Всё вымышлено. Любые совпадения случайны

— Буква Ф похожа на пенис! — радостно заявляет племянник Матвей.

Моя мама, преподаватель консерватории, демонстративно хватается за сердце.

Малыш смышленый, он моментально догадывается, что ляпнул что-то не то. Смотрит на меня вопросительно-испуганно.

— Правильно, — успокаиваю я, рассмеявшись. — Блестящая аналогия.

— Саша! — ахает мама. — Ты чему учишь Матвейку?

— Но ведь и правда похожа! — смеюсь я, собирая документы в сумку. — Особенно если палочку в строчной букве длиннее сделать.

— Вовсе не обязательно! — кричит невестка Люба из ванной.

— Эй там, молчи, женщина! — отзывается братишка Коля, он же муж Любы, и я хохочу.

— Мир сошел с ума, — шепчет мама. — И это началось в моем доме.

— Матвею всего шесть исполнилось, все грязные мысли — только в твоей голове, — радую я родительницу.

Бедная мама плюхается на стул.

— Я вас не так воспитывала! — восклицаем мы с Колей хором.

Он, подпирая косяк плечом, чистит зубы. Обращается ко мне:

— Откуда тебе-то знать про длину палочек, умница Саша? Ты видела хоть раз?

— В учебнике биологии. — Наклоняюсь над Матвеем. — Говорят, в жизни они такие же неказистые, как у твоего сынишки в прописи.

Шутка о том, что у меня нет личной жизни, самая любимая в семье.

Беру ручку и показываю, Матвей тут же пытается повторить. Он классный, крайне любознательный мальчишка. Я чмокаю его в щеку и спешу к выходу.

Родных я люблю, мы дружные. Но с тех пор, как Коля с женой и сыном временно переехали к нам с родителями, жизнь стала максимально насыщенной. В малогабаритной трешке не осталось угла, где можно было бы посидеть в тишине или сохранить порядок.

Это могло бы стать настоящим испытанием, не будь у меня безумного рабочего графика. Я устроилась в суд сразу после университета — сначала секретарем, потом перешла в помощники.

И тем самым нарисовала большую букву Ф на личной жизни.

Раскрою секрет: в прошлом году я блестяще сдала экзамен на должность судьи и недавно у нас как раз появилась вакансия. Назначение изменит все.

Держите за меня кулачки, умоляю. Глупо, но я поставила на карьеру всю свою жизнь.

Что сделаю первым делом? Конечно же, закончу ремонт в собственной квартирке. Она такая крошечная, что даже с котом в ней было бы тесно, но зато только моя. Личный угол, где будут книжные полки до потолка и кофемашина. Идеально.

* * *

Я взбегаю по лестнице на свой этаж и первым делом здороваюсь с очаровательными приставами.

Пью остывший кофе, пока запускается компьютер.

В этот момент в кабинет заглядывает Илья Дождиков, мой коллега. Он, как и я, помощник судьи. Мы на одном уровне, более того, конкуренты на место, и это ощущается в воздухе.

— Доброе утро, Яхонтова. Ты сегодня рано.

— Ты тоже, что подозрительно, — мягко язвлю я.

Рабочий день нашего судебного аппарата должен начинаться в девять, но из-за непомерной нагрузки, чтобы успеть подготовиться к заседаниям, мы вынуждены приходить в восемь, а то и раньше. Не все, разумеется. Дождиков встречается с дочкой прокурора — ему можно вообще не приходить. Такое уже случалось, и все сделали вид, что не заметили.

— Работы много, — вздыхает он. — Кстати, Кристина заболела, ты ее подменяешь. Твоя очередь знакомиться с Адвокатом дьявола лично. Его дело у твоей судьи.

Я торопливо просматриваю списки участников: все верно, Исхаков С. А.

— Кристина же на прошлой неделе болела, — бормочу недовольно.

Она как раз и есть та самая дочка прокурора, и по совместительству секретарь моей судьи. Когда Кристина отсутствует, я вынуждена выполнять и ее работу тоже, и это полная катастрофа. Вечером по расписанию гончарный кружок — придется отменить. Не успею.

Дождиков сочувственно смотрит на меня:

— Не справляешься с нагрузкой?

От бессилия я в первую секунду не могу найтись с ответом. Потом, правда, нахожусь:

— Ты что с ней ночами делаешь? Девчонка болеет по две недели в каждом месяце. Прекратите это!

Дождиков смеется и подмигивает.

— Когда я стану судьей, я тебя заберу к себе, умница Саша. Отсутствие личной жизни и запредельная ответственность — именно то, чего мне будет не хватать в команде.

Я хочу ответить, но в коридоре мелькает Савенко, моя судья, и я подрываюсь с места.

— Александра, ты готова?

— Более-менее. — Собираю документы в кучу. — Я ничего не успеваю, Кристина очень часто болеет. — Стреляю глазами в Дождикова, который через секунду испаряется.

— Но ты же справишься? Не подведешь?

— Конечно.

— Умница Саша, — довольно улыбается Савенко. — Будь готова к девяти пятнадцати.

Я возвращаюсь глазами к монитору. Нужно успеть проверить поступившие дела — почта битком.

Открываю блокнот и рисую буквы Ф. И кривые, и ровные. А потом одну здоровенную на всю страницу.

Вот он — символ моего понедельника. И того, что лежит на личной жизни и хобби.

Немного потерпеть осталось. Совсем капельку.

* * *

Итак, Исхаков С. А.

Этот мужчина появился из ниоткуда несколько месяцев назад, но уже обрел славу адвоката дьявола. Во-первых, внешность. А именно — рост под два метра и глаза, алчущие, горящие жаждой успеха. Плюс бесстыже дорогая машина, даже лучше, чем у моей судьи.

Столь броских персонажей к нам заносит нечасто. Адвокаты обычно выглядят... хм, слегка иначе. Он не женат, из-за чего перебаламутил практиканток и стал объектом обсуждений в курилке.

Во-вторых, Исхаков С. А. берется за разные сомнительные дела и выигрывает. У судьи, работающей с Дождиковым, он отбил явного афериста, у которого все отказывались брать иск. Говорят, еще и компенсацию выкрутил, но я не вникала. А у другой моей коллеги он защищал права многодетной матери-одиночки, у той денег не было доехать до нас на метро, не то что нанять адвоката.

Всем было интересно, когда и с чем Исхаков появится снова.

* * *

Кабинет, в котором работает Савенко, мне нравится. Новый ремонт, просторное помещение. Здесь есть воздух даже спустя несколько часов работы.

После университета я начинала секретарем и прекрасно знаю, как вести протокол судебного заседания. Работа довольно нудная, не зря Кристина при любой возможности скидывает ее на меня.

В зал заходят представители сторон по первому делу. Юриста истца я знаю неплохо, он часто к нам наведывается. А вот второй мужчина — фигура новая.

По мере его приближения наши взгляды сами собой поднимаются. Потому что слухи не врут — Исхаков высоченный!

Серьезно.

Без преувеличения.

Я делаю усилие, чтобы не бросить взгляд на Савенко, — уж очень хочется обменяться мнениями.

Навскидку — под два метра, едва ли меньше.

Машинально выпрямляю спину и расправляю плечи.

Белоснежная рубашка, черные брюки с идеальными стрелками, начищенные до блеска туфли.

Он подходит ближе и приветливо улыбается:

— Добрый день, уважаемый суд, секретарь заседания. Савелий Исхаков, адвокат ответчика. Это наше первое совместное заседание, постараюсь произвести правильное впечатление.

Я мгновенно напрягаюсь: такие адвокаты обычно бывают либо хамоватыми, либо излишне напористыми. Разницы нет, оба варианта добавляют проблем.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — сухо отвечает Савенко.

Я включаю ноутбук, поправляю папки.

Так получается, что адвокат Исхаков садится напротив и принимается внимательно меня разглядывать. А когда наши глаза встречаются — не отводит свои.

Сама тоже не отвожу. В жизни не доставлю такого удовольствия!

Через десяток секунд во мне вспыхивает раздражение.

Помощник — не равный адвокату участник процесса, а представитель судебной власти, пусть и младший. Адвокат не должен себе такого позволять!

Но едва я об этом думаю, Исхаков С. А. опускает глаза, демонстрируя покорность. Оставляя меня в недоумении, раздосадованной и почему-то с колотящимся сердцем.

Итак, начинаем.

09:13.

Третий этаж. Зал № 308.

Судья Савенко не в настроении, а это значит, что я должна проявить инициативу. Как помощник, я не обязана присутствовать на всех заседаниях, но она часто приглашает меня на рассмотрение особенно сложных споров. Готовит к будущему.

Сегодня я также секретарь заседания. По факту: протоколист, хронометрист, переводчик с адвокатского на русский, а зачастую и буфер между чужими амбициями и законом.

Все еще злюсь из-за поведения адвоката ответчика.

Несмотря на опыт общения с самыми разными людьми, я позволила себе больше эмоций, чем хотелось. Не вслух, но внутри — да. Савелий Андреевич умеет раздражать даже тех, кто умеет не раздражаться, и это может стать проблемой для меня, претендующей на пост судьи.

Понимаю иронию Дождикова. Илья, видимо, уже прошел проверку Исхакова, и ему это тоже не понравилось.

Он будет провоцировать. Мы справимся.

— Привет, Саш, ты как? — спрашивает по телефону моя лучшая подруга Маргоша.

— На самовывозе.

— Блин, я тоже. Ну и неделя.

Самовывоз — это когда собственными силами пытаешься вытянуть работу, быт, попытки стать женственной и удерживаешь при этом на плаву менталочку.

Иногда кажется, что между делами у меня нет ни мгновения, чтобы задуматься, что будет дальше. А может, мне просто страшно даже подумать? Я так устала... Бросаю взгляд на полупустую чашку с остывшим кофе.

Обычно все меняется, когда звонит моя Марго. Мы обе нацелены на карьеру, вот только она, как визажист, получает за труд куда большие деньги и уже закончила свой ремонт.

Маргоша начинала в театре, затем стала подрабатывать на фотосессиях. Сейчас она ведущий визажист в популярном шоу на телевидении. Порой ее рассказы о наших звездах шокируют, но в целом работу свою она любит.

Прямо сейчас Марго возмущается:

— Ты что, правда не приедешь на занятие в гончарный кружок? Я только прочитала сообщение.

— Совсем не успеваю, работы много.

— Нельзя отменить два часа борьбы со стрессом. Там же Марианна будет, она лучше психолога!

— Да знаю, но... — Растерянно обвожу взглядом заваленный стол. От ноутбука болят глаза, и я кое-что распечатала. — Вообще никак.

— Тогда и я не буду лететь сломя голову. Перенесем.

— Прости. — Я снимаю очки. — Утонула в бумагах и в ближайшие пару часов не вынырну.

Вместо того, чтобы заниматься документами днем, я вела протоколы на заседаниях.

— Кто везёт, на том и едут, — отвечает Маргошка. — Знаешь такую поговорку?

Иногда она бывает жестока.

— Я знаю много разных пословиц и поговорок, но не представляю, как можно не выполнить свои обязанности, особенно если люди ждут.

В моей картине мира просто не может быть иначе. Судебная система нерушима, а обязательность — неотъемлемая часть жизни.

Вот сейчас будет сюрприз: мои родители — музыканты. Папа всю жизнь отдал театральному оркестру, и ему частенько, особенно в девяностые, задерживали зарплату. При этом не выйти и сорвать спектакль было чем-то невообразимым. Мама обучает игре на фортепьяно, и талантливые ребята, семьи которых не могут оплатить уроки, частенько занимаются у нее бесплатно. Должно же быть что-то важнее навара и прибыли? Как же чувство долга? Ответственность?

Братишка Коля тоже талантлив, он поет. Хотя сейчас переквалифицировался в ведущего, выступает на свадьбах и корпоративах. Когда есть семья, посвящать себя исключительно творчеству становится преступлением.

И да, я единственная Яхонтова без слуха и голоса, но зато с дотошностью и тягой к чтению. Друзья моих родителей — все сплошь талантливые — поначалу искренне мне сочувствовали. У меня нет комплексов по этому поводу, каждый должен находиться на своем месте.

Тем более что теперь я самый востребованный человек в семье: творчество творчеством, а без юридических споров прожить жизнь практически невозможно.

Мы с Маргошей болтаем еще некоторое время, пока я мою кружку. Подруга приглашает на пару мероприятий, посещать которые мне по статусу не положено, поэтому традиционно отказываюсь. Потом она вдруг спохватывается и умоляет прийти на презентацию книги.

— Серьёзно? Не косметика? Не вечеринка? Просто книга? Ну ничего себе. Я заинтригована.

— Ура! Я тебя кое с кем познакомлю, вы понравитесь друг другу.

— Так. Стоп. С кем? Хотя ладно, мне некогда выяснять. Давай так, я постараюсь. Правда. В пятницу вечером.

* * *

Ложусь я так поздно, что следующим утром кажется, будто вместо пяти часов спала примерно ноль.

По пути в суд забегаю в кофейню, чтобы купить двойной капучино. И с удовольствием обнаруживаю в очереди на кассе Дождикова и Кристину.

У неё есть связи, и Савенко часто закрывает глаза на пропуски, но, видимо, прошлым вечером секретарь все же получила пару замечаний от отца-прокурора.

Парочка на месте даже раньше обычного. При моем приближении эти двое замолкают и улыбаются.

— Доброе утро, — здороваюсь. И добавляю искренне: — Кристина, мне тебя не хватало.

Она весело смеется и хлопает меня по плечу.

— Ого, скучала?

— Без тебя было прям… как-то слишком организованно.

Кристина тут же передразнивает:

— Больше всех на свете по мне тоскует Александра, я так и думала.

— Еще как тоскует. Твоя хаотичная энергия стабилизирует коллектив.

— Вот видишь, Илья, я системообразующая.

Дождиков по традиции с утра не в духе. Хмыкает, отпивает кофе и буднично кивает в мою сторону:

— Как вчерашнее прошло?

— Какое именно?

— Первое.

Он имеет в виду «ГрандРазвитие» против «Оливстрой». Мы не называем громкие имена в публичных местах — привычка.

Кристина тоже понижает голос:

— В новостных сводках, кстати, весь день мелькало. Кажется, медиа теперь подогревают интерес к процессу.

— Ну, типичный тяжелый спор. Конечно, долгоиграющий, — ухожу я от прямого ответа.

Кристина с усмешкой наклоняется ближе:

— Не такой уж и типичный. Там ведь участвует новый адвокат? Тот самый, который мать-одиночку защищал. Интересно было?

Дождиков снова хмурится, а я аккуратно пресекаю:

— Для меня заседания не включаются в рейтинг «интересности».

Кристина фыркает:

— Да ладно тебе. Мы ж тут, между собой.

Я пожимаю плечами, и она добавляет:

— Следующее заседание я точно не пропущу.

Подходит их очередь на кассу. Сделав шаг в сторону, я достаю телефон и машинально проверяю рабочую почту.

Савелий Исхаков

Есть такой тип похмелья, когда в шесть утра сидишь в пустой ванне под потоком воды и охуеваешь от того, насколько плохо себя чувствуешь.

Не представляю женщину в столь жалком состоянии. А вот знакомых мужчин — сколько угодно. Либо прекрасная половина человечества тщательно скрывается, либо этот вид «развлечения» принадлежит всецело нам. Аминь.

Я морщусь от головной боли и тру виски. Запрокидываю голову, подставляя раскаленную черепную коробку под прохладную воду.

Бар, виски, стакан за стаканом. Бармен, благослови его Господь, в какой-то момент отказавшийся наливать.

Алтай*, с днем рождения, братишка. Двадцать лет отмечали вместе твой день, теперь я пью за тебя в одиночестве.

Мать твою, какого хрена мы не предугадали ту ситуацию? Как так получилось? С двенадцати лет шли по жизни бок о бок, прикрывали друг друга. Иногда страх душу грыз, иногда боль топила. Но прорывались. И дальше должны были.

Не понимаю.

Сожаление и тяжелое горе вызывают приступ тошноты, и я закрываю глаза.

Надо будет его мелкой звякнуть. Давно не набирал.

Мелкая — бывшая девушка Алтая, Радка. Она считает, он ее не любил, и все равно родила ему близнецов. А он любил, такие вот дела. Она уже замужем и вроде бы оправилась, но на всякий случай я присматриваю издалека.

Дверь отворяется, и передо мной замирает голенькая Оля. Мы познакомились месяца два назад, я позвонил ей вчера.

Оленька была четвертой, кого я набрал. Она единственная не задавала вопросов и приехала сразу. Дай Бог здоровья тем, кто умеет не усложнять простые вещи.

Я ляпнул что-то вроде того, что отмечаю зарплату. Она посчитала повод достойным и присоединилась. Мы оба чокались с пустым стаканом Алтая. Оле это казалось забавным, мне хотелось потрахаться.

— Доброе утро, — улыбается она. — Ты как?

— Привет, — вскидываю ладонь. — На работу собираюсь, как видишь. А ты чего соскочила в такую рань?

— Тоже на работу. Добросишь?

— Конечно. Дай мне минуту.

Оля скептически приподнимает брови.

— Ладно. Десять минут.

— Тогда собирайся, красавчик. — Она треплет меня по волосам и распечатывает отельную зубную щетку.

Задергиваю шторку и беру с полки гель для душа. Здравствуй, новый день, в обед у меня встреча с доверителем. Надо подготовиться.

* * *

В восемь я закупаюсь в кофейне и иду в ближайший парк. Лев Семеныч, в прошлом профессор философии, нынче свободный от всех обязательств, как обычно кормит голубей у фонтана.

— Доброе утро, — говорю я, протягивая ему стаканчик. — Кофе будете?

— Не откажусь, господин адвокат. Это, случайно, не карамельный латте? А в пакете не булочка с рыбой?

Губа у этого бездомного не дура. Усмехаюсь и киваю:

— Все как вы любите.

— Вы спасаете мой желудок и мою веру в человечество. — Лев Семеныч с вежливостью снимает шапку, будто он на приеме у Гегеля.

Разместившись на лавке под раскидистым дубом, мы приступаем к эстетически великолепному завтраку.

— Дождь будет, — роняет Лев Семенович. — У вас зонт есть? Могу одолжить дождевик.

— Оставьте себе, я за рулем. Да и небо вроде бы ясное.

— Кто ломал ногу хоть раз, прогноз погоды не смотрит. Метеослужба — баловство для неопытных юнцов.

— Точно. У меня был друг, который отлично предсказывал погоду. Сам я руку недавно ломал, но вообще ничего. Никакой суперспособности травма мне не принесла. Даже обидно.

— Погодите, ближе к пятидесяти начнется... Обожаю кофе. М-м-м-м, кортизол, но без адреналина. Роскошь, доступная вашему поколению.

Мы пьем кофе, утопая в собственных мыслях. Небо тем временем медленно затягивается. Да ладно!

— Вы точно профессор философии, а не какой-нибудь шаман?

— Философ — это и есть разновидность колдуна. Разве что без фокусов. Раньше я только и делал, что объяснял людям, почему жизнь одновременно бессмысленна и прекрасна.

— Звучит утешительно.

— А вы как объясняете, что защищаете тех, кто врет и прячет деньги?

Я приподнимаю бровь.

— О, началось. Впрочем, накидывайте. Не стесняйтесь.

— Я больше не у кафедры, могу позволить себе прямоту.

— Я всего лишь защищаю правила игры, Лев Семенович. Кто научился их соблюдать, тот в безопасности. Кто нет — того судят.

— Неплохо. Только правда ведь в другом: вы, господин адвокат, не правила защищаете, вы участвуете в перераспределении власти.

Лев Семёныч с большим аппетитом доедает свою булочку.

— А вот это звучит зловеще.

— У старого философа есть только слова, а ваши слова приводят к последствиям. В этом между нами разница. Ну и еще в том, что вы сюда на мерседесе приехали и пахнет от вас получше.

Мы замолкаем на пару минут. Он, прихлебывая кофе, смотрит в сторону дорогого ресторана. На веранде пьют шампанское, несмотря на то что только среда, вполне рабочий день.

Философ-шаман первым нарушает молчание:

— Жениться вам надо, мой любезный друг. Не с бездомными завтракать, а с прекрасной женщиной, вот на той террасе. С цветами, круассаном, соком, непременно свежевыжатым. Они такое обожают.

— Неужели и это философия?

— Нет, то из жизни! — отмахивается Лев Семенович и хохочет.

— Вот женюсь я. Разве вы не будете скучать по нашим спорам?

Он морщится.

— Я бы очень хотел вас там увидеть, в хорошей компании, за приятной беседой. У вас светлая голова, но жизнь свою вы тратите как будто на что-то несущественное. Жуликов да проходимцев.

— И что же, по-вашему, существенное?

— Любовь.

— Ха. Красивые, умные, честные, — загибаю я пальцы. — Выберите любые два качества. Все сразу не помещается в одной женщине, иначе это была бы уже не женщина, а идеальная пытка.

Лев Семеныч снова хохочет, и я продолжаю:

— Женщины по сути своей делятся на коллег, домработниц и шлюх. Первые и вторые быстро утомляют, третьим — нет доверия.

— Вы не любите женщин?

— Я обожаю женщин всей своей душой, насколько это только возможно. Однако есть одно но: они все хотят быть единственными.

— Это факт!

— Ревность даже самых прекрасных созданий мгновенно превращает в опасных существ, способных не только на истерику, но и на вполне расчетливую подлость.

— А вы знаете, что я прожил с одной из них тридцать пять лет?

— Да ладно?

— Чтоб я сдох! Каждый день был как бесконечный спор на любую тему. — Лев Семенович выбрасывает пустой стаканчик в урну и тянется в сумку за коньяком. Предлагает, и когда я вежливо отказываюсь, делает глоток из бутылочки.

— Как вам было в постели?

— В постели, молодой человек, мы, философы, тоже умеем находить истину. Особенно когда влюблены. — Помолчав, он добавляет: — Моя Зоенька тоже обожала есть красиво. Женщины вообще зависимы от вкусных завтраков в пафосных заведениях. Чтобы и цветы, и кофе. Я поэтому люблю сюда приходить. Раньше на этом месте другой ресторан стоял, мы с ней там откушать любили в выходные.

— И каждый день вам было о чем поговорить?

— Конечно.

— Да вы счастливчик, Лев Семеныч! — Я легко толкаю старика в плечо.

Он самодовольно усмехается:

— Определенно. Спасибо за завтрак, господин адвокат, очень поддержали. Если не будете доедать сэндвич, не сочтите за наглость....

Я протягиваю начатый бутерброд.

— Бросьте, за еду не благодарят. Держитесь, и спасибо за советы и красивую историю любви. Хоть и выдуманную. Интересно было послушать.

Лев Семенович качает головой.

— У меня теперь кафедра — эта скамейка, к тому же времени вагон. А внимают мне аудитория прохожие да голуби. Но знаете, порой здесь слушают внимательнее, чем студенты в теплой аудитории.

— У студентов мысли в другой стороне.

— У вас тоже. Сложное дело ведете?

— Муторное. Куча этических качелей.

— Самое интересное в этике, господин адвокат, — это не правила, которые прописаны в ваших кодексах, а то, как поступает человек, когда перед ним приоткрыта дверь и вокруг — ни души.

— Вообще никакой интриги не вижу: от халявы еще ни один не отказался.

— Интересно, как поступите вы сами, ибо «Несправедливость, совершенная тобой, хуже той, что совершена против тебя».

— Весьма спорное утверждение, принадлежащее, кажется, Сократу.

— Истина.

— Он просто никогда не пытался доказать невиновность тех, кого стоило бы посадить еще вчера.

* * *

В московском офисе кипит жизнь. Мы сняли весь одиннадцатый этаж, чтобы впечатлять клиентов масштабом, и это сработало.

Итак, три года назад планировался поистине масштабный проект, для реализации которого было создано совместное предприятие с участием государства («ГрандРазвитие») и частного бизнеса («ОливСтрой»). Проект сразу окрестили витриной частно-государственного партнерства. Город пообещал помочь с коммуникациями, банк — выдал многомиллиардный кредит. Все улыбались.

Однако спустя два года идиллия партнерства сменилась конфликтом, который с каждым днем становится все более ожесточенным.

В два часа дня в конференц-зале собираются представители «ОливСтрой», включая гендира Вешневецкого, моего старого приятеля. И первый час все просто орут.

Бедная секретарша Настя с круглыми глазами носит кофе и воду. Выслушать доверителей, дать им выплеснуть эмоции — неотъемлемая часть работы. Важно не допустить их до суда в таком состоянии, иначе эмоции могут взять верх прямо там.

Когда все, обессилев, плюхаются в кресла, включаюсь сам и объясняю стратегию.

Вешневецкий перезванивает этим же вечером. Я все еще в кабинете, работаю, поэтому отвечаю незамедлительно, хотя и порядком устал от живого общения.

— Аркадий Игоревич, слушаю.

— Савелий Андреевич, я все кручу в голове нашу ситуацию и действия судьи. Реакции как будто замедленные. Ходатайство отклонили без объяснения. Этот внезапный интерес к внутренним бумагам. Подозрительно.

— Вы думаете, судью «качают»? Или это уже точная информация?

— Мне говорили.... что с Савенко дела нужно решать через ее правую руку. Как там зовут помощника?

— Александра Дмитриевна Яхонтова. Да ладно. Серьезно?

— Вы с ней знакомы?

— В рамках первого заседания.

— Что скажете?

— Грамотная, держит дистанцию. Через нее идет все: черновики, служебки, даже чашка кофе. Но взятки? — Морщусь. — Крайне сомнительно, однако, если это так, я узнаю.

— Я тут погуглил ее параллельно. Яхонтова — классическая серая мышь из судебного аппарата.

Не слишком ли уничижительно для человека, который в обед сам едва не кричал в панике?

— Правильные черты лица, отличная дикция, талия сантиметров шестьдесят и длинные волосы. Это, по-вашему, мышь?

— А у вас, Савелий Андреевич, к ней как будто личный интерес появился?

Этого еще не хватало. Резко поправляю:

— Исключено. Есть такое понятие, как адвокатская этика. Не стоит из-за меня волноваться.

— Если Савенко берет через Яхонтову, мы должны это выяснить.

— Я проверю по своим каналам. Если они играют грязно, то мы тоже с удовольствием в эту игру поиграем.

Лев Семеныч не прав — в приоткрытую дверь непременно войдут. Единственный вопрос: кто будет первым?

_____

*Алтай - глав герой моей дилогии Пленница/Невеста, в которой Савелий появляется как второстепенный персонаж. Книгу Личный интерес (данную) можно читать отдельно, но она содержит спойлеры к Пленнице и Невесте

К вечеру пятницы мы имеем следующие сведения.

Кристина Павлова, секретарь Савенко, доверия не внушает — слишком поверхностна, однако, будучи дочерью прокурора, вряд ли рискнет нарушить закон. Из списка подозреваемых не вычеркиваем, но пока я бы на ней не концентрировался.

А вот помощник Александра действительно вызывает интерес. Девушка из семьи бедных интеллигентов вполне может стать объектом давления. По данным Росреестра, год назад она оформила на себя однушку в Москве. Если учесть ее весьма скромный оклад, возникает закономерный вопрос: ипотека, помощь родителей или…. сторонняя поддержка?

Поговорить с Александрой стоит. Хотя бы намекнуть, что мы следим за всеми аспектами дела и подтасовки не потерпим. Вот только сделать это не так просто.

Я выяснил, что Яхонтова живет с родителями, по кабакам не шатается, на работу ездит на личном авто. Не ловить же ее посреди трассы, право слово!

Парковка у работников судебного аппарата закрытая, туда не втиснуться. Караулить у дома — ход крайний, как и пытаться связаться по мобильнику.

Поэтому когда Александру отмечают в сторис на какой-то презентации, я решаю разнообразия ради отложить дела и смотаться на разведку. Тем более что метка геолокации по счастливой случайности рядом с моим офисом.

Десять минут на дорогу, двадцать — на поиски парковки (иногда столица меня убивает), и я на месте.

Пригласительного, разумеется, нет. Но славная девушка на ресепшене входит в положение и дает запасной бейджик «спикер», с улыбкой попросив не попадаться на глаза организаторам. После чего, покраснев, шепотом диктует свой номер телефона. Милое начало.

Итак, оглядываемся.

Класс ресторана чуть выше среднего, очевидно, что потратились. Основная программа закончилась, я прибыл как раз к фотосессии, которая и разворачивается в освещенной части зала. В малоосвещенной — шведская линия, шампанское в бокалах, живая негромкая музыка. Народу — тьма.

Здесь неплохо.

В глаза бросаются яркие наряды девушек, и я всматриваюсь в лица, пытаясь найти помощника судьи Савенко. Красное, синее, черное платье.... О нет, на ней все тот же серый костюм.

Александру Яхонтову отыскать несложно, она на самом деле выделяется полным... хм, нежеланием выделяться.

Некоторое время я наблюдаю за тем, как любовно она размещает шашлычок из лосося рядом с помидорами на тарелке, и решаю подойти поздороваться.

— Добрый вечер, рекомендуете?

Александра вздрагивает от неожиданности и, подняв ошарашенные глаза, едва не роняет тарелку. Приходится придержать ту за край.

— Извините, не хотел напугать.

— Это вы извините, — бормочет она, но быстро берет себя в руки.

Вдруг улыбается смущенно, мгновенно становясь будто на десять лет моложе и в сто раз обаятельнее. Цифры на сайте не врут: Яхонтовой действительно нет и тридцати.

Мгновение мешкаю из-за столь разительной перемены.

— Всё же это моя вина. Как будто подкрался.

— Ужасно длинная неделя. — Она отмахивается. — Честно говоря, я всю презентацию просидела в телефоне, мечтая о фуршете. Даже неловко как-то. Попробуйте лосось, кстати.

— Спасибо.

Я тоже беру тарелку, и мы на полминуты зависаем над столом.

— А вы что здесь делаете? Удивительное совпадение. — Улыбка сползает с лица Александры, она начинает недовольно хмуриться.

— Почему совпадение?

— Вы разве читаете этого автора?

— А вы? Серьезно? Вы читаете такие книги?

— Вообще-то я здесь с подругой, но, разумеется, купила и обязательно почитаю. — Александра хлопает по объемной сумке, а потом впивается глазами в мой бейдж.

Поспешно переворачиваю. Ну конечно, сука, двусторонний.

Она берет бейдж и изучает.

— Еще бы вы ее не купили.

— Спикер? Серьезно? Супер. И почему, собственно, «еще бы»? Вы опять переходите на личности?

— Не сомневаюсь, что, раз вы посетили мероприятие, чувство долга заставило вас приобрести книгу. Которую вы, правда, в жизни не откроете.

— Это почему же не открою?

Я поднимаю глаза на стенд и читаю:

— «Перезапусти свой секс», «Оргазм, которому позавидуют древнегреческие Боги». А я-то думал, у Сократа были амбиции.

Александра чуть округляет глаза, словно увидела название впервые. Поспешно достает книгу, на обложке которой оно выведено красным. Открывает, листает.

— Автор подписал мне книгу как «огненной жрице Саше», — кисло цедит она. — Я даже внимания не обратила. Как ее теперь домой нести?

— Боитесь, родители накажут за секс-просвет?

— Ха-ха-ха — закатывает глаза Александра. — Представьте себе, Савелий Андреевич, не у всех шестизначные гонорары и кто-то после универа продолжает жить с родителями. Хотя работаю я уж точно не меньше вашего.

— Хей, я ж не нападаю. Просто хотел предложить оставить книгу у себя. Отдам, когда переедете.

Александра задумывается, а потом вручает мне книжку и говорит бойко:

— Впрочем, забирайте. Можете навсегда. Мне все равно не до... — Она, приглядевшись к аннотации, читает: — Не до «секса, который сотрясет континенты». Звучит довольно жутко.

Я беру книгу под мышку, планируя выбросить ее в первую же урну, и тут Александра вновь смотрит на мой бейджик. Качает головой.

— Вы же здесь не из-за меня, Савелий Андреевич?

— Я здесь не на работе. А вы?

— Нет конечно, — усмехается она. — У меня здесь вообще-то свидание.

— О, поздравляю. И где счастливчик?

Александра не отвечает, но я успеваю проследить быстрый взгляд — какой-то чел лет тридцати на вид что-то эмоционально рассказывает двум блондинкам в коротких платьях.

Опа. Так у нее что, сердце разбитое? Еще помощника на грани нервного срыва этому делу не хватало. Ну просто вишенка на торте.

Я внезапно сам ощущаю голод — тоже работал целый день, забыл поужинать — и сильную усталость от всей ситуации.

— Хотите, я дам ему по морде? — предлагаю запросто, чтобы разрядить обстановку.

Но на Александру горячее предложение действует прямо противоположным образом: ее лицо напрягается, взгляд тяжелеет.

— Типичный южный подход — сначала в морду, а потом вникать в ситуацию. Уголовный кодекс как-нибудь листали?

— Листал, конечно. Но обычно предпочитаю Гражданский, там штрафы приятнее.

Улыбнись.

Ну же.

Без толку.

На лице Александры проскальзывает неуместная брезгливость, и я раздражаюсь. С таким кислым выражением лица, в этом чудовищном костюме она становится живым памятником всей нашей убогой судебной бюрократии — надменной, серой, до ужаса самодовольной в своей мелочной важности.

— Избавьте меня от этого, спикер на презентации книги «Перезапусти свой секс». А теперь мне пора закончить свой ужин. — Александра отходит в сторону и отворачивается.

Неприятная особа. Высокомерная, вспыльчивая. Профдеформация налицо, тут даже коса до талии, кстати поразительно тонкой, не вытянет.

Серая юбка-карандаш, черные лодочки без каблука, старомодная блузка. Скуч-но.

Её парня легко понять.

Надо намекнуть Александре Яхонтовой, что мы наслышаны о продажности Савенко и в случае чего это так не оставим, и сматываться.

Я беру книгу в другую руку — а томик увесистый. Читаю фамилию автора — Морж А. А. Да уж, много написал об оргазмах Морж, не поскупился. Делаю несколько шагов по направлению к Александре, как вдруг она ставит тарелку на столик и сама поворачивается ко мне. Выглядит едва ли не напуганной.

— Извините, Савелий Андреевич, вы курите? От вас пахнет табаком, я чувствую.

— Когда злюсь. А что?

Краем глаза я вижу, как девица в облегающем, словно вторая кожа, бежевом платье отчитывает мужика нашей Яхонтовой, и догадываюсь, что последняя хочет сбежать под максимально не унизительным предлогом.

— Я достаточно вас разозлила?

— Хотите уйти?

— Очень. Пожалуйста.

Я вздыхаю:

— Идёмте. Только при одном условии.

— Если с условием, то мне не надо, — мгновенно отшатывается Александра.

— Да бросьте, — вздыхаю снова. — Везде у вас враги. Условие простое: подержите эту ужасную книгу.

— Вам тяжело? — усмехается она, но книгу берет.

Я подставляю локоть, и Александра нехотя соглашается взять меня под руку.

— Моя репутация не позволяет мне расхаживать с такими сомнительными произведениями на людях.

Она смеется, и я подмечаю, что смех у нее не мышиный, а звонкий, девичий.

Александра прячет томик в свою огромную, размером с дипломат сумку. Судя по всему, туда спокойно поместится не только книга, но и половина моего дела.

На выходе из зала я интересуюсь у охранника, в какой стороне место для курения, и мы спускаемся по лестнице.

Александра

Адвокат дьявола пошутил про моих родителей не просто так: полагаю, успел навести справки. Интересно, он в качестве хобби собирает досье на всех вокруг или у него какие-то претензии именно ко мне?

Оба варианта так себе, но сейчас я слишком раздавлена, чтобы пытаться разгадать чьи-то каверзные планы.

Не нужно было ехать. Какая я глупая, что поддалась на уговоры Маргоши! Она хотела как лучше, её действительно беспокоит моя скудная личная жизнь, но....

Работы — море, я не успела заехать домой переодеться. И, оказавшись в ресторане, поняла, что фатально ошиблась. В последние годы я редко бываю где-то помимо дома и суда и совсем позабыла, как люди выглядят вне его стен.

Особенно женщины.

На их фоне я выглядела, мягко говоря, консервативно.

А когда-то давно, ещё в универе, мне нравилось наряжаться. Сегодня я вдруг осознала, что не помню, когда в последний раз распускала волосы. И стригла их. Вообще была в парикмахерской.

В двадцать лет я ничего с собой особенного не делала и считалась хорошенькой. Видимо, в двадцать восемь этот трюк уже не работает.

Марго познакомила меня с очаровательным оператором Степаном, которому все уши прожужжала про свою «очень красивую и очень занятую подругу». Он спросил про работу, я ответила, что не могу говорить на эту тему. Спустя примерно минут двадцать дошло, что это было невежливо. Я постаралась смягчить ситуацию.

Действительно постаралась. Спросила о работе его.

И вроде бы разговор пошёл. Степан симпатичный, амбициозный, с прекрасным чувством юмора. Мы собирались перекусить вместе и выпить немного шампанского. Но едва я расслабилась, он отвлекся на знакомую и отошел от меня.

Я ждала долго.

Пока не поняла, что Степан обо мне забыл.

Совсем.

Хотя пришел со мной познакомиться.

Он флиртовал с двумя девицами, а я осознавала, как сильно проигрываю всем женщинам вокруг, даже тем, кто намного старше.

Это был шок. Потрясение. У меня горели щеки и ныло в груди.

Марго звала фотографироваться, но я отказалась, потому что не хотела оставаться на памятных снимках.

Степан был рад от меня отделаться. И когда Марго начала его отчитывать, я поняла, что выгляжу жалко. Лучше бы она ничего ему не говорила.

Моя милая Маргарита.

Савелий Исхаков показался меньшим из зол, а еще он, как и в прошлый раз, потрясающе пах и был достаточно аккуратен в высказываниях.

* * *

Мы молча спускаемся по лестнице и выходим во внутренний дворик. Небо беззвездное, затянутое мрачными тучами. Да и вообще здесь довольно темно. Лишь пара фонарей дарит скудный желтый свет. Под ними толпится несколько шумных компаний. Мы отходим в сторонку, поближе к березе.

Я вспоминаю об оставленном в гардеробе пальто и зябко обнимаю себя руками.

Савелий Андреевич тут же снимает пиджак, который без разрешения падает мне на плечи.

— Не стоило совершенно.

— Разумеется, — ухмыляется он, протягивая мне электронку.

Я отказываюсь, и Исхаков подносит сигарету к губам.

— Нет, правда. Я, пожалуй, пойду. Сегодняшний день был долгим, не терпится встать под душ и смыть его с себя.

— А сегодня даже не вторник. Хм. Постойте хотя бы, пока докурю, я быстро, — говорит он меланхолично и как будто разочарованно, и я тяжело вздыхаю.

Видимо, по пятницам я еще беспощаднее. Будто совсем разучилась разговаривать с людьми! Сама же его сюда вытащила, бросать в одиночестве и впрямь невежливо.

— Простите. — Тяну за лацканы пиджака, закутываясь. — Я подумала, что мое общество сегодня невыносимо, и решила вас от него избавить.

— Мой пиджак на ваших плечах ничего не значит. Даже выбрав столь нервную работу, вы ведь не перестали быть женщиной.

— Надеюсь, что нет, — едва слышно шепчу я, еще сильнее расстроившись.

Поведение Степана было предсказуемым. На что я вообще надеялась, когда неслась сюда после шестидесятичасовой рабочей недели? И нет, я точно не успела в него влюбиться. Мне все равно. Только самооценка кровоточит. Свидание не продлилось и часа.

Почему с каждой минутой все больнее?

Я вдруг ощущаю себя очень уязвимой рядом с Исхаковым. И дело не в том, что он адвокат дьявола, который ради развлечения пытается продавить судебную систему. Он мужчина. Не один из тех смазливых красавчиков, которых я вдоволь насмотрелась на работах родителей. Савелий Андреевич умен, успешен, а внешне — по-настоящему мужественный. Очевидно, он знает себе цену. Такому, как он, в голову бы не пришло почитать книжку про секс, написанную для неудачников.

В отличие от тех самых неудачников, у которых секс только в сериалах по выходным.

— Хотите, я вам почитаю? В качестве извинений, — говорю примирительно.

— Только если не нотации. — Исхаков все еще довольно напряжен.

Я смеюсь и достаю книгу.

— Зря, что ли, я отвалила за нее восемьсот пятьдесят рублей.

— Идите вы! — немного оживает он.

— Честное слово!

Включаю фонарик на телефоне.

— Называйте любую страницу и номер абзаца.

Савелий делает это, и я листаю.

— Итак. «Секс — это не только про тела. Это про то, насколько ты умеешь отдать себя другому без остатка. Если тебе стыдно за свои желания — значит, ты всё ещё чужой в собственной постели.

Плохо не желать. Плохо — бояться своих желаний. Секс — это не грех. Грех — прожить жизнь, так и не узнав, на что ты способен в любви....» — Я прерываюсь и прочищаю горло. — Вы это специально? Решили меня смутить?

— Ага, я ведь наизусть знаю это бессмертное произведение. — Он выдыхает дым, и мы оба гасим смешки.

Одна из компаний поблизости взрывается хохотом, и мое чуть поднявшееся было настроение вновь устремляется вниз. Им весело. Всем вокруг весело. А я нудная и, видимо, страшная. Степан забыл обо мне спустя минуту.

Не ожидала, что меня так сильно ранит отказ.

— Кстати, хоть и банально, но довольно неплохо, — включается Савелий. — Даже глубоко там, где «чужой в собственной постели». Что думаете?

— Вы себя так чувствовали когда-нибудь?

— Я?

— Делитесь. Спикер вы, в конце концов, или кто?

Он долго и довольно сексуально затягивается, копаясь в памяти, и я внезапно прихожу к выводу, что Исхаков может быть забавен. Стоит в полутьме рядом с помощником судьи, выпускает из носа дым и прокручивает в голове свой секс.

Робко улыбаюсь. Его пиджак пахнет кожей, зеленью и чем-то знакомым, но едва уловимым. Необычно и очень по-мужски, если честно.

— В процессе сложно считать себя чужим, — наконец выдает Савелий. — Ощущения в моменте вытесняют все прочие мысли из головы. А вот после — да, наверное. Задаешься вопросом: что я здесь делаю?

— А я думаю.... — Бросаю взгляд на обложку, дабы напомнить себе имя автора, — А. А. Морж имел в виду другое: фишечки в процессе. Разным людям нравятся разные фишечки.

— «Фишечки», — высмеивает меня Исхаков. — Этому Моржу нужно было налить воды на восемьсот пятьдесят рублей, вот и все. — Он выбрасывает окурок в урну.

Так быстро.

Пора домой. К семье. По пятницам мы теперь вместе смотрим какой-нибудь мультфильм по выбору Матвея. Я обожаю вечера, но отчего-то ощущаю тоску. Наверное, мне и правда понравился Степан. А может, дело в том, что я попросила братишку не ждать меня сегодня и тем не менее приеду к началу?.. Мама сочувственно покачает головой, папа тихо вздохнет.

Внезапно говорю:

— Я бы тоже покурила, если еще не поздно и если у вас есть.

— Конечно. — Савелий забивает свежий стик, отдает электронку. Откуда-то знает, что я не умею, и поясняет: — Курить, когда завибрирует.

— Спасибо. Ваша очередь читать.

Пока я осторожно втягиваю в себя никотин, он открывает книгу и просит назвать страницу.

— Сто, абзац четыре.

Голос Савелия звучит с легкой хрипотцой, и у меня, видимо от холода, волоски на коже поднимаются. Он зачитывает:

— «Самые яркие ночи случаются не тогда, когда идеально гладкое тело или правильный ракурс. Самые незабываемые ночи — когда ты позволяешь себе звучать, дрожать, просить и принимать так, как велит инстинкт».

Медленно, будто с надрывом выдыхаю. Савелий делает шаг ближе, и я не отшатываюсь. Его запаха становится больше.

Я снова нервно выдыхаю дым, чувствуя покалывание в пальцах и тяжесть внизу живота — словно все внутри сжалось. Пытаюсь совладать с собой, и вдруг посреди этой нелепой ситуации меня пронзает осознание: мне невыносимо не хватает тепла. Ласки. Внимания. Прикосновений. Мысль обжигает, лишает опоры. Становится жарко, неловко, и я, немного сбившись, говорю:

— Вау. Инстинкт основной, наверное, имеется в виду.

— Да уж, наверное. — Савелий листает книгу. — Этому разделу отведено самое большое количество страниц. — Он листает дальше, вчитывается, смеется.

И неожиданно хочется прочитать «Перезапусти свой секс» от корки до корки, чтобы понять, что так сильно развеселило Адвоката дьявола.

— Вот у нас с вами и читательский кружок организовался. А вы правда с юга? Родились там?

— Родился, учился, работал. У меня до сих пор там есть офис. А что?

— Интересно. Я не была.

— На Черном или Азовском морях? Серьезно?

Пожимаю плечами. Обычно мы ездили по городам, где у папы проходили гастроли. В другие было без надобности.

— А хотели бы?

— Вы мне что, отпуск предлагаете? — улыбаюсь я, впервые за вечер чувствуя себя привлекательной девушкой, с которой флиртуют. Даже на цыпочки приподнимаюсь, чтобы быть рядом с Савелием хоть немного повыше.

Но его улыбка мне почему-то не нравится. Когда свет от фонарика падает на его лицо, я замираю.

Глаза у него серьезные. Взгляд — уж слишком проницательный.

Исхаков не расслабился.

Не флиртует.

А значит.... предлагает что-то.

Улыбка плавно сползает с моего лица. Я ощущаю растерянность, обиду, многократно усилившуюся усталость и возвращаю Савелию электронку.

— Если вы хотите на что-то намекнуть, давайте лучше прямым текстом, я слишком устала, — говорю спокойно.

Он мягко улыбается:

— Прямым текстом в нашей профессии не принято, вы же знаете. Но не буду скрывать, я наслышан о склонности нашей судьи к компромиссам и о возможных способах их достижения. Если вдруг кто-то предложит вам более интересный вариант разрешения нашего дела, дайте знать. Что ж. Мой доверитель всегда готов... обсудить условия.

Взятки.

Во мне взрывается атомная бомба, неимоверным усилием воли остаюсь на месте.

— Боюсь, я отказываюсь вас понимать.

— Это хорошо, — спокойно отвечает Исхаков. — Но я обязан сообщить, что мы в курсе возможных сценариев. Более того, если иначе никак, наша сторона готова сыграть чище и дороже.

Внутри все обрывается.

— Что-то мне больше не хочется ехать на юг. Там, видимо, обычное дело — решать судебные вопросы в курилках.

Он улыбается уголком рта и выглядит действительно дьявольски:

— Поверьте, иногда московские методы куда менее изящны. Но я рад, что мы поняли друг друга.

— Мне нужно идти.

— Ваша книга. Не передумали мне ее одолжить?

— Оставьте себе навсегда.

Я поспешно иду к выходу и слышу вслед веселый голос:

— А зря. Вам явно нужно немного расслабиться.

Сжимаю кулаки от какого-то бездонного отчаяния и злости.

Едва я прячу голову под одеяло, чтобы хоть на чуть-чуть приглушить вступительную заставку мультфильма «Три кота», мобильник вибрирует.

Ночь выдалась так себе: мне снился Исхаков, с которым мы вальсировали на каком-то балу. Это было настолько на меня не похоже, да и на него, чего греха таить, что сейчас стыдно даже вспомнить. Степан тоже там был, с большой камерой, снимал нас на пленку. На память, что ли?

Наверное, вы все уверены, что в судебном аппарате работают сплошь серьезные, сознательные люди. Мы вальсировали и хохотали, хохотали и вальсировали.... Боже мой!

Я бросаю взгляд на экран и прижимаю телефон к уху.

— Доброе утро, Маргош.

— Ты там плачешь или стонешь? — Ее голос звучит встревоженно.

Моя бедная Марго, переживает.

Я вчера и правда поплакала, пока ехала домой. Кто бы со стороны увидел — помощник судьи, отвечающая за ведение сложнейших дел, едет с вечеринки на стареньком «солярисе» и ревет навзрыд из-за стыда и одиночества. Ни одна живая душа об этом не узнает. Я, наверное, лучше умру.

Нужно дожить до понедельника. На работе все знакомо и понятно.

— Пытаюсь спать, еще ж рано, суббота.

— О, я тебя разбудила? Вот гадство. Прости, пожалуйста, я-то с шести на ногах… Ты же ранняя пташка, а уже почти половина девятого. Еще раз прости, моя милая.

— Все в порядке. Матвей все равно врубил мультики, я уже не спала. Просто не в духе, кофе надо сварить. А что ты хотела?

— Знаешь же певицу Кайли?

— Конечно. Кто ее не знает?

Ее хит «Танец над пропастью» взорвал чарты этой весной.

— Утром я готовила эту нереальную красотку к съемкам клипа, похвалила ее аромат (у Кайли своя собственная линия духов, но не суть). В общем, она мне рассказала забавную вещь. На днях было опубликовано свеженькое исследование про запахи. Между прочим, научное. Так вот, у тебя бывает такое, что встречаешь человека, а он с первой минуты кажется своим?

— Не помню. Допустим. И что?

— Оказывается, дело может быть не только в харизме, красоте и общих интересах. Запах тела вызывает симпатию на уровне нравится или не нравится. Представляешь?

— Я читала, что запах корицы вроде бы повышает память, поэтому прошу добавлять в кофе.

— Да нет же! Я не о том. Помнишь, как быстро мы с тобой подружились?

— Просто принюхались друг к дружке? — хихикаю я.

— И ничего смешного! А Лекса моего помнишь? Как у нас завертелось, с первой секунды!..

Марго продолжает болтать о важности запахов, а в моей голове, совершенно против воли, всплывают картинки из сна. На языке появляется особый аромат: чистый, но с мужской животной базой. Резковатый, запоминающийся. Который вызывает реакцию — положительную или отрицательную. Он не нейтральный. Вызов. Откровенная провокация.

Я не понимаю, зачем быть настолько заметным... и ругаю себя, что вообще думаю об этом. Но все-таки лежу и думаю!

Теплый пиджак на плечах. Нотки табака в воздухе. Смех, остроумные реплики, темы на грани фола, неуверенные улыбки. Я откидываю одеяло и делаю глубокий вдох.

Я не была на свидании с Адвокатом дьявола, он мне взятку хотел сунуть, вот и все.

Вот и все.

Просто вдруг немного понравился. Когда курил с забавным выражением лица. Когда шутил. Когда протянул руку.

У меня редко возникает симпатия к мужчине, поэтому я и заплакала за рулем. Не сдержалась, как будто внутри что-то чуть-чуть треснуло.

Ерунда это всё.

Ты не женщина, ты будущая судья. Тебя не хотят. Тебя намерены использовать.

Наверное, стоит отыскать туалетную воду Исхакова, купить себе, попользоваться и поставить на этом точку.

— А если духи? — спрашиваю я.

— Так они ж на коже по-разному раскрываются. Оказывается, наш нос отвечает за симпатию не меньше глаз. И это официальные данные! Мы все такие цивилизованные, утонченные, важные цацы: в одной руке айфон, в другой — латте на кокосовом. А по факту — как и звери, нюхаем друг друга! Обалдеть!

— А Кайли не сказала, что делать, если запах очень нравится, но сам человек — не особенно?

— Не-а. Опасная получается ситуация.

— Слушай, а ты не хочешь сегодня побродить по тэцэ, выбрать новые духи? Твой рассказ меня воодушевил.

— Сегодня точно не выйдет, я ж работаю. Как насчет завтра?

— Если поклянешься, что ты это делаешь не из чувства вины за вчерашнее, — говорю я прямо.

— Насчет вчерашнего, да. Я такая идиотка.

— Все в порядке. Пожалуйста, не будем об этом вспоминать никогда. — Вымученно смеюсь и зажмуриваюсь. — Я сильно опозорилась?

— Когда ушла с тем высоченным парнем в дорогущем костюме? Степан был раздавлен, а тех двух куриц навсегда вычеркнут из списков, уж я позабочусь!

Марго лжет, у нее нет таких полномочий, но я все равно улыбаюсь.

— А кто он, кстати? Я потом глянула спикеров и не разобралась.

— Да так.

— Да так? Вы отлично смотрелись: он такой высо-окий, а ты — такая зая миниатюрная.

— Зая с характером ворчливого деда, — бормочу я.

— Что?

— Саша! Тебе ванная нужна будет? — кричит Люба. — А то я надолго!

О, Боже мой.

— Ладно, завтра увидимся. Пойду занимать в нашей коммуналке очередь к умывальнику.

* * *

В воскресенье Маргоша завтракает у меня. Мы условились пройтись по магазинам и где-нибудь пообедать. Пока я сушу волосы, она болтает с моими родителями на кухне.

Папа с мамой обожают Маргариту, именно они когда-то помогли ей устроиться в театр, что и стало толчком для её карьеры. В детстве подруга часто ночевала у нас, а я у неё.

В общем, это совершенно обычное воскресное утро.

— ... Она очень душевная. Всегда спросит, как дела, как дома, — рассказывает маме Марго про известную певицу. — И если ты ей понравилась, она потом снова и снова будет обращаться. Но этот ее роман с парнем на двадцать пять лет младше... Мы все были в шоке! Он из нее деньги тянет, это же видно.

— Бедненькая.... — сочувствует мама.

Они обсуждают грязные слухи еще пару минут, а потом голос мамы звучит тише:

— Маргош, а что насчет пятницы? Расскажи хоть, что там было. Моя девочка вернулась такой расстроенной. Ее кто-то обидел?

Дальнейший разговор я не слышу из-за шума фена и делаю вывод, что родственники шепчут, дабы обсудить меня в красках. В кухню пробегает Люба — ага, пошли горячие сплетни.

Маме кажется, что я непременно скрываю от нее свою насыщенную личную жизнь. Наверное, ей просто не хочется верить, что мое одиночество — правда.

Я бы честно хотела порадовать ее головокружительным романом или даже подвенечным платьем, но не представляю, как это устроить.

Еще мне кажется, что Маргарита до сих пор ощущает вину за равнодушие Степана, и между нами как будто повисла неловкость.

Вот так мужчина может запросто рассорить лучших подруг, ни с кем из них даже не переспав.

— Саша! Саш! — окликают меня. — Иди скорее!

— Что? — Выключаю фен и тороплюсь в кухню.

— Где пульт? — Марго мечется между столом и подоконником, указывая рукой в телевизор. — Это же тот самый мужчина, который украл тебя в пятницу!

— Украл? — восклицает мама. — Сашу?!

Папа торопится выйти с балкона, но попадает в плен тюля и, неуклюже суетясь, крутится на месте.

— Покажите мне вора!

О нет.

Телевизоры в доме родителей выключаются только на ночь. В гостиной это карусель мультфильмов нон-стоп, в кухне — новости.

И сейчас на экране Савелий Андреевич собственной персоной. Стоит у здания суда, солнце ему, бедняге, прямо в глаза светит, но темные очки адвокат не надевает. Страдает во имя образа — честного и искреннего защитника интересов своего несправедливо обвиненного клиента.

И лечит, лечит. С удовольствием и взахлёб.

В его простоте и правда есть нечто дьявольское. Мне кажется, даже мама это чувствует, потому что зависает со странным выражением лица.

Нет, вы только посмотрите! Ни тени сомнения у Исхакова.

Наконец, Люба находит пульт управления и прибавляет звук. Савелий Андреевич говорит еще несколько слов и тут же уступает место ведущему.

— Саша, а кто это? — переспрашивает мама. — Такой представительный. Какой-нибудь политик?

— Что-то больно быстро вернул нашу украденную Сашу господин политик, если речь о пятнице, — критикует отец, который уже справился с препятствиями и теперь стоит рядом с экраном. — Подозрительное дело. В мои годы если воровали девочку с танцев, так хотя бы до полуночи. А то и на всю ночь.

Девочке через два года тридцать — это к сведению.

Я жестами показываю папе: не наш вариант. И интерес у него угасает.

— Это коллега. Мы случайно встретились у фуршетного стола, перебросились парой слов.

— Я спрашиваю у Степана, где Саша, а Саши и след простыл! — включается Маргарита.

— Да наша Саша — роковая красотка! — подкалывает папа. — И Степан, и коллега, вот только в девять вечера она уже дома кефир дует.

Я показываю язык и взглядом прошу Марго прекратить эту балаганную линию.

Она серьёзнеет:

— Ты всегда говорила, у вас там выбрать не из кого. Ха-ха. Я бы уж точно не упустила такой шанс.

— Да, почему просто коллега? — встревает Люба. — Конфликт интересов? Или что-то сложное, как у вас там бывает?

— Какая тяжелая профессия, — нагнетает мама. — Даже на свидание сходить нельзя, все под запретом. Конфликт на конфликте.

— Он опасный тип, — говорю я, когда удается втиснуться в обсуждение. Наливаю себе кофе.

— О да! — ликует Марго. — Тут поподробнее, пожалуйста.

— Не в этом смысле. Эмм, перестань радоваться.... Правда опасный. Любая связь с ним — и я рискую работой.

— Потому что он симпатичный, холостой и при деньгах? Ну а что? Кольца нет на пальце, я обратила внимание, когда он вернулся, проводив тебя. Степан с него потом глаз не сводил, кстати. И даже подошел с девчонками познакомить, но твой коллега ушел один.

Зачем Савелий задержался, если в итоге ушел один? Его пиджак я оставила в гардеробе, других причин не было. Ждал, что я передумаю и вернусь? Снова загадки. И все же в самой глубине души мне чуточку приятно, что «секс-спикер» не стал развлекаться после моего ухода.

Вздыхаю.

— Это все, конечно, мило, но он решает дела через взятки, а меня за такое еще и посадить могут. Будете передачи носить, сводники?

— Вот чёрт, — тихо говорит папа.

— Он богат, только денежки эти грязные.

— Могла бы тоже стать чуточку богаче, не будь ты столь принципиальной, — замечает Люба.

— Сама бы и взяла взятку, раз так все просто.

— Взяла бы, да никто не предлагает, — смеётся она.

— Не дай Бог тебе ввязаться в спор, где берут судьи, помощники и все остальные.

Я много думала о том разговоре с Савелием, но так и не смогла определиться, как поступить. Исхаков не глуп. Если он предложил мне деньги напрямую, значит, его что-то или кто-то натолкнул на это. Вопрос в следующем: рассказать ли Савенко? У нас хорошие отношения, однако подобного рода нюансы мы никогда не обсуждали.

По закону следует заявить. Но я тоже не дура, и мне совсем не хочется стать инициатором скандала, когда на кону назначение на должность судьи. Гаянэ Юрьевна еще пару лет назад посоветовала избегать лишнего внимания, чтобы не выглядеть чрезмерно рьяной или вызывающей.

С другой стороны, Савенко может узнать о попытке подкупа позже, в таком случае я попаду в еще более затруднительное положение, оказавшись между двумя жерновами: совестью и вероятной служебной проверкой.

Ну спасибо, Адвокат дьявола, раскурили трубку мира. Может, на шопинге получится отвлечься и ответ придет сам собой?

___

Ответ не пришел ни в воскресенье, ни в понедельник.

Раннее утро, половина восьмого. Я глушу двигатель на парковке у здания суда и ловлю в зеркале свое отражение. Ладно. Разберемся.

Пусть я так и не решила, как поступить с продажным адвокатом, но шопинг всё же даром не прошёл. Кое-что из покупок — пыльно-сиреневую рубашку и сережки — я планировала надеть прямо сегодня, даже примерила после душа, однако в последний момент выбрала привычную строгую блузку и завязала волосы в тугой пучок.

Не знаю почему.

Просто.... братишка с Любой за завтраком разобрали мой внешний вид на атомы. Начали расхваливать детали, и я почувствовала себя неуютно: на работе точно посмеются. Быстро переоделась.

Сережки тоже смотрятся глупо, снимаю их и убираю в бардачок.

Меняться сложно. Я не хочу выглядеть, как будто «стараюсь изо всех сил». Унизительно. Умом-то понимаю, что наряжаться (в разумных пределах) нормально, но внутри образовался блок, и его невозможно сломать.

Наверное, женственность — это не про ум и не про «ломать». Вот только про что?

На выходе с парковки меня догоняет новенький пристав по фамилии Синицын. Имя, увы, вспомнить никак не получается. Он только-только поступил к нам и ужасно волнуется, боится ошибиться. Парнишке едва за двадцать — худощавая фигура, нервно сжатые губы и куча немых вопросов в больших голубых глазах.

Я прекрасно помню себя на последнем курсе и даю несколько общих советов, которые помогут новенькому продержаться, пока не вырастут зубки.

Понедельник выдается горячим: Кристина вышла на работу, но мне все равно приходится присутствовать на нескольких заседаниях, чтобы быть в курсе событий.

Да и Савенко попросила составить компанию. Некоторые юристы отличаются повышенной эмоциональностью и вспыльчивостью, которую она не переносит на клеточном уровне.

Итак. 15:10. Зал 312.

Работаем на пределе.

Заседание идет восьмую минуту, но ситуация уже вышла за рамки штатной. Представитель ответчика решил говорить мало того, что не вставая, так еще и одновременно с судьей.

Это не наглость, это тупость. Опыт подсказывает: правда на стороне ответчика, однако юрист может все испортить.

— Представитель, не перебивайте, — повторяет Савенко, чуть прищурившись. Она в бешенстве.

— Но это важно! — Он без пауз продолжает нести чушь.

Синицын с прямой, будто спицу проглотил, спиной медлит. Либо нервничает, либо тупит, что, впрочем, не имеет значения. Атмосфера звенит.

Юрист машет руками. Пристав стоит у стены и не двигается.

Савенко не скажет прямо, но, если ей придется повысить голос, она просто вышвырнет новенького за профнепригодность.

Представитель ответчика выступает уже почти в проходе между столами.

Я поворачиваюсь к Синицыну. Не спеша. Спокойно. Держу лицо. Нельзя, чтобы участники заседания догадались, что у нас тут небольшой рассинхрон.

Обычно прямой взгляд судьи или помощника — красная кнопка, но пристав, поймав мой, приветливо улыбается.

Просто чудесно.

Я говорю вполголоса:

— Пресеките.

Парнишка дергается, делает шаг вперед, но слишком вяло, словно ждет подтверждения.

По лицу Савенко проскальзывает негодование. Кристина наслаждается движухой, ей обычно ужасно скучно, а тут будет что обсудить с Дождиковым на обеде. Я произношу чуть громче, но не повышая тон:

— Синицын. Немедленно восстановите порядок.

Он подскакивает, как ужаленный, и наконец встает между представителем и столом судьи.

— Вас предупреждали. Вернитесь на место, иначе будете удалены.

Мужчина фыркает, но отступает.

Синицын краснеет до корней волос, тем не менее заседание спасено и продолжается.

Я не придаю случившемуся значения: редко, но бывает. Вспоминаю об инциденте лишь минут через двадцать, когда выхожу в коридор и юный пристав останавливает у лестницы:

— Александра Дмитриевна.… я… простите. Я не сразу понял, что он…что вы...

Я смотрю прямо.

— Вы обязаны просчитывать ситуацию наперед. Времени на «не сразу» попросту нет, понимаете? На заседании у нас всех свои роли, сегодня мне пришлось выполнять еще и вашу. И я устала.

Синицын кивает, снова покраснев:

— Ещё раз извините, я очень виноват.

Вздыхаю. Ну что я за робот? Бесчувственный винтик системы.

— Мне не нужно, чтобы вы чувствовали вину, — говорю чуть мягче. — Но поймите: работа у нас сложная, нервная, и порядок необходим.

— Я учту.

* * *

Я не солгала Синицыну: ответственности много, нервные клетки тают, как снег на теплой ладони, поэтому та рядовая ситуация забывается напрочь примерно через минуты две.

Однако на следующий день в семь двадцать утра, когда я уже заканчиваю редактировать резолютивную часть, в дверь стучатся. Не секретарь — та открывает сразу.

Несмотря на слишком раннее время, почему-то думаю о Исхакове и проверяю блузку — нет ли складок. Патчи сняла — это точно. Волосы аккуратно зачесаны.

— Можно?

Синицын. Стоит на пороге, держит в руке стаканчик кофе с крышкой и салфеткой, как поднос в бюджетной кофейне.

Эмм. Что?

В первую секунду мне кажется, что из-за усталости я забыла, что вызвала в кабинет пристава.

И главное — забыла зачем!

Мне же не нужно.

Недоуменно моргаю, в спешке пытаясь придумать более-менее адекватную причину, когда он сам нарушает молчание:

— Доброе утро, Александра Дмитриевна. Знаю, вы очень заняты.… — На секунду Синицын теряется, но трогательно вздергивает подбородок: — Я не сразу понял, как сильно перегнул с задержкой. Родители мне все объяснили дома. Я хотел сказать, что больше не подведу вас.

Медленно киваю. Юный пристав в роли рыцаря — зрелище странноватое, особенно для такой рани. Но вообще-то мне нравится работать с теми, кто готов учиться.

Не каждый умеет. Не каждый в принципе считает нужным.

— В следующий раз будет лучше, я не сомневаюсь, — подбадриваю.

Синицын ставит стакан на край моего стола.

— Капучино без сахара и с корицей. Вы вроде бы не пьете сладкое. Я навел справки.

На секунду я улыбаюсь:

— Верно, спасибо.

— Из вас получится отличная судья: честная и справедливая. Еще раз спасибо от души. Ну, я пойду. — Он разворачивается и уносится прочь.

Всё — предельно корректно.

Я делаю глоток горячего кофе и искренне улыбаюсь новому дню. На самом деле я люблю свою работу и всегда радуюсь, когда получается кому-то помочь.

* * *

Следующим утром отваживаюсь надеть пурпурную рубашку и сережки.

Наученные понедельником брат с женой не позволяют себе ни единого комментария, и это тоже царапает. Я безумно люблю свою семью, но кажется, что еще полгода столь близкого соседства, и мы переругаемся.

В суде, впрочем, мысли возвращаются в рабочее русло — высохшее и слегка пыльное. Я бодро иду по коридору, когда ощущаю внезапную волну сигаретного дыма и слышу голоса.

Погода прекрасная, поэтому все окна и двери настежь, в том числе в курилку. Точно, ее же перенесли на внутренний балкон второго этажа.

До меня доносится тонкий смех Вероники. Мы редко пересекаемся по работе, и я решаю пройти мимо, не поздоровавшись.

— Вам смешно, а у Яхонтовой-то кавалер появился!

Останавливаюсь как вкопанная.

— Это кто ещё? — интересуется Дождиков.

— Пристав новенький ей кофе носит. Славный такой мальчишка.

— Да брось, она у нас неприступная. Спорю, даже свидания строго по уставу, — отвечает Дождиков слегка насмешливо, и мои щеки начинают гореть.

— Ты просто не слышал, как она говорит: «Пресеките», — это уже Кристина. — Словно воды ледяной за шиворот плеснула. Может, у мальчишки фетиш — строгие мамочки?

— Рано ей еще в его мамочки. Хотя сколько ей, кстати?

— Под сорок, наверное.

— И всё равно, — не унимается Вероника, чуть понизив голос. — Не зря Савенко сказала, что умница Саша хоть бы с приставом замутила, а то совсем одинокая. Жаль её.

— Савенко так сказала? Серьезно?

— Ага, в обед. Я случайно услышала, она мимо шла с Тарасовым.

Взрыв смеха.

Я медленно моргаю, пытаясь осмыслить.

И не могу удержать слёзы.

Что делать, знаю: зайти, поздороваться громко, дать сухой комментарий. Чтобы им всем неудобно стало. Выдержать взгляды. Не сломаться.

Как будущая судья, я должна быть беспристрастной во всех сферах жизни, даже в личной.

Слезы.

Дурацкие слёзы!

Борюсь с придавившей волной эмоций. Губы кривятся, как у маленькой. Уголки тянет вниз.

На новую блузку падает капля. И я понимаю, что не смогу.

Не смогу с собой справиться.

Мои шаги тихие и быстрые. Как мышь пугливая, добегаю до туалета, закрываюсь на замок и нервно мою руки.

Сердце так сильно колотится. Так сильно, Боже.

Я снимаю сережки. Ищу резинку в глубокой сумке и, найдя, стягиваю волосы в строгий тугой пучок.

Смотрю на своё отражение. Дышу ртом прерывисто. Нос щиплет, а глаза снова и снова наполняются слезами.

Почему слова коллег так задели?

Обычные сплетни. Банальщина. Какое мне вообще дело?

Кто они мне? Никто.

Почему так невыносимо ощущать чужую жалость? Их жалость. Их смех.

Становится зябко, и я обнимаю себя руками.

Держусь. Держусь.

А потом горько всхлипываю и реву.

Сама в шоке от того, что так больно меня это ранило. Трясет. Смотрю на себя и понять не могу, почему рыдаю. Тихо, жалобно.

Перестань. Перестань ныть, тряпка!

Разозлившись, я надеваю долбаные сережки, вытираю слезы, а они все льются и льются. Катятся по щекам, падают в раковину.

Вдох-выдох.

Надо собраться.

Как мне одиноко. У меня все прекрасно — друзья, семья, работа.

Почему же в душе так одиноко? Подколки будто точно в цель попали, где мягко и уязвимо. В яблочко.

Прорыдавшись и промокнув глаза салфетками, я трясу у лица ладонями. Надо взять себя в руки, у меня так много сегодня работы. Чудовищное количество.

Просто чудовищное.

«Александра, доброе утро. Я тебя потеряла», — падает на телефон от Савенко.

Я не знаю, в курсе ли судья, что обо мне сплетничают. Даже если она действительно сказала такое Тарасову (а они давние друзья, еще учились вместе), то точно не хотела, чтобы шутка дошла до моих ушей. Хочется верить.

Нужно забыть.

Но как же больно.

Как больно.

Лицо красное.

Надо пройтись, иначе заметят. При мысли, что о моем сломе узнают, пронзает ужас!

Пишу Савенко: «Доброе утро! Я на работе, но решила сходить за кофе. Вам взять как обычно?»

Я выхожу в коридор и сбегаю по лестнице. Пристав Синицын поднимается с двумя пластиковыми стаканчиками. Уж не знаю, ко мне ли он направляется, но я проношусь мимо.

«Конечно, буду благодарна», — отвечает Савенко.

«Тогда буду через десять минут».

«Ну что за умница наша Саша! Жду с нетерпением».

И я снова плачу.

* * *

17:30. Архив. Судебный корпус, подвал. Все еще среда

Я спускаюсь в архив, чтобы отнести документы на подпись и забрать карточку движения дела. Пять минут на все про все.

Здесь всегда тихо и слегка влажно, как в библиотеке без окон. Я тяну за ручку, просовываю в проем плечо. Руки заняты подшивкой, поэтому придерживаю дверь коленом. Она тугая, я мешкаю, невольно слушая голоса за стеллажами.

Первый узнаю сразу: низкий, нетерпеливый, с насмешливыми интонациями. Излишне самоуверенный на мой вкус.

— И что же было потом?

Савелий Исхаков. Серьёзно?

Желание прийти попозже вспыхивает сверхновой, но тащить все эти документы пешком по лестнице обратно... Нет уж, не могу я дать себе еще один повод для презрения.

Второй голос — молодой, женский, такой сбивчивый, что едва разбираю слова.

— Я скопировала формулировку из запроса Салтыкова. Она там была, я проверила, честное слово.

— Ты не верифицировала источник, — спокойно говорит Савелий. — Просто увидела ссылку и априори сочла ее действующей. Даже копирайтеры БАДов перепроверяют, на какие документы они ссылаются. Яна, с каких пор юрист позволяет себе работать «на веру»?

Я все-таки протискиваюсь в дверь, и та мягко закрывается. Делаю несколько шагов вглубь зала.

Перед стойкой архивистки стоят Савелий и девушка лет двадцати трех с сильно зачесанными назад волосами и красными как свекла ушами. На столе разложена папка дела.

— Этого решения нет, — продолжает Исхаков, не повышая голоса, — а значит, ты официально сослалась на судебный акт, которого не существует.

— Но.… я…

— А судья уже включил его в обоснование. Понимаешь, чем грозит? — Пауза. — Мы не просто выглядим глупо, мы даем повод заявить о фальсификации. — Пауза. — Ну почему, почему ты не сказала? Еще вчера это была бы банальная ошибка, сегодня — повод для дисциплинарки.

Стажер, а это очевидно она, молчит. Даже дышит будто с трудом. Савелий глядит на неё не с ненавистью — с требовательной, безжалостной ясностью. Ждёт.

Ждёт. Ждёт.

Наконец, вздыхает:

— Я не могу тебя прикрыть, если ты не понимаешь, за что тебя прикрывают.

— Грызть гранит науки тяжело. — Голос архивистки Маши звучит по-матерински заботливо, что редкость.

Савелий берет в руки документы и только тут замечает меня. Смотрит на полсекунды дольше, чем надо, слегка кивает и произносит вслух:

— Александра Дмитриевна.

Его пиджак расстегнут, галстук чуть ослаблен. Вид в целом уставший, но взгляд — как всегда: внимательный, неприятно цепкий.

Девушка-стажер пялится на Исхакова как на Бога, со смесью восхищения и ужаса.

А я….

Я, вспоминая свои пятничные попытки флирта, вновь ощущаю себя дурочкой и киваю в ответ:

— Добрый вечер. Надо же. А я-то думала, вы появляетесь только в залах, где есть публика.

Савелий усмехается, будто приободрившись. В его глазах вспыхивает что-то вроде азарта.

— Вот видите, бываю и в архиве. Иногда нужно опуститься на уровень бумажной цивилизации. — Он подмигивает архивистке, и та миленько хихикает.

Да ладно. Маша?!

Я кладу подшивку на край стойки. Не улыбаюсь, но угол губ все же предательски дергается в попытке. Вот засранец.

Стажер Яна вежливо и громко здоровается, киваю и ей.

Большое искушение — проехаться по её ошибке, ведь это его стажер и отвечать будет его адвокатская фирма. И он сам, разумеется. Я могла бы размотать ситуацию на молекулы и так отыграться за слезливое утро и отомстить за пятницу, но... сама недавно воспитывала пристава, поэтому... делаю вид, что ничего не слышала.

— Так что, вы здесь по делу или экскурсию проводите?

— Знакомлю молодняк с духом старого процесса. — Исхаков демонстративно громко вдыхает. — М-м-м-м. Чувствуете?

— Запах пыли? Картонных папок? Жженой сажи? — Последнее из-за тонера.

— Точно. Остатки доцифровой эпохи. Если серьезно, тут пахнет, как на моей первой работе. Только приятно тихо, не слышно воплей прокурора. — Савелий морщится.

Я тоже проходила практику в полиции — знакомо. Чтобы не улыбнуться, я принимаюсь заполнять строку в карточке, перепроверяю номер дела.

— Кричать тут никому не позволено, — веско замечает Маша.

И Исхаков ей подмигивает. Да Боже!

Я сосредотачиваюсь на своей задаче, а Савелий, видимо успев разглядеть, как сильно я закатила глаза, подходит ближе. Опирается рукой о край стойки.

— На самом деле, Александра Дмитриевна, у нас небольшая учебная тревога. Яна решила, что ссылки обладают самоочевидной юридической силой, и упорно не признается. Не поделитесь судейской мудростью, раз уж нам повезло перехватить вас в подвале?

Я протягиваю Маше свой талон и возвращаюсь глазами к Яне:

— Легко. Запомните: страшно не то, что вы ошиблись, такое бывает, все мы люди. И поверьте, никто здесь не мечтает живьем сожрать юриста. Самое неприятное — это когда твоя ошибка уже в чужом решении. Больше всего на свете судьи ненавидят выглядеть глупо. С кем у вас?

Стажер краснеет еще сильнее:

— Тарасов.

Качаю головой:

— Тогда готовьтесь. Он будет помнить долго.

— Ну е-мое, — опускает голову Яна. — Мне капец.

— Да ладно, Савелий Андреевич точно придумает, как выкрутиться. Кстати, в первый месяц работы помощником я сослалась на судебный акт, который еще не был опубликован. Думала, провалюсь сквозь землю.

— Смело. — В голосе Исхакова проскальзывает… восхищение?

Он в восторге от моей дерзости? Или от того, что я спокойно признаю ошибки?

Наши глаза совершенно неожиданно встречаются. Дьявольские они у него. Опасные. Порочные.

Мое сердце начинает глухо гудеть. Я не понимаю, почему Савелий снова так смотрит на меня, — нагло, слишком лично, — и не могу сообразить, как реагировать.

Что ему надо от судейской мыши? Не серьги же мои его впечатлили.

Тоже хочет остроумно посмеяться? Так почему медлит?

Секунду мы сверлим друг друга взглядами, после чего я, словно напитавшись бешеным вниманием Исхакова, весело пожимаю плечами и щелкаю его словами по лбу:

— Ну, по крайней мере, он существовал. В отличие от вашего.

Савелий смеётся. Коротко, низко, тоже весело.

Взгляд с меня так и не сводит. Я расписываюсь в журнале, но краем глаза-то вижу. О своей стажерке он позабыл напрочь, словно та не мнется за его спиной.

Деревенский выскочка.

Подпись выходит кривоватой.

Маша наконец вручает мне карточку. Я беру бумаги и отхожу к дальнему столу, чтобы сосредоточиться.

Исхаков вспоминает о Яне, дает ей пару распоряжений, и она проносится к лестнице, не забыв вежливо проститься со мной и Машей. Едва за ней закрывается дверь, Савелий снова подходит ко мне.

— Знаете, — говорит он вкрадчиво, — иногда я думаю, что вы — самая опасная женщина в этом здании.

