведения? Утратим ли мы что-то важное, если перестанем придавать этим условностям первостепенное значение? Что касается меня, то я даже не хочу погружаться в подобные размышления. Мой собственный опыт подсказывает, что эти формы и представления не придают устойчивости, а подчас действуют разрушительно. Я пришел к выводу, что не знаю ничего, и в то же время чувствую, что жизнь, которую мы проживаем, необъяснима и значительно шире сложившейся системы «респектабельности». А потому для меня эта система утратила хотя бы какое-нибудь значение.

Не раз я думал о том, что мог бы быть мыслителем, но чем дальше, тем больше я понимаю, что не рожден для этого. Сейчас, к сожалению, из-за предрассудков, что любой, кто испытывает потребность к размышлению, не практичен и возводится обществом в разряд мечтателей; и поскольку такое предубеждение широко распространено среди людей, мне не раз приходилось давать отпор, поскольку я привык говорить прямо.

Я планирую за свою жизнь создать много хороших рисунков и картин, насколько я могу, затем, на закате своей жизни, взглянуть назад и сказать с любовью и легкой грустью: «О! Какие картины мне удалось создать!» И это означает, что ты должен делать все, что в твоих силах. Согласен ли ты с этим применительно ко мне и к себе?

Тео, я заявляю, что хочу прежде всего думать о том, как руки, ноги и голова соединяются с торсом, нежели о том, художник я или нет, и если да, то в какой степени.

Надеюсь, тебя все же больше будет занимать небо над мрачным сельским пейзажем, с серыми облаками, из-за которых пробиваются яркие лучи солнца, нежели ты похоронишь себя заживо, размышляя над своим собственным «я».

Сейчас не проходит и дня, чтобы я ни нарисовал или ни написал чего-либо. Только через учение я продвигаюсь вперед; и не может быть иной цели, кроме движения к совершенству. Каждый новый рисунок, каждое новое полотно означают то, что я сделал еще один шаг вперед. Это как если бы ты шел по дороге. Ты видишь некое возвышение в конце пути, и тебе кажется, что конечная точка близка, но по мере движения протяженность пути увеличивается, так что твое путешествие существенно затягивается. И тем не менее с каждым усилием ты все ближе к цели. Рано или поздно, пусть я и не знаю, как скоро, но достигну того уровня, когда смогу продавать свои работы.

Я быстро набросаю для тебя те пейзажи, которые стоят у меня сейчас на мольберте. Это этюды, которые, надеюсь, понравятся тебе. Чтобы верно писать пейзаж, нужно научиться всматриваться в простоту его линий и контрасты светлых и темных тонов. Сегодня я увидел превосходный пейзаж, это был совершенный Мишель! Природные пейзажи великолепно оттеняют передний план. Мой этюд кажется мне еще недостаточно проработанным, но я сумел схватить сам эффект движения света и тьмы, взволновавший мое воображение, и зарисовал этот вид для тебя.

В нижней части я набросал небольшое пшеничное поле с высохшей травой и нежно-зеленое на переднем плане. Позади домиков – брикеты с торфом, уложенные штабелями, затем снова перспектива вересковой пустоши и над всем этим яркое небо.

Сейчас все вокруг Звело сплошь покрыто молодыми побегами пшеницы самого нежного зеленого цвета. Нежно-лиловато-белое небо над ними создает эффект – я не уверен, что смогу его передать, – который для меня является основным тоном, который необходимо знать, если хочешь понимать, на чем основаны другие эффекты.

Черная, плоская, бескрайняя земля, чистое нежно-лиловато-белое небо. Из земли пробивается молодая пшеница, и земля под ней выглядит так, словно покрыта плесенью.

Хорошая плодородная почва Дренте в основном такая; здесь очень высокая влажность воздуха. Вспомни «Последний день творения» Бриона; мне кажется, что только вчера я понял истинный смысл этой картины.

Бедная почва Дренте точно такая же – только черная земля, даже еще чернее, словно сажа, с лилово-черными мощными бороздами, грустная растительность и повсюду гниющие вереск и торф.

Приметы этих мест я вижу повсюду на фоне бескрайнего горизонта; торф, дерновые крыши, плодородные поля, очень простые остовы фермерских построек, овчарни с низкими, очень низкими стенами и огромными крышами из дерна; дубки, окружающие строения.

Я побывал в старой церквушке, точно – да, точно, как церковь Гревилля с полотна Милле в Люксембурге. Вместо изображенного на той картине крестьянина с серпом здесь я увидел пастуха с парой овец за околицей. На заднем плане – не море в привычном понимании, но море молодой пшеницы, борозды на поле напоминают морские волны. То есть производимый эффект тот же самый. Здесь я видел жнеца – он был занят работой, тачку с песком, пастухов, рабочих, ремонтирующих дорогу, телеги с навозом. В небольшой придорожной гостинице я встретил пожилую женщину, она сидела возле прялки, и я тут же зарисовал ее – темный силуэт, словно из сказки, темный силуэт на фоне светлого окна, через которое виднеются светлое небо, тропинка, идущая через нежно-зеленое поле, и гуси, щиплющие траву.

Если бродить здесь несколько часов подряд, то можно понять, что здесь нет ничего, кроме бескрайней земли – зелени пшеницы и вереска – и бескрайнего неба. Лошади и люди здесь кажутся маленькими, словно насекомые. Ты не ощущаешь ничего, даже если это сами по себе крупные предметы, и тебе кажется, что в мире есть лишь земля и небо.

И вот наступает вечер. Представь себе эту тишину, эту умиротворенность! Вообрази аллею высоких тополей с осенней листвой; вообрази широкую грязную дорогу – сплошную черную жижу; бесконечный вереск справа и бесконечный вереск слева от дороги; несколько черных треугольных хижин, покрытых дерном, из окошек которых виден красный свет; несколько луж с грязной желтоватой водой, где отражается небо и несколько гнилых дубов, склонившихся к воде. Ты только вообрази себе этот заболоченный край в сумерках и беловатое небо над ним; здесь все – сплошные контрасты белого и черного. И в центре этой картины – косматая фигура пастуха и груда комьев яйцевидной формы наполовину шерсти, наполовину грязи, скучившиеся и толкающие друг друга, – это его отара. Ты видишь, как они приближаются, ты стоишь, окруженный ими, ты поворачиваешься и следуешь за ними. Лениво бредут они по грязной дороге. Однако вдали, под тополями, уже виднеется ферма – несколько замшелых крыш, и торф между стволами тополей.

Овечий загон – снова темный треугольный силуэт. Ворота широко распахнуты и напоминают вход в темную пещеру. Сквозь щели между досками просвечивает небо.

Караван комьев шерсти и грязи исчезает в этой пещере, пастух и хрупкая женщина с фонарем закрывают за ним ворота.

Возвращение отары домой в сумерках было финалом той симфонии, которую я слышал вчера.

Очень коротко, чтоб ты знал: по договоренности с отцом и матерью, мне разрешено использовать в качестве мастерской помещение, служившее раньше кладовой. Поэтому я отправился в Гаагу, чтобы уложить и отправить мои этюды, гравюры и прочее. Мне необходимо было сделать это самому.

В начале 1884 года Анна Корнелия Ван Гог сломала ногу. Помощь Винсента больной матери способствовала его сближению с родителями. После того как Винсент оборудовал в кладовой, которую не использовали, студию, он берется за многочисленные наброски местных ткачей. Увлеченный сельскими окрестностями Нюэнена, художник пишет пейзажи и пасторальные сцены из крестьянской жизни.

Отношения Винсента с младшим братом становятся напряженными, причиной тому в значительной мере было то, что художник, картины которого не продавались, находился в постоянной материальной зависимости от младшего брата. И тем не менее их диалог об искусстве продолжался. Тео был первым, от кого Винсент узнал о группе художников, названных импрессионистами, яркая палитра и революционная техника которых завоевали популярность в Париже.

В 1885 году, вскоре после внезапной смерти отца, Винсент завершил свою первую значимую живописную работу – «Едоки картофеля». Это полотно – «дистилляция» его ранних идей и интересов, а также самостоятельных достижений в технике за все предыдущие годы ученичества. Год спустя после того как одна из моделей Винсента, незамужняя девушка, забеременела, подозрение пало на него, хотя, складывалось впечатление, что он понятия не имеет о своей вине. Местные жители были решительно настроены против эксцентричного художника, и ему пришлось перебраться в Антверпен.

В Антверпене Ван Гог изучал искусство старых мастеров в только что открывшемся Рейксмюзеуме и даже в 1886 году становится студентом Королевской Академии живописи. Однако его грубая живописная манера, его привычка к самостоятельному постижению искусства были несовместимы со строгими классическими канонами учебной программы. Винсент бросил учебу и в марте 1886 года приехал в Париж.

С этого времени до начала 1888 года обычно нескончаемый поток писем Винсента к брату уменьшился, что неудивительно, ведь теперь он жил в непосредственной близости от своего адресата. Однако из свидетельств очевидцев и по тому, как меняется характер искусства Ван Гога в этот период, мы можем судить о том, что он завел близкие знакомства с художниками, представлявшими новые течения в живописи: Анри Тулуз-Лотреком, Эмилем Бернаром, Жоржем Сёра. Последний использовал способ точечного нанесения мазков на холст, и этот прием Ван Гог, бесспорно, позаимствовал у французского художника-пуантилиста.

Я все чаще замечаю за собой, что мне больше нравится быть среди народа, которому это слово [одиночество] незнакомо – среди крестьян, ткачей. Это действует на меня благотворно. Пока я был здесь, обнаружил много интересного в этих людях.

Видел ли ты рисунки, изображающие ткачей, которых существует достаточно? Я видел, но очень мало. В настоящее время я работаю над двумя акварелями с ткачами.

Ткачей рисовать очень трудно, ибо в их маленьких комнатах мне не удается отойти на достаточное расстояние, чтобы нарисовать станок. Именно в этом кроется причина того, что они часто получаются неправильно. И тем не менее я нашел комнату с двумя с танками, где, надеюсь, мне удастся изобразить то, что я хочу.

Если принять во внимание все трудности, которые пришлось пережить маме, то, можно сказать, что ее настроение, к счастью, ровное и вполне хорошее. Она продолжает радоваться самым простым вещам. Недавно я нарисовал для нее небольшую церковь с изгородью и деревьями, и это тоже ее порадовало.

Ты, конечно, можешь понять, какое наслаждение доставляет мне простая, естественная жизнь здесь.

Если ты когда-то приедешь сюда, я покажу тебе дома ткачей. И ты увидишь там ткачей и женщин, занимающихся сушкой прокрашенной шерсти.

Последний из сделанных мною этюдов – это человек, сидящий за своим ткацким станком: в полный рост, вполовину и его руки. Я написал станок, зеленоватый дуб которого от времени сделался коричневым; на нем выбит год, когда его вырезали – 1730. Рядом со станком, стоящим у окна, через которое виднеются зеленые поля, детское креслице, в нем сидит ребенок и часами наблюдает одну и ту же картину – как челнок движется взад, вперед и в обратном направлении. Я показал эту сцену такой, какова она в реальности: у окна станок с ткачом, кресло ребенка в жилой, хорошо убранной части дома с плиточным полом.

Хотел написать тебе несколько слов – в том числе и в ответ на твое письмо, в котором ты комментируешь мои рисунки, сделанные пером. Хочу сказать, что у меня для тебя готовы пять рисунков с ткачами, которые я срисовал с моих этюдов и которые в отдельных деталях несколько отличаются от тех, что ты уже видел до настоящего времени, и, надеюсь, отличаются в лучшую сторону.

В ближайшие дни я пришлю тебе еще один рисунок с ткачом, выполненный пером, он большего размера, чем другие пять. Станок на нем показан фронтально – таким образом, этот рисунок довершает серию изображений на этот сюжет. Уверен, что они будут смотреться превосходно, если поместить их в паспарту на серый энгр.

Буду несколько разочарован, если эти рисунки вернутся обратно. И если случится так, что никто из тех, кого ты знаешь, не захочет купить их, оставь их себе – это будут первые экспонаты из будущей коллекции рисунков пером, которые будут сделаны умельцем из Брабанта, за которую я с радостью бы принялся. Если допустить то, что я пробуду в Брабанте достаточно долго, идея о создании коллекции не такая уж и плохая.

Ты сказал, что, если мои рисунки будут достаточно хороши, ты повесишь их рядом с работами Милле или Домье в своей галерее.

Что касается меня, то я, конечно, верю в это, но также знаю, что существует множество людей, к которым я мог бы обратиться. Если мои рисунки благодаря тебе появятся на рынке, они могли бы быть интересны торговому дому Г amp;К^о (Гупиль и К^о), который специализируется на такого рода искусстве (Милле и Домье). Хочу добавить, что Гупиль и К^о не станет покупать их сейчас, когда продажи работ Милле или же Домье все возрастают, и будет заниматься исключительно Милле и Домье. Но много лет назад, когда Милле и Домье начинали свой путь в искусстве, Г amp;К^о был очень занят продажами произведений Жюля Брошара и месье Поля Делароша (месье Деларош лично для меня мало что значит), не так ли? Так что с большой долей вероятности мои работы могли бы в будущем заинтересовать Гупиль и К^о.

В настоящее время у меня уже готовы следующие рисунки, которые я планирую прислать тебе в этом месяце: это «Зимний сад», «Березы с подстриженными ветвями», «Аллея с тополями», «Зимородок».

Посылаю тебе набросок, сделанный с картины, которая в числе прочих уже готова. На ней я показал эффекты цветущего дерева в полуденное время. Среди рисунков, которые ты получишь, как только Раппард приедет сюда, есть три на этот же сюжет. Что поразило меня в этой сцене, так это удивительно правдоподобный, старомодный, деревенский вид этого сада. И потому я сделал рисунок пером целых три раза в одном и том же ракурсе (если не считать нескольких этюдов этого же сада, которые я уничтожил), чтобы в нюансах воспроизвести его характер, чего нельзя сделать автоматически и наспех.

Что касается работы, то я приступил к написанию полотна крупного формата, на нем изобразил ткача за работой, станок показан мною фронтально – темные силуэты человека и машины даны на фоне белой стены. И в то же время есть еще кое-что, что я начал еще зимой – это станок с куском только что вытканной красной материи. Здесь я показал станок с одной из сторон. Здесь также обнаружил любопытные эффекты вересковой пустоши. Один из них – пустошь и березы с подстриженными ветвями.

Я буду продолжать упорно трудиться над ткацкими станками. Но в здешней природе так много всего невыразимо прекрасного! Например, этот старый дуб на фоне зеленоватой стены, который, я уверен, просто необходимо однажды написать. Нам сто2ит тем не менее понимать, что созданные работы должны соответствовать произведениям голландской живописи, особенно что касается цвета и тона. Вскоре я планирую написать двоих других ткачей, которые будут несколько отличны от тех, что я сделал ранее. Эти ткачи не будут сидеть за станком, а будут приводить в порядок порванную нить. Я видел ткачей за вечерней работой при свете лампы. Это поистине рембрандтовский эффект!

Я обязательно приведу тебя в дома ткачей, если ты когда-нибудь да приедешь. Недавно я также видел несколько разноцветных кусков, сотканных в один из вечеров. Мужчины, стоя, приводили в порядок порванные нити, так что их тела были наклонены вперед, при свете лампы их фигуры казались абсолютно темными и контрастировали с ярким цветом только что вытканной материи. На белой дощатой стене отражались огромные человеческие фигуры и деревянные балки ткацкого станка.

В моем последнем письме я уже писал тебе о женщине, сидящей за прялкой. Я хочу начать писать полотно большого формата с женской фигурой. Вот набросок к нему. Возможно, ты помнишь два этюда того же маленького уголка; ты их видел в моей мастерской, когда приезжал сюда.

Законы цвета неописуемо прекрасны именно потому, в особенности потому, что они не случайны. В наше время люди не верят в провидение и в Бога, который капризно и деспотически меняет свое настроение, они проявляют все больше уважения к природе, восхищаются ею и верят в нее, и тем не менее и по тем же причинам, как я думаю, в искусстве мы не должны игнорировать старомодные идеи о врожденной гениальности, вдохновении и прочем, а напротив, тщательно изучить их, проверить… и в значительной степени изменить эти представления. Я не отрицаю существование гениев и не отрицаю, что дар дается от природы. Но выводы, следующие из этого о том, что изучение теории и приобретение знаний совершенно бесполезны – вот это я отрицаю.

То, что я сделал в «Женщине, сидящей за прялкой» и в «Старике, наматывающем пряжу», я надеюсь или, вернее, постараюсь сделать в будущем значительно лучше.

Но в этих двух этюдах с натуры я несколько превзошел себя, в отличие от других моих работ, за исключением тех случаев, когда некоторые мои рисунки были удачными.

Пока у меня нет хорошей модели я все еще не начал сцену, которую увидел недавно в природе. Полусозревшая пшеница сейчас темного, золотисто-желтого тона – рыжеватого или золотисто-бронзового. Этот эффект достигает максимума благодаря контрасту с разложенным на оттенки кобальтовым цветом неба.

Представь себе на таком фоне женские фигуры – очень крепкие, очень энергичные, их лица, руки, ноги, бронзовые от загара; запыленную, грубую одежду цвета индиго и черные чепцы на коротко стриженных волосах, когда они идут на работу по пыльной красновато-фиолетовой тропинке между кукурузой, кое-где перемежающихся зелеными сорняками. На плечах они несут мотыги, под мышкой ржаной хлеб, кувшин или кофейник.

Недавно я не раз видел этот сюжет, повторяющийся в различных вариантах. Уверяю тебя, это что-то действительно подлинное. Сюжет очень богат и в то же время сдержан, изысканно художествен. И он меня увлек совершенно.

Счета за краски, однако, заставляют меня быть более экономным, когда я приступаю к новым работам большого размера, к тому же модели будут обходиться мне достаточно дорого, если это будут модели того типа, какими я себе их представляю (грубые, плоские лица с низким лбом и толстыми губами, фигуры не заостренные, а округлые, подобные тем, что изображал Милле) и именно в такой одежде, какую бы мне бы хотелось видеть.

Это очень важный аспект; и нельзя произвольно отступать от цвета одежды, так как эффект заключается в аналогии приглушенного тона индиго с приглушенным тоном кобальта, усиленных скрытыми элементами оранжевого и рыжеватым бронзовым цветом пшеницы.

Это было бы нечто, хорошо передающее впечатление лета. На мой взгляд, не так просто выразить лето, как правило, во всяком случае – часто, эффект лета либо невозможен, либо безобразен, по крайней мере, в конце концов, так мне кажется. С сумерками же дело обстоит как раз наоборот.

Но я имею в виду то, что не так-то просто уловить эффект лета – богатый и простой одновременно и позволяющий лучше разглядеть характерные эффекты других времен года. Весна – это нежная зелень молодой пшеницы и розовый цвет яблонь. Осень – это желтая листва, контрастирующая с фиолетовыми оттенками. Зима – это снег и черные силуэты.

Если лето – это контраст синих тонов и элементов оранжевого в золотой бронзе созревшей пшеницы, то, значит, можно написать полотна, чтобы выразить настроение всех времен года, используя в каждом случае контрасты дополнительных цветов (красного и зеленого, синего и оранжевого, желтого и фиолетового, белого и черного).

Когда ты приедешь сюда, ты увидишь, как крестьяне вспахивают землю и засевают ее семенами, или, может быть, к тому времени эти работы уже завершатся.

Я видел восхитительные закаты над полем с жнивьем.

Я купил достаточно дорогую, но замечательную книгу Джона Маршалла – «Анатомия для художников». Ею я буду пользоваться в работе всю мою жизнь, потому что она очень хорошая. Кроме того, у меня также есть учебники, которыми пользуются в Школе изящных искусств и в Антверпене.

Ключ ко многому в искусстве – глубокое знание человеческого тела, но прежде чем обрести его, нужно в том числе и потратить немало денег. Я также уверен, что цвет, светотень и перспектива, тон и рисунок – все определяется некими законами, которые необходимо изучать, как, допустим, мы изучаем химию или алгебру. Это далеко не самый удобный взгляд на вещи, и тот, кто говорит: «О, все это приходит естественным образом!» – идет по легкому пути. Если б только одного таланта было достаточно! Но его недостаточно: именно тот, кто многое постигает интуитивно, должен, по-моему, прилагать вдвое, втрое больше усилий для того, чтобы от интуиции перейти к разуму.

Последняя на данный момент вещь, которую я сделал, – большой этюд аллеи с тополями, покрытыми желтой листвой; солнце бросает свои редкие лучи на дорожку с упавшими листьями, свет его бликов контрастирует с длинными, отбрасываемыми стволами деревьев. На заднем плане, в конце дорожки, небольшой фермерский домик, над ним небо, голубой цвет которого то тут, то там пробивается сквозь ветви деревьев.

Я уверен, что год, посвященный занятиям живописью, принес свои плоды. Я изменю мою живописную манеру и колорит, теперь я хочу писать скорее темными, нежели светлыми красками.

Я могу с уверенностью сказать, что с тех пор, как ты побывал здесь, я достиг значительного прогресса в технике и цвете, и далее мои успехи будут только возрастать. Это первые шаги, которые необходимо было сделать. Впоследствии живопись станет более сговорчивой, и я получу все свои козыри. Уверен, что смогу использовать эти козыри в моей игре!

Я пишу эти головы почти все мое время. Я пишу днем и рисую вечером. Таким образом, я написал уже тридцать голов и столько же нарисовал. И как результат я вижу теперь возможность вскоре начать делать вещи несколько по-другому. Думаю, это поможет мне в целом для написания фигур.

Сегодня я сделал одну, черно-белую, на телесном фоне. И я все время в поисках синего цвета. Фигуры крестьян здесь, как правило, синие. Этот синий цвет на фоне спелой пшеницы, увядших листьев или живой изгороди из буков, так что приглушенные оттенки как более темного, так и более светлого синего привносят в них жизнь и делают их более выразительными благодаря контрасту с золотыми или красно-коричневыми тонами; это очень красиво и поразило меня с самого начала. Люди здесь, сами не ведая того, носят одежду самого красивого синего цвета, какой я только видел.

Одежда эта из грубого полотна, которое они ткут сами, основа черная, уток синий, в результате выходит рисунок в черную и синюю полоску. Когда ткань вылиняет и утратит яркость под воздействием дождя и ветра, получается бесконечно спокойный, мягкий тон, который хорошо сочетается с цветом тела. Одним словом, тон достаточно синий, чтобы оживить все цвета, в которых скрыты элементы оранжевого, и достаточно поблекший, чтобы не слишком дисгармонировать с ними.

