Роберт Кон одно время был чемпионом Принстона по боксу в среднем весе. Не подумайте, что такое звание сильно меня впечатляет, но для Кона оно много значило. Бокс он ни во что не ставил, даже недолюбливал, но был донельзя усерден и безжалостен к себе, стараясь побороть свою застенчивость и чувство неполноценности, развившееся у него в Принстоне, где евреев не жаловали. Его в каком-то смысле утешала уверенность в том, что он может сбить с ног всякого, кто косо на него посмотрит, но он был таким застенчивым и донельзя славным малым, что дрался только в спортзале. Лучший ученик Паука Келли[2]. Паук Келли всех своих юных джентльменов натаскивал, как полулегких, весили они сто пять или двести пять фунтов[3]. Но Кону это, похоже, подошло в самый раз. Он и вправду был очень быстрым. Видя его успехи, Паук до срока поставил его против сильного противника, и ему навсегда расплющили нос. После этого Кон проникся еще большей неприязнью к боксу, но испытал и своеобразное удовлетворение, не говоря о том, что это пошло на пользу его носу. На последнем курсе в Принстоне он пристрастился к чтению и стал носить очки. Ни один из его однокурсников, кого я встречал, не помнил его. Даже того, что он был чемпионом в среднем весе.

Все простодушные и открытые люди вызывают у меня недоверие, особенно когда их истории сходятся, и я всегда подозревал, что, может, Роберт Кон вовсе не был чемпионом в среднем весе, а на нос ему наступила лошадь, или мама его в детстве уронила, а может, он во что-нибудь врезался, но потом кое-кто, знавший Паука Келли, подтвердил мне его историю. Паук Келли не только помнил Кона. Он часто думал, что с ним стало.

Роберт Кон был отпрыском одного из богатейших еврейских семейств Нью-Йорка по отцовской линии, а по материнской – одного из старейших. В военной школе, где он готовился к Принстону и был отличным крайним в футбольной команде, никого не заботила его национальная принадлежность. До поступления в Принстон никто не давал ему повода почувствовать себя евреем, а стало быть, хоть в чем-то не таким, как другие. Он был славным малым, дружелюбным и очень застенчивым, и ему приходилось несладко. Найдя отдушину в боксе, он окончил Принстон с ущемленным самолюбием и сплющенным носом, и женился на первой девушке, которая подластилась к нему. За пять лет брака он нажил троих детей и истратил большую часть от пятидесяти тысяч долларов, доставшихся ему от отца, тогда как основное имущество перешло к матери, и неурядицы с богатой женой сделали из него довольно хмурого типа; и только он собрался бросить ее, как она первая его бросила и ушла к художнику-миниатюристу. После того, как он несколько месяцев не решался уйти от жены, считая, что поступит с ней слишком жестоко, лишив своей особы, ее уход подействовал на него весьма отрезвляюще.

После развода Роберт Кон перебрался на Западное побережье. В Калифорнии он сошелся с литераторами и, поскольку у него еще кое-что оставалось от пятидесяти тысяч, вскоре стал финансировать художественный журнал. Журнал увидел свет в Кармеле, штат Калифорния, и окончил свои дни в Провинстауне, штат Массачусетс. К тому времени Кон, на которого сперва смотрели как на сущего ангела и указывали его имя в числе прочих членов редколлегии, успел стать полноправным редактором. Он обнаружил, что авторитет редактора за собственные деньги ему нравится. Но издание журнала стало ему не по карману, и он с сожалением оставил это занятие.

Впрочем, к тому времени у него появились другие заботы. Его прибрала к рукам одна леди, которая надеялась сделать себе имя в журнале. Она была очень настойчива, а прибрать Кона к рукам ничего не стоило. К тому же он был уверен, что любит ее. Когда же эта леди поняла, что журнал не оправдал ее надежд, она слегка разочаровалась в Коне и решила получить свое, пока еще могла на что-то рассчитывать, поэтому настояла, чтобы они перебрались в Европу, где Кон стал бы писателем. Они перебрались в Европу, где леди когда-то училась, и прожили три года. За эти три года, первый из которых прошел в путешествиях, а последние два – в Париже, Роберт Кон завел двоих друзей: Брэддокса и меня. Брэддокс стал его другом по литературе. Я – по теннису.

Леди, прибравшая его к рукам (звали ее Фрэнсис), обнаружила к концу второго года, что красота ее увядает, и ее отношение к Роберту перешло от беспечного обладания и помыкания к неуклонной убежденности, что он должен жениться на ней. Как раз в то время мать Роберта назначила ему содержание, около трехсот долларов в месяц. Не думаю, что за все то время – два с половиной года – Роберт Кон взглянул на другую женщину. Он был вполне счастлив, не считая того, что, как и многие живущие в Европе, предпочел бы жить в Америке, к тому же он открыл для себя писательство. Он написал роман, и роман не настолько плохой, как потом утверждали критики, хотя роман был очень слабый. Он читал много книг, играл в бридж, играл в теннис и боксировал в местном спортзале.

Впервые мне открылось отношение к нему его дамы как-то вечером, когда мы втроем обедали. Мы пообедали в «Лавеню» а потом перешли выпить кофе в «Кафе-де-Версаль». После кофе мы выпили несколько рюмок фин[4], и я сказал, что мне пора. Кон говорил о том, чтобы мы с ним вдвоем выбрались куда-нибудь на выходные. Ему хотелось уехать из города и хорошенько размять ноги. Я предложил слетать в Страсбург и прогуляться до Сент-Одиль или еще где-нибудь по Эльзасу.

– Я знаю в Страсбурге одну девушку, которая может показать нам город, – сказал я.

Кто-то пнул меня под столом. Я подумал, что нечаянно, и продолжал:

– Она живет там два года и знает всё, что можно знать об этом городе. Отличная девушка.

Меня снова пнули под столом, и я заметил, как Фрэнсис, дама Роберта, вскинула подбородок и насупила брови.

– Какого хрена мы забыли в этом Страсбурге? – сказал я. – Можем поехать в Брюгге или в Арденны.

Кону, похоже, полегчало. Больше меня не пинали. Я пожелал им спокойной ночи и встал. Кон сказал, что хочет купить газету и пройдется со мной до угла.

– Боже правый, – сказал он, – зачем ты это сказал об этой девушке в Страсбурге? Не видел Фрэнсис?

– Нет, а что? Если я знаю девушку из Америки в Страсбурге, какое, нахрен, Фрэнсис до этого дело?

– Да без разницы. Девушка есть девушка. Я бы не смог уехать, вот и все.

– Не глупи.

– Ты не знаешь Фрэнсис. Любая девушка! Не видел, как она посмотрела?

– Ну что ж, – сказал я, – поедем в Санлис[5].

– Не обижайся.

– Я не обижаюсь. Санлис – хорошее место, и мы можем остановиться в «Большом олене», побродить по лесу и вернуться домой.

– Хорошо, это будет отлично.

– Что ж, увидимся завтра на кортах, – сказал я.

– Спокойной ночи, Джейк, – сказал он и направился к кафе.

– Ты забыл купить газету, – сказал я.

– Это верно. – Он прошелся со мной до киоска на углу и купил газету. – Ты ведь не обиделся, Джейк?

Он повернулся ко мне.

– Нет, с чего бы?

– Увидимся на теннисе, – сказал он.

Я смотрел, как он идет к кафе с газетой в руке. Я по-доброму относился к нему и подумал, что ему не позавидуешь.

Той зимой Роберт Кон наведался в Америку со своим романом и пристроил его в одно вполне приличное издательство. Я слышал, они с Фрэнсис ужасно поругались, и думаю, тогда она его и потеряла, потому что в Нью-Йорке он славно провел время в женской компании и вернулся другим человеком. Америка как никогда пришлась ему по душе, и он больше не был ни простодушным, ни славным малым. Издатели расточали похвалы его роману, и это вскружило ему голову. Опять же, он славно погулял в Нью-Йорке, и его горизонты расширились. Четыре года его горизонт однозначно ограничивался женой. Три или почти три года он не смотрел ни на кого, кроме Фрэнсис. Уверен, он в жизни не был ни в кого влюблен.

Женился он, чтобы загладить паршивые впечатления от колледжа, а Фрэнсис, подобрав его, загладила впечатления от того, что у его жены, как оказалось, свет клином на нем не сошелся. Он ни в кого еще не был влюблен, но осознал, что представляет собой заманчивую партию для женщин, и само то, что женщина может печься о нем и хотеть с ним жить, – это не какой-то дар небес. Это привело к тому, что находиться рядом с ним стало уже не так приятно. Кроме того, в Нью-Йорке он играл в бридж со своими партнерами, делая чересчур высокие ставки, и умудрился выиграть несколько сот долларов. В результате у него сложилось обманчивое впечатление об этой игре, и пару раз он обмолвился, что всегда можно прожить на бридж, если прижмет.

И случилось еще кое-что. Он начитался У. Г. Хадсона[6]. Это может показаться невинным занятием, но Кон читал и перечитывал «Пурпурную землю». «Пурпурная земля» – книга крайне коварная, если читать ее в зрелом возрасте. В ней рассказывается о феерических амурных похождениях безупречного английского джентльмена на фоне чрезвычайно романтических пейзажей, выписанных в мельчайших подробностях. Брать такую книгу в качестве руководства к действию в тридцать четыре года так же небезопасно, как заявляться на Уолл-стрит прямиком из монастырской школы, вооружившись серией поучительных книжек Элджера[7] для юношества. Кон, я полагаю, воспринимал каждое слово «Пурпурной земли» так же буквально, как если бы это был кредитный отчет Р. Г. Дана[8]. Поймите меня правильно: он допускал определенные натяжки в сюжете, но в целом принимал эту книгу всерьез. Чтобы воспламенить его, большего и не требовалось. Но я не сознавал, насколько он воспламенен, пока однажды он не заглянул ко мне в контору.

– Привет, Роберт, – сказал я. – Ты заглянул подбодрить меня?

– Ты хотел бы отправиться в Южную Америку, Джейк? – спросил он.

– Нет.

– Почему нет?

– Ну не знаю. Никогда особо не хотелось. Слишком дорого. К тому же в Париже южноамериканцев хоть отбавляй.

– Это не настоящие южноамериканцы.

– Как по мне, так даже слишком настоящие.

Мне пора было сдавать на почтовый поезд недельный материал, а я еще не написал и половины.

– Сплетен никаких не знаешь? – спросил я.

– Нет.

– Никто не разводится из твоих светских знакомых?

– Нет; слушай, Джейк. Если я возьму на себя все расходы, ты поедешь со мной в Южную Америку?

– На что я тебе?

– Ты умеешь по-испански говорить. И вдвоем нам будет веселее.

– Нет, – сказал я, – мне нравится этот город, а летом я езжу в Испанию.

– Всю жизнь я хотел совершить такое путешествие, – сказал Кон и присел. – А пока соберусь, буду уже стариком.

– Не дури, – сказал я. – Ты можешь куда угодно отправиться. У тебя полно денег.

– Я знаю. Но не могу решиться.

– Могу утешить, – сказал я. – Все страны похожи на кинокартины.

Но мне было его жаль. Он прямо помешался.

– Невыносимо думать, что жизнь так быстро проходит, а я толком не живу.

– Никто толком не живет, кого ни возьми, кроме матадоров.

– Матадоры мне неинтересны. Это ненормальная жизнь. Я хочу отправиться вглубь Южной Америки. У нас могло бы получиться отличное путешествие.

– А ты не думал отправиться в Британскую Восточную Африку, поохотиться?

– Нет, мне бы это не понравилось.

– Туда бы я с тобой поехал.

– Нет; это мне неинтересно.

– Это потому, что ты не прочел ни одной такой книжки. Давай, прочти книжку, полную любовных приключений с прекрасными лоснящимися черными принцессами.

– Я хочу в Южную Америку.

Было у него это чисто еврейское упрямство.

– Давай спустимся, пропустим по рюмке.

– А ты не занят?

– Нет, – сказал я.

Мы спустились по лестнице в кафе на первом этаже. Я давно нашел прекрасный способ выпроваживать навязчивых друзей. Как только вы пропустили по рюмке, тебе остается сказать: «Что ж, мне пора назад, отправлять телеграммы», – и порядок. В газетном деле, где важно уметь создать впечатление, что ты ничем не занят, очень важно уметь тактично раскланяться. В общем, мы спустились в бар и выпили виски с содовой. Кон оглядел бутылки в ящиках вдоль стены.

– Хорошее здесь место, – сказал он.

– Выпивки хватает, – согласился я.

– Послушай, Джейк. – Он налег на стойку. – У тебя никогда не бывает ощущения, что вся твоя жизнь проходит, а ты не берешь от нее, что можешь? Ты сознаёшь, что прожил уже половину времени, отпущенного тебе?

– Да, случается периодически.

– Ты понимаешь, что лет через тридцать пять мы будем мертвы?

– Какого хрена, Роберт? – сказал я. – Какого хрена?

– Я серьезно.

– Вот уж о чем не волнуюсь, – сказал я.

– А стоило бы.

– Мне в жизни хватало о чем волноваться. Хватит с меня.

– Что ж, а я хочу в Южную Америку.

– Послушай, Роберт, перебравшись в другую страну, ты ничего не решишь. Я все это испробовал. Нельзя убежать от себя, перебравшись в другое место. Этим ничего не добьешься.

– Но ты еще не был в Южной Америке.

– Нахрен Южную Америку! Если ты отправишься туда в таком состоянии, будешь чувствовать себя точно так же. У нас тут хороший город. Почему ты не начнешь жить своей жизнью в Париже?

– Меня тошнит от Парижа и от Квартала[9].

– Держись подальше от Квартала. Курсируй сам по себе – и посмотришь, что случится.

– Со мной ничего не случается. Я как-то раз гулял один всю ночь, и ничего не случилось, только коп на велосипеде попросил предъявить документы.

– Правда, город хорош ночью?

– Меня не волнует Париж.

Вот и все. Мне было жаль его, но я ничем не мог ему помочь, поскольку он вбил себе в голову две идеи: ему полегчает в Южной Америке, а Париж ему надоел. Первую идею он взял из книги, да и вторую, надо думать, тоже.

– Что ж, – сказал я, – мне надо наверх, отправлять телеграммы.

– Тебе правда надо?

– Да, надо разделаться с этими телеграммами.

– Ты не против, если я поднимусь и посижу в конторе?

– Да, поднимайся.

Он сидел в предбаннике и читал газеты и журнал «Редактор и издатель», а я битых два часа стучал на машинке. Затем разложил копии, проштамповал имя автора, убрал все в пару больших конвертов и вызвал посыльного, отнести их на Гар-Сен-Лазар[10]. Выйдя в другую комнату, я нашел Роберта Кона спящим в кресле. Он спал, подложив руки под голову. Мне не хотелось будить его, но я хотел закрыть контору и отчалить. Я тронул его за плечо. Он покачал головой.

– Я этого не сделаю, – сказал он, зарываясь в руки головой. – Я этого не сделаю. Ни за что не сделаю.

– Роберт, – сказал я и потрепал его по плечу.

Он поднял на меня глаза. Улыбнулся и моргнул.

– Я сейчас говорил во сне?

– Вроде того. Но неразборчиво.

– Боже, какой скверный сон!

– Тебя машинка убаюкала?

– Должно быть. Я совсем не спал прошлую ночь.

– Почему?

– Разговаривали, – сказал он.

Я живо это представил. У меня скверная привычка представлять друзей в постельных сценах. Мы отправились в кафе «Наполитен» – пить аперитив и смотреть на вечернюю толпу на бульваре.

Был теплый весенний вечер, и когда Роберт ушел, я остался сидеть за столиком на террасе «Наполитена» и смотрел, как темнеет, и зажигаются вывески и красные с зеленым светофоры, и как бродят толпы людей, и кэбы цок-цокают вдоль сплошного потока такси, и как бродят пуль[11], по одной и парами, высматривая, где бы поесть. Смотрел, как мимо столика прошла хорошенькая девушка, смотрел, как она пошла вверх по улице и скрылась из виду, и смотрел на другую, а потом увидел, как первая идет назад. Она снова прошла мимо меня, и я поймал ее взгляд, и она подошла и села за столик. Подошел официант.

– Ну, что будете пить? – спросил я.

– Перно.

– Это вредно маленьким девочкам.

– Сам ты маленькая девочка! Dites garçon, un pernod[12].

– И мне перно.

– В чем дело? – спросила она. – На вечеринку собрался?

– А то. Ты тоже?

– Не знаю. В этом городе никогда не знаешь.

– Не нравится Париж?

– Нет.

– Почему не уедешь куда-то еще?

– Нет никакого «еще».

– Похоже, ты счастлива.

– Охренеть, как счастлива!

Перно – это зеленоватое подобие абсента. Когда разбавляешь его водой, он мутнеет. На вкус как лакрица и здорово бодрит, зато потом так же здорово пьянит. Мы сидели и пили, и вид у девушки был хмурый.

– Ну как, – сказал я, – оплатишь мне обед?

Она усмехнулась, но не засмеялась, и я понял почему. С закрытым ртом она могла показаться красавицей. Я заплатил по счету, и мы пошли. Я кликнул кэб, и возница натянул поводья, встав у тротуара. Мы уселись в фиакр и покатили, медленно и плавно, по Авеню-дель-Опера – широкой авеню, сияющей огнями и почти безлюдной, – мимо закрытых магазинов с освещенными витринами. Мы миновали редакцию «Нью-Йорк-геральд», с окном, заставленным часами.

– Зачем так много часов? – спросила девушка.

– Они показывают время по всей Америке.

– Не выдумывай.

Мы свернули с авеню на Рю-де-Пирамид, через оживленную Рю-де-Риволи, и через темные ворота въехали в Тюильри. Девушка прильнула ко мне, и я приобнял ее. Она подставила лицо для поцелуя. Коснулась меня одной рукой, но я отвел ее руку.

– Не беспокойся.

– В чем дело? Ты нездоров?

– Да.

– Все нездоровы. Я сама нездорова.

Мы выехали из Тюильри на свет и переехали Сену, а затем повернули на Рю-де-Сан-Пер.

– Тебе не надо было пить перно, если нездоров.

– Тебе тоже.

– Мне это без разницы. Женщине это без разницы.

– Как тебя звать?

– Жоржетт. А тебя как зовут?

– Джейкоб.

– Это фламандское имя.

– И американское.

– Ты не фламандец?

– Нет, американец.

– Хорошо, не выношу фламандцев.

Мы уже подъехали к ресторану. Я велел коше[13] остановиться. Мы вышли, но Жоржетт не понравилось это заведение.

– Не бог весть что для ресторана.

– Не спорю, – сказал я. – Может, ты бы предпочла «Фуайо»? Садись в кэб – и вперед.

Я взял ее с собой из смутно-сентиментального соображения, что было бы славно поесть вдвоем с кем-нибудь. Я давно не обедал с пуль и успел забыть, как скучно с ними бывает. Мы зашли в ресторан, прошли мимо мадам Лавинь за стойкой и заняли отдельную кабинку. От еды Жоржетт повеселела.

– Здесь неплохо, – сказала она. – Не шикарно, но еда приличная.

– Лучше, чем найдешь в Льеже.

– Брюсселе, хочешь сказать.

Мы распили вторую бутылку вина, и Жоржетт стала шутить. Она улыбнулась, показав все свои плохие зубы, и мы чокнулись.

– А ты ничего, – сказала она. – Жаль, что ты нездоров. Мы с тобой ладим. Все же, что с тобой такое?

– Ранили на войне, – сказал я.

– Ох, эта грязная война!

Мы бы, наверно, продолжили обсуждать войну и согласились, что это, по большому счету, бедствие для цивилизации и лучше было бы не воевать. Я уже скучал. Но тут кто-то окликнул меня издали:

– Барнс! Эгей, Барнс! Джейкоб Барнс!

– Друг зовет, – объяснил я и вышел из кабинки.

За большим столом сидели Брэддокс и компания: Кон, Фрэнсис Клайн, миссис Брэддокс и еще несколько незнакомых мне человек.

– Ты ведь пойдешь танцевать? – спросил Брэддокс.

– Танцевать?

– Ну как же, в дансинг, – вставила миссис Брэддокс. – Ты разве не знаешь, мы их возродили!

– Ты должен пойти, Джейк, – сказала Фрэнсис с дальнего конца стола. – Мы все идем.

Она сидела с прямой спиной и улыбалась.

– Конечно, он идет, – сказал Брэддокс. – Садись, Барнс, выпей с нами кофе.

– Ладно.

– И подругу с собой приводи, – сказала миссис Брэддокс, смеясь.

Уроженка Канады, она отличалась типично канадской простотой.

– Спасибо, мы придем, – сказал я и вернулся в кабинку.

– Кто твои друзья? – спросила Жоржетт.

– Писатели и художники.

– Их полно на этом берегу.

– Даже слишком.

– Согласна. Но некоторые хорошо зарабатывают.

– О, да.

Мы доели и допили вино.

– Идем, – сказал я. – Выпьем кофе с остальными.

Жоржетт открыла сумочку, тронула лицо пуховкой раз-другой, глядя в зеркальце, подкрасила губы помадой и поправила шляпку.

– Хорошо, – сказала она.

Мы вышли в общую комнату, полную людей, и Брэддокс встал, как и остальные мужчины за столом.

– Хочу представить мою невесту, – сказал я, – мадмуазель Жоржетт Леблан[14].

Жоржетт улыбнулась своей прекрасной улыбкой, и мы всем пожали руки.

– Вы родственница Жоржетт Леблан, певицы? – спросила миссис Брэддокс.

– Connais pas[15], – ответила Жоржетт.

– Но у вас одна фамилия, – настаивала миссис Брэддокс простодушно.

– Нет, – сказала Жоржетт. – Вовсе нет. Моя фамилия – Обэн.

– Но мистер Барнс представил вас как мадмуазель Жоржетт Леблан. Я в этом уверена, – настаивала миссис Брэддокс, увлекшаяся французской речью и переставшая понимать, что говорит.

– Он дурак, – сказала Жоржетт.

– Ах, так это была шутка! – сказала миссис Брэддокс.

– Да, – сказала Жоржетт. – Смеха ради.

– Ты слышал, Генри? – Миссис Брэддокс обратилась через стол к Брэддоксу. – Мистер Барнс представил свою невесту как мадмуазель Леблан, а на самом деле она Обэн.

– Ну конечно, дорогая! Мадмуазель Обэн, я очень давно ее знаю.

– О, мадмуазель Обэн, – обратилась к ней Фрэнсис Клайн и затараторила по-французски, очевидно, не испытывая, в отличие от миссис Брэддокс, горделивого изумления оттого, что и вправду говорит по-французски. – Вы давно в Париже? Вам тут нравится? Вы ведь любите Париж, не так ли?

– Кто это такая? – Жоржетт повернулась ко мне. – Я должна с ней говорить?

Она повернулась к Фрэнсис, сидевшей сложив руки и улыбаясь, вскинув голову на длинной шее, вот-вот готовой сказать что-то еще.

– Нет, мне не нравится Париж. Здесь дорого и грязно.

– Правда? А я нахожу его чрезвычайно чистым. Один из самых чистых городов во всей Европе.

– А я нахожу его грязным.

– Как странно! Но вы, возможно, пробыли здесь не слишком долго?

– Я пробыла здесь достаточно долго.

– Но здесь встречаются симпатичные люди. Это следует признать.

Жоржетт повернулась ко мне.

– Симпатичные у тебя друзья.

Фрэнсис была чуть пьяна и говорила бы и дальше, но принесли кофе, и Лавинь подал еще выпивку, а после мы вышли на улицу и направились в дансинг-клуб Брэддоксов.

Дансинг-клуб располагался в баль-мюзетт[16] на Рю-де-ла-Монтань-Сент-Женевьев. Пять вечеров в неделю там танцевали рабочие из квартала Пантеон. Один вечер в неделю там устраивали дансинг-клуб. По понедельникам был выходной. Когда мы пришли, там почти никого не было, не считая полицейского, сидевшего у двери, жены владельца за цинковой стойкой и самого владельца. При нашем появлении сошла по лестнице их дочка. Помещение занимали столы с длинными скамьями, а в дальнем конце располагалась танцплощадка.

– Жаль, никого еще нет, – сказал Брэддокс.

К нам подошла дочка и осведомилась, что мы будем пить. Владелец забрался на высокий табурет рядом с танцплощадкой и заиграл на аккордеоне. На щиколотке у него висели колокольчики, и он встряхивал ими в такт мелодии. Все стали танцевать. Было жарко, и мы вспотели.

– Боже! – сказала Жоржетт. – Ну и парилка!

– Да, жарко.

– Жарко, боже!

– Сними шляпу.

– Хорошая идея.

Кто-то пригласил Жоржетт на танец, и я подошел к бару. Было на самом деле очень жарко, и аккордеон приятно звучал в жарких сумерках. Я пил пиво стоя в дверях, на прохладном ветерке с улицы. По крутой улице приближались два такси. Оба остановились перед дансингом. Вышла толпа молодых ребят – кто в джемперах, кто просто без пиджаков. В свете из дверей мне были видны их руки и свежевымытые волнистые волосы. Полицейский, стоявший у двери, взглянул на меня и улыбнулся. Они вошли. Пока они входили, гримасничая, жестикулируя, болтая, я видел в ярком свете их руки, волнистые волосы, белые лица. И с ними была Бретт. Она чудесно выглядела и однозначно была с ними.

Один из них увидел Жоржетт и сказал:

– Вот это да! Там настоящая шлюшка. Я буду танцевать с ней, Летт. Вот, посмотришь.

Высокий брюнет по имени Летт сказал:

– Не подхвати чего-нибудь.

Волнистый блондин ответил:

– Не волнуйся за меня, дружок.

И с ними была Бретт.

Я был очень зол. Они почему-то всегда злили меня. Знаю, их принято считать забавными, и нужно быть терпимым, но мне захотелось наброситься на них, на любого из них, лишь бы сбить эту их надменную, жеманную спесь. Вместо этого я вышел на улицу и взял пиво в баре соседнего дансинга. Пиво было так себе, а коньяк, которым я решил перебить его вкус, – и того хуже. Когда я вернулся, в дансинге была толкучка, и Жоржетт танцевала с высоким блондином, который вихлял бедрами, склонив голову набок и закатив глаза, – так он танцевал. Едва стихла музыка, ее пригласил другой из их компании. Она попалась. Я понял, что ей придется танцевать со всеми. Они такие.

Я сел за стол. Там сидел Кон. Фрэнсис танцевала. Миссис Брэддокс привела и представила нам некоего Роберта Прентисса. Он был подающим надежды романистом из Нью-Йорка, жившим в Чикаго. Говорил он со смутным английским акцентом. Я предложил ему выпить.

– Большое спасибо, – сказал он. – Я только что выпил.

– Выпейте еще.

– Спасибо, не откажусь.

Мы подозвали дочку владельца и заказали по фин-алё[17].

– Вы из Канзас-Сити, – сказал он, – так я слышал.

– Да.

– Вы находите Париж забавным?

– Да.

– Правда?

Я был слегка пьян. Не настолько пьян, чтобы радоваться жизни, но достаточно, чтобы не церемониться.

– Бога в душу, да! – сказал я. – А вы – нет?

– Ох, как очаровательно вы злитесь! – сказал он. – Хотел бы обладать такой способностью.

Я встал и прошел к танцплощадке. За мной последовала миссис Брэддокс.

– Не сердись на Роберта, – сказала она. – Он ведь еще ребенок, ты же понимаешь.

– Я не сердился, – сказал я. – Просто подумал, что меня сейчас стошнит.

– Твоя невеста пользуется успехом. – Миссис Брэддокс кивнула туда, где Жоржетт танцевала в объятиях высокого брюнета по имени Летт.

– В самом деле? – сказал я.

– А то! – сказала миссис Брэддокс.

Подошел Кон.

– Давай, Джейк, выпей, – сказал он, и мы подошли к бару. – Что с тобой такое? Ты, похоже, совсем заработался или что?

– Ничего. Просто мутит от всего этого.

К бару подошла Бретт.

– Привет, ребята.

– Привет, Бретт, – сказал я. – Ты еще не надралась?

– Никогда больше не буду надираться. Эй, налейте человеку бренди с содовой!

Она стояла, протягивая бокал, и я увидел, что Роберт Кон смотрит на нее. Должно быть, так смотрел его предок, узревший Землю обетованную. Кон, конечно, был намного моложе. Но выражал то же алчное предвкушение.

Бретт выглядела сногсшибательно. На ней были вязаный джемпер в обтяжку и твидовая юбка, а волосы зачесаны назад, как у мальчика. С этого все и началось. Изгибами фигуры она напоминала гоночную яхту, и шерстяной джемпер ничего не скрывал.

– Компашка у тебя что надо, Бретт, – сказал я.

– Разве не милашки? А ты, дорогой, где ты это подцепил?

– В «Наполитене».

– И мило провел вечер?

– Бесподобно, – сказал я.

Бретт рассмеялась.

– Зря ты это, Джейк. Это пощечина всем нам. Взгляни на Фрэнсис и на Джо.

Кон будет знать.

– Форменное эмбарго, – сказала Бретт и снова рассмеялась.

– Ты замечательно трезва, – сказал я.

– Да. Правда ведь? Хотя с такой оравой, как у меня, можно бы пить, ничем не рискуя.

Заиграла музыка, и Роберт Кон сказал:

– Позвольте пригласить вас на танец, леди Бретт.

Бретт улыбнулась ему.

– Я обещала этот танец Джейкобу. – Она рассмеялась. – У тебя чертовски библейское имя, Джейк.

– А следующий танец? – спросил Кон.

– Мы уходим, – сказала Бретт. – У нас встреча наМонмартре.

Танцуя, я взглянул через плечо Бретт и увидел Кона, стоявшего у бара, неотрывно глядя на нее.

– Еще одного заарканила, – сказал я ей.

– Не надо об этом. Бедняжка! Я только сейчас поняла.

– Что ж, – сказал я. – Полагаю, тебе нравится набирать их.

– Не говори ерунды.

– Так и есть.

– Что ж… Что в этом такого?

– Ничего, – сказал я.

Мы танцевали под аккордеон, и кто-то подыгрывал на банджо. Мне было жарко, и я был счастлив. Мы разминулись с Жоржетт, танцевавшей с очередным из этой компании.

– Чего ради ты привел ее?

– Не знаю, просто привел.

– Ты стал чертовски романтичным.

– Нет, мне скучно.

– Сейчас?

– Нет, не сейчас.

– Давай уйдем отсюда. О ней есть кому позаботиться.

– Хочешь уйти?

– Я бы попросила, если бы не хотела?

Мы сошли с танцплощадки, я снял куртку с вешалки у стены и накинул на плечи. Бретт стояла у бара. С ней говорил Кон. Я подошел к бару и попросил у хозяйки конверт. Достал из кармана банкноту в пятьдесят франков, вложил в конверт, запечатал и передал хозяйке.

– Если девушка, с которой я пришел, спросит обо мне, отдайте ей это, – сказал я. – А если уйдет с одним из тех джентльменов, сохраните для меня.

– C’est entendu, Monsieur[18], – сказала хозяйка. – Уже уходите? Так рано?

– Да, – сказал я.

Мы направились к двери. Кон продолжал говорить с Бретт. Она пожелала ему доброй ночи и взяла меня под руку.

– Доброй ночи, Кон, – сказал я.

Выйдя на улицу, мы стали искать такси.

– Ты потеряешь свои пятьдесят франков, – сказала Бретт.

– О, да.

– Такси нет.

– Мы могли бы дойти до Пантеона и поймать там.

– Давай выпьем в соседнем пабе и пошлем кого-нибудь.

– Не хочешь идти через улицу?

– Если можно не идти.

Мы зашли в соседний бар, и я послал официанта за такси.

– Что ж, – сказал я, – мы отвязались от них.

Мы молча стояли у высокой цинковой стойки и не смотрели друг на друга. Подошел официант и сказал, что такси ждет. Бретт сильно сжала мне руку. Я дал официанту франк, и мы вышли.

– Куда ему сказать? – спросил я.

– Ой, скажи, пусть покатает.

Я сказал вознице ехать в парк Монсури и захлопнул дверцу за Бретт. Она уселась в углу и закрыла глаза. Я сел рядом. Кэб дернулся и покатил.

– Ох, милый, как же я несчастна! – сказала Бретт.

Мы поднялись на холм, миновали освещенную площадь, въехали в темноту, продолжая одолевать холм, затем выехали на ровную темную улицу за Сент-Этьен-дю-Мон, плавно покатили по асфальту, мимо деревьев и автобуса, стоявшего на Пляс-де-ля-Контрескарп, и повернули на булыжную Рю-Муфтар. По обе стороны тянулись освещенные бары и допоздна открытые лавки. Мы сидели врозь, но на старой улице так трясло, что мы задевали друг друга. Бретт сидела без шляпы, откинув голову. Я видел ее лицо в свете из открытых лавок, затем стало темно, а затем я отчетливо увидел ее лицо на Авеню-де-Гоблен. Улица была разворочена, и на трамвайных путях работали люди в свете ацетиленовых горелок. В ярком свете горелок белели лицо Бретт и длинная линия шеи. Снова стало темно, и я поцеловал ее. Наши губы крепко сомкнулись, а затем она отвернулась и вжалась в угол сиденья, подальше от меня. Голова ее была опущена.

– Не прикасайся ко мне, – сказала она. – Пожалуйста, не прикасайся.

– В чем дело?

– Я не могу.

– Ох, Бретт.

– Ты не должен. Ты должен знать. Я не могу, и все. Ох, милый, пойми, пожалуйста!

– Ты не любишь меня?

– Не люблю? Да я вся в желе превращаюсь, когда ты меня касаешься.

– Мы ничего не можем с этим поделать?

Теперь она сидела с прямой спиной. Я приобнял ее, она прильнула ко мне, и нам немного полегчало. Она смотрела мне в глаза таким взглядом, от которого перестаешь понимать, кто на тебя смотрит. Эти глаза будут смотреть на тебя даже после того, как все глаза на свете отвернутся. Она смотрела так, словно была готова взглянуть в лицо чему угодно, а ведь она так многого боялась.

– И мы ни черта не можем с этим поделать, – сказал я.

– Я не знаю, – сказала она. – Я не хочу опять так мучиться.

– Нам лучше держаться друг от друга подальше.

– Но, милый, мне нужно видеть тебя. Дело не только в этом, ты же понимаешь.

– Да, но все сводится к этому.

– Это я виновата. Мы ведь расплачиваемся за все свои проступки?

Все это время она смотрела мне в глаза. Ее глаза бывали разной глубины и порой казались совсем мелкими. Теперь же они были бездонными.

– Как подумаю, сколько ребят мучились из-за меня! Теперь я за это расплачиваюсь.

– Не говори ерунды, – сказал я. – К тому же случившееся со мной, по идее, забавно. Я совсем не думаю об этом.

– Ну конечно. Готова поспорить.

– Что ж, хватит об этом.

– Когда-то я тоже над этим смеялась. – Она уже не смотрела на меня. – Друг брата вернулся таким из Монса. Это казалось охренеть каким смешным. Ребята ничего не понимают, да?

– Да, – сказал я. – Никто никогда ничего не понимает.

Мне ужасно надоела эта тема. В свое время я, кажется, рассмотрел ее со всех углов, включая и тот, под которым определенные ранения или увечья служат предметом шуток, сохраняя всю свою серьезность для постра-давших.

– Это забавно, – сказал я. – Очень забавно. Как и быть влюбленным тоже забавно.

– Ты думаешь?

Ее глаза снова обмелели.

– Не в том смысле забавно. А в том, что это приятное чувство.

– Нет, – сказала она. – Я думаю, это сущий ад.

– Хорошо, когда мы вместе.

– Нет. Я так не думаю.

– Ты этого не хочешь?

– Я не могу без этого.

Теперь мы сидели как чужие. Справа был парк Монсури. Тот ресторан, в котором бассейн с живой форелью и ты сидишь и смотришь на парк, был закрыт и темен. Возница оглянулся на нас.

– Куда хочешь поехать? – спросил я.

Бретт отвернулась.

– О, поезжай в «Селект».

– Кафе «Селект», – сказал я вознице. – Бульвар Монпарнас.

Мы поехали дальше и обогнули Бельфорского льва, охранявшего Монружскую трамвайную ветку. Бретт смотрела прямо перед собой. На бульваре Распай, когда показались огни Монпарнаса, Бретт сказала:

– Ты очень рассердишься, если я попрошу тебя кое о чем?

– Не говори глупостей.

– Поцелуй меня еще раз, пока мы не приехали.

Когда такси остановилось, я вышел и расплатился. Бретт надела шляпу и тоже вышла. Она подала мне руку. Рука у нее дрожала.

– Ну что, вид у меня совсем жуткий?

Она опустила пониже свою мужскую фетровую шляпу и направилась к бару. Там, у бара и за столами, была бо́льшая часть толпы из дансинга.

– Привет, ребята, – сказала Бретт. – Я собираюсь выпить.

– О, Бретт! Бретт! – К ней протолкался маленький грек, портретист, называвший себя герцогом, хотя все звали его Зизи. – Должен сказать вам что-то замечательное.

– Привет, Зизи, – сказала Бретт.

– Хочу представить вас другу, – сказал Зизи.

Подошел толстяк.

– Граф Миппипополос – мой друг, леди Эшли.

– Здравствуйте, – сказала Бретт.

– Что ж ж, ваша милость хорошо проводит время в Париже? – спросил граф Миппипополос, у которого на цепочке от часов висел зуб лося.

– А то! – сказала Бретт.

– Париж – замечательный город, само собой, – сказал граф. – Но полагаю, вы и в Лондоне проводите время с размахом.

– О, да, – сказала Бретт. – Еще с каким!

Из-за стола меня позвал Брэддокс.

– Барнс, – сказал он, – давай, выпей. Эта твоя девушка устроила страшную свару.

– Из-за чего?

– Дочка хозяев что-то сказала. Такая вышла свара. Знаете, она держалась молодцом. Показала свой желтый билет[19] и потребовала, чтобы дочка хозяев свой показала. Говорю, свара была та еще.

– И чем все кончилось?

– О, кто-то отвез ее домой. Девушка очень даже ничего. Виртуозно владеет арго. Останься же, выпей.

– Нет, я должен отчалить, – сказал я. – Видел Кона?

– Ушел домой с Фрэнсис, – вставила миссис Брэддокс.

– Бедняга, – сказал Брэддокс, – он выглядит таким подавленным.

– Не то слово, – сказала миссис Брэддокс.

– Мне надо отчаливать, – сказал я. – Доброй ночи.

Бретт стояла у бара, и я пожелал ей доброй ночи. Граф заказывал шампанское.

– Выпьете бокал вина с нами, сэр? – спросил он.

– Нет. Премного благодарен. Мне надо идти.

– Правда уходишь? – спросила Бретт.

– Да, – сказал я. – Голова раскалывается.

– Увидимся завтра?

– Заходи в контору.

– Да ну.

– Что ж, где ты будешь?

– Где угодно около пяти.

– Пусть тогда будет другая часть города.

– Хорошо. Буду в пять в «Крийоне».

– Уж постарайся, – сказал я.

– Не волнуйся, – сказала Бретт. – Разве я тебя когда-то подводила?

– Есть вести от Майка?

– Сегодня пришло письмо.

– Доброй ночи, сэр, – сказал граф.

Я вышел и пошел по тротуару в сторону бульвара Сен-Мишель, миновал столики «Ротонды», все еще занятые, и взглянул через улицу на «Лё-Дом», столики которого занимали весь тротуар. Кто-то из сидевших замахал мне, но я его не узнал и пошел дальше. Мне хотелось домой. Бульвар Монпарнас был безлюден. «Лавинь» давно закрылся, а перед «Клозери-де-Лила» убирали столики. Я прошел мимо памятника Нею, стоявшего под зелеными кронами каштанов в свете дуговых фонарей[20]. К цоколю был прислонен увядший лиловый венок. Я остановился и прочитал надпись на ленте: от бонапартистских групп и какое-то число; забыл. Маршал Ней смотрелся молодцом в своих ботфортах, взмахивая саблей под нежной зеленью каштанов. Моя квартира была прямо напротив, чуть дальше по бульвару Сен-Мишель.

У консьержки горел свет. Я постучался к ней, и она отдала мне почту. Я пожелал ей доброй ночи и пошел наверх. У меня в руках были два письма и несколько газет. Я просмотрел их в столовой, в свете газового рожка. Письма были из Штатов. Одно из них – банковская выписка. Остаток составлял 2432 доллара и 60 центов. Я достал чековую книжку, вычел четыре чека, выписанных после первого числа, и подсчитал, что остаток равняется 1832 долларам и 60 центам. Я записал эту сумму на обороте. Другое письмо было извещением о бракосочетании. Мистер и миссис Алоизий Кирби извещали о браке своей дочери Кэтрин – я не знал ни самой этой девушки, ни того, за кого она выходила. Должно быть, извещения разослали по всему городу. Забавное имя. Я подумал, что наверняка запомнил бы кого-то с таким именем, как Алоизий. Хорошее католическое имя. Извещение украшал герб. Вроде как Зизи, греческий герцог. И этот граф. Граф забавный. У Бретт тоже титул. Леди Эшли. К черту Бретт! К черту вас, леди Эшли!

Я зажег прикроватную лампу, потушил газ и открыл широкие окна. Кровать стояла у дальней от окон стены, я сел у кровати и разделся при открытых окнах. По улице проехал по трамвайным путям ночной поезд, развозивший овощи по рынкам. Этот шум донимал меня по ночам, когда не спалось. Раздеваясь, я видел себя в зеркале большого платяного шкафа возле кровати. Типично французская меблировка. Вполне практичная. Вот же угораздило меня с этим ранением! Пожалуй, это забавно. Я надел пижаму и лег в постель. Вскрыл бандероли и вынул две газеты о корриде. Одна была оранжевой. Другая – желтой. Новости в обеих одинаковые, так что с какой ни начни, другая будет лишней. «Ле-Ториль» была получше, и я начал с нее. Прочел от и до, включая пти-корреспонданс[21] и кроссворды о корриде. Я задул лампу. Возможно, удастся заснуть.

В голову полезли мысли. Старые сожаления. До чего паршиво вышло с этим ранением, да еще на таком ерундовом авиафронте, как итальянский! В итальянской больнице мы решили основать общество. Оно смешно звучало по-итальянски. Интересно, что стало с другими, с итальянцами? Это было в Оспедале-Маджиоре[22] в Милане, в Падильоне-Понте. Соседний корпус назывался Падильоне-Зонда[23]. Там стояла статуя Понте, а может, Зонды. Там меня навестил полковник связи. Забавно получилось. Первая из всех забавностей. Я был весь забинтован. Но ему уже сказали про меня. И тогда он произнес прекрасную речь: «Вы, иностранец, англичанин (любой иностранец – англичанин), отдали больше чем жизнь». Что за речь! Я бы повесил ее у себя в конторе, с подсветкой. Но полковник ни разу не засмеялся. Наверно, представлял себя на моем месте. «Che mala fortuna! Che mala fortuna»[24]!

Наверно, я никогда всерьез не думал об этом. Стараюсь просто жить и никому не докучать. Вероятно, у меня бы получилось, если бы я не наткнулся на Бретт, когда меня переправили в Англию. Похоже, ей хочется только того, чего нельзя получить. Что ж, люди так устроены. К черту людей! Католическая церковь предлагает ужасно хорошее решение. Во всяком случае, хороший совет. Не думать об этом. О, совет потрясающий! Попробуй иногда следовать ему. Попробуй.

Я лежал без сна, думая о всяком, и разум перескакивал с предмета на предмет. Когда мне это надоело, я стал думать о Бретт, и другие мысли отступили. Я думал о Бретт, и разум никуда не перескакивал, а скользил, словно на волнах. Затем я вдруг расплакался. Затем мне полегчало, и я лежал в постели, слушая, как тяжелые вагоны лязгали по рельсам, а потом заснул.

И проснулся. На улице скандалили. Я прислушался, и один голос показался мне знакомым. Я надел пижаму и вышел за дверь. Внизу ругалась консьержка. Она была не в себе. Я услышал свое имя и окликнул ее.

– Это вы, моншер Барнс? – спросила консьержка.

– Да. Это я.

– Тут какая-то баба всю улицу перебудила. Куда это годится среди ночи! Говорит, вас хочет видеть. Я сказала, что вы спите.

Затем я услышал голос Бретт. Спросонья мне показалось, что это Жоржетт. Не знаю почему. Она ведь не знала моего адреса.

– Вы могли бы впустить ее?

Бретт поднялась по лестнице. Я увидел, что она здорово пьяна.

– Глупо себя повела, – сказала она. – Такая вышла свара! Слушай, ты же не спал, а?

– А что, по-твоему, я делал?

– Не знаю. Сколько времени?

Я взглянул на часы. Было полпятого.

– Понятия не имела, который час, – сказала Бретт. – Слушай, можно человеку сесть? Не сердись, милый. Только вырвалась от графа. Он привез меня сюда.

– И как он?

Я доставал бренди, содовую и бокалы.

– Мне немножко, – сказала Бретт. – Не спаивай меня. Граф? Вполне. Он свой, вполне.

– Так он граф?

– Твое здоровье. Знаешь, пожалуй, что граф. Во всяком случае, достоин. Знает до хрена о разных людях. Не знаю, откуда он все это взял. Держит сеть кондитерских в Штатах.

Бретт приложилась к бокалу.

– Кажется, он назвал это сетью. Что-то вроде того. Раскинул сеть. Немного рассказал об этом. Чертовски интересно. Но он свой. О, вполне. Несомненно. Это всегда видно.

Она снова приложилась.

– И каким боком я влезла во все это? Ты ведь не сердишься? Он, знаешь, помогает Зизи.

– Зизи тоже настоящий герцог?

– Я бы не удивилась. Знаешь, греческий. Но художник паршивый. Мне больше понравился граф.

– Где ты с ним была?

– О, везде. Это он привез меня сюда. Предлагал мне десять тысяч долларов, чтобы я поехала с ним в Биарриц. Сколько это в фунтах?

– Около двух тысяч.

– Уйма денег! Я ему сказала, что не могу. Он ужасно мило к этому отнесся. Сказала ему, что знаю слишком много людей в Биаррице.

Бретт рассмеялась.

– Слушай, не быстро же ты разгоняешься, – сказала она.

Я только пригубил бренди с содовой. Сделал большой глоток.

– Так-то лучше, – сказала Бретт. – Очень забавно. Затем он захотел, чтобы я поехала с ним в Канны. Сказала ему, что знаю слишком много людей в Каннах. Монте-Карло. Сказала ему, что знаю слишком много людей в Монте-Карло. Сказала ему, что везде знаю слишком много людей. И это почти правда. Так что попросила отвезти меня сюда.

Она посмотрела на меня, положив руку на стол, подняв бокал.

– Не смотри так, – сказала она. – Сказала ему, что люблю тебя. И это тоже правда. Не смотри так. Он чертовски мило к этому отнесся. Хочет отвезти нас на обед завтра вечером. Хочешь поехать?

– Почему нет?

– Мне сейчас надо идти.

