Yūzō Yamamoto

«山本 有三»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

– Бум! Бум!

Звуки барабанов, в которые где-то далеко колотили загонщики, доносились какие-то бессильные, словно отсыревшие от этой падающей сверху снежной трухи. Сёгун сидел за прикрытием из прутьев и ветвей и, не отрывая глаз, смотрел на расстилавшееся впереди порыжелое поле. По его широкой и плоской черной лакированной шляпе с гербом, изображавшим веточку мальвы, одна за другою катились и падали ему на колени капли талого снега, но он как будто не замечал их и продолжал пристально смотреть вперед.

– Ваше сиятельство, снег идет. Не угодно ли отдохнуть немножко?

Слова принадлежали слуге, стоявшему перед князем на коленях и склонявшемуся перед ним в почтительном поклоне.

– Пока пожалуйте в избушку, а той порою и снег перестанет. На юге уже посветлело, – стало быть, погодка скоро разгуляется.

Хидэтада не отвечал ни слова. Он сидел по-прежнему с неприветливым выражением на лице на походном табурете и не проявлял никакого намерения покинуть прикрытие.

Вверху со звонким гомоном проносились стайки дроздов и клестов, спугнутых барабанным боем.

– Ваше сиятельство, как бы здоровью не повредить…

Слуга снова склонился перед князем в низком поклоне, но Хидэтада сделал вид, что не слышит, и продолжал смотреть в сторону синевшего впереди дубового леса. Несмотря на то, что, здесь не переставая сыпалась еще ледяная труха, там, впереди, ярким теплым пятном на земле играло солнце. В его лучах свежее выступали стволы деревьев, объеденные дикими лошадьми и кабанами. Вдруг где-то совсем близко в лесу послышался разноголосый гвалт:

– Ва-а-а! Ва-а-а!

Вслед за тем из леса выскочили как ошпаренные пять-шесть зайцев и кувыркаясь поскакали в сторону прикрытия.

– Зайцы, зайцы! – раздался из свиты чей-то возглас.

Хидэтада равнодушно дал проскакать зайцам мимо, словно это были не зайцы, а сухие листья, гонимые ветром.

Следом за зайцами из-за деревьев показалась целая толпа загонщиков, которые бежали, стуча по земле бамбуковыми шестами.

– Где же кабаны? Чего не гонят крупного зверя? – раскрыл наконец рот Хидэтада.

В голосе его послышалось недовольство. Он уже более часа сидел так, притаившись за прикрытием, а перед ним пробегала только мелюзга вроде зайцев и лисиц. До сих пор не показалось не только порядочного кабана, но даже ни одного оленя. Сёгуном понемногу овладевало раздражение.

Перед тем как приехать сюда, в Тоганэ, в провинцию Сосю, он около десяти дней провел в непрерывной охоте с соколами, начавшейся еще в Косигая, в провинции Бусю. Охота эта, видимо, стала надоедать ему. Вчера, когда он прибыл сюда и ему доложили, что в последнее время здесь пошаливают дикие кабаны, разоряющие посевы, он решил избавить местных поселян от этой беды и приказал на сегодня наладить облаву.

Хидэтада хорошо владел ружьем и даже на соколиной охоте частенько снимал с кулака и передавал сопровождающим своего сокола, предпочитая пустить в ход ружье – до такой степени он чувствовал себя уверенным в стрельбе. И теперь он с нетерпением ждал появления какого-нибудь кабана, чтобы одним выстрелом уложить его на месте, но кабаны, как назло, не появлялись. Сегодняшняя облава решительно не нравилась Хидэтада.

Раздраженный тон Хидэтада привел слугу в замешательство и заставил его побежать к главному загонщику, чтобы передать волю князя. Вскоре там и сям с новой силой загудели охотничьи рога из огромных раковин, забили барабаны и раздались бодрые крики загонщиков. Холодный ветер подхватил разнообразные звуки и со свистом понес их по просторам опустевших полей, вздымая и крутя в воздухе клубы снежной крупы, перемешанной с сухими дубовыми листьями. Белые крупинки снега и коричневые обрывки листьев безжалостно хлестали по щекам сёгуна, но он не покидал своего убежища, продолжая сверлить взором расстилавшееся перед ним поле.

Из-за леса раздался громкий звук выстрела. Он ударился в низко нависшие над лесом тучи и прозвучал оттуда унылым эхом. Расставленные по местам охотники насторожили внимание.

Раздался второй выстрел, и в тот же самый момент на полянке перед сосновым лесом, стоявшим в отдалении, коричневым бугром вздыбилась земля, словно покатилась волна землетрясения, резко сотрясая на своем пути маленькие сосны. Еще немного, и этот бугор, соединившись с осенним ветром, бешено помчался навстречу группе ожидающих, поднимая тучи опавших листьев. Хидэтада уже заметил несущийся на него ком земли и, вскинув к плечу ружье, стал целиться. Зверь словно почуял это: он, как нарочно, несся прямо на направленное в него дуло. Хидэтада выбрал момент и нажал курок. Загремел выстрел. Хидэтада каким-то чутьем почувствовал, что пуля попала в цель. Зверь, однако, не падал: должно быть, рана была не смертельной. Он только на мгновение задержал свой бег, а затем яростно вздел голову кверху, защелкал клыками и с новой стремительностью бросился в сторону Хидэтада.

Когда у разъяренного кабана вздымается дыбом на спине щетина, ее зовут в простонародье «свирепым волосом». Зверь несся, грозно подняв длинные колючие волосы на своем жестком хребте. Казалось, что это мчится само поле – дикое и колючее.

Вид его заставил Хидэтада отбросить в сторону ружье и резко выхватить из рук стоявшего рядом воина из свиты длинную пику. Глаза у князя налились кровью, а лоб покрыло свинцовой бледностью. Несмотря на надвигавшуюся опасность, князь, однако, старался не потерять своей величественной осанки и крепко схвативши пику, держал ее наперевес.

В это время впереди него раздался чей-то крик:

– О-ой!

Голос принадлежал молодому самураю, смело бросившемуся сбоку наперерез бегущему зверю. При звуке голоса кабан, не добежав до князя нескольких шагов, вздел уши кверху и порывисто повернул набок короткую шею. В следующий момент он набегу описал крутую дугу и понесся в сторону кричавшего. Он словно совсем забыл о том, кто стрелял в него, и во всю прыть своих коротких ног мчался на нового врага. Расстояние между обоими быстро сокращалось. Когда оно уменьшилось до 4–5 саженей, разъяренный зверь вдруг вздел кверху свой потертый короткий хвост, защелкал клыками и со страшной силой обрушился на молодого самурая. Казалось, что это рухнула глыба земли, под которой молодой человек будет раздавлен, как былинка. Этого, однако, не случилось: смельчак вдруг очутился сбоку огромного зверя, и в тот же момент кабан зарылся носом в землю, а его задние ноги высоко взлетели кверху. Молодой человек тем временем наловчился и молниеносным ударом выхваченного меча снес зверю пятачок на рыле. Пораженный в самое чувствительное место, зверь, не отрывая носа от земли, волчком завертелся на одном месте. Вместе с ним затанцевали в головокружительной пляске и снежинки, увлекаемые поднятым вихрем против ветра. Молодой человек, не проявляя ни малейшего страха, улучил момент, когда зверь повернулся к нему боком, и с силой всадил ему меч под лопатку. Движение зверя сразу ослабело. Тогда смельчак подбежал вплотную и нанес последний смертельный удар в горло своей жертве.

Это был огромный матерый кабан, до 40–50 кан весу, у которого, казалось, на хребте от старости готовился прорасти лес.

Кто же был этот молодой человек, поразивший свирепого владыку лесов? Его имя было Исигая Дзюзо Садакиё. Он принадлежал к свите сёгуна Хидэтада. Отец его, Горо Дайю Киёсада, тоже был самураем, но не из громкой фамилии. Дзюзо был приближен сёгуном после летней осады Осакского замка, когда ему было всего 22 года. За выдающиеся боевые заслуги он был награжден тогда леном, дававшим доход до 300 коку риса в год. Безумная храбрость, доходящая до дерзости, дала Дзюзо возможность выдвинуться в качестве беспримерно ловкого лазутчика. Он был вообще человеком, не знавшим страха и с полным презрением, относившимся к смерти.

Вот и сегодня, когда после неудачного выстрела Хидэтада раненый зверь в слепой ярости бросился на повелителя, Дзюзо, ни минуты не колеблясь, выскочил сбоку и повернул зверя в свою сторону окриком: «О-ой». В эту минуту им владела лишь одна мысль: отвлечь опасность от господина, бросив на карту свою жизнь.

Но отчего он издал именно этот крик? Оттого, что из личного горького опыта знал, что если крикнуть таким образом, то в какую бы сторону кабан ни бежал, он непременно повернет голову в сторону кричащего.

Дело было года два тому назад, после того как кончилась первая осада Осакского замка. После боя, разыгравшегося за стенами замка, Дзюзо, опьяненный своими удачами ходил самодовольный и не раз похвалялся своею смелостью. Однажды случай занес его в какую-то горную деревушку, где зашел разговор об охоте на диких кабанов. Желая показать свою ловкость и отвагу, Дзюзо немедленно снарядил облаву. Вдвоем со своим слугой он залег в засаде – в горной ложбине, по которой проходили кабаны, – а все местные охотники были наряжены загонщиками.

Время было в самый разгар весны, когда у кабанов начинается течка. Недолго пришлось Дзюзо ожидать в своей засаде, добыча в скором времени показалась прямо перед его глазами. Дзюзо решил подпустить зверя как можно ближе и, выбрав момент внезапно обрушил на него сокрушительный удар меча. Казалось, что череп кабана разлетится от этого удара вдребезги. Однако голова зверя оказалась словно выкованной из стали. Клинок отскочил от нее, содрав лишь клочок кожи. Кабан пришел в ярость и бросился на Дзюзо, но тот успел отскочить в сторону и нанести один за другим еще два удара. Результат был тот же клинок отскакивал от зверя, как от металла, не нанося ему никакого вреда. Дзюзо не оставалось ничего иного, как отсечь кабану передние ноги, и только таким путем ему удалось избежать клыков.

Разумеется, вся эта кутерьма была далека от тех результатов, какими заранее хвастался Дзюзо перед охотниками, и ему стыдно было показаться им в таком виде. Между тем к месту, где стоял Дзюзо, вылетели еще два огромных кабана. Дзюзо с невольным раскаянием подумал, что напрасно он навязался на эту несчастную охоту. Однако думать было уже поздно. Дзюзо мысленно приготовится к концу и решил рубить до тех пор, пока меч не вывалится от изнеможения из рук. Вместе с готовностью умереть он почувствовал и некоторое спокойствие. Дзюзо решил теперь не давать позорных промахов и не сносить добыче передних ног, а разрубить хотя бы одного кабана вдоль или поперек туловища, чтобы в случае своего гибельного конца не вызвать на лице охотников иронической улыбки. Когда один из кабанов помчался прямо на него, Дзюзо, уклонившись немного в сторону, пропустил его мимо себя и на лету ударил мечом по туловищу. Сверх ожидания огромная туша зверя легко распалась надвое, рухнув у самых его ног. Дзюзо даже растерялся от такого легкого свершения своего замысла.