Но это вопрос цвета, а вопрос формы занимает меня значительно больше на том уровне, на котором я нахожусь. Выразить форму, я уверен, можно лучше всего с помощью почти монохромной палитры, тона которого различаются главным образом своей интенсивностью и качеством. Например, «Источник» Жюля Бретона написан почти одним цветом. Но необходимо изучать каждый цвет сам по себе, а также контрастные ему цвета, и только тогда можно быть уверенным, что тебе удалось достичь гармоничного результата.

Когда здесь лежал снег, я написал несколько этюдов нашего сада. С тех пор пейзаж очень изменился. Теперь у нас прекрасное вечернее небо – лиловое с золотом – над темными силуэтами домов между массами деревьев рыжеватого цвета, над которыми возвышаются голые черные тополя. На переднем плане выцветшая зелень, перемежающаяся с полосками черной земли и зарослями бледного, высохшего камыша по берегам канала.

Если говорить обо мне сейчас, то я все еще не могу показать, пожалуй, ни одной картины и даже ни одного рисунка.

Но этюды я делаю. Именно поэтому я очень хорошо представляю себе, что может наступить время, когда я тоже научусь быстро делать композиции. Кроме того, трудно сказать, где кончается этюд и начинается картина.

Я сейчас размышляю над более крупными, более совершенными вещами, и поскольку я понимаю, как воспроизвести то, что существует в замысле, я оставлю у себя этюды, потому что они мне определенно нужны. Это будет, например, что-то вроде этого.

Это фигуры на фоне света, проникающего сквозь окно. Я уже сделал этюды голов и на фоне света, и освещенные им, и я уже несколько раз работал над целой фигурой женщины, занятой наматыванием пряжи, шитьем, чистящей картофель. Крупным планом в фас и профиль – это очень трудный опыт. Но я думаю, что научился делать еще кое-что новое.

Я потрясен случившимся [смертью отца Винсента и Тео], и я просто продолжал писать два воскресенья подряд.

Вот тебе еще наброски: мужская голова и натюрморт с цветами люпина, сделанный в той же манере, что и работы, которые ты увез с собой. На переднем плане – одна из папиных трубок и кисет с табаком. Если ты захочешь оставить эти наброски себе, то я буду только рад.

Вкладываю в письмо два листа набросков, сделанных с нескольких этюдов; а я теперь снова пишу крестьян, сидящих вокруг тарелки с картофелем. Я только что вернулся домой, мне придется еще немного поработать при свете лампы, хотя на этот раз я начал их еще днем.

Ты сможешь увидеть, как сейчас изменилась композиция. Я написал этюд на довольно большом холсте; в нем, как ты можешь судить по наброску, присутствует жизнь.

Существует – я уверен – школа импрессионистов. Но я мало осведомлен о ней. Однако я знаю, кто эти самобытные индивидуальности, вокруг которых – как вокруг оси – будут вращаться и пейзажисты, и художники, изображающие жизнь крестьян. Это Делакруа, Милле, Коро и прочие. Таково мое собственное впечатление, выраженное, возможно, неточно. Я хочу сказать, что существуют правила и принципы (более чем даже отдельные личности) или, если угодно, фундаментальные истины как для рисунка, так и для цвета, которые проявляются, когда ты находишь в искусстве нечто подлинное.

Для рисунка это, например, вопрос изображения фигур в круговой композиции внутри окружности, словно бы поместив себя в некое округлое пространство земли, о котором уже имели представление древние греки и которое останется неизменным, пока существует мир. Для цвета – это извечный вопрос, на который, например, Коро первым ответил Франсэ, когда Франсэ (у которого уже было имя) спросил Коро (который до сих не имеет иного имени, нежели негативное). Итак когда он (Франсэ) пришел к Коро и спросил: «Что такое неоднородный тон? Что такое нейтральный тон?»

Это легче показать на палитре, нежели объяснить на словах.

И чем, например, картина, над которой я сейчас работаю [ «Едоки картофеля»], отличается от сцен, написанных при искусственном освещении такими мастерами, как Джордж Доу и Ван Скендель. И стоит лишний раз вспомнить, что одним из самых удивительных достижений художников этого века было изображение тьмы, которая одновременно является цветом. Словом, прочитай еще раз то, что я написал, и ты поймешь, что это вовсе не лишено смысла и что это нечто, что я всегда держу в голове, когда занимаюсь живописью.

Надеюсь, мне повезет с картиной «Едоки картофеля». Кроме этого я пишу также красный закат. Чтобы изображать жизнь крестьян, нужно быть мастером в большом количестве деталей. С другой стороны, я не знаю, где бы мне работалось так спокойно – я имею в виду прежде всего душевный покой, даже если приходится бороться со всевозможными материальными трудностями.

Я хотел, чтобы ты знал, что я упорно работаю над «Едоками картофеля» и снова написал несколько этюдов голов. Особенно упорно мне пришлось поработать, чтобы изменить положение рук.

Мне очень бы хотелось придать этому изображению жизнь.

Я не посылал тебе «Едоков картофеля», пока не был уверен, что в этой картине есть нечто. Но работа продвигается, и думаю, что это будет нечто совершенно иное, чем все то, что ты когда-либо видел из сделанного мною.

В особенности я говорю о жизни. Я пишу эту картину по памяти. Но если б ты знал, как много раз мне пришлось писать и переписывать эти головы! Более того, вечерами я бродил по округе, чтобы на месте написать некоторые детали.

Создавая это полотно, я позволил моему собственному сознанию помогать мне в том, что касается мыслей и воображения, и это было не как в случае, когда ты пишешь этюды, работая над которыми ты занимаешься не столько творческим процессом, сколько подпитываешь свое воображение из самой реальности, с тем чтобы передать правильно то, что ты видишь.

Когда ткут материю, которая, по-моему, называется шевиот, или же когда ткут шотландку, как ты знаешь, ткачи достигают тех особенных пестрых цветов в сочетании с серым, накладывая нити одну на другую таким образом, чтобы вместо прерывистого цвета получалось гармоническое целое, когда смотришь на ткань с расстояния.

Серый, полученный из соединения красной, синей, желтой, беловатой и черной нитей, и синий, который перебивается зеленой и оранжево-красной или желтой нитью существенно отличается от одноцветных тканей: они выглядят живыми и яркими, в то время как одноцветные ткани смотрятся тускло и безжизненно. Однако что ткачу, что дизайнеру, который разрабатывает узор и сочетание красок, не всегда легко просчитать количество нитей и их направление, так и художнику непросто нанести мазки таким образом, чтобы получилось гармоничное целое.

Если бы ты сравнил одновременно мои первые этюды, которые я сделал, как только приехал сюда, в Нюэнен, и холст, над которым работаю сейчас, то ты бы увидел, какого значительного прогресса я добился в том, что касается цвета.

А что до «Едоков картофеля», эта картина будет отлично смотреться в золотой раме, я уверен в этом, равно как и на фоне обоев цвета спелой пшеницы. Золото придаст этому полотну законченность. Ее не следует размещать на темном фоне или в скучном, однообразном окружении. И все потому, что на картине я изобразил темный, предельно простой интерьер.

Вокруг картины возникает естественный эффект позолоты, который может наблюдать зритель в том случае, если она висит напротив очага, и его пламя отражается на белой стене и на полотнах, развешенных вокруг. Так что, еще раз: мою картину, чтобы придать ей завершенность, необходимо поместить в раму насыщенного золотого или медного цвета.

Если ты хочешь понять сам для себя, как это будет выглядеть, помни вот о чем. Соединив эту картину с золотым цветом, ты сможешь неожиданно высветлить пространство вокруг нее и устранить эффект окаменелости, который неизбежно возникает, если ты, не подумав, повесишь такое полотно на темную стену. Тени я писал синим, а золотой цвет эффектно подчеркивает его.

Я тщательно обдумывал идею этой картины, то впечатление, которое она должна произвести на зрителя. Я хотел сказать, что эти люди, при тусклом свете лампы поедающие картофель, разламывают его теми же самыми руками, которыми они работали на земле. Таким образом, эта картина повествует о тяжелом ручном труде, с помощью которого эти крестьяне достойно заработали себе на пропитание.

Я хотел рассказать о совсем ином образе жизни, который в корне отличается от того, который ведем мы, образованные люди. И я совсем не стремился к тому, чтобы картина казалась красивой или нравилась кому-либо.

В течение всей зимы я держал в руках нити моей будущей материи и был занят поисками подходящего рисунка. И хотя полотно было выткано мною на вид необработанное и грубое, нити я подобрал тщательно и в соответствии с определенными правилами. И вероятно, что у меня получилась подлинная крестьянская картина. Я знаю, что это такое. Но если кто-то хотел бы видеть крестьян очаровательными, это его дело. Я убежден, что в долгосрочной перспективе достигну бо2льших результатов, если стану показывать крестьянскую жизнь во всей ее грубости, нежели буду приукрашивать ее, придавая не свойственную ей красивость.

Крестьянская девушка, на мой взгляд, более прекрасна, чем дама, в своем синем залатанном и пыльном жакете и юбке, которые выцвели от дождя, ветра и солнца. Надев платье дамы, крестьянка утратит свою естественность. Крестьянин в своем фланелевом тряпье, в котором он работает в поле, смотрится гораздо выразительнее, нежели когда он выряжается в костюм джентльмена, чтобы отправиться на воскресную службу в церковь.

По моему твердому убеждению, художник, который приукрашивает крестьянскую жизнь, идет по ложному пути. Если крестьянин пахнет салом, дымом и вареной картошкой, прекрасно, это говорит о простоте и здоровой природе; если стойкий запах навоза, то прекрасно именно то, что он стойкий; если поле пахнет пшеницей, картофелем и навозом, это просто здоровая природа вещей, особенно для городского жителя. Ему такие картины пойдут только на пользу. Так что не стоит приукрашивать жизнь крестьян, нет нужды пропитывать ее тончайшими ароматами.

Что касается «Едоков картофеля», литографию которой ты видел, то, что я попытался написать, находясь под впечатлением от необычного эффекта света в мрачной хижине. Свет здесь размывается таким образом, что если его самые светлые оттенки нанести на белую бумагу, они выглядели бы чернильными разводами; но на холсте они кажутся светлыми из-за сильнейшего контраста, например, с прусской синей, которую я использовал чистой, не смешивая ни с чем. Сам себя я критикую за то, что сосредоточив все внимание на цвете, я не придал должного значения торсам. Головы и руки, тем не менее, я написал очень тщательно, так как это наиболее важная деталь композиции, а все остальное было почти полностью погружено в темноту (поэтому эффект получился совершенно иным, нежели на литографии). Я, возможно, заслуживаю извинения более чем может показаться, за ту манеру, в которой я работал над этой картиной. И фактически она отличается по композиции от какого бы то ни было из набросков к ней (которые я сохранил и которые писал в хижине при свете небольшой лампы) или от литографии.

Но у меня все еще есть сложности с передачей фигур в движении – я все время чем-то другим занят, все время находятся какие-то иные дела.

Картина «Едоки картофеля» очень темная; например, для белого цвета я почти не использовал белую краску, а смешивал нейтральный из красного, синего, желтого, а также киновари, парижской синей или неаполитанской желтой. Цвет получился сам по себе темно-серый, но на холсте он смотрится белым.

Расскажу тебе, почему я сделал именно так. Я написал темный интерьер, освещаемый тусклым светом лампы. Серая скатерть из грубого льна, стены, покрытые копотью, грязные чепцы, в которых женщины работали в поле – все это, если бы ты смотрел на это прищуренными глазами, выглядит при тусклом освещении слишком темно-серым, а сам красновато-желтый свет лампы кажется светлее – значительно светлее – чем белый цвет.

А теперь о цвете человеческой плоти: я знаю, что если бросить на тело беглый взгляд, то есть когда не задумываешься об этом, его цвет кажется тем, что люди называют привычным словом «телесный». Когда я только начинал работать над картиной, я писал тела, например, желтой охрой, красной охрой и белой краской. Но они получились чересчур светлыми, и это было совсем не то, чего я хотел получить. И что мне оставалось делать? Я уже закончил писать головы и сделал это с большой тщательностью. Но затем я переписал их нещадно, и теперь их цвет напоминает цвет покрытого пылью картофеля, неочищенного, конечно.

Пока я писал их, на память пришла точная фраза, сказанная о крестьянах Милле: «Его крестьяне выглядят так, словно они написаны землей, которую возделывают». Эти слова непроизвольно приходят мне на ум, когда я вижу крестьян, работающих в поле или подсобных помещениях.

И я уверен, что если бы кто-нибудь попросил Милле, Добиньи или Коро написать зимний пейзаж, не используя при этом белую краску, они бы справились с задачей и снег на картине выглядел бы белым.

Если говорить о современных картинах, написанных светлыми красками, то за последние годы я видел предостаточно. Но у меня по этому поводу возникает много вопросов. Коро, Милле, Добиньи, Исраэлс, Дюпре и другие живописцы также писали светлыми красками, какие-то из этих картин можно увидеть повсеместно, однако цвет их был более глубокий и сложный по своей сути.

Те, чьи имена я назвал, никогда не изображали локальный цвет буквально, они разлагали его на оттенки, постепенно переходящие друг в друга, вкладывая в свою живопись собственные размышления о цвете, тоне и рисунке. И свет, который они писали, на самом деле темно-серый, но на холсте он выглядит светлым благодаря контрасту с другими, более темными цветами, это простая истина, в которой можно убедиться, если скрупулезно заниматься изучением цвета и тона.

Пойми, я не говорю, что Милле не использовал белую краску, когда писал снег, но я заявляю, что он и другие колористы, если бы захотели или если бы возникла необходимость, использовали бы тот же самый прием, что и Паоло Веронезе (о чем упоминал Делакруа) – когда итальянец писал бледное обнаженное женское тело, он использовал краску, скорее напоминающую грязь.

Вот набросок головы, который я только что сделал. Подобный ты получил в моем недавней подборке этюдов, которые я тебе присылал. Он был самым большим из них. Написан он более гладко, на этот раз я отказался от энергичных мазков, и потому тональность этой работы довольно-таки отличается от предыдущих.

Я не брался за головы, пока не научился как следует писать землей, в дальнейшем, конечно, я продолжу эти упражнения. Если у меня все получится и удастся заработать хотя бы сколько-нибудь денег, так чтобы я смог снова немного попутешествовать, я бы отправился в шахтерский край писать головы людей, добывающих уголь.

Тем не менее я продолжаю терпеливо работать, пока я полностью не буду уверен в том, что я делаю. Набравшись достаточно опыта, я буду работать значительно быстрее, чем сейчас, и за месяц, предположим, я смогу делать около тридцати этюдов.

Последнее время я пишу тебе в жуткой спешке. Сейчас у меня уходит на этюды весь день почти целиком, потому что я работаю в двух часах пути отсюда. Я планирую написать несколько небольших домиков, которые находятся посреди вересковой пустоши. И сейчас у меня уже готовы четыре этюда такого же большого формата, как два других, которые я выслал тебе, а также несколько этюдов меньшего размера. Они еще пока не просохли окончательно, и я собираюсь в них что-нибудь добавить уже дома. А затем я с превеликим удовольствием отправлю их тебе вместе с этюдами фигур.

Также хочу тебе сказать, что у меня есть в наличии шесть больших холстов, но пока я планирую работать на холстах небольшого размера.

Ты можешь посмеяться над словами Курбе, который сказал: «Писать ангелов! Но кто же их видел?!» А вот я бы хотел добавить к этому: «Суд в гареме! Но кто его видел?!» И также многие другие сюжеты с маврами, испанцами, кардиналами и еще все эти исторические картины размером метры на метры. Какую пользу они несут и что нам с ними делать? Такие картины по прошествии нескольких лет начинают выглядеть уныло и старомодно и становятся все более и более скучными.

Во всяком случае они, возможно, хорошо написаны, такое может быть. Когда в наши дни критики стоят перед такими картинами, как полотна Бенжамена Констана [ «Суд в гареме»] или «Прием у кардинала» работы того или иного испанца, они обычно говорят об «искусной технике». Но как только эти же самые критики оказываются перед картиной, изображающей крестьянскую жизнь, или перед рисунком Рафаэлли, они немедленно начинают критиковать технику.

Ты, возможно, решишь, что мои комментарии по этому поводу несправедливы, но я возмущен тем, что все эти картины на экзотические сюжеты пишутся в мастерских. Нет, ты выйди и попиши-ка за ее пределами, непосредственно на месте! Там многое случается. Например, с четырех холстов, которые ты вскоре получишь, я снял по меньшей мере сотню или более мух, что уж говорить о пыли и песке. Не стоит забывать также и о том, что в течение часа или двух тебе приходится тащить готовую картину и принадлежности по вересковой пустоши или вдоль живой изгороди из кустов и деревьев, так что на ней остаются следы от ветвей и колючек. Не стоит забывать и о том, что когда после нескольких часов ты достигаешь конечного пункта своего пути, ты к этому моменту уже устал и обливаешься потом. Не забывай и о том, что фигуры, с которых ты пишешь не стоят спокойно, как профессиональные модели, что эффекты, которые ты пытаешься схватить, меняются на протяжении дня.

Не знаю, как тебя, но меня крестьянская жизнь пронизывает тем более, чем больше я ее пишу.

Я впал бы в отчаяние, если бы мои фигуры были хороши; я не хочу, чтобы они были правильными с академической точки зрения. Ведь если ты делаешь фотографию копателя, тебе самому незачем копать, заниматься поисками. Я считаю, что фигуры, которые писал Микеланджело, прекрасны, хотя ноги у них несколько длинны, а бедра и зад слишком широки. И потому, на мой взгляд, Милле и Лермитт – истинные художники, потому что они изображают вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими они, Милле, Лермитт, Микеланджело, их чувствуют. Мое страстное желание – научиться допускать те неточности, отклонения, те переделки, изменения реальности, которые будут, да, ложью, но значительно более ценной, нежели буквальная правда.

И теперь я должен идти до конца; но я также хочу сказать тебе о том, что художники, которые изображают жизнь крестьян, жизнь простолюдинов – эти художники, которых сейчас не причисляют к людям мира – со временем получат бо2льшую известность, нежели те, кто штампует гаремы и приемы у кардинала, сидя в своих парижских мастерских.

Что касается работы, то я уже писал тебе, что совсем недавно занимался натюрмортами и остался доволен результатом. Некоторые из них я тебе пришлю.

Я знаю, что их очень трудно продать, но это дьявольски полезно для меня, и потому я продолжу писать их в большом количестве зимой.

Ты получишь в числе прочего большой натюрморт с картофелем, в котором я попытался собрать отдельные части в единое целое; я стремился передать твердую, упругую фактуру клубней, которую ты ощущаешь, когда, например, бросаешь картофелину на расстояние.

А сейчас я работаю над натюрмортами с птичьими гнездами, четыре из них уже готовы. Я уверен, что цвет мха, высохших листьев, травы и глины придется по вкусу тем, кто близок к природе и понимает ее.

Все, что имеет отношение к дополнительным цветам, к одновременному контрастированию и взаимному ослаблению дополнительных цветов – это первые и самые важные вопросы. Второй вопрос – это взаимное влияние двух подобных цветов, таких как, например, кармин и киноварь, или розово-лилового и сине-лилового.

Третий вопрос – это светло-синий, противопоставленный подобному ему темно-синему, розовый – коричневато-красному, лимонный желтый – коричневато-желтому и т. д. Но все же первый вопрос наиболее важен.

Если тебе попадется хорошая книга по теории цвета, пришли ее мне, потому как до сих пор я многого не знаю об этом и продолжаю свои попытки и поиски.

Очевидно, что только постигая законы цвета, ты можешь перейти от бессознательной веры в старых мастеров к осмыслению того, почему ту или иную картину люди считают хорошей – что именно они считают хорошим, и это очень важно сегодня, когда понимаешь, какие несправедливые и поверхностные вердикты выносятся подчас о произведениях искусства.

Тебе придется смириться с моим пессимистическим взглядом в отношении современного рынка произведений искусства, потому как этот взгляд лишен какого бы то ни было уныния. Причина в следующем: предположим, я прав, когда сравниваю рынок произведений искусства с рынком тюльпанов, в особенности это относится к оценке стоимости произведений искусства. Предположим, говорю я, как рынок тюльпанов уже в прошлом, так и арт-рынок с другими всевозможными отраслями спекуляции исчезнет к концу этого столетия; как появился, так исчезнет – достаточно быстро.

Рынок тюльпанов приказал долго жить, зато цветочная индустрия процветает. И что касается меня, то я предпочитаю быть садовником, который возделывает почву и взращивает свои растения.

Сейчас моя палитра начала оттаивать и бесплодие первых лет прошло.

Я все еще иногда совершаю погрешности в моей работе, но сейчас цвета ложатся один за другим сами собой, и, если я начинаю с какого-либо цвета, мне совершенно ясно, каким должен быть следующий. А главное – я знаю, как придать изображению жизнь.

Мужские и женские головы божественно красивы, если пристально в них всматриваться. Итак, общий эффект природной красоты красок может быть утрачен, если заниматься буквальным копированием натуры; эту красоту можно сохранить одним способом – воссоздав параллельный спектр красок, по возможности неточный, не такой же самый, как в оригинале.

Разумно подходить к выбору тонов, которыми ты пишешь автоматически, когда они размазаны по палитре; еще раз – начать с палитры, со знания гармонического сочетания тонов, такой метод в корне отличается от того, когда ты механически и рабски копируешь природу.

Вот тебе еще пример: предположим, мне нужно написать осенний пейзаж – деревья с желтой листвой. Что ж, если я вижу в этом симфонию в желтом, будет ли иметь значение, какой цвет я выберу в качестве основного, или же он будет таким, в какой окрашены листья в природе? Безусловно имеет смысл что-то добавить, а что-то приуменьшить.

Многое, да почти все зависит от моего чувства бесконечного разнообразия оттенков одного и того же рода.

Не переживай от того, что в моих этюдах мазки ложатся неровно и местами на основе остаются сгустки краски. Ничего страшного в этом нет: если подождать год (и даже полгода будет вполне достаточно), то излишки краски можно снять лезвием, зато, наложенная пастозно краска значительно лучше фиксируется на холсте, нежели когда она наносится тонким слоем. Если хочешь, чтобы краска продолжала смотреться хорошо и цвета сохранялись в первоначальном виде, даже необходимо, особенно в светлых частях композиции, наносить краску более густо. Излишки краски выскабливали старые мастера, как это делают сейчас французские художники.

Я уверен, что глянец прозрачного цвета часто полностью выцветает и со временем исчезает вовсе, если наложить его до того, как краска полностью высохнет, но если нанести его на полностью просохшую поверхность, глянец сохранится.