– Почему?

– Я только хотела увидеть тебя. Чертовски глупая идея. Хочешь, оденься и спускайся? У него машина чуть дальше по улице.

– У графа?

– Собственной персоной. И шофер в ливрее. Будет катать меня и отвезет на завтрак в Буа. Корзины с едой. Накупил у Зелли. Дюжина бутылок «Мамма». Соблазнишься?

– Мне надо работать с утра, – сказал я. – Я уже слишком отстал от вас, чтобы догнать и поддерживать веселье.

– Не говнись.

– Ничего не могу поделать.

– Точно. Передать от тебя слова нежности?

– Как хочешь. Однозначно.

– Доброй ночи, милый.

– Можно без сантиментов.

– Я больна тобой.

Мы поцеловались на прощанье, и Бретт задрожала.

– Мне лучше уйти, – сказала она. – Доброй ночи, милый.

– Тебе не надо уходить.

– Надо.

Мы снова поцеловались на лестнице. Я кликнул консьержку, и она что-то проворчала из-за двери. Я поднялся к себе и смотрел из открытого окна, как Бретт идет по улице к большому лимузину, ждавшему ее у тротуара, под дуговым фонарем. Она села в него и уехала. Я отвернулся от окна. На столе стоял пустой бокал и еще один, недопитый. Я отнес оба на кухню и вылил недопитое виски с содовой в раковину. Погасил газ в столовой, сел на кровать, скинул тапки и лег. Вот она, Бретт, по которой я лил слезы! Затем я представил, как она идет по улице, удаляясь от меня, и садится в машину, и вскоре, ясное дело, мне стало хреново. Ужасно легко быть невозмутимым при свете дня, но ночью – другое дело.

Утром я прогулялся по бульвару до Рю-Суфло и выпил кофе с бриошами. Утро выдалось прекрасное. В Люксембургском саду цвели конские каштаны. В воздухе витало приятное предвкушение жаркого дня. За кофе я читал газеты, а потом закурил. Цветочницы с рынка раскладывали дневную партию. Мимо шли студенты: кто в юридическую школу, кто в Сорбонну. Бульвар был запружен трамваями и людьми, спешившими на работу. Я сел в автобус S и доехал до Мадолен, стоя на задней площадке. От Мадолен я пошел по бульвару Капуцинок в сторону Оперы, к моей конторе. Прошел мимо продавцов лягушек-прыгушек и боксеров-марионеток. Обошел юную помощницу, державшую крестовину с нитками. Она стояла глядя в сторону, и нитки свисали у нее из сложенных рук. Продавец уговаривал на покупку двоих туристов. Еще трое стояли и смотрели. Передо мной шел человек, толкавший ручной каток, оставляя за собой на тротуаре слово «CINZANO» влажными буквами. Кругом люди шли на работу. Приятно было идти на работу со всеми. Я перешел авеню и повернул к конторе.

Поднявшись в контору, я читал утренние французские газеты и курил, а потом сел за пишущую машинку и принялся за работу. В одиннадцать я отправился в такси на Кэ-д’Орсэ[25] и просидел там с полчаса примерно с дюжиной репортеров, пока представитель министерства, молодой дипломат «Нувель-Ревю-Франсез»[26] в роговых очках, говорил и отвечал на вопросы. Председатель кабинета министров уехал в Лион, чтобы выступить с речью, точнее, уже был на обратном пути. Несколько человек задавали вопросы, чтобы послушать самих себя, и пара служащих новостных агентств задавали вопросы, чтобы выслушать ответы. Новостей не было. От Кэ-д’Орсэ я возвращался в одном такси с Вулси и Крамом.

– Чем ты занят по вечерам, Джейк? – спросил Крам. – Я никогда тебя не вижу.

– Да, я в Квартале бываю.

– Тоже думаю как-нибудь заглянуть. В «Динго». Должно быть, отличное место?

– Да. Или эта новая забегаловка, «Селект».

– Все никак не соберусь, – сказал Крам. – Ты же понимаешь, что такое быть женатым и с детьми.

– В теннис играешь? – спросил Вулси.

– Как-то нет, – сказал Крам. – Не могу сказать, что во что-то играл в этом году. Пытался выбраться, но по воскресеньям всегда шел дождь, и на кортах такая толкучка.

– У всех англичан выходной по субботам, – сказал Вулси.

– Везет им, пройдохам! – сказал Крам. – Что ж, скажу тебе так. Когда-нибудь моя работа в агентстве закончится. И тогда у меня будет уйма времени, чтобы ездить за город.

– Это дело. Жить за городом со своей малолитражкой.

– Я думаю обзавестись машиной в следующем году.

Я постучал по стеклу. Шофер остановился.

– Это моя улица, – сказал я. – Заходите выпить.

– Спасибо, старик, – сказал Крам.

Вулси покачал головой.

– Мне нужно что-то слепить из этой строчки, которую он выдал утром.

Я вложил два франка в руку Крама.

– Ты спятил, Джейк, – сказал он. – Это за мой счет.

– Все равно платит контора.

– Да ну. Я хочу сам заплатить.

Я попрощался с ними. Крам выглянул в окошко.

– Увидимся за ланчем в среду.

– Обязательно.

Я поднялся в контору лифтом. Меня ждал Роберт Кон.

– Привет, Джейк, – сказал он. – Пойдем на ланч?

– Да. Гляну только, нет ли чего нового.

– Где будем есть?

– Где угодно. – Я оглядел свой письменный стол. – Где ты хочешь?

– Может, у «Ветцеля»? У них хорошие ор-дёвры[27].

В ресторане мы заказали ор-дёвров и пиво. Сомелье принес пиво в высоких глиняных кружках, такое холодное, что выступили капельки. И с десяток разных ор-дёвров.

– Удалось вчера повеселиться? – спросил я.

– Нет. Я так не считаю.

– Как твое писательство?

– Паршиво. Не идет у меня вторая книга.

– Это у всех бывает.

– Что ж, не сомневаюсь. Только я переживаю.

– Не передумал насчет Южной Америки?

– Это серьезно.

– Так что тебя держит?

– Фрэнсис.

– Что ж, – сказал я, – бери ее с собой.

– Ей не понравится. Такие вещи не для нее. Ей нравится, когда кругом полно людей.

– Пошли ее к черту.

– Не могу. У меня перед ней определенные обязательства.

Он отодвинул нарезанные огурцы и взял селедку.

– Что тебе известно, Джейк, о леди Бретт Эшли?

– Звать ее леди Эшли. Имя – Бретт. Славная девушка, – сказал я. – Она разводится и выходит за Майка Кэмпбелла. Он сейчас в Шотландии. А что?

– Она необычайно привлекательная женщина.

– В самом деле?

– В ней есть некое особенное качество, особенная утонченность. Она кажется безупречно утонченной и прямодушной.

– Она очень славная.

– Не знаю, как описать это качество, – сказал Кон. – Полагаю, это порода.

– Похоже, ты неслабо ею увлекся.

– Так и есть. Не удивлюсь, если влюблюсь в нее.

– Она пьяница, – сказал я. – Любит Майка Кэмпбелла и собирается за него замуж. Когда-нибудь он станет охрененным богачом.

– Не верю, что она за него выйдет.

– Почему?

– Не знаю. Просто не верю. Ты давно ее знаешь?

– Да, – сказал я. – Она была сестрой милосердия в госпитале, где я лежал во время войны.

– Она, наверно, была совсем девчонкой.

– Ей сейчас тридцать четыре.

– Когда она вышла за Эшли?

– Во время войны. Когда ее возлюбленный откинулся от дизентерии.

– Ты говоришь таким тоном.

– Извини. Я не нарочно. Просто пытаюсь изложить тебе факты.

– Я не верю, что она выйдет за кого-то без любви.

– Что ж, – сказал я, – дважды выходила.

– Я этому не верю.

– Что ж, – сказал я, – не задавай дурацкие вопросы, если тебе не нравятся ответы.

– Я тебя не об этом спрашивал.

– Ты спросил, что мне известно о Бретт Эшли.

– Я не просил оскорблять ее.

– Иди ты к черту!

Он встал из-за стола с побелевшим от злости лицом и стоял весь белый и злой над тарелочками с ор-дёврами.

– Сядь, – сказал я. – Не будь дураком.

– Ты должен взять свои слова назад.

– Ой, брось эту школьную туфту!

– Возьми назад.

– Конечно. Как скажешь. Я сроду не слышал о Бретт Эшли. Годится?

– Нет. Не это. Ты послал меня к черту.

– А, не ходи к черту, – сказал я. – Сиди тут. Мы еще не доели.

Кон снова улыбнулся и сел. Похоже, он обрадовался. А то бы он так до хрена простоял.

– Ты говоришь ужасно оскорбительные вещи, Джейк.

– Извини. У меня поганый язык. Сам не замечаю, как с языка срывается.

– Я понимаю, Джейк, – сказал Кон. – Ты ведь, можно сказать, мой лучший друг.

«Бог в помощь», – подумал я.

– Забудь, что я сказал, – сказал я. – Извини.

– Да ничего. Порядок. Просто стало как-то обидно.

– Хорошо. Давай еще чего-нибудь закажем.

После ланча мы перешли в «Кафе-дё-ла-Пэ» и выпили кофе. Я чувствовал, что Кона так и подмывало снова заговорить о Бретт, но я не поддавался. Мы говорили о том, о сем, а потом я вернулся один в контору.

В пять часов я ждал Бретт в отеле «Крийон». Она никак не шла, поэтому я сел и написал кое-какие письма. Вышло не очень гладко, но я надеялся, что бланки «Крийона» придадут им солидности. Бретт все не было, и где-то без четверти шесть я спустился в бар и выпил Джек-Роуз с барменом Жоржем. В баре Бретт тоже не показывалась, так что перед выходом я снова заглянул наверх и поехал на такси в кафе «Селект». Переезжая Сену, я смотрел, как буксируют вереницу пустых барж, высоко выступавших из воды, и шкиперы берутся за длинные весла на подходе к мосту. Вид на реку был отличный. В Париже ехать по мосту всегда приятно.

Такси обогнуло статую изобретателя семафора со своим изобретением и повернуло на бульвар Распай, и я откинулся на сиденье, чтобы не видеть его. По бульвару Распай ехать всегда скучно. Похожее чувство отупляющей, гнетущей скуки я всегда испытывал, проезжая отдельный участок пути P. L. M.[28] между Фонтенбло и Монтро. Полагаю, такое гнетущее впечатление возникает у нас под влиянием неких ассоциаций. В Париже есть и другие безобразные места, помимо бульвара Распай. Причем я совсем не против пройтись по нему. Но терпеть не могу смотреть на него из транспорта. Возможно, когда-то я прочел о нем что-то такое. Роберт Кон именно так и смотрел на весь Париж. Я задумался, откуда у Кона эта неспособность видеть красоту Парижа. Наверно, от Менкена[29]. Думаю, Менкен ненавидит Париж. Столько молодых людей обязаны Менкену своими симпатиями-антипатиями.

Такси остановилось перед «Ротондой». Какое бы кафе на Монпарнасе вы ни назвали таксисту, садясь в такси на правом берегу, вас всегда привезут к «Ротонде». Лет через десять это, наверно, будет «Дом». Так или иначе, я был почти на месте. Пройдя мимо грустивших столиков «Ротонды», я вошел в «Селект». Несколько человек сидели за стойкой, а снаружи в одиночестве сидел небритый Харви Стоун. Перед ним высилась стопка блюдечек.

– Садись, – сказал Харви. – Я искал тебя.

– В чем дело?

– Ни в чем. Просто искал тебя.

– Был на скачках?

– Нет. С воскресенья не был.

– Какие вести из Штатов?

– Никаких. Совершенно никаких.

– В чем дело?

– Я не знаю. Надоели они мне. Совершенно надоели.

Он подался вперед и посмотрел мне в глаза.

– Хочешь, Джейк, скажу кое-что?

– Да.

– Я ничего не ел пять дней.

Я тут же вспомнил, что три дня назад в баре «Нью-Йорк» Харви выиграл у меня двести франков в покере на костях.

– В чем дело?

– Денег нет. Не пришли. – Он помолчал. – Странное дело, Джейк, скажу я тебе. Когда я в таком состоянии, мне хочется быть одному. Сидеть у себя в комнате. Я как кот.

Я залез в карман.

– Сотня тебя выручит, Харви?

– Да.

– Давай пойдем поедим.

– Спешить некуда. Давай выпей.

– Лучше поешь.

– Нет. Когда я в таком состоянии, мне все равно, ел я или нет.

Мы выпили. Харви добавил мое блюдечко в свою стопку[30].

– Ты знаком с Менкеном, Харви?

– Да. А что?

– Какой он?

– Да ничего так. Говорит иногда забавные вещи. Последний раз, когда я с ним обедал, мы говорили о Хоффенхаймере[31]. «Беда в том, – говорит, – что он всем под юбку лезет». Неплохо.

– Неплохо.

– Он исписался, – продолжал Харви. – Написал почти обо всем, что знает, а теперь пишет обо всем, чего не знает.

– По-моему, он ничего, – сказал я. – Просто не могу его читать.

– Ну, теперь его никто не читает, – сказал Харви, – кроме читателей «Института Александра Гамильтона»[32].

– Что ж, – сказал я. – Тоже была хорошая вещь.

– Ну да, – сказал Харви.

Какое-то время мы сидели в глубокомысленном молчании.

– Еще по одной?

– Давай, – сказал Харви.

– Вон идет Кон, – сказал я.

Через улицу шел Роберт Кон.

– Кретин такой, – сказал Харви.

Кон подошел к нашему столику.

– Привет, ханыги! – сказал он.

– Привет, Роберт, – сказал Харви. – Я тут говорил Джейку, какой ты кретин.

– В каком смысле?

– Ну-ка скажи. Не думая. Что бы ты сделал, если бы мог все что угодно?

Кон задумался.

– Не думай. Выкладывай сразу.

– Я не знаю, – сказал Кон. – К чему это вообще?

– В смысле, что бы ты сделал. Что тебе сразу на ум приходит. Какой бы чушью это ни было.

– Я не знаю, – сказал Кон. – Наверно, я бы снова стал играть в футбол с моей теперешней сноровкой.

– Я был неправ на твой счет, – сказал Харви. – Ты не кретин. Ты просто страдаешь задержкой развития.

– Ты ужасно забавный, Харви, – сказал Кон. – Когда-нибудь тебе помнут лицо.

Харви Стоун рассмеялся.

– Это ты так думаешь. Не помнут. Потому что мне без разницы. Я не драчун.

– Будет тебе разница, если врежут.

– Нет, не будет. Здесь ты сильно ошибаешься. Потому что ума не хватает.

– Ну хватит уже!

– Еще бы, – сказал Харви. – Мне без разницы. Ты для меня пустое место.

– Ладно тебе, Харви, – сказал я. – Давай еще по одной.

– Нет, – сказал он. – Пройдусь по улице и поем. Увидимся, Джейк.

Он встал и пошел по улице. Я смотрел, как он неспешно переходит улицу между такси – невысокий, грузный, – решительно шагая в потоке машин.

– Зла на него не хватает, – сказал Кон. – Не выношу его.

– Мне он нравится, – сказал я. – Он меня радует. Не надо злиться на него.

– Я знаю, – сказал Кон. – Просто он действует мне на нервы.

– Пишешь сегодня?

– Нет. Не могу сдвинуться с места. Это труднее, чем с первой книгой. Она у меня туго идет.

Прежнее здоровое самодовольство, с которым он вернулся ранней весной из Америки, оставило его. Тогда он был уверен в своих силах, пусть и томился жаждой приключений. Теперь уверенность оставила его. Мне кажется, я еще не вполне раскрыл Роберта Кона. Дело в том, что пока он не влюбился в Бретт, я ни разу не слышал, чтобы он кому-то перечил. На него приятно было смотреть на теннисном корте, он отличался хорошим телосложением и поддерживал себя в форме; в бридж он тоже прилично играл и производил забавное впечатление вечного студента. Находясь в толпе, он не говорил ничего против общего мнения. Он носил рубашки-поло, как их называли в школе, да и сейчас называют, хотя не пытался молодиться. Не думаю, что он придавал одежде большое значение. Внешне он сформировался в Принстоне. Внутренне его сформировали две женщины, учившие его уму-разуму. Но ему был свойствен этакий славный мальчишеский задор, от которого его так и не отучили, и мне, пожалуй, следует сказать об этом. Ему нравилось выигрывать в теннисе. Вероятно, ему нравилось выигрывать не меньше, чем самой Ленглен[33]. С другой стороны, он не злился, если проигрывал. Когда же он влюбился в Бретт, то стал играть из рук вон плохо. Его побивали даже те, кого он раньше обыгрывал в два счета. Но он держался молодцом.

Так или иначе, мы сидели на террасе кафе «Селект», а Харви Стоун только что перешел улицу.

– Идем в «Лилу», – сказал я.

– У меня встреча.

– Во сколько?

– Фрэнсис будет здесь в семь пятнадцать.

– Вон она.

Фрэнсис Клайн приближалась к нам через улицу. Она была очень высокой девушкой и шагала весьма энергично. Она помахала нам и улыбнулась. Мы смотрели, как она переходит улицу.

– Привет, – сказала она, – я так рада видеть тебя, Джейк. Я хотела поговорить с тобой.

– Привет, Фрэнсис, – сказал Кон и улыбнулся.

– А, привет, Роберт. И ты здесь? – сказала она и затараторила: – У меня все наперекосяк. Этот вот, – кивок в сторону Кона, – не явился домой к ланчу.

– Я был не обязан.

– Ну разумеется. Но ты ничего не сказал об этом кухарке. Затем мне самой надо было на встречу, а Паулы не было в конторе. Я пошла ждать ее в «Ритц», а она так и не пришла, и у меня, конечно, не хватило денег на ланч в «Ритце»…

– И что ты сделала?

– Ну встала и вышла. – Она пыталась изображать шутливый тон. – Я всегда держу слово. Но других таких, наверно, уже не осталось. Пора бы мне это усвоить. Ладно, как твои дела, Джейк?

– Прекрасно.

– Ты привел прекрасную девушку на танцы, а потом ушел с этой Бретт.

– Она тебе не нравится? – спросил Кон.

– Думаю, она само очарование. Ты так не считаешь?

Кон ничего не сказал.

– Слушай, Джейк. Я хочу поговорить с тобой. Отойдем в «Дом»? Ты ведь побудешь тут, Роберт? Идем, Джейк.

Мы пересекли бульвар Монпарнас и сели за столик. Подошел мальчишка с «Пэрис-Таймс», я купил одну и раскрыл.

– В чем дело, Фрэнсис?

– Да ни в чем, – сказала она, – только он хочет бросить меня.

– Как это?

– Ой, он всем говорил, что мы поженимся, и я сказала маме и всем, а теперь он не хочет.

– В чем дело?

– Решил, что еще не нагулялся. Я знала, что так и будет, когда он улетел в Нью-Йорк.

Она вскинула на меня свои ясные глаза, отчаянно пытаясь сохранять непринужденный вид.

– Я не выйду за него, если он не хочет. Конечно, не выйду. Я теперь ни за что за него не выйду. Но вообще-то мне кажется, что уже поздновато отступать, после того, как мы ждали три года и я только что получила развод.

Я ничего не сказал.

– Мы так собирались это отметить, а вместо этого только устраиваем сцены. Так по-детски! Кошмарные сцены, и он плачет и умоляет меня быть разумной, а сам говорит, что просто не может.

– Паршивая ситуация.

– Да уж, ситуация паршивая. Получается, я угробила на него два с половиной года. А теперь даже не знаю, захочет ли кто-то жениться на мне. Два года назад я могла бы выйти за кого угодно, в Каннах. И старички, хотевшие жениться на какой-нибудь цыпочке и остепениться, проходу мне не давали. А теперь я сомневаюсь, что найду кого-нибудь.

– Да ты за любого выйдешь.

– Нет, я в это не верю. И к тому же он мне дорог. И мне бы хотелось детей. Я всегда думала, что у нас будут дети. – Она взглянула на меня своими ясными глазами. – Я никогда особо не любила детей, но не хочется думать, что у меня их не будет. Я всегда думала, что рожу и тогда полюблю.

– У него есть дети.

– О, да. У него есть дети, у него есть деньги и богатая мать, и он написал книгу, а мою писанину никто не хочет печатать; решительно никто. Хотя я неплохо пишу. И я совсем без денег. Я могла бы добиться алиментов, но хотела получить развод как можно скорее. – Она снова на меня взглянула ясными глазами. – Это несправедливо. Я и сама виновата, но не во всем. Надо было быть умнее. А когда я ему говорю, он просто плачет и говорит, что не может жениться на мне. Почему? Я была бы хорошей женой. Со мной легко поладить. Отпускаю его одного, доверяю. А хорошего мало.

– Ужасно паршивая ситуация.

– Да, ситуация ужасная. Но что толку говорить об этом, верно? Давай вернемся в кафе.

– И я, конечно, ничем не могу помочь.

– Ничем. Только не говори ему, что я тебе сказала. Я знаю, чего он хочет. – Она вдруг оставила свой легкий, натужно-непринужденный тон. – Он хочет вернуться один в Нью-Йорк и быть там, когда выйдет его книга, к радости юных цыпочек. Вот чего он хочет.

– Может, они не слишком обрадуются. И я не думаю, что он такой. Правда.

– Ты не знаешь его, как я, Джейк. Он именно этого хочет. Я это знаю. Знаю. Поэтому и не хочет жениться. Он хочет насладиться в одиночку своим триумфом осенью.

– Хочешь, вернемся в кафе?

– Да. Идем.

Мы встали из-за столика – выпивку мы так и не дождались – и пошли через улицу к «Селекту», где нас ждал улыбавшийся Кон, сидя за столиком с мраморной столешницей.

– Ну, чего улыбаешься? – спросила его Фрэнсис. – Очень доволен?

– Улыбаюсь на ваши с Джейком секреты.

– А, что я Джейку рассказала – это не секрет. Скоро всем станет известно. Я только хотела сообщить это Джейку в приличной форме.

– И что же это? О твоей поездке в Англию?

– Да, о моей поездке в Англию. Ой, Джейк! Забыла сказать. Я поеду в Англию.

– Это же прекрасно!

– Да, так поступают в лучших семьях. Роберт меня отсылает. Он выдаст мне две сотни фунтов, и я поеду навещать друзей. Правда, будет мило? Только друзья еще не знают.

Она повернулась к Кону и улыбнулась ему. Он уже не улыбался.

– Ты хотел дать мне всего сотню фунтов; правда, Роберт? Но я заставила его дать две. Он ведь такой щедрый. Правда, Роберт?

Не представляю, как можно было сказать такие ужасные вещи Роберту Кону. Есть люди, которым невозможно сказать ничего оскорбительного. Они вызывают у вас ощущение, что мир рухнет, фактически рухнет на ваших глазах, если вы скажете им определенные вещи. Но Кон сидел и слушал все это. Вот же, это творилось у меня на глазах, а я даже не испытывал желания как-то воспрепятствовать. И это были еще цветочки.

– Как ты можешь говорить такое, Фрэнсис? – перебил ее Кон.

– Послушай его. Я поеду в Англию. Буду навещать друзей. Навещал когда-нибудь друзей, которые тебя не звали? О, им придется принять меня, чего уж там. «Как поживаешь, душечка? Так давно тебя не видели. А как там твоя матушка?» Да, как там моя матушка? Она вложила все свои деньги во французские облигации военных займов. Да, все деньги. Наверно, одна во всем мире. «А как там Роберт?» Или лучше тактично избегать его в разговорах. «Дорогой, ты должен очень постараться не вспоминать его. Бедняжка Фрэнсис пережила пренеприятные события». Вот же весело будет, Роберт? Как считаешь, Джейк, весело будет?

Она повернулась ко мне с этой своей до ужаса ясной улыбкой. Она была очень довольна, что у нее нашелся слушатель для таких откровений.

– А где же ты будешь, Роберт? Но это ведь моя вина, чего уж там. Всецело моя вина. Когда я тебя заставила избавиться от твоей секретульки из журнала, мне следовало понимать, что ты точно так же избавишься от меня. Джейк об этом не знает. Сказать ему?

– Заткнись, Фрэнсис, бога ради!

– Да, я скажу ему. У Роберта была в журнале такая секретулька. Просто милейшее создание на свете, и он считал, что она прелесть, а потом появилась я, и он посчитал, что я тоже по-своему прелесть. Вот я и заставила его избавиться от нее, а ведь он уже перевез ее в Провинстаун из Кармела, вслед за журналом, и даже не оплатил ей дорогу обратно на побережье[34]. Лишь бы сделать мне приятное. Он считал меня тогда красавицей. Правда, Роберт?

Не пойми неправильно, Джейк, с секретаршей все было совершенно платонически. Даже не платонически. Считай, что вообще ничего. Просто такой уж она была славной. И он сделал это, лишь бы польстить мне. Что ж, полагаю, раз мы сами подняли меч, от меча и погибнем. Прямо как в книге, да? Тебе надо запомнить это для следующей книги, Роберт.

Ты же понимаешь, Роберту понадобится материал для новой книги. Правда, Роберт? Поэтому он меня и бросает. Он решил: какой с меня толк? Видишь ли, он был так занят своей книгой все то время, что мы жили вместе, что ничего не запомнил про нас. Так что он пойдет набирать новый материал. Что ж, надеюсь, он найдет что-нибудь ужасно интересное.

Послушай, Роберт, дорогой. Позволь, скажу тебе кое-что. Ты ведь не возражаешь? Не устраивай сцен своим юным дамам. Уж постарайся. Потому что ты не можешь устроить сцену, чтобы не расплакаться, а потом так жалеешь себя, что не можешь запомнить, что говорил другой человек. Так ты никогда не запомнишь ни один разговор. Просто постарайся сохранять спокойствие. Я знаю, это ужасно трудно. Но помни: это во имя литературы. Мы все должны приносить жертвы во имя литературы. Взять меня. Я еду в Англию без возражений. Все во имя литературы. Мы все должны помогать молодым писателям. Ты так не думаешь, Джейк? Хотя ты не молодой писатель. А ты, Роберт? Тебе тридцать четыре. Впрочем, для великого писателя это, я полагаю, не возраст. Взять Харди. Взять Анатоля Франса. Он совсем недавно умер. Хотя Роберт о нем невысокого мнения. Это его научил кто-то из друзей-французов. Сам-то он по-французски не очень читает. Он не такой хороший писатель, как ты, верно, Роберт? Как считаешь: ему случалось ходить, искать материал? Что, по-твоему, он говорил своим любовницам, когда не хотел жениться на них? Интересно, он тоже плакал? О, я сейчас поняла.

Она поднесла руку в перчатке к губам.

– Поняла настоящую причину, почему Роберт на мне не женится. Меня осенило, Джейк. Мне было видение в кафе «Селект»[35]. Правда, мистика? Когда-нибудь там установят табличку. Как в Лурде. Хочешь услышать, Роберт? Я скажу тебе. Это так просто! Удивляюсь, как я раньше не додумалась. Видишь ли, Роберт всегда хотел иметь любовницу и, если он на мне не женится, что ж, у него будет любовница. Пробыла его любовницей больше двух лет. Видишь, в чем дело? А если женится на мне, как всегда обещал, тут-то и придет конец романтике. Как считаешь: умно я его раскусила? И ведь это правда. Посмотри на него – и увидишь. Куда ты, Джейк?

– Мне нужно увидеть Харви Стоуна на минуту.

Кон поднял на меня глаза, когда я входил в бар. Лицо у него побелело. Почему он сидел на месте? Почему выслушивал все это?

Стоя в баре, я видел их в окно. Фрэнсис продолжала говорить с ним, ясно улыбаясь и заглядывая в лицо всякий раз, как спрашивала: «Правда, Роберт?» А может, она спрашивала что-то другое. Мне было не слышно. Я сказал бармену, что не хочу ничего пить, и вышел через боковую дверь. За дверью я оглянулся и увидел через два стекла, как эти двое сидят за столиком. Она все еще говорила с ним. Я вышел через переулок на бульвар Распай. Подъехало такси, я сел и назвал таксисту свой адрес.

Когда я стал подниматься по лестнице, консьержка постучала по стеклу своей двери и, когда я остановился, вышла. Она отдала мне несколько писем и телеграмму.

– Вот почта. И приходила леди, хотела видеть вас.

– Она оставила записку?

– Нет. Она была с джентльменом. Та самая, что приходила ночью. Она, вообще-то, очень милая.

– Она была с моим другом?

– Я не знаю. Его здесь раньше не было. Очень крупный. Очень-очень крупный. А она такая милая. Очень-очень милая. Ночью она была, пожалуй, малость того. Она приложила к щеке ладонь и покрутила головой. – Я скажу совершенно откровенно, моншер Барнс. Ночью она мне показалась не такой жанти[36]. Ночью я составила о ней другое мнение. Но вы послушайте, что я скажу. Она très, très gentille[37]. Она из очень хорошей семьи. Это чувствуется.

– Они ничего не просили передать?

– Да. Они сказали, что вернутся через час.

– Направьте их ко мне, когда придут.

– Да, моншер Барнс. А эта леди, эта леди – важная персона. Эксцентрична, не без этого, но quelqu’une, quelqu’une![38]

Консьержка, до того, как стать консьержкой, держала ларек с напитками возле парижского ипподрома. Всю ее клиентуру составляла публика класса пёлуз[39], но она присматривалась и к публике класса пезаж[40], и не без гордости рассказывала мне, кто из моих гостей хорошо воспитан, кто из хорошей семьи, кто спортсмен (это слово она говорила с французским прононсом). И все бы хорошо, но людям, не укладывавшимся ни в одну из этих трех категорий, грозило услышать, что меня нет дома. Один мой приятель, художник крайне недокормленного вида, который в глазах мадам Дюзинель не имел таких достоинств, как хорошее воспитание или происхождение, и не походил на спортсмэна, написал мне записку, прося сделать пропуск для консьержки, чтобы он мог иной раз попасть вечером ше Барнс[41].

Я поднялся к себе в квартиру, раздумывая, что такое Бретт сотворила с консьержкой. Полученная телеграмма была от Билла Гортона и сообщала, что он прибывает пароходом «Франция». Положив почту на стол, я вернулся в спальню, разделся и принял душ. Когда я вытирался, зазвенел дверной колокольчик. Я надел халат и тапочки и пошел к двери. Это была Бретт. А за ней стоял граф. Он держал большущий букет роз.

– Привет, милый, – сказала Бретт. – Ты нас не впустишь?

– Заходите. Я только из ванной.

– Ты счастливчик. Ванная…

– Просто душ. Садитесь, граф Миппипополос. Что будете пить?

– Не знаю, любите ли вы цветы, сэр, – сказал граф, – но я просто взял на себя смелость принести вам эти розы.

– Ну-ка дай их мне. – Бретт взяла розы. – Налей сюда воды, Джейк.

Я взял большой керамический кувшин, налил воды на кухне. Бретт сунула в него розы и поставила на середину обеденного стола.

– Ну и денек у нас!

– Ты ничего не помнишь насчет свидания со мной в «Крийоне»?

– Нет. Мы договаривались? Наверно, я была в хлам.

– Вы напились, дорогая, – сказал граф.

– Что правда, то правда. А граф был молоток. Однозначно.

– Консьержка теперь чуть не молится на тебя.

– Как же иначе? Дала ей двести франков.

– Хватило ума.

– Его, – сказала она, кивнув на графа.

– Я подумал, мы должны дать ей малость за прошлую ночь. Было очень поздно.

– Он просто чудо! – сказала Бретт. – Помнит все, что было.

– Как и вы, дорогая.

– Как же! – сказала Бретт. – Кому это надо? Слушай, Джейк, ты нам сделаешь выпить?

– Сделай сама, а я пойду оденусь. Ты знаешь, где бутылки.

– А то!

Одеваясь, я слышал, как Бретт ставила бокалы, потом сифон, а потом стала разговаривать с графом. Одевался я медленно, сидя на кровати. Я устал и чувствовал себя паршиво. Вошла Бретт с бокалом в руке и села на кровать.

– В чем дело, милый? Ты не в духе?

Она холодно поцеловала меня в лоб.

– О Бретт, как же я тебя люблю!

– Милый, – сказала она, а потом добавила: – Хочешь, я его выпровожу?

– Нет. Он славный.

– Выпровожу.

– Нет, не надо.

– Надо, сейчас.

– Нельзя же так просто.

– Мне можно. Посиди здесь. Он без ума от меня, говорю тебе.

Она вышла из комнаты. Я лег на кровать лицом вниз. Мне было худо. Я слышал, как они говорят, но не прислушивался. Вошла Бретт и села на кровать.

– Бедненький.

Она погладила меня по голове.

– Что ты ему сказала?

Я лежал, отвернувшись от нее. Не хотелось ее видеть.

– Послала его за шампанским. Он любит ходить за шампанским.

Потом:

– Тебе уже лучше, милый? Голова не получше?

– Получше.

– Лежи спокойно. Он уехал в другой конец города.

– Могли бы мы жить вместе, Бретт? Просто жить вместе?

– Я так не думаю. Я бы со всеми тебе тромпе[42]. Ты бы этого не вынес.

– Сейчас выношу.

– Тогда бы было по-другому. Это я виновата, Джейк. Я так устроена.

– Могли бы мы уехать за город на время?

– Это не поможет. Я поеду, если хочешь. Но я не смогу жить тихо за городом. Только не с моим любимым.

– Я знаю.

– Паршиво, да? Что толку говорить, что я люблю тебя?

– И я тебя люблю, ты же знаешь.

– Давай без слов. Слова все портят. Я от тебя уеду, а потом вернется Майкл.

– Зачем ты уедешь?

– Так лучше для тебя. Лучше для меня.

– Когда ты уедешь?

– Как можно скорее.

– Куда?

– В Сан-Себастьян.

– Нельзя нам поехать вместе?

– Нет. Это была бы хреновая затея после такого разговора.

– Мы не пришли к согласию.

– Ой, ты не хуже меня понимаешь! Не будь таким упрямым, милый.

– Ну да, – сказал я. – Я понимаю, ты права. Просто я раскис, а когда я раскис, говорю глупости.

Я сел, нащупал туфли у кровати, обулся и встал.

– Не смотри так, милый.

– Как ты хочешь, чтобы я смотрел?

– Ой, не глупи! Я уезжаю завтра.

– Завтра?

– Да. Я разве не говорила? Завтра.

– Тогда давай выпьем. А то граф вернется.

– Да. Уже скоро. Знаешь, он немыслимо обожает шампанское. Покупает ящиками.

Мы перешли в столовую. Я достал бутылку бренди, налил Бретт и себе. Зазвенел дверной колокольчик. Я пошел открывать и увидел графа. За ним стоял шофер с корзиной шампанского.

– Куда велеть ему поставить это, сэр? – спросил граф.

– На кухню, – сказала Бретт.

– Поставь туда, Анри. – Граф указал на кухню. – А теперь сходи принеси лед. – Он стоял у двери кухни и смотрел на корзину. – Думаю, вы согласитесь, что это очень хорошее вино, – сказал он. – Я понимаю, в Штатах у нас теперь едва ли можно судить о хороших винах, но это я достал у одного приятеля, из виноделов.

– О, где только у вас нет приятелей! – сказала Бретт.

– Этот малый выращивает виноград. У него их тысячи акров.

– Как называется? – спросила Бретт. – «Veuve Cliquot»[43]?

– Нет, – сказал граф. – «Мамм». Он барон.

– Разве не чудесно? – сказала Бретт. – Мы все с титулами. Почему ты без титула, Джейк?

– Уверяю вас, сэр. – Граф положил мне руку на предплечье. – В этом никакого проку. Почти всегда приходится переплачивать.

– Ну не знаю, – сказала Бретт. – Иногда это чертовски полезно.

– Мне в этом никакого проку.

– Вы неправильно пользуетесь титулом. Я со своим набрала до хрена кредитов.

– Садитесь же, граф, – сказал я. – Позвольте, вашу трость.

Граф смотрел на Бретт по другую сторону стола, под газовой лампой. Она курила сигарету и стряхивала пепел на ковер. Увидела, что я это заметил.

– Слушай, Джейк, не хочу угробить твой коврик. Можно человеку пепельницу?

Я нашел несколько пепельниц и расставил по столу. Пришел шофер с ведром, полным соленого льда.

– Поставь туда две бутылки, Анри, – сказал граф.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Нет. Жди в машине. – Он повернулся к нам с Бретт. – Мы хотим прокатиться на обед в Буа?

– Если желаете, – сказала Бретт. – В меня ничего не лезет.

– А я люблю хорошенько поесть, – сказал граф.

– Принести вино, сэр? – спросил шофер.

– Да, – сказал граф. – Неси, Анри.

Он достал увесистый портсигар из свиной кожи и протянул мне.

– Желаете отведать настоящей американской сигары?

– Спасибо, – сказал я. – Сперва докурю сигарету.

Он срезал кончик сигары золотой гильотинкой, висевшей на конце цепочки от часов.

– Люблю, чтобы сигара хорошо тянулась, – сказал граф. – Половина сигар, которые куришь, не тянутся.

Он закурил сигару и глядел, попыхивая, через стол на Бретт.

– Вот, получите развод, леди Эшли, – и у вас уже не будет титула.

– Не будет. Какая жалость!

– Нет, – сказал граф. – Вам он ни к чему. Вы и так полны благородства.

– Спасибо. Вы очень любезны.

– Я не шучу. – Граф выдул облако дыма. – Я ни в ком еще не видел столько благородства. Этого у вас не отнять. Вот и все.

– Мило с вашей стороны, – сказала Бретт. – Мамуля была бы польщена. Вы могли бы это написать, а я пошлю ей в письме.

– Я бы лично ей это сказал, – сказал граф. – Я над вами не шучу. Никогда ни над кем не шучу. Над людьми шутить – врагов заводить. Я всегда это говорю.

– И вы правы, – сказала Бретт. – Страшно правы. Я всегда вышучиваю людей и осталась совсем без друзей. Не считая Джейка.

– Над ним вы не шутите.

– В точку.

– Ведь вы сейчас не шутите? – спросил граф. – Вы шутите над ним?

Бретт посмотрела на меня, и в уголках глаз у нее собрались морщинки.

– Нет, – сказала она. – Над ним не стану.

– Видите, – сказал граф. – Над ним не станете.

– Чертовски тупой разговор получается, – сказала Бретт. – Как там шампанское?

Граф опустил руку и тронул бутылки в заиндевелом ведерке.

– Еще не охладилось. Вы вечно пьете, дорогая. Почему бы просто не поговорить?

– Я уже до посинения наговорилась. Джейку выговорилась.

– Я был бы рад послушать, дорогая, как вы на самом деле разговариваете. Когда вы со мной говорите, вы вовсе не заканчиваете предложений.

– Оставляю это вам. Пусть всякий их заканчивает на свое усмотрение.

– Очень интересный подход. – Граф опустил руку и снова тронул бутылки. – И все же мне бы хотелось как-нибудь послушать, как вы говорите.

– Ну не дурень? – спросила Бретт.

– Вот, теперь, – граф достал бутылку, – думаю, охладилось.

Я принес полотенце, и граф обтер бутылку досуха и поднял ее.

– Люблю пить шампанское из магнумов[44]. Вино лучше, но охладить его стоит больших усилий.

Он держал бутылку, глядя на нее. Я поставил бокалы.

– Слушайте, – сказала Бретт, – открывали бы уже.

– Да, дорогая. Сейчас открою.

Шампанское было изумительным.

– Вот это вино! – Бретт подняла бокал. – Надо поднять тост. За голубую кровь!

– Это вино слишком хорошо для тостов, дорогая. С таким вином не стоит мешать чувства. Перебьете вкус.

Бретт осушила бокал.

– Вам бы стоило написать книгу о винах, граф, – сказал я.

– Мистер Барнс, – ответил граф, – все, чего я хочу от вин, – это наслаждаться ими.

– Давайте еще насладимся. – Бретт подвинула бокал вперед.

Граф наливал очень бережно.

– Вот, дорогая. Теперь наслаждайтесь помедленней – и опьянеете.

– Опьянею? Опьянею?

– Дорогая, вы очаровательно пьянеете!

– Видали?

– Мистер Барнс. – Граф налил мне до краев. – Она единственная из всех моих знакомых леди, которая равно очаровательна как в пьяном, как и в трезвом виде.

– Наверно, вы не слишком много повидали?

– Нет, дорогая. Я слишком много повидал. Я повидал с лихвой.

– Пейте вино, – сказала Бретт. – Мы все повидали немало. Смею сказать: наш Джейк повидал не меньше вашего.

– Дорогая, я уверен: мистер Барнс повидал немало. Не думайте, сэр, что я так не думаю. Я и сам повидал немало.

– Ну конечно повидали, дорогой, – сказала Бретт. – Я просто вас вышучиваю.

– Я участвовал в семи войнах и четырех революциях, – сказал граф.

– Солдатом? – спросила Бретт.

– Случалось, и солдатом, дорогая. И у меня есть раны от стрел. Вы когда-нибудь видели раны от стрел?

– Давайте же посмотрим.

Граф встал, расстегнул жилет и рубашку, задрал майку и стоял так, с волосатой грудью и могучими брюшными мышцами в свете газовой лампы.

– Видно?

Ниже линии ребер виднелись два белых рубца.

– Смотрите, где вышли сзади, из спины.

Над поясницей были два таких же шрама, в палец толщиной.

– Ну и ну! Это что-то!

– Прямо насквозь.

Граф принялся заправлять рубашку.

– Где это вас так? – спросил я.

– В Абиссинии. Когда мне был двадцать один год.

– А что вы там делали? – спросила Бретт. – Вы были в армии?

– Я был в деловой поездке, дорогая.

– Я же тебе говорила: он свой. – Бретт повернулась ко мне. – Я люблю вас, граф. Вы просто прелесть.

– Я очень счастлив это слышать, дорогая. Но это неправда.

– Не говнитесь.

– Понимаете, мистер Барнс, как раз потому, что я столько всего пережил, теперь я могу наслаждаться жизнью. Вам это знакомо?

– Да. Однозначно.

– Я знаю, – сказал граф. – В этом секрет. Нужно найти истинные ценности.

– И ваши ценности никогда не меняются? – спросила Бретт.

– Нет. Уже нет.

– Вы никогда не влюбляетесь?

– Всегда, – сказал граф. – Я всегда влюблен.

– И как это сказывается на ваших ценностях?

– Это одна из моих ценностей.

– Нет у вас никаких ценностей. Вы мертвый, вот и все.

– Нет, дорогая. Вы неправы. Я вовсе не мертвый.

Мы выпили три бутылки шампанского, и граф оставил корзину у меня на кухне. Обедали мы в ресторане в Буа. Обед был хорош. Пища занимала особое место в числе ценностей графа. Как и вино. Граф за едой был в отличной форме. Как и Бретт. Мы хорошо погуляли.

– Куда бы вы хотели направиться? – спросил граф после обеда.

Кроме нас, в ресторане никого не осталось. Возле дверей стояли два официанта. Им хотелось домой.

– Мы могли бы подняться на холм[45], – сказала Бретт. – Правда, мы отлично погуляли?

Граф весь сиял. Он был очень счастлив.

– Вы оба очень славные, – сказал он, попыхивая сигарой. – Почему вы не поженитесь?

– Мы хотим жить своей жизнью, – сказал я.

– Не портить друг другу карьеру, – сказала Бретт. – Идемте. Мы тут засиделись.

– Выпьем еще бренди, – сказал граф.

– Лучше на холме.

– Нет. Выпьем здесь, в тишине.

– Ох уж эта ваша тишина! – сказала Бретт. – Что вообще мужчины находят в тишине?

– Нам она нравится, – сказал граф. – Как вам, дорогая, нравится шум.

– Ну хорошо, – сказала Бретт, – давайте по одной.

– Сомелье! – воскликнул граф.

– Да, сэр.

– Какой у вас самый старый бренди?

– Тысяча восемьсот одиннадцатого, сэр.

– Подайте бутылку.

– Ну-ну. Меньше пафоса. Отговори его, Джейк.

– Послушайте, дорогая. За старый бренди я готов отдать больше, чем за любые другие древности.

– У вас много древностей?

– Полон дом.

Наконец мы отправились на Монмартр. У Зелли было тесно, шумно и накурено. При входе оглушала музыка. Мы с Бретт стали танцевать. Из-за тесноты мы еле шевелились. Негр-барабанщик помахал Бретт. Мы застряли в пробке и танцевали прямо напротив него.

– Как поживайте?

– Отлично.

– Это карашо.

Зубы с губами на пол-лица.

– Он отличный друг, – сказала Бретт. – Чертовски классный барабанщик.

Музыка стихла, и мы направились к столику, за которым сидел граф. Снова зазвучала музыка, и мы стали танцевать. Я взглянул на графа. Он сидел за столиком и курил сигару. Музыка снова стихла.

– Пойдем уже.

Бретт направилась к столику. Зазвучала музыка, и мы снова стали танцевать в тисках толпы.

– Ты паршиво танцуешь, Джейк. Лучший танцор, кого я знаю, – это Майкл.

– Он великолепен.

– У него есть сильные стороны.

– Он мне нравится, – сказал я. – Чертовски нравится.

– Я ведь выйду за него, – сказала Бретт. – Забавно. Я неделю о нем не вспоминала.

– Ты ему не пишешь?

– Только не я. Никогда не пишу писем.

– Но готов спорить: он тебе пишет.

– А то! И чертовски хорошие письма.

– Так, когда вы поженитесь?

– Откуда мне знать? Как только добьемся развода. Майкл уговаривает свою мать раскошелиться.

– Может, я помогу?

– Не говнись. У родных Майкла уйма денег.

Музыка стихла. Мы подошли к столику. Граф встал.

– Очень мило, – сказал он. – Вы смотрелись очень, очень мило.

– А вы не танцуете, граф? – спросил я.

– Нет. Я слишком стар.

– О, бросьте! – сказала Бретт.

– Дорогая, я бы танцевал, если бы мне это нравилось. Мне нравится смотреть, как танцуете вы.

– Великолепно! – сказала Бретт. – Как-нибудь еще станцую для вас. Слушайте, а где же ваш малыш Зизи?

– Я вам объясню. Я помогаю этому парню, но не хочу его компании.

– С ним довольно трудно.

– Знаете, я думаю, у этого парня есть будущее. Но лично я не хочу его компании.

– Джейк считает примерно так же.

– Мне от него не по себе.

– Что ж. – Граф пожал плечами. – О будущем его судить нельзя. Однако его отец был большим другом моего отца.

– Ладно, – сказала Бретт, – давай танцевать.

Мы стали танцевать. Было тесно и душно.

– Ох, милый, – сказала Бретт, – как же я несчастна!

У меня возникло ощущение, что мы это уже проходили.

– Минуту назад ты была счастлива.

Барабанщик прокричал:

– Нельзя ходить налево…

– Все прошло.

– В чем дело?

– Я не знаю. Просто ужасно себя чувствую.

Барабанщик напевал под музыку. Затем взялся за палочки.

– Хочешь уйти?

У меня возникло ощущение, что все это повторяется, как в кошмарном сне, – что-то, через что я уже проходил, а теперь должен проходить по новой.