Вместе с тем к нему окончательно вернулась его бодрость, и он решил точно таким же манером покончить и со вторым зверем. Между тем, пока происходила схватка с первым кабаном, второй бросился на слугу Дзюзо, и тот, загнанный на дно ложбины, отчаянно отбивался теперь от наседавшего зверя. Как только Дзюзо заметил это, он хищной птицей полетел к месту схватки. Крутой склон ложбины, переплетенный корнями деревьев, однако, задержал его бег, и слуга, в конце концов, был поднят кабаном на клыки. Несмотря на отчаянное сопротивление, враг оказался слуге не под силу. Дзюзо устремился на зверя, горя желанием справить кровавую тризну над трупом своего верного слуги. Он поразил кабана тем же приемом, что и раньше: как только зверь бросился на него, Дзюзо, чуть уклонившись в сторону, пропустил кабана мимо себя и наотмашь ударил его поперек туловища. Туловище распалось надвое, словно разрубленная сухая ветвь.

Дзюзо впервые постиг тогда, каким образом можно разрубить пополам любого кабана. Обычно, когда кабан приблизится на расстояние 5–6 саженей, его хвост с потертой щетиной моментально вздергивается кверху, и тогда он бросается на человека. Нужно уловить этот момент и, когда хвост поднимется, уклониться в сторону и на ходу сильно ударить мечом по туловищу.

Дзюзо было жаль своего погибшего слугу, но мысль о том, что ему удалось разрубить пополам двух огромных зверей, наполнила сердце Дзюзо гордостью и восхищением перед своею ловкостью. Через некоторое время к месту схватки подошли охотники. С их помощью Дзюзо предал земле тело своего слуги, а затем, взвалив на плечи охотников разрубленные туши кабанов, победоносно пошел впереди к спуску с горы. Когда группа прибыла в деревню, мальчишки встретили изуродованные охотничьи трофеи смехом:

– Глядите! Что это такое? Ну и нарубили. Только шкуры попортили.

У Дзюзо похолодело сердце. Охотники нарочно не сказали ему ни слова, ребятишки же, которым было неизвестно, чьих это рук дело, совершенно спокойно делились ироническими замечаниями.

В эту самую ночь, справляя поминки по погибшему слуге, Дзюзо выслушал из уст одного старого охотника секрет, как следует убивать кабанов. По словам старика, когда кабан, собираясь броситься, поднимает кверху хвост, следует уклониться в сторону, как это сделал и Дзюзо, но в этот момент никогда нельзя рубить по голове или по туловищу. Самое чувствительное место у кабана – это нос, и нужно постараться отрубить его. Тогда кабан завертится на одном месте, как волчок, и можно смело бросаться к нему, чтобы нанести последний удар в горло. Таким способом без промаха можно уложить любого кабана. Если не удался первый удар в горло, нужно разить под лопатку и затем еще раз кольнуть в горло. При таком условии можно быть спокойным и за целость клинка, и за невредимость шкуры. Добыча достанется в руки в цельном виде. Кроме того, если кабан напал на спутника или несется в его сторону, то прежде всего нужно громко крикнуть «О-ой!». Это самый верный способ выручить товарища из беды. Стоит только издать крик, как кабан обернется на голос и устремится в сторону кричащего.

Все это Дзюзо впервые узнал в ту памятную ночь. Будь известно это ему ранее, он несомненно не дал бы погибнуть своему спутнику в горах. Всему виной были его хвастливость и рисовка своей ловкостью. Это они привели к непоправимому несчастью. Вот отчего Дзюзо сегодня бросил навстречу несущемуся кабану громкий возглас:

«О-ой!». Этому научил его горький опыт. Блестящие результаты превзошли все его ожидания. Дзюзо хотелось только одного: заставить разъяренного зверя, стремительно наступавшего на господина, изменить направление. Этого было бы вполне достаточно. Дзюзо совершенно не думал о том, что он сам может попасть на клыки зверя. Все его мысли были сосредоточены на том, как бы отклонить опасность от господина. И вот господин остался не только совершенно невредимым, но этот матерый кабан, на хребте которого, казалось, пора уже было вырасти лесу, пал, сраженный одним его ударом. Нечего и говорить, что самодовольству Дзюзо не было пределов. Чувствуя приятное прикосновение падающих сверху холодных крупинок снега к разгоряченному лицу, Дзюзо тихими шагами направился в сторону сёгуна. Он готовился к тому, чтобы рассказать князю, если тот спросит, о неудаче, какую потерпел он несколько лет тому назад, и о секрете, открытом ему престарелым охотником. Но Хидэтада уже не было на прежнем месте. Дзюзо узнал, что князь прошел в хижину, чтобы отдохнуть, и направился туда с намерением справиться, как князь себя чувствует. Но сёгун не проявил желания его видеть. Это показалось Дзюзо странным. Он не рассчитывал удостоиться княжеских похвал, но непозволение даже явиться пред светлые княжеские очи привело его в недоумение.

– Что это, сегодня князь не в духе? – тихо спросил Дзюзо одного из слуг.

– Страх как серчает.

– Из-за чего же? И охота как будто ничего.

– Из-за того, что лезешь куда не спрашивают, – сердитым тоном ответил слуга.

Дзюзо продолжал оставаться в недоумении. Он хлопал глазами, растерянно глядя на собеседника.

Тот продолжал:

– Ты что думаешь? Кто сегодня охотится, князь или ты? – Дзюзо стоял, словно оглушенный ударом бревна. Потом его голова и руки вдруг бессильно ткнулись в землю, покрытую белым саваном.

– Ты что это затесался в свиту? Отправляйся-ка назад.

– Не пойду.

– Тебе же было приказано старейшиной, чтобы дома сидеть и не сметь никуда показываться. А ты тут разгуливаешь! Захотел, чтобы еще больше наказали?

– Как хочешь, а только я старейшине не слуга. Не ему служить рядился, а князю. Так в случае чего не задумаюсь и ослушаться, будь то хотя и приказание старейшины.

– Околесицу несешь. Давно ли испортил настроение князю в Сосю, в Тоганэ? А тут опять такие вещи говоришь.

– Это правда, что изволил тогда на меня князь разгневаться, а только никакого распоряжения мне, чтобы сидеть и никуда не показываться, не было. А раз не было, то разве не надлежит подданному находиться возле особы господина? Пусть говорит мне кто хочет, а я слуга своему сёгуну и буду следовать за ним, куда он пойдет.

– Ох, и упрям же ты, просто сладу нет.

– А ты не изволь тревожиться. В ответе не останешься.

Разговор этот происходил спустя несколько дней после охоты на кабанов в Тоганэ. В этот день Хидэтада отправился охотиться с соколами в Синдзюку. Узнав об этом, Дзюзо, находившийся в затворе как опальный, поспешно собрался в путь и тихонько пристал к княжеской свите. Товарищи пробовали отговаривать его, чтобы не попасться на глаза князю, но Дзюзо упрямо стоял на своем. Он лишь старался держаться подальше от князева паланкина.

Самовольный выход из-под ареста, наложенного старейшиной, был противозаконен и недопустим. Это хорошо знал и сам Дзюзо. Но он был из тех людей, которые не остановились бы и перед нарушением воинской дисциплины, как это уже было проделано во время летней осады Осакского замка.

В то время Дзюзо числился в свите ямасироского воеводы Доки и нес службу в отряде, которому назначено было оставаться в Эдо. Но ему нетерпимо хотелось быть участником сражения. Он несколько раз подавал прошения об этом, но разрешения так и не последовало. Тогда Дзюзо тайком отлучился из отряда, распродал свою одежду, собрал деньги на дорогу и в одном кимоно из коричневой ткани «цумуги» отправился догонять войско Хидэтада, поручив нести военные доспехи своему оруженосцу. Они шли день и ночь без отдыха, двигаясь по Токайдоскому тракту быстрее лошадей. Ноги у Дзюзо распухли от ходьбы, но он добился своего: он догнал наконец войско в городе Фусими.

Нарушение воинской дисциплины было непозволительным проступком, но искренний порыв Дзюзо вскоре получил огласку и Хидэтада дал ему молчаливое разрешение следовать за войском. Мало того, Хидэтада в знак сочуствия к порыву Дзюзо подарил ему даже три серебряные монеты. Дзюзо пережил тогда незабываемое чувство. Вот и сегодня он нарушил постановление, но это не значило, что нарушил он его намеренно. Нет, он просто считал, что как поданный он непременно должен быть там, где находится его господин, – этого требовала совесть.

Группа вышла из густого леса возле Окидо и подошла к озеру, находившемуся возле Синдзюку. Хидэтада вылез из паланкина и пошел пешком через рощу криптомерий. Она окаймляла озеро, поросшее растрепанными зарослями сухого тростника. Хидэтада оглянул озеро. На поверхности воды плавало пять-шесть уток. Хидэтада подозвал сокольничего и, взяв сокола, посадил его себе на кулак. Он уже нацелился было на уток, как вдруг остановился: за узким и длинным мыском, выдававшимся направо, он заметил что-то белое. Он вгляделся попристальнее. За мыском сидел аист, какие редко залетают в Японию: белый с черными подкрылками, по которым словно провели наваксенной щеткой. Неожиданная и редкостная добыча, находившаяся прямо перед глазами, заставила серце Хидэтада забиться от волнения. Продолжая держать сокола на руке, Хидэтада не сводил глаз с большой белой птицы, следя, как она шарила клювом в воде в поисках корма.

– Ружье! – тихим голосом приказал Хидэтада и, осторожно сняв сокола с кулака, передал его сокольничему. Глаза его тем временем ни на мгновение не упускали из виду стоявшую в воде птицу.

Охота была соколиная, но это не значило, что Хидэтада будет пользоваться исключительно соколами. Если, смотря по обстановке, выгоднее было пускать в ход ружье, Хидэтада не стесняясь пользовался им. На первом месте стояло достижение цели, и именем соколиной охоты смущаться было нечего. Таково было правило, которого Хидэтада всегда держался.

Хидэтада принял от одного из слуг свиты ружье и твердой рукой навел дуло в сторону белой птицы, стоявшей у края воды.

Почуял ли аист, что ему грозит опасность, но он вдруг встрепенулся и, громко захлопав крыльями, взвился в воздух. В тот же самый момент Хидэтада нажал курок.

– Ба-бах! – прогремел оглушительный выстрел. Он разнесся над поверхностью воды и отдался где-то в глубине рощи. Еще не успел затихнуть звук выстрела, как белая птица сорвалась и устремилась вниз. Казалось, что это оторвался и покатился книзу кусок белого облака, плывшего в небе.

Среди свиты пронесся гул восхищенных голосов: все хвалили меткость сёгуна. Хидэтада опустил ружье прикладом на землю и, опершись на него, как на посох, с довольным видом смотрел, как падает птица. К сожалению, добыча упала не на землю, а на самую середину озера. Сокольничьи засуетились, забегали по краю озера, не зная, как достать птицу. Озеро было большое, и не было никакой возможности дотянуться до его середины. Единственное, что можно было сделать, это броситься кому-нибудь в воду, но удерживала мысль о происшедшем недавно случае. Во время охоты в Сосю подбитая утка упала тоже посредине озера, и один из смельчаков, раздевшись донага, бросился в воду и поплыл к добыче, но умер от холода, не достигнув ее. После этого случая бросаться в воду было воспрещено.

– Лодки нет ли? Лодку скорее! – раздались голоса.

Никаких лодок на этом уединенном озере, конечно, не водилось. Кто-то посмекалистей догадался использовать срубленные и сваленные в кучу криптомериевые бревна. По его почину сокольничьи принялись вязать плот.

В этой суматохе никто и не заметил, как на противоположном берегу озера выскочил из чащи голый человек. Через минуту он с громким плеском бултыхнулся в воду. День был хотя и солнечный, но такой холодный, что вода между стеблями тростника покрылась тонкой пленкой льда. Человек, однако, не обращая внимания на режущий холод, быстро плыл, отмеривая саженками, к середине озера.