Возможно, ты заметил, что благодаря моим упражнениям в студии, я научился писать так, что качество цвета моих работ стало значительно лучше: я наношу мазки таким образом, чтобы цвет сохранялся в первоначальном виде. Изображение, написанное пастозно, я лаком не покрываю. Когда картине исполнится год, какая-то часть краски испарится, но даже в этом случае цвет остается насыщенным и звучным.

Ключевой момент, по моему убеждению, – научиться писать так, чтобы краски лучше затвердевали; это очень важно. Жаль, что некоторые наиболее долговечные краски, такие как кобальт, очень дорого стоят.

В любом случае Антверпен – очень необычное и прекрасное место для художника.

Моя мастерская вполне сносная, в особенности потому что на стенах я развесил серию японских гравюр, которые мне кажутся поразительными. Ты знаешь их – женские фигуры в садах и на берегу моря, всадники, цветы и перевязанные колючие кустарники.

Я упорно продолжаю искать модели. Я написал две головы довольно большого размера – это подготовительная работа к портрету.

Первая – голова пожилого мужчины, об этом я уже писал тебе. Типом она напоминает голову Виктора Гюго, а также я сделал этюд женской головы. В женском портрете я писал более светлыми красками тело, для этого смешал белую краску с кармином, киноварью и желтым; благодаря черным волосам голова выделяется на бледном, желто-сером фоне. Для одежды я использовал лиловый.

Картина должна быть написана – и почему это нельзя сделать просто? Когда я смотрю сейчас на саму жизнь, то у меня возникает подобное впечатление. Я вижу на улице людей, прекрасно, но мне девушка-служанка кажется значительно более привлекательной, чем дама, на которую она работает; трудящийся люд вызывает у меня больший интерес, нежели господа. И в самых обычных молодых людях и девушках я нахожу ту энергию и саму жизнь, которую мне хочется выразить твердыми и уверенными мазками в самой простой технике, дабы передать индивидуальность каждого из них.

Я показал мой вид Стеена одному торговцу картинами, который похвалил меня за цвет и тон; но у него слишком маленькое помещение и к тому же он был занят инвентаризацией. После Нового года я смогу к нему снова зайти. Такая работа как раз годится для продажи иностранцам, которые захотят увезти с собой что-нибудь на память об Антверпене, и потому я собираюсь написать еще несколько видов города, подобных этому.

Так, вчера я написал несколько этюдов с видом на собор. И еще один – с парком.

Однако мне более хочется писать глаза людей, нежели соборы, потому что в человеческом взгляде есть нечто, чего недостает соборам, величавым и импозантным, – это душа, будь то душа бедного нищего или уличной девочки, и, на мой взгляд, это гораздо интереснее.

Кобальт – божественный цвет, и нет другого такого, чтобы передать небо, окружающее все сущее. Кармин – винно-красный, теплый и терпкий, как вино.

И еще изумрудно-зеленый. Не стоит экономить на этих красках. И на кадмии, конечно, тоже.

Странно, но когда я сравниваю мой этюд с этюдами других людей, между ними обнаруживается совсем мало общего.

Они имеют почти тот же самый цвет, что и тело, они очень точны, когда смотришь на них вблизи, но если отойти на какое-то расстояние, и они будут выглядеть до боли плоскими; все эти розовые и нежно-желтые и прочие тона, мягкие, по сути, на практике дают жесткий эффект. А мои этюды вблизи выглядят зеленовато-красными, желтовато-серыми, бело-черными, а чаще всего это тона, которые вообще трудно определить. Но краски становятся верными, как только чуть отойдешь назад, вокруг изображения возникает воздух и колеблющийся свет падает на него. И в то же время даже малейшая частица краски, которой ты завершаешь работу, начинает звучать в нем.

Но чего мне не хватает, так это практики, мне нужно написать штук пятьдесят таких этюдов; и тогда, возможно, у меня получится кое-что. Нанесение краски требует больших усилий, потому что я все же недостаточно погружаюсь в эту рутину, проводя слишком много времени в поисках и работая на износ. Но все зависит от постоянной и упорной работы, сейчас многое приходится пока еще держать в голове, но настанет время, когда мазки будут ложиться быстро, точно и произвольно.

Некоторые люди уже видели мои рисунки. Один из них посещает натурный класс [в Академии изящных искусств, где Винсент брал уроки живописи], вдохновленный моими крестьянскими фигурами, он тут же принялся рисовать модель, мощно моделируя и энергично накладывая тени. Он разрешил мне посмотреть его рисунок, и мы обсудили его; это был рисунок, полный жизни, и лучший из тех, что я видел здесь у других студентов. Что, как ты думаешь, они сказали о нем? Зиберт, преподаватель, подозвал его к себе и сказал, что если он осмелится еще раз сделать что-либо подобным образом, он, Зиберт, будет считать это насмешкой над ним, его учителем. И я говорю тебе, это был единственный рисунок, который был сделан смело, в манере Тассара или Говарни. Так что сам видишь, что из этого получилось. Но в этом, однако, нет ничего серьезного, а потому не стоит огорчаться, нужно только симулировать невежество и делать вид, что всеми силами пытаешь разучиться делать неправильно, но, к несчастью, не можешь с этим справиться и все время ошибаешься. Фигуры, которые здесь рисуют, почти все непропорционально тяжелы сверху, они будто бы опрокидывают головы вниз и ни одна из них не стоит на ногах.

Сейчас я рисую еще и в дневное время. И преподаватель [в академии], который в настоящее время делает портреты и берет за них высокую цену, уже не раз спрашивал меня, не рисовал ли я до этого классические модели и не учился ли я рисовать самостоятельно.

Он говорит: «Я вижу, что вы упорно трудились» и «Скоро вы сделаете успехи и не за горами то время, когда вы достигнете заметного прогресса; это займет у вас год, но год мало что значит, не так ли?»

Что касается портретов, на работу над ними остается недостаточно времени, поскольку я хочу сделать многое и успеть все. Вот так обстоят дела.

Тем не менее, существует еще много того, что я хотел бы изменить. Я очень отличаюсь от других людей, в сравнении с ними я замкнутый, угловатый и неуклюжий, словно я провел десять лет в полной изоляции. И причина этого кроется прежде всего в том, что фактически предыдущие десять лет моей жизни были трудные и беспокойные, полные лишений и потрясений. Это были десять лет полного одиночества.

Но что касается моих работ, то качество их, вне всякого сомнения, лучше, сейчас я могу больше, я знаю больше. И, как я сказал, мы на пути, чтобы создать нечто звучное. Не сомневайся в этом, единственный способ преуспеть – это не падать духом, проявлять терпение и упорно работать. А что касается личного, то для меня сейчас очень важно изменить собственный образ.

Нужно признаться, что мне значительно легче от мысли, что ты согласишься со мной, что мне необходимо приехать в Париж раньше, чем в июне или в июле. Чем больше я об этом думаю, тем больше страстно желаю этого.

Должен признаться, что хотя я и продолжаю посещать занятия, придирки преподавателей зачастую невыносимы для меня, поскольку они унизительны. Тем не менее я упорно избегаю ссор и иду собственным путем. Мне кажется, что я уже напал на след того, что я ищу, и, возможно, нашел бы его быстрее, если бы я мог изучать классические модели по-своему. И все же я рад, что пошел в Академию, поскольку увидел множество примеров того, как не нужно работать и то, к чему приводит prendre par le contour – концентрация только лишь на контуре.

Контуром здесь занимаются систематически, и то, как делаю это я, вызывает множество придирок: «Сначала делайте контур, ваш контур неправильный, я не стану поправлять рисунок, если вы начнете моделировать прежде, чем зафиксируете рисунок». Как видишь, все зависит от контура. Какие плоские, безжизненные и скучные результаты дает эта система! О, скажу тебе, я очень рад, что не придаю этому значения!

Вы не в состоянии прогнозировать безошибочно на такой большой площади. Так что лучше оставить эту затею. Но если вглядеться, то поймешь, что самые великие и динамичные люди своего века всегда работали против течения, и работают именно так по собственной инициативе. Такие примеры можно наблюдать и в живописи, и в литературе (я мало знаю о музыке, но могу предположить, что и там то же самое). Начать с малого, упорно продолжать, несмотря ни на что, сделать из малого нечто значительное; обладать характером, а не деньгами; дерзостью, а не всеобщим доверием. Так появились Милле, Сенсье, Бальзак, Золя, де Гонкур и Делакруа.

Создать студию в Париже, вероятно, неплохая идея, но для этого нужно год поучиться как тебе, так и мне.

Когда я приеду в Париже, более разумным будет подождать год и посмотреть, как пойдут дела. И в течение этого года мы смогли бы ближе узнать друг друга; этот год может многое изменить, и затем мы сможем продвигаться вперед с меньшим беспокойством, потому что к этому времени мы одержим верх над всеми слабыми точками, над всем, что нам мешает.

Не сердись за мой неожиданный приезд. Я очень много об этом думал и уверен, что именно так мы сэкономим время. Я буду в Лувре после полудня, или, если хочешь, и раньше.

Что до меня, то я чувствую, как страстное желание жениться и стать отцом семейства постепенно покидает меня. Печально испытывать подобные чувства в моем возрасте, когда тебе тридцать пять и когда более подобает мыслить по-иному.

Случается и такое, когда я ощущаю себя старым и сломленным, не только недостаточно влюбленным, но даже недостаточно одержимым работой. Чтобы преуспеть в чем-либо, нужны амбиции, а их у меня нет. Чем это все закончится, мне неведомо, но прежде всего я хотел бы перестать быть тебе обузой. И в будущем мне не кажется это совершенно невозможным – я все же надеюсь продвинуться до той точки, когда ты сможешь показать людям то, что я делаю, не ставя при этом себя в неловкое положение. И тогда я уеду куда-нибудь на юг, чтобы быть подальше от всех этих художников, которые как люди так чужды мне.

Что я думаю о моей работе, так это то, что полотно с крестьянами, едящими картофель, которых я написал в Нюэнене, – лучшее из того, что я сделал до сих пор. После этого у меня не было возможности найти моделей, но, с другой стороны, я использовал их отсутствие как благоприятную возможность для изучения законов цвета.

И если когда-нибудь позднее я снова смогу найти подходящие модели для моих фигур, надеюсь показать, что я по-прежнему способен на нечто большее, чем зеленые пейзажи и цветы. И если в прошлом году я едва писал что-либо, за исключением цветов, то только для того, чтоб научиться работать иными красками, кроме серой, а именно: розовой, мягкой и яркой зеленой, светло-голубой, фиолетовой, желтой, оранжевой, очень красивой красной.

В конце 1887 года Винсент, уставший от шумной парижской действительности и трений с Тео, которые все возрастали в условиях совместной жизни, начал задумываться о переезде на юг Франции. В конце февраля 1888 года он поселился в Арле, небольшом городке в Провансе. Красочные пейзажи, буквально растворяющиеся в лучах яркого солнца, произвели столь сильное впечатление на Ван Гога, что он немедленно принялся агитировать своих приятелей-художников Эмиля Бернара и Поля Гогена присоединиться к нему.

Несмотря на мистраль, который доставлял ему дискомфорт, а временами по-настоящему терзал его, Винсент погрузился в работу. Как всегда, вдохновленный сельской жизнью, художник начал необычайно плодотворный период, который продлился, с некоторыми перерывами, вплоть до его смерти.

Этой весной он написал серию изображений цветущих деревьев, используя для этого яркую палитру, от которой отказался, работая в Париже. В июне он провел некоторое время на побережье Средиземного моря, создавая марины и виды рыбацких деревушек. У него даже появлялись друзья из числа местных жителей, портреты которых он часто писал: семья почтальона, владелец кафе и зуав по имени Мелье.

Этим летом большую оформленность обрела художественная манера Ван Гога, которую сам художник определил так: «грубая, даже кричащая». И он продолжил поиски в работе над композицией и цветом: в его палитре летом 1888 года преобладал желтый, а в произведениях прочитываются мотивы японских гравюр, которыми Ван Гог увлекался в этот период. Картина Милле «Сеятель» не покидала воображения Ван Гога и стала прообразом его картины «Звездная ночь».

Неистовство в работе чередовалось с нервным истощением. По-прежнему пишущий только с натуры, Ван Гог, извлекая пользу из своего вынужденного отдыха, работал лежа в постели. В конце октября Поль Гоген, который сам испытывал проблемы со здоровьем, поддавшись уговорам Винсента и других своих знакомых, приехал в Арль.

Гоген жил и работал в Арле всего лишь девять недель. Несмотря на приятельские отношения, два живописца спорили по любому поводу. Их последний конфликт, произошедший накануне Рождества, привел к окончательному разрыву. Результатом этой ссоры стало то, что Ван Гог в припадке безумия отрезал себе мочку уха, а шокированный Гоген спешно покинул Арль.

Итак, начну с того, что здесь все занесено снегом высотою примерно на два фута, и снегопад продолжается. Арль – маленький городок, не больше Бреды или Монса.

Незадолго до приезда в Тараскон я обнаружил великолепный вид с частично обрушившимися, гигантскими желтыми скалами самой что ни на есть выразительной формы.

В расщелинах между ними рядами росли небольшие круглые деревца с оливково-зеленой и серо-зеленой листвой, это, возможно, лимонные деревья.

Но здесь, в окрестностях Арля, повсюду плоская земля, я нашел здесь несколько великолепных мест с виноградниками на фоне гор нежнейшего лилового цвета.

Здешний зимний пейзаж с горными вершинами, покрытыми снегом, сияющем на ярком солнце, напоминают пейзажи, написанные японцами.

Наконец этим утром погода изменилась и стала чуть мягче – у меня уже была возможность узнать, что такое мистраль.

Я вышел из номера на прогулку, но ветер был таким сильным, что невозможно было что-либо делать на улице.

Небо было пронзительно голубого цвета, под ярким солнцем снег почти растаял, но ветер был такой силы, что моя кожа вмиг покрылась мурашками и стала напоминать гусиную.

И снова я обнаружил несколько прекрасных объектов – руины аббатства на холме, сплошь покрытом падубом, соснами и серыми оливами.

Надеюсь, что скоро побываю там.

Только что закончил этюд наподобие того, что я делал ранее и который хранится у Люсьена Писсарро, но на этот раз с апельсиновыми деревьями.

У меня в работе до сих пор восемь этюдов, и они пока не закончены; причина этого проста: у меня все еще нет возможности работать в комфортабельных условиях, к тому же пока все еще очень холодно.

Я был занят работой над холстом размером в 20. Работал непосредственно на месте: это фруктовый сад с куском возделанной земли лилового цвета, тростниковым забором и двумя розовыми персиковыми деревьями на фоне голубого неба, местами покрытого белыми перистыми облаками. Возможно, это лучший пейзаж из тех, что я сделал.

Из-за ветра мне сложно писать на воздухе, но я закрепил мой мольберт с помощью колышек, вбив их в землю, и теперь работается довольно-таки сносно. Здесь слишком красиво, чтобы не делать этого.

Что касается работы, то сегодня я вернулся домой с холстом размером в 15 – это этюд подъемного моста с проезжающей по нему маленькой повозкой на фоне голубого неба. Вода в реке тоже голубая; берега оранжевые, покрытые зеленой растительностью; у воды группа женщин в корсажах и ярких чепцах, стирающих белье.

Вот другой пейзаж – с небольшим деревенским мостиком и женщинами, занятыми стиркой.

И, наконец, аллея ровно подстриженных деревьев у городского вокзала. Всего я написал двенадцать этюдов с того дня, как приехал сюда.

Погода здесь постоянно меняется, часто дует ветер и небо затянуто облаками, но то тут, то там уже начинает цвести миндаль.

Эти места напоминают мне Японию по прозрачности воздуха и сочетанию ярких красок. Вода в здешних пейзажах образует пятна изумрудно-зеленого и насыщенного голубого цвета – такое мы видим на японских гравюрах. Оранжевые закаты окрашивают здешнюю почву в синий цвет. Желтое солнце слепит глаза! И я еще не видел эти места в их обычном летнем роскошном убранстве. Женщины одеты здесь очаровательно, и особенно по воскресеньям на бульварах ты можешь наблюдать очень простые, но тщательно подобранные сочетания цветов. И я представляю, каким веселым это зрелище будет летом.

В начале этого письма я сделал для тебя небольшой набросок с этюда на сюжет, который меня увлекает и из которого, надеюсь, получится что-то дельное: это матросы, возвращающиеся со своими подружками в город; странный силуэт подъемного моста вырисовывается на фоне гигантского желтого солнца. У меня есть и другой этюд с этим же самым мостом и женщинами, стирающими белье.

Воздух здесь действует на меня благотворно; желаю и тебе вдохнуть его полной грудью. Я обнаружил один забавный эффект: одной маленькой рюмки коньяка теперь достаточно, чтоб я опьянел; здесь я не нуждаюсь в средствах, поддерживающих циркуляцию крови, а значит, организм мой подвергается меньшим нагрузкам.

Месяц будет тяжелым и для тебя, и для меня, и если ты справишься с этим, у нас будет благоприятная возможность написать как можно больше цветущих садов. Сейчас я уже хорошо подготовлен, но все же еще этюдов десять мне необходимо написать на этот сюжет.

Ты знаешь, каким переменчивым я могу быть в работе и что моя страсть к изображению садов не будет длиться вечно. После садов это может быть бой быков. Затем мне необходимо сделать еще очень много рисунков, если я хочу делать рисунки в стиле японских гравюр. У меня нет выбора, и значит, нужно ковать железо, пока оно горячо.

Я должен также написать звездную ночь с кипарисами или, возможно, пшеничным полем; ночь здесь поистине прекрасна; и я продолжаю лихорадочно работать.

Сейчас я увлечен написанием фруктовых деревьев в цвету – розовыми персиками, бело-желтыми грушами. Я наношу мазки без какой бы то ни было системы. Неравномерно прохожусь кистью по холсту и оставляю все как есть.

Кое-где краска ложится густыми пятнами, местами холст остается непокрытым ею вовсе, местами незаконченным, где-то я поправлял, где-то даже не делал попыток. Результат, как мне кажется, получился настолько беспокойным и раздражающим, что вряд ли доставит удовольствие людям предвзятым и имеющим устойчивые представления о технике.

Я работаю всегда непосредственно на месте и в моем рисунке всегда стараюсь схватить главное; потом я стараюсь вместить это в плоскости и облечь в контуры, экспрессивные или же нет, но в любом случае зримые. Я наполняю пространство контуров красками, они тоже предельно просты: все, что является почвой, было выдержано в одном фиолетовом тоне все, что является небом, было голубым по тону; растительность была бы зелено-голубой или еще зелено-желтой, с преувеличенным в этом случае содержанием желтого или голубого.

Хочу сказать тебе, что работаю над двумя картинами, с которых потом я хотел бы сделать копии. Персиковое дерево доставляет мне массу трудностей.

Ты можешь убедиться, что сады на трех рисунках на обороте листа гармонируют между собой. У меня теперь есть также небольшое грушевое дерево вертикального формата холст, помещенное между двумя холстами горизонтального формата. Итого шесть холстов с цветущими деревьями. Каждый день я работаю понемногу над каждым из них, чтобы придать этим изображениям некое единство.

Я надеюсь сделать еще три подобных, чтобы пополнить серию, но они пока еще в заточном состоянии.

Одним словом, мне хочется, чтобы серия состояла из девяти картин.

Вот другая, срединная картина, размером в 12.

Земля фиолетовая; на заднем плане стена с высокими тополями и очень синее небо. Небольшое грушевое дерево с фиолетовым стволом и белыми цветами, на одном из них – большая желтая бабочка. Слева, в углу, небольшой садик с тростниковой изгородью, зеленым кустарником и клумбой. Небольшой розовый домик. Вот и все схематические детали сюжета серии изображений с цветущими деревьями, которую я задумал для тебя.

Еще три холста существуют пока только в замысле, на них будет большой фруктовый сад, окруженный кипарисовыми деревьями с грушами и яблонями внутри.

Вот этюд фруктового сада, который я сделал специально для тебя к 1 мая [день рождения Тео]. Он предельно прост и сделан за один присест. Крутые вихреобразные мазки с небольшим количеством желтого и лилового на дереве, похожем на белый ком.

Вероятно, сейчас ты в Голландии, и, возможно, в это время там цветут точно такие же деревья.

К этому моменту у меня уже есть три этюда маслом, на которых я изобразил цветущие деревья. И, возможно, один из них, который я принес сегодня домой, тебе особенно понравится: фруктовый сад с полосой возделанной земли, тростниковый забор и два персиковых дерева, полностью покрытых цветами. Розовый на фоне сверкающего неба, местами подернутого белыми полупрозрачными облаками, и ярко сияющее солнце.

У меня готовы два новых этюда, рисунок к одному из которых я тебе уже высылал: ферма, стоящая в стороне от главной дороги, окруженная полями спелой пшеницы. Луг, покрытый желтыми лютиками канава, где растут ирисы с сочными, зелеными и пурпурными цветами на заднем плане городок, несколько серых ив и полоска голубого неба.

Если луг не скосят, я напишу такой этюд снова – этот сюжет действительно прекрасен, хотя мне пришлось потрудиться, чтобы определиться с правильной композицией.

Представь себе городок, окруженный желтыми полями и пурпурными цветами – это настоящий японский сон!

Здесь очень ветрено, по крайней мере три дня из четырех дует мистраль, и хотя и солнечно, но в таких условиях работать на воздухе очень трудно.

Думаю, здесь отличные возможности для работы над портретом. Хотя местные жители не имеют представления, что такое живопись, но во всем, что касается внешности и образа жизни, они значительно более артистичные, чем жители северных районов. Я видел здесь фигуры, такие же прекрасные, как модели Гойи или Веласкеса. Они знают, как добавить розовый к черному, как одеться в белое, желтое, розовое, или зеленое с розовым, или в голубое с желтым таким образом, чтобы не было необходимости что-либо изменить. Сёра нашел бы здесь очень живописные мужские типы, несмотря на их современную одежду.

Сделал два новых этюда – мост и обочину главной дороги. Многие здешние сюжеты по своему характеру точно такие же, как в Голландии, разница только в цвете. Все, куда попадает солнце, окрашено в цвет желтой серы.

Помнишь, мы видели великолепный розовый сад Ренуара? Я представлял себе, что найду здесь что-то подобное, и действительно нашел, когда зацвели сады. Теперь все вокруг изменилось и приняло более суровый вид. Но все же какая зелень и какой синий! Должен сказать, пейзажи Сезанна предельно точно воспроизводят все это, и я сожалею о том, что мало видел их. В один из дней я обнаружил вид, в точности напоминающий прекрасный пейзаж с тополями Монтичелли, который мы видели у Рида.