Барабанщик мягко запел.

– Уйдем, – сказала Бретт. – Не против?

Барабанщик что-то выкрикнул и ухмыльнулся Бретт.

– Ну хорошо, – сказал я.

Мы выбрались из толпы. Бретт пошла в гардеробную.

– Бретт хочет уйти, – сказал я графу.

Он кивнул.

– В самом деле? Прекрасно! Берите машину. Я еще побуду здесь, мистер Барнс.

Мы пожали руки.

– Мы чудесно провели время, – сказал я. – Мне бы хотелось заплатить.

Я достал банкноту из кармана.

– Мистер Барнс, – сказал граф, – какой вздор!

Бретт подошла к столику в манто. Она поцеловала графа и положила руку ему на плечо, чтобы он не вставал. В дверях я оглянулся и увидел, как к нему подсели три девушки. Мы сели в его большую машину. Бретт назвала шоферу адрес ее отеля.

– Нет, не подымайся, – сказала она у отеля.

Она позвонила, и дверь открыли.

– Серьезно?

– Да. Пожалуйста.

– Доброй ночи, Бретт, – сказал я. – Жаль, что тебе паршиво.

– Доброй ночи, Джейк. Доброй ночи, милый. Больше я тебя не увижу.

Мы поцеловались в дверях. Она оттолкнула меня. Мы поцеловались снова.

– Ох, не надо! – сказала Бретт.

Она быстро развернулась и вошла в отель. Шофер отвез меня на квартиру. Я дал ему двадцать франков, он коснулся козырька и сказал:

– Доброй ночи, сэр. – И уехал.

Я позвонил в колокольчик. Дверь открылась, я поднялся по лестнице и лег в постель.

Я снова не виделся с Бретт, пока она не вернулась из Сан-Себастьяна. Она прислала мне оттуда открытку. На открытке был вид Кончи[46] со словами:

«Милый. Очень тихо и спокойно. Люблю всех ребят. БРЕТТ».

Не видел я и Роберта Кона. Я слышал, Фрэнсис отбыла в Англию, а от Кона получил записку о том, что он уезжает за город на пару недель, еще не знает куда, но хочет выдернуть меня на рыбалку в Испанию, о чем мы говорили прошлой зимой. Он писал, что я всегда смогу связаться с ним через его банкиров.

Бретт уехала, Кон меня не донимал, я с удовольствием не играл в теннис, работы было невпроворот, я часто ходил на скачки, обедал с друзьями и засиживался в конторе, заготавливая впрок материалы, чтобы потом доверить секретарше, когда мы с Биллом Гортоном отчалим в Испанию в конце июня. Билл Гортон прибыл, остался у меня на пару дней и уехал в Вену. Он был в отличном настроении и сказал, что Штаты чудесны. Нью-Йорк чудесен. Театральный сезон был бесподобен, как и целый выводок молодых полутяжеловесов. Любой из них вполне мог подрасти, набрать весу и скосить Демпси[47]. Билл был очень счастлив. Он сделал уйму денег на своей прошлой книге и намеревался сделать еще больше. Мы хорошо провели с ним время в Париже, а потом он уехал в Вену. Он возвращался через три недели, и мы собирались в Испанию – порыбачить и на фиесту в Памплоне. Он написал, что Вена чудесна. Потом прислал открытку из Будапешта: «Джейк, Будапешт чудесен». Затем я получил телеграмму: «Буду в понедельник».

Вечером понедельника он заявился ко мне на квартиру. Я услышал, как подъехало его такси, подошел к окну и позвал его; он помахал мне и стал подниматься по лестнице с чемоданами. Я встретил его на лестнице и взял один чемодан.

– Ну, – сказал я, – слышал, у тебя вышло чудесное путешествие.

– Чудесное, – сказал он. – Будапешт совершенно чудесен.

– А как там Вена?

– Не ахти, Джейк. Не ахти. Я был о ней лучшего мнения.

– А конкретнее? – Я доставал бокалы и сифон.

– Надрался, Джейк. Я надрался.

– Как странно. Лучше выпей.

Билл потер лоб.

– Удивительное дело, – сказал он. – Не знаю, как так получилось. Раз – и получилось.

– Надолго тебя хватило?

– Четыре дня, Джейк. Хватило всего на четыре дня.

– Где ты был?

– Не помню. Написал тебе открытку. Это помню отлично.

– Делал что-то еще?

– Даже не знаю. Возможно.

– Продолжай. Расскажи об этом.

– Не вспомню. Расскажу все, что вспомню.

– Продолжай. На вот, выпей и вспомни.

– Кое-что могу вспомнить, – сказал Билл. – Помню что-то о боксерском матче. Грандиозном венском матче. Там был ниггер. Ниггера помню отлично.

– Продолжай.

– Чудесный ниггер. На вид как Тигр Флауэрс[48], только в четыре раза больше. Внезапно все стали чем-то бросаться. Но не я. Ниггер как раз уложил местного. Ниггер поднял перчатку. Хотел сказать речь. Ужасно величавый ниггер. Начал речь. Затем ему врезал местный белый. Затем он вырубил белого. Затем все принялись бросаться стульями. Ниггер вернулся домой с нами, в нашей машине. Не мог достать свою одежду. Надел мое пальто. Теперь вспомнил, как все было. Большой спортивный вечер.

– Что случилось?

– Одолжил одежду ниггеру и вернулся с ним, пытался получить его деньги. Заявили: ниггер должен им за разгромленный зал. Интересно, кто переводил? Я, что ли?

– Это маловероятно.

– Ты прав. Вовсе не я. Другой был малый. Кажись, мы называли его местным ботаном. Вспомнил его. Учится музыке.

– Ну и как в итоге?

– Не ахти, Джейк. Кругом несправедливость. Импресарио заявил, ниггер обещал сдаться местному боксеру. Заявил: ниггер нарушил контракт. Нельзя нокаутировать венца в Вене. «Боже правый, мистер Гортон, – сказал ниггер, – я там сорок минут ни шиша не делал, только ему подыгрывал. Должно быть, этот белый надорвался, замахиваясь на меня. Я его пальцем не трогал».

– Деньги хоть какие получил?

– Никаких, Джейк. Все, что мы получили, – это одежду ниггера. И часы его кто-то забрал. Великолепный ниггер! Большая ошибка была приехать в Вену. Не ахти вышло, Джейк. Не ахти.

– А что стало с ниггером?

– Уехал обратно, в Кёльн. Живет там. Женат. Семейный человек. Сказал, напишет мне и вышлет деньги, какие я ему одолжил. Чудесный ниггер! Надеюсь, я дал ему правильный адрес.

– Вероятно.

– Ну, так или иначе, давай поедим, – сказал Билл. – Если только ты не хочешь послушать еще путевых историй.

– Продолжай.

– Давай поедим.

Мы спустились по лестнице и пошли по бульвару Сен-Мишель теплым июньским вечером.

– Куда пойдем?

– Хочешь, поедим на острове?

– Конечно.

Мы пошли по бульвару. И дошли до перекрестка с Рю-Денфер-Рошро, где стоят статуи двух человек в развевающихся мантиях.

– Я знаю, кто они. – Билл взглянул на монумент. – Эти джентльмены придумали фармацевтику. Не пудри мне мозги насчет Парижа.

Мы пошли дальше.

– Вот таксидермист, – сказал Билл. – Ничего не хочешь купить? Милую набитую собачку?

– Ладно тебе, – сказал я. – Ты глаза залил.

– Такие милые набитые собачки! – сказал Билл. – Несомненно украсят твою квартиру.

– Ладно тебе.

– Всего одну набитую собачку. Я могу что с ними, что без них. Но, слушай, Джейк. Всего одну набитую собачку.

– Ладно тебе.

– Станет для тебя всем на свете, когда купишь. Простой обмен ценностями. Ты даешь им деньги. Они дают тебе набитую собачку.

– Возьмем одну на обратном пути.

– Ну хорошо. Будь по-твоему. Дорога в ад вымощена некупленными набитыми собачками. Я не виноват.

Мы пошли дальше.

– Что это ты вдруг полюбил собачек?

– Всегда любил собачек. Всегда обожал набитых зверушек.

Мы остановились и выпили.

– Определенно люблю выпить, – сказал Билл. – Тебе, Джейк, тоже надо иногда.

– Ты обходишь меня на сотню с гаком.

– Не надо падать духом. Никогда не падай духом. Секрет моего успеха – никогда не падать духом. Никогда не падать духом на людях.

– Где ты напился?

– Заглянул в «Крийон». Жорж сделал мне пару Джек-Роузов. Жорж великий человек. Знаешь секрет его успеха? Никогда не падает духом.

– Выпьешь еще три перно и упадешь.

– Только не на людях. Если пойму, что сейчас упаду, уйду восвояси. Я в этом плане как кот.

– Когда ты видел Харви Стоуна?

– В «Крийоне». Харви малость упал духом. Три дня не ел. Больше не ест. Захирел, как кот. Грустная картина.

– Он в порядке.

– Великолепен. Только перестал бы хиреть, как кот. Переживаю за него.

– Что будем делать вечером?

– Совершенно без разницы. Только давай не падать духом. Допустим, тут подают крутые яйца? Если тут есть крутые яйца, нам не придется тащиться на остров, чтобы поесть.

– Дудки! – сказал я. – У нас будет регулярное питание.

– Просто предлагаю, – сказал Билл. – Хочешь двинуться в путь?

– Ладно.

Мы двинулись дальше по бульвару. Мимо проехал кэб. Билл посмотрел на него.

– Видишь этот кэб? Сделаю из него чучело и подарю тебе на Рождество. Хочу всем друзьям подарить чучела животных. Я натуралист.

Проехало такси, кто-то помахал нам из окошка, а затем постучал водителю. Такси подъехало к тротуару. Это была Бретт.

– Прекрасная незнакомка, – сказал Билл. – Хочет нас похитить.

– Здорово! – сказала Бретт.

– Это Билл Гортон – леди Эшли.

Бретт улыбнулась Биллу.

– Слушайте, я только вернулась. Даже ванну не принимала. Майкл прибывает вечером.

– Хорошо. Давай, поешь с нами, и пойдем вместе встречать его.

– Надо привести себя в порядок.

– Паршивая идея! Давай с нами.

– Надо принять ванну. Он будет не раньше девяти.

– Тогда идем выпьем, перед ванной.

– Это можно. Это не паршивая идея.

Мы сели в такси. Таксист оглянулся.

– До ближайшего бистро, – сказал я.

– Мы могли бы поехать в «Клозери», – сказала Бретт. – Не могу пить это паршивое бренди.

– «Клозери-де-Лила».

Бретт повернулась к Биллу:

– Давно вы в этом чумном городе?

– Только сегодня прибыл из Будапешта.

– Как там Будапешт?

– Чудесно. Будапешт чудесный.

– Спроси его про Вену.

– Вена, – сказал Билл, – странный город.

– Прямо как Париж. – Бретт улыбнулась ему, и в уголках ее глаз собрались морщинки.

– Точно, – сказал Билл. – Прямо как Париж в эту минуту.

– Вы взяли хороший старт.

Усевшись на террасе «Лилы», Бретт заказала виски с содовой, я тоже себе взял, а Билл взял еще перно.

– Как сам, Джейк?

– Отлично, – сказал я. – Хорошо провел время.

Бретт посмотрела на меня.

– Дура я была, что уехала, – сказала она. – Надо совсем тронуться, чтобы оставить Париж.

– Хорошо провела время?

– Да, ничего так. С интересом. Не слишком увлекательно.

– Видела кого-нибудь?

– Нет, почти никого. Никуда не выбиралась.

– Не купалась?

– Нет. Ничего не делала.

– Очень похоже на Вену, – сказал Билл.

Бретт улыбнулась ему одними глазами.

– Так вот как было в Вене.

– В Вене только так и было.

Бретт снова ему улыбнулась.

– У тебя славный друг, Джейк.

– Он ничего, – сказал я. – Он таксидермист.

– Это было в другой стране, – сказал Билл. – И вообще, все животные были уже мертвые.

– Еще по одной, – сказала Бретт, – и мне надо бежать. Пошлите уже официанта за такси.

– Их там целая шеренга. Прямо у крыльца.

– Хорошо.

Мы выпили и посадили Бретт в такси.

– Помни: в «Селекте» около десяти. И его бери. Майкл там будет.

– Мы там будем, – сказал Билл.

Такси тронулось, и Бретт нам помахала.

– Вот это девушка! – сказал Билл. – Чертовски мила. А кто этот Майкл?

– Тот, за кого она выходит.

– Ну-ну, – сказал Билл. – Привычные декорации для знакомства. Что бы мне послать им? Как насчет пары чучел скаковых лошадей?

– Лучше поедим.

– А она действительно леди как-ее-там? – спросил Билл в такси по пути к острову Сен-Луи.

– О, да. С родословной книгой и всем прочим.

– Ну-ну.

Мы пообедали в ресторане мадам Леконт на дальнем краю острова. Там было полно американцев, и нам пришлось стоять и ждать свободного места. Кто-то включил его в список Американского женского клуба, охарактеризовав как занятный ресторан на парижской набережной, еще нетронутый американцами, и в результате нам пришлось ждать столика сорок пять минут. Билл питался здесь в 1918-м, сразу после перемирия, и мадам Леконт, узнав его, пришла в восторг.

– Однако столика мы этим не заслужили, – сказал Билл. – Однако потрясающая женщина.

Еда была хороша: жареная курица, свежий зеленый горошек, картофельное пюре, салат, немного яблочного пирога и сыра.

– У вас тут, похоже, весь свет, – сказал Билл мадам Леконт.

Она подняла руку.

– Господи боже!

– Разбогатеете.

– Надеюсь.

После кофе и фин мы попросили счет, написанный, как всегда, на грифельной дощечке, составлявшей, несомненно, одну из «занятных» черт ресторана, расплатились, пожали руки и пошли к выходу.

– Вы больше совсем не заходите, моншер Барнс, – сказала мадам Леконт.

– Слишком много соотечественников.

– Приходите на ланч. Тогда здесь свободнее.

– Хорошо. Зайду в скором времени.

Мы шли под деревьями, окаймлявшими реку со стороны Кэ-д’Орлеан[49]. За рекой виднелись полуразрушенные старые дома; их сносили.

– Хотят проложить улицу.

– Проложат, – сказал Билл.

Мы обошли кругом всего острова. По темной реке быстро и бесшумно проплыл бато-муш[50], сияя огнями, и скрылся под мостом. Ниже по реке на фоне вечернего неба громоздился Нотр-Дам. Мы перешли по деревянному мосту от Кэ-де-Бетюн[51] на левый берег Сены и стали смотреть с моста вниз по реке, на Нотр-Дам. Остров с моста казался темным, здания высились на фоне неба, а деревья обратились в тени.

– Это что-то потрясающее! – сказал Билл. – Боже, люблю возвращаться!

Мы облокотились на деревянные перила моста и стали смотреть вверх по реке, на огни больших мостов. Вода внизу была гладкой и черной. Она беззвучно плескалась о сваи моста. Мимо нас прошли мужчина с девушкой. Их руки лежали на талиях друг друга.

Мы перешли мост и пошли по Рю-дю-Кардинал-Лёмуан. Дорога шла в гору, и мы поднялись до Пляс-Контрэскарп. Сквозь листву деревьев на площади светились дуговые фонари, а под деревьями стоял, готовый тронуться, автобус «S». Из двери «Негр-Жуаё»[52] звучала музыка. В окне кафе «Оз-Аматёр»[53] виднелась длинная цинковая стойка. Снаружи, на террасе, выпивали рабочие. В открытой кухне кафе «Аматёр» девушка готовила картофель ломтиками в масле. Рядом стоял чугунок с тушеным мясом. Девушка положила порцию на тарелку и подала старику, стоявшему с бутылкой красного вина в руке.

– Хочешь выпить?

– Нет, – сказал Билл. – Мне уже хватит.

Мы повернули направо с Пляс-Контрэскарп и пошли гладкими узкими улицами с высокими старинными домами по обеим сторонам. Отдельные дома выдавались из общего ряда. Другие стояли глубже прочих. Мы вышли на Рю-дю-По-де-Фер и шли по ней, пока она не вывела нас на прямую, с севера на юг, Рю-Сен-Жак, где повернули на юг, мимо больницы Валь-де-Грас в глубине двора, за железным забором, и вышли на бульвар Дю-Пор-Рояль.

– Как ты настроен? – спросил я. – Дойдем до кафе, повидаем Бретт и Майка?

– Почему бы нет?

Мы пошли по Пор-Рояль, перешедшей в Монпарнас, миновали «Лилу», «Лавиня», все маленькие кафешки и «Дамуа», перешли через улицу к «Ротонде», миновали ее лампы и столики и подошли к «Селекту».

Из-за столиков к нам вышел Майкл. Он загорел и имел здоровый вид.

– При-ивет, Джейк, – сказал он. – При-ивет! При-ивет! Как дела, старина?

– У тебя цветущий вид, Майк.

– Это да. Я ужас как расцвел. Ничего не делал, только гулял. С утра до вечера. Раз в день выпивал за чаем с мамой.

Билл вошел в бар. Он стоял и говорил с Бретт, сидевшей на высоком табурете нога на ногу. Она была без чулок.

– Рад видеть тебя, Джейк, – сказал Майкл. – Я слегка надрался, знаешь. Поразительно, да? Видал мой нос?

На носу у него запеклась кровь.

– Это старушкины чемоданы, – сказал Майк. – Вызвался помочь ей с ними, а они упали на меня.

Бретт, сидевшая у бара, указала на него мундштуком и улыбнулась одними глазами.

– Старушка, – сказал Майк. – Ее чемоданы упали на меня. Пойдем, увидимся с Бретт. Слушай, она чудо! Ты бесподобная леди, Бретт. Где ты достала эту шляпу?

– Приятель купил. Не нравится?

– Кошмарная шляпа. Достань хорошую.

– О, у нас теперь столько денег, – сказала Бретт. – Слушай, ты еще не познакомился с Биллом? Ты бесподобный друг, Джейк. – Она повернулась к Майку. – Это Билл Гортон. А этот пьяница – Майк Кэмпбелл. Мистер Кэмпбелл – официальный банкрот.

– В самом деле? Знаешь, я вчера в Лондоне встретился с бывшим партнером. Приятелем, который меня подвел.

– И что он сказал?

– Купил мне выпить. Я подумал, мне причитается. Слушай, Бретт, ты бесподобная штучка. Разве она не прекрасна?

– Уж и прекрасна. С таким носом?

– Бесподобный нос! Ну-ка, направь его на меня. Разве не бесподобная штучка?

– Не мог человек остаться в Шотландии?

– Слушай, Бретт, давай закруглимся пораньше.

– Не будь невежливым, Майкл. Не забывай: в этом баре дамы.

– Разве она не бесподобная штучка? Ты так не думаешь, Джейк?

– Вечером будет бокс, – сказал Билл. – Хотите пойти?

– Бокс, – сказал Майк. – Кто с кем?

– Леду с кем-то.

– Он очень хорош, Леду, – сказал Майк. – Я хотел бы это увидеть, даже очень, – он пытался говорить связно, даже очень, – но я не смогу пойти. У меня свидание с этой штучкой. Слушай, Бретт, купи новую шляпу.

Бретт опустила фетровую шляпу на один глаз и улыбнулась из-под нее.

– Бегите на бокс вдвоем. Я должна буду проводить мистера Кэмпбелла прямо домой.

– Я не надрался, – сказал Майк. – Если только слегка. Слушай, Бретт, ты бесподобная штучка!

– Ну идите на бокс, – сказала Бретт. – Мистер Кэмпбелл становится неуправляемым. Майкл, что это за взрывы обожания?

– Слушай, ты бесподобная штучка!

Мы пожелали им доброй ночи.

– Мне жаль, что я не иду, – сказал Майк.

Бретт рассмеялась. У двери я оглянулся. Майкл держал одну руку на стойке и говорил с Бретт, наклонившись к ней. Бретт смотрела на него довольно холодно, но улыбалась глазами.

Выйдя на тротуар, я сказал:

– Ты хочешь на бокс?

– Конечно, – сказал Билл. – Если не идти пешком.

– Майк совсем сбрендил от своей подружки, – сказал я в такси.

– Что ж, – сказал Билл. – Его, черт возьми, можно понять.

Поединок Леду – Кид Фрэнсис состоялся вечером двадцатого июня. Хороший поединок. Следующим утром я получил письмо от Роберта Кона, из Андая. Он писал, что проводит время в тишине, купается, поигрывает в гольф, а больше – в бридж. В Андае великолепный пляж, но ему не терпелось вырваться на рыбалку. Когда я буду готов? Не куплю ли я ему двойную лесу, за которую он расплатится, когда я приеду?

Тем же утром я написал Кону из конторы, что мы с Биллом двадцать пятого уезжаем из Парижа; в противном случае я ему телеграфирую и встречу в Байонне, где можно будет сесть на автобус, идущий через горы до Памплоны. Около семи вечера я заглянул в «Селект» – повидать Майкла с Бретт. Их там не было, и я пошел в «Динго». Они сидели за стойкой.

– Привет, милый! – Бретт подала мне руку.

– Привет, Джейк, – сказал Майк. – Я понимаю: я вчера надрался.

– Что ты говоришь? – сказала Бретт. – Скверное дело.

– Слушай, – сказал Майк, – когда ты едешь в Испанию? Ты не против, если мы с тобой поедем?

– Будет просто здорово.

– Ты правда будешь не против? Я был в Памплоне, ты знаешь. Бретт ужасно хочется. Ты уверен, что мы тебе не будем, как собаке пятая нога?

– Не говори ерунды.

– Я слегка надрался, знаешь. Иначе не стал бы тебя вот так спрашивать. Ты точно не будешь против?

– Ой, хватит, Майкл! – сказала Бретт. – Как человек может сказать сейчас, будет ли он против? Я спрошу его потом.

– Но ты ведь не против?

– Не надо больше это спрашивать, а то обижусь. Мы с Биллом едем утром двадцать пятого.

– Кстати, где Билл? – спросила Бретт.

– Он в Шантильи обедает с какими-то людьми.

– Он хороший парень.

– Великолепный, – сказал Майк. – Так и есть, знаешь.

– Ты его не помнишь, – сказала Бретт.

– Помню. Прекрасно его помню. Слушай, Джейк, мы приедем двадцать пятого вечером. Бретт утром не встанет.

– Истинно так!

– Если придут наши деньги и ты точно не против.

– Придут, никуда не денутся. Я об этом позабочусь.

– Скажи, какие снасти выписать.

– Два-три удилища с катушками и лесы. И мушек.

– Я не буду ловить рыбу, – вставила Бретт.

– Тогда достань две удочки, и Биллу не придется покупать.

– Верно, – сказал Майк. – Пошлю телеграмму нашему сторожу.

– Великолепно, да? – сказала Бретт. – Испания! Повеселимся.

– Двадцать пятое. Это какой день?

– Суббота.

– Надо успеть собраться.

– Слушай, – сказал Майк, – я схожу к парикмахеру.

– Мне надо принять ванну, – сказала Бретт. – Джейк, прогуляйся со мной до отеля. Будь хорошим мальчиком.

– Отель у нас бесподобный, – сказал Майк. – Я думаю, это бордель!

– Мы оставили чемоданы в «Динго», когда вселялись, и нас спросили в этом отеле, нужен ли нам номер только на вечер. Похоже, ужасно обрадовались, что мы остаемся на ночь.

– Не, точно бордель, – сказал Майк. – Мне ли не знать!

– Ой, хватит! Иди давай, стригись.

Майк ушел. Мы с Бретт остались сидеть за стойкой.

– Еще по одной?

– Можно.

– Теперь мне лучше, – сказала Бретт.

Мы пошли по Рю-Деламбр.

– Я еще не видела тебя после приезда, – сказала Бретт.

– Да.

– Как жизнь, Джейк?

– Прекрасно.

Бретт посмотрела на меня.

– Слушай, – сказала она, – а Роберт Кон поедет с вами?

– Да. А что?

– Не думаешь, что ему будет тяжеловато?

– С чего бы?

– С кем, по-твоему, я ездила в Сан-Себастьян?

– Мои поздравления, – сказал я.

Мы прошли несколько шагов.

– К чему ты это сказал?

– Не знаю. А что бы ты хотела от меня услышать?

Мы прошли несколько шагов и повернули за угол.

– Он, кстати, вел себя вполне прилично. Только скучновато.

– Правда?

– Вообще-то, я думала, ему это пойдет на пользу.

– Ты могла бы открыть социальную службу.

– Давай без гадостей.

– Хорошо.

– Ты что, правда не знал?

– Нет, – сказал я. – Наверно, просто не думал об этом.

– Думаешь, не слишком ему будет тяжело?

– Это его дело, – сказал я. – Скажи ему, что едешь. Он всегда может не поехать.

– Я напишу ему и дам шанс отступиться.

В следующий раз я увиделся с Бретт только вечером двадцать четвертого июня.

– Кон тебе не писал?

– А то! Ему не терпится.

– Боже мой!

– Я тоже подумал: это как-то странно.

– Говорит, ждет меня, не дождется.

– Он что, думает, ты едешь одна?

– Нет. Я сказала ему, мы едем все вместе. Майкл и все.

– Он чудо!

– Правда ведь?

Они ожидали денег назавтра. Мы договорились встретиться в Памплоне. Они поедут прямиком в Сан-Себастьян и там сядут на поезд. Мы все встретимся в «Монтойе» в Памплоне. Если их не будет в понедельник, мы поедем в Бургете, в горы, и станем ловить рыбу. До Бургете ходил автобус. Я записал маршрут, чтобы они могли до нас доехать.

Мы с Биллом сели на утренний поезд от Гар-д’Орсэ. День был чудесный, не слишком жаркий, и местность с самого начала радовала глаз. Мы вернулись в буфет и позавтракали. Выходя из вагона-ресторана, я спросил у кондуктора талоны на ланч в первую очередь.

– Все занято до пятой.

– Как это?

На этом поезде ланч всегда был не больше, чем в две очереди, и всегда оставалось полно свободных мест.

– Все зарезервированы, – сказал кондуктор вагона-ресторана. – Пятая очередь будет в три тридцать.

– Это серьезно, – сказал я Биллу.

– Дай ему десять франков.

– Вот, – сказал я. – Мы хотим поесть в первую очередь.

Кондуктор положил десять франков в карман.

– Благодарю, – сказал он. – Я бы посоветовал вам, джентльмены, взять пару сэндвичей. Все места на первые четыре очереди зарезервированы через главное управление.

– Далеко пойдешь, брат, – сказал ему Билл по-английски. – Полагаю, если бы я дал тебе пять франков, ты бы посоветовал нам спрыгнуть с поезда.

– Comment[54]?

– Иди ты к черту! – сказал Билл. – Сделай сэндвичи и бутылку вина. Скажи ему, Джейк.

– И принесите в следующий вагон.

Я объяснил, где мы ехали.

В нашем купе сидели муж с женой и сыном.

– Полагаю, вы американцы, верно? – спросил муж. – Удачное путешествие?

– Чудесное, – сказал Билл.

– Это дело хорошее. Путешествуйте, пока молоды. Мы с мамашей всегда хотели куда-нибудь выбраться, но пришлось подождать.

– Ты мог бы выбраться десять лет назад, если бы хотел, – сказала жена. – А ты вечно говорил: «Сперва повидай Америку!» Мы немало повидали, скажу я вам, как ни посмотри.

– Слушайте, в этом поезде полно американцев, – сказал муж. – Заняли семь вагонов, из Дэйтона, Огайо. Паломники – побывали в Риме, а теперь едут в Биарриц и Лурд.

– Так вот это кто, – сказал Билл. – Паломники. Пуритане чертовы!

– А вы, ребята, из какой части Штатов?

– Канзас-Сити, – сказал я. – А он из Чикаго.

– И оба едете в Биарриц?

– Нет. Мы едем в Испанию, ловить рыбу.

– Что ж, сам я к этому интереса не питаю. Но многие в моих краях увлекаются. У нас, в штате Монтана, лучшие места для рыбной ловли. Я рыбачил с ребятами, но сам интереса совсем не питаю.

– Немного же ты рыбы наловил, – сказала его жена.

Он подмигнул нам.

– Вы же знаете, как считают дамы. Если фляжку прихватили или ящик пива, они уже думают, это дьявольская оргия.

– Мужчины есть мужчины, – сказала нам его жена и огладила свои упитанные колени. – Я голосовала против сухого закона, чтобы сделать ему приятное, и сама потому что люблю, когда пиво в доме, а теперь послушайте его. Удивляюсь, как только кто-то выходит за них!

– Слушайте, – сказал Билл, – вы в курсе, что эта шайка отцов-паломников захватила вагон-ресторан до полчетвертого вечера?

– Да вы что? Быть того не может!

– Попробуйте добиться места.

– Что ж, мать, похоже, нам стоит вернуться и съесть второй завтрак.

Она встала и оправила платье.

– Вы, ребята, посмо́трите за нашими вещами? Идем, Хьюберт.

Они втроем направились в вагон-ресторан. Вскоре после того, как они ушли, по вагону пошел проводник, объявляя первую очередь, и паломники со своими попами повалили по проходу. Наш знакомый с женой и сыном так и не вернулся. По проходу пошел официант с нашими сэндвичами и бутылкой шабли, и мы позвали его.

– Сегодня тебе скучать не придется, – сказал я.

Он кивнул.

– Уже начинают, с десяти тридцати.

– Когда же мы поедим?

– Ха! А я когда поем?

Он оставил с бутылкой два стакана, и мы заплатили ему за сэндвичи и дали на чай.

– Я заберу тарелки, – сказал он, – или принесете сами.

Мы ели сэндвичи, пили шабли и смотрели в окно на природу. Нивы только начали колоситься, и в полях краснели маки. Пастбища были зелеными, а деревья – красивыми, и иногда за деревьями мелькали большие реки и шато.

В Туре мы сошли и купили еще бутылку вина, а когда вернулись в купе, там уже сидели с довольным видом джентльмен из Монтаны, его жена и сын – Хьюберт.

– А в Биаррице есть где поплавать? – спросил Хьюберт.

– Этот парень просто с ума сходит по воде, – сказала его мать. – Нелегко путешествовать с таким юнцом.

– Там есть где поплавать, – сказал я. – Но опасно при сильном течении.

– Вам удалось поесть? – спросил Билл.

– А как же! – сказала жена. – Мы взяли и сели, когда они стали входить, и про нас, наверно, подумали, что мы с ними. Официант что-то сказал нам по-французски, и троих отправили обратно.

– Они решили, мы наглецы, ясное дело, – сказал муж. – Это доказывает власть католической церкви. Жаль, что вы, ребята, не католики. А то смогли бы поесть, ясное дело.

– Я католик, – сказал я. – Это самое обидное.

Наконец, в четверть пятого, мы пошли на ланч. Билл не мог не показать себя. Он привязался к священнику, возвращавшемуся с одной из групп паломников.

– Отче, когда нам, протестантам, удастся поесть?

– Я об этом ничего не знаю. У вас разве нет талонов?

– Так недолго и в Клан[55] вступить, – сказал Билл.

Священник оглянулся на него.

В вагоне-ресторане официанты пятый раз подряд подавали табльдот[56]. Официант, обслуживавший нас, весь пропотел. Его белая куртка была лиловой под мышками.

– Должно быть, пьет много вина.

– Или носит лиловую нижнюю рубашку.

– Давай спросим его.

– Нет. Он слишком устал.

В Бордо поезд стоял полчаса, и мы размяли ноги, побродив по платформе. Выбраться в город времени не было. Дальше мы ехали через Ланды и смотрели на закат. Между соснами пролегали широкие выжженные просеки, уходившие вдаль, точно авеню, за которыми виднелись поросшие лесом холмы. Обедали мы около семи тридцати и смотрели на природу в открытое окно буфета. Природа была сплошь песок и сосны, и заросли вереска. Мелькали полянки с домиками, а иногда – лесопилки. Стемнело, и чувствовалось, как природа за окном пышет жаром от песка в темноте, а часов в девять мы прибыли в Байонну. Муж с женой и Хьюбертом пожали нам руки. Они ехали дальше, до Ла-Негресс, чтобы пересесть до Биаррица.

– Ну, надеюсь, вам очень повезет, – сказал муж.

– Осторожней с этими корридами!

– Может, увидимся в Биаррице, – сказал Хьюберт.

Мы сошли с чемоданами и зачехленными удочками и, пройдя через темный вокзал, вышли к огням вереницы кэбов и отельных автобусов. Там, среди отельных агентов, стоял Роберт Кон. Он не сразу нас увидел. Затем направился к нам.

– Привет, Джейк. Хорошо добрался?

– Прекрасно, – сказал я. – Это Билл Гортон.

– Как жизнь?

– Идемте, – сказал Роберт. – У меня тут кэб.

Кон был немного близорук. Я только сейчас это заметил. Он щурился на Билла, пытаясь рассмотреть его. Кроме того, он стеснялся.

– Едемте ко мне в отель. Там порядок. Вполне симпатично.

Мы сели в кэб, возница положил чемоданы рядом со своим местом, забрался на козлы и щелкнул кнутом, и мы поехали в город по темному мосту.

– Ужасно рад познакомиться с вами, – сказал Роберт Биллу. – Я столько слышал о вас от Джейка и читал ваши книги. Джейк, ты привез мне леску?

Кэб остановился у отеля, мы все вылезли и вошли. Отель был симпатичным, люди за конторкой – очень приветливыми, и для каждого нашелся хороший маленький номер.

Утро было ясным, и городские улицы поливали водой, а мы все завтракали в кафе. Байонна – симпатичный город. Словно очень чистый испанский город на большой реке. Даже ранним утром на мосту через реку уже очень жарко. Мы прошли по мосту и пошли по городу.

Я отнюдь не был уверен, что удочки Майка дойдут из Шотландии вовремя, так что мы стали искать рыболовную лавку и, наконец, нашли над галантерейной лавкой, купили удочку для Билла. Нам пришлось подождать продавца, который вышел куда-то. Наконец он пришел, и мы купили задешево довольно хорошую удочку и два сачка.

Мы снова вышли на улицу и осмотрели собор. Кон сделал умное замечание о том, что это отличный образец чего-то там; я забыл чего. Собор имел симпатичный вид, симпатичный и неяркий, как испанские церкви. Затем мы прошли мимо старого форта и вышли к местному отделению Синдика-д’инисьатив[57], откуда должен был отходить автобус. Но нам сказали, что автобус начинает ходить с первого июля. Мы выяснили в туристическом бюро, что нам надо будет оплатить автомобиль до Памплоны, и наняли его в большом гараже, за углом от Муниципального театра, за четыреста франков. Машина должна была забрать нас от отеля через сорок минут, и мы зашли в кафе на площади, в котором завтракали, и выпили пива. Было жарко, но город дышал ранним утром, свежим и прохладным, и сидеть в кафе было приятно. Подул бриз и принес воздух с моря. По площади расхаживали голуби, а дома были желтыми, обожженными солнцем, и мне не хотелось уходить из кафе. Но нам нужно было зайти в отель, собрать чемоданы и уплатить по счету. Мы заплатили за пиво – подбросили монету, и, кажется, заплатил Кон – и пошли к отелю. Наш с Биллом счет составил всего по шестнадцать франков на брата плюс десять процентов сервисного сбора, и мы отослали чемоданы вниз и стали ждать Роберта Кона. Пока мы ждали, я увидел на паркете таракана, не меньше трех дюймов длиной. Я указал на него Биллу и раздавил. Мы решили, что он, вероятно, заполз из сада. Отель на самом деле был ужасно чистым.

Наконец спустился Кон, и мы все вышли к машине. Машина была большой, закрытой, а водитель – в белом пыльнике с голубым воротом и обшлагами, и мы сказали ему опустить верх. Он уложил чемоданы, и мы поехали по улице, прочь из города. Мы миновали несколько красивых садов и любовались удалявшимся от нас городом, а когда выехали на природу, зеленую и волнистую, дорога стала неуклонно идти в гору. Мы миновали множество басков с воловьими и козьими упряжками, тянувшимися вдоль дороги, и симпатичных ферм, сплошь беленых и под низкими крышами. В Стране Басков земля зеленая и плодородная, а фермы и деревни опрятные и чистые. В каждой деревне была площадка для пелоты[58], и на некоторых детвора играла под палящим солнцем. На церковных стенах висели таблички, возбранявшие кидать мяч о стены, а деревенские дома были крыты красной черепицей. Затем дорога повернула, продолжая идти в гору, и мы стали подниматься по краю холма, а под нами были долина и другие холмы, тянувшиеся до самого моря. Моря было не видно. Слишком далеко. Только гряды холмов, за которыми – ты это знал – было море.

Мы пересекли испанскую границу. Там были речка и мост, и испанские карабинеры, в треуголках из лаковой кожи, с обрезами за спиной, – это с той стороны, а с этой – толстые усатые французы в кепи. У нас открыли только один чемодан и взяли на проверку паспорта. И с той, и с другой стороны было по киоску и трактиру. Шоферу пришлось зайти в контору, заполнить какие-то бумаги насчет машины, и мы вылезли и подошли к речке – посмотреть, нет ли там форели. Билл попробовал заговорить на испанском с одним карабинером, но без особого успеха. Роберт Кон спросил, указывая пальцем, есть ли в речке форель, и карабинер сказал: да, но немного.

Я спросил его, случалось ли ему ловить рыбу, и он сказал: нет, он не увлекался.

Тут к мосту подошел размашистым шагом старик, его длинные волосы и борода выцвели на солнце, а одежда, похоже, была сшита из мешковины. Он опирался на длинный посох, а за спиной у него болтался вниз головой козленок со связанными ногами.

Карабинер махнул ему прочь своей саблей. Старик, не говоря ни слова, развернулся и пошел по белой дороге обратно, в Испанию.

– Что не так с этим стариком? – спросил я.

– У него нет паспорта.

Я угостил пограничника сигаретой. Он взял ее и сказал спасибо.

– И что он будет делать? – спросил я.

Пограничник сплюнул в пыль.

– А, просто вброд перейдет.

– У вас тут много контрабанды?

– А, – сказал он, – не без этого.

Вышел шофер, складывая бумаги и убирая во внутренний карман. Мы все забрались в машину и тронулись по пыльной белой дороге в Испанию. Поначалу местность оставалась почти такой же; затем мы стали подниматься в гору, пока не одолели перевал. Дорога кружила взад-вперед, и началась настоящая Испания. Показались длинные бурые хребты с редкими соснами и буковые леса вдалеке, на горных склонах. Дорога поднималась до крутого перевала, а затем нырнула вниз, и водитель дал гудок, замедлил ход и свернул в сторону, чтобы объехать двух ослов, спавших на дороге. Мы спустились с гор и проехали через дубовый лес, в котором паслись белые козы. Внизу были травянистые равнины и чистые речки, затем мы пересекли речку и проехали через унылую деревеньку, и снова стали забираться в гору. Мы забирались все выше и выше, пока не одолели еще один высокий перевал, за которым сделали поворот, и дорога побежала вниз, забирая вправо, и нам открылась новая горная гряда, протянувшаяся к югу; горы были сплошь бурые, словно спекшиеся, и причудливо изборожденные ущельями.

Немного погодя мы оставили горы позади, и по обеим сторонам дороги потянулись деревья и речка, и спелые нивы, а дорога, очень белая и прямая, все так же уходила вдаль, затем поднялась на пригорок, и по левой стороне показался холм со старинным замком, к которому лепились постройки, и нива взбегала к его подножию, колыхаясь от ветра. Я сидел впереди, рядом с шофером, и оглянулся назад. Роберт Кон спал, но Билл одобрительно кивнул. Затем мы пересекли широкую равнину, и справа из-за деревьев показалась большая река, сияя на солнце, а вдалеке над долиной виднелись плато Памплоны и городские стены, и величавый бурый собор, и шпили прочих церквей на горизонте. Позади плато были горы, и кругом, куда ни глянь, были горы, только впереди через равнину тянулась белая дорога в сторону Памплоны.

Мы въехали в город с другой стороны плато; дорога шла в гору, крутая и пыльная, окаймленная по обеим сторонам тенистыми деревьями, а затем выровнялась в новой части города, которая строилась за старыми стенами. Мы миновали арену для корриды, высокую и белую, казавшуюся бетонной на солнце, а затем въехали из переулка на большую площадь и остановились перед отелем «Монтойя».

Водитель помог нам выгрузить чемоданы. Машину окружила орава детворы, на площади была жара и зеленые деревья, флаги висели на своих шестах, и мы были рады уйти от солнца под тень аркады, опоясывавшей всю площадь. Монтойя нам обрадовался, пожал руки и дал хорошие номера с видом на площадь, и мы помылись, привели себя в порядок и спустились в столовую на ланч. Водитель тоже остался на ланч, а после мы заплатили ему, и он поехал обратно, в Байонну.

В «Монтойе» две столовые. Одна наверху, на третьем этаже, с видом на площадь. Другая внизу, в полуподвале, и там дверь, выходящая на заднюю улицу, по которой бегут быки, когда их гонят рано утром по улицам к арене. В полуподвальной столовой всегда прохладно, и мы отлично провели время за ланчем. Первый прием пищи в Испании всегда поражает после ор-дёвров: блюдо с яйцами, два блюда с мясом, овощи, салат, а также сладкое и фрукты. Нужно пить много вина, чтобы одолеть все это. Роберт Кон пытался сказать, что не хочет второго блюда с мясом, но мы не стали переводить за него, и официант принес ему что-то взамен – кажется, тарелку мясного ассорти. С самой нашей встречи в Байонне Кон заметно нервничал. Он не знал, знаем ли мы, что он был с Бретт в Сан-Себастьяне, и чувствовал себя довольно неловко.

– Что ж, – сказал я, – Бретт с Майком должны приехать этим вечером.

– Не уверен, что они приедут, – сказал Кон.

– Почему нет? – сказал Билл. – Конечно приедут.

– Они всегда запаздывают, – сказал я.

– И все же, я думаю, они не приедут, – сказал Роберт Кон.

Он сказал это с таким всезнающим видом, что нам с Биллом это не понравилось.

– Спорю на пятьдесят песет, – сказал Билл, – что к вечеру они будут здесь.

Он всегда спорит, когда злится, и обычно поступает опрометчиво.

– Принимаю, – сказал Кон. – Хорошо. Запомни, Джейк. Пятьдесят песет.

– Я сам запомню, – сказал Билл.

Я видел, что он злится, и хотел успокоить его.

– Приехать-то они приедут, – сказал я. – Но не обязательно сегодня.

– Передумали? – спросил Кон.

– Нет. С чего бы? Пусть будет сотня, если угодно.

– Хорошо. Принимаю.

– Ну хватит, – сказал я. – Или вам придется платить мне за букмекерские услуги.

– Я удовлетворен, – сказал Кон с улыбкой. – Вы все равно, вероятно, отыграетесь в бридж.

– Вы еще не выиграли, – сказал Билл.

Мы вышли выпить кофе и прогулялись под аркадой до кафе «Ирунья». Кон сказал, что сходит побриться.

– Слушай, – сказал мне Билл, – есть у меня хоть шанс в этом споре?

– Паршивый шанс. Они еще ни разу не приезжали вовремя. Если они не получат денег, сто процентов не приедут сегодня.

– Я пожалел, как только открыл рот. Но я не мог промолчать. Он вроде ничего, но откуда ему знать больше нашего? Майк с Бретт договорились с нами, что приедут сюда.

Я увидел, что к нам идет Кон через площадь.

– Вон он идет.

– Что ж, пусть кончает со своим еврейским всезнайством.

– Парикмахерская закрыта, – сказал Кон. – Не откроется до четырех.

Мы выпили кофе в «Ирунье», сидя в удобных плетеных креслах и поглядывая из прохладной аркады на большую площадь. Немного погодя Билл ушел писать письма, а Кон пошел в парикмахерскую. Она по-прежнему была закрыта, и он решил пойти в отель и принять ванну, а я посидел перед кафе и пошел гулять по городу. Было очень жарко, но я держался теневой стороны улиц и прошел через базар, радуясь, что снова вижу этот город. Я зашел в Аюнтамьенто[59], разыскал старого джентльмена, который каждый год заказывает для меня билеты на корриду, и узнал, что он получил мой денежный перевод из Парижа и возобновил абонемент, так что с этим было улажено. Он был архивариусом, и у него в конторе хранились все городские архивы. Но это не имеет отношения ко всей этой истории. Так или иначе, в конторе у него две двери – обитая зеленым сукном и массивная деревянная, – и я закрыл за собой обе, уходя, и оставил его сидеть окруженным со всех сторон архивами. Когда я выходил на улицу, меня остановил вахтер и отряхнул мне куртку.

– Вы, наверно, ехали в автомобиле, – сказал он.

Воротник сзади и плечи сверху были у меня серыми от пыли.

– Из Байонны.

– Вот-вот, – сказал он. – Я по вашей пыли понял, что вы ехали в автомобиле.

Я дал ему две медных монеты.

В конце улицы я увидел собор и пошел к нему. Когда я впервые увидел его, фасад показался мне некрасивым, но теперь нравился. Я вошел в собор. В полумраке высились колонны, молились люди и пахло ладаном, а большие окна вызывали изумление. Я встал на колени и стал молиться – я молился за всех, кто был у меня на уме: за Бретт и Майка, за Билла и Роберта Кона, и за себя, а также за матадоров, по отдельности за тех, которые мне нравились, и купно за всех остальных, затем снова помолился за себя, и пока молился за себя, меня стало клонить в сон, так что я помолился, чтобы коррида удалась, и чтобы фиеста получилась, и чтобы мы наловили рыбы. Я подумал, о чем бы еще помолиться, и решил, что мне бы не помешало немного денег, так что помолился, чтобы заработать побольше денег, а затем стал думать, как я их заработаю, и мысли о деньгах напомнили мне о графе, и мне стало интересно, где он сейчас, и жаль, что я не виделся с ним с той самой ночи на Монмартре, и еще я вспомнил, как Бретт сказала мне о нем что-то забавное, и все то время, что я стоял на коленях, упираясь лбом в деревянную скамью, я думал о том, как молюсь, и мне было немного стыдно и жаль, что я такой паршивый католик, но я понимал, что ничего не могу с этим поделать, по крайней мере сейчас, да и в будущем вряд ли что-то изменится, хотя это в любом случае великая религия, просто мне не хватает религиозного чувства, но возможно, в другой раз оно у меня появится; а потом я стоял на паперти собора, на жарком солнце, указательный и большой пальцы правой руки у меня были влажными, и я чувствовал, как они сохнут на солнце. Солнце палило нещадно, и я пошел задворками и переулками, и вернулся в отель.

За обедом в тот вечер мы увидели, что Роберт Кон принял ванну, побрился, подстригся, вымыл голову шампунем и смазал чем-то волосы, чтобы они лежали ровно. Он нервничал, и я не пытался ему помочь. Поезд из Сан-Себастьяна прибывал в девять, и если Бретт с Майком приедут, то на нем. Без двадцати девять мы не одолели и половины обеда. Роберт Кон встал из-за стола и сказал, что пойдет на вокзал. Я сказал, что пойду с ним, лишь бы побесить его. Билл сказал, что скорее удавится, чем бросит обед. Я сказал, что мы скоро вернемся.