– Что он с ума сошел? Не знает, что такого же безумца на днях постигла смерть от холода? Да и как он осмелился, не спросив разрешения, протянуть руку к добыче, подстреленной самим князем?

Свита с замиранием сердца следила за движениями смельчака, а он, не обращая ни на кого внимания, приблизился к плававшему на воде аисту, высоко поднял его обеими руками над головой и, искусно работая ногами, в стоячем положении поплыл к берегу. Навстречу ему в это время отчалил плот, слаженный сокольничьими. Заметив его, плывущий остановился у самого его края и почтительно передал сидящим добычу. Затем он снова с головою бултыхнулся в воду, скрылся под ней и поплыл обратно к тому берегу, откуда появился.

Хидэтада проводил его долгим взором, а затем спросил, обращаясь к свите:

– Кто это?

В свите уже давно узнали в пловце Дзюзо, но стояли и молча переглядывались, так как боялись, как бы снова не навлечь на Дзюзо гнев князя.

– Кто это? Уж не Дзюзо ли?

Стоявшие поблизости молча кивнули головами.

– Опять лезет куда не спрашивают. Что за негодяй!

У некоторых из свиты невольно екнули сердца. Впрочем, Хидэтада ограничился только этими словами и больше ничего не произнес.

Спустя несколько времени сёгун уже охотился в Итабаси. Он довольно-таки часто выезжал на охоту. Причиной тому была и его страсть к ней, а кроме того он пользовался ею, как средством для военной закалки и для обследования того, как живет народ.

Дзюзо продолжал неотступно следовать за свитой князя. Должно быть удачная охота привела Хидэтада в хорошее расположение духа. Завидев издали Дзюзо, он подозвал его:

– Ну-ка, подойди!

Дзюзо подошел с опущенной головой. Весь вид его выражал крайнее почтение, граничащее с трепетом.

На лице сёгуна изобразилось выражение великодушия.

– Дзюзо, можешь получить свои мечи.

У Дзюзо – этого милого выскочки, на которого князь никак не мог окончательно рассердиться, на глазах выступили слезы, затуманившие на минуту все окружающее.

В прозрачной синеве плавно описывал большие круги ястреб.

Такая надпись была вывешена высоко на тростниковом плетне, окружающем четырехугольную площадь. Толстые, жирные буквы, неровно выведенные кистью, стояли с поднятыми кверху правыми плечами и били в глаза своей вульгарность. Под низом была сделана приписка несколько коротких, лающих строк:

Некоторые предусмотрительные даймё имели обыкновение держать у себя на всякий случай как можно больше вассалов. Таких даймё называли в народе «чадолюбивыми». После битвы под Осака правительство «бакуфу», чтобы урезать влияние отдельных даймё, установило воинскую повинность, по которой численный состав собственных дружин даймё сокращался соответственно размеру их ленного дохода, выражавшегося в коку риса. Так, например, даймё, получавший с лена 10 тысяч коку риса в год, мог иметь в своем распоряжении 20 ружей, 10 луков, 50 пик, 3 знамени 25 всадников. Эта правительственная мера, естественно, не давала владетельным князьям возможности держать у себя излишнее количество людей. Сократился не только наем новых вассалов, но приходилось отказывать и прежним, долгое время получавшим от даймё жалованье. В результате развелось много странствующих самураев. Некоторые из них, кто посмелее да поискуснее, переходили из провинции в провинцию и называя себя «подвижниками ратного дела» («муся-сюгёся) либо «военных дел мастерами (бухэн-моно), хвастались своим искусством в надежде найти себе нового хозяина либо заработать средства на жизнь.

«Фехтовальщик на мечах, не знающий себе равных» принадлежал, по-видимому, к породе именно таких странствующих вояк. Правда, слова «не знающий себе равных» звучали довольно громко, но с этим еще можно было мириться. Другое дело было с заявлением: «Ничего не имею против быть зарубленным». Даже в обстановке постоянных кровавых потех, какими отличалось то время, оно способно было привлечь взоры прохожих. В самом деле, фехтование на бамбуковых эспадронах можно было видеть где угодно, но такое состязание, в котором партнер заранее соглашается быть зарубленным, представляло собой редкое зрелище.

В то время, о котором идет речь, военное искусство было в особенном почете, и даже простые крестьяне и горожане, из тех, кто побеспокойнее, охотно занимались всеми его видами. Вполне естественно, что упомянутая вывеска привлекала ежедневно огромные толпы народа к огороженному тростниковым плетнем пространству. Здесь были и охотники действительно попробовать остроту своего меча на этой сорвиголове, были и пришедшие просто поглазеть на кровавое зрелище.

Фехтовальщик, не знающий себе равных, был, по-видимому, на самом деле из незаурядных. По крайней мере, он уже выдержал целый ряд состязаний и вышел из них без единой царапины. Мало того, что он оставался совершенно невредим, он, кроме того, еще делал своего партнера общим посмешищем, дразнил его, изводил насмешками и кончал тем, что выбивал меч из рук незадачливого фехтовальщика.

Зрители от восхищения только щелкали языками и не жалели расточать похвалы, говоря между собой, что таким бесподобным хладнокровием в этой опасной игре может обладать только человек, действительно уверенный в своем умении. Между тем дерзость этого отчаянного рубаки начинала граничить с нахальством: он стал взимать не только плату за состязание с тех, кто вызывался выступать против него с настоящим мечом, но и плату со зрителей. Вдоволь насмеявшись и натешившись над неудачником, он каждый раз клал себе в карман еще и немалую толику денег.

В один из таких дней Дзюзо вышел побродить на улицы города. Возле моста Накахаси его внимание привлекла большая толпа народа, скопившаяся посреди улицы.

– Что такое? Уж не случилось ли чего? – подумал Дзюзо и подошел поближе.

В глаза ему бросилась упомянутая бумажная наклейка, привлекавшая прохожих. При одном взгляде на нее Дзюзо почувствовал, как у него в груди поднимается возмущение.

– Как! На виду у самой резиденции сёгуна нахально вывесить эту бумажонку с крикливой надписью: «Фехтовальщик на мечах, не знающий себе равных!». Кто этот дерзкий бахвал?

Особенно же возмутили слова «настоящим мечом» и «быть зарубленным». Он приподнялся на носках и в сердцах сорвал приклеенную к плетню бумажку. Но люди, сидевшие у входа и видевшие его жест, не проявили никакого удивления: так поступали все, кто вызывался выступать на поединок. Кроме того, если бы таких срывателей бумажек не появлялось по нескольку человек в день, просто пришлось бы закрывать лавочку. Вспыльчивые и скорые на руку люди, рвущие бумагу, были здесь самыми желанными гостями. Бумаги же жалеть было нечего: точно таких же листов с надписью: «Фехтовальщик на мечах, не знающий себе равных!» лежала целая груда в одном углу загородки, вызывая своим видом у зрителей даже позевоту.

Сорвав бумажонку, Дзюзо крупными шагами вошел внутрь загородки. У входа его окликнули привычным возгласом:

– Эй ты, если на состязание, так гони плату!

Вслед за словами в сторону Дзюзо протянулась чья-то жадная рука. Но Дзюзо даже и не оглянулся. Расталкивая людей, он быстро протискивался вперед.

– Послушай, ты, – плату за состязание… Или ты только посмотреть? Тогда за вход – кричал сзади один из сидевших у входа, бросившийся догонять Дзюзо, но тот только бросил: «Отстань!» и, оттолкнув догонявшего, продолжал пробиваться дальше. Это было делом нелегким, так как внутри загородки было буквально негде яблоку упасть.

Перед толпой зрителей была протянута веревка, отделявшая место для состязаний. Как и над местом для зрителей, над ним не было никакого навеса. С голубого неба, служившего потолком, лились на земляной пол лучи безмятежного весеннего солнца, вместе с пылью танцевавшие над высохшей землей. Называвший себя «фехтовальщиком на мечах, не знающим себе равных», озаряемый мягким солнечным светом, в это время легкими ударами железного веера отражал удары настоящего меча, которым размахивал человек с наружностью мещанина. При этом он осыпал последнего насмешливыми замечаниями:

– Да разве так рубят? Таким ударом и с милашкой связь не разрубишь. Ну, ну! Сюда, тебе говорят. Видишь, подставляю? Эх ты! Опять по воздуху! Чего же ты воздух режешь? Меня руби, тебе говорят. Ну-ка, еще разок? Вот теперь уж мне несдобровать. Смотри, так и просится. Ну, ну, не раздумывай! Руби же! Прямо с плеча. Не смущайся, надо же, чтобы и мне когда-нибудь голову снесли. Ха-ха-ха, задело-таки! Вот так, вот так. Ох, и беда же с вами, головотяпами. Что, уж и меч то в руке не держится. Ха-ха-ха-ха!

Фехтовальщик ловким ударом железного веера неожиданно выбил меч из рук противника. Мещанин, сконфуженно улыбаясь, нырнул в толпу зрителей.

– Следующий! Нет ли кого покрепче на руку? Такого, чтобы поранил меня хоть немного. А то, право, и возиться не хочется. Вкус вина и женщин уже давно испробовал, а вот вкуса меча до таких лет дожил и все еще не знаю. А хочется попробовать.

Фехтовальщик бросал насмешки в толпу зрителей, непринужденно обмахиваясь железным веером. Голова его была повязана белым шелковым полотенцем. Такого же рода подтяжки перекрещивались на спине.

– Ну, что же? Собралось вас тут немало. Неужто не найдется одного-двух охотников рубануть меня разок? А? А я не прочь: руби, где кому вздумается. Хочешь руки, хочешь туловище, а то и по голове коли, как скорлупу кто во что горазд. Жизни мне не жалко, на то и мастер меча, которому нет равных. Какой бы молодец ни выскочил, пятиться не буду. С кем угодно схвачусь. Ну, что же, у кого рука чешется, прошу пожаловать. Кому желательно испробовать свой меч на живом человеке, вперед, ко мне. Я мастер меча, не знающий себе равных. Жизнь для меня…

– Замолчишь ты или нет?

Дзюзо уже давно накалялся, слушая это беззастенчивое бахвальство, но, сдавленный толпой, не мог пробраться вперед и, чувствуя себя не в состоянии больше сдерживаться, бросил этот возглас через головы зрителей.

– Это еще кто? Кто это там здорово кричит? Фехтовальщик на минуту перестал обмахиваться веером и поглядел туда, где находился Дзюзо.

Тот, не говоря ни слова, стоял, подняв плечи, и грозно смотрел на фехтовальщика.

– О-о, вот он где! Что, желаешь потягаться, молодец? Доброе желание. Ну, ну, прошу пожаловать. Дорогу ему, добрые люди, дорогу.

Фехтовальщик концом веера дал знак толпе расступиться и вывел Дзюзо к арене, обнесенной веревкой.

– А позволь-ка узнать, молодец, какому господину служишь?

– Это тебя не касается. Становись-ка лучше поскорее.

Дзюзо подтянул свои шаровары и приготовился к поединку.

– Ха-ха-ха-ха, смотри ты, какой нетерпеливый.

– Что-о?

– Больно уж нетерпеливый, говорю. А что не открываешь имя господина, так это даже похвально. Чего доброго, еще проиграешь, так чтобы не ославить хозяина. Похвально, похвально. Самураю подобает позаботиться об этом…

– Довольно тебе болтать. Готовься к поединку.

– Слушаю и повинуюсь. Ну-с, готов составить тебе компанию. А вот скажи мне, уплатил ли ты за состязание или нет?