Нужно отправиться в Ниццу, чтобы найти еще больше садов, как у Ренуара. Я видел здесь мало роз, хотя они и здесь есть, включая большие красные розы, известные как розы Прованса.

На этой неделе выполнил два натюрморта.

Синий эмалированный кофейник, чашка (слева) королевского синего с золотом, бледный, бело-голубой в клетку молочник, чашка (справа) белая с голубым и оранжевым декором на серо-желтом глиняном блюдце; голубой с красными, зелеными и коричневыми разводами кувшин из керамики или майолики и, наконец, два апельсина и три лимона. Стол покрыт голубой скатертью, фон желто-зеленый. Таким образом, шесть различных оттенков синего и четыре-пять желтого и оранжевого.

Второй натюрморт – майоликовый кувшин с полевыми цветами.

Сделал натюрморт с синим металлическим эмалированным кофейником, чашкой королевского синего цвета, блюдцем и молочником в клетку из бледного кобальта и белого, чашкой с оранжевым и синим рисунком на белом фоне, синим майоликовым кувшином с зелеными, коричневыми и розовыми цветами и листьями. Все это – на синей скатерти и желтом фоне, с двумя апельсинами и тремя лимонами.

Таким образом, это вариации синего цвета, оживленного оттенками от желтого до оранжевого.

У меня есть еще один натюрморт – лимоны в корзине на желтом фоне.

Затем вид Арля. Все, что можно увидеть, – это несколько красных крыш и башен, все остальное находится далеко на заднем плане и полностью скрыто в листве фиговых деревьев, сверху узенькая полоска синего неба. Город окружен бескрайними лугами, сплошь покрытыми лютиками – море желтого. На переднем плане эти луга перерезает канава, заросшая фиолетовыми ирисами. Траву скосили, пока я писал, так что это всего лишь этюд, а не законченная картина, которую я собирался сделать. Но какой сюжет! Желтое море с островками фиолетовых ирисов и вдалеке очаровательный городок с хорошенькими женщинами! Затем два этюда окрестностей дороги, сделанных позже, когда дул сильный мистраль.

Сегодня я выслал тебе несколько рисунков, к которым добавил два новых. Все это виды окрестностей с гор, куда мы взбирались с тобой тогда, когда ты был здесь в прошлый раз. Отсюда видны Кро (долина с виноградниками, где делают отличное вино), Арль и Фонтвилль. Это удивительное зрелище – контраст между безлюдным и романтичным передним планом и горизонтальными линиями широкой и величественной перспективы, уходящей вглубь Альпийских гор, прославленных героическими восхождениями Тартарена.

Я добавил два рисунка, идея которых возникла у меня позднее – на них я запечатлел развалины на вершинах скал.

Что неизменно важно, так это потребность рисовать – кистью или используя что-либо иное, как например, ручку – одной всегда недостаточно.

Сейчас я пробую несколько преувеличить то, что вижу вокруг, и придать некой таинственности самым обычным предметам и явлениям.

Я хотел бы, чтобы каждый, подобно мне, смог приехать сюда, на юг.

Недавно, в один из вечеров, я увидел на Монмажуре необычную картину: красное солнце клонилось к горизонту, его лучи проникали сквозь ветви и стволы сосен, растущих на скалах, среди каменных глыб. Ветви и стволы, залитые солнцем, окрасились в огненно-оранжевый цвет, а другие деревья, стоящие в тени, были словно бы выкрашены в прусский синий, контрастирующий с лазурным, зелено-голубым небом. Эффект тот же самый, что у Моне, и это было прекрасно! Белый песок и ряды белых скал были слегка подтонированы голубым. Что я намереваюсь сделать, так это написать этюд окрестностей, которые я уже несколько раз зарисовал. Это будет широкая панорама не выцветшая, не серая, а зеленая на всем протяжении до линии горизонта, с линией голубых холмов.

Наконец-то пишу тебе из Сен-Мари, что на берегу Средиземного моря. Вода здесь цвета макрели, и ее цвета и оттенки находятся в постоянном движении. Не могу сказать тебе даже, что она голубая, потому как голубой цвет здесь под воздействием палящего солнца принимает то розовый, то серый оттенок.

Однажды поздно вечером я отправился прогуляться вдоль берега по пустынному пляжу. Море не было ни радостным, ни грустным, оно было прекрасным! Небо глубокого синего цвета было затянуто еще более темными кобальтовыми облаками, другие облака более светлого оттенка напоминали голубоватую белизну Млечного Пути. В синей бесконечности небесного пространства сияли звезды – зеленоватые, желтые, белые, розовые. Эти звезды были не такие, как дома, и даже не такие, как в Париже. Они были ярче, блестели сильнее и переливались, словно драгоценные камни – опалы, изумруды, лазуриты, рубины и сапфиры.

Море глубокого ультрамаринового цвета, а берег, как мне казалось, был фиолетовым и местами бледно-рыжим, а на дюнах (они здесь около пяти метров в высоту) – кустарники, окрашенные в прусский синий.

Теперь, когда я увидел здесь море, я понимаю, как важно оставаться здесь, на юге, и преувеличивать колорит еще более – Африка недалеко отсюда.

Я хотел бы, чтоб ты смог провести какое-то время здесь. Ты бы вскоре почувствовал, как и я, что здесь начинаешь видеть вещи по-другому: ты смотришь на вещи все более глазами японца и совсем по-другому чувствуешь цвет.

Фактически я убежден, что мне необходимо остаться здесь на какое-то время, чтобы понять собственную индивидуальность.

Японские художники работают быстро, очень быстро, как молния, потому что они более тонко устроены, а чувства их проще.

Я здесь всего несколько месяцев, но, как ты думаешь, разве в Париже я мог бы сделать рисунок с лодками всего за час? Даже не воспользовавшись моей перспективной рамкой, потому как я делал это без каких-либо измерений, а просто дал волю моему перу.

Неделю я интенсивно работал в пшеничных полях под раскаленным солнцем. Итог этого – несколько этюдов пшеничных полей, пейзажи и набросок человека, засевающего поле.

На вспаханном поле, с большими фиолетовыми комьями земли, идущий по направлению к горизонту человек в бело-голубом, засевающий поле. На горизонте – поле с невысокой спелой пшеницей. Над всем этим – желтое небо с желтым солнцем.

Как ты можешь судить из каталога моих цветов, в этой композиции колорит играет чрезвычайно важную роль.

Этот набросок, холст размером в 25, не выходит у меня из головы, и я все время задаюсь вопросом, не принять ли его всерьез и не превратить ли его в какую-нибудь колоссальную картину. Господи! Как же я хочу этого! Но не могу знать, хватить ли у меня сил на это.

Так что я откладываю набросок в сторону и едва осмеливаюсь о нем думать. Я длительное время вынашивал эту идею с сеятелем, но такие мечты, которые лелеешь столь долго, далеко не всегда осуществляются. Так что я почти боюсь этого. Но что остается сделать после Милле и Лермитта… сеятеля в цвете и большого формата.

А теперь сменим тему: у меня наконец появилась модель – зуав – парень с небольшим лицом, шеей быка и глазами тигра. Я начал писать его портрет, а затем другой. На портрете я изобразил его суровым, в униформе такого же синего цвета, какой бывает у эмалированных кастрюль, шнуры на мундире блеклого красно-оранжевого оттенка, на груди две лимонно-желтые звезды; очень простой синий цвет, который чрезвычайно трудно передать.

Я поместил его так, чтобы его выдубленная на палящем солнце, похожая на кошачью головка в красной феске вырисовывалась на фоне зеленой двери и оранжевой кирпичной стене. Получилось резкое сочетание разрозненных тонов, которое необычайно сложно передать.

Этот этюд был очень трудным для меня, однако мне по-прежнему хотелось бы и дальше работать над столь же вульгарными и даже кричащими портретами, как этот. На них я учусь и такие портреты большее, чем что-либо из того, что я жду от моей работы. На втором портрете я изображу Милье в полный рост на фоне белой стены.

Технический вопрос. Скажи мне в следующем письме, что думаешь об этом. Я решил класть черную и белую краски такими, какими мы их покупаем у торговца и какими мы кладем их на палитру, одним словом, использовать их в чистом виде. Предположим – и заметь, что я говорю об упрощении цвета в японском духе – я вижу в зеленом саду с розовыми дорожками господина в черном, по профессии мирового судью (арабский еврей в «Тартарене» Доде называет этого достопочтенного чиновника «зудой»), читающим «L’Intransigeant». Над ним и садами небо чистого кобальтового цвета. Тогда почему бы не написать «зуду» простой черной краской, а газету простой белой? Отказываются же японцы от оттенков, плоско накладывая цветовые пятна одно рядом с другим и при помощи линий и контуров определяя движение и формы.

И другой ход мысли, когда компонуется сюжет при помощи колористический выразительности, например: желтое вечернее небо, свежий и звучный белый цвет стены на фоне неба может быть выражен, если нужно, необычным способом – использованием сырого белого цвета, смягченного нейтральным тоном, поскольку небо само по себе оттеняет эту белизну прекрасным лиловым оттенком. Или в самом простом пейзаже с покрашенным в белый цвет домиком (включая крышу) и стоящим, естественно, на оранжевой земле, потому что южное небо и синий цвет Средиземного моря усиливают интенсивность оранжевого цвета, как одновременно усиливается насыщенность синего тона; черная нота двери, оконного стекла и маленького креста на крыше создает одновременный контраст между белым и черным, столь же приятный для глаза, как синий и оранжевый.

Чтобы показать более занимательный пример, давай представим женщину в черно-белом клетчатом платье среди очень простого пейзажа с синим небом и оранжевой почвой. Это будет довольно интересно вообразить. Но в Арле женщины часто носят платья в черную с белым клетку.

Необходимо, чтобы черный и белый мыслились как самостоятельные цвета, потому что во многих случаях их можно рассматривать как таковые; одновременный контраст между ними такой же звучный, как, например, контраст зеленого и красного.

Такой контраст использовали японцы. Они выражали бледный, матовый цвет лица молодой девушки, звучно контрастирующий с ее черными волосами с помощью белой бумаги и четырех штрихов, сделанных пером. Не говоря уже о кустах черного терновника, усеянного тысячами белых цветов.

Наконец-то я увидел Средиземное море, которое ты, наверное, пересечешь раньше меня. Я провел неделю в Сен-Мари и исходил вдоль и поперек Камарг с его виноградниками, вересковыми пустошами и полями, такими же плоскими, как в Голландии. Девушки в Сен-Мари вызывают в памяти образы Чимабуэ и Джотто – худенькие, прямые, чуть печальные и загадочные. На плоском и песчаном берегу маленькие зеленые, красные, синие лодки, столь очаровательные по форме и цвету, что напоминают цветы. В них умещается только лишь один человек. Они не выходят в открытое море. В безветренную погоду они плавают недалеко от берега и возвращаются, как только ветер усиливается.

Особенно мне хочется познакомиться с эффектом более интенсивной синевы неба. Фромантен и Жером считают землю юга бесцветной, и многие другие думают также. Так, конечно, если взять в руку горсть сухого песка и рассмотреть его с близкого расстояния, если взять воду, воздух и проделать то же самое, то все они покажутся бесцветными. Нет синего без желтого или без оранжевого, значит, если вы используете синий цвет, вам нужно использовать в этом случае желтый или оранжевый, правильно? Но ты скажешь мне, что я говорю банальные вещи.

Вот набросок «Сеятеля»: большое пространство с комьями вспаханной земли, в основном чисто фиолетовой. Поле зрелой пшеницы цвета желтой охры с небольшим количеством кармина.

Небо – желтый хром, оно почти такое же яркое, как солнце. А солнце – желтый хром 1 с небольшим количеством белого, в то время как остальное небо – смесь хрома 1 и 2. Так что очень желтое, конечно же.

Сеятель в синей рубашке и белых штанах.

В земле много отзвуков желтого, нейтральных тонов получились в результате смешения фиолетового с желтым; но я очень старался, чтобы цвет выглядел правдоподобным. Я хотел бы, скорее всего, создать наивные образы, которые во множестве можно найти в старых сельских календарях, где мороз, снег, дождь, хорошая погода изображены в предельно примитивной манере, как та, которую Анкетен с успехом использовал в своей «Жатве». Должен признаться, я действительно люблю деревню; я был воспитан в ней – отголоски воспоминаний, жажда бесконечного, символами чего являются сеятель и снопы пшеницы, очаровывают меня так же, как это было в прошлом. Но когда же напишу я звездное небо – картину, которая столь сильно занимает мои мысли? Увы, Увы! Как говорит отличный парень Сиприен из «Живущих вместе» И.К. Гюисманса, что самые прекрасные картины – те, о которых мечтаешь, когда лежишь в постели и куришь трубку, но которые в действительности никогда не создашь.

И все же ты должен пытаться, каким бы бессильным ты ни чувствовал себя перед этим безмолвным совершенством, этим восхитительным великолепием природы.

Вот еще один пейзаж. Закат? Восход луны?

Летнее солнце во всяком случае.

Фиолетовый город, желтое неземное тело, небо голубовато-зеленое. Пшеница всех оттенков старого золота, меди, зелено-золотого, красно-золотого, желто-золотого, бронзово-желтого, зелено-красного. Квадратный холст размером в 30. Я писал его, когда дул сильный мистраль, прикрепив мольберт к земле при помощи железных штырей – приспособление, которое могу порекомендовать. Ножки мольберта всаживаешь в землю, рядом с ними вбиваешь пятидесятисантиметровые железные штыри. Затем все это связываешь веревкой. И вот прием, при помощи которого можно работать и на ветру.

Вот что я хотел сказать насчет белого и черного. Возьмем «Сеятеля». Картина делится на две части: одна половина – верхняя часть – желтая, нижняя часть – фиолетовая. Белые штаны сеятеля успокаивают глаз и отвлекают, в то же время одновременный резкий контраст желтого и фиолетового начинает раздражать. Вот то, что я хотел сказать.

Здесь действительно прекрасный цвет. Если зелень здесь свежая, она очень сочная и яркая, такую мы, бывает, видим и у нас, на севере. Когда же трава выжжена и покрывается пылью, она все равно выглядит живописно: золотистый ландшафт переливается всевозможными красками: зелено-золотой, желто-золотой, розово-золотой, бронзово-медно-золотой – от лимонно-желтого до тускло-желтого, в который выкрашены, например, груды побитого зерна. То же самое можно сказать о синем – от воды глубочайшего королевского синего до незабудок кобальтового цвета, а еще чистый светло-синий и фиолетово-синий.

Оранжевый цвет в этих местах выглядит соблазнительно, загоревшие лица кажутся оранжевыми. Здесь повсюду желтый, а потому фиолетовый цвет имеет особое значение; плетеная изгородь, или серые соломенные крыши, или возделанная земля, которая кажется скорее фиолетовой, а не такой, как в наших краях. Люди здесь прекрасны, а жизнь более благодатна, чем где бы то ни было на свете.

Сейчас, когда я так много пишу о себе, интересно, смогу ли я описать тебе сделанный мною автопортрет. Но для начала я хочу заметить, что один и тот же человек может представлять собой источник для самых разных портретов.

Вот автопортрет, который я написал стоя перед зеркалом и который сейчас хранится у Тео.

Розовато-серое лицо с зелеными глазами, волосы пепельного оттенка, морщинки на лбу и вокруг рта, рыжая, очень жесткая борода; облик неопрятный и печальный; синяя льняная куртка и палитра с лимонно-желтой, киноварью, зеленым веронезом, синим кобальтом – фактически все цвета, которые я использовал, работая над этим автопортретом, за исключением оранжевого. Возможно, этот образ вызовет у тебя в воображении некие воспоминания. Лицо – «Смерть» из книги Ван Эйдена и что-то еще в том же роде; это очень непросто – изображать себя самого. И это нечто, сильно отличающееся от фотографии, и, как ты можешь судить из этого, импрессионизм значит для меня очень много. Это не банальное воспроизведение, я ищу более глубокое подобие, чем то, которое способен передать фотограф. Сейчас уже я выгляжу по-иному: ни волос, ни бороды, потому как я их сбрил. Кроме того, из зеленовато-серо-розового мое лицо превратилось в серо-оранжевое, сейчас у меня белое пальто вместо синей куртки, и я всегда запыленный и нагруженный, как еж, кистями, мольбертом, холстом и другими принадлежностями для живописи. И только мои зеленые глаза такие, как прежде. В автопортрете с соломенной шляпой, конечно, совсем другие краски, на нем я выгляжу как странствующий батрак с небольшой черной курительной трубкой.

Как всегда, давно собирался написать тебе, но был чрезвычайно занят работой. В настоящее время здесь во всю идет сбор урожая, и я почти все время пишу в полях.

Местные жители напоминают мне персонажей из произведений Золя.

И Мане полюбил бы их такими, какие они есть, и город как таковой ему бы понравился. Бернар все еще в Бретани, уверен, что он там много и успешно работает.

Гоген тоже в Бретани, но его снова мучают боли в печени. Я хотел бы быть сейчас рядом с ним или чтобы он приехал сюда.

Мой брат устроил выставку десяти работ Клода Моне – тех, что он сделал за последнее время, например, среди них есть пейзаж с красным закатом и группой темных пихтовых деревьев на берегу моря. Красное солнце отбрасывает оранжевые или кроваво-красные отсветы на сине-зеленые деревья и землю. Я хотел бы увидеть это.

У моего брата, насколько мне известно, есть еще одна прекрасная картина – две темнокожие женщины беседуют, это одна из тех картин, которую Гоген написал на Мартинике. Макнайт сказал мне, что видел в Марселе новый натюрморт с цветами Монтичелли.

Я должен спешить с письмом, потому как в голове моей множество разных мыслей, и если я немедленно не заполню этот лист, то начну рисовать, и тогда ты не получишь это письмо.

Я слышал, что в Салоне есть прекрасная голова – работа Родена.

Неделю я был на побережье, и очень может быть, что скоро снова отправлюсь туда, где песчаный берег плоский, а фигуры высокие и прямые, как у Чимабуэ.

Я работаю на «Сеятелем»: огромное поле, полностью фиолетовое, небо и солнце очень желтое; это очень сложно передать на холсте.

Временами я работал очень быстро. Можно сказать, что это недостаток? Но я не в силах что-либо с этим поделать.

Разве интенсивность мысли предпочтительнее спокойствия мазка, которое мы ищем? Но разве в условиях, когда интенсивно работаешь на натуре, прямо на месте, возможен спокойный, четко выверенный мазок? И разве спокойный и неизменно ровный мазок в данных обстоятельствах – при работе по первому впечатлению на месте и с натуры – возможен? Господи! Это кажется мне не более чем фехтованием во время атаки.

Вчера и сегодня я работал над «Сеятелем», которого сейчас полностью переделал. Небо – желто-зеленое, земля – фиолетово-оранжевая. Я уверен, что картину подобного рода можно написать из этого великолепного вида, и я надеюсь, что однажды она будет сделана или кем-то, или мною.

«Сеятель» Милле бесцветный и серый, как картины Израэльса.

Можно ли написать «Сеятеля» в цвете, с одновременным контрастом желтого и фиолетового (как желтый и пурпурный плафон с Аполлоном Делакруа), можно или нельзя? Конечно, можно! Тогда сделай это! Как говорит папаша Мартен, «тут нужно создать шедевр». Ты берешься за работу, и тут же все начинает обрушиваться до метафизики колорита, как у Монтичелли, в дьявольски нескладную сумятицу, из которой сложно найти выход.

Здесь действительно прекрасный цвет. Если говорить о зеленом, то у меня еще есть вид на Рону – железный мост у Тринкетайля – где небо и река цвета абсента, набережные – лилового оттенка, люди, опирающиеся локтями на парапет, черноватые, сам мост – насыщенного синего с нотами яркого оранжевого и интенсивного зеленого веронеза на голубом фоне. Это снова незаконченный этюд, но здесь я ищу чего-то более надрывного, а значит, надрывающего сердце.

Должен тебя предупредить: каждый считает, что я работаю слишком быстро. Но не верь этому.

Разве не эмоции, искреннее чувство природы направляет нас? Но когда эти эмоции временами столь сильны, что человек работает, не чувствуя, что он работает, когда в такие моменты мазок следует за мазком так же, как слова в речи или на письме. Но так бывает не всегда, в будущем будет немало тяжелых дней, дней без вдохновения.

Так что куй железо, пока горячо, и только успевай складывать готовую работу в стопку одну на другую.

Не думай, что я буду все время пребывать в таком искусственно возбужденном состоянии, но тебе стоит понять, что я поглощен сложными размышления, из которых родились полотна, пусть и написанные быстро, но предварительно обдуманные в течение долгого времени. Так что если люди скажут тебе, что мои работы сделаны чересчур быстро, можешь ответить на это, что они рассмотрели их слишком быстро. Кроме того, сейчас я дорабатываю каждое из моих полотен, перед тем как отослать их тебе. Во время сбора урожая мне работается ничуть не легче, чем крестьянам, которые жнут хлеба. Но я не жалуюсь, отнюдь нет – именно в такие времена я чувствую себя художником, и пусть это не настоящая жизнь, я чувствую себя почти счастливым, как если бы это была та реальная жизнь, которую большинство людей считают идеальной.

Вчера на закате солнца я побывал на каменистой вересковой пустоши, где растут маленькие дубы со скрученными стволами. Вдали, на холме, руины старинного аббатства, в долине – поля спелой пшеницы. Предельно романтическая картина, как у Монтичелли; солнце заливало кусты и землю ярко-желтым светом – настоящий золотой дождь. Линии были прекрасны, и каждая деталь этого пейзажа была преисполнена очарования и благородства. Я нисколько не удивился бы, если б встретил здесь рыцарей и дам, возвращающихся с охоты, или услышал бы голос старопровансальского трубадура. Земля казалась фиолетовой, а горизонт – голубым.

Вот новый сюжет – уголок сада с кустами, похожими на шары, плакучей ивой и зарослями олеандров на заднем плане. И еще трава, только что скошенная; длинные копны сена, которые сушатся на солнце, и кусочек сине-зеленого неба над всем этим.

Я уже не раз писал тебе, что Кро и Камарг – за исключением колорита и прозрачности воздуха – напоминают мне Голландию времен Рёйсдаля. Думаю, что два этюда, о которых я упоминал, помогут тебе понять это: плоские равнины, покрытые виноградниками, поля со скошенными хлебами, если смотреть на них сверху.