— Зачем вы вообще обо мне думаете? — интересуюсь я у него совершенно ровно.

— Выпейте со мной кофе, Александра Дмитриевна, — просит Исхаков. И добавляет чуть тише, с оттенком почти человеческой слабости: — Умоляю.

___

Мои глаза округляются. Маши не видно — отошла.

Я здесь совсем одна, зажатая в угол двухметровым дьяволом.

Он уточняет:

— Всего одну чашку.

В груди взрывается паника, и меня накрывает волной необъяснимого жара. Тут же выпаливаю:

— Ни за что.

Это не просто «нет».

Это НЕЕЕТ.

Или даже: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ.

Или даже: «Я лучше умру».

Категоричное. Резкое. Основательное «нет».

Словно звонкая пощечина по всему отполированному эго Исхакова.

На мгновение повисает тишина.

Маша медленно вздыхает где-то там вдали, а потом принтер начинает громко печатать.

Воздух становится гуще.

Савелий кладет свои бумаги на стол рядом с моими и бесцельно их листает.

Упертый гаденыш. Вы посмотрите только. Любой другой бы оскорбился и уже отвалил.

— Ладно, — говорит он. — Удачи вам с архивом.

Сдался? Я этого и добивалась, но победе почему-то не радуюсь. Какая непредсказуемая я дамочка.

— И вам удачи с делом, Савелий Андреевич. Постарайтесь не обольстить архивистку. Она замужем.

— Это никогда не было препятствием.

Что?!

Будто невзначай, но с точным прицелом Исхаков произносит:

— Кстати.... — И замолкает.

Я вынужденно поднимаю взгляд. Мы смотрим друг на друга.

Принтер старательно печатает.

Маша снова вздыхает.

Савелий медлит. А у меня тело начинает гореть. Шея, грудь, руки. Он, как будто почувствовав это, скользит взглядом сверху вниз, до моей талии. Кофточку разглядывает? Плавно возвращается к подбородку. Чуть приоткрывает рот.

Я делаю то же самое.

Кожу очень сильно покалывает.

Надо было надеть водолазку.

Да Боже мой, говори быстрее!

Я не могу так надолго задерживать дыхание, а ты стоишь слишком близко. И по-прежнему потрясающе пахнешь. Просто до слез волнующе. И я всей своей женской сущностью против воли и разума тебе симпатизирую.

Какой он высокий, Боже ты мой! Разве такие высокие мужики бывают вне баскетбольных площадок? Руки большие, пальцы длинные. Кто его пустил на юридический факультет? Почему его не забрал под крыло какой-нибудь ушлый тренер?

— В пятницу я, кажется, немного.… переиграл, Александра Дмитриевна.

Вновь возникает пауза.

Зачем он так странно произносит букву Р в моём имени?

Медленно вдыхаю, и его запах заполняет легкие.

Савелий слегка хмурится и продолжает:

— Не знаете, случайно, дошло ли до Гаянэ Юрьевны какое-то... альтернативное толкование нашей беседы?

Уголок моих губ дергается.

Перевожу на русский: Исхаков спрашивает, сказала ли я судье, что он намекал на взятку. Причем спрашивает так, будто между нами не этика, а один вопрос: сдала или нет.

На этику ему плевать. Я усмехаюсь.

И делаю вид, что не понимаю, о чем речь.

— Вы часто рассчитываете, что женщины будут потакать вам и молчать? — Стреляю глазами в сторону стойки, за которой прячется Маша.

Мы ведь все еще обсуждаем крепость ее брака, не так ли?

Савелий улыбается не сразу. Но очень мило.

— В вашем случае — надеюсь.

В вашем случае.

Сейчас он говорит прямо.

Он... извиняется.

Я смотрю ему в глаза.

— На первый раз вам повезло.

Исхаков кивает:

— Уже понял.

Ничего больше не сказав, он уходит. Я же еще некоторое время стою на месте и торопливо дышу.

А когда, успокоившись, направляюсь к выходу, Маша делится:

— Вокруг этого адвоката столько искр. И как мои бумаги ещё не вспыхнули!

— Видимо, влажность в архиве достаточно высокая, — иронизирую я в ответ. Не люблю, когда со мной шутят в таком ключе.

— Влажность и правда повысилась, — хихикает она.

Маша!

— Бумага, к счастью, не горит от чепухи, — сухо пресекаю, покидая подвал.

А вот щёки — очень даже горят. И уши тоже. А ещё....

Влажность. Маша действительно произнесла это вслух?

Я напрягаю низ живота — его тут же током простреливает, и от смятения я сбиваюсь с шага. Интересно, как Савелий занимается сексом? Он грубый и жадный или, напротив, нежный и внимательный? Я его ниже сантиметров на тридцать. Это вообще физически возможно?В груди так и ноет.

Это его «умоляю». Господи.

Через неделю у нас общее заседание.

К которому нужно как следует подготовиться. Точно надеть водолазку!

А сейчас.... выйти на балкон и подышать свежим воздухом.

Савелий

Конец августа

Все утро мы трахались с Дарьей. Я так увлекся, что пропустил еженедельный завтрак с философом. Поэтому, несмотря на легкость в паху, ощущаю себя не до конца удовлетворенным.

Иногда мне не хватает долгих задушевных бесед. Столица хороша возможностями, но здесь у меня нет никого, кому можно было бы доверять по-настоящему. Никто не рос на моих глазах, не падал и с моей помощью не поднимался, понимаете? Впрочем, почти все друзья моего детства спились или были убиты. Я — ошибка выжившего.

Ночью в Москве светло, как днем, при этом я здесь как в самом темном лесу, где каждый первый встречный — потенциальный враг. Некоторые из них, правда, щедро платят за защиту.

Собираемся мы с Дашей в спешке, выходим из подъезда синхронно. Сегодня суббота, но оба работаем. Напоследок я оцениваю очертания ее задницы под длинной серой юбкой с разрезом и на секунду задумываюсь: кого-то она мне напоминает. Строгий костюм, уверенный взгляд, все еще красные щечки. В последнее время меня тянет на женщин-карьеристок. Что бы это значило?

В постели Дарья хороша, должность занимает высокую. Но какая же скука с ней разговаривать. Пять минут, и я улетаю мыслями в такие ебеня, что и не признаешься в приличной компании.

___

Шесть часов спустя

После рабочей встречи я пью кофе в торговом центре. Чтобы не терять ни минуты, набрал по видеосвязи Радку, вдову моего лучшего друга. В моих ушах айподс, она говорит по громкой.

— ... В каждом лорде должно быть процентов пятнадцать варварской крови, — рассказываю я ей. — Между прочим, известная английская пословица.

Близнецы за спиной Рады начинают пищать, и она кривится.

— Сейчас, минуту. У них мультик завис.

— Разве детям можно так рано включать телевизор, мамаша?

— Пошел к черту, Святоша! — рявкает мелкая, и я смеюсь.

Рада собирает растрепанные волосы в нелепый пучок на макушке. Я так понимаю, если она и расчесывалась на этой неделе, то точно не вчера и не сегодня.

На ее растянутой майке пятна, лучше не думать от чего. На лице остались одни огромные глаза, под которыми не менее огромные синие круги. И это, кстати сказать, сделал с ней мой лучший друг. Я имею в виду: подарил детей и отчалил на тот свет. Ну и я тоже при делах, раз не смог предотвратить его убийство. Сейчас бы Адам таскался вокруг Радки с таким же пучком на голове. Забавно.

Тоска порывом холодит душу. Я залпом допиваю кофе, чтобы разогнать пульс и тем самым согреться.

Доносится мелодия заставки мультфильма, и Рада снова появляется перед камерой.

— Выглядишь ужасно, — сообщаю честно. — Не знал бы, сколько у тебя денег, подумал бы, что ты нищенка подзаборная.

— Это потому, что в твоих крестниках не пятнадцать процентов варварской крови, а все сто. — Она сдувает с лица выбившуюся прядь. — Что об этом скажут сэры-англичане?

— Что ты мать-героиня.

— Спасибо. А ты почему печальный? Как дела?

Я морщусь, вспоминая уголовное дело, за которое взялась моя фирма. Сегодня весь день выстраивали линию защиты. Прошлым вечером в мой южный филиал пришла девочка-подросток и рассказала, что отчим по приколу накормил ее трехлетнего брата стеклом, а мать пиздит, что тот сам наелся. Ребенок чудом выжил, но скоро вернется в кромешный ад, то есть домой. За новыми испытаниями. Если мы допустим.

Тру лицо.

— Я ужасно устал от людей, Рада. Ненавижу их, блядь, всей душой.

Ее сильная сторона — чуткость. Радка поджимает губы.

— Держись, родной. Это пройдет.

— На хуй. Пройдет это, будет следующее. Забей. Где твой мужик?

— Работает.

— А помочь тебе не хочет?

— Это не его дети, он мне ничего не должен. А тот, кто должен, завещал меня тебе. Ха-ха-ха! Так что, будь добр, разузнай про этого Северянина побольше. Он агрессивно скупает наше побережье, и мне немного страшно.

Мы недолго обсуждаем перспективу продажи ее отеля инвестору.

Прошло уже почти полтора года со смерти Алтая, но Рада упорно не верит. Ждет его. Иногда мне кажется, что она безумна. И с одной стороны, ее неадекватная любовь к Алтаю тешит мое эго, я бы хотел, чтобы она всю жизнь любила и чтила только его. С другой — понимаю, как это жестоко.

— А Ростик что говорит?

Я знаю, почему строитель так вьется вокруг мелкой. Знаю, зачем он на ней женился. Логика проста и банальна — Рада для него недосягаема. Ростислав мнит себя альфачом, такие обычно требуют преданность, а получив — начинают считать ее капитуляцией. Женщина, которая любит мертвого, — самый лакомый кусочек. Но это их игрища, я не вмешиваюсь. Мне главное, чтобы чел грел Радкину кровать, когда ей захочется и так, как ей захочется. Иначе девочка совсем крышей съедет от своего горя, а у нее дети. Пока он это делает, мне пофиг.

— Он с тобой согласен. Мы аллею доделаем и, наверное, сгоняем в Москву на конференцию. Северянин вроде бы подтвердил участие. Ты пока узнай про него что-нибудь, ладно?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Заметано.

Я в очередной раз машинально оглядываю ресторанный дворик. Цепляюсь глазами за длинные, почти до талии, собранные в низкий хвост волосы. На автомате оцениваю стройную фигурку: юбка-карандаш и белая водолазка одновременно прячут и подчеркивают достоинства. Строгость на той грани, когда она уже переходит в сексуальность. В паху слегка печет, хотя утро было жарким. Прикол.

Я задерживаюсь взглядом чуть дольше, чем позволено в обществе. Нравится мне этот типаж в последнее время. Как наваждение.

Девица, мелькнув каштановой макушкой, скрывается в очереди за фастфудом.

Пишу сообщение Дарье: «Сегодня в силе?»

— Приезжай, как сможешь, — болтает Радка. — Я ужасно по тебе соскучилась.

— В этот бедлам? Увольте. — Я смеюсь вспыхнувшей в ее глазах ярости. — Не злись, приеду. Ладно, не пропадай. Мелких стопроцентных варваров от меня поцелуй.

Кофе закончился, а за новой чашкой идти лень. Я слушаю несколько сообщений от Виктора, который теперь ведет дело того ребенка. Вите хреново. Его голос срывается трижды за минуту. Мой — звучит удивительно ровно, словно у меня давным-давно нет души. Продана.

Пальцы быстро перебирают четки, мнут толстые бусины.

Даю Вите несколько советов и прошу быть на связи.

Мобильник вибрирует: Дарья решила перезвонить. Хватило бы «да/нет».

Я принимаю вызов и направляюсь к выходу.

— Привет, — говорю. — Я работаю. Сегодня в семь в силе?

— Привет. Конечно, — мурлычет она.

— У тебя, у меня?

— У меня. Только я не успею приготовить, закажу ужин на дом. Ты не против суши?

Я уже почти у эскалатора, когда наперерез выходит Александра Яхонтова. Встреча настолько неожиданная и незапланированная, что останавливаюсь и смотрю на помощника судьи Савенко в упор.

Темная юбка, белая водолазка... так это я ее видел в очереди. То-то у меня привстал. Эта сучка с прямым взглядом так и норовит вывести меня из себя.

Водолазка, кстати, грудь облегает словно вторая кожа, и я отмечаю, что у нашей серой мыши навскидку тройка, оказывается. Кто бы мог подумать?

Что-то подсказывает, что если я продолжу смотреть, то увижу очертания сосков. Или получу по роже. И первое, и второе — перебор.

Я перевожу взгляд на мальчика в оранжевой вырви-глаз футболке, которого Яхонтова держит за руку так крепко, что еще немного, и конечность у ребенка побелеет.

— Не против суши, — говорю я, улыбнувшись. И лицемерно добавляю громче: — Закажи побольше, котенок.

— Конечно! — Дарья мешкает, очевидно раздумывая, насколько уместно назвать меня ласковым прозвищем в ответ. Принимает верное решение и выпаливает: — Целую!

— И я тебя целую.

Александра чуть улыбается. Едва, уголками губ, ни дать ни взять — полная яда гадюка. Глаза при этом остаются серьезными.

— Здравствуйте, Александра Дмитриевна, — приветствую я, намереваясь пройти мимо.

— Добрый день. Я вас не сильно отвлеку от суши, если попрошу о помощи?

___

Это какая-то подстава? Меня переполняет скепсис.

Стоило бы сказать «я спешу» и свалить побыстрее. Потому что, во-первых, Яхонтова каждое заседание ясно дает понять, что любое неформальное общение между нами (между ней и кем-то ещё) — ей отвратительно. Не спорю, частично сам виноват, но что было, то было. Во-вторых — интуиция.

Я слегка прищуриваюсь.

— О помощи? Заинтригован. Не знал, кстати, что у вас есть дитя.

Александра улыбается шире, мгновенно преобразившись в милашку.

Что за оборотень эта мышь Яхонтова.

— Вообще-то, это мой племянник Матвей, ему шесть. Его родители поручили мне отвезти Матвея на мероприятие, но он сначала захотел пить, а теперь — в туалет. Первую проблему мы решили, однако второй пункт поставил меня в затруднительную ситуацию.

— Саша, а можно быстрее? — начинает ныть ребенок. — Саша, время идет на секунды!

Ее глаза округляются в ужасе.

— Так побежали!

— Я боюсь один! — пищит он.

— Сводите Матвея в туалет, — быстро говорит Александра. — Пожалуйста. Вы ведь мужчина.

— Вы наблюдательны.

— Извините... я сегодня не в себе, — краснеет она в лучших традициях невинных монашек.

— Денек и правда отстойный. Ну хорошо, не будем срывать Матвею вечеринку. Идем, младенец. Покажу, где искать писсуары.

Мы шагаем в сторону нужной вывески.

— Вообще-то я не младенец, — дерзко говорит пацан.

— У тебя образование есть? Диплом?

Он вскидывает на меня удивленные глаза. Я жду ответ.

— Нету.

— Значит, толку от тебя пока как от младенца. Пойдем.

— Берегите его. Я за него отвечаю жизнью. Пожалуйста! — выпаливает вслед Александра.

Мы с Матвеем переглядываемся и обоюдно игнорируем её неуместное ситуации волнение.

Пацан — бодрый. Видно, что в общественных туалетах бывает нечасто, и я показываю, где достать мыло и как высушить руки, он схватывает на лету. Обратно выходит с лицом победителя.

— Вот ваш младенец, Александра Дмитриевна, в целости и сохранности.

— Я не младенец, Савелий.

Да, мы познакомились. Атмосфера, так сказать, располагала к беседе.

— Я уже достаю до крана. И скоро иду в первый класс! У меня даже портфель куплен! — повышает он голос.

— Даже портфель куплен?! Покажешь?

— Да!

— Огромное спасибо! — Александра сцепляет ладони. — Я вам так благодарна! Вы меня буквально спасли. Я готова была разрыдаться от бессилия!

— Не преувеличивайте.

— Саша, нам пора на праздник! Мы опоздаем. Саша-Саша-Саша, — напоминает Матвей.

— Да, идем. Где тут этот гребаный батутный городок?! — На её лице мелькает смесь раздражения и паники.

— Гребаный! — повторяет Матвей.

Я чуть прищуриваюсь, не веря, что главная служительница Фемиды позволила себе человеческую эмоцию. Что дальше? Мы набросимся друг на друга в раздевалке?

Александра начинает оглядываться:

— Я же только что видела стрелку.... Эти торговые центры просто огромные! Они как лабиринты! Ну почему?! — Выдернутая из судейского антуража, она выглядит беспомощно.

И приставов поблизости нет. Вот досада.

Я показываю рукой направление.

— Вам будет быстрее спуститься на эскалаторе, пройти по второму этажу, повернуть направо и снова подняться.

Паника на лице Александры усиливается. Мне становится смешно.

Я жду, чтобы она попросила.

Жду.

Она вздыхает и смотрит на меня жалобно. В этом ее взгляде столько уязвимости и торжественного смирения, что беру ответственность на себя.

— Давайте провожу. Мне не сложно.

Хэзэ, кстати, почему я это делаю. Было бы правильнее зафиксировать победу, чтобы впредь иметь преимущество. Но этого как будто не хочется.

— А как же суши?

— Не остынут.

Мы направляемся в батутный городок, и я слегка касаюсь спины Александры, чтобы указать на поворот. Просто хочется. Касаюсь исключительно кончиками пальцев, не наглею.

Александра при этом вздрагивает, будто её схватили за зад. Поднимает глаза. Я вдруг четко понимаю, что прямо сейчас она очень несчастна. И решаю этим воспользоваться.

Александра

Минут десять мы с Савелием смотрим на то, как Матвей и его друзья под контролем тренера прыгают на батутах.

Я теряюсь в догадках, почему Исхаков не уходит.

Я так рада, что он не уходит!

Детские крики громкие. Мне кажется, их издают специальные колонки. Пахнет жареным сыром и пиццей.

Савелий хмурится, и я почти касаюсь его рукой. Да, мое поведение деструктивно и впервые в жизни я позволяю себе банальную глупость. Молча захлебываюсь запретными эмоциями.

— У Матвея нет аллергии на какие-нибудь продукты? — спрашивает мама именинника.

По возрасту мы с Савелием вполне могли бы сойти за родителей шестилетнего ребенка, возможно, некоторые так и думают. Но у меня нет детей. Только работа.

Я отвечаю, что аллергии нет, молодой человек всеяден.

— Какой удобный мальчик, — хвалит Исхаков.

— Да, я его обожаю. Он такое чудо! Он же не сломает себе ничего? Что ж они так скачут-то?

— Это сын вашего брата, верно?

— Его родители в романтической поездке. А я о вас, кстати, ничего не знаю.

— У меня есть сестра и мать, они живут на юге. У них все хорошо.

Савелий выделяется среди окружающих слишком формальным стилем одежды и высоким ростом, и мне это нравится. Но больше всего мне нравится, что он от меня не отходит. Уж не знаю, какова причина этого. Пусть даже он снова попытается всучить мне взятку. Сейчас мне весело! А может, я её и возьму?

Да уж. Вот так и слетают с катушек отличницы.

В груди немного шумит, и это мне нравится тоже.

По мне будто каток проехал, впервые за эту неделю что-то чувствую.

Савелий смотрит на часы и произносит со вздохом:

— Что ж. Я не могу найти причины побыть здесь с вами еще немного. Вы, Александра Дмитриевна, затащили тридцатитрехлетнего бездетного мужика смотреть, как детишки скачут на батутах и горках. Что обо мне подумают?

Волнение охватывает каждый сантиметр моего тела. Чтобы его скрыть, я усмехаюсь:

— Если я сейчас начну кричать «Караул, извращенец!», у вас будут большие проблемы. Особенно с учетом той медийной активности, которую вы сами же недавно запустили. Вы постоянно в телике!

— О, «ГрандРазвитие» будет в восторге, — кивает Савелий.

Я хихикаю.

— Начинаю кричать?

— Начинайте.

Он поворачивается ко мне, и мы как обычно смотрим друг на друга в упор. Я совершенно не понимаю, что между нами происходит, почему моя кожа под взглядом Савелия будто искрится. Мы делаем то, что делаем. Просто потому, что я позволяю себе. Это так опасно, что рядом с ним постоянно возникает ощущение, будто я касаюсь раскаленной сковородки. Отдергиваю палец и опять касаюсь.

Зачем Исхаков тратит на меня время? Я немедленно хочу глупостей натворить. Других кандидатов тут нет. Но ему-то что даст связь с блеклым помощником?

Снова хочется плакать.

Я точно не в порядке. Я в последние месяцы так часто беру себя в руки, что они дрожат от напряжения.

— Вы давно были вместе с тем челом? — спрашивает Савелий.

— С каким?

— С которым мы пересеклись на презентации книги Моржа. Он представился Степаном Урванцевым.

— А. Собирались пожениться в прошлую среду.

— Серьезно? Мне жаль.

Ему не жаль. Вряд ли Савелий переживал за нашу пару или за какую-то вообще в принципе. Но по его лицу видно, что он смущен и как будто недоволен тем, что нечаянно глубоко копнул. Он аккуратен.

Это мило, и я не могу сдержать улыбку:

— Вообще-то мы были знакомы меньше часа. Обычно мужчины не выдерживают меня дольше.

— Жалкие слабаки, — выносит приговор Савелий, скользя взглядом по моей шее, плечам, губам. — Но вы по-прежнему не кричите, Александра Дмитриевна.

— Пока нет.

— Ну мы пока и не начали.

Его зрачки расширяются, и я поспешно перевожу глаза на Матвея. С племянником всё в порядке, он танцует с друзьями под веселую песенку. Я улыбаюсь и машу. Гул в ушах такой, что детей не слышно. Матвейка машет мне в ответ.

Здесь так жарко.

Савелий слегка приобнимает меня за талию, сердце бьется так сильно, что больно. Меня очень давно никто не обнимал... наверное, недопустимо давно для женщины моего возраста. Хотя.... мне уже спокойно дают сорок. Кристина на помолвке была такой прекрасной: легкой, воздушной. Обворожительной.

Мне же и правда будто сорок, а последний роман был в универе. Год без мужика, получается, идет за два?

Я робко поднимаю глаза на Савелия. Он выглядит заинтригованным.

— У вас всё в порядке, Александра? Я могу вам помочь?

— Я бы.... пригласила вас на кофе в обмен на то, чтобы вы нас вывели из этого здания после программы... но у вас суши по плану, — произношу неуверенно. Сама думаю: какая я скучная.

— Я не хочу больше кофе.

— Покупку стейка я, наверное, сейчас не потяну. У меня ремонт в разгаре.

— Да не переживайте вы так. Если отбросить все минусы, останутся только плюсы.

Я снова улыбаюсь. Савелий сейчас уйдет, и я опять погружусь в пучину отчаяния.

— Кстати.… — произносит он.

Опять задерживаю дыхание. Поворачиваюсь к нему. Я понимаю, что просить поменять планы не стоит, у него там «котенок» какой-то, вряд ли хвостатый, и романтический ужин, но я ужасно устала быть позади всех. Пропускать всех. Переминаться на обочине жизни.

Молчу, конечно.

— Не хотите завтра съездить со мной за город на стрельбище?

— Куда?!

— Пострелять. Пистолет, мишени, бумажные человечки. Ноль крови и риска. Часа полтора пути.

Ни за что!

— Вы поедете компанией или с кем-то?

— Планировал один, но могу заехать за вами. Часов в девять, чтобы не слишком рано.

— Мой адрес....

— Я знаю ваш адрес.

— Ну разумеется, знаете.

Я безумна. Просто безумна. Быстро моргаю.

— Нам лучше встретиться не у моего подъезда. Аптека «Апрель» на углу.

— Договорились.

— Мы ещё не договорились.

— Да ладно вам. Покричим. Будет весело.

Савелий подмигивает и наконец уходит. Стоя с колотящимся сердцем, я перевожу наверняка круглые глаза на взмокшего Матвея.

Это что, свидание? Я согласилась пойти на встречу с участником процесса? Серьезно?

В прошлую среду я сгорела в ужасе несправедливости. Скучная серая мышь, неспособная на приключения. Я просто хочу сделать что-то не по плану.

Как решиться?

Я совсем его не знаю.

Если такие, как я, и нарушают правила, то делают это фатально. Я не хотела домой. Теперь я не хочу ещё и на работу. Я никуда не хочу.

Разве что.... на какое-нибудь стрельбище с Адвокатом дьявола?

Савелий

Вешневецкий звонит, едва я сажусь в машину. И первое, что слышу:

— Что там Яхонтова?

Видел нас в торговом центре? Я мгновенно напрягаюсь, но он тут же продолжает отвлеченно болтать:

— Уверен, что «ГрандРазвитие» уже до нее добрались и все порешали. Мой экстрасенс в этом абсолютно уверен.

— Не порешали.

— Савелий Андреевич, мне уже во сне эта женщина снится...

— Попробуйте о ней не думать, — говорю я резче, и Вешневецкий замолкает.

Его дыхание тяжелое, частое. Нервы.

— Аркадий Игоревич, вы бы сходили к доктору, мне не нравится ваше настроение. И настрой, что самое главное. Вам выступать в понедельник на пресс-релизе, вы помните?

— Эти сволочи все продумали, я в этом не сомневаюсь. Меня посадят. В конце концов, обязательно. Я знаю. Чувствую это. И всё из-за серой мыши, с которой вы никак не можете найти общий язык.

— Мы тоже все продумали. И тоже те еще сволочи.

Вешневецкий громко вздыхает несколько раз подряд.

— Вы точно уверены в том, что делаете?

Я не люблю гиперболистические заявления, но успокоить нервного доверителя надо, поэтому перехожу на его язык:

— Мы успешно готовим почву для войны. Этот процесс не быстрый.

— Если судью купят, мы проиграем...

Вспоминаются слова Александры, что я постоянно в телике.

— Не рискнут. По крайней мере, пока шумиха не схлынет.

— А она не схлынет?

— Если вы выступите в понедельник.

— Давайте кого-то подошлем к ней? Или я сам могу приехать, скажем, домой...

— Нет.

— Савелий Андреевич.... мы теряем время.

— Мы рискуем испортить отношения с судьей. Не вздумайте.

— Мы их уже испортили!

Теперь я вспоминаю наш регулярный флирт с Яхонтовой, например, в архиве или у батутов.

— Ни в коем случае. Мы прекрасно контролируем ситуацию.

По традиции при мысли об Александре и ее длинных волосах мое настроение автоматом приподнимается. Наши баталии меня веселят, а её пылкая любовь к закону интригует. Александра принципиальна, недоступна, умна. Интересно, какая она в постели.

* * *

Дарья ждет минут тридцать, потом начинает есть. Я хожу по ее квартире с мобильным, решая вопросы доверителей. Тот же Вешневецкий не может успокоиться и звонит еще трижды. Каждый раз это долгий, изматывающий разговор, который сводится к общему смыслу: «У нас точно все под контролем? — У нас точно все под контролем».

Мой рот наполнен слюной от режущего голода, и я внутренне раздражаюсь. Закончив, присаживаюсь за стол, хватаю ролл прямо пальцами и съедаю.

— Извини, — говорю Даше мягко. — Работы море.

Она прикладывает палец к губам. Мы договорились не обсуждать дела на свиданиях. Дарья, как и любой хороший юрист, докапистая и нудная. Такая же нудная, как ваш покорный слуга.

Поэтому ужинаем молча. А еще потому, что кроме работы разговаривать-то нам больше и не о чём.

Я размышляю о завтрашнем дне и поездке на стрельбище. Придется сделать крюк до Яхонтовой. Вряд ли она, конечно, решится — слишком осторожна. И разумнее всего было бы не тратить время. Но хочется убедиться лично.

Ее судью продавливают — в этом я даже не сомневаюсь. Плавно. Очень аккуратно. Возможно, Александра мне сама расскажет. Может, предложит что-то. Может, на нее тоже давят и ей страшно? В любом случае мне...

Мобильник вибрирует. Номер неизвестный.

— Котен, прости. Снова, — сокрушаюсь я и принимаю звонок. — Слушаю.

— Савелий Андреевич, это Ирэна. Мне нужна помощь, а Аркаша не отвечает. Это он дал мне ваш номер на случай.... ну, ситуаций.

Ирэна — жена Вешневецкого.

— Здравствуйте. Что случилось?

— Я попала в аварию, и эти люди мне угрожают. Серьезно угрожают. Я в панике.

— Вы ранены?

— Нет.

— Позвонили в ГИБДД?

— Нет, мне страшно. У них номер три двойки. Я боюсь, это какая-то подстава и мое обращение в ГИБДД.... ну, насолит Аркаше.

— Как оно может насолить?

— Я.... немного пьяная. Чуть-чуть. С вечеринки еду.

Прекрасно.

— Это всё?

Вешневецкая мнется.

— Ну же, Ирэна.

Она выпаливает:

— И немного под кокосом.

Потрясающие новости!

— Ирэна, послушайте внимательно. Вы в машине?

— Нет.

— Сядьте в машину, закройте окна и двери и ждите меня. Я же от вас жду геолокацию. И Богом прошу...

— О чём?

— Не позволяйте снимать вас на камеру.

Я целую Дарью в лоб, хватаю еще один ролл и срываюсь с места. Суббота, вечер. И блядь, приключения, о которых не просили.

В конце концов, любой «золотой» процесс сводится к тому, что ты ночью вытаскиваешь из отделения клиента с остатками кокса в крови. Или, если повезет, не позволяешь ему туда попасть. Неважно, о каком городе речь, не имеет значения, что поставлено на карту. У всех свои страсти. Я наблюдаю за тем, как люди их утоляют, и при необходимости вмешиваюсь.

— Игорь, добрый вечер. Что сегодня по алкоголю? Употреблял? — сразу перехожу к делу.

Движок мирно гудит под капотом, прогревается. На улице градусов пять выше нуля — как можно всерьез воспринимать такой август?

— Трезв как стекло, Савелий Андреевич. Куда подъехать?

— Сейчас скину точку. Припаркуйся где-нибудь подальше и дойди пешком, договорились?

— Спешить?

— Предельно. У нас девочка напуганная.

— Лечу!

— И да. Захвати воду.

После звонка водителю я набираю Аркадия Вешневецкого, но он действительно недоступен. Из последних трех часов субботы Аркадий украл у меня полтора, а сейчас он вне зоны действия сети. И я искренне, всем своим пылким сердцем надеюсь, что мужик принял валерьянку и лег спать пораньше.

Выжимаю педаль газа, параллельно изучая навигатор. Набираю по очереди учредителей, директоров и топ-менеджеров «ОливСтроя», которым мы доверяем. Двое не знают, где Аркадий, трое тоже недоступны.

— Ирэна, вы как? — звоню я минут через десять Вешневецкой.

Она послушно сидит в машине на пассажирском сиденье, прячет лицо под кепкой. Страшно напугана и ужасно расстроена. Плачет от страха и бессилия, и мне её искренне жаль. Так бывает, что день не задается.

— Савелий Андреевич, я боюсь.

Я слышу, как кто-то стучит по стеклу и орет: «Красотка, выходи!», — и раздражаюсь сильнее.

— Они угрожают мне, у одного в руке эта штука… как ее? Бита? Они меня убьют.

— Снимайте их на телефон, я вызываю полицию. Сам буду...

— Нет! Нельзя полицию! Я подставлю Аркашу! Какая я дура, мне так стыдно!

— ...Сам буду через две минуты. Продержитесь на характере, Ирэна? Это сейчас очень важно. Мы с вами одна команда, да?

— Да. Я вам верю. Спасибо.

Самое первое, что нужно понять, — подстава ли это. Потому что если да, то команда «ГрандРазвития» уже в курсе и СМИ будут с минуты на минуты. Я ожидал чего-то подобного перед понедельничным пресс-релизом, но был уверен, что если удар и будет, то по самому Вешневецкому, а никак не по его женщине.

Не спортивно.

С другой стороны, еще ни один телеканал не выкатил в сеть ничего про ДТП.

Неужели совпадение?

Превышая скорость, я пролетаю под камерами. Включу штраф в счет доверителю.

Мобильник вибрирует, номер опять неизвестный.

— Слушаю.

— Савелий Андреевич, —заполняет салон машины голос Аркадия. — Мне хана.

Цокаю языком. Но сначала к главному:

— Ирэна попала в ДТП, вам сообщили? Физически она в порядке.

— Боже мой! Точно в порядке? Вы ее видели?

— Нет еще, только еду. Вы сможете тоже подъехать? Я все улажу, но нужно забрать девушку, она сильно испугана, плачет.

— К сожалению, пока нет. Я в ОВД.... — Вешневецкий добавляет название района.

Моргаю.

— Почему? Я сейчас приеду.

— Сначала помогите Ирэне. Моя девочка, моя бедная девочка, я представляю, как она испугалась.

— У вас что случилось? Насколько все серьезно?

— Ну, я бы сказал, семь из десяти.

Мы быстро обсуждаем ситуацию, и я даю рекомендации, что делать, что говорить и как себя вести.

* * *

Через десять минут я паркуюсь у белой ауди. Вижу молодняк и выдыхаю.

Лет двадцати пяти на вид. Борзые, вспыльчивые, агрессивные.

Слава Богу.

Я точно любимый сын, пусть не у отца, но у Господа. Читаю короткую молитву благодарности и мысленно рисую крест в воздухе. После чего достаю из бардачка кобуру от пистолета, надеваю на рубашку. Сверху пиджак.

Досадно, что само оружие дома в сейфе, — не успел заехать забрать. С пистолетом конфликтные ситуации обычно разрешаются быстрее. Не самый любимый мой способ ускорения переговоров, но сейчас действительно некогда.

Ночь громкая.

Из окна кафе доносятся хиты «Руки вверх», у ближайшего подъезда толпится молодежь, ежесекундно выкрикивающая витиеватые ругательства. Где-то вдалеке протяжно воет пес, и все это одновременно. Бедность. Мажоры приехали сюда к дилеру? Поэтому не спешат с полицией? Тусклый свет фонарей помогает разглядеть биту, которой играет один из них. Готовились, видимо, к поездке.

Не люблю биты.

Черт.

Что ж, работаем.

Я выхожу на улицу и первым делом стучусь в окно к Ирэне, показывая, что на месте. Она тут же выскакивает, крепко обнимает за шею и... рыдает.

Мы не настолько близки.

Я вижу ее третий раз в жизни.

Женщины. Ладно. Хлопаю по плечу.

— Тише-тише. Все хорошо. Я нашел Аркадия Игоревича, он жив-здоров.

— Как я вас ждала! Как ждала!

Итак. Из повреждений — снесена фара, помято крыло. У гелика небольшая вмятина на бампере. Ерунда. Получается, все пошли на принцип.

О капот моей машины ударяется пластиковая бутылка. Ирэна вскрикивает, сам тоже напрягаюсь.

Трое парней устремляются к нам.

— Ирэна, в машину. Живо.

Дважды просить не приходится: дверь ауди хлопает. «Жертвы» ДТП постоянно переглядываются, подбадривая друг друга, как небольшая стая шакалов. А потом начинают орать наперебой, сыпать угрозами и оскорблениями.

Двое здоровые, почти качки. Третий — тощий, хилый. Наверное, владелец машины, иначе зачем он им?

— Добрый вечер, ребята. Ко мне можно обращаться Савелий Андреевич, я адвокат той юной леди. Кто из вас собственник гелика?

— Они обе убитые в хлам были! Готовь кэш, дядя-адвокат. Попали вы! — выкрикивает спортсмен номер один.

Второй кивает.

Обе? Подружка еще была? Ирэна ничего не сказала. Интересно почему?

— Сейчас будем договариваться.

— Договариваться? Мы вас размажем, адвокат! Бабки! Налом! Сейчас!

Один из парней начинает махать битой, очевидно угрожая физической расправой. Правая рука, моя любимая, неприятно пульсирует.

Держали силой двое. Удар битой. Боль.

Воспоминания сжимают руку колючей проволокой.

Операционный стол. Дурно. Густой запах нашатыря.

Но я продолжаю стоять ровно. Напряжение максимальное, времени все меньше.

Можно было бы подробно поговорить о жизни, о статье за телесные и о том, что будет в тюрьме и как сложится. Папа с мамой машину купили, абонемент в зал оплатили, а будущее с сыном обсудить не успели. А его может и не быть.

Видно, что из приличных семей. Лощеные.

Я бросаю взгляд на часы. Если менты окажутся расторопными и успеют завести дело на Аркадия, пресс-релиз в понедельник превратится в публичную казнь.

Порыв осеннего ветра заставляет поежиться. Врубается сигнализация, и молодежь у подъезда кидается врассыпную. Какая-то женщина кричит ей вслед проклятия.

Мне хочется накинуть пальто, но вместо этого я расстегиваю пиджак, мельком демонстрируя кобуру.

К делу.

— Я повторяю вопрос: кто собственник гелика? — Тянусь к кобуре.

— Эй, мужик!

Все трое поднимают ладони. Тот, что с битой, опускает ее на асфальт.

— Погоди! Давай начнем сначала!

— Савелий.... как вас?

— Андреевич. Так. Пацаны, у меня нет времени на прелюдию. Тачка бесхозная? Я себе забираю тогда?

— Ну я, — выкрикивает тощий. — Папа мой. А что?

— Тогда ты идешь на хуй, — показываю я пальцем на одного качка. — И ты идешь на хуй, — показываю на второго. — С моих глаз оба пропали живо. А с тобой мы сейчас поговорим наедине. Обсудим моральный ущерб, причиненный моей клиентке вашей тупостью.

Парни из госавтоинспекции прибывают на место ДТП через четверть часа и застают нас за мирными переговорами. Вскоре к нам присоединяется Игорь с бутылкой воды. Мы все, включая мажора, делаем вид, что именно Игорь был за рулем и отлучился после аварии за водой для бедной девочки. Он трезв как стекло, общителен и добродушен. Он нравится абсолютно всем людям, я забрал его с юга, и мы прекрасно вместе работаем.

Небольшое столкновение, жертв нет.

Претензий ни одна сторона не имеет, поэтому оформляемся и расходимся. Игорь везет притихшую Ирэну домой, а я спустя час уже захожу в ОВД со стаканом дрянного кофе, купленного на заправке. И готовлюсь к новой ситуации.

* * *

В половину восьмого утра я паркую машину у дома Вешневецкого. Всю дорогу мы обсуждали, что драка в баре была спровоцирована не просто так и что стриптизерши — это последнее, куда нам следует вкладываться в данный момент. Даже если «просто посмотреть». Война началась, и нужно быть осторожнее: слишком уж опасный соперник.

Уставшая Ирэна радушно встречает нас на пороге дома. В прихожей светло, чисто, приятно пахнет свежим кофе. Пушистая белая кошка с ошейником в арбузах усаживается у моих ног. Едва я опускаюсь на корточки и чешу ей спину, кошка начинает выгибаться и мурчать. Какая у нее прекрасная тихая жизнь.

— Ты сытая, да? Вот это пузо.

— Её зовут Баунти, — говорит Ирэна с милой улыбкой. — Я взяла ее в приюте. Баунти сильно болела, мы ее вылечили.

— Сейчас она выглядит превосходно. Как Аркадий Игоревич?

— Спит. Упал на кровать и вырубился, я кое-как сняла с него ботинки и пиджак. Какая тяжелая ночь.

Не то слово. Я смотрю на часы — уже почти восемь.

— Ирэна, у меня к вам неожиданная просьба. Вы можете пустить меня в гостевую ванную буквально на десять минут? Через час у меня важная встреча, и я не успеваю заехать домой и привести себя в порядок.

Гостевая ванная в этом доме размером с квартиру, в которой я вырос, и самую малость смахивает на фойе театра.

Запасной комплект одежды у меня с собой. Быстро принимаю горячий душ. Следом — прохладный. И совсем холодный. Где-то здесь и спортзал должен быть, хорошо бы полчаса позаниматься-взбодриться, но времени нет. Я пользуюсь одноразовым станком, чтобы привести лицо в более-менее приличный вид.

Ладно. Скорее всего, помощник судьи Яхонтова допоздна перечитывала Конституцию и сейчас дрыхнет с ней же в обнимку, пока я тут прихорашиваюсь.

Так даже лучше.

Проверю, что угол у аптеки пуст, и домой спать.

В полной тишине замок двери едва слышно щелкает. Я уже знаю, кого увижу, поэтому практически не удивляюсь.

Ирэна пару вдохов мнется на пороге, пока в ванную не влетает Баунти с оттопыренным хвостом. После кошки заходит и её хозяйка. Я уже в штанах, поэтому не дергаюсь. Спокойно снимаю черную футболку с вешалки, натягиваю.

— Я закончил, спасибо, что пустили.

Ноль вопросов вслух, какого дьявола она тут делает. Сознательно не развиваем тему. Не провоцируем ответы. Оставляем пути отхода открытыми.

— Да что вы такое говорите! — всплескивает руками Ирэна и подходит ближе. Она босая и двигается бесшумно. Говорит тоже полушепотом, на октаву ниже, чем ранее: — Мне так жаль, что мы испортили вам выходные. Простите. Могу я предложить вам завтрак? Или.... что-нибудь еще?

Я старательно избегаю смотреть на нее или на ее отражение в зеркале. Прямой взгляд мужчины на женщину вне рабочей ситуации можно принять за агрессию. Где агрессия, там и секс.

— Спасибо, но я правда спешу.

Вешневецкая, бесспорно, хороша собой. Пеньюар красиво струится по бледной коже, черные распущенные волосы небрежно рассыпались по плечам.

— Я была буквально парализована ужасом. Понятия не имею, что эти три подонка могли со мной сделать... А потом появились вы.

Нагнетает.

— С вами была еще одна девушка. Кто она? Можете не говорить, если не хотите.

— О! Вы в курсе? Как?.. Впрочем, так даже лучше. Это очень глупо, вы решите, что мы сумасшедшие.

— Не в моих правилах судить людей. Я всего лишь прикидываю, может ли от нее в будущем исходить угроза.

— Это Вера. Дочка Аркадия от первого брака. Она недавно получила права и не справилась с управлением. Те парни нас подрезали, она растерялась, бедняжка. Вера иногда берет эту машину, ей еще не купили ее собственную, и она рада любой возможности погонять... Поверьте, она просто забрала меня с девичника. Я не планировала садиться за руль, честное слово. Мы подумали, это хорошая идея. Вы, наверное, считаете, что мы богатые придурки, да?

— Она была трезвой?

— Конечно!

— Почему тогда сбежала?

— У девочки непростые отношения с матерью. Понимаете, мы неплохо ладим, но мама Веры считает предательством тот факт, что мы не ненавидим друг друга. — Ирэна вздыхает. — У Аркадия сложный период. Он с самого начала этого проекта не в себе. Психует, срывается на мне и детях. Вчера я просто немного расслабилась. Уже тысячу раз пожалела! Но кто бы мог подумать? Лучше бы я взяла такси.

— Будучи под кокосом, взять на себя вину в ДТП было более хорошей идеей, нежели поссорить Веру с мамой?

— Вы не знаете её мать.

— Вы правы, не знаю.

— Ольга Ивановна, олива, «ОливСтрой», — горько усмехается Ирэна. — Она считает, раз фирма названа в ее честь, то и принадлежит ей. Я так устала, Савелий Андреевич. Так чудовищно устала от напряжения! А от вас веет надежностью. И это манит сильнее любого магнита.

Я смотрю в мраморную плитку, пока надеваю носки. Как я-то, блядь, устал держать лицо.

— А девочку восемнадцатилетнюю вы одну в машине бы не оставили.

— С этими идиотами? Ни за что. Аркадий не отвечал. Я отправила ее на такси и позвонила вам.

Ирэна делает шаг ближе и касается моего плеча. Ведет рукой.

— Я думала, мне конец.

— Перестаньте, пожалуйста, — говорю спокойно.

— Простите.... вас это смущает или вам не нравится?

— Это правда лишнее.

— Простите! — Вешневецкая вспыхивает, отшатнувшись. А потом взрывается горькими рыданиями: — Я хочу надежности! Это разве так много? Чтобы мой муж, когда я в беде, срывался на помощь, а не пихал стриптизершам деньги в трусы! Хотя бы десять минут побыть в крепких руках. Почувствовать силу. Хотя бы... пожалуйста...

Я смотрю в пол, туда же падает ее пеньюар.

— Я едва держусь, видите? Он проснется утром и будет на меня орать!

— Ирэна, в понедельник Игорь отгонит вашу машину в сервис, я думаю, и следа не останется. Вашему мужу не за что на вас орать. И помните: да, у Аркадия Игоревича сложный, нервный процесс, но любой процесс, каким бы долгим он ни был, не бесконечный. Сейчас вашему мужу нужна поддержка, как никогда раньше. И в итоге вам за нее воздастся. Пообещайте мне, что будете осторожны.

— Л-л-ладно. Если вы просите, я обещаю.

Взяв вещи, я покидаю ванную, так ни разу и не взглянув на Вешневецкую, дабы не оскорбить. Я ничего не видел. Отказываться, когда увидел, — это оскорбление.

Плоскомордая Баунти провожает до самого порога, смотрит вслед своими жутковатыми, навыкате глазами.

Ссориться с женами доверителей — плохо. Обычно это вредит работе. Лучше бы они все были верными, а не красивыми.

Но как же заебала грязь.

Всюду грязь.

Опустошение.

И сам я в ней по уши.

Настроение паршивое, я курю две подряд, пока голова не начинает кружиться. Выжимаю из тачки все соки и психую сам на себя за этот дурацкий крюк до Яхонтовой.

Чистоплотная девочка из интеллигентной семьи. Не удивлюсь, если до сих пор девственница. Ну или спала исключительно с любимым на кровати среди лепестков роз. В моей школе таких было аж две, они ходили с охраной, пока не переехали вместе с родителями в другой район.

С охраной в том числе от таких беспризорников, как мы Алтаем.

В универе я легко общался с элитой, но всегда давали понять, что у каждой дружбы есть границы.

Может, Яхонтова потому и цепляет меня так сильно, что раньше я как бы был недостоин с такой общения. И несмотря на годы и годы моего каторжного труда и вагон достижений, ничего не изменилось. Александра всем своим видом постоянно это показывает.

Достоинство у нее врожденное, как цвет глаз или разрез рта. Она тоже элита. Психически здоровые дети психически здоровых, дружных родителей. Счастливые семьи. Подарки под елкой в Новый год, свечки на торте в день рождения. Причем их количество соответствует количеству лет именинника. Эти люди в науке, в судебной системе, они в медицине, в финансах и в образовании. На таких семьях страна держится.

Личное превосходство Александры естественно, как воздух, и оттого не должно раздражать. Но меня раздражает. Видимо, все еще живы какие-то триггеры.

Светофор долгий, я стою на нем девяносто секунд. Барабаню пальцами по рулю.

Опаздываю. Если она и приходила, то уже точно ушла. Такие цацы больше минуты не ждут, а я опаздываю на восемь.

Не вышло приехать раньше, хотя по пути нахватал кучу штрафов за превышение. Не мог предупредить о том, что задерживаюсь.

Впрочем, это всё неважно. Мне бы домой да обдумать, что делать с этой дракой в баре и подкатом Ирэны.

Абсолютно уверенный, что возле аптеки никого нет, я выжимаю педаль газа. А когда заворачиваю за угол, вижу Александру.

По тормозам!

Она одета в кукольный розовый спортивный костюм. Темные очки закрывают глаза. Идеальная осанка, волосы собраны в тугой хвост. Александра даже когда ждет мужчину, полна достоинства.

Она смотрит в мобильник, и я понимаю, что стоило купить букет. Даже взгляд бросаю на заднее сиденье, будто он мог бы там внезапно появиться силой мысли.

Букет не появляется.

Машина со шлейфом останавливается аккурат напротив Александры, и я выхожу на улицу.

Увидев меня, она искренне улыбается. Буквально расцветает. А у меня слова застывают на языке. Что неебическая редкость. Поэтому, обойдя капот, просто открываю ей дверь.

— Ух ты, как галантно, — хвалит Александра звонко. Прежде чем сесть в машину, ненадолго задерживается рядом. Медлит. Поднимает глаза, и мы смотрим друг на друга в упор. — Вы всегда такой джентльмен или только по воскресеньям?

— Простите за опоздание, Александра Дмитриевна. Оно непростительно, и я полностью раздавлен.

Она моргает, чуть смутившись.

— У вас мокрые волосы? — Она действительно касается моих волос, проверяя. Пробегается по затылку пальцами, и волна холода разливается по шее и спине.

Александра ведет себя запросто, словно каждый день мы только и делаем, что трогаем друг друга.

Я чуть отшатываюсь, просто потому, что нервный после ночи, не ожидал. Она сразу отдергивает руку, и я удерживаюсь от того, чтобы поймать ее ладонь и положить обратно.

— Я же говорю, спешил.

— Вас ведь продует! Садитесь в машину скорее!

Она сама быстро юркает в салон.

Я снова обхожу капот и занимаю водительское кресло. Александра уже пристегнута. Руки на коленях. Поза напряженная. Можно начинать заседание.

Усмехаюсь. Машина трогается.

— Проспали? Или.... — Александра вдруг прижимает ладонь ко рту. — Савелий, а вы вообще спали сегодня? — На её лице отражается догадка, и уголки губ по-детски опускаются: — Только не говорите, что это все роллы!

Александра

Странно чувствовать себя настолько розовой, словно фламинго или.... ну, будем честны, — поросенок. Но Люба, а это ее спортивный костюм, уверила, что мне идет. Прошлым вечером оказалось, что надеть на природу совершенно нечего, и я, посыпая голову пеплом, позвонила золовке.

Я в машине Савелия, и один этот факт вызывает море переживаний. Ду-ше-раз-ди-ра-ю-щих. Изо всех сил стараюсь этого не показывать.

Но Боже мой, какой он потрясающий в этой черной футболке и светлых свободных штанах! Повседневная одежда немного развеяла дьявольский флер и снизила градус охватившего меня торжественного ужаса, хотя Савелий... по-прежнему высоченный, как башня, и оттого очень значительный.

Пристегиваюсь.

Он усаживается за руль. Моя ладонь, которой я трогала его волосы, немного горит. Савелий устало трет лицо, и я первой нарушаю молчание, спросив, спал ли он сегодня.

Следом на меня обрушивается понимание: он же спешил на свидание с «котенком». И клубок фантазии уже не остановить. Разумеется, они занимались сексом, Савелий не в том возрасте, чтобы за ручку держаться. Но ранит даже не это.

Ему было настолько весело, прекрасно и замечательно, что они с «котенком» не спали целую ночь. Это уже заявочка на серьезные отношения, родство душ и все такое. Я представляю себе романтическую прогулку на кораблике, обнимашки под пледом, зажигательные танцы под фонарем, как из рекламы по телику. Смотрю на Савелия... Сомнительно, конечно, но...

Но мои комплексы мгновенно, словно из огромного шприца, впрыскивают в кровь стыд.

Потому что я скучная.

Тухлая серая мышь.

В западне.

Если я выйду из машины, мне придется вернуться домой и признаться, что очередное свидание сорвалось, выслушать унизительные слова утешения от близких. Когда Савелий опаздывал, я, честно говоря, была в отчаянии. Думала даже поехать в какой-нибудь торговый центр и отсидеться там.

Восклицаю с упреком:

— Только не говорите, что это все роллы!

Он хрипло смеется:

— Вы меня ревнуете, Александра?

Надо остаться в этой чертовой машине и прекрасно провести чертово воскресенье. Чего бы это ни стоило. Одно дело — надеть поросячьего цвета костюм, другое — быть выставленной в нем из тачки посреди города.

Я вытягиваю ноги.

— Если вы любитель бега на столь... хм, длинные дистанции, то я, пожалуй, пас. Слишком много работаю, чтобы так напрягаться, — неловко смеюсь.

— Я любитель самого разного бега, мы можем обсудить это в подробностях. И, если вам так интересно, я провел эту ночь в ОВД. — Савелий называет район.

Радостно к нему поворачиваюсь:

— А вот это вполне по мне.

На самом деле я беспокоюсь, — у него явно что-то стряслось, и он непроизвольно хмурится, — но вида стараюсь не показывать. Наверное, на заботу о Савелии права я не имею. Он мне просто не поверит.

— В качестве... кого, Савелий Андреевич?

— Одна небезызвестная организация постаралась спровоцировать скандал вокруг доброго имени моего доверителя.

— Вешневецкого, что ли? Или у вас есть кто-то с еще более «добрым» именем?

Он надевает темные очки и усмехается:

— Будем сплетничать?

— А давайте.

— Тогда вернемся к бегу. Что там насчет ваших любимых дистанций? Ехать долго, я с удовольствием послушаю.

Пресек, но тактично, переведя тему на меня.

— Насколько долго? Может, вы хотите позавтракать?

— Я ни за что не остановлю эту машину в пределах города из опасения, что вы выпрыгните и сбежите, — говорит Савелий буднично, но при этом продолжает хмуриться, и в итоге его слова звучат довольно жестко.

Предполагается, очевидно, что я воспротивлюсь давлению. Но я вместо этого ощущаю себя очень польщенной. А еще... взволнованной, как часто бывает рядом с ним. Закидываю ногу на ногу и улыбаюсь.

— Расслабьтесь, — произношу, напротив, предельно мягко. — Если вы провели ночь в ОВД, то я — глядя в потолок и качаясь на этических качелях. Сев в эту машину, я уже нарушила почти все свои принципы: не встречаться ни с кем из участников процесса вне стен суда, не обсуждать с представителем стороны по делу вопросы, не касающиеся работы. И уж точно не флиртовать с ним.

Зря сказала про флирт.

Флирт как флирт, всем флиртам флирт. Без отношений десять лет.

Исхаков посмеется.

— Мы никому ничего плохого не делаем, — говорит он спокойно, обнадеживающе.

— И не будем?

— И не будем.

Мы останавливаемся на долгом светофоре, и Савелий берет меня за руку. Отдать мне должное, я не вздрагиваю, как пятнадцатилетка на первом свидании, и даже не заливаюсь краской. Лишь наслаждаюсь тем, как по коже разливается трепет.

— Это чтобы вы не сбежали, Александра. Для надежности.

Он поглаживает мою ладонь.

— Я просто боюсь, что нас кто-то узнает. Вот и все.

— Они глазам своим не поверят, — усмехается Савелий. — Расскажите лучше, где вы взяли этот чудовищный спортивный костюм?

Смеюсь.

— У жены брата. Вам не нравится? Она сказала, это модно.

— Вы очень модно выглядите.

— Серьезно?

— Я давно не встречал настолько модных людей.

И я хохочу!

Следующий час пролетает так быстро, словно кто-то усиленно крутит стрелки часов. На каждом светофоре Савелий берет меня за руку. На третьем я привыкаю и слегка сжимаю его ладонь в ответ. А на четвертом — сама протягиваю руку, за что получаю одобрительный серьезный кивок.

Мы выруливаем из города и несемся по трассе. Савелий включает ремиксы незнакомого, но очень классного диджея. И я, расслабившись еще больше, едва не начинаю пританцовывать! Солнце мягко греет, редкие перистые облака раскрашивают голубое небо. Вокруг нас, по обочинам черного полотна дороги, покрытые то зеленью, то золотом высоченные деревья. Как же красиво в начале осени!

Я и не замечала. Так много работала, что сейчас получаю искреннее наслаждение от всего, что вижу. Улыбаюсь. Просто так, потому что хорошо, спокойно и одновременно все чувства обострены.

Вот как так рядом с Савелием получается? Что нельзя же, что это плохо, он везет меня в неизвестное место, а я почти счастлива.

Разумеется, все понимаю. Неформальная одежда и улыбочки ничего не значат. Рядом со мной Адвокат дьявола, а не любовь на всю жизнь, не будущие серьезные отношения и уж точно не шанс родить ребеночка. Скорее всего, Савелий попытается через меня подобраться к Савенко и прямо сейчас размышляет, как сделать это деликатно. Что ж. Других вариантов все равно нет. Больше никто не захотел свозить «умницу Сашу» за город. Да и, будем предельно честны, этот мужчина — магнит притягательный.

Я десять лет положила на эту работу.

Я хочу сделать что-то настоящее и получить эмоции!

Улыбаюсь Савелию — он опускает очки и подмигивает. Чем дальше от города, тем меньше мы адвокат и помощник судьи. Тем больше — просто люди.

Спустя час на трассе он наконец сворачивает к заправке.

Никогда здесь не была, но все они примерно одинаковые, поэтому мне комфортно. Хочется только отметить чистоту и внушительный выбор выпечки. Савелий оплачивает бензин, спрашивает, что я буду.

Он забавен. А еще он, кажется, невероятный эмпат, потому что за все два часа ни на одну секунду я не почувствовала себя неуютно или в опасности.

Мы пьем кофе и едим сэндвичи. Болтаем о поездках на машине и о том, кто сколько времени максимально проводил за рулем. Савелий побеждает с фанфарами.

Ему приходится отвлечься на телефонный звонок, а для этого — выйти из кафе. Когда возвращается, он изображает колоссальное облегчение, что я все еще здесь. Это смешно!

Я нервно жую мятную жвачку, возвращаясь к машине.

Всего его обсмотрела. Савелийтак хорош собой, что я то и дело сбиваюсь с мысли.

Когда мы пристегиваемся, ему снова звонят, и, пока он разговаривает по телефону, я робко вкладываю свою ладонь в его.

Мы ведь стоим на месте.

Мало ли что?

Он забыл, что ли, что я могу убежать?

Савелий не отказывается. Напротив, машинально сжимает мою руку, рождая импульс. Он обсуждает неизвестное мне уголовное дело, хмурясь еще сильнее. В какой-то момент так же машинально подносит её к губам и целует запястье.

Эмоции пронзают сердце. Обаянием Савелия словно паутиной окутывает.

Он всё это, конечно же, чувствует. И, закончив разговор, поворачивается ко мне.

Тишина такая на парковке у этой заправки.

Между нами запрет — работа. Ответственная, сложная, важная. Мы даже не по разные стороны баррикад: я, как представитель судебной власти, над баррикадами. Сцены предыдущих встреч проносятся калейдоскопом. Дистанция.

Дистанция.

Дистанция.

Мои категоричные ответы, жесткие взгляды. Мое имя, которое заработано с таким трудом. Моя мечта стать неподкупной судьей.

Я сижу в машине с самым продажным адвокатом на свете. Ощущаю уязвимость и унижение, но при этом на душе очень легко.

У всех есть предел, после которого ставится все равно. Я свой, видимо, перешагнула.

Савелий рассматривает меня. Опускаю глаза, потому что просто не могу иначе. Я так давно не была на настоящем свидании, так давно не ощущала себя женщиной, что робею как подросток. Но не жаловаться же ему на это?

Девушкам тяжело в суде. Мы попадаем в систему еще совсем юными, и приходится за короткий срок становиться жестче мужчин, чтобы те нас уважали. Я стала такой жесткой, что не понимаю, как обратно вернуться. А вернуться хочется.

Хотя бы на крошечный шажочек.

Я просто не вывожу больше. Я не вывожу!

Мое сердце как будто в три раза увеличивается, растерянность колет кончики пальцев. Савелий отстегивается и тянется ко мне.

___

Вот теперь я вздрагиваю, когда он прижимается щекой к моей щеке. Но не отшатываюсь. Наоборот, льну сама, и он делает вдох.

Прикосновение губ можно назвать осторожным.

Савелий целует меня в щеку один раз, второй, места касания искрятся, и я закрываю глаза. Он не спешит, даже выжидает, и я отвечаю робким поцелуем. Это так смело, но и отказаться немыслимо! Он ведёт носом по моей коже. Целует меня в подбородок, в уголок рта.

Искры уже всюду: на нас, на приборной панели, в воздухе. Савелий ласкает меня очень легко и неспешно, а они жгут. Всю меня терзают. Я так сильно нервничаю, ужасно боюсь сделать что-то неправильно. Боюсь продолжить, и еще больше — что все закончится.

Савелий чуть отстраняется. Его дыхание мятное, и у меня во рту скапливается слюна. Повинуясь порыву, веду пальцами по его лицу. Как он мне нравится. Как безумно нравится! Сейчас заплачу.

Я пытаюсь быть смелой. Надеюсь, он не чувствует себя так, будто его партнерше пятнадцать.

В следующую секунду Савелий льнет к губам, и мое сердце останавливается.

Сначала он пробует. Раздумывает, медлит или наслаждается, превращая момент в особенный. У меня внутри все в узел скручивается от этого выжидания, сомнений и страха перед будущим. Я жадно вдыхаю запах, а когда Савелий втягивает в себя мой, я загораюсь, осознавая, как много его во мне и меня в нем. Мы одновременно приоткрываем глаза, словно проверяя, что происходящее не сон. Сердце уже бахает от панической серьезности ситуации. И, словно согласившись с реальностью, мы начинаем увлеченно целоваться.

Язык Савелия тоже мятный, с каждым движением он раскрывает мне рот, чтобы коснуться моего, закрутить лаской. Это настолько приятно, легко и естественно, что неуверенность отступает. Поцелуй становится глубже. Быстрее. Он влажный, сочный. Терпение Савелия лопается, он притягивает меня к себе, и мы целуемся по-взрослому.

Кажется, даже имя свое забываю. Мы впадаем в ошеломляющую дикость, и поцелуи мгновенно перерастают в нечто большее. Я задыхаюсь, когда Савелий жадно зацеловывает мою шею, втягивает в себя кожу, скользит языком. Кайф от его грубоватых ласк искрится по всему телу.

Поцелуи достигают ключиц. Искры концентрируются внизу живота, они так сильно жгут, что приходится раздвинуть ноги и обнять Савелия крепче.

Неподалеку останавливается машина, хлопают двери. Детские крики действуют как сигнал «Стоп», и мы резко отшатываемся друг от друга. Я судорожно хватаю ртом воздух, тру влажную шею. Натягиваю капюшон на голову и съезжаю вниз по сиденью.

— Простите, — бормочу. — Я, видимо, спятила. Не принимайте на свой счет.

Наши глаза на миг встречаются. У Савелия они темные, какие-то особенно внимательные. Он абсолютно серьезен, а у меня почти тахикардия. Понятия не имею, о чем он думает, но кажется, игнорирует каждое мое слово.

— Александра, — для начала напоминает мне мое имя. Причем так его произносит, словно ласкает в интимном месте, и я закидываю ногу на ногу. — Я вот думаю: а на хуя нам с вами это стрельбище?

Мои брови взлетают вверх.

Савелий продолжает:

— Я предлагаю....

— Да. Давайте, — перебиваю поспешно. — Я за.

Что бы это ни значило.

Он кивает. Машина трогается.

— Дайте мне две минуты. Я покажу одно место.

— Ваши любимые кусты у дороги?

Он слегка улыбается.

Мерс противно пищит, требуя, чтобы водитель пристегнулся, но Савелий с полминуты то ли не слышит, то ли игнорирует. А я так смущена и возбуждена, что не смею сделать ему замечание. Когда со мной такое было?

Вырулив на трассу, он наконец пристегивается. Одновременно выжимает газ, и машина ускоряется. Деревья мелькают по обочинам, а потом и вовсе сливаются в сплошной фон.

Мы явно превышаем. Мы превышаем на лишение. И я улыбаюсь! Моё сердце колотится так, что в ушах шумит. Вкус Савелия у меня во рту.

А еще жвачки словно стало больше.

— Она у вас или я ее проглотил? — спрашивает он, словно читая мысли.

Это все, что он сказал мне за это время.

Я аккуратно убираю жвачку в салфетку.

— Украла, видимо. Сорри.

— Будете должны.

Через несколько минут мы сворачиваем в сторону густой рощи. Указателя нет, и дорога пустая. Едем по гравийке, пока слева не появляются, словно из воздуха, кирпичный забор и трехэтажные домики гостиничного комплекса. Вдали звучат выстрелы.

— Там дальше поле и частное стрельбище, не переживайте. Тут безопасно.

— Я поняла. Хорошо.

Савелий показывает охраннику пропуск, и шлагбаум поднимается. Мы паркуемся на специальной площадке.

Он обнимает меня за талию, пока ведёт по тропинке.

А потом мы заходим в гостиницу.

— Нет, мы не планируем оставаться на ночь. Регистрируйте только на моё имя.

Моё сердце так сильно колотится, что слова Савелия я слышу словно через пелену. Краски фойе сливаются. Если меня прямо сейчас попросят закрыть глаза и указать, где диван, а где лестница, я растеряюсь, хотя смотрю на них в упор. В моей жизни обычно не бывает столь неоднозначных приключений.

— Да, пострелять приехали.... Ага, я бронировал. Вещи бросим и... По обеду чуть позже сориентирую.

Какой спокойный у него голос.

— Вы уже были у нас? Провести экскурсию?...

— Не надо, спасибо.

— У нас новый спа-комплекс. Хотите....

— Нет.

Я улыбаюсь проскользнувшей в тоне Савелия резкости.

Еще чуть-чуть, и сердце выпрыгнет из груди. Часть меня в таком ужасе, что перед глазами плывет. Мое белье настолько влажное, что мне некомфортно идти.... Не помню, случалось ли со мной подобное раньше хотя бы раз.

Савелий берет меня за руку и ведет к лестнице. Пальцы переплетаются, пока мы поднимаемся на третий этаж, и я не знаю, есть ли на свете что-то романтичнее.

Длинный узкий коридор.

Савелий наклоняется и целует меня в щеку, шею. Я сжимаю двумя руками его большую ладонь. Мы касаемся губ друг друга. Идем дальше, улыбаемся.

Он прикладывает карточку, и она... не срабатывает. Ещё раз — и ничего.

— Ну нет же, — сокрушается Савелий искренне, и мне смешно.

Приходится сосредоточиться. На третий раз дверь поддается.

Мы заваливаемся в крошечный номер, половину которого Савелий занимает одним своим присутствием. Вторая половина — собственно, кровать.

Едва дверь закрывается, он обнимает меня за талию, а я не могу удержаться и дотягиваюсь до его затылка. Савелий не пахнет так ошеломительно, как обычно, лишь кожей, чистотой и незнакомым средством для бритья, но мне все равно нравится.

Я дарю ему ободряющую улыбку.

Он усмехается и склоняется ко мне. Чудовищно сутулится, все же разница в росте, и я приподнимаюсь на кончики пальцев, чтобы ему было удобнее целовать. Касание губ рождает новый поток жара. Вдох-выдох. Кожа покрывается мурашками. Мимолетные улыбки, как будто оба почувствовали, как ужалило током. Ещё. Скорее.

Наконец, поцелуй. Более чувственный, тягучий, теперь сразу с языками. Мы ласкаем друг друга, и ток бьет уже по всему телу.

Савелий увлекается и напирает на меня. Интуитивно я делаю шаг назад, еще один, пока я не утыкаюсь спиной в стену, оказавшись зажатой между шкафом, столом и ним. Он расстегивает мою толстовку, стягивает ее и отбрасывает на кровать. Я дышу быстро, поверхностно. Наверное, надо снять с него футболку, но... не решаюсь. Мои соски бесстыже напряжены и видны через топ, я это замечаю. Савелий тоже, однако начинает он с шеи. Его губы скользят по самым чувствительным точкам. А потом, господи, он покусывает ее, ведет языком и снова кусает.

Берется за резинку, что держит мои волосы, сжимает сильно, и я едва удерживаюсь от стона удовольствия.

— Можно?

Почему-то особенно смущаюсь именно в этот момент. Вот он, переломный.

Все неправильно, но я киваю, и Савелий распускает мои волосы. Освобожденные, они копной рассыпаются по плечам, и я чувствую одновременно облегчение и усилившуюся робость: так редко хожу с распущенными, что мне кажется, это что-то неприличное.

Савелий обхватывает пальцами мою талию.

— Почти сходятся. Обалдеть, Александра. Какая вы тоненькая.

Я сильно втягиваю живот, напрягаю пресс, и он соединяет пальцы.

— Я так и знал! — выпаливает хрипло, но с такой шальной улыбкой, что в груди сжимается. — С первой минуты хотел это попробовать.

— У вас просто руки большие....

Савелий набрасывается на меня с поцелуями, не давая закончить.

Обрушивается всем своим жаром, мощью, страстью. А у меня в голове бахает: «с первой минуты.... хотел попробовать».

Последние границы смываются. Я так тесно прижимаюсь к нему, что душа в клочья. Разряды тока жалят один за другим. Когда Савелий подхватывает меня и усаживает на стол, они усиливаются многократно. Я собственнически ерошу его волосы, пока он осыпает поцелуями мои плечи.

Стянув лямки топа, выдает что-то восхищенное, ласковое, вроде... «красавица»? И я вспыхиваю! Савелий накрывает ладонями грудь, соединяет полушария, и я запрокидываю голову, прогнувшись в пояснице, ощущая себя и правда великолепной.

Его губы жадно исследуют мое тело. Он очерчивает языком соски, втягивает в себя, заставляя задыхаться, дергаться. Ноги слабеют и сами собой его обнимают. Я так хорошо помню этого человека в суде — ледяного и отстраненного. Жесткого.

Дышу рвано.

Пылаю каждой клеткой.

Просыпаюсь как от долгого сна.

Сама скрещиваю на его спине лодыжки.

Его руки ласкают мои спину, ягодицы, бедра без остановки. Он делает все... так быстро, бережно и вместе с тем по-мужски нетерпеливо. Поцелуи пробегают ниже, Савелий прижимается губами к пупку. Мое дыхание рвется вслед за душой.

Я дрожу от эмоций и ощущений, от собственной чувствительности и ошарашенно наблюдаю, как его язык чертит узор на моем лобке. Перед глазами мутнеет. Решившись, я тяну Савелия за футболку, собираю складки на его плечах, и ему приходится оторваться, чтобы помочь мне от неё избавиться.

У него широкая грудь, очень мужественная. Густо покрытая волосами. Абсолютно плоский живот с рельефом. Крепкие руки. Штаны сидят низко, и темная дорожка уходит под резинку. Савелий невыносимо сексуален. На секунду наши взгляды встречаются, и я успеваю отвести свой за миг до того, чтобы влюбиться.

Сердце колотится до жути быстро. Я приподнимаюсь, помогая стянуть с себя штаны. Савелий действует безупречно.

Едва избавив меня от белья, он разводит мои ноги и.... прижимается ртом к промежности. Я чувствую там его губы, его прикосновение. Пугаюсь, отстраняюсь и поспешно свожу бёдра! Не против, конечно, но... не в первый раз же. Хотя бы год отношений... или два. Савелий целует мои колени, смотрит в глаза, и... окончательно сойдя с ума, я расслабляюсь. Позволяю раскрыть себя. Дрожу от нервного напряжения, от эмоций, от своих ошалевших чувств.

На его лице ни намека на веселье. Он сосредоточенно склоняется и, закрыв глаза, проводит языком по клитору. Я дрожу. Губы кусаю. Зажмуриваюсь, жадно схватив ртом воздух. Савелий закручивает вокруг самой чувствительной точки спираль и надавливает. Наслаждение пронзает стрелой, я дергаюсь и выгибаюсь, застонав. Мои ногти царапают поверхность стола. Он втягивает в себя мою плоть, проводит языком ещё раз и выпрямляется.

Трясёт. Я сижу перед ним почти голая. Моё лицо пылает, всё тело в искрах. Между ног так мокро, что я начинаю мерзнуть.

Савелий машинально облизывает губы (я уже без ума от него), пока достает из кармана презервативы, отделяет один. Снимает штаны. Технично разрывает зубами квадратный пакет.

Задыхаюсь от волнения. Он так быстро всё делает.

Его член каменный, размер тоже впечатляет — хотя чего можно ожидать от двухметрового парня? Но налюбоваться не успеваю: Савелий одним движением раскатывает резинку по стволу и притягивает меня к себе.

— Александра. Саша.

Горячая волна по спине. Я так нежно его обнимаю. Успела замерзнуть и теперь охотно льну к груди, чтобы согреться. Мы словно не можем перестать целоваться и облизываем языки друг друга еще раз.

— Я тебя очень хочу, Саша.

Дрожу от его тона, от низкого голоса.

— И я тебя хочу.

Мы наконец-то переходим на «ты».

Савелий обхватывает меня за ягодицы и тянет на край стола. Целует в губы, пока его пальцы скользят между складочек, проходясь по самым чувствительным точкам. Заставляя нервничать. Я почти готова сама нанизаться, но не могу решиться и торможу себя.

Ему неудобно. Он притягивает меня еще ближе. Я чуть свисаю, когда чувствую прикосновение головки члена, и интуитивно прогибаюсь пояснице.

Посмотрев на место «стыковки», Савелий поднимает глаза. Они у него теплые. Друг? Враг? Окончательно запутавшись в дьявольских сетях и пылая от эмоций, я... просто киваю.

Он кажется еще выше, когда наваливается на меня, заставляя шире раздвинуть ноги. Окутывает собой и своим запахом, очень бережно прижимает к груди и делает толчок. Боже. Сразу еще один. Насквозь прошивает удовольствием. Застонав, я вздрагиваю. Он стискивает меня сильнее, целует в висок. И плавно входит до предела.

Мы выдыхаем громко друг на друга.

Господи, Савелий

Пальцы болят от напряжения, икры сводит. Он вжимает меня в себя и двигается сначала медленно. Потом быстрее. Быстрее. Пока каждая клетка во мне не загорается.

Я настолько возбуждена поцелуями, что сразу начинаю получать удовольствие. Каждый толчок дарит больше предыдущего. Напряжение растет, и на миг кажется, что я жила ради этого момента.

Кровь закипает, пульс учащается так, что мешает дышать. Я цепляюсь за плечи Савелия, хотя очень боюсь его поцарапать или что-то в этом роде. Но мне так хорошо, ощущения ошеломительно яркие.

Он двигает бедрам, наращивая темп.

Я снова и снова задыхаюсь, его это будто подстегивает. Потому что он еще ускоряется. Секс приобретает нотки помешательства, и когда кажется, что уже почти.... Савелий из меня выскальзывает. Я едва не рыдаю от потери!

— Блядь. Все норм. Сейчас.

Второй раз слышу, как он ругается. Мы снова целуемся, облизывая языки друг друга, словно сто лет вместе. Савелий закидывает мои ноги повыше, рывком подхватывает под бедра и поспешно переносит на кровать.

Больше ему ничего не мешает. Ни неудобная поза, ни здравый смысл. И нас окончательно, словно одеялом, накрывает безумие.

В какой-то момент близости Савелий чуть меняет позу, и меня мгновенно перекидывает через острую грань. Я выгибаюсь. Сжимаю его ногами и зажмуриваюсь. Оргазм врезается миллионом стрел. Нестерпимый жар окатывает снова и снова от кончиков пальцев до макушки. Савелий обрушивает на меня именно тот темп именно в том положении, и это совершенно дико. Экстаз размазывает.

Оргазм бесконечный. Не вспышка, не взрыв, даже не волна. Он как горячее море, которое подхватывает и несет. Спазмы. Спазмы. Спазмы. Я чувствую член Савелия, я горю вокруг него и пропитываюсь этим наслаждением.

Савелий не отпускает и, увидев, что я снова начала дышать, опять меняет темп и положение. Тихо стонет, доводя себя.

Я замираю, запрокинув голову. Обессиленная, горячая. Пустая в лучшем смысле этого слова. Я обнимаю Савелия руками и ногами, пока он пульсирует внутри меня. В моем теле. Пока он кончает во мне.

Вдыхаю его густой запах. Все еще дрейфуя в этом теплом море. Все ещё ощущая отголоски.

Звонок раздается где-то рядом. Бесчеловечно... Несколько секунд уходит на то, чтобы хоть немного сориентироваться. Сердце стучит чуть быстрее обычного, как это часто бывает после внезапного пробуждения.

Я приподнимаюсь на локте. Савелий шевелится рядом.

И он — о господи, мы реально переспали! — по-прежнему голый.

Синхронно тянемся к телефонам.

У его мобильника экран черный. На моем надпись: «Министерство заботы и надзора».

— Ты проиграла, — хвастается Савелий и откидывается на подушку.

Теперь он смотрит на меня с острым любопытством. Я подтягиваю одеяло, пряча грудь. Отворачиваюсь и принимаю вызов.

— Ну наконец-то! — кричит мама. — Не пишешь, не звонишь, на сообщения не отвечаешь! Мы с папой чуть с ума не сошли!

— Мамуль, что-то случилось? — говорю я. Прочищаю спросонья горло. — Я же на отдыхе, все в порядке.

— Ты спишь, что ли, Саша?

Округляю глаза. Как матери это делают?

После секса Савелий стянул презерватив, бросил его куда-то у кровати (какой ужас, я с вами согласна, манеры так себе) и обнял меня настолько уютно, еще и одеялом укрыл, что мы тут же вырубились, будто находимся в кино, а не в придорожной гостинице у стрельбища. Бросаю взгляд на часы — минут на двадцать всего отключились, плюс-минус, но я успела даже посмотреть сон.

— Нет, конечно. Мы на природе, на пикнике. Просто жарко. Я с друзьями, здесь так весело, что забыла написать.

Засранец Савелий смеется, и я, оглянувшись через плечо, посылаю ему злобный взгляд. Шепчу: «Тише!»

— Ой как хорошо! — Мама отчитывается папе: — Дима, они на природе... Да, она брала крем от солнца. Я ей положила в сумку. — И снова обращается ко мне: — Погода сегодня замечательная, солнце такое яркое. У тебя в сумке эспээф, ты же помнишь?

— Да, мама, но мне неудобно....

— Мы с отцом очень за тебя рады, Саша, но больше так не делай. Мы же переживаем! С тех пор как ты запретила следить за тобой через геолокацию, я плохо сплю.... — Слышен голос Матвея. — Да, Матвейка тоже переживал! Больше всех!