Фехтовальщик внимательно оглядел Дзюзо с ног до головы своими ястребиными глазами.

– Уплатил за состязание?

– И не думал!

– Тогда, извини, никак не могу быть твоим партнером. Надо сначала внести плату.

– Нашел дурака – еще платить за это. За кого ты меня принимаешь? Я тебе не мещанин, а самурай. Где это видано, чтобы самурай платил самураю за поединок? Воин должен быть воином. Ну-ка, выходи на честной бой.

– Ну-у, нет, брат. Воин ты или не воин, мне все равно. Пока не внесешь платы, я биться с тобой не буду. Такое уж у нас здесь правило. Об этом и наклейка на улице гласит. Ты что же это? Заскочил сюда и не поглядел даже на нее? Ну и торопыга же ты, посмотрю я. Потрудись-ка, братец, выйти еще раз на улицу да прочесть наклейку, а потом уже поговорим и о поединке.

– Нечего мне глядеть, давно уже сорвал ее.

– Смотри ты, какой! Ну, значит, там висит новая – тем лучше! И буквы тебе знакомые, лучше поймешь.

Противник стоял в непринужденной позе, не проявляя ни малейшего намерения приступить к поединку.

– Трус! – с гневом крикнул Дзюзо. – Увидел, что шутки плохи, так сразу на попятный: заговорил о плате. Знаешь, небось, что настоящий боец не станет ничего платить, так нарочно отговариваешься!

– Ха-ха-ха-ха! Чем шарить в душе у другого, пошарь-ка лучше в своем кошельке. Жалко денег – можешь не платить. И я не буду состязаться, только и всего.

– Не говори ерунды.

– Какая же это ерунда? Ты подумай, я ведь жизнь на карту ставлю. Какой же мне толк бросать ее даром?

– Оставь говорить глупости. Раз я вышел сюда, я тоже ставлю свою жизнь, как и ты. Можешь рубить меня в любое незащищенное место.

– Ха-ха-ха-ха… Очень нужна мне твоя жизнь! Растянется здесь такая туша – плати еще потом за уборку. Нет уж, избавь.

– Что ни слово, то деньги! Да тебя к воинам и близко то подпускать нельзя. У тебя только деньги на уме.

– А как же проживешь без денег?

– Тогда нечего тебе и прозываться фехтовальщиком, не знающим равных. Сними-ка это название сегодня же.

– Обойдусь и без твоего совета. Вот хочу называть себя фехтовальщиком, не знающим равных, и буду. Кого мне стесняться.

– Не знаешь равных? Так давай попробуем. А там видно будет…

– А-а, надоел. Говорю тебе, кто не платит, с тем не состязаюсь.

– А я с места не сдвинусь, пока не выйдешь против меня. Подумаешь, боец! Со свиным рылом да в калашный ряд.

– Что-о?

– И еще хватает бесстыдства на виду у самого дворца сёгуна называть себя фехтовальщиком, не знающим разных. Вот негодяй!

– Да ты знаешь, что говоришь? Сию минуту снимайся отсюда, а то у меня расправа коротка…

– Говори, да не заговаривайся!

Дзюзо не успел закончить своих слов, как заметил, что что-то черное и длинное летит ему прямо в лоб.

– Ах, ты…

Дзюзо сделал скачок в сторону, и в тот же момент выхваченный на лету меч очутился крепко сжатым в его руке. Черный предмет бесцельно пролетел мимо и с тяжелым стуком упал на землю. Вместе с Дзюзо выхватил из ножен меч и его противник. Это движение произошло почти одновременно с тем, как был брошен железный веер. Фехтовальщик уже давно понял по фигуре Дзюзо, что перед ним стоит не простачок, от которого можно отмахнуться веером, а серьезный противник, с которым следует держать ухо востро.

Бойцы некоторое время стояли, смотря друг другу в глаза. Солнечные лучи, отражаясь от обнаженных клинков, стреляли ослепительными бликами.

Дзюзо, вглядываясь в линию рук соперника, державших меч, с удивлением почувствовал, что противник серьезнее, нежели он думал. Конечно, можно было с самого начала ожидать, что человек, позволявший выступать против себя с настоящим мечом, – фехтовальщик незаурядный, но все же действительность превзошла всякие ожидания. Кроме того, Дзюзо чувствовал, что нахальство и заносчивость противника вывели его из себя, и он в значительной степени утратил душевное равновесие, на что, по-видимому, противник и метил. Дзюзо подумал, что так нельзя. Он, не опуская меча, на мгновение закрыл глаза и, как всегда это делал в такие моменты, попробовал сосредоточить мысли на одном.

– Вот теперь хорошо!

Дзюзо снова раскрыл глаза, почувствовав, как по всему телу разливается какая-то необыкновенная сила, через руки передающаяся и мечу. Вот острие меча чуть дрогнуло. В тот же самый миг дрогнул конец клинка и у противника. Затем оба меча неподвижно замерли. Так же неподвижно стояли и противники. Казалось, что это смотрят друг на друга две массивные скалы. Дзюзо хотелось чем-нибудь возмутить эту неподвижность и, когда противник будет из нее выведен, обрушить на него молниеносный удар меча, но в позе противника не было ни одной щели, которой можно было бы воспользоваться. Из уст фехтовальщика уже не сыпались насмешливые высокомерные слова, которыми он только что награждал простодушных мещан. Лишь время от времени он издавал полный угрожающей силы возглас:

– Я-а!

Это была борьба двух сил духа, двух рангов фехтовального искусства. На лбах состязающихся выступил пот.

Но вот у противника стало понемногу учащаться дыхание. По-видимому, внутреннее напряжение у него достигло своего предела. Дзюзо эта борьба тоже стоила большого напряжения, но у него оставался еще достаточный запас сил. Он решил использовать его и начал понемногу надвигаться. Противник сделал полшага назад, затем еще и, теснимый Дзюзо, постепенно отступил в самый угол тростниковой загородки.

Зрители стояли, затаив дыхание. Несмотря на то, что мечи еще не были пущены в ход, а борьба противников велась лишь глазами, устремленными в упор друг на друга, это производило на зрителей еще более жуткое впечатление. Никто из них не смел даже кашлянуть. Взоры всех были прикованы к клинкам.

Когда фехтовальщик оказался совершенно прижатым к тростниковой загородке, случилось вдруг нечто неожиданное. Из передних рядов зрителей раздался чей-то возглас. Дзюзо не обратил на него никакого внимания. Он по-прежнему стоял, крепко сжав меч обеими руками, и выискивал слабое место у противника. Между тем шум в передних рядах рос и ширился. Дзюзо вдруг почувствовал, как вокруг его левой ноги обвился какой-то холодный шнур. Дзюзо вздрогнул и невольно перевел глаза на ногу. В тот же момент над его головой сверкнула и со свистом прорезала воздух белая молния. Дзюзо чуть пошатнулся, но успел, хотя и с трудом, удержать своим мечом меч противника. В следующий момент он с силой оттолкнул его. Мечи со звоном столкнулись два-три раза, после чего противники отскочили в разные стороны.

Левая нога причиняла Дзюзо беспокойство, но у него не было времени сорвать опутавший ее предмет. Он попытался это сделать, отскакивая назад. Подняв ногу, он рванул стягивавший ее шнур, но тот обвился еще туже. Дзюзо с ужасом обнаружил, что это был не шнур, а небольшая черная змея. Она была нарочно выпущена одним из подручных фехтовальщика, когда тот очутился припертым к загородке.

Дзюзо потом уже узнал, что змея эта держалась фехтовальщиком про всякий случай и была уже однажды им использована, когда ему попался нешуточный противник.

– Ах ты подлец! – гневно крикнул Дзюзо и, не обращая более внимания на змею, яростно бросился вперед. Мечи со звоном столкнулись в воздухе раз, другой, третий, четвертый… Вдруг раздался резкий возглас: «Э-эй!», и голова фехтовальщика, повязанная белым полотенцем, мотнулась назад, а сам он грузно повалился навзничь на землю.

Толпа зрителей, замерших от напряжения, сделала только глубокий вздох. Ни из одной груди не вырвалось ни единого крика.

Глядя на поверженного врага, Дзюзо два-три раза взмахнул в воздухе мечом, стряхивая с него кровь. Затем он схватил змею за шею и с силой рванул ее с ноги. Змея разжала свои объятия. Дзюзо стукнул ее один раз о землю и затем с силой швырнул в лицо лежащему. Длинное туловище змеи ударилось об окровавленный висок хозяина и упало на землю, повернувшись к зрителям своим белым животом.

– Что фехтовальщик, не знающий себе равных! Отведал наконец вкус меча? Иди и разбирайся теперь на том свете, чем он отличается от вкуса вина и женщин!

Молва о том, что Дзюзо уложил в Накахаси заносчивого фехтовальщика, быстро распространилась по городу, несмотря на то, что Дзюзо так упорно скрывал свое имя. В подобных случаях тайное рано или поздно всегда становится явным. Вскоре молва донеслась и до замка сёгуна. Против ожидания, однако, никакого наказания Дзюзо не понос. По-видимому, были приняты во внимание и заносчивое поведение бродячего самурая, и его некрасивый поступок со змеей. Наоборот, среди высших чинов замка Дзюзо даже заслужил одобрительные отзывы. Неизвестно, послужило ли причиной именно это или нет, но однажды Дзюзо был вызван к одному из начальствующих лиц. Интерес к Дзюзо сыграл несомненную роль. Из уст этого важного лица Дзюзо выслушал неожиданное предложение. В один из ближайших дней ученик Хозоина, знаменитого фехтовальщика на пиках, по имени Накамура Ичиэмон должен был демонстрировать перед сыном и наследником сёгуна молодым князем Иэмицу свое искусство, и Дзюзо предлагалось выступить его партнером.

Накамура Ичиэмон пользовался громкой славой как лучший ученик настоятеля храма Хозоин в Нара, Какузэнбо-Хоина, создателя школы фехтования на пиках, носившей название метода Хозоин, и слыл за выдающегося мастера пики. Он отличался, по-видимому, и большими внутренними качествами, так как его учитель, Хоин, оставил завещание, в котором говорилось, что тот, кому будет передан его духовный сан, не должен заниматься военным искусством, а оружие, хранившееся в храме, должно быть передано настоящему воину – Ичиэмону. Это свидетельствовало, каким высоким доверием пользовался Ичиэмон у своего учителя.

Дзюзо, разумеется, было известно имя Ичиэмона, и он сразу же понял, какое трудное поручение выпало на его долю. Человек, партнером которого ему предлагалось выступить, был не чета фехтовальщику в Накахаси. Выслушав предложение, Дзюзо ощутил какую-то собранность во всем теле. Мысль о том, что именно на него пал выбор принять участие в соревновании со знаменитым фехтовальщиком, хотя при дворе сёгуна было немало и других, более выдающихся мастеров военного искусства, наполнила грудь Дзюзо гордостью и сознанием ответственности за честь своего рода.

– Я счастлив получить приказание и почтительно принимаю его, – ответил Дзюзо, выслушав предложение начальствующего лица, и почтительно склонил голову.

– Отменно. Будем надеяться, что увидим прекрасный турнир. Кстати, о турнире. Скажи мне, каким оружием ты думаешь пользоваться? Ичиэмон, конечно, будет фехтовать пикой с крестообразным наконечником; это не значит, что и ты должен выступить с пикой. Ты можешь выбрать род оружия, в котором чувствуешь себя уверенным.

– Полагаем мы, что лучше тебе будет действовать деревянным мечом. Как ты думаешь?