Мы пошли на вокзал. Я радовался нервозности Кона. Я надеялся, что Бретт приедет. На вокзале выяснилось, что поезд запаздывает, – мы сели на багажную тележку и стали ждать в темноте. Я никогда еще не видел в мирной жизни такого нервозного человека, как Роберт Кон, – или такого алчного. Я сидел и радовался. Гадко было радоваться этому, но я гадко себя чувствовал. Кон отличался прекрасным умением раскрывать в людях все худшее.

Потом мы услышали свисток поезда вдалеке, с дальней стороны плато, а затем увидели его огни, взбегающие в гору. Мы зашли в здание вокзала и встали вместе со всеми, у самых ворот, и поезд подошел и остановился, и все стали выходить из ворот.

Их не было в толпе. Мы ждали, пока все не вышли из вокзала и не расселись по автобусам и кэбам, или не разошлись с друзьями и родными, удаляясь по темной улице в сторону города.

– Я так и знал, что они не приедут, – сказал Роберт.

Мы пошли обратно, в отель.

– Я думал, может, и приедут, – сказал я.

Билл ел фрукты, когда мы вошли, и допивал бутылку вина.

– Не приехали, а?

– Нет.

– Не возражаете, Кон, если я вам отдам эту сотню песет утром? – спросил Билл. – Я тут еще не разменял денег.

– Да забудьте, – сказал Роберт Кон. – Давайте поспорим на что-то другое. Можно поспорить на корриду?

– Можно, – сказал Билл, – но не нужно.

– Это все равно, как спорить на войну, – сказал я. – Не надо привязывать к этому экономические интересы.

– Мне очень любопытно это увидеть, – сказал Роберт.

К нашему столику подошел Монтойя. Он принес телеграмму.

– Это вам. – Он отдал ее мне.

Я прочитал: «Остались ночевать Сан-Себастьян».

– Это от них, – сказал я.

И убрал телеграмму в карман. В другое время я передал бы ее остальным.

– Они остановились в Сан-Себастьяне, – сказал я. – Передают привет.

Откуда у меня взялось это желание бесить его, я не знаю. Нет, конечно, знаю. Я слепо и непростительно завидовал ему. То, что я принял это как нечто естественное, ничего не меняло. Ясное дело, я его ненавидел. Не думаю, что я начал всерьез ненавидеть его, пока он не стал важничать за ланчем; и еще из-за этого его марафета. Поэтому я убрал телеграмму в карман. В любом случае, ее прислали мне.

– Что ж, – сказал я. – Нам надо двигать на полуденном автобусе в Бургете. Они смогут нагнать нас, если приедут завтра вечером.

От Сан-Себастьяна они могли доехать всего двумя поездами: утренним и тем, который мы сейчас встречали.

– Похоже, это хорошая идея, – сказал Кон.

– Чем скорее приедем на речку, тем лучше.

– Мне все равно, когда мы начнем, – сказал Билл. – Чем скорее, тем лучше.

Мы посидели еще в «Ирунье» и выпили кофе, а потом прогулялись к арене для корриды, побродили по полю и под деревьями вдоль обрыва, и посмотрели сверху на реку в темноте, и я ушел к себе пораньше. Билл и Кон, вероятно, сидели в кафе допоздна, потому что я уже заснул, когда они пришли.

Утром я купил три билета на автобус до Бургете. Он отходил в два часа. Ничего пораньше не было. Я сидел в «Ирунье» и читал газеты, когда через площадь ко мне направился Роберт Кон. Он подошел к столику и уселся в плетеное кресло.

– Это кафе комфортное, – сказал он. – Хорошо спал, Джейк?

– Спал, как бревно.

– Я спал не очень. К тому же мы с Биллом долго не ложились.

– Где вы были?

– Здесь. А когда оно закрылось, перешли в то, другое кафе. Старик там говорит по-немецки и по-английски.

– Кафе «Суисо».

– Точно. Он, похоже, славный старикан. Думаю, то кафе получше этого.

– Днем там не так уж хорошо, – сказал я. – Слишком жарко. Кстати, я взял три билета на автобус.

– Я сегодня не поеду. А вы с Биллом поезжайте.

– Я взял на тебя билет.

– Отдай мне. Я верну деньги.

– С тебя пять песет.

Роберт Кон достал серебряную монету в пять песет и отдал мне.

– Я должен остаться, – сказал он. – Понимаешь, я боюсь, случилось какое-то недопонимание.

– Да ну? – сказал я. – Они могут не приехать сюда еще дня три-четыре, если станут кутить в Сан-Себастьяне.

– То-то и оно, – сказал Роберт. – Боюсь, они рассчитывали встретить меня в Сан-Себастьяне, поэтому и задержались.

– С чего ты так решил?

– Ну, я написал об этом Бретт.

– Тогда какого черта ты не остался ждать их там?

Но я решил не развивать эту мысль. Я подумал, что он и сам догадается, но этого, похоже, не случилось.

Теперь он откровенничал со мной, находя удовольствие в том, что давал мне понять о своей связи с Бретт.

– Что ж, мы с Биллом поедем сразу после ланча, – сказал я.

– Я бы тоже хотел. Мы ведь ждали этой рыбалки с самой зимы, – теперь он сентиментальничал. – Но я должен остаться. Правда, должен. Как только они приедут, я их привезу.

– Давай найдем Билла.

– Я хочу сходить в парикмахерскую.

– Увидимся за ланчем.

Я нашел Билла у него в номере. Он брился.

– Ну да, он все мне рассказал об этом вчера ночью, – сказал Билл. – Он большой любитель маленьких откровений. Сказал, у него было свидание с Бретт в Сан-Себастьяне!

– Врет, скотина!

– Ну не надо, – сказал Билл. – Не сердись. Рано еще сердиться – поездка только началась. Но как ты вообще познакомился с этим малым?

– Не сыпь мне соль на рану.

Билл повернулся ко мне в процессе бритья и продолжил говорить, глядя в зеркало и намыливая лицо.

– Не ты ли прошлой зимой прислал его ко мне в Нью-Йорк с письмом? Слава богу, я вечно в разъездах. У тебя не нашлось другого еврейского друга, кого взять с собой?

Он потер подбородок большим пальцем, осмотрел его и продолжил скрести.

– У тебя самого есть друзья будь здоров.

– Ну да. Встречаются экземпляры. Но куда им до этого Роберта Кона! Что забавно, он ведь такой славный малый. Он мне нравится. Но он до того несносен.

– Он может быть чертовски славным.

– Я знаю. И это просто ужас.

Я рассмеялся.

– Да. Давай, смейся, – сказал Билл. – Не ты же сидел с ним вчера до двух часов ночи.

– Он был очень плох?

– Ужас! Но что там у него такое с Бретт? Она хотькаким-то боком с ним связана?

Он вскинул подбородок и поводил из стороны в сторону.

– Еще бы! Съездила с ним в Сан-Себастьян.

– Какой чертовски опрометчивый поступок! Зачем ей это?

– Ей хотелось выбраться из города, а одна она никуда не ездит. Она сказала, что думала, это пойдет ему на пользу.

– Охренеть, какой чертовски опрометчивый поступок! Почему она не поехала с кем-нибудь из своих? Или с тобой, – и тут же прибавил: – или со мной? Почему не со мной? – Он внимательно осмотрел свое лицо в зеркале, щедро шлепнул пену на каждую скулу. – Это честное лицо. Это лицо, рядом с которым любая женщина будет чувствовать себя в безопасности.

– Она ни разу его не видела.

– А стоило бы. Всем женщинам стоит его увидеть. Такое лицо надо давать на всех экранах страны. Каждой женщине надо вручать снимок этого лица у алтаря. Матери должны говорить дочерям об этом лице. Сын мой, – он указал на меня бритвой, – ступай с этим лицом на Запад и выбивайся в люди.

Он нагнулся над тазом, сполоснул лицо холодной водой, плеснул одеколона, а затем внимательно вгляделся в зеркало, вытянув длинную верхнюю губу.

– Боже мой! – сказал он. – Разве не ужасное лицо?

Он гляделся в зеркало.

– А что до этого Роберта Кона, – сказал Билл, – меня от него тошнит, и он может проваливать ко всем чертям, и я чертовски рад, что он останется здесь и не будет ловить с нами рыбу.

– Ты чертовски прав.

– Мы собираемся ловить форель. Мы собираемся ловить форель в реке Ирати, а прямо сейчас собираемся надраться за ланчем местным вином, и нас ждет отличная поездка в автобусе.

– Давай, – сказал я. – Идем в «Ирунью» и приступим.

Когда мы вышли после ланча с чемоданами и зачехленными удочками, чтобы ехать в Бургете, на площади было пекло. Люди карабкались по лестнице на крышу автобуса, занимая последние свободные места. Поднялся Билл, а за ним – Роберт, чтобы занять мне место рядом с ним, пока я схожу в отель, купить пару бутылок вина нам в дорогу. Когда я вышел, автобус был битком набит. На залитой солнцем крыше люди обоего пола сидели на мешках и ящиках, и все женщины обмахивались веерами. Это было настоящее пекло. Роберт спустился, и я протиснулся на свободное место на деревянной скамье, тянувшейся по всей крыше.

Роберт Кон стоял в тени аркады и ждал, пока мы тронемся. Один баск, державший на коленях большой кожаный бурдюк с вином, разлегся перед нами по всей крыше автобуса, прислонившись к нашим ногам. Он предложил нам с Биллом свое вино, и когда я запрокинул бурдюк, чтобы глотнуть, он взревел, подражая автобусному клаксону, да так похоже и внезапно, что я пролил немного, и все засмеялись. Он извинился и настоял, чтобы я глотнул еще. И снова взревел, только чуть позже, и опять застал меня врасплох. Он отлично подражал. Баскам это нравилось. Сосед Билла заговорил с ним по-испански, но Билл его не понял и на всякий случай протянул бутылку вина. Человек отмахнулся. Он сказал, что сейчас слишком жарко, а он и так слишком много выпил за ланчем. Когда же Билл протянул бутылку второй раз, он хорошенько приложился, а затем бутылка пошла по рукам с той стороны автобуса. Каждый прикладывался с самым почтительным видом, а затем нам сказали закупорить и убрать бутылку. Всем им хотелось, чтобы мы отпили из их кожаных бутылок. Это были крестьяне, ехавшие в горы.

Наконец, после того как фальшивый клаксон взревел еще пару раз, автобус тронулся, и Роберт Кон замахал нам на прощание, а все баски замахали ему. Как только мы тронулись и выехали на дорогу, уходившую из города, повеяло прохладой. Приятно было ехать так высоко, под самыми деревьями. Автобус шел довольно быстро, нас обдувал ветерок, и пока мы ехали под гору, вздымая над дорогой клубы пыли, оседавшей на деревьях, нам открывался за деревьями красивый вид на город, стоявший на отвесном речном берегу. Баск, привалившийся к моим ногам, указал на город горлышком винной бутылки и подмигнул нам.

– Красиво, а? – сказал он, кивнув.

– Эти баски отличные люди, – сказал Билл.

Баск, лежавший у меня в ногах, загорел до цвета седельной кожи. На нем, как и на остальных, была черная блуза. Его загорелую шею бороздили морщины. Он обернулся и предложил Биллу свой бурдюк. Билл протянул ему одну из наших бутылок. Отпив, баск припечатал пробку ладонью и вернул бутылку, погрозив Биллу пальцем. Он вскинул бурдюк с вином.

– Arriba! Arriba[60]! – сказал он. – Подымай.

Билл поднял бурдюк, откинув голову, чтобы струйка вина лилась ему в рот. Когда он кончил пить и опустил кожаную бутылку, по подбородку у него сбежало несколько капель.

– Нет-нет! – заголосили баски. – Не так.

Один из них выхватил бутылку у хозяина, собиравшегося показать, как надо пить. Это был молодой парень, и он высоко поднял бурдюк на вытянутой руке и крепко сжал, так что вино полилось шипучей струей ему в рот. Он держал так бурдюк, и вино било ему в рот по ровной, плавной траектории, а он знай себе размеренно глотал.

– Эй! – воскликнул хозяин бутылки. – Чье это вино?

Пьющий погрозил ему мизинцем и улыбнулся нам одними глазами. Затем резко закусил струю, быстро запрокинул бурдюк и протянул хозяину. А нам подмигнул. Хозяин встряхнул бурдюк с грустным видом.

Въехав в очередной городок, мы остановились у посады[61], и водитель принял еще несколько посылок. Затем мы тронулись снова, и дорога за городом пошла в гору. Мы ехали по сельской местности с каменистыми холмами, вздымавшимися из полей. Колосящиеся поля взбегали по склонам холмов. Теперь, когда мы забрались повыше, колосья шевелил ветер. Дорога была белой и пыльной, и пыль вздымалась из-под колес и висела в воздухе за нами. Дорога поднималась в гору, и тучные нивы оставались внизу. Теперь колосья виднелись лишь изредка, на голых склонах и вдоль ручьев. Мы резко свернули к обочине, чтобы пропустить вереницу из шести мулов, тянувших гуськом высокий фургон, груженный товаром. И фургон, и мулы были все в пыли. За ними последовала еще одна вереница мулов с еще одним фургоном. Этот был гружен бревнами, и арьеро[62] при виде автобуса откинулся назад и заложил деревянные тормозные колодки. Земля здесь была совсем тощей, холмы – каменистыми, а на спекшейся глине виднелись борозды от дождя.

За поворотом показался городок, и по обеим сторонам дороги неожиданно раскинулась зеленая долина. Через центр городка протекала речка, и виноградники подходили вплотную к домам.

Автобус остановился у посады, вышло много пассажиров, и немало багажа, лежавшего на крыше, под широким брезентом, отвязали и сняли. Мы с Биллом спустились и зашли в посаду. Это было низкое, темное помещение с седлами и упряжью, вилами из белого дерева и связками парусиновых ботинок на веревочной подошве, а также свисавшими с потолка окороками, брусками бекона, гирляндами чеснока и длинными колбасами. Там было тускло и прохладно, и мы остановились у длинного деревянного прилавка, за которым две женщины продавали выпивку. Позади них тянулись полки, заставленные провизией и товарами.

Мы выпили по рюмке агуардьенте[63] и заплатили за обе сорок сентимо. Я дал женщине пятьдесят, чтобы ей осталось на чай, но она дала мне сдачу медной монеткой, решив, что я ошибся.

Вошли двое наших басков и захотели непременно угостить нас. И они нас угостили, затем мы их угостили, а затем они хлопнули нас по спине и снова угостили. Затем мы их угостили и все вместе вышли на солнцепек и забрались обратно на крышу автобуса. Теперь на скамье было достаточно места для всех, и баск, лежавший до этого на жестяной крыше, уселся между мной и Биллом. Вышла женщина, продававшая выпивку, вытирая руки о передник, и стала говорить с кем-то в автобусе. Затем вышел водитель, покачивая двумя плоскими почтовыми сумками, и сел в автобус, и мы тронулись, дружно маша руками.

Едва мы выехали на дорогу, зеленая долина осталась позади, и мы снова поднялись в горы. Билл разговаривал с баском, умевшим пить вино. Кто-то перегнулся с другой стороны скамьи и спросил по-английски:

– Вы американцы?

– Ну да.

– Я там жил, – сказал старик с белой щетиной. – Сорок лет назад.

Он был таким же смуглым, как и остальные.

– Ну и как?

– Что говорите?

– Ну и как Америка?

– А, я был в Калифорнии. Там было прекрасно.

– Чего же уехали?

– Что говорите?

– Почему вы вернулись сюда?

– А! Я вернулся женился. Я собирался вернуться, но моя жена, она не любит переехать. Вы откуда?

– Канзас-Сити.

– Я там жил, – сказал он. – Я жил в Чикаго, Сент-Луисе, Канзас-Сити, Денвере, Лос-Анджелесе, Солт-Лейк-Сити.

Он старательно выговаривал названия.

– Долго вы там прожили?

– Пятнадцать лет. Затем вернулся и женился.

– Выпьете?

– Хорошо, – сказал он. – В Америке такого не достанет, а[64]?

– Сколько угодно, были бы деньги.

– Зачем сюда приехали?

– Собираемся на фиесту в Памплоне.

– Нравятся бои быков?

– Ну да. А вам – нет?

– Да, – сказал он. – Пожалуй, нравятся.

Он немного помолчал и спросил:

– Куда сейчас ехайте?

– В Бургете, рыбу ловить.

– Что ж, – сказал он, – надеюсь, что-нибудь выловите.

Он пожал нам руки и повернулся в свою сторону с довольным видом. Остальные баски были под впечатлением. Когда я обернулся, любуясь местностью, он мне улыбнулся. Но американская речь, похоже, его утомила. Больше он ничего не говорил.

Автобус неуклонно поднимался в гору. Земля была тощей, и из глины торчали камни. По обочинам не росла трава. Мы оглядывались на местность, раскинувшуюся внизу. Далекие поля были зелеными квадратами или бурыми – на склонах холмов. Горизонт вычерчивали бурые горы. Странные у них были очертания. Пока мы поднимались, горизонт менялся. Пока автобус не спеша одолевал дорогу, на юге перед нами возникали другие горы. Затем дорога перевалила через гребень, выровнялась и вошла в лес. Это был лес пробкового дуба, и солнце просеивалось клочками сквозь ветви деревьев, а за деревьями пасся скот. Выйдя из леса, дорога повернула и пошла по возвышенности, и нам открылась зеленая волнистая равнина, а за ней – темные горы. Эти горы были не похожи на те бурые, спекшиеся на жаре, что остались позади. Эти были покрыты лесом, а с их вершин сходили облака. Зеленая равнина простиралась далеко. Она была изрезана заборами и прошита в сторону севера белой дорогой, окаймленной деревьями по обеим сторонам. Достигнув края возвышенности, мы увидели выстроившиеся по равнине красные кровли белых домов Бургете, а вдалеке, на уступе первой темной горы, серела металлическая крыша Ронсевальского монастыря.

– Вон он, Ронсево, – сказал я.

– Где?

– Вон там, где гора начинается.

– Тут холодно, – сказал Билл.

– Высоко, – сказал я. – Должно быть, двенадцать сотен метров.

– Лютый холод, – сказал Билл.

Автобус спустился на ровную дорогу, шедшую прямиком до Бургете. Мы миновали перекресток и пересекли мост через речку. По обеим сторонам дороги в Бургете стояли дома. Боковых улиц не было. Мы миновали церковь и школьный двор, и автобус остановился. Мы спустились, и водитель спустил наши чемоданы и удочки в чехле. Подошел карабинер в своей треуголке и желтых кожаных ремнях крест-накрест.

– Там что? – Он указал на удочки в чехле.

Я открыл и показал ему. Он захотел увидеть наши разрешения на рыбную ловлю, и я достал их. Он взглянул на дату и пропустил нас.

– Все в порядке? – спросил я.

– Да. Конечно.

Мы пошли по улице к гостинице, мимо выбеленных каменных домов, в дверях которых сидели семьи и глазели на нас.

Толстуха, управлявшая гостиницей, вышла из кухни и пожала нам руки. Она сняла очки, протерла их и снова надела. В гостинице было холодно, и на улице поднялся ветер. Хозяйка отправила с нами наверх девочку – показать комнату. В комнате были две кровати, умывальник, платяной шкаф и большая гравюра в раме, изображавшая Нуэстра-сеньора-де-Ронсевальес[65]. Ставни шатались от ветра. Комната выходила на север. Мы сполоснулись, надели свитера и спустились в столовую. Пол в столовой был каменный, потолок низкий, стены обшиты дубом. Все ставни были открыты, и от холода изо рта шел пар.

– Господи! – сказал Билл. – Неужели завтра будет такой холод? Я не полезу в речку в такую погоду.

В дальнем углу помещения, за деревянными столами, стояло пианино, и Билл подошел к нему и стал играть.

– Мне нужно согреться, – сказал он.

Я разыскал хозяйку и спросил, сколько стоят комната и стол. Она убрала руки под передник и отвела взгляд.

– Двенадцать песет.

– Да ну! Мы столько платили в Памплоне.

Она ничего не сказала, только сняла очки и вытерла о передник.

– Это слишком много, – сказал я. – Мы платили почти столько же в большом отеле.

– Мы сделали ванную.

– А дешевле ничего нет?

– Летом нет. Сейчас самый сезон.

Кроме нас, в гостинице никого не было. Ладно, решил я, всего на несколько дней.

– А вино входит?

– Это да.

– Ладно, – сказал я. – Годится.

Я вернулся к Биллу. Он выдохнул в мою сторону, показывая холод, и продолжил играть. Я сел за ближайший столик и стал разглядывать картины на стенах. На одной панели были кролики, мертвые, на другой – фазаны, тоже мертвые, на третьей – мертвые утки. Все картины были темными и закоптелыми. На буфете выстроились бутылки спиртного. Я разглядел их все. Билл продолжал играть.

– Как насчет горячего ромового пунша? – сказал он. – Этим я не смогу согреваться все время.

Я вышел и объяснил хозяйке, что такое ромовый пунш и как его делать. Через несколько минут девочка принесла каменный кувшин, из которого шел пар. Билл оставил пианино, и мы стали пить горячий пунш и слушать ветер.

– Рома там не слишком много.

Я подошел к буфету, взял бутылку рома и долил в кувшин полстакана.

– Прямое действие, – сказал Билл. – Невзирая на последствия.

Вошла девочка и накрыла стол к ужину.

– Охренеть, как дует! – сказал Билл.

Девочка внесла большую миску горячего овощного супа и вино. За этим последовали жареная форель с каким-то рагу и большое блюдо с земляникой. Вино мы пили за так, и девочка покорно носила его нам, мило смущаясь. Старая хозяйка заглянула только раз и сосчитала пустые бутылки.

Поужинав, мы поднялись к себе и стали читать и курить в постели, чтобы согреться. Ночью я проснулся и услышал, как дует ветер. Приятно было лежать в теплой постели.

Проснувшись утром, я подошел к окну и выглянул наружу. Небо прояснилось, и облака уже не скрывали горы. Под окном стояли несколько повозок и старый дилижанс с деревянной крышей, растрескавшейся от непогоды. Должно быть, остался с доавтобусных времен. На одну повозку запрыгнул козел, а с нее – на крышу дилижанса. Он мотнул головой козам, стоявшим внизу, а когда я погрозил ему, соскочил на землю.

Билл еще спал, так что я оделся, вышел в коридор, чтобы обуться, и спустился. Внизу никто не шуршал, и я отодвинул засов и вышел. Ранним утром было прохладно, солнце даже не успело высушить росу, собравшуюся после того, как улегся ветер. Я пошарил в сарае за гостиницей, нашел что-то вроде мотыги и пошел к ручью – накопать червей для наживки. Ручей был чистым и мелким, но форелью там не пахло. На поросшем травой берегу, поближе к воде, я всадил в землю мотыгу и вывернул ком дерна. Под ним были черви. Как только я вывернул дерн, они юркнули кто куда, но я прилежно копал и вытащил их будь здоров. Копая поближе к воде, я набрал червей в две жестянки из-под табака и присыпал грязью. На мои труды смотрели козы.

Когда я вернулся в гостиницу, старуха уже была на кухне, и я сказал ей приготовить кофе и что мы хотим ланч с собой. Билл проснулся и сидел на краю кровати.

– Я видел тебя из окна, – сказал он. – Не хотел мешать. Чем ты занимался? Деньги закапывал?

– Пентюх ты ленивый.

– Трудился для общего блага? Великолепно. Хочу, чтобы ты начинал с этого всякий день.

– Ладно, – сказал я. – Вставай.

– Чего? Вставать? С какой это стати? – Он забрался в постель и натянул одеяло до подбородка. – Найди мне повод, чтобы встать.

Я стал собирать снасти и складывать в мешок.

– Тебе не интересно? – спросил Билл.

– Я думаю спуститься и поесть.

– Поесть? Чего ж ты сразу не сказал? Я думал, ты хотел поднять меня забавы ради. Поесть? Отлично! Теперь ты дело говоришь. Сходи-ка накопай еще червей, а я скоро спущусь.

– Иди к черту!

– Трудись ради общего блага. – Билл всунул ноги в трусы. – Помни про юмор и моральные основы.

Я вышел из комнаты, прихватив мешок со снастями, сачки и зачехленные удочки.

– Эй! Вернись!

Я просунул голову в дверь.

– Может, проявишь юмор?

Я показал кукиш.

– Это не юмор.

Спускаясь по лестнице, я слышал, как Билл напевал:

– Юмор и моральные основы выручат, когда тебе хреново. Положись на юмор и основы, обращаясь к тем, кому хреново. Немножко юмора и самые основы…

Он пел это, пока не спустился, на мотив: «Колокола звонят для нас с любимой». Я читал испанскую газету недельной давности.

– Что это за юмор и моральные основы?

– Как? Ты не слышал «Юмор и моральные основы»?

– Нет. Кто это поет?

– Да все. Весь Нью-Йорк помешался. Это как с братьями Фрателлини[66].

Девочка принесла кофе и гренки с маслом. Или, точнее, поджаренный хлеб с маслом.

– Спроси, есть у них варенье? – сказал Билл. – И включи с ней юмор.

– Нет ли у вас варенья?

– Тоже мне юмор! Жаль, я не знаю испанского.

Кофе был хорошим, и мы пили его из больших кружек. Девочка принесла стеклянную вазочку с малиновым вареньем.

– Спасибо.

– Эй! Так не годится, – сказал Билл. – Включи немного юмора. Вверни что-нибудь о Примо де Ривере[67].

– Я мог бы спросить ее, что за варенье они заварили в рифской войне[68].

– Лепет, – сказал Билл. – Детский лепет. Тебе слабо. Вот и все. Ты не понимаешь юмора. И моральных основ. Скажи что-нибудь моральное.

– Роберт Кон.

– Неплохо. Уже лучше. А что в нем такого морального? Добавь юмора.

Билл сделал большой глоток кофе.

– Ай, к черту! – сказал я. – Сейчас еще только утро.

– Ну начинается! И ты еще говоришь, что хочешь быть писателем! Ты всего лишь журналист. Журналист-экспатриант. Ты должен включать юмор, как только вылез из постели. Ты должен просыпаться с моральными основами в зубах.

– Колись, – сказал я. – Откуда ты этого набрался?

– Отовсюду. Ты разве ничего не читаешь? Ни с кем не общаешься? Знаешь, кто ты? Ты – экспатриант. Почему ты не живешь в Нью-Йорке? Тогда бы ты знал эти вещи. Что ты от меня хочешь? Чтобы я приезжал сюда и пересказывал тебе год за годом?

– Выпей еще кофе, – сказал я.

– Хорошо. Кофе – хороший напиток. В нем кофеин. Кофеин, мы здесь. Кофеин посадит тебя в дамское седло и уложит жену в братскую могилу. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты – экспатриант. Одного из худших видов. Не слышал об этом? Никто из оставивших свою родину не написал ничего достойного. Даже в газетах.

Он отпил еще кофе.

– Ты экспатриант. Ты теряешь связь с почвой. Становишься манерным. Ложные европейские ценности погубят тебя. Ты сопьешься до смерти. Помешаешься на сексе. Ты только и знаешь, что трепать языком, а не работать головой. Ты – экспатриант, понял? Не вылезаешь из своих кафе.

– Тебя послушать, у меня отличная жизнь! – сказал я. – Когда же я работаю?

– Ты не работаешь. Одни говорят, ты живешь за счет женщин. Другие – что ты импотент.

– Нет, – сказал я. – Это был несчастный случай.

– Ни слова об этом! – сказал Билл. – О таких вещах не говорят. Ты должен сделать из этого тайну. Вроде велосипеда Генри[69].

Он прекрасно разглагольствовал, но тут замолчал. Я уж подумал, он решил, что задел меня этой остротой насчет импотенции. Мне хотелось развеять его опасения.

– Это был не велосипед, – сказал я. – Он упал с лошади.

– Я слышал, с трехколесного велосипеда.

– Что ж, – сказал я. – Самолет тоже вроде велосипеда. Штурвал – тот же руль.

– Но ты не крутишь педали.

– Нет, – сказал я, – педали, кажется, не крутишь.

– Ладно, оставим это, – сказал Билл.

– Ну хорошо. Я только хотел заступиться за велосипед.

– Я, кстати, думаю, он хороший писатель, – сказал Билл. – А ты чертовски хороший парень. Тебе никто не говорил, что ты хороший парень?

– Я не хороший парень.

– Слушай. Ты чертовски хороший парень, и ты мне нравишься больше всех на свете. В Нью-Йорке я бы тебе этого не смог сказать. Там бы это значило, что я гомик. Гражданская война из-за этого началась. Авраам Линкольн был гомиком. Он был влюблен в генерала Гранта. Как и Джефферсон Дэвис. Рабов Линкольн освободил просто на спор. Дело Дреда Скотта[70] было сфабриковано Антиалкогольной лигой. Все упирается в секс. И знатная леди с Джуди О’Греди готовы всегда подрочить[71].

Он замолчал.

– Хочешь услышать еще?

– Валяй, – сказал я.

– Я больше не знаю. Больше расскажу за ланчем.

– Старина Билл, – сказал я.

– Пентюх.

Мы сложили в рюкзак ланч и две бутылки вина, и Билл надел его. Я нес за спиной зачехленные удочки и сачки. Мы двинулись по дороге, а затем прошли через луг и увидели тропинку через поля, и пошли по ней к лесу на склоне первого холма. Через поля мы шли по песчаной тропинке. Волнистые поля поросли травой, а трава была низкой, выщипанной овцами. Скот пасся на холмах. Из леса позвякивали колокольчики.

Тропинка шла через ручей по бревну. Сверху бревно спилили, а вместо перил согнули молодое деревце. В низине у ручья, на песке, плескались головастики. Мы поднялись по крутому берегу и пошли через волнистые поля. Оглянувшись, мы увидели Бургете, красные кровли белых домов и белую дорогу, по которой ехал грузовик, вздымая пыль.

За полями мы перешли еще один ручей, побыстрее первого. Через брод шла песчаная дорога, уходившая в лес. А тропинка шла через ручей пониже брода, тоже по бревну, и сливалась с дорогой, уходившей в лес.

Лес был буковый, с очень старыми деревьями. Их корни выступали из земли, а ветви перекручивались. Мы шли по дороге между толстых стволов старых буков, и солнечный свет проникал сквозь кроны и лежал клочками на траве. Деревья были большими, а листва – плотной, но мрачной атмосферы не возникало. Подлеска не было – только мягкая трава, очень зеленая и свежая, а большие серые деревья стояли поодаль друг от друга, словно в парке.

– Вот это природа! – сказал Билл.

Дорога шла в гору, и мы уже достигли чащи, а дорога продолжала подниматься. Иногда она ныряла, а потом опять круто забирала вверх. Мы все время слышали колокольчики. Наконец дорога вышла на вершину холма. Мы были на вершине местности, в высочайшей точке гряды лесистых холмов, которую видели из Бургете. В прогалине между деревьями, на солнечной стороне гребня, росла земляника.

Впереди дорога выходила из леса и шла вдоль гребня холмов. На холмах впереди леса не было, только широкие поляны желтого дрока. Вдалеке виднелись крутые утесы, темные и неровные от деревьев и серых валунов, отмечавшие русло реки Ирати.

– Нам нужно пройти вдоль гребня этой дорогой, – сказал я Биллу, – по тем холмам, через лес на дальних холмах, и спуститься в долину Ирати.

– Ни хрена себе прогулочка!

– Далековато, чтобы порыбачить и вернуться в тот же день с комфортом.

– С комфортом. Очень славно, ничего не скажешь. Нам надо до хрена отчапать, чтобы дойти дотуда и вернуться, и хоть как-то порыбачить.

Прогулка была долгой, а природа – очень красивой, но мы устали, спускаясь по крутой дороге, ведшей из лесистых холмов в долину Рио-де-ла-Фабрики.

Дорога вывела нас из тенистого леса на жаркое солнце. Впереди была речная долина. За рекой – крутой холм. И гречишное поле на холме. Мы увидели на склоне белый домик под деревьями. Было очень жарко, и мы остановились под деревьями, рядом с плотиной через реку.

Билл поставил мешок под дерево, мы свинтили удилища, надели катушки, привязали поводки и приготовились рыбачить.

– Ты уверен, что в этом водоеме водится форель? – спросил Билл.

– Ее тут полно.

– Я буду ловить на мушку. Есть у тебя мушки Макгинти?

– Есть немного.

– Ты будешь на червяка?

– Ага. Я здесь буду, у плотины.

– Что ж, тогда возьму картонку с мушками. – Он нацепил мушку. – Куда мне лучше отойти? Выше или ниже?

– Лучше пониже. Но и выше их полно.

Билл прошел вдоль берега вниз по течению.

– Возьми банку червей.

– Нет, не хочу. Если не клюнут на мушку, просто поваляю дурака.

Билл встал ниже по течению и смотрел на текущую воду.

– Слушай, – позвал он, перекрикивая шум плотины. – Как насчет поставить вино в тот родник у дороги?

– Это можно! – выкрикнул я.

Билл помахал рукой и пошел вниз по течению. Я вынул из рюкзака две бутылки вина и отнес их по дороге к роднику, где вода лилась из железной трубы. Над родником лежала доска, и я приподнял ее, впечатал пробки поглубже в бутылки и опустил их в воду. Было так холодно, что рука и запястье у меня онемели. Я вернул на место доску, надеясь, что никто не найдет наше вино.

Я взял удочку, стоявшую у дерева, банку с наживкой и сачок, и зашел на плотину. Ее установили, чтобы поднять уровень воды для сплава леса. Творило было поднято, и я уселся на одно из обтесанных бревен и стал смотреть на гладкую водную массу у края плотины, низвергавшуюся в водоскат. Под плотиной, там, где пенилась вода, было глубоко. Когда я стал наживлять, из пенистой воды на водоскат выскочила форель, и ее унесло вниз. Не успел я наживить, как другая форель выскочила на водоскат, описав такую же красивую дугу, и исчезла в воде, низвергавшейся в реку. Я нацепил приличное грузило и закинул лесу в пенистую воду у самого края плотины.

Я не заметил, как клюнула первая форель. Только когда потянул, почувствовал, как упирается рыба, дугой сгибая удочку, и вытянул ее из бурлившей воды у самого водоската, закинув на плотину. Форель была что надо, и я стукнул ее головой о бревно, так что она дернулась и откинулась, и засунул в сумку.

Пока я был занят, на водоскат выскочили еще несколько форелей. Только я наживил и закинул удочку, как поймал вторую и вытащил тем же манером. Довольно скоро я выловил шесть штук. Все были примерно одного размера. Я выложил их бок о бок, головами в одну сторону, и стал любоваться. Они прекрасно смотрелись, твердые и крепкие от холодной воды. День был жаркий, поэтому я вспорол им брюхо, выпотрошил, вынул жабры и побросал все это через реку. Я отнес форель на берег, промыл в холодной, гладкой и плотной воде над плотиной, потом нарвал папоротника и сложил всю рыбу в сумку: три форели на слой папоротника, затем еще слой папоротника, затем еще три форели, и сверху еще папоротник. До чего же славно смотрелась форель в папоротнике! Потолстевшую сумку я поставил под деревом, в тень.

На плотине было очень жарко, так что банку червей я тоже поставил в тень, рядом с сумкой, затем достал книжку и уселся читать под деревом, пока Билл не придет на ланч.

Время было чуть за полдень, и с тенью негусто, но я сидел под парой сросшихся деревьев и читал. У меня была книжка А. Э. В. Мейсона[72], и я читал удивительную историю о человеке, который замерз в Альпах, потом упал в ледник и пропал, а его невеста решила ждать ни много ни мало двадцать четыре года, пока не всплывет его тело, и ее возлюбленный тоже ждал все это время, и они все еще ждали, когда пришел Билл.

– Поймал чего? – спросил он.

Он держал удочку, сумку и сачок в одной руке и потел. Я не слышал, как он подошел, из-за шума плотины.

– Шестерых. А ты – скольких?

Билл уселся, открыл сумку и выложил на траву большую форель. А затем вынул еще трех, одну крупнее другой, и выложил бок о бок в тени дерева. Лицо его лоснилось, расплываясь в улыбке.

– А твои какие?

– Меньше.

– Давай посмотрим.

– Я их уже сложил.

– Все же, какого они размера?

– Все не больше твоей самой маленькой.

– Ты мне лапшу не вешаешь?

– К сожалению.

– Всех поймал на червяка?

– Да.

– Пентюх ты ленивый!

Билл убрал форель в сумку и направился к реке, качая открытую сумку. Ниже пояса он был мокрый, и я понял, что он заходил в воду.

Я сходил к роднику и достал две бутылки вина. Они были холодными. Пока я шел обратно, к деревьям, на бутылках собирались бусинки. Я разложил ланч на газете и откупорил одну бутылку, а другую прислонил к дереву. Подошел Билл, вытирая руки; из сумки у него торчал папоротник.

– Ну-ка посмотрим, что там в бутылке, – сказал он и, вытащив пробку, отпил из горла. – Ух! Аж глазам больно.

– Ну-ка попробуем!

Вино было ледяным и чуть горчило.

– Не такое уж дерьмовое вино, – сказал Билл.

– Холод способствует, – сказал я.

Мы стали разворачивать провизию.

– Курица.

– А вот крутые яйца.

– Соль есть?

– Сперва яйцо, – сказал Билл. – Потом курица. Даже Брайан[73] это понимал.

– Он умер. Прочитал вчера в газете.

– Да ну! Правда?

– Да. Брайан мертв.

Билл отложил яйцо, которое чистил.

– Джентльмены, – сказал он и развернул из газеты куриную ножку. – Я меняю порядок. Во имя Брайана. В знак почтения к Великому парламентарию. Сперва курица; затем яйцо.

– Интересно, в какой день Бог сотворил курицу?

– Хм, – сказал Билл, обсасывая ножку, – откуда нам знать? Не надо этих вопросов. Жизнь земная скоротечна. Поэтому возрадуемся, уверуем и возблагодарим.

– Ешь яйцо.

Билл раскинул руки, держа куриную ножку и бутылку.

– Возрадуемся, чем бог послал. Освоим птиц небесных. Освоим плоды виноделия. Освоишь малость, брат?

– После тебя, брат.

Билл хорошо приложился к бутылке.

– Освой малость, брат. – Он протянул мне бутылку. – Да не усомнимся, брат. Да не станем ворошить священные тайны курятника обезьяньими пальцами. Да положимся на веру и просто скажем – я хочу, чтобы ты сказал это вместе со мной, – что мы скажем, брат? – Он направил на меня куриную ножку и продолжил: – Дай, скажу тебе. Мы скажем – и я со своей стороны этим горжусь, и хочу, чтобы ты сказал это вместе со мной, на коленях, брат. Да не устыдится человек преклонить колена в лоне великой природы! Помни, что первыми храмами Господа были леса. Преклоним же колена и скажем: «Не ешьте это, леди, – это Менкен».

– Вот, – сказал я. – Освой малость этого.

Мы откупорили другую бутылку.

– В чем дело? – сказал я. – Тебе не нравился Брайан?

– Брайана я любил, – сказал Билл. – Мы были как братья.

– Где ты с ним познакомился?

– Мы с ним и Менкеном все вместе ходили в «Святой крест».

– И с Фрэнки Фришем[74].

– Вранье. Фрэнки Фриш ходил в «Фордхэм».

– Что ж, – сказал я. – Я ходил в «Лойолу» с епископом Мэннингом[75].

– Вранье, – сказал Билл. – Я сам ходил в «Лойолу» с Мэннингом.

– Ты глаза залил, – сказал я.

– Вином?

– А что?

– Это от влажности, – сказал Билл. – Им надо убрать эту хренову влажность.

– Выпей еще.

– Это все, что у нас есть?

– Всего две бутылки.

– Знаешь, кто ты? – Билл с обожанием посмотрел на бутылку.

– Нет, – сказал я.

– Ты прислужник Антиалкогольной лиги.

– Я ходил в «Нотр-Дам» с Уэйном Б. Уилером[76].

– Вранье, – сказал Билл. – С Уэйном Б. Уилером я ходил в Бизнес-колледж Остина[77]. Он был старостой класса.

– Что ж, – сказал я. – Дни салунов сочтены.

– Здесь ты прав, одноклассник, – сказал Билл. – Дни салунов сочтены, и я заберу их с собой.

– Ты залил глаза.

– Вином?

– Вином.

– Ну, может, и так.

– Хочешь вздремнуть?

– Это можно.

Мы легли головами в тень и стали смотреть на ветви деревьев.

– Ты спишь?

– Нет, – сказал Билл. – Я думал.

Я закрыл глаза. Хорошо было лежать на земле.

– Слушай, – сказал Билл, – что там у вас с Бретт?

– А что?

– Ты вообще любил ее?

– Еще бы!

– И долго?

– До черта, с перерывами.

– О, черт! – сказал Билл. – Извини, дружище.

– Да порядок, – сказал я. – Мне уже по хрену.

– Правда?

– Правда. Только чертовски неохота говорить об этом.

– Ты не обиделся, что я тебя спросил?

– Какого черта мне обижаться?

– Я буду спать, – сказал Билл и накрыл лицо газетой. – Слушай, Джейк, ты правда католик?

– Технически.

– Что это значит?

– Я не знаю.

– Ну ладно, теперь буду спать, – сказал он. – Не мешай мне своей болтовней.

Я тоже заснул. Когда я проснулся, Билл собирал рюкзак. Время шло к вечеру, тень от деревьев протянулась до самой плотины. После сна на земле у меня затекло все тело.

– Ты чего? – спросил Билл. – Проснулся? Не мог проспать всю ночь?

Я потянулся и потер глаза.

– Я видел чудесный сон, – сказал Билл. – Не помню о чем, но сон был чудесный.

– Я вроде снов не видел.

– Это ты зря, – сказал Билл. – Все наши величайшие бизнесмены – сновидцы и мечтатели. Взять Форда. Взять президента Кулиджа[78]. Взять Рокфеллера. Взять Джо Дэвидсона[79].

Я развинтил обе наши удочки и сложил в чехол. Убрал катушки в сумку со снастями. Билл собрал рюкзак, и мы убрали в него одну сумку с форелью. Другую взял я.

– Ну, – сказал Билл, – ничего не забыл?

– Червей.

– Твоих червей. Клади сюда.

Билл повернул ко мне рюкзак, и я убрал жестянки с червями во внешний карман.

– Теперь ничего не забыл?

Я оглядел траву под вязами.

– Ничего.

Мы двинулись по дороге в сторону леса. Путь до Бургете был долгий, и к тому времени, как мы вышли через поля на дорогу и прошли по городку до гостиницы, уже стемнело, и в окнах горел свет.

Мы прожили в Бургете пять дней и хорошо порыбачили. Ночью было холодно, днем – жарко, и всегда дул бриз, даже в самую жару. На такой жаре приятно было зайти в холодную речку, а потом сидеть на берегу, обсыхая на солнце. Мы нашли такую глубокую заводь на речке, что можно было плавать. По вечерам мы играли в бридж втроем с одним англичанином по фамилии Харрис, который остановился в гостинице, придя пешком из Сен-Жан-Пье-де-Пор порыбачить. Он был сама любезность и два раза ходил с нами на реку Ирати. Ни от Роберта Кона, ни от Бретт с Майком вестей не было.

Как-то утром я спустился к завтраку, а Харрис, англичанин, уже сидел за столом и читал в очках газету. Он взглянул на меня и улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он. – Вам письмо. Я зашел на почту, и мне его дали с моим.

Письмо стояло на столе, где я обычно сидел, прислоненным к кофейной чашке. Харрис продолжил читать газету. Я вскрыл письмо. Его переслали из Памплоны. Оно было отправлено из Сан-Себастьяна, в воскресенье.

Дорогой Джейк,

Мы здесь с пятницы, Бретт отключилась в поезде, так что привез ее сюда на 3 дня отдохнуть у наших старых друзей. Мы приедем в Памплону в отель «Монтойя» во вторник, не знаю во сколько. Ты мог бы прислать с автобусом записку и сказать нам, что делать, чтобы встретиться с вами в среду? Со всей нашей любовью, и простите за задержку, но Бретт на самом деле на ногах не стояла и придет в норму ко втор., хотя уже практически норм. Я так хорошо ее знаю и стараюсь смотреть за ней, но это не так-то просто. Любви всем ребятам,

– Какой сегодня день недели? – спросил я Харриса.

– Думаю, среда. Да, точно. Среда. Удивительно, как здесь, в горах, теряешь счет дням!

– Да. Мы здесь уже почти неделю.

– Надеюсь, вы не думаете уезжать?

– Да. Боюсь, мы уедем на вечернем автобусе.

– Какая скверная перспектива! А я надеялся, мы еще сходим вместе на Ирати.

– Мы должны ехать в Памплону. Нас там ждут люди.

– Как скверно мне будет! Мы отлично провели время в Бургете.

– Приезжайте в Памплону. Поиграем там в бридж, и там будет зверская фиеста.

– Я бы с радостью. Ужасно мило, что вы меня зовете. Но лучше я еще побуду здесь. У меня не так уж много времени на рыбалку.

– Хотите наловить покрупнее, в Ирати?

– Что ж, вы знаете, хочу. Форель там огромная.

– Хотел бы я еще разок потягаться с ней.

– Да. Останьтесь еще на день. Будьте молодцом.

– Нам действительно нужно в город, – сказал я.

– Какая жалость!

После завтрака мы с Биллом загорали на скамейке перед гостиницей и говорили об этом. Я увидел, как по дороге из центра городка к нам идет девушка. Она остановилась перед нами и достала телеграмму из кожаного кошеля, висевшего на поясе.

– Por ustedes?[80]

Я взглянул на адрес: «Барнс, Бургете».

– Да. Это нам.

Девушка достала книгу, чтобы я расписался, и я дал ей пару медяков. Телеграмма была на испанском: «Vengo Jueves Cohn»[81].

Я передал ее Биллу.

– Что значит слово «Кон»[82]? – спросил он.

– Что за дурацкая телеграмма! – сказал я. – Он мог бы за ту же стоимость написать десять слов. «Я приеду четверг». Он не скупится на подробности, верно?

– Здесь все подробности, которые волнуют Кона.

– Мы едем, так или иначе, – сказал я. – Нет смысла вытаскивать Бретт и Майка сюда и обратно до фиесты. Будем отвечать?

– Можно и ответить, – сказал Билл. – Не нужно зазнаваться.

Мы прогулялись на почту и попросили телеграфный бланк.

– Что мы напишем? – спросил Билл.

– «Прибываем вечером». И хватит.

Мы заплатили за телеграмму и вернулись в гостиницу. Харрис был на месте, и мы втроем прогулялись до Ронсеваля. Мы прошлись по монастырю.

– Это примечательное место, – сказал Харрис, когда мы вышли. – Но, знаете, я не слишком жалую подобные места.

– Вот, и я, – сказал Билл.

– Хотя это примечательное место, – сказал Харрис. – Мне бы не хотелось пропустить его. Я каждый день собирался побывать здесь.