Мама, папа, Матвей.... и я, закутавшаяся в одеяло после бешеного секса с адвокатом ответчика, дело которого на столе у моей судьи.

Адвокат тем временем карабкается ко мне. Его пальцы теплые, но я вздрагиваю от прикосновения так, словно они ледяные. Он, впрочем, не обижается. Убирает мои волосы за спину, отчего по ней пробегает холодок. Когда мама начинает рассказывать, как ловко Матвей преодолел полосу препятствий на детской площадке, Савелий целует в плечо.

Я сглатываю.

— Здорово, — бормочу.

Он ведет губами по моей шее, и мне приходится вновь прочистить горло.

— Мама.... мне пора. Я скоро вернусь, и все расскажете. Правда пора.

— Я хочу ещё, — шепчет на ухо Савелий и прикусывает мочку. Ох. — Заканчивай трепаться.

Тело отвечает — мгновенно, обостренно. А потом снова разряд тока. Савелий, заметив реакцию, водит носом по коже, и я волнуюсь еще сильнее.

— Такая погода! Надо было Матвея с тобой отправить, хоть бы побегал по травке, — не унимается мама.

— Непременно, — хрипло говорит Савелий. — Передавай маме привет.

— Да тише!... — Отсаживаюсь подальше. — Мамуль, меня ждут. Целую вас, до вечера.

«Пусть позвонит, как будет выезжать! Обязательно!» — доносится голос отца.

— Папа сказал....

— Конечно, позвоню. Целую.

— Пришли фото всей компании! И чтобы парень, который тебя пригласил, тоже попал!..

Я сбрасываю вызов и убираю телефон на тумбочку.

Савелий рывком поднимается.

— Я в душ. Присоединишься?

— Я после вас, то есть тебя, но спасибо.

Передо мной абсолютно голый, слегка…. хмм, возбужденный Адвокат дьявола. Я спятила.

— Как пожелаешь.

Он направляется в ванную, и мне приходится разглядывать его крепкий зад, который так щедро продемонстрирован.

— Или лучше пойду на стрельбище и застрелюсь к чертям.

Эту фразу я бурчу себе под нос, но Савелий прекрасно слышит. Взрывается хохотом и закрывает дверь. Шумит душ.

Пока его нет, я осушаю бутылку воды. А когда он появляется, по-прежнему обнаженный, лишь с белым полотенцем на бедрах, я, закутавшись в одеяло, трусцой устремляюсь в ванную.

— Приятно видеть, что ты все еще дышишь, — насмешливо бросает Савелий мне вслед.

Волосы не мою, их сушить два часа. Быстро ополаскиваюсь, смывая его запах и наш пот. Было жарко во время близости и потом, когда спали рядом. Надо было хоть окно открыть, но какое там окно... У Савелия такая восхитительная буква Ф!

Я сокрушенно вздыхаю. Некоторое время рассматриваю себя в зеркале.

То, что я сделала, — неправильно и заслуживает осуждения. Я помощник судьи, у нас конфликт интересов. И безусловно, при желании Савелий может пустить обо мне слухи и среди своих коллег, и среди моих. Испортить репутацию к чертям. Или вообще настучать руководству.

Но. Я тоже могу повести себя как сука и начать пакостить в его деле. Ну и во всех последующих, если я, конечно, останусь на работе.

Если останусь.

Савенко сказала, что умница Саша создана для того, чтобы быть помощником. Полубесплатная рабочая сила. Позавчера электрики посчитали стоимость работ в моей крошечной квартире. Увидев смету, я горько расплакалась прямо при них. Ребята оторопели. Сделали скидку десять процентов, но у меня все равно не было таких денег.

Слезы жгут глаза внезапно и очень сильно. Я заматываюсь в полотенце и решительно выхожу в комнату.

Савелий уже в штанах, сидит на кровати и вполголоса разговаривает по телефону. Снова хмурится, но все равно выглядит потрясающе. На прикроватной тумбочке я замечаю пачку стиков, электронку и презервативы.

Никогда не прислушивалась к себе раньше. К той женственной части, которую давно загнала в угол.

Савелий поднимает глаза, и я понимаю, что хочу в его объятия.

Мир кружится. Я немного задыхаюсь. Я так долго не была ни с кем, а он заполнил собой все.

Пальцы агрессивно покалывает. Я почти дрожу. Но скидываю полотенце.

Савелий кивает и выпрямляется. Он продолжает неспешно говорить, когда я забираюсь к нему на колени, оседлав. Он по-прежнему говорит, когда обнимаю за шею и целую в мочку уха, откровенно мстя. Я буквально чувствую, как он подо мной твердеет, наливается, и улыбаюсь своей смелости. Он так быстро завелся.

— Ты говорил, что хочешь еще? — шепчу на ухо. С придыханием. Лаская мочку.

Савелий вжимает меня в себя.

— .... Да, про это и речь. Так. Стоп. Тут ситуация, — сообщает он собеседнику серьезным тоном. — Я перезвоню. — Сбрасывает вызов, отшвыривает телефон на тумбочку и берет с нее презервативы.

— Тут ситуация, — смеюсь, уткнувшись лбом ему в плечо.

Савелий ведет пальцами вдоль позвоночника, и я поражаюсь, как простое прикосновение может приносить столько удовольствия. Выгибаюсь как кошка.

___

Выгибаюсь как кошка.

Он ласкает меня, где-то сжимает, где-то просто трогает. Приспускает штаны, и, ловко разорвав пакет с презервативом, натягивает на ствол защиту. Притягивает меня к себе.

Я приподнимаюсь, чтобы нанизаться сверху. Плавно, медленно. Стараясь расслабиться достаточно для него, но всё же дрожу от непривычного распирания.

Сглатываю.

Прерывисто, часто дышу, медленно принимая в себя его член сантиметр за сантиметром. Впиваюсь пальцами в плечи, на которые опираюсь. Савелий делает рывок, и я оказываюсь на матрасе под ним.

- Ух!

Он целует в губы.

Дух захватывает! Он держит вес на локтях, и мне почти не тяжело. Плита лежит сверху, но не давит.

Объятия, поцелуи, страсть. В какой-то момент он прерывает игру и замирает надо мной. Жжемся взглядами. Оба несем друг для друга угрозу. Я закрываю глаза и закидываю ноги повыше. Он прижимает меня к себе и делает плавный, глубокий толчок, заполняя сильнее, чем я, кажется, способная выдержать. От наслаждения глаза закатываю, рот приоткрываю. Я запрокидываю голову и не сдерживаю протяжный стон.

Движение назад буквально на сантиметр, и новый сильный толчок. Пальцы судорожно сжимаются, хаотично скользят по простыни. По его плечам, спине, затылку. Движение назад.... и снова до предела. Мое дыхание поверхностное и жадное. Я горю каждой клеткой. Щипаю его лопатки, царапаю кожу. Он двигается все быстрее и быстрее. Пока прочий мир не перестает для нас существовать.

После близости Савелий отправляет презерватив к первому, перекатывается на локоть и смотрит на меня.

Он такой серьезный. На висках блестят крошечные капельки пота. Тело все еще напряжено, как и взгляд. Будто даже сейчас, после вспышки, ему не удалось до конца расслабиться.

- Что ты так смотришь на меня? - шепчу.

Говорю ему «ты». Это очень интимно.

- Думаю, уместно ли подкатить с третьим заходом.

Прыскаю, смутившись от удовольствия.

- Вполне, Савелий. У меня так давно не было поклонника, что всё уместно.

Ну а что скрываться? Он и так знает.

- Почему? Я не понимаю.

Ждала тебя.

Опасный ответ. Я удерживаю его на языке.

- Наверное, меня слишком сильно уважают, чтобы трахать. Уважают и боятся.

Он усмехается. И я добавляю:

- Все, кроме тебя, почему-то.

Его член, не забываем, только что побывал во мне так губоко, и я всё ещё его фантомно чувствую.

- Я из очень дрянного района. Страх во мне, для сведения, вызывает исключительно азарт. Ты, кстати, душа моя, не голодная?

- Очень, если честно.

- Тут есть сносный ресторанчик.

Сомнения, видимо, отражаются на моем лице, и он невозмутимо продолжает:

- Или можно заказать еду в номер, если ты переживаешь, что будущую судью заметят в моей компании. - Убирает прядь моих волос за спину, и я натягиваю на грудь одеяло. - Подумай пока, а я быстро освежусь, - он стирает пот с висков, забавно ерошит волосы. - И да, я в курсе, что ты успешно сдала экзамен, и болею за тебя. Поэтому, когда назначат, с тебя виски. Я пью хороший.

По пути в ванную он прихватывает презервативы, и выбрасывает их в ведро. А когда возвращается, я плачу.

- Саша? Я обидел?

Быстро вытираю глаза.

- Не ты. Что ты так быстро моешься? Я думала, успею. Это усталость. Просто колоссальная, безграничная усталость. Ты не сделал ничего такого, чего бы я не желала. Ты можешь идти в ресторан, я успокоюсь, приведу себя в порядок, и спущусь.

Он присаживается рядом и протягивает бутылку воды.

- Ну и что произошло за две минуты? Саша, у меня будут комплексы.

Я смеюсь, принимая из его рук салфетки и промокая лицо.

- Ты тут ни при чем. Боже, - снова смеюсь. - Савелий. Кто бы мог подумать, кто будет меня утешать.

Он сгребает меня в объятия и усаживает на колени.

- Ну ладно. Это не секрет, в общем-то, скоро официально объявят. Все в порядке, правда... Но меня не назначат судьей. В кулуарах все только об этом и говорят: место получит Дождиков.

Ну вот, я произнесла это вслух. Гром не прогремел. Молния не ударила.

- Дождиков, который помощник Воинова? Он же тупой.

Смеюсь.

- Он мужчина. Он старше. Опытнее. Женится на дочке прокурора. И.... вишенка на торте — Савенко отдает ему меня. Потому что без хорошего помощника он не вывезет. А я, кажется, не вывожу уже ничего.

В понедельник Савенко не в духе с самого утра. И причин тому две. Хотя опять же это мои догадки, но всё же.

Первая — наш с ней пренеприятнейший разговор в пятницу.

Слухи о назначении Дождикова просочились в среду. Для справки (как говорит Исхаков): если слухи ходят, значит, кандидатуру уже утвердили и документы на подписи в высшей инстанции. Да, той самой, выше которой в стране никого нет. Изменить это невозможно, надеяться бессмысленно. Разве что Дождиков спляшет в женском платье перед Кремлем, что, как вы понимаете, крайне маловероятно.

Вдох-выдох. Надо держаться.

В тот день казалось, что это какой-то страшный, неправильный сон. Что так выглядит ад. И что меня, должно быть, сбила машина, раз я там очутилась.

В четверг я пыталась поговорить с Савенко, но она меня избегала. А в пятницу сама предложила пообедать. Выбрала красивый ресторан — обычно в таких отмечают победу.

Мой салат с креветками остался нетронутым: за этот час я не смогла проглотить ни кусочка, зато выпила две бутылки воды.

Гаянэ Юрьевна сообщила, что уступает меня Дождикову. Это взвешенное, выстраданное решение. Да, она любит меня, дорожит как родной дочерью, но её основная цель — сформировать новую крепкую команду. И для меня это тоже отличная возможность.

Вот только в чём?

Савенко аккуратно, крайне завуалированно намекнула, что, будучи женщиной детородного возраста, получить должность сложно. Мне нужно просто подождать.

— Лет двадцать? — уточнила я.

— Хотя бы десять, — обнадежила она.

Десять.... Мне что, правда осталось так мало?!

Вдох-выдох. Держаться. Господи.

Сегодня Гаянэ Юрьевна как будто чувствует себя виноватой: отводит глаза, мечется. Словно мы семейная пара, которая разваливается из-за неудобного левака.

Я пришла на работу вовремя, а не на час раньше, как обычно, и она это заметила.

— Моя умница, у тебя всё в порядке? Ты опоздала.

— Мой рабочий день с девяти. Пять минут, и я приступаю. — Я включила компьютер, повесила пиджак на вешалку в шкафу.

Савенко прищурилась.

— Зайди потом ко мне, как закончишь с почтой.

— Конечно.

Я не зашла.

А еще так и не улыбнулась ей приветливо, как обычно. Не принесла латте и шоколадку с фундуком, как делаю часто, если мы упахиваемся или я вижу, что ей тяжело. Мы редко едим сладкое на работе, это особое оружие, когда пэмээс или аврал.

Вторая причина: в десять началась пресс-конференция «ОливСтрой».

В полдень отрывки из нее уже во всех новостных пабликах, и во время обеденного перерыва мы буквально прилипаем к телевизору.

Не знаю, кто писал речь гендиру Вешневецкому и паре его соучредителей. Но за спинами этих сосредоточенных, почти отчаявшихся, однако по-прежнему верящих в правосудие смелых мужчин тихой тенью стоит Савелий Исхаков в «дружелюбной» белоснежной рубашке.

Ему больше идет черный.

Вешневецкий охотно отвечает на вопросы журналистов. Исхаков молчит. Но мне почему-то кажется, он знает наизусть все, что должен сказать его клиент. Я даже как будто слышу его интонации.

Жуть, мурашки по коже.

«ОливСтрой» создает грандиозную шумиху. Неважно, выиграют они или нет, это дело войдет в историю. Они будут бодаться на каждом заседании, дойдут до кассации. Они намерены создать прецедент.

Минут через пять Савенко, психанув, покидает комнату отдыха. Я решаю остаться и дослушать до конца. Не из-за того, что взяла обед с собой, потратила на него семь минут и теперь свободна. И не из-за того, что меня впечатляет речь Вешневецкого. Эти несчастные миллиардеры с попрятанными по офшорам бабками, даже урыдавшись, не тронут мое сердце.

Я смотрю на Савелия. Не отрываясь. Если к взгляду можно применить глагол «пожирать», то именно это я и делаю с Адвокатом дьявола.

Он стоит ровно, совершенно спокоен. А у меня сердце колотится как безумное и щеки горят. Изучать Исхакова настолько приятно, что не могу отказать себе в этом. К счастью, в комнате отдыха — она же столовая — никто не против. Народ ест в основном молча.

Пока к нам не присоединяется Кристина.

— Они специально это делают. Щекочут прессе подмышки, — бросает она, глянув на экран телевизора. — А та и рада.

— Сейчас будет что ни заседание, то шоу, — дополняет Дождиков, коротко чмокая невесту в щеку.

Он пока не судья и прекрасно обходится на обеденном перерыве домашними бутербродами, один из которых дожевывает рядом со всеми нами, простыми смертными.

— Обожаю разные шоу! — восклицает Кристина, и Илья закатывает глаза.

Я вижу это, потому что как раз обернулась в поисках пульта.

— Сделай громче, пожалуйста. Интересно дослушать.

— И ты туда же? Саша, я надеялся, хотя бы тебя утомляют болтливые не в меру адвокаты и их бестолковые бенефисы! — укоряет Дождиков, подталкивая ко мне пульт. — А что я не так сказал, Кристин?

— Шоу шоу рознь, — возражаю я.

И уже было собираюсь вернуться к просмотру, как замечаю, что Илья пульт отдал, а глаза свои подлые не отвел. И пялится странно. Не так, как обычно.

Дождиков, разумеется, в курсе, что меня ему «продали». Он победил, и я жду злорадства, но ничего подобного почему-то нет.

Сейчас нет.

— И какие же в твоем вкусе? — накидывает он. — Назови любые три. Внимание! Саша говорит о личном.

Коллеги хихикают, пытаясь подлизаться к новоиспеченному судье. Как резко, буквально за три дня, изменилось отношение к человеку.

О том, что я перейду к Дождикову, знают трое: он сам, я и Савенко. Кристина — под вопросом. Смотря насколько они откровенны в постели. Но что-то подсказывает: Илья умеет разделять работу и личное.

— По-твоему, я такая скучная, что не смогу назвать три способа повеселиться? — Поднимаю на него глаза.

Дождиков тушуется. И кажется даже, что хочет врубить заднюю, но тут вмешивается Кристина:

— Ой, да все так думают. Без обид, Саш, просто ты — это ты. Но мы тебя любим такой, какая есть. Мы все разные, и это прекрасно.

— Помимо бенефисов адвокатов, я люблю пострелять, — признаюсь внезапно. — По мишеням. У меня, кстати, прекрасно получается.

— О-о-о-о, как опасненько! — смеется Кристина. — Хотя, вообще, тебе подходит. Подходит же Саше оружие, Илюш?

— Разве что холодное, — цедит Дождиков недовольно.

Я подмигиваю ему и возвращаюсь к просмотру телевизора.

Видно Савелия плохо, он лишь мелькает за тучной фигурой Вешневецкого и в основном обрезан по шею, так как его доверитель обычного роста. Но я с удовольствием ловлю каждый сантиметр его рубашки или галстука, потому что вчера у нас было потрясающее свидание. Горячий секс. Объятия. Вкусный обед. А потом двухчасовая стрельба по мишеням.

Савелий стреляет так, как будто до этого отработал лет сто в снайперах. Причем левой рукой, хотя правша. Он показывал, подсказывал, направлял. И это было одно из лучших свиданий в моей жизни.

Несколькими часами позднее мы с Маргошей встречаемся в её салоне красоты.

Несмотря на то что в последние годы она плотно занята на телевидении, Марго продолжает сотрудничать с этим салоном: проводит мастер-классы, обучает персонал и иногда берет особых клиентов.

Я робко попросила её помочь в подборе средств для дневного макияжа. Цель — сделать взгляд легкомысленнее и наивнее. По её визгу в ответ можно было подумать, что моя лучшая подруга готовилась к этому моменту всю свою жизнь.

— Римма, это моя девочка! Саш, проходи, садись! Я сейчас подойду! — кричит Марго, суетясь, едва я здороваюсь с администратором на входе. — Чаю, кофе, воды?... — Она уносится прочь.

Здесь.... стильно и очень современно. Кругом разноцветные лампочки, необычные картины.

Будний день, вечер. Почти все кресла пустые, и в этой части салона мы с Маргошей оказываемся вдвоем. В противоположной — Тимур делает укладку поздней клиентке.

Я присаживаюсь на указанное место у зеркала, и Марго ставит передо мной огромную сумку с кистями и косметикой.

— О нет, — притворно пугаюсь я. — Ты думаешь, всё настолько печально?!

Звонкий смех подруги заставляет рассмеяться и меня. Она дьявольски потирает ладони, и я мысленно благодарю себя за то, что, утонув в работе, умудрилась не потерять и её тоже.

Сентиментальность сжимает сердце, я тянусь, и мы с Марго крепко обнимаемся.

— Ты столько раз помогала мне, что я просто обязана размалевать тебя до неузнаваемости! Ха-ха-ха! Шучу, Саш. Это профессиональное, мне иногда сложно остановиться.

— Мне тоже, — улыбаюсь. — Помнишь прошлый раз?

Марго попросила прочитать простой договор. Я потом перестать не могла давать советы, пока она, смутившись, не взмолилась больше не вмешиваться.

Было неловко.

— В прошлый раз ты мне очень помогла, впрочем, как обычно. Да что там, Саш, ты занимаешься всеми моими проблемами по юридической части. И проблемами моей семьи. И моих друзей.

— Я могу не так много, брось. У меня узкий профиль.

— Если ты чего-то не знаешь, то всегда посоветуешь хорошего юриста.

— Я с ними училась в универе. Мне правда несложно.

— Не скромничай. Мне всегда хотелось тебя отблагодарить. И тут такой шанс! Итак, что мы хотим? — Марго выглядывает из-за нашей ширмы: — Римма, принеси чашку кофе для меня и бокал шампанского для клиентки.

— Я за рулём.

— Один бокал. Маленький. Мы с тобой будем готовиться к какому-то событию?

— Сегодня мы подбираем макияж, который я бы могла сама себе делать по утрам. Ничего суперсложного. И чтобы мне не пришлось вставать на два часа раньше ради этого! Фух. Я хочу, Маргош, с чего-то начать. Чтобы быть менее серьезной. Ну и как бы давать понять, что несмотря на злобный взгляд и вампирские клыки.… — приставляю пальцы к зубам, — я всё-таки женщина детородного возраста.

— Поняла. Тогда я внимательно тебя рассмотрю, окей? Ты не против?

— Доктор, я вся ваша.

Марго придвигается ближе и изучает мою кожу.

— Я запишу тебя к своему косметологу, она подберет подходящий ежедневный уход. Ничего критичного, но немного увлажнения и питания не помешает.

— Тоник из аптеки не подойдет?

— Боюсь, его уже недостаточно, дорогая. Избавиться от заломов намного сложнее, чем их предотвратить. Понимаешь?

— Будем предотвращать, хорошо.

— А пока нарисуем скромные стрелки и нанесем подходящий тон.

— Твори.

Она достает кисти и театрально ими размахивает.

— Саш, я так счастлива, что могу быть тебе полезной. Мне всегда кажется, что в сравнении с тобой я занимаюсь какой-то чушью.

— Твоя «чушь» помогла тебе закончить ремонт.

— Ты будешь судьей, вот где восторг!

Марго немного опускает кресло, и я закрываю глаза. Она очищает лицо, трет пенкой, смывает.

— Итак, кто он? — болтает беспечно, осушая кожу бумажной салфеткой.

Передо нами стоят бокал с шампанским и чашка кофе. После ее слов очень хочется выпить.

— Ты о ком? — спрашиваю я натянуто.

Марго наносит легкий крем и помогает вернуться в положение сидя.

— Дело ведь в мужчине? Тебе кто-то понравился? Я, честно говоря, сгораю от любопытства.

Вздыхаю.

— Ты считаешь, что, если женщина решила измениться, дело непременно в мужчине? По-твоему, я не могу сделать это для себя?

Марго замирает с кисточкой в руке.

— Боже, Саша. Прости. Я вовсе не хотела сказать такое. Но.... — Она запинается.

— Ладно, — сглаживаю. — Его зовут Савелий.

Маргарита так громко выдыхает, что я начинаю хохотать:

— Ты бы видела свое лицо!

— Ненавижу, когда ты так делаешь! Господи, Саша. Ненавижу всей душой!

— Прости. Дело и правда не в нем, я решила заняться собой ещё пару месяцев назад. Просто не было толчка. А тут меня толкнули, фигурально выражаясь. Как следует.

— Что-то случилось?

— Я пролетела с местом судьи.

Вот теперь Марго в шоке.

— Серьезно?! Савенко же клялась собственной бессмертной душой!

— Ну не преувеличивай.

— Нисколько не преувеличиваю. Она намекала прямым текстом!

Пожимаю плечами.

Марго знает, как упорно я готовилась к экзамену. Мы отмечали сдачу вместе с родителями. Быстро обрисовываю ситуацию, и она искренне сочувствует.

— Я решила, что это знак: нужно больше времени уделять себе. Дело тут не в косметике. Не в одежде. А во всем вместе. Я.... давно перестала самой себе нравиться. И не понимала, как это исправить. Вчера Савелий пригласил меня на стрельбище. Я подумала, что немного контролируемого насилия над мишенями — именно то, что мне сейчас нужно. А потом все случилось само собой. Он. Я. Номер в отеле.

— О Боже мой! Продолжай, пожалуйста.

Я смеюсь:

— Дважды.

— Римма, котик, еще один бокал шампанского! — кричит Марго. — И как всё прошло?

— Ве-ли-ко-леп-но.

Она улыбается до ушей.

— Замри, я веду стрелку. У меня все горит только от тона твоего голоса. Ушам своим не верю. А потом? Расскажи мне все. Каждую деталь.

— Потом... мы постреляли. — Торопливо моргаю, когда становится можно. — Я умею еще с универа, но Савелий показал мне несколько прикольных техник. А вечером отвез домой.

— Сегодня писал?

— Нет. Я.... ну вообще-то я не дала ему свой номер.

Маргарита опускает руки, и я ерзаю в кресле.

— Это еще почему? Ты сказала.… погоди, щас будет прямая цитата. Александра Яхонтова сказала про секс: «Великолепно». Если этого мало, чтобы дать парню номер, то ты, моя дорогая, совсем обалдела.

— Чтобы не ждать от него звонка, — тихо произношу я. — Он бы не позвонил.

— Так он попросил номер? Или нет?

— Попросил. Из вежливости. Я подала ему руку и клюнула в щеку. Это был один из самых прекрасных дней в моей жизни. Да, понимаю, любая другая на моём месте, возможно, лишь посмеялась бы: придорожный мотель, секс без обязательств, стрельбище. Просто…. — Я быстро облизываю губы. — Савелий был очень внимательным, Маргош. Я сидела у него на коленях, он постоянно целовал меня. — Зябко тру покрывшиеся мурашками плечи, буквально чувствуя его запах на языке. — Он был заинтересованным во мне каждую минуту, что мы были вместе, и я.... я... — Подбираю нужное слово.

— Чувствовала себя центром его Вселенной? — шепотом подсказывает Марго.

Я закрываю глаза и улыбаюсь.

— Он, скажем так, умеет обращаться с женщинами. Благодаря Савелию я осознала, чего себя лишила, выбрав такую работу. Сколько отношений было разрушено из-за того, что я пропускала свидания.

— Милая. Когда ты в последний раз занималась любовью? До него.

___

- В универе с Глебом. Помнишь, Глеба? Я думала, мы поженимся.

- Конечно, я помню Глеба. У него уже двое детей, если мне не изменяет память. И всё, серьёзно? Нет, серьёзно? Это ужасно. Прости, но это ужасно.

Горечь неописуемая. Я не понимаю, как так вышло. Время летело стрелой, все время что-то происходило, день за днем, а вспомнить-то и нечего. Мои дела были скучны, и я предпочитала - чужие.

- У него уже двое? С ума сойти. Он сильно лидирует в негласной гонке бывших, - бормочу не без зависти.

Я искренне любила Глеба, у нас не сложилось по некоторым причинам. Глаза жжет, слеза катится по щеке, я быстро тянусь её вытереть.

- Стоп! Не шевелись! На твоем лице тон и консилер. Больше твое лицо нельзя тереть, когда вздумается.

- Чёрт. И что делать? - я быстро беру себя в руки.

- Слеза не повредит макияжу. Давай аккуратно её впитаем салфеткой.

Смотрю в зеркало. Не скажу, что изменения колоссальные — Марго не заштукатурила меня, переделав полностью. Такой и цели не было.

Но я выгляжу безупречно. И как будто опрятнее. Глаза выразительные, будто в полтора раза больше.

- Ну как?

- Вау, магия. Мне нравится. Так вот, значит, почему другие женщины такие красотки. Они просто купили тон для лица.

- Именно. Идеальный макияж — тот, который незаметен. Когда мужчины утверждают, что предпочитают женщин без косметики, они имеют в виду женщину с дневным макияжем. Так и что Савелий? Это румяна, замри снова.

Она подносит к моему лицу кисть, и я закрываю глаза.

- Во-первых, он в отношениях.

- Вот блин! Да куда они все торопятся так!

- Да. Я понимаю, что поступила плохо, но мне нужен был этот день с ним. Понимаешь? Я тонула, это было не свидание, а спасательный круг.

- Ты ни в чем не виновата. Его женщине ты ничего не обещала.

- Он очень легко на это пошел.

- Это его ответственность.

Мне хочется крепко обнять Марго. Никакого осуждения с ее стороны, никаких упреков. Мы знаем друг друга всю жизнь, а она та, что принимает меня безусловно, и это взаимно.

- Во-вторых это тот самый взяточник.

Вот теперь ее глаза увеличиваются.

- Я все понимаю. - Поднимаю ладони. - Всё знаю. Не надо было так делать. Это неправильно с моей стороны.

- Надо было, конечно. К черту твою работу. Лично я за отличный секс!

Она хватает бокал, и мы чокаемся. Делаем по небольшом глотку.

Марго рассказывает, как наносить румяна, чтобы лицо казалось свежее. Мой мобильник тихо вибрирует на столе - пришло сообщение.

- Он мне сунул свою визитку, но я ее выбросила, чтобы не искушать судьбу. Как бы там ни было, я не хочу быть той, что влезла в чужие отношения.

- Один раз его девушка тебе простит.

- Два. И я надеюсь, она всё же не узнаёт.

- Если мы действительно говорим о том высоченном парне с презентации Моржа, то — моё мнение — столь охуенный мужик — достояние общественное. Нельзя его отдавать какой-то одной женщине. Это несправедливо!

Смеюсь.

- Я, конечно, думаю о нем постоянно теперь.

- Малышка....

Телефон снова вибрирует.

- Но я справлюсь.

- Может, посмотреть его номер на сайте? Он же адвокат, с ним должно быть легко связаться.

- Нам нельзя, это была разовая акция.

- Которая тебе понравилась.

- У меня сердце замирало, когда он целовал.

- Боже.... Боже. Я так волнуюсь, будто речь обо мне. Продолжай. А я пока покажу тебе, какие стрелки ты можешь сделать на выход.

- И когда двигался, - шепчу я, едва шевеля губами. Марго снова корпит над моими глазами. - Ну.... ты понимаешь.

- Ты обязана ему позвонить.

- Ни за что. Через неделю мы и так увидимся на заседании. И мне нужно за это время как-то успокоиться, чтобы ничем себя не выдать. Я отдавала себе отчет, на что шла. Мне кажется, если бы я этого не сделала, я бы просто умерла.

Мобильник вибрирует.

- А теперь молчи, я веду стрелку. Вух!

Я ощущаю прикосновение к веку, после чего она отвлекается.

Смотрю в зеркало - накрашенный глаз стал значительно больше другого. Ощущения странные. Главное мне, в запаре, не припереться на работу в таком виде. Патчи покажутся детской забавой.

Я беру бокал шампанского, делаю глоток. Пока жду Маргошу, проверяю мобильник. Там сообщения с незнакомого номера.

«Привет. Мне надоело делать вид, будто я еще два месяца назад не выяснил твой номер».

«Это Савелий».

«Увидимся?»

Я давлюсь шампанским и начинаю махать ладонями у лица.

- Что случилось?! Щиплет?! - пугается Марго.

Я показываю ей экран с сообщениями, и через секунду вот мы обе машем руками. Волнение взлетает до небес! Я соскакиваю на ноги, мы чокаемся, допиваем шампанское и обнимаемся.

- Что ему ответить? Я не знаю. Может, спросить: какой Савелий?

Марго упирает руки в боки и заявляет:

- Если ты так сделаешь, я от тебя отрекусь.

Я округляю глаза.

- Он снова что-то пишет.

«Я же вижу, что ты читаешь, Саша».

Лицо горит!

- Что написать тогда? Что ему нужно? Я не понимаю.

- Пиши: трахни меня ещё раз и лучше немедленно.

-Я не могу такое написать, он адвокат по делу у Савенко!

-Давай я за тебя напишу! Я могу!

Закатываю глаза, а потом, поддавшись искушению, прикусываю язык и пишу:

«Привет, Савелий. Когда?»

 «Прямо сейчас».

«Давай».

«Ты дома?»

Пока он едет, мы с Марго заканчиваем макияж и успеваем обсудить, каково это — встречаться с таким человеком, как Савелий Исхаков. То, что он знает мой адрес, номер телефона и какую-то личную информацию, — беспокоит. Вроде бы ничего особенного: я не тайный агент и моя прописка не строжайший секрет, который стоило бы рьяно оберегать. Но в нормальной жизни люди все же узнают друг о друге из диалога. Сам-то он по-прежнему для меня закрытая книга.

Ну хорошо, приоткрытая.

Тимур и Римма прощаются спустя полчаса. Ждать приходится довольно долго, и все это время я изрядно нервничаю. Марго наотрез отказывается оставлять меня одну на улице или в ближайшей кофейне.

Когда через сорок минут белый мерс наконец подъезжает к салону, подруга вызывается проводить.

А потом поднимает телефон и делает фотографию со вспышкой.

Савелий за рулем. Он замечает, разумеется, что его фотографируют. Впрочем, Маргарита не особенно скрывается. Я жду, что по его лицу проскользнет раздражение, но вместо этого Исхаков тут же выходит на улицу и улыбается, позируя. Показывает знак «виктори».

Облегчение, которое я испытываю, не передать словами! Он так легко реагирует!

Марго делает еще один снимок, и мы обе смеёмся.

— Привет, — говорю я, коснувшись лацкана его пиджака в простом, но отчего-то очень интимном жесте, — прости. Савелий, это моя лучшая подруга и телохранитель Маргарита. Марго, это мой друг Савелий.

— Привет. Мы уже знакомы, — кивает Савелий. — Спасибо за внеплановую фотосессию, Маргарита. Но обычно я предпочитаю фотографироваться в первую половину дня, а не после работы.

— Я не могу отпустить Сашу одну с едва знакомым парнем на ночь глядя.

— Мне ведь всего шестнадцать, — подкалываю я.

— Давайте я вас двоих сфотографирую!

— Вообще-то мы встречаемся тайно. — Незаметно провожу большим пальцем по шее.

Марго пожимает плечами:

— Тогда в другой раз. Хорошо вам провести время. И кстати, Савелий, номер твоей машины у меня здесь, — тычет пальцем в свой последний айфон. — Имей в виду.

— И на паре камер, которые я пролетел, торопясь. Может быть, тебя подвезти?

— Я за рулем, спасибо. Повеселитесь вдвоем!

Мы с Маргаритой обнимаемся, и я таки усаживаюсь в машину Савелия.

— Она классная, — говорю ему, пристегиваясь. — И немного за меня переживает. Пожалуйста, не обращай внимания.

Он рассеянно кивает, мерс трогается.

И вот мы снова наедине. Пахнет цветами, и я осматриваюсь в поисках следов другой женщины. Заколки, салфетки, резинки, может быть, длинный волос или шарф. Вместо этого обнаруживаю на заднем сиденье букет розовых пионов.

Ух ты!

Возвращаюсь глазами к дороге. Так, спокойно. Марго летает в облаках и мечтает побыть свидетельницей на моей свадьбе, но я не имею права расслабиться. И забыть, что мы с адвокатом Исхаковым любовники, враги, коллеги.... да кто угодно, только не друзья. Тем более он молчит.

— У меня здесь машина припаркована, я бы не хотела уезжать далеко. Да и поздно уже. Если ты хочешь где-то поужинать, могу предложить пару вариантов.

Савелий моргает, словно придя в себя.

— Мой водитель может доставить её к твоему дому.

Даже так.

— Зачем?

Он поясняет:

— Чтобы не делать крюк, не тратить время. Во сколько ты выходишь из дома?

Обычно в семь, в шесть тридцать. Но с учетом объявленного бойкота....

— В восемь пятнадцать.

— Она будет у тебя во дворе в это время.

Пускать чужого человека в салон не хочется, но, будем честны, мой «солярис» так часто ломается, что треть жизни проводит в сервисе. При желании там могли бы развесить гирлянды прослушек, только кому я нужна с утренними караоке под Мадонну?

— И куда мы тогда едем? — спрашиваю, немного поерзав. Набираюсь смелости и произношу нейтрально: — Ты бы хотел обсудить дело «ОливСтрой», угадала? Кстати, поздравляю, пресс-конференция прошла блестяще. Я смотрела кусочек.

— Спасибо, Саш. Вообще-то я готов отказаться от трети гонорара, лишь бы больше не говорить сегодня об «ОливСтрой», — морщится Савелий, и я усмехаюсь.

Это забавно. На работе Исхаков бы в жизни не признался, что его задрал доверитель. Частные адвокаты всегда такие.... терпеливые и внимательные к своим клиентам. Ну прямо лучшие друзья.

— Ладно.

— Я хочу показать тебе вид из окна одного отеля.

Волнение обрушивается горячей волной.

— Он какой-то особенно красивый, Савелий?

— Пока что понятия не имею. Еще не был.

— Ты просто хочешь мне его показать?

— Точно. Не против?

Я округляю глаза и под аккомпанемент разгоняющегося сердца таращусь на дорогу.

— Ну давай посмотрим, что там за вид. Сегодня как раз погода хорошая, ни облачка.

— Да, славная.

Сердце стучит уже где-то в горле. Савелий так нагл, что это даже хорошо. Мило. Настолько самоуверенно, что работает. Мы едем заниматься сексом. Он хочет меня и не собирается это скрывать.

А по пути... обсуждаем погоду!

На светофоре Савелий поворачивается ко мне и рассматривает. Не знаю, замечает ли он новый макияж. К счастью, не выдает ничего вроде: «Сегодня тебя не узнать!»

— Кстати, это тебе. — Он вдруг тянется на заднее сиденье и вручает цветы. — Чуть не забыл.

— Фух! — театрально выдыхаю. — А я все гадаю: мне или «котенку»!

— Какому котенку?

— С которым у тебя роллы в субботу были. И который, наверное, не смог сегодня увидеться, да?

Можете мною гордиться — мой голос не сорвался в конце фразы, хотя был близок к этому. Ревность не спрашивает, насколько она уместна. Она просто ранит.

— А. Понял. Нет, они тебе. Я купил их по пути через десять минут после твоего согласия.

— Сделаю вид, что поверю, — мягко улыбаюсь я. И действительно прощаю ему это.

Савелий тут же заходит в банковское приложение, и я, спохватившись, останавливаю:

— Да не надо, я правда верю. Я.... просто пошутила. Эй!

Он игнорирует протест и, наконец дождавшись загрузки приложения, показывает экран с чеком из цветочного. По времени — ошибся всего на две минуты. Он купил пионы для меня.

— Считай, что убедил. Спасибо за цветы, очень красивые. Шикарные. И такие.... розовые!

— Как твой костюм в прошлый раз. Пожалуйста.

Как мой костюм. Смешно.

— Но больше не стоит. Этот чек может увидеть твоя девушка.

— Снова ревнуешь?

— Перестань. — Я отворачиваюсь к окну.

Сложно строить из себя добродетель, сидя в машине чужого мужчины. Тут либо крестик снять, либо не выпендриваться. И я отвечаю нейтрально:

— Нам обоим не нужны проблемы, и я точно не хочу, чтобы мне мстила твоя разъяренная подружка. Мы не в том положении на работе, Савелий.

Пионы пахнут изысканно, да и букет оформлен до того красиво, что хочется прижать его к груди. Я редко получаю подарки от кого-то, кроме папы.

— Ты позаботился, чтобы дело «ОливСтрой» было у всех на устах. Поэтому.… — Следующие слова я произношу, кровоточа сердцем: — Лучше без цветов и подарков.

— Саша, ты хочешь со мной эксклюзивных отношений? — спрашивает Савелий буднично.

Кофе или чай? Мороженое или щербет? Отношения или что?

— Я не хочу с тобой отношений.

Хочу, конечно, но не верю в них.

Он слегка прищуривается:

— Ты же еще не пробовала. Так откуда можешь знать, хочешь или нет?

— Предлагаешь тестовый период?

— Предлагаю тестовый период. И нет, женщины не шарят по моему телефону, это абсолютно исключено. Ты меня не знаешь.

— Ты не знаешь женщин.

Мы снова сталкиваемся взглядами. Савелий вынужден сдаться и перевести глаза на дорогу, чтобы мы не попали в аварию и не разбились насмерть, но технически-то победила я.

Немного ликую. Однако недолго. Обычно, когда побеждаешь в чём-то мужчину, становишься ему неприятна. Они ведь охотники, завоеватели и всё такое.

— Если ты передумал, можешь вернуть меня к моей машине. Все в порядке. Я правда думала, что ты хочешь поговорить о деле, потому и согласилась.

Я так не думала.

Сердце колет.

Своими руками всё рушу! Не понимаю, как вести себя, чтобы не выглядеть жалко и не оттолкнуть его. Я совсем запуталась. Нельзя столько лет быть одной и через секунду стать спецом во флирте.

— У меня ненормированный рабочий день, — говорит Савелий, пропустив мои слова мимо ушей. А может, отвечая на них сменой темы? — И на личную жизнь отводится мало времени. Если ты будешь на связи, когда я пишу, как сегодня, то мы можем попробовать эксклюзивные отношения. Я хочу с тобой спать.

Жар опаляет все клетки!

Я делаю вдох и просто молчу. Вдыхаю аромат розовых пионов. Это самые девчачьи цветы, какие только можно придумать. Спустя минуту робко касаюсь руки Савелия, и он переплетает наши пальцы.

Не знаю ни этот район, ни этот отель. Он не сетевой.

Савелий регистрируется на ресепшене, мои документы вновь не требуются, поэтому я стыдливо прячусь за цветами, как и положено любовнице, делающей вид, что её сюда не для этого привезли.

Пока поднимаемся в лифте, мы сверлим друг друга глазами. А когда заходим в номер, я отдаю себе отчет, что снова не запомнила ни цвет стен в коридоре, ни этаж.

Сердце раздирает грудную клетку. Волнение достигает максимума, в ушах шумит.

В номере мрак. Свет не включается.

Савелий вручает мне ключ-карту и наклоняется, чтобы снять туфли. Судорожно ищу на стене энергосберегающий выключатель. Дверь закрывается, и мы оказываемся в полной темноте.

— Мне надо в душ, — шепчу я, когда он встает сзади, прижимает к себе. — Подождешь пару минут?

— Я тебя не отпущу.

Пальцы слабеют, и ключ-карта падает на пол. А следом и цветы.

Я плавно оборачиваюсь и судорожно обнимаю Савелия за шею. Он стискивает мою талию, я чувствую его губы на лбу, на щеке. Сама целую в подбородок, зажмуриваясь от удовольствия.

Мы нетерпеливо ласкаем друг друга — быстро, на ощупь, буквально куда попадаем. В животе завязывается узел, я тянусь, привставая на самые кончики пальцев. Едва ощутив знакомый вкус и запах, уже не могу остановиться. Когда наши губы встречаются, пульс взлетает до небес! Все тело напрягается, я льну к Савелию, а он с силой вжимает меня в себя.

Объятия стальные. Через миг мы так страстно целуемся, что голова начинает кружиться от нехватки воздуха. Я вцепляюсь в пиджак Савелия, а он легко находит молнию на моей блузке и тут же ее расстегивает.

Помогаю ему меня раздеть, сама шепчу:

— Думала, ты в лифте размышлял об этике. А ты изучал, где на мне застежки.

— Я даже знаю, что на брюках она здесь.

Он проводит ладонью по шву слева.

Я стягиваю с его плеч сначала пиджак — тут ничего сложного. А вот сражение с рубашкой выходит ожесточеннее — на ней куча маленьких пуговиц.

Наконец, Савелий раздет по пояс, и, захлебываясь удовольствием, я веду пальцами по его груди, черчу узоры. Улыбаюсь, чувствуя, как мышцы от прикосновений напрягаются.

— Я по тебе скучала, — признаюсь искренне. Как-то отчаянно пылко. — Часто вспоминала о тебе.

Он тут же сжимает мою талию. Следом подхватывает под бедра, и мы, оказавшись на одном уровне, сливаемся в глубоком поцелуе. Савелий фиксирует меня, вжав в стену, и целует, целует без остановки, душу воспламеняя. Я задыхаюсь, затылок его царапаю.

— Хочу тебя страшно, — выпаливает он, прервавшись. Прежде чем снова накинуться. — Душ потом, идет?

— Потом, — сдаюсь.

Савелий опускает меня на пол и разворачивает лицом к стене. Я зажмуриваюсь. Его руки мгновенно находят спрятанную молнию, и он стягивает с меня брюки, параллельно осыпая спину и ягодицы поцелуями.

Господи.

Прогибаюсь назад, когда его ласки становятся интимнее. Савелий стискивает ягодицы, облизывает, прикусывает.

Я дрожу, пока он избавляется от своих брюк.

Глаза немного привыкли к темноте, но всё же можно увидеть лишь очертания предметов. Слышно, как рвется упаковка презерватива. Савелий притягивает меня к себе рывком. Раздвигает мои ноги шире.

Улавливаю его торопливое дыхание. До боли вжимаю пальцы в стену.

Так быстро. Он разве успел надеть резинку? Да еще и в темноте?

Это невозможно.

В груди громыхает. И болит, режет. Я вдруг ощущаю себя уязвимой и одинокой в этой неизвестной гостинице с чужим мужчиной.

В глубине души хочется ему довериться. Я так сильно хочу его, и он мне так сильно нравится — ну просто до истерики! Но я слишком часто сталкивалась с разочарованиями в последнее время, поэтому просто обязана о себе позаботиться.

Облизываю пересохшие губы и шепчу:

— Ты точно надел защиту?

Речь невнятная, она прорывается сквозь сбивчивое дыхание, когда Савелий скользит пальцами между моих бедер.

— Что? — переспрашивает тоже хрипло.

Его возбуждение сносит с ног, я всем телом по-женски откликаюсь.

Трепет. Хочу близости каждой своей клеточкой.

Как только мне исполнилось пятнадцать, папа вбил в мою голову железные правила: люди иногда ошибаются в партнерах — это не страшно. Но безопасность всегда должна стоять на первом месте. Некоторые парни стягивают защиту перед процессом или имитируют, что ею воспользовались.

— Покажи, что ты точно в презервативе, — лепечу едва слышно. Окатывает холодом, так неловко это произносить, стоя без трусов. — Прости. Я....

Савелий берет мою руку и кладет на свой член.

Поворачиваюсь и обхватываю ствол. Мурашки бегут по спине: он каменный. Господи. Я сжимаю крепче, и он становится еще тверже. Дергается в руке. Горячий. Пальцы скользят по тончайшей латексной пленке верх-вниз.

Облегчение колоссальное. Щеки пылают, я с наслаждением целую Савелия в солоноватую грудь. Он хороший.

— Я должна была убедиться. Не сердись, пожалуйста.

— Брось. — Он касается моего подбородка. — Зато теперь у меня появилось новое бесстыжее желание, — усмехается, как обычно «сбивая» все мои острые углы. — С твоего согласия.

Я чувствую дыхание Савелия на своей коже, а он, наверное, чувствует мое. Тишина вокруг. Темно. Мы говорим о том, как было бы приятно однажды заняться любовью наживую. И я снова в него почти влюбляюсь.

Дело в тембре голоса или интонациях — не уверена точно, но я вмиг ощущаю себя очень смелой. И прекрасной. Будто и правда центром Вселенной. Это сказочное ощущение искрится по всему телу. Ответные реакции Савелия, что бы я ни сделала, зажигают внутри звезды.

— Хочешь тогда еще одно?

Я опускаюсь на колени и обхватываю губами головку члена.

Вкус латекса — не самый приятный в моей жизни. Но сам факт того, что прямо сейчас у меня во рту член Савелия, взрывает волнением и... ошеломительным возбуждением. Тугой узел внизу живота затягивается до боли, между ног пульсирует. Я становлюсь очень мокрой, облизывая ствол и втягивая в себя головку.

Савелий упирается одной рукой в стену, а второй собирает в кулак мои волосы. Я слышу его вздох и бегло улыбаюсь. Я чувствую, как сильно ему нравится. Скольжу языком по члену, щедро смачиваю слюной, облизываю. В полной темноте. Только на ощупь. Лишь мы, наши звуки, стоны. Втягиваю в себя член еще раз, а потом, смутившись, поднимаюсь. Ноги ватные. В ушах бахает, гудит. Сердце судорожно колотится в горле.

Может, Савелий рассчитывал на финал в такой позе? Рядом с ним я определенно смелее, но всё же не могу долго проявлять инициативу.

Он может. Действует, словно именно так и было запланировано.

Снова разворачивает меня спиной к себе. Накручивает волосы на руку, оголяя шею. Я вздрагиваю от прикосновения губ, а потом от мокрого языка. Савелий ведет, а я дрожу. Дрожу. Дрожу.

Член протискивается между моих складочек плавным медленным толчком. Я громко выдыхаю, исчезнув из этого мира. Ошеломление. Ещё один толчок. Я хаотично царапаю ногтями стену, ощущая наполненность, растяжение. Каждый толчок — по всем нервным окончаниям.

Савелий просит прогнуться сильнее.

Я привстаю на носки и поднимаю одну ногу, чтобы он мог войти полностью. Ещё. Ещё. Ещё. Разница в росте дает о себе знать, но мы физически не можем остановиться.

Нога дрожит от напряжения, я вся дрожу, пока он вколачивается. Мы занимаемся жадной любовью.

Едва горячка чуть спадает, Савелий тянет в комнату и мы таки добираемся до кровати.

— Можно еще сзади? — волнуюсь я, что он сменит позу.

— Конечно.

На кровати удобнее. Я чувствую его в себе, и прочий мир снова перестает существовать.

Закончив, Савелий укладывается на спину, а я, всё ещё ощущая пульсацию, перебираюсь к нему на грудь. Жар под кожей всюду. Я будто пробежала марафон и купаюсь в море эндорфинов.

Спустя пару минут звонит мобильник. Он уже пиликал, когда мы были вместе, но тогда оба проигнорировали. Савелий приподнимается повыше, и я, поцеловав его в плечо, спрыгиваю с кровати. Телефон светится на полу в прихожей среди нашей одежды и обуви. Увы, мой. Опять проиграла. Мама.

Первым делом кладу цветы на столик, нахожу белую ключ-карту и вставляю в выключатель.

В номере по-прежнему темно, но Савелий нажимает какую-то кнопку, и шторы медленно разъезжаются. Я сбрасываю звонок и пишу: «У меня всё в порядке, я занята». А потом замираю, глядя на огни города. Подбегаю на цыпочках и, прижавшись к панорамному окну, любуюсь.

— Вот это да-а-а-а! — тяну.

— Надо же, не наебали, — поражается Савелий искренне.

И я смеюсь.

Он приближается, обнимает со спины, и мы какое-то время рассматриваем бескрайний, светящийся миллионами жизней муравейник. Самый любимый город. Такой разный. Кто бы мог подумать, что сегодня я окажусь именно в этой его части?

Савелий целует в шею и спрашивает мягко:

— Тебе понравилось? Я немного спешил.

Киваю. Пальцы снова покалывает от волнения.

— Очень. А тебе?

— Конечно. — Он проводит по моим волосам.

— Извини еще раз, что приняла тебя за мудака. Я... — пожимаю плечами, — никогда ничем не болела и хотела бы, чтобы так и осталось.

— Мне даже нравится, — усмехается Савелий, — что ты ничем не болела.

Я смеюсь, и мы опять целуемся.

Мобильник звонит. Проигравшая снова я: это родители. Вспыхивает раздражение. Предупредила ведь, что приеду поздно. Написала, что в порядке. Пока объясняю маме, что занята, к своему огорчению наблюдаю за тем, как Савелий одевается.

Он выходит на балкон покурить, а когда я, закутавшись в халат, к нему присоединяюсь, мы вновь обнимаемся.

— Ты злишься? — спрашиваю, кивая на сигарету.

— Всегда, — отвечает Савелий, глядя вдаль.

— На кого-то конкретного?

— На небезупречность мира.

— Глубоко. А можно попросить примеры?

— Расскажи лучше, какие цветы тебе нравятся.

Он усаживается в кресло и устраивает меня у себя на коленях.

Неделю спустя

Понедельник — новый, а проблемы те же самые. Расстраивает неимоверно.

Я долго перебираю вещи в шкафу, никак не могу определиться, что надеть. Кажется, абсолютно весь гардероб недостоин сегодняшнего события: мой постоянный любовник Савелий Исхаков пожалует в суд на заседание.

Перекатываю на языке выражение «постоянный любовник».

Неожиданный статус для мужчины в моей жизни, даже слегка шокирующий. И да, о таком формате отношений не мечтают с детства. Юные принцессы не рисуют в альбомах себя в белом, развевающемся на ветру платье рядом с парнем, который не жених, не муж и даже не принц.

— Дочка, а это кто?

— Постоянный любовник принцессы.

— Это как понять?

Жим плечами.

— Отец! Что мы сделали не так?!

Но жизнь сурова. Когда девушке двадцать восемь, её никто ни разу не звал замуж, она по-прежнему живёт с родителями и впахивает на скучнейшей работе — приходится пересмотреть ожидания.

Да и в качестве аргумента добавлю, что как любовник Савелий по-прежнему держит высочайшую планку.

Даже сейчас, когда просто думаю о предстоящей встрече, у меня ускоряется сердцебиение и поджимаются пальцы на ногах. Иногда кажется, что я могла бы часами ничего не делать и ни с кем не разговаривать, а просто лежать и думать о нем, вспоминать моменты, фантазировать. Наше время наедине, строго ограниченное рабочими графиками и необходимостью спать хотя бы шесть часов в сутки, летит на одном дыхании. Короткие свидания насыщены дофамином и улыбками, и я, малахольная принцесска... не способна от них отказаться.

Днём мы оба вкалываем как проклятые, а вечерами начинаются приключения. Савелий забирает меня откуда-нибудь и везет в отель. Обычно тот, что с красивым видом. Пару раз он присылал за мной такси, однажды — водителя.

Мы говорим на нейтральные темы и занимаемся любовью. У этих отношений нет будущего, поэтому мы его не обсуждаем. Мы даже настоящее не обсуждаем, не делимся личным. Но Савелий всегда ко мне внимателен, и я не ощущаю себя глупо.

— Саша, ты не опоздаешь? — кричит мама из кухни.

Пятнадцать минут назад Люба повела Матвея в школу. Спасибо сентябрю, утро теперь без мультфильмов, но собраться и поесть в тишине все же не получается: нас по-прежнему слишком много.

— Мам, я помощник судьи в арбитраже и умею следить за временем! — отзываюсь, мечась между двумя белыми рубашками.

Они обе старые!

— Я сделаю тебе какао, кофе вы и так на работе много дуете!

Внимание родителей к моей личной жизни значительно усилилось после появления той самой личной жизни. И даже Коля, который всегда был занят собой, стал притворяться строгим братом.

Я беру из шкафа серый костюм и рубашку номер один.

Наверное, как женщине, мне было бы приятно, если бы Савелий любовался мною даже на заседании. Вспоминаю тепло его рук. Как сидела на кровати обнаженная, лишь в белых гостиничных простынях. Он вел костяшками пальцев вдоль спины, очерчивая позвонки один за другим. Прижимался губами к пылающей коже....

Зябко обнимаю себя за плечи.

Хочется быть эффектной, но у меня просто нет на это средств. Я отдала кругленькую сумму электрикам, причем часть заняла у папы, и теперь на мели. Поскорее переехать — главная цель. Да и как-то же Савелий умудрился рассмотреть мою талию еще при первой встрече через старомодные тряпки. Я не могу измениться по щелчку пальцев.

— Уже восемь доходит, а ты не причесанная, — ворчит мама. — Саша-а-а!

— Мама, я все контролирую! Пожалуйста.

— Какао остывает!

Слышен голос папы:

— Во сколько она вчера явилась?

— Почти в двенадцать, и это притом, что сегодня у нее день заседаний.

— Как бы во что-нибудь не вляпалась.

— Я проснулась и потом ворочалась до двух, сна больше не было.

— Интересные дела творятся. Может, за ней проследить? — это уже Коля.

Я закрываю глаза. Интересно, сколько стоит мой «солярис»? Буду пользоваться метро, ничего страшного. Если хватит денег, чтобы хотя бы въехать, продам машину.

Родным не нравится, что я встречаюсь с парнем ночами. Не нравится, что не знакомлю с ним. Они... беспокоятся. И есть из-за чего: я нарушаю все мыслимые правила и ни к чему хорошему эта связь не приведет. Но я решила продолжать. Потому что жизнь — сложная штука. А еще потому, что Савелий фантастически пахнет.

— Тревожат меня эти ночные гулянки неизвестно с кем, — говорит мама отцу, но так, чтобы я услышала. — Почему она не называет имя? Ничего не рассказывает? Цветы эти... Ты вообще знаешь, сколько они стоят?

Знает, конечно, они уже обсудили букет на сто пятьдесят раз.

Возьму кофе и сэндвич по дороге. Я быстро одеваюсь, подкрашиваю глаза по заветам богини Маргариты и мчу на работу.

* * *

Обычно я не порю горячку и перед важными решениями тщательно взвешиваю последствия. Именно так поступаю и сейчас, но время идет, а легче не становится. Один вид Дождикова катком раскатывает. Его уверенность в себе, его радость!

В общем, я всерьез размышляю о смене работы.

Начинать с нуля страшно. У меня ипотека, мечта о переезде. Папа болеет и не может постоянно поддерживать материально. Коля пашет на двух работах, лезть в его семью со своими проблемами — преступление.

Поэтому надо справиться самой.

Дождиков вступит в должность не раньше чем через два месяца. Пока подпишут, пока назначат, пока оформят. Песня долгая. У меня есть время, чтобы подстелить соломку. Потому что с ним я работать не буду.

Мы приезжаем теперь в одно и то же время. Каждое утро я вижу их пару, выходящую из машины. Дождиков зачем-то сверлит меня глазами, а я лишь сухо киваю и уношусь как ветер, дабы не слушать насмешки.

Не могу.

Просто не буду, и всё. Да и с Савенко как прежде не получается.

На парковке у арбитража я поскорее устраиваю «солярис» в привычном месте в тени раскидистого тополя. Китаец Ильи уже заруливает следом, рядом со мной пусто, и надо спешить. Не теряя времени, я покидаю машину.

Вылетаю с парковки и едва не врезаюсь в Синицына! Молодой пристав, сверкая улыбкой, протягивает стаканчик с моим именем. Я немного запыхалась и не сразу понимаю, что происходит.

— Доброе утро, Александра Дмитриевна! Ваш кофе. Все как вы любите! И пончик.

— О, спасибо. Неожиданно. Давно вас.... не было видно.

— Вообще-то всю прошлую неделю я вас караулил с восьми. К вашему появлению кофе успевал остыть, и приходилось пить его самому.

Вот, значит, как. Это довольно мило. Хотя и не слишком уместно.

— Вы всю зарплату решили потратить на кофе для меня? — отшучиваюсь я, но презент принимаю.

Синицын, немало смутившись, пожимает плечами. Мы вместе поднимаемся по ступенькам и заходим в здание суда.

Внимание пристава, безусловно, породит новую волну слухов, но теперь они меня мало беспокоят. Что подумают другие — не имеет значения. Потому что правда намного, намного ужаснее.

Я каждый день сплю с Адвокатом дьявола!

И сегодня он будет здесь. Чувствую, как покалывает кончики пальцев. Черт, всего неделя, а я уже так сильно в него вляпалась.

— Александра Дмитриевна, мне приятно вас угостить и.... — Синицын внезапно замолкает, как будто собирался что-то добавить, но в последний момент передумал.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— Смелее. Я не судья, не нужно бояться. Говорите свободно.

— Я не боюсь. Просто вы.... Фух! Я желаю вам очень-очень хорошего дня!

Он уносится в сторону лестницы, я же говорю вслед: «И вам» — и не спеша здороваюсь с охранниками.

Время без трех минут девять. Не опоздала.

Атмосфера в кабинете натянутая. Мы не ругаемся, Боже упаси, не спорим даже, просто стало неуютно. Одно радует — получившая втык Кристина третью неделю не пропускает заседания, и я избавлена от необходимости делать ее работу.

Савенко, шествуя мимо, бросает взгляд на мой завтрак. Неудовольствие исходит от нее волнами, и я немного сутулюсь.

— Саша, у нас вторым заседанием «ОливСтрой», я хочу, чтобы ты присутствовала. Обе стороны нацелены на цирк, мне нужна моральная поддержка.

— Хорошо, — соглашаюсь, отбивая пальцами по клавиатуре.

— Ты все подготовила?

— В процессе, но я успеваю.

— Спасибо.

— Не за что.

Уже у двери кабинета Савенко оборачивается:

— Пока есть полчаса, сможешь купить мне кофе? Покрепче. Соседи уехали в отпуск, а их взрослые дети устроили балаган, я совсем не выспалась.

В комнате становится жарче.

Кофеин сегодня — краеугольный камень, хотя дело не в нем, разумеется. В заботе: я завтракаю и ей не предложила.

— У меня, к сожалению, нет времени.

Мгновение оглушительной тишины.

— Прости, не расслышала.

Осторожно поднимаю глаза. Пауза между нами висит чуть дольше, чем можно вынести.

— Я не успею подготовиться к заседаниям, если отлучусь на полчаса.

— Чтобы все успевать, нужно приходить раньше.

Я прикладываю усилие, чтобы не сорваться в истеричные рыдания на тему «Как вы могли?!»

— Может, Кристина сходит. Её как раз давно не было слышно.

Был такой популярный эксперимент с гарвардской крысой. Думаю, многие о нем знают. Психолог Курт Рихтер поместил крыс в бассейн с водой с целью выяснить, как долго они будут цепляться за жизнь.

В среднем крысы сдавались и тонули через пятнадцать минут.

Одну из испытуемых спасли за секунду до того, как она сдалась. Ее накормили, дали отдохнуть и закинули обратно. Добрый дядя Курт.

Во второй раз подопытная барахталась шестьдесят часов! Не пятнадцать минут, не час. У неё появилась надежда.

Я почему-то чувствую родство с этой крысой, вот только меня вовремя не вытащили.

Не знаю, что в моих глазах читает Савенко, но она уходит, так ничего и не сказав.

А я, пребывая в паршивом настроении, продолжаю работу.

* * *

10:30.

Зал № 308.

Либо первое заседание вышло нервным, либо Савенко и правда не выспалась, но перед «ОливСтроем» она вылетает подышать, хотя обычно до обеда заседает без перерывов.

Смотря ей вслед, я чувствую укол вины — возможно, стоило уступить судье завтрак. Как бы там ни было, нельзя перечеркнуть годы дружной работы одним поступком. Наверное, ей действительно нехорошо. С меня бы не убыло.

В том, чтобы быть для всех удобной, есть своя вторичная выгода.

Я грустно вздыхаю и переступаю порог.

Не зря этот зал мой любимый — просторно, светло, много воздуха.

Кристина на своем месте как штык.

Юристы Першикова и Исхаков, разумеется, тоже. Ни разу не видела, чтобы адвокаты такого уровня опаздывали. Для них, как и для скорой, пробок не существует. Поэтому встреча с Савелием не внезапная.

И тем не менее.

Я едва не сбиваюсь с шага, завидев его осанку, синий пиджак. Его самого.

Рядом с Исхаковым — молодой парень и та девушка из архива. Стажеры. Такие молоденькие. Я представляю себя в этой компании суетливо листающей бумаги, делающей вид, что не нервничаю и понимаю хоть что-то. Мое ближайшее будущее, только с другим боссом.

Кстати о боссе. Наш отважный защитник офшоров чувствует себя превосходно, расслаблен, меланхолично перебирает четки. Сегодня — багряные. Он ничего не листает, все знает и так.

Вокруг Першиковой толпится человек шесть.

При моём появлении участники процесса подрываются встать, но, завидев, что это всего лишь я, здороваются и опускаются на стулья. Савелий мажет по мне взглядом весьма равнодушно.

Стоит отметить: когда мы не спали, от него было куда больше внимания.

— Добрый день.

Подозреваю, Савелий и дальше не станет махать руками и слать воздушные поцелуи, но всё же нервничаю, проходя мимо. Я нарушила правило. Если на воре шапка горит, то на мне — пылает все вплоть до белья.

Тяжелая ситуация.

Я не из тех, кто нарушает правила.

Присаживаюсь с прямой спиной и очерчиваю зал внимательным взглядом. Кристина с любопытством пялится на Савелия, то и дело что-то шепчет стенографистке. Господи. Зачем эту девочку запихали в суд? Ей здесь совершенно нечего делать. Надеюсь, Дождиков как можно скорее отправит ее в декрет, где наверняка веселее.

А теперь небольшая ремарка: у Исхакова несколько телефонов. Один из них — в черном чехле, личный. Именно с него Савелий пишет мне иногда что-то интимное. Сейчас он достает этот телефон и не моргнув глазом водит пальцем по экрану. Моя сумка отдается вибрацией.

О нет.

Поздравьте меня с тем, что я не вздрагиваю. Лишь напрягаюсь сильнее. Бесцельно перекладываю бумаги.

Савелий бросает на меня быстрый взгляд и пишет что-то еще. Убрав телефон в карман, продолжает «лечить» помощника. На его губах играет непринужденная улыбка. Сердце надрывается.

Я изнываю от желания узнать, что именно он написал.

По работе? Личное? Личное сейчас?!

ОН СОВСЕМ ОБАЛДЕЛ?!! Это здание — святоё место.

Я разглядываю его безупречный костюм, а когда Савенко выходит из совещательной комнаты, ощущаю ужас. Переходящий в возбуждение.

В зале мгновенно становится тихо, мы всё поднимаемся.

Начинается шоу-программа.

— Приступим, — негромко произносит Гаянэ Юрьевна.

10.41 (я не слежу за временем специально, отмечаю по привычке).

Першикова снимает пиджак и встает первой. Теперь она, как и вся ее команда, в белом.

Пару раз моргаю, пытаясь понять: это забавное совпадение или?...

Юристов истца натурально можно отличить по цвету.

Брови Савелия медленно поднимаются. Он сохраняет невозмутимость, но я настолько ярко представляю его мысли, что приходится приложить усилие, дабы не рассмеяться.

«Серьёзно? Это что за небесная канцелярия в полном составе?» — звучит в голове его голос.

Полагаю, блестящая пресс-конференция «ОливСтрой» основательно подпортила настроение «ГрандРазвитию». Сегодня ребятки всем своим видом подчеркивают: именно мы хорошие.

— Уважаемый суд, — бойко говорит Першикова высоким голосом. Спасибо, что не поет. — Просим приобщить к материалам дела аналитический отчет, подготовленный на основе открытых данных, которые были получены из официальных источников, включая Росстат, ЕГРЮЛ и сайт закупок. Ответчику передана копия.

Все грамотно, все по делу.

— Возражения у ответчика? — Савенко даже не поднимает глаз.

— Да, — откликается Савелий, вставая. — Мы возражаем против приобщения данного документа. Отчет был сформирован с нарушением принципа состязательности, поскольку его составители аффилированы с истцом (связаны с истцом, то есть могут быть предвзяты. — Прим. автора) и не имеют необходимой лицензии, — срезает он воображаемые нимбы.

— Документ приобщается. Оценку его допустимости суд даст при вынесении решения, — буднично произносит Савенко.

Савелий не без раздражения прищуривается. Першикова бросает на него победный взгляд. Возвращает на место нимб и продолжает. Пока один — ноль.

___

11.30.

Мы все еще в зале № 308. Время летит быстрее обычного. Я предельно сосредоточена, не пропускаю ни единого слова.

— Переходим к заслушиванию пояснений сторон.

Подбодрившись лояльностью судьи и благоприятным началом, Першикова вещает уверенно. Она долго говорит о государственных инвестициях, о социальной значимости проекта, о рискованных действиях партнера.

Перевожу на русский: «Злобный частник нас подвел. Мы так верили, так верили, а он оказался гадом. Город страдает. Власть не потерпит беспредела. Давайте его накажем. Ну пожалуйста».

Ску-ко-та. Гаянэ Юрьевна чуть подается вперед, пытаясь уловить суть. Она, кажется, слишком не выспалась, чтобы сразу распознать и пресечь поток умных, но совершенно бесполезных слов. Остается лишь хмуриться. Я же не имею права голоса.

Теперь время тащится.

Слушаем.

Минута за минутой мы потихоньку захлебываемся «водой», которая все прибывает и прибывает. Из пустого в порожнее и обратно по кругу. Я уже ощущаю растерянность с нотками отчаяния, кроме того, меня все больше беспокоит интрига с телефоном в сумке. Хочется ускорить представителя истца хотя бы в полтора раза, чтобы поскорее заглянуть в мессенджер. Хоть одним глазком.

Синицын не выдерживает первым. Он зевает так широко, насколько только способен его рот.

И начинается сущий ад: зевать хочется всем. Мы, включая «белокрылых ангелов» истца, с переменным успехом боремся с потребностью организма. Исхаков прижимает кулак ко рту и напряженно смотрит в одну точку. Его стажеры переглядываются.

Першикова явно в шаге от того, чтобы смахнуть слезу.

Савенко, спорю, давно потеряла нить, отпустила ситуацию и просто дремлет с открытыми глазами.

Кристина меланхолично трет виски.

Савелий встает не сразу. Ждет секунд пять после того, как Першикова садится, будто давая возможность насладиться тишиной.

Если уж говорить начистоту, ждет он предельно долго. Еще чуть-чуть, и разъяренная Савенко точно влепила бы ему ярлык «вальяжность».

— Уважаемый суд.… — говорит Савелий вполголоса с легчайшим оттенком улыбки.

В том, как он двигается, как смотрит, как произносит каждую фразу, — нет ни намека на флирт, но у меня внутри все сжимается. И нет, мужская сексуальность — это не полуголые танцы в ночных клубах. Не вульгарность, не здоровенные бицепсы. Теперь я это знаю наверняка.

Мне хочется стащить с него эту рубашку немедленно.

Чёрт.

Служебные романы — это не моё.

Запретные служебные романы — вообще что-то из разряда наказаний.

Савелий даже бровью не ведет, когда на меня смотрит, и я поражаюсь, насколько легко ему дается притворство.

— ... Мы признательны представителю истца за столь эмоционально окрашенное изложение. — Улыбка трогает его губы буквально на мгновение. — Но хотим напомнить, что предметом рассмотрения являются не чувства, а требования сторон.

Мысленно усмехаюсь.

Выпендривается.

Ну еще бы, Першикова утомила судью, ей вряд ли дадут еще слово сегодня.

Чертов провокатор продолжает:

— В действительности ответчик никогда не уклонялся от исполнения обязательств. К тому же, стоит отметить, сталкивался с регулярными задержками со стороны администрации проекта. Мы прилагаем к делу копии протоколов заседаний наблюдательного совета, из которых видно, как и кем тормозилось принятие решений по ключевым вопросам: подключение коммуникаций, согласование проектной документации....

Бла-бла-бла-бла. Другими словами: «Вы не давали нам работать, и мы можем это доказать. Выкусите».

Хорош.

Савенко не перебивает. Но и не смотрит на Исхакова. Лишь медленно перелистывает бумаги.

Зато Синицын напряженно пялится на него снизу вверх, будто прикидывая, как же нас защищать, если вдруг представитель ответчика сойдет с ума и кинется в атаку.

Тем временем Савелий заканчивает хлестко:

— … И мы считаем действия истца злоупотреблением корпоративными правами.

Першикова вскакивает, однако Гаянэ Юрьевна мгновенно останавливает ее (как я и говорила) и спрашивает сама:

— Вы утверждаете, что АО «ГрандРазвитие» намеренно саботировало реализацию проекта?

Тишина мертвая.

Савенко действительно произнесла слово «саботировало». Столь очевидную резкость я слышу от нее второй или третий раз за все время работы.

Вены на шее Першиковой вздуваются.

Исхаков невозмутимо отвечает:

— Я утверждаю, что действия истца были экономически нецелесообразны и могли привести к потере проекта как такового.

— Доводы приняты судом к сведению. Переходим к исследованию письменных доказательств.

* * *

12.40. Жесть.

Документы зачитываются один за другим. Обычно в таких ситуациях вязкая монотонность утягивает в дремоту, но не сегодня. Я уверена, все участники процесса ощущают напряжение.

На одном из этапов Савелий просит огласить заключение независимого аудитора. Савенко, как ни странно, соглашается. В документе — прямая критика того, как «ГрандРазвитие» в одностороннем порядке подписывало соглашения без уведомления «ОливСтрой».

— Представитель истца, прокомментируете?

— Этот аудит финансировался стороной ответчика. — Першикова не поднимает головы. Пытается съехать по стандарту.

— Доказательств предвзятости вы не представили, — отрезает судья на радость Адвокату дьявола.

Тот с улыбкой наблюдает за тем, как мимо проплывает труп врага.

Я же украдкой смотрю на Савенко. Спокойная, лишь губы напряжены. Женщина ростом метр шестьдесят всем раздала люлей и даже не дрогнула. Неудивительно, что она стала моим кумиром в первую неделю работы.

После заседания никто не расходится сразу, все будто немного оглушены. Савелий не спеша собирает бумаги. Першикова бесцельно мнется на месте.

Я достаю мобильник и читаю:

«До безобразия сексуальна».

«Выбирай: архив, парковка, ширма в ближайшем кафе».

«Через 20 минут после того, как я переломлю ход игры».

Сумбур.

Я перечитываю сообщения несколько раз, пытаясь убедить себя, что все нормально, но внутренний дискомфорт лишь усиливается.

В смысле выбирай?

В смысле архив или парковка?

Сердце вдруг срывается и колотится с такой силой, что я чувствую пульс в кончиках пальцев.

Он что, хочет меня на кураже по-быстрому оприходовать на парковке и дальше поехать по делам?

Он за кого меня принимает?

Першикова торопливо идет к двери с телефоном у уха. Именно в этот момент Савенко возвращается из совещательной комнаты (что-то забыла?). Всё резко замолкают, и в тишине отчетливо слышен обрывок фразы:

— Скажи им, что пока не идем на сделку!..

Першикова сказала «пока». Я морщусь. Зря. Они будто преждевременно сдались.

Стажеры Исхакова звонко дают друг другу пять. Он разводит руками, дескать: а вы чего ждали? Начинающие юристы смотрят на него с таким восхищением, что я....

Я ощущаю себя еще одной чесалкой для его эго. Савелий не просто побеждает, он еще и имеет помощника судьи, когда это удобно.

На телефон падает:

«?»

Удаляю наш диалог. И, чтобы избежать нежелательной компании, кивком прошу Синицына сопроводить меня до кабинета.

Савелий

Одиночество для человека означает не отсутствие людей вокруг. Города переполнены — попробуй найти парковочное место в середине дня. Народа так много, что в глазах рябит. Как никогда раньше. И всё же некоторые из нас бесконечно одиноки, словно песчинки в черном космосе.

Маются.

Оказывается, можно чувствовать нехватку глубоких эмоциональных связей и в толпе. И в отношениях. Даже в браке.

Речь не обо мне сейчас, у меня все в порядке. А вот у малой Алтая окончательно кукушка поехала — видит его живым в других мужчинах. И это не звоночек, это чертов здоровенный колокол.

Поначалу ее страдания раздражали. Я не исключал возможность игры на камеру — Рада вполне могла быть замешана в смерти Адама. Единственная наследница, заинтересованное лицо. Может, дети вообще не его, и скоро появится настоящий папаша.

Но шло время, и никто, кроме строителя, не появился. А у девчонки стала подтекать крыша.

Иногда я злюсь на ее мужа Ростика: женился — развлекай. Порой кажется, что Рада не способна пережить гибель Адама в принципе. Это ненормально и нездорово. И это большой грех, наша религия запрещает обесценивать жизнь.

Бог есть любовь. Любовь не как желание обладания, а как признание ценности других и себя самого.

Не хотите про религию — окей. Как бы там ни было, на базовых понятиях христианства строится современная этика. И она говорит ровно о том же: жизнь любого человека — ценность.

Радка бы свою давно угробила, если бы не дети. Проблема в том, что я не могу воскресить Алтая ни для нее, ни для себя.

Она приехала в Москву и встретила на форуме очередного лже-Адама, который на этот раз «точно похож». Я даже разговаривать с ней не хочу. Сколько можно? И себе нервы трепать, и мне заодно.

Будто для меня это легко. Будто я окончательно смирился.

Аж руки трясутся от ярости, погасить которую не всегда просто. А Рада ее греет, подпитывает этими разговорами. Своей бессмысленной, сжигающей мою душу надеждой.

На этот раз ее встревожил Давид Литвинов. Бизнесмен с севера, живущий преимущественно за границей.

Если бы Алтай был жив, он бы дал мне знак. Он бы не позволил мне себя хоронить. В общем, я отправил Раду к психиатру. Может быть, современная наука поможет ей выбраться.

* * *

— Впрочем, — говорю я своему приятелю философу, потягивая кофе, — земная жизнь полна страстей. Обуздание гордыни и усмирение плоти — наша цель.

— Смотря в какой период жизни, господин адвокат.

— Вы о чем? Разве ваша аскеза не добровольный акт?

— Мне уже тридцать три года как не тридцать три.

— Вы лжете, вам меньше, — бубню я, рассматриваю экран мобильника.

На нем две фотографии рядом: Адам Алтайский и Давид Литвинов десятилетней давности. У Алтая лицо обезображено, поэтому сложно сказать наверняка. Но... как будто какая-то схожесть и правда есть.

Входящий вызов, на экране инициалы ТТ.

— Извините, это важно.

Я делаю глоток кофе и отхожу в сторону.

Для справки: деньги с неба не падают. Вообще никогда. Аскеза, может, и спасет душу, но только лишь одну. Я из крайне религиозной, даже в каком-то плане аскетичной семьи. Когда мы с сестрой были маленькими, мы одевались и питались хуже всех в школе. Даже свой скачок роста я приравниваю к началу дружбы с Адамом, когда мы начали сшибать деньги и жрать мясо несколько раз в неделю.

Глядя на своих родителей, могу сделать следующий вывод: заботиться только о собственной душе, игнорируя потребности тех, кто от тебя зависит, — не путь к её спасению. Просто быть такого не может. У меня нет своих детей, но я стараюсь компенсировать это помощью тем, кто в ней нуждается.

А для этого нужны деньги. Иногда — в огромном количестве. И для того, чтобы они все же «свалились с неба», временами необходимо идти на сделки с совестью.

Содействие олигарху Тимофею Тарханову — одна из них.

Ничего вопиющего я для него не делаю, всего лишь помогаю отмыть и вывезти деньги, которые чуть позже вернутся в страну на его счет, но уже легально. За это получаю скромный процент.

— Слушаю.

— Савелий Андреевич, всё в силе?

— Разумеется. Обижаете.

— Конечно-конечно. Не хотел расстроить, но есть просьба.

— Давайте.