– …

– Прослышали мы, что в последнее время достиг ты большого искусства в фехтовании мечом, и полагаем, что тебе выгоднее будет действовать привычным оружием. Остановимся потому на деревянном мече. Согласен ли ты?

– Дозвольте сказать, – раскрыл наконец рот Дзюзо после долгого размышления. – Нельзя ли мне выступить на состязание с настоящей пикой? Прошу на то высокого разрешения.

– Что такое? С настоящей пикой?

– Да. Раз постановлено, что Накамура-доно будет фехтовать пикой, так и мне желательно бы выступить с пикой. Только, если на конце будет мягкий наконечник, то настоящего настроения не появится. Вот я и прошу, чтобы выступить мне с настоящей пикой, и почту за счастье, если это мне будет дозволено.

Что заставило Дзюзо настаивать на настоящей пике, неизвестно, но вопрос был не так-то прост и не мог быть разрешен сейчас же, на месте.

Многие, услышавшие об этом, удивлялись, что заставило Дзюзо обратиться с таким странным ходатайством? Ведь противником выступал проставленный Ичиэмон! Можно было не сомневаться в поражении Дзюзо даже на учебных пиках; желание же его выступить в поединке на пиках настоящих граничило просто с безумием. Если недавно пал жертвой меча Дзюзо человек, торговавший своим мечом, то теперь настала очередь за Дзюзо быть пронзенным пикой. Так шептались между собой люди, обсуждавшие его странное предложение.

Вопрос о том, можно ли разрешить состязание на настоящих пиках, был подвергнут всестороннему обсуждению. Ввиду того, что молодой князь, не в пример покойному деду и отцу, ни разу еще не принимал участия в настоящих боях, некоторые голоса были в пользу того, чтобы разрешить состязание на настоящих пиках и показать его молодому князю. Но после тщательного обсуждения все-таки постановили, ввиду опасности, устроить состязание, как всегда, на учебных пиках. Дзюзо был недоволен решением, но ему ничего не оставалось делать: оно исходило от начальствующих лиц. Злые языки потихоньку говорили, что Дзюзо спас себе жизнь.

Наконец наступил и день турнира. Место для состязания было отведено в одной части парка, прилегавшего к Западному дворцу сёгуна. По обеим сторонам Дворца были растянуты полотнища с белыми и черными полосами, а всю переднюю часть отведенной площади посыпали белым песком.

Иэмицу приказал устроить себе сиденье у самого края залы, выходящей в сад, чтобы расположиться поближе к месту состязания. По обе стороны от Иэмицу расселись его приближенные и старейшины. Остальные зрители расположились смотря по рангу: кто на веранде, а кто и за ней, на земле парка.

Накамура Ичиэмон вышел из-за правого полотнища, одетый в зеленого цвета «косодэ» с короткими рукавами и в широкие шаровары. Он держал под мышкой пику с крестообразным наконечником, какой пользовались фехтовальщики школы Хозоин.

Одновременно из-за левого полотнища показался Дзюзо, одетый в «косодэ» белого цвета с мелкими полосками на пояснице и под рукавами, и в такие же шаровары. В руках его была пика с двухсаженной рукоятью.

Оба фехтовальщика сначала преклонили колена в почтительном поклоне перед Иэмицу. Затем встали и вежливо поклонились друг другу. В следующее мгновение оба с предупреждающим возгласом отскочили в разные стороны. Ичиэмон во время скачка перекинул пику в руке, взяв ее ближе к крестообразному наконечнику, и встал в позицию. Дзюзо, почти не меняя позы, вытянул свою прямую пику в среднем положении, направив мягкий наконечник в живот противника. Трудно сказать, чего было в этой позе больше – смелости или безрассудства. Во всяком случае, она заставила ряды зрителей вздрогнуть от неожиданности. Но Ичиэмон, как и следовало ожидать, не проявил никакого замешательства. Он только с досадливым выражением на лице попробовал отбросить направленный в него наконечник, но Дзюзо собрал все свои силы и удержал пику противника на месте. Ичиэмон попытался тогда вывернуть пику из рук Дзюзо, зацепив ее перекладиной крестообразного наконечника, но из этого тоже ничего не вышло. Дзюзо, несмотря на все усилия, стоял, словно окаменевший, на одном месте, не меняя позы и не отводя своей пики назад. Он целился в одну точку на теле противника и, казалось, ни о чем больше не думал, кроме того, чтобы держать наконечник своей пики против этой точки. Весь его дух, все его зрение, все его силы, казалось, были устремлены к этой маленькой точке. Естественно, что поза его открывала много уязвимых мест, любое из которых могло подвергнуться удару пики противника. Дзюзо знал об этом с самого начала и заведомо оставлял свое тело незащищенным. Он строил расчет на том, что если противник нанесет ему удар, то в тот же момент и сам будет опрокинут ударом его пики. Ичиэмон сразу разгадал тактику Дзюзо и, воздерживаясь от неосмотрительных выпадов, стоял совершенно неподвижно. Для его самолюбия было не совсем приятно, что ему приходится иметь дело с таким молокососом. Он решил, по-видимому, что лучше всего стоять и дожидаться момента, когда противник начнет задыхаться. Не подпуская Дзюзо к себе, он вместе с тем воздерживался пока и от нападения. Между тем Дзюзо продолжал держать совершенно ровное дыхание.

Он стоял посредине площадки, словно могучая сосна, выросшая из-под земли, и вся его фигура дышала несокрушимостью. Но если Дзюзо можно было сравнить с сосной, то в отношении Ичиэмона напрашивалось сравнение с дубом. Он стоял так же неподвижно, словно врос корнями в землю. Пики, выставленные вперед, составляли одну прямую линию и напоминали толстую веревку, туго натянутую между дубом и сосной. Как в той, так и в другой пике нельзя было обнаружить слабины ни в одной точке, начиная от наконечника и кончая металлическим колпачком на рукоятке. Только время от времени по наконечникам пробегала мелкая дрожь, словно рябь по воде, но в самом положении пик не происходило никакого изменения. В таких случаях плохо кончает тот, кто меняет положение. Оба бойца продолжали стоять неподвижно, вперив взоры друг в друга.

На ясном голубом небе не было ни облачка, и жаркие солнечные лучи, какие бывают в начале лета, падали почти отвесно, нагревая могучие руки противников с вытянутыми в них пиками. Казалось, напряженная обстановка состязания передается и самой природе, ветер словно затаил дыхание, а листа деревьев парка не смела шелохнуться.

Так прошло около часа, а все еще нельзя было угадать, на чьей стороне окажется победа. Из-под повязок, туго стягивавших лбы соперников, заблестели крупные капли пота, словно капли смолы, проступившие на могучих древесных стволах.

Место за площадкой, где происходило состязание, было покрыто кустами азалии, стоявшими в полном расцвете. Маленькие белые цветы, напоминавшие издали пухлые хлопья снега, уже начинали опадать. Несмотря на полное безветрие, они время от времени тихонько отделялись от веток и покорно падали на землю. Можно было подумать, что кусты роняют жемчужные слезы. Все остальное продолжало пребывать в состоянии полной неподвижности. Вдруг эту напряженную затаившуюся тишину нарушил резкий испуганный крик, раздавшийся со стороны родника, неподалеку бившего из-под земли.

– Гя-а!

Вероятно, кричала какая-нибудь цапля, которых немало водилось возле пруда, но крик ее показался в тот момент необыкновенно жутким и как-то по-особенному отдался в сердцах зрителей.

Словно по этому знаку от толпы присутствующих отделилась фигура жюри, который крупными шагами подошел к бойцам и передал приказ прекратить состязание. Турнир окончился вничью. Лица, хорошо знавшие Ичиэмона, говорили между собой, что сегодня он владел пикой из рук вон плохо, и жалели, что он потерял хороший случай получить приглашение от сёгуна, если бы сумел показать свое искусство во всем блеске.

Наоборот, Дзюзо заслужил самые восторженные отзывы. Все, без исключения, предполагали, что он проиграет состязание, а он не только не поддался знаменитому Ичиэмону, но, говоря по правде, даже подавлял его своим упорством. Неблагожелательные перешептывания сменились единодушным восхищением.

– Да действительно с этим человеком шутки плохи. Теперь понятно, отчего он так настаивал на настоящей пике. У кого еще найдется подобная решимость? Он с самого начала шел на состязание, как идут на смертный бой. Конечно, он не мог рассчитывать на победу в случае серьезной схватки с Ичиэмоном. И он думал, если я не одержу победы, то зато и себя не дам победить. Пусть Ичиэмону и удалось бы ткнуть его пикой, но зато и он на месте поразил бы Ичиэмона.

Так говорили люди, восхищавшиеся самоотверженных поведением Дзюзо.

– Вот так и надо. Именно так следует относиться к серьезному противнику. Молод, молод Дзюзо, а уже настоящий воин.

Едва ли нужно говорить, что после состязания Дзюзо удостоился высокого подарка от князя Иэмицу и целой кучи поздравлений и подарков от родственников и знакомых. Особенно тронул его один подарок, сохранившийся у него в памяти на всю жизнь. Это был старый, поношенный штандарт, присланный ему старейшиной Ватанабэ Ханзо. На прорванном в нескольких местах и заштопанном шелковом полотнище большими черными буквами было выведено: «Не щади живота!».

Ватанабэ Ханзо, носивший прозвище «Ханзо с пикой», был известен, как отважный служивший при сёгуне Изясу, немало поработавший пикой на своем веку и совершивший бесчисленное количество военных подвигов.

Насколько он был широко известен, можно судить хотя бы по тому, что имя его упоминалось в песне мельников, которую пели на родине Ханзо, в провинции Тотоми, и в соседней провинции Микава, откуда был родом Дзюзо:

В то время, о котором идет речь, Ханзо был уже стар и болен и не мог присутствовать на турнире. Но он с восхищением выслушал рассказ о том, как держался Дзюзо, и взволнованно воскликнул:

– Вот кто достоин быть преемником «Ханзо с пикой!».

В знак поощрения он и отправил в подарок Дзюзо славный штандарт, который сопровождал его когда-то во всех боях.

Этот штандарт, полученный от старика, пикой добывшего себе славное имя и ленное владение, приносившее доходу до 10.000 коку риса в год, был для Дзюзо дороже всех остальных подарков. Особенно умилила его надпись: «Не щади живота». Она так отвечала его внутреннему настроению! Несомненно, что и Ханзо, посылая штандарт, понимал это и остановил свой выбор именно на таком подарке.

Дзюзо поставил старый штандарт в стенной нише для украшений и, почтительно склонив перед ним голову, несколько раз произнес:

– Не щади живота! Не щади живота! Вот именно! – и с этими словами ударил себя кулаком по колену.

Дзюзо втайне очень желал, чтобы случилась война. Он мечтал, как выступит в поход со своим штандартом «Не щади живота» и совершит подвиги не менее славные, чем совершил когда-то Ханзо. Но как назло в последнее время страна наслаждалась миром, управляемая твердой рукой сёгунов из дома Токугава. В этой обстановке тишины и порядка нечего было и думать о походе с драгоценным штандартом. Правду говоря, Дзюзо ничего не имел бы и просто, без всякой войны, пройтись со штандартом, водруженным над шлемом, по улицам, если бы это не было смешно.

Впрочем, и не водружая штандарта, Дзюзо всегда носил в своем сердце начертанный на нем девиз: Не щади живота!». Все его поведение было проникнуто сознанием, что он служит этому девизу во всех случаях жизни. Это отражалось и на осанке Дзюзо: он ходил с гордым и неприступным видом. Не было ничего на свете, что заставило бы его поколебаться. Что бы ни случилось, он никогда не терял своего несокрушимого хладнокровия. Уже давно утратив всякое чувство страха, он ходил по свету крупными, уверенными шагами, приятно ощущая, как гудит под его ногами земля. Ему было весело. Он проводил дни в неизменно хорошем расположении духа. Это приподнятое настроение внезапно было нарушено в один из осенних дней того же года. Кто-то из друзей передал ему совершенно неожиданный отзыв.