– Хотя с рыбалкой никакого сравнения, а? – спросил Билл.

Ему нравился Харрис.

– Что ж, это верно.

Мы стояли перед старой монастырской часовней.

– А не паб ли там, через дорогу? – спросил Харрис. – Или меня подводят глаза?

– С виду вроде паб, – сказал Билл.

– По-моему, на вид паб, – сказал я.

– Что ж, – сказал Харрис, – давайте освоим его.

Это он от Билла заразился страстью все «осваивать».

Мы взяли по бутылке на брата. Харрис не дал нам заплатить. Он вполне сносно говорил по-испански, и хозяин заведения отказался от наших денег.

– Что ж. Вы не знаете, что это значило для меня – встретить вас здесь, ребята!

– Мы классно провели время, Харрис.

Харрис слегка надрался.

– Что ж. Правда, вы не знаете, как много это значит. У меня с войны не было ничего такого.

– Мы еще порыбачим вместе как-нибудь. Не забудь, Харрис.

– Должны. Мы отлично провели время.

– Может, еще бутылку?

– Отличная идея, – сказал Харрис.

– Это за мой счет, – сказал Билл. – Или совсем не будем.

– Я бы хотел, чтобы вы позволили мне заплатить. Мне это на самом деле приятно, знаете.

– Мне это тоже будет приятно, – сказал Билл.

Хозяин принес четвертую бутылку. Бокалы менять мы не стали. Харрис поднял бокал.

– Что ж. Хорошо мы осваиваем, знаете!

Билл хлопнул его по спине:

– Старый добрый Харрис!

– Что ж. А знаете, я ведь на самом деле не Харрис. А Уилсон-Харрис. Такая двойная фамилия. Знаете, через дефис.

– Старый добрый Уилсон-Харрис, – сказал Билл. – Мы зовем тебя Харрис, потому что так уж ты нам нравишься.

– Что ж, Барнс. Ты не знаешь, что все это значит для меня.

– Давай, освой еще стакан, – сказал я.

– Барнс! Правда, Барнс, ты не можешь знать. Вот и все.

– Пей, Харрис.

Мы прогулялись обратной дорогой от Ронсеваля – Харрис между мной и Биллом. Мы съели ланч в гостинице, и Харрис пошел с нами к автобусу. Он дал нам свою визитку со своим лондонским адресом, адресом своего клуба и рабочим адресом, а когда мы забрались на автобус, вручил нам по конверту. Я открыл свой и увидел там дюжину мушек. Харрис сам нанизал их на нитку. Он всегда сам нанизывал своих мушек.

– Слушай, Харрис… – начал было я.

– Нет-нет! – сказал он, слезая с автобуса. – Это вовсе не первосортные мушки. Я просто подумал: если будете ловить на них когда-нибудь, это может вам напомнить, как хорошо мы провели время.

Автобус тронулся. Харрис стоял перед почтой. И махал нам. Когда мы выехали на дорогу, он развернулся и пошел обратно к гостинице.

– Скажи, славный парень этот Харрис? – сказал Билл.

– Думаю, он на самом деле хорошо провел время.

– Харрис? Готов поспорить.

– Жаль, не поехал в Памплону.

– Он хотел порыбачить.

– Да. В любом случае, неизвестно, как бы поладили англичане.

– Пожалуй, что так.

Мы прибыли в Памплону ближе к вечеру, и автобус остановился перед отелем «Монтойя». На плазе натягивали электрические провода, чтобы освещать плазу во время фиесты. Когда автобус остановился, к нему приблизилось несколько ребят, и местный таможенный чиновник велел всем сойти с автобуса и развязать на тротуаре свои узлы. Мы вошли в отель, и на лестнице мне встретился Монтойя. Он пожал нам руки, улыбаясь в своей застенчивой манере.

– Ваши друзья здесь, – сказал он.

– Мистер Кэмпбелл?

– Да. Мистер Кон, и мистер Кэмпбелл, и леди Эшли.

Он улыбнулся с таким видом, словно намекал на некую пикантность ситуации.

– Когда они приехали?

– Вчера. Я оставил за вами ваши старые номера.

– Это прекрасно. Вы дали мистеру Кэмпбеллу номер с видом на плазу?

– Да. Все номера, какие мы смотрели.

– А где сейчас наши друзья?

– Думаю, они пошли на пелоту.

– А как там быки?

Монтойя улыбнулся.

– Вечером, – сказал он. – Вечером в семь часов привезут вильярских быков, а завтра – миурских. Вы все пойдете?

– О, да! Они ни разу не видели десенкахонады[83].

Монтойя положил руку мне на плечо.

– Увидимся там.

Он снова улыбнулся. Он всегда так улыбался, словно бои быков были нашим с ним особенным секретом; весьма шокирующим, но на самом деле очень глубоким секретом, о котором мы с ним знали. Он всегда так улыбался, словно в этом секрете было что-то непристойное для посторонних, но мы-то с ним все понимали. Не годилось раскрывать такой секрет другим людям, которым не дано его понять.

– Ваш друг, он тоже aficionado? – Монтойя улыбнулся Биллу.

– Да. Он приехал из самого Нью-Йорка, чтобы увидеть Сан-Фермин[84].

– Да? – Монтойя тактично усомнился. – Но он не такой aficionado, как вы.

Он снова положил мне руку на плечо с застенчивым видом.

– Да, – сказал я. – Он настоящий aficionado.

– Но он не такой aficionado, как вы.

Афисьон[85] значит страсть. Афисьонадо – это тот, кто страстно увлечен боем быков. Все хорошие матадоры останавливались в отеле Монтойи; то есть именно те, в ком была афисьон. Матадоры, видевшие в корриде просто заработок, останавливались раз-другой, не больше. А хорошие возвращались каждый год. Монтойя держал у себя в номере их фотографии. На фотографиях были дарственные надписи для Хуанито Монтойи или его сестры. Фотографии матадоров, в которых Монтойя по-настоящему верил, были в рамках. А фотографии матадоров без афисьон Монтойя держал в ящике стола. На многих из них были самые льстивые надписи. Но для него они ничего не значили. Как-то раз Монтойя взял их все и бросил в мусорную корзину. Не хотел иметь с ними дела.

Мы часто говорили о быках и матадорах. Я останавливался у Монтойи уже несколько лет. Мы никогда не говорили долго. Нам было просто приятно убеждаться в чувствах друг друга. Иногда люди приезжали издалека и перед тем, как покинуть Памплону, подходили к Монтойе и несколько минут говорили с ним о быках. Эти люди были афисьонадо. Настоящие афисьонадо всегда могли получить номера, даже когда отель был переполнен. С некоторыми из них Монтойя меня знакомил. Поначалу они всегда держались очень вежливо и очень изумлялись, узнав, что я американец. Почему-то считалось, что американцу недоступна афисьон. Он мог притворяться или путать афисьон с возбуждением, но это все не то. Когда же они понимали, что у меня есть афисьон – причем не было никакого секретного слова или готовых вопросов, чтобы выяснить это; скорее, это было неким устным испытанием духа, когда коварные вопросы витали в воздухе, но так и не задавались, – они всякий раз клали руку мне на плечо со смущенным видом или говорили: «Buen hombre»[86]. Но почти всегда они меня касались. Словно им хотелось на ощупь убедиться, что они не ошиблись.

Монтойя мог простить что угодно матадору с афисьон. Он мог простить нервотрепку, панику, скверные беспричинные выходки, всяческие промахи. Тому, у кого есть афисьон, он мог простить что угодно. Как-то раз он простил мне всех моих друзей. Он ничего не говорил об этом, просто они составляли некую неловкость между нами, вроде лошадиных внутренностей на корриде.

Как только мы приехали, Билл поднялся в номер, и, когда я вошел, он полоскался и переодевался.

– Ну, – сказал он, – наговорился по-испански?

– Он мне рассказывал о быках, которых привезут вечером.

– Давай найдем наших и пойдем туда.

– Хорошо. Они, наверно, сидят в кафе.

– Ты достал билеты?

– Да. На все выгрузки.

– Как это бывает?

Он задирал челюсть перед зеркалом, высматривая щетину под подбородком.

– Довольно занятно, – сказал я. – Быков по одному выпускают из клетки, а в коррале их встречают волы, не давая бодаться, и быки кидаются на волов, а волы бегают кругами, как старые девы, пытаясь успокоить их.

– А быки их не бодают?

– Еще бы! Иногда гонятся за ними и убивают.

– А волы ничего не могут?

– Нет. Они пытаются подружиться.

– А зачем они нужны?

– Усмирять быков, не давать им обломать рога о каменные стены или бодать друг друга.

– Вот же повезло волам!

Мы спустились по лестнице, вышли из отеля и пошли через площадь к кафе «Ирунья». На площади одиноко стояли две билетные будки. На закрытых окошках виднелись надписи: «SOL», «SOL Y SOMBRA» и «SOMBRA»[87]. Они откроются только за день до фиесты.

На другой стороне площади плетеные столики и кресла «Ируньи» выступали из аркады до проезжей части. Я высматривал Бретт и Майка за столиками. Они были на месте. Бретт и Майк, и Роберт Кон. Бретт была в баскском берете. Как и Майк. Роберт Кон сидел с непокрытой головой и в очках. Бретт увидела нас и замахала. Когда мы подошли к столику, она улыбнулась одними глазами.

– Привет, ребята! – воскликнула она.

Бретт была счастлива. Майк пожал нам руки с особым чувством, как он умел. Роберт Кон пожал нам руки из вежливости.

– Где вас черти носили? – спросил я.

– Я привез их сюда, – сказал Кон.

– Что за бред! – сказала Бретт. – Без тебя мы бы раньше приехали.

– Вы бы вообще не приехали.

– Что за бред! А вы, ребята, загорели. Посмотрите на Билла.

– Удалась рыбалка? – спросил Майк. – Мы хотели выбраться к вам.

– Вполне. Нам тебя не хватало.

– Я хотел приехать, – сказал Кон, – но подумал, что надо привезти их.

– Кто кого привез? Что за бред?

– Серьезно, удалась рыбалка? – спросил Майк. – Много наловили?

– Бывали дни, по дюжине на брата. Там еще был один англичанин.

– По фамилии Харрис, – сказал Билл. – Не знаком с таким, Майк? Он тоже воевал.

– Везунчик он, – сказал Майк. – Вот же было время! Хотел бы я вернуть те славные деньки.

– Не говнись.

– Вы воевали, Майк? – спросил Кон.

– А то!

– Он был совершенно выдающимся солдатом, – сказала Бретт. – Расскажи им эту историю, как твоя лошадь понесла на Пикадилли.

– Не стану. Рассказывал уже четыре раза.

– Мне не рассказывали, – сказал Роберт Кон.

– Я не стану об этом рассказывать. Эта история порочит меня.

– Расскажи им о твоих медалях.

– Не стану. Эта история чрезвычайно порочит меня.

– Что за история?

– Бретт вам расскажет. Она рассказывает все истории, порочащие меня.

– Давай. Расскажи, Бретт.

– Можно?

– Я сам расскажу.

– Какие у вас медали, Майк?

– Нет у меня никаких медалей.

– Должны же быть какие-нибудь.

– Вероятно, мне положены обычные медали. Но я как-то никогда не интересовался. А потом устроили этот расфуфыренный банкет, и ожидался принц Уэльский, и в билетах было сказано быть при знаках отличия. А я, понятно, без медалей, и я зашел к своему портному, показал приглашение, и он меня зауважал, и я подумал, чем черт не шутит, и говорю ему: «Ты бы мне достал медалей». Он говорит: «Каких медалей, сэр?» А я ему: «Да любых. Просто дай каких-нибудь медалей». Тогда он говорит: «Какие у вас есть медали, сэр?» А я ему: «Почем я знаю?» Он что, думал, я только и делал, что читал вшивые армейские бюллетени? «Просто дай побольше. Выбери сам». Ну, он дал мне каких-то медалей, таких, знаете, миниатюрных, целую коробку, и я сунул их в карман и забыл. Короче, я пошел на этот банкет, и в тот же вечер застрелили Генри Уилсона[88], так что принц не приехал, и король не приехал, и не полагалось никаких медалей, и все эти индюки стали суетиться и снимать их, а мои лежали у меня в кармане.

Он замолчал, ожидая взрыва смеха.

– И все?

– Все. Наверно, я как-то не так рассказал.

– Не так, – сказала Бретт. – Но это неважно.

И мы все засмеялись.

– Ах, да, – сказал Майк. – Вспомнил. Банкет был ужасно тупой, и я не досидел и ушел. А потом вечером нащупал в кармане коробку. «Это что? – говорю. – Медали?» Вшивые военные медали? Ну, я посрезал их с подложек – знаете, их вешают на такую ленточку – и все раздал. Всем девкам. В виде сувениров. Они решили, я чертовски крутой солдат. Раздаю медали в ночном клубе! Бесподобный малый.

– Расскажи, чем кончилось, – сказала Бретт.

– По-твоему, это было не смешно? – спросил Майк, глядя, как мы смеемся. – Еще как! Клянусь. Короче, портной мне написал, что хочет медали обратно. Прислал за ними человека. Писал мне несколько месяцев. Похоже, какой-то малый оставил их ему почистить. Страшный армейский индюк. Трясся над ними, как черт. – Майк сделал паузу. – Не завидую бедному портному.

– Да ладно, – сказал Билл. – А я думал, портной от души веселился.

– Страшно хороший портной. Увидел бы меня теперь – не поверил! – сказал Майк. – Я ему выплачивал по сотне фунтов в год, просто чтобы не докучал. Так что он не присылал мне никаких счетов. Мое банкротство стало для него страшным ударом. Это случилось сразу после медалей. В его письмах прибавилось желчи.

– Как ты обанкротился? – спросил Билл.

– Двумя способами, – сказал Майк. – Постепенно, а затем мгновенно.

– Что это было?

– Друзья, – сказал Майк. – У меня было много друзей. Мнимых друзей. А еще кредиторов. Наверно, я любого в Англии мог превзойти по числу кредиторов.

– Расскажи им, как было в суде, – сказала Бретт.

– Я не помню, – сказал Майк. – Просто я слегка надрался.

– Надрался! – воскликнула Бретт. – Да ты был в хлам!

– Что-то немыслимое, – сказал Майк. – Встретил намедни бывшего партнера. Предложил мне купить выпивку.

– Расскажи им про своего ученого адвоката, – сказала Бретт.

– Не буду, – сказал Майк. – Мой ученый адвокат тоже был в хлам. Что ж, это мрачная тема. Мы вообще пойдем смотреть, как выгружают этих быков?

– Идемте уже!

Мы позвали официанта, расплатились и пошли по городу. Я пошел с Бретт, но с другой стороны к ней подошел Роберт Кон. Так мы и шли втроем, мимо Аюнтамьенто, с балкона которого свисали флаги, мимо базара и по крутой улице, ведущей к мосту через Аргу. Много народу шло посмотреть на быков, с холма и через реку двигались повозки, и над людскими массами высились возницы, лошади и кнуты. Перейдя через реку, мы повернули на дорогу к корралям. Прошли мимо винной лавки с надписью в витрине: «Хорошее Вино 30 Сентимо Литр».

– Вот куда мы пойдем, когда останемся без средств, – сказала Бретт.

На пороге винной лавки стояла женщина, провожая нас взглядом. Она обернулась и позвала кого-то, к окну подбежали три девочки и уставились на нас. Уставились на Бретт.

Двое мужчин у ворот корралей брали билеты у входивших. Мы прошли через ворота. Внутри были деревья и приземистое каменное здание. В дальнем конце протянулась каменная стена корралей, с отверстиями наподобие бойниц вдоль стены каждого корраля. На стену вела лестница, и люди забирались по лестнице и расходились по стенам, разделявшим два корраля. Мы прошли к лестнице по траве под деревьями и миновали большие клетки, выкрашенные серым, в которых держали быков. В каждой было по одному быку. Их доставили по железной дороге из кастильской ганадерии, разгрузили с товарных платформ на станции и привезли сюда, чтобы выпустить из клеток в коррали. На каждой клетке указывались имя, написанное по трафарету, и клеймо владельца ганадерии.

Мы забрались по лестнице и нашли свободное место, откуда был виден корраль. Каменные стены были побелены, на земле валялась солома, а у стены стояли деревянные кормушки и корыта с водой.

– Гляньте туда, – сказал я.

За рекой, над плато, возвышался город. Старые стены и парапеты были усеяны людьми. Три ряда укреплений чернели рядами людей. А в окнах домов над стенами виднелись головы. На дальнем краю плато мальчишки забирались на деревья.

– Похоже, они думают, сейчас что-то будет, – сказала Бретт.

– Они хотят увидеть быков.

Майк и Билл стояли на другой стене, по ту сторону корраля. Они махали нам. За спиной у нас толпились припоздавшие, напирая, когда их теснили другие.

– Чего они не начинают? – спросил Роберт Кон.

В клетку впрягли мула, чтобы подкатить к воротам в стене корраля. Мужчины зацепили клетку ломами и подтянули к воротам. На стене тоже стояли мужчины, готовые поднять ворота корраля, а затем ворота клетки. Открылись ворота в другом конце корраля, и вошли рысцой два вола, крутя головами и поводя поджарыми боками. Они стояли вместе в дальнем конце, повернув головы к воротам, в которые должен был войти бык.

– Вид у них невеселый, – сказала Бретт.

Мужчины на стене отклонились, подняв загородку корраля. Затем подняли загородку клетки.

Я наклонился над стеной и попытался заглянуть в клетку. Там было темно. Кто-то постучал о стену клетки железным прутом. Внутри что-то будто взорвалось. Это бык стал бить рогами по дереву направо и налево, поднимая дикий шум. Затем я увидел темную морду и тень рогов, а затем бык, гулко стуча копытами по доскам, бросился в корраль и остановился, заскользив передними ногами по соломе, и поднял голову на толпу на каменных стенах; по телу его прошла дрожь, а на шее вздулись бугры мощных мускулов. Два вола попятились к стене, опустив головы и не сводя с быка глаз.

Бык увидел их и бросился вперед. Тогда кто-то выкрикнул из-за ящика и шлепнул шляпой о доски, и бык, не дойдя до вола, развернулся, подобрался и бросился в сторону человека, пытаясь достать его через доски, быстро нанося прицельные удары правым рогом.

– Бог мой, ну не красавец? – сказала Бретт.

Он был прямо под нами.

– Смотри, как он умело действует рогами, – сказал я. – Левым и правым, прямо как боксер.

– Неужели?

– Ты смотри.

– Слишком быстро.

– Подожди. Через минуту будет другой.

Ко входу подтянули другую клетку. Из-за дощатого заграждения в дальнем углу быка поманил человек, и когда бык повернулся к нему, ворота подняли, и в корраль вошел второй бык.

Он тут же бросился на волов, и двое мужчин выбежали из-за досок и закричали, отвлекая на себя внимание. Бык никак на это не отреагировал, и тогда мужчины закричали: «Ха! Ха! Торо!» и замахали руками; два вола, почуяв недоброе, повернулись боком, и бык всадил рога в одного из них.

– Не смотри, – сказал я Бретт.

Но она зачарованно смотрела.

– Прекрасно, – сказал я. – Если тебя не коробит.

– Я заметила это, – сказала она. – Заметила, как он переключился с левого рога на правый.

– Охренеть!

Вол как упал, так и лежал, вытянув шею и отвернув голову. Неожиданно бык повернулся и направился к другому волу, стоявшему в дальнем конце, крутя головой, глядя на все это. Вол неуклюже побежал, но бык нагнал его и легко саданул по боку, а затем отвернулся и поднял голову на толпу на стенах, играя мускулами. К нему подошел вол, вытянув морду, словно желая обнюхать, и бык боднул его беззлобно. После этого он сам обнюхал вола, и они вдвоем затрусили к другому быку.

Когда вошел следующий бык, все трое – два быка и вол – стояли вместе, голова к голове, направив рога на вошедшего. Вскоре вол подошел к новому быку, успокоил его и принял в стадо. Когда выгрузили двух последних быков, стадо было готово.

Вол, атакованный быком, поднялся на ноги и встал у каменной стены. Никто из быков не приближался к нему, и сам он не пытался войти в стадо.

Мы спустились со стены вместе со всеми и взглянули последний раз на быков через бойницы в стене корраля. Они уже присмирели и стояли опустив головы. Мы сели в экипаж и поехали в кафе. Майк с Биллом присоединились к нам через полчаса. Они сошли по пути, пропустить на пару несколько рюмок.

Мы сидели в кафе.

– Это что-то немыслимое! – сказала Бретт.

– А те, последние, будут так же хороши в бою, как первые? – спросил Роберт Кон. – Как-то они слишком быстро присмирели.

– Они все знают друг друга, – сказал я. – Они опасны, только когда одни, или по двое-трое.

– Что значит «опасны»? – сказал Билл. – Как по мне, они все опасны.

– Они хотят убивать, только когда одни. Конечно, если бы ты очутился с ними, то наверняка выманил бы кого-то из стада, и он стал бы опасен.

– Это слишком сложно, – сказал Билл. – Никогда не выманивай меня из стада, Майк.

– Что ж, – сказал Майк, – это ведь превосходные быки, не так ли? Видели их рога?

– Еще бы, – сказала Бретт. – Я не представляла, какие они из себя.

– Видели, как один заехал тому волу? – спросил Майк. – Что-то немыслимое.

– Быть волом – это не жизнь, – сказал Роберт Кон.

– Вы считаете? – сказал Майк. – А я думал, вам бы понравилось быть волом, Роберт.

– Что это значит, Майк?

– Они ведут такую тихую жизнь. Никогда не скажут лишнего слова и всегда околачиваются поблизости.

Нам стало неловко. Билл рассмеялся. Роберт Кон разозлился. А Майк продолжал говорить:

– Надо думать, вам бы это понравилось. Вам бы ничего не нужно было говорить. Ну же, Роберт! Скажите что-нибудь. Не сидите просто так.

– Я сказал, Майк. Не помните? Об этих волах.

– Ну скажите еще что-нибудь. Что-нибудь забавное. Не видите, мы все здесь веселимся?

– Ладно тебе, Майкл, – сказала Бретт. – Ты пьян.

– Я не пьян. Я вполне серьезен. Долго еще Роберт Кон будет ходить повсюду за Бретт, словно вол?

– Замолчи, Майкл! Что за манеры? Ты в хлеву родился?

– К черту манеры! Быки рождаются в хлеву – и что с того? Разве они не прекрасны? Разве они тебе не нравятся, Билл? Может, скажешь что-нибудь, Роберт? Не сиди с таким, млять, траурным видом! Что с того, если Бретт переспала с тобой? Она спала с людьми и получше тебя.

– Замолчи, – сказал Кон и встал. – Замолчи, Майк.

– Ой, только не надо вставать с таким видом, словно ты меня ударишь! Мне по барабану. Скажи, Роберт: зачем ты ходишь повсюду за Бретт, как несчастный, млять, вол? Неужели непонятно, что ты лишний? Мне понятно, когда я лишний. Почему тебе непонятно, когда ты лишний? Ты приехал в Сан-Себастьян, где был лишним, и повсюду ходил за Бретт, как какой-то, млять, вол. По-твоему, так и надо?

– Замолчи. Ты пьян.

– А если и пьян? Почему ты не пьян? Почему ты ни разу не напьешься, Роберт? Знаешь, почему ты не веселился в Сан-Себастьяне? Потому, что никто из наших друзей никуда тебя не приглашал. И не стоит их за это винить. Не так ли? Я их просил. Но они отказывались. Нельзя же их винить. Не так ли? Ну-ка отвечай! Ты их не винишь?

– Иди к черту, Майк.

– Я их не виню. А ты? Зачем ты повсюду ходишь за Бретт? Где твои манеры? Как, по-твоему, я себя должен чувствовать?

– Уж кто бы говорил о манерах! – сказала Бретт. – У тебя прекрасные манеры.

– Ладно тебе, Роберт, – сказал Билл.

– Чего ради ты ходишь за ней?

Билл встал и попытался удержать Кона.

– Не уходи, – сказал Майк. – Роберт Кон хочет угостить нас выпивкой.

Билл пошел с Коном. Кон пожелтел лицом. Майк стал говорить дальше. Я сидел и слушал его какое-то время. Бретт было явно не по себе.

– Что ж, Майкл, – перебила она его, – не надо только быть таким вонючим говнюком, – и добавила, повернувшись ко мне: – Я не говорю, что он не прав, ты же понимаешь.

Голос Майка стал спокойней. Все мы были друзьями.

– Я не настолько пьян, как могло показаться, – сказал он.

– Да я понимаю, – сказала Бретт.

– У нас тут трезвых нет, – сказал я.

– Я сказал только то, что думаю.

– Но ты высказал это так скверно. – Бретт рассмеялась.

– Но он был таким говнюком. Приперся в Сан-Себастьян, где был лишним. Ошивался возле Бретт и просто смотрел на нее. Меня от этого просто тошнило.

– Он очень скверно себя вел, – сказала Бретт.

– Заметь: Бретт и раньше погуливала. Она мне все обо всем рассказывает. Она давала мне письма этого парня, Кона. Но я не стал их читать.

– Чертовски благородно с твоей стороны.

– Нет, слушай, Джейк. Бретт гуляла с мужчинами. Но никто из них не был евреем и не ходил потом за ней хвостом.

– Чертовски хорошие парни, – сказала Бретт. – Только говорить об этом гнусно. Мы с Майклом понимаем друг друга.

– Она дала мне письма Роберта Кона. Я не стал читать их.

– Ты бы ничьих писем не стал читать, милый. Ты бы и моих не стал читать.

– Не могу читать письма, – сказал Майк. – Разве не забавно?

– Ты ничего не можешь читать.

– Нет. Здесь ты не права. Я немало читаю. Я читаю, когда дома.

– Дальше ты начнешь писать, – сказала Бретт. – Ладно тебе, Майкл. Будь молодцом. Теперь тебе придется пройти через это. Он же здесь. Не порть фиесту.

– Что ж, пусть тогда прилично себя ведет.

– Хорошо. Я ему скажу.

– Ты скажи, Джейк. Скажи: пусть либо ведет себя как положено, либо проваливает.

– Да, – сказал я, – очень мило будет с моей стороны.

– Слушай, Бретт. Скажи Джейку, как Роберт тебя называет. Это просто в точку, знаешь.

– Ой, ну тебя! Я не могу.

– Давай. Мы же все друзья. Разве мы не друзья, Джейк?

– Я не могу ему сказать. Слишком нелепо.

– Я ему скажу.

– Не скажешь, Майкл. Не говнись.

– Он называет ее Цирцеей, – сказал Майк. – Заявляет, что она превращает мужчин в свиней. Охренеть! Хотел бы я уметь, как эти литераторы.

– Он будет хорошим, ты же знаешь, – сказала Бретт. – Он пишет хорошие письма.

– Я знаю, – сказал я. – Он написал мне из Сан-Себастьяна.

– Да это ерунда, – сказала Бретт. – Он умеет писать охренительные письма.

– Это она убедила меня написать тебе. О том, что якобы больна.

– Но я на самом деле приболела.

– Ладно, – сказал я, – нам надо пойти поесть.

– Как мне быть с Коном? – сказал Майк.

– Держись, как будто ничего не случилось.

– Мне-то это не сложно, – сказал Майк. – Мне стыдиться нечего.

– Если скажет что-нибудь, просто скажи: ты надрался.

– Ну да. И что забавно, я думаю, что и правда надрался.

– Идемте, – сказала Бретт. – За эту отраву уже заплатили? Я должна принять ванну перед обедом.

Мы пошли через площадь. Было темно, и повсюду вокруг площади светились кафе под аркадами. Мы прошли по гравию под деревьями к отелю.

Они пошли наверх, а я остановился поговорить с Монтойей.

– Ну как, понравились вам быки? – спросил он.

– Хороши. Славные быки.

– Они ничего, – Монтойя покачал головой, – но не слишком хороши.

– А чем они вам не понравились?

– Даже не знаю. Просто не возникло ощущения, что они так уж хороши.

– Я понимаю, о чем вы.

– Но они ничего.

– Да. Вполне ничего.

– Как их восприняли ваши друзья?

– Прекрасно.

– Хорошо, – сказал Монтойя.

Я пошел наверх. Билл у себя в номере стоял на балконе и глядел на площадь. Я встал рядом.

– Где Кон?

– Наверху, у себя.

– Как он?

– Хуже некуда, если честно. Майк был ужасен. Он кошмарен, когда надерется.

– Не так уж он надрался.

– Да как же! Я-то знаю, сколько мы приняли, пока не пришли в кафе.

– Он уже протрезвел.

– Хорошо. Он был кошмарен. Бог видит, Кон мне не нравится, и думаю, он выставил себя дураком, явившись в Сан-Себастьян, но вести себя, как Майк, непозволительно.

– Как тебе быки?

– Шикарные! Шикарно их выводят.

– Завтра доставят миурских.

– Когда фиеста начинается?

– Послезавтра.

– Надо не давать Майку надираться. Это сущий кошмар.

– Нам бы надо привести себя в порядок перед ужином.

– Да. Приятная будет трапеза.

– И не говори.

Трапеза на самом деле получилась приятной. Бретт была в черном вечернем платье без рукавов. Выглядела просто прекрасно. Майк держался, как будто ничего не случилось. За Робертом Коном мне пришлось сходить самому. Он был замкнут и сдержан, а лицо оставалось хмурым и желтым, но под конец повеселел. Не смотреть на Бретт он не мог. Похоже, это доставляло ему радость. Должно быть, ему приятно было видеть, как она хороша, и думать о том, что она дала ему и что все это знают. Этой радости его никто не мог лишить. Билл вовсю хохмил. Как и Майкл. Они хорошо дополняли друг друга.

Это напомнило мне обеды, какие бывали во время войны. Было много вина, скрытое напряжение и ощущение некой неотвратимости. Благодаря вину я отгонял мерзостное чувство и радовался. Казалось, кругом такие славные люди.

Не знаю, во сколько я лег. Помню, как разделся, надел халат и стоял на балконе. Я понимал, что напился, и, войдя в номер, включил свет в изголовье кровати и стал читать. Читал я Тургенева. Кажется, я раз за разом перечитывал одни и те же две страницы. Это был какой-то рассказ из «Записок охотника». Я уже читал его, но он казался новым. Природа рисовалась как живая, и чувство тяжести в голове отпускало. Я был очень пьян и не хотел закрывать глаза, потому что комната начинала кружиться. Если читать, это чувство пройдет.

Я услышал, как по лестнице поднялись Бретт и Роберт Кон. Кон пожелал спокойной ночи возле двери и пошел дальше, к себе в номер. Я услышал, как Бретт вошла в соседний номер. Майк уже был в постели. Он пришел со мной часом раньше. Когда она вошла, он проснулся, и они стали говорить. Я услышал, как они смеются. Я выключил свет и попытался заснуть. Больше можно было не читать. Я мог закрыть глаза и не чувствовать, что качусь куда-то. Но заснуть не мог. Светло или темно, это не меняет твоего отношения к каким-то вещам. Черта лысого!

Как-то раз я пришел к такому выводу и полгода спал только со включенным светом. Очередная блестящая идея. Так или иначе, к черту женщин. К черту тебя, Бретт Эшли!

С женщиной так здорово дружить. Ужасно здорово. Прежде всего, нужно быть влюбленным в женщину, чтобы иметь фундамент для дружбы. Я привык дружить с Бретт. Привык не думать, как ей дается эта дружба. Привык получать что-то ни за что. Это лишь оттягивало предъявление счета. Но счет придет, рано или поздно. Это одна из тех здоровских вещей, в которых можно не сомневаться.

Я считал, что сполна за все заплатил. А женщины вечно платят и платят. Никакого тебе воздаяния или наказания. Просто обмен ценностями. Что-то отдаешь, что-то получаешь. Или как-то зарабатываешь. Ты платишь за все хорошее, так или иначе. Я достаточно заплатил за всякие вещи, которые нравятся мне, и мог теперь радоваться. Ты платишь обретением знаний или опыта, опасностью или деньгами. Жизнь приносит радость, когда научишься получать то, за что заплатил, и замечать это. Если заплатил за что-то, можешь это получить. Мир – это такой надежный магазин. Мне это показалось хорошей философией. Я подумал, что лет через пять она мне покажется такой же глупой, как и другие хорошие философии, что я перепробовал.

А может, все не так. Может, постепенно ты и правда учишься чему-то. Меня не волновало, какой в этом смысл. Я только хотел знать, как в этом жить. Может, если научишься в этом жить, тогда и поймешь, какой в этом смысл.

Хотя я жалел, что Майк так ужасно повел себя с Коном. Майк плохой, когда напьется. Бретт хорошая, когда напьется. Билл хороший, когда напьется. Кон никогда не напивался. Майк делался скверным в определенной фазе. Мне понравилось, как он обидел Кона. Хотя я жалел, что он сделал это, потому что потом мне от этого было мерзко. Вон она, моральность – это то, от чего тебе потом мерзко. Нет, это, наверно, аморальность. Однако сильно сказано. Что за муть лезет ночью в голову! Что за бред, как сказала Бретт. Что за бред! Когда общаешься с англичанами, привыкаешь думать английскими оборотами. В разговорном английском – у высших классов, по крайней мере – должно быть, меньше слов, чем в эскимосском. Конечно, я понятия не имею об эскимосском. Может, у эскимосов прекрасный язык. Или взять чероки. О чероки я тоже понятия не имею. У англичан такие обтекаемые фразы. Одна и та же фраза может значить что угодно. Хотя они мне нравятся. Нравится, как они говорят. Взять Харриса. Впрочем, Харрис не относится к высшим классам.

Я снова включил свет и стал читать. Тургенева. Теперь я понимал, что, читая в таком сверхчувствительном состоянии, после непомерных возлияний, я где-нибудь это вспомню, и мне покажется, что это все случилось со мной. Так всегда бывает. Это еще одна хорошая вещь, за которую платишь и получаешь. Какое-то время спустя, перед самым рассветом, я заснул.

Следующие два дня в Памплоне было тихо, и обошлось без ссор. Город готовился к фиесте. Рабочие ставили воротные столбы, чтобы можно было закрыть боковые улицы, когда быков выпустят утром из корралей и они побегут по улицам к арене. Рабочие копали ямы и ставили балки; все балки были пронумерованы. На плато за городом наездники с арены тренировали лошадей для пикадоров, гоняя их на прямых ногах по твердым, спекшимся от солнца полям за ареной. Большие ворота арены были открыты, и внутри мели амфитеатр. Арену укатали и увлажнили водой, и плотники заменяли треснувшие или расшатавшиеся доски барреры[89]. С краю гладкого укатанного песка видно было, как на пустых трибунах старухи метут ложи.

Снаружи уже поставили забор, протянувшийся от крайней улицы города до самой арены, образовав длинный загон; утром дня первой корриды по нему побежит толпа, подгоняемая быками. По другую сторону равнины, где будет ярмарка лошадей и рогатого скота, цыгане встали табором под деревьями. Продавцы вина и агуардьенте ставили свои ларьки. Один ларек рекламировал «ANIS DEL TORO»[90]. Полотнище висело на досках под жарким солнцем. А на большой площади в центре города все оставалось по-прежнему. Мы сидели в белых плетеных креслах на террасе кафе и смотрели, как приходят автобусы и привозят крестьян, приезжавших на базар, смотрели, как автобусы уходят и увозят крестьян, сидевших со своими переметными сумками, полными добра, накупленного в городе. Ничто не двигалось на площади, кроме этих высоких серых автобусов, не считая голубей и человека со шлангом, увлажнявшего водой гравийную площадь и улицы.

По вечерам наступало время пасео[91]. После обеда в течение часа все как один – все симпатичные девушки, офицеры местного гарнизона, все городские модники и модницы – прогуливались по улице вдоль площади, а столики кафе между тем заполняла всегдашняя послеобеденная толпа.

По утрам я обычно сидел в кафе и читал мадридские газеты, а потом шел в город или за город, на природу. Бывало, со мной ходил Билл. Бывало, он писал у себя в номере. Роберт Кон по утрам учил испанский или пытался побриться в парикмахерской. Бретт с Майком никогда не вставали до полудня. Мы все пили вермут в кафе. Мы вели тихую жизнь, и никто не напивался. Пару раз я сходил в церковь, один раз с Бретт. Она сказала, что хочет послушать, как я буду исповедоваться, но я ей сказал, что это не только невозможно, но и не так интересно, как могло показаться, и кроме того, я буду говорить на языке, которого она не знает. Выйдя из церкви, мы встретили Кона, и, хотя не вызывало сомнения, что он шел за нами, он был сама любезность, и мы втроем прогулялись к цыганскому табору, и цыганка погадала Бретт.

Хорошее выдалось утро, высоко над горами плыли белые облака. Ночью прошел легкий дождик, и на плато было свежо и прохладно, и открывался прекрасный вид. Всем нам было хорошо, мы были полны сил, и я относился к Кону по-дружески. Невозможно быть хоть чем-то недовольным в такой день.

Это был последний день перед фиестой.

В воскресный полдень, шестого июля, взорвалась фиеста. По-другому не скажешь. Люди с самого утра съезжались в город со всей округи, но селились у местных, и их было не видно. На площади под палящим солнцем было так же тихо, как и в любой другой день. Крестьяне сидели по окрестным винным лавкам. Они пили, готовясь к фиесте. Обитателям гор и равнин требовался постепенный переход к новым ценностям. Они еще не привыкли к ценам в кафе. Они получали свое в винных лавках. Деньги для них еще имели устойчивую ценность в виде рабочих часов и бушелей проданного зерна. Через несколько дней фиесты им уже будет неважно, сколько они платят и где что покупают.

Теперь же, в день начала фиесты Сан-Фермин, они с самого утра сидели в винных лавках на узких улочках. Когда я шел в собор на утреннюю мессу, до меня доносилось их пение из открытых дверей лавок. Они разогревались. На одиннадцатичасовой мессе собралось много народу. Сан-Фермин – это еще и церковный праздник.

Я вышел из собора, спустился с холма и поднялся к кафе на площади. Был почти полдень. За одним из столиков сидели Роберт Кон и Билл. Столики с мраморными столешницами и плетеные кресла исчезли. Их место заняли кованые столики и простые складные стулья. Кафе напоминало броненосец, готовый к бою. Сегодня официанты не давали спокойно сидеть и читать все утро, а сразу подходили за заказом. Только я сел, подошел официант.

– Что пьете? – спросил я Билла и Роберта.

– Шерри, – сказал Кон.

– Херес, – сказал я официанту.

Не успел официант принести шерри, как над площадью взмыла ракета, возвестив начало фиесты. Ракета взорвалась, оставив серый шар дыма над театром «Гаяр», по другую сторону плазы. Шар дыма висел в небе, точно от шрапнели, и пока я смотрел на него, взмыла другая ракета, прошив дым на ярком солнце. Я увидел яркую вспышку при взрыве, и возникло второе облачко дыма. Когда взорвалась вторая ракета, в аркаде, только что пустой, было уже столько народу, что официант, подняв бутылку высоко над головой, с трудом пробрался через толпу к нашему столику. Со всех сторон люди стекались на площадь, и мы услышали приближавшиеся дудки, флейты и барабаны. Они играли ряу-ряу[92] – визжали дудки, гремели барабаны, а за ними танцевали на ходу мужчины и подростки. Когда флейты смолкали, танцоры приседали, а когда свирели с флейтами взвизгивали и плоские, гулкие барабаны вновь били дробь, танцоры взвивались в воздух. От танцоров было видно только головы и плечи, то и дело выныривавшие из толпы.

На площади кто-то, скрючившись, играл на свирели, а за ним тянулась ватага ребят, шумевших и дергавших его за одежду. Пройдя за ним по площади мимо кафе, ребята скрылись в переулке. Когда они проходили мимо кафе, мы увидели лицо игравшего на свирели – рябое и снулое, безразличное к ребятам, шумевшим и дергавшим его.

– Это же, наверно, деревенский дурачок, – сказал Билл. – Бог ты мой! Вы только посмотрите!

По улице шли танцоры. Улица была запружена танцорами, сплошь мужчинами. Все они шли за флейтистами и барабанщиками, танцуя под музыку. Это было какое-то общество; все носили синие рабочие блузы и красные платки вокруг шеи, и несли большое полотнище на двух шестах. Полотнище приплясывало вместе с ними, пока они шли, окруженные толпой.

«Слава вину! Слава иностранцам»! – гласило полотнище.

– А где иностранцы? – спросил Роберт Кон.

– Мы – иностранцы, – сказал Билл.

Все это время взмывали ракеты. Все столики кафе были уже заняты. Толпа оттекала с площади и заполняла кафе.

– Где Бретт и Майк? – спросил Билл.

– Я схожу приведу их, – сказал Кон.

– Тащи их сюда.

Фиеста действительно началась. Она длилась семь дней, днями и ночами. Продолжались танцы, продолжалась выпивка, не смолкал шум и гам. Творилось все, что могло твориться только во время фиесты. Все в итоге становилось совершенно нереальным, и казалось, что ни делай, не будет никаких последствий. Мысли о последствиях казались неуместными во время фиесты. Всю фиесту тебя не оставляло чувство, даже когда было тихо, что любые слова нужно выкрикивать, чтобы тебя услышали. И такое же чувство сопровождало всякое действие. Это была фиеста, и она продолжалась семь дней.

Ближе к вечеру прошла большая религиозная процессия. Святого Фермина перемещали из церкви в церковь. В процессии участвовали все сановники, гражданские и духовные. Мы их не видели из-за огромной толпы. Впереди и позади официальной процессии танцевали танцоры ряу-ряу. Из толпы выныривала в ритме танца масса желтых рубашек. Все, что мы видели от процессии из-за плотной толпы, запрудившей все прилегавшие к площади улицы с тротуарами, – это огромных великанов, тридцатифутовых сигарных индейцев, мавров и короля с королевой, торжественно вальсировавших в ритме ряу-ряу.

Все они остановились возле часовни, куда вошли сановники со Святым Фермином, выставив охрану из солдат и великанов, под каркасом которых танцевали люди, а через толпу протискивались карлики с громадными шарами. Мы двинулись внутрь, на запах ладана, с людьми, тянувшимися в церковь, но Бретт дальше дверей не пустили, ведь она была без шляпы, так что мы снова вышли и пошли по улице, ведшей от часовни в город. Вдоль бордюров по обеим сторонам теснились люди, оставляя улицу для обратного шествия процессии. Отдельные танцоры принялись танцевать вокруг Бретт. На шеях у них болтались большие гирлянды белого чеснока. Они взяли за руки нас с Биллом и приняли в свой хоровод. Билл тоже стал танцевать. Все они что-то напевали. Бретт тоже захотела танцевать, но они воспротивились. Они хотели танцевать вокруг нее, как вокруг изваяния. Песня завершилась резким криком «РЯУ-РЯУ!», и нас затащили в винную лавку.

Мы стояли у прилавка. Бретт усадили на винную бочку. В винной лавке было темно и полно поющих мужчин, певших грубыми голосами. За прилавком наливали из бочек вино. Я выложил деньги за вино, но один из них взял их и засунул мне обратно в карман.

– Хочу кожаную бутылку, – сказал Билл.

– Их продают чуть дальше по улице, – сказал я. – Схожу возьму пару.

Танцоры не хотели выпускать меня. Трое из них сидели на высокой винной бочке рядом с Бретт и учили ее пить из бурдюков. На шею ей повесили гирлянду из чеснока. Один настаивал, чтобы ей дали стакан. Другой учил Билла песне. Напевая Биллу в ухо. Отбивая такт по спине.

Я объяснил им, что вернусь. Выйдя на улицу, я пошел по улице, высматривая лавку с кожаными бутылками. На тротуарах было полно народу, а витрины многих лавок закрыты, и я не мог найти нужной. Я дошел до самой церкви, глядя по обеим сторонам улицы. Затем спросил человека, и он взял меня под руку и привел куда надо. Витрина была закрыта, но дверь открыта.

Внутри пахло свежей дубленой кожей и горячей смолой. Мастер надписывал по трафарету готовые бурдюки. Они связками свисали с потолка. Сняв один, он надул его, закрутил потуже крышку и прыгнул на него.

– Видите? Не течет!

– Хочу еще один. Большой.

Он снял с потолка большой, вмещавший не меньше галлона. Надул его, раздувая щеки, и наступил на боту[93], держась за стул.

– Для чего они вам? Продадите в Байонне?

– Нет. Буду пить из них.

Он хлопнул меня по спине.

– Хороший человек. Восемь песет за оба. Дешевле не найдете.

Другой, который надписывал новые и бросал в кучу, отвлекся.

– Это правда, – сказал он. – Восемь песет – это дешево.

Я заплатил, вышел и пошел по улице обратно в винную лавку. Внутри было еще темнее и полно народу. Ни Бретт, ни Билла я не увидел, и кто-то сказал, что они в задней комнате. За прилавком девушка наполнила мне два бурдюка. Один вмещал два литра. Другой – пять. Все это вино обошлось мне в три песеты, шестьдесят сентимо. Человек за прилавком, которого я впервые видел, хотел заплатить за меня, но я проявил настойчивость. Тогда он угостил меня. От ответного угощения он отказался, но сказал, что не прочь промочить горло из нового меха. Подняв большой пятилитровый мех, он сжал его, и вино с шипением ударило ему прямо в горло.

– Годится, – сказал он и вернул мне мех.

В задней комнате Бретт и Билл сидели на бочках в окружении танцоров. Все они пели, держа руки на плечах друг у друга. За столом, с людьми без пиджаков, сидел Майк и ел с ними из миски тунца с луком и уксусом. Все они пили вино и макали хлеб в масло с уксусом.

– Эй, Джейк, привет! – позвал меня Майк. – Иди сюда. Хочу познакомить тебя с друзьями. У нас тут ор-дёвры.

Он представил меня людям за столом. Назвав Майку свои имена, они крикнули, чтобы мне подали вилку.

– Майкл, хватит есть их обед! – прокричала Бретт с винной бочки.

– Мне не хочется вас объедать, – сказал я, когда мне дали вилку.

– Ешь, – сказали мне. – Зачем, по-твоему, все это?

Я открутил крышку с большой бутылки и пустил по кругу. Все отпивали, держа бурдюк на вытянутой руке.

Снаружи донеслась, перекрывая пение, музыка проходившей процессии.

– Это ведь процессия? – спросил Майк.

– Nada[94], – сказал кто-то. – Это ничего. Пей. Выше бутылку.

– Где они тебя нашли? – спросил я Майка.

– Кто-то привел меня сюда, – сказал Майк. – Сказали, ты здесь.

– А где Кон?

– Он отключился, – сказала Бретт. – Его куда-то унесли.

– Где он?

– Я не знаю.

– Откуда нам знать, – сказал Билл. – Думаю, он умер.

– Не умер, – сказал Майк. – Точно не умер. Просто отключился от «Anis del Mono»[95].

Только он сказал «Anis del Mono», как один из сидевших за столом поднял взгляд, достал бутылку из-за пазухи и протянул мне.

– Нет, – сказал я. – Нет, спасибо!

– Да-да. Arriba! Выше бутылку!