— Мой сын Артур летит в Москву к бабушке. Да, знаю, вы думаете, что это плохая идея, но его мать настояла, и я ничего не мог поделать. Вы не могли бы присмотреть за ребенком? Просто ради отцовского спокойствия. Мальчик давным-давно не был дома, он и по-русски-то плохо разговаривает. Я переживаю. Плюс... вряд ли, конечно, но вдруг о его визите прознают мои недоброжелатели. Я со всеми подружился, но мог о ком-то и забыть. Возраст, память.

— Хорошо. Скиньте его номер телефона, фотографию. Номер бабушки. И еще. Он не будет против отслеживания по геолокации?

— Куда он, мать его, денется! Незнакомый город!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я сбрасываю звонок и смотрю на изображение Давида Литвинова. Не похож. И все же... Пульс странно ускоряется. Морщусь. Именно в этот момент осеняет догадка: может, отдаленное сходство — не что иное, как игра генов? И Литвинов с Алтаем родственники?

* * *

Я возвращаюсь к философу, и некоторое время мы курим в тишине.

— Холодает, — подчеркиваю я. — Вы не мерзнете?

— У меня есть где переночевать, не беспокойтесь.

— Ваша аскеза — сознательный выбор, это я давно уже понял. И не совсем его одобряю.

— Вы знаете, что в индуизме жизнь делится на несколько этапов: взросление, труд, поклонение Богу удовольствия Каме… — Лев Семенович делает многозначительную паузу, и я усмехаюсь, представляя себе книжку с картинками под названием «Камасутра».

Некоторые касты индусов умеют поклоняться Богам и ни в чем себе при этом не отказывать.

— Что смешного, господин адвокат? Это важный период в жизни мужчины. И разве вы сейчас находитесь не в нем? Какую женщину вы прямо сейчас хотите?

Как по команде воспоминания словно канатом утягивают к Александре Яхонтовой. Ярко представляю ее улыбку, игривый прищур глаз, нежнейшую кожу плеч и груди. Голодно сглатываю.

Под ребрами неприятно жжёт, и я с облегчением отмечаю, что это дым, который задержался в легких.

— О ком вы сейчас подумали? — докапывается философ.

— Ни о ком конкретном. О женщинах. Я листал «Камасутру» как-то давно. Где же столько времени на неё взять?

— Этап поклонения Богу Каме пропускать нельзя, господин адвокат. Сексуальное удовольствие самое прекрасное.

Да, Господи.

Лев Семеныч словно с цепи сегодня сорвался, старый мартовский кот. Вроде бы не весна на дворе, чтобы с ума сходить. Отвечаю по возможности аккуратно:

— Я исповедую другую религию. Не забывайте.

Надеюсь, что разговор этот мы закроем.

— А я атеист, но это не мешает нам обсудить спорные темы. Будете доедать бутерброд?

— Нет, угощайтесь. Вас, атеистов, всего два процента от общего количества людей не земле. На мой взгляд, глупо тянуться к меньшинству.

Старик-философ улыбается:

— А вы знаете, что цель практически всех религий, возникших в осевое время, — достигнуть благодати? Цель индуизма — покинуть колесо сансары и воссоединиться с Богом. Обрести долгожданный покой.

— Важна не только цель, но и путь.

— Вы настолько против постельных утех?

— Я при всем желании не смогу уверовать в Бога, которому нужно приносить в жертву оргазмы и половые выделения.

Лев Семенович смеётся:

— Это слова священника из вашего поселка?

— Моего отца.

— Ваш отец говорил, видимо, о культе под названием «Шакти». Это мистическое направление в индуизме. Любопытное, но уж очень спорное, его мало кто поддерживает. Хотя тантрический секс сейчас популярен у европейцев, как никогда...

Я горестно вздыхаю.

— Я вас не призываю погрузиться во что-то такое. Напротив, отговорил бы.

— Большое спасибо.

— Не злитесь, я всего лишь хотел поболтать. Меня самого давно перестали волновать плотские наслаждения, я на этапе, как вы правильно отметили, аскезы. Но о ком-то ведь вы подумали, когда я сказал о Боге наслаждений? О ком-то конкретном. Кто дарит самые острые удовольствия. Самые желанные.

— Вы себе даже не представляете, сколько у меня работы.

— Если пропустите этот этап, будете жалеть.

— И снова спасибо за совет, — говорю я кисло и поднимаюсь. Пора двигать.

— Аскеза рано или поздно приберет всех мужчин, хотят они того или нет! — хохочет Лев Семеныч. — Успейте найти ту особенную и насладиться!

О, Господи.

Садясь в машину, слегка психую. Ладно, допустим, я соскучился по Александре Яхонтовой. Самую малость. Потому что я живой человек и, когда с кем-то часто видишься, есть риск привязаться. А конкретно эта девушка очень собранная, внимательная и одновременно уязвимая. Моментами такая нежная и хрупкая, что пробирает. Взглянет из-под своих ресниц, спрячет наготу под простыню, стыдливо улыбнется — и аж душа сворачивается.

По коже пробегает холодок. Гадство. Теперь разные картинки перед глазами, которые я бы никакому Богу посвящать не согласился, даже для достижения мокши (высшее освобождение из круговорота перерождений (сансары). — Прим. автора). Лучше уж на новый круг в сансаре. Потому что Сашина нагота и, простите, половые выделения, были только для меня. Настроение портится от одной мысли.

Но и я тоже давно не пацан, чтобы сносить со мной переписки, если что-то не понравилось. Осаживать меня не нужно.

Да кто она такая?

Очевидно, что пропащее дело в суде мы тянем, и тянем хорошо. В «ГрандРазвитии» уже размышляют о сделке, ждут согласия. Условия у меня давным-давно готовы и любовно прописаны. Мы будем давить оппонента и дальше, если он не расшатает судью, разумеется.

А что про судью?

Яхонтова с Савенко в контрах и помочь нам больше не может. Следовательно, нет ни малейшей необходимости поддерживать с ней связь. Она всего лишь помощник, от которой ничего не зависит. И уж точно не ей ставить меня на место. Если я говорю, где и во сколько встречаемся, значит, нужно подстроиться.

В конце концов, я в этой ситуации наебал закон, и закону придется подчиниться. Как и Саше Яхонтовой, его олицетворяющей.

Её дистанция и легкое презрение раздражают.

Мне некогда за ней бегать.

Потому что у меня орава мажоров и жен олигархов, которых нужно контролировать.

И все же я по ней скучаю.

Даже мобильник достаю, чтобы написать что-нибудь. Звонить не стоит: Саша на работе. Она меня не банила, лишь очистила мессенджер — двери открыты. Это случилось позавчера, с тех пор мы не общались.

Можно было бы извиниться. Или предложить новую встречу как ни в чём ни бывало. Но чутье шепчет подождать, как и с «ГрандРазвитием».

Если Сашу продавить сейчас, то в будущем будет по-моему. Проще. Удобнее.

И я отправляюсь в офис.

* * *

День получается длинным, нервным, как обычно. А вот вечер удивляет по-настоящему. Он складывается таким образом, что ночью я оказываюсь в поле. Один и без одежды.

Вокруг темно.

Ужасно холодно.

И только зубы скрипят от ледяного, сука, бешенства. Как там в индуизме говорят? Карма. К счастью, у меня другая религия.

Поэтому я стараюсь преисполниться человеколюбием и каким-то непостижимым образом удержаться от смертного греха и мести.

Пятнадцатью минутами ранее

Холод вгрызается в кожу минута за минутой. Сейчас она аж горит, словно наждачкой потерли, и приходится непрерывно делать усилия, чтобы не поежиться. Одежда противно липнет к телу. Спасибо, хоть ветра нет.

Парень с пистолетом целится мне четко в лоб. Рявкает нервно:

— Не двигайся! Сейчас Тарханову сообщение запишешь вместо Артура.

Как они меня все достали.

— Не собираюсь даже.

Умению сохранять достоинство в любой ситуации нужно учиться. Пусть даже мы находимся не в здании суда, а в поле. Их пятеро, и они привезли меня сюда на двух машинах. Вооружены трое.

— Кто ты вообще такой?

Для справки: зубы стучат довольно позорно, мышцы судорожно сокращаются. Реакция физиологическая, и контролировать её невозможно. Моя немногословность объясняется, в первую очередь, нежеланием выглядеть забавно.

А сказать мне, бесспорно, ЕСТЬ ЧТО.

Одежда мокрая насквозь, по телу стекают крупные ледяные капли, сливаются в дорожки. Эти милые люди окатили меня водой из двух ведер.

— Он телохранитель Артура, — говорит один другому вполголоса.

— Я что, похож на телохранителя?

Парни переглядываются.

— Кто. Ты. Мать твою. Такой? Нянька?

Улыбаюсь:

— Надо было уточнить до начала пыток, не так ли?

Чуваки, конечно, пытались напугать, только они даже не представляют, с какой жестокостью я сталкивался. То, что делают они, — просто смешно.

Тело содрогается. В этой части страны сентябрь неласковый. Мягко говоря, не Адлер. А может, это мне так не повезло, но одно знаю наверняка: в ноябре было бы хуже.

— Он нас запомнил, вали его.

— Ты спятил?! — рявкает тот, что целится, а потом обращается ко мне: — Ты сейчас представишься, а потом передашь привет Тарханову и скажешь то, что я велю!

Разумеется, я их запомнил. Каждого. И номера машин, и лица, и голоса. Но молчу, чтобы не провоцировать. Иногда на эмоциях люди такие дикие вещи творят, за что потом сидеть пятнадцать лет.

— Не буду, — говорю спокойно.

— Облей его еще.

Я закрываю глаза, когда сверху обрушивается еще одно ведро воды. Всего было семь, три они израсходовали. Несложная математика: осталось четыре. Много.

«Праздник Ивана Купалы» готовился заранее, и не для меня, а для Артура Тарханова. Двадцатиоднолетний пацан перепугался бы до смерти. Проблема в том, что парнишка мне понравился. Позитивный, улыбчивый, без понтов и гонора. Прилетел утром из Калифорнии навестить бабушку.

Детей надо беречь, и бедных, и богатых. Ни первые в своем происхождении не виноваты, ни, в общем-то, вторые.

Артур понятия не имеет о делах отца, смотрит на мир наивными глазами. Разумеется, я его вытащил из передряги и отвез домой, где он уже должен был выпить стакан кефира (что, кстати, крайне полезно для пищеварения) и лечь баиньки. Меня перехватили по дороге домой и доставили сюда.

Холод планомерно проникает сквозь кожу и вгрызается в мышцы, дерет до костей. Стоять ровно становится сложнее.

— Продолжайте, — говорю я.

Парни опять переглядываются. Я представляю, как бы это пережил Артур и какое бы видео они записали для папочки, и меня передергивает.

Хотя, наверное, это последствия обливания. Мало того, что вода ледяная, еще и на улице не больше плюс пяти.

Спустя несколько минут бессмысленных препирательств я прихожу к выводу, что ребята понятия не имеют, что делать дальше.

Решаю подсказать:

— Телефон оставьте.

— Еще чего!

Я оглядываюсь — поля. Пустая разбитая трасса, и ни одного огонька до линии горизонта.

Убивать меня никому не хочется, чуваки отступают к машинам, и в этот момент мне становится по-настоящему страшно. Оставят ночью без связи. Время ориентировочно близится к полуночи, с каждым часом температура падает. Я даже не понимаю, в какую сторону двигаться, чтобы быстрее добраться до цивилизации.

А вот и порыв ветра. Господи.

Пульс стучит в висках. Делаю пару шагов.

— Стоять! — Ствол пистолета по-прежнему направлен на меня. — Я тебя пристрелю, сука! Пристрелю, кто бы ты ни был! Клянусь тебе!

Я останавливаюсь и показываю ладони.

— Все хорошо, мир. Только телефон оставьте, — прошу еще раз. — Пожалуйста.

Парни садятся в машины.

— Замёрзну! — кричу им. — Насмерть! Это будет на вас! — Я бегу к ближайшей тачке.

Она стартует с пробуксовкой и летит вперед. Я выхожу на середину дороги и развожу руками.

Смотрю своим обидчикам вслед и думаю о мести.

Одна из машин останавливается, в свете фар другой видно, как из окна что-то выбрасывают. Полагаю, мобильник.

Тачки срываются с места и быстро скрываются вдали, а я несусь вперёд!

Небо облачное. Темень.

Очередной порыв ветра прогрызает кости. Меня бьет так, что не могу вытерпеть и начинаю раздеваться. Скидываю с себя мокрые тряпки. Ими даже не обтереться.

Трясет.

Как холодно.

Трясет. В туфлях вода хлюпает. Капец вам, чуваки, вы не знаете, сколько этот костюм стоит.

Пафосные шутки, впрочем, настроения не поднимают. Был бы. Алтай здесь. Мы бы. Непременно поржали. Я даже думаю урывками. Брат. Видишь. Как без тебя живется.

Пялюсь вверх. Небо. Ни звезд, ни луны. Я выжимаю рубашку и сооружаю из нее набедренную повязку. Теперь мобильник.

Где-то здесь он. Мать вашу, примерно.

Еще один порыв ветра едва не заставляет заорать. Холодно. Как же холодно. Это будет смешная история, если я найду сейчас телефон и выберусь.

Трава примерно по пояс. Я сначала долго вглядываюсь в черноту, насколько глаз хватает, ожидая, что экран засветится. Ничего подобного.

Шарю на ощупь.

Ищу телефон. Ищу. Ищу.

Ну же. Хоть бы кто-то позвонил.

Трясёт.

И в тот момент, когда кажется, что я рыщу не в той стороне и что вообще понятия не имею, где надо, до ушей доносится знакомая трель.

Подпрыгиваю на месте от радости!

Где?

Взгляд цепляется за тусклый свет метрах в двух, я срываюсь туда. Через жухлую траву, по камням — травмы не имеют значения.

Хватаю мобильник.

На экране надпись: «Яхонтова».

Да ты моя девочка! Я чмокаю экран и принимаю вызов.

— Саша!

— Савелий, привет! Прости, что поздно, надеюсь, ты не спишь.

— Саш....

— Погоди, не перебивай, а то я не решусь! Я понимаю, почему ты меня игнорируешь, и думаю, это заслуженно. Я только хотела напомнить, что у меня давно не было отношений. И может, дело именно в этом, а может, я такой родилась: перегибаю. Веду себя излишне требовательно и невыносимо... Я бы хотела поговорить и, если это возможно, извиниться.

Я закрываю глаза, пропуская через себя вибрацию ее звонкого голоса. Строгий и надменный вид Саши в суде затирает её настоящую. Затирает так основательно, что забывается, какая она вне стен дома Фемиды. Веселая, находчивая и даже ранимая.

И сейчас, когда она пытается извиниться, я ощущаю себя максимально скверно. Ну к чему был тот порыв?

Ответ прост: мне было паршиво. И я сделал ровно то, что всегда вменял в вину Алтаю — поделился своим раздражением с окружающими.

— Саша, — перебиваю. — Ты пила алкоголь сегодня?

— Что?! — восклицает она возмущенно. — Ты думаешь, я напилась и звоню бывшему?! Да пошел ты!

Гудки.

Твою мать. Что за женщина!

Перезваниваю. Саша принимает вызов, но молчит.

— Тише. Я не к этому, — говорю резко, коротко. Дрожь пробегает по телу, сжимаю зубы на пару секунд, чтобы вернуть себе контроль над нижней челюстью. — Ты можешь за руль сейчас сесть?

Нет, я не шучу. В столице нет ни одного человека, перед которым я бы хотел показаться в столь плачевном виде. Но что-то заставляет меня произнести:

— Пожалуйста.

— Могу, наверное, — откликается она настороженно, неуверенно. — Только поздно уже.

— У меня проблемы.

— Эмм. Поняла. Это опасно?

— Я бы никогда. Не позвал тебя. Моя душа. Туда, где опасно. Как можно быстрее.... забери меня. Мне очень холодно. Очень сильно. И, если удобно. Прихвати ненужные штаны. И кофту своего отца или брата. Я всё. Верну.

— Савелий?...

Я молчу. Меня трясет. Ощущение разбитости усиливается.

— Как я тебя найду?

— Я скину геолокацию. Только если не сможешь. Предупреди, пожалуйста. Я замерзаю.

Геолокация вводит в уныние: придурки вывезли далеко от цивилизации. Если на машине, то терпимо, а вот пешком шлепать — двадцать пять километров.

Ни одной попутки. Да имало кто согласится подбросить полуголого мужика без документов, и не мне винить законопослушных граждан.

Бабуля Артура уверяет, что малыш сладко спит в своей постели, и даже скидывает мне фотографию. Мило.

Я записываю короткое голосовое бате Тарханову, обрисовывая ситуацию, — он отвечает, что вопросом займется вплотную.

«Артура надо вывезти, — говорю я. — Мальчика вам травмируют».

Он звонит, я сбрасываю, потому что голос уже не слушается. Челюсть стучит без остановки.

«Понял уже. Спасибо, Савелий. В долгу не останусь».

И, находясь ночью на трассе, я вдруг ясно понимаю, какую услугу хочу.

Время тянется, сначала бегу вдоль дороги, потом иду. Шлепаю босиком в сторону города, искренне надеясь, что Саша не спит так же сладко в своей постели, как Артур.

Хотя это было бы вполне в стервозном стиле.

И четки забрали.

Становится нехорошо. Движения какие-то нелепые, как в замедленной съемке. Телефон показывает, что на улице ноль, и я всерьез начинаю опасаться гипотермии.

Никак не выходит согреться.

В тот момент, когда накрывает отчаяние, впереди вспыхивают фары. Машина летит навстречу, я включаю фонарик, поднимаю вверх телефон и машу.

Александра

Я тревожусь за Савелия так сильно, словно он мой по-настоящему близкий человек. Будто мы давным-давно вместе, прошли огонь и воду, вырастили детей и выплатили ипотеку.

Машина летит по трассе, рассекая светом фар темноту, и мелькает мысль, что, наверное, некоторые вещи объяснить просто невозможно. Как нельзя заставить себя симпатизировать человеку, так немыслимо запретить себе это делать.

Можно лишь притворяться, что тебе все равно. Что я и планировала делать до конца своих дней, пока полчаса назад не решилась набрать номер Савелия. Перед этим ничего особенного не происходило: я как обычно почитала Матвею перед сном, уложила его и пошла на кухню выпить чашку чая. Коля и Люба только-только вернулись от друзей, и мама жаловалась, что они мешают ей спать.

Чай заваривался, я смотрела на уличные фонари и думала о том, что жизнь одна и, если она перестает устраивать, стоит, пожалуй, с себя начать. Самой измениться. Глупо делать одно и то же, надеясь на разный результат.

И вот я в полночь несусь по незнакомой трассе. Мои бедные родители в ужасе! Брат хотел отправиться со мной, и мы поссорились.

Возможно, я сошла с ума. Волнение усиливается с каждой минутой. В тот момент, когда я замечаю одинокую фигуру на трассе, оно взрывается паникой!

Резко жму по тормозам. Скорость была приличной, и я пролетаю Савелия на десяток метров.

Сердце колотится где-то в горле. Это же он?

Тормозить ночью рядом с каким-то мужиком — опасное мероприятие.

Сама виновата. Зачем позвонила Исхакову?

Сидела бы дома, пила себе чай с пряником.

Я качаю головой, врубаю заднюю и плавно выжимаю газ. Мужчина медленно идет ко мне, и эта его медлительность усиливает тревогу. Качусь назад, пока мы не равняемся. В висках бахает, он наклоняется и стучит по стеклу.

Савелий.

Как только я понимаю, что это действительно он, что это не дурацкая шутка… Мало ли, вдруг Адвокат дьявола решил надо мной посмеяться? Было бы обидно — повестись и нарваться на маньяка… Как только я осознаю, что он минимум час провел при таком холоде на улице, мое сердце разбивается.

Поспешно открываю замки, и Савелий моментально забирается в салон.

— Одежда. Пожал... — произносит невнятно.

Замерз он, а дрожу я.

Врубаю печку на максимум и тянусь на заднее сиденье за свертком.

— Черт. Черт. Савелий! — бормочу.

Он двигается непривычно медленно, а еще без былой плавности.

— Ты здесь один?

Кивает.

Я помогаю ему надеть толстовку, и он принимается натягивать штаны. Морщится словно от боли.

— Я в шоке. Савелий. Твою... мать.

— У кого-то. Закон.... чились. Сло... ва, — выговаривает он, силясь улыбнуться. — Ух ты.

— Ради этого ты решил погибнуть. Потрясающе!

Савелий криво усмехается, бросив на пол какую-то тряпку. Мокрую? Приподнимается и таки натягивает штаны. Трет ладони, прижимает их к радиатору, стонет и снова трет. Его начинает трясти, и я понятия не имею, хороший ли это знак. Передаю ему термос:

— Эй, держи.

Не реагирует.

— Будешь чай?

Он поворачивается, и я заглядываю ему в глаза. Сердце снова сжимается. Очевидно, что Савелию больно.

— Отку.… да?

— Ты же сказал, что замерз. Я прихватила.

Он соединяет ладони, будто в молитве, потом берет термос, но руки так сильно трясутся, что у него не получается. Возвращает.

— Поз.... же.

Савелий опять пытается улыбнуться. Или это скорее... судорога? Господи Боже. Я наливаю немного чая в крышку, пробую — горячо. Дую.

— Я как раз заварила чай, когда решила позвонить тебе. А ты сказал, что замерз. И я налила с собой. Да и жаль было оставлять, Коля бы с Любой выдули. А мне этот чай Марго привезла из Индии. Ты же помнишь Марго?

Он вновь кивает.

Убедившись, что Савелий не обожжет пищевод, подношу чай к его рту. Он снова усмехается нелепости происходящего.

— Давай пей. Гордость потом врубишь.

Что он и делает, закашлявшись.

— Дай еще.

— Имей в виду, я расскажу всем.

— Туше. (признание поражения. — Прим. автора)

Мы оба слегка улыбаемся. Осушив еще пару крышек, Савелий говорит хрипло:

— Спасибо. Саша.

— Не за что. Постарайся дожить до больницы, сохранив руки и ноги. Тебе же их не ампутируют?

— Все. В порядке. Я чувствую. Почти пальцы. Черт.

Его сознание будто путается, и от страха я начинаю болтать:

— Это радует. Потому что ты уж очень мне нравился со всеми своими пальцами и прочими органами.

Савелий снова кивает. Не пойму, хороший ли знак, что он не развивает тему.

— Почему. Так холодно. Еще только. Сентябрь, — вопрошает он спустя пару минут, когда я разворачиваю «солярис» и выжимаю газ.

— Да, в следующий раз, когда захочешь погулять голым по пустырям, выбери июль.

Савелий бросает на меня убийственный взгляд, и я улыбаюсь тому, что он, кажется, оживает.

Сама изрядно нервничаю.

— Я ни разу не попадала в аварии и надеюсь, что сегодня не будет первый. Не хотелось бы терять время.

— Все хорошо. Не переживай, — успокаивает он меня, стуча зубами.

— Да конечно уж. Вижу.

— Спасибо тебе. Спасла.

— Перестань.

Савелий снова подносит руки к радиатору. И я решаюсь на вопрос:

— Кто с тобой так?

Мурашит от осознания.

Он молчит, и я вкидываю:

— Ты же не лунатил? В этом случае оставаться с тобой на ночь опасно. Мало ли что придет тебе в голову?

— Это. Шут.... ка.

— Савелий!

— Бывают. Плохие. Дни.

— У меня тоже бывали плохие дни, но я никогда не стояла на обочине голая.

Он дергается.

— Саша, — рычит хрипло. — Ты женщина. Это другое.

— Разве?

— Заткнись.

— Ладно, прости, — бормочу.

Савелий определенно не хочет обсуждать, где бы я стояла на трассе, и вот это наверняка хороший знак.

— Я просто не знаю, что еще сказать.

Он касается моей руки, но его пальцы такие холодные, что я машинально дергаюсь, и он, извинившись, поспешно отодвигается.

В салоне из-за печки трудно дышится, но Савелий продолжает дрожать. А когда спустя несколько минут перестает, я не успокаиваюсь.

— Савелий? Сава?

Смотрю на него и понимаю, что он задремал. Интуиция шепчет: «Это плохо».

ПЛОХО.

Понятия не имею, можно ли ему спать! Господи! А вдруг он умирает? Прямо сейчас!

Умирает.

Ужас пронзает насквозь. С этой секунды мною движет, разумеется, страх за живого человека. И то, что это Савелий, не имеет никакого значения, я бы сделала это для любого другого.

Точно.

Сворачиваю на обочину. Ставлю машину на ручник и тормошу его.

Перебираюсь ближе, не думая ни о приличиях, ни об абсурдности происходящего. Только бы согреть. Льну к нему, вжимаюсь щекой в ледяной лоб — тепло от меня должно передаться. Пожалуйста.

Обнимаю крепко. Целую в лоб, щеки.

— Эй, Савелий. Савелий, хороший мой, ты же не умираешь? Сава, не вздумай.

Я кое-как устраиваюсь у него на коленях, ругаясь на тесноту своей машины.

Он снова начинает трястись, и я с облегчением выдыхаю: так-то лучше. Жалею, что не прихватила из дома одеяло. Думала, буду выглядеть смешно, так сильно беспокоясь.

— Надо было в скорую звонить, а не мне. Я считала тебя умным парнем.

Савелий открывает глаза, и я глажу его по лицу.

— Ты же умный, а тут так сильно протупил.

— Может. Хотел на.... последок. Тебя уви.... деть.

— Я тебя щас укушу!

Он улыбается, и у меня камень падает с души. Шутит. Значит, в сознании. Изо всех сил обнимаю его за шею, прижимаюсь. Я намерена терпеть, но все же вздрагиваю — холод от его тела неприятен даже через две толстовки и майку между нами.

— Саша. Саша. Не надо. Тебе плохо.

— Нормально.

— Саша, — повторяет Савелий предостерегающе. Обхватывает меня за талию, видимо, чтобы снять с себя, но я так сильно дергаюсь, что он тут же убирает руки. — Прости.

— Перестань извиняться.

— Не хотел. Тебе. Звонить. Зря я.

— Почему? Я делаю что-то не так?

— Жалкий.

— Перестань.

Я прижимаюсь к нему всем телом, целую в щеки. Стараюсь греть изо всех сил. Наверное, эффективнее было бы кожа к коже. Но страшно причинить Савелию боль, раздевая, поэтому продолжаю просто обнимать. И верить, что этого хватит.

Не знаю сколько проходит времени, прежде чем я ловлю себя на том, что он почти не дрожит. Это происходит плавно и не пугает, как раньше.

Дыхание Савелия тоже становится ровнее. Он не в порядке, но уже не на грани жизни и смерти. Хочется верить.

Так выходит, что я мажу своими губами по его сухим, потрескавшимся. Еще раз. Савелий обхватывает мою нижнюю, касается языком, и я вздрагиваю, но уже не от холода. Замираю, чувствуя, как он дышит мне в губы. Не целуется. Буквально дышит мной.

Закрываю глаза, растворяясь в касаниях, в его вкусе, знакомых аккуратных движениях. По телу Савелия проносится дрожь, и он впивается в мой рот, раскрывая его, проскальзывая языком по моему.

Я тихо ахаю. Потому что еще два часа назад была уверена, что он никогда больше меня не поцелует. Савелий обнимает так, чтобы касаться лишь через рукава, и вжимает в себя. Моё сердце ускоряется, но уже не только от тревоги. Кровь закипает в венах.

Эти минуты чуть позже я назову неуместно эротическими. И самыми трепетными в своей жизни. Они такими и будут, пока не случится то, что разорвет мою душу в клочья окончательно.

Но сейчас я таю и путаюсь в собственных желаниях. Разве можно ждать поддержки и внимания от человека, находящегося на грани жизни и смерти? Но я именно их и жду. Его ласки, добрых слов, взглядов и инициативы. Мой внутренний инфантилизм во всей красе: я могу быть какой угодно резкой сукой на работе, но, когда дело касается отношений, теряю всю свою уверенность.

Любовью мы не занимаемся. С таким здоровенным парнем это совершенно невозможно делать в моей крошечной машине. Он колени-то свои не знает куда деть, а тут еще я сверху.

Пробуем устроиться удобнее, я ощущаю под собой каменную твердость члена и улыбаюсь, но мы лишь обнимаемся и дышим друг на друга, пока Савелий не перестает дрожать. Некоторое время дремлем в обнимку. Это продлилось бы и дольше, но руки-ноги затекают так сильно, что мне приходится вернуться в свое кресло.

Савелий будто не хочет отпускать, удерживает еще на пару мгновений, и мы снова целуемся.

— Я соскучился, — признается он, и я так радуюсь, что его речь становится плавной. — И зачем мы поссорились, Саша?

Он так произносит имя, что вызывает у меня восторг.

— Ты нарушил мои границы. И я запаниковала.

— Какая ерунда. — Савелий громко выдыхает и, сев ровнее, поправляет штаны, видимо, чтобы ткань не давила на эрекцию.

— Такое облегчение, что ты жив. Что мне не придется объяснять полицейским, почему в моем «солярисе» труп! Наверное, после этого машину было бы непросто продать.

Он хрипло смеется и берется за термос. Первым делом предлагает мне, и я вновь поражаюсь его выдержке. Савелий заявляет деловым тоном:

— Можно было бы скрыть эту информацию.

— Вдруг бы ты остался здесь призраком навсегда?

— Тогда, я надеюсь.... — Он берет мой телефон с включенным навигатором. — Ты бы не стала продавать эту тачку кому-то. Вместе со мной-то.

— Стала бы, конечно. Зачем мне призрак адвоката? Мне их живых на работе хватает. — Провожу пальцем по горлу, показывая, что сыта.

Савелий усмехается и, закончив с навигатором, пьет чай.

— Что это? Ты вбил адрес больницы?

— Поехали.

— Там нет никакой больницы, если мне не изменяет память.

— Это мой адрес.

— Мы не едем тебя лечить?

— Мы едем ко мне. — Он делает печку потише и немного приоткрывает окно, впуская воздух.

Дышать становится значительно легче.

— Ты собираешься умереть в родных стенах?

— Я не собираюсь умирать. Но ощущения, признаюсь, странные. — Савелий морщится, пристегиваясь. — Когда болят все части тела, но при этом прет либидо. Твоя сексуальность вытащила меня с того света, Саша.

— Ты просто по мне соскучился.

— Ужасно. — Только он один в мире может произнести это слово сексуально.

— Больше так не делай, — говорю я неожиданно серьёзно. — Не самоутверждайся за счет меня. Я не хочу быть трофеем, это унижает.

— Сказать по правде, сам не знаю, что на меня нашло. Разумеется, я не думал, что ты дашь залезть к себе под юбку в архиве.

— Зато я, напротив, все про себя поняла: я психанула, потому что ты мне нравишься.

— Это взаимно.

Мы быстро переглядываемся, и я возвращаюсь к дороге, а Савелий продолжает на меня смотреть. Теперь в гляделках побеждает он.

— Ещё бы. Ты в моей машине, по-прежнему босиком, а за окном минусовая температура, — свожу я в шутку. — Ещё бы я тебе не нравилась.

Он усмехается.

— Я жалел, что позвонил тебе, по одной причине: если бы ты не приехала и я бы погиб, тебе бы потом пришлось с этим жить. Это была ошибка. Зачем ты, кстати, приехала? Серьёзно.

— Я же сказала только что. И повторять не хочу.

Савелий молчит некоторое время, потом произносит:

— Сейчас будет поворот, нужно перестроиться в левый ряд.

* * *

Когда я впервые увидела адвоката Исхакова в своем любимом зале № 308, подумала, что этот человек точно живёт в «Москва-Сити». Ведь «нарядная витрина» — это как раз то место, где бы он славно смотрелся.

Оказывается, нет. Савелий оказался слишком рефлексирующим для стеклянной башни. Мы приезжаем к «Золотой миле», старинному и презентабельному району столицы.

Его дом расположен рядом с храмом, и меня охватывает робость. Здесь очень дорого.

Я один из крупных винтиков справедливой судебной системы, но внутри сжимаюсь от смущения при мысли, что мы с «солярисом» тут что-то поцарапаем случайно и не расплатимся до самой смерти.

— Солидно, — хвалю сквозь зубы.

— Доходный дом построен в 1904 году архитектором Николаем Благовещенским, — вещает Исхаков. — Так сказал риелтор, я не перепроверял.

— Думаю, не солгал. Я читала, в таких домах всюду лепнина, арочные окна, резные перила и какая-нибудь пафосная тяжелая дубовая дверь.

Внутренний двор утопает в тишине. Савелий показывает, куда припарковаться.

— Угадала пятьдесят на пятьдесят. Пойдем, посмотришь.... Эй. Идём, Саша.

— Только.... если ненадолго.

Почти два часа ночи. Мои родители, наверное, в ярости.

— Разумеется.

Консьерж или охранник (или все вместе) вручает Савелию ключи от квартиры.

Лифт старый, но отреставрированный. Пока мы поднимаемся на шестой этаж, Савелий оставляет голосовое сообщение водителю, чтобы тот забрал его машину. Меня же съедает любопытство.

Итак, вход в квартиру Адвоката дьявола охраняет здоровая, массивная дверь. Савелий открывает замок.

Не знаю, что ожидала увидеть. Может, белые диваны, стеклянные журнальные столики, как в сериалах про адвокатов. Здесь уютно и просторно.

Стиль — наверное, спокойная эклектика. Намешано много всего, но вместе смотрится органично. Цвета — графит и теплый серо-бежевый. Плотные шторы. Едва уловимо пахнет деревом и кофе. На стене в гостиной старая карта Москвы. Мне кажется, это не его выбор.

— Лепнина, — показывает Савелий пальцем на потолок, продолжая говорить по телефону.

Она там и правда есть, но, отдать должное, без позолоты.

Кабинет, кухня-гостиная, спальня. Квадратов примерно сто. В этом доме, как и в самом Савелии, на первый взгляд нет ничего, за что можно зацепиться. Однако при этом уходить совершенно не хочется. Парадокс этого мужчины.

Спортивные штаны папы достают ему до икр и болтаются на бедрах. Рукава выцветшей толстовки тоже короткие, сама она облегает тело, проверяя растяжимость ткани. Да, папа и брат у меня невысокие. Я смотрю, как одетый словно клоун Савелий с серьезным лицом отдает распоряжения, и смеюсь.

Он замечает это и тоже улыбается, разглядывая свое одеяние.

— Больше ничего не удалось вырвать. Прости.

Савелий делает шаг в сторону, как модель на подиуме, и я снова смеюсь. Мне нравится, когда он забавный. Что-то подсказывает: адвоката Исхакова мало кто видит неидеальным.

— Извини, Саша, я сейчас закончу, — говорит он, отключив микрофон у телефона. — Будь как дома.

— Все хорошо. Осмотрюсь пока.

В квартире чисто, но видно, что Савелий здесь не появляется время от времени, а именно живет — кровать заправлена небрежно, на диване смятый плед. Светильник явно наклонен сильнее, чем задумывал дизайнер, рядом с ним справочник Головина по делам о рейдерстве.

Вообще, в доме много книг. В кабинете стол завален бумагами, но я не вмешиваюсь в рабочее пространство Савелия, даже когда он уходит принять душ. Сижу на диване, жду.

А когда спустя несколько минут он появляется, подпрыгиваю, как ужаленная. На нём из одежды только полотенце, и я снова нервничаю.

После душа Савелий словно переродился. Розовый весь, как младенец, и такой же довольный. Он снова тот самый адвокат, рядом с которым я ощущаю помимо трепета — неуверенность. Когда он умирал в машине, было как-то попроще. Квартира эта еще бессовестно дорогущая.... Мне тут не место.

Мы говорим хором:

— Мне пора.

— Смотри, у меня все пальцы отмерли!

Причем я свою реплику произношу как гордая царевна Несмеяна, готовая очередную драму развернуть. А Савелий — искренне радостно.

Оба смотрим на его стопы. Пальцы у него ровные, ногти аккуратные. Размер ноги, наверное, сорок пятый, вряд ли меньше.

— А были сомнения?

— Вообще-то я их совсем не чувствовал, — отмахивается Савелий. — Не хотел тебя пугать. В интернете написано, что если порозовели в горячей воде, значит, кровоток восстановлен.

— Оуу. Логично. Я очень рада, что твои пальцы с тобой.

— А я-то как рад. Останешься отпраздновать?

Настроение у него заметно улучшилось. Как мало человеку, в общем-то, нужно для счастья — иметь по-прежнему десять пальцев из десяти.

— Мне правда пора.

— Брось, Саш. Я наполню для тебя ванну и приготовлю легкий ужин. Или уже завтрак. Когда ты в последний раз ходила на работу после бессонной ночи?

— Савелий....

Он берет меня за запястье, а потом резко обнимает.

И снова ох!

Теперь от Савелия веет теплом. И пахнет он как всегда изумительно. В голове зреет хитрый план остаться и тайком сфотографировать его туалетную воду и гель для душа.

— Я тебя никуда не пущу ночью. Что за фантазии? А ты меня не погонишь после случившегося тебя провожать. Давай позаботимся друг о друге и останемся здесь?

— Но я не могу, — развожу руками.

— Хорошо, давай обсудим ситуацию, Саша.

Наши переглядки всегда были чем-то интимным, а сейчас ощущения многократно усилены обстоятельствами.

— Мои клиенты непростые люди, у них постоянно что-то случается, и иногда мне приходится решать их проблемы личного характера. Я так привык и долгое время не видел в этом проблемы. Скажу больше, раньше моя работа складывалась в основном из решения личных проблем разных людей, потому что, как ни крути, все проблемы от личного. Я это ненавижу и постепенно отхожу от такого формата заработков. Однако иногда подобные ситуации еще случаются. Личные проблемы одного из клиентов я решал этой ночью. И то, что произошло потом, не было провалом. Я очень удачливый человек, Саша. Иначе бы не дожил до своих лет. Но такова уж правда жизни: большие деньги притягивают нездоровых людей. Ты ведь тоже это понимаешь. Сама немало их повидала.

— Немало, Савелий.

— Ты — определенно мой приз и мой трофей. Потому что такой девочки, как ты, у меня не было. Я из очень бедного района, обноски с чужого плеча меня совершенно не смущают. Меня буллили в школе много лет, пока мы с другом не организовали ОПГ. Потом буллили мы. Я был по разные стороны баррикад и могу сказать без ложной скромности, что способен понять практически любого человека. Прекрасно знаю, что такое голод, нищета, неравенство, и меня крайне сложно задеть. Живу я по простому правилу: на добро нужно отвечать добром, на зло — справедливостью. (цитата из Конфуция. — Прим. автора).

Я задерживаю дыхание. Все это время Савелий продолжает меня нежно трогать, и контраст ощущается как сложный эмоциональный коктейль.

— Я всегда думала, что ты шутишь. На самом же деле ты из семьи потомственных адвокатов или каких-нибудь банкиров.

Он качает головой.

— Скажи еще, что стрелять ты учился не в дорогой частной школе.

— Не в частной. Саша, я очень благодарен тебе за то, что ты помогла мне. Я это ценю и никогда не забуду.

Хочется отмазаться фразой, что я помогла бы любому человеку, но это неправда, поэтому даже не начинаю. Для члена семьи — да. Для близкой подруги — вероятно, да. Только не для случайного мужчины. Я бы не рванула в ночь. Это абсурд.

— Я всё же поеду, Савелий. Спасибо, что рассказал о себе.

— Тебя смущают мои серые дела? — спрашивает он серьезно и запросто.

Простой вопрос подразумевает простой ответ. Сдвигаю брови вместе и вздыхаю.

Ну конечно, я в курсе, что тебе не за красивые глаза столько платят! Хотя они и правда у тебя красивые, как и весь ты. Еще мне известно, сколько стоит аренда квартиры в этой части города. Я далеко не дура, и наивной меня точно не назовешь.

— Савелий, — хныкаю его имя. И мучительно пропеваю: — Я живу с родителями. Они не спят и ждут меня.

Показываю ему экран телефона, а там двадцать шесть пропущенных от мамы и Коли. Я продолжаю:

— Родители и семья брата. После наших свиданий ты едешь сюда и наслаждаешься Головиным под своим на вид очень мягким пледом. А мне выносят мозг.

Он непонимающе хмурится. Я же закатываю глаза!

Мужчины. Даже такие умные и начитанные, как Савелий, они никогда даже не попытаются понять, каково быть женщиной. Совмещать карьеру, личную жизнь, роль дочери, тети, сестры, успевать следить за модой и тенденциями в макияже. И конечно, при всем этом быть легкой на подъем и материально независимой! Стараться быть.

Брат снова звонит, и я показываю Савелию мобильник.

— Я не могу с ним рассориться, потому что мы пользуемся одной ванной и одной кухней. Такова жизнь девочек-трофеев.

— Можно я поговорю с ним? — Савелий протягивает руку и смотрит выжидающе.

Мобильник вибрирует.

— Пожалуйста, Саша. — Он так и стоит с протянутой рукой, как бедный родственник. — Позволишь?

Холодок пробегает по телу, следом мне становится жарко. Поразмыслив, я вручаю Савелию телефон.

___

- Добрый вечер, - голос Савелия становится максимально вежливым. При желании адвокат умеет быть предельно комфортным собеседником. - Меня зовут Савелий Исхаков, я друг Саши. Да, она сейчас со мной. Вы — Николай? Очень приятно. Саша у меня в гостях, мы находимся по адресу: улица Пречистенка, дом.... - он называет еще и номер квартиры. - Это хороший район, безопасный. Могу вас уверить, Саша в порядке, и ничего плохого здесь с ней точно не случится. Да, мы ссорились, о чем я сожалею. Нет, я не могу сказать вам о причинах, побудивших вашу сестру сорваться ночью ко мне, это личное. Но вы тоже поймите: отношения, по крайней мере в начале, часто переполнены эмоциями и страстями. Мне жаль, что вы стали свидетелями нашей небольшой драмы и разволновались. Впредь я буду учитывать и ваши переживания тоже. Не переживайте, я позабочусь... что? Савелий Ис-ха-ков. Да, адвокат. Мы познакомились на работе.

Две стороны моей жизни сталкиваются. Савелий переводит глаза на меня и произносит:

- Тебя.

Я подношу мобильник уху, и брат говорит, как ни странно, вполне спокойно, правда, чуть подозрительно:

- Если ты в опасности, скажи наш тайный шифр.

У нас нет тайного шифра, я никогда в жизни не была в опасности, а он не срывался спасать. Закатываю глаза.

- Я не в беде, а на волнительном свидании. Коля, отстань, окей?

- У тебя точно все нормально? Я загуглил улицу, там дома стоят как заводы. Ты знаешь, на чьих свадьбах и юбилеях я работал, и что повидал. Богатые - сплошь извращенцы.

- Что? Господи. Может, я как раз и хочу извращений, ты об этом не подумал? Ладно. Спокойной ночи. Не позорьте меня больше.

Сбрасываю вызов. Савелий удовлетворенно улыбается, а потом подхватывает меня на руки и несет в ванную, где уже набралась полная ванна воды с пеной.

Сердце из груди выпрыгивает, когда он ставит меня на ноги, и я начинаю раздеваться. Его полотенце упало где-то на полпути, и сейчас Савелий забирается в ванну, морщась.

- Больно? - спрашиваю я, потрогав водичку. Хорошая. Мозг разблокировал воспоминание, как я однажды чуть не отморозила пальцы в зимнем лагере, надев сапоги забытые на морозе на ночь.

- Немного. Я поставил себе укол, он уже действует. Иди сюда.

Мы с полчаса лежим в обнимку, отогреваясь и касаясь друг друга. Поначалу осторожно, затем смелее. Я отдаю себе отчет в том, что происходящее — слишком. Слишком искренне и душевно для отношений любовников. Я глажу его затылок, плечи, позволяя целовать себя то нежно, то жадно. Я... немного захлебываюсь эмоциями, когда кожа начинает гореть от его ласк, запаха и близости.

Но влюбляюсь я в него не в этот момент. Мне давно не восемнадцать, и влюбиться просто во взаимность мне достаточно сложно.

Я влюбляюсь в него не тогда, как он, после душа, закутывает меня в свой халат и снова на руках несет в свою постель. Укладывает на мягкие простыни, распускает волосы и вздыхает от удовольствия, скользя по моему обнаженному телу взглядом, а чуть позже ладонями, дыханием и языком. Тусклый свет ночника многократно усиливает момент и делает эти минуты волшебными, но все же недостаточно для того, чтобы нырнуть с головой.

Я влюбляюсь в него даже не в минуты близости, когда наши распаленные тела так сильно трутся друг о друга, буквально сливаясь воедино. Когда мы занимаемся любовью, и он как всегда неотразим в своей внимательности и мужественности, граничащей с грубостью, но ни разу не выходящей за рамки.

Не на пике удовольствия, когда я, запрокинув голову рассыпаюсь в стонах и криках от ярчайшего тока, снова и снова простреливающего тело. Хаотично ерошу его волосы, щипаю широкие плечи чувствуя напряженный член внутри себя, его жесткие движения.

И не тогда, когда утром Савелий, молчаливый и сосредоточенный, варит для нас густой кофе в турке и делает протеиновые вафли, шутя на тему, как сильно его задолбало сыпать протеин всюду, но едва он начинает питаться интуитивно, худеет чуть ли не в два раза.

Я влюбляюсь в него до слез в глазах всем своим пробужденным сердцем следующим вечером. Когда мой адвокат дьявола стоит посреди моей крошечной квартиры, занимая её собой буквально полностью, и светит фонариком. Электрики раздолбали все стены, но так и не закончили. Кругом бардак, грязь, в санузле торчат трубы.

Савелий прохаживается к окну, потом к двери и говорит как обычно спокойно:

- Дай номер прораба. Тут работы надели на две.

Я хочу себе этого мужчину. Не как любовника, пусть даже постоянного. Кажется... я хочу его себе навсегда.

Мы с Савелием договорились в пятницу вечером выпить пару коктейлей в баре.

Я трачу не менее двадцати минут на чертовы стрелки. Не понимаю, как другие девушки делают их ровными?! У меня то одна длиннее, то вторая странно преломляется. Скрупулезная работа расшатывает нервную систему, и пару раз я нахожусь в шаге от того, чтобы умыться. Мужчины вообще в курсе, сколько сил уходит на то, чтобы выглядеть легкой и естественной?

Вдох-выдох. Саша, ты не ерундой занимаешься, а разгружаешь мозг. Переключиться на другую деятельность — полезно. Напитываемся женской энергией и все такое.

На мне черное ультракороткое платье прямого кроя. Новые сапоги и пальто ожидают в шкафу. После работы мы с Марго пробежались по торговому центру, и я опустошила свои счета. Савелий вручил мне свою банковскую карту, но пока я не решилась ей воспользоваться. Он обещал поддержать с ремонтом, а раз так, можно немного потратиться на себя.

Вопрос переезда стоит ребром. Савелий хочет форсировать события. А мне... совершенно не нравится игра, которую затеял мой брат. В какой-то момент он начал вести себя так, словно я наивная глупышка и мне непременно нужны его советы и контроль, что абсолютно неприемлемо.

Мы хорошо поговорили с папой, и тот пообещал образумить маму.

Они хорошие. Нам просто.... тесно.

Слишком тесно, чтобы иметь личную жизнь. Или хотя бы принести в дом какую-то вещь незамеченной.

Вот и сейчас Люба крутится в моем пальто, прикидывая, подойдет ли ей такой фасон. Я не против вовсе, просто.... знаете, с чем можно сравнить? Представьте, что близкий человек мягко касается вашего плеча, и вам приятно. Но потом он касается снова, и снова, и снова. Пятьдесят раз за минуту. Тысячу за час. После чего трет это самое плечо, пусть даже ласково, однако кожа непроизвольно начинает гореть. Забота уже тяготит. Хочется оттолкнуть. Или убежать, укрыться, надеть кофту с рукавом!

Жить с семьей — это перетерпеть тысячу прикосновений и сорваться на тысяче первом. Я не хочу этого, но закипаю по мелочи и стремлюсь сбежать при каждом удобном случае. Это рождает чувство вины, и исчезает оно ровно в тот момент, когда я встречаюсь с Савелием. У Коли есть Люба. У мамы — папа. Это ведь хорошо — иметь своего собственного человека. Который с тобой. А ты с ним. При любой возможности. Конечно, я согласилась принять материальную помощь Савелия. А кто бы отказался?

Кстати, он пишет прямо сейчас:

«Саша, я освободился. Оставлю машину на парковке, и в бар».

Я: «Получилось сделать флюорографию?»

После переохлаждения у него появился кашель, и я волнуюсь.

Савелий: «Да, только что. Все нормально».

Я: «Ура! Я буду готова через полчаса. Гребаные стрелки!»

Савелий: «Какие стрелки? Тебе помочь?»

Смеюсь.

Я: «Тебе лучше не знать».

Савелий: «Теперь мне интересно. Я вызову тебе такси на девять тридцать, расскажешь при встрече».

— Красивое пальто, Саш. Непривычно, что широкое только. Может, с поясом носить?

— Нет, оно должно болтаться... Да, такое свободное.

— Странная мода. Нужно подчеркнуть талию, — включается мама, выходя в коридор.

Вся семья, кроме папы, провожает меня в кабак. Они ничего не говорят против, лишь переглядываются и вздыхают. Оценивают внешний вид, спрашивают, когда ждать. Просят передать привет Савелию!

Мама изумляется длине платья, но при этом хвалит мои ноги. Матвей хнычет, что я пропущу мультфильм. Коля говорит, что платье могло бы быть и подлиннее. Мы все еще в ссоре, и эту фразу он бросает в никуда, но так, чтобы я услышала. Ар-р-р-р!

В общем, читателю должно быть понятно, почему на улицу я выхожу на двадцать минут раньше, чем следует.

Слегка моросит дождь, поэтому стою на крыльце. Савелий наверняка уже вызвал машину, нет смысла торопить его.

Я просматриваю галерею — мы с Маргошей много фотографировались, когда примеряли одежду. Раньше в моем телефоне были только документы, которые нужно обработать.

Возле подъезда останавливается машина. Поднимаю глаза, дабы убедиться, что не такси, и зависаю. Эту машину я знаю прекрасно и уж точно не жду.

Мозг начинает судорожно подбирать версии. Что, черт возьми, делает у моего дома Илья Дождиков?

Он глушит движок и выходит на улицу. Закрыв голову от дождя папкой, подбегает ближе.

— Саша, привет еще раз! Как удачно я тебя поймал.

— Привет, Илья. Зачем бы тебе меня ловить? Ты.... — Прищуриваюсь. — Только не говори, что Коля будет вести твою свадьбу и ты хочешь выторговать через меня скидку. Мы сейчас не в лучших отношениях. Скорее всего, он лишь накинет цену.

— На самом деле я приехал к тебе. Прокатимся? Нам нужно обсудить кое-что. — Дождиков как-то весь подбирается. — Тут недалеко можно взять кофе.

— Я кое-кого жду. Давай отложим до понедельника.

— Это не займет много времени, во-первых. Во-вторых, в понедельник мы не поговорим наедине. Ты же знаешь Кристину.

— Ты сам завел роман на рабочем месте, так что не жалуйся.

— Ты можешь хотя бы пять минут не кусаться?

___

В его машине тепло, и... на удивление чисто. Терпимо, в общем, хотя сам он производит впечатление неряшливого и даже легкомысленного человека. Возможно, я ошибалась. Мы работаем вместе лет восемь, он часто менял машины, но я ни разу не сидела ни в одной из них — да, субординация моё всё.

Бросаю взгляд на часы — времени в обрез, и решаю первой нарушить молчание:

- Я уже минуту не кусаюсь, а ты молчишь.

Поворачиваюсь, Илья тут же отводит взгляд на руль, но я успеваю заметить: секунду назад он смотрел на меня. И будто смутился. Хмурюсь.

Наверное, осуждать его любопытство не стоит: обычно я выгляжу иначе. Полы пальто распахнулись, оголив ноги в черных колготках, и я поспешно запахиваюсь, ощутив дискомфорт из-за откровенного платья. Я надела его для Савелия, а не для коллег.

- Думаю с чего начать.

- С главного.

- Саша, я хочу предложить тебе мир, - он улыбается и протягивает руку.

На которую я напряженно смотрю, не двигаясь. Пусть на моем лице нарисованы длинные, не исключено, что неровные стрелки, губы накрашены яркой помадой, а волосы распущены, - дурой я от этого не стала. И просекаю его мотив мгновенно.

- Мир? А мы ссорились?

- Соперничали. Враждовали. Препирались. Больше это ни к чему.

- Ну да, ты же победил. Это знак великодушия победителя? Благодарю, но обойдусь.

- Никто не победил. Так случилось, что судьей стану я. И мне нужна хорошая команда.

- Да пошел ты, командир, - морщусь, схватившись за ручку двери.

Он выжимает газ, и машина дергается. Сердце ускоряется, и я тут же возмущаюсь:

- Эй!

- Погоди ты. Черт. Саша. Александра Дмитриевна, ты может хотя бы на минуту справиться с уязвленным самолюбием и просто поговорить! Я не собираюсь тебя воровать! Я не собираюсь тебе угрожать или что-то в этом роде. А уж если бы я захотел позлорадствовать, то сделал бы это при зрителях.

- Илья, я не хочу с тобой работать.

- Почему?

- Я скорее сменю профессию.

- Почему? - повторяет он резче. Я снова пытаюсь выйти, но он продолжает: - Савенко не очень-то за тебя билась. - (Я замираю). - А я готов дать всё, что ты заслуживаешь. Премии. Отпуск в любое удобное время. Нормированный рабочий день. Это все в моих силах. И больше.

- Илья, мы друг друга презираем всей душой. Мы перегрыземся на первом же деле.

- Ты не считаешь меня профессионалом, - говорит он расстроенно.

Вздыхаю.

- Прости. - Вздыхаю снова. - Прости, я жестока. Я бываю очень жесткой. И буду сейчас снова: ты прав, не считаю.

- Справедливо. Стоит признать: я заслужил, но и ты признай, что мы оба перегибали. Как бы там ни было, мы уже не в той лиге, чтобы тратить силы на мелкую вражду, и топор войны пора зарыть. Саша, я собираюсь заставить тебя посмотреть на меня по-другому.

Это он раньше был мелочным придурком, потому что велосипеда не было?

- Зачем тебе это? Таких как я — сотни. Найдешь ещё и лучше.

- Я хочу работать именно с тобой....

Перебиваю:

- Что за бред?

- Ты всегда меня мотивировала. Иногда бесила так, что прибить хотелось. Но. Иметь достойного врага — роскошь. Благодаря «умнице Саше», - он довольно неплохо изображает интонации Савенко, и я хмыкаю, - мне всегда было к чему стремиться. Если мне хотелось отдохнуть, я знал, что машина-Яхонтова отдыхать не будет точно. И шел трудиться. И вот я судья.

- И вот ты судья, - повторяю я эхом. - В моей голове это только не укладывается.

- Укладывается или нет — но я уже формирую штат помощников. И хочу видеть в нем тебя. Обещаю, я не допущу никакой кулуарщины.

- Илья.... - качаю головой. - Кулуарщина — твоё все.

- Да нет же, это Кристина. Не я. У нас с тобой на двоих куча опыта. Мы знаем, как надо, и создадим идеальную команду.

Он смотрит в упор, и я ощущаю дискомфорт. Я ему не доверяю. Пусть сегодня он ведет себя почти адекватно, я не могу быть уверенной, что это не очередная подстава. И что каждое мое слово не будет высмеяно в курилке или на их с Кристиной семейном совете. Ещё я соскучилась по Савелию: с ним мне ничего не нужно решать, я расслабляюсь.

Как по волшебству, на телефон падает: «Машина подъезжает. Как твои стрелки?»

- Мне пора идти.

- Тогда давай назначим встречу и договорим спокойно. - От откатывает машину назад к подъезду, видимо, считая, что я собираюсь домой. - А ты пока подумай. Сколько нужно времени? Неделя?

- Я чувствую себя странно, потому что ты теперь судья. Вау! Судья, Илья! Для меня эти люди всегда были недостижимы, а теперь это ты. Да еще и уговариваешь меня. Все странно.

- Две недели?

Перед нам встает черная, идеально чистая машина бизнес-класса.

- Хорошо, две недели. Ты же знаешь, я не принимаю решения на эмоциях. Подумаю. Уверена, ты в понедельник уже ляпнешь что-то такое, что я дам отрицательный ответ.

- Ура!

- Илья.... Не радуйся так сильно. Не позорь мантию, - усмехаюсь.

Он тоже улыбается, а потом злится:

- Черт, это кто такой наглый, встает перед судьей и его будущим помощником! Совсем уже обалдели!

- Это за мной.

- За тобой?... Серьезно? И кто?

- Кое-кто.

- Не понял.

- Если бы ты уходил домой хотя бы вовремя, а не раньше, то обратил бы внимание, что меня часто забирают. Спокойно ночи. Кристине, кстати, привет!

- Ей не стоит знать о нашем разговоре.

- Охх, Илья, Илья. Удачи тебе, вне зависимости от того, что будет дальше.

Я качаю головой и выхожу из машину. Дождь по-прежнему моросит, и я прячу голову под клатчем. Водитель такси в белоснежной рубашке расторопно открывает дверь, и я усаживаюсь в салон.

Машина трогается.

Во мне годами жила иллюзия, что, раз я перестала ходить по барам, они взяли и закрылись. И ничего интересного там больше не происходит.

Три раза ха.

Ночная жизнь в столице кипит, музыка заводная, народу — пресс! Я проталкиваюсь мимо столиков, оглядываюсь по сторонам и замечаю его. Самого неотразимого мужчину в моей жизни.

Савелий сидит у бара и сосредоточенно читает что-то в телефоне. Спина прямая, осанка идеальная, плечи широкие, профиль мужественный, рубашка белая. Перед ним полупустой стакан с напитком. Вау.

Не я одна отмечаю его неотразимость: не успеваю сделать и шага, как к нему подходит девица, кладет ладонь на плечо. Ее подружка ждет в сторонке, и она тоже очень хороша. Я мгновенно вспыхиваю от ревности!

Савелий поднимает глаза, и его губы растягиваются в приветливую улыбку. Он качает головой и что-то говорит, указывая на соседний пустой стул, на спинке которого висит пиджак. Девушка, смутившись, отвечает. Он кивает с благодарностью, но снова качает головой. Она в замешательстве. Я в ревности. Савелий возвращается к телефону, опять становясь мрачно-суровым.

Моя стервозность сменяется встревоженностью. Мы по-прежнему «не пускаем» друг друга в рабочие вопросы, и я не знаю, могу ли спрашивать.

Собираюсь с силами и подхожу. Точно так же касаюсь его плеча, как минуту назад незнакомка. Брови Савелия сдвигаются сильнее, он вскидывает взгляд, и сердце сжимается... Но через мгновение он расплывается в улыбке, и я захлебываюсь радостью. Улыбаюсь в ответ.

Каждая встреча с ним до дрожи. Да что же это такое?

— Привет! Давно ждешь? — кричу ему в ухо.

Он спрыгивает со стула, и мы приветственно чмокаем друг друга в щеки. Потом в губы, а потом он меня целует, прижимая к себе. Если бы у меня были крылышки феи, они бы неистово затрепыхались, приподняв над землей.

Савелий помогает снять пальто. Он прекрасно собой владеет, но я успеваю заметить, как его взгляд быстро скользит по моим ногам, а кадык дергается, и ощущаю удовлетворение.

Здесь шумно. Ему тоже приходится говорить на ухо, при этом приобняв меня за талию:

— Наш столик еще готовят. Посидим у бара?

— Конечно!

Я тысячу лет не сидела у бара! Мне все интересно, и я с радостью забираюсь на высокий стул.

— Ты голодная? Выбор тут небольшой, но готовят неплохо.

— Нет, я поела дома, — отмахиваюсь. — Закажешь мне какой-нибудь коктейль?

Савелий демонстративно закатывает глаза, и я смеюсь. Пожимаю плечами.

— Извини, в следующий раз я приду ужасно голодная! — перекрикиваю шум.

Он снова улыбается. От его улыбки я натурально плавлюсь.

Это состояние лишь усиливается, когда в следующие три часа мы перебираемся за столик на втором этаже, выпиваем по три коктейля, пробуем кучу закусок и болтаем, болтаем, болтаем без остановки.

Савелий рассказывает очередную наполовину криминальную историю из своего южного прошлого, и я хохочу так, что слезы выступают.

— Перестань! — умоляю. — Я сейчас умру! — Хватаю салфетку и по очереди прикладываю к уголкам глаз.

Мои бедные стрелки! Боже, как это смешно!

— Потому что документов-то нет больше, — заканчивает Савелий, и я падаю на стол.

— Господи, это ужасно! Просто отвратительно. И так, блин, смешно! Как это было низко. Савелий!

Я и правда плачу, аккуратно вытираю лицо, и он разводит руками, как-то странно улыбаясь.

— Что? У меня потекла тушь?

— Нет. — Савелий облокачивается на стол и тоже посмеивается. — Знаешь... когда у меня не было бабок и я хотел понравиться девушке, то изо всех сил старался шутить. Теперь деньги есть. Но вместо того, чтобы их тратить, мы как кони ржем уже три часа. — Он допивает свой напиток. — Ты в курсе, сколько времени?

— Прости, но было невыносимо. Расскажи еще что-нибудь такое же гадкое. — Я хлопаю в ладоши, предвкушая. — Пожалуйста. У меня была такая скучная жизнь, оказывается.

Савелий усмехается. Достав из кармана четки, начинает машинально их перебирать. Я уже успела привыкнуть к этой его особенности. Иногда он крутит бусины, когда о чём-то размышляет, иногда — когда хочет курить или от скуки, но чаще — от нетерпения.

— Может, лучше ко мне поедем? — предлагает Савелий.

— А ты расскажешь еще что-нибудь?

— А как же. И покажу.

— О, Господи. Видимо, я пьяна, но мой ответ: да!

— Ты очень пьяна.

— Тогда давай возьмем с собой шампанское!

Перед тем как надеть пальто, я отправляюсь в дамскую комнату. А когда выхожу, попадаю в мужские руки. Здесь темно, и в первую секунду я начинаю паниковать, пока не понимаю, что это Савелий. И мир замирает.

Мы долго, словно так и было задумано, обнимаемся в полумраке коридора, среди людей, снующих туда-сюда, то и дело налетающих на нас. Время хорошо за полночь, Савелий нависает сверху, мы жадно целуемся, разгоняя и без того бешеный пульс. Музыка становится громче, двери хлопают, замерший мир немного покачивается.

— Я тебя хочу, — шепчу ему на ухо. — Я так сильно тебя хочу, Сава.

Он быстро кивает. Я чувствую его ладонь на внутренней стороне бедра. Крылышки за спиной бьются отчаяннее. Я интуитивно приподнимаюсь на носочки, и рука Савелия скользит под подол. О чёрт.

Мы вплотную друг к другу. Его пальцы между моих ног. Гладят то нежно, то настойчивее, чертят узоры вокруг чувствительных точек. Его губы ловят мои стоны. Движения ускоряются, он трогает именно там, и я плавлюсь от запретного наслаждения.

Его рука смелеет. Воздействия больше. Я начинаю гореть и дрожать от возбуждения: «Сава, Сава.... нельзя, опасно». Он ничего не отвечает, лишь вжимает в стену, как бы ограждая, пряча.

Нас снова резко толкают. Савелий раздраженно оборачивается, в этот момент его пальцы делают очередное движение и... меня перекидывает через грань. Ощущая сладкую дрожь, я обнимаю его и заставляю вернуться ко мне. Обхватываю ладонями щеки. Касаюсь поцелуем губ, мягко прикусывая нижнюю. Оргазм омывает волнами. Он совсем не такой сильный, как с проникновением, но обстоятельства столь острые, что я захлебываюсь адреналином.

Через минуту Савелий одергивает мое платье как ни в чем ни бывало. Я поправляю подол, и, взявшись за руки, мы возвращаемся из темноты в бар, где люди и музыка, закуски и коктейли, танцы. Все это было так прекрасно десять минут назад и потеряло смысл сейчас. Савелий помогает мне одеться, накидывает пиджак сам.

В такси он, задумавшись, машинально поглаживает губы той самой рукой, и я не отрываясь слежу за его движениями.

Квартира уже знакома.

— Закрой глаза, я приберусь! — кричит Савелий, спеша в гостиную.

Но я, конечно, не закрываю и вижу, как он поспешно подхватывает стакан, тарелку и пустую бутылку из-под виски и несет в кухню. Один стакан. Другая бы радовалась, что он не зависал с женщиной, а меня это беспокоит. Вчера для экономии времени после моей работы мы заскочили в строительный магазин выбрать плитку, а потом в отель. Очень хотели друг друга. После близости Савелий отвез меня домой и поехал к себе. Получается, грустил в одиночестве? У него что-то происходит? Не делится.

Хочется расспросить, но он блокирует попытки взглядом, и я решаю отложить на потом.

Савелий открывает бутылку просекко, мы делаем по глотку прямо из горлышка, чтобы вернуть атмосферу, и заваливаемся в спальню. Он сдергивает покрывало с кровати. Я — стягиваю платье и бросаю на пол. Хватаю книгу Моржа с полки и открываю на произвольной странице.

Савелий, расстегнув несколько пуговиц на рубашке, снимает ее через голову и морщится, увидев меня с книгой.

— О нет, Саша. Мы же не будем сейчас читать?

— Я обожаю читать.

Как есть, обнаженная по пояс, я неуклюже забираюсь на кровать и, пошатнувшись, выпрямляюсь в полный рост.

— Не упади, барышня, — смеется он.

— Ты сам накачал барышню коктейлями, так что готовься ловить! Итак, что нам посоветует Морж этой ночью? Называй страницу.

— Пошел он к черту, — отвечает Савелий со смешком.

— Окей, я сама. — Прочищаю горло: — Страница четыреста. Что делать, если ваш мужчина отказывается от минета? Пять правил.... Эй!

Савелий расторопно оказывается рядом. Выхватывает у меня книгу и бросает на комод.

— А ну-ка!

— Твой мужчина не отказывается.

Охх.

Для устойчивости мой мужчина расставляет ноги шире, берет меня за волосы и толкает вниз. Я хохочу, устраиваясь на коленях, расстегиваю его ремень, ширинку.

— Может, почитаем на будущее? Вдруг пригодится? Я быстро сориентируюсь...

— Повезло же встретить читающую женщину...

Савелий смеется, и я целую низ его живота.

— Ну я волнуюсь же.

— Если я откажусь от твоего минета, это будет означать лишь одно.... — Он нетерпеливо опускает брюки.

— Что я тебе разонравилась? — Тяну вниз боксеры и, обхватив бодрый горячий член (О да! Как он хорош!), облизываю губы.

— Что я спятил. Смелее.

Вторник начинается с сообщений Савелия:

«Доброе утро, Саша».

Я улыбаюсь спросонья.

«Ответь дизайнеру, пожалуйста».

Чёрт. Ремонт — это крайне утомительно, даже когда появляются средства. Прошу отметить, что я веду список трат с карты Савелия, чтобы в будущем вернуть ему всё до копейки. Он, правда, не просит, но думаю, это подразумевается.

Итак, за короткое время мне нужно утвердить дизайн санузла, спальни и кухни, выбрать материалы и цвета.... Голова кругом! Денег на переделку нет. Как сделают, так и буду жить следующие лет сто (зачеркнуто), пока не добьюсь высокого дохода.

Чтобы спокойно подумать в тишине, я собираюсь быстрее всех и приезжаю в суд одной из первых. Открываю почту на своем ноутбуке и.... замираю — мне ответили по поводу собеседования.

В почтовом ящике три свежих письма от дизайнера и одно — из юридической коллегии.

Словно одурманенная, с минуту гипнотизирую выделенную жирным шрифтом строку. Справиться с эмоциями получается не сразу, я поднимаюсь и наматываю пару кругов по кабинету. Нервно одергиваю пиджак. Там, наверное, отказ. Если подготовить себя к худшему, не так расстроишься. Да? Или нет?

Единственное собеседование, которое я проходила, было номинальным. Перед последним курсом в универе меня отправили на практику в суд, я поработала с Савенко и очаровалась так, что отказалась от аспирантуры. Лишь бы попасть к ней секретарем. Лишь бы стать частью команды.

Волнительно.

Я возвращаюсь за стол и, когда сердце перестает бахать так сильно, зажмуриваюсь и открываю письмо. Подглядываю сквозь ресницы, а там просьба заполнить еще одну анкету. Меня будут рады видеть на собеседовании!

Мое резюме понравилось!

Ощущение сосущей пустоты в животе мгновенно сменяется трепетом бабочек. Что же ответить? Я вам подойду, потому что работаю по правилу «Кто сдох, тот лох»?

Эта фирма одна из лучших.

Но.... теперь у меня есть личная жизнь. В том числе мужчина, который мне нравится и которого не хочется расстраивать. Поэтому придется настаивать на нормированном графике. И вести себя солидно.

Я начинаю отвечать на вопросы, и именно в этот момент открывается дверь.

— Доброе утро, Саша! — весело восклицает Савенко, она явно рада меня видеть. Стремительно заходит в кабинет и спешит к шкафу, чтобы повесить пальто. — Ты сегодня рано.

— Здравствуйте. Да, нужно было кое-кто доделать.

От шкафа она идет ко мне! Перепугавшись, что Гаянэ Юрьевна узнает о попытках ее помощника свалить, я быстро сворачиваю окошко и кликаю по письму дизайнера.

— Что там у тебя?... — Савенко бесцеремонно заглядывает в монитор и осекается, когда видит на экране не документ, а макет ванной комнаты.

Случись такое ранее, я бы умерла от стыда.

Сквозь землю провалилась.

Невозможно измениться за неделю, поэтому мои щеки полыхают как костер на Масленицу, но голос звучит почти ровно:

— Приехала пораньше, чтобы в тишине утвердить дизайн. Помните, я говорила, что купила квартиру?

Савенко прищуривается то ли недовольно, то ли в недоумении.

— Два года назад.... — пожимаю я плечами. — Вот дошла до чистового ремонта. Хочу поскорее съехать.

— А-а-а-а, поняла. Я думала, ты давным-давно с ним закончила.

Моя очередь прищуриться. Не без раздражения.

— Рабочий день еще не начался, поэтому я занимаюсь своими делами. Ничего же?

Сердце колотится чуть быстрее нормы. Я не знаю, по совести ли — держать в секрете от непосредственного руководителя рассылку резюме по юридическим фирмам. Но Гаянэ Юрьевна ведь не думала всерьез, что я пойду пахать на Дождикова?!

— Ничего, конечно. Хочешь мое мнение?

Неловко. Ей же не скажешь: «Вообще-то не очень».

— Если это уместно.

Савенко кивает и оглядывается в поисках стула. Приходится уступить ей своё место. Я подкатываю ближе свободное кресло и принимаюсь листать картинки.

Страх случайно открыть свернутое письмо с приглашением на собеседование придает выбору сантехники непередаваемую остроту и пикантность.

Гаянэ Юрьевна увлекается не на шутку. Достает телефон и показывает фотографии своей ванной, потом спальни, гостиной, террасы и кота. Много кота.

Мы возвращаемся к дизайну душевых и даже немного спорим. В итоге обе соглашаемся с тем, что вариант номер один для столь крошечной площади — идеальный.

— Доброе утро! — приветствует нас с порога Кристина.

— Доброе, ты тоже сегодня рано, — откликается Савенко.

— Илья теперь заводит будильник на час раньше. — Кристина громко зевает. — Не понимаю, что происходит. Я думала, когда он станет судьей, мы сможем приходить, когда захотим.

Гаянэ Юрьевна смотрит на нее в упор и едва заметно приподнимает брови. Это знак для меня — зафиксировать, что она одновременно в умилении и шоке. Я чуть склоняю голову набок, показывая, что усекла.

Даже жутко от того, насколько хорошо мы друг друга знаем, и мне снова грустно из-за предстоящего увольнения.

Кристина, которая тоже не первый день здесь работает, усмехается:

— Я пошутила! Гаянэ Юрьевна, ну вы же не считаете меня слабоумной?

— Не считаю, конечно, моя девочка. Как тебе такой цвет стен?

О нет. Савенко разворачивает ноутбук, чтобы Кристине было лучше видно, и мне кажется, что я попала в какой-то круг чистилища и теперь вынуждена обсуждать с коллегами форму унитаза и размер душевой кабины. Снова и снова.

— Не стоит забивать голову. — Плавно опускаю крышку ноутбука.

— Погоди, Саша! Я обожаю дизайн... О. Как мне нравится.... Слушай, а хорошо. Со вкусом. Очень современно и та-ак дорого! А как зовут дизайнера?

— Разве дорого? — перебиваю я, поворачивая экран к себе.

— Да, такие проекты сейчас топ. Ты не читаешь журналы?

В тех журналах, что я читаю, увы, совсем нет картинок. Я просто доверилась дизайнеру, которого посоветовала Маргарита. Самой было так некогда, что я про него даже не загуглила.

— Я бы хотела примерно такой стиль в нашей новой квартире, — болтает Кристина, — но, когда мы узнали цену, Илья сказал: «Я, конечно, судья, но не Алекс Равский, спутники пока не проектирую».

— Ясненько. — Под шумок закрываю ноутбук. — Мне еще не считали. И да, ремонт — это дорого, пара спутников бы точно не помешала.

— Помечтали, и хватит, давайте работать, — говорит Савенко, поднимаясь. — Сегодня плотный график.

Она уходит к себе как ни в чем не бывало, но я чувствую: что-то изменилось. Денежный вопрос её как будто напряг. И это не к добру.

Быстро заканчиваю письмо, отвечаю дизайнеру и приступаю к работе.

* * *

В воскресенье и понедельник Савелия не было в городе. Я знаю, что у него есть еще несколько филиалов, он управляет ими удаленно и посещает их лично раз в несколько недель.

Мы встречаемся на середине пути друг к другу. Я пересаживаюсь из «соляриса» в его мерс, готовая быть милой и очаровательной, рассказать про стадию ремонта и спросить, как он съездил. Вместо этого набрасываемся друг на друга так, словно хотим съесть. И жадно целуемся.

В себя я прихожу, только когда его рука оказывается между моих ног, а язык ведет по шее.

— Савелий.... — шепчу я.

— Мммм.... — Его движения становятся медленнее. Он всё ещё посасывает мою кожу, но слушает.

— Как ты думаешь, это нормально, что мы постоянно занимаемся сексом?

— Кхм, — прокашливается Савелий. — Что ты имеешь в виду?

— Это нормально — постоянно хотеть друг друга?

Он вытирает губы и деловито хмурится.

— Мы не виделись три дня.

— Мы занимались любовью в воскресенье утром, перед тем как ты уехал. Сегодня вторник.

— Вечер вторника. Три дня как раз.

Морщинка между его бровями становится глубже, когда Савелий смотрит на меня, и не знаю, есть ли сейчас кто-то в мире для меня милее и забавнее.

— Ты не хочешь меня?

Я молчу.

— Ты очень сексуальна, Саша, поэтому я... хочу каждый день. И не по разу. Но, если у тебя другое настроение, давай просто поужинаем где-нибудь.

— И посмотрим вместе фильм?

— Фильм? — Савелий стреляет глазами в сторону. — Ладно. Можно и фильм.

Смеюсь и кидаюсь ему на шею.

— Я пошутила. Конечно, я безумно хочу тебя.

Он прижимает меня к себе и шлепает по заднице. Звонко шлепает, так, что обжигает. Тепло волной расходится по коже, и я улыбаюсь.

— Тогда поужинаем где-нибудь и ко мне? — спрашивает Савелий мягче. — Выбирай кухню: итальянская, японская, грузинская?

— Может, закажем что-то или я сама приготовлю по-быстрому? Я так замучилась на работе, что не хочу никуда идти и никого видеть. Никаких людей. Кроме тебя.

Он улыбается:

— После этого ты удивляешься, почему я тебя постоянно хочу. — И распускает мои волосы.

Савелий

— Вы читали биографию мыслителя Платона? — говорит Лев Семенович, налегая на боул с креветками в соусе терияки.

— Когда-то давно.

— Вы слишком молоды, чтобы что-то в вашей жизни было «давно», — смеётся он.

— Хорошо. Допустим, читал.

— Что помните?

Я пожимаю плечами.

— Он ненавидел демократию, потому что она «убила» его обожаемого учителя Сократа. Жизнь — отстой. Каждый день кого-то убивают.

— Кто о чём, а почтенный друг адвокат любую тему сведет к смерти.

— Извините. Много всего происходит сейчас.

— А на личном? Вы по-прежнему не доверяете красивым женщинам?

— То, что на личном..... давайте позволим мне сохранить в секрете.

— Почему же?

— Чтобы не компрометировать даму.

Лев Семенович смеется:

— О-о-о-о! Да вы в сомнениях! Неужели ваш фирменный цинизм дал сбой?

— Во-первых, не цинизм, а моральный релятивизм. Я не презираю мораль, а всего лишь…. — покачиваю ладонью в воздухе, — считаю ее изменчивой и ситуативной. Мне одно хорошо, вам — другое. Главное — не мстить друг другу за разные вкусы.

— Хорошо. Пускай. Тогда в чем дело?

Я молчу. Философ продолжает:

— Вот смотрю я на вас, и так и подмывает напомнить вам одну из идей Платона. Представьте, мой молодой друг, перед собой прекрасную колесницу. Это разум. В нее запряжены два коня...

— Воля и страсть, — говорю я вполголоса.

— Воля и страсть. В каждом из нас кипят чувства и эмоции, господин адвокат, поэтому второй конь непослушный, буйный, иногда агрессивный! Но, если первый конь, воля, достаточно силен и тренирован, он направит брата в верное русло, и колесница понесется по жизни вперед. Если же воля слаба, страсть возьмет верх, и колесница... перевернется.