– К сожалению, этот человек еще не дошел до полного понимания.

Отзыв исходил из уст Ягю Матаэмона, преподававшего молодому князю фехтование мечом.

Дзюзо сначала даже не поверил. Он подумал, что это просто чей-то злостный навет. Но потом постепенно уверился, что это были подлинные слова Матаэмона. Дзюзо чувствовал, как в груди его кипит ярость. В самом деле! Если бы отзыв касался чего-нибудь другого, а то ведь Матаэмон намекал именно на то, что Дзюзо не понимает в военном деле. Это теперь-то, когда Дзюзо чувствовал себя совершенно уверенным во всех видах военного искусства! Честь воина не позволяла снести такую обиду. Дзюзо решил не оставлять дела так даром что Матаэмон был руководителем самого молодого князя. Необходимо было выяснить, действительно ли были брошены Матаэмоном эти слова или нет. В случае чего можно будет поручить дело восстановления чести и своему мечу.

С таким решением Дзюзо однажды явился с визитом к Яго. Он вошел в переднюю его дома с таким чувством, словно это было логовище тигра.

Время было послеполуденное. На улице моросил мелкий холодный дождь. Ягю Матаэмон сидел, наклонившись над жаровней, устроенной в полу, и, помешивая в золе, жарил каштаны. Халат, какие носились в те времена с короткими рукавами и укороченными полами, служил слабой защитой от холода, и Матаэмон, которому уже перевалило за пятьдесят, зябко поеживался и оправлял устья рукавов.

Вошедший слуга доложил о приходе Дзюзо. Матаэмон промолвил с таким видом, словно ожидал этого:

– Ага, пожаловал-таки!

Он высморкался и, повернувшись к слуге, сказал:

– Передай сначала, что я чувствую себя не совсем хорошо и сижу дома, никуда не выхожу. А потом спроси у гостя, есть ли у него какое-нибудь экстренное дело.

– Слушаю.

– Если будет настаивать, то проведи его сюда.

Слуга вышел из комнаты, но вскоре снова показался в дверях, ведя за собой Дзюзо.

– Я узнал, что вы не совсем здоровы и отдыхаете. Прошу прощения, что нарушил ваш покой, но я пришел справиться у вас по одному делу…

В тоне Дзюзо слышалась сдерживаемая резкость.

– Кого я вижу! Очень рад, что вы ко мне пожаловали. Простите, что принимаю вас в такой неприглядной обстановке. Подвигайтесь ближе к огню. Исигая-доно. Как холодно сегодня, – должно быть, из-за дождя.

– Ничего, не так чтобы… Позвольте, однако, ближе к делу. Передавали мне, якобы вы изволили сказать, будто я не смыслю в военном деле. Мне хотелось бы узнать действительно ли вы изволили так выразиться.

– Ха-ха-ха-ха! А я-то думал: в чем дело? Оказывается, вот оно что! Скажите на милость, – и Матаэмон снова засмеялся вместо ответа.

Это еще более задело Дзюзо за живое. Как! Он ставит серьезный вопрос, а собеседник пытается прикрыться смехом и свести все к шутке! Хорошо же, в таком случае и у меня имеется решение!

Дзюзо грозно поднял плечи и хотел было податься вперед, как вдруг что-то оглушительно щелкнуло, словно раздался выстрел, и Дзюзо увидел, что в его сторону летит какой-то круглый предмет. Дзюзо не успел разобрать, что это было, но проворно схватил летящий предмет правой рукой. Ладонь почувствовала ожог, словно от прикосновения горящего угля, но Дзюзо даже не дрогнул, а только вперил взор на Матаэмона.

«Ты что, шутишь? Испытываешь меня? Оставь, меня этим не запугаешь», – говорили его налитые яростью глаза.

– Ах, простите, недоглядел. Тут у меня каштаны жарятся…

Матаэмон помешал металлическими палочками в золе и выгреб оттуда остальные каштаны.

Дзюзо сидел, не проронив ни слова. Крепко сжав губы и не спуская глаз с хозяина, он нарочно держал на весу руку с зажатым в ней каштаном. Все выражение его лица говорило: «Ну, что? И ты еще будешь говорить, что я не смыслю в военном искусстве?»

– Но какая ловкость! Какая ловкость! Изумительна, как всегда. Но вот что, Исигая-доно. Сейчас в вас летел жареный каштан, но что, если это была бы ружейная пуля? Матаэмон легким движением переменил позу и посмотрел прямо в лицо Дзюзо.

– Пусть летит что угодно.

Дзюзо еще раз крепко сжал в руке жареный каштан. Послышался хруст раздавливаемой скорлупы.

– Нет, я спрашиваю, что вы сделали бы, если бы это была ружейная пуля?

– …

– Тоже применили бы лозунг «Не щади живота?».

– …

– Нет. Я полагаю, что при всей вашей твердости характера вы все же воздержались бы ловить пулю рукой. Завет «Не щади живота» хороший завет, но в свое время. Вы не думаете так?

Матаэмон наклонился вперед, словно пытаясь заглянуть в лицо Дзюзо. Несколько крупинок раздавленной скорлупы высыпалось из руки Дзюзо на его шаровары.

– Вот по поводу чего я выразил тогда сожаление. Появляется бродячий самурай, для которого меч средство торговли, вы спешите вызвать его на поединок. Предлагают вам принять участие в турнире вы сразу заявляете желание сразиться на настоящих пиках. Летит в вас какой-нибудь предмет, как теперь, вы без рассуждений хватаете его рукой. Вы проявляете изумительное искусство, но, как вы думаете, нет ли во всем этом чего-то легкомысленного? На ваше счастье, до сих пор все вам сходило с рук сравнительно благополучно. Но что будет, когда, не дай Бог, вы промахнетесь? Как вы послужите вашему господину, когда это от вас действительно потребуется?

– …

– Молоды вы еще, молоды! Вот в каком смысле я сказал, что вы еще не дошли до полного понимания пути воина. Впрочем, если мои слова обидели вас, я ничего не имею: можете расправиться со мной как хотите.

Дзюзо ничего не отвечал. Крупные капли дождя застучали по полу веранды.

Матаэмон продолжал:

– Тот, кто щадит живот свой, разумеется, не имеет права становиться в ряды воинов. Воин, уважающий себя, не должен щадить живота, об этом не может быть и речи. Тем не менее девиз – «Не щади живота!» не есть еще высшая истина. Как истина, он находится где-то посредине между высшей точкой и срединой. Настоящий отважный человек чуть бережнее относится к жизни. Он щадит свою жизнь в обычное время для того, чтобы, не жалея, бросить ее в серьезном и важном случае. За всю же человеческую жизнь таких случаев выпадает не так уж много. Не кажется ли вам, что в обыкновенное время важно бережнее относиться к жизни? А так делать, как вы, – натуживаться, где нужно и не нужно, не щадя живота своего, это, к примеру сказать, то же самое, что держать лук все время натянутым. В конце концов, он у вас ослабнет, и только. Как вы думаете, Исигая-доно, а? Не лучше ли приспустить ваш штандарт с надписью: «Не щади живота?» Будете его таскать на себе с утра до вечера, только плечи затекут.

Матаэмон продолжал развивать свою мысль и дальше, но голова Дзюзо воспринимала уже не все. Сознание его сверлила мысль, что недаром Матаэмон состоит руководителем молодого князя в деле фехтования мечом. Это действительно крупная фигура, перед которой он, Дзюзо, кажется совсем ребенком, хотя и считал себя до сих пор понимающим в военном искусстве. Когда он шел сюда, он весь горел задором, теперь же у него сама собой склоняется голова перед этим человеком. От недавнего задора не осталось и следа.

Дзюзо простосердечно сознался в своем несовершенстве, попросил у Матаэмона прощения за свое легкомысленное вторжение к нему и распрощался.

Дом Ягю находился возле моста Добаси, перекинутого через внешний ров. Выйдя из ворот в рассеянном состоянии духа, Дзюзо машинально отправился через мост и только окликнутый слугою заметил, что идет не в ту сторону. Небо было еще пасмурно, но дождь уже перестал. Дзюзо остановился на берегу рва и долго смотрел на неподвижную поверхность воды.

С того дня Дзюзо совершенно переменился. Если раньше он ходил поступью от которой, казалось, сотрясается земля, то теперь он, проходя даже мимо лошади, далеко обходил ее.

Быть может, иные усомнятся, способен ли человек так внезапно измениться? Разумеется, зависит это от характера человека. Именно такие люди, как Дзюзо, – прямые не знающие компромиссов, более других подвержены резким переменам. Прямота и честность перед собой заставили Дзюзо после разговора с Матаэмоном сразу же сознаться в своем несовершенстве. Он не знал колебаний, не любил долго раздумывать. Он был из тех людей, которые сразу же отказываются от того, что признано ими дурным, и стремительно бросаются в тому, что показалось им хорошим.

Так или иначе, но Дзюзо, познавший, что во взгляде на ценность жизни может быть несколько ступеней, стремился теперь к последовательному применению девиза «Щади живот свой», который стоял за гранью другого девиза «Не щади живота!». Он понимал, что этот девиз имеет более высокий смысл, нежели просто бережное отношение к жизни, естественное для всякого смертного. Он по-своему проводил его в жизнь, и это отразилось и на всем его внешнем поведении, и на образ мыслей. В осанке Дзюзо стало замечаться какое-то ровное спокойствие, грубость и угловатость манер понемногу сглаживались, характер его с годами постепенно округлялся и совершенствовался.

Когда к власти пришел молодой сёгун Иэмицу, произошел следующий случай. Однажды Иэмицу охотился с соколами в районе Азабу. Охота была удачная, и кавалькада охотников в приятном настроении духа возвращалась в замок. Когда всадники подъехали к склону холма Сиро-ганэ, в отдалении показалась фигура человека на лошади, который, завидев конную группу с сёгуном во главе, не слез с коня и не распростерся в земном поклоне, как того требовали приличия, а проехал мимо.

Иэмицу вспыхнул гневом и воскликнул:

– Зарубить наглеца!

Рядом с сёгуном как раз ехал Дзюзо. Приняв приказание, он во весь опор поскакал вперед и, подскочив к всаднику, не говоря ни слова, стащил его с коня. Но проезжий оказался человеком с норовом. Лишь он очутился на земле, как бросился на Дзюзо и обхватил его руками. Завязалась борьба. Противник оказался сильнее, нежели можно было предполагать, и несколько раз чуть было не подмял под себя Дзюзо.

– Что случилось с Дзюзо? Совсем на него не похоже, – смеясь заметил Иэмицу, глядя на борьбу. – Должно быть, просчитался. Стащить-то стащил, а теперь, видно, не под силу.

При этих словах князя один из сопровождающих хотел было помчаться на помошь, но был остановлен:

– Оставь! Оставь! Он в помощи не нуждается.

Иэмицу продолжал с интересом следить за разыгравшейся борьбой.

Дзюзо в конце концов удалось бросить противника на землю и скрутить ему руки. Оказалось, что это был знаменитый борец Гэнзо, имевший ранг «козэки». Он нарушил закон, совершенно не подозревая, что среди кавалькады находится сёгун. Не было ничего мудреного в том, что Дзюзо не мог совладать с ним, но Дзюзо все же распростерся ниц перед князем и извиняющимся тоном проговорил:

– Прошу великодушного прощения: по своему неумению отнял у вашего сиятельства больше времени, чем нужно.