Я выпил. Лакричный вкус тепло прокатился до самого живота. Я почувствовал, как у меня согрелись внутренности.

– Где, черт возьми, Кон?

– Я не знаю. Сейчас спрошу, – сказал Майк и спросил по-испански: – Где наш пьяный товарищ?[96]

– Хотите его видеть?

– Да, – сказал я.

– Я – нет, – сказал Майк. – Этот жентмен.

Любитель «Anis del Mono» вытер рот и встал.

– Идемте.

В задней комнате Роберт Кон мирно спал на бочках. Было так темно, что я почти не видел его лица. Его укрыли курткой и положили еще одну под голову. На груди у него лежала большая гирлянда чеснока.

– Пусть спит, – прошептал человек. – Он в порядке.

Кон возник через два часа. Он вошел в переднюю комнату с гирляндой чеснока на шее. При виде его испанцы загомонили. Кон протер глаза и усмехнулся.

– Похоже, я заснул, – сказал он.

– Ой, ну что ты! – сказала Бретт.

– Ты всего лишь умер, – сказал Билл.

– Может, пойдем куда-нибудь поужинаем? – спросил Кон.

– Ты хочешь есть?

– Да. Почему бы нет? Я проголодался.

– Поешь этот чеснок, – сказал Майк. – Слушай, Роберт. Давай, ешь чеснок.

Кон стоял молча. После сна он был вполне ничего.

– Идемте же, поедим, – сказала Бретт. – Я должна принять ванну.

– Ладно, – сказал Билл. – Давай переместим Бретт в отель.

Мы попрощались со множеством человек, множество человек пожало нам руки, и мы вышли. Уже стемнело.

– Который, по-вашему, час? – спросил Кон.

– Уже другой день, – сказал Майк. – Ты проспал два дня.

– Нет, – сказал Кон, – который час?

– Десять вечера.

– Сколько же мы выпили…

– Хочешь сказать, сколько мы выпили. Ты улегся спать.

Пока мы шли по темным улицам к отелю, мы видели, как в небо над площадью взмывают ракеты. С улиц, прилегавших к площади, мы видели, что площадь запружена людьми и в самом центре все танцуют.

В отеле подали обильный обед. Это был первый обед по ценам, удвоенным в честь фиесты, и появилось несколько новых блюд. После обеда мы вышли в город. Я помню, что решил не ложиться всю ночь, чтобы увидеть, как быки побегут к арене в шесть утра, но меня стало клонить в сон, и я ушел спать около четырех. Остальные не ложились.

Мой номер был заперт, и я не смог найти ключа, поэтому поднялся в номер Кона и лег на одной из его кроватей. За окном фиеста шла ночь напролет, но я так спал, что ничего не слышал. Я проснулся от взрыва ракеты, сообщившей, что быков выпустили из корралей на окраине города. Они будут бежать по улицам к арене. Спал я крепко и проснулся с ощущением, что опоздал. Я накинул куртку Кона и вышел на балкон. Узкая улица внизу была пуста. Все балконы были забиты людьми. Внезапно по улице побежала толпа. Бегуны наступали друг другу на пятки. Они бежали в сторону арены, за ними бежало еще больше народу и еще быстрее, а последние бегуны бежали по улице что было сил. За ними оставалось свободное пространство, а дальше неслись быки, покачивая головами. И люди, и быки скрылись за углом. Один человек упал, скатился в канаву и замер. Но быки пронеслись мимо, не заметив его. Все они бежали вместе.

Когда они скрылись из виду, с арены донесся мощный рев, не стихавший какое-то время. И наконец взорвалась ракета, сообщив, что быки миновали людей, достигли арены и разошлись по корралям. Я вернулся в номер и лег в постель. На каменном балконе я стоял босиком. Я знал, что все наши сейчас возле арены. А я снова лег и заснул.

Меня разбудил Кон. Он начал раздеваться, потом подошел к окну и закрыл его, потому что люди с балкона напротив вовсю глазели.

– Посмотрели представление? – спросил я.

– Да. Мы все там были.

– Кто-нибудь пострадал?

– Один бык влетел в толпу на арене и помял человек шесть-восемь.

– Бретт была довольна?

– Все было так внезапно, что никто не успел опомниться.

– Жаль, меня там не было.

– Мы не знали, где тебя искать. Пошли к тебе в номер, но он был заперт.

– Где вы были все это время?

– Танцевали в каком-то клубе.

– Меня сон одолел, – сказал я.

– Да уж! Я сам хочу спать, – сказал Кон. – Долго все это продлится?

– Ровно неделю.

Дверь приоткрылась, и Билл просунул голову.

– Джейк, где ты был?

– Я видел с балкона, как они пробегали. Какие впечатления?

– Грандиозные!

– Куда сейчас?

– Спать.

Никто не вставал до полудня. Мы поели за столиками под аркадой. Город был полон народу. Нам пришлось ждать второго столика. После ланча мы пошли в «Ирунью». Людей там было немало, и по мере приближения корриды все прибывало, и столики сдвигали теснее. Слышался сдавленный, скученный гомон, возникавший каждый день перед корридой. Ни в какое другое время в кафе не было такого гама, какая бы толкучка ни была. Гомон продолжался, и мы были в нем и частью его.

Я купил шесть мест на все корриды. Три на баррере, первом ряду у самой арены, и три на собрепуэртос – скамьях с деревянными спинками в середине амфитеатра. Майк подумал, что Бретт на первый раз лучше сидеть повыше, и Кон захотел вместе с ними. Мы с Биллом собирались сидеть на баррере, а еще один билет я отдал официанту, чтобы он продал его. Билл сказал что-то Кону о том, что делать и куда смотреть, чтобы лошади не испортили впечатление. Билл уже был на одной корриде.

– Я не волнуюсь, что чего-то не выдержу, – сказал Кон. – Я только боюсь заскучать.

– Ты так думаешь?

– Не смотри на лошадь, если бык ее ударит, – сказал я Бретт. – Смотри на публику и как пикадор отгоняет быка, а потом опять не смотри, пока лошадь не околеет, если ее забодали.

– Мне слегка не по себе, – сказала Бретт. – Волнуюсь, все ли со мной будет в порядке.

– Ты будешь в порядке. Тебя могут огорчить только лошади, а они бывают всего несколько минут с каждым быком. Просто не смотри, если дело плохо.

– Она будет в порядке, – сказал Майк. – Я присмотрю за ней.

– Думаю, скучать тебе не придется, – сказал Билл.

– Я схожу в отель за биноклем и бурдюком, – сказал я. – Увидимся здесь же. Не залейте глаза.

– Я с тобой, – сказал Билл.

Бретт улыбнулась нам.

Мы обошли площадь по аркаде, чтобы не выходить на солнце.

– Достал меня этот Кон, – сказал Билл. – Столько в нем этого еврейского превосходства, что он думает, единственное, чем ему грозит коррида, – это скукой.

– Будем следить за ним в бинокль, – сказал я.

– Да ну его к черту!

– Он и так у него частенько гостит.

– Вот пусть там и остается.

На лестнице в отеле мы встретили Монтойю.

– Ну-ка, – сказал Монтойя. – Хотите познакомиться с Педро Ромеро?

– Прекрасно! – сказал Билл. – Идемте, посмотрим на него.

Мы поднялись за Монтойей по лестнице и прошли по коридору.

– Он в комнате номер восемь, – пояснил Монтойя. – Одевается на корриду.

Монтойя постучал в дверь и открыл. В номере было тускло, слабый свет проникал из окна, выходившего на узкую улицу. Две кровати разделяла келейная перегородка. Горела электрическая лампа. Перед нами стоял юноша в одежде матадора, прямой как жердь и без намека на улыбку. Его куртка была накинута на спинку стула. Ему уже почти намотали кушак. На нем была белая полотняная рубашка, и его черные волосы блестели в свете лампы. Оруженосец намотал ему кушак, встал и отступил. Педро Ромеро кивнул и пожал нам руки с очень отстраненным, исполненным достоинства видом. Монтойя сказал что-то о том, какие мы большие афисьонадо и что мы хотим пожелать ему удачи. Ромеро выслушал его очень серьезно. Затем повернулся ко мне. Такого красавца я никогда еще не видел.

– Вы идите на корриду, – сказал он по-английски.

– Вы знаете английский? – сказал я, чувствуя себя идиотом.

– Нет, – ответил он и улыбнулся.

Один из тех троих, что сидели на кроватях, подошел к нам и спросил, говорим ли мы по-французски.

– Не желаете, я буду вашим переводчиком? Не желаете спросить о чем-нибудь Педро Ромеро?

Мы сказали ему спасибо. Что такого мы желали бы спросить? Этому юноше было девятнадцать, и у него никого не было, не считая оруженосца и трех нахлебников, а через двадцать минут начнется коррида. Мы пожелали ему «муча суэрте»[97], пожали руку и вышли. Когда мы закрыли дверь, он стоял прямой, неотразимый и сдержанный, один со своими нахлебниками.

– Прекрасный юноша, как считаете? – спросил Монтойя.

– Симпатичный парень, – сказал я.

– У него вид тореро, – сказал Монтойя. – Правильный типаж.

– Прекрасный юноша.

– Посмотрим, каков он на арене, – сказал Монтойя.

Мы нашли большую кожаную бутылку у стены в моем номере и, взяв ее и полевой бинокль, заперли дверь и спустились по лестнице.

Коррида удалась. Мы с Биллом были в восторге от Педро Ромеро. Монтойя сидел мест через десять от нас. Когда Ромеро убил своего первого быка, Монтойя поймал мой взгляд и кивнул. Это настоящий матадор. Настоящий матадор – птица редкая. Из двух других один был очень хорош, другой – так себе. Но никакого сравнения с Ромеро, хотя быки у него были не очень.

Несколько раз за время корриды я смотрел в бинокль на Майка, Бретт и Кона. Они, похоже, были в порядке. Бретт не выглядела недовольной. Все трое сидели облокотившись о бетонные перила.

– Дай-ка мне бинокль, – сказал Билл.

– Как там Кон, не скучает? – спросил я.

– Шлимазл!

После корриды за ареной была такая давка – не протолкнуться. Нам ничего не оставалось, кроме как двигаться в город вместе со всеми, еле-еле, точно глетчер. Мы испытывали знакомое чувство взвинченности, всегда возникающее после корриды, и чувство ликования, возникающее после хорошей корриды. Фиеста продолжалась. Гремели барабаны, визжали дудки, и течение толпы то и дело прерывалось вкраплениями танцоров. Танцоры были в толпе, так что со стороны было не видно затейливых движений ног. Все, что ты видел, – это головы и плечи, выныривавшие из толпы. Наконец мы выбрались из толпы и направились к кафе. Официант забронировал места для остальных, и мы с Биллом заказали абсент и стали смотреть на толпу и танцоров на площади.

– Что это, по-твоему, за танец? – спросил Билл.

– Что-то вроде хоты[98].

– Они не все одинаковые, – сказал Билл. – Они все по-разному танцуют под разные мелодии.

– Отличный танец.

Перед нами, на свободной части улицы, танцевала группа ребят. Их па отличались затейливостью, а лица – сосредоточенностью. Все они смотрели себе на ноги. Их туфли на веревочной подошве топали и шлепали по мостовой. Пальцы сходились. Пятки сходились. Подушечки сходились. Затем музыка резко стихла, па прекратились и ребята удалились, пританцовывая по улице.

– А вот и наши дворяне, – сказал Билл.

Они шли к нам через улицу.

– Привет, мужики, – сказал я.

– Привет, жентмены! – сказала Бретт. – Заняли нам места? Как мило!

– Слушай, – сказал Майк, – этот Ромеро как-его-там – это что-то! Скажи?

– О, как же он хорош! – сказала Бретт. – А эти зеленые штаны!

– Бретт с него глаз не сводила.

– Слушай, мне надо одолжить твой бинокль на завтра.

– Как все прошло?

– Чудесно! Просто идеально! Слушай, это такое зрелище!

– А как с лошадьми?

– Не могла не смотреть на них.

– Она глаз не могла отвести, – сказал Майк. – Она немыслимая бестия!

– С ними там, конечно, творятся ужасные вещи, – сказала Бретт. – Хотя я не могла не смотреть.

– Ты была в порядке?

– Плохо мне точно не было.

– Роберту Кону было, – вставил Майк. – Ты весь позеленел, Роберт.

– Первая лошадь меня тронула, – сказал Кон.

– Так ты не скучал, а? – спросил Билл.

Кон рассмеялся.

– Нет. Не скучал. Надеюсь, ты простишь меня за это.

– Да порядок, – сказал Билл, – раз ты не скучал.

– Он явно не скучал, – сказал Майк. – Я думал, его сейчас стошнит.

– Мне не было настолько плохо. Просто минутная слабость.

– Я думал, его сейчас стошнит. Ты же не скучал, а, Роберт?

– Давай не будем, Майк. Я сказал, что сожалею, сказал ведь.

– Так и было, правда. Он весь позеленел.

– Ой, хватит уже, Майкл!

– Ты ни за что не должен скучать на своей первой корриде, Роберт, – сказал Майк. – А то ты мог бы все испортить.

– Ой, хватит уже, Майкл! – сказала Бретт.

– Он сказал, Бретт садистка, – сказал Майк. – Бретт не садистка. Она просто милая, полнокровная бестия.

– Ты садистка, Бретт? – спросил я.

– Надеюсь, нет.

– Он сказал «Бретт садистка» просто потому, что у нее хороший, крепкий желудок.

– Не такой уж крепкий.

Билл отвлек внимание Майка от Кона. Официант принес бокалы для абсента.

– Тебе действительно понравилось? – спросил Билл Кона.

– Нет, не скажу, что понравилось. Думаю, это чудесный спектакль.

– Боже, да! – сказала Бретт. – Такое зрелище!

– Но я бы предпочел без лошадей, – сказал Кон.

– Это неважно, – сказал Билл. – Довольно скоро ты уже не будешь замечать всяких ужасов.

– Это только поначалу крутовато, – сказала Бретт. – Для меня такой страшный момент, когда бык бросается на лошадь.

– Быки были прекрасны, – сказал Кон.

– Очень хороши, – сказал Майк.

– В следующий раз хочу сидеть внизу, – сказала Бретт и отпила абсента.

– Хочет поближе рассмотреть матадоров, – сказал Майк.

– Они – это что-то! – сказала Бретт. – Этот малый, Ромеро, – он же еще дитя.

– Чертовски симпатичный юноша, – сказал я. – Мы поднимались к нему в номер, и я никогда не видел такого красавца.

– Сколько ему, по-твоему?

– Девятнадцать-двадцать.

– Подумать только!

На второй день коррида оказалась намного лучше. Бретт сидела между Майком и мной на баррере, а Билл с Коном ушли наверх. Гвоздем программы был Ромеро. Не думаю, что Бретт обращала внимание на других матадоров. Как и остальные, кроме заядлых ценителей. Ромеро всех затмил. Два других матадора не шли с ним ни в какое сравнение. Я сидел рядом с Бретт и объяснял ей, в чем вся суть. Рассказывал, как смотреть на быка, а не на лошадь, когда быки бодают пикадоров, учил смотреть, как пикадор направляет острие своей пики, чтобы Бретт поняла, в чем вся суть, чтобы это стало для нее чем-то, движущимся к определенной развязке, а не просто зрелищем, полным бессмысленных ужасов. Я показал ей, как Ромеро отводил быка своим плащом от упавшей лошади и как он его удерживал и разворачивал тем же плащом, плавно и аккуратно, не изнуряя быка. Она поняла, как Ромеро избегал любого грубого движения и до последнего берег своих быков, потому что хотел, чтобы они не выбивались из сил, а выдыхались постепенно. Она поняла, в какой близи к быку Ромеро всегда действовал, и я объяснил ей уловки, к каким прибегают другие матадоры, создавая впечатление, будто действуют вблизи. Она поняла, почему ей нравилось, как действовал плащом Ромеро, а как другие – нет.

Ромеро не позволял себе никаких выкрутасов – он всегда вел свою линию ровно, чисто и непринужденно. Другие вертелись штопором, вскинув локти, и обтирали бычьи бока после того, как рога прошли мимо, вызывая ложное впечатление опасности. Но в итоге всякая ложь портила дело и оставляла неприятное ощущение. А Ромеро, сражаясь с быком, вызывал подлинные чувства, поскольку оттачивал свои движения до совершенства и каждый раз невозмутимо давал рогам пройти вблизи себя. Ему не нужно было подчеркивать их близость. Бретт поняла, почему нечто, сделанное вблизи быка, прекрасно, а сделанное чуть поодаль становится безвкусным. Я рассказал ей, как после смерти Хоселито[99] все матадоры стали осваивать технику, создающую видимость опасности, даже когда матадору ничто не угрожает. Ромеро же следовал старой традиции, чисто ведя свою линию, благодаря тому, что сохранял максимальную уязвимость, но умел внушить быку свою недосягаемость, ведя его к закланию.

– Я ни разу не видела, чтобы он допустил какую-то оплошность, – сказала Бретт.

– И не увидишь, – сказал я, – пока он не испугается.

– Он никогда не испугается, – сказал Майк. – Он до хрена всего знает.

– Он все это знал с самого начала. Другие не могут выучить и того, с чем он родился.

– И бог мой, как он смотрится! – сказала Бретт.

– Знаете что? – сказал Майк. – Я полагаю, она влюбилась в этого матадорчика.

– Я бы не удивился.

– Будь хорошим парнем, Джейк. Не рассказывай ей больше о нем. Расскажи ей, как они бьют своих старых матерей.

– Расскажи мне, какие они пьянчуги.

– О, ужасные! – сказал Майк. – Пьют дни напролет и все время бьют своих бедных старых матерей.

– По нему похоже, – сказала Бретт.

– Неужели? – сказал я.

Мертвого быка привязали к мулам, щелкнули кнутами, и мулы, подгоняемые людьми, тронулись с места, перебирая копытами, и понеслись вскачь, плавно потащив за собой по песку бычью тушу, – голова на боку, один рог торчит – прочь с арены через красные ворота.

– Этот предпоследний.

– Да ну! – сказала Бретт.

Она подалась вперед, на барреру. Ромеро махнул рукой пикадорам, велев им занять свои места, и встал, закрыв плащом грудь, глядя через арену туда, откуда появится бык.

После корриды мы вышли со всеми и попали в давку.

– Эти корриды чертовски утомляют, – сказала Бретт. – Я как тряпочка.

– Ну иди выпей, – сказал Майк.

На следующий день Педро Ромеро не выступал. Быки были миурскими, и коррида – хуже некуда. А на третий день коррида не проводилась. Но фиеста не прекращалась ни днем, ни ночью.

Утром зарядил дождь. С моря на горы наплыл туман, растворив верхушки гор. Плато было серым и унылым, и очертания деревьев и домов стали другими. Я прогулялся за город, посмотреть на воду. С моря на горы надвигалась непогода.

На площади с белых шестов свисали влажные флаги, к фасадам домов липли влажные полотнища, устойчивая морось то и дело сменялась дождем, загоняя всех под аркады, и на площади собирались лужи, а на улицах было сыро, темно и безлюдно; однако фиеста не прекращалась. Просто переместилась под крыши.

Крытые места арены были забиты людьми, пережидавшими дождь и смотревшими парад баскских и наваррских танцоров и певцов, а после по улице протанцевали под дождем танцоры из Валькарлоса в национальных костюмах; барабаны били глухо и влажно, а бэнд-лидеры в промокших костюмах ехали верхом на крупных, толстоногих лошадях в промокших попонах. Кафе были переполнены, и танцоры тоже заходили и садились, убирая под столики ноги в тугой белой обмотке, стряхивая воду со своих колпаков с бубенцами и вешая на стулья сушиться красные и пурпурные куртки. Дождь зарядил не на шутку.

Я вышел из переполненного кафе и пошел в отель, чтобы побриться к обеду. Бреясь у себя в номере, я услышал стук в дверь.

– Заходите, – сказал я.

Вошел Монтойя.

– Как ваши дела? – сказал он.

– Прекрасно, – сказал я.

– Сегодня без быков.

– Да, – сказал я, – только дождь.

– Где ваши друзья?

– Сидят в «Ирунье».

Монтойя улыбнулся своей застенчивой улыбкой.

– Слушайте, – сказал он. – Вы знаете американского посла?

– Да, – сказал я. – Американского посла все знают.

– Он сейчас здесь, в городе.

– Да, – сказал я. – С ним все уже виделись.

– Я с ним тоже виделся, – сказал Монтойя.

И замолчал. Я стоял и брился.

– Присаживайтесь, – сказал я. – Я пошлю за выпивкой.

– Нет, мне надо идти.

Я закончил бриться, окунул лицо в таз и сполоснул холодной водой. Монтойя стоял с самым застенчивым видом.

– Слушайте, – сказал он. – Мне сейчас передали записку в «Гранд-отеле», чтобы вечером, после обеда, с ними выпили кофе Педро Ромеро и Марсьял Лаланда[100].

– Что ж, – сказал я, – Марсьялу это не повредит.

– Марсьял с утра в Сан-Себастьяне. Уехал на машине с Маркесом. Не думаю, что они сегодня вернутся.

Монтойя застенчиво стоял. Он хотел, чтобы я что-то сказал.

– Не говорите ничего Ромеро, – сказал я.

– Вы так думаете?

– Безусловно.

Монтойя очень обрадовался.

– Я хотел вас спросить потому, что вы американец, – сказал он.

– Я бы так сделал.

– Слушайте, – сказал Монтойя. – Люди заманят такого юношу. Они не знают, чего он стоит. Не знают, что он значит. Любой иностранец может ему вскружить голову. Заварят эту кашу в духе «Гранд-отеля», а через год их и след простыл.

– Как с Альгабеньо[101], – сказал я.

– Да, как с Альгабеньо.

– Их тут порядочно, – сказал я. – Есть тут одна американка, которая коллекционирует матадоров.

– Я знаю. Им только молоденьких подавай.

– Да, – сказал я. – Старые толстеют.

– Или сходят с ума, как Галло[102].

– Ну, тут все просто, – сказал я. – Все, что вам нужно, – это не передавать ему записку.

– Он такой прекрасный юноша, – сказал Монтойя. – Он должен держаться своих. Ему не нужно мешаться в такие дела.

– Не выпьете? – спросил я.

– Нет, – сказал Монтойя, – мне надо идти.

И ушел.

Я спустился по лестнице, вышел и прошелся по аркаде вокруг площади. Дождь никак не кончался. Я заглянул в «Ирунью», ища наших, но их там не было, так что я еще прошелся вдоль площади и вернулся в отель. Они обедали в нижней столовой.

Они уже прилично приняли на грудь, и я не стал пытаться догнать их. Билл проявлял заботу о туфлях Майка. Стоило какому-нибудь чистильщику обуви открыть дверь, Билл его подзывал и напускал на Майка.

– Мне уже одиннадцатый раз надраили ботинки, – сказал Майк. – Билл тот еще говнюк.

Чистильщики, очевидно, смекнули, что к чему. Вошел еще один.

– Limpia botas?[103] – сказал он Биллу.

– Не мне, – сказал Билл. – Вот этому сеньору.

Чистильщик присел рядом с коллегой, занимавшимся одной туфлей Майка, и стал чистить вторую, которая и так уже сияла в электрическом свете.

– С Биллом обхохочешься, – сказал Майк.

Я пил красное вино и настолько отставал от остальных, что испытывал неловкость из-за этой затеи с туфлями. Я огляделся. За соседним столиком сидел Педро Ромеро. Я кивнул ему, и он встал и пригласил меня пересесть к нему и познакомиться с его другом. Его столик стоял рядом с нашим, почти вплотную. Я увидел знакомого мадридского критика, знатока корриды, щуплого человечка с длинным лицом. Я сказал Ромеро, как мне нравится его работа, и ему это было приятно. Мы говорили по-испански, а критик к тому же немного знал французский. Я потянулся к нашему столику за бутылкой вина, но критик перехватил мою руку. Ромеро рассмеялся.

– Пейте тут, – сказал он по-английски.

Он очень стеснялся своего английского, но ему на самом деле было приятно на нем общаться, и в ходе разговора он называл слова, в значении которых сомневался, и спрашивал меня о них. Ему очень хотелось знать, как сказать по-английски «Corrida de toros»[104]. Принятое у нас выражение «бой быков»[105] его смущало. Я дословно перевел ему это на испанский как «lidia del toro». Ведь испанское слово «corrida» буквально означает «бег быков». «А по-французски – “Course de taureaux”», – вставил знаток. В испанском никто не скажет «бой быков».

Педро Ромеро сказал, что немного научился английскому в Гибралтаре. А родился он в Ронде, неподалеку от Гибралтара. Корриде он начал учиться в Малагре, в тамошней школе корриды. Он отучился там всего три года. Критик подтрунивал над ним из-за малагских выражений в его речи. Он сказал, что ему девятнадцать лет. Старший брат был при нем бандерильеро[106], но жил не в этом отеле. Он жил в отеле поменьше, вместе с другими людьми из команды Ромеро. Он спросил меня, сколько раз я видел его на арене. Я сказал, что только три. На самом деле только два, но мне не захотелось исправлять свою оплошность.

– Где вы видели меня еще раз? В Мадриде?

– Да, – солгал я.

Я читал в газетах, освещавших корриду, репортажи о двух его выступлениях в Мадриде, так что обошлось.

– Первый раз или второй?

– Первый.

– Я был очень плох, – сказал он. – Второй раз я был лучше. Помнишь?

Он повернулся к критику.

Он ничуть не смутился. Он говорил о своей работе вне всякой связи с собой. В нем не было никакого тщеславия или бахвальства.

– Мне очень нравится, что вам нравится моя работа, – сказал он. – Но вы ее еще не видели. Завтра, если мне достанется хороший бык, я попробую показать вам.

Сказав это, он улыбнулся, чтобы никто из нас не подумал, что он бахвалится.

– Мне не терпится это увидеть, – сказал критик. – Хочу убедиться в твоих словах.

– Ему не очень нравится моя работа, – сказал мне Ромеро с серьезным видом.

Критик пояснил, что она ему очень нравится, но ей пока недостает цельности.

– Подожди до завтра, если повезет с быком.

– Вы видели завтрашних быков? – спросил меня критик.

– Да. Видел, как их выгружали.

Педро Ромеро подался вперед.

– И что вы о них думаете?

– Очень славные, – сказал я. – Порядка двадцати шести арроба[107]. Рога очень короткие. Вы их не видели?

– О, да, – сказал Ромеро.

– На двадцать шесть арроба они не тянут, – сказал критик.

– Нет, – сказал Ромеро.

– У них не рога, а бананы, – сказал критик.

– Это ты их бананами называешь? – спросил Ромеро и повернулся ко мне с улыбкой. – А вы не назовете их бананами?

– Нет, – сказал я. – Рога есть рога.

– Они очень короткие, – сказал Педро Ромеро. – Очень-очень короткие. Но все же это не бананы.

– Слушай, Джейк, – позвала меня Бретт, – ты нас бросил.

– Только на время, – сказал я. – Мы говорим о быках.

– Ты так вознесся.

– Скажи ему, – выкрикнул Майк, – что быки – дураки!

Он был пьян.

Ромеро взглянул на меня вопросительно.

– Пьяный, – сказал я. – Боррачо! Муи боррачо![108]

– Ты мог бы нас представить своим друзьям, – сказала Бретт.

Она не сводила глаз с Педро Ромеро. Я спросил их, не желают ли они выпить с нами кофе. Оба они встали. У Ромеро было очень смуглое лицо. И очень приятные манеры.

Я представил всех друг другу, и они стали садиться, но места не хватало, поэтому мы все перешли пить кофе за большой стол у стены. Майк заказал бутылку «Фундадора»[109] и бокалы на всех. Было много пьяной болтовни.

– Скажи ему, я считаю писательство позором, – сказал Билл. – Ну же, скажи ему. Скажи ему: мне стыдно быть писателем.

Педро Ромеро сидел рядом с Бретт и слушал ее.

– Ну же, – сказал Билл. – Скажи ему!

Ромеро поднял взгляд, улыбаясь.

– Этот джентльмен, – сказал я, – писатель.

Ромеро оказался впечатлен.

– И этот тоже, – сказал я, указав на Кона.

– Он похож на Вильяльту[110], – сказал Ромеро, глядя на Билла. – Рафаэль, разве он не похож на Вильяльту?

– Я не замечаю, – сказал критик.

– Правда, – сказал Ромеро по-испански. – Он вылитый Вильяльта. А чем занимается пьяный?

– Ничем.

– И поэтому пьет?

– Нет. Он собирается жениться на этой леди.

– Скажи ему: быки – дураки! – выкрикнул Майк, очень пьяный, с другого конца стола.

– Что он говорит?

– Он пьян.

– Джейк, – сказал Майк, – скажи ему: быки – дураки!

– Поняли? – сказал я.

– Да.

Я был уверен, что он не понял, так что обошлось.

– Скажи ему: Бретт хочет увидеть, как он надевает зеленые штаны.

– Закрой фонтан, Майк.

– Скажи ему: Бретт до смерти охота знать, как он влезает в эти штаны.

– Закрой фонтан.

Ромеро тем временем гладил пальцем свой бокал и общался с Бретт. Бретт говорила по-французски, а он – по-испански и немножко по-английски, и смеялся.

Билл наполнял бокалы.

– Скажи ему: Бретт хочет залезть ему…

– Ой, закрой фонтан, Майк, бога ради!

Ромеро поднял взгляд, улыбаясь.

– Закрой фонтан! – сказал он. – Я это знаю.

И тут вошел Монтойя. Он начал было улыбаться мне, но заметил Педро Ромеро, смеявшегося с бокалом коньяка в руке, сидя между мной и женщиной с голыми плечами в компании пьяниц. Он вышел, даже не кивнув.

Майк встал и предложил поднять бокалы.

– Давайте все выпьем за…

– Педро Ромеро, – сказал я.

Все встали. Ромеро воспринял это очень серьезно, мы чокнулись и выпили до дна. Я засуетился, поскольку Майк пытался дать понять, что хотел выпить вовсе не за это. Но обошлось, и Педро Ромеро пожал всем руки, и они с критиком удалились.

– Бог мой! Какой милый мальчик! – сказала Бретт. – Мне бы так хотелось увидеть, как он облачается в эту одежду! Он, наверно, не обходится без рожка для обуви.

– Я хотел ему сказать, – начал Майк, – а Джейк меня перебивал. Зачем ты меня перебивал? Думаешь, ты по-испански лучше меня говоришь?

– Ой, заглохни, Майк! Никто тебя не перебивал.

– Нет, я хотел бы внести ясность. – Он повернулся к Кону. – Ты думаешь, Кон, ты что-то собой представляешь? Думаешь, тебе здесь место, среди нас? Среди людей, собравшихся повеселиться? Бога ради, заглохни, Кон!

– Ой, хватит уже, Майк! – сказал Кон.

– Думаешь, Бретт тебя здесь хочет? Думаешь, ты тут кому-то нужен? Может, скажешь что-нибудь?

– Я сказал, Майк, все, что надо, вчера вечером.

– Я не из твоих приятелей-литераторов. – Майк встал, покачиваясь, и налег на стол. – Я не интеллектуал. Но я знаю, когда я лишний. Почему ты не видишь, когда ты лишний, Кон? Уйди отсюда. Уйди, бога ради! Убери свою унылую жидовскую рожу. Разве я не прав?

Он взглянул на нас.

– Ну да, – сказал я. – Идемте все в «Ирунью».

– Нет. Разве я не прав? Я люблю эту женщину.

– Ой, не начинай опять! – сказала Бретт. – Сколько можно, Майкл?

– Разве я не прав, Джейк?

Кон все так же сидел за столом. Он побледнел и пожелтел, что случалось с ним всякий раз, как его оскорбляли, но ему, похоже, нравилась эта ситуация. Вся эта детская, пьяная бравада. Ведь он закрутил роман с благородной дамой.

– Джейк, – сказал Майк, едва не плача, – я же прав. Слушай, ты! – сказал он Кону. – Пошел отсюда! Пошел вон!

– Я не уйду, Майк, – сказал Кон.

– Еще как уйдешь!

Майк стал двигаться к нему вдоль стола. Кон встал и снял очки. Он стоял, выжидая, с бледным лицом и опущенными руками, ожидая нападения с гордым, непреклонным видом, готовый к битве за даму сердца.

Я схватил Майка.

– Идем в кафе, – сказал я. – Ты не можешь ударить его здесь, в отеле.

– Верно! – сказал Майк. – Верная мысль!

Мы пошли. Пока Майк ковылял вверх по лестнице, я оглянулся и увидел, что Кон снова надевает очки. Билл сидел за столом и наливал очередной бокал «Фундадора». Бретт сидела, глядя в пустоту перед собой.

Дождь уже прекратился, и сквозь тучи над площадью пробивалась луна. Было ветрено. Играл военный оркестр, и на дальней стороне площади собралась толпа, смотревшая, как мастер фейерверков с сыном пытался запускать огненные шары. Шар начинал подыматься, покачиваясь и сильно кренясь, и его рвал ветер или бросал о стену одного из зданий вдоль площади. Какие-то шары падали в толпу. Магний вспыхивал, и фейерверки взрывались и кружились в толпе. На площади никто не танцевал. Гравий был слишком мокрым.

Вышли Бретт с Биллом и подошли к нам. Мы стояли в толпе и смотрели на дона Мануэля Оркито, короля фейерверков, стоявшего на маленьком помосте, возвышаясь над толпой, бережно подталкивая шары палочкой, чтобы запустить их по ветру. Ветер не давал шарам подняться, и лицо дона Мануэля Оркито блестело от пота в свете его хитроумных фейерверков, падавших в толпу, лопаясь и кружась под ногами людей, шипя и разбрасывая искры. Всякий раз, как очередной светозарный бумажный пузырь кренился, загорался и падал, люди гомонили.

– Дразнят дона Мануэля, – сказал Билл.

– Откуда ты знаешь, что он дон Мануэль? – сказала Бретт.

– В программе сказано. Дон Мануэль Оркито – пиротекнико… эста сьюда[111].

– Глёбос иллюминадос[112], – сказал Майк. – Ассортимент глёбос иллюминадос. Так сказано в газете.

Ветер относил от нас музыку оркестра.

– Знаете, так хочется, чтобы хоть один взлетел! – сказала Бретт. – Этот малый, дон Мануэль, сам не свой.

– Он, наверно, несколько недель трудился над ними, – сказал Билл, – приговаривая: «Славься, Сан-Фермин».

– Глёбос иллюминадос, – сказал Майк. – Куча, млять, глёбос иллюминадос!

– Идемте, – сказала Бретт. – Не можем же мы здесь стоять.

– Ее светлость хочет выпить, – сказал Майк.

– Всё-то ты знаешь! – сказала Бретт.

В кафе было многолюдно и очень шумно. Никому до нас не было дела. Мы не могли найти столик. Шум стоял ужасный.

– Идемте, – сказал Билл, – уйдем отсюда.

Под аркадой люди совершали пасео. За столиками там и тут сидело несколько англичан и американцев из Биаррица в спортивной одежде. Отдельные женщины разглядывали гулявших в лорнеты. Между делом мы познакомились с одной приятельницей Билла из Биаррица. Она проживала с еще одной девушкой в «Гранд-отеле». Другая девушка легла спать, поскольку у нее болела голова.

– Вот паб, – сказал Майк.

Это был бар «Милан» – маленький бар для своих, где можно было поесть и потанцевать в задней комнате. Мы все уселись за столик и заказали бутылку «Фундадора». В баре еще оставалось место. Все было тихо.

– Черт знает, что за место! – сказал Билл.

– Слишком рано.

– Давайте возьмем бутылку и вернемся попозже, – сказал Билл. – Я не хочу здесь сидеть в такую ночь.

– Идемте посмотрим на англичан, – сказал Майк. – Люблю смотреть на англичан.

– Они ужасны, – сказал Билл. – Откуда они приехали?

– Приехали они из Биаррица, – сказал Майк. – Приехали застать последний денек чудной испанской фиесты.

– Я им покажу фиесту! – сказал Билл.

– Вы немыслимо прекрасная девушка, – сказал Майк знакомой Билла. – Когда это вы приехали?

– Ну хватит, Майкл!

– Слушайте, вот же прелестница! И где я был? Где я рыскал столько времени? Ты прелестная штучка. Мы не встречались? Идем со мной и Биллом. Покажем англичанам фиесту.

– Я им покажу фиесту! – сказал Билл. – Какого черта они тут забыли?

– Идемте, – сказал Майк. – Мы втроем. Покажем, млять, фиесту англичанам! Надеюсь, ты не англичанка? Я шотландец. Ненавижу англичан! Я покажу им фиесту! Идем, Билл.

Мы смотрели в окно, как они идут к кафе, держась за руки. Над площадью взлетали ракеты.

– Я буду сидеть здесь, – сказала Бретт.

– Я останусь с тобой, – сказал Кон.

– Ну не надо! – сказала Бретт. – Бога ради, иди куда-нибудь! Не видишь, мы с Джейком хотим поговорить?

– Не вижу, – сказал Кон. – Я подумал, присяду здесь, потому что слегка надрался.

– Хреновая причина присаживаться с кем-то. Если надрался, ложись в постель. Иди, ложись.

– Я была с ним достаточно груба? – спросила Бретт, когда Кон ушел. – Бог мой! Меня от него просто тошнит!

– Он не слишком прибавляет веселья.

– Он такую тоску на меня нагоняет.

– Он очень плохо себя вел.

– Чертовски плохо. А ведь мог бы показать себя с хорошей стороны.

– Он сейчас, наверно, ждет за дверью.

– Да. Это он может. Ты знаешь, я знаю, что он чувствует. Он не может поверить, что это ничего не значит.

– Я знаю.

– Никто еще не вел себя так плохо. Ох, меня просто тошнит от всего этого! И от Майкла. Майкл тоже хорош.

– Майку пришлось чертовски трудно.

– Да. Но не обязательно быть такой свиньей.

– Все ведут себя плохо, – сказал я. – Только дай хороший повод.

– Ты бы не вел себя плохо. – Бретт взглянула на меня.

– Я бы говнился не лучше Кона, – сказал я.

– Милый, давай уже хватит нести всякий бред.

– Хорошо. Говори о чем хочешь.

– Не усложняй. У меня никого, кроме тебя, и я ужасно себя чувствую.

– У тебя есть Майк.

– Да, Майк. Правда, душка?

– Что ж, – сказал я, – Майку пришлось чертовски трудно – выносить Кона, представляя его с тобой.

– А я не знаю, милый? Пожалуйста, не нагнетай.

Бретт так нервничала, как я еще не видел. Ей было тяжело смотреть мне в глаза, и она то и дело смотрела в стену перед собой.

– Хочешь прогуляться?

– Да. Идем.

Я закупорил бутылку «Фундадора» и отдал бармену.

– Давай еще выпьем, – сказала Бретт. – Нервы у меня ни к черту.

Мы выпили по бокалу мягкого бренди амонтильядо.

– Идем, – сказала Бретт.

Когда мы вышли, я увидел Кона, возникшего из-под аркады.

– Караулил меня, – сказала Бретт.

– Не может без тебя.

– Бедолага!

– Мне его не жаль. Я тоже его ненавижу.

– Я сама его ненавижу. – Она задрожала. – Его дурацкие страдания.

Мы пошли под руку по боковой улице, удаляясь от толпы и огней площади. Улица была темной и сырой, и мы дошли по ней до укреплений на окраине города. Мы миновали винные лавки, из дверей которых свет ложился на черную сырую улицу и вырывалась музыка.

– Хочешь, зайдем?

– Нет.

Мы прошли по сырой траве и поднялись на каменную стену укреплений. Я постелил газету на камень, и Бретт присела. Равнина была в темноте, и мы увидели горы. Поднялся ветер и погнал тучи через луну. Под нами виднелись темные рвы укреплений. Позади были деревья, и тень собора, и город в лунном свете.

– Не раскисай, – сказал я.

– Места себе не нахожу, – сказала Бретт. – Давай помолчим.

Мы глядели на равнину. В лунном свете темнели длинные деревья. На дороге светились фары машины, забиравшейся в гору. На вершине горы мы увидели огни форта. Внизу слева текла река. Черная и гладкая, она поднялась после дождя. По берегам темнели деревья. Мы сидели и глядели на все это. Бретт смотрела прямо перед собой. Вдруг она задрожала.

– Холодно.

– Хочешь, пойдем назад?

– Через парк.

Мы спустились. Луна снова скрылась за тучами. Под деревьями в парке было темно.

– Ты еще любишь меня, Джейк?

– Да, – сказал я.

– Потому что мне хана, – сказала Бретт.

– Как это?

– Мне хана. Я с ума схожу по Ромеро. Кажется, я в него влюбилась.

– Я бы не стал на твоем месте.

– Я не могу. Мне хана. У меня внутри все разрывается.

– Не надо.

– Я не могу. Я никогда ничего не могла поделать.

– Тебе надо прекратить это.

– Как это прекратить? Я не могу ничего прекратить. Чувствуешь? – Ее рука дрожала. – Я вся сейчас такая.

– Тебе не надо это делать.

– Я не могу. Мне хана – что так, что так. Не видишь разве?

– Нет.

– Я должна что-то сделать. Должна сделать что-то, чего по-настоящему хочу. Я потеряла самоуважение.

– Ты не должна это делать.

– Ох, милый, не усложняй. Думаешь, легко мне было с этим чертовым евреем и с Майком, когда он такой?

– Конечно.

– Я не могу все время надираться.

– Не можешь.

– Ох, милый, побудь со мной, пожалуйста! Побудь со мной, пожалуйста, и помоги мне с этим.

– Конечно.

– Я не говорю, что это правильно. Но для меня это правильно. Видит бог, я никогда еще не чувствовала себя такой сукой.

– Что ты хочешь от меня?

– Идем, – сказала Бретт. – Давай найдем его.

Мы прошли рука об руку по гравийной дорожке через парк, темный парк, под деревьями и, миновав деревья, вышли за ворота и пошли по улице, шедшей в город.

Педро Ромеро был в кафе. Сидел за столом с другими матадорами и критиками. Они курили сигары. Когда мы вошли, они нас заметили. Ромеро улыбнулся нам и кивнул. Мы сели через несколько столиков от них.

– Попроси его подойти и выпить с нами.

– Не сейчас. Он сам подойдет.

– Не могу смотреть на него.

– На него приятно смотреть, – сказал я.

– Я всегда делаю, что хочу.

– Я знаю.

– Я такой сукой себя чувствую.

– Что ж, – сказал я.

– Бог мой! – сказала Бретт. – Через что только женщина не проходит!

– Да?

– Ох, я такой сукой себя чувствую!

Я посмотрел на их столик. Педро Ромеро улыбался. Он сказал что-то остальным и встал. Подошел к нашему столику. Я встал, и мы пожали руки.

– Я вас угощу?

– Я должен угостить вас, – сказал он.

Он присел, спросив у Бретт разрешение без единого слова. У него были очень приятные манеры. Но он не вынимал сигару изо рта. Она была ему к лицу.

– Нравятся сигары? – спросил я.

– О, да. Я всегда курю сигары.

Это было частью его кодекса. Это прибавляло ему солидности. Я обратил внимание на его кожу. Чистую, гладкую и очень смуглую. На скуле у него был треугольный шрам. Я увидел, что он смотрит на Бретт. Он почувствовал, что между ними что-то есть. Должно быть, он почувствовал это, когда Бретт дала ему свою руку. Он был очень осторожен. Думаю, он все понял, но не хотел совершить ошибку.

– Завтра выступаете? – сказал я.

– Да, – сказал он. – Альгабеньо сегодня поранили в Мадриде. Слышали?

– Нет, – сказал я. – Сильно?

Он покачал головой.

– Ерунда. Здесь. – Он показал у себя на руке.

Бретт взяла его за руку и раздвинула пальцы.

– Оу! – сказал он по-английски. – Вы гадаете?

– Иногда. Не возражаете?

– Нет. Мне это нравится. – Он положил руку на стол, раскрыв ладонь. – Гадайте мне, я жить навсегда и быть миллионер.

Он держался все так же подчеркнуто вежливо, но в нем прибавилось уверенности.

– Скажите, – сказал он, – вы видите каких-нибудь быков на моей руке?

Он рассмеялся. Рука у него была очень изящной, а запястье – тонким.

– Там тысячи быков, – сказала Бретт.

Она уже больше не нервничала. Она была прелестна.

– Хорошо. – Ромеро рассмеялся. – По тысяче дуро за каждого, – сказал он мне по-испански. – Погадайте мне еще.

– Это хорошая рука, – сказала Бретт. – Думаю, он долго будет жить.

– Скажите это мне. Не вашему другу.

– Я сказала, вы будете жить долго.

– Я это знаю, – сказал Ромеро. – Я никогда не умру.

Я постучал пальцами по столу. Ромеро заметил это. И покачал головой.

– Нет. Это лишнее. Быки – мои лучшие друзья.

Я перевел это Бретт.

– Вы убиваете своих друзей? – спросила она.

– Всегда, – сказал он по-английски и рассмеялся. – Чтобы они не убили меня.

Он посмотрел на нее через столик.

– Вы хорошо знаете английский.

– Да, – сказал он. – Довольно хорошо, иногда. Но я не должен никому давать это понять. Это было бы очень плохо – тореро, говорящий по-английски.

– Почему? – спросила Бретт.

– Это было бы плохо. Людям это не понравилось бы. Не сейчас.

– Но почему?

– Им бы это не понравилось. Матадоры не такие.

– А какие матадоры?

Он рассмеялся, надвинул шляпу на глаза, поменял положение сигары вор рту и выражение лица.

– Как за тем столом, – сказал он.

Я взглянул туда. Он в точности скопировал выражение лица Насьоналя[113]. Затем улыбнулся и вернул лицу обычное выражение.

– Нет. Я должен забыть английский.

– Не забывайте пока, – сказала Бретт.

– Нет?

– Нет.

– Хорошо.

Он снова рассмеялся.

– Я хотела бы такую шляпу, – сказала Бретт.

– Хорошо. Я достану вам такую.

– Точно. Только не забудьте.

– Не забуду. Сегодня же достану.

Я встал. Ромеро тоже поднялся.

– Сядьте, – сказал я. – Я должен разыскать наших друзей и привести их сюда.

Он посмотрел на меня. Решающим вопросительным взглядом: мы поняли друг друга? Мы друг друга поняли, чего уж там.

– Сядьте, – сказала ему Бретт. – Вы должны научить меня испанскому.

Он сел и посмотрел на нее через столик. Я вышел. Матадоры с критиками проводили меня тяжелыми взглядами. Неприятное ощущение. Когда я вернулся через двадцать минут, ни Бретт, ни Педро Ромеро в кафе уже не было. На столе стояли кофейные чашки и три наших пустых коньячных бокала. Подошел официант с тряпкой, забрал посуду и вытер стол.

Перед баром «Милан» я нашел Билла, Майка и Эдну. Эдной звали девушку.

– Нас вышвырнули, – сказала Эдна.

– Полиция, – сказал Майк. – Я там не понравился каким-то людям.

– Я их четыре раза разнимала, – сказала Эдна. – Вы должны помочь мне.