***

Когда Адама убили, я не мог доверять прежним знакомым и обратился за помощью к одному из новых клиентов, Тимофею Тарханову, для которого в те дни разрабатывал схему вывоза денег за границу. Согласен, не тот успех, которым хвастаются на встрече выпускников юрфака, и поверьте, там я рассказываю совсем другие истории.

Тем не менее филиалы сами себя не откроют, планета вертится, и мы с ней.

Тимофей тогда здорово помог в поисках убийцы. С его помощью и связями мы перетрясли весь юг и окрестности. Мрачное было время. Виновного не нашли, но по крайней мере я исключил тех, у кого видел мотивы.

Вернул себе возможность нормально общаться с людьми и даже спать по ночам.

Расследование показало, что убийца — случайный человек. Жизнь полна безумных совпадений. Можно иметь миллион врагов и не пережить встречу с залетным воришкой. Как бы горько на душе ни было, остается смириться и идти дальше. Но вернемся к делам.

Минуло полтора года. Моя схема для Тарханова по-прежнему работает, вот только законодательство успело поменяться. Появились нюансы, которые необходимо учитывать.

Этим я и занимаюсь, когда в кабинет заходит Яна, мой стажер.

Опускаю крышку ноутбука и поднимаю взгляд.

— Как успехи?

Она прижимает к груди документы, глаза блестят, и я уже знаю, что новости хорошие.

— Они есть, Савелий Андреевич.

— Рассказывай, — заговорщически киваю на стул, и Яна радостно плюхается напротив.

Бесспорно, Платон был прав: волю нужно тренировать и воспитывать, страсти же — не поощрять, а усмирять. Но. Иногда просто не видишь достаточных причин останавливаться.

Для справки: сейчас столько событий одновременно происходит, что голова раскалывается. Нормально оценить истоки сердечных переживаний банально некогда, поэтому я начну с очевидного: Саша, безусловно, хороша собой.

Мне дико нравится с ней спать и даже просто смотреть на нее. Если оценивать непредвзято, Александра настоящая красавица, поверьте. В моей деревне все бы передрались, и непонятно, почему в столице ее внешность игнорируют.

В ней все как будто правильно. Глаза яркие, фигура, кожа, волосы — излучают здоровье. Когда Саша распускает волосы, черт, будучи обнаженной, мой разум словно очищается от прочих мыслей и я думаю только о том, чтобы быть с ней. Это чудесно. Потому что обычно я кручу в голове дела, даже когда бегаю, медитирую или ебусь.

Может, дело в ее красоте, заботе и нежности. А может, я просто не могу сорваться на том, на ком действительно хочу?

Как бы там ни было, с вечера пятницы я нахожусь в ледяном бешенстве по следующему поводу: какого черта некий Дождиков шатается ночами у подъезда Саши?

Ее график не секрет.

Например, еще до того, как мы начали встречаться, я прекрасно знал, когда у нее более загруженные дни, когда заседания, когда работа только с документами.

Что мешает будущему судье, который протирает штаны на одном с Сашей этаже, обговорить рабочие вопросы в рабочее время? Он ее смутил. Она — растерялась. Мне захотелось поставить его на место.

Понимаю, вы ожидали другой поворот. У меня двести пятьдесят миллионов, которые нужно как-то переправить через океан. Благодаря некой пронырливой мадам из Росфинмониторинга, обнаружившей лазейку, которой я пользовался, и прикрывшей ее поправкой, мне хоть на плоту это делай. Да и Вешневецкий на связи каждый день, не говоря уже о других делах. При этом лучшие мои стажеры занимаются чем?

Ищут косяки в работе (пока еще) помощника Дождикова.

— Показывай улов, Яна.

Ну. Я просто не могу дождаться.

— У него море ошибок, нестыковок и опечаток! — восклицает она торопливо. — Иногда я вообще не могу ничего понять. Кажется даже, что у него какая-то болезнь, поэтому он постоянно путает даты. Или перепоручает работу какому-нибудь горе-студенту. Вот, например, свежая повестка, оформленная прошлым годом!

— Молодцы. Повестка нам?

— Да.

— Возвращаем её. И просим перенести заседание. Судья будет недоволен.

— Ладно. А.... Савелий Андреевич, поясните, зачем мы это делаем?

Хороший вопрос, Яна.

— Тренируем внимательность. Детали — основа нашей работы.

— Понятно. А мы.... не поссоримся?

— Разумеемся, поссоримся.

Потому что доебемся до каждого промаха. При стажерах я не использую мат, однако слово здесь именно это.

Яна недоуменно моргает.

Понятия не имею, перевернется ли однажды моя колесница, но, если у молодого человека, несмотря на невесту и новую должность, столько свободного времени, что он может караулить Александру у подъезда и обещать ей сомнительные бонусы, мы придумаем, чем ему заняться.

— Показывай с самого начала. Я в максимальном внимании.

* * *

Сегодня я встречаю в аэропорту Ростова вдову Адама. С детьми и, к сожалению, с мужем. Куда мы без строителя Ростислава?

Завидев меня, Рада радостно машет, подпрыгивая на месте с одним из сыновей. Ростислав хмурится, а потом делает то же самое — привстает на цыпочки и трясет ладонью. Явно высмеивая искреннюю радость жены. Душу мгновенно топит чернота.

Радка как обычно уставшая, тощая, наверняка не высыпавшаяся сотню ночей подряд, счастливой она не выглядит. Черноты во мне становится больше. И что бы хорошего ни сделал Ростислав дальше, это не будет иметь никакого значения.

Иду навстречу. Когда мы оказываемся рядом, я буквально купаюсь в злости. Обнимаю Раду, прижимаю к себе покрепче, как обнял бы ее мой братишка Адам. Да, при муже. Пусть хотя бы посмотрит, как это делают мужики.

Рада напрягается, отворачивается, но я успеваю чмокнуть ее в губы.

— Привет, мелкая. Как мои крестники? — заставляю голос звучать весело. Оцениваю упитанных пацанов, один из которых дрыхнет, а второй улыбается.

Вот кто здесь выглядит победителями по жизни. Лица шире, чем у матери. Ну и генетика, Алтайский.

Я здороваюсь с моментально покрасневшим от негодования Ростиславом. Бью рекорд: мы еще и руки друг другу не пожали, а уже оба погрязли в неприязни. Поездки на малую родину — всегда предельно эмоциональные.

— Как обычно, твои крестники не в восторге от взлетов и посадок. Закладывает ушки, — пытается смягчить Рада.

— На фига ты таскаешь детей по стране и портишь жизнь окружающим, женщина?

— Чтобы ты спросил. Эй, а это что? Засос? Да ладно! — Она тянется к моей шее, и я моментально отшатываюсь.

Засос?

Реально?

У меня?!!

— А ну-ка дай посмотреть!

— Ээ, стоп. Трогать нельзя. Идемте, тут слишком людно, все чихают и кашляют, а у нас потомства полная коляска. Моя машина на парковке.

По пути я пытаюсь незаметно рассмотреть себя в отражении какой-нибудь витрины. Саша. Это что еще за вольности?

У меня же суд. Причем в твоем любимом 308-м зале.

У Рады в собственности земля на первой береговой линии, которую она продает некоему инвестору Давиду Литвинову, или, как его окрестили местные, — Северянину. Народ здесь не заморачивается, дает прозвища на раз-два: все, кто живет севернее Ростова, — северяне. А Литвинов и вовсе из Карелии, туда-то Рада и летала на переговоры. Я занимаюсь всеми ее сделками. Не спрашивайте, как удалось впихнуть это в свое расписание. Приоритеты и все такое.

— Договор я проверил, годный, ты будешь богата. Я даю добро.

Мы всё ещё идем к парковке. С детьми расстояние в двести метров тянется бесконечно.

— Серьёзно? Вот так просто?

— Серьёзно. Я дописал пару пунктов, чтобы тебя подстраховать, отправил на почту тебе и юристу Литвинова. Он пока не ответил.

Рада заглядывает в телефон.

— Ты отправил в четыре утра! Еще бы он ответил. Как это вообще было, Савелий? Почему бы в три утра мне не почитать договор?

— Ты вообще спал сегодня? — встревает Ростислав. — Сможешь нормально вести машину? Дорога дальняя.

— Руки трясутся слегка, а так смогу.

Я честно не собирался его злить, но, видимо, получилось. Ростислав резко останавливается и сообщает, что ему нужно спешить. Странно. Обычно строитель не придает большого значения моим репликам. Сейчас в нем как будто пылает что-то другое. Словно дело не во мне. Они поссорились? Что-то случилось в Карелии? Он будто на грани.

Поспешно попрощавшись, Ростислав уходит. Я перехватываю коляску, сумку, и мы продолжаем путь к машине.

— Любовь прошла-а, завяли помидоры... — аккуратно комментирую произошедшее.

— Любовь не прошла, — осекает Рада. — У нас действительно проблемы, а ты ведешь себя отвратительно. Ты — не привилегированная единица, Савелий, и я тебе не разрешаю такое.

— Я веду себя обыкновенно.

— Я знаю. Однако не всем это подходит.

Мы останавливаемся у машины и смотрим друг на друга. Чуйка подсказывает, что Рада хочет поделиться чем-то важным, но как будто не решается. Нервничает. Поэтому начинаю снова:

— Это было навсегда, пока не кончилось.

Она хмыкает. Усаживает бодрствующего сына в автокресло, пристегивает, а потом внезапно подходит ко мне и крепко обнимает за шею.

Зрителей больше нет, провоцировать ревность не у кого, поэтому я слегка медлю прежде чем дружески похлопать ее по плечу.

Между нами никогда ничего не было, хотя возможностей судьба предоставила массу. Мы просто друзья. Пусть когда-то давно, в первые недели знакомства, я и разглядывал ее фигуру из любопытства, но вскоре Радка начала встречаться с Адамом. А теперь... ее жизнь — скорбь, с единственным утешением в материнстве.

К чужому горю такой силы прикасаться жутко, и что ни говори, в глубине души я благодарен Ростиславу, что он хоть как-то, корявенько, со своей собственной выгодой, но заботится о Раде.

Он дурак, что ревнует ко мне.

— Дай Бог здоровья и терпения девушке, которая тебя полюбит, — шепчет Рада обреченно.

Смешно.

— Сама будет виновата. Давай-ка закинем твои сумки в машину.

Кстати о девушке.

Пока багажник открывается, а Рада закрепляет второе автокресло, я быстро разглядываю через фронтальную камеру красноватое пятно на шее. Оно не огромное, иначе бы я сам заметил. Но, если приглядеться — никаких сомнений, что это.

Набираю Саше: «Ты поставила мне засос. И я искренне надеюсь, что это случайность».

Она пишет, стирает. Пишет. Наконец, после минуты ожидания приходят буква и вопросительный знак:

«Я?»

«Смешно».

«Ладно. Может, ты перепутал?»

Я скидываю фото.

Саша отвечает:

«Упс. Ну допустим».

«Мы поссоримся».

«Сава, я не специально. Мне, видимо, было очень приятно, и я забылась».

Не люблю, когда меня называют сокращенным именем. Сказать по правде, меня никто не называл Савой в детстве, а став старше, я сам просил так не делать. При этом в нашем с Александрой общении есть только имена, без прозвищ, и это мне как раз нравится. Наши отношения как будто чище и взрослее всего прочего.

Она пишет снова:

«Очень приятно».

Мы были близки несколько часов назад, и это было... по-хорошему неаккуратно. Безумно. Потом я прямо в постели правил договор, пока сладкая, как главный приз, Саша дремала на моей груди. В четыре я отправился в аэропорт, а она впервые осталась у меня дома одна. Меня это беспокоит, но я бы не выставил ее так рано на улицу.

Смягчаюсь:

«Я еще помню времена, когда ты была застенчивой».

— Ростик тоже сам виноват, что полюбил меня? — говорит Рада внезапно, и я убираю телефон. — Как думаешь? Я веду себя как стерва, и он недоумевает, что происходит.

— Нечего было прикидываться ангелом поначалу.

Она продолжает заниматься детьми, недовольно ворча:

— Можно было хотя бы не целовать меня в губы при встрече.

— Ну и втащил бы мне. Ладно, я просто дурно спал и не в настроении.

Зачем-то лгу. У меня было хорошее настроение, когда я был дома с ней.

Хотя понятно, зачем лгу: мне неудобно, что оно было настолько хорошим. Я читаю новое сообщение от Саши:

«Скучаешь по ним?»

По временам, когда она была застенчивой?

«По тебе голенькой».

«Тогда звони, как вернешься. Я буду рада увидеть тебя в любое время».

Смотрю на сообщение. После такого секса, что был у нас, хочется еще и еще. Но мы оба так много работаем. Вы не представляете, как много мы работаем и как мало времени остается на утоление личного интереса.

«Я позвоню раньше».

«Отлично. И передавай ей привет!»

«Кому?»

«Той, что заметила засос. Ты бы сам не успел так быстро. И вряд ли тебе бы на него ткнул клиент-мужчина».

Эмм. Ну ничего себе.

* * *

Дорога неблизкая, мои крестники спят, мы с Радой пьем кофе и разговариваем о поездке в Карелию, деньгах, ее замужестве. Все эти вопросы непростые. Однако ее волнуют лишь они и детский режим, а в последнем я не помощник. Когда мы закончим со сделкой, Рада будет богатой, из-за этого у нее появились проблемы с мужем.

— Не каждый мужчина сможет ужиться с более успешной женщиной, — говорю ей наконец.

— Ты думаешь, Ростик не сможет?

— Я не знаю. Но таких денег ему не заработать никогда. Он другого склада человек.

— Я ведь не о деньгах. Я о любви.

Недолюбленные дети вырастают и ищут ее повсюду.

— Неужели тебе не хватило в этой жизни любви? Поразительно упертая женщина. — Видя, что Рада не против пооткровенничать, я перехожу к сути: — Но ладно, пока пацаны спят. Ты насчет Литвинова ничего не хочешь мне рассказать?

Она докладывает сразу с сурдопереводом:

— Что про него рассказывать? Родился в состоятельной семье с серебряной ложкой во рту, получил блестящее образование, единственный любимый сын. Избалованный, успешный, как следствие, довольно-таки неприятный.

— Ты не спрашивала у него про отца? Я все же не оставляю идею, что Адам мог быть его младшим братом.

— Это было бы чудовищное совпадение.

— И что? Я постоянно сталкиваюсь с совпадениями.

— Он не обрадуется родству. Понимаешь? Мы с мальчиками ему не понравились. — Рада кривится. — Я зря тебя взбаламутила, извини.

— Он тебе как-то дал понять это? Не обидел? Такие вещи надо мне рассказывать.

— Не обидел. В основном Литвинов относился ко мне как к пустому месту. Очень неприятно, но не смертельно. Нужно поскорее продать ему землю и закрыть эту тему.

И все же мне кажется, Рада не договаривает. Я даже открываю еще раз фотографию Литвинова — сходство с Адамом есть. Не точь-в-точь, особенно если сравнивать снимки, где им по двадцать. Разные. Но, может, и правда оставить эту тему, раз Адама уже нет.

Нельзя исключать, что дрянное настроение Рады вообще связано исключительно с Ростиславом.

Как следует углубиться в эту тему не получается, потому что Москва проснулась и я получаю сообщение от своего знакомого в суде. Он мне должен и иногда сливает сплетни. Благодарный парень.

Для справки: мы тщательно следим за Савенко, пытаясь выяснить, берет ли она дополнительное вознаграждение за работу. То есть взятки. Пока что я уверен на девяносто процентов, что да, но не через помощника. Иначе актерскими данными Саши можно восхищаться!

Тут же перезваниваю.

— Рассказывай.

— В общем, берёт она. Но я тебе не говорил.

Я разочарованно прикрываю глаза. Честно сыграть не получится.

— Понял. Через кого? Давай подробности.

Александра

Собеседование прошло успешно, и теперь нужно ждать второй этап. Понятия не имею, что это значит, но на всякий случай мы с Савелием тренируемся: он накидывает сложные вопросы — я отвечаю. Он поправляет — я злюсь, потому что не нравится, когда меня поправляют. Ведь с аппаратом суда не спорят. Ох и сложно мне будет в свободном плавании.... Мы даже немного ссоримся, но потом миримся. И снова занимаемся любовью, пока что прощая друг другу противоположное мнение.

После близости лежим обнаженные среди темно-синих простыней. В комнате полумрак. Я расслабляюсь на подушках, согнув ноги в коленях. В душе я еще не была и просто отдыхаю, листая спортивные каналы по телику в поисках баскетбольного матча, который хотел посмотреть Савелий.

Адвокат дьявола обнимает меня за ягодицы, как самое дорогое, и прижимается шершавой щекой к животу.

Не знаю, что с моим разумом, но я смотрю на его макушку и дыхание задерживаю. С каждым днем этот человек становится как будто все более сексуальным. И я, конечно, держу себя в руках, хотя все чаще посещает мысль, что мне ни к чему свободное время, когда я не провожу его с ним.

Савелий целует меня в живот, немного ниже. Кажется, он тоже все еще не в порядке, и я дрожу из-за ленивых ласк.

Где-то в глубине души помощнику судьи Яхонтовой кажется, что нельзя так много времени уделять личному. Что нужно больше работать, быть полезной семье и коллегам. Нужно… преодолевать препятствия, а не часами нежиться в руках любовника, забывая обо всем на свете. Не льнуть к его груди, запрещая себе спать, чтобы еще ненадолго отсрочить утро. Не ловить жадно его истории, пытаясь понять его настоящего. Представить детство и юность.

— Вот. Оставь, — просит Савелий, и я делаю погромче.

Мы так и лежим в постели. Я обнажена и позволяю себя обнимать. Он периодически целует мой живот, пока в какой-то момент не опускается ниже. Матч продолжается, но уже без нас.

Я понятия не имею, могут ли взрослые люди позволить себе фокусироваться на личном. Не представляю, как можно от этого отказаться.

* * *

При всем этом я ни на секунду не забываю, что встречаюсь с чертовым Адвокатом дьявола.

Савелий не оставляет для этого возможностей.

И если, как юрист, я где-то даже восхищаюсь его наглостью, как помощник — прихожу в бешенство. Методы Исхакова неприемлемы.

На следующее заседание представители «ОливСтрой» и «ГрандРазвития» приходят в белоснежной, как снег в горах, одежде.

Да твою мать! Я быстро опускаю глаза на свою рубашку. Савелий написал мне утром: «Наденешь что-нибудь белое?»

«Зачем?»

«Будет весело».

Мы с Савенко смотрим на участников процесса. В общем-то внешний вид юристов не имеет значения, но прямо сейчас Гаянэ Юрьевна неотвратимо закипает. На улице ждет толпа журналистов, давление огромное.

Савенко очерчивает зал мрачным взглядом, а там — одни ангелы с невинными лицами, лишь она одна в черном. Психанув, судья переносит заседание. Першикова хватается за голову. Исхаков опускает глаза и скромно, едва заметно улыбается.

Кулуары взрываются!

Но и это еще не все.

Предыстория: однажды, находясь в сексуальном экстазе, влюбленная дура Саша Яхонтова поделилась со своим любовником Савелием, что предложил ей Дождиков. Просто так.

Я посчитала правильным рассказать своему мужчине, что Илья приезжал ко мне домой. Савелий поначалу отреагировал нормально. Наверное, стало даже немного обидно, что он не выказал ни малейшего неудовольствия из-за того, что какой-то парень поджидал меня у подъезда.

Хотя обижаться, разумеется, глупо — у нас с Ильей исключительно деловые отношения. Откуда взяться ревности? Я просто совсем с ума сошла из-за количества постельных утех в своей жизни.

Однако спустя две недели я осознала, какую ошибку допустила.

Пусть юристы Савелия и одеваются в белое, но в действительности они как будто озверели, обрушив на судью Воинова бумажную лавину!

Я и раньше не особенно вникала в сплетни, а теперь и вовсе некогда. Да только звучат они так громко, что даже я услышала. И мгновенно сложила два и два: у Воинова помощник Дождиков, которому осталось доработать до повышения чуть больше месяца.

Савелий не делает ничего противозаконного. Всего лишь саботирует рутину через любую, малейшую формальную неточность, будь то даже опечатка в одной букве.

А если учесть, что у Ильи никогда толком не было порядка, происходящее все больше походит на травлю.

Запросы плана: «Не нашел копии листа дела икс. Прошу разъяснить, исключено ли оно из тома игрек», — сыпятся на Дождикова как (простите, не удержусь) весенний дождь. Такая ерунда, если честно, просто стыд, но каждый запрос подразумевает ответ.

А значит, минимум пять минут времени.

Ад.

Дождиков почти переехал на работу, он так сильно завален, что ему некогда даже поинтересоваться, соглашусь ли я на его предложение. Из-за его занятости, кстати, и Кристине приходится несладко. Благодаря ее страданиям я и в курсе событий.

Еще одна капля падает в пятницу вечером, когда, идя по коридору, я замечаю знакомые фигуры. Узнаю, конечно, мгновенно, и нужно усилие, чтобы не сбиться с шага.

Савелий и Илья беседуют. Невольно дергаюсь.

Зачем он? Мы договорились, что будем всеми силами скрывать отношения, пока я не уволюсь. Для чего лишняя провокация?

Качаю головой. Я ему доверяю. Но.

Но.

Мы не муж и жена. Это во-первых.

Во-вторых, иногда Савелий срывается в свой родной город ради какой-то женщины. Иногда — открыто издевается над моими коллегами. Он темный игрок, целеустремленный, выбившийся из бедности. Когда люди знают, что такое дно, они зубами удержатся на поверхности. Что в его голове — познать немыслимо.

Резко менять маршрут — глупо, и я шагаю дальше.

Иду вперёд.

Савелий в излюбленном черном пальто нависает над Ильей. На моей памяти он единственный адвокат, которому негласно разрешено не вставать на заседаниях, потому что, когда он встает, уж очень доминирует. Например, над Савенко, которая ростом метр пятьдесят. Дождиков, конечно, покрупнее Гаянэ Юрьевны, но видно, как сильно он напряжен.

Издалека невозможно разобрать слов, но тон разговора — исключительно официальный. Слава Богу.

Я прохожу мимо, когда Савелий равнодушно мажет по мне глазами и окликает нейтрально:

— Добрый день.

— Здравствуйте, — киваю, стараясь ничем себя не выдать.

Делаю пару шагов вперед, радуясь тому, какая я замечательная актриса, как вдруг раздается:

— Саша! Подождешь минуту?

Это Дождиков. Я оборачиваюсь и вижу, как резко Савелий выпрямляется, становясь, если это возможно, еще выше.

— Эмм. Конечно, — соглашаюсь охотно. При адвокате я никогда не позволю себе ни намека на пренебрежение к коллеге. — Я прямо сейчас нужна?

— Да, мы закончим, и я подойду.

На лице Савелия ровно ноль эмоций. Но могу поклясться, я кожей чувствую, как меняется атмосфера в этом длинном коридоре, ставшем вдруг узковатым. По коже пробегает морозец.

Илья зябко трет предплечья. Не я одна почувствовала?

— Хорошо, — произношу с нейтральной улыбкой. — Все в порядке? У адвоката Исхакова снова появились вопросы?

— Сегодня не к вам, — говорит Савелий натянуто.

И я думаю о том, как всё же неприятно с ним ссориться. Между моих ног вчера старался как будто совсем другой человек.

— Какое счастье, — отвечаю я так же кисло. — Живем до октября.

— До пятого октября. Гаянэ Юрьевна перенесла заседание аж на пятое.

Ну разумеется, он помнит даты всех заседаний.

— В этот раз ждать нимбы или перышки?

Чтобы вы лучше представили картину, поясню: когда я произносила эту фразу, на моем лице не было ни намека на улыбку и дружелюбие.

Савелий слегка прищуривается, но покорно врубает заднюю:

— Опасаясь нового переноса, мы решили больше не участвовать в цирке, в который пытаются превратить процесс юристы «ГрандРазвития».

— Ясно, — пожимаю я плечами. И пресекаю: — Дай Бог, чтобы следующее заседание продлилось дольше этого разговора. Илья, я жду у кулера. Очень душно.

— До свидания, — произносит Савелий.

— Всего доброго, — откликаюсь сухо.

Сердце колотится. Ладони потеют. Ну и испытания! Очень сложно притворяться, я так боюсь, что сорвусь и как-то выдам себя.

Они говорят еще минуту, после чего Савелий уходит, больше не взглянув на меня, как будто обиделся. Перестаралась? Я заставляю себя не пялиться ему в спину и ничего не писать. Пью второй стакан воды.

Сегодня включили отопление, и в помещении действительно душно.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю, когда, подойдя, Илья выдергивает одноразовый стаканчик так, что еще несколько падают на пол.

Очевидно, что нет. Злой как черт. Если заведет разговор о своем предложении, мне придется добавить негативных эмоций. Но прежде хотелось бы получить ответ от нового работодателя.

— Если Исхаков не вспомнит свое место, я… не знаю, что сделаю. Но что-то точно. Ты что-нибудь о нем знаешь? Я бы многое отдал за любой компромат!

Я сглатываю.

— Что случилось? Зачем он приходил?

— Устроил скандал, сукин сын. «Как вы могли не уведомить меня о заседании, напрямую затрагивающем мои доводы?!»

— Почему же ты его не уведомил?

— Очень смешно, Саша! Его, естественно, уведомили. Секретарь допустила ошибку в фамилии, и он принципиально проигнорировал.

— А. Так если вы обсудили ходатайство Исхакова в его отсутствие, понятное дело, что он обиделся.

— Очевидно, что это простая опечатка. Но Воинов в бешенстве.

— Нужно быть внимательнее, Илья. А что ты хотел?

Осушив еще один стакан, он произносит тише:

— Саша, я знаю, что тебе нужны деньги. Кристина сказала, ты вся в ремонте.

— Да... заканчиваю. Вы хотите оплатить мне ремонт?

— Если ты мне поможешь. Исхаков подал уточнение, я не успеваю его обработать и приобщить к делу! В долгу не останусь.

— Всего-то уточнение?

Дождиков наливает стакан воды и выпивает залпом.

— На. Шестьдесят. Мать его. Страниц. С куар-кодами и приложениями.

Я удивленно моргаю несколько раз.

— Илья, не ругайся при мне, пожалуйста. Он адвокат и делает свою работу.

— Если бы тебе в пятницу притащили такое уточнение, ты бы не была нейтральной.

— Я с ним тоже работаю, помнишь? И не жалуюсь.

— Саша, я готов тебе заплатить. И так будет впредь. Если мы будем работать вместе и тебе придется помогать мне, я буду это компенсировать. Порепетируем?

— Не боишься отдать мне всю зарплату судьи? — кровожадно усмехаюсь.

Но Илья будто не слышит, он смотрит в конец коридора, где только что скрылся Савелий, и качает головой.

— Утырок, как он меня бесит. Я будто снова в школе.

— Да ладно, он всегда был дотошным. Будь к нему таким же, и все.

Дождиков бросает на меня злобный взгляд, и я вижу, что он в отчаянии.

Потому что в действительности пытается.

Хочет. Он очень хочет уделать Исхакова, но.... не может. Профессиональная импотенция, ранящая самооценку.

Это на самом деле страшно, когда понимаешь, что не понимаешь, а понимать необходимо. Безнадега. Со мной такое случалось в начале карьеры, и всегда помогала Савенко. Она натаскала меня как цербера. Дождиков работал с несколькими судьями, но ни с кем у него не сложились теплые отношения.

— Слушай....

— Саша, хочешь, я буду тебя умолять?

В конце коридора показывается Кристина. Поражает чуйка этой женщины: едва Дождиков начинает разговаривать с кем-то в юбке, она возникает из ниоткуда.

— Да Господи, Илья. Давай я посмотрю твое уточнение. Шестьдесят страниц... Спорю, там сплошная вода.

— Я буду тебе по-человечески благодарен. — Он отводит взгляд.

— За деньги.

— Разумеется. Но благодарность это не отменяет.

Кристина обнимает его за шею и тянется поцеловать, Илья аккуратно ее отстраняет.

— Зайка, мы на работе. Мы же говорили об этом.

— Тут только Саша, а она нас не сдаст. Не сдаст же?

— Более того, я вас немедленно оставлю наедине. — Что я и делаю, направляясь к лестнице.

— О, она согласилась? — спрашивает Кристина у Дождикова. — Согласилась же?.. Супер, тогда мы сможем пойти на вечеринку Матросова!

Я оборачиваюсь и качаю головой. Илья виновато округляет глаза, а я свои закатываю.

Ну разумеется.

Завтра же грандиозная вечеринка по поводу ухода на пенсию известного судьи. Я с ним не пересекалась, поэтому не приглашена. Дождикова, как будущего коллегу, позвали. А я буду сидеть всю субботу с его уточнением.

В реальности не буду, скину на Савелия, пусть сам разбирает, что понаписал. Но сидела бы, не будь у меня запретной интимной связи с Адвокатом дьявола.

Я не должна чувствовать обиду, но все равно чувствую. И когда Савенко останавливается у моего стола перед уходом домой, не жду ничего хорошего.

— Саша, я пошла.

— Хороших выходных.

— Спасибо. Я забыла утром сказать тебе. Завтра прощальный вечер в честь Матросова.

Я поднимаю голову.

— У меня приглашение плюс один. Составишь компанию?

— Я? С вами?

— Конечно. Ты часть нашей команды, разумеется, ты должна там быть. Я была уверена, что позвала тебя, но сейчас одевалась и вспомнила, что нет. Ты же придешь?

— Эмм.... Не знаю. Всего сутки, чтобы собраться.

— Приходи, мне нужно поговорить с тобой в неформальной обстановке. Будут все свои, поэтому особо не собирайся.

— Поняла. Спасибо, Гаянэ Юрьевна, я постараюсь.

Выходные у Марго забиты работой, поэтому меня собирает ее помощница. В процессе я листаю уточнение Савелия и едва сдерживаю истеричный смех. Периодически отправляю ему куски текста.

«Савелий, серьезно?!»

«Там реально так написано?»

«Прямая цитата».

«Господи. Я, видимо, был пьян».

Видимо.

Я взрываюсь хохотом и тут же прошу прощения у стилиста.

— Такая смешная книжка? — с интересом спрашивает она, зависая надо мной с феном и расческой. — А о чём?

— Как ни странно, о пытках над одним славным на вид судьей. — Качаю головой и перелистываю.

В этой воде легко утонуть. Савелий кинул мне спасательный круг — краткое описание, но я, признаться, просто не могу пропустить этот шедевр и читаю от корки до корки. Не оторваться — настолько увлекательно. Бедный Илья. Будь он чуть поувереннее, хотя бы каплю.

«Я бы тебе влепила предупреждение».

У нас с Савенко он бы хорошо прочувствовал, что бывает, если завалить судью бессмысленной работой.

«Этот текст был написан не для тебя, рыба моя».

Знаю.

Удивительно дело, как по-разному ведут себя люди в разных компаниях. Материалы по нашему делу юристы Исхакова передают в идеальном виде и состоянии. Он поначалу пытался впихнуть свои бумаги мне в руки, но быстро понял: бесполезно.

Понимаю, конечно, что поступаю нехорошо по отношению к Дождикову, обычно я не позволяю себе столько ехидства. Увы, с кем поведешься...

«Ты дошла до страницы сорок четыре?» — пишет Савелий.

«Скоро уже».

«Там есть три абзаца, которыми я горжусь особенно сильно. Непременно прочти».

«Ни за что на свете! Я в таком предвкушении давно не была!»

«Все для тебя, Сашенька».

Пролистываю и углубляюсь в чтение.

«Добрый день, Александра! Как успехи?»

Дождиков.

Не люблю лгать. Это просто не мое. Я за честность, ценю в людях искренность и уверена, что, если хочешь улучшить мир, нужно начать с себя. Если судебный аппарат погрязнет в интригах и махинациях, как жить простым людям? Куда им идти за справедливостью? Будет хаос и беззаконие.

Но... есть обстоятельства, когда даже честные прежде люди поступают нечестно. А ещё я так счастлива с нечестным мужчиной, что... иду на компромиссы и невольно меняюсь сама. Поэтому пишу:

«Очень сложно, сижу с пяти утра».

— Александра, я сварю вам кофе? Или, может, лучше бокал шампанского?

— О нет, спасибо, я за рулем. Кофе — это прекрасно.

— Визажист уже приехала. Десять минут и заберет вас!

«Саша, я не знаю, что буду тебе должен», — распинается Дождиков.

Передо мной ставят чашку капучино с корицей и вазочку с печеньем. А на телефон падает приличная сумма. Вот так просто можно заработать денег.

Нагло.

Стыдно!

Но легко.

Вот вам и умница Саша.

* * *

Дома конфликт: родители, которые всю неделю забирали Матвея из школы, делали с ним уроки, водили в кружки, хотят отдохнуть. Но Люба, всю неделю работавшая, тоже хочет отдохнуть. А у Коли поток праздников.

Я приезжаю после салона красоты, чтобы переодеться и оставить машину. Предугадываю ваши вопросы: разумеется, я не собираюсь напиваться, но бокал шампанского в планах есть. Если честно, ужасно волнуюсь.

Впервые я буду общаться с судьями, политиками и высококлассными адвокатами в неформальной обстановке. Многих из них я знаю заочно, кого-то видела в суде, с чьими-то делами разбиралась, о некоторых читала, но... настоящего общения не было. Помощники живут в тени судей, их фамилии не на слуху, их лица никому не интересны, а на текучку — плевать.

— Потому что у нас с Димой планы, Люба, — терпеливо поясняет мама. — Я заберу его из больницы, и мы пройдемся по магазинам.

— Мам, ну какая вам разница, вдвоем или втроем? К тому же Матвей чудесный ребенок! И он безумно соскучился по дедушке.

— Я не хочу в магазин! Мне скучно! Я хочу в парк! — вопит чудесный ребенок Матвей.

Именно этот разговор я слышу, разуваясь.

— Привет! Я на минуту, не отвлекайтесь! — машу руками, когда взгляды обращаются ко мне.

Увидев мою прическу и макияж, мама на мгновение теряется, а потом расцветает улыбкой. Люба тоже смотрит, но молча и очень внимательно.

— Саша! Какая ты красивая! — восторгается Матвей, прыгая на моей кровати. Ногами по подушке, в которую я утыкаюсь лицом.

Качаю головой, подхватываю его на руки и чмокаю в лоб. Потом в нос.

— Что за славный ребенок. Откуда такой взялся? Вот бы его съесть!

Матвейка хохочет и обнимает меня. Становится тихо.

— Красивый образ, — бросает Люба, замерев в дверях.

Коля возвышается за ней, жуя бутерброд с сыром и ветчиной.

— Николай, ты опять ешь по всей квартире! Кто будет крошки убирать? — мгновенно вспыхивает мама. Повышает голос, словно ему десять. — Я только что пропылесосила! Неужели так сложно сесть за стол? Я что, о многом... — Обычно спокойная и интеллигентная, она просто кричит.

— Нам пора разъехаться, — говорю я вполголоса.

— Это точно, — произносит Коля беззвучно. — Мам, я подмету! Ну что ты начинаешь? Я аккуратно ем.

— Ничего ты не подметешь! Это вам не гостиница! Саша, выглядишь бесподобно!

— Спасибо. Я бы взяла Матвея на прогулку, но правда не успеваю.

— Тебя теперь нет ни в будни, ни в выходные, — отмечает Люба.

Она наверняка с радостью бы выкатила претензию, что я мало времени провожу с племянником, однако здравый смысл все же преобладает над беспомощностью и усталостью, которую мы все чувствуем, деля эти несчастные квадратные метры на шестерых.

— Люб, пока без меня. Я жутко скучаю по этому красавчику, но ничего не могу поделать!

Я даже не могу сориентировать ее насчет завтра, потому что у Савелия завал. В такие дни он ничего не обещает, зато может написать внезапно: «Освободился. Увидимся?»

Что угодно в моей жизни сейчас не так интересно, как быть с ним. В понедельник начнется рабочая неделя, я закончу поздно, и у нас будет всего пара часов в лучшем случае. Это очень-очень мало.

Вы скажете, что у меня нет гордости, раз бегу по первому зову? Может, и так. Я не буду спорить, просто захвачу сумочку и поеду на свидание.

— Я погуляю с ним, отдыхай, — говорит Коля Любе.

— У тебя работа сегодня, тебе бы поспать.

Брат вернулся со свадьбы ближе к трем, а в восемь утра его подняли по моей вине — нужно было принять мебель в квартире. Савелий не в городе, папа ночевал в больнице, он обследуется. Когда договаривалась с рабочими, я не знала, что Коля придет так поздно, он сказал, что свободен. А вечером у него снова свадьба на триста человек. Я честно не знала. Пропустила мимо ушей.

— Нормально. Пусть родители идут по делам, ты отдохни, я погуляю. — Он добавляет со смешком: — Пол подмети только. А то там три крошки от меня!

— Не три! — кричит мама. — Вот не три, больше!

Она продолжает накидывать, хватает пылесос, включает. Мама тоже перебарщивает, не успел Коля накрошить за две секунды.

— Когда мы уже съедем? — шепчет Люба.

Он разводит руками и идет в кухню. Матвей спешит за ним.

Говорят, счастье не в деньгах. Оно, наверное, и правда не в деньгах, а в квадратных метрах, на которых ты можешь разместить свою семью. В необходимых вещах, которые можешь себе позволить. В лекарствах, которые покупаешь родителям. Возможно, в отпуске?

— У нас секса не было два с половиной месяца, — сокрушается Люба, когда мы остаемся наедине и она закрывает дверь, чтобы я переоделась.

Да, а ещё счастье в сексе, и против физиологии спорить бессмысленно.

— Вы же не так давно ездили отдыхать?

— Мы вырубились. Коля все ночи на корпоративах и праздниках. Может, у него кто-то есть?

— Например?

— У него такие теплые отношения с Лизой, которая поет с ним. Они часто переписываются.

— У Коли? Не-ет, он тебя любит.

— Ты не заметила, какой он злой в последнее время? — спрашивает Люба.

Заметила. И на меня кидается, и на Савелия, и на всех подряд. А еще им с Любой очень понравился мой ремонт, и кажется.... они даже немного расстроились. Счастье не в деньгах, но в возможности быть не хуже? Глупо, он же в долг.

— Саша, а Савелий будет? — спрашивает мама, заходя.

Я как раз заканчиваю одеваться, и она улыбается. Показывает большие пальцы.

— Если успеет, у него много работы.

— Ох уж этот неуловимый адвокат, — бубнит Коля из кухни. — Мог бы приехать познакомиться! В глаза не хочет мне смотреть.

— Коля, перестань! — снова взрывается мама. Да что она так на него? — Мне кажется, Савелий хороший парень, просто очень занятой. Высокий такой, Саше подарки делает.

— Щедрые подарки.

— Щедрые. И что, плохо? Зато как наша Саша расцвела, ты посмотри только, не узнать. Может, и ребеночка родит. Пора бы уже.

— Вот это будет подарочек так подарочек.

— Ты бы Любе тоже что-нибудь подарил, она чуть не плачет сидит.

— Я чуть не плачу?!

Я накидываю пальто и выхожу из дома.

* * *

Судью Матросова провожают на пенсию в изумительном ресторане русской кухни «Булгаков». Я выхожу из такси и немного робею, глядя на красивое массивное здание.

Савелий написал, что успевает. И я не решила пока, хорошо это или плохо. Поддержки не хватает, я бы многое отдала, чтобы зайти в зал с ним под руку. А вот находиться рядом и делать вид, что я им не заинтересована, — целое испытание.

Я плохо рассчитала время и теперь немного опаздываю. Так получается, что большинство гостей уже собрались. Савенко не отвечает на телефон, и я старательно ищу глазами ее столик. Ощущаю на себе десятки взглядов.

Волнение усиливается. Наверное, все эти люди просто не понимают, кто я такая, и недоумевают из-за моего присутствия. Надеюсь, я соответствующе одета и причесана. Надеюсь....

Савенко не видать, но зато прекрасно видно Савелия. Он на полголовы выше трех мужчин, с которыми разговаривает, и смотрит на меня.

По коже бежит холодок.

Мне сложно не улыбнуться своему мужчине. Я соскучилась. Он тоже просто смотрит.

Сердце сжимается. Немного паникую. Как бы мне хотелось подойти к Савелию! А еще больше — чтобы он подошел ко мне.

Но мы оба не двигаемся. Он отводит глаза первым.

В этот момент откуда ни возьмись появляется Дождиков в элегантном костюме. Ух ты. В суде он одевается попроще. Или лучше сказать «одевался». Новый статус обязывает.

— Привет, Саша. Савенко задерживается. Идем, я покажу тебе твое место.

— О! Спасибо. Я немного растерялась.

— Впервые здесь?

Мне приходится приветливо кивнуть и последовать за Ильей. Сопровождая, Дождиков касается пальцами моей спины, я вздрагиваю, а он поспешно отводит глаза. Может, случайно вышло? Надеюсь.

Наши места оказываются рядом.

Савелий

— Кто та леди, кто-нибудь в курсе?

Я не знаю, как зовут человека, подошедшего с вопросом, но указывает он на Сашу.

Адвокат по сделкам Глеб Казаков, который недавно проводил с ней собеседование, берет бокал шампанского и пожимает плечами. Реакции остальных я считываю краем глаза, они не так интересны, потому что больше никто из адвокатов Сашу не знает. Интрига — сдаст Казаков или нет? Если да, посоветую Саше поискать другую работу.

Даю Глебу еще пару секунд, но он молчит, и поэтому вступаю я:

— Александра Яхонтова, помощник судьи Савенко.

Ответ звучит естественно. Абсолютно все здесь знакомы с делом, над которым я работаю. Хочешь быстро прославиться — хватайся за безвыходный спор и выжми из этически небезупречных ситуаций все, что можно и нельзя.

— Вот это у нас помощники в арбитражах сидят! Почему же ее так долго скрывали? Вы не знаете, Александра замужем?

На секунду каменею. Мы стоим большой компанией, человек восемь, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы не ответить прямым предостерегающим взглядом.

— Понятия не имею.

Теперь Сашу рассматривают все. Мне тоже можно глазеть без опасения ее скомпрометировать, чем я и пользуюсь.

На точеной фигуре платье сидит настолько идеально, насколько только возможно. Подчеркивает тончайшую талию, женственные формы. Волосы собраны, открывая изящную шею. На языке вкус Сашиной кожи, и я сглатываю. Чёрт. Даже просто смотреть на эту девушку, не испытывая жгучего влечения, немыслимо. Ситуация провоцирует щедрый выброс адреналина, я чувствую, как сильно он жжет в венах.

Саша вскидывает руки и, обрадовавшись какой-то девушке, подскакивает с места. А потом улыбается, и эта искренняя улыбка придает её милому лицу едва ли не сказочное очарование, мы все зависаем.

Пульс частит, игра в тайные отношения мгновенно выходит из-под контроля. Даже когда мне руку без наркоза собирали заново, я не торопил время так отчаянно.

Адвокаты ведут себя исключительно аккуратно. Мы тут все не друзья-приятели, и никто бы не позволил себе и намека на пошлость, но даже простое внимание к Саше нервирует и вызывает неприятные ощущения. Я буквально читаю мысли коллег. Потому что у самого в голове полыхают такие же.

Александра Яхонтова. Мы встречаемся. Естественный ответ, после которого не последовало бы ни дальнейших вопросов, ни оценивающих взглядов, по крайней мере при мне. Тайные романы — отвратное мероприятие. Не рекомендую.

Я собираюсь перевести тему, как вдруг совершенно случайно натыкаюсь на будущего судью.

Дождиков сидит рядом с Сашей и тоже смотрит на нее. Забывшись, он перестает держать лицо буквально на несколько мгновений, но я успеваю считать по мимике, как по брошюре, все эмоции.

Да он же влюблен! Охренеть можно — влюблен до одури в Сашу. Ну нет, это не интерес, пусть даже сексуальный, что хоть и злит, но понять можно: она хороша собой. Это не желание заполучить ее в команду и ничто прочее. Дождиков жадно пялится, и на его физиономии, помимо смеси обожания, восхищения и мужского, сука, голода, страдание и боль. Он хочет ее себе.

Пиздец. А я ведь догадывался. Саше надо увольняться как можно скорее.

Она переводит глаза на без пяти минут судью, и тот моментально берет себя в руки, высокомерно вздергивает подбородок, становясь своей привычной придурковатой версией. Мой пульс неприятно долбит.

— Кольца нет.

Я поворачиваю голову и взираю на очередного заинтересованного.

— Можно узнать ваше имя?

— Иван Прохоров. — Мужчина протягивает руку и рассказывает о себе.

— Савелий Исхаков, — отвечаю на рукопожатие.

Глеб Казаков наблюдает за Сашей украдкой. Имидж коллегии, в которой он работает, безупречен, поведение юристов на мероприятиях тоже важно. Я бы делал так же. К нему вопросов нет.

— Савелий Андреевич представляет интересы ответчика по тому громкому делу с «ГрандРазвитием»....

— А! Знаю, конечно. Понял, о чем речь. — Прохоров трясет мою руку. — Мы делали ставки, я, кстати, поставил на вас.

— Спасибо за веру.

— Не подведите! И будем знакомы. Крайне любопытно наблюдать за вашими действиями.

— Благодарю.

— Так вы представите меня Александре... как там?

— Дмитриевне.

— Верно! Или я пошел сам?

— Разумеется, представлю, — останавливаю я его. — Давайте только после программы.

Указываю взглядом на Савенко, именинника и еще нескольких судей, которые как раз заходят в зал. Они покурили и готовы праздновать. На сцену выходит ведущий, музыка становится тише, а потом и вовсе выключается.

Программа длится почти два часа, довольно утомительно для тех, кто ничего не знает об имениннике. Мы проходим с Матросовым весь путь, начиная с корявых поделок в садике и заканчивая прошлогодними медалями. Друзья и коллеги толкают речи, я тоже участвую. Поздравлять человека, которого впервые видишь, вообще-то несложно. Абсолютно все в этом возрасте хотят одного.

Не денег, не женщин. Признания.

Признаешь, что его вклад и опыт вызывают восхищение, и этого более чем достаточно, чтобы понравиться и запомниться. Впрочем, мужик и правда талантливый. Если бы не мучительная ревность, можно было бы поразмышлять, каким я вижу себя в его возрасте, хочу ли такое мероприятие и кто бы пришел. Вместо этого я гуглю Прохорова. И наблюдаю за Дождиковым, который сидит так близко к ней.

С появлением Савенко он, правда, подобрался. По крайней мере, больше не смотрит на Сашу, как голодная уличная собака, но я ежесекундно ощущаю беспокойство. Напряжение усиливается.

Она так сильно нервничала перед этим вечером, как будто, на мой взгляд, здесь есть хоть кто-то красивее и лучше нее.

За соседним от меня столиком (всех адвокатов спихнули в один угол, и мы оказались ближе, чем хотелось бы) сидит Першикова. Я улыбаюсь и машу ей — она салютует бокалом и тоже улыбается, впрочем, довольно кисло.

Сразу оговорюсь, формат вечеринки не предполагает танцы в нижнем белье на барной стойке. Охраны море, всё максимально официально и прилично, и тем не менее. Тем не менее далеко не так чопорно, как в суде. Алкоголь расслабляет, хочется новых впечатлений, и все знакомятся. Попасть сюда было довольно сложно — мы новички в столице, — но не невозможно.

Наконец, перерыв. На сцену выбегает приглашенная музыкальная группа, свет становится приглушенным, и все возвращаются к беседам.

— ... А расскажите теперь, почему перенесли заседание по вашему делу!

— Это правда? Я читал, но не поверил.

— Так получилось, — пожимаю я плечами.

— Вы специально устроили флешмоб с цветами одежды?

— Нет, конечно. Мы бы так не поступили.

Разумеется, специально.

— Вот вы где, Савелий. — К моему столу подходит Прохоров. — Вы обещали меня кое с кем познакомить.

Да твою ж мать. Посмотрите-ка, не забыл. Я усмехаюсь, и он ляпает громко:

— Если у вас к ней нет своего личного интереса, конечно.

Глаза всех, в том числе вытянувшей шею Першиковой, устремляются в мою сторону.

Даже музыка будто тише становится.

— Боюсь, после всей нервотрепки, что нам еще предстоит, Александра скорее выпьет яда, — закатываю я глаза, и все смеются. — Идемте, Иван. Может, вам повезет больше.

Ну сука жизнь. И как тут не наебениться?

Мы проходим через зал, а вокруг столика Саши толпится народ.

Дождикову пора бы к судьям, но он упорно не сваливает. Всей гурьбой воодушевленных мужиков мы здесь ради одной красавицы.

— Здравствуйте, — приветствую я.

Обращаюсь к ней впервые за вечер и просчитываю возможности заговорить снова.

Саша поднимает глаза, и улыбка на ее лице быстро гаснет. Она пугается меня, раскрытия нашего романа и еще Бог знает чего, и это довольно неприятно царапает.

За столиком человек шесть, я улыбаюсь всем одинаково приветливо.

— Александра Дмитриевна, можно вас на минуту?

Она начинает нервничать и кажется такой беззащитной.

Прости меня, моя рыбка. Я не сообразил, как отмазаться правдоподобно. А еще не мог упустить возможность с тобой пообщаться, хотя ты явно не рада.

— Зачем? У вас появилось новое уточнение? — спрашивает Саша строго.

Усмехаюсь:

— Так быстро я не умею.

— Вы же знаете меня, я буду ждать, сколько нужно. — Она поднимается и делает шаг ближе.

Дождиков тоже встает.

— Хочу представить вас Ивану Прохорову. Он весь вечер с вас глаз не сводит.

Саша выглядит расстроенной. И я добавляю, не удержавшись:

— Как и все мы.

Она смеется, и я произношу:

— Александра Дмитриевна.

— Можно Ваня, — не теряется Прохоров. — Слава Богу, мы не на работе.

— Очень приятно, Ваня. Тогда просто Саша.

— Савелий прав, сегодня все только о тебе и говорят. Может быть, потанцуем?

Танцпол прилично забит, это уместно.

Саша немного тушуется. Чертовски мило розовеет, и у меня внутри всё рушится. Она пожимает плечами:

— С удовольствием. Программа прекрасная, но я порядком устала сидеть.

— Читаешь мои мысли.

Прохоров берет её за руку.

Гребаная работа! Что ж. Позволив себе один взгляд на вид Саши сзади, я стискиваю зубы и иду прямиком к столику Першиковой.

Александра

Я наливаю воду в стакан и делаю несколько быстрых глотков — жарко. И почему я так редко (прочитайте как «никогда») хожу на живые выступления? Казалось, это трата времени, некогда, устала после работы, еще тащиться куда-то.... В итоге всё не так: голос солиста лучше, чем в записи. Матросов не поскупился на лучшие группы. Я не планировала танцевать, но внезапно откуда-то взялось столько энергии, что не потратить!

Наливаю из кувшина еще немного воды.

Вечер проходит крайне волнительно, я со многими познакомилась, с кем-то даже обменялась номерами — вдруг поможет в дальнейшем? Ваня Прохоров приглашал танцевать несколько раз, расстроился, услышав, что я не курю, а значит, не выйду с ним «подышать свежим воздухом».

Он симпатичный мужчина около сорока лет, адвокат по семейным делам. В разводе, воспитывает двух дочек. И, судя по любопытным взглядам в нашу сторону, партия интересная. Проблема лишь в том, что я понятия не имею, как от него отделаться, не обидев.

Если первые два танца я откровенно мстила Савелию за то, что он представил меня другому мужчине... Это что, испытание какое-то? Да как он посмел?! То потом осознала, что немного заигралась и теперь не представляю, как выйти сухой из воды.

— Со всеми танцуешь, кроме меня.

Я резко оборачиваюсь и вижу перед собой Дождикова. Музыка громкая — не заметила приближения. Стоит улыбается. Странный такой.

— Ты прикалываешься? — прищуриваюсь.

По его лицу проскальзывает растерянность, и я, не удержавшись, запрокидываю голову и громко смеюсь.

Возможно, излишне громко и третий бокал шампанского начинать не следовало. Но и Илья, похоже, хорошенько перебрал. Одна мысль положить ладони на его плечи вызывает дурноту, и очевидно, что это взаимно.

— Почему прикалываюсь? Весело же, границы сегодня стерты. Ты и правда танцуешь со всеми. Даже обидно немного: мы столько лет работаем, а никогда не пили вместе и не танцевали, — улыбается Дождиков.

Я качаю головой.

— Тебе точно хватит виски, — мягко толкаю его ладонью в плечо. — Поезжай-ка к невесте под бочок.

Кристине пришлось остаться дома, потому что будущий тесть отправил с Ильей своего сотрудника. А приглашение давали строго на двоих, не получилось бы привести бесплатно поесть всю семью. Ясно же, что сегодняшний банкет полон полезных знакомств не только для меня и личные интересы в этих кругах всегда отходят на второй план. Бедная Кристина расплакалась, я видела ее на экране, когда они с Дождиковым созванивались. Она что-то кричала, и он как всегда мялся. Но папе-прокурору не возразишь. У каждого из нас своя драма.

— Это категоричное «нет» с твоей стороны? — спрашивает Дождиков.

— Прекрати меня смешить, Илья.

Взяв бокал, я отхожу к шведской линии у дальней стены. Голод не чувствую, но мне необходимо чем-то себя занять, и я делаю вид, что рассматриваю закуски, сама же ищу глазами Савелия.

Весь вечер на него поглядываю, по крайней мере пытаюсь находить в толпе. Конечно, я обижена. Он там веселится, общается, вокруг него вьются женщины. Вокруг меня тоже много людей, но рядом с ним как будто больше.

Ну еще бы им не виться — если я отметила адвоката Исхакова на первом же заседании, почему другие должны игнорировать? Он молод, не женат, детей нет. Среди юристов много одиноких женщин, которые мечтают осчастливить парня, живущего на Пречистенке.

— Саша, привет!

Я оборачиваюсь и вижу одногруппницу, восклицаю:

— Женя? Вот так встреча!

В последний раз мы общались на выпускном, хотя во время учебы неплохо дружили.

— А я тебя давно заметила! Но не была уверена, что это ты. Приглядывалась.

— Изменилась?

— Повзрослела. И выглядишь просто великолепно!

— Спасибо, ты тоже!

Мы снова тепло обнимаемся.

Сердце сжимается — сколько же прекрасных встреч, оказывается, случается на таких мероприятиях. Я никогда не была. Ни разу не приглашали.

Женя представляет своих приятельниц — Дарью, Веронику и Светлану. К сожалению, я слишком не собрана, чтобы запомнить фамилии. Я поясняю, что меня пригласила моя судья, мы немного обсуждаем работу, кто куда устроился. Попасть на это торжество было непросто, и многие оказались здесь чудом. Но вечер и правда великолепный.

— Я до последнего не была уверена, что получится, — делится одна из приятельниц Жени. — Приснилось даже, что приехала к ресторану, а пригласительный рассыпался в пепел, едва я достала его из сумки. Охранник указал на выход.

Мы все смеемся, кивая. Мало кому из юристов незнакомы эти две подружки — тревога и бессонница.

— Приглашали в основном адвокатов, которые ведут громкие дела и не слезают со страниц СМИ.

— Как, например, Першикова, — цедит другая, кажется, Дарья.

Черт, зачем я столько выпила? Обычно у меня нет проблем с именами. Это все волнение.

— Я просто в шоке от того, что «ГрандРазвитие» сначала обратилось к нам с этим делом, но мой босс отказался. Мы бы сидели здесь за лучшим столиком!

Адвокаты следят за делом Савелия — это не секрет. Он и взялся за него, чтобы, так сказать, представиться столице.

— Может, и к лучшему. Дело довольно нервное, — проговариваю я осторожно.

— Люблю нервные дела. Поначалу я радовалась, ведь мы встречались с Савелием. Конфликт интересов — последнее, что мне было нужно. А потом...

У меня внутри все обрывается.

Нет.

Ну уж нет.

Пожалуйста....

Я, конечно, знала, что брала его не девственником, как и он меня, впрочем, но.... Но я не собиралась распивать шампанское с его бывшими!

Тело наливается свинцом, и я замираю.

— Ты встречалась с Савелием? Савелием Исхаковым? — переспрашивает Женя. — Серьёзно?

— Серьезно. Он же подошел поздороваться, ты не заметила?

— Да, точно, но я подумала, вы пересекались где-то по работе.

— Первое время так и было, а потом закрутилось.

— И как он?

— Ой, девочки. Я до сих пор не могу смириться. Давайте лучше выпьем!

Дарья поднимает бокал, и я с кислой миной чокаюсь и пью за прошлые отношения Савы. Залпом.

Голова кружится. Девушки продолжают болтать, а я стискиваю свой бокал, Слава Богу, он из крепкого стекла. Бывшая Савелия из крупной фирмы, одета она, честно говоря, просто прекрасно. И наверное, не живет с родителями.

Я стараюсь не разглядывать ее слишком пристально. Не выдать бы себя. Какое счастье, что здесь освещение приглушенное!

— Давно вы расстались?

— Да нет. Я так и не поняла, что случилось, он просто предложил закончить отношения. Но, пожалуй, это и к лучшему. Савелий очень закрытый человек.

— В каком смысле?

— Любую личную информацию из него хоть клещами вытягивай. Он женат на работе, буквально может сорваться и уехать прямо со свидания. Женщина в его жизни всегда будет на втором плане.

— Великан такой.

— Да, настоящий великан. Вы посмотрите на Першикову! Она уже второй раз его приглашает! Бессовестная.

Я прослеживаю взгляд и вижу, как Савелий танцует с адвокатом «ГрандРазвития». Непривычно видеть ее не в белом. И такой улыбчивой. Першиковой приходится задирать голову, но, кажется, ее это совершенно не беспокоит. Ох уж это шампанское, льющееся рекой. Она старше Савелия всего лет на десять, прекрасный юрист и приятная женщина. На заседаниях, правда, бывает весьма утомительной даже для адвоката.

— Второй раз? — вырывается у меня. Это первые слова, что я себе позволила, когда речь зашла о Савелии.

Видела, как он подошел к Першиковой, когда мы танцевали с Ваней.

— Да. Сначала он пригласил ее, а потом она сама. И вот снова! — фыркает Дарья с явным оттенком ревности.

— Он сейчас с кем-то встречается?

— Нет! — восклицает она. — Вообще-то, не знаю, он пришел с коллегой.... Но думаю, что он один. Надеюсь. Было бы обидно, если он меня кинул ради кого-то.

Девушки принимаются ее утешать. Дарья продолжает:

— Он сложный человек, и полагаю, ему непросто кого-то найти. Но мне кажется, я его понимаю и между нами что-то было. Жаль, у меня нет столько смелости, как у Першиковой!

Спустя полминуты этого трудного, мучительного разговора о Савелии меня находит Ваня.

— А, вот ты где! Александра, я соскучился.

Он подает руку, и я, хватаясь за возможность избежать дальнейшего обсуждения, соглашаюсь.

Песня прекрасная, танцпол небольшой, и Савелий со своей партнершей от меня в одном метре. Я честно стараюсь не следить за ним украдкой, при этом ловлю каждый его кусочек, который попадает в поле зрения.

Волнение растет. Кажется, я совсем разнервничалась. Не наделать бы глупостей.

Рука Вани на моей талии, он что-то рассказывает, а я.... я машинально пытаюсь уловить аромат туалетной воды Савелия. Тщетно. Слишком много людей.

Мне и в голову не приходило, что здесь есть женщины, которых он любил, пусть даже краткосрочно. И которые так усиленно за ним наблюдают. В груди колотится, Ваня, будто что-то почувствовав, принимает это на свой счет и прижимает меня ближе, я отстраняюсь.

Он начинает говорить что-то про знакомства и шансы, про то, что случайностей не существует. Спрашивает, какие у меня планы на завтра и может ли он сегодня проводить меня до дома. Делится, что тоже начинал в помощниках и что знает всю кухню, нам есть что обсудить. Он много чего говорит, потрещать адвокаты любят, видимо, не только в суде, но и на частных встречах.

Ваня просит мой номер телефона, и я отвечаю с улыбкой. Он достает мобильник.

Песня заканчивается, мы киваем друг другу. Он идет к бару, а я, замешкавшись, оборачиваюсь.

Уже начинается новая композиция.

Савелий тоже оборачивается. Мгновение мы смотрим друг на друга, и мне кажется, что мое сердце перебивает басы из колонок. Мне так стыдно за это, но я не представляю, можно ли его сейчас успокоить.

Савелий подходит первым.

— А со мной потанцуете? — выдыхает он резко и протягивает руку.

Взгляд Савелия прямой и требовательный. Обычный его взгляд, в общем-то, вот только происходящее — необычно.

Нам не стоит танцевать вместе. Точно не здесь и не сегодня. Но, если бы люди всегда поступали лишь правильно, наш вид вымер бы еще миллионы лет назад. Иногда мы сознательно рискуем, чувства берут вверх, и мы не можем отказать себе, как не можем поставить сердце на паузу. Порой это заканчивается катастрофой, но разве хоть кто-то, живой и дышащий, смог бы на моем месте остановиться?

Я вкладываю свою ладонь в ладонь Савелия и на миг прикрываю глаза от наслаждения. Позволяю обнять себя за талию и притянуть ближе.

Его рука горячая, и у меня мурашки бегут по коже.

— Это не слишком безопасно? — шепчу я. Фраза утвердительная, а интонация получается со знаком вопроса.

— Не лишай меня удовольствия. — От его мягкого, но напряженного тона мои колени слабеют.

Только многолетняя тренировка выдержки не дает прижаться к Савелию всем телом, положить голову на грудь и расслабиться. Я могу лишь представить, как бы это было хорошо и приятно. И улыбнуться смелой фантазии.

Савелий снова наклоняется к моему уху:

— Ради этих двух минут я перетанцевал, кажется, с тысячей женщин.

Сотни игл вонзаются в кожу.

Я делаю шумный вдох, обнимаю его немного крепче и возвращаю одну из иголок:

— Еще скажи, что делал это через силу.

— Такого я не скажу.

Знаю. Ни разу не слышала, чтобы Савелий при мне оскорблял женщину. Он продолжает:

— Но я ненавижу танцевать.

— Мы можем закончить сию секунду.

— Как иначе я смогу тебя обнять? Других идей нет.

Я снова закрываю глаза. Его ладонь обхватывает меня крепче, однако по-прежнему находится строго на талии. Савелий ведет.

— Может, ты и не любишь танцевать, но определенно умеешь.

— Я ходил в кружок.

— Серьезно?

Он пожимает плечами:

— В жизни нужно уметь все. Никогда не знаешь, что именно пригодится. Вот представь, как смешно бы мы сейчас смотрелись, стоя словно истуканы. И разве мне отвечали бы согласием, если бы я наступал партнершам на ноги?

Меня разрывает от жгучей ревности из-за того, что Савелий никому не наступал на ноги, что этими руками он других женщин трогал.

Кровь продолжает кипеть. Я страстно хочу положить голову ему на грудь. Кажется, мы не виделись целую вечность. Этот коктейль из нежности, ревности, обиды и влечения нужно принимать залпом. Мы же по глотку цедим, будто пытая друг друга.

— Про Дарью, — произносит он. — Вы говорили обо мне?

— Немного. Но я готова выслушать твою версию.

Савелий усмехается довольно сухо. Не улыбается совсем. Напряженный весь.

— Боюсь, всё, что она сказала, — чистая правда. Дарья не из тех женщин, кто лжёт по мелочам.

— Знаю, что правда, — шепчу я в ответ.

Она по тебе скучает. Ты ей нравишься, великан. Пусть ты закрытый человек, пусть пробиться к тебе непросто, но тому есть причины. Вполне понятные причины.

— Меня интересует другое. Почему она так сильно похожа на меня?

Савелий прокашливается:

— Что?

— Длинные волосы, примерно тот же рост и пропорции...

— Она другая.

— У нас даже платья похожего фасона, благо разного цвета.

— Чушь.

— Как скажешь.

— Кхм. Сменим странную тему. Ты дала номер Прохорову, Саша. Как это понимать?

Я растерянно моргаю. Савелий смотрит в упор. В его голосе не было претензии, но была строгость, которую он будто бы сдерживал, однако она все же пробилась наружу.

Да он же уязвлён!

Все мои придирки насчет длинных волос его бывшей не конкурируют с тем, что он себе навыдумывал. Шампанское, быстро ударившее в голову, окончательно выветривается, и я холодею, осознав, как наш флирт с Ваней выглядел в глазах Савелия.

— Играли в тайный роман и заигрались, — бормочу я.

Он не улыбается. Ни мило, ни ехидно, вообще никак.

Качаю головой. Ну ты что? Совсем мне не доверяешь?

Наплевав на безопасность, я на пару мгновений обнимаю Савелия за шею, приподнимаюсь на цыпочки и шепчу ему на ухо:

— Ваня был довольно настойчив, и я призналась, что у меня есть мужчина. Имя которого я раскрыть не могу. Тогда он попросил записать его номер, чтобы я позвонила, когда мой мужчина накосячит.

Савелий сжимает мою талию крепче, но как будто расслабляется.

— Это похоже на манипуляцию, моя рыбка. — Впервые за наш танец улыбка трогает его губы.

— Злишься?

— Нет. Ты же сказала, что у тебя есть мужчина.

— Разумеется, сказала.

Его дыхание касается моей щеки, и кажется, что все рецепторы на коже оживают, воспринимают его, реагируют.

Савелий сделал ремонт в моей квартире, и все, что на мне сегодня надето, в том числе украшения, куплены на деньги с его карты. С моей стороны флиртовать с другим было бы просто подло. Даже если бы я захотела.

Я бы никогда так не поступила, ты что? В каком мире ты жил раньше, Сава, если допускал, что я приму твою заботу как должное? В мире интриг, больших денег, жестокости и выживания?

На какой-то миг представляю себя второй Дарьей, и становится страшно от мысли, что Савелий со мной так же легко расстанется и потом на тусовках будет из вежливости здороваться первым.

Уверена, она сейчас на нас смотрит. А может, кто-то еще. Но он со мной, и я не хочу терять ни секунды этой близости.

— Теперь я хочу тебя поцеловать, — говорит Савелий.

Качаю головой. Он вздыхает.

— Хорошо. Что если мне это нужно? Что, если я всё же злюсь, причем достаточно сильно, чтобы снова рискнуть и предложить тебе быстрый, неудобный секс в машине?

Вот блин.

Трезвая как стекло, дурная от ревности и горячая как печка, я выпаливаю:

— Что если я достаточно накидалась, чтобы согласиться?

Громко выдыхаю, Савелий тоже. Мы смотрим друг другу в глаза. Песня заканчивается. Пульс взлетает до неба.

Савелий

Хочу привести вам цитату из книги Фила Найта «Продавец обуви. История компании Nike, рассказанная её основателем», которую я прочитал в прошлом месяце:

«Либо расти, либо умирать — вот во что я верил вне зависимости от ситуации».

Найт считал стагнацию синонимом смерти, и я с ним совершенно согласен.

Был согласен до этого дня, точнее, до той самой минуты, пока не осознал себя тащащим по третьем этажу табличку «Туалет сломан». Можно ли пасть ниже?

Честно — не знаю. Но когда в венах бурлит кровь, да так, что голову обносит, о подобных мелочах не задумываешься. К тому же если и падать, то на самое дно и вдребезги.

Табличку эту я заметил в свой прошлый визит в ресторан. С тех пор прошло три месяца и туалет уже починили, поэтому хранилась она в кладовке. Успела запылиться.

Туше, Александра, туше. Ты победила, смотри, что делаю.

Я устанавливаю табличку перед лестницей, и спустя минут пятнадцать весь третий этаж становится пустым.

«Можно», — отправляю сообщение. И все же надеюсь, что здравый смысл проснется хотя бы в Саше, потому что очевидно — у меня остановиться не получается.

Что ж, если не расти, будем умирать.

Ждать приходится довольно долго. Я даже успеваю немного успокоиться, как вдруг слышу шаги и вижу ее торопливо взбегающей по лестнице. Взволнованная, щеки пылают — и простая человеческая радость кольцом сжимает мою грудную клетку.

Когда я обхватываю Сашино запястье, она начинает хихикать. Оборачиваюсь, дескать: что смешного? Тут вообще-то целый план «Перехват».

— Прости, это от азарта и возбуждения! Что дальше?

— Дальше мы поспешим.

Мы быстро проходим стандартный для таких ресторанов коридор, я накидываю Саше на плечи свой пиджак и открываю балконную дверь. Свежий воздух ударяет в лицо порывом осеннего ветра. Саша кутается в пиджак, пока я торопливо веду ее за угол. Отсюда, кстати, прекрасный вид, и я бы постоял покурил, но явно не сейчас.

Обогнув здание, мы спускаемся по железной, дребезжащей пожарной лестнице. Саша постоянно спрашивает, не разобьемся ли мы, но делает это так радостно, будто опасность только приветствуется. Теперь моя очередь усмехнуться. Эти смелые серые мышки судебной системы.

От нижней площадки до земли около метра, лестница кончилась. Небо затянуто тучами, и приходится включить фонарик на телефоне, чтобы хоть что-то видеть.

Я спрыгиваю первым и раскрываю объятия. Саша, смеясь, хватается за поручень. Но не спешит. Страшно.

— Тут никого нет. Смелее.

— Ты точно поймаешь?

— Да, Господи!

Закрыв глаза, она делает вдох-выдох, присаживается, свешивает ноги и падает прямиком мне в лапы. Попалась! Кружу ее и заявляю, что теперь отступать некуда.

Мы выходим в соседний переулок, где я оставил машину. Оглядевшись, открываю заднюю дверь и пропускаю леди в салон.

Эта улица более оживленная, чем тупик ресторана, но стекла в тачке тонированные. Еще раз оглядевшись, я забираюсь следом.

Оказавшись в темноте и под замками, мы одновременно обхватываем лица друг друга и целуемся. В висках грохочет, поцелуй получается голодным, с оттенком болезненного наслаждения. Как будто все накопленные опасения не оправдались. Это странно. Обычно все мои опасения оправдываются. Иногда я даже излишне оптимистичен.

— Это ужасно рискованно, — шепчет Саша, задыхаясь и торопливо расстегивая пуговицы на моей рубашке. — Так, что поджилки трясутся. Посмотри, у меня волосы дыбом. — Она показывает руку.

— Ты такая красивая, — отвечаю я тоже сбивчиво. — Не могу от тебя оторваться.

Целую ее шею, плечо. Тяну лямку платья вниз и от удовольствия дурею. Мое влечение достигает такой силы, что кажется, делай это с Сашей кто-то другой, я бы убил в состоянии аффекта.

— Сава.... Мой, мой. Господи.

— Иди ко мне скорее. Ближе.

В машине не так-то много вариантов. Она перекидывает ногу и седлает меня. Обнимает, льнет. А я снова обхватываю ее лицо и прижимаюсь губами к губам. Ее платье сильно задралось, и через мгновение мои руки ныряют под ткань.

Трогать Сашу — наслаждение. Как встать под холодный душ в летнюю жару, как сделать долгожданный глоток воды после марафона. Как упасть в кресло после дня в суде или на перестрелке....

Бархатистая кожа, тонкая шея, обалденная мягкая грудь... В паху ноет. Ласки выходят поверхностными, быстрыми. Нетерпение сводит с ума. Я расстегиваю пуговицу на штанах, ширинку. Мы практически не разговариваем. Саша гладит меня, касается, целует, пока тянусь за презервативами. Мы бесконечно друг друга целуем и трогаем. Презерватив... на месте. И я опускаю ее на себя.

Происходящее безумно и идеально. Что бы ни случилось дальше, я не пожалею ни об одной секунде. Если удовольствие — это счастье, то мы в раю, если падение — то на самом-самом дне. Всегда крайность. Без золотой середины.

Желание обладать этой женщиной горячим металлом растекается под кожей, остановиться немыслимо. Проще и правда умереть. В жизни так не двигался.

* * *

Ошеломленные оргазмами, мы надолго замираем, обнявшись и не шевелясь. Дышим.

— Как ты прекрасна, — шепчу я. Веду пальцами по Сашиным губам, и она их тут же будто инстинктивно целует.

Господи. Мышцы сводит от ее девичьей открытой нежности. Саша, Сашенька.

Встрепенувшись, она целует меня в щеку, в висок. В мочку уха. И шепчет:

— Я тебя люблю.

Удар сердца.

Тишина.

Удар.

Я закрываю глаза. Ее слова прозвучали естественно, благодаря экстазу они запросто слетели с ее губ, и я, взяв себя в руки, улыбаюсь:

— Саша....

Восхитительное чувство, что я сделал ей настолько приятно. Саша смотрит мне в глаза и добавляет с очень простой, искренней улыбкой:

— Ты ведь не думал, что я пойду на такое с мужчиной без чувств?

Самому улыбаться больше не хочется. Она быстро прижимает пальцы к моему рту:

— Не нужно ничего говорить. Я просто такая, какая есть. И может быть... со мной ты однажды тоже изменишься? Пусть и не завтра.

В груди щемит всё сильнее. И.... вы бы видели. Как Саша прекрасна сейчас. Я касаюсь языком ее пальцев, и она, рассмеявшись, отнимает руку.

— Ты очень дорога мне.

— Тебе необязательно отвечать. Я сказала это для тебя. И все.

Она перебирается на соседнее место, поправляет белье и одергивает платье. Как честный мужчина, я обязан предложить:

— Поедем ко мне и продолжим?

Саша качает головой:

— Гаянэ Юрьевна просила ее дождаться. Она сегодня весь вечер очень напряжена, я обещала, что не уйду, пока не поговорю с ней.

Не понял. Вглядываюсь в ее глаза.

— Ты не шутишь? Правда хочешь вернуться обратно?

— Пообещала же.

— Ты увольняешься скоро.

Саша бросает на меня странный взгляд, а я смотрю на нее. Долго смотрю. Она успевает вытащить из сумочки мобильник, пролистать сообщения, нахмурившись.

— А вот и Савенко, пишет, где я. Мне пора. Обратно вернусь тем же маршрутом, поправлю макияж перед зеркалом.

— Я тоже тебя люблю.

Саша замирает, а затем, будто забеспокоившись, начинает тараторить:

— Тогда я.... могу приехать к тебе, как освобожусь. Наверное. А сейчас... хмм, подсадишь до лестницы?

Александра

Тишина и приятная прохлада этого утра подтверждают: вчерашние приключения мне не приснились. Прошлым вечером вместо того, чтобы вбить в приложение такси адрес родителей, я действительно написала Савелию.

Спорное решение? Возможно. Я давно не хочу стать самой умной на свете.

Сладко потянувшись, шарю рукой по простыне — Савелия нет. Часы показывают без пяти десять, и я поднимаюсь.

— Савелий? Ты дома?

Я накидываю его рубашку и прохожу в кабинет, потом в кухню — квартира пуста. Параллельно читаю сообщения от мамы. Их немного, и это прогресс. Родные почти привыкли, что я взрослая девочка, хотя все равно переживают.

«Саша, у тебя всё хорошо?» — отправлено в семь утра.

«Папа волнуется, ты же знаешь, что у него плохое здоровье».

«Вы до сих пор спите, Саша? Ты у Савелия?»

«Доброе утро! Мам, все прекрасно, я и правда спала. Как вы?»

Мама набирает ответ. Долго набирает. Судя по всему, сообщение будет длинным. Пока жду, нахожу на столе записку:

«Доброе утро, Саша!

Я в спортзале в соседнем доме, скоро вернусь, и вместе позавтракаем. Не вздумай сбежать!»

Размашистый мелкий почерк. Улыбнувшись, я прячу листок в сумку на память.

Мама подробно рассказывает, как они провели вечер, ночь и утро. Я пропустила рисовую кашу и оладьи на завтрак. Бегло читаю, ставлю реакции и отправляюсь в душ.

Некоторое время нужно, чтобы привести себя в порядок, Савелия по-прежнему нет, и я решаю сварить кофе. А потом прямо с чашкой слоняюсь по квартире. На балкон выходить не рискую: маловероятно, но вдруг кто-то узнает? Зато наведываюсь в кабинет.

На столе два ноутбука, куча бумаг. Я прочитываю названия, клацаю пальцем по пробелу — на экране появляется картинка с окном для пароля.

Хлопает дверь, и, немного смутившись, я спешу в коридор. Савелий в спортивной одежде и с черной сумкой через плечо стягивает кроссовки.

— Доброе утро, красотка, — говорит он, улыбнувшись.

— Доброе. — Делаю глоток кофе. — У тебя ноутбуки запаролены, не вышло пошариться.

Он усмехается:

— Тебе работы мало? Не нарывайся, могу подкинуть.

— Сдаюсь! — Я подбегаю на цыпочках, и мы легонько целуемся в губы.

После вчерашних признаний ничего страшного не случилось: небо не упало на землю, солнце не погасало, мир не перевернулся. Даже воздух остался прежним, но дышится им все же иначе.

В моей семье принято часто говорить, что мы любим друг друга. Практически каждый день. Для меня эти слова естественны и приятны, но Савелий как будто излучает неловкость, и я не решаюсь сказать ему их сейчас. Вдруг у него иначе и он подумает, что я навязываюсь?

— Как тренировка?

— Терпеть можно. Я не фанат этого дела, — морщится он. — Но, когда заставлю себя, становлюсь крайне собой довольным.

Мы снова целуемся.

— Я в душ. Подождешь еще пару минут?

— Если хочешь, я что-то приготовлю. Только скажи, чего бы ты хотел.