По-моему, равнины наполнены невероятным очарованием. Мне никогда не бывает здесь скучно, несмотря на изнурительные обстоятельства – мистраль и мошкару. И если эти виды позволяют тебе забыть о мелких неприятностях, значит, в них что-то есть. Как видишь, здесь нет никаких особенных эффектов: на первый взгляд, это просто географическая карта, стратегический план, которые рассматривают, когда необходимо предпринять какие-то действия. Я гулял здесь как-то с одним художником, который сказал: «Как это скучно было бы писать!» Я по крайней мере полсотни раз взбирался на Монмажур, чтобы рассмотреть окрестности – разве я ошибаюсь? Гулял я там также еще с одним человеком, который художником не был. И когда я ему сказал: «Видишь ли, для меня это все прекрасно и бесконечно, как море», – он ответил мне: «Для меня это лучше, чем море, потому что это так же бесконечно, но здесь живут люди».

Какую бы картину я написал, если бы не проклятый ветер! Здесь это становится удручающим обстоятельством, когда ты пытаешься установить мольберт. Вот почему мои этюды, в отличие от рисунков, остаются незаконченными, ведь холст все время колеблется от порывов ветра.

Сделал несколько крупноформатных рисунков пером. На двух из них – бескрайняя равнина с виноградниками, полями сжатой пшеницы, видимая с высоты птичьего полета, с вершины холмов. Все это повторяется до бесконечности, словно море, и удаляется к небольшим холмам Кро на горизонте.

Это не похоже на японцев, но фактически это самая японская вещь из всего, что я когда-либо делал. Микроскопическая фигурка пахаря и поезд, проходящий через пшеничные поля, – вот и вся жизнь здесь.

Послушай, в первые дни моего приезда сюда я говорил с одним знакомым художником, который сказал: «Вот уж что будет скучно писать!» Я ничего не ответил, я считаю это место столь прекрасным, что у меня не хватило сил поделиться с этим идиотом моим ви2дением. Я возвращался туда снова и снова и сделал два рисунка этого плоского пейзажа – нет ничего, кроме бесконечности… вечности.

Затем, когда я как-то рисовал, мимо проходил парень, не художник, а солдат. Я его спросил: «Ты удивишься, если я скажу, что мне это место кажется таким же прекрасным, как море?»

А этому парню известно, что такое море.

«Нет, – отвечал он, – меня не удивляет, что тебе кажется это место таким же прекрасным, как море. Для меня оно даже более прекрасно, чем океан, потому что оно населено людьми».

Какой из этих взглядов в большей степени принадлежит художнику – первый или второй, взгляд живописца или солдата? Лично я предпочитаю глаз солдата, ты не согласен со мной?

Большое спасибо за письмо, которое доставило мне большое наслаждение, когда я, измученный работой на солнце над двумя большими полотнами, вернулся домой.

У меня есть несколько рисунков сада, полного цветов, а также два написанных этюда на этот же самый сюжет.

Из наброска ты поймешь, каков сюжет моих новых этюдов, один из них, размером в 30, вертикальный, другой – горизонтальный. Я уверен, что это, как, впрочем, и другие этюды, сюжет картины. Но я не могу сказать, смогу ли писать когда-нибудь спокойно и неспешно. Я чувствую, что это всегда будет что-нибудь сырое и недоработанное.

У меня есть этюд сада шириной в метр. На переднем плане – маки с островками колокольчиков. Затем оранжевые и желтые бархатцы и, наконец, еще дальше – розовая, лиловая, темно-фиолетовая и красная герань, подсолнечники, фиговые деревья, розовый лавр и виноградная лоза. В дальнем конце сада кипарисы на фоне низеньких белых домиков с оранжевыми крышами. И над всем этим полоска неба нежного зеленовато-голубого цвета. Ты скажешь, что ни один цветок у меня не прорисован тщательно, что это всего лишь мазки, капельки, легкое прикосновение краской – красной, желтой, оранжевой, зеленой, синей, фиолетовой; но впечатление, какое производят эти краски, собранные воедино, на картине точно такое же, как в природе. Возможно, когда ты увидишь эту картину, она тебя разочарует, покажется некрасивой, но я старался передать таким образом радостное, летнее настроение.

Дядя Кор видел эту картину несколько раз и пришел к заключению, что это не более чем мазня.

В настоящее время я работаю над портретом почтальона в темно-синей с желтым униформе. Он чем-то мне напоминает Сократа: небольшой нос, огромный лоб, лысина, маленькие серые глазки, полные, очень румяные щеки, густая борода с проседью и большие уши. Этот человек хорошо известен своими политическими взглядами – он республиканец и социалист, он красноречив и обладает большими знаниями. Его жена родила сегодня ребенка, и потому он буквально светится от счастья.

Мне хочется писать, скорее, такие портреты, нежели цветы. Но поскольку можно писать портреты и заниматься при этом другими сюжетами, то я принимаю любые возможности, которые предлагает мне случай.

Надеюсь, мне удастся написать сегодня новорожденного малыша. У меня также есть еще один сад, но только без цветов – земля, покрытая очень зеленой, только что скошенной травой, серые пучки сена уложены на ней в длинные ряды. Ясень, несколько кедров и кипарисы; кедры желтоватые и круглые, кипарисы высокие и сине-зеленые. В дальнем конце сада – олеандр и небольшой клочок зеленовато-голубого неба. На траве синие тени, отбрасываемые кустарником.

А еще у меня готов потрет зуава в синей униформе с красно-желтыми нашивками и поясом небесно-синего цвета, в кроваво-красной феске с кисточкой. Выгоревшее на солнце лицо, коротко остриженные волосы, оранжево-зеленые глаза смотрят хитро, как у кошки; небольшая голова на толстой бычьей шее. Я показал его на фоне двери звучного зеленого цвета и стены с оранжевыми кирпичами и выкрашенной известью.

Конечно, холст, на который я нанес краску, ценится больше, чем холст, на котором ничего нет. Это, дорогой Бог, все, что у меня есть – мое право писать, мой резон писать – и, верь мне, больше я ни на что не претендую.

И наконец, чего мне это стоило: этот ветхий каркас и мозг, одурманенный от жизни, которую я старался проживать как можно лучше, но все же как мог, и так, как обязан был жить при моей любви к людям.

Моя концентрация становится более интенсивной, а мои мазки все более уверенными.

Так что я могу почти осмелиться пообещать тебе, что моя живопись станет лучше, чем сейчас. Потому что это все, что у меня осталось.

Сегодня я, возможно, начну работать над интерьером кафе, где я засиживаюсь вечерами, при свете газовых фонарей.

Это место известно здесь под названием «ночное кафе» (достаточно обычное для этих мест), оно открыто всю ночь. «Ночные бродяги» находят здесь приют, когда им нечем платить за ночлежку или когда они настолько пьяны, что их не пускают туда. Все эти вещи – семья, родина – возможно, более привлекательны в воображении людей, как мы, кто справляется довольно-таки хорошо без дома, без семьи, чем тех, кто живет в иной реальности. Я часто чувствую себя странником, чей путь лежит куда-либо, в какой-либо пункт назначения.

И когда я думаю, что этого пути, этого места назначения не существует, это представляется мне вполне разумным и похожим на правду.

Вертикальный рисунок с деревенским садиком я считаю лучшим из трех больших. На другом рисунке, где подсолнечники, изображен небольшой сад перед общественными банями. Третий, горизонтальный, – тот, что я рисовал с сада, с которого написал и несколько масляных этюдов.

Под голубым небом оранжевые, желтые, красные пятна цветов приобретают замечательную яркость, а в прозрачном воздухе неуловимо присутствует нечто более блаженное и мягкое, в отличие от севера.

[ «Сеятель» и другие рисунки] – это наброски, сделанные с этюдов маслом. Думаю, этюда полны интересных идей, но им недостает ясности мазка. Это еще одна причина, почему я чувствовал потребность нарисовать их.

Колорит маленького деревенского садика вертикального формата великолепен более, нежели в действительности – георгины насыщенного темно-пурпурного цвета; двойной ряд розовых с зеленью цветов с одной стороны и оранжевого оттенка почти без зеленых листьев – с другой. В центре – невысокий белый георгин и маленькое гранатовое дерево, покрытое ослепительно оранжево-красными цветами и желто-зелеными фруктами. Почва серая, высокие тростники голубовато-зеленые, фиговые деревья изумрудные, небо голубое; дома белые с зелеными окнами и красными крышами; залитые солнцем по утрам, вечерами они погружаются в тень, которую отбрасывают фиговые деревья тростник.

Ах, эти деревенские садики с их большими красными роскошными провансальскими розами, виноградниками и смоковницами! Это поистине поэтично; и, несмотря на яркое, бесконечное солнце, зелень здесь сохраняет свою свежесть и яркость.

Не все здесь окрашено в яркие краски. Я видел хлев с четырьмя коровами кофейного цвета и точно такого же теленка. Хлев голубовато-белый, увешанный паутиной. Коровы очень чистые и красивые; у входа висит зеленый занавес, спасающий от пыли и мух.

А также серый, серый веласкес!

Все это было так спокойно: кафе, коровы с молочно-табачными боками, мягкий голубовато-серо-белый цвет стен с зеленой драпировкой. Залитый солнцем дворик, сверкающий желтым и зеленым, образующими яркий контраст. Как видишь, есть еще много такого, что нужно будет написать не так, как я делал это раньше.

Я должен приниматься за работу. Как-то на днях я видел еще кое-что спокойное и очаровательное – девушку с лицом кофейного цвета, если я правильно помню – пепельными волосами, в бледно-розовом цветастом корсаже, из-под которого были слегка видны очертания ее небольших упругих грудей. Все это на фоне изумрудного зеленого фиговых деревьев. Настоящая деревенская девушка, которая излучала невинность.

Не исключено, что мне удастся ее уговорить позировать мне на открытом воздухе, а также ее мать – жену садовника – с землистым лицом, одетую в в грязно-желтое и выцветшее голубое платье. Лицо девушки кофейного цвета темнее, чем розовый корсаж.

Ее мать была великолепна: ее фигура в платье грязно-желтого и блекло-голубого цвета, залитая солнцем, четко прорисовалась на фоне белоснежного и лимонного квадрата клумбы. Как видишь, настоящий Вермеер Делфтский! Французский юг не без прикрас.

Сейчас у нас здесь замечательная, жаркая погода без ветра, какая мне очень нравится. Солнце, свет, который, как бы точнее сказать, могу лишь назвать желтым – бледно-желто-серым, бледно-лимонно-золотым. Желтый такой прекрасный цвет! И насколько лучше я смогу теперь видеть север!

Ах, как же я жду того дня, когда ты тоже увидишь и почувствуешь солнце юга.

Что касается этюдов, у меня их два новых – чертополохи на пустыре и чертополохи, белые от дорожной пыли.

Сейчас работаю над этюдом с двумя лодками, видимыми сверху, с пристани. Обе лодки фиолетово-розовые, вода очень зеленая, неба нет, на одной из мачт трехцветное знамя. Грузчик с тачкой, нагруженной песком.

Я начал было ставить подпись на свои картины, но вскоре перестал, потому что это кажется смешным. На одной из марин я поставил цветистую красную подпись с одной лишь целью – чтобы дополнить красной нотой зеленый цвет.

У меня сейчас в работе три больших холста: на первом три больших цветка в зеленой вазе на ярком фоне, размером в 15. На втором – три свежих цветка, один с облетевшими лепестками и один бутон на фоне королевского синего цвета, размером в 25. На третьем – дюжина цветов и бутонов в желтой вазе (размер в 30), яркие краски на ярком фоне, надеюсь, она будет лучшей.

У меня есть еще один этюд с покрытыми пылью чертополохами, растущими у дороги, и роем бесчисленных бабочек белого и желтого цвета.

Помнишь ли ты тот день, когда мы увидели впервые одну необыкновенную картину Мане в отеле Друо – несколько крупных розовых пионов с зелеными листьями на ярком фоне? Какими свежими и ароматными казались эти цветы, хотя краски были наложены пастозно, не как у Жаннена.

Это то, что я называю простотой техники. Должен тебе сказать, что все эти дни я занят попытками найти способ работать без точечного нанесения краски, а только варьируя мазки. Однажды ты увидишь, что я имею в виду.

Мои подсолнечники продвигаются, я написал новый букет из четырнадцати цветков на желто-зеленом фоне, так что это тот же самый эффект, что и в натюрморте с айвой и лимонами, который есть у тебя, но холст большего размера – в 30. И в подсолнечниках техника значительно проще.

У меня множество идей по поводу моей работы, и, если я буду продолжать упорно писать фигуру, я смогу найти даже еще больше.

Но временами я чувствую себя слишком слабым, чтобы справляться с повседневными заботами, нужно быть разумнее, богаче и моложе, чтобы добиться успеха.

К счастью, мое сердце не жаждет триумфа, и все, что я вижу в живописи, так это дело, с которым я пройду через всю мою жизнь.

О! Солнце здесь столь прекрасно в разгаре лета. Оно ударяет в голову, и, нет никаких сомнений, что от этого можно сойти с ума. Но с тех пор как я здесь, я просто наслаждаюсь им.

Я думаю декорировать мою мастерскую полудюжиной изображений подсолнечников, я планирую написать их желтым хромом, разложенным на оттенки, они будут выглядеть, словно вспышка на различном фоне – от голубого до бледно-зеленого к королевскому синему, обрамленные в тонкие деревянные рамки, окрашенные оранжевым свинцом.

Это будет эффект наподобие витражей в готических соборах.

Иногда, дорогой брат, я знаю столь точно, что хочу. Я вполне могу обойтись без Бога как в жизни, так и в моей живописи, но то, без чего не могу обойтись, это нечто более значительное, чем я сам, это вся моя жизнь – сила творчества.

И когда человек физически лишен этой силы, когда он рождает мысли, а не детей, он тем не менее остается частью человечества.

Мне хочется сказать своей картиной нечто утешительное, точно так же, как это делает музыка. Мне хотелось бы писать мужчин и женщин так, чтобы в них присутствовало нечто вечное, что в прошлом символизировал нимб и что сегодня мы передаем при помощи сияния как такового, при помощи вибрирующего колорита.

Портрет, созданный таким способом, не будет подражанием Ари Шефферу[4], потому что он написан на фоне неба, как в его «Святом Августине». Ведь Ари Шеффер – посредственный колорист.

Он скорее будет соответствовать тому, что предпринял и достиг Эжен Делакруа в «Тассо в темнице» и других картинах, представляющих реального человека. Разумеется, портреты – портреты с мыслью, с душой модели – вот то, что, я уверен, обязательно должно появиться.

Именно потому, что на меня давят материальные трудности, результатом которых стали напряженные отношения с хозяином моей гостиницы, я решил рассматривать их позитивно. Хотя хозяин и не из плохих людей, я заявил, чтоб он возвращал обратно мои деньги, которые я до этого ему уплатил за свое захудалое житье в его заведении, и что я готов написать его гостиницу и кафе несколько раз, дабы вернуть свои деньги. К великой радости хозяина, почтальона, которого я уже нарисовал, ночных бродяг и моей собственной, я три ночи напролет писал в кафе, а спал днем.

Я часто думаю о том, что ночь более оживленна и более насыщенна красками, нежели день. На то чтобы вернуть мои деньги, потраченные на житье в гостинице, продав хозяину эту картину, я не рассчитываю, потому как картина эта – одна из самых уродливых, что я писал до сих пор. Она подобна «Едокам картофеля», хотя и отличается от нее.

В ней, используя зеленый и красный, я пытался выразить страсти, раздирающие человечество.

Комната кроваво-красного и глухо-зеленого цвета с зеленым бильярдным столом. Четыре лимонно-желтые лампы, излучающих оранжевый и зеленый свет. Всюду столкновение и борьба предельно контрастирующих друг с другом красного и зеленого. В фигурах бродяг, спящих в мрачной и пустой фиолетово-синей комнате. Кроваво-красный и желто-зеленый цвет бильярдного стола контрастирует, например, с нежно-зеленым цветом прилавка, на котором стоит букет розовых цветов.

И посреди этого адского пекла белая одежда хозяина кафе, который наблюдает за происходящим, становится лимонно-желтой и светящейся бледно-зеленой.

В моей картине «Ночное кафе» я попытался выразить чувство того, что кафе – это место, где можно погибнуть, обезуметь или совершить преступление. Я пытался выразить всепоглощающую тьму с помощью контрастов нежно-розового, кроваво-красного, винно-красного и нежно-зеленого и зеленого веронеза; и это адское пекло – контрастами звучного зелено-желтого, сине-зеленого и зеленовато-желтого.

Я купил зеркало довольно хорошего качества, чтобы иметь возможность писать самого себя, за неимением модели: ведь если научусь передавать колорит моей собственной головы, а это непросто, я могу писать головы крестьян, как мужчин, так и женщин.

Я считаю довольно интересной идею писать ночные сцены и ночные эффекты прямо на месте, ночью. На этой неделе я не делал ничего, а только писал, делая небольшие паузы для сна и приема пищи. Мои сеансы длились по двенадцать или по шесть часов и т. д., после чего я спал также часов по двенадцать.

У меня нигде еще не было такой благоприятной возможности для работы, как здесь, где природа так потрясающе красива. Все сущее здесь покрывает небесный купол восхитительно синего цвета и солнце, всюду разливающее лучи светлого зеленовато-желтого цвета, это нежное и красивое сочетание небесно-голубого и желтого, как на картинах Вермеера. Я не могу это описать, но это настолько меня поглощает, что я чувствую себя свободным и забываю о каких бы то ни было правилах.

Это истинно, что импрессионизм – это в какой-то мере возрождение Эжена Делакруа, но в своей интерпретации действительности импрессионисты и Делакруа расходятся и даже непримиримы. Импрессионисты не создадут доктрину, которой будут следовать будущие поколения.

Вот почему я остаюсь с импрессионизмом – он ни на что не претендует и ни к чему тебя не обязывает. И мне, для того чтобы быть среди моих друзей-импрессионистов, не нужно объяснять, что я собой представляю.

Над чем сейчас работает Сёра? Я не решился бы показать ему этюды, которые послал тебе, но те, на которых я изобразил подсолнечники, кафе и сады, хотелось бы, чтобы он посмотрел. Я часто думаю о его методе, но не следую ему в общем, колорист он оригинальный, такой же как и Синьяк, хотя и в иной степени. Точечные мазки, которые они открыли, – это нечто новое, и, безусловно, они мне очень нравятся. Что касается меня – честно признаться – я хотел бы вернуться к тому, что я пытался делать до того, как приехал в Париж. Не знаю, говорил ли до меня кто-либо о суггестивном цвете, но Делакруа и Монтичелли[5], даже если не говорили, практиковали это.

Когда дует мистраль, в этих краях не так приятно, поскольку мистраль, действительно, доводит мои нервы до предела. Но каким другим, каким другим становится день без ветра! Какими насыщенными становятся краски, каким чистым становится воздух, каким трепетным умиротворением наполняется все вокруг!

В семь часов утра я сидел перед чем-то впечатляющим – выстриженным, шаром куста кедра или кипариса, растущим посреди травы. Ты уже знаком с этим шаром, ведь у тебя уже есть этюд этого сада. Также вкладываю в письмо набросок с моего хоста, оно снова размером в 30.

Куст зеленый, с небольшим количеством бронзы и других оттенков. Трава очень и очень зеленая, лимонный веронез; небо очень и очень синее.

Ряд кустов на заднем плане – исключительно олеандры, буйно и неистово растущие, эти адские деревья напоминают больных атаксией. Олеандры сплошь усыпаны цветами, местами увядшими, листва их постоянно обновляется за счет многочисленных молодых побегов.

Кладбищенский кипарис, совершенно черный, возвышается над олеандрами, по розовой тропинке идут маленькие цветные фигурки.

Я начинаю лучше понимать красоту местных женщин, и снова и снова думаю о Монтичелли.

Цвет здесь играет невероятную роль в женской красоте. Я не имею в виду, что у этих женщин некрасивые фигуры, но отнюдь не в этом их главная прелесть. Она кроется в общем виде их яркой одежды, которую они носят совершенно по-особенному, а также скорее в тоне их тела, нежели в самом теле. Но не так-то просто выразить на холсте то, что я в них вижу. Я уверен лишь в том, что, оставшись здесь, я добьюсь прогресса. Но чтобы передавать подлинное чувство юга, недостаточно просто технических навыков. Нужно всматриваться в вещи на протяжении долгого времени, это поможет тебе развить это чувство, глубже понять суть вещей. Я никогда не думал, живя в Париже, что когда-нибудь пойму, насколько правдивы Монтичелли и Делакруа. И только сейчас, когда я здесь уже несколько месяцев, я осознал, что они ничего не выдумывали. И я думаю, через год ты снова увидишь мои те же самые сюжеты – сады, сжатые поля, – но это будет совсем иной колорит и, более того, совершенно иной подход.

Я получаю невероятное наслаждение от того, что пишу прямо на месте, ночью. Как-то раз, в одну из таких ночей, я сделал рисунок, а потом написал с него этюд уже днем. Но все же считаю, что лучше писать непосредственно на месте. Правда, конечно, в темноте я могу перепутать синий с зеленым, лилово-голубой с лилово-розовым, потому что не так-то это просто – различать в темноте цвета и оттенки. Но такой способ – единственная возможность уйти от привычного изображения ночи с ничтожным, бледно-беловатым светом, когда только свет свечи распространяет желтый и оранжевый оттенки.

Чем более старым, омерзительным для себя и окружающих, чем более больным и бедным я становлюсь, тем более я хочу вернуть себе самого себя прежнего с помощью вибрирующего, хорошо организованного, лучащегося колорита.

Драгоценные камни тоже могут быть старыми, утратившими былую красоту, пока не огранишь их правильно. И организация цветов и оттенков на холсте, когда контраст между ними заставляет их вибрировать и взаимно усиливать другу друга, этот метод сродни тому, как ювелир ограняет камни или портной придумывает детали костюма.

Виноградники, которые я только что написал, зеленые, пурпурные, желтые с фиолетовыми гроздьями и черно-оранжевыми стволами.

На горизонте несколько серо-голубых ив, вдалеке давильня с красной крышей и лиловый силуэт городка.

Внутри виноградника небольшие фигурки дам с красными зонтиками и других людей с тачкой, занятых сбором винограда.

Над всей этой картиной синее – небо, на переднем плане – серый песок. Этот холст – парный к тому, на котором я написал сад с круглым кустом и олеандрами.

День ото дня природа здесь становится все богаче. Когда начнется листопад – я не знаю, случится ли это в начале ноября, как и у нас, или в другое время – и когда деревья сплошь станут желтыми, это будет удивительное зрелище на синем фоне неба.