Билл был красным.

– Эдна, ступай назад, – сказал он. – Ступай и потанцуй там с Майком.

– Это глупо, – сказала Эдна. – Выйдет только новая свара.

– Чертовы биаррицкие свиньи! – сказал Билл.

– Давай, – сказал Майк. – Это все-таки паб. Они не могут занять весь паб.

– Старый добрый Майк, – сказал Билл. – Чертовы английские свиньи, приходят и оскорбляют Майка и хотят испортить фиесту.

– Вот же мрази! – сказал Майк. – Ненавижу англичан.

– Не положено им Майка оскорблять, – сказал Билл. – Майк отличный малый. Не положено им Майка оскорблять. Я этого не потерплю. Кого, нахрен, волнует, если он банкрот?

Он осекся.

– Кого волнует? – сказал Майк. – Меня не волнует. Джейка не волнует. Может, тебя волнует?

– Нет, – сказала Эдна. – А ты банкрот?

– А как же. Тебя же это не волнует, а, Билл?

Билл приобнял Майка за плечи.

– Мне даже жаль, что я, млять, не банкрот. Я бы показал этим ублюдкам.

– Англичане – что с них взять? – сказал Майк. – У них язык как помело.

– Грязные свиньи! – сказал Билл. – Я сейчас их вышвырну оттуда.

– Билл! – Эдна взглянула на меня. – Пожалуйста, не ходи опять, Билл. Они такие дураки.

– Так и есть, – сказал Майк. – Дураки. Я знал, в этом все дело.

– Не положено им говорить такое о Майке, – сказал Билл.

– Ты их знаешь? – спросил я Майка.

– Не-а. Сроду не видал. Но они, дескать, знают меня.

– Я этого не потерплю! – сказал Билл.

– Ладно, – сказал я. – Идемте в «Суисо».

– Это шайка Эдниных друзей из Биаррица, – сказал Билл.

– Они просто дураки, – сказала Эдна.

– Один из них – Чарли Блэкман из Чикаго, – сказал Билл.

– Сроду не был в Чикаго, – сказал Майк.

Эдну разобрал смех, и она все смеялась и смеялась.

– Уведите меня отсюда, – сказала она, – вы, банкроты.

– Из-за чего вышла свара? – спросил я Эдну.

Мы шли через площадь в «Суисо». Билл ушел.

– Я не знаю, что случилось, но кто-то вызвал полицию, чтобы выставить Майка из задней комнаты. Там были какие-то люди, знавшие Майка по Каннам. Что такое с Майком?

– Вероятно, он должен им денег, – сказал я. – Обычно люди злятся из-за этого.

Перед билетными будками на площади тянулись две очереди. Люди сидели на стульях и на земле, обернувшись одеялами и газетами. Они ждали, когда утром откроются окошки, чтобы купить билеты на корриду. Небо прояснялось, и светла луна. Некоторые в очереди спали.

В кафе «Суисо», едва мы сели и заказали «Фундадор», появился Роберт Кон.

– Где Бретт? – спросил он.

– Я не знаю.

– Она была с тобой.

– Наверно, пошла спать.

– Нет.

– Я не знаю, где она.

Лицо у него было желтым в свете ламп. Он стоял и смотрел на меня.

– Скажи мне, где она.

– Сядь, – сказал я. – Я не знаю, где она.

– Черта с два, не знаешь!

– Сделай лицо попроще.

– Скажи мне, где Бретт.

– Я тебе ни хрена не скажу.

– Ты знаешь, где она.

– Если бы и знал, не сказал.

– Да иди ты к черту, Кон! – сказал Майк из-за столика. – Бретт ушла с тем матадорчиком. У них медовый месяц.

– А ты заткнись.

– Да иди ты к черту! – сказал Майк вяло.

– Она правда с ним? – спросил Кон меня.

– Иди к черту!

– Она была с тобой. Она правда с ним?

– Иди к черту!

– Я заставлю тебя сказать, – он шагнул ко мне, – сутенер поганый.

Я попытался ударить его, но он отклонился. Я увидел, как его лицо отклонилось в свете ламп. Он врезал мне, и я сел на мостовую. Я начал вставать, но он врезал мне еще дважды. Я полетел кубарем под стол. Я попытался встать, но понял, что у меня нет ног. Я понял, что должен встать и попытаться врезать ему. Майк помог мне встать. Кто-то вылил мне на голову графин воды. Майк приобнял меня, и я увидел, что сижу на стуле. Майк тянул меня за уши.

– Слушай, – сказал Майк, – ты отрубился.

– А ты где был, черт возьми?

– Да тут, неподалеку.

– Не хотел встревать?

– Он и Майка сшиб, – сказала Эдна.

– Он меня не вырубил, – сказал Майк. – Я просто отдыхал.

– У вас каждую ночь такая фиеста? – спросила Эдна. – Это ведь был мистер Кон?

– Я в порядке, – сказал я. – Только голова немного кружится.

Нас обступили несколько официантов и толпа зевак.

– Вая![114] – сказал Майк. – Идите отсюда. Давайте.

Официанты оттеснили людей.

– Это стоило увидеть, – сказала Эдна. – Он, небось, боксер.

– Так и есть.

– Жаль, Билла не было, – сказала Эдна. – Хотела бы я посмотреть, как бы его тоже сшибли. Я все жду не дождусь, когда Билла сшибут. Он такой здоровый.

– Я надеялся, он сшибет официанта, – сказал Майк, – и его арестуют. Я бы хотел увидеть мистера Роберта Кона за решеткой.

– Да ну, – сказал я.

– Ну что ты! – сказала Эдна. – Ты же не всерьез.

– А вот и всерьез, – сказал Майк. – Я не из этих ребят, которым нравится получать по башке. Я и в игры ни в какие не играю.

Майк приложился к бокалу.

– И охоту не люблю, ты же знаешь. Всегда есть опасность, что лошадь на тебя завалится. Ты как там, Джейк?

– В порядке.

– Ты славный, – сказала Эдна Майку. – Ты правда банкрот?

– Я колоссальный банкрот, – сказал Майк. – Я всем должен денег. А ты ничего не должна?

– Прорву.

– Я всем денег должен, – сказал Майк. – Сейчас вот одолжил сто песет у Монтойи.

– Какого черта? – сказал я.

– Я выплачу, – сказал Майк. – Я всегда все выплачиваю.

– Поэтому ты и банкрот, да? – сказала Эдна.

Я встал. Их разговор долетал до меня откуда-то издалека. Все это казалось какой-то плохой пьесой.

– Я пойду в отель, – сказал я.

Тогда я услышал, как они говорят обо мне.

– Он в порядке? – спросила Эдна.

– Лучше проводим его.

– Я в порядке, – сказал я. – Не ходите. Увидимся потом.

И пошел из кафе. Они сидели за столиком. Я оглянулся на них и на пустые столики. За одним столиком сидел официант, обхватив голову.

Я шел через площадь к отелю, и все казалось новым, непривычным. Я никогда не видел этих деревьев. Никогда не видел этих флагштоков и фасада театра. Все стало другим. Похожее чувство я испытал однажды, возвращаясь домой после футбола за городом. Я сошел со станции в городке, где жил с самого детства, и шел по улице с чемоданчиком, в котором лежало футбольное снаряжение, и все было новым. Увидев, как сгребают листву с газонов и жгут на дороге, я остановился и долго на это смотрел. Все казалось таким странным. Потом я пошел дальше, и у меня возникло чувство, словно мои ноги где-то очень далеко, словно все вообще где-то очень далеко, и я слышал, как мои ноги шагают далеко-далеко. Это в начале игры меня пнули в голову. Вот так же я шел через площадь. Вот так же поднимался по лестнице отеля. Подъем по лестнице занял много времени, и мне казалось, что я несу чемоданчик. У меня в номере горел свет. Вышел Билл и подошел ко мне в коридоре.

– Слушай, – сказал он, – поднимись к Кону. Он попал в переплет и спрашивал тебя.

– Да пошел он к черту!

– Поднимись. Поднимись к нему.

Мне не хотелось одолевать еще один пролет.

– Чего ты так на меня смотришь?

– Я не смотрю на тебя. Поднимись к Кону. Он совсем плохой.

– Совсем недавно ты был пьян, – сказал я.

– Я и сейчас пьян, – сказал Билл. – Но ты поднимись к Кону. Он хочет тебя видеть.

– Хорошо, – сказал я.

Мне просто не хотелось одолевать еще пролет. Я одолел пролет, неся воображаемый чемоданчик. И прошел по коридору к номеру Кона. Дверь была закрыта, и я постучал.

– Кто там?

– Барнс.

– Входи, Джейк.

Я открыл дверь, вошел и поставил свой чемоданчик. В комнате было темно. В темноте на кровати лежал Кон лицом вниз.

– Привет, Джейк.

– Я тебе не Джейк.

Я стоял у двери. Вот так же я тогда пришел к себе домой. Теперь мне была нужна горячая ванна. Погрузиться в глубокую, горячую ванну.

– Где ванная? – спросил я.

Кон плакал. Вот так-то, плакал, лицом в подушку. На нем была белая рубашка-поло, из тех, что он носил в «Принстоне».

– Я сожалею, Джейк. Пожалуйста, прости меня.

– Простить, как же.

– Пожалуйста, прости меня, Джейк! – Я ничего не сказал, стоял у двери и молчал. – Я обезумел. Ты же понимаешь, как все было.

– Да, все в порядке.

– Я не мог вынести этого, насчет Бретт.

– Ты назвал меня сутенером.

Мне было все равно. Я хотел горячую ванну. Горячую и поглубже.

– Я знаю. Пожалуйста, не вспоминай. Я обезумел.

– Все в порядке.

Он плакал. Голос у него звучал забавно. Он лежал в темноте на кровати в своей белой рубашке. Рубашке-поло.

– Я уеду утром. – Он тихо плакал. – Я просто не мог вынести этого насчет Бретт. Я был в аду, Джейк. Это сущий ад. Когда я с ней встретился здесь, Бретт отнеслась ко мне как к совершенно чужому. Я просто не мог этого вынести. Мы жили вместе в Сан-Себастьяне. Наверно, ты знаешь. Я больше этого не вынесу.

Он все так же лежал на кровати.

– Что ж, – сказал я, – я думаю принять ванну.

– Ты был моим единственным другом, и я так любил Бретт.

– Что ж, – сказал я, – бывай.

– Наверно, это бесполезно, – сказал он. – Наверно, это чертовски бесполезно.

– Что?

– Всё. Пожалуйста, скажи, что прощаешь меня, Джейк.

– Конечно, – сказал я. – Все в порядке.

– Я кошмарно себя чувствовал. Я был в таком аду, Джейк. А теперь всё пропало. Всё.

– Что ж, – сказал я, – бывай. Мне надо идти.

Он перекатился, сел на краю кровати, затем встал.

– Бывай, Джейк, – сказал он. – Ты ведь пожмешь мне руку?

– Конечно. Почему нет?

Мы пожали руки. В темноте я смутно различал его лицо.

– Что ж, – сказал я, – увидимся утром.

– Я уеду утром.

– Ах, да, – сказал я.

И вышел. Кон стоял в дверях.

– Ты в порядке, Джейк? – спросил он.

– О, да, – сказал я. – Я в порядке.

Я никак не мог найти ванную. Потом все же нашел. Там была глубокая каменная ванна. Я открыл краны, но воды не было. Я сидел на краю ванны. Когда я встал, чтобы идти, то заметил, что снял туфли. Я поискал их и нашел, и понес в руке вниз по лестнице. Я нашел свой номер, зашел, разделся и лег в постель.

Я проснулся с больной головой, под шум оркестров, проходивших по улице. И вспомнил, что обещал знакомой Билла, Эдне, взять ее смотреть, как быки побегут по улице к арене. Я оделся, спустился и вышел на холодный утренний воздух. По площади шли люди, устремляясь к арене. Через площадь тянулись две очереди от билетных будок. Люди все еще ждали билетов, которые начнут продавать в семь. Я поспешил в кафе через улицу. Официант сказал, что мои друзья уже были и ушли.

– Сколько их было?

– Два джентльмена и леди.

Значит, все в порядке. С Эдной пошли Билл и Майк. Она боялась прошлым вечером, что они не встанут. Поэтому с ней должен был пойти я. Выпив кофе, я поспешил с другими людьми к арене. Меня уже не мутило. Только голова очень болела. Все виделось ясно и отчетливо, и город дышал ранним утром.

Земля на протяжении от города до арены превратилась в грязь. Вдоль всего забора, протянувшегося до самой арены, собралась толпа, и наружные балконы арены, и крыша кишели людьми. Я услышал ракету и понял, что не успею на арену, чтобы увидеть, как войдут быки, поэтому протиснулся сквозь толпу к забору. Меня прижали к доскам забора. В загоне между двумя заборами полиция разгоняла толпу. Люди двигались – кто шагом, кто рысцой – к арене. Затем они побежали. Один пьяный поскользнулся и упал. Двое полицейских схватили его и швырнули к забору. Толпа уже вовсю бежала. Из толпы взметнулся рев, и я просунул голову между досок и увидел, как быки вошли с улицы в длинный загон. Они стремительно приближались и теснили толпу. И тут еще один пьяный вылез из-за забора, размахивая блузой. Решил устроить свою корриду. Двое полицейских сграбастали его, один приложил дубинкой, и, прижав к забору, продержали распластанным о забор, пока не миновали последние бегуны и быки. Перед быками бежало столько народу, что у ворот на арену образовалась давка, и когда быки достигли толпы, тяжело скача бок о бок по грязи и крутя рогами, один из них вырвался вперед, настиг человека и, пырнув рогом в спину, поднял в воздух. Когда рог вошел, человек закинул голову и свесил руки, а бык поднял его и сбросил. Бык нацелился на другого бежавшего, но тот юркнул в толпу, и толпа прорвалась в ворота арены, преследуемая быками. Красные ворота арены закрылись, толпа на наружных балконах арены ломанулась внутрь, а затем раздался крик, и еще один.

Человек, которого пырнул бык, лежал лицом вниз в утрамбованной грязи. Люди полезли через забор, и мне стало не видно человека из-за плотной толпы. С арены раздавались крики. Каждый крик означал, что бык бросался на людей. По силе крика можно было судить, насколько все плохо. Взлетела красная ракета, сообщив, что волы увели быков с арены в коррали. Я отошел от забора и направился обратно, в город.

В городе я зашел в кафе – выпить второй кофе с гренками с маслом. Официанты подметали кафе и протирали столики. Один подошел и принял мой заказ.

– Случилось что-нибудь на энсьерро[115]?

– Я всего не видел. Одного сильно кохидо[116].

– Куда?

– Сюда.

Я приложил одну руку к пояснице, а другую – к груди, где, судя по всему, вышел рог. Официант покачал головой и смахнул тряпкой крошки со стола.

– Очень кохидо, – сказал он. – Все ради спорта. Ради развлечения.

Он ушел и вернулся с кофейником и молочником с длинными ручками. Налил молока и кофе. Они текли из длинных носиков двумя ручьями в большую чашку. Официант покачал головой.

– Очень кохидо через спину, – сказал он и, поставив на стол кофейник и молочник, сел за стол. – Большая рана рогом. Все ради забавы. Ради какой-то забавы. Что вы об этом думаете?

– Я не знаю.

– Так-то. Все ради забавы. Забавы, понимаете?

– Вы не афисьонадо?

– Я? Что такое быки? Животные. Грубые животные. – Он встал и приложил руку к пояснице. – Прямо через спину. Корнада[117] прямо через спину. Забавы ради, понимаете?

Он покачал головой и ушел с кофейниками. Мимо по улице шли двое. Официант окликнул их. Вид у них был мрачный. Один покачал головой.

– Муэрто![118] – воскликнул он.

Официант покачал головой. Двое пошли дальше. У них было какое-то дело. Официант подошел к моему столику.

– Слышали? Муэрто. Умер. Он умер. Рогом – насквозь. Все ради утренней забавы. Es muy flamenco[119].

– Это плохо.

– Мне-то что, – сказал официант. – Я в этом забавы не вижу.

В тот же день мы узнали, что убитого звали Висенте Гиронес и он приехал из-под Тафальи. На другой день мы прочитали в газете, что ему было двадцать восемь лет, он владел фермой, имел жену и двух детей. На фиесту он приезжал каждый год после женитьбы. На другой день приехала его жена из Тафальи, чтобы проститься с покойным, а на другой день в часовне Сан-Фермина прошла служба, и члены танцевально-развлекательного общества Тафальи понесли гроб на вокзал. Впереди вышагивали барабанщики и звучали дудки, а за гробом шла жена с двумя детьми… За ними вышагивали члены всех танцевально-развлекательных обществ Памплоны, Эстельи, Тафальи и Сангесы, которые могли остаться на похороны. Гроб погрузили в багажный вагон, а вдова с двумя детьми сели, все трое, в открытый вагон третьего класса. Поезд резко тронулся и плавно покатил под уклон, огибая плато, по равнине через нивы, колыхавшиеся на ветру, удаляясь в сторону Тафальи.

Быка, убившего Висенте Гиронеса, звали Боканегра[120] (номер 118 из ганадерии Санчеса Таберно), и он стал третьим из быков, которых убил в тот же день Педро Ромеро. Ему отрезали ухо под всеобщее ликование и вручили Педро Ромеро, который, в свою очередь, вручил его Бретт, которая завернула его в платок – платок был мой – и засунула платок с ухом, а также с окурками «Муратти», подальше в ящик прикроватной тумбочки, стоявшей у ее кровати в отеле «Монтойя», в Памплоне.

Вернувшись в отель, я увидел ночного сторожа на скамье за дверью. Он сторожил всю ночь и очень хотел спать. Когда я вошел, он встал. Со мной вошли три официантки. Они были на утреннем представлении на арене. Они прошли наверх. Я поднялся следом и прошел к себе. Сняв туфли, я лег на кровать. Окно на балкон было открыто, и в комнату светило солнце. Спать не хотелось. Должно быть, я лег в полчетвертого ночи, а оркестры разбудили меня в шесть. У меня ныла челюсть с обеих сторон. Я осторожно ощупал ее. Ох уж этот Кон! Лучше бы он врезал кому-нибудь, когда его первый раз оскорбили, и убрался отсюда. Он был так уверен, что Бретт любит его. И решил остаться, ведь истинная любовь восторжествует. Раздался стук в дверь.

– Входите.

Вошли Билл с Майком. Они сели на кровать.

– Вот это энсьерро, так энсьерро, – сказал Билл.

– Слушай, ты там не был? – спросил Майк. – Билл, позвони за пивом.

– Ну и утро! – сказал Билл и провел ладонью по лицу. – Боже мой! Ну и утро! А тут старина Джейк. Старина Джейк, боксерская груша.

– Что там случилось?

– Боже правый! – сказал Билл. – Что случилось, Майк?

– Быки эти были все ближе, – сказал Майк, – напирали на толпу, и какой-то малый споткнулся и потащил за собой остальных.

– И все быки прошлись прямо по ним, – сказал Билл.

– Я слышал, как там визжали.

– Это Эдна, – сказал Билл.

– Ребята выходили и махали рубашками.

– Один бык пошел вдоль барреры и давай всех бодать.

– Ребят двадцать забрали в медпункт, – сказал Майк.

– Ну и утро! – сказал Билл. – Полицейские, черти, арестовывали ребят, хотевших покончить с собой с помощью быков.

– В итоге их увели волы, – сказал Майк.

– Примерно через час.

– На самом деле примерно через четверть часа, – сказал Майк.

– Ой, иди к черту! – сказал Билл. – Ты-то воевал. А для меня это были два с половиной часа.

– Где же это пиво? – спросил Майк.

– А что вы сделали с милой Эдной?

– Только что отвели домой. Легла спать.

– Как ей это понравилось?

– Прекрасно. Мы сказали ей, здесь так каждое утро.

– Она была под впечатлением, – сказал Майк.

– Хотела, чтобы мы тоже спустились на арену, – сказал Билл. – Она активная девушка.

– Я сказал, это будет нечестно по отношению к моим кредиторам, – сказал Майк.

– Ну и утро! – сказал Билл. – А ночка!

– Как твоя челюсть, Джейк? – спросил Майк.

– Ноет, – сказал я.

Билл рассмеялся.

– Не мог его стулом огреть?

– Хорошо тебе говорить, – сказал Майк. – Он бы и тебя вырубил. Я даже не видел, как он меня ударил. Я вроде как видел его перед этим, а потом раз, и я сижу на улице, а Джейк лежит под столом.

– Куда он потом пошел? – спросил я.

– Вот она, – сказал Майк. – Прекрасная дама с пивом.

Горничная поставила на стол поднос с бутылками пива и бокалами.

– А теперь принесите еще три бутылки, – сказал Майк.

– Куда пошел Кон после того, как ударил меня? – спросил я Билла.

– Так ты не знаешь?

Майк открыл бутылку пива. И налил пиво в бокал, держа бокал под самой бутылкой.

– Серьезно? – спросил Билл.

– Ну как же, – сказал Майк, – он пошел и нашел Бретт с матадорчиком в его номере, а затем сделал котлету из бедного несчастного матадора.

– Да ну!

– Ну да.

– Ну и ночка! – сказал Билл.

– Чуть не убил бедного несчастного матадора. После этого Кон захотел увести Бретт. Хотел, вероятно, сделать из нее честную женщину. Чертовски трогательная сцена.

Он сделал большой глоток пива.

– Вот говнюк!

– И что случилось?

– Бретт устроила ему взбучку. Стала его крыть. Думаю, она не стеснялась в выражениях.

– Готов поспорить, – сказал Билл.

– Тогда Кон обмяк и расплакался, и захотел пожать руку матадорчику. И Бретт он тоже хотел пожать руку.

– Знаю. Он и мне руку пожал.

– Правда? Ну, с ними это не прошло. Матадор оказался парень не промах. Он лишних слов не говорил, но раз за разом бросался на Кона и раз за разом получал. Кон так и не смог его вырубить. Наверно, было чертовски забавно.

– Кто тебе все это рассказал?

– Бретт. Видел ее утром.

– И что в итоге?

– Матадорчик, похоже, сидел на кровати. Кон уже приложил его раз пятнадцать, а ему все было мало. Бретт схватила его и не пускала. Сил у него почти не осталось, но Бретт не смогла его удержать, и он встал. Тогда Кон сказал, что больше бить его не будет. Сказал, у него рука не поднимется. Сказал, это будет низко. Тогда матадорчик двинулся на него на нетвердых ногах. Кон попятился к стене. «Значит, больше бить не будешь?» Кон ему: «Нет. Мне будет стыдно». Тогда матадорчик размахнулся и дал ему по роже, и уселся на пол. Бретт говорит, не мог встать. Кон хотел поднять его и отнести на кровать. А он сказал: если Кон его поднимет, он его убьет, и в любом случае убьет утром, если Кон не уберется из города. Кон расплакался, и Бретт стала его крыть, а он хотел пожать им руки. Я уже это рассказывал.

– Доскажи, чем кончилось, – сказал Билл.

– Похоже, матадорчик сидел на полу. Набирался сил, чтобы снова встать и врезать Кону. Бретт не собиралась пожимать ему руку, и Кон расплакался и стал говорить, как сильно он любит ее, а она ему говорила не быть таким остолопом. Тогда Кон нагнулся пожать руку матадорчику. Без обид, знаешь. Простимся по-хорошему. А матадорчик снова дал ему по роже.

– Вот это парень! – сказал Билл.

– Он уделал Кона, – сказал Майк. – Знаете, я думаю, Кону больше не захочется бросаться на людей.

– А когда ты видел Бретт?

– Сейчас вот, утром. Заходила за вещами. Выхаживает этого малого, Ромеро.

Он налил себе еще бутылку пива.

– Бретт прилично измотана. Но она любит выхаживать людей. Так мы с ней и познакомились. Она меня выхаживала.

– Я знаю, – сказал я.

– Я прилично напился, – сказал Майк. – И думаю продолжить. Это все ужасно занимательно, но не слишком радует. Меня это не слишком радует.

Он отпил пива.

– Знаешь, я устроил ей взбучку. Сказал: если она будет якшаться с евреями, матадорами и прочей подобной братией, это до добра не доведет. – Он подался вперед. – Слушай, Джейк, не возражаешь, если я выпью твою бутылку? Она тебе еще принесет.

– Пожалуйста, – сказал я. – Я все равно не пил.

Майк стал открывать бутылку.

– Ты не мог бы открыть?

Я снял проволочную обвязку и налил ему пива.

– Знаешь, – продолжал Майк, – Бретт держалась молодцом. Она вообще молодец. Я прочитал ей страшную отповедь насчет евреев, матадоров и всякой такой братии, и знаешь, что она сказала: «Да. Повидала я счастливой жизни с британской аристократией»! – Он отпил пива. – Это она молодец. Эшли – малый, давший ей титул, – был моряком. Знаешь, девятый баронет. Когда возвращался домой, не желал спать на кровати. Бретт всегда приходилось спать на полу. Под конец, когда он стал совсем плох, он грозился убить ее. Всегда спал со служебным револьвером. Бретт приспособилась вынимать патроны, когда он засыпал. Она была не слишком счастлива. Бретт. Чертовски жаль. Теперь наверстывает.

Он встал. Руки у него дрожали.

– Пойду в номер. Попробую чуток поспать.

Он улыбнулся.

– На этих фиестах мы слишком подолгу не спим. Собираюсь хорошенько отоспаться. Без сна с тобой творится черт знает что. Становишься ужасно нервным.

– Увидимся в полдень в «Ирунье», – сказал Билл.

Майк вышел за дверь. Мы услышали его через стену. Он позвонил в колокольчик – пришла горничная и постучала в дверь.

– Подайте полдюжины пива и бутылку «Фундадору», – сказал он ей.

– Si, Señorito[121].

– Пойду спать, – сказал Билл. – Бедняга Майк! Я из-за него ужасно повздорил прошлым вечером.

– Где? В этом «Милане»?

– Да. Там был один тип, который когда-то выручил Бретт с Майком в Каннах. Лаялся последними словами.

– Я знаю эту историю.

– Теперь я тоже. Никто не должен говорить что-то о Майке.

– Что поделать.

– Никто не должен. Чертовски жаль, что им позволено такое. Пойду спать.

– Никого не убили на арене?

– Я так не думаю. Просто покалечили.

– Снаружи, в загоне, убили одного.

– Вот как? – сказал Билл.

В полдень мы все сидели в кафе. Было тесно. Мы ели креветок и пили пиво. В городе было тесно. Все улицы кишели людьми. На площадь то и дело приезжали и парковались большие автомобили из Биаррица и Сан-Себастьяна. Они привозили людей на корриду. Приезжали и туристские автобусы. В одном прибыли двадцать пять англичанок. Сидя в большом белом салоне, они рассматривали фиесту в бинокли. Все танцоры были прилично пьяны. Шел последний день фиесты.

Фиеста шла единым массивом, и автомобили с приезжими, в том числе туристские, казались островками. Выходя из автомобилей, приезжие растворялись в толпе. После этого их нельзя было узнать, кроме как по спортивной одежде, выделявшейся за столиками среди черных блуз тесно сидевших крестьян. Фиеста растворяла даже биаррицких англичан, так что их нельзя было узнать, если не пройти возле самого столика. На улице все время играла музыка. Гремели барабаны и звучали дудки. Внутри кафе мужчины обхватывали руками столешницы или плечи друг друга и пели песни грубыми голосами.

– А вот и Бретт, – сказал Билл.

Я повернулся и увидел, как она идет через площадь в толпе, вышагивает подняв голову, словно бы фиеста проводилась в ее честь и она была рада и довольна.

– Ребята, приветик! – сказала она. – Слушайте, у меня сушняк.

– Подайте еще пива, – сказал Билл официанту.

– Креветок?

– Кон ушел? – спросила Бретт.

– Да, – сказал Билл. – Нанял машину.

Подали пиво. Бретт подняла было стеклянный бокал, но у нее задрожала рука. Она заметила это, улыбнулась и, подавшись вперед, припала губами к бокалу.

– Хорошее пиво.

– Очень хорошее, – сказал я.

Я нервничал из-за Майка. Не похоже было, чтобы он спал. Должно быть, пил всю ночь, но вроде бы держал себя в руках.

– Я слышала, Кон побил тебя, Джейк, – сказала Бретт.

– Нет. Вырубил меня. Только и всего.

– Что ж, он побил Педро Ромеро, – сказала Бретт. – Избил до синяков.

– Как он?

– Поправится. Не хочет выходить из номера.

– Много синяков?

– Очень. Он так пострадал. Я сказала ему, что хочу выскользнуть на минутку и повидать вас.

– А он будет выступать?

– А то! Я пойду с тобой, если не возражаешь.

– Как там твой дружок? – спросил Майк.

Он не слышал ничего из того, что сказала Бретт.

– Бретт завела себе матадора, – сказал он. – Был у нее еврей по имени Кон, но с ним плохо вышло.

Бретт встала.

– Я не стану слушать от тебя подобный бред, Майкл.

– Как твой дружок?

– Чертовски хорошо, – сказала Бретт. – Увидишь его сегодня.

– Бретт завела себе матадора, – сказал Майк. – Красавца, млять, матадора!

– Ты не против прогуляться со мной? Хочу поговорить с тобой, Джейк.

– Расскажи ему все без утайки, – сказал Майк. – Да кому нужны эти байки!

Он навалился на столик, и пиво с креветками полетели на мостовую.

– Идем, – сказала Бретт. – Подальше отсюда.

Когда мы шли в толпе через площадь, я сказал:

– Что теперь?

– После ланча я не увижусь с ним до корриды. Его люди придут и оденут его. Он говорит, они очень злятся на меня.

Бретт сияла. Она была счастлива. Светило солнце, и день был ясный.

– Я чувствую себя другим человеком, – сказала Бретт. – Ты не представляешь, Джейк!

– Я могу для тебя что-то сделать?

– Нет, просто сходи со мной на корриду.

– Увидимся за ланчем?

– Нет. Я поем с ним.

Мы стояли под аркадой у дверей отеля. Выносили столики и расставляли под аркадой.

– Хочешь пройтись до парка? – спросила Бретт. – Не хочу пока подыматься. Я так думаю, он спит.

Мы пошли дальше, мимо театра, до конца площади и дальше, через ярмарочные постройки, двигаясь в толпе между рядами палаток. Мы вышли на поперечную улицу, которая вела к Пасео-де-Сарасате. Мы видели, как туда шли толпой модники и модницы. В дальнем конце парка они разворачивались.

– Давай не пойдем туда, – сказала Бретт. – Не хочу, чтобы на меня сейчас глазели.

Мы стояли на солнце. После дождя и туч с моря было жарко и хорошо.

– Надеюсь, ветер уляжется, – сказала Бретт. – Это очень плохо для него.

– Вот и я подумал.

– Он говорит, быки что надо.

– Хорошие быки.

– Это Святого Фермина?

Бретт смотрела на желтую стену часовни.

– Да. Отсюда началась процессия в воскресенье.

– Давай зайдем. Не возражаешь? Мне бы хотелось малость помолиться за него или что-нибудь такое.

Мы вошли через тяжелую кожаную дверь, поддавшуюся очень легко. Внутри было темно. Молилось много людей. Ты различал их, когда глаза привыкали к полумраку. Мы встали на колени у одной из длинных деревянных скамей. Довольно скоро я почувствовал, как Бретт застыла рядом со мной, и увидел, что она смотрит прямо перед собой.

– Слушай, давай уйдем отсюда, – прошептала она гортанно. – Я чертовски нервничаю.

Выйдя на жаркую яркую улицу, Бретт подняла взгляд на верхушки деревьев, колыхавшиеся на ветру. Молитва не особенно подействовала.

– Не знаю, почему я так нервничаю в церкви, – сказала Бретт. – Мне это ничего не дает.

Мы пошли дальше.

– Меня чертовски угнетает религиозная атмосфера, – сказала Бретт. – Лицо у меня неподходящее.

– Знаешь, – сказала Бретт, – я вовсе не волнуюсь за него. Я за него просто радуюсь.

– Хорошо.

– Но лучше бы ветер перестал.

– К пяти часам, вероятно, уляжется.

– Будем надеяться.

– Ты могла бы помолиться, – рассмеялся я.

– Мне это ничего не дает. Никогда не получала того, о чем молилась. А ты?

– О, да.

– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Хотя, может, для кого-то это и работает. Ты с виду не очень религиозен, Джейк.

– Я довольно религиозен.

– Бред какой-то, – сказала Бретт. – Не начинай сегодня проповедовать. Сегодня и так все довольно плохо.

Впервые с тех пор, как она связалась с Коном, я увидел, что к ней вернулась старая добрая беспечность. Мы снова подошли к фасаду отеля. Все столики теперь были расставлены, и за некоторыми уже сидели и ели.

– Ты приглядывай за Майком, – сказала Бретт. – Не давай ему слишком бузить.

– Фаши трузья ушли наферх, – сказал немецкий метрдотель.

Он постоянно грел уши. Бретт повернулась к нему:

– Премного благодарна. Вы что-то еще хотели сказать?

– Нет, мадам.

– Хорошо, – сказала Бретт.

– Оставьте нам столик на троих, – сказал я немцу.

Он улыбнулся своей гнусной розово-белой улыбочкой.

– Мадам ест стесь?

– Нет, – сказала Бретт.

– Токда я думать, столик на тфоих дольшен хватить.

– Нечего с ним говорить, – сказала Бретт и добавила на лестнице: – Майк, должно быть, в плохой форме.

На лестнице мы разминулись с Монтойей. Он кивнул без улыбки.

– Увидимся в кафе, – сказала Бретт. – Спасибо тебе огромное, Джейк.

Мы остановились на этаже, где были наши номера. Она направилась по коридору прямиком в номер Ромеро. Стучать не стала. Просто открыла дверь, вошла и закрыла за собой.

Я остановился перед дверью номера Майка и постучал. Тишина в ответ. Я взялся за ручку и открыл дверь. В номере был кавардак. Все чемоданы были открыты, и кругом разбросана одежда. У кровати валялись пустые бутылки. На кровати лежал Майк, и лицо его напоминало посмертную маску. Он открыл глаза и взглянул на меня.

– Привет, Джейк, – произнес он медленно. – Я малень-ко сосну. Давно так хочу малень-ко сос-нуть.

– Дай-ка накрою тебя.

– Не. Мне и так тепло. Не уходи. Я все никак не засну.

– Заснешь, Майк. Только не волнуйся.

– Бретт за-вела мата-дора, – сказал Майк. – Но ее еврей уб-рался. – Он повернул голову и взглянул на меня. – Охре-ненная новость, а?

– Да. А теперь спи, Майк. Тебе надо немного поспать.

– Я уже засы-паю. Я соби-раюсь малень-ко со-снуть.

Он закрыл глаза. Я вышел из номера и тихо закрыл дверь. У меня в номере Билл читал газету.

– Видел Майка?

– Да.

– Пойдем поедим.

– Я не буду есть внизу с этим немецким официантом. Он ужасно дулся, когда я отводил Майка наверх.

– С нами он тоже дулся.

– Давай поедим в городе.

Мы спустились по лестнице. На лестнице мы разминулись с девушкой, поднимавшейся с накрытым подносом.

– А вот и ланч для Бретт, – сказал Билл.

– И для малого, – сказал я.

На террасе под аркадой к нам подошел немецкий официант. Красные щеки его лоснились. Он был вежлив.

– Есть столик на твоих для вас, шентльмены, – сказал он.

– Иди, посиди за ним, – сказал Билл, и мы пошли дальше, через улицу.

Мы поели в ресторане на боковой улице неподалеку от площади. В ресторане были одни мужчины. Все курили, пили и пели. Пища была хороша, как и вино. Мы почти не говорили. Потом мы пошли в кафе и смотрели, как фиеста достигает точки кипения. Вскоре после ланча пришла Бретт. Она сказала, что заглянула в номер и Майк спал.

Когда фиеста выкипела и потекла к арене, мы пошли со всеми. Бретт села у самой арены, между Биллом и мной. Прямо под нами был кальехон, проход между первым рядом и красным забором барреры. За нами плотно заполнялись бетонные скамьи. Перед нами, за красным забором, желтел гладко укатанный песок арены. Он казался чуть отяжелевшим от дождя, но уже высох на солнце и был твердым и гладким. По кальехону прошли оруженосцы и слуги матадоров, неся на плечах ивовые корзины с плащами и мулетами[122]. Запятнанные кровью, они были аккуратно свернуты и уложены в корзины. Оруженосцы открыли тяжелые кожаные футляры и прислонили к забору, и мы увидели обернутые красным эфесы шпаг. Затем развернули красные, в темных пятнах, фланелевые мулеты и вставили в них палки, чтобы материя натянулась и было за что взяться матадору. Бретт следила за всем этим. Ее внимание захватили профессиональные манипуляции.

– Все его плащи и мулеты помечены его именем, – сказала она. – Почему они называются мулетами?

– Не знаю.

– Интересно, их когда-нибудь стирают?

– Я так не думаю. А то еще полиняют.

– Они, наверно, задубели от крови, – сказал Билл.

– Забавно, – сказала Бретт. – Насколько можно быть безразличным к крови.

Под нами, в узком проходе кальехона, занимались своим делом оруженосцы. Все места были заняты. И все ложи сверху были заняты. Ни одного свободного места, не считая президентской ложи. Коррида начнется, когда он займет свое место. Напротив, на гладком песке, в высоком проеме перед корралями, стояли матадоры, перекинув плащ через руку, и болтали в ожидании сигнала, чтобы двинуться маршем через арену. Бретт смотрела на них в бинокль.

– Вот, хочешь посмотреть?

Я взглянул в бинокль и увидел троих матадоров. В середине был Ромеро, слева Бельмонте, справа – Марсьял. За ними стояли их люди, а позади бандерильеро, в проходе и на открытом пространстве корраля, я увидел пикадоров. Ромеро был в черном костюме. Треуголку он надвинул пониже на глаза. Я не мог хорошенько рассмотреть его лица, но заметил следы побоев. Он смотрел прямо перед собой. Марсьял сдержанно курил сигарету, не выпуская ее из пальцев. Бельмонте смотрел перед собой, выставив свою волчью челюсть, лицо его было изжелта-бледно. Он ни на что не смотрел. Ни он, ни Ромеро, казалось, не желали иметь ничего общего с остальными. Они были одиночками. Пришел президент; на трибуне над нами захлопали, и я передал бинокль Бретт. Послышались аплодисменты. Заиграла музыка. Бретт посмотрела в бинокль.

– На, возьми, – сказала она.

Я увидел в бинокль, как Бельмонте сказал что-то Ромеро. Марсьял расправил плечи и бросил сигарету, и трое матадоров, глядя перед собой, откинув головы, размахивая свободными руками, зашагали по арене. За ними следовала, красуясь, вся процессия – все шагают в ногу, плащи у всех перекинуты через руку, и каждый машет свободной рукой, – а за ними следовали пикадоры, воздев пики, точно копья. За всеми следовали две упряжки мулов и служители арены. Напротив президентской ложи матадоры отвесили поклон, придерживая шляпы, а затем подошли к баррере под нами. Педро Ромеро снял свой тяжелый, расшитый золотом плащ и передал через забор своему оруженосцу. Он что-тосказал оруженосцу. Вблизи нам было видно, что губы у Ромеро распухли, а под глазами синяки. Все его опухшее лицо было в синяках. Оруженосец взял плащ, поднял взгляд на Бретт, затем подошел к нам и передал плащ.

– Разверни его перед собой, – сказал я.

Бретт подалась вперед. Тяжелый плащ был гладко расшит золотом. Оруженосец оглянулся, покачал головой и что-то сказал. Человек, сидевший рядом со мной, наклонился к Бретт.

– Он не хочет, чтобы вы его разворачивали, – сказал он. – Вам надо сложить его и держать на коленях.

Бретт сложила тяжелый плащ.

Ромеро не поднял на нас взгляда. Он говорил с Бельмонте. Бельмонте передал свой парадный плащ каким-то знакомым. Он посмотрел на них и улыбнулся своей волчьей улыбкой, не затрагивавшей глаз. Ромеро перегнулся через барреру и попросил кувшин воды. Оруженосец принес кувшин, и Ромеро вылил воду на свой перкалевый боевой плащ, а затем опустил нижний край на песок и притоптал его.

– Зачем это? – спросила Бретт.

– Чтобы был потяжелее на ветру.

– Лицо у него плохое, – сказал Билл.

– Он очень плохо себя чувствует, – сказала Бретт. – Ему надо лежать в постели.

Первого быка взял Бельмонте. Бельмонте был очень хорош. Но, поскольку он получал тридцать тысяч песет, а люди стояли в очереди всю ночь, чтобы купить на него билет, толпе было мало, что он очень хорош. Колоссальная притягательность Бельмонте в том, как близко к быку он работает. В корриде различают территорию быка и территорию матадора. Пока матадор остается на своей территории, он в относительной безопасности. Всякий раз, как он заходит на территорию быка, он в большой опасности. Бельмонте, в свои лучшие дни, всегда работал на территории быка. Тем самым вызывая ощущение неминуемой трагедии. Люди шли не просто на корриду, а на Бельмонте, чтобы испытать чувство трагедии, а возможно, и увидеть смерть Бельмонте. Пятнадцать лет назад говорили, что надо спешить, если хочешь увидеть Бельмонте, пока он еще жив. С тех пор он убил больше тысячи быков. Когда он перестал выступать, о его поединках с быками стали слагать легенды; когда же он вернулся, публика оказалась разочарована, поскольку ни один человек не мог действовать так близко к быку, как, по их мнению, должен был действовать Бельмонте, – даже Бельмонте собственной персоной.

К тому же Бельмонте ставил условия и требовал, чтобы его быки были не слишком крупными, а их рога – не слишком длинными, что неизбежно лишало его выступления элемента трагедийности, и публика, которая хотела от Бельмонте, больного свищом, втрое больше, чем Бельмонте мог ей дать, чувствовала себя обманутой и обворованной, и челюсть Бельмонте все больше выдавалась в презрении, а лицо наливалось желчью, и он двигался с большим трудом, превозмогая боль, и наконец, толпа принялась открыто его поносить, и он преисполнился презрением и безразличием. Он рассчитывал на отличное выступление, а вместо этого получил насмешки и оскорбления, и наконец, в него полетел град подушек, кусочков хлеба и овощей, усеивая ту самую плазу, на которой он когда-то переживал свои величайшие триумфы. Его челюсть выдавалась все больше. Иногда, когда ему выкрикивали что-нибудь особенно оскорбительное, он улыбался своей зубастой, безгубой, вызывающей улыбкой, а боль с каждым движением усиливалась, пока его желтушное лицо не обрело пергаментный оттенок, и наконец, после того, как он убил второго быка и град из хлеба и подушек прекратился, после того, как он приветствовал президента с той же волчьей улыбкой и презрением в глазах, и передал свою шпагу через барреру, чтобы ее обтерли и убрали в футляр, он проследовал в кальехон и облокотился о барреру под нами, положив голову на руки, ничего не видя, ничего не слыша, только мучаясь от боли. Когда он наконец поднял взгляд, он попросил воды. Отпив немного, он прополоскал рот и сплюнул воду, взял свой плащ и пошел обратно на арену.

Уже потому, что публика была против Бельмонте, она была за Ромеро. Едва он отошел от барреры и направился к быку, как ему стали аплодировать. Бельмонте тоже следил за Ромеро, он всегда следил за ним, хотя не подавал виду. На Марсьяла он не обращал внимания. Марсьяла он и так знал слишком хорошо. Он вернулся к корриде, чтобы состязаться с Марсьялом, зная наперед, что победит. Он рассчитывал, что будет состязаться с Марсьялом и другими звездами декадентской корриды, и знал, что его искренность в схватке с быком будет так контрастировать с фальшивой эстетикой матадоров декадентского периода, что ему будет достаточно просто быть на арене. Но его возвращение подпортил Ромеро. Ромеро всегда действовал плавно, спокойно и красиво, делая то, на что у Бельмонте теперь лишь изредка хватало сил. И толпа это почувствовала, даже приезжие из Биаррица, даже американский посол, наконец, это понял. Такое состязание было Бельмонте не по плечу, ведь оно могло окончиться только тяжелой раной рогом, если не смертью. Бельмонте больше не годился для такого. Он уже пережил свои моменты величия в корриде. Он сомневался, существуют ли вообще моменты величия. Все теперь стало другим, и он чувствовал жизнь лишь вспышками. Он испытывал вспышки прежнего величия со своими быками, но не придавал им значения, поскольку заранее обесценивал их, когда выбирал быков понадежнее, выходя из машины и осматривая через забор стадо на ранчо своего друга, заводчика. Так что он выбрал себе двух маленьких, податливых бычков с небольшими рогами, и когда к нему возвращалось прежнее чувство величия – самая малость его, заглушаемая неотступной болью, – оно заранее было каким-то уцененным и оставляло неприятный осадок. Пусть это было величие, но оно больше не вызывало в нем ощущения чуда во время корриды.

Вот в Педро Ромеро было величие. Он любил корриду и, думаю, любил быков, и также думаю, любил Бретт. В течение своего выступления он при каждой возможности находился возле нее. Но ни разу не поднял взгляда. Это только придавало ему сил, и все, что он делал, он делал не только для себя, но и для нее. Поскольку он не поднимал на нее взгляда, ища ее поощрения, в глубине души он делал это для себя, и это шло ему на пользу, но в то же время он делал это для нее. Но для нее он это делал не в ущерб себе. И все выступление силы его прибывали.

Свое первое китэ[123] он выполнил прямо под нами. Три матадора один за другим перехватывали быка после каждой его атаки на пикадора. Первым был Бельмонте. Вторым – Марсьял. За ним – Ромеро. Они втроем стояли слева от лошади. Пикадор – шляпа надвинута на глаза, древко пики смотрит под острым углом на быка – пришпорил лошадь и, не отпуская шпор, держа поводья левой рукой, повел лошадь вперед, на быка. Бык следил за ними. Казалось, он следил за белой лошадью, но на самом деле – за треугольным стальным наконечником пики. Ромеро, следивший за быком, увидел, как он начал отворачивать голову. Он не хотел атаковать. Ромеро взмахнул плащом, привлекая быка ярким цветом. Бык инстинктивно бросился вперед, но за ярким плащом оказалась белая лошадь, и человек на лошади, подавшись вперед, вонзил стальной наконечник длинного пеканового древка в бугор мускулов на бычьей холке и увел лошадь в бок, проворачивая пику, чтобы увеличить рану, вгоняя железо в холку быку, чтобы изнурить его для Бельмонте.

Окровавленный бык не стал упираться под пикой. Он не хотел бросаться на лошадь. Он развернулся, и группа распалась, и Ромеро увел его своим плащом. Он увел его мягко и плавно, а затем остановил и, стоя прямо напротив быка, поманил плащом. Бык вскинул хвост и бросился вперед, и Ромеро вытянул руки навстречу быку и повернулся, твердо стоя на земле. Влажный плащ, присыпанный песком, раскрылся, точно парус, и Ромеро крутанулся с ним вплотную к быку. После этого они снова оказались друг перед другом. Ромеро улыбнулся. Бык захотел повторения, и Ромеро это повторил, только с другой стороны. Каждый раз он подпускал быка так близко, что человек, бык и плащ, крутившийся над быком, составляли единую четко очерченную массу. Все это совершалось медленно и со знанием дела. Казалось, Ромеро убаюкивал быка. В такой манере он выполнил четыре вероники[124] и завершил полувероникой, повернувшись спиной к быку и сорвав аплодисменты; бык смотрел, как он удаляется от него, перекинув плащ через руку и держа другую на поясе.