— Я сам. Вот когда переедешь и я останусь у тебя, упираться не стану.

— Договорились. Мне уже почти собрали кухню!

На секунду сжав мою задницу, Савелий скрывается в ванной. Спустя несколько минут я наблюдаю за тем, как он в свободных серых штанах и майке готовит омлет, что-то рассказывает, шутит.

Я же сижу за столом и гадаю, советоваться ли с ним по поводу Савенко.

О черт. Савелий выглядит таким красивым, заботливым и нежным, что сердце сжимается. При этом он не старается быть идеальным, и эта искренность тоже подкупает. Мы медленно привыкаем друг к другу. Учимся доверять.

Но есть ли у доверия границы? Что будет, если я расскажу? А если нет? Вдруг во втором случае я его потеряю?

Служебные романы — это те еще терзания.

— Вуаля!

Савелий ставит передо мной тарелку с омлетом, наливает в стаканы апельсиновый фреш.

— Не знаю, что там по обедам, но завтраки ты научился готовить как из принтереста! Кстати, что это?

— Омлет с творогом и зеленью, попробуй. Максимум белка, минимум калорий, — болтает он. — Не морщи нос, это правда вкусно. Ну же. Саша.

— Жареный творог? Ты шутишь.

— Просто сделай «ам».

Я, смеясь, отрезаю кусочек. Недоверчиво пробую и... от удовольствия закрываю глаза.

— Да ну! — восклицает он самодовольно. — Неужели Савелий опять не обманул? Да он же идеальный мужик!

Указав на него вилкой, продолжаю есть. Мы весело проводим время после вчерашнего безрассудства, мир кажется идеальным. И я... я просто делюсь с ним, как со своим мужчиной:

— Я бы хотела попросить у тебя совет.

— Давай.

— Но не знаю, уместно ли будет. Ты умеешь разделять личное и рабочее?

— Разумеется. — Савелий серьезнеет. — Нужен совет адвоката или дружеский?

Я всё ещё сомневаюсь.

— В том-то и дело, что оба.

Его взгляд меняется: из расслабленного становится прямым, строгим. Проницательность усиливается. Савелий завтракает, и, наверное, посторонний человек не заметил бы его напряжения. Но я замечаю. И все-таки он же сказал, что тоже любит меня?

— Вчерашний разговор с Савенко, — сдаюсь я.

— Он все же состоялся? Ты написала почти сразу, я еще до дома не доехал.

— Да, он был недолгим.

Но очень эмоциональным.

Я помню, как мы с ней вышли покурить. Савенко сказала, что забыла электронку в машине, мы прошли на парковку и зачем-то сели в салон.

— Я же могу тебе доверять?

— Саша, что случилось? Конечно, ты можешь мне доверять.

Она плакала. Мой кумир, моя невероятная Гаянэ Юрьевна предстала передо мной обычной уставшей женщиной — я была поражена. И кажется, поняла ее.

Он берет меня за руку, и я больше не сомневаюсь:

— Савенко берет взятки. Очень редко и мало у кого, поэтому я не замечала так долго. У нее проблемы со здоровьем. Оказывается. Какое-то аутоиммунное заболевание, и нужно непрерывное дорогостоящее лечение. Муж давным-давно не помогает, они не живут вместе, сын за границей. Она справляется сама, как может.

— Так.

Савелий не выглядит удивленным, и это немного напрягает. Лучше бы он схватился за сердце или за голову. Но отступать поздно.

Я сжимаю его пальцы.

— Савелий, я рассказываю тебе не как адвокату «ОливСтрой». Это понятно?

Он кивает.

— Они договорились с «ГрандРазвитием» на приличную сумму.… — Я озвучиваю ее, он снова не пугается. Даже ни одна мышца на лице не дергается. — И Гаянэ Юрьевна предложила мне долю. Деньги такие большие, я что-то до сих пор в шоке. Хватило бы, чтобы отдать тебе долг полностью, поменять машину и еще сделать сбережения. Оказывается, все это время Савенко и в голову не приходило, что я нуждаюсь в деньгах (смешно, понимаю). Но когда она узнала, что я до сих пор живу с родителями, потому что не могу отремонтировать студию, то поняла, что я вишу на грани увольнения. И попросила дождаться отпуска.

— Поэтому позвала на мероприятие?

— Да. Решила ввести в круг, показать, что я могу стать значительной. Чаша весов, скорее всего, и так склонится в сторону «ГрандРазвития», ты ничего не сможешь изменить. А так мы заработаем дополнительно. — Я ловлю себя на том, что лихорадочно расстегиваю и застегиваю пуговицу на рубашке, не могу перестать это делать. — Возни с вашим делом много, и нужно компенсировать моральный ущерб. Так сказать.

— Что ты ответила?

— Что мне надо подумать. Если честно, очень страшно, и это совершенно противоречит моим ценностям. Но...

— Халява манит.

— Савенко всё равно возьмёт, со мной или без. Но она хочет поддержать и поблагодарить за годы работы вместе. Не знаю, правильно ли я поступила, не отказав сразу. Этот вечер был таким насыщенным: все эти люди, комплименты. И ты.

Я как будто стала частью чего-то особенного.

В глубине души осознавала, что мне там не место: я потратила три месячные зарплаты на платье, в котором будет неуместно появиться во второй раз. Савелий мне его купил в долг. Те люди.... неужели они достойнее? Мне всегда доставалась пачка бумаг, переработки и комплимент в конце месяца.

Я до сих пор в некотором шоке от того, как живут мои коллеги. И как — я.

— Что ты должна взамен?

— Гаянэ Юрьевна просит, чтобы я осталась еще на год, но это необязательно.

Савелий вздыхает:

— Рыбка, я не могу ответить на этот вопрос за тебя. Если хочешь мое мнение, то я всегда играю теми картами, которые мне выдали, вот и все. Глупо игнорировать козыри, если они на руках.

— Ты знал, что Савенко берет, да?

— Подобраться к ней оказалось крайне сложно. Да и твоя честность ставила в тупик.

Смеюсь.

— Я спросила про тебя. В этом деле обе стороны хороши, несчастных нет. Она сказала, что ты лицо новое. Договариваться с тобой слишком опасно.

— Всем своим видом я транслирую, что мое второе имя — «Договориться».

— Да, но она напугана. Полагает, что тебе нужно хотя бы лет пять поработать, примелькаться. Першикову она знает сто лет.

— Ясно. А если за меня поручишься ты?

— Я?

— Да. «ОливСтрой» с радостью удвоят сумму, которую ты назвала. Это не проблема.

— Эти офшоры на Британских Виргинских островах... — закатываю глаза.

Савелий чуть кланяется.

Я давно поняла, куда уплыли денежки, которыми не поделились с представителями «ГрандРазвития». Из-за чьей жадности это дело вообще и началось.

— Какие же все сволочи, — тяну я.

— Увы, рыбка. И чем больше денег на кону, тем выше уровень хитрожопости. В этой игре каждый получает ровно столько, скольким готов пожертвовать. Совесть тоже считается.

Только сейчас замечаю, как сильно учащен мой пульс, и дело не во второй чашке кофе. Голова гудит, и я тру виски. На мой ремонт Савелий заработал не на заводе, и строить из себя возмущенную невинность было бы форменным лицемерием.

Просто это все так тяжело ложится на мое мироощущение. Ломает. Наверное, всех нас в какой-то степени жизнь ломает, и что получится в итоге после череды выборов — лишь Богу известно.

Мои пальцы немного дрожат, когда я сжимаю стакан с соком.

— Чего ты боишься? — спрашивает Савелий.

— Что нас сдадут. Что.... — усмехаюсь, — в мой кабинет ворвутся силовики. Всем лежать, лицом в пол! Или мордой? Они скажут «мордой в пол», да? Какой ужас.

— Они так не скажут, — говорит он с улыбкой. — Скорее: «Никому не прикасаться к технике, руки на стол».

— Звучит терпимо.... — мямлю я, и Савелий смеется.

— Передай Савенко мое предложение. Вешневецкий точно не попрется в СКР (Следственный комитет Российской Федерации. — Прим. автора). Мы в курсе, что она берет в фитнес-центре, от и до знаем схему. Мы даже пытались, но она побоялась, видимо.

Сердце уже где-то в горле.

— Пусть просто скажет да.

— А если откажется? Наши отношения пострадают, как думаешь?

— Не пострадают. Вешневецкий мне не родственник, его финансовые проблемы волнуют меня исключительно в рабочие часы. Иди ко мне. Саш, всё будет хорошо, что бы ты ни решила.

Остаток воскресенья мучаюсь. Легко отказаться от гипотетического соблазна, когда никто ничего не предлагает. А когда предлагают?

Я перевожу вещи в новую квартиру, где все, кроме стен, принадлежит Савелию, и чувствую себя настолько не в своей тарелке, что до последнего не могу принять решение.

Когда на следующий день Савенко сообщает, что мы едем на обед «в один ресторанчик», я понимаю, что это повод побыть наедине. Она хочет услышать ответ. Ладони потеют. Мысли жгут совесть.

В машине Гаянэ Юрьевна первым делом приводит цитату из книги «Три товарища» Эриха Марии Ремарка:

— «Пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы». — Она молчит с минуту. Вздыхает. — Я хотела бы, чтобы после моего ухода на больничный ты поработала с Ильей. Он хороший мальчик, хоть и незрелый. Из нормальной семьи. А потом, если я вернусь...

— Когда вы вернетесь.

— Когда я вернусь, посмотрим.

— Как думаете, лечение продлится долго?

— Не знаю. Обычно мне становилось лучше через месяц, но время идет, болезнь прогрессирует. Я не собираюсь становиться инвалидом на радость бывшему! — Савенко закуривает. — Как только появились инновационные методы лечения, я решила, что мне это нужно. Если есть шанс на практически полное выздоровление, я им воспользуюсь. И запомни, Саша, нужно всегда думать только о себе. Поняла? В первую очередь есть ты. Потом мужчины, дети, семья, карьера. Если мужчина дал денег, он непременно попрекнет или отнимет. И ты останешься одна, как я сейчас.

Я проникаюсь сочувствием и, набравшись смелости, снова начинаю разговор об «ОливСтрой». Привожу аргументы. Если вкратце:

Мы бы создали интересный прецедент, поддержав частный бизнес. Даже если апелляция откатит назад.

Да и сумму они обещают больше (а значит, не придется опять это делать).

И вообще, Першикова с ее белыми нарядами неужели не раздражает?

— Раздражает и еще как! Я часто размышляю о том, как бы звучало решение в пользу «ОливСтроя», я даже знаю, как бы его оформила. Дословно.

Я тоже знаю. Сердце так сильно колотится, я ощущаю себя преступницей, просто обсуждая этот вариант. Черт.

— Была бы шумиха.

— Задницы бы подгорели у многих, — говорит Савенко, улыбнувшись.

Я тоже улыбаюсь, и мы переглядываемся.

Выглядит она неважно. Я замечаю это сейчас, когда мы днем едем в машине. Обычно у Гаянэ Юрьевны идеальный макияж, прическа, стильная строгая одежда. Сегодняшний день не исключение, и, если смотреть издалека — судья и правда выглядит безукоризненно. Лишь вблизи видны следы обезвоживания: паутинки морщинок, потухшие глаза, серая и неровная кожа. Вид у Савенко измученный.

Я привожу еще несколько аргументов, но она пресекает так быстро и решительно, что понимаю: бесполезно.

Савелий проиграет это грандиозное дело. С треском. Без шансов. Гаянэ Юрьевна обоснует решение так, что на апелляции не рискнут оспорить, — она умеет.

Смогу ли я взять деньги, зная, что победит его оппонент?

Чёрт возьми.

Пишу ему быстро:

«Мне жаль».

«Понял».

Я закрываю глаза.

* * *

Следующие несколько дней мы с Савой не видимся, потому что он в Ростове. Это заранее спланированная поездка, мы не поссорились. Я знала о ней давно, он даже с собой звал, но я не решилась. Все же опасно нам светиться вместе. Даже если бы удалось договориться, что меня подменят.

Вчера был особенный день. Во-первых, я наконец-то переехала! Спала, правда, на матрасе, кровать ещё не доставили, но как же чудесно жить в своей собственной квартире!

Во-вторых, именно вчера я собиралась написать заявление об уходе, но не сделала этого, так как пообещала Савенко доработать до отпуска. Не смогла отказать бывшей боевой подруге.

Сейчас она начнет склоняться в сторону «ГрандРазвития», и я уверена, Савелий из принципа вымотает за это все нервы. Предстоит тяжелый месяц.

Утопая в собственных мыслях, я выкручиваю руль перед поворотом на парковку и хмурюсь, не понимая, что происходит.

Три черные с красными полосами машины припаркованы у крыльца суда. Это полиция?

Да нет же.

Ни фига это не полиция. Господи.

Вообще-то я узнала мгновенно, просто по-детски цеплялась за надежду.

Следственный комитет. Две легковые и газель. Эти ребята занимаются делами о получении взяток должностными лицами и приехали, судя по всему, всей толпой.

Мерзкий холод ползет по коже.

Раньше я бы преисполнилась тревогой, хотя больше — любопытством, по чью душу гости, но сейчас.... сковывает по-настоящему животный ужас. Его капли катятся вдоль позвоночника.

Я жму на тормоз и дрожу всем телом, совершенно не представляя, что делать. И первая мысль — позвонить Савелию. Судорожно хватаю телефон.

В этот момент в окно стучатся. Я вздрагиваю.

Незнакомый мужчина лет пятидесяти просит опустить стекло пассажирской двери. Показывает корочки.

Сердце колотится с такой бешеной силой, что меня начинает тошнить.

Как в замедленной съемке тянусь к кнопке.

— Что-то случилось?

— Александра Яхонтова, верно?

— Да.

— Паркуйте машину, пожалуйста, и подходите. Мы вас как раз и ожидаем.

— А в чем дело? Представьтесь, пожалуйста.

— Следователь Гришин, Следственный комитет. У нас к вам несколько вопросов.

Он грустно улыбается, а я.... перестаю дышать.

— Тогда одну минуту, пожалуйста, — улыбаюсь в ответ и, подняв стекло, заруливаю на парковку.

Выбираю самое дальнее место, тем самым давая себе короткую передышку. Что пугает особенно сильно, так это неизвестность.

В голове множество версий. Одна другой страшнее!

Я искренне пытаюсь верить в чудо, но, скорее всего, Савенко взяли с деньгами.

Качаю головой.

Мы должны были встретиться в фитнес-клубе примерно в это время, разделить ответственность, а потом и деньги, однако в последний момент я соскочила. Струсила. Мне очень хотелось получить ту сумму, и я бы точно нашла, куда ее потратить, но.... Савенко одинока, ей никто не помогает, а у меня есть Савелий.

Как бы инфантильно это ни звучало, я верила, что могу на него положиться, а значит — позволить себе побыть бедной еще немного.

Однажды он сказал: «Ты ничего не просишь, я как будто тебе не нужен». И я подумала, что попользуюсь его карточкой еще какое-то время.

Савелий. Он знал, что мы с Савенко запланировали день икс на сегодня. И что я собиралась ее сопровождать.

Сдал, получается?

Холодею.

Савелий, Сава, ты сдал меня, верно? Брызгают слезы.

Ты ведь решил, что я тоже поеду!

Мы сегодня еще не переписывались. Сообщений нет.

Все эти мысли проносятся в голове за секунду. В зеркале заднего вида Гришин, который неумолимо приближается. Думает, я попробую сбежать? Или сожрать важные документы?

Паника. А что, если они уже покопались в мессенджерах? Переписка. Фото. Голосовые. Восстановить данные не сложно, но можно попробовать потянуть время.

Я кидаю мобильник на коврик и бью каблуком. Резко. Один, второй, третий раз. Стекло трескается, экран в крошку.

Следователь совсем близко.

Вытерев тушь под глазами, сама открываю дверь, закидываю сумку на плечо и выхожу. Притворяюсь, что не ожидала его увидеть, пугаюсь, запинаюсь и «случайно» роняю мобильник. Тот падает на асфальт, отскакивает.

Гришин удивительно ловко подхватывает телефон и укоризненно качает головой:

— Что ж вы так неосторожны!

— Вот черт, — вздыхаю я расстроенно. Бросаю ему с обидой: — Это ваша вина! Зачем же подкрадываться?

На его лице смесь презрения и усталости, а я улыбаюсь, как Кристина, — миленько и бездумно. Пока лучше сойти за дурочку, а там посмотрим.

Покрутив в руках мой мобильник, Гришин кладет его к себе в карман.

Я каждую секунду жду предъявления обвинений.

— Так что случилось?

Мой тон — сплошная бравада.

— Сейчас я все расскажу, пройдемте к вашему рабочему месту. Вы ведь как раз туда направлялись?

— Я задержана?

— Приглашены на беседу.

— Интрига.

Мы идем к зданию.

Я начала работать в арбитраже, еще учась в универе, провела здесь уйму времени и прекрасно знаю ни с чем ни сравнимую атмосферу торжественности и порядка, люблю ее. Поэтому, едва переступив порог, ловлю себя на неприятном ощущении чуждости.

Сейчас все иначе.

Обычно невозмутимые приставы стоят с широко раскрытыми глазами, не здороваются первыми, а Синицын и вовсе отворачивается. Это больно.

Привычного рабочего шума нет, все вокруг шепчутся и переглядываются. Сотрудники СКР вторглись и заполнили пространство, причем ведут себя так, словно это здание теперь принадлежит им.

Когда мы проходим мимо моего кабинета, сердце сжимается. Дверь распахнута, и отчетливо видно, что внутри работает опергруппа. За моим столом незнакомый мужчина подключает к ноутбуку диск, и я всплескиваю руками от молчаливого возмущения. Еще трое в перчатках перебирают бумаги. Кристина стоит в коридоре и заламывая руки, тихонько плачет. Наш уютный рабочий мирок разрушен.

Шок.

Мне кажется, я попала в сон, страшный кошмар. Чудится даже, что на моей голове волосы шевелятся от ужаса. Мы всегда работали четко и безукоризненно. Унижение невообразимое.

Мне до такой степени страшно, что колени слабеют, и требуется сделать усилие, чтобы сохранить невозмутимость.

— Саша! Саша, ты что-то понимаешь? Что происходит? — восклицает Кристина, кидаясь ко мне.

Я сжимаю её руки, и мы впервые в жизни обнимаемся.

— Всё будет хорошо, — отвечаю я. — Сейчас следователь мне расскажет. С тобой уже говорили?

Она кивает.

Я спрашиваю тише:

— Ты позвонила папе?

Кристина отрицательно качает головой. Я показываю глазами, дескать, надо.

Мы со следователем проходим дальше, до самого конца коридора, и поднимаемся по лестнице на этаж выше. Видимо, меня провели по моему этажу, чтобы я правильно оценила ситуацию. А может, это был круг позора?

Зал № 500 я не люблю, он тесный и старый. Но, судя по всему, именно его выделили Гришину для бесед.

Еще ничего не началось, а уже душно.

Я здороваюсь с двумя сотрудниками СК и присаживаюсь на предложенный стул.

Он тоже старый, сломанный. Спинка прогнута, и мне приходится держать спину ровно самой.

Гришин тяжело плюхается напротив.

— Ну и стулья, — бормочет себе под нос.

— Извините.

Я ловлю себя на том, что сжимаю подлокотники. Руки немного дрожат.

— Начнем. Удостоверение личности при вас?

Молча достаю из сумки паспорт.

Если Савенко арестовали, то она могла уже дать показания. И назвать меня соучастницей.

— Можно, пожалуйста, немного воды? На третьем и первом этажах есть кулер, я могу принести сама.

— Игорь, организуешь? И мне кофе.

Высокий худой мужчина в черной форме тут же выходит.

— Что же вы так разнервничались?

— Кто бы на моем месте не разнервничался?

Гришин листает паспорт.

— Так.… Александра Дмитриевна Яхонтова. Помощник судьи Савенко Гаянэ Юрьевны последние шесть лет, вплоть до настоящего времени, верно?

— Да.

— Проживаете по адресу…. — Гришин называет его.

— Верно.

— Как давно вы работаете с Савенко?

Он ведь только что сам сказал. Ладно. Повторяю.

— Как вы оцениваете ее деловую репутацию?

Начинается.

Лжесвидетельство, отказ от дачи показаний — статьи 307 и 308 УК РФ. Теорию я хорошо вызубрила еще в универе, номера автоматически всплывают в памяти, хотя мой род деятельности не подразумевает повторение Уголовного кодекса.

— Как блестящую.

Это правда.

— Известно ли вам, что у нее проблемы со здоровьем?

Твою мать! Глаза снова наполняются слезами, но я быстро возвращаю контроль над телом.

Савелий, если это ты донес, я буду морально убита.

— Да, известно.

— Часто ли у вас бывают личные беседы вне работы?

— Нечасто.

— Расскажите о последней.

— Недавно мы посещали вместе мероприятие. Тогда Гаянэ Юрьевна и поделилась информацией о своем здоровье. Атмосфера располагала к приватной беседе, хотя обычно мы говорим только о делах.

— В дальнейшем вы не говорили на личные темы?

— Нет.

Гришин включает на телефоне диктофонную запись, качество как назло великолепное, и я отчетливо слышу свой голос:

«Мы бы создали интересный прецедент, поддержав частный бизнес. Даже если апелляция откатит назад. Да и сумму офшорники могут предложить куда большую...»

Мой взгляд упирается в диктофон.

Следователь нажимает на стоп.

В горле невыносимо сухо. Моя рука дрожит так, что приходится спрятать под стол. Мне конец.

Все.

Статья 51 Конституции Российской Федерации гарантирует право не свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников.

— Это ваш голос?

— Я не знаю.

У меня болит голова.

— Ну это же вы говорили?

— Я хочу пить.

— Александра Дмитриевна, мы должны помочь друг другу. — Следователь кладет на стол разбитый мобильник. — Возможно, у вас есть доказательства того, что представители «ОливСтрой» были готовы предложить Гаянэ Юрьевне сумму более значительную. Переписка, может, голосовое сообщение? Как неудачно вы уронили телефон.

Я дрожу, в глазах мутится. Стыд перед Гришиным и всем Следственным комитетом такой, какого я не испытывала никогда в жизни. Умницу Сашу называют принципиальной. На записи она умоляет взять денег побольше. Я хочу умереть прямо сейчас.

Воды так и нет.

Я прокашливаюсь и говорю:

— Насколько я знаю, прослушку можно использовать, только если есть санкция суда. Такая была?.

Гришин поджимает губы.

— Мы не на допросе, Александра Дмитриевна. Сейчас многое зависит от того, как вы себя поведете. Если пойдете навстречу следствию — это будет учтено при вынесении процессуального решения. Я понимаю, что вы попали в сложную ситуацию: с одной стороны офшорники, с другой — коррупционеры. Вас с Гаянэ Юрьевной прижали к стенке, и ваш выбор пал на коррупционеров. Это логично. Но что я хочу сказать: был донос. Вас не пожалели, на записи четко звучит ваше имя. И подробно обговаривается сумма.

— Я не знаю, о чем вы.

— Расскажите, пожалуйста, в какой ситуации представители «ОливСтрой» предлагали вам вознаграждение? Имя, сумма, обстоятельства. — Он толкает ко мне лист и ручку.

Я поднимаю глаза, и он добавляет:

— Напишите, пожалуйста, объяснение.

— Форма?

— Произвольная.

Савелий, мать твою, Исхаков. Ты ведь понимал, что я могу и тебя сдать? Потянуть за собой. Ты и здесь придумаешь, как выкрутиться? Или нет?

Облизываю сухие губы и произношу спокойно:

— Если это допрос, я бы хотела увидеть повестку и вызвать адвоката. Если просто беседа, я хочу закончить ее, потому что не понимаю, зачем вы мне все это говорите. Ни одно обвинение не предъявлено.

Пока что.

— Игорь!

Дверь, как по волшебству, открывается, и заходит Игорь со стаканом воды и чашкой кофе. Ставит все на стол.

— Спасибо. — Я пью стоя, осушаю стакан в три глотка.

— Александра Дмитриевна, сегодня ровно в семь утра Гаянэ Юрьевна зашла в фитнес-центр «Огоньки», в бассейне которого провела тридцать минут. В семь пятьдесят она покинула раздевалку с сумкой и направилась к выходу. В восемь ноль-ноль на крыльце «Огоньков» Савенко задержали оперативники, в сумке обнаружены меченые купюры. Пока она на допросе, у нас есть шанс поговорить с вами без нервов.

Назвала ли она меня сообщницей? Если нет, приехали бы они за мной так быстро? Что было в доносе?

— Не понимаю, о чем вы, — говорю я. От страха в животе скручивается узел. Одежда становится слишком тесной, мешает дышать.

Секунд десять мы с Гришиным смотрим друг другу в глаза.

— Хорошо, я вас понял. — Он достает из папки лист с гербом и кладет передо мной: — Ознакомьтесь с повесткой о вызове на допрос.

Я тут же склоняюсь и жадно читаю. Сердце колотится в горле: меня вызывают как свидетеля или как подозреваемую в пособничестве? Если у них была санкция на прослушку, мне конец. Взяточница Саша сядет по самой позорной статье на свете. Бедные мои родители.

Никогда мои глаза не бегали по строчкам так быстро.

Я жадно вылавливаю заветное слово, Гришин же сухо продолжает:

— Ваш статус — свидетель. Также прилагается бланк о разъяснении прав. — Он достает новые бумаги.

Свидетель. А значит, в безопасности!

Едва почувствовав облегчение, я сразу ощущаю, как грудную клетку сжимает новая тревога — бедная Савенко. Да, это был отвратительный поступок, кто-то скажет: подлый. Но при этом она столько сделала важного, хорошего, честного! Всему меня научила, годами была кумиром. Как и я, когда-то много лет назад Гаянэ Юрьевна устроилась в суд простым секретарем, больше пятнадцати лет вкалывала помощником.

Десятилетия честной практики перечеркнуты одной ошибкой. Мурашки по коже. Ей конец. Без лечения. А может, и в прямом смысле. Для судьи брать взятки — это низко, но... мир тоже не черно-белый. Мы с Савенко не чужие, и я не могу сказать, что так ей и надо.

Она в беде из-за того, что я втрескалась по уши и слила её секреты человеку, которому было выгодно нас утопить.

Савелий же самая что ни на есть заинтересованная сторона! Я дура! Подставила судью. Подала на блюдце. И мне с этим жить теперь.

Беру ручку, подписываю все документы.

Гришин тут же поднимается:

— Поехали. Дальше будем проводить допрос по процедуре в здании СК.

— Прямо сейчас?

— Можем дождаться вашего адвоката. Но вам ведь нечего скрывать?

* **

Восемь часов.

Допрос длится восемь часов с перерывами на обед, перекур и еще Бог знает на что. Я прекрасно знаю процессуальный порядок, могла бы, наверное, провести консультацию и дать пару советов. В отношении себя советы, как выяснилось, не работают. Когда находишься внутри, все совсем-совсем иначе.

Они говорят: «Ждите».

Снова «ждите».

Они заставляют ждать немыслимо долго, и начинает казаться, что ты отсюда никогда не выйдешь.

Беседы прерываются длинными паузами. Всё это изматывает, стены неуютных кабинетов давят, как и неприветливо-презрительные лица следователей.

Кто я для них? Может, аудиозапись и не пришить к делу, но следователи прекрасно слышали мой голос. Им не за что меня уважать. Они составили мой портрет.

Вся карьера — перечеркнута. Продажная я сука, как и моя судья.

Не мне их винить, я сама была такой еще недавно — презирала взяточников всей душой. Глазом не успела моргнуть, как оказалась по другую сторону баррикад.

Господи....

В конце концов меня вытаскивают два адвоката. Одного нашли коллеги, второй якобы вызвался сам, но я так понимаю, он от Савелия. Не знаю, стоит ли ему доверять. В какой-то момент становится всё равно, однако защитники между собой на удивление быстро договариваются и выбирают одинаковую тактику.

* * *

Я захожу в свою квартиру, бросаю сумку на пол, закрываюсь на все замки и рыдаю.

Так горько. Так больно.

Одна ошибка, и все полетело в пропасть.

Не знаю, ожидала ли я увидеть Савелия, выходя из здания СК. От чувств к нему на данный момент осталась смесь презрения и обиды, но, наверное, мне бы хотелось, чтобы он попытался.

Нельзя, потому что наш роман тайный. Все покатилось в ад. И где мой мужчина? Я совсем-совсем одна.

Как я от этого устала! Неужели я не достойна чего-то большего?

Я опускаюсь на корточки прямо в прихожей, прячу лицо в ладонях и захлебываюсь отчаянием.

Савелий сдал мою судью и меня ради своего доверителя. Офшорника, у которого бабок наворовано миллиарды!

Я ощущаю острое отторжение.

Телефон сломан, с ноутбука пишу родителям, что я дома и что со мной все в порядке. Обвинений против меня не выдвинули, но ситуация настолько неприятная, что мне хочется побыть одной и как следует подумать. Я прошу маму: «Пожалуйста, не приезжайте».

Физически нет сил утешать еще и родителей.

Приняв душ и переодевшись в пижаму, я ставлю чайник, когда в дверь звонят.

На пороге Коля и Люба.

Усталость невообразимая, и я.... просто замираю. А они спрашивают:

— Как ты, Саша?

Губы начинают дрожать, бессилие сдавливает горло, и я снова плачу, как маленькая. Коля с Любой крепко обнимают, и мы долго стоим втроем на пороге.

— Ты голодная? Мы да! — как можно бодрее заявляет Коля, проходя в квартиру и показывая пакет.

— Рис с курицей, говядиной и морепродуктами на выбор. Мой, чур, последний! — анонсирует Люба.

— Моя — курица! — подхватывает Коля.

— Тогда я беру говядину! — говорю я, будто есть еще какой-то вариант.

Все смеются, и становится чуть легче.

Моя квартирка, расположенная на втором этаже отремонтированной сталинки, совсем крошечная, но у нее, помимо высоченных потолков и широких подоконников, есть еще один существенный плюс — круглый, застекленный в пол балкон, который утеплили и привели в порядок. Из мебели удалось втиснуть круглый столик со стульями. Туда мы и отправляемся.

— Вы во всех новостях, — сообщает Коля, когда я съедаю примерно половину.

Оказывается, была такой голодной!

— Могу себе представить. «ОливСтрой» уже дали комментарий?

Он переглядывается с Любой.

Сходив за ноутбуком, я устраиваюсь поудобнее и открываю первый попавшийся новостной паблик.

Ну разумеется. Уже через час после того, как я уехала на допрос, Савелий выступил публично. Странно, что выждал так долго. Представляю, как ему не терпелось собрать лавры! Частный бизнес в беде, караул что творится!

Не сомневаюсь, что он подготовился заранее.

Я включаю запись и с любопытством слушаю впечатляющую речь на три минуты. Он говорит быстро, поверьте, за три минуты Савелий Андреевич успевает сказать много. Оказывается, Савенко неоднократно срывала заседания, явно отдавала преимущество второй стороне, и только теперь все встало на свои места. Сами офшорники тяжело переживают ситуацию, благодарны СК за оперативную работу и верят в пошатнувшуюся справедливость судебной системы.

* * *

— Он же сам предлагал взятку, — произносит Люба, и я прихожу в себя. — Помнишь, давно еще? С нее-то все и началось, разве нет?

Я включаю запись еще раз, но делаю звук тише. Просто смотрю на Савелия, читаю по губам. Убедившись, что от меня ответа не дождешься, Люба повторяет вопрос Коле.

— Да, так и было.

— Саша! — восклицает Люба. — Это я виновата! Я тогда сказала, что надо брать, когда дают. Это из-за меня ты вляпалась? Прости, пожалуйста, я не думала, что мои слова приведут к этому кошмару! Я не так себе все представляла!

Она выглядит морально раздавленной, и я тянусь через стол и приобнимаю её:

— Эй, ты чего? У каждого своя голова на плечах.

— Если бы я только знала. — Люба вытирает глаза. — Советчица нашлась. Кое-как школу закончила, но лезу к умным людям, как будто что-то понимаю!

Она действительно всхлипывает, и я успокаиваю:

— Люба, прости, но ты настолько некомпетентна в этих вопросах, что я бы никогда не стала полагаться на твое мнение.

Это резко, но после восьми часов в СК у меня правда нет сил кого-то жалеть.

— Некомпетентна? — переспрашивает Люба.

— Малыш, Саша сказала, что ты туповата, чтобы давать ей советы, — переводит Коля.

Она бросает на него злой взгляд:

— Во-первых, я в курсе, что такое некомпетентна. Во-вторых, Саша имела в виду, что я не виновна.

— Сто процентов, — улыбаюсь я. — Вина на мне, но от этого, правда, не легче. И я не говорила, что Люба туповата. — Сминаю салфетку и пуляю в братца. — Чего-то не знать, не стыдно. Мы все спецы, каждый в своей области.

— Да-да-да, — кивает Коля. — Знаю я одну область, в которой малышка определенно спец!

Люба передразнивает, тоже комкает салфетку и кидает в него.

Ответка прилетает незамедлительно! Коля наклоняется, собирает «оружие» и швыряет в нас.

— Это про какую... Еще! Область! Речь! — кричит Люба, вновь закидывая его бумагой.

— Про ту самую, благодаря которой я на тебе женился!

— Что-о-о-о?!

Они в шутку дерутся, и я с улыбкой наблюдаю за этой парочкой. Кажется, у них все неплохо. Может, кризис миновал?

— Вы самые лучшие, — произношу тихо.

Брат с женой поворачиваются ко мне, а я ощущаю тоску.

Такую сильную, глупую девичью тоску. Как же я так-то? Влюбилась без оглядки. И даже сейчас скучаю по Савелию.

Кажется, последнюю фразу я произнесла вслух, либо она бегущей строкой пронеслась по моим глазам, потому что Коля с Любой снова меня обнимают.

— Как же хорошо, что тебя не посадят в тюрьму, — вздыхает жена брата.

В отличие от Савенко. И я снова качаю головой.

— У тебя нет ничего выпить? — спрашивает Люба.

— Не успела купить.

— Коль, может, сбегаешь? Немного вина нам всем не повредит.

— Да, сейчас. Слушай, Саш, а мог Савелий начать с тобой встречаться, чтобы подобраться к Савенко?

Он не хочет обидеть, искренне пытается помочь, но каждое слово по живому режет.

— Не знаю.

— Ты сказала следователю, что Исхаков предлагал взятку первым?

— Нет, не сказала.

Сейчас, когда я помылась и поела, мысли упорядочились. Но и во время допроса меня не оставляло ощущение, что Следственный комитет как будто очень хотел задействовать в деле ещё и «ОливСтрой». Только не бьется это с тем, что именно они донесли, содействуя правосудию.

У меня даже проскользнула мысль, что СК взяли не тех, кого планировали изначально. Что им как будто пришлось действовать в отношении «ГрандРазвития». Идея глупая, согласна, она совершенно противоречит логике. С другой стороны, проработав в суде более восьми лет, я могу с уверенностью заявить, что в жизни бывают ситуации куда более спорные. Из-за бюрократии и кучи мелких проволочек госорганы иногда просто не могут согласовать работу друг с другом.

Ясности нет, что, безусловно, минус, потому что мой статус свидетеля тоже может в любой момент измениться.

Еще полчаса назад я написала Кристине: может, её папа что-то выяснит? Проверяю, нет ли ответа, и возвращаюсь к видео с Савелием.

Ха! Как там сказал Гришин?

«Александра Дмитриевна, мы точно не хотим, чтобы происходящее было вынесено в публичную плоскость. Давайте попытаемся разобраться спокойно».

Савелий уже раздул ситуацию до абсурда.

Коля продолжает рассуждать:

— А я бы на твоём месте сдал его. Или ты боишься, что выяснят про ремонт?

— Они спрашивали про мою квартиру. Я ответила, что папа помогает, вы и друзья. Черт. Не могу поверить, что Савелий знал о слежке и так легко меня подставил. А если бы я поехала с Савенко?

— Не надо было занимать у него! — Брат нервно ходит из угла в угол. — Ты бы сейчас могла спокойно рассказать следакам всё.

— Дело не в этом. Савелия я не сдам в любом случае.

Они с Любой косятся друг на друга.

— Почему?

Качаю головой.

— Потому что не все мои принципы дали трещину, и, даже если Савелий меня предал, я не буду предавать его в ответ. Потому что я люблю его. И еще потому, что... может быть... это последний мой правильный поступок по отношению к нему.

Коля заявляет, что нам всем (и особенно ему) нужно срочно выпить, и отправляется в магазин, а я скрываюсь в ванной.

Я никогда не жила одна. Сначала, понятное дело, с родителями. Когда мне исполнилось восемнадцать, мы с подругой сняли квартиру поближе к универу: общагу, как местной, мне не дали, а ездить было ну очень далеко. Это было, наверное, самое свободное время в моей жизни.

Через пару лет подруга съехала к парню, и родители предложили вернуться к ним, а освободившиеся деньги потратить на машину. В тот момент показалось, что это отличная идея.

И вот сейчас мне одновременно хочется побыть одной и страшно от мысли, что Коля с Любой уедут.

Запираюсь на замок, включаю воду на полный напор и рыдаю. Меня натурально трясет.

От стыда.

Из-за вины перед Савенко.

И... из-за того, что я не представляю, как жить без него и как теперь быть с ним.

* * *

Мы пьём виски с колой, сидя на балконе.

Я ощущаю опустошение.

Рассказываю, что меня отстранили от должности помощника. Все наши дела будут перепроверять. Самый ужас в том, что могут полететь отмены решений. Сейчас уже не докажешь, что во всех остальных случаях судья была принципиальной.

— Уверена, что у нас полный порядок, но... клеймо может все изменить. Если честно, я вообще не представляю, что теперь будет. Завтра утром поговорю с адвокатами, а в два у меня новый допрос.

— Кошмар.

Я закутываюсь в плед. Волосы мокрые, и на балконе мне немного холодно, однако возвращаться в квартиру не хочется.

Молча слежу за тем, как во двор заезжает очередная машина. Дом у меня хороший, но двор старый, расположен далеко от проезжей части, здесь редко кто-то ездит.

Поэтому машинально наблюдаю за горящими фарами. Машина останавливается напротив, прямо под фонарем. Цвет такой неприятный.... Хотя это не цвет, она просто ужасно грязная. Я вглядываюсь и узнаю номера.

Серьезно? Сейчас?

Савелий выходит из машины и смотрит на мое окно.

— ... А еще он так с нами и не познакомился. Мог бы приехать и нормально представиться или позвать нас где-то пообедать. Звоночек был, Саш. Между прочим, папа.... Саш, ты слушаешь?

— Коля, это Исхаков.

— Что это значит? Что ему можно вести себя, как вздумается?

— Нет. Он приехал. Стоит под окном.

— Да ладно!

Савелий гасит фары и идет к подъезду.

Я не успеваю и слова сказать, а он уже стучит в дверь. Мы с Любой неуверенно переглядываемся.

— Давай я попрошу его уйти? — предлагает Коля.

— А если он скажет нет? — развожу я руками. — Какой твой ход?

— Может, вообще не открывать? — включается Люба.

— У него есть ключ, да и.... — Замок действительно щелкает. — Мы не закрылись. Все в порядке. Я справлюсь, побудьте здесь.

— Саша?...

— Все нормально. Он ничего мне не сделает. — Последние слова я произношу тихо, одними губами, и выхожу в коридор.

Савелий стоит на пороге. В своем черном пальто он предсказуемо занимает все пространство. Совершенно серьезен, сосредоточен, и я даже рада, что мы не будем играть в игру «Что же случилось?!» Но при этом мгновенно возникает сильнейший дискомфорт. Я знаю его другого. У меня в груди все сжимается от воспоминаний о нем другом.

— Симпатично. — Савелий демонстративно озирается.

В последний раз он был здесь еще до установки прихожей. Изначально мы планировали вместе навести порядок, измазаться в пыли, напиться шампанского и заночевать на матрасе, но затем у него в планах появилась командировка, а я была не готова ждать возвращения и закончила сама.

— Спасибо. — И сразу в нападение: — Как ты?

Искренний простой вопрос. Вообще не то, что он наверняка ожидал услышать.

Савелий раздраженно прищуривается.

Что, против шерсти погладила? Или оценил издевку?

— А ты?

— А ты?

Мы могли бы долго препираться, но в этот момент на балконе что-то падает, и Савелий заглядывает в комнату.

— Ты не одна?

— Коля с Любой привезли поесть.

— И выпить? — Он кивает на стакан. — Плохая идея, Саша. Пить алкоголь нужно в хорошем настроении. Если заливать им стресс, во-первых, тебя размажет и станет хуже. А во-вторых, это прямой путь к алкоголизму.

Коля с Любой появляются в дверном проеме.

— Откуда такие познания? — интересуется брат. — Добрый вечер.

— Мой отец был алкоголиком, познания, так сказать, самые глубокие. Николай, верно? Приятно познакомиться вживую. — Савелий протягивает руку.

Но ни моя квартира, ни уж тем более прихожая не рассчитаны на присутствие четырех взрослых людей, один из которых великан, и как следует познакомиться не получается. Савелий опускает руку, я быстро представляю Любу. Когда с реверансами покончено, он обращается ко мне:

— Поговорим?

— Конечно.

Демонстративно допиваю виски, отдаю стакан Любе и достаю пальто. Савелию, кстати, приходится прижаться к стенке, чтобы я смогла открыть шкаф. В другой день это бы рассмешило.

Я накидываю пальто прямо на пижаму, натягиваю кроссовки.

— Саша, мы с Любой можем прогуляться, — спохватывается Коля.

— Все в порядке, я ненадолго. Хочу немного подышать.

Пока мы спускаемся по лестнице, пока выходим на улицу, головокружение усиливается, и я отдаю себе отчет, что Адвокат дьявола снова оказался прав: когда на душе фигово, алкоголь делает хуже. Тем не менее не позволяю себе истерику при нем. Терплю.

Вот только сердце начинает болеть. Мы с Савелием ведем себя как чужие люди, и каждая минута нахождения рядом, пусть даже оба пока молчим, разбивает его.

Отказавшись сесть в машину, я предлагаю прогуляться до аптеки. Прохладный ветер треплет волосы, но теперь мне совсем не холодно. Я спокойно иду вперед, обруливаю лужи.

К тому времени, как мы огибаем дом, в груди — сплошная колючая крошка.

Отстояв небольшую очередь, я покупаю воду и шоколадку без сахара. Савелий послушно курит на крыльце.

Пару минут рассматриваю витрину с чаем и, убедившись, что «крошка» способна качать кровь, выхожу из аптеки.

Возвращаемся мы тоже молча, язык к нёбу будто приварили. Я стараюсь идти с Савелием в шаг, сама не понимая зачем.

Останавливаемся у его машины, и он жестом приглашает сесть в салон. Я повторяю вопрос:

— Так как ты?

— Садись.

Берусь за ручку двери, однако в последний момент передумываю. Савелий ждет мгновение, потом подходит ко мне.

— Я никуда тебя не увезу. В салоне теплее.

— Не хочу разговаривать в машине. С судьей уже поговорила пару раз.

Он цокает языком, выказывая неудовольствие, но не строит из себя оскорбленную невинность.

— Ладно. Где твоя машина? — оглядывается.

— На парковке арбитража.

Савелий чертыхается.

— Хорошо, Саша. Давай поговорим на улице. Ситуация серьезная, все стоят на ушах, нам нужно максимально обезопасить друг друга.

Я держу в руке этот дурацкий пакет с шоколадкой и водой. Зачем они мне были нужны? Чтобы побыть с ним еще немного? Бросаю:

— Ты круто выступил сегодня. Я на три раза прослушала. Интересно, Гаянэ Юрьевне покажут?

Савелий морщится, словно я его обидела.

Да пошел ты.

— Так важно было именно посадить судью, Сава? Я все думаю, ты обрадовался или расстроился, когда узнал, что я слилась со сделки?

Он вздыхает:

— Что и ожидалось услышать. Непреклонная, вспыльчивая, категоричная.

— А какую ты хотел бы увидеть?!

— Я обрадовался, Саша! — рявкает Савелий. И заканчивает тише: — Когда узнал, что тебя в этом гребаном фитнесе не было.

— Спасибо.

— Как прошел допрос? Долго длился? Они перегнули? Если да, скажи мне. Дай повод, мы их раскатаем за превышение.

— Восемь часов. — Бросаю на него быстрый взгляд. — С перерывами. Меня не били, не волнуйся. Я даже думала, меньше времени прошло, только очень устала. Они, наверное, хотели раскрутить идею, будто у нас с Савенко сговор. Но я, разумеется, все отрицала. Думаю, она тоже. — Мой голос бесцветный, как и осень вокруг.

— Ясно. Предлагали сделку по «ОливСтрою»?

— Конечно.

Савелий трет лоб. Боже, что ж так больно-то? Так сильно больно. Он говорит немного мягче:

— Расскажешь, что именно обсуждали?

Я приподнимаю брови.

— Я буду осторожен и не выдам, что узнал от тебя. — Савелий прокашливается. — Мне нужно написать тактику клиенту, чтобы он тоже мог защититься. Я знаю, что ты устала, Саша, но представителей «ГрандРазвития» уже задержали и допрашивают, нужно действовать быстро.

Разглядываю его.

— Ты поможешь мне? — Он на мгновение закрывает глаза. — Саша, я знаю, что ты чудовищно устала. И мне очень жаль, что все так вышло.

— Моей карьере конец. Савенко была моим близким человеком. Я даже не представляю, каково ей сейчас. Хотя нет, представляю, потому и выпила.

— Тебе больно, и чуть позже у всех нас появится время на рефлексию, но сейчас нужно спешить. Ты мне поможешь? Я старался помогать тебе, и, если нужно еще что-то, ты же знаешь, никаких проблем.

— Я верну тебе все деньги.

— Саша, перестань, пожалуйста.

— Все, что сейчас происходит, жестоко.

— Если бы были другие возможности, я бы ими воспользовался. Даю тебе слово.

— Ты посадил моего близкого человека. Меня уже отстранили от работы, и я не уверена, что возьмут к Осадчему или в другую более-менее приличную фирму после столь сомнительной популярности. Ты ведь понимаешь, что вы наделали? Вы нас размазали. Оно того стоило?

— Время покажет. Я нашёл тебе адвоката, и я продолжу помогать.

— Спасибо, ты уже здорово мне помог.

— Мне... Мне правда жаль, Саша. Что я еще могу тебе сказать? — Савелий разводит руками. — Что сделано, то сделано. Надо жить дальше.

Играть теми картами, которые выпали. Я быстро моргаю, прогоняя слезы. Он продолжает:

— Савенко нас не пожалела бы, но ей сказать нечего. Мне важно знать, что именно сообщила следствию ты. Или собираешься сообщить. Я не прошу тебя молчать, поступай по совести. Дай мне понять, к чему готовиться. Пожалуйста.

— Сава, я тебе отдам все до копейки, я записывала траты, ты же видел мой список.

— Список? Который я попросил удалить?

— Я не удалила, конечно. Немного времени мне дай, я куда-нибудь устроюсь. — В горле ком, говорить сложно.

— Перестань. Для меня это мелочи.

— А для меня нет. Сава.… — Чертов комок мешает, и я делаю усилие. Как всегда. Всегда делаю усилие и как-то справляюсь. Речь сбивчивая, потому что голос так и норовит сорваться: — Ты можешь быть спокоен. Все записи разговоров, где упоминается «ОливСтрой», получены СК незаконно. Они не могут быть использованы в суде. А на допросе я про тебя не сказала ни слова. И не скажу.

— Саша, это вовсе необязательно.

— Ты так хмуришься. Видно, что задолбался. — Я делаю шаг ближе и касаюсь его колючей щеки.

Савелий закрывает глаза словно от удовольствия, а когда открывает — в них бездна настоящей усталости.

Дурацкий, дурацкий тайный роман. Нос щиплет нестерпимо.

— Сава, расслабься, я тебя не сдам.

— Ты не понимаешь, насколько все серьезно.

— Это ты не понял, что я тебе сказала в прошлый раз. Я тебя люблю, а это значит, что нет никаких других вариантов. Вообще нет. Про тебя я не скажу ни единого слова, ты можешь поехать домой и выспаться. С точки зрения СК, «ОливСтрой» невинен как слеза младенца.

Я забираю руку, Савелий её перехватывает и снова тянет к своей щеке. Новое прикосновение обжигает, и на мгновение мне кажется, что я готова отдать все, лишь бы помириться. Только так не делается. Можно безусловно любить родителей и детей, но, когда мы встречаем партнеров, отношения не должны перечеркивать всю прошлую жизнь.

Я выдергиваю руку, но он опять ее перехватывает и сжимает требовательно.

— Поехали со мной?

Савелий делает шаг ближе, наклоняется, но я отшатываюсь. И полушепотом на психе выговариваю:

— Я не вытягивала из тебя клещами ответные признания! Это было добровольно с твоей стороны! Я не ставила никаких условий! Никаких! Так какого черта, Савелий?! Какого, блин, черта?! Если ты не видишь проблемы, наши с тобой представления о любви кардинально расходятся!

— Я же тебе сказал, что мне жаль.

— Верю. А теперь отпусти, пожалуйста.

Он не слушается, тогда я привстаю на цыпочки и целую его в щеку.

Видимо, Савелий настолько не ожидал порыва нежности, что автоматически разжимает пальцы.

— Я не буду тебе мстить. Вообще ничего не буду делать. Деньги отдам, как смогу. Уж не буду унижать тебя предложениями вырвать из стен встроенные шкафы и технику, снять с петель двери... ладно. — Я тру лицо и убираю волосы за уши. — Не буду унижать. У тебя все получится. Я пойду, замерзла.

— В машине есть печка. Мы можем посидеть молча.

— Я хочу домой.

— Я все равно не понимаю, Саша. Почему ты ничего не сказала следователю?

Качаю головой:

— Чтобы у тебя не было проблем.

— Я серьезно, — усмехается Савелий как будто, впрочем, не радостно.

Я пожимаю плечами.

Долгое время никак не могла понять, что между нами не так. Рядом с ним всегда было удивительно легко, спокойно, весело и надежно. Мы были словно созданы друг для друга: инь и ян, мужчина и женщина. При этом я с первой минуты ощущала незримое, легкое как летний ветерок, но при этом глубинное отличие. И дело вовсе не в честности — ангелов на земле нет, из себя я святую строить тоже не собираюсь.

Только сейчас до меня доходит, что дело в доверии. Савелий мне не доверяет и не доверял никогда. Потому что он не доверяет никому. И ему с этим, безусловно, тяжело живется.

— Так и я серьёзно. Ты так сильно боишься проиграть, Сава, взгляни на себя. В глаза свои. В зеркало. У меня на первом месте не победа, а то, ради чего я играю. — Уже не могу на него смотреть, холод по коже: — Не приезжай больше. Я очень сильно устала. Все разрушилось, и мне надо понять, как жить дальше. Такие решения я не принимаю сгоряча.

На крыльцо выходит Коля. Мой бесстрашный брат, должно быть, увидел, как Савелий схватил меня за руку, и забеспокоился. И я покорно позволяю ему почувствовать себя защитником — приобнять сестру, проводить в квартиру, словно мне действительно угрожала опасность. Будто Коля хоть как-то смог бы с ним справиться, даже без учёта, что Исхаков может иметь с собой оружие и прекрасно стреляет.

Машина Савелия стоит под окном еще около часа. Мне не спится, поэтому то и дело поглядываю. Свет не включаю, просто смотрю на грязную тачку. Люба и Коля кое-как уместились на диванчике за ширмой, а я все не привыкну к новой квартире. Маюсь. Усталость достигла такой силы, что не могу выключиться, да еще и он под окном. Так близко. А что ему сказать? Плачу беззвучно. Я правда не понимаю.

Когда Савелий уезжает, от моего сердца не остается даже крошки. В груди лишь тоска — безграничная и холодная. Я закутываюсь в два одеяла, пытаясь хоть немного согреться, и наконец вырубаюсь. Чтобы проснуться рано утром по-прежнему без сил.

Ощущая всё ту же тоску и варясь в своих глупых, никак не угасающих чувствах.

Савелий

— Савелий Андреевич, мне критически нужны эти средства. — Голос Тарханова вибрирует от напряжения. В Калифорнии первый час ночи.

— Вы уверены, что счета действительно заблокированы, а не просто приостановлены для проверки? Давайте дождемся утра.

— Можно быть в этом неуверенным?! Деньги зависли неизвестно где! Вы же видели? «Арест в рамках обеспечительных мер»! Что это вообще значит? Я на нервах!

Мать твою. Я тоже. Но я же не ору.

— Это значит, что кто-то подал заявление и убедил суд в необходимости защитить свои интересы. Я подумаю, что можно сделать. Мы отправляли только часть, не всю сумму.

— Найдите способ. Я заплачу вам больше! Сколько надо?

— Дело не в этом. Если у вас есть другие варианты, самое время ими воспользоваться. Все свои я исчерпал. За вами, вероятно, следят.

— Не верю.

Тарханов начинает долго и нудно рассказывать о своей молодости и верных друзьях — эту песню я уже слышал. Отвожу трубку от уха и одними губами говорю «извините». Философ занят омлетом и благосклонно кивает.

— Хорошо, — подвожу я итог в первую же паузу. — Дадим платежной системе две недели. Если платеж завис, его либо дотянут, либо вернут.

— Две недели! И что, мы ничего не будем делать две недели?! Только ждать?!!

— Не получается, вы же видите. Через Эмираты схема самая удобная, только ваши счета почему-то блокируют. Не по нашей вине. Надо выждать.

— Это бред! Полный бред!

— Если что-то изменится, я вам позвоню. Передавайте привет Артуру.

— Вот от него тоже. Черт, черт! — психует Тарханов, и я сбрасываю. Делаю глоток кофе и морщусь.

Не виски.

— Извините, — говорю еще раз Льву Семенычу, уже вслух.

— Дураки. Все они дураки, — отмахивается он. — Что-то нервничают, о чем-то беспокоятся. Вот помрут, и станет тихо.

— Да уж. Кстати. Я вам счет открыл. — Протягиваю бумажный конверт с пластиковой картой. — Пин-код — дата рождения вашей жены. Помните еще?

Лев Семеныч хмыкает, но конверт не берет. Я кладу рядом.

— Зачем? — Он отхлебывает кофе.

— Возьмите. Пригодится.

— Господин адвокат, меня вполне устраивают наши завтраки и ваш выбор блюд. Для меня это, скажем, интрига. Я не хочу заказывать сам.

— Хотелось бы, чтобы вы продолжили завтракать, даже если мне придется куда-то уехать.

— По какой статье?

— Что? — смеюсь я слегка на нерве.

— Вам идет Москва, господин адвокат, вы здесь были счастливы. Возможно, впервые в жизни, разве нет?

— Да бросьте, для человека счастье — неестественное состояние.

Философ вздыхает, но не спорит. И я вкидываю:

— Да и что это такое, счастье? Что-то невероятно восхитительное, библейских масштабов?

— Позвольте предположить: в вашем случае это покой и позитивные эмоции.

— Тривиально. Я такой обычный?

— Вы если отсюда куда-то и уедете, то только вынужденно. Так какая статья вам светит?

— А какая у нас сейчас самая гнусная? И вообще, может, я тоже помру скоро, «и станет тихо». У меня недавно было ощущение, что инфаркт начался. В груди заболело, в руку начало отдавать. Говорят, болезни сердца молодеют.

— Покой и позитивные эмоции, — повторяет Лев Семенович, усаживаясь в позу лотоса, — должны быть вашей целью.

— Учту. Мне пора, не потеряйте карту. — Я спрыгиваю с высокого ограждения.

Время поджимает.

— Так скоро уходите? А потешить старика спором на тему вашей личной жизни? — Философ явно расстроен. — Заметьте: своей у меня давно нет!

Я оборачиваюсь:

— Увы, в другой раз. Сегодня много работы... Ну и если вдруг пропаду, купите что-нибудь выпить за мое здоровье.

Лев Семеныч заявляет:

— Я вас буду каждый день высматривать в ресторане напротив. Тривиально счастливым.

— Боюсь, ждать придется долго, так что поберегите себя.

— Лет пятнадцать? Или сколько там дают по самым гнусным статьям? — хохочет он.

— Очень весело, — пытаюсь я иронизировать, сдерживая улыбку.

Мне действительно смешно, вот только не весело.

— А она дождется? — кричит вслед философ.

Кожу покалывает. Жуткое ощущение, оно теперь часто.

— Нет, конечно. — Я снова оборачиваюсь: — Она же не дура!

— Тогда.... лучше вам не попадаться! Раз нашли себе не дуру!

С выводом денег Тарханова возникли проблемы. Вероятно, он что-то не договаривает. Лжёт, как и все. Сука, пиздит, чувствую же.

Люди все одинаковые. Те пытки, которые достались мне, а не его сыну, были лишь первым звоночком. А Саша спасла мне жизнь.

Снова ассоциативный ряд приводит к ней.

Я сажусь за руль. Опять стреляет в левую руку. Встряхиваю ею несколько раз и, сделав глоток воды, жму на педаль газа.

Олигарх. Продолжим: работать на него ни по одной более-менее безопасной схеме не получается, а значит, нужно отступиться. Закон суров, но это закон. Если гайки закрутили — смиряемся и расходимся. Деньги нужно вернуть, и как можно скорее.

Тарханов обещал услугу в благодарность за спасение сына, и я попросил освободить меня от дальнейших сделок. Нужно закончить с последней, и я уже помолился, чтобы все прошло гладко. Кроме Бога, уповать больше не на кого.

Счастье. Смешно.

Просто смешно.

Особенно когда живешь с ощущением, что изнутри ножами режут.

Спустя два часа я подъезжаю к парковке «ОливСтроя» и глушу движок. Сижу в машине некоторое время, борясь с тошнотой и перебирая четки. Стараюсь успокоиться.

В конце концов, мы все предстанем перед Страшным судом и получим по заслугам. Многих верующих христиан эта идея пугает, меня же, напротив, успокаивает. Творя зло, можно спокойно радоваться, потому что радоваться осталось недолго.

Мы с Тархановым созвонились раз двести за последние четыре дня. Вкупе со всеми последними событиями я проморгал мелкую Адама, которая внезапно улетела с близнецами за границу на какой-то форум! Это настолько не похоже на мать моих крестников, что у меня взорвался мозг. Она трусиха, что и неудивительно с её-то бэкграундом. Девочка боится всего на свете, после смерти Адама — тем более. Она в горе.

Улетела с детьми в Испанию даже без няни.

Что. Блядь. За ерунда? Она меня за идиота держит?

Давным-давно мы с Радкой договорились, что будет спокойнее, если я начну следить за ее геолокацией. В любой момент смогу проконтролировать, где она находится. С тех пор я проверяю приложение несколько раз в день — это вошло в привычку. В основном Рада сидит в отеле со своим быстро растущим потомством. А тут вдруг умотала в Испанию и отключила геолокацию. Лжет, что решила построить карьеру. Почему именно сейчас? Зачем ей этот форум, если она продает отель?

Пришлось провести кое-какие дополнительные расследования. Тут же возникли новые вопросы по личности Северянина.

В его биографии все настолько просто, словно кто-то написал ее ручкой на бумаге. Сама собой возникла мысль углубленно изучить личность его невесты Венеры. А потом мир снова покачнулся.

Найти свой личный интерес в многомиллионном деле. Ошибка. Чертова. Ошибка.

Мобильник опять вибрирует, и я чертыхаюсь.

Для справки: собственная жизнь никогда не была интересна мне настолько, чтобы отложить чужие проблемы.

Сейчас единственное, чего я хочу, — чтобы телефон перестал трезвонить. Мне нужно, мать вашу, разобраться с тем, почему у меня стреляет в руку.

Но ответственность невозможно выключить щелчком пальцев, и я пишу несколько сообщений Раде. Попросил помощницу оформить мне шенген как можно быстрее. Мало ли что, вдруг придется лететь вытаскивать мелкую? Как не вовремя.

Едва успеваю закончить, как звонит Ирэна, жена Вешневецкого. Бросив взгляд на часы, я провожу пальцем по экрану.

— Ирэна, здравствуйте.

— Вы приедете? Всё в силе? — нервно шепчет она.

— Разумеется, я приеду. Мы же договорились.

— Как я люблю ваш голос, всегда спокойный и уверенный. Он действует на меня как массаж.

Да, Господи.

— Спасибо.

— Но уже час и все собрались.

— Еще без пяти. Я буду вовремя.

— Муж очень нервничает. Мы все ждем только вас. И если вы опоздаете, здесь начнется бойня.

— Он всегда нервничает. Попросите заварить чай с мятой.

Ирэна начинает тараторить:

— Здесь ОНА. Понимаете? А когда она здесь, Аркадий всегда на взводе! Да и я тоже!

— Продержитесь четыре минуты, пожалуйста.

— Мы держимся из последних сил! Скорее бы уже все началось и закончилось.

Я сбрасываю вызов. Закончится оно еще не скоро, моя хорошая.

Для вас все только начинается.

Александра

Я открываю глаза и смотрю в потолок. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Как и с позавчерашнего.

По виску катится слеза, вытираю ее и морщусь — из-за соли кожа вокруг глаз стала припухшей и чувствительной.

Как уже говорила ранее, никогда я не считала себя самой умной на свете. Но и столь грандиозного падения тоже не ожидала. С каждым новым днем становится хуже. Рассвет не приносит облегчения, закат разрывает душу.

Время идет, а я как будто медленно угасаю.

Мне больно.

Ежеминутно больно.

Савелий не мог успеть стать таким важным! Мы не прожили вместе двадцать пять лет! Не родили детей! Даже не надевали друг другу кольца на безымянные пальцы! Я.... слишком многого с ним хотела.

Думаю о нём каждую минуту. Всё время больно. Я.... не знала, что так больно бывает.

Поднимаюсь и иду в душ.

Вокруг меня столько неравнодушных, что можно сделать вывод: я не самый плохой человек на свете, даже с учетом обстоятельств. Друзья родителей, мои институтские приятели, с которыми сто лет не общалась, соседи, коллеги... — все откуда-то узнали о Савенко и начали обрывать телефон. Оказывается, за время учебы и работы я многим помогала и сейчас получаю не презрение и злорадство, а добрые слова и позитивные примеры из жизни.

Гаянэ Юрьевна в СИЗО. Меня отстранили. Через день приходится ездить на допросы. Все вокруг понимают, как мне тяжело, муторно и страшно.

При этом правду не знает никто.

Им кажется, можно сойти с ума из-за потери работы. Логично: я ведь «жила» в суде. Разве у серой мыши Саши Яхонтовой могло быть что-то кроме?

А я, конечно, не рада незапланированному отпуску, но все же переживаю его довольно спокойно — и так ведь собиралась увольняться.

Душа болит за Савенко каждый день, но, если начистоту, если говорить совсем искренне — я не заставляла ее брать эту чертову взятку. Когда идешь на столь вопиющее преступление, стоит быть готовым к разным поворотам.

Более того, она брала и раньше. Редко, осторожно, но делала это. И, если уж на то пошло, с её стороны было совершенно некрасиво пускать слух, что можно договориться через меня. Таким образом, как я уже догадалась, она отказывала неугодным, потому что я давала отворот-поворот в первую же секунду. За мной не заржавеет.

У меня лицо протокольное, о него вдребезги разбивались любые намеки.

Вот только в Следственном комитете этот слух не оценили, и меня продолжают допрашивать уже по более старым делам. Такой позор.

Савенко светит от двенадцати лет. Каждый раз, когда я об этом думаю, ощущаю боль в груди. Если я выпутаюсь, то буду винить себя всю жизнь.

И мне так стыдно! Так невыносимо стыдно даже с мамой поделиться тем, как сильно я в этих чудовищных обстоятельствах тоскую.... по нему. А должна презирать, ненавидеть, желать зла.

Мудак, безжалостный предатель, обманщик. Адвокат дьявола. Ну зачем я с ним связалась?

Самой себе не принадлежу. Разве так бывает, что умом все понимаешь, а в груди дыра черная? Минуты идут, дни тянутся, а она все зияет.

Очевидно же, что с его стороны никакой любви не было.

Теперь все понятно: судя по всему, «ОливСтрой» тоже поймали слух, что поток денег идет через меня (моя гордая физиономия, наверное, смех вызывала). Поэтому Савелий ко мне и подкатил на том вечере, когда меня унизил знакомый Марго.

Я еще подумала: какая вопиющая наглость со стороны Исхакова! Списала на его происхождение. Он же из мелкого городка на юге, еще не привык, что в столице мы работаем по-другому. А ему, оказывается, передали секретик.

Какое же унижение!

Потому Савелий и продолжал настаивать на кофе. Не понимал, наверное, чего я ломаюсь. В чем проблема-то? А я робела искренне! Краснела, внутренне сжималась из-за нашего флирта.

Мы переспали, завертелось, и он больше не заикался на опасную тему. Ждал, видимо, когда заикнусь сама. Что я и сделала. А когда Савенко выбрала «ГрандРазвитие», они ее слили.

Пазл сложился.

Всё логично. Вот только я то и дело срываюсь на надежду: вдруг Савелий тоже влюбился? Хотя бы чуточку. Дома у себя одну оставлял. Позвонил, когда его жизни угрожала опасность. Он так много о себе рассказывал, в том числе не самого привлекательного. Что жил бедно, что отец страдал от алкоголизма, что многих близких друзей похоронил. Неужели все ложь? Игра? Если так, то утешает одно: со мной он выложился по полной.

А может, у него таких, как я, в каждом городе с десяток?

Савелий

Итак. Если где-то крутятся чьи-то большие деньги, к ним неизменно возникнет чей-то личный интерес. А где личный интерес, там и проблемы. Причем чем интерес выше, тем проблемы масштабнее.

Я бросаю взгляд на часы — пусть насладятся ожиданием. Ольга Ивановна в этом отношении большой спец — доведет и дерево до самоспила. Запоминающаяся женщина. Я ее точно запомню на всю жизнь. Встряхиваю рукой.

Моя команда курит неподалеку, приехала почти на час раньше. Два стажера и два начинающих адвоката. Нервничают. Они все приезжие, страшно боятся накосячить. В отличие от коренных москвичей, этим ребятам отступать некуда, позади деревня и сапоги в навозе, поэтому ебашат они круглыми сутками. Я вижу свою миссию в том, чтобы передать знания и опыт. Предостеречь от ошибок, которые совершил сам. Вот и таскаю молодняк за собой всюду, где уместно.

Выхожу из машины и присоединяюсь, достаю сигарету. Вновь встряхиваю рукой. Ломали мне правую, но стреляет в левую. Неприятно.

— Мы не опаздываем, Савелий Андреевич? — интересуется стажер.

— Кирилл, слушай внимательно и запоминай матчасть: заранее нужно приходить только на свидание к женщине и в суд. — Все смеются. — Во всех остальных случаях адвокат приходит вовремя. Так что спокойно покурим.

— Говорят, Ольга Ивановна будет присутствовать.

— Будет.

— Та-ак интересно пообщаться с ней. Вернее, послушать, как вы общаетесь, — поправляет себя Яна.

Киваю. У меня уже был опыт накануне вечером. Оливе подходит эпитет «четкая». Был бы Вешневецкий сейчас с ней, постельных утех в его жизни было бы куда меньше, но зато никто бы не покушался на офшоры.

— Я все равно не понимаю, в чем такая проблема? — встревает стажер.

— Хорошо. Объясняю, Кирилл, на пальцах. — Я стараюсь говорить бодрее, хотя настроение самое паскудное. — Допустим, завтра ты женишься на ровеснице. Славной и умненькой, какой-нибудь стажерке в юрфирме....

Все смеются, а Яна еще и розовеет. Да ладно. Надо будет обратить на это внимание.

— Родит она тебе детей, будет смиренно ютиться в квартирке тридцать пять квадратов, которую ты сможешь себе позволить....

— Если бы. Я на съемной живу, Савелий Андреич, — вздыхает Кирилл. — Еще и с товарищем.

— Тем более. На съемной. Сопли твои позорные будет вытирать, после того как я снова отправлю переписывать ходатайство в сорок, сука, пятый раз...

Все снова смеются.

— Простите.

Кирилл взял эстафету и атакует Дождикова. У них примерно один уровень подготовки. Это было бы смешно, не будь так некогда.

— Поддерживать тебя будет, борщи варить, член твой согласится сосать, который ни у кого больше не вызывает ни малейшего интереса...

Кирилл догоняет Яну в розовощекости.

— Ну и так далее. Ты же в ответ будешь с ней всем, что у тебя есть, делиться, в том числе друзьями, знаниями и планами. А потом, лет через пятнадцать-двадцать, ты станешь успешным человеком. И захочешь себе жену посвежее. Никто тебе за это ничего не сделает и даже не осудит. Только вот твоя первая жена, если не дура, будет по-прежнему знать всех твоих друзей, ездить в спа с их женами. Она по-прежнему будет в курсе твоих сделок. И уж точно не забудет твои слабые места. Потому что знает тебя как облупленного. И при большом желании — посадит. Если у тебя, конечно, не будет такого адвоката, как я...

Все смеются. Я сгибаю и разгибаю руку.

— Вот тогда-то ты и поймешь, Кирилл, в чем вообще проблема. Ну или сегодня, если внимательно понаблюдаешь за Оливой.

— Вы поэтому так и не женились? — воодушевленно спрашивает стажер Яна.

— В моем случае никто из приятных мне дам не согласился бы, — усмехаюсь я. — Идемте.

___

Александра

Я вытираю щеки. Почему слезы такие соленые, аж кожу разъедают?

Присаживаюсь в ванне и включаю напор посильнее.

Теперь я могу заплакать в любой момент, чего со мной никогда в жизни не было.

Я скучаю по нему. Безумно скучаю. А при мысли, что все. Что никогда. Что мы закончили, из груди рвутся настоящие рыдания. Господи Боже. Савелий. Господи. Я так плакала последний раз в детстве.

Злюсь на маму и брата за то, что они думают, будто я могу столь сильно убиваться из-за работы. Я вообще ничего не ем.

Днем еще держусь. На допросах и встречах с адвокатами спокойная и уверенная. Идет борьба за свободу и будущее, и я включаюсь на полную. Но вечером дома.... Мне словно собственная кожа мешает.

Сижу голая в ванне и рыдаю. Напор сильный, чтобы никто не услышал. Рыдаю, рыдаю.

Боже. Какая дура. Здесь стены полуметровые, соседи и так не услышат, а я воду включила. Могу только под шум воды. Может, привычка, из-за того что всегда жила с кем-то? Или свои же эмоции?

Сказать Савелию «не приезжай» было легко. Жить, зная, что он больше не приедет, оказалось невыносимо. Я ведь знаю, что он не приедет. А если приедет, я полицию вызову немедленно! Не быть мне самой умной. Так сложно.

Все время думаю о том, почему он выглядел таким уставшим. Мы мало времени провели вместе: если сложить все часы, то и пары недель не наберется. Но я почему-то чувствую, что усталость Савелия не такая, как обычно. Он тоже переживает. Наверное, не из-за меня, у него что-то свое, личное происходит нехорошее. Надеюсь, есть кто-то, кто его поддержит.

Я помню, что ему нельзя снижать калорийность, в этом случае он быстро худеет. Следит ли Сава сейчас за питанием?

Хочется поддержать его, залезть на колени, поцеловать в висок. Почувствовать на себе его руки. Вдохнуть запах и улыбнуться, чтобы он тоже непременно улыбнулся. Наверное, я просто такой человек: не могу открыться мужчине, разрешить целовать себя везде и целовать в ответ тоже везде, обниматься ночью, смеяться в голос до слез и икоты, а потом раз — и перелистнуть страницу...

Не знаю, можно ли стать близкими за столь короткий промежуток времени.

Вспомнив о том, что расход ресурсов вреден для планеты, я выключаю воду и захлебываюсь рыданиями в тишине. Становится страшно. Губы дрожат. Я вдруг понимаю, что не могу вдохнуть. И на секунду кажется, что задыхаюсь. Хватаюсь за бортик ванны, скольжу. Ногами болтаю.

Господи.

Я делаю вдох и закатываюсь. Будто сердце из груди вырвали.

Наверное, я скучаю не по Савелию, а по тому, какой ощущала себя рядом с ним. И все, что съедает меня, — сплошной эгоизм. Мне надо быть сильной и отпустить нас.

Ни с кем я не была такой настоящей и не чувствовала себя при этом особенной. И я.... я просто не могу справиться с тем одиночеством, которое на меня обрушилось.

То, что сделал Савелий, простить невозможно. Поэтому он никогда не узнает, как сильно нужен.

Савелий

Когда мы заходим в конференцзал, там все орут. Ольга Ивановна, она же Олива, первая жена Вешневецкого и любовь всей первой половины его жизни стоит во главе стола.

Она невысокого роста, ухожена. Блондинка с коротким каре. Приятный глазу зеленый костюм создает иллюзию, что перед нами позитивный человек. Но поверьте, это лишь иллюзия. Её взгляд полон ярости, ноздри раздуваются.

Вешневецкий красный как вареный рак. Ирэна прячется в углу. Все остальные инвесторы на ногах, спорят друг с другом. Баба-бой.

- Здравствуйте, - говорю громко, и все замолкают.

- Наконец-то! Савелий Андреевич, вы вовремя! Она все время орет! - жалуется Вешневецкий.

- Это я ору?!! Это потаскуха твоя здесь непонятно зачем!

- Я его жена! - вскакивает Ирэна. - Законная! А ты хочешь моему любимому мужу жизнь сломать!

Вешневецкий падает на стул и закрывает уши ладонями.

- Я спасаю тебя! - тычет в него пальцем Олива. - Чего ты прячешься? Чего уши закрываешь?

- Оля, ты пыталась меня посадить!

- Но в итоге же ты на свободе! Хотя пищишь как трус-позорник. «ГрандРазвитие» присядут за взятки, угомонись уже.

- Оля! - вскакивает Матвеев, один из инвесторов: - Савелий Андреевич, скажите ей уже! Каким надо быть дебилом, чтобы посадить судью?!

Она закрывает рот и поджимает губы.

- Я не знаю, - говорю вслух.

- Не знаете что?

- Я ответил на озвученный вопрос. Или он был риторическим? - скупо улыбаюсь одними губами. - Что ж. Время назад не отмотаешь: выходит так, что мы с вами умышленно садим судью. Что будет дальше с делом, в том числе кому его передадут, пока неизвестно. Я полагаю, нас ждет новое, углубленное расследование.

И трешак по всем направлениям.

Вешневецкий громко ругается.

- Ты довольна?! Мы все потеряем! Ты сама останешься без дохода, дура, ты это понимаешь?!

- Мне надо было молча наблюдать, пока МОИ деньги с МОЕЙ фирмы ты тратишь на эту пустоголовую?!

- Я его законная жена! - кричит Ирэна и я жестом прошу ее закрыть рот.

- Теперь денег вообще не будет! - грозит кулаком Вешневецкий. - Так лучше?! Ни Ире, ни нашей Верочке! А если бы меня еще и посадили, кто бы Вере учебу оплачивал? Волонтерство её? Ты, Оля?! Глупая ты курица!

- И оплачивала бы! Как жаль, что я тебя не посадила!..

Она обрывает речь на полуслове, потому что в дверях стоит Вера. Ее глаза округлены, поза надломлена.

- Мама, так это правда? Ты хотела посадить папочку?

Хотела, рыбка.

Все замирают, будто их застукали за преступлением. Вера — единственная дочь Вешневецкого и Оливы, и всеобщая любимица. Она из той самой золотой молодежи, к которой ни у кого нет претензий, и за которой будущее. Без вредных привычек, владеет несколькими языками, блестяще воспитана, закончила первый курс меда на отлично, волонтерит в госпитале, собирается спасать жизни.

Суд над бизнесом её отца — для девочки настоящее испытание. А уж подстава от матери — и вовсе удар. Вешневецкий и Олива кидаются к дочери, та отшатывается и умоляет ее не трогать. Драматичность сцены зашкаливает. Все плачут.

- Вера, дочка, давай пройдемся. Я все объясню.

- Я никуда не пойду с тобой! У меня тоже есть акции, мне восемнадцать, и я имею право присутствовать.

В глазах Ольги Ивановны мелькает мольба.

- Давайте все возьмем паузу на кофе, - предлагаю я. - Вера, со мной поговорите?

Она смотрит на меня.

- Без них двоих! - кивает на родителей.

- Обещаю.

___

Александра

Я выбираюсь из ванны, натягиваю пижаму и отправлюсь в ставить чайник. За эти дни я успела полюбить свою квартиру всем сердцем. Такая она уютная получилась, продуманная, идеальная. Все как я мечтала, и ко всему он приложил руку.

Завариваю чай и присаживаюсь за барную стойку, смотрю в окно.

Он так сильно обиделся, когда я пообещала вернуть деньги. Это было заметно. Другой бы на его месте обрадовался ещё и сроки поставил бы. А Савелий обиделся. Сжимаю колени до боли. Я.... знала, как его задеть, и сделала это намеренно.

Горько от мысли, что с его стороны был лишь расчет. Пусть он никогда меня не любил, но в некоторые минуты я ему нравилась, и я сейчас не про секс, хотя о тоске по нашему идеальному сексу можно говорить бесконечно.

Ни секса больше. Ни поцелуев. Ни шепота. Ни касаний. Ни взглядов.

Я обхватываю горячую чашку ладонями и снова скулю. Хочется его оправдать тяжелым детством, шальной юностью, подлостью других женщин, но я не буду этого делать.

Придется его забыть.

В груди всё разорвано.