Сделал новую работу, холст размером в 30, «Осенний сад» – два высоких бутылочно-зеленых кипариса, три маленьких каштана с табачно-коричневой и оранжевой листвой. Небольшое тисовое дерево с бледно-лимонной листвой и фиолетовым стволом, два кустика, покрытых кроваво-красными и ало-пурпурными листьями.

Кусочек песка, кусочек травы и кусочек синего неба.

Я дал себе клятву не работать, но каждый день, когда выхожу из дому и вижу вокруг такую красоту, у меня возникает желание передать ее на холсте.

Начинается листопад, деревья желтеют прямо на глазах, желтый цвет усиливается с каждым днем.

Это, в конце концов, так же прекрасно, как цветение садов.

Работаю над большим холстом с оврагом, сюжет очень похож на тот, что в этюде с желтым деревом, подаренном вами: две исключительно огромные массивные скалы, между ними протекает узенький ручеек, третья скала замыкает овраг.

Такие сюжеты проникнуты прекрасной меланхолией, кроме того, истинное наслаждение – писать в таких диких местах, как это, где мольберт можно установить между камнями и где ветер не взрывает все вокруг.

Только что написал зеленые и красные экипажи во дворе гостиницы. Посмотри, что думаешь. Наброски, сделанные с этого этюда дадут тебе общее представление о композиции: очень простой серый песчаный передний план, задний план тоже очень прост – с желтыми и розовыми стенами, зелеными ставнями на них и клочком голубого неба. Оба экипажа очень ярко окрашены – в зеленый и красный, колеса желтые, черные, голубые, оранжевые. Снова размер холста – 30. Я писал это в манере Монтичелли, густо наложив краску. У тебя когда-то была одна очень красивая картина Клода Моне с четырьмя лодками на берегу. Что ж, здесь у меня экипажи, но композиция подобная.

А теперь представь огромную сине-зеленую сосну, раскинувшую над очень зеленой лужайкой и песком с пятнами света и тени горизонтально расположенные ветки.

Эта очень простая полоска сада, которую вдали оживляют клумбы с оранжевыми геранями, расположенные под черными ветвями.

Пара влюбленных в тени большого дерева; размер холста 30.

Затем два других холста размером в 30 – Тринкентайльский мост и еще один, под которым проходит железная дорога.

Колорит этого холста в чем-то как у Йоханнеса Босбума.

Тринкентайльский мост со всеми его ступенями изображен пасмурным утром: камни, асфальт, проезжая часть серые, небо – бледно-голубое, несколько небольших ярких фигурок, кажущихся чахлыми деревья с желтой листвой. В этой картине я использовал серую краску, разложенную на оттенки, и еще два ярких цвета.

Наконец-то посылаю тебе небольшой набросок, который даст тебе представление о направлении моей работы. Потому сегодня я снова вернулся к этому. Мои глаза все еще болят, но в моей голове возникла идея, и вот ее набросок. Снова размер холста 30. На этот раз это просто моя спальня. Но с помощью колорита хочу показать ее суть, я предельно упростил предметы, придав им таким образом больше стиля, чтобы они передавали ощущение отдыха и сна вообще. Фактически при взгляде на эту картину у зрителя в мыслях или воображении должно возникать чувство умиротворения.

Стены бледно-фиолетовые. Плитки на полу красные. Деревянная кровать и стулья желтые, как сливочное масло. Простыня и подушки очень светлого лимонно-зеленого цвета.

Одеяло ало-красное. Окно зеленое.

Умывальник оранжевый, таз голубой.

Двери лиловые.

И это все – ничего больше нет в этой комнате с закрытыми ставнями на окнах.

Массивность мебели также выражает идею незыблемого покоя. Портреты на стене и зеркало, полотенце и кое-что из одежды.

Рама к картине – поскольку белого цвета в ней вообще нет – должна быть белой.

Кстати, это полотно – мой реванш за отдых, который мне пришлось взять.

Я буду работать над ним снова весь завтрашний день, но ты уже сейчас можешь видеть, насколько проста его концепция. Тени, отбрасываемые предметами, отсутствуют, цвет наложен плоскостно, как на японских гравюрах.

Это полотно станет контрастирующим, например, к «Тарасконскому дилижансу» и «Ночному кафе».

Снова, как деталь декора, написал на холстах размером в 30 интерьер моей спальни с деревянной мебелью, которую ты уже видел. Я получил истинное наслаждение, пока писал этот плоский интерьер, по простоте достойный Сёра, плоские оттенки, но грубо нанесенные на пастозно наложенную краску. Стены бледно-лиловые, пол с выбоинами бледно-красный, стулья и кровать – желтый хром, подушка и простыни очень бледного лимонно-зеленого цвета, покрывало кроваво-красное, умывальник оранжевый, на нем голубой таз, окно зеленое. Используя эти краски, я хотел выразить чувство абсолютного покоя, здесь совсем нет белого, за исключением небольшой ноты в бликах на зеркале в черной рамке (чтобы ввести четвертую пару дополнительных оттенков в это изображение).

Моя спальня – нечто, похожее на натюрморт из парижских новелл с их желтым, розовым и зеленым, если ты помнишь. Но исполнение, мне думается, значительно мощнее и проще.

Нет точечных мазков, нет штриховки, ничего – только гармоничные плоские оттенки.

Высылаю тебе беглый набросок с моей последней картины – ряд зеленых кипарисов на фоне розового неба с бледно-лимонным месяцем. Пустырь на переднем плане, песок и несколько чертополохов. Влюбленные – мужчина в бледно-голубом и желтой шляпе и женщина в розовом корсаже и черной юбке.

Но вернувшись туда, в одну из ночей [в ночное кафе] я застал небольшую группу людей – сутенера и проститутку, они мирились после ссоры. Женщина притворялась безразличной и была груба, мужчина пытался задобрить ее. Я принялся писать эту сцену для тебя по памяти на небольшом холсте размером в 4 или 6.

Я безжалостно уничтожил один большой холст – «Христос с ангелом в Гефсиманском саду» – и другой, изображающий поэта и звездное небо, несмотря на цвет, который был верным, но я не изучил предварительно форму, используя модель, что просто необходимо для таких работ, как эти. Если этюд, который я тебе посылаю вместо этих двух, тебе не понравится, ты все-таки присмотрись к нему какое-то время. Я дьявольски измучился, работая над ним во время изматывающего мистраля (так же как этюд в красном и зеленом). Что же, несмотря на то что он сделан не так, как «Старая мельница», он выражает более тонкое и интимное чувство. Ты видишь, это во всяком случае вовсе не импрессионизм; что ж, это ничего не значит. Я делаю, что делаю, полностью отдаваясь натуре и не задумываясь о том или ином. Не стоит говорить о том, что если ты предпочтешь какой-нибудь этюд из этой посылки «Разгрузке баржи», возьми его себе и сотри мое посвящение со второго, если кто-нибудь захочет взять его. Но, думаю, «Разгрузка баржи» тебе понравится, если ты какое-то время будешь всматриваться в него.

Работать без модели я не могу. Я не говорю, что я пренебрегаю натурой, трансформируя этюд в картину, продумываю сочетание красок, преувеличиваю или упрощаю; но я боюсь отойти от того, что возможно и что является правдой, если дело речь идет о форме.

Позднее, после еще десяти лет учения, возможно, я смогу точно воспроизводить форму; но, по правде говоря, я столь мало думаю о том, что возможно и о том, что реально существует, что у меня совсем мало желания и смелости заниматься поисками идеала, который является результатом моих абстрактных исследований.

Другим, видимо, яснее представляется то, к чему они приходят в результате абстрактных исследований, и ты, определенно как и Гоген, можете быть среди их числа… и, возможно, я буду среди них, когда постарею.

Тем временем есть натура, которую я поглощаю. Я преувеличиваю, иногда изменяю сюжет. Однако я не выдумываю всю картину целиком – напротив, я нахожу ее уже готовой в самой природе, откуда ее нужно всего лишь извлечь.

Конечно, зима сейчас здесь слишком холодная, хотя все же временами случаются погожие деньки. Но я вполне могу работать, оставшись дома. Работа у горящего очага не раздражает меня, а вот холод, как ты знаешь, совершенно меня не устраивает. Я испортил тот кусок холста, на котором пытался написать сад в Нюэнене, и сделал вывод, что мне придется попрактиковаться, прежде чем у меня будет получаться работать по памяти. Но я также написал групповой портрет целой семьи, семьи почтальона, которого я уже писал – муж с женой, младенец и маленький мальчик, их старший шестнадцатилетний брат; все они представляют собой очень яркие и выраженные типы, очень французские, хотя на картине они немного похожи на русских. Размер холста – 15.

Думаю, тебе понравятся падающие листья, которые я написал. Лиловые стволы тополей перерезаны рамой в том месте, где начинается листва. Эти деревья, похожие на колонны, окружают аллею с лилово-голубыми римскими гробницами. Земля покрыта толстым слоем оранжевых и желтых опавших листьев. И, словно снежинки, листья продолжают падать.

В аллее маленькие черные фигурки влюбленных. В верхней части картины очень зеленый луг, неба нет или почти нет.

На втором холсте та же аллея, но со стариком и толстой, круглой, словно шар, женщиной.

В воскресенье, если бы ты был с нами, ты бы мог увидеть красный виноградник – абсолютно красный, как вино. Если отойти на расстояние, он становится желтым, над виноградником зеленое небо с солнцем, земля, фиолетовая после дождя, кое-где с желтыми отсветами заходящего солнца.

Я только что начал писать по памяти сад в Эттене, чтобы украсить этой картиной мою спальню. Холст достаточно большого размера. Вот цвета этой картины: более молодая из двух женщин, которые прогуливаются по саду, одета в зеленое платье, на плечах у нее оранжевая клетчатая шаль, в руках красный зонтик; пожилая женщина в фиолетово-синей шали, почти черной. Но ветка георгинов, небольшое количество лимонно-желтого, смешение розовых и белых красок создают по отношению к этой мрачной фигуре буквально взрыв цвета. За женщинами несколько кедров и кипарисов. За кипарисами можно рассмотреть участок с бледно-зеленой и красной капустой, окаймленный белыми цветами. Песчаная тропинка оранжевого цвета, насыщенно-зеленая листва ярко-алых гераней, растущих на двух клумбах. В центральной части сада девушка в голубом платье ухаживает за деревьями, покрытыми сонмом белых, розовых, желтых и красных цветов. Там есть мы – я знаю, это вряд ли можно назвать истинным правдоподобием, но для меня это прежде всего выражение поэтического характера места, его особенных черт, то, каким я его чувствую. Но давай предположим, что эти две женщины на прогулке – ты и мама, пусть даже внешнее сходство отсутствует вообще, но колорит подобран мною нарочито: мрачный фиолетовый цвет шали и болезненно-лимонные пятна георгинов – это то, как я ощущаю личность нашей мамы.

Фигура в оранжево-зеленой клетчатой шали напротив мрачно-зеленого кипариса, с которым контрастирует красный цвет зонтика, это ты, и по самому типу здесь напоминаешь мне героиню из диккенсовского романа.

Я также изобразил женщину, читающую книгу, – с густыми черными волосами, в зеленом корсаже с пурпурно-красными рукавами и в черной юбке. Задний план полностью желтый, с полками, уставленными книгами. В руках женщина держит книгу желтого цвета.

Гоген в один из дней сказал мне, что он видел у Клода Моне картину с подсолнечниками в большой японской вазе, но ему больше нравятся мои подсолнечники. Я не разделяю такое мнение, но все же уверен, что добился значительных улучшений в работе.

Если годам к сорока я сделаю композицию с фигурами, как те цветы, о которых говорил Гоген, я смогу встать в один ряд как равный с теми, кто имеет отношение к миру искусства. Так что – настойчивость!

А пока хочу сказать тебе, что мои два этюда, которые я сделал, довольно странны.

Холсты размером в 30. Стул с совершенно желтым соломенным сидением на красном плиточном полу напротив стены (при дневном освещении).

Затем кресло Гогена в зеленом и красном, ночной этюд, пол и стены также красные и зеленые, на кресле две книги и свеча. Я написал его пастозно на парусине.

Думаю, Гогена немного разочаровал славный городок Арль, маленький желтый домик, где мы работаем, и особенно я.

И действительно, здесь много серьезных проблем, которые приходится преодолевать как ему, так и мне.

Но эти трудности скорее заключены внутри нас, а не в чем-либо еще.

Ван Гог быстро оправился после скандального инцидента с отрезанным ухом. Он покинул лечебницу уже в январе 1889 года, хотя местные жители обратились с просьбой к руководству больницы, чтобы их буйного соседа не выпускали до февраля. Несмотря на потрясения, Винсент продолжил работать – он создал несколько копий своих «Подсолнухов» и натюрморты.

После целого ряда приступов эпилепсии художник принимает решение лечь в больницу для душевнобольных неподалеку от Сен-Реми. Вскоре после бракосочетания Тео (на котором старший из братьев не присутствовал) Винсент становится пациентом лечебницы в Сент-Поль-де-Мозоль.

В Сен-Реми Ван Гог продолжает писать, и теперь в его палитре преобладают темные, землистые оттенки, словно бы в противоположность светящемуся желтому цвету, который художник избрал в качестве основного, когда жил в Арле. При этом мазки Ван Гога становятся более свободными, уверенными, и его живопись обретает то высокое качество, которое признано уникальным свойством искусства Ван Гога.

На территории лечебницы и в ее окрестностях он нашел множество объектов для рисунков и этюдов. Несмотря на дискомфорт, который Ван Гог испытывал, живя бок о бок с психически больными людьми, а также на очередной приступ, случившийся у него в июле, Винсент создает здесь свои самые знаменитые работы, в их числе «Звездная ночь» и наполненные экспрессией изображения кипарисов, пшеничного поля, оливковой рощи.

Здесь он начинает работу над серией с использованием оттисков с картин Милле, Делакруа, Рембрандта. Все эти копии с холстов живописцев, которые были для Винсента идолами в искусстве, являются не копиями, а мощнейшей интерпретацией, которые сами по себе принадлежат к числу в высшей степени оригинальных произведений. Сам Ван Гог называл их «переводами». В октябре некоторые работы художника были представлены на выставке в Париже, где получили положительные отзывы критиков и коллег.

Несмотря на столь многообещающее событие, несмотря на увещевания Тео, Винсент все более погружался в мрачные мысли и ностальгию по северу, где родился и вырос. Он по-прежнему работал «словно одержимый», как однажды выразился Тео, и в конце декабря был сражен новым приступом.

Когда я выйду отсюда, смогу снова вернуться к нормальной работе, скоро установится прекрасная погода, и я начну писать сады в цвету снова.

Я снова начал работать, и уже сделал три этюда в мастерской плюс портрет доктора Рея[6], который подарил ему в благодарность за заботу.

В данный момент у меня в руках, а точнее на мольберте, портрет женщины. Я назвал его La Berceuse, или как мы могли бы сказать по-голландски (как у Ван Эдена, который написал эту книгу и которую я просил тебя прочесть), итак, на голландском Ван Эдена это могло бы называться Ons Wiegelied or Wiegster [ «Колыбельная песня» или «Женщина, качающая колыбель»].

Эта женщина одета в зеленое – оливкового цвета корсаж и юбку бледного зеленого веронеза. Ее рыжие волосы заплетены. Цвет лица желтый с ломаными оттенками для придания ему натуралистичности. Ее руки сложены, в них веревка похожего цвета.

Дальний план – киноварь (пол, состоящий из плиток). На стене обои, и конечно я придал им другие цвета. Обои сине-зеленые с розовыми георгинами, серединки цветков оранжевые и ультрамариновые.

В работе у меня бывают удачи и неудачи, но не только неудачи. Если, например, за наши цветы работы Монтичелли коллекционер даст 500 франков, и эта картина, безусловно, стоит того, то осмелюсь сказать, что и мои подсолнечники стоят те же 500 франков для какого-нибудь шотландца или американца.

Чтобы верно передать жар золота этих цветов, а также другие тона, недостаточно того, что умеет делать каждый; это требует полной отдачи энергии, полной концентрации, на какие только способен мастер.

Когда я взглянул на мои холсты после болезни, одним из лучших показалась моя спальня.

Когда ты приезжал в прошлый раз в Арль, возможно, ты заметил два холста размером в 30 в комнате Гогена, изображающих подсолнечники. Я в точности повторил их несколько раз.

У нас здесь все еще зима, поэтому дай мне спокойно продолжать работу. Если это работа безумца, это слишком плохо. Но я ничего не могу с этим поделать.

Сейчас чувствую себя хорошо и работаю в лечебнице и ее окрестностях. Я только что вернулся с двумя новыми этюдами фруктовых садов. Вот тебе беглый набросок с них.

На том, что большего размера, я показал полоску зеленых окрестностей с маленькими строениями фермы, синяя линия Альп с голубым и белым небом. На переднем плане – поля с персиковыми деревьями в цвету, огороженные плетеным забором; все маленькое – поля, сады, фруктовые деревья, даже горы, как на японских пейзажах, сюжеты которых вдохновляют меня. Над другим пейзажем я работал в дождливый день, он почти полностью написан зелеными красками, с добавлением небольшого количества лилового и серого.

Если бы ты сейчас видел здешние оливы! Листва цвета потемневшего серебра и позеленевшего серебра на голубом фоне. И оранжевый цвет вспаханной земли. Это нечто совершенно отличное от того, что можно вообразить себе на севере – утонченно и изысканно.

Одинаково подстриженные ветви ив, растущих на наших голландских лугах или поросль молодых дубков в наших дюнах. В шелесте олив слышится что-то близкое, задушевное, что-то очень древнее.

Они слишком прекрасны для меня, чтобы я осмелился написать их или хотя бы подумать об этом.

Олеандры говорят о любви и так же красивы, как «Лесбос» Пюви де Шаванна с его женщинами на берегу моря. Но оливы – это нечто совершенно иное, если попытаться сравнить их с чем-либо, то это будет Делакруа.

Я тем не менее работаю, и только что в лечебнице закончил два полотна. На одном из них палата, очень длинная палата с длинными рядами кроватей, занавешенных белым пологом, и фигуры пациентов, движущиеся вокруг. Стена, брусчатый белый потолок, лилово-белый или зеленовато-белый. Здесь и там окна с розовыми и светло-зелеными занавесками. Красный кирпичный пол. В дальнем конце дверь с распятием над ней. Это очень, очень просто. Затем как дополнение к первому холсту – внутренний двор лечебницы. Галерея из побеленных аркад, какие бывают в арабских постройках. Перед галереей очень старый сад с прудом посередине и восемью клумбами, усеянными незабудками, рождественскими розами, анемонами, маргаритками, лютиками и т. д., в нижней части галереи апельсиновые деревья и олеандры. Таким образом, эта картина полна цветов и свежей зелени. Но три мрачных черных дерева с изогнутыми стволами простираются через это великолепие. На переднем плане четыре круглых куста самшита. Местных обитателей, скорее всего, не заинтересует моя картина, моим желанием было всегда писать для тех, кто умеет оценить хотя бы немного художественную сторону картины.

Бывает, я сожалею о том, что расстался со своей голландской палитрой с ее серыми тонами и обратился к незамысловатым пейзажам Монмартра.

Я также думаю о том, чтобы снова как можно больше рисовать тростниковыми перьями, как в прошлом году, когда я работал над видами Монмажура, они стоят значительно дешевле и увлекают меня ничуть не меньше. Сегодня я сделал один такой рисунок. Он получился довольно черным и чересчур меланхоличным для весны, но, во всяком случае, что бы ни случилось, с какими бы обстоятельствами я ни столкнулся, это то, что может увлечь меня на долгое время и даже позволить заработать хотя бы сколько-нибудь на жизнь.

Я все время думаю о необходимости работать, и я верю, что восстановлю свою полную способность к работе очень скоро. Но часто я нахожу работу, которая меня столь сильно поглощает, что я неумело разбираюсь в остальной части моей жизни.

Вот новое полотно размером в 30, снова совершенно заурядное, как картинка с парочкой влюбленных на свидании в зеленом уголке, из тех, что продаются в дешевых ларьках.

Толстые стволы деревьев, земля тоже в плюще, на ней то тут, то там барвинки, в каменной тени – скамья и куст бледных роз, выдержанные в холодных тонах. На переднем плане растения с белыми чашечками. Картина написана зелеными, фиолетовыми и розовыми красками.

Проблема в том (она, к сожалению, не касается дешевых картинок и мелодий шарманки) – как придать всему этому стиль.

С тех пор как я здесь, запущенного сада с соснами и высокой, буйно растущей травой вперемежку с разным сорняками мне было достаточно для моей работы, и я не выходил за его пределы. Однако окрестности Сен-Реми очень красивые, и, без сомнения, я потихоньку начну изучать их.

Вчера нарисовал очень большую бабочку, достаточно редкую, известную под названием «мертвая голова», с потрясающе изысканной окраской: черный, серый цвета, переливающийся белый, тонированный кармином, таинственно переходящим в оливково-зеленый. Она очень большая! Написать насекомое означало его убить, что очень печально, ведь это такое прекрасное творение природы. Я пришлю тебе рисунок с ней, а также несколько других, с различными растениями.

Какие новости я должен рассказать тебе? Нечего особенного. Работаю над двумя пейзажами (размер холстов 30) с холмами, один из них – вид окрестностей из окна моей спальни.

На переднем плане поле, плоское, с побитой бурей пшеницей. Ограда, и за ней серая листва оливковых деревьев, несколько домиков и холмы. Над всем этим – большая бело-серая туча, купающаяся в лазурном небе.

Пейзаж в целом предельно прост, то же касается колорита. Он составит пару этюду спальни, который я испортил. Когда объект, который изображаешь, показан таким образом, что соблюдаются все законы стиля, не это ли настоящее искусство?

Я только что закончил пейзаж с оливковой рощей; листва серая, деревья, немного напоминающие ивы, отбрасывают фиолетовые тени на залитый солнцем песок. Затем другой пейзаж: поле созревающей пшеницы, окруженное ежевикой и зелеными кустами, в конце поля – небольшой домик с высоким, мрачным кипарисом, растущим на фоне расположенных на расстоянии голубоватых холмов, оттененных фиолетовым, и над всей этой картиной – небо цвета незабудок, подцвеченное розовым, чистые тона которого контрастируют с выжженными колосьями пшеницы, написанными в густых и теплых тонах, похожих на хлебную корку.

У меня есть еще один холст с пшеничным полем, что рядом с холмами, полностью опустошенным и совершенно плоским, которое заливает проливной дождь.

У меня есть пейзаж с оливковыми деревьями, а также новый этюд со звездным небом.