Со своими быками он был безупречен. Его первый бык плохо видел. После первых двух пассов плащом Ромеро в точности понял, насколько плохо видит бык. И действовал соответственно. Коррида получалась не блестящей. Всего лишь безупречной. Толпа хотела замены быка. Поднялся гомон. С быком, не различающим оттенков, нельзя ожидать ничего примечательного; но президент не отдавал приказа о замене.

– Чего они не заменят его? – спросила Бретт.

– За него уплачено. Не хотят потерять свои деньги.

– Это как-то несправедливо к Ромеро.

– Смотри, как он управится с быком, не различающим цветов.

– Мне не нравятся такого рода вещи.

Неприятно смотреть на такое, если тебе небезразличен человек, занятый этим. С быком, не различавшим оттенков плащей или алого цвета фланелевой мулеты, Ромеро приходилось вызывать реакцию быка собственной фигурой. Ему приходилось приближаться настолько, чтобы бык замечал его фигуру и двигался к ней, а затем переводить движущегося быка на фланель и завершать пасс в классической манере. Приезжим из Биаррица это не нравилось. Они решили, что Ромеро боялся, потому и отступал чуть в сторону каждый раз, как переключал внимание быка со своей фигуры на фланель. Им больше нравился Бельмонте, подражавший самому себе, или Марсьял, подражавший Бельмонте. В ряду за нами было трое таких недовольных.

– Чего он этого быка боится? Бык такой тупой, что идет только на ткань.

– Молодой еще матадор. Не выучился.

– Но перед этим он вроде отлично владел плащом.

– Наверно, занервничал.

В центре арены Ромеро, один на один с быком, продолжал свою тактику, приближаясь настолько, чтобы бык отчетливо видел его, предлагая ему себя, все ближе и ближе, так близко, чтобы бык, тупо смотревший на него, уверился, что он от него никуда не денется, и еще ближе, пока бык не бросался на него, и тогда, не дав рогам достать себя, он подставлял быку красную ткань, совершая едва уловимый рывок, так оскорблявший взыскательный вкус биаррицких знатоков корриды.

– Сейчас убьет его, – сказал я Бретт. – Бык еще силен. Он не вымотался.

В центре арены Ромеро, стоя в профиль перед быком, извлек шпагу из складок мулеты, встал на цыпочки и нацелил клинок. Бык и Ромеро ринулись друг на друга. Левой рукой Ромеро набросил мулету на морду быку, лишив его зрения, и вонзил шпагу, выставив вперед левое плечо меж рогов быка, и на какой-то миг слился с ним: Ромеро возвышался над быком, высоко подняв правую руку, туда, где эфес шпаги вошел между бычьих плеч. Затем группа распалась. С легким рывком Ромеро отступил и встал с поднятой рукой, лицом к быку, рукав рубашки разорвался, и белая ткань полоскалась по ветру, а бык, с красным эфесом шпаги, зажатым между плеч, поник головой и шатался.

– Вот и готово, – сказал Билл.

Ромеро стоял достаточно близко к быку, чтобы тот его видел. Держа руку поднятой, он что-то сказал быку. Бык подобрался, затем голова его выдвинулась вперед, он стал заваливаться и внезапно повалился кверху ногами.

Ромеро взял шпагу и, держа ее клинком вниз, с мулетой в другой руке, прошел через арену и, встав напротив президентской ложи, кивнул, выпрямился, подошел к баррере и отдал шпагу с мулетой.

– Плохой бык, – сказал оруженосец.

– Заставил меня попотеть, – сказал Ромеро.

Он утер лицо. Оруженосец протянул ему кувшин с водой. Ромеро вытер губы. Ему было больно пить из кувшина. На нас он не взглянул.

У Марсьяла день удался. Когда вышел последний бык Ромеро, ему еще аплодировали. Это был тот самый бык, что на утреннем прогоне забодал насмерть человека.

С первым быком Ромеро его побитое лицо бросалось в глаза. Что бы он ни делал. Этому способствовала вся его сосредоточенность на неуклюже-обходительной работе с быком, который плохо видел. Стычка с Коном не поколебала его духа, но лицо его было разбито, и тело болело. Теперь он стирал все это. Каждое его действие с быком понемногу стирало вчерашнее. Бык был хороший, большой и с рогами, он легко и уверенно двигался и бросался. В нем было все то, чего Ромеро хотел от быков.

Когда он закончил работу с мулетой и был готов убить быка, зрители воспротивилась. Они считали, что убивать быка еще рано, что коррида должна продолжаться. И Ромеро продолжил ее. Он словно давал наглядный урок по корриде. Все пассы он объединял, все завершал и делал всё медленно, размеренно и плавно. Без всяких фокусов и мистификаций. Без всяких выкрутасов. И каждый пасс, достигая своей кульминации, отзывался в тебе внезапной болью. Зрители хотели, чтобы это никогда не кончалось.

Бык стоял, как вкопанный, и пора было его убить. Ромеро убил его прямо под нами. Убил не так, как его вынудил прошлый бык, а как он сам хотел. Он встал в профиль прямо напротив быка, извлек шпагу из складок мулеты и нацелил клинок. Бык следил за ним. Ромеро что-то сказал быку и притопнул одной ногой. Бык бросился вперед, и Ромеро ждал его броска, опустив мулету, нацелив клинок, твердо стоя на ногах. Затем, не сделав ни шага, он слился с быком, шпага вонзилась меж бычьих плеч, бык последовал за фланелью, исчезнувшей, когда Ромеро чисто ушел влево, и все было кончено. Бык попытался двинуться вперед, ноги его стали заплетаться, он растерянно качнулся из стороны в сторону, затем опустился на колени, и старший брат Ромеро склонился над ним и всадил короткий нож в бычью шею у основания рогов. С первого раза он не попал, и всадил нож снова. Бык завалился, содрогнулся и застыл. Брат Ромеро с ножом в руке, держась другой рукой за рог, поднял взгляд на президентскую ложу. Над всеми рядами замахали платками. Президент глянул вниз из ложи и тоже замахал платком. Брат отрезал потрепанное черное ухо мертвого быка и засеменил с ним к Ромеро. Бык лежал на песке тяжелой черной тушей, вывалив язык. Со всех сторон арены к нему бросилась ребятня. Окружив быка, они принялись приплясывать.

Ромеро принял ухо от брата и поднял его в направлении президента. Президент кивнул, и Ромеро приблизился к нам, опережая толпу. Он прислонился к баррере и протянул ухо Бретт. С кивком и улыбкой. Его окружила толпа. Бретт расправила плащ.

– Понравилось? – спросил Ромеро.

Бретт ничего не ответила. Они смотрели друг на друга и улыбались. Бретт держала в руке бычье ухо.

– Не измажься кровью, – сказал Ромеро и усмехнулся.

Его хотела толпа. Несколько ребят прикрикнули на Бретт. Вся толпа состояла из ребят, танцоров и выпивох. Ромеро развернулся и попробовал пробраться сквозь толпу. Его окружили и стали поднимать на руки, пытаясь посадить себе на плечи. Он кое-как выкрутился и побежал в окружении толпы к выходу. Он не хотел, чтобы его несли на плечах. Но его схватили и подняли. Ему это не нравилось, ноги его торчали в разные стороны, и все тело болело. Его подняли и побежали к воротам. Он положил руку кому-то на плечо. И оглянулся на нас, как бы извиняясь. Бежавшая толпа вынесла его за ворота.

Мы втроем вернулись в отель. Бретт прошла наверх. Мы с Биллом зашли в нижнюю столовую, поели крутых яиц и выпили несколько бутылок пива. Спустился Бельмонте в обычной одежде со своим импресарио и еще двумя мужчинами. Они уселись за соседним столиком и стали есть. Бельмонте почти не ел. Они уезжали семичасовым поездом в Барселону. Бельмонте был одет в синюю полосатую рубашку и темный костюм, и ел яйца всмятку. Другие ели с аппетитом. Бельмонте не разговаривал. Только отвечал на вопросы.

Билл устал после корриды. Как и я. Мы оба воспринимали корриду очень серьезно. Мы сидели и ели яйца, и я смотрел на Бельмонте и людей рядом с ним. Вид у них был задиристый и деловой.

– Идем-ка в кафе, – сказал Билл. – Хочу абсента.

Шел последний день фиесты. На небе снова стали собираться тучи. На площади было полно людей, и мастера фейерверков готовили свои декорации на ночь и укрывали буковыми ветвями. За ними следили мальчишки. Мы прошли мимо стойки с ракетами на длинных бамбуковых палках. Перед кафе собралась большая толпа. Не стихали музыка и танцы. Мимо шли великаны и гномы.

– Где Эдна? – спросил Билл.

– Я не знаю.

Мы смотрели, как начинался вечер последней ночи фиесты. От абсента все казалось лучше. Я пил его без сахара на ажурной ложечке, и он приятно горчил.

– Сочувствую Кону, – сказал Билл. – Ужасно с ним вышло.

– Да к черту Кона, – сказал я.

– Куда, по-твоему, он направился?

– В Париж.

– Что он, по-твоему, будет делать?

– Да ну его к черту.

– Что он, по-твоему, будет делать?

– Наверно, помирится со своей старой девушкой.

– А кто его старая девушка?

– Одна особа по имени Фрэнсис.

Мы повторили по абсенту.

– Когда ты возвращаешься? – спросил я.

– Завтра.

Спустя какое-то время Билл сказал:

– Что ж, отличная вышла фиеста.

– Да, – сказал я, – скучать не пришлось.

– Ты не поверишь. Это словно чудесный кошмар.

– Ну да, – сказал я. – Я во все поверю. Даже в кошмар.

– В чем дело? Как ты?

– Как в аду.

– Выпей еще абсенту. Эй, официант! Еще абсенту этому сеньору.

– Я как в аду, – сказал я.

– На, выпей, – сказал Билл. – Только медленно.

Начинало темнеть. Фиеста продолжалась. Я захмелел, но мне не стало лучше.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как в аду.

– Еще по одной?

– Это не поможет.

– Попробуй. Никогда не знаешь; может, с этого полегчает. Эй, официант! Еще абсенту этому сеньору!

Я налил воду прямо в бокал и размешал, пренебрегая этикетом. Билл положил кусочек льда. Я гонял ложечкой лед в темной, мутной жиже.

– Ну как?

– Прекрасно.

– Только не так быстро. А то замутит.

Я поставил бокал. Я и не думал пить его быстро.

– Похоже, я надрался.

– Надо думать.

– Доволен, да?

– Ну да. Надерись. Залей свою чертову депрессию.

– Что ж, я надрался. Ты доволен?

– Сядь.

– Не сяду, – сказал я. – Я пойду в отель.

Я напился. Я не помнил, чтобы когда-нибудь так напивался. В отеле я пошел наверх. Дверь у Бретт была открыта. Я просунул голову. На кровати сидел Майк. Он взмахнул бутылкой.

– Джейк, – сказал он. – Входи, Джейк.

Я вошел и сел. Комната шаталась, если я не цеплялся взглядом за что-то.

– Бретт, знаешь… Отчалила со своим матадорчиком.

– Да ну?

– Ну да. Искала тебя, попрощаться. Уехали семичасовым поездом.

– Серьезно?

– Это не к добру, – сказал Майк. – Не следовало ей.

– Не.

– Выпьешь? Подожди, позвоню за пивом.

– Я напился, – сказал я. – Пойду к себе и лягу.

– Ты в хлам? Я сам был в хлам.

– Да, – сказал я, – я в хлам.

– Ну, будем, – сказал Майк. – Поспи, старина Джейк.

Я вышел, зашел к себе в номер и лег на кровать. Кровать качалась, и я сел на кровати и уставился на стену, чтобы унять качку. За окном, на площади, продолжалась фиеста. Это ничего не значило. Позже ко мне заглянули Билл с Майком, захватить меня в столовую. Я притворился спящим.

– Он спит. Лучше не трогай его.

– Да он в хламину, – сказал Майк, и они ушли.

Я встал, подошел к балкону и увидел танцевавших на площади. Мир больше не качался. Только виделся очень ясно и четко, и слегка расплывался по краям. Я ополоснулся и причесался. Взглянув в зеркало, я не сразу себя узнал, вышел и спустился в столовую.

– Вот он! – сказал Билл. – Старый добрый Джейк! Я знал, что ты не отключился.

– Привет, пьянчуга старый, – сказал Майк.

– Меня голод поднял.

– Поешь супу, – сказал Билл.

Мы втроем сидели за столом, и казалось, что недостает человек шесть.

Утром все кончилось. Фиеста завершилась. Я проснулся около девяти, принял ванну, оделся и спустился. Площадь была пуста, и на улицах никого не было. На площади несколько ребят подбирали палки от ракет. Кафе только открывались, и официанты выносили удобные пле-теные кресла и расставляли их в тени аркады, вокруг столиков с мраморными столешницами. Улицы подметали и поливали из шланга.

Я сел в плетеное кресло и удобно откинулся на спинку. Официант ко мне не спешил. На колоннах аркады все еще белели бумажные объявления о выгрузке быков и большие расписания особых поездов. Вышел официант в синем фартуке с ведром воды и тряпкой, и принялся снимать объявления; он срывал бумагу полосками, отмывал и соскребал остатки с камня. Кончилась фиеста.

Я выпил кофе, и вскоре пришел Билл. Я смотрел, как он идет через площадь. Он уселся за столик и заказал кофе.

– Что ж, – сказал он, – вот и конец.

– Да, – сказал я. – Когда уезжаешь?

– Я не знаю. Лучше, наверно, нанять машину. Ты ведь вернешься в Париж?

– Нет. Я еще задержусь на недельку. Поеду, пожалуй, в Сан-Себастьян.

– Я хочу вернуться.

– А Майк что думает делать?

– Думает поехать в Сен-Жан-де-Люс.

– Давай наймем машину и отправимся вместе в Байонну. Ты можешь сесть там на вечерний поезд.

– Хорошо. Поедем после ланча.

– Ну, порядок. Я найду машину.

После ланча мы оплатили счет. Монтойя к нам не приближался. Счет принесла одна из служанок. Нас ждала машина. Шофер сложил чемоданы на крышу машины и закрепил ремнями, а кое-что поставил на переднее сиденье рядом с собой, и мы сели. Машина выехала с площади, проехала по узким улицам, под деревьями, и стала спускаться с холма, удаляясь от Памплоны. Дорога не показалась особенно долгой. Майк захватил бутылку «Фундадора». Я глотнул только пару раз. Мы преодолели горы, оставив Испанию позади, спустились белыми дорогами, проехали через густолиственную, влажную и зеленую Страну Басков и наконец въехали в Байонну. Мы оставили багаж Билла на станции, и он купил билет до Парижа. Его поезд отходил в семь десять. Мы вышли из вокзала. Машина стояла напротив.

– Что будем делать с машиной? – спросил Билл.

– Ой, без разницы, – сказал Майк. – Давай пока оставим.

– Ну хорошо, – сказал Билл. – Куда поедем?

– Давайте в Биарриц, и выпьем.

– Старина Майк, кутила! – сказал Билл.

Мы приехали в Биарриц и остановились у фешенебельного заведения. Вошли в бар, расселись на высоких табуретах и стали пить виски с содовой.

– За выпивку плачу я, – сказал Майк.

– Давайте жребий бросим.

Мы бросили покерную кость из глубокого кожаного стакана. Билл сразу выбыл. Майк проиграл мне и протянул бармену стофранковую бумажку. Виски стоил по двенадцать франков за порцию. Мы выпили еще по одной, и Майк снова проиграл. Каждый раз он оставлял бармену щедрые чаевые. В комнате рядом с баром играл хороший джаз-бэнд. Приятный был бар. Мы еще выпили. Я выбыл с первого броска, выбросив четыре короля. Остались Билл с Майком. Первый бросок выиграл Майк, выбросив четыре валета. Второй выиграл Билл. Наконец Майк выбросил три короля и оставил без прикупа. Он передал стакан Биллу. Билл потряс его, выбросил кости – и выпало три короля, туз и дама.

– Тебе платить, Майк, – сказал Билл. – Старина Майк, игрок.

– Мне очень жаль, – сказал Майк. – Но я не могу.

– В чем дело?

– Денег нет, – сказал Майк. – Я на мели. Осталось всего двадцать франков. На, возьми двадцать франков.

Билл переменился в лице.

– У меня едва хватило расплатиться с Монтойей. И то чертовски повезло.

– Я обналичу тебе чек, – сказал Билл.

– Чертовски мило с твоей стороны, но, видишь ли, я не могу выписывать чеки.

– Где ты достанешь деньги?

– Да достану как-нибудь. Должны прислать сюда пособие за две недели. Могу жить в кредит в этом пабе в Сен-Жане.

– Что думаешь делать с машиной? – спросил меня Билл. – Думаешь еще оставить?

– Мне по барабану. Идиотизм какой-то.

– Ладно, выпьем еще, – сказал Майк.

– Прекрасно. На этот раз плачу я, – сказал Билл и повернулся к Майку. – У Бретт есть какие деньги?

– Я так не думаю. Бо́льшую часть долга я выплатил Монтойе ее деньгами.

– Хоть что-нибудь осталось у нее? – спросил я.

– Я так не думаю. Она вечно без денег. Из пяти сотен фунтов, что она получает за год, триста пятьдесят уходят на проценты жидам.

– Полагаю, они их снимают в исходной точке, – сказал Билл.

– Похоже на то. Вообще-то, они не жиды. Мы просто зовем их жидами. Кажется, они шотландцы.

– Хоть что-то у нее осталось? – спросил я.

– Я очень сомневаюсь. Она все отдала мне, когда уходила.

– Что ж, – сказал Билл, – мы ведь можем выпить еще по одной.

– Чертовски хорошая идея, – сказал Майк. – Обсуждая финансы, далеко не уедешь.

– Да, – сказал Билл.

Мы с Биллом сыграли два раунда. Билл проиграл и заплатил. Мы вышли к машине.

– Есть желание куда-нибудь поехать, Майк? – спросил Билл.

– Давайте покатаемся. Возможно, это поднимет мой кредит. Давайте покатаемся немного.

– Прекрасно. Я бы хотел посмотреть побережье. Давайте прокатимся в Андай.

– Вдоль побережья у меня кредитов нет.

– Никогда не знаешь, – сказал Билл.

Мы поехали по дороге вдоль побережья. Мимо зеленых мысов, белых вилл под красной черепицей, лесистых участков и океана, очень синего в отлив, с долгими барашками волн, омывавших пляж. Мы проехали через Сен-Жан-де-Люс и миновали несколько прибрежных деревень. За холмистой местностью мы увидели горы, через которые проезжали по пути из Памплоны. Дорога шла все дальше. Билл взглянул на часы. Пора было нам возвращаться. Он постучал по стеклу и сказал водителю поворачивать назад. Водитель, чтобы развернуться, въехал задом на газон. Позади нас была роща, а под нами – луговина, сбегавшая к морю.

Мы остановили машину возле отеля в Сен-Жане, где собирался остаться Майк, и вышли. Шофер внес его чемоданы. Майк стоял рядом с машиной.

– Ну, прощайте, ребята, – сказал Майк. – Фиеста была охрененная.

– Бывай, Майк, – сказал Билл.

– Увидимся еще, – сказал я.

– Насчет денег не волнуйся, – сказал Майк. – Можешь заплатить за машину, Джейк, а я тебе пришлю свою долю.

– Бывай, Майк.

– Бывайте, ребята. С вами чертовски приятно.

Мы пожали руки друг другу. И помахали Майку из машины. Он стоял на дороге и смотрел нам вслед. В Байонну мы приехали перед самым отбытием поезда. Носильщик принес чемоданы Билла из камеры хранения. Я дошел с ним до калитки на перрон.

– Бывай, приятель, – сказал Билл.

– Бывай, паренек!

– Отлично было. Я отлично провел время.

– Побудешь в Париже?

– Нет, надо отплывать семнадцатого. Бывай, приятель!

– Бывай, старичок!

Он прошел через калитку к поезду. За ним – носильщик с чемоданами. Я смотрел, как отъезжает поезд. Билл стоял у окна. Окно проехало, проехал весь поезд, и рельсы остались пустыми. Я вернулся к машине.

– Сколько мы вам должны? – спросил я водителя.

До Байонны мы заранее договорились на сто пятьдесят песет.

– Двести песет.

– За сколько довезете до Сан-Себастьяна на обратном пути?

– Пятьдесят песет.

– Вы шутите.

– Тридцать пять песет.

– Ну, вы дерете! – сказал я. – Отвезите меня в отель «Панье-Флёри».

У отеля я заплатил водителю и дал на чай. Машину покрывала пыль. Я потер зачехленные удочки, покрытые пылью. Казалось, только это и осталось со мной от Испании и фиесты. Водитель нажал на сцепление и повел машину по улице. Я смотрел, как она поворачивает на дорогу в Испанию. Я вошел в отель и снял номер. Номер мне дали тот же, в котором я ночевал, когда был в Байонне с Биллом и Коном. Казалось, с тех пор прошла уйма времени. Я помылся, сменил рубашку и вышел в город.

В газетном киоске я купил «Нью-Йорк геральд» и сел в кафе читать. Странно было снова оказаться во Франции. Я испытал такое надежное, мещанское чувство. Мне захотелось поехать с Биллом в Париж, но Париж стал бы неким продолжением фиесты. Фиестами я был сыт по горло. В Сан-Себастьяне будет тихо. Сезон откроется только в августе. Я смогу снять хороший номер в отеле, буду читать и плавать. Там прекрасный пляж. Променад над пляжем обсажен чудесными деревьями, и кругом детвора, проводящая лето с нянями, пока не открылся сезон. По вечерам будет играть оркестр напротив кафе «Маринас». Я смогу сидеть в кафе и слушать.

– Как тут у вас кормят? – спросил я официанта.

У них тут был ресторан в кафе.

– Отлично. Преотлично. Кормят преотлично.

– Хорошо.

Я вошел и пообедал. Для Франции кормили обильно, но после Испании порции казались скромными. Чтобы не скучать, я взял бутылку вина. Это было «Шато Марго». Приятно было пить медленно, чувствуя вкус вина, и пить одному. Бутылка вина спасает от скуки. Потом я выпил кофе. Официант рекомендовал баскский ликер под названием «Иззарра». Он принес бутылку и налил до краев ликерную рюмку. Он сказал, что «Иззарру» делают из пиренейских цветов. Непременно пиренейских. На вид ликер напоминал масло для волос, а на запах – итальянскую «Стрегу»[125]. Я сказал, чтобы он унес пиренейские цветы и принес «Вьё марк»[126]. «Марк» был хорош. После кофе я выпил еще рюмку.

Официант, похоже, слегка обиделся за пиренейские цветы, и я оставил ему щедрые чаевые. Это его обрадовало. Как удобно жить в стране, где так просто радовать людей! С испанским официантом никогда нельзя знать наперед, что услышишь «спасибо». А во Франции в основании всего лежат финансы. Проще нет страны для жизни. Никто не станет докучать тебе, набиваясь в друзья по неведомой причине. Если хочешь кому-то понравиться, нужно лишь немножко раскошелиться. Я немножко раскошелился и понравился официанту. Он оценил меня по достоинству. И будет рад меня видеть. Как-нибудь я еще пообедаю здесь, и он будет мне рад и захочет обслужить. Он будет мне искренне рад, ведь у этой радости будет разумное основание. Я почувствовал, что вернулся во Францию.

Наутро, пожелав завести побольше друзей, я раздал всем в отеле щедрые чаевые и отбыл утренним поездом в Сан-Себастьян. На вокзале я дал носильщику на чай ровно столько, сколько положено, поскольку сомневался, что мы с ним еще увидимся. Мне ведь хотелось завести надежных друзей из французов только в Байонне – на случай, если я туда когда-нибудь вернусь. Я знал, что смогу рассчитывать на их дружбу, если они меня вспомнят.

В Ируне нас пересадили в другой поезд и проверили паспорта. Я покидал Францию с тревожным чувством. Как просто жить во Франции! Возвращаясь в Испанию, я чувствовал себя глупцом. В Испании ничего нельзя знать наперед. Но даже чувствуя себя глупцом, все равно отстоял очередь с паспортом, открыл свои чемоданы на таможне, купил билет, прошел через калитку, забрался в поезд и сорок минут и восемь туннелей спустя был в Сан-Себастьяне.

Даже в жаркий день в Сан-Себастьяне сохраняется что-то от раннего утра. У деревьев такой вид, словно их листва всегда немного влажная. Улицы словно недавно полили водой. В самый жаркий день всегда найдутся улицы, на которых прохлада и тень. Приехав в город, я направился в отель, где останавливался раньше, и снял номер с балконом, откуда открывался вид на городские крыши. За крышами виднелся зеленый горный склон.

Я распаковал чемоданы и составил книги на столик в головах кровати, достал бритвенный прибор, развесил кое-что из одежды в большом гардеробе и сложил стопку для прачечной. Затем принял душ в ванной и пошел на ланч. Но в Испании еще не перешли на летнее время, поэтому я пришел рано. И снова перевел свои часы. Приехав в Сан-Себастьян, я сэкономил час времени.

Когда я пришёл в столовую, консьерж вручил мне полицейский листок, и я его заполнил. Расписавшись, я спросил у него два телеграфных бланка и телеграфировал в отель «Монтойя», чтобы мне пересылали всю почту и телеграммы на новый адрес. Затем подсчитал, сколько дней пробуду в Сан-Себастьяне, и телеграфировал в контору, чтобы они держали мою почту, пока я не вернусь, а все телеграммы в течение шести дней пересылали мне в Сан-Себастьян. Затем вошел в столовую и поел.

Поев, я поднялся к себе в номер, почитал немного и лег спать. Проснулся в половине пятого. Достав купальный костюм, я завернул его с гребенкой в полотенце, спустился и пошел по улице к Конче. Недавно начался отлив. Пляж был гладким и твердым, а песок – желтым. Я вошел в кабинку, разделся, надел купальный костюм и пошел по гладкому песку к морю. Песок грел голые ноги. Народу в воде и на пляже было немало. Вдалеке, где почти смыкаются оба мыса Кончи, образуя бухту, белела полоска прибоя и виднелось открытое море. Несмотря на отлив, накатывали редкие плавные волны. Они напоминали зыбь на воде и, набирая массу, мягко рушились на теплый песок. Я вошел в море. Вода была холодной. Когда накатила волна, я нырнул, проплыл ее насквозь и вынырнул, уже не чувствуя холода. Я подплыл к плоту, подтянулся и лег на горячие доски. На другом конце плота были парень с девушкой. Девушка расстегнула верх купальника и подставила спину солнцу. Парень лежал на плоту ничком и разговаривал с ней. Она смеялась тому, что он говорил, и подставляла солнцу смуглую спину. Я лежал на плоту, под солнцем, пока не обсох. Потом нырнул несколько раз. Один раз нырнул глубоко и доплыл до самого дна. Я плыл с открытыми глазами, и кругом было зелено и темно. Плот отбрасывал темную тень. Я выплыл у плота, подтянулся, нырнул еще раз, подольше задержав дыхание, а затем поплыл к берегу. Я лежал на пляже, пока не обсох, затем зашел в кабинку, снял купальник, сполоснулся пресной водой и насухо вытерся.

Я прогулялся по гавани, под деревьями, до казино, а затем поднялся по прохладной улице к кафе «Маринас». В кафе играл оркестр, а я сидел на террасе и наслаждался легкой прохладой в жаркий день, пил лимонный сок с ледяной стружкой и виски с содовой в высоком бокале. Я долго просидел возле «Маринас», читая, глядя на людей и слушая музыку.

Позже, когда стало смеркаться, я прогулялся по гавани и дальше, по променаду, и наконец вернулся в отель на ужин. Шла велосипедная гонка, “Tour du Pays Basque”[127], и велосипедисты остановились на ночь в Сан-Себастьяне. В столовой они заняли длинный стол у стены, вместе со своими тренерами и импресарио. Они все были французами или бельгийцами и к еде относились серьезно, но не забывали веселиться. В верхнем конце стола сидели две хорошенькие француженки и отчаянно форсили, точно на Монмартре. Я не мог понять, с кем они. Все за длинным столом говорили на арго, постоянно шутили о чем-то своем и, как бы ни просили девушки, отказывались повторить отдельные шутки с другого конца стола. Наутро гонка должна была выйти на последний этап, Сан-Себастьян – Бильбао. Велосипедисты, сильно загоревшие, а то и обгоревшие на солнце, пили много вина. Эта гонка мало что для них значила, разве только между собой. Да и между собой они соревновались столько раз, что им было не так уж важно, кто победит. Особенно за рубежом. С деньгами они что-нибудь придумают.

У велосипедиста, шедшего с двухминутным отрывом, вскочили чирьи, очень мучившие его. Он сидел на копчике. Шея у него побагровела, а светлые волосы выгорели на солнце. Остальные подтрунивали над его чирьями. Он постучал вилкой по столу.

– Послушайте, – сказал он, – завтра я буду ехать не отрывая носа от руля, так что этих чирьев будет касаться только легкий ветерок.

Одна француженка взглянула на него с другого конца стола, и он усмехнулся и покраснел. Они сказали, что испанцы те еще гонщики.

Кофе я пил на террасе, с одним импресарио команды, представителем одной крупной велосипедной фирмы. Он сказал, что это замечательная гонка и за ней стоило бы следить, если бы в Памплоне не выбыл Боттеккья[128]. Было очень пыльно, но испанские дороги лучше французских. Он говорил, что шоссейные велогонки – лучший спорт в мире. Я вообще слежу за «Тур де Франс»? Только по газетам. «Тур де Франс» – величайшее событие в мире спорта. Благодаря организации шоссейных велогонок он узнал Францию. Мало кто знает Францию. Всю весну, все лето и всю осень он провел в дороге с велогонщиками. Вон сколько машин следуют теперь из города в город за шоссейными гонщиками! Это богатая страна и с каждым годом становится все более спортифной. Она станет самой спортифной страной в мире. А все благодаря шоссейным велогонкам. И еще – футболу. Он знает Францию. Ля Франс спортив. Он знает шоссейные гонки. Мы выпили коньяку. Все же вернуться в Париж было бы вовсе не плохо. На свете есть только одна Панама[129]. В целом мире, так-то. Париж – самый спортифный город на свете. Я знаю «Шоп-дё-негр»[130]? Само собой. Я смогу найти его там. Непременно. Пропустим еще по коньяку. Непременно. Стартовали они в шесть утра, без четверти. Я встану к отбытию? Непременно постараюсь. Он мог бы позвонить мне. Интересное предложение. Но я попрошу консьержа. Да зачем же консьержа? Ну что вы, не стоит беспокоиться. Я попрошу консьержа. Мы распрощались до утра.

Утром, когда я проснулся, велогонщики с машинами уже три часа как были в дороге. Мне подали в постель кофе и газеты, потом я оделся, взял купальный костюм и пошел на пляж. Ранним утром все дышало свежестью, прохладой и влагой. Под деревьями гуляли с детьми няни в форме и крестьянских платьях. Испанские дети прекрасны. Рядом под деревом сидели чистильщики сапог и разговаривали с солдатом. У солдата не было одной руки. Начался прилив, дул хороший бриз, и буруны набегали на пляж.

Я разделся в кабинке, пересек узкую полоску пляжа и вошёел в воду. Я поплыл, стараясь переплывать волны, но не мог иногда не заныривать. Доплыв до спокойной воды, я перевернулся на спину. Лежа на спине, я видел только небо и чувствовал, как море качает меня. Я поплыл обратно, к бурунам, и одолел, лицом вниз, большой вал, затем развернулся и поплыл, стараясь держаться на подошве волны, чтобы меня не накрыло. Это меня утомило – держаться на подошве, – и я развернулся и поплыл к плоту. Вода была упругой и холодной. Казалось, в ней ни за что не утонешь. Плыл я медленно, прилив меня задерживал, затем доплыл до плота, подтянулся и сел, обтекая, на доски, нагретые солнцем. Я окинул взглядом залив, старый город, казино, вереницу деревьев вдоль променада и большие отели с белыми крылечками и золотыми буквами названий. Справа вдалеке, почти замыкая бухту, высился зеленый холм с замком. Плот покачивался на воде. С другой стороны узкого прохода в открытое море высился другой мыс. Я подумал, что было бы неплохо переплыть залив, но побоялся судорог.

Я сидел на солнце и смотрел на купальщиков на пляже. Они казались такими маленькими. Немного погодя я встал на самый край плота, чтобы тот накренился под моим весом, и нырнул, ровно и глубоко, затем всплыл на свет сквозь толщу воды, сплюнул соленую воду и поплыл, медленно и уверенно, к берегу.

Одевшись и заплатив за кабинку, я пошел к отелю. Велогонщики оставили в читальне несколько экземпляров L’Auto, и я взял их, вышел на воздух и уселся в мягкое кресло на солнце, собираясь наверстать свои познания в спортивной жизни Франции. Пока я так сидел, из отеля вышел консьерж с голубым конвертом в руке.

– Вам телеграмма, сэр.

Я засунул палец под клапан, вскрыл конверт и достал телеграмму. Ее переслали из Парижа:

Я дал консьержу чаевые и перечитал телеграмму. По тротуару шел в нашу сторону почтальон. Он повернул к отелю. У него были пышные усы совершенно армейского образца. Едва войдя в отель, он вышел. За ним шел консьерж.

– Вам еще телеграмма, сэр.

– Спасибо, – сказал я.

И вскрыл конверт. Телеграмму переслали из Памплоны.

Консьерж стоял и ждал чего-то; вероятно, еще чаевых.

– Когда отходит поезд на Мадрид?

– Уже ушел в девять утра. Есть почтовый, в одиннадцать, и Южный экспресс в десять вечера.

– Возьмите мне койку на Южный экспресс. Деньги дать сейчас?

– Как вам угодно, – сказал он. – Я включу это в счет.

– Действуйте.

Что ж, Сан-Себастьян летел ко всем чертям. Вероятно, я смутно предвидел что-то подобное. Я заметил стоявшего в дверях консьержа.

– Дайте, пожалуйста, телеграфный бланк.

Он принес бланк, и я достал свою самописку и вывел:

Похоже, я нашел правильные слова. Такие дела. Проводи девушку с мужчиной. Потом познакомь с другим, чтобы она ушла с ним. Теперь иди и возвращай ее. И телеграфируй «люблю». Такие дела, ага. Я пошел на ланч.

Я почти не спал той ночью в Южном экспрессе. Утром я позавтракал в вагоне-ресторане, глядя на скалы, поросшие соснами, между Авилой и Эскуриалом. Я увидел из окна Эскуриал, залитый солнцем, – серый, длинный и холодный, – и ни черта не почувствовал. Увидел возвышавшийся над равниной Мадрид, очертания сгрудившихся крыш на вершине небольшой скалы, по ту сторону иссушенной солнцем земли.

Мадридский Северный вокзал – это конечная станция. Здесь останавливаются все поезда. Дальше ни один не идет. Перед вокзалом стояли кэбы, такси и отельные агенты. Как в провинциальном городке. Я сел в такси, и мы поехали в гору через сады, мимо пустого дворца и недостроенной церкви на краю утеса, и поднялись еще выше, пока не оказались в жарком современном городе, на самой вершине. Такси плавно спустилось по ровной улице к Пуэрта-дель-Соль, затем преодолело запруженную площадь и выехало на Каррера-Сан-Херонимо. Навесы у всех магазинов были опущены из-за жары. Окна на солнечной стороне улицы были закрыты ставнями. Такси остановилось у бордюра. Я увидел вывеску «ОТЕЛЬ “МОНТАНА”» на втором этаже. Таксист внес мои чемоданы и поставил у лифта. Лифт, по-видимому, не работал, и я поднялся по лестнице. На площадке второго этажа была медная дощечка с надписью: «ОТЕЛЬ “МОНТАНА”». Я позвонил, но никто не вышел из-за двери. Я позвонил еще раз, и дверь открыла служанка с хмурым видом.

– Леди Эшли у вас? – спросил я.

Она тупо посмотрела на меня.

– Англичанка у вас?

Она обернулась и позвала кого-то. К двери подошла необъятная толстуха. Ее седые волосы, густо напомаженные, лежали фестонами вокруг лица. При малом росте вид у нее был самый внушительный.

– Муй буэнос[131], – сказал я. – Есть тут у вас англичанка? Я хотел бы видеть эту английскую леди.

– Muy buenos. Да, есть тут англичашка. Конечно, вы можете ее видеть, если она пожелает вас видеть.

– Она желает меня видеть.

– Chica[132] спросит ее.

– Очень жарко.

– В Мадриде летом очень жарко.

– А зимой как – холодно?

– Да, зимой очень холодно.

Хочу ли я заселиться в отель «Монтана» собственной персоной?

На этот счет я пока не решил, но мне будет приятно, если мои чемоданы поднимут с первого этажа, чтобы их ненароком не украли. В отеле «Монтана» никогда ничего не крадут. В других фондас[133] – да. Но не здесь. Нет. Служащие этого заведения проходят строгий отбор. Я был рад это слышать. Тем не менее я бы предпочел, чтобы мои чемоданы подняли.

Вошла служанка и сказала, что англичанка хочет видеть англичанина немедленно, сию минуту.

– Хорошо, – сказал я. – Видите? Как я и сказал.

– Ясно.

Я проследовал за служанкой, глядя ей в спину, по длинному темному коридору. В самом конце она постучала в дверь.

– Да-да, – сказала Бретт. – Это ты, Джейк?

– Это я.

– Входи. Входи.

Я открыл дверь. Служанка закрыла ее за мной. Бретт была в постели. Она только что причесалась и держала в руке расческу. В номере был кавардак, какой бывает только у людей, привыкших к прислуге.

– Милый! – сказала Бретт.

Я подошел к ней и обнял. Она поцеловала меня, и я почувствовал при этом, что ее мысли заняты чем-то другим. А еще – что она дрожит. Она показалась мне совсем маленькой.

– Милый! Со мной черт знает что творилось.

– Расскажи об этом.

– Да нечего рассказывать. Он только вчера уехал. Я его вынудила.

– Чем он тебя не устроил?

– Я не знаю. Это как-то само собой вышло. Я даже не думаю, что он обиделся.

– Наверно, ты была ужас как хороша для него.

– Ему ни с кем нельзя жить. Я сразу это поняла.

– Да уж.

– О, черт! – сказала она. – Давай не будем об этом. Не будем об этом вообще никогда.

– Ну хорошо.

– Для меня стало приличным шоком, что он меня стыдился. Знаешь, он меня стыдился какое-то время.

– Да уж.

– Таки да. Наверно, его в том кафе настропалили на мой счет. Он хотел, чтобы я отпустила волосы. Чтобы я – с длинными волосами! Черт знает что!

– Забавно.

– Сказал, это добавит мне женственности. Я бы уродкой была.

– И что в итоге?

– Да, он смирился. Он недолго меня стыдился.

– А что там насчет твоих бедствий?

– Я не знала, смогу ли вынудить его уйти, а у меня ни су не осталось, чтобы самой отсюда уехать. Знаешь, он предлагал мне уйму денег. Я сказала, у меня их полно. Он понял, что я вру. Просто я не могла взять его деньги, ты же понимаешь.

– Да уж.

– Ой, давай не будем об этом! Было и забавное. Дай-ка сигарету.

Я дал ей закурить.

– Он выучил английский официантом в Гибе.

– Да.

– Под конец он захотел жениться на мне.

– Правда?

– Конечно. Я и за Майка-то никак не выйду.

– Может, он решил, что это сделает его лордом Эшли.

– Нет. Дело не в этом. Он правда хотел жениться на мне. Чтобы я не смогла уйти от него, так он сказал. Он хотел быть уверен, что я никогда от него не уйду. Конечно, после того, как стану более женственной.

– Ты должна прийти в норму.

– Так и есть. Я снова в порядке. Он ни следа не оставил от ужасного Кона.

– Хорошо.

– Ты знаешь, я бы стала с ним жить, если бы не видела, что это плохо для него. Мы ужас как хорошо ладили.

– Не считая твоего внешнего вида.

– Ой, к этому бы он привык.

Она отложила сигарету.

– Мне тридцать четыре, ты же знаешь. Я не буду такой сукой, которая губит ребенка.

– Да уж.

– Не буду я такой. Знаешь, мне почти хорошо. Я почти в норме.

– Хорошо.

Она отвела взгляд. Я подумал, она ищет еще сигарету. Потом понял, что она плачет. Я чувствовал, как она плачет. Дрожит и плачет. Глаз она не поднимала. Я обнял ее.

– Давай никогда не будем об этом. Пожалуйста, никогда не будем об этом.

– Дорогая Бретт…

– Я вернусь к Майку. – Я прижимал её к себе и чувствовал, как она плачет. – Он такой ужасно милый и такой задира! Мы с ним друг друга стоим.

Она не поднимала глаз. Я гладил ее по волосам. И чувствовал, как она дрожит.

– Я не буду такой сукой, – сказала она. – Но, Джейк, давай, пожалуйста, никогда не будем об этом.

Мы ушли из отеля «Монтана». Когда я спросил счет, управляющая отелем не взяла с меня денег. Счет уже был оплачен.

– Ну что ж, – сказала Бретт. – Пусть так. Теперь уже неважно.

Мы поехали на такси в отель «Палас», оставили там чемоданы, заказали билеты на Южный экспресс, отправлявшийся вечером, и пошли в бар отеля выпить по коктейлю. Мы сидели на высоких табуретах за стойкой, а бармен мешал мартини в большом никелированном шейкере.

– Забавно, до чего учтиво с тобой обращаются в баре большого отеля! – сказал я.

– Теперь из всех только бармены и жокеи ведут себя вежливо.

– Каким бы вульгарным ни был отель, в баре всегда приятно.

– Даже странно.

– Бармены всегда славные ребята.

– Ты знаешь, – сказала Бретт, – это похоже на правду. Ему всего девятнадцать. Поразительно, да?

Мы чокнулись бокалами, стоявшими рядом на стойке. На них собирались холодные бусинки. За занавешенным окном дышало жаром мадридское лето.

– Мне нравится, когда мартини с оливкой, – сказал я бармену.

– Один момент, сэр. Вот, держите.

– Спасибо.

– Мне бы сразу спросить.

Бармен отошел в другой конец бара, чтобы не слышать нашего разговора. Бретт потягивала мартини, не поднимая бокала. Затем подняла. После первого глотка ее рука уже не так дрожала.

– Хорошо тут. Правда, приятный бар?

– Все бары приятные.

– Знаешь, сперва я не поверила. Он родился в 1905-м. Я тогда ходила в школу в Париже. Подумать только!

– Что я должен об этом подумать?

– Не говнись. Может, купишь леди выпить?

– Нам еще два мартини.

– Как и прежде, сэр?

– Они очень хороши, – сказала Бретт, улыбнувшись ему.

– Спасибо, мэм.

– Ну, будем, – сказала Бретт.

– Будем!

– Знаешь, – сказала Бретт, – у него до меня было только две женщины. Его ничто не увлекало, кроме боя быков.

– У него полно времени.

– Ну не знаю. Он думает, дело во мне. Не в этом балагане.

– Что ж, так и есть.

– Да. Так и есть.

– Я думал, ты решила никогда не говорить об этом.

– Что я могу поделать?

– Если будешь говорить об этом, это выветрится.

– Я просто не могу не говорить. Ты знаешь, мне чертовски хорошо, Джейк.

– Надо думать.

– Знаешь, хорошо, когда решишь не быть сукой.

– Да.

– Это что-то вроде веры в Бога.

– Кто-то верит в Бога, – сказал я. – И таких немало.

– На меня Он как-то не действует.

– Пропустим еще по мартини?

Бармен смешал еще два мартини и налил в чистые бокалы.

– Где будем ланч? – спросил я Бретт.

В баре было прохладно. За окном была жара, это чувствовалось.

– Здесь? – спросила Бретт.

– В отеле – это не то. Знаете такое заведение, «Ботин»[134]? – спросил я бармена.

– Да, сэр. Желаете, чтобы я написал вам адрес?

– Спасибо.

Мы поели в «Ботине», наверху. Это один из лучших ресторанов в мире. Мы ели жареного молочного поросенка и пили «Риоха-альту». Бретт почти не ела. Она всегда ела мало. Я съел огромное блюдо и выпил три бутылки «Риоха-альты».

– Как ты, Джейк? – спросила Бретт. – Бог мой! Ты все это съел!

– Я – прекрасно. Хочешь десерт?

– Господи, нет.

Бретт закурила.

– Ты любишь поесть, да? – сказала она.

– Да, – сказал я. – Я много чего люблю.

– А чем ты любишь заниматься?

– О, – сказал я, – да много чем. Не хочешь десерт?

– Ты уже спрашивал, – сказала Бретт.

– Да, – сказал я, – действительно. Возьмем еще бутылку «Риоха-альты»?

– Очень хорошее вино.

– Ты его особо не пила, – сказал я.

– Пила. Ты не видел.

– Возьмем две бутылки, – сказал я.

Подали бутылки. Я налил себе немного, затем наполнил бокал Бретт, затем – свой. Мы чокнулись.

– Будем! – сказала Бретт.

Я осушил бокал и снова наполнил. Бретт накрыла мою руку своей.

– Не напивайся, Джейк, – сказала она. – Не нужно этого.

– Почем ты знаешь?

– Не нужно, – сказала она. – Все у тебя будет в порядке.

– Я не напиваюсь, – сказал я. – Просто сижу, попиваю вино. Мне нравится пить вино.

– Не напивайся, – сказала она. – Джейк, не напивайся.

– Хочешь, прокатимся? – сказал я. – Хочешь, покатаемся по городу?

– Точно, – сказала Бретт. – Я еще не видела Мадрида. Нужно увидеть Мадрид.

– Я это допью, – сказал я.

Мы спустились по лестнице и через столовую на первом этаже вышли на улицу. Официант пошел ловить такси. Было жарко и ярко. Дальше по улице был скверик с деревьями и травой, и там парковались такси. По улице подъехало такси с официантом на подножке. Я дал ему на чай, сказал водителю, куда нас везти, и сел рядом с Бретт. Водитель тронулся по улице. Я откинулся назад. Бретт придвинулась ко мне. Мы сидели прижавшись друг к другу. Я обнял ее одной рукой, и она устроилась поудобней. Было очень жарко и ярко, и белые дома резали глаза. Мы повернули на Гран-виа[135].

– О, Джейк, – сказала Бретт, – вместе нам могло бы быть чертовски хорошо.

Впереди, на лошади, полицейский в хаки регулировал движение. Он поднял свою палочку. Машина сбросила скорость, и Бретт налегла на меня.

– Да, – сказал я. – Приятно так думать, а?