Еще до того, как купить новый телефон, я авторизовалась в мессенджерах через ноут и грохнула всю нашу переписку. Мало ли что. Не понимаю, почему он не сделал этого раньше сам.

Кстати, мне пишет Ваня Прохоров. Ничего такого, всего лишь слова поддержки. Не знаю уж, где он раздобыл мой номер.

Может, Савелий поделился от доброты душевной? Познакомил же нас! Качаю головой. Придурок.

Ваня предлагает выпить кофе. Это он так о себе напоминает, дескать, твой парень еще не накосячил?

Накосячил, Ваня. Еще как накосячил.

Пью пустой чай.

Надеюсь, ему сейчас лучше. И он отмечает победу с Вешневецким где-нибудь в ресторане или на яхте.

Ближе к часу дня я вдруг осознаю, что после обеда настанет вечер. И я точно задохнусь от боли. Ну как он успел проникнуть так глубоко?!

Пишу Марго:

«Умоляю, поехали в караоке?»

«Сириусли?!»

«Ну да. Давно не были».

«С тех пор, как ты поцарапала машину».

«Точно. Похоже, время пришло».

«Твою мать. Я бронирую стол. Надеюсь, они успели оправиться после нашего прошлого визита».

Смеюсь. Что за золотой человек, эта Маргарита.

Савелий

- Если вы будете разговаривать со мной, как с маленькой, я встану и уйду.

- Я похож на человека, который способен сюсюкаться?

- Папины друзья....

- Я не друг вашего папы. Я на него работаю.

Вера смотрит скептически. Уж не знаю, что происходит в ее славной девятнадцатилетней головушке, но спустя пару мгновение она кивает.

Мы стоим у входа в кофейню.

- Допустим. Я буду айс-раф банановая карамель. Пожалуйста. Если вам сложно запомнить, то простой капучино, - закатывает глаза.

- Мне не сложно.

Через пару минут мы сидим у окна и пьем омерзительно сладкий кофе. Вера блаженно закатывает глаза на каждом глотке, я пытаюсь не морщиться.

- Впервые такой пробуете?

- Честно говоря — да.

- И как?

- Примерно как сахарная вата с сахаром.

Она смеется.

- Мама тоже не выносит раф. - Хитро стреляет глазами и понижает голос: - Меня Ирэна научила его пить, мы сошлись на сладких напитках и шмотках. И еще много на чем. А еще мы обе любим папу.

Я молчу и она продолжает:

- Это так плохо? Мама считает, я её предала, общаясь с Ирэной. Вы тоже так думаете?

- Я об этом, признаюсь, не думаю.

- Не хотите занимать сторону? В моей семье нейтралитет невозможен.

- Моя задача защищать интересы вашего папы. И вытащить его из этой передряги с наименьшими потерями.

- Вы на стороне папы, значит? Хм. Это хорошо. Его не посадят?

- Я не могу давать гарантии. В том числе потому, что каждую неделю происходит что-то такое, что ломает всю выстроенную ранее защиту.

Она цокает языком.

- Мама. Она всех ненавидит.

- Ваша мама любит вас больше всего на свете. И, думаю, поэтому ревнует к папе и Ирэне.

- Но это ведь так глупо, - она прерывается, чтобы сделать несколько глотков. - Никто никогда не заменит маму.

- Может, стоит ей об этом сказать?

- Ирэна мне просто.... подружка. Не больше. А это не очевидно?

- Когда дело касается чувств, многие очевидные на первый взгляд вещи становятся загадкой. Мы ведь всего лишь люди. Не умеем читать мысли, но зато обладает потрясающей фантазией. Обычно реальность куда проще того, что мы себе навыдумывали.

- Мама словно забыла, как плохо они с папой жили последние годы. Как она к нему относилась. А я помню! Она постоянно его унижала, высмеивала, сравнивала с его друзьями и ее отцом. Когда они развелись, знаете, я ощутила облегчение. И я честно собиралась невзлюбить Ирэну с первого взгляда, но она оказалась такой... нормальной. Простой. Не злобной гадиной из сериала. Немного даже глупенькой, простите. Папе с ней хорошо. А теперь мама его за это пытается посадить! И я не представляю, что мне делать.

- Честно говоря, кое-что вы все же можете.

- Правда? - она допивает кофе. Водит соломинкой по дну стакана, громко втягивая в себя воздух и остатки кофе, и я ощущаю себя в детском саду. Еще один младенец.

Дай мне, Господи, терпения, я же стараюсь.

- Вам придется повзрослеть, Вера. К сожалению, когда родители начинают тонуть в обидах и инфантилизме, у детей заканчивается детство. Теперь в этой троице самая взрослая это вы.

- Но какую сторону мне выбрать? Я и маму люблю, и за папу волнуюсь. Он меня любит больше всего на свете, понимаете?

- Вашим родителям нужно немедленно перестать вставлять друг другу палки в колеса, иначе они друг друга уничтожат. Я посвящу вас в курс дела, и в дальнейшем вы будете присутствовать на совещаниях. Им придется объединиться ради вас. Иначе я не знаю, что им может помочь.

Она активно кивает.

- Я готова.

- Вот как мы сделаем.

Я объясняю ситуацию, идею и варианты. Вера, не смотря на юный возраст, слушает внимательно, не дурачится. И когда мы возвращаемся в конференц зал, я ощущаю поддержку союзника. Пусть молодого и неопытного, но крайне важного для обеих сторон. Больше никто не кричит.

И мы, наконец, начинаем разговаривать.

* * *

Совещание ожидаемо затягивается. Я возвращаюсь в офис ближе к шести и до восьми сижу с документами. В какой-то момент осознаю, что перечитываю страницу на второй раз, но всё равно не понимаю смысл написанного. Откидываюсь на спинку кресла и тру переносицу.

Черт.

Голова гудит непрерывно. Ощущение такое, будто мозг пробивается сквозь бетонную стену. Непрерывная тяжесть и пульсация.

Что бы ни делал, она лишь усиливается.

Больнее. Больнее. Это мешает думать.

Я сосредотачиваюсь на ощущениях, терплю минуты две, а потом что-то внутри взрывается. И терпеть уже не выходит.

Я хватаю со стола статуэтку слона и швыряю в стену. Та с грохотом разлетается на части. Пульс взлетает до максимума, я подскакиваю на ноги и психую. Хожу по кабинету. Какого дьявола? Осколки валяются на полу, завтра уборщица не поймет прикола. Мне этого слона благодарный клиент привез откуда-то из Индонезии. Пульс бахает уже в висках, левая рука покрывается холодом, злость застилает глаза красной пеленой с белыми всполохами. Упираюсь ладонями в стол и тяжело дышу. Эмоции это всегда проблема.

Мои, стоит чуть отпустить, мгновенно перерастают в ярость.

Мобильник вибрирует, я хватаю его и собираюсь отправить вслед за слоном, но в последний момент останавливаюсь. Все же я адвокат. Чертовски, мать вашу, хороший адвокат. Когда я сдохну однажды ночью в одиночестве от перенапряжения, целая толпа взяточников и воров расстроится. Номер неизвестный.

Будь я адвокатом похуже, давно бы лежал в земле рядом с Адамом.

Закрываю глаза и, машинально пощипав левую руку, провожу пальцем по экрану. Мой голос звучит обыкновенно, разве что немного глухо:

- Слушаю.

- Привет! Не ожидал? Спорю на сто тысяч, что нет!

Распахиваю глаза. И, немного растерявшись, дико обрадовавшись и непроизвольно улыбнувшись, присаживаюсь обратно. Дверь в кабинет закрыта, поэтому говорю свободно:

- Саша, привет. Тебе сто тысяч налом или переводом?

- О, представляю, что у тебя в голове творится! Что она себе надумала, зачем звонит? Ты хотя бы немного испугался?

- Ты снова пьяна? И разве я говорю с такими интонациями? - смеюсь.

Пульс снова частит, но сейчас меня охватывает приятное заводящее чувство.

- А почему бы мне и не выпить бокал чего-нибудь?! Я больше не-ра-бо-та-ю! Свободна как ветер!

- Где ты? Я тоже свободен.

Она звонко смеется.

- Ну уж нет! Я никогда в жизни не напивалась и не звонила бывшему, было интересно, каково это!

- И каково?

- А ты знаешь, приятно!

Тем временем поднимаюсь, выключаю ноут, беру второй телефон, ключи. Направляюсь к двери.

- Где ты? Я сейчас приеду.

- И не мечтай! Я позвонила не за тем, чтобы ты меня забрал, а чтобы сказать: какой ты мерзкий гад!

- Так. Что-то ещё?

- И что я тебя ненавижу! И очень жалею, что связалась с тобой!

- Может, в лицо скажешь?

Я гашу свет и закрываю дверь. Слышу незнакомые голоса из динамика, но не разбираю слов. Саша выкрикивает:

- Я уже все тебе сказала! Мне тоже ЖАЛЬ! Вот и все. - Снова голоса. Саша: - И.... не так-то ты был и хорош в постели, как думаешь!

- Серьезно? Тебе там.... Саша, тебе подсказывают, что ли? - смеюсь.

- Тише, он слышит! - Визг. Писк. - Здесь просто шумно!

- Надо обсудить этот момент. Про постель.

Она тоже смеется.

- Что, уязвлен?

- Еще как.

Прохожу мимо кабинета стажеров, машинально заглядываю — Кирилл с Яной отлетают друг от друга, словно молнией мой взгляд их покарал. Приехали.

- Я вам что, купидон? Заканчивайте с задачами и по домам! Каждый К себе домой! Живо! - И в трубку: - Так где ты, Саша?

- Я в прекрасном месте! Знаешь, почему оно прекрасное? Потому что тут нет тебя! Прощай!

И сбрасывает звонок. Она даже когда ненавидит — милашка.

Саша предсказуемо не выкладывает сторис, не дождешься от нее ни намека, ни подсказки. Но, погуляв по аккаунтам ее подруг, легко определяю название караоке-бара.

Через полчаса на месте.

Оплачиваю вход, спускаюсь в подвал. Здесь довольно темно, но при этом прилично. Охрана внушает доверие.

Увы, Саша накидалась не в гадюшнике. В рыцаря с ней не поиграешь: спасать принцессу не от кого. В этом плане с ней всегда сложно — она ни о чем не просит, от подарков не визжит, в передряги не попадает. Очаровать практически невозможно. Совершенно непонятно, что она во мне нашла.

Зал достаточно большой и занят лишь на треть - будний день, время позднее.

Достаточно большая сцена, на которую как раз и поднимается Саша под крики девчонок с большого столика. Среди них Маргарита, значит, подружки. Едва Саша берёт в руки микрофон, три человека, что сидят слева, поднимаются и выходят.

Упс.

Я останавливаюсь в тени, прислоняюсь к стене.

Вижу ее и самопроизвольно улыбаюсь. Красавица аж душа трепещет.

Но какого дьявола она залезла на сцену?

Для справки: Яхонтовы — предельно творческая семья, в которой абсолютно все поют, танцуют и играют на музыкальных инструментах. Для них выстыпать естественно, как дышать. Саша рассказывала, что у нее единственной нет ни слуха, ни голоса. Что бы родители, кстати ее мать педагог, ни делали, разбудить в девочке талант не получилось. Тем не менее, Саша просто обожает петь.

Я в тени, как преступник, пялюсь на неё.

Мелодию не узнаю. Но когда подходит время куплета, и Саша, перекинув через плечо блестящие волосы, начинает петь, смысл и вовсе перестает иметь значение. Я подношу кулак ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Пять подружек визжат и поддерживают. Остальные гости страдальчески переглядываются. Саша закрывает глаза и всецело отдается истории несчастной любви, о которой рассказывает. А я.... я просто не могу отвести от нее глаз.

Какая красавица.

Душа ноет безостановочно.

Ни одного попадания в ноту. Это так плохо, что уже восхитительно. Я думаю о том, как бы сложилась моя жизнь, женись я на ней. Александра бы, безусловно, при желании смогла меня посадить лет на пятнадцать. Но разве, будучи рядом с такой женщиной, захочется её расстраивать?

В какой момент крепкий доверительный брак Вешневецких дал трещину? Почему они не смогли его спасти? Забыли вдруг как это, обожать друг друга?

Олива прекрасно знала, на каких договоренностях держится бизнес ее мужа, и слила в следственный комитет информацию о взятках, которые он давал ранее. К сожалению, этого оказалось недостаточно, чтобы отправить в «ОливСтрой» спецназ. Но расследование началось. Доказательств не хватало. Следаки справедливо рассудили, что Вешневецкий попытается дать взятку Савенко, для этого машину судьи начали слушать. А потом ребята совершенно случайно раскрыли нечистоплотность «ГрандРазвития». Отступать было поздно, пришлось брать тех, кто подставился.

Чуйка не обманула — я с самого начала был против активных действий в сторону судьи, вот только о том, что за судьей уже следят, не мог знать никто.

Когда позвонил знакомый из СМИ, я был в Ростове. Подходил к зданию суда, мой юрист переживал перед важным заседанием.

- Твою Савенко взяли на взятке. Купюры удалось пометить. Через час будет в новостях.

В груди защемило адски, я схватился за спинку лавочки. Мир покачнулся и сделал кульбит. Сердце забилось бешено, загудело, заныло, весь воздух выбило из легких.

- Блядь, что? Когда?

- Пять минут назад.

- Она была одна?

- Не знаю.

- Одна или с кем-то?!

Фантазия уже рисовала Сашу в момент задержания.

- Я в душе пока не знаю! И я тебе ничего не говорил!

Левая рука мгновенно онемела полностью. Саша собиралась участвовать в схеме. Это не могло случиться, но случилось. Саша должна была быть там.

Звоню ей - недоступна.

Картинки, как Сашу хватают за руки бравые бойцы, как ведут в машину нарисовались перед глазами настолько ярко, что на секунду затмили реальность.

Мою девочку-умницу Сашу.

Я почувствовал её ужас. Как она испугана и растеряна. Как ей страшно. Как сильно ей больно и страшно.

Шок и неотвратимость будущего.

Конец всему.

Попытался сделать вдох.

Отработанная схема через фитнес была слишком идеальной, чтобы быть раскрытой. Савенко пользовалась слишком большим влиянием, чтобы ее подставить. Как?! Кто?! Нахрена?!

* * *

Не помню, как долго в тот день резало грудь. Мысли смешались. Я судорожно искал выход из ситуации. Это Москва, тут если человека принял СК, назад не отмотаешь, какими бы средствами и возможностями не обладал. Не существует такой взятки, чтобы замять.

От двенадцати лет. Для Саши!

Следующие полчаса были словно в бреду. Первым делом я каким-то чудом дозвонился до приятеля, опытного адвоката, которому доверяю. Угрозами, мольбой и обещаниями всего на свете заставил его сорвать семейный отпуск в Подмосковье и немедленно выехать в Москву.

Сашин телефон не отвечал.

Мой приятель из суда долго не брал трубку, но когда ответил и сообщил, что у них полная задница, а Яхонтова прямо сейчас отвечает на вопросы этажом выше, я ощутил, что такое Рай.

То, что я испытал, было сродни прохладному душу в плюс пятьдесят. Глотку воды в пустыне. Я пытался успокоить сердечную мышцу, она и раньше болела, но не так долго и не так сильно.

Господи, Саша. Я чуть не сдох от мысли, что ее посадят за взятку.

Мне понадобилось десять непростительно долгих минут, чтобы взять себя в руки. Дальше нужно было выяснить, кто сдал Савенко и дать рекомендации адвокату Саши.

Я дал рекомендации своему юристу, отправил в суд, достал второй мобильник и начал работать.

Были мысли, что «ГрандРазвитие» сделали донос, но Першикова внезапно прислала мне голосовое с такими отборными ругательствами, что я сделал вывод: вероятно, их самих повязали.

Тем временем всплыли новые данные: Олива осознала, что её план провалился, и тут же дала комментарий, дескать, это «ОливСтрой» устроил поимку судьи. Хотя как-то, но настроить против мужа общественность.

Мы созвонились с Вешневецким и наскоро накидали план действий. Мне пришлось слить инфу про болезнь Савенко и еще кое-какие незначительные детали (которые бы и так всплыли), чтобы мой клиент отметился как лицо, помогающее следствию.

Господи, вот это был горячий час. Я придумал наитупейшую причину, почему Вешневецкому нельзя никак в разговоре с СК приплетать Яхонтову. Благо клиент доверяет мне полностью и не задает вопросов.

Слухи о том, что Савенко берет через Яхонтову, всё же дошли до СК, но не от нас. И значительно позже, давая адвокату Саши время подготовиться.

Примерно в это время я начал чувствовать левую руку, но еще неполностью, и машину снова пришлось вести одной, теперь правой, от которой успел отвыкнуть, как от основной. Чертово дежавю.

* * *

Саша заканчивает свою ужасающую партию, а мне так жаль, что песня оказалась короткой. Я бы сходил на концерт.

Разумеется, когда взяли Савенко, я догадался, что с Александрой отношения закончены.

Она ничего никогда не просила, наши отношения ей без надобности. Без надобности пытаться поверить в мою непричастность. Я бы не поверил.

Да и в первые дни это было неважно — её таскали по допросам, и я беспокоился, что если она начнет гнать на «ОливСтрой», ей могут что-то сделать.

Я беспокоился, что Савенко захочет ради принципа утянуть ее за собой, просто потому что Саша молода, умна, красива и невинна. Я ожидал подлость отовсюду.

Я беспокоился, что мой адвокат не справится, что Саша сгоряча саму себя подставит. Да еще Бог знает что могло произойти! Постоянно всплывали новые (человеческие пороки) факты.

Сейчас Армагеддон принял форму рутины, и я спокойно принимаю, что случившееся было провалом. В глазах Александры я провалился как адвокат и как мужчина.

За это я, в общем-то, и выбрал свою профессию — постоянный адреналин, непредсказуемые повороты, не утихающий азарт и оттого волнующий экстаз победы. Раньше кроме него ничего не радовало.

А сейчас мне нравится концерт.

Черт, как мне без тебя хуево, спой еще, пожалуйста.

Встряхиваю левой рукой. Спасибо Боже, что не допустил. Я знаю, ты меня любишь, несмотря ни на что. И не допустишь такого с ней. Морозец пробегает по телу.

Потираю ребра.

А потом, когда музыка стихает, хватаю цветы у тётки, что стоит с букетами на входе, и начинаю громко свистеть и хлопать.

Александра

Вижу Савелия и делаю глубокий вдох. Сердечко сжимается, пока он идет к сцене. Как он здесь оказался?

Это шутка?!

Судя по взволнованному лицу Маргариты — не её рук дело. И хорошо, что не её! Иначе бы у меня не стало еще и лучшей подруги.

Гадство. Прекрасно знаю, что пою отвратительно! Ну почему при нем?! От досады хоть ногами топай, но я беру себя в руки и с прямой спиной иду к лестнице.

В этом караоке персонал знает о моих способностях — я приезжаю сюда раз в несколько лет. Улыбаются мне кисло, но не гонят — мы всегда оставляем хорошие чаевые. И не пугаем народ по выходным.

В его руках уставшие белые розы. Музыка стихает.

Хлопают мои девчонки и он. Больше никто.

Но выглядит Исхаков настолько великолепно, что затмил бы собой целый концертный зал.

Галантно протягивает руку, чтобы помочь спуститься со сцены. Все происходит слишком быстро, я еще не отошла от выступления, и, растерявшись, опираюсь на его ладонь. Она как будто дает слабину. Всего на мгновение, после которого Савелий поддерживает меня уверенно, но я успеваю заметить. Наши глаза встречаются.

Лицо Савелия непроницаемо, он помогает сойти со сцены и вручает цветы.

- Спасибо. Я еще подумала в начале вечера: такие потрепанные розы и так дорого. Кто же их купит.

- Я выбрал самые приличные.

- Надеялась, ты скажешь: какое исполнение, такие и розы!

- Я бы так никогда не сказал. И кстати, ты меня пародируешь совершенно неудачно.

Я показываю ему язык. К нам спешат Маргарита и ее творческие подружки с работы. Поясняю: без Маргоши мы с Катей, Светой и Люсей не общаемся, но благодаря Маргарите видимся уже лет десять один-два раза в год. Неплохо ладим.

Удивительно как много людей на свете, с которыми здорово провести пару вечеров в год.

Из нашей компании лишь я и Маргарита знаем Савелия, и я представляю его как знакомого с бывшей работы. Они не в курсе, что я звонила именно ему. Мой бывший для них - фигура загадочная. Политик или женатый бизнесмен, имя которого лучше сохранить в тайне.

- Вы коллеги? - уточняют девчонки.

- Почти. Скорее, бывшие противники, - поясняю. Савелий натянуто улыбается.

Всё это время мое сердце сжато и бьется через раз. Я наблюдаю за сценой знакомства как будто со стороны, и на себя смотрю точно так же. Стараюсь не сутулиться, локти не заламывать. Его появление все еще кажется нереальным, я не понимаю, зачем он приехал, чего хочет добиться.

Есть еще что-то, о чем я не успела ему рассказать?

Тем временем девчонки приглашают Савелия разбавить наш девичник. Я мечусь от радости, что он прискакал по первому звонку, до злости, приправленной ревностью и обидой.

Потому что он мгновенно заинтересовывает всех и охотно соглашается присесть за наш столик.

Плетет какую-то чушь, дескать, искал здесь приятеля. Увидел меня, так несправедливо отстраненную от работы. Купил цветы. Вот чешет, а?

Катя начинает объяснять, что мы как раз и собрались поддержать меня в трудный момент.

Выпитый алкоголь обостряет каждую эмоцию, и та причиняет боль.

— Рассталась с парнем, - сообщаю я громко, чувствуя, как сидящая рядом Марго щипает за ногу. - Навсегда.

— Как жаль, - он цокает языком.

— Нисколько! Тот, кого нельзя называть, - все достаточно пьяны, чтобы посмеяться над отсылкой к Гарри Поттеру, - был тем еще придурком, - доверительно сообщают девушки. - Нашей Саше нужен кто-то особенный.

— Да адекватный ей нужен! Адекватный мужчина! Не женатый.

— Тот, кто будет ее беречь и заботится, - произносит Марго, строго глядя на Савелия.

— И чтобы не лгал, - добавляю я.

— Где ж такого найти? - отвечает он.

— За успешные поиски нужно выпить! - восклицает Катя, тянется к ведру со льдом, в котором охлаждается наша бутылка.

Савелий перехватывает инициативу. Достает бутылку и тут же сообщает, что она пустая.

— Попросим повторить?

— Нет, лучше не стоит, - морщится Савелий, читая этикетку.

— Почему?

— Не очень хорошее игристое вино, после него будет болеть голова.

— Ты знаешь, сколько она стоит?..

— Цена здесь не имеет значения. Хорошее игристое не может быть полусладким.

— Это вкусовщина. Я, например, не люблю кислятину, - отмахивается Катя. - Ты бы попробовал.

— Ни за что, - усмехается он. - А еще я думаю, ты просто не пробовала хороший брют. Или лучше экстра брют.

Теперь ее очередь поморщиться.

— И чем же он принципиально лучше?

— Его приятнее пить. Потрясающее послевкусие. Очень весело. И, что немало важно, после него на утро не болит голова. Совсем.

— От шампанского всегда болит голова!

— Нет. Похмелье наступает не от игристого, а от сочетания сахара с алкоголем. Сладкое в принципе лучше не мешать с вином. Никаких шоколадок, конфеток, пирожных. И уж точно никакого полусладкого.

— Чувствуется большой опыт.

— Огромный. Если пить правильное игристое - при этом правильно закусывая - утром просыпаешься с ясными мыслями и свежим лицом.

— И как же его попробовать? Правильное?

— Есть барная карта?

Катя протягивает Савелию меню так, чтобы намеренно коснуться его пальцев. И я не выдерживаю.

Просто не могу пережить то, что он с кем-то флиртует на моих глазах. От мысли, что он кому-то нравится, что ему кто-то нравится. Что у него с кем-то могут быть поцелуи и, Господи, секс, разрывает на части.

Еще не прошло. Не зажило.

Пройдет ли?

Я поднимаюсь и бросив, что хочу покурить, иду к выходу.

На сцене как раз выступает мужчина, и мой демонстративный уход выглядит не слишком вежливо, но когда выступала я, ушли вообще почти все! Так что ИЗВИНИТЕ уж! Мужчина моей жизни на моих глазах флиртует с очаровательной подружкой Маргариты, у которой ну просто идеальные локоны и приятная улыбка!

Кстати о Марго — она устремляется за мной.

* * *

Мы накидываем пальто и выходим на улицу. Маргарита по пути умудряется раздобыть сигареты, и мы неумело прикуриваем, чтобы никто не подумал, будто мы кого-то ждем. В реальности же от табака тошнит.

— Кем она, говоришь, работает?

— Саша.... я скажу Кате, чтобы перестала. Прости, она не в курсе же.

— Не-не-не-не! Не вздумай ничего говорить. Он свободный человек. Она — тоже. Предупреди только, какая за ним слава ходит. Чтобы не надеялась на долго и счастливо. Или я сама предупрежу.

Маргарита вздыхает.

— Ты ведь понимаешь, что он приехал из-за тебя?

— С чего бы?

— Не тупи. Ага, все одинокие мужики, которые хотят накатить после работы, едут именно в караоке! Он даже не особенно старался с легендой.

— Как бы там ни было, маршрут был успешно перестроен. Она стилист, да? Я вспомнила. Хороший стилист.

— Саша....

— Я не буду сидеть с ним за одним столом и улыбаться. Вызову такси, - открываю приложение на телефоне.

— Мне поехать с тобой или остаться и понаблюдать?

В этот момент на улицу выходит Савелий, а следом за ним и Катя. Он быстро стреляет глазами на сигарету в моей руке, но не комментирует.

— План поменялся! - сообщает Катюша весело. - Мы едем к Савелию пробовать хорошее игристое вино и правильные закуски!

Я сижу в его машине на заднем сиденье. В прошлый раз мы занимались здесь любовью, я шептала ему на ухо слова любви и царапала плечи.

Сейчас - с ненавистью пялюсь на его затылок. Зачем еду — не спрашивайте. Все поехали, и я поехала. Все прыгнут с крыши — и я прыгну, ага.

Может, за компанию решилась, а может, не хочу снова рыдать, по крайней мере так скоро. Ну зачем он приехал? Все шло так хорошо!

На переднее сиденье я не претендовала, и Маргарита поспешила его занять, видимо опасаясь, что я вцеплюсь в локоны Кати прямо во время движения. Напрасно. Я уже успокоилась и продолжаю наблюдать за ситуацией будто со стороны.

По дороге Савелий рассказывает, что родом с юга, что у них там куча винзаводов, и что он перепробовал все и даже составил свой личный топ. Он рассказывает много чего интересного, приводя девчонок в восторг. Даже пересказывает легенду о прекрасной любви богатой девушки и парня, следы которых можно увидеть в полнолуние на глади озера Абрау. Такой романтичный.

По двору иду последняя, и последней же захожу в лифт, неловко поздоровавшись с консьержем, который приветливо мне машет.

На пороге квартиры Савелий требует замереть и закрыть глаза, пока он за две минуты приберется. Проносится по гостиной и кухне.

— У тебя такой бардак? - смеются девчонки.

— Еще десять секунд, пожалуйста.

— Ты живешь один?

— Один, и это чувствуется. Еще минуту, дамы.

Все смеются. Приключение! Симпатичный мужчина привез нас в крутой район и собирается угощать. Вау!

Документы он прячет, сто процентов.

— Что же там такое страшное у тебя, что нельзя даже смотреть? - иронизирую я. - Разбросанные грязные шмотки?

— Тела мертвых шлюх, - отвечает он, и я прикусываю губу.

Следом слышу звон бутылок и вдруг сильно расстраиваюсь — он пьет? Один? Когда мы были в отношениях, покупали алкоголь редко, и в основном для настроения. Савелий всегда говорил, что игристое — самое веселое вино, и когда и так весело, можно чуть усилить впечатления. Но «усиляться» следует не чаще трех бокалов в неделю. Я ни разу не видела его пьяным в стельку.

В квартире как всегда прибрано, уютно. Ничего не изменилось.

Закинув несколько бутылок из бара в морозилку, Савелий отлучается в душ, а я украдкой заглядываю в шкаф под раковину. Там черный мусорный пакет. А в нем бутылки из-под виски и коньяка.

Когда он появляется в белом поло и джинсах — свежий, бодрый и улыбчивый, я улавливаю мельчайшие изменения в его внешности: глаза тусклые, кожа бледнее, чем обычно, будто даже с чуть сероватым оттенком.

Паршиво на душе. Я не знаю, поддерживает ли его кто-то? Есть ли у него друг, который не собутыльник?

Это больше не моя проблема. Он сам все испортил. Сам устроил нам этот ад. И зачем-то продлевает агонию.

Я уже вообще ничего не понимаю, отпустила ситуацию и молча наблюдаю за тем, как он достает из холодильника закуски: икру, соленую селедку, черный хлеб, несколько видов сыра, фрукты... Когда стол накрыт, откупоривает бутылку игристого, разливает по бокалам.

Это игристое вино делает его приятель, у него небольшой завод. Савелий рассказывает о сортах винограда, технологии изготовления. Я умираю от ревности, все остальные — в полном восторге.

Делаю глоток. Хорошее. Он всегда выбирал алкоголь сам, всегда было хорошо.

Катя смеется, никак не соглашаясь на бутерброд с банальной селедкой, но Савелий не был бы лучшим адвокатом, если бы не подобрал для нее подходящие аргументы. Она пробует и тут же блаженно закатывает глаза.

Слежу за ситуацией молча. Купаюсь в боли. Физически неспособная слушать его, смотреть на него, видеть как он улыбается другим. При этом слишком инфантильная, чтобы встать и уйти. Отрезать. Перестать!!

Меня хватает на полтора часа издевательств над самой собой, после чего мы с Марго выходим на балкон покурить. У Савелия там всегда лежит начатая пачка.

Удобные кресла, стеклянный стол, прекрасный вид. Мне всегда хотелось посидеть на этом балконе с чашкой кофе, но я ни разу, просыпаясь в этой квартире, не решилась.

И вот мы не вместе. Я больше не работаю в суде. И я на этом чертовом балконе. Мечты сбываются, ха-ха-ха! Интересно, они переспят сегодня? Или через неделю?

Мы с Марго устраиваемся в креслах. Сигарета медленно тлеет в моей руке. Я снова заикаюсь о такси, но едва это делаю, к нам снова выходит Савелий. Дежавю какое-то.

Он в третий раз за вечер странно встряхивает левой рукой. Марго, кажется, ничего не замечает, пялится на него злобно, но я напрягаюсь сильнее. Из нас троих он один затягивается по-настоящему.

— Спасибо за чудесный вечер, - произносит, наконец, Маргарита. — У тебя здорово дома. И действительно, все очень вкусно. Это был гастрономический рай.

— На здоровье. Я искренне рад, если все хорошо провели время.

Мудак.

Тушу сигарету, поднимаюсь, но он вдруг обращается именно ко мне:

— Хотел с тобой посоветоваться.

Мы смотрим друг другу в глаза. При этом разбитое на осколки сердце вдруг оказывается в горле, и от этих безумных изменениях в анатомии начинает жутко покалывать пальцы.

Его губы. Его улыбка.

Дьявольская звезда юриспруденции. Сияет так, что смотреть больно, глаза режет. Нос щиплет.

ЗАЧЕМ ТЫ ТАК С НАМИ?!! Почему не дал нам и шанса?!

— На какую тему? — мой голос совершенно спокоен, а мир вокруг больше не существует.

Есть только его голос:

— У меня два стажера спят друг с другом.

Моргаю.

— Кто?

— Янка с Кириллом.

— Яна? Не может быть! Она же такая амбициозная. С Кириллом? С этим худым, сутулым зазнайкой?

— Ага. Сам расстроился.

— Плохо. Кого будешь оставлять?

— Думаю завтра утром выгнать обоих.

— Как жаль, хорошие же.

— Хорошие. Подумал, может, ты что подскажешь.

— Ты для этого приехал в караоке? Чтобы посоветоваться по поводу стажеров?

Музыка в гостиной становится громче, девчонки веселятся на полную. Он молчит, и я отвечаю на его вопрос:

— Сложно советовать, Сава. Я же их плохо знаю. Хуже, чем ты.

— Не хочу выбирать между ними, поэтому, полагаю, придется, обоих. А ты как бы поступила? Оставила?

— Они скорее всего застопорят тебе работу. Намешают личного. Потом разругаются и наделают ошибок.

— Я знаю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Меня почти потряхивает.

— Но ведь жалко времени, ты столько с ними возился. Особенно с Яной.

— Думаешь, её оставить?

— Кирилл — ответственный. Неприятный такой, но ужасно старается. Кажется, его мне тоже жалко.

Я умудрилась запомнить всех его стажеров и многих начинающих адвокатов. Всех, о ком Савелий рассказывал, эти темы были безопасны. Зачем я так хорошо помню?

— Очень ответственный: завел интрижку в моем офисе. Поэтому или обоих, или его.

— Попахивает сексизмом.

— Думаешь, он подаст на меня в суд, что я не уволил его подружку?

— Не подаст. Но он же уйдет к конкурентам! Через лет пять станет хорошим адвокатом.

— Станет, конечно, если будет стараться. Будет от меня ему последний урок — не путать личное со служебным.

— Сильная встряска. Он тебя возненавидит.

— Потом поймет. Когда-нибудь. Что иначе было никак.

— Или нет.

— Или нет.

Я быстро вытираю щёку, по которой покатилась непрошеная слеза. Савелий отворачивается к окну, делает затяжку и тушит сигарету.

Через десять минут я уезжаю домой первая. Марго остается, чтобы поторопить подруг, и через полчаса кидает сообщение, что все благополучно разместились в такси и отчалили.

Потом она добавляет:

«На вас двоих смотреть больно. Вы оба как раненые. У меня сердце разрывается».

Морозец бежит по коже. И я снова плачу перед букетом осыпающихся белых роз. В своей восхитительной квартире. От чудовищной тоски по нему.

Вчера мы с Матвеем посетили гончарный кружок. Он слепил из глины котика с черными бровями и красным носом-картошкой, а я поболтала с Марианной (совладелицей мастерской и еще одной моей приятельницей), и та, в порыве душевной доброты, предложила мне подработку.

Чтобы не киснуть дома, а людей посмотреть и себя показать. Тем более, что ее администратор неделю назад ушла в декретный отпуск, а девочка, которая проходила стажировку, в последний момент отказалась. Декретный отпуск — везет же людям.

Прикинув альтернативу — рыдать в подушку с утра до ночи — я поразмыслила полчасика и согласилась.

Следующим утром уже собираюсь на смену. Просыпаюсь рано, привожу себя в порядок и одеваюсь как привыкла. Собираю волосы в тугой пучок, перед выходом бросаю привычный взгляд в зеркало.... и останавливаюсь. Становится не по себе. Оттуда на меня смотрит неприятная, даже отталкивающая женщина.

Старомодная блузка, серая юбка такой длины, что ноги кажутся в три раза толще, суровый взгляд. Глядя на меня такую, невольно задумаешься: не лучше ли вместо веселья пойти проверить, все ли налоги уплочены?

Так мы кассу не сделаем.

Рысью в комнату! Быстро переодеваюсь в джинсы и свободный свитер, распускаю волосы и наношу румяна погуще.

И как он меня рассмотрел? Руки дрожат. Как решился потянуться за поцелуем?

Пока еду на работу, снова думаю о Савелии. Пишу: «Что решил по поводу стажеров?» Но не отправляю. Мешкаю.

На светофоре редактирую:

«Привет! Как твои похотливые стажеры?»

Похотливые. Что за мерзкое слово? Кто его вообще использует? Стираю.

В течение следующих двадцати минут я перебираю уйму вариантов!

«Привет! Уволил Кирилла? Как он воспринял?»

«Привет! Как дела? Как Кирилл с Яной? Ты принял решение по их судьбе?»

«Привет! Как стажеры? Кто-то еще замутил в твоем офисе? А как ты?»

«Привет! Как ты?»

«Привет! Я так по тебе скучаю!!!!!»

Тяжелые вздохи рвутся из груди. Некрасиво навязываться мужчине после того, как он чуть не посадил меня за решетку, и я решаю этого не делать. Какую-то гордость же нужно иметь? И так позвонила первая из караоке.

День получается длинным, но благодаря Марианне его первая часть проходит вполне весело: меня учат встречать клиентов, упаковывать готовые изделия в фирменную бумагу и пакет, отвечать на телефонные звонки.

А еще я много улыбаюсь, что непривычно: до этого ведь десять лет училась ходить с ледяной физиономией, что бы ни происходило вокруг. В арбитраже сегодня, кстати, заседания одно за другим. Здесь же сплошные праздники, детишки, компании подруг и даже влюбленные пары.

Какие разные у нас всех жизни.

Вторая половина дня — сплошной стресс, прямиком из прошлой жизни.

Мы встречаемся с адвокатом, сыном и бывшим мужем Савенко. Перестраховавшись, я приглашаю на встречу и своего адвоката тоже, чем заметно расстраиваю семью бывшей судьи. Не хочу обижать недоверием, этим людям и без того тяжело, но в первую очередь я должна думать о себе и своей безопасности. Поэтому без одобрения своего юриста на произношу ни слова.

Мы больше трех часов обсуждаем ситуацию. И это кошмар.

Мой личный круг ада — снова и снова слушать, как тяжело приходится Гаянэ Юрьевне, понимая, что ничем не могу помочь. Перспектив нет. Шансов — нет. Условия пребывания — отвратительные. Она сломалась почти сразу — на фотографиях, что мне показали, не уверенная жесткая судья, перед которой адвокаты на цыпочках бегали. Испуганная старушка.

Измотанная и обессиленная, я ставлю машину на парковку и еду в бар. Долго сижу со стаканом рома с колой. Среди людей коротать вечер как будто чуть легче. Словно я пытаюсь напомнить себе, что жизнь не остановилась, не замерла, не исчезла. У всех вокруг она кипит, и я имею право продолжать свою. Хотя бы тихонько в уголочке.

Марго, брат, родители — всех заверяю, что в порядке. Новая временная работа помогает и так далее. Хватит уже мучить друзей своими проблемами. (*продолжаем мучить только читателей - прим. автора)

Легкомысленный свитер дает плоды: я отказываю двум мужчинам, предлагающим оплатить мой коктейль. Не хочу знакомиться. Отторжение. Все кручу телефон в руке, сочиняя переписки с Савелием. Дура, но и наступать себе на гордо не хочется. Не уверена, что клин клином — это мой выход.

Я уже собираюсь попросить счет, как вдруг мобильник вибрирует, и на экране появляется имя: «Дождиков».

- Илья, привет! Честно - не ожидала, - даже и не собираюсь скрывать удивления.

- Привет, Саша! Как ты? - взволнованно. Я успела накидаться или он действительно говорит без ехидства? - Справляешься?

Не торжествует вроде бы, поэтому признаюсь честно:

- Так себе. Виделась сегодня с Валерием Георгиевичем и Эриком (бывший муж и сын Савенко).

- Не завидую. Как они?

- Переживают. Даже Валерий Георгиевич включился, хотя они давно конфликтуют. Всем ее жаль.

- И тебе?

- Мы столько лет работали вместе, я каждый день про нее думаю. - Говорю чуть тише: - Она дала мне блестящую характеристику, представляешь? Сказала следователю, что «ее девочка» безупречна.

Слезы жгут глаза.

- Это же и так правда.

- Думаешь?

- Поговорим, Саша?

- Есть о чём? Или, - меня осеняет: - твой тесть что-то выяснил, что может помочь?! - едва не подскакиваю с места. Он поэтому звонит!

- Не по телефону.... Слушай. У меня сегодня первый рабочий день в качестве судьи.

- О, поздравляю. Отмечаете?

- Есть такие планы. Присоединишься?

Праздник — отличный повод переговорить с прокурором. И конечно, я соглашаюсь.

Блестящий чистотой китаец Дождикова выруливает из-за поворота через час. К тому времени я успела выпить стакан минералки, оплатить счет, выйти на улицу и даже замерзнуть. Когда машина останавливается, дергаю ручку задней двери.

- Садись вперед, Саш.

- Я думала, впереди Кристина. А, это всего лишь куртка.

- Сейчас уберу ее... прыгай.

Едва закрыв дверь, понимаю, как много накопилось вопросов:

- Ну что, какие новости? Как вообще в суде дела? Как Кристина? Не молчи, мне интересно все!

Он смеется, и я тоже улыбаюсь. Машина трогается.

- Извини. Сто лет никого не видела из наших, а кого видела — те шарахаются.

- Я тоже соскучился.

- Я не говорила, что соскучилась, - тоже улыбаюсь.

- Не обманывай себя: ты жить не можешь без нашего арбитража и наших с тобой перепалок в частности.

- Точно. Теперь мне и правда кажется, что скучала.

- О, ещё как! Расскажи подробнее, как там Савенко? Что говорит муж?

Мы обсуждаем бывшую судью всю дорогу. В какой-то момент начинаем вспоминать общие забавные моменты, которых за столько лет накопилось бессчетное количество. Возвращаемся к работе. Время летит.

Оказывается Илье дали неплохого молодого помощника, я его знаю — славный парень. Стараюсь искренне порадоваться за новую команду. У меня получается, честно. На самого Илью тоже приятно смотреть — хорошо одет, модно подстрижен, приятно пахнет.

- Должность тебе идет, - говорю, когда он паркуется у своего дома.

- Спасибо. Тебе бы она пошла не хуже.

- Да ладно. Мои приоритеты давно изменились: теперь приходится молиться, чтобы не попасть за решетку.

Поднимаемся на лифте. Я натягиваю приветливую дежурную улыбку для Кристины, ее родителей и всех, кто приехал отмечать первый рабочий день новоявленного судьи. Надеюсь, они не будут так уж сильно от меня шарахаться. Да и я ненадолго.

Илья открывает дверь, мы заходим в прихожую, и я растерянно развожу руками.

- А где все?

- Проходи скорее. Ты же еще не была у меня? Все покажу.

Указывает жестом в сторону просторной кухни-гостиной. В которой, едва мы заходим, начинает суетиться у холодильника:

- Итак, у нас есть немного роллов, салат с курицей! Могу порезать сыр.... какой-то тут лежит. Вроде бы авторский. Что ты любишь, кстати, с вином? А, у нас есть конфеты!! - достает из шкафа пару коробок дубайского шоколада.

К этому времени несчастный коктейль с ромом окончательно выветривается из моей головы, и я повторяю вопрос:

- Где все, Илья?

- Да кто все-то?

- Например, Кристина где? Невеста твоя, с которой у тебя свадьба скоро. Помнишь такую? И её папа прокурор, собственно. Его тоже не видать что-то.

Илья распечатывает обе коробки с конфетами и кладет на стол передо мной.

- В санатории. Папа-прокурор вывез семью на природу, это не редкость. Не переживай, они там и без меня прекрасно отдыхают.

- Чудесно. А зачем тогда я сюда приехала?

Он открывает контейнер с ролами, нюхает, ставит на стол.

- Налетай.

- Я не голодна, спасибо.

- Не стесняйся.

Он начинает мельтешить с куском сыра и ножом в поисках разделочной доски, тянется к верхнему шкафчику, где посуда, и я нетерпеливо вскидываю руками:

- Остановись! Я не собираюсь есть несвежие роллы!

Замирает с тарелками в руках.

- Саш, я не думал, что ты согласишься приехать и не успел нормально подготовиться. Они нормальные, я часа три назад ел.... Но мы можем заказать свежие. Хотя бы шампанское выпьешь? - он уже откупоривает бутылку. Торопится. Выходит неудачно: пена выплескивается, обливает ему руку, проливается на пол.

- Я.... слушай, извини, я подумала, мы поговорим с твоим тестем под предлогом твоего вступления в должность. Кажется, мы друг друга неправильно поняли, - говорю мягко.

Мне жаль, что Кристина уехала отдыхать без него. Он взрослый мальчик, и бесспорно справится (хотя, разделочную доску на своей кухне так и не нашел), но я бы на его месте немного обиделась. Некоторые моменты лучше разделить со своим мужчиной.

- Хотела меня использовать? - улыбается Илья. - Да не парься, я не в обиде.

Вытирает руку полотенцем. Разливает шампанское по бокалам, один берет, на второй мне указывает. Осушает залпом и наливает себе еще.

- Прости, я не в настроении праздновать. На душе слишком паршиво.

- Если паршиво, следует выпить. Поверь, помогает. - Он берет палочками ролл с лососем и отправляет в рот. Запивает.

А я смотрю на очень дорогой, но совершенно неаппетитно накрытый стол. Но липкие пятна на полу. На самого Дождикова. Такой контраст с Савелием, который буквально на днях соорудил закуски из банальной селедки, и так все было красиво, просто и вкусно, что подружки Маргариты мгновенно в него и повлюблялись. Наверное, дело в стиле, ритме жизни, в какой-то особой способности украшать все, чего касаешься.

- Поверю на слово.... - неловко переминаюсь с ноги на ногу. - У вас, кстати, уютно. Кристина молодец. Я знаю, что она всю душу вложила в этот ремонт.

- Да, и душу, и все мои деньги, - смеется. - Давай хотя бы чокнемся за мое назначение. Я, правда, совсем не так себе этот день представлял, - он зачем-то сморит в упор.

- Поздравляю!

Мы звонко чокаемся. Илья выпивает.

- Я столько сделал для этой должности, Саша. Силы, энергия, время.

- Хорошо, что все получилось.

- Ты присаживайся.

- Да я.... наверное, вызову такси. Уже поздно, а мне на работу рано вставать.

- Уже устроилась куда-то?

- Подрабатываю в гончарном кружке своей подруги. Ничего особенного.

Он хохочет:

- Шутишь?

- Да нет. Там уютно. Вы с Крис всегда смеялись над моим увлечением, а я снова вам посоветую. Тебе на новой должности может пригодиться. У нас люди душой отдыхают.

- И что, люди приходят отдохнуть душой рано утром?

- По-разному приходят. И утром в том числе.

Открываю приложение на телефоне.

- Кристине передавай огромный привет. Я прекрасно понимаю, что она сейчас чувствует. Ее тоже таскали по допросам же?

- Не очень много. Ее папа впрягся, конечно.

- Понимаю. Но он не всесилен.

- Поверь, следак после разговора с ней чуть не вздернулся.

- Представляю себе.

- Побудь со мной еще, пожалуйста. Саша... мы закажем свежие роллы. Это не проблема.

- Я не голодна, спасибо.

- Ты меня обижаешь.

- С чего вдруг? Илья, мы не друзья. Может, однажды станем, - процента полтора на это, - но не сегодня. Если бы я знала, что мы будем вдвоем у тебя дома, я бы не поехала.

- Вот значит как, - обижается.

А мне становится не по себе.

- Но согласись... это странно. Ты и я здесь. Пока Кристина с родителями. Если кто-то узнает, может что-то не то подумать.

- Мы плохо друг друга знаем. Хотя у нас столько общих тем. Мы могли бы просто поболтать?

- Я вызываю такси.

- Я старался, Саша, - он присаживается за стол. - Столько пахал, чтобы стать судьей. Надеясь, что тогда ты меня заметишь.

Приложение ищет свободную машину. Мне хочется свалить отсюда немедленно.

- Я тебя прекрасно заметила и запомнила еще в день знакомства, когда ты высмеял мой блокнот, с которым я везде таскалась, боясь забыть имена коллег! - улыбаюсь.

- Перед этим ты отказалась со мной пообедать. Этого не помнишь?

- Если честно, то нет. У меня не было денег на кафе, я.... брала с собой в то время. Может, стыдно было за контейнер с гречкой. Не помню.

- Да? Хмм. Ты мне понравилась с первого взгляда.

- Мне пора. Каким-то образом ты умудрился накидаться за пять минут, - направляюсь в прихожую.

Его шаги позади тревожат, я начинаю ощущаю иррациональный страх. Он судья, символ закона. Но при этом пьяный мужик, и мы вдвоем у него дома.

- Подожди. Саша, погоди ты. У тебя что-то было с тем адвокатом?

- Каким?

- Исхаковым.

Сердечко слегка сжимается.

- С адвокатом дьявола? Ты шутишь сейчас? - смеюсь.

И только Дождиков один в целом мире не смог бы по этому наигранному хихиканью разгадать ложь. Из него был посредственный помощник, а судья выйдет плохим.

- Значит, не было. Но ты хотела бы? Ты на него так смотрела на той вечеринке. Когда вы танцевали. Я думал, облезу.

- Что за бред ты несешь.

- А ведь я и брак этот затеял, чтобы прорваться выше, чтобы ты, наконец, перестала на меня смотреть, как на ничтожество.

- Завтра ты пожалеешь об этих словах. - Обуваюсь у двери.

- Ты хоть представляешь, сколько денег я отвалил Савенко, чтобы она тебя мне уступила?

Вскидываю глаза. Меня пронзает новым витком разочарования.

- Что ты имеешь в виду? Как это «отвалил»?

- Она ни за что не хотела уступать тебя, пришлось выплясывать перед тестем, чтобы он уговорил ее. За вознаграждение! Ты стоишь... - Он выкрикивает сумму, и у меня кружится голова. - Я столько сделал, чтобы работать вместе с тобой. Мне для тебя ничего не было жалко!

Мои глаза бегают.

- Я вам что, корова на рынке, чтобы продавать-покупать?!

- Ты звезда! Звезда, которой стремно даже выпить со мной! Как с тобой иначе?!

Хватаюсь за ручку, а он — за мой локоть. Больно. Страх становится животным.

- Отпусти немедленно, - шиплю сквозь зубы. Смотрю ему в глаза.

А в них влажный блеск.

- Я тебя полюбил с первого взгляда. Но ты упорно меня не замечала, что бы ни делал.

- А что ты делал? Я пришла в суд зеленой студенткой, и ты ни разу не помог! Вместо этого при каждой возможности пытался унизить, обидеть, досадить!

- Я люблю тебя до трясучки. Я заплатил кучу денег, чтобы хотя бы просто работать с тобой вместе.

- Да мне-то что от того, что ты заплатил Савенко?! - я перехожу на крик. Внутри скопилось столько ярости, что не могу остановиться: - Моя жизнь от этого как-то улучшилась?! Да нисколько! Ты эгоист! И любовь твоя эгоистичная!

- Возвращайся в суд, Саша. Следствие закончится. Я возьму тебя даже с подпорченной репутацией. Мы будем работать вместе. У нас все получится.

- Пусти меня немедленно.

- Саша....

Вдох-выдох.

- Пусти! Ты верно догадался: я давно сплю с Исхаковым. Который тебя терпеть не может. Давай, сожми сильнее, до синяка, дай ему повод выйти за рамки закона.

Его глаза темнеют. Сердце испуганно колотиться по ребрам, но спустя секунду Илья отпускает мою руку. По его лицу проносятся сомнение, понимание, озарение.

- Так вот почему.... ааааа.

- Почему «что?»

- Жесть, Саша. Он же бандит из какого-то задрыпанного села! Я наводил справки — одного его друга пристрелили и в море выкинули! Как мусор!

- Хорошо, что ты городской! И не имеешь друзей! Ни одного!

- Чего-о-о?!!

- И кстати, Савенко собиралась на долгий больничный, она бы и так меня отпустила. Только ты за это еще и денег отвалил. Она тебя развела, как лоха. Более того, я лучше буду до конца жизни столы от глины оттирать, чем с тобой работать. И только тронь меня еще хотя бы раз пальцем!

Открываю дверь и вылетаю на лестничную площадку.

Лифт, к счастью, так и ждет на этаже. Еду вниз.

Нервничаю. Пульс стучит. Потираю локоть. Вряд ли бы он причинил мне реальный вред, но испугалась я сильно.

Пока еду в такси, прокручиваю наши с Дождиковым разговоры. Те, что могу вспомнить. Их не много. Вернее, за столько лет разговоров случилось масса, но все они будто не имели смысла. Размышляю, почему так вышло?

Он симпатичный мужчина, и у него куча, наверное, плюсов. Долгое время действительно был один: Кристина появилась в нашем арбитраже лишь год назад. И я могла заинтересоваться, потому что тоже была одинока.

Нет, дело не в одиночестве. Я кинулась в руки Савелия не потому, что устала быть одна. Я просто... с другим не пошла бы.

Следующим утром получаю сообщение от Маргариты: «Привет, милая. Я знаю, что тебе все равно, но просто хотела сообщить: мы завтракали с Катей, и она пожаловалась, что Савелий вежливо отказался с ней встретиться».

Я: «Вежливо? Что значит вежливо?»

Марго: «Понятия не имею, она расстроилась, но не обиделась».

Я: «Интрига».

Марго: «Он отказался, Саш. Хотя мог бы, хотя бы чтобы тебя задеть».

Не чувствую себя удивленной: знала, что не станет.

Может, Исхаков и «бандит с задрыпанного села», который имеет кучу мертвых друзей, проблемами с доверием и простецкие замашки, которые иногда прорываются. Но он как будто ценил мои чувства.

Я не могу больше делать первые шаги в его сторону. Не могу прощать, если он даже не извиняется!

Знаю, что не позвонит и не напишет, но все же ищу глазами его машину в своем дворе сначала вечером, а потом и утром. Безуспешно жду в гончарном кружке. Проверяю по два раза в минуту мобильник, надеясь, вдруг тот сломался и разучился давать сигналы?

И потому испытываю полный шок, когда следующим вечером прихожу в театр на оперетту, в которой играет папа.

Коля с мамой протискиваются сквозь толпу, встречают на входе и наперебой сообщают: Савелий Исхаков уже в зале!

Савелий

Каюсь - давным-давно не был в театре.

А в этом вообще нахожусь впервые. Что, безусловно, зря: здесь действительно красиво и помпезно, почти как в храме. Специфический запах старины и чего-то почти сакрального навевает смирение. Простор, насыщенные цвета, бархатные кресла, тёмное дерево - все вместе будит знакомое с детства предвкушение важного и особенного. Раньше мне нравилось посещать театр, а потом я попросту забыл о его существовании.

Я понятия не имел, сколько времени займет дорога и найду ли парковочное место, поэтому выехал с запасом. Так сильно боялся опоздать, что прибыл почти на час раньше. Потолкался в буфете, уступил место более голодным и прошел в зал.

Александра Яхонтова на представление явно не торопится, как и вся её семья. Зал уже заполнен процентов на семьдесят, я начинаю беспокоиться: что-то изменилось, и меня в известность не поставили. Неприятно, но чего я, впрочем, ждал.

Чтобы отвлечься, еще раз запускаю свежее интервью Венеры, бывшей невесты того самого загадочного Северянина. Да-да, бывшей, я не ошибся -моя мелкая с близнецами в охапке натворила дел. Поймите меня правильно - она безусловно девушка яркая, и друг мой Адам ей «заболел» не просто так. Но в данный момент со всеми своими детьми и безумной тоской по бывшему Радка не то, чтобы мечта крупного инвестора. Она плаксивая, капризная, нервная. Она каким-то образом не оставила шанса степенной Венере, обиженно вещающей с экрана.

Пролистываю интервью на ускоренке: всё время кажется, упустил какую-то деталь. Что-то важное. Уж слишком все гладенько.... так, стоп. На семнадцатой минуте меня царапает одна короткая фраза.

Нажимаю на паузу. Стараюсь осмыслить. Придумать варианты объяснений.

Не получается. Я снова пытаюсь, но против фактов не пойдешь. Резкий морозец пробегает между лопаток.

Так. Подождите.

Листаю назад, переслушиваю. Увеличиваю картинку, а именно глаза Венеры, читаю по ним. Запускаю заново. Время замедляется, и я одновременно думаю о сотне вещей.

Сопоставляю даты, едва уловимые намеки в разговорах — реальность при этом как будто перестраивается. Название тому, что я сейчас ощущаю, - озарение.

Внезапно я смотрю на ситуацию иначе. Как будто годами блуждая по двумерному миру, вдруг догадался взглянуть на него сверху. И все встало на места. Вот только кто бы меня подготовил к открытию.

Да нет, не может быть. Я же видел тело Адама. Читал заключение. Не верю.

А если, мать вашу, может?!

В этот момент, когда я, обалдевая от собственных догадок, пораженно озираюсь по сторонам, в театре раздается первый звонок. Народ устремляется занять места, а мне пора сваливать. Я тут же поднимаюсь и вижу у входа в зал Александру.

Бежевое платье, распущенные волосы и ее фирменная милая улыбка. Грудь тут же сжимает тоской, как колючей проволокой. Я задерживаю дыхание и не могу отвести глаз. Просто встал и стою, пока она неспешно идет между рядами.

Через минуту я осознаю, что именно ее мягкая улыбка не дала мне уйти немедленно. То, что я в ней всегда особенно ценил: сочетание открытости и уверенности.

Следом за Сашей тянутся празднично одетые члены семьи: мама, брат с женой и Матвеем. Вскоре выясняется, что второй и третий ряд заполнены родственниками и друзьями Яхонтовых — Саша со всеми здоровается, обнимается. Она идет ко мне бесконечно медленно, и я чувствую нетерпение. Наконец, делегация Яхонтовых на месте.

- Привет. Что ты здесь делаешь? - говорит Саша, явно настроившись на конфликт.

- Привет.

Я наклоняюсь и клюю ее в щеку. Задерживаюсь чуть дольше, чем принято, потому что она внезапно вместо пощечины отвечает мне таким же невесомым поцелуем.

Прикосновение после разрыва сильно действует на всё тело. А мы как-то разом выдыхаем.

Саша отстраняется первой, и я произношу с легкой улыбкой:

- Ты меня сама пригласила. Забыла?

Как-то раз мы валялись в постели у меня дома, и Саша вдруг уточнила, не желаю ли я пойти с ней на первое за долгое время выступление ее отца. Она так сильно смутилась, что я согласился.

- Да, но это было давно. Приглашение, как и прочие наши планы, теперь недействительно.

- Мое кресло отдали другому?

- Вовсе нет, но тебе больше не обязательно здесь присутствовать.

- Я бы хотел остаться.

- Ладно. - Она оборачивается.

Её родственники растерянно замерли. Не знают, присаживаться, выгонять меня или звать на помощь.

- Савелий. Приятно познакомиться, - представляюсь первым её маме, протягиваю руку Николаю. Приветствую его жену и сына.

Саша спохватывается и, наконец, знакомит меня с матерью — довольно сухо, как коллегу. Второй звонок торопит, и мы занимаем места.

- То, что ты пришёл, ничего не меняет, - говорит Саша, чуть склонившись в мою сторону. Билеты покупались заранее, естественно, мы сидим рядом.

- Я хочу посмотреть оперетту.

- Твоё право.

Третий звонок, и свет гаснет. Просят выключить телефоны.

На минуту становится тихо. Затем на сцену выбегает актер, и оркестр начинает первую композицию.

Акустика здесь совершенная, и живая музыка буквально ласкает уши. Где-то в оркестровой яме показывает мастерство отец Саши, и я, к своему стыду, не помню, на каком инструменте он играет.

Следует запомнить сюжет оперетты, хотя бы что-то из происходящего на сцене, чтобы был повод для разговора, но не получается. Я смотрю на пышно одетых актеров, а в голове снова и снова всплывают моменты из прошлого. Я безостановочно прокручиваю в голове события с учётом новой догадки.

Каждое слово Адама, каждое слово Рады словно обретает скрытый смысл. Новая картинка складывается так чётко и правильно, что в какой-то момент я громко выдыхаю.

Да мать вашу. Серьёзно? Премерзкое ощущение, когда волосы поднимаются дыбом.

Саша поворачивается ко мне, я молчу, и она возвращается к спектаклю.

Мозг работает всё быстрее и быстрее.

Мысль летит. Теперь я не понимаю, почему не догадался раньше. Всё же очевидно.

Я так ясно ощущаю себя идиотом, что эмоции берут верх.

Мне словно снова двенадцать, я вижу себя в школе — тощим и наивным, молча глотающим обиды, не понимая, какую щёку подставить следующей, чтобы всё это дерьмо уже прекратилось. Они обе горят невыносимо. Как бы усердно ни молился, помощи не будет ни от отца-алкаша, ни от запутавшейся в самой себе матери. Полное отчаяние, серость, нищета.

А потом появляется - Адам Алтайский. Новенький, которого взяли в патронажную семью в моём городе и запихали в мой класс отбросов. Куда ещё-то? Возникшая из ничего дружба, спровоцировавшая головокружительный рост обоих. Он был для меня братом, другом, единственным человеком, на кого я мог положиться. И которого убили из-за того, что я не предусмотрел банальный налёт. Как и с Сашей недавно - неправильно оценил риски, и всё посыпалось. К своему огромному сожалению, я не могу предусмотреть всё.

Поэтому и мириться с Сашей нет смысла.

А что если никакого налёта не было? Его вероятность была минимальной, как кирпич на голову. И я, стоя перед обезображенным телом друга, поверил в этот чёртов кирпич.

Пульс неприятно ускоряется.

Следом меня словно в кокон закутывает то самое одиночество, в котором рос первые двенадцать лет жизни. Полная ненужность. Ощущение, что в действительности не существую. Голова начинает трещать. Мир, который я знал, сыпется.

Лицемерие. Ложь. И её масштабы не имеют конца.

Крем глаза улавливаю, что Саша поворачивается ко мне. Я делаю то же самое. В полумраке мы смотрим друг на друга.

Она тянется и говорит мне на ухо:

- Я рада, что ты пришёл. Спасибо. Для меня это важно.

Ледяной холод внутри сменяется жаром. Я вдыхаю её запах и произношу:

- Я думаю о тебе непрерывно.

Это правда.

Она вздрагивает, и я говорю снова:

- Я очень часто по тебе скучаю.

Это правда. Я говорю опять:

- Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через этот бесконечный кошмар. И если бы я мог тебя от него уберечь, я бы сделал это любой ценой. Если бы я мог тебе помочь в чём-то сейчас, я бы тоже это сделал.

Всё правда.

Мы прижимаемся щеками. Я делаю порыв и беру её за руку. Неудобно, что Саша слева, и приходится действовать именно левой рукой. Никогда её не любил особенно, а теперь и тем более.

Снова начинают громко петь, Саша переводит взгляд на сцену. Я делаю то же самое. Слова разобрать невозможно, но картинка вкупе со звуком создает торжественность.

Саша не сжимает мою руку в ответ, но и не освобождается, и я продолжаю держать её тонкую ладонь, концентрируясь на наших с ней общих переживаниях. Разговоры, дурачества, шутки. Поцелуи, объятия, движения, когда оба максимально обнажены.

Время идёт. Саша по-прежнему не забирает руку, я греюсь её теплом, у меня получается успокоиться. Неприятной пульсации и онемения в руке становится меньше.

Она отстраняется, только когда заканчивается первый акт. Следом загорается свет, и я поднимаюсь. Она тоже вскакивает. Растерянная как будто, взволнованная. Прекрасная как мечта.

Я не могу понять две вещи: почему она не сдала меня в СК, любая бы на её месте сделала это. И почему не оттолкнула мою руку сейчас.

Мне кажется, решение на поверхности. Оно близко, буквально под носом, и словами я смогу объяснить, что угодно, но что происходит между нами в действительности.... не понимаю.

Наверное, в моём случае все предрешено: профдеформация плюс осознание, что меня кинул единственный человек, которому доверял. Ситуация безвыходная.

Нужно всё до конца выяснить.

- Ты уже уходишь? - она выглядит расстроенной, и почему - мне тоже неясно.

Как будто есть ряд эмоций, которые для меня недоступны. Словно я калека какой-то. Будто слепой — все вокруг обсуждают синеву неба, а я думаю, что они сумасшедшие, куда ни глянь — сплошная чернота. И тут то же самое. Для неё так много чувствовать — это нормально. Я так просто не умею. И тем не менее.

Жаром топит снова и снова. Как будто что-то внутри прорывается.

Я смотрю на неё, и понимаю, что больше всего на свете хочу, чтобы она попросила остаться.

- Прости. У меня работа, вырвался ненадолго.

- Ладно. Я понимаю.

- Не обидишься?

- Нет, конечно. Даже на антракт не останешься?

- Ты что-то хотела мне сказать?

- Ну. Я думала, ты поделишься, как там стажеры. И своими мыслями насчёт оперетты.

- Он прекрасен, меня пробрало. Нужно будет прийти ещё раз и досмотреть.

- А я на работу устроилась. Представь.

- Куда?

- В гончарный кружок администратором. Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Улыбаюсь. Конечно, помню. Пара свиданий из-за него сорвано.

- А для меня там места не будет?

Она смеётся:

- Что, задолбали они тебя?

Имея в виду доверителей.

- Ещё как.

- Сволочи. Я спрошу насчёт тебя. Может, если пройдешь курсы, выучишься на мастера.

- Я пройду. Скажи только какие.

Она снова смеётся. Быстрым движением вытирает пальцами под глазами. В груди снова режет. Какая красавица. Я когда смотрю на неё, одновременно умираю от ревности и нежности. Едва контролируемая неадекватность.

- Я спрошу у Марианны.

Киваю, вдруг осознавая, что вижу Сашу в последний раз в жизни. Хочется обнять, прижать к себе. Я улыбаюсь просто от радости, что она у меня была, хоть и недолго. И до чего же приятный это был период.

- Спасибо. До свидания. Приятно было познакомиться, - киваю её маме.

Спешу к выходу.

Встряхиваю рукой, но больше по привычке — она в порядке. А может, я привык и стало плевать.

Я прекрасно владею своим телом. Только в висках шумит, клокочет. Минута слабости закончилась, и раз уж я умудрился её пережить и не подохнуть, наступило время действовать.

Больше я не корю себя за то, что не углядел за Адамом. Меня сжигает ярость и черная жажда мести.

Выставить дураком можно любого человека: наша беда лишь в том, что мы любим и доверяем больше, чем следует. Но такого, как я, использовать можно лишь единожды.

Мне всегда говорили, что я закончу в тюрьме. Почему бы не выбрать статью по собственному вкусу.

Если ты жив, Алтай, то, мать твою, ненадолго.

___

Сообщение от автора

Дорогие читатели!

Следующая глава дублирует несколько глав из моей книги Невеста, в которой Савелий был второстепенным героем. Многие просили написать взгляд Савелия на ту сцену, и я это сделала)

При этом мне кажется, что глава 59 слегка выбивается из общего вайба Интереса)

Те читатели, которые не читали Невесту, вполне могут заскучать. А те, кто собираются читать - словят ещё один ого-го спойлер)

Поэтому спешу вас успокоить - дальше мы возвращаемся к сюжету Личного интереса) И до финала работаем лишь с ним) А эту главу считаем бонусом) В принципе, в рамках любовной линии Саши-Савелия - необязательным к прочтению)

Большое спасибо за внимание!)

___

С уважением и любовью

Оля В : )

Савелий

Ранним утром я паркуюсь у пятизвёздочной гостиницы. Ощущаю привычное спокойствие и твердость рук. Напряжение последних дней отпустило как по щелчку пальцев. В конце концов, самое сложное — это принять решение. Потом уже действуешь, а действовать, как известно, легче, чем думать.

Захожу в фойе, киваю охраннику. Узнать, где остановились Рада с Северяниным, не составило проблемы даже с учётом того, что она отключила геолокацию. Они даже не пытаются прятаться.

Я заселился прошлым вечером, произвёл положительное впечатление, переночевал. Утром сходил за оружием. Были сомнения, что охранник всё же протащит меня через металлоискатель, но они не подтвердились - он решил, что я выходил покурить.

Поднимаюсь в лифте. А когда выхожу, возникает забавная идея, и я тут же её реализую - звоню мелкой.

Давай, проигнорируй. Забей последний гвоздь в гроб доверия.

Как только Рада отвечает, я произношу:

- Поменяла мобильный?

Пауза в две секунды, и я усмехаюсь. Подхожу к двери.

- Старый сломался.

- И отключила мне доступ? Почему?

- Разве отключила? Надо восстановить. Видимо, или забыла, или не туда нажала, - мнётся, ага.

- Надо же, какая ситуация.

- Слушай, мне надо заниматься детьми. Как раз горничная принесла кашу.

Цирк. Стучусь в дверь и спрашиваю:

- А вы сейчас, кстати, территориально где?

- Под Воронежем.

- Направляетесь в Карелию?

- Да, именно. Слушай, Савелий, я понимаю, что ты не в восторге от моего романа с Северянином и тебя это может напрягать. Но он похож сам знаешь на кого и относится ко мне хорошо. Поэтому просто отвали. Когда попаду в беду — позвоню.

- Думаешь, отвечу?

- Куда ты денешься? К слову, у тебя-то самого как дела?

Дверь распахивается и мы смотрим друга на друга. Сюрприз! И он удаётся.

Рада от шока роняет телефон, а я сбрасываю вызов и произношу:

- Хорошо дела. Превосходно, мелкая лгунья.

Наклоняюсь за её мобильником, вручаю. Рада пялится на меня, хлопает ресницами как загипнотизированная обезьянка. И я, пользуясь её ступором, закрываю за собой дверь.

- Чёрт, - наконец, выдыхает она. На премилом личике отражается испуг, что довольно сильно обижает - я никогда не причинял умышленного вреда ни ей, ни какой-либо другой женщине.

- Он самый. Привет, рыба моя. — Чмокаю её в щёку. Интересуюсь полушёпотом: — Где?

- Кто? - так же шёпотом отвечает она.

Не было б так гадко, я бы захохотал.

Что ж, отправляюсь на поиски. Мой друг детства всю жизнь занимался боксом, надо быть полным идиотом, чтобы разоблачать его с голыми руками. А я, хочется верить, интеллектом не обделен, поэтому убираю телефон в карман, достаю заряженный пистолет, снимаю с предохранителя и иду первым делом в спальню.

Пусто.

Собираюсь проверить гардеробную, в этот момент дверь в ванную распахивается, и в комнату заходит мужик с полотенцем на бёдрах.

Худой. С кучей татуировок. Гладкий как стёклышко: на лице ни морщинки, ни прочего дефекта. Я бы мог решить, что вижу этого человека впервые.

Но единственный взгляд в глаза и сомнений не остаётся.

Ахуеть.

Нет.

Вы не поняли: я в ледяной, мать её, ярости!

Внимательно изучаю.

Таким тощим в последний раз я видел Алтая лет в пятнадцать.

Мы всегда презирали любые татуировки всей душой. Так, какого дьявола?

А ещё шрам. Что за фея-крестная ему наколдовала румяные щёчки?

Шрам на лице был неоперабельный. Неоперабельный ли?

Все эти мысли проносятся за секунду, сердечная мышца долбит по рёбрам всё сильнее.

Кто-то прихватил полтора лярда наличных и прекрасно себя чувствует.

Я был прав.

На мгновение ненависть ослепляет, я поднимаю руку и целюсь в Адама Алтайского, мать его, из заряженной пушки.

Он не двигается. Вообще никак не реагирует.

- Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя её батя говорил? — ядовито посмеиваюсь, киваю на мелкую. Такие изменения с лицом и телом, прям жаль губить. — Пиз-дец!

- Святоша, ты что, мать твою, делаешь? - басит. - В номере дети. Пистолет убери.

У него даже речь изменилась: южный акцент полностью исчез. Я столько раз просил от него избавиться, дескать, несолидно. Адам утверждал, что не выходит. Лжи столько, что я уже не уверен, была ли хоть где-то правда.

Левая рука снова немеет, и я хочу переложить пистолет в правую.

- Стой ровно. Тебя тоже касается, Рада. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.

- Исса, — шепчет она, - родненький.

Святоша, Исса - прозвища из прошлой жизни. Полтора года прошло, как меня так никто не называет. Не хочу откликаться. И больше не стану.

- Не передать словами, как я разочарован, — подхожу ближе в воскресшему Алтаю. — Живой. Мать твою. Живой, здоровый и в блядских татуировках, как позорник-уголовник!

- Рада, иди к детям и закрой дверь.

- Дава, я....

Дава, мать его.

- В комнату. Сейчас. Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.

А я всё ещё пытаюсь справиться с восхищением от того, как ловко он спиздил бабки.

Когда я ехал сюда, готовил извинительную речь перед Радкой на случай ошибки. Я был почти уверен, что ошибусь. Планировал познакомиться с загадочным Северяниным и сообщить ему, что у мелкой есть старший дядя адвокат, который, если понадобится, башку ему прострелит одной левой (тут не удержался).

Бабки. Куча грёбаных бабок.

Мы с Адамом всегда презирали таких людей, как Филат (отец Рады), которые и мать, и дочь за деньги продадут. Утверждали, что выше этого дерьма. Что мы — закон и прядок, мы — будущее, мы — честные, мы - необходимая сила.

Бла-бла-бла-бла.

Видимо, это правило работало до суммы в полтора лярда. Пульс ускоряется, я сжимаю ручку пистолета крепче.

- Савелий, пожалуйста. - Голос Рады срывается, дрожит, её эмоции встряхивают и я останавливаюсь. - Я.... люблю его. Я так сильно его люблю. Второй раз я не выдержу! Мальчики твои крестники. Не оставляй их без отца.

Слушаю её, и чувствую, как на плечи давит тяжесть бытия. Каждое слово пробивает, как на расстреле. Любовь, любовь, мать её.

Во мне столько недоумения, злости, непонимания, что ещё секунду назад я был готов сделать это. Пристрелить его и закончить драму. Но в итоге не получается.

Не потому что страшно или жаль.

В действительности - ещё одна смерть не имеет никакого смысла. Ничего не поменяется. Лишь добавится ещё один грех на весы.

Чёртова бандитская жизнь. Вечные качели - то на волоске от смерти, то на пике величия. Всё, что происходило со мной раньше, заставляло качаться.

Мобильник в кармане вибрирует, и я вспоминаю о том, какой у меня сегодня плотный день, а я здесь стою как псих с пистолетом.

Три суда, две встречи с доверителями, проверка стажёров. Господи, я же стажёров набрал, учу молодежь! Кто бы мог подумать ещё пять лет назад, что я буду этим заниматься? И мне это будет по вкусу.

Раньше половину своего времени я только и делал, что отмывал бабки, да отбивался от придурков.

И я вдруг осознаю, что перегорело.

Была дружба, и нет её.

При этом у меня откуда-то взялась жизнь, которая мне нравится. Я мог бы продолжить вести свои дела. Совершенствоваться. Учить молодежь. Я мог бы попытаться помириться с Сашей.

Но увы, если взялся за пистолет — стреляй. Я же не шут им просто так размахивать.

Встряхиваю рукой, пара шагов и прижимаю дуло к виску Адама.

- Их отец и мой друг похоронен, я множество раз молился на его могиле.

- Мне жаль.

Это всё, что он приготовил для меня. Да Боже мой!

- Жаль?! Я себя винил всё это время! Каждый грёбаный, сука, день я просыпался с мыслью о сделке: почему не предотвратил смерть Графа, почему допустил твоё участие?! Прокручивал в голове разговоры! Дети остались на моей совести. Я виновного искал! Хотя осознавал, что сам виновен, - не прикрыл, не позаботился. Полтора лярда как сквозь землю провалились! А ты, мать твою, на них рожу чинил и развлекался?! Мы вообще были с тобой знакомы, Давид Сергеевич Литвинов?! - И Раде: - Стой на месте!

Градус драмы зашкаливает. Алтай просит отпустить Раду, внезапно вспоминает, что я его лучший друг. Приводит аргументы. Признается ей в любви. Всё это трогательно и крайне мило.

А меня тошнит. Наконец, он переходит к сути:

- Савелий, в соседней комнате два маленьких безвинных мальчика, твои крестники. Хочешь оставить им травму на всю жизнь? Сделать из них таких же ублюдков, как мы с тобой? Если стоит того, по-твоему, - валяй. Я без оружия. Предлагаю пойти в ванную. Либо убери грёбаную пушку, и поговорим.

За шкирку тащу его в ванную. И когда мы остаемся наедине, он выпаливает:

- Так было лучше для всех. Ты потом поймешь.

- Почему не сказал мне?

Он молчит и я добавляю:

- Для кого лучше-то? Для твоей мелкой, ты вообще видел, как она по тебе убивалась? Ты свою собаку даже не пожалел, что о людях говорить.

- Я принял решение. Ты знаешь, как это бывает. - Его голос становится тише: - В любом случае, время назад не отмотаешь. Если бы я могу вернуться в прошлое....

- Ты бы меня, разумеется, посвятил в свой план?

- То я бы на это дерьмо в жизни не подписался! - рявкает он.

И почему-то я ему верю.

Мы смотрит друг на друга, я быстро теряю пыл. Убивать не хочется. Лить кровь не хочется. Я никогда не хотел этим заниматься.

Я смотрю на своего лучшего друга впервые за полтора года. Вижу, что он дышит, разговаривает.

Чёрт.

Чёрт возьми.

Прижимаю пистолет сильнее, он закрывает глаза и быстро рассказывает:

- Рожа, не поверишь, после операции едва шевелится. Я полгода питался через трубочку. - Отмечаю, что родной акцент внезапно прорезался. - Ежесекундно мечтая вернуться в свою прошлую жизнь, где у меня есть ты и она, - кивает на стенку, за которой Рада. - Мой бизнес, моя собака, мой отель. А потом я узнал, что у меня дети родились. Мои дети, понимаешь? Живые, здоровые. Что у неё не случилось выкидыша, что я не проклят. И я понятия не имел, как к ним вернуться.

- Блядь, - говорю я.

- Блядь, - произносит он.

Мы оба часто дышим.

- Спасибо, что молился за меня.

- Да пошёл ты! - психую. - Слишком рожа у тебя ладная стала, смотреть тошно!

Практически с блаженным удовольствием я впечатываю рукоятью пистолета Адаму чуть выше виска, где нет угрозы для здоровья. Лобная кость — самая крепкая. И возвращаюсь в комнату.