И хотя я не видел последних работ Гогена или Бернара, убежден, что эти два этюда похожи по чувству, выраженному в них.

Когда ты посмотришь на эти этюды какое-то время, как и на этюд с плющом, ты получишь бо2льшее представление, чем я могу выразить словами, о том, о чем мы иногда говорили с Гогеном и Бернаром, о том, что занимало наши мысли. Это не вопрос возвращения к романтике или религиозным идеям – отнюдь нет! Однако, позаимствовав у Делакруа цвет и рисунок, более спонтанный, чем поддельная точность, можно точнее, чем кажется, выразить сельские окрестности, более чистые, чем пригороды Парижа и его ночные заведения.

Сейчас прекрасные, теплые деньки, и я начал писать несколько новых полотен, так что сейчас у меня одновременно в работе двенадцать холстов размером в 30. Два этюда кипарисов очень сложного бутылочно-зеленого оттенка – передние планы я пишу пастозно белым, и это придает поверхности устойчивый вид.

Новостей, чтобы о них написать, нет, поскольку один день здесь похож на другой. Единственная идея, которая меня занимает, это то, что пшеничные поля и кипарисы стоит рассмотреть поближе.

У меня есть хлебное поле, очень желтое и очень яркое, возможно, это самое светлое из всего, что я делал до сих пор.

Кипарисы продолжают занимать мои мысли; я хотел бы сделать с ними что-то похожее на мои полотна с подсолнечниками; меня удивляет, что до сих пор у меня не получилось изобразить их так, как я вижу.

Прекрасными линиями и пропорциями они напоминают египетские обелиски.

И какая у них особенная зелень!

Это черное пятно посреди залитого солнцем пейзажа, но это пятно – одна из самых интересных черных нот и то, что труднее всего передать.

Их нужно видеть здесь, на фоне голубого неба, в голубом, я хотел сказать. Чтобы писать природу здесь, как, впрочем, где бы то ни было, нужно провести много времени наедине с ней.

Думаю, из двух полотен с кипарисами лучшим будет то, этюд которого я сделал. Деревья на нем очень высокие и густые. Передний план с ежевикой и кустарником очень низкий. Позади фиолетовых холмов – зелено-розовое небо с полумесяцем. На передний план я наносил мазки особенно пастозно, кусты ежевики – с пятнами желтого, фиолетового и зеленого.

Чтобы ты имел представление о том, что я сейчас делаю, посылаю тебе дюжину рисунков, все они с полотен, над которыми я сейчас работаю.

Последнее из тех, что я начал, – пшеничное поле с крошечным жнецом и большим солнцем. Картина полностью написана желтым, за исключением стены и фиолетовых холмов на заднем плане. Другая картина почти такая же по сюжету, различие лишь в цвете – серовато-зеленом и бело-голубом небе.

У меня есть кипарисы с колосьями пшеницы, маками и голубым небом – это нечто похожее на шотландскую ткань. Небо написано очень густо, как у Монтичелли; поле пшеницы с солнцем передают ощущение невыносимого зноя, они также написаны пастозными мазками.

По тому как стремительно созревает пшеница, можно судить о силе здешнего солнца, но у нас дома поля несоизмеримо более тщательно возделаны, более равномерно, чем здесь, где местами встречается каменистая почва, на которой мало что приживается. Здесь много красивейших полей с оливковыми деревьями, серебристо-серо-зелеными, напоминающими наши подстриженные ивы. И это синее бескрайнее небо, на которое никогда не наскучит смотреть!

Здесь ты не найдешь гречиху и рапс, и в целом нет такого разнообразия агрокультур, как в Голландии. Мне бы очень хотелось написать поля цветущей гречихи или льна, но, скорее всего, такая возможность у меня появится позднее, когда я приеду в Нормандию или Бретань. Таких домов и сараев с крышами, покрытыми мхом, ты не найдешь больше нигде; что-то подобное есть у нас дома, но нет этих дубовых рощ, изгородей из бука с красно-коричневыми листьями и беловатыми стволами, переплетенными друг с другом. Нет настоящего вереска и таких берез, как у нас, в Нюэнене.

Однако что поистине прекрасно на юге, так это виноградники, они растут на равнине и на холмах. Я внимательно изучил их и отправил тебе картину с пурпурными, ярко-красными, желтыми, зелеными и фиолетовыми виноградниками, которые похожи на дикий виноград, растущий у нас, в Голландии. Я люблю рассматривать виноградники точно так же, как и пшеничное поле. Холмы, покрытые тимьяном и душистыми травами, здесь прекрасны, а благодаря особой чистоте воздуха с холмов отчетливее, не как у нас дома, видно то, что расположено вдалеке.

Во всяком случае я не могу не получать удовольствия от работы над моими картинами. Сейчас у меня в работе полотно с луной, восходящей над тем же самым полем, набросок которого я выслал в письме Гогену, но со скирдами. Глухая желтая охра, фиолетовый. Во всяком случае, тебе нужно его будет пристально рассмотреть в течение какого-то времени. Я также работаю и над новой картиной – на ней изобразил плющ.

Вчера я начал снова немного работать – над тем, что вижу из окна моей комнаты: желтые поля со жнивьем, контраст между фиолетовым цветом вспаханной земли и полоской желтого поля со сжатой пшеницей, на заднем плане – холмы.

Работаю над двумя автопортретами, потому как иной модели у меня нет; а наступил такой момент, когда мне снова страстно захотелось писать фигуры. Один из них я начал писать в тот день, когда первый раз встал с постели. На нем я худ и бледен, как дьявол. Я написал его в темных, фиолетово-голубых тонах, голова беловатая с желтыми волосами создает контраст; это колористический этюд.

Но после этого я начал писать трехчетвертной автопортрет на светлом фоне.

И еще я поправляю этюды, написанные этим летом – фактически я работаю с утра до вечера.

Пишу тебе по частям в перерывах между работой – когда вдруг начинаю чувствовать усталость от занятий живописью. Работа идет вполне хорошо – я бьюсь над одним полотном, которое начал за несколько дней до того, как заболел, это – «Жнец». Этюд полностью желтый, краски наложены ужасно густо, но сюжет прекрасен и прост. Я вижу в жнеце – в этой таинственной фигуре, похожей на дьявола, который сражается под палящим солнцем, чтобы выполнить свою работу до конца – я вижу в нем образ Смерти, если человечество рассматривать как хлеб, который ему предстоит сжать. «Жнец», если угодно, является противоположностью «Сеятелю», которого я пробовал написать раньше. Но в этой смерти нет ничего печального – все это происходит под ярким солнцем, изливающим на все сущее свет лучей великолепного, золотого цвета.

Наконец «Жнец» завершен. Думаю, это будет одна из тех картин, которые ты будешь хранить у себя дома. Это образ смерти, каким его нам являет великая книга природы. Но то, что я искал, это «почти улыбающееся» качество. Она вся желтая, за исключением фиолетовой линии холмов, бледная, светло-желтая. Мне кажется это странным, ведь я увидел это сквозь железные решетки на окне моей комнаты.

Не стану скрывать от тебя то, что сейчас я ем с аппетитом только потому, что страшно хочу увидеть снова моих друзей и еще раз взглянуть на северные пейзажи.

Моя работа продвигается хорошо. Сейчас я открываю для себя то, что тщетно искал долгие годы, когда я осознал это, мне пришли на память слова Делакруа – ты знаешь их – о том, что он открыл для себя живопись лишь тогда, когда его стала мучить одышка и он потерял все свои зубы.

Во всяком случае, не волнуйся за меня – работа моя идет хорошо, и я не могу передать тебе, какой душевный трепет испытываю подчас, когда рассказываю тебе, что я собираюсь сделать – будь то пшеничное поле или что-либо другое. Я закончил портрет надзирателя и сделал копию для тебя. Он выступает контрастом к моему автопортрету. Между этим портретом и тем, который я писал с себя, поразительный контраст: в моем облике присутствует нечто таинственное, словно подернутое дымкой, а в надзирателе ощущается что-то воинственное, и черные, маленькие, живые глаза.

Я подарил ему этот портрет и напишу также его жену, если она захочет мне попозировать. Она принадлежит к типу рано поблекших женщин: несчастное, безропотное существо и настолько незаметное, что я испытываю страстное желание написать эту травинку. Я несколько раз разговаривал с ней, когда писал оливы, растущие за их домом, и она сказала мне, что не думает, что я болен – безусловно, ты бы сказал то же самое прямо сейчас, если бы увидел меня работающим, мое сознание ясное, а рука настолько уверенна, что я нарисовал «Положение во гроб» Делакруа без каких бы то ни было измерений, хотя на переднем плане четыре руки и кисти – жесты и позы, которые не так-то просто передать.

Сегодня посылаю мой автопортрет; тебе нужно будет всмотреться в него на протяжении какого-то времени – ты увидишь, надеюсь, что лицо мое стало спокойнее, хотя взгляд еще более затуманен, чем раньше. У меня есть еще один автопортрет, который я пытался сделать, когда болел, но думаю, первый тебе понравится больше, я старался сделать его предельно простым. Покажи его папаше Писсарро, когда увидишь его.

Большое спасибо за присланные холсты и краски, в ответ отправляю тебе [несколько полотен].

Мне лично нравится «Вход в каменоломню» (я написал ее тогда, когда почувствовал приближение приступа), потому что, на мой вкус, темно-зеленый превосходно сочетается с желтой охрой. В этом есть что-то печальное, хотя здоровое, вот почему оно не кажется мне скучным. То же можно сказать, возможно, и о «Горе». Люди скажут, что горы не похожи на то, что я изобразил – с черными контурами толщиной с палец. Но фактически я прочувствовал, что это выражено в отрывке из книги Рода – один из тех отрывков, которые мне особенно нравятся – о заброшенном крае с темными горами, чернеющими хижинами пастухов и цветущими подсолнечниками.

«Оливковые деревья» с белым облаком и горами на заднем плане, а также «Восход луны» и «Ночной этюд» очень экспрессивны в общей аранжировке пространства с изогнутыми линиями, какие бывают на очень старом дереве. Оливы более других правдивы по отношению к природе, чем другие этюды. Я попытался передать то время дня, когда ты видишь порхающих зеленых борзовок и скачущих на жаре цикад.

Другие холсты – «Жнец» и прочие – пока еще не просохли.

Теперь, когда погода испортилась, я буду много копировать, потому что мне нужно много работать над фигурами. Такие упражнения учат улавливать самое главное и упрощать.

В целом, я считаю, что некоторую ценность представляют «Пшеничное поле», «Гора», «Сад», «Оливковые деревья с голубыми холмами», «Автопортрет» и «Вход в каменоломню»; остальные ничего не говорят мне, ибо в них недостаточно индивидуальности и эмоций в линиях. Когда линии собираются вместе и преследуют определенную цель, это то, с чего начинается картина, даже если они утрированы. Это приблизительно то же самое, о чем говорили Бернар и Гоген – они не требуют, чтобы у дерева была фотографически точная форма, но они настаивают на знании того, круглая это форма или квадратная – и, ей богу, они правы, ибо раздражены тем, как старательно некоторые художники добиваются лишенного смысла фотографического совершенства. Они не требуют, чтобы цвет гор был таким, как в действительности, а скажут: «Во имя Господа, если эта гора синяя, так и делайте ее синей и не рассказывайте, что синий цвет должен быть немного таким и немного таким; она была синяя, не так ли? Делайте ее синей, и все!»

Скоро пришлю тебе несколько небольших холстов с четырьмя-пятью этюдами, я хочу, чтобы ты подарил их маме и сестре. В настоящее время они сохнут. Эти изображения размером в 10 и 12 – небольшие копии с «Пшеничного поля с кипарисом», «Оливковых деревьев», «Жнеца», «Спальни», а также небольшой автопортрет.

Это будет хорошим началом, и я надеюсь, что ты, так же как и я, будешь рад, если у нашей сестры появится небольшая коллекция картин. Я сделаю для мамы и сестры и другие копии с моих лучших картин, я бы также хотел, чтобы у них были красный и зеленый виноградники, розовые ореховые деревья, ночной этюд, которые ты выставлял у себя в галерее.

Оливы здесь в высшей степени полны характера, и мне приходится биться, чтобы уловить его.

Эти деревья то серебристые, то голубоватые, то зеленоватые, то бронзовые, выцветающие до белого, растущие на земле, цвет которой варьируется от желтого, розового, фиолетового и оранжевого до тусклой красной охры.

Это трудно, разумеется, очень трудно. Но все же мне это нравится и побуждает работать чистым золотом или серебром. И, возможно, как-нибудь я выражу в оливах личное впечатление через цвет, как через желтый в «Подсолнечниках». Как мне не хватает их этой осенью! Моя частичная свобода часто не позволяет мне сделать то, на что я, чувствую, способен. Ты скажешь, что нужно быть терпеливым, и терпение – это, разумеется, то, что мне нужно.

Должен сказать тебе, что у нас здесь установились восхитительные осенние деньки, и бо2льшую часть из них я работаю. Я сделал несколько этюдов, включая тутовое дерево, полностью желтое, растущее на каменистой почве, на фоне синего неба.

Только что вернулся домой с холстом, над которым работал некоторое время, снова то же самое поле, что и в «Жнеце». Сейчас это лишь голые глыбы земли и выжженная почва и вершины Малых Альп на заднем плане. Клочок зелено-голубого неба с бело-фиолетовым облачком. На переднем плане – чертополох и сухая трава. Крестьянин с копной соломы в руках – в центре. Снова грубо написанный этюд, но если «Жнец» полностью желтый, то этот почти полностью фиолетовый. Разложенный на оттенки фиолетовый и нейтральный тона. Я пишу об этом, поскольку мыслю этот этюд как парный к «Жнецу», и это лучше раскроет его замысел. Кажется, что «Жнец» написан слишком быстро, но рядом с этой вещью будет понятно, что это не так. Как только холст просохнет, вышлю его вместе с копией «Спальни». Прошу тебя, если кто-нибудь захочет посмотреть мои работы, покажи эти оба этюда одновременно, чтобы был заметен контраст их дополнительных цветов.

Также на этой неделе я написал «Вход в каменоломню», в котором присутствует что-то японское, ты, конечно, помнишь их рисунки с пучками травы и маленькими деревцами, разбросанными то там, то здесь. Сейчас здесь случаются моменты, когда можно уловить необычайные осенние эффекты – зеленое небо, контрастирующее с желтой, оранжевой и зеленой растительностью, земля насыщенного фиолетового оттенка, выжженная трава, на которой благодаря дождям пробились последние растения, вернулись к жизни и произвели на свет маленькие фиолетовые, розовые, голубые и желтые цветы. Все это пронизано меланхолией, и это нельзя не воспроизвести!

И небо – как наше небо на севере, но краски его во время восхода и заката солнца здесь разнообразнее и чище. Как у Жюля Дюпре или Зима2.

У меня есть также два вида сада с лечебницей, на них эти места выглядят восхитительно. Я пытался воспроизвести пейзаж во всей его подлинности, упростив и подчеркнув величие и вечность природы сосен и кедров на фоне синего неба.

Скопировал «Женщину с ребенком у камина» госпожи Дюмон-Бретон, почти полностью фиолетовую. Я определенно намерен копировать дальше, так у меня появится собственная коллекция, и, когда она станет достаточно обширной и полной, я подарю ее целиком какой-нибудь школе.

Осенью здесь восхитительно – все вокруг покрыто желтой листвой! Прошу меня простить за то, что пока нет новых виноградников; я начал было писать один, но всего лишь несколько часов назад. Так случилось, что огромное поле стало пурпурно-красным, каким бывает дикий виноград у нас дома, какие-то его участки окрасились в желтый, какие-то все еще остаются зелеными. И все это под восхитительно синим небом, с лиловыми скалами вдалеке.

В прошлом году у меня было больше возможностей писать, чем в этом. Я хотел было добавить нечто подобное к тому, что отправляю тебе, но останусь должен тебе до следующего года.

Глядя на мой автопортрет, можно прийти к заключению, что хотя я и видел Париж, Лондон и много других больших городов, и так на протяжении многих лет, я все же больше похож на крестьянина из Зюндерта, например из Туна или Пьет Принс, и временами я представляю, что чувствую и думаю, что только крестьяне приносят больше всего пользы миру. Только когда у людей есть все самое необходимое, у них возникает потребность в живописи, книгах и тому подобном. По моему собственному мнению, я значительно ниже, чем крестьяне. Хотя я и работаю на моих холстах точно так же, как пахарь возделывает землю.

Сейчас я работаю над портретом одного из местных пациентов. Это может показаться странным, но когда ты проведешь с этими людьми какое-то время и начинаешь привыкать к ним, ты уже не воспринимаешь их как сумасшедших.

Ты доставил мне истинную радость, прислав рисунки Милле. Я усердно потрудился над ними. Никогда не видел настоящего искусства, которое бы заставило меня замереть и пробудиться. Я закончил «Женщину за шитьем при свете лампы», а сейчас работаю над «Землекопами» и пишу мужчину, надевающего жакет. Все холсты размером в 30, а также уменьшенный вариант «Сеятеля». «Женщина за шитьем при свете лампы» выдержана в фиолетовых и мягких лиловых тонах, горящая оранжевым огнем лампа излучает бледно-лимонный свет; мужчина написан оттенками красной охры. Ты все это увидишь; мне думается, что писать с рисунков Милле – это то же самое, что переводить их с одного языка на другой, а не просто копировать.

Вот описание полотна, которое в настоящий момент передо мной. Это вид садов в лечебнице, где я нахожусь: справа – серая терраса и стена здания, несколько кустов отцветших роз; слева – красная охра земли, выжженной солнцем и усыпанной опавшими иглами сосен. Эта часть сада засажена высокими сосновыми деревьями со стволами и ветвями цвета красной охры и зеленой хвоей, которую слегка омрачает примесь черного. Эти высокие деревья возвышаются на фоне вечернего неба, с лиловыми полосками на желтом фоне, вверху желтый преображается в розовый и зеленый. Стена – снова красная охра – замыкает вид, и только фиолетовый и охристо-желтый холм возвышается над ней. Первый ствол огромных размеров расщеплен ударом молнии и подпилен. Ветка с одной стороны тем не менее простирается вверх, к небу, и обрушивается вниз потоком темно-зеленых иголок. Этот темный великан – гордый, но поверженный – контрастирует, если представить, что речь идет о живых существах, с бледной улыбкой последней розы на увядающем кусте, который растет перед ним. Под деревьями пустые каменные скамьи – мрачные ящики небо отражается желтым в каждой луже, образовавшейся после дождя. Луч солнца, последний отблеск уходящего дня, усиливает темную охру почти до оранжевого. Среди стволов деревьев – маленькие черные фигурки людей.

Как ты понимаешь, это сочетание красной охры с зеленым, омраченное добавлением серого, и черные линии, обрисовывающие контуры, – все это вызывает ощущение тоски, известное как «красно-черное», которое часто испытывают мои товарищи по несчастью. Это настроение усиливает разбитое молнией гигантское черное дерево и болезненная зелено-розовая улыбка последнего осеннего цветка.

На другом полотне я показал солнце, восходящее над полями молодой пшеницы; линии борозд убегают вверх по холсту по направлению к стене и линии лиловых холмов. Поле фиолетовое и желто-зеленое. Белое солнце окружено огромным, желтым нимбом. Это изображение контрастирует с другими полотнами, здесь я пытался выразить покой, великое чувство умиротворения.

В эти дни, когда солнечно и одновременно холодно, а солнце необычайно прекрасное и ясное, я каждое утро и вечер уходил работать в сады, так что у меня готовы пять полотен размером в 30, которые вместе с тремя этюдами оливковых деревьев, которые я отослал тебе ранее, составляют наконец первый успешный опыт борьбы с трудностями. Оливковые деревья так же переменчивы, как ивы или подстриженные деревья на севере. Ты знаешь, что ивы чрезвычайно живописны, несмотря на некоторую монотонность; они придают окрестностям особый характер. Здесь оливы и кипарисы имеют такое же важное значение, как ивы у нас дома. То, что я сделал, – это резкий и грубый реализм, если сравнивать его с абстрактными качествами, но это все же вносит жестковатую ноту и передает дух этих мест.

Здешние окрестности необычайно красивы осенью. Сейчас я пишу картину – это женщина, собирающая оливки, которая тебе, я думаю, подойдет. Вот ее цвета: на переднем плане земля фиолетовая, желтая охра – на заднем; стволы оливковых деревьев бронзовые, а листва зелено-серая; небо полностью розовое; и еще три маленькие розовые фигурки. Все цвета и оттенки очень сдержанны.

Пишу этот холст по памяти с этюда такого же размера, сделанного на месте, потому что мне хочется создать нечто далекое, похожее на таинственное воспоминание, смягченное временем. Всего лишь две ноты – розовая и зеленая, которые гармонируют друг с другом, нейтрализуют друг друга и контрастируют. Я сделаю также две или три копии, как эта, которая является результатом работы над полдюжиной этюдов оливковых деревьев.

Я планирую пока снова работать на воздухе; дует мистраль. К моменту заката солнца он немного стихает, и тогда можно уловить великолепные эффекты бледно-лимонного неба и унылых сосен, силуэты которых на его фоне похожи на черное кружево. Временами небо становится красным, временами окрашивается в предельно нежные нейтральные тона или снова в бледно-лимонные, но нейтрализованные нежным лиловым.

Здешние окрестности осенью поистине прекрасны! У меня готовы двенадцать больших полотен, по большей части с оливковыми деревьями, включая то, на котором небо полностью розовое, другое – с зелено-оранжевым небом и третье – с большим желтым солнцем.

И еще несколько высоких старых сосен на фоне неба на закате дня.

Когда я писал это письмо, наносил мазки на холст, над которым одновременно работал – на тот, где старые высокие сосны на фоне красно-оранжево-желтого неба: вчера оно было очень свежим, а тона его чистыми и яркими. Я не знаю, что пришло мне в голову, пока я был занят письмом и смотрел на холст, но то, что я потом сделал, было очевидной ошибкой. Итак, я взял с моей палитры белый грязно-матового оттенка, который получается, когда смешиваешь белый и зеленый с небольшим количеством кармина. И я размазал этот зеленый тон по всей поверхности неба; когда смотришь с расстояния, этот тон, конечно, смягчается, но все же это выглядит так, словно кто-то испортил холст, запачкав его. Не это ли на самом деле то, что несчастья и болезни делают с нами и нашим здоровьем, и становимся ли мы лучше, когда провидение предопределяет нашу участь, нежели когда мы пребываем в состоянии безмятежности и добром здравии, озаренном нашими неясными мыслями и жаждой возможного счастья?