– Ничего, ничего. Зато доставил нам неожиданное развлечение. Борьба была преинтересная.

Иэмицу не только не сделал Дзюзо выговора, но на другой день даже одарил его пятью золотыми и халатом «косодэ». По-видимому, это было сделано в знак одобрения, что Дзюзо, несмотря на приказание зарубить невежу, не исполнил приказания.

По приказу сёгуна следовало, не задумываясь зарубить любого человека, но в данном случае Дзюзо имел дело с человеком низкого происхождения, притом совершенно не подозревавшим, что князь возвращался с соколиной охоты. Поступок Дзюзо, продиктованный чувством жалости, его находчивость спасшая жизнь простолюдину, заслужили похвальный отзыв со стороны совета старейших, которые наши, что Дзюзо способствовал ознакомлению самых низов населения с милосердным характером власти сёгуна.

В другой раз случилось следующее.

Дзюзо был назначен начальником пешей свиты сёгуна. К одному из его подчиненных залетел во двор аист. Слуга подчиненного из простого озорства бросив топором и так удачно, что убил аиста на месте. Хозяин слуги и все чины свиты, узнав о происшедшем, пришли в ужас. Действительно, происшествие было нешуточное, так как убийство аиста простым смертным считалось в те времена более тяжким преступлением, нежели даже человекоубийство. Старший из свиты немедленно посадил под арест виновника и его хозяина, а сам явился с докладом к Доза, бледный и растерянный. Он дрожащим голосом, переходящим в шепот, поведал о случившемся под вечер и спросил, что делать, как поступить с преступником, нарушившим строгое постановление закона? Дзюзо выслушал подчиненного и громким голосом воскликнул:

– Ах, вот как? Аист упал с неба! Значит, смерть была моментальная? Да, это случается с собаками и лошадьми. Выходит, что с аистами тоже. Должно быть, с какого-нибудь ядовитого червя и отравился.

Дзюзо нарочно несколько раз громко произнес слова «моментальная смерть» и приказал старшему передать в таком духе и всем остальным членам свиты.

На следующий день Дзюзо явился в замок с убитым аистом и предстал перед одним из старейшин.

– Дозвольте доложить. Вчера вечером к одному из моих подчиненных во двор неожиданно свалился с неба аист. Причина неизвестна. Должно быть, съел какого-нибудь ядовитого червя. Смерть была моментальная.

Старейшина счел нужным задать еще два-три вопроса и затем объявил:

– Ну что же, раз моментальная смерть, ничего не поделаешь.

Дзюзо почтительно склонил голову и затем обратился с вопросом:

– Как я вам доложил, аист скончался, как видно, от отравления. Такого аиста предлагать к княжескому столу, я полагаю, будет неудобно. Нельзя ли мне получить его в свое распоряжение?

Со стороны старейшины последовало милостивое разрешение поступить с отравившимся аистом, как хочет Дзюзо, и тот понес аиста домой. Убийство аиста топором осталось необнаруженным.

Возвратясь домой, Дзюзо немедленно созвал всех подчиненных, хлопотавших по этому делу, во главе со старшим чином свиты.

– Вот что. Вчерашний случай доставил вам немало тревоги. По счастью, дело обошлось без наказания и, чтобы вознаградить вас за беспокойство, хочу я сегодня вечером угостить вас супом из аиста.

И злополучный аист в тот же вечер был съеден Дзюзо и его подчиненными. Подобного рода случаи были и еще, но они не свидетельствовали о том, что от прежнего Дзюзо не осталось и следа. Нет, в нужных случаях он не задумываясь следовал девизу «Не щади живота».

Так, например, когда сёгун Хидэтада, ехавший на поклонение храмам в Нико должен был в срочном порядке вернуться из Уцуно-мия в Эдо, Дзюзо бежал пешком, ухватившись за княжеское стремя, до самого замка. Конь под князем, как и подобает был очень быстроходный, и обыкновенному человеку было немыслимо соревноваться с ним в беге на такое расстояние. Из всей пешей свиты сёгуна, понемногу растаявшей в пути, остались только двое, которые сопровождали князя все время до самой столицы. Это были хранитель княжеской библиотеки и Дзюзо. Хранитель тоже наконец совершенно задохнулся и отстал возле ворот Отэ. До самого подъезда замка добежал один лишь Дзюзо.

Дзюзо постепенно подвигался по лестнице чинов и к 44 годам дошел до должности «государева ока» и получил владение, дававшее в год доходу до 1.500 коку риса.

В это время на острове Костю в Симабара вспыхнуло восстание, и Дзюзо получил важное назначение.

Весть о восстании была доставлена в столицу 8 ноября 14 года эры Канъэй. Немедленно был созван совет старейшин, и на другой день, 9 ноября, было решено снарядить карательную экспедицию, начальником которой назначался Сигэмаса, имевший обширные владения в Фукамизо, а его помощником – Исигая Дзюзо Садакие.

Как тот, так и другой, получив приказ о назначении, немедленно стали готовиться в поход, приводя в боевую готовность людей, лошадей и военную амуницию, и сумели выступить в столь короткий срок, что вызвали общие похвалы.

Стольник Итакура и Дзюзо, в спешном порядке покинувшие столицу, 1 декабря лунного стиля прибыли в Такасэ, в провинции Хиго. Здесь их уже ожидали «государево око» – провинции Бунго и старейшины всех даймё, правивших прилегающими районами. Посланцы сёгуна узнали, что восстание носило весьма серьезный характер. Во-первых, в нем принимало участие не 2–3 тысячи человек, как говорили в Эдо, а более 30 тысяч мужчин и женщин. Во-вторых, повстанцы укрепили старинный замок Симабара, расположенный в стратегически удобном месте, и заперлись в нем.

Посланцы предложили владетельным князьям Набэсима, Арима, Тачибана и Хосокава немедленно выставить своих солдат и 5 декабря вошли в Симабара.

Встав во главе 30-тысячного войска, выставленного князьями, они разбили лагерь возле Арима и обложили старый замок.

10 и 20 декабря были предприняты атаки, но замок оказался более крепкой твердыней, нежели предполагали. Взять его было делом далеко не простым. Он был воздвигнут когда-то предками князя Арима и находился на высокой скале в южном углу селения Арима. С трех сторон востока, запада и юга его окружало море, а с северной преграждало доступ к нему обширное болото. Местоположение было идеальное для обороняющихся и представляло необычайные трудности для нападающих. Кроме того, повстанцы сильно укрепили главный вход в замок, воздвигнув здесь массивную стену из толстых сосновых бревен и бамбуковых жердей, на которых был сооружен двойной частокол, засыпанный внутри щебнем. Толщина стены была столь внушительна, что даже пушечные ядра не представляли для нее никакой опасности. Стена была доступна боковому обстрелу из крепости. Во внутреннем дворе были прорыты ходы в земле, по которым шло сообщение, и стрелы осаждающих только бесцельно сверлили воздух.

Но повстанцы были сильны не только тем, что находились за такой неприступной твердыней. Их объединяла еще отчаянная решимость не даваться в руки живыми. До этого состояния они были доведены гонениями на христиан и деспотической властью их владетельного князя, нагатоского воеводы Мацукура. Несмотря на то, что они состояли сплошь из земледельцев, они представляли нешуточную силу, сплоченную единым религиозным чувством и сознанием общности жизненных интересов. Взять их силой было нелегко и грозило большими потерями. Поэтому Дзюзо предложил стольнику повести правильную осаду и взять мятежников измором. Стольник был того же мнения. Войску был отдан приказ возводить вокруг замка цепь осадных сооружений в виде земляных холмов и бревенчатых башен, сложенных по образцу колодезных срубов.

Повстанцы из замка осыпали осаждающих градом ругательств. Особенно доставалось владетельному князю Мацукура и его воинам.

– Мацукура-доно горазд только подати с нас гнать, а не крепости брать. Пускай переходит в христианство. Авось Бог прибавит силенки, кричали они.

Князь Мацукура чувствовал себя неловко перед посланцами сёгуна и перед другими феодальными владетелями и, чтобы заткнуть рот крикунам, заставлял поднимать своих солдат на бамбуковых щитах и вступать в словесное состязание с обидчиками, но из замка тотчас же летели стрелы, и смельчаки, пораженные ими, падали вниз. Из замка слышались рукоплескания и смех, к вящему конфузу князя Мацукура и его воинов. Неприятель, таким образом, подстрекал осаждающих на очередную атаку, но оба посланца удерживали войско от безрассудных выступлений и ограничивались тем, что время от времени приказывали палить из пушек.

При такой тактике отрезанный от внешнего мира и не получающий ниоткуда помощи враг, несмотря на все свое упорство, должен был рано или поздно сдаться. Вопрос был лишь во времени. Обстановка складывалась благоприятно для осаждающих, но вскоре она круто изменилась.

28 декабря из Эдо пришла неожиданная эстафета от правительства. Этот лист бумаги породил, в конце концов, непоправимые и поистине трагические последствия. В эстафете, адресованной на имя стольника Итакура и Дзюзо, сообщалось, что для усмирения восстания христиан в Симабара-Амакуса назначаются еще два посланца в лице изуского воеводы Мацудайра и Тода Самон. Бумага была скреплена подписями трех старейшин: бунгоского воеводы Абэ, санукийского воеводы Сакаи и оиского воеводы Дои.

Первым пробежал глазами эстафету стольник и молча передал ее Дзюдо. Дзюдо прочел и также молча свернул ее. Оба посланца не обмолвились ни словом. Некоторое время они лишь тяжело дышали. Оба были посланы в Симабара, облеченные особыми полномочиями, а теперь к ним командирует еще двоих посланцев. Как это следует понимать? Как выражение недовольства их нерешительными действиями? Их престижу был нанесен болезненный удар. Дзюзо чувствовал себя оскорбленным до глубины души. Слезы обиды подступали к глазам.

Добро, если бы их действия были ошибочными. Но ведь кого бы сюда сейчас не прислали, все равно другого способа разбить врага нет. Дзюзо был совершенно уверен в этом и тем сильнее чувствовал обиду на старейшин, решивших отправить еще новых посланцев. Но сейчас сетовать уже поздно. Раз получена такая эстафета, в прежнем положении оставаться больше невозможно. Нужно, несмотря ни на что, немедленно начать бой, пока еще не прибыли новые послы, и либо взять приступом замок, либо сложить головы. Другого пути нет. Да! Или взять замок, или умереть! Рубить, рубить, рубить, пока есть силы, крошить направо и налево, а потом…

Решение было принято, и Дзюдо почувствовал, как у него во всем теле заиграла кровь. На душе сразу стало легко и ясно. Пришла пора осуществить девиз «Не щади живота!». С ним нет ничего невозможного.

Почувствовав прилив бодрости, Дзюзо поднял было опущенную голову, как вдруг услышал внутри себя чей-то голос:

«Ты что, опять хочешь сделать легкомысленный шаг?»

Дзюзо вздрогнул от испуга. Он долго стоял, устремив глаза в пространство, а затем снова поник головой.

«Никто не мешает тебе приготовиться к смерти самому. Это, пожалуй, и нужно для престижа посланца. Но ведь силами одних посланцев замка не возьмешь. Для этого требуются усилия множества людей. Для этого требуются потоки крови. На кого ляжет вина, если и замок не будет взят и погибнет множество человеческих жизней?»