Рада испуганно всплескивает руками. Не бойся, мелкая, не буду тебя обижать. Вытаскиваю обойму, швыряю на стол рядом с пистолетом. Всё, безоружен.

Силы внезапно заканчиваются. Иллюзий не строю — при желании бывший чемпион боёв без правил меня ушатает за минуту на смерть. Плевать.

Тру лицо. Ситуация.

Адам жив.

Жив!

Шевелиться не хочется. Несколько минут я краем глаза наблюдаю за тем, как Радка скачет вокруг Адама, обрабатывает рану, обнимает, целует. Качаю головой.

В номер приносят завтрак.

Чёрт возьми. В конце концов, если бы мне дали выбор: твой друг умрёт или полностью тебя разочарует, я бы выбрал последнее.

А Бог меня и правда любит. Исполняет заветные желания.

- Как ты понял? — это всё, что Адам решился сказать с тех пор, как мы вернулись из ванной. Он уже одет, и я поражаюсь тому, как может измениться человек внешне. При должном желании.

- Хочешь узнать, где прокололся? - вскидываю глаза.

- Если можно.

- Интервью с Венерой. Она сказала, что тебя дети боялись.

- Проглядели этот момент. Впрочем, ладно, плевать.

Не плевать. Он может спалиться в мелочи. Снова качаю головой - ты бы попросил, я бы тебе помог.

- У неё есть твои фотографии со шрамом?

- Нет.

- Видеозаписи? Уверен? Она может выложить их в сеть, и легенда поплывёт.

- Я абсолютно уверен, что ничего нет.

- Она могла сделать, пока ты спал, например.

- Я при ней не спал, - рявкает. - Компромата нет. По улицам ходил всегда в маске.

- Ладно. Отец, получается, родной тебе? Сходство поразительное.

Кивает.

- А мать? Как мать восприняла? Я не понял этот момент. Она что, согласилась заменить родного сына на тебя? Из-за денег? Серьёзно?

- Она не узнала, прикинь.

- Жесть.

- Они с сыном, оказывается, не общались до этого несколько лет. А когда он якобы попал в аварию, она испугалась и прискакала. Я тогда был после разборок с Филатом. Вполне похож на человека, пострадавшего в ДТП. Она посмотрела на мой шрам, на меня самого и заявила, что лучше бы я помер. Два рождения, две матери, а итог одинаковый. Так, может, дело не в них?

Дрянная шутка, мне не смешно.

- Никто не должен знать. Ни один человек.

- Тебе не надо было появляться. Мне бы покурить. - Встаю. Здесь есть балкон?

- Исса, никто не должен знать. Убью же.

Игнорирую выпад. Достаю из пальто пачку сигарет.

- Но мне этого не хочется. Пожалуйста, не провоцируй.

- Надо было не появляться совсем. - Киваю на Раду. - Не смог?

- Она не выдаст.

- А если выдаст?

- Значит, попытка будет того стоить.

Ухожу на балкон.

* * *

Не успею докурить, как Радка появляется с чашками кофе.

- Капсульный будешь? - переигрывает с милым тоном.

Мне хочется уйти. Она суетится, в глаза заглядывает, ещё немного и обниматься полезет. Ещё чего.

- Слушай....

- Я не хочу сейчас с тобой разговаривать, - говорю максимально спокойно.

- Я только хотела сказать, что Дава сейчас возится с детьми. - Она ставит чашки кофе на подоконник. - Это совершенно уникальное и безжалостно милое зрелище. Приглашаю посмотреть.

Делает глоток кофе.

- Сахара в этом доме нет?

- Мало, да? Сейчас принесу ещё.

- Забей. Могла бы намекнуть.

Она оправдывается. Мы перебрасываемся несколькими фразами, которые не имеют смысла и значения.

Телефон снова вибрирует. Саша. Ого.

Быстро проверяю - пропущенный тоже от неё. Тут же теряю интерес к разговору, отмахиваюсь и принимаю вызов:

- Саша, привет. Что-то случилось?

Александра

Едва слышу голос Савелия, становится спокойно. Нездоровая у меня к нему привязанность. И тем не менее, не представляю, кому бы ещё могла позвонить в этой ситуации. Не обращаю внимания не вопли разума. Действую сердцем.

- Привет.... извини, ты занят? — стараюсь, чтобы голос звучал ровнее.

- Я на встрече, но говорить могу.

Ну разумеется, он работает.

- Не буду отвлекать тогда, позже созвонимся....

- Нет, серьёзно могу, - перебивает. Я знаю этот нетерпеливый тон и выдыхаю. — Саша, если бы я был занят, я бы не ответил.

- У тебя голос тревожный.

- Потому что ты звонишь второй раз за час, и меня это тревожит.

Его слова бодрят и я решаюсь:

- Мне нужно тебя увидеть.

- Звучит годно. Ты до которого часа сегодня?

До которого я часа? Точно - я же ему вчера сказала, что устроилась на работу.

- Сможешь приехать сейчас? Забрать меня? Я.... буду не дома. Скину адрес. Если не сможешь, то ничего страшного.

- Я заберу.

Не проходит и часа, когда он звонит снова. Я как раз расплачиваюсь в аптеке, выхожу на крыльцо, и натыкаюсь на своего высоченного адвоката.

Секунда - мы смотрим друг на друга.

Секунда, и я снова плачу. Как маленькая, словно это хоть кому-то помогало старше пяти лет.

Секунда.... и мы крепко обнимаемся. Облегчение ощущаю невероятное. Он сжимает меня в объятиях на грани боли, а мне только этого и нужно - почувствовать крепость его рук, стальную поддержку.

- Саша, Господи, что случилось? - он явно встревожен. - Ты мне расскажешь? Ты себя хорошо чувствуешь? Как мне тебе помочь?

В его глазах столько эмоций, что я снова в дребезги.

- Сава, у папы сердце сдало. Он, оказывается, скрывал, чтобы ему стало хуже, чтобы не запретили выступать. Терпел ради вчерашней оперетты. Его увезли на скорой.

Я так много плачу в последнее время, как будто все эти годы копила эмоции, а теперь они хлещут потоком. Не зря в народе говорят - беда не приходит одна. Она оживляет страхи, раз уж взялась - опустошит до донышка. И нет энергии вдох сделать. И нет сил. Просто нет их. Со всех сторон сыпется. В этот момент так важно, чтобы кто-то протянул руку. Поддержал. Чтобы не дал сломаться.

- Так, я понял. В какой в больнице? - включает Савелий.

От его тона тепло разливается по коже.

- Меня отправили за лекарствами. Ничего, что я снова воспользовалась твой картой? Я всё отдам....

- Перестань. Я же приехал по первому звонку. Будь милосердна хотя бы сейчас.

И я киваю, молча принимая помощь. Больше не кусаясь. Позволяю отвести себя в его машину.

Только к тому времени, как мы встаём на первом светофоре, у меня получается справиться с эмоциями. И я рассказываю, что мой папочка несколько лет борется с раком. Благодаря экспериментальному лечению - успешно, я об этом никогда никому не говорила, папа не любит, когда обсуждают его слабости. Его выступления - праздник, а не панихида.

Организм сильные, справляется достойно. Лечение полностью бесплатное, вот только оно даёт осложнение на сердце, а тут уже приходится раскошелиться. Я упоминаю статистику: большинство пациентов, которые борются с раком, умирают не от самой болезни, а от проблем с сердцем, спровоцированных лечением. Что онко-кардиолог - важнейшая профессия. Что таких спецов мало. И к ним огромная очередь.

Савелий хвалит за то, что я не стала геройствовать и садиться за руль в таком состоянии. Он выглядит бледным, нервным, и у меня мелькает мысль, что он сам не в порядке, но на все мои вопросы лишь сжимает мою ладонь и отмахивается.

Мне сложно отпустить контроль, но рядом с ним почему-то получается. Этот день кажется бесконечно длинным. Мы не говорим о наших отношениях, лишь только по делу. Пару раз он отлучается в суд, и каждый раз, вернувшись, обнимает меня, и я обнимаю в ответ да так крепко, словно удавкой вишу на шее. Эти объятия - словно оплот любви и нежности. Необходимые.

Следующие три дня наполнены разговорами и ожиданием. У папы столько родных, друзей, коллег и фанатов, что принять все их звонки мама попросту не в состоянии.

Благодаря Савелию, папу перевозят в больницу, специализирующуюся именно на сложной кардиологии. Он проходит полное обследование, и едва терапевт даёт добро - немедленно отправляется на операцию. Маме остаётся только подписывать бумаги.

Первые сутки после наркоза самые сложные, но папочка сильный, врачи ужасно хвалят его анализы и на следующий день переводят из реанимации в палату. А дальше время идёт нам на пользу, с каждым днём папа чувствует себя всё лучше. Сложные дни. Долгие. Какое счастье, что всему есть конец, и им тоже.

* *  *

Савелий звонит в половину шестого вечера. Я только-только зашла домой после работы в гончарном кружке.

- Привет! Какие новости? - его голос серьёзен, но всё же заставляет меня улыбнуться.

Мы сделали всё, что было возможно. И наверное, справились бы с мамой и братом без него. Наверное, мы всё смогли бы сами. Но победа далась бы нам куда большой ценой.

И ещё я думаю, что во всей этой ситуации.... сложной, нервной, тяжёлой, - все эти дни мы заботились о папе. И только Савелий заботился обо мне.

- Привет! Новостей нет, к счастью. Всё хорошо. Спокойно. Я собираюсь приготовить бефстроганов. Как, кстати, ты к нему относишься?

- Хмм. Максимально положительно. - И дальше аккуратнее: - У тебя есть все нужные продукты?

Снова охватывает приятное волнение.

- Нет, собственно, мяса и сметаны.

Он размышляет, но видимо, не решается предложить больше:

- Я мог бы оформить тебе доставку.

Одно из двух: либо мажется, либо нервничает.

- Я бы, честно говоря, выпила бокал вина.

- Я могу привезти. Белое? Красное?

- На твой вкус. Это было бы чудесно с твоей стороны, но с меня тогда ужин.

Закончив разговор, я отправляюсь чистить картофель. К тому времени, как ставлю кастрюлю на плиту, в ушах от волнения бахает. Принимаю душ, сушу волосы. И в тот момент, когда Савелий звонит в дверь, от предвкушения увидеть его, пальцы на ногах подгибаются.

Он, как и в прошлый раз, занимает собой половину прихожей. Так плохо было в прошлую встречу. Так невыносимо тоскливо на душе.

Наверное, мы оба об этом думаем, потому что пару секунду он молча стоит с пакетом.

Потом протягивает его мне. Неуклюже клюю его в щеку. Он кладёт ладонь на мою талию на секунду, и мне вдруг кажется - будь мы в другом месте, уже бы занимались любовью. Но эта прихожая слишком хорошо помнит прошлую встречу.

Пока Савелий снимает пальто, разувается, я раскладываю на кухонном столе продукты.

- Где ты достал такую красивую на вид говядину! - восхищаюсь.

- Три магазина объехал. В это время всюду остатки... Я закину вино в морозилку?

- Да, пожалуйста.

- Красивая пижама.

- Это шёлковый домашний костюм. Но спасибо. Как дела на работе?

Господи, мы как актёры перед залом зрителей. Всё это вообще неважно.

Я позвала. Он приехал.

- Нормально. Лучше, чем могло бы быть. - Он хлопает дверкой морозилки и присаживается за стол. А я, повязываю фартук, принимаюсь резать мясо. - Спасибо тебе и твоему приглашению, давно не ел домашнюю еду.

- Это фирменный рецепт моей мамы. Впрочем, я так давно не готовила, что вполне могу всё испортить.

Он улыбается, а я стою с длинным ножом и судорожно вспоминаю — нужно резать вдоль волокон или поперёк?

- Ты сегодня был в моём бывшем суде? Как там?

- Все ходят с унылыми физиономиями. Крыша на пятом этаже протекла.

- Серьёзно?

- Да. Рабочие бегают, проходной двор, а не суд.

- Как такое могло случиться? Здание же почти новое.

- Я так и думал, что без тебя там всё развалится.

Смеюсь. Отправляю мясо на сковородку к уже обжаренному луку, мешаю. А потом поворачиваюсь к Савелию. Он игриво разглядывает меня, а потом произносит:

- Терпения совсем не осталось. Иди уже ко мне.

И я иду. Забираюсь к нему на колени и обнимаю изо всех сил за шею, а он обнимает меня. И так это приятно и нужно, что мы оба громко, в унисон выдыхаем. А потом усмехаемся.

- Спасибо, что ты легко и быстро откликнулся, когда мне понадобилась помощь. Я никогда это не забуду.

Он хочет что-то ответить, но я прижимаю пальцы к его губам.

- Не закончила. Я всё время думаю о той ситуации с «ОливСтрой», и мне кажется.... может, я дура такая, но мне кажется, там что-то другое произошло. Ты бы меня не подставил. Но когда я думаю об этом, мне становится очень плохо, потому что я представляю, как тяжело тебе было ощущать себя предателем, не имея возможности оправдаться - Для справки: адвокат не может слить тайны своего доверителя. А Савелий хороший адвокат.

- Я тебя люблю, - говорит он, и у меня внутри всё загорается.

Мы смотрим друг другу в глаза.

- Ты уверен?

- Я тебя люблю, Александра Дмитриевна Яхонтова. Так сильно, как только способно любить моё сердце. Каждый раз, когда ты о чём-то просишь, я ощущаю восторг. Жаль, что ты просишь только в экстренных ситуациях, когда всё совсем плохо, и радоваться долго не приходится.

Мы легонько целуемся, и у меня душа скручивается в узел. Он сжимает мою талию крепче. И я тону в нежности.

- У меня вообще-то есть к тебе ещё одна просьба.

- Конечно, - охотно кивает он.

Поглаживаю его плечи, затылок. Все эти дни он был предельно собран и напряжен. Метался между судами, работой и больницей. Он приезжал каждый день, чтобы сказать мне пару слов, переговорить с врачами. Он включился так, как будто мы в браке с десяток лет. Он... так сильно обо мне заботился. Даже Коля с Любой были восхищены и согласились, что он молодец. Хотя они себе даже не представляют, степень загруженности и ответственности адвоката уровня Савелия.

Видеть его было большим счастьем. Разговаривать с ним. Просто знать, что он есть. И подпитываться во время коротких объятий.

- Я бы хотела ребёнка.

Он моргает и слегка меняет тон на осторожный:

- В смысле «ребёнка»?

- Ребёночка хочу родить. Вот что мне нужно.

- От меня?

Киваю.

- Я ж приезжий, а ты коренная москвичка. Это ничего? - прищуривается.

Я так хочу рассмеяться, но остаюсь сдержанной. Тычу в него пальцем.

- Ну и что. Ты родом из маленького города, выбрался из нищеты и достиг ошеломительных высот. Я думаю, у тебя потрясающая генетика. Ты прошёл немыслимый естественный отбор.

- Хмм. Если с этой стороны глянуть....

Я поднимаюсь помешать мясо. Добавляю муку, воду, закрываю крышкой. А потом всплескиваю лопаткой!

- Достала конспирация. Достало делать вид, что я не думаю о тебе круглосуточно! И что твои взгляды - для меня ничего не значат! И что я не читаю по ним, как тебе самому плохо! И что не замечаю, как ты не приезжаешь ко мне по первому звонку! - кричу я. - И что... - запыхалась аж. - Меня все это достало, понимаешь?!

- Меня тоже, — серьёзно произносит он.

Я остервенело мешаю мясо, он подходит и кладет руки на мою талию.

- И что же нам делать? - спрашиваю робко.

- Может быть, для начала ты дашь мне ещё один шанс?

- Ты точно хочешь этого? Я не прижала тебя к стенке? Или ещё что-то такое?...

- Я бы хотел, Сашенька, поделиться с тобой всем, что у меня на душе. Замечу: тобой одной. К сожалению, у меня нет такой возможности, и боюсь, никогда не будет. Ради твоей безопасности, как бы малодушно это ни звучало. Естественный отбор в наше время подразумевает хранение опасных секретов. Но я очень хочу начать за тобой ухаживать. Я приехал сегодня, чтобы попросить у тебя ещё один шанс.

Александра

- Здравствуйте, проходите! - улыбаюсь я гостям гончарной мастерской. - Присядьте пока на диванчик, я закончу и предложу чай-кофе. Урок начнется через десять минут. Мастерская пока готовится.

Ловко заворачиваю разноцветное изделие в подарочную бумагу. Вместе с открытками отправляю в пакет и протягиваю девчушке лет семи.

- Потрясающая получилась тарелочка! Ты умница! - искренне хвалю я.

Малышка прыгает от восторга. Мы перекидываемся парой слов с её мамой. Дверь снова хлопает, я начинаю своё стандартное приветствие:

- Здравствуйте, проходите! Занятие начнется....

И замолкаю на полуслове, потому что вижу огромный букет фиолетовых пионов. И прямо за ним - Савелия.

Улыбка тут же трогает губы. Меня охватывает приятное волнение, эйфория, словно я только что пригубила его любимый экстра-брют. Завершаю фразу чуть тише:

- ... через десять минут. Ты рано, я ещё час буду занята.

- Вообще-то моя помощница должна была записать меня на урок.

- Ты шутишь?

- Глянь в списке.

Там и правда есть один Савелий И. Но мне и в голову не могло.... Что, простите?

- Так ты не шутишь?

- По такому важному поводу? Никогда. Привет, как ты? - он подходит ближе.

- Если эти цветы мне — то замечательно.

Мы обнимаемся, и Савелий вручает мне тяжёлый букет. Стоит ли говорить, что смотрят на нас все. Марианна, которая как раз заканчивает занятие в одном из залов, с любопытством выглядывает из дверного проёма.

Я весело смеюсь, чувствуя, как краска заливает лицо. Наверное, я слишком долго была в тени, и теперь внимание изрядно смущает, одновременно вызывая вихрь эмоций.

За тем, как Савелий работает на гончарном круге, украдкой наблюдает весь персонал. Группа взрослая, десять человек. В самом начале Марианна вручает мне фартук и, подмигнув, отправляет помогать. Я беру стул и присаживаюсь рядом с Савой.

- Твоя подруга рассказала правила, но я ничего не запомнил, - признаётся он в полголоса.

- Я тебе всё покажу. В первый раз же?

Беру в руки глину.

- Да, в первый.

- Расслабься. У тебя всё получится.

- Только если с твоей помощью.

- Тогда: у нас всё получится.

Мы улыбаемся друг другу и приступаем к легкомысленному флирту. То есть — к лепке. Бессовестной флиртолепке! Иначе занятие не назвать.

Этот час — по ощущениям, самый короткий в моей жизни. Я бы хотела остановить каждое его мгновение и побыть в нем подольше. Пожить, прочувствовать. Потому что весело, ярко. Одновременно уютно и волнительно. Кипящий коктейль разноплановых эмоций.

От мысли, что таких часов в моей жизни теперь будет много, сердце заходится. Все еще не могу поверить, что мы миримся. Выбираем друг друга вопреки. Мне совершенно неважно чем с ним заниматься — гулять, играть в шашки, смотреть фильмы или лепить. Его общество делает интересным любое занятие. И разум подсказывает, что это взаимно. Вряд ли адвокат Савелий Исхаков в ином случае потратил бы целый час жизни на кривенький горшочек, не будь здесь меня.

Наш горшочек остается в мастерской ждать обжига, а я отпускаю последних гостей и, прихватив свой букет, иду за Савелием к его машине.

Мы решаем поехать куда-нибудь поужинать, но сначала мне нужно переодеться.

Моя любимая квартирка. Вчера мы с Савелием признались друг другу в сильных чувствах, а потом бесконечно долго прощались в этой прихожей. Он ждал, что я предложу остаться, а я так разнервничалась, что не смогла решиться. С тех пор не прошло и суток, и стены как будто не успели остыть. Поэтому мы, едва переступив порог, попадаем в эпицентр переживаний

Я тут же начинаю суетиться! Мою самую большую вазу, набираю в нее воду. Савелий помогает подстричь толстые стебли пионов. Работы у него много, и я отправляюсь в душ. Освежившись, накидываю халат и собираюсь проскользнуть мимо кухни в комнату, чтобы надеть белье и платье, но... останавливаюсь, чтобы полюбоваться.

Цветы стоят в вазе, и смотрятся изумительно. Рядом с ними не менее изумительный мужчина с двумя бокалам шампанского. Савелий повесил пиджак на спинку стула, расстегнул манжеты рубашки и пару пуговиц у горла.

- Как насчет аперитива?

Затрепетав, занервничав, я приподнимаюсь на цыпочки и тихонько подхожу к нему.

- Игристое немного выветрилось со вчерашнего дня, - предупреждает Савелий.

Я беру бокал, мы чокаемся и делаем по паре глотков. Приятные пузырьки лопаются на языке.

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Его рука чувственно касается моей шеи. Я улыбаюсь, наблюдая, как в спокойный глазах загорается огонек. Предвкушение разливается под кожей. Савелий никуда не торопится. Размеренно поглаживает мою шею, подбородок, и я, отдавшись порыву, обнимаю его за шею.

Мы тянемся друг к другу и целуемся. Сначала нежно и бережно. С каждой секундой сердце ускоряет ритм, а движения Савелия становится напористее. Когда он ставит бокал и нетерпеливо обнимает меня двумя руками, его голод и желания ощущаются в полной мере. Мы углубляем поцелуй, и последние страхи испаряются.

В моей голове звучит что-то вроде: да-да-да-да. Восторг, любовь и нежность. Савелий подхватывает меня на руки и прижимает к себе.

- Я хочу тебя до безумия.

- Я тоже скучала.

- Господи. Идеальная.

С этими словами он несет меня в спальню. Каким-то образом, не размыкая объятий, мы умудряемся избавиться от одежды. Прижимаемся друг к другу. Тело к телу. Губы к губам. Пальцы переплетаются. Жар становится нестерпимым, мы жадно дышим друг другом. Его ласки и поцелуи всюду, его крепкие руки сводят с ума каждым касанием. Единственный, единственный для меня. Савелий раздвигает мои ноги коленом и замирает. Как будто давая нам обоим возможность одуматься.

Я любуюсь его телом, его каменным напряжением в паху, его обычно такими внимательными, а сейчас затянутыми поволокой дурмана глазами.

Мы оба быстро дышим.

И оба игнорируем шанс пойти на попятную.

В следующую секунду он входит в меня, плавно пронзает мое тело, и от облегчения, восторга и удовольствия я рассыпаюсь в стонах. Выгибаюсь, чувствуя его каждой клеточкой.

Мои громкие стоны разбиваются о его частое дыхание. Я дрожу от наслаждения, от его запаха, от безумной мысли - насколько мы близки. Я впервые не пользуюсь защитой с мужчиной, и что-то мне подсказывает, у него этот опыт тоже может быть первым.

Савелий накрывает мои губы поцелуем. Наши языки переплетаются, мы влажно и вкусно целуемся, пока он двигается во мне.

Толчок за толчком. Плавные мощные движения. Страсть. Море страсти.

Ощущения обостряются, Савелий снижает амплитуду и увеличивает темп, ни на секунду не переставая целовать меня. Дрожу, скользя пальцами по его спине.

Его язык у меня во рту, и, балансируя на грани экстаза, я не представляю, как можно иначе. Замираю, напрягая пресс, в ожидании точного толчка.

Еще одного. Еще. Пожалуйста.

Савелий мокро целует меня, и делает это - дает то, что необходимо. Мое тело мгновенно откликается — взрываясь удовольствием. Ток простреливает внизу живота. Бьет в самые кончики пальцев. Снова и снова.

Я изнываю от наслаждения, дрожу и извиваюсь, проживая долгий чувственный пик. Крепко обнимаю Савелия руками за шею и ногами за талию. Он не разрывает поцелуй ни на мгновение, продолжает ласкать даже, когда кончает сам.

Толчок за толчком - наполняет меня собой.

На несколько мгновений полностью владея моими душой и телом.

Этот секс, полный нетерпения, нежности, необыкновенно глубокой любви и лихорадочной страсти — самый лучший в моей жизни.

Мы так часто дышим, закончив. Я чувствую себя растерянной. Уязвимой. И очень-очень любимой им. Мы не перестаем обниматься. Я сообщаю ему шепотом о том, что это самое яркое наслаждение. Что я такого никогда не испытвала.

Он улыбается и целует мою руку.

Его щеки порозовели, капельки пота, словно бусинки, застыли на висках. И сам он выглядит потрясающе.

Мы не кидаемся обсуждать то, что произошло только что. Нужно осмыслить. Замереть, чувствовать. Савелий притягивает меня к себе на грудь, отдыхая. А я, забираясь на него всем телом, таю от счастья.

- Так сильно тебя люблю, - шепчу я.

- Я люблю тебя, Саша, - он поглаживает меня по спине. Говорит лениво, но с удовольствием: - Самая красивая. Самая нежная. Моя Саша.

Целую его в шею, и он вжимает меня в себя.

- Знаешь, что? - улыбаюсь я.

- Мм?

- Пока что ты отлично справляешься со вторым шансом.

Улыбается. Через паузу произносит:

- Я не думал, что из нашей ситуации есть выход. Я бы, черт возьми, приехал к тебе раньше.

- Ты же сказал, что любишь. Когда любишь, когда это взаимно, разве, могут быть преграды?

- Любовь — это спутница счастья. Кто бы мог подумать?

- Ну-у, например, все?

Мы одновременно улыбаемся.

- Например, все, кроме меня, - поправляет он.

- Я видела, как ты стараешься, - шепчу. - Чувствовала.

- А я увидел, что не безразличен тебе. Даже в те дни, когда все указывало на то, что я пытался тебе навредить. Черт, я думал, меня хватит какой-нибудь инфаркт.

- Тебе нельзя такое. Кто бы мне помог, если бы меня посадили? Кто бы навещал в колонии?

У него волоски поднимаются. Я буквально вижу мурашки на его руках, и мое сердце болит. Хочется зацеловать их до смерти.

- Не шути так, я вижу твое будущее иначе.

- Счастливым?

- Очень. Чтобы сбылось все, о чем ты мечтаешь.

- Ты мне в этом поможешь?

- Я постараюсь. - И добавляет: - Если будешь посвящать меня в свои мечты.

- Сава, я покажу тебе, как можно любить! Если ты захочешь. Я всё-всё покажу тебе! У нас получится!

Он чуть поджимает губы, будто смутившись. И быстро кивает.

Меня переполняет любовь. Я все еще поражена тем, что мы не предохранялись. Немного страшно от мысли, как сильно может измениться жизнь. Я ликую каждой клеточкой от предвкушения, немного боюсь, но при этом так сильно хочу этого. Я попросила его о ребенке. Наверное, он тоже волнуется. Мне так кажется. Он ведь нормальный человек, а нормальные люди волнуются перед важными решениями. Но я попросила, и он здесь.

- Останешься сегодня у меня? - предлагаю.

- С удовольствием, - отвечает с легкой улыбкой. Мы вновь флиртуем. - Я больше не хочу отпускать тебя ни на одну ночь. Как насчет съехаться? Кстати, я сегодня весь день размышлял, куда в этой квартире можно втиснуть мои рубашки и стол для работы....

И тут я начинаю хохотать!

Он замолкает и терпеливо ждет, пока просмеюсь.

А я не могу остановиться! Хохочу неистово! Громко! Представляю вещи Савелия в этих квадратных метрах и от смеха болит живот. Я болтаю ногами. Он приподнимается на локте и наблюдает за мной.

А когда я, наконец, затихаю, говорит с той же легкой с улыбкой:

- Нужно подумать о расширении квадратных метров, да?

- С твоей гардеробной, боюсь, придется.

- Значит, это да?

Я пожимаю плечами, и мы снова целуемся.

Савелий

Утром у меня возникло граничащее с уверенностью ощущение, что этот мир можно спасти. Что его хочется спасти. Как будто в непроглядной мгле замаячил огонек, которым можно согреться.

Саша гремела тарелками в кухне, бурча на себя за неаккуратность. Я выключил будильник, посмотрел в окно, по привычке поразмышлял о бренности бытия. Улыбнулся и отправился в ванную.

* * *

- Я здесь! - Саша окликает с балкона, и я, накинув вчерашнюю рубашку, выхожу к ней.

- Доброе утро. Ты рано проснулась. Все в порядке? Иди-ка сюда.

Мы целуемся, явно успев соскучиться друг по другу. Пахнет свежим кофе.

- Да, рановато. Не знаю почему, просто выспалась. Как насчет завтрака с видом на тусклую дождливую московскую осень?

- Идеальное начало дня, говорю как адвокат, у которого впереди две встречи.

- С жуликами?

- Плюс-минус, - усмехаюсь.

- Гончарный кружок — это хорошо, но я что-то начинаю сама тосковать по «жуликам» и их хитрым историям.

Мы присаживаемся за столик, болтаем о планах на день. Неспешно накрапывает дождь. Саша делится, что собирается навестить отца после работы.

Довольно спокойно мы обсуждаем дело Савенко, и тактику поведения Саши. У Гаянэ Юрьевны много хороших качеств, и даже я, в общем-то человек с улицы, по-человечески ей сочувствую. В такой момент особенно четко понимаешь, насколько тонка грань между свободой и заключением. Как легко излишне храбрым поступком испортить жизнь. Со мной этого не случится, - опасная фраза. Щелчок пальцев и сбываются худшие опасения. Я никому не советую играть с законом. Лучше найдите другой выход. Чем бы ни занимались — помните, один щелчок пальцев, и время вспять не воротишь.

Мы оба согласны с тем, что Саше будет лучше отдохнуть хотя бы до нового года. Много стрессов, перемен, не лучшее время для поиска работы. Ей нужна передышка, и мне было бы приятно устроить её. В конечном счете, очень часто в нашей жизни все упирается в деньги. Такая пошлая банальность.

Именно деньги когда-то толкнули нас с Адамом в криминал, а Савенко - на сделку. Страх остаться без них заставляет годами страдать на нелюбимой работе. Успех тоже меряется деньгами. Наверное, лишь получив их в полной мере, получается осознать, что совесть, молодость, дружба и любовь - не продаются. Я не знаю, понял ли это Адам. Но я — определенно.

- Кстати, как там твои стажеры? - спрашивает Саша.

Я быстро рассказываю, что уволил Кирилла. Парнишка хлопнул дверью и грозился заставить меня пожалеть.

- Это хорошо, - тут же объясняю я. - Гнев толкает на подвиги.

- Думаешь, у него получится?

- Я уже позвонил Першиковой, они его возьмут с распростертыми объятиями.

- Ты выгнал стажера и похлопотал о его будущем?

- Разумеется я похлопотал о его будущем, у меня же Яна осталась. Дуреха до смерти втрескалась в этого простофилю. Если он не достигнет успеха, начнет с ней конкурировать и в итоге испортит девчонке жизнь. Придется поспособствовать.

Саша смеется, и я спрашиваю:

- Что?

- Ничего.

- Говори. Ну же.

- Я подумала, что тебе срочно нужны свои дети. Хватит так сильно заботиться о чужих.... Прости, не стоит об этом шутить?

- Все в порядке. Я... видимо никогда не думал о том, что у меня могут быть дети. Поэтому не знаю пока, как реагировать.

Столько сирот вокруг, зачем плодить новых. Эту фразу я не произношу вслух, она проносится в моей голове автоматически. Саша не поймет моих страхов, как и любая домашняя девочка из любящей семьи. И Слава Богу. Я оставлю их только для себя, и как знать, может однажды они сами растворятся в этой непроглядной мгле, если наш с Сашей огонь разрастется до костра. И вспыхнет до неба.

* * *

Утро в гончарной мастерской начинается рано. Я отвожу Сашу на работу, после чего отправляюсь к себе, чтобы поменять одежду и взять кое-какие документы. По пути долго разговариваю с Тархановым насчет его заблудившихся денег. Со скрипом мы приходим к кое-каким соглашениям, а когда я оказываюсь в тишине квартиры, на меня вдруг наваливается усталость.

Философа на нашем обычном месте не оказалось (я специально проехал мимо), поэтому некоторое время размышляю о жизни в одиночестве. Думаю об Адаме с Радой, о своей юности и планах на будущее. Сильно тянет в одну церквушку на берегу моря, которую я часто посещал в детстве и юности, и прихожане которой чуть позже стали клиентами в моем тогда еще только-только открывшемся юридическом кабинете.

У нас с религией сложные отношения.

Я перебираю левой рукой четки.

Когда я был мал, вера словно вела меня за собой, Бог крепко держат за руку, и весь мир, несмотря на боль и тяготы, казался непонятным, но справедливым. В подростковом возрасте произошел слом, я не видел справедливости нигде и не в чем. И вновь прийти к Богу удалось не сразу. Когда-то давно один священник сказал мне, что любовь Бога — единственное, что остается с тобой в любые, даже самые страшные минуты в жизни. Поэтому тем, кто сохранил в себе веру, должно быть, живется чуточку легче. У Адама веры не было. Точнее, была, но лишь в себя и свои собственные кулаки. Возможно, ему пришлось сложнее. Имею ли я право ненавидеть его за его решения?

Жизнь никогда не будет прежней. Но нужна ли она прежняя мне сейчас? Хочу ли я за нее цепляться?

Я думаю о Саше, о нашей прошлой ночи, и рожденном в глубине души, неистовом желании бесконечно целовать ее губы. Брать ее нежное тело на живую. Брать так, как никогда никакую другую женщину. Отчаянно прижимать к груди, а на утро за чашкой кофе слушать о ее мечтах, примеряя их на себя.

Будущее будоражит.

Нет, философ не прав - я не циник, и если повезет - никогда им не стану.

Мы с моим другом детства Адамом Алтайским совершенно разные, но есть у нас одна общая черта, которая когда-то и определила дружбу — это смелость сопротивляться судьбе. Что бы она для нас ни готовила, какие бы клеймо нам на лоб не лепила — в конце концов мы выбираем именно ту жизнь, которая нравится. Компромиссы нас не устраивают.

Меня впечатлил пример отца Саши — он так сильно любит свою работу, что скрывал плохое самочувствие, лишь бы выступить с той опереттой. Я обожаю свою работу — со всеми её минусами вместе взятыми. Азарт, адреналин, сделки. Волны дофамина от победы. Но одной девушке плакать достаточно.

Поэтому, будучи образованным, гибким, и всё ещё способным мечтать, я набираю номер помощницы и прошу ее отменить все встречи в первой половине дня. И найти для меня окошко к кардиологу.

Примерно месяц спустя

Сегодня крайне насыщенный день.

Ещё до рассвета я выехал в сторону столицы. Пробыл в родном городе недолго - нужно было уладить кое-какие дела, посвятить маму и сестру в планы, подготовить к нашему с Сашей визиту. Саша умирает от желания лично рассказать моей матери, какое сокровище та вырастила, и слушать по этому поводу ничего не желает. Её ждет сюрприз.

Мои родные отличаются от родственников Саши. Безусловно, мама и сестра любят меня и искренне желают только хорошего, просто они другие люди, и изменить их мировоззрение невозможно. По крайней мере — не в моих силах.

У нас всех разные жизни, разные характеры, разные старты и, как следствие, разные травмы. Мама и сестра давно живут вдвоем. С личной жизнью и карьерой не сложилось. Они ни в чем не нуждаются, по крайней мере я делаю для этого многое. Но и ни к чему не стремятся. Обе ни разу не были у меня в гостях в Москве, хотя я приглашал не единожды. Они словно не хотят знать, что жизнь бывает другой. Не пускают в себя и тени сомнений, что столица — котел, полный разврата и греха, что у нас здесь сплошное зло, страдание и плохие люди.

Обе свято верят, что за каждый кусочек счастья придется заплатить, а значит, лучше не радоваться вообще. Они безусловно поддержат в беде, но никогда не разделят радость. Их путь — смирение, и я его уважаю.

Но понимаю, что Саша будет в шоке. Просто в шоке от мироощущения, которое моя мать захочет ей навязать.

Саша не поймет на словах, но однажды увидит сама, раз так ей хочется.

Я спешу, потому что завтра у Саши день рождения, я приготовил ей подарок, но и не только его. Кое-что планирую подарить уже сегодня. Этот день тоже особенный — ее отца, наконец-то выписали из больницы, и он обживается дома.

Вечером по этому поводу будет небольшой праздник только для своих. И тоже приглашен, разумеется. Это первая такого рода вечеринка, на которой будут присутствовать Сашин отец и брат, и я намерен не терять зря времени. В бардачке машины лежит коробочка.

Я купил это кольцо еще две недели назад. Оно было единственным, поэтому пришлось потратить неделю на ожидания, пока уменьшат размер. Еще неделю я ждал подходящий момент. Ну а сегодня мне пришли результаты последних анализов, и я решил, что пора.

Мобильник вибрирует.

- Ну что, как ты? - весело спрашивает Саша.

- Проехал Воронеж.

- Так ты успеваешь! Ура!

- Ну разумеется я успеваю, рыбка. Я же обещал, что к ужину буду.

- Как я рада, ты себе даже не представляешь! Мы все та-ак волнуемся! Мама с самого утра не выходит из кухни.

- Из-за чего волнуетесь?

- О, Боже. Из-за твоего присутствия, конечно!

Смеюсь.

- Ты шутишь сейчас?

- Если бы.

- Ты ведь знаешь, я ем все, что дают.

- По тебе не видно. Мама, честно говоря, в ужасе от того, что ей пришлось готовить для самого адвоката дьявола!

Морщусь.

- А я уж и забыл, как «приятно» было узнать прозвище, которым вы меня ни за что окрестили.

- Ни за что? Ну простите. Сексуальных и одновременно умных адвокатов в наш суд задувало нечасто. Сплошное искушение. Анализы пришли? - меняет она тему.

- Да. Всё хорошо.

- Правда? И молчишь! Ты же обманываешь? Покажешь мне?

- Покажу, - смеюсь. - Будем жить долго и счастливо.

- Обязательно! Главное, что долго!

Я впервые в жизни прошел такого рода обследование, в ходе которого у меня обнаружили, простыми словами, небольшой врожденный порок сердца. В космос с ним не возьмут, но с парашютом прыгать — можно хоть каждый день. Операция не требуется, но в случае сильных стрессов возможна поломка. Каждый год желательно проверяться, придерживаться диеты и меньше нервничать. В принципе, это рекомендация любому мужику, возраст которого близится к тридцати пяти.

Мне скоро тридцать четыре. Все эти годы я не особенно беспокоился о себе или своем сердце, и оно начало подавать сигналы. Онемение в руке — один из достаточно громких, его стоило услышать. Для справки: я уже неделю ничего такого не чувствую.

Снова звонит Тарханов.

- Здравствуйте.

- Савелий Андреевич, добрый день. Все в порядке? Деньги у вас?

- Все идет по плану.

- У меня плохое предчувствие.

- Вы получите деньги завтра утром по вашему времени. Еще немного терпения.

- Нервно мне, Савелий Андреевич.

- Уверяю, все под моим личным контролем.

- Будьте осторожны. Места себе не нахожу.

Я оказался прав — нашему другу, калифорнийскому олигарху, пытаются перекрыть возможности для бизнеса. И сделают это в ближайшее время. Ни я, ни кто-то другой здесь помочь не сможет. Мы завершаем последнюю сделку и прощаемся.

Спустя пятнадцать минут проезжаю обычный перекресток. Из-за угла выныривают сразу три машины с проблесковыми маячками. Врубается сирена. Одна из машин резко преграждает путь, я машинально хватаюсь за поворотник, но не успеваю его включить — сразу торможу.

Шины скользят по асфальту, и мой мерс плавно останавливается у обочины.

Водительская дверь распахивается. Парни в бронежилетах и балаклавах вытягивают из машины. Я поднимаю руки, но их тут же заламывают и фиксируют стяжками.

- Савелий Андреевич Исхаков.

- Верно. А вы кто?

- Старший лейтенант Пахомов, ФСБ. Срочно нужны понятые!

Спустя пять минут Пахомов в присутствии двух явно случайных туристов снова достаёт удостоверение, называет должность и фамилию и объявляет об обыске. Силовики открывают багажник и достают оттуда две сумки.

Александра

Савелий опаздывает, и я начинаю беспокоиться.

Обычно я не названиваю ему с целью поторопить — это совершенно бессмысленно, он всегда действует так быстро, как позволяют обстоятельства. Но мама переживает, да и папа каждые пять минут интересуется, когда уже можно сесть за стол. В квартире витают безумно-аппетитные запахи, горячее остывает. Мы все ждём одного человека, и это выглядит неуважительно.

Поэтому пишу пару сообщений.

Не доставлено.

Звоню — недоступен.

Тут же придумываю тысячу оправданий: села батарея, сломался телефон, да мало ли что еще могло случиться!..

Например, что?

Ужин был назначен на шесть. В половину седьмого я звоню еще раз и растерянно развожу руками.

- Может, он застрял на трассе, где не ловит сеть. Проколол колесо или что-то в этом роде.

- Давайте подождем еще, - предлагает Коля. - Я пока не очень голоден.

Все соглашаются. К восьми часам мы не выдерживаем и приступаем к ужину.

Матвей, который воспользовался особым положением, в связи с семилетним возрастом, и поел вовремя, смотрит телек. Я отдаю себе отчет, как быстро успела отвыкнуть от громких заставок мультфильмов. Очень люблю родителей и квартиру, в которой выросла, но от мысли, что скоро поеду в свою собственную, где будет тихо — любви как будто становится в два раза больше.

Ну где же Сава?

Папа пьет минералку, мы — белое вино, которое Коля разливает по бокалом. За папино здоровье и возвращение домой! Первый тост, второй и третий - об одном и том же. И нет, конечно, папа не выздоровел, и окончательно не выздоровеет уже никогда. С этим нам пришлось смириться еще четыре года назад. Но сегодня мы снова выиграли у болезни раунд! Получили отстрочку! А уж какой она будет — год — пять — десть или двадцать лет — только Богу известно. Надежды у нас хоть отбавляй, как любви и жажды жизни! И сегодня мы просто рады, что собрались вместе. Что у нас все хорошо.

Аппетит вот только отсутствует. Я страшно беспокоюсь за Савелия, мешая салат в чашке. И в тот момент, как звонят дверь, подпрыгиваю словно на пружине!

- Я открою, сидите! - выпаливаю, спеша в прихожую.

Не гладя в глазок отмыкаю замки, распахиваю дверь, и, увидев его, кидаюсь на шею. Сжимаю крепко-крепко.

- Опоздал, прости, - говорит он в полголоса, сжимая мою талию.

Мы быстро нежно целуемся.

- Что-то случилось? - Мое сердце чувствует.

- Выйдешь ко мне на минуту?

- Конечно. - Закрываю за собой дверь и тут же спрашиваю: - Что произошло? Что у тебя с лицом?! Господи. Ты что, подрался?

У него ссадина на скуле.

- Я? - Морщится он, дескать, он что, осел?

- Попал в аварию?

- Тише. Ш-ш--шш. Послушай меня.

Замолкаю не без труда. Он вкратце объясняет, что на трассе его остановили силовики. Одну из сделок олигарха, которые вел Савелий, давно держали на контроле. Савелий должен был перевезти крупную сумму наличных, но в последний момент поручил это доверенному человеку.

- Парни явно расстроились неудаче. Неаккуратно бросили сумки на асфальт, и разбили банки. Мама передала тебе солений.

- Серьёзно? Это так мило с её стороны!

- Поблагодаришь её, хорошо? Она собрала тебе всё самое особенное. И если я скажу, что не довез, будет больше проблем. Лгать плохо, но иногда — нужно. Все как у нас с тобой на работе.

- Вообще ничего не уцелело?

- Только огурчики, - он достает пол-литровую баночку из пакета.

- Прекрасно. Я очень люблю огурчики, - прижимаю их к груди.

- Три бутылки настоек тоже попали.

- Не-ет! - тяну я, ужаснувшись.

- Боюсь, что да.

- Но ты обещал! - деланно возмущаюсь я. - На фейхоа, мандарине и вишне!

- На следующей неделе съездим ко мне. Я тебя свожу в пару баров. Только не расстраивайся.

- Точно свозишь?

- Сто процентов.

Мы поедем на юг к его родным местам!

- Тогда не буду.

- Но шампанское в ящике не пострадало, - достает из пакета пару бутылок. - Это все тебе.

Держать неудобно, и я мы все подарки возвращаем в пакет.

- Прекрасно! Хоть что-то.... Я так рада, что ты приехал, - обнимаю его. - Места себе не находила. Так а ссадина откуда?

- Ну скатался на допрос. Ребята были неаккуратны, но это больше от раздражения. Ничего страшного. На их месте я бы тоже был огорчен.

- Значит, сделка осуществится?

- Скоро узнаем. Один пожилой мужчина как раз должен приближаться к Воронежу... Впрочем, это потом. Зайди, пожалуйста, домой, и скажи, что у меня была неудачная тренировка в зале, и чтобы твои не испугались.

- Хорошо.

- Я подойду через две минуты. Кое-кого нужно дождаться.

- Ладно.

Я делаю все, как договорились: успокаиваю родных, открываю баночку огурчиков, пробую один и (они совершенство, клянусь), пишу благодарственное сообщение маме Савы.

Когда тот снова звонит в дверь, открывать ему идет уже Коля.

Не удержавшись от волнения, я подскакиваю на ноги. Это будет первый семейный ужин с его присутствием.

Савелий заходит в квартиру с тремя букетами: два огромных для меня и мамы, чуть попроще — Любе, что очень вежливо с его стороны.

Мама нервничает. Раскрасневшись, она неловко приобнимает Савелия. Тот выглядит как всегда безукоризненно. Образ портит лишь ссадина на скуле. Хотя, почему портит? Савелий Исхаков — самый хитрый, самоуверенный и наглый адвокат из всех, кого я знаю. Иногда даже приятно увидеть напоминание, что он живой человек — из плоти и крови. Бедные фээсбэшники.

- Давайте за стол! - всплескивает руками мама. - Я снова разогрею горячее!

- Ещё одну минуту, пожалуйста, - Савелий обращается к ней по имени отчеству. И получив согласие, подходит к моему папе. Тот пока не может долго стоять, поэтому сидит за столом. - Дмитрий Николаевич, я очень рад видеть вас дома в добром здравии.

- Не без твой помощи, Савелий, спасибо еще раз.

- Я был рад помочь. Но сегодня я бы хотел тоже попросить вас об одной важной для меня вещи.

Я сжимаю в руках тяжелый букет роз, щеки горят, сердце колотится. Мама гремит шкафами в поисках ваз.

- Савелий, я тебя слушаю, - церемонно говорит папа.

- Я люблю Сашу, и хотел бы попросить у вас её руки.

Что? Мои глаза заволакивает пелена, а нос начинает щипать.

Все замирают. Люба выключает звук на телеке и становится тихо. Савелий продолжает:

- Ни один человек на свете для меня не был важен так, как ваша дочь. Самая мудрая, добрая, искренняя девушка. Таких больше нет и я знаю точно, никогда не будет. Я даю вам слово, что сделаю ее счастливой. Приложу для этого все усилия, если понадобится — совершу невозможное. Все, что мне нужно, это любить Александру и видеть ее улыбку.

- Божечки! - всплескивает руками мама.

Папа принимает его речь как должное. Неспешно кивает. Поднимаемся и протягивает Савелию руку, тот ее пожимает.

- Моя дочь — настоящее сокровище, Савелий. Я очень горжусь ею. И всем сердцем.... - он делает паузу, сорвавшись на эмоции, буквально не выдержав, и я плачу, - всем сердцем желаю ей огромного счастья. Если Саша согласна, я буду рад благословить вас.

Боже мой.

Когда Савелий поворачивается ко мне, мое сердце разрывается на кусочки. Картинка плывет, я быстро моргаю, чтобы избавиться от слез.

Савелий улыбается. Опускается передо мной на одно колено и протягивает коробочку.

- Ты с ума сошел, - шепчу я, улыбаясь. - Я же не выдержу и буду рыдать.

- Александра Дмитриевна Яхонтова, ты выйдешь за меня? - спрашивает он.

В коробочке сверкает невероятной красоты кольцо.

- Да. Конечно, да. Я с удовольствием!

Он надевает мне кольцо на безымянный палец, мы обнимаемся и под аплодисменты и восторги моей семьи, целуемся. Громко бахает шампанское! Это коля открыл бутылку, и мы все смеемся. Мама быстро достает вытянутые бокалы. А я...

Я так сильно счастлива, что себя не помню. В какой-то момент бросаю взгляд на папу, и вижу, что он тоже плачет. Скупо, по-мужски. Борется с собой, но не может сдержать эмоции, и меня окончательно прорывает. Я рыдаю у своего жениха на плече, немало напугав его. О нет, теперь мы все рыдаем и обнимаемся! Сава ошарашенно озирается, ему придется многое узнать о моей эмоциональной семье.

Чуть успокоившись, я обнимаю маму, и папу изо всех сил. Потом Колю с Любой, показываю им кольцо. Матвея, который просто рад, что все рады. И снова возвращаюсь к папе. Мой любимый папочка. Нам так нужен был еще один раунд, чтобы он увидел меня с кольцом, а потом и в белом платье. Чтобы дал это согласие. Облегчение и радость за меня так явно отражаются на его лице, что я чувствую огромную благодарность Савелию.

Конечно, я бы вышла за него и без сказочного предложения. Скажу как есть - мне бы хватило эсэмэски от госуслуг с просьбой подтвердить дату регистрации.

Я бы скакала как коза счастливая!

Но мои родители — очень ждали этот день. Они так счастливы, и все это так правильно, так подходит нам и так важно, что моей любви становится больше.

Савелий это сделал для меня. Он так сильно старается. Каждый день, во всем, и я не знаю, можно ли любить мужчину сильнее, чем его люблю я. Мой чуткий, добрый, понимающий. Самый лучший. Можно ли быть такой счастливой?

* * *

Следующим утром мы просыпаемся у меня. Солнечный свет мягко проникает сквозь шторы, я сонно потягиваюсь и неуклюже подползаю к Савелию. Забираюсь к нему на грудь, он тут же начинает поглаживать мои ягодицы.

- Доброе утро, - шепчу я.

- Доброе. У тебя еще есть десять минут.

- Все в порядке?

Он что-то внимательно читает в телефоне.

- Просто идеально, - говорит он.

- Деньги дошли, значит?

- Старый философ тот еще бандит, оказывается. Смотри-ка.

Показывает экран с открытым калькулятором, а там огромная сумма денег.

- Что это?

- Наши комиссионные.

- Серьезно? И на что мы потратим?

- На казино, конечно.

- Отлично, - я утыкаюсь ему в шею, вдыхаю аромат кожи и нотки туалетной воды, которую так обожаю.

Он смеётся.

- Что за безбашенную девочку я отыскал в строгом зале суда? - щипает меня за зад, а когда я ойкаю, целует в лоб. - У меня есть пара квартир на юге, думаю их продать. И с учетом комиссионных, нам хватит на что-то здесь. Как думаешь?

- Ты хочешь купить квартиру?

- Я знаю, кто тебе нравится эта, но Саш, я едва помещаюсь в твоей душевой. Я уже не могу так жить, мне же не двадцать.

Это правда — он едва помещается.

- Тогда нам нужно выбрать район, чтобы поближе к работе.

- Я напишу своему риэлтору. Обсудим.

На моем пальце сверкает необыкновенной красоты кольцо. Рядом со мной - любимый мужчина с идеальной буквой Ф. Мы строим планы на будущее. Я широко улыбаюсь и на секунду зажмуриваюсь от радости.

- Улицу Пречистенка я пока тебе не обещаю... - бросает Савелий.

- И Слава Богу! Я себя там чувствую очень странно. Мне кажется, у твоей консьержки Биркин.

Он хохочет.

- Тебе показалось. Это максимум удачная реплика.

- Да вот не уверена!

- Твои подружки, кстати, от моей квартиры были в восторге.

- Я бы лучше съездила с тобой в отпуск, - шепчу я. - Чтобы ты и я — вдвоем. Ничего не делали хотя бы дня четыре.

- Пока с трудом себе такое представляю.

- Только валялись бы в постели...

- Хмм, возможно, я попытаюсь вырваться на неделю.

Моя очередь рассмеяться.

- Я бы хотела, чтобы ты меньше работал и больше времени проводил со мной. Свозил меня на юг, познакомил с мамой и сестрой. Показал свои любимые места. Рассказал о прошлом и о том, почему тебя некоторые приятели называют Святошей...

- Что-о-о? Это ты где такое услышала?

Смеюсь.

- И почему Исса?

- О, нет, - морщится. - Только не это.

- Мне всё интересно. Всё-всё! - заглядываю ему в глаза. - Исса. Тебе идет.

- Мне нравится, когда ты называешь меня Сава, - произносит в полголоса. - Меня так никто больше не называет.

- Ладно. - Почему-то я очень волнуюсь. Помолчав, добавляю: - Но однажды ты мне все расскажешь.

- Однажды — может быть. Либо это все станет неважным.

- Либо так. Нам всегда есть и будет о чем поговорить.

- Умная, красивая и верная. Три из трех.

- Что?

- Я хочу тебя.

- Не меняй тему!

Он откладывает мобильник, делает ловкое движение, и я мгновенно оказываюсь под ним. Савелий нависает сверху.

- Здравствуй, моя Саша. - Мягко касается губами шеи, и я вспыхиваю.

- Привет, - шепчу, улыбнувшись.

Мы смотрим друг другу в глаза и снова целуемся.

Теплая погода держится всего неделю, а я уже готова к весне — поменяла зимнюю одежду на пальто, теплые ботинки - на лоферы. Савелий же продолжает изнывать от холода.

Месяц назад мы вернулись из отпуска, он увидел тучи в иллюминаторе и расстроился. Московское майское небо вгоняет его в тоску, мы всё чаще обсуждаем покупку домика на море.

- Вот и солнце, смотри, - говорю я, когда мы выходим из машины, возле ресторанчика. - М-м-м-м, витаминчик Дэ! Впитываем активно!

- Где? Ах это, - деланно вздыхает он. - Разве это солнце, Саша? Экран моего ноута светит сильнее.

- Вот оно что, - вздыхаю я, откровенно издеваясь, и он закатывает глаза.

Малышка пинается, я автоматически замедляю шаг и прикладываю ладонь к животу.

- Всё в порядке? - Савелий подходит ближе.

- Да, - улыбаюсь. - Никак не привыкну, что чувствую её настолько хорошо.

Поначалу я часами могла лежать, прислушиваясь к себе и ощущениям. Не верилось, что она у меня есть.

- Наверное, она голодная, - предполагает Сава.

- Может быть.

- Пойдем, покормим ребенка. Я слышал, в этом ресторанчике неплохие завтраки.

- Да, ты прав. Я ужасно голодная.

- Поспешим!

Я опираюсь на руку мужа, и мы направляемся к украшенной цветами террасе, где нас встречает приветливая девушка. Провожает к забронированному столику, где мы пьем воду с лимоном, листаем меню и наслаждаемся солнечным утром. По-настоящему солнечным, что бы Савелий там ни говорил!

- Кажется, я хочу всё, - сдаюсь я.

- Мы возьмем все.... - говорит он тут же.

- Да нет же! - смеюсь я, обращаясь к официантке. - Он пошутил, еще минуту, пожалуйста... Давайте овсяную кашу с ягодами, апельсиновый фреш, блины с лососем и капучино.

Через пятнадцать минут мы завтракаем, обсуждая планы на день. Малышка снова засыпает, а я пытаюсь устроиться поудобнее, и Савелий уступает мне свою подушку.

Он исполнил мое заветное желание сразу после свадьбы — я забеременела в первый месяц после росписи. Мы и до этого не пользовались защитой, но наверное, наша дочка любит порядок еще больше, чем ее родители вместе взятые. За последние погода мой живот — кажется, стал необъятным, но этого мало: с каждым днем он становится все больше и больше. Я всерьез подумываю о декретном отпуске, хотя изначально собиралась работать до родов.

Работать — это сильно сказано.

В декабре я начала брать кое-какие дела, поначалу совсем простые. Оказаться в суде, но по другую сторону баррикад, до сих пор волнительно. В первый раз я и так сильно разнервничалась! Приехала на сорок мнут раньше и сидела в машине, смотрела на знакомое крыльцо, колонны. Столько лет прошло в этих стенах. Мурашки бегали по коже.

Сейчас я, как говорит Савелий, вхожу во вкус. Если замечаю, что секретарь пытается слегка обмануть, указывая на несуществующие правила, я пресекаю мгновенно. Александру Яхонтову не провести!

Удивительно, но мне было ужасно приятно случайно встретить в коридоре Кристину. Она бросилась мне на шею, мы крепко обнялись, словно подружки, а потом сходили выпить кофе. У Крис все хорошо, она работает с другим судьей, все также получает поблажки, не переживает не из-за чего. Дождиков ее достал. Крис зовет его занудным скуфом и закатывает глаза каждый раз, когда в разговоре всплывает его имя. Папа говорит, ей нужно держаться судьи, и она держится, но это не совсем то, чего бы ей хотелось в жизни. Иногда она скучает по работе со мной и Гаянэ Юрьевной. Савенко, кстати, под домашним арестом, ждет суд.

К Илье я ни разу не зашла поздороваться. Так вышло, что он единственный из всей нашей братии оставил в моей душе неприятный осадок со своей неуместной любовью.

Кстати, Кристина первая в суде заметила мое положение, и поделилась, что тоже беременна, только срок еще совсем мал. Надеюсь, Илья не потеряет её.

* * *

Мы с Савелием, как обычно, увлекаемся разговором и завтрак растягивается почти на час. Обсудить есть что — на днях мы присмотрели квартиру, и теперь нужно столько всего решить, относительно ремонта, цвета стен, что голова кругом!

В остальном мой день свободен.

- Я отвезу тебя, - предлагает Савелий.

- Я не домой. Хочу к Марго заскочить в салон.

- Как она?

- Узнаю, расскажу. Утром была в настроении.

- Позови её в гости в пятницу. Мне подарили бутылку выдержанного вина, и мне не с кем ее открыть.

- О, она с радостью!

Возможно, могло создаться впечатление, что подружки только и делают, что помогают мне. На самом деле, мы взаимно поддерживаем друг друга, и сейчас вновь наступила моя очередь — мужчина Маргариты позвал ее замуж, Марго пока не готова менять жизнь настолько кардинально, но мужчину любит и боится потерять. Она взяла две недели подумать, срок истекает на днях.

- У меня сегодня три встречи, потому могу тебя забрать, - снова включается Савелий.

- Всё в порядке, я могу добраться сама.

- Я знаю, что ты всё можешь сама, но мне несложно.

Он просит собрать для него кофе и чиабатту с курицей с собой, а когда все готово - оставляет чаевые и помогает мне накинуть пальто.

- И в понедельник у нас узи, помнишь?

- Конечно.

Мы идем к машине через небольшой сквер, я любуюсь фонтаном, вокруг которого куча толстых голубей подъедают пшено, Савелий чуть корректирует маршрут, и мы проходим мимо лавочек.

На одной из них отдыхает пожилой мужчина. Седые волосы, изрезанное глубокими морщинами лицо, ясный взгляд.

Я заинтересовываюсь им из-за необычного вида — не часто встретишь на московских улицах дедушку в костюме тройка. И из-за того, что тот неотрывно наблюдает за нами.

- Ты его знаешь?

- Немного. Подойдем, - говорит Савелий.

Ставит на лавочку рядом с мужчиной стакан с кофе и пакет с чиабаттой.

- Господин адвокат, пусть твой Бог даст тебе и твоей семье здоровья, - чуть кланяется мужчина.

- Спасибо, Лев Семеныч. Давно вас не было видно, я начал волноваться.

- Ездил в путешествие. Возможно, вы помните, что я вел эпистолярный роман с одной итальянкой. Тренировал язык и все такое.

- Да, и что?

- Захотелось навестить лично.

- Вот как. И как погода в Риме?

- Хуже, чем в Тоскане, куда мы вдвоем съездили. Кстати, я надеялся вас встретить там. Все выглядывал. И не говорите, что вам не к кому.

- Вы как всегда лезете не в свое дело, - усмехается мой муж.

- И что вы мне сделаете? Все же я советую вам с вашей дамой сердца обязательно слетать в те края.

- Вообще-то моей женой Александрой. Саша, это Лев Семенович, мой приятель.

- Очень приятно.

- О, какие новости! Поздравляю вас от всей души!

- Спасибо, - благодарю я.

- Говорю же, давно вас не было видно, - произносит Савелий.

- А я вам говорил, что не пропаду холодной зимой, теперь уж точно, благодаря вам. Я вернулся как раз к открытию террасы моего любимого ресторанчика, - подмигивает.

Я чуть приподнимаю брови.

- Может быть, в следующий раз присоединитесь к нам за завтраком? - интересуется Савелий.

- Может быть, однажды в Тоскане? Мы прекрасно провели время с той итальянкой. И намерены повторить.

Мы прощаемся и продолжаем свой путь к парковке.

- А кто это? - спрашиваю я.

- Один знакомый. Философ, может, помнишь, я как-то рассказывал? Не обращай внимания.

- А, философ. У тебя всегда... очень неожиданные знакомства. Ты полон сюрпризов, Сава.

- Говорит мне женщина, в животе которой сидит настоящий ребенок.

Смеюсь. Мы садимся в машину, Савелий проводит рукой по моему округлому животику.

- Она спит. Наелась и отдыхает, - говорю я полушепотом, словно мой голос может разбудить дочку.

- Почему это так по-человечески приятно слышать?

Мы улыбаемся друг другу. Он возвращается глазами к дороге, плавно выжимает газ, а я так и продолжаю улыбаться.

Потому что мы любим друг друга, Сава. А теперь, и её тоже. А еще потому, что ты хороший человек. И будешь прекрасным папой.

Примерно четыре года спустя

Савелий

Наш самолет задержали на пять часов, но Виктории и в голову не приходит огорчаться. В первые же пять минут пребывания в зале ожидания моя дочь познакомилась с двумя мальчиками, и теперь они носятся между столами и диванами. Мне остается страховать и молиться, чтобы никто не разбил голову.

Я никогда не интересовался инженерным делом, но могу дать совет тем, кто мечтает создать вечный двигатель или что-то в этом роде — обратите внимание на детишек. Каким-то образом эти создания умудряются выдавать невообразимый КПД на одной лишь каше.

- Вика, ты голодная? Дочь? - окликаю её.

Малышка качает головой и подкрадывается к товарищу со спины. Ей скоро четыре, с каждым днем ее рост становится выше, а мои обожаемые пухлые щечки, напротив, уменьшаются. Вика меняется так быстро, что иногда мне кажется — мы не успеваем ее любить так, как следует. Жизнь идет своим чередом.

Тем временем в бизнес-зал заходит еще одна семья, и Вика тут же встречает их ребенка словно администратор или, скорее, хозяйка.

- Привет! Как тебя зовут? Я - Виктория Савельевна Исхакова, мне скоро четыре, - объявляет она, встряхнув длинными, собранными в хвост волосами.

Вика любит порядок, она добродушна и открыта миру. Кого-то она мне напоминает.

Сидящая рядом Саша беспомощно всплескивает руками:

- Смотри, она куда-то тянет очередного ребенка.

- Пусть тянет.

- Вдруг он не хочет играть?

- Мало ли чего он не хочет? Что вообще за мода такая сидеть по углам и стесняться? Так ни карьеру, ни личную жизнь не построишь.

- Наша дочь не знает, что такое скромность, Савелий.

- И слава богу. Что ты так смотришь? Покажем ей потом на примере какого-нибудь затюканного сынишки властных родителей.

Саша закатывает глаза и отворачивается. Иногда мы не сходимся в методах воспитания. Но неправым я себя не считаю. Почему это Виктория Савельевна Исхакова должна вдруг вырасти скромницей? Разве для этого её отец столько работает?

Тем временем, наконец, объявляют посадку. Набегавшись, Вика засыпает в впервые пять минут после взлета, и весь полет мы с Сашей предоставлены сами себе.

Для справки: это наш первый отпуск заграницей. Я не думаю, что Вика запомнит хоть что-то и поэтому не вижу в нем большого смысла. Но я задолжал Саше медовый месяц: когда звал замуж, обещал все на свете, в том числе свозить в Италию на родину Леонардо да Винчи, Микеланджело. Тем более, у меня здесь живут крестники.

За язык никто не тянул. Сашей вновь ждет ребенка, и мы решили, что либо сейчас, либо уж очень не скоро.

- Всё в порядке? - спрашиваю. - Ты выглядишь задумчивой.

- Это ты с самого утра выглядишь задумчивым, и я из-за этого беспокоюсь.

Она отлично меня читает. С этим ничего не сделаешь.

- Иди ко мне.

Я поднимаю подлокотник, и Саша устраивается на моей груди.

- Удобнее?

- Намного. Меня немного мутит, если честно.

- Попросить леденцов? Или что-то посущественнее?

- У меня есть, спасибо. Расслабься хоть немного, я всего лишь хочу немного поныть. И полежать. На тебе.

- Я расслаблен, ной, сколько влезет. Сегодня просто.... забей. Это не имеет значения.

- Я помню про день рождения твоего друга. Но подумала, вдруг ты забыл, не хотела напоминать и расстраивать.

- Я не расстроен. Более того, я прекрасно провожу его, не сомневайся.

- Может быть, тебе было бы комфортнее поговорить с кем-то, кто его тоже знал? Позвонить Раде, например. Поднять бокал вина?

- Я не люблю обсуждать с ней Адама.

- Просто стараюсь помочь.

- Я знаю. - Целую ее руку. - Спасибо. Что было, то было. Праздники для живых, в конце концов.

- Может быть.... мы всё же заедем к Раде в гости? Сколько ты уже не видел крестников? Тебя же приглашали. Нас всех - и не единожды.

- Я думал об этом, но рейс задержали, и теперь вроде как поздновато. Ты же знаешь Раду, она начнет уговаривать остаться на ночь, я терпеть не могу ночевать в гостях.

- Брось. Нам необязательно оставаться у них, тем более, мы заранее забронировали отель.

- Смысл тащить Вику и беременную тебя на такой крюк? Ради пары часов?

- Мы в отпуске, Сава. И мы с радостью сделаем небольшой крюк по родине Ренессанса.

- Хмм.

- Что означает твое хм? Ты не хочешь? Если не хочешь, не поедем.

- Я.... не знаю. Не уверен. Мне неприятно это осознавать, терпеть не могу сомнения.

- А я обожаю сомнения, они напоминают, что ты по-прежнему живой человек, который способен меняться и менять мир. По крайней мере наш с Викой. Сава, я так счастлива, что мы в отпуске! Мне до сих пор не верится. Я очень-очень счастлива, мы летим в Италию! Какая разница, в какой ее части находиться?

- В общем-то да.

- По приезде меня ждет куча работы. Я, кстати, решила взяться за дело того врача из «Эккерт-про». Не совсем мой профиль, но не дает оно мне покоя.

- Хорошо, я тебе его отдам. Дело можно сделать громким, создать прецедент.

- О, да! Ситуация сама по себе вопиющая, и победа будет громкой. Представь, мы добиваемся восстановления репутации врача. Здорово же? Я еще уговорю Алену Евсееву на встречный иск!

Саша эмоционально жестикулирует.

- Жажда крови чувствуется в голосе. А ты ей веришь?

- Ты знаешь, почему-то да. С первой минуты.

Мы молчим некоторое время, и Саша продолжает:

- У нее глаза честные. Не смейся сейчас, я знаю, как это звучит, но я говорю сейчас Савелию-мужу, а не Савелию-адвокату. Я как будто вижу в ней себя почти пять лет назад, свое отчаяние — когда теряешь дело всей жизни. Мне повезло тогда, а ей — не очень. Я хочу ей помочь по-человечески, понимаешь? Вдруг ей никто больше не поможет?

- «Эккерт-про» впрягаются за нее по полной.

- Да, кстати. Удивительное дело — гос больница умыла руки, а частная клиника не боится лезть на рожон.

- Может, там замешает личный интерес?

- Думаешь, у Алены роман с кем-то из руководства клиники?

- Я не знаю. Но на твоем месте обязательно бы выяснил. Потому что любые личные связи, а уж тем более служебные романы, могут изменить ход любого дела. Уж поверь моему опыту.

«ОливСтрой», кстати, проиграли дело. После чего потянулась серия апелляций, где мы уже взяли победу, так сказать, измором.

Впрочем, измор, наглость, бабки или черная магия — способ не имеет значения, главное - результат. Та победа стала важным этапом — теперь, если бизнесу угрожает опасность, в первую очередь думают о Савелии Исхакове. Мне нравится столица, деньги здесь текут рекой.

* * *

Вика крепко спит, пока самолет садится. Не просыпается даже тогда, когда я беру ее на руки и несу к трапу. Мы получаем багаж, вызываем такси... Лишь устроившись в автокресле минивэна, дочь открывает глаза и сообщает, что достаточно отдохнула, и готова к приключениям.

Что ж. Я решаю, что это знак, и называю адрес, который давным-давно скинула Радка. Приключения, так приключения.

Темнеет. Я смотрю на проносящиеся за коном незнакомые пейзажи и думаю о том, что самое сложное в любом решении — это его принятие. Дальше — неизбежно становится легче. В конце концов, мы остаемся один на один с последствиями, которые можно для начала оценить, а потом уже попытаться исправить или смириться. Это куда проще, чем бояться. Страх неизвестности — самый большой стопор.

Радка не обманывала — у них целая фазенда. Огромная территория огорожена каменным, утопающим в зелени забором. На участке несколько строений, ближе всего расположен самый большой, видимо, хозяйский дом.

Пахнет густой зеленью, воздух влажный.

Мы стоим у ворот, я слышу лай Киры и напрягаюсь. Губы против воли растягивает улыбка. Акита Адама лает в двух случаях — либо когда всем грозит страшная опасность, либо от переизбытка чувств.

Держу Вику на руках.

- Собачка. Там собачка! - шепчет она с восторгом.

- Это большая, как мишка, но добрая собачка, - объясняю я. - Её не стоит бояться.

Саша выглядит встревоженной, мы стоим в чужой стране у чужого забора. И я начинаю мучительно осознавать, какая это была глупая идея.

В этот момент ворота распахиваются, и к нам навстречу выбегает (я не ошибся, именно выбегает) Адам, то есть Давид Литвинов.

Конечно, я узнаю его мгновенно, несмотря на тусклое освещение и тот факт, что мы давно не виделись.

И я солгу, если скажу, что мой пульс не ускоряется.

В крови кипит смесь горечи и волнения.

И всё же я намерен вести себя аккуратно - у человека главный праздник. Испортить его — худшее, что можно сделать.

- Савелий! Глазам не верю! Вика, Саша! - восклицает Давид и что-то в его голосе царапает душу.

Что-то острое, горячее, что-то так сильно напоминающее искреннюю радость, что я чувствую себя сбитым с толку.

Кира прыгает вокруг нас и отчаянно бьет хвостом.

- Кира, место! Место! Не бойтесь, ради бога, она просто сильно радуется! - выпаливает Адам.

Сумбурно. Запыхаясь.

Господи.

- Я не боюсь, просто она огромная! - восклицает Саша.

- Саша, как я рад увидеть тебя лично! - восклицает Адам. - Савелий, Вика! Проходите в дом, там Рада, мальчики....

И я понимаю, что происходит — Адам нервничает. Так сильно нервничает, что его волнение передается всем.

- У меня как раз фонарь сломался, ничего не видно. На террасе намного светлее. Вы как добрались? Нужно было предупредить, я бы вас встретил.

- Все в порядке, мы взяли такси, - говорю я. - Но спасибо.

- Вика, иди сюда, - Саша хочет взять у меня дочь, но я качаю головой — в ее положении не стоит поднимать тяжести.

- Мы ненадолго. Едем в отель, решили поздороваться. Тем более, повод. Или вы не отмечаете? - Я вдруг понимаю, что поздравлять Давида с днем рождения Адама неуместно.

- Конечно, отмечаем. По-семейному. Проходите. Правильно сделали.

Он суетится.

Чёрт.

Это так заметно.

Я делаю вдох. В груди начинает печь.

Мы заходим на террасу, потом в дом, где нас встречают Рада, крестники и еще какие-то люди. Полагаю, отец Адама. И его жена.

Убедившись, что акита не снесет ребенка любовью, опускаю Вику на ножки.

- Как же у вас красиво! - хвалит Саша, озираясь.

- Моя жена, Александра. И дочь, Виктория, - представляю я Адаму свою семью.

Мы избегаем смотреть друг другу в глаза. Но я делаю над собой усилие, потому что именно мы приехали в гости. Вторглись на его территорию.

- Очень приятно познакомиться! - Эти его «очень». Адам с любопытством рассматриваю мою маленькую девочку.

Так странно представлять ему своего ребенка. Как будто две части разные жизни столкнулись.

- Саша, ты всех знаешь заочно. Кроме Давида.

- Да, точно. Мне тоже очень приятно познакомиться, Давид. Раду и Рому с Ярославом я регулярно вижу по видео связи. Приветики! А там дальше кто?

- Ура-а-а! - восклицает Рада, подбегает и обнимает сначала слегка смутившуюся Вику, потом Сашу.

А потом и меня.

- Как мы счастливы, - шепчет. - Ты не представляешь себе. Ты себе даже не представляешь.

- Да перестань.

- Я так вас люблю! - сбивчиво.

- Давайте же скорее к столу! - восклицает Давид.

- Мы ненадолго, - объявляю я. - Заехали увидеться...

- Я даже слышать ничего не хочу! Савелий!

Рада увидит Сашу и Вику в гостиную, и мы остаемся наедине.

- Давид, - отвечаю я.

Наши глаза встречаются.

- Спасибо тебе, что приехал.

- Это не событие.

- Для меня — еще какое событие.

- Перестань. Мы взрослые люди, у каждого своя жизнь, глупо прятаться за прошлым. Мы с Сашей действительно проезжали мимо, а так как Радка приглашала — решили, будет невежливо проскочить. Я прошу прощения, что поздно, рейс действительно задержали.

- Исса, - перебивает он. - Ты отлично выглядишь.

- Спасибо. То же самое можно сказать о тебе.

Он протягивает руку.

Видеть его живым — по-прежнему непривычно. Здоровым, улыбающимся. В нормальном доме, в кругу семьи. И как бы там ни было, это — красиво. Наверное, если ради чего-то и стоит рисковать, то ради вот такой жизни.

Я отвечаю на рукопожатие. Оно становится крепким, а потом Адам на мгновение притягивает меня в свои крепкие дружеские объятия. Его радушие, сердечное гостеприимство, нескрываемые эмоции заставляют мою сердечную мышцу значительно ускориться. Пропустить удар и ускориться снова. Мы обнимаемся как братья, и я осознаю, что мне этого не хватало. Как будто ненадолго вернулся в юность, и знаете что, не всегда те дни были плохими. В том числе, благодаря этому человеку.

- Виктория Савельевна Исхакова! Мне почти четыре! - с выражением и царской статью представляется моя трехлетняя дочь, и мы оба хохочем.

- Савелий, я в шоке. Она прекрасна.

- Я знаю.

- Вылитая ты в детстве.

- Ну это вряд ли.

- Клянусь. Именно с такими же интонациями ты лечил мне какую-то ерунду из библии.

- Какую-то ерунду, - повторяю я, закатив глаза. - Ты всё ещё жив благодаря этой ерунде.

- Не исключаю. - Он снова хлопает меня по плечу как будто от избытка чувств, и мне становится не по себе.

Мы родом из мелкого южного городка, где было не принято выказывать какие-либо чувства, да и вообще чувствовать. Мы в общем-то всегда были скупы на эмоции, и общались больше по делу.

За последние годы Адам изменился. Рада про это говорила, но я не особенно вникал. Расслабился, стал добрее. А может, он стал таким, каким всегда должен был быть? Обычно среда ломает, подстраивает под себя. Как знать, как бы все сложилось, получи мы другие старты.

Моя дочь устраивается за столом и тянется к винограду. Адам откупоривает бутылку вина, я прошу у Рады газированную воду для Саши и общаюсь с крестниками и остальными гостями.

Адам сидит во главе стола и светится улыбкой. Волнуется и даже не пытается этого скрыть. Старается угодить всеми способами. Предлагает кучу вариантов, чуть ли не умоляет провести хотя бы несколько дней у них. И это действует.

Черт возьми. Еще как действует.

Не смотря на броню, на уверенность в разрыве всех связей, моя душа как будто оживает.

Я вижу одно — нас здесь ждали.

Нам рады.

Наше присутствие делает этот вечер лучше. Лед медленно тает, тает....

В какой-то момент я беру бокал, поднимаюсь и произношу:

- Предлагаю тост за Давида Литвинова. За еще один день рождения этого человека. Немного у меня таких людей в окружении, к кому можно приехать... свалиться, как снег на голову, и где тут же устроят пир по этому поводу. - Все смеются. Рада отмахивается, дескать, разве это пир, скромный ужин, вот если бы она знала о визите.... Я продолжаю: - У всех, наверное, в моем возрасте немного. Но тем ценнее эти моменты. Я думаю, одна мысль о том, что такие люди есть — делает этот мир лучше. А нашу жизнь — ярче. За Давида!

- За друзей!

____

Мои дорогие, я от всей души спешу поблагодарить вас за то, чтобы были рядом и поддерживали Личный интерес) Как я уже говорила не единожды, эта книжка и эти герои станут одними из моих любимых) И я буду счастлива, если они понравились и вам!

А сейчас я бы хотела пригласить вас в свою новинку в которой мы встретим Сашу и, возможно, Савелия) Саша будет юристом главной героини.

Побочный эффект

С уважением и любовью

Оля В : )

Конец