Я не могу этого сказать!

Несмотря на то что Винсента мучили приступы болезни, в декабре 1889-го и в январе 1890 года художник продолжал много работать. Его картины были снова представлены на выставке, на этот раз в Брюсселе, и заслужили много положительных отзывов критики. Одна из его картин была куплена («Красные виноградники в Арле»), и это единственное произведение, проданное при жизни живописца.

В конце января Ио, супруга Тео, родила сына, которого назвали Винсентом. Взволнованный этим известием новоиспеченный дядя тут же принялся за работу над композицией «Цветущие ветки миндаля», которую он посвятил племяннику. Радость рождения новой жизни была прервана очередным приступом, случившимся в последних числах января, от которого Винсент не смог оправиться вплоть до апреля.

В конце мая Винсент вновь переехал – на этот раз в Овер, городок на севере Франции. На пути в Овер он остановился на какое-то время в Париже, чтобы познакомиться с Ио – женой Тео – и своим племянником. В Овере Винсент попал под наблюдение доктора Гаше, научный интерес которого составляли психические расстройства у художников.

Отношения Ван Гога и доктора Гаше, который к тому же был сам художником-самоучкой, развивались. Несмотря на ряд приступов, казалось, Ван Гог обрел внутренний покой и стал положительно реагировать на заботы доктора. И здесь живописец оставался верен обету, данному самому себе, – неустанно совершенствовать свое искусство, и несколько больших композиций нового, горизонтального формата – тому подтверждение.

В течение семидесяти дней пребывания в Овере Ван Гог написал семьдесят полотен, на которые он буквально изливал свою неукротимую творческую энергию. По контрасту с яркими красками и насыщенностью его южной палитры в пейзажах, созданных здесь, на севере, преобладают синий и фиолетовый. Одновременно с этим в портретах он использует более смелые сочетания красок. В этот непродолжительный период творчества мазки Ван Гога обретают буйную, неистовую траекторию.

Последнее письмо Винсента к брату кажется не таким меланхоличным, как предыдущие, и даже содержит обычную просьбу выслать денежный перевод. Но 27 июля, во время работы на открытом воздухе, в пшеничном поле, Винсент выстрелил себе в грудь из револьвера. Тео, узнав о случившемся, незамедлительно приехал в Овер, но через два дня старший брат умер у него на руках. Винсенту было 37 лет. 30 июля 1890 года ео впал в глубокую депрессию, появились признаки серьёзного душевного расстройства. В сентябре того же года Тео пытался уговорить галерею Дюран-Рюэль сделать мемориальную ретроспективу работ Винсента, но безуспешно. В Париже, при помощи Эмиля Бернарда, Тео сделал в своей бывшей квартире (сам он переехал в соседнюю) посмертную выставку.

В октябре, по просьбе Анри Бонгера, Тео согласился лечь в сумасшедший дом Этуаля, где ему поставили диагноз «острая маниакальная возбудимость с манией величия и прогрессирующий общий паралич». По запросу жены, в ноябре 1890 он был переведен в «Медицинский институт душевнобольных» в Утрехте. Здесь он умер через два месяца в возрасте 33 лет от осложнений последней стадии сифилиса.

Двадцать пять лет спустя останки Тео ван Гога были перевезены во Францию, и 8 апреля 1914 года оба брата были перезахоронены рядом друг с другом на кладбище Овер-сюр-Уаз.

Скоро, когда пройдут холода, у меня появится возможность работать на открытом воздухе, и тогда я попытаюсь закончить работу, которую начал здесь.

Чтобы ты понял, что такое Прованс, мне необходимо написать еще сколько-то полотен с кипарисами и горами.

«Овраг» и другие картины с горами и дорогой на переднем плане – вот характерные виды этой местности.

И особенно «Овраг», который пока еще не просох. А также вид сада с сосновыми деревьями. Я провел много времени, изучая характер сосен, кипарисов и прочего; в здешнем прозрачном воздухе – линии, которые не меняются и попадаются на каждом шагу.

Чем больше я об этом думаю, тем более чувствую, что имею право копировать те работы Милле, на которые у него не было времени, чтобы закончить их в масле. И опять же работа, будь то по его рисункам или же гравюрам на дереве, – это не простое копирование в чистом виде. Это больше похоже на перевод его черно-белых впечатлений на другой язык – язык цвета. Я только закончил три новые работы «Часы дня» с гравюр на дереве Лавьеля. Это потребовало много времени и упорного труда. И, как ты знаешь, этим летом я уже сделал «Полевые работы». Я не отправил тебе эти копии – хотя однажды ты увидишь их, – потому что это были предварительные работы, и в то же время они оказались очень полезны для работы над «Часами дня». Быть может, когда-нибудь я сделаю с них литографии.

Этим трем полотнам [копии «Часов дня»] потребуется месяц, для того чтобы они высохли, но однажды увидев их, ты убедишься, что они были сделаны с чувством глубокого и искреннего почитания Милле. Даже если их раскритикуют и заклеймят как копии, факт останется фактом – я имел право на то, чтобы сделать произведения Милле доступными для огромного количества людей.

На этой неделе собираюсь начать писать поле, покрытое снегом, и «Первые шаги» Милле в том же формате, что и другие копии. Таким образом, у меня получится серия из шести полотен, и я смогу убедить тебя, что мне пришлось изрядно поработать головой, работая над цветом в трех последних «Часах дня».

Все эти дни я думал о том, что нужно написать тебе, но долго не мог приняться за письмо, потому что с утра до ночи был занят работой, и так прошло время. Представляю, что ты, точно так же как и я, сейчас много думаешь об Ио и Тео. Меня обрадовало известие, что все разрешилось благополучно; очень хорошо, что Вил пока что осталась у них. Было бы лучше, если бы Тео назвал малыша не моим именем, а в честь папы, к которому я так часто в мыслях обращаюсь в эти дни; но поскольку Тео решил так, я сразу же принялся писать картину, которую, надеюсь, Ио и Тео повесят в своей спальне: это огромная ветка цветущего миндаля на фоне ясного голубого неба.

Работа моя идет хорошо: ты увидишь, что мое новое полотно с ветками в цвету – возможно, лучшее и наиболее тщательно проработанное полотно из всех, что я сделал ранее – написано спокойно, уверенно нанесенными мазками. Затем на следующий день я был полностью уничтожен. Трудно понять такое, но хватит, это все как есть.

Я чувствовал себя больным, когда писал «Цветущие ветки миндаля». Если бы я был в состоянии продолжать работу, я бы сделал и другие деревья в цвету. Но сейчас они почти все уже отцвели, мне действительно не везет.

В последние несколько дней я работал над зеленым полем с одуванчиками, залитым ярким солнцем. И пока я тяжело болел, я продолжал писать – воспоминания о Брабанте, домики с покрытыми дерном крышами, буковые изгороди осенним вечером на фоне грозового неба, заходящее солнце с красновато-коричневыми облаками. Поле турнепса с женщинами, собирающими листья на снегу.

Работа идет хорошо. Сделал два полотна со свежей травой в саду, одно из которых предельно простое, вот тебе беглый набросок с него.

Ствол сосны фиолетово-розовый и трава с белыми цветами и одуванчиками, небольшое розовое деревце и стволы деревьев на заднем плане в верхней части картины.

Офорты, которые ты прислал, поистине прекрасны. На обратной стороне я набросал рисунок с полотна, сделанного мною, с тремя фигурами на заднем плане офорта «Лазарь» – умершим и двумя его сестрами. Пещера и тело фиолетово-желто-белые. Женщина, поднимающая полог с лица мужчины, который только что вернулся к жизни, одета в зеленое, волосы ее оранжевые. Вторая женщина – с черными волосами, в зеленом в розовую полоску платье. На заднем плане – окрестности с голубыми холмами и желтым восходящим солнцем.

Работаю над холстом с розами на ярко-зеленом фоне и над двумя другими холстами с большими ветками фиолетовых ирисов; один из них на розовом фоне, в котором сочетание зеленого, розового и фиолетового создает гармоничный и тончайший эффект. По контрасту другие фиолетовые цветы (восходящие к кармину или чистому прусскому синему) написаны на фоне звучного лимонно-желтого цвета с другими оттенками желтого в вазе и на поверхности, на которой она поставлена, создавая эффект фантастических, плохо смешанных дополнительных цветов, которые, контрастируя, усиливают друг друга.

У меня сейчас есть новый этюд с домиками со старыми соломенными крышами, на переднем плане – поле с цветущими грушевыми деревьями и немного пшеницы, на заднем плане – холмы; надеюсь, вам это понравится. Я уже говорил, что юг благотворно подействовал на меня, там я научился лучше видеть север.

Здесь, как я и ожидал, повсюду вижу много фиолетовых оттенков.

Овер решительно прекрасен!

Я сделал рисунок старого виноградника, с которого потом я хочу написать полотно размером в 30; также я написал этюд розового каштана и еще один каштан в белом цвете. Но, если обстоятельства позволят, я надеюсь справиться с другими образами, которые существуют пока в моем воображении. Картины являются мне необъяснимо, и необходимо время, чтобы ясно осознать замысел, но шаг за шагом я иду к этому.

На юге я пытался писать оливковые рощи. Уверен, что вам знакомы картины с оливковыми деревьями. Мне кажется, их можно найти среди работ Моне и Ренуара. Но кроме работ этих художников – я представляю, что нечто подобное существует еще, хотя я этого не видел, кроме этих работ, все остальное не имеет никакого отношения к оливковым деревьям.

Но, возможно, недалек тот день, когда люди начнут изображать оливы различными способами, как раньше писали голландские ивы или подстриженные деревья и как передавали нормандские яблони со времен Сезара и Добиньи. Эффекты дневного света и неба могут породить бесконечные сюжеты с оливковыми деревьями. Что касается меня, то я был занят поисками эффектов в листве, которая меняется под воздействием оттенков неба. Временами, когда оливковое дерево покрыто бледными цветами и вокруг него роятся большие голубые мухи, в бесчисленном множестве летают изумрудные бронзовики и кузнечики, листва кажется голубой. Затем бронзовая листва приобретает более звучные оттенки, когда сияет солнце и на небе появляются желтые и оранжевые блики, а затем снова, уже осенью, листья становятся фиолетовыми, словно спелый инжир, и этот фиолетовый выступает контрастом по отношению к огромному беловатому солнцу с бледно-лимонным нимбом. Временами, после ливня, я видел небо полностью розовым и светло-оранжевым, что придавало оливковым деревьям необыкновенный вид и окрашивало их в серебристо-серо-зеленый оттенок. И посреди всего этого были женщины, также розовые, собирающие фрукты.

Эти полотна вместе с несколькими этюдами цветов – вот и все, что я сделал после того, как мы в последний обменялись письмами. Цветы эти – охапка роз на зеленом фоне и очень большие фиолетовые ирисы на желтом и на розовом фоне.

Сейчас работаю над его [доктора Гаше] портретом: голова в белой фуражке, очень светлой, руки тоже светлого телесного оттенка, синяя куртка, фон кобальтового цвета; он сидит, облокотившись на красный стол, на котором лежит книга и веточка наперстянки с пурпурными цветами. Все это сделано в той же самой манере, что и автопортрет, который я написал, уезжая сюда.

Господин Гаше фанатично желает получить этот портрет, поэтому просит меня, чтобы я написал точно такой же для него, если у меня получится, что мне и самому хочется сделать. Теперь он понимает и мой последний портрет арлезианки, копия которого в розовом есть у тебя. Гаше всякий раз возвращается к этим двум портретам, когда приходит посмотреть на мои этюды, он возвращается к этим двум портретам и принимает их абсолютно.

Доктор Гаше сказал, что он думает, будто вероятность того, что моя болезнь возобновится, чрезвычайно мала и что все пойдет теперь хорошо.

Я написал портрет доктора Гаше с меланхоличным лицом, которое тому, кто смотрит на холст, может показаться гримасой. И вот еще почему его стоило сделать: в сравнении со спокойствием, которое излучают портреты старых мастеров, глядя на этот портрет, понимаешь, как много экспрессии и страсти выражают современные лица. Грусть все еще легкая, но отчетливая и осмысленная – вот как нужно писать портреты.

У меня есть полотно с видом деревенской церкви, в нем я использовал эффект фиолетового оттенка на фоне глубокого синего неба, написанного чистым кобальтом. Витражные окна – ультрамариновые пятна, крыша фиолетовая и частично оранжевая. На переднем плане цветущие растения и песок, сияющий розовыми бликами под лучами солнца. Это снова почти то же самое, что этюды, сделанные в Нюэнене, со старой башней и кладбищем, но цвет здесь более экспрессивный и насыщенный.

Что больше всего меня волнует в моем ремесле – значительно больше, чем все остальное, – так это портрет, современный портрет.

Я исследую его через цвет и, конечно, не одинок в работе над портретом таким способом. Мне хотелось бы – как видишь, я не утверждаю, что могу сделать все это, но в том моя цель, – писать портреты так, чтобы спустя столетие люди смотрели на них как на явление. Пренебрегая фотографическим сходством, выражая эмоции, используя современные знания и чувство цвета, можно выразить характер человека и возвеличить его личность. На портрете я показал доктора Гаше с выжженным солнцем лицом цвета перегретого в печи кирпича, рыжими волосами, в белой кепке на фоне пейзажа с синими холмами. Его одежда ультрамаринового цвета, и благодаря этому его лицо выдается вперед и кажется бледнее, несмотря на кирпичный цвет; его руки с тонкими пальцами, руки акушера, еще бледнее, чем лицо.

Перед доктором красный садовый столик с несколькими желтыми книгами и темно-пурпурным цветком наперстянки. Мой автопортрет очень похож на портрет доктора: тот же самый прекрасный синий, какой можно увидеть только на юге, и одежда ярко-лилового цвета. На портрете арлезианки я написал фигуру в нейтральном, матово-телесном тоне, глаза ее спокойные и очень простые, одежда черная, фон розовый; женщина сидит облокотившись о стол, накрытый зеленой скатертью, на котором лежит зеленая книга. На другом варианте этого портрета женщина в розовом платье на бело-желтом фоне, передняя часть ее корсажа из белого муслина, переходящего в зеленый. И посреди этой яркой палитры черными пятнами – ее волосы, брови и глаза.

Только что закончил пейзаж с оливковой рощей. В настоящее время у меня в работе два этюда, один из них – букет из разных диких растений – красного чертополоха, желтых колосьев и самых разных зеленых листьев.

Второй этюд с белым домиком среди зелени и звездой в ночном небе; оранжевый свет, падающий на окно, черные растения и нота розового. И это пока все. У меня возникла идея написать картину большего формата – дом Добиньи[8] с садом, небольшой этюд которого я уже сделал.

Я все еще работаю над кипарисами, и последний вариант – ночное небо с блеклой луной, вернее, тонким полумесяцем, едва выглядывающим из густой тени, отбрасываемой землей, и звезда, если угодно, преувеличенно ярко сияющая нежно-розовым и зеленым на ультрамариновом небе, по которому плывут облака. Внизу – дорога, очерченная высокими желтыми камышами, за нею виднеются предгорья Альп, старый постоялый двор с окнами, освещаемыми оранжевым, и очень высокий кипарис, очень прямой и очень мрачный.

На дороге – желтая повозка с белой лошадью и две фигуры путников. Очень романтично и так характерно для Прованса.

Вот идея, которая, возможно, вам понравится; сейчас пытаюсь сделать несколько этюдов пшеничного поля – хотя не могу нарисовать их – ничего, кроме голубых и зеленых колосьев, листья которых похожи на длинные зеленые ленты, сверкающих на солнце розовым, но уже слегка желтеющих, окаймленных бледно-розовыми запыленными цветами, это вьюнки обвивают стебель.

После этого я хотел бы написать несколько портретов на очень ярком и спокойном фоне. Различные оттенки зеленого, но равной ценности, которые сливаются в единое целое, и вибрации этого будут вызывать мысли о тихом шуме, который издают колышущиеся при легком ветерке хлеба. Передать такие сочетания цвета и оттенков – задача не из легких.

Холсты оттуда уже прибыли; «Ирисы» хорошо просохли, и, надеюсь, ты найдешь что-то в них. Вместе с ними еще розы, пшеничное поле, небольшой холст с горами и кипарис со звездой.

На этой неделе написал портрет девушки, которой шестнадцать или что-то около этого, в голубом на голубом фоне, дочери хозяев, у которых я снимаю комнату. Я подарил ей этот портрет, а для тебя сделал копию на холсте размером в 15.

Также у меня есть полотно шириной в метр и высотой в пятьдесят сантиметров с пшеничным полем; и парное к нему: роща с лиловыми стволами тополей и травой под ними, усеянной цветами, – розовыми, желтыми, белыми и различными зелеными. Вот вечерний пейзаж: два грушевых дерева, полностью черных, на фоне желтого неба, и пшеница, на фиолетовом фоне – домик, утопающий в темной зелени.

Вчера и за день до этого я писал портрет мадемуазель Гаше за пианино, который, надеюсь, ты вскоре увидишь. Платье розовое, стена на заднем плане зеленая с оранжевыми пятнами, ковер красный с зелеными пятнами, пианино темно-фиолетовое. Холст метр на пятьдесят сантиметров.

Я с наслаждением писал эту фигуру, хотя это было трудно. Доктор Гаше обещал, что уговорит дочь попозировать снова за небольшим органом. Я сделаю точно такой же для тебя. Я заметил, что это полотно отлично сочетается с пшеничным полем горизонтального формата. Одно из них вертикальное и розовое, другое – бледно-зеленое и желто-зеленое, которые являются дополнительными к розовому. Однако мы пока еще далеки от людей, которые понимают, что между двумя частичками природы существуют связи, когда эти частички объясняют и подчеркивают друг друга.

Но есть и те, кто определенно чувствует такие соотношения, и это уже кое-что. Хорошо, что одежда современных людей являет собой приятные сочетания очаровательных, светлых тонов; если бы люди соглашались позировать художникам, которые пишут портреты, это было бы не менее прекрасно, чем в какой-либо период в прошлом.

Итак; как только я вернулся сюда, снова начал работать – хотя кисть подчас выскальзывала из моих рук, но знаю, чего я хочу добиться, и с тех пор написал три больших полотна.

На них я показал широкое пространство пшеничного поля с розовым небом, у меня возникли некоторые сложности с тем, что я хотел выразить этой картиной – чувство точки и предельного одиночества. Вскоре, я надеюсь, вы увидите их – так как я надеюсь привезти их в Париж как можно скорее, потому что мне верится, что, рассмотрев эти полотна, вы поймете то, что я не могу выразить словами, а также то, что природа по-прежнему наполняет меня здоровьем и жизненными силами.

Третий холст – сад Добиньи, картина, которая все время занимала мои мысли с тех пор, как я приехал сюда.

Я всецело поглощен широкой равниной с пшеничными полями на фоне холмов, такой же бесконечной, как море, нежно-желтого, нежно-зеленого и нежно-пурпурного оттенков, с вспаханными и прополотыми местами кусками земли и равномерным зеленым рисунком цветущего картофеля, и над всем этим небо самых нежных оттенков: голубого, белого, розового и фиолетового.

Сейчас я пребываю в состоянии полного спокойствия и твердости духа – которое я хочу выразить на холсте.

Возможно, тебе захочется взглянуть на сад Добиньи – это одно из самых продуманных мною полотен. Также прилагаю к письму набросок сжатых пшеничных полей и наброски к полотнам размером в 30 с обширными полями после дождя.

На переднем плане сада Добиньи трава розового цвета. Слева зелено-лиловый куст и низкий пень с беловатыми листьями. В центре – клумба с розами, справа – изгородь, стена, а над ней – орешник с фиолетовой листвой. Изгородь из кустов сирени, ряд подстриженных желтых лип, на заднем плане – розовый домик с голубоватой черепичной крышей. Скамья и три кресла, черная фигура в желтой шляпе и на переднем плане черный кот. Небо бледно-зеленое.

Сказать по правде, только через наши картины мы можем говорить. И еще, дорогой брат, вот что: я не раз повторял и скажу снова со всей серьезностью, на какую только способна напряженная работа мысли, позволяющая выразить то, что я думаю – я говорю тебе снова, что для меня ты всегда будешь кем-то более значимым, а не просто дилером в Коро, потому что через меня ты сыграл свою роль в создании тех моих полотен, которые хранят спокойствие даже посреди катастрофы.

Ибо это как раз то, где мы находимся, – вот все или, наконец, главное, что я хотел сказать тебе в момент кризиса в отношениях между дилерами. Когда разногласия между теми, кто продает картины как умерших, так и живых художников, чреваты тяжелыми последствиями.

Что касается моей работы, то я посвятил ей жизнь и отдал половину моего рассудка, но ты не из числа тех, кто торгует людьми, насколько я знаю, и ты всегда можешь рассудить по справедливости и поступаешь по-человечески, но что поделать?[9]

Автопортрет. 1886

Едоки картофеля. 1885

Интерьер ресторана. 1887

Море в Сен-Мари. 1888

Вид Арля с ирисами на переднем плане. 1888

Портрет папаши Танги. 1887

Автопортрет с мольбертом. 1888

Цветы в синей вазе. 1887

Стул Винсента с трубкой. 1888

Мост Ланглуа в Арле и стирающие женщины. 1888

Подстриженные ивы на закате. 1888

Желтый дом. 1888

Ночное кафе. 1888

Автопортрет с отрезанным ухом и трубкой. 1888

Ночная терраса кафе в Арле на площади Форум. 1888

Подсолнухи в вазе. 1888

Цветущее персиковое дерево (Памяти Мауве). 1888

Звездная ночь. 1889

Звездная ночь над Роной. 1888

Сеятель.1888

Лодки в Сен-Мари. 1888

Стог сена под дождливым небом.1890

Корнелиус, младший брат Винсента, родившийся в 1867 году.

Герман Гейсберт (1845–1927) – сотрудник торговой компании в Гааге, где непродолжительное время работал Винсент.

Антон Мауве (1838–1888) – художник; был женат на кузине Винсента Ван Гога.

Ари Шеффер (1795–1858) – художник датского происхождения, работавший в стиле французской академической школы.

Адольф Монтичелли (1824–1886) – французский художник.

Д-р Феликс Рей, лечивший Винсента после инцидента с ухом.

Йозеф Якоб Исааксон (1859–1942) – голландский художник и критик, написавший положительный отзыв о работе Винсента.

Шарль-Франсуа Добиньи (1817–1878) – французский живописец, в доме которого в Овере в то время жила его вдова.

Это письмо осталось незаконченным замыслом письма 251. Его нашли рядом с телом Винсента, после его смерти 27 июля.