Девиз «Не щади живота!» эффектен. Но подумай о том, что лежит за гранью этого девиза. Никто не говорит, чтобы ты щадил собственную жизнь. Но пощади жизнь множества людей, которые вверены тебе. Разве не ради этого ты принял выжидательную тактику? Как же ты решаешься теперь на безрассудную атаку только из-за того, что готовятся приехать новые посланцы? Разве этим легкомысленным поступком будет спасена твоя честь воина?..»

– Исигая-доно! – раздался рядом чей-то звенящий голос.

Это окликнул Дзюзо стольник Итакура.

– Я думаю, вы одного со мной мнения, но мне бы все-таки хотелось выслушать его от вас.

С тех пор, как оба посланца выехали из столицы на усмирение мятежа, до настоящего времени между ними ни разу не было разногласия. Их мнения всегда сходились, как две половинки одного и того же опознавательного знака. По-видимому, это обстоятельство и заставило стольника обратиться к Дзюзо с такими словами. Дзюзо прекрасно понимал, что творится в душе стольника, но тем труднее ему было дать немедленный ответ. Стольник нетерпеливо продолжал:

– После такой эстафеты нужно на что-то решаться. Не дожидаться же нам, посланным на усмирение мятежа, пока приедет сюда изуский воевода и будет давать нам свои указания… Я хочу отдать войску приказ немедленно брать замок приступом. Надеюсь, что вы ничего не будете иметь против?..

– То есть, иными словами, вы хотите снять осаду и в третий раз броситься на приступ?

– А вы, что же, не согласны с этим?

У стольника грозно сдвинулись морщины на лбу.

– Я не говорю, что не согласен, но стоит ли так сразу менять тактику? Не желая напрасной гибели человеческих жизней…

– Дело приняло такой оборот, что теперь рассуждать некогда. Помните, Исигая-доно, что нет войны без человеческих жертв. Победа дается только ценой жизни многих. Без смерти она невозможна.

Дзюзо почудилось, что последние слова стольника прозвучали с какой-то особенной силой.

– Я думаю, вам небезызвестно, что мы стали предметом насмешек неприятеля. Помните выставленную надпись? – спросил стольник и закрыл глаза.

– Ну вот еще! Стоит обращать внимание… – поспешил ответить Дзюзо, хотя в душе был согласен, что надпись действительно была верхом издевательства. Надпись гласила:

Поводом для этой злой эпиграммы послужила, по-видимому, выжидательная тактика, принятая посланцами правительства. Мысль о том, что должен был переживать стольник, давно уже тревожила Дзюзо, и теперь, когда он услышал упоминание о надписи из уст самого обиженного, он не нашелся, что ему ответить.

– Конечно, не нужно обращать внимания на такие вещи. По крайней мере, можно было не обращать внимания до сих пор, но теперь, когда едет послом Изу-доно, уже нельзя сидеть, сложивши руки. Если будем продолжать бездействовать и не попробуем взять замок приступом, то тогда уж окончательно утвердится мнение, что стольник Итакура ничего не понимает в военном деле. Что бы мне теперь ни говорили, я стою на своем без приступа нам не обойтись.

Дзюзо вполне понимал стольника и в душе был совершенно с ним согласен. Мало того, его больше, чем кого другого, подмывало желание броситься очертя голову в схватку: это так отвечало его буйному характеру. Он чувствовал, что слова стольника захватывают его. И все же он был уже не прежний Дзюзо. Он помнил о том, что назначен помощником и советником в делах при посланце правительства, помнил, что он – государево око – и не может дать своего согласия на предание смерти ради восстановления чести одного стольника множества своих воинов. Пусть принимают это за проявление слабости, нужно примириться.

Дзюзо старался переубедить стольника, но его доводы не имели никакого действия. После долгих словопрений каждый остался при своем. Последними словами Дзюзо были: – Во всяком случае, пока еще изуский воевода не прибыл и неизвестно, когда прибудет. Поэтому едва ли нужно сейчас же брать замок приступом. Решимся мы на это или не решимся, другой вопрос, а пока лучше будет еще раз хорошенько подумать каждому наедине: авось, что-нибудь и придумаем.

С этими словами Дзюзо вышел от стольника. Порыв ветра, дувшего с гор Унзэн, освежил его разгоряченное лицо и пронесся дальше. Дзюзо шел тихо и смотрел на горы, лежавшие в противоположной стороне от замка.

Стольник был на шесть лет старше Дзюзо и в обычное время отличался спокойным и ровным характером, но сегодня он был возбужден, как никогда. Возбуждение его было столь велико, что Дзюзо пришлось даже образумить его. Но что, если бы стольник в данном случае проявил невозмутимость и хладнокровие? Несомненно, тогда оба поменялись бы ролями: возбуждение перешло бы к Дзюзо. В самом деле, чем больше он думал, тем больше охватывало его чувство обиды. Назначение изуского воеводы состоялось, оказывается, еще до того, как они доехали до Симабара. Иными словами, им было выражено недоверие еще до начала военных действий.

– Впрочем, что же думать об этом? Хорошо будет, если еще я дам волю своему негодованию, нечего сказать! Нельзя забывать о роли помощника и советника. Щади живот свой! Щади живот свой! – говорил самому себе Дзюзо.

На следующее утро от стольника явился вестовой и передал Дзюзо, что стольник хочет его видеть. Оказалось, что стал известен день приезда изуского воеводы. Сообщал об этом ведавший порядком во дворце сёгуна воевода Ии, с которым стольник был в большой дружбе. Воевода прислал это известие тайком со специальным гонцом. Новый посланец правительства прибывал на Новый год, около 3-го или 4-го числа. Значит, через несколько дней обоим придется слушаться уже распоряжений изуского воеводы! Стольник заговорил совсем другим тоном:

– Такое же уведомление получил я и от старшего брата из Киото. Итак, день приезда выяснился. Дальше откладывать дело нечего. Что вы думаете по этому поводу? Дзюзо снова был поставлен в затруднительное положение. Уклоняться от ответа было уже невозможно. Тем не менее он сидел с опущенной головой и не отвечал. Стольник, повысив голос, спросил снова:

– Вы все-таки остаетесь против штурма?

– Я это не говорю, но…

– В таком случае я настаиваю на вашем согласии, и если вы ничего не имеете против, тотчас отдам приказ готовиться.

Дзюзо, однако, все еще не давал прямого согласия. Он продолжал раздумывать. Стольник с выражением нетерпения схватил со стола письмо и протянул его Дзюзо.

– Вот смотрите! Это письмо от брата. Вот что он пишет: «Что ты там копаешься? Восстание каких-то землеробов! Раздави их одним ударом, и только. Неужели ты позволишь, чтобы эта возможность отличиться перешла в руки другого? В роду Итакура никогда еще не было подобных случаев». Вы понимаете? Если я буду терпеть и мешкать дальше, то заслужу презрение не только от чужих, но и от своих. Да и не я один.

Дзюзо надо было что-то отвечать, но отвечать значило снова начинать вчерашний спор. Дзюзо предпочел не говорить ни слова. Молчание само по себе уже было ответом. Решив так, Дзюзо упрямо сжал рот.

– Гм! Значит, вы не согласны? Хорошо, я буду действовать один. Не беспокойтесь, вы будете вне ответственности.

Раздражение стольника дошло, по-видимому, до своего предела. Он говорил решительным и резким тоном.

Дзюзо все-таки продолжал хранить молчание и сидел, стиснув зубы. Он чувствовал, что у него начинают дрожать руки, сложенные на коленях, и он крепко сжал их в кулаки.

– Да, все, что говорит стольник, вполне резонно, но нельзя поддаваться этому, – думал Дзюзо.

При мысли о престиже их, как посланцев правительства, о чести рода Итакура, чести собственного рода Исигая ему хотелось сейчас же вскочить на ноги и отважно броситься вперед, в самую середину опасности, но он продолжал оставаться на месте, только сильнее сжимая кулаки и изо всех сил удерживая ими готовые подняться с циновки колени.

Он почувствовал, как что-то обожгло его глаза. Затуманенным взором он украдкой взглянул в сторону стольника. Тот продолжал сидеть в такой же чинной позе на циновках, держа руки на коленях. Продолжал сидеть, несмотря на сказанные слова: «Значит, вы не согласны? Хорошо, я буду действовать один». Он сидел и смотрел в упор на Дзюзо, должно быть, сознавая, что без согласия Дзюзо ему все-таки трудно на что-нибудь решиться. Дзюзо даже показалось, что глаза у стольника тоже стали влажны.

В комнате царила тишина. Ни стольник, ни Дзюзо не раскрывали ртов.

Сильные порывы ветра сотрясали сколоченный на скорую руку деревянный домик. Из дверных щелей набивался белый песок. С коновязи донеслось звонкое ржание.

Дзюзо еще раз взглянул на стольника. Тот тоже поглядел на Дзюзо. Глаза обоих сверкали, словно от гнева. Они сидели молча друг против друга на расстоянии 5–6 футов с чинно сложенными на коленях руками, а у Дзюзо было такое чувство, словно между ними происходит ожесточенная схватка. Все мускулы тела были напряжены, под мышками проступил холодный пот. Казалось, они наседают друг на друга с занесенными над головой смертоносными клинками. Их глаза налились кровью, груди дышали все учащеннее.

В этот напряженный момент перед глазами Дзюзо вдруг воскресла яркая картина из прошлого. Это было 22–23 года тому назад, во время зимней осады Осакского замка. После объявления перемирия стольник Итакура, которому тогда было всего лишь 26 лет, был назначен посланцем в замок для получения от его владельца клятвенной грамоты. Сёгун Иэясу совершенно забыл предупредить своего посланца, чтобы грамота была составлена на имя его одного, но спохватился об этом слишком поздно. Тем не менее догадливый посланец повел дело так, что грамота была составлена точь-в-точь, как желал Иэясу, и заслужил этим необыкновенное расположение своего господина. В награду за заслугу он получил звание первого стольника, затмив этим даже своего старшего брата, суоского воеводу, проживавшего в Киото и заведовавшего там историческими памятниками. По сходству названия провинции Суо, где воеводствовал старший Итакура, со словом «суоо», означавшим оранжевый цвет, его называли в простонародье «оранжевым воеводой». В знак же того, что его затмил младший брат, того стали прозывать «пурпуровым стольником».

И вот теперь Дзюзо ведет смертельную схватку с «пурпуровым стольником». Он, Дзюзо, не имеющий ни цвета, ни аромата, свойственных знатному происхождению, осмеливался упорствовать перед этим крупным вельможей! Дзюзо почувствовал, как краска стыда заливает ему щеки. Как он не сообразил того, что этот закаленный в боях, многоопытный, с крупным размахом человек сам прекрасно понимает вещи, ставшие теперь доступными пониманию его, Дзюзо? Если он настаивает на штурме замка, значит, у него есть на то какие-то основания.

При этой мысли Дзюзо почувствовал, что дыхание его спирается, а голова невольно клонится долу.

– Да, да, но… – промолвил он, смотря вниз, и не договорив глубоко вздохнул.

«Нет, нельзя поддаваться. Сейчас мы соревнуемся в твердости духа. Стоит только поддаться в такой ответственный момент, и все пойдет прахом. Держись, Дзюзо, держись до самого конца!»

Так пытался он подбодрить себя. Он сидел по-прежнему в чинной позе со стиснутыми на коленях кулаками, но чувствовал, что из глаз капают непослушные слезы, и он не в силах совладать с ними.

«И чего они текут?» – с досадой думал он, а слезы лились уже безостановочно. Дзюзо не знал, что ему предпринять. Вытереть глаза на виду у стольника он не решался и, сидя с опущенной головой, только время от времени подергивал носом.

Вдруг до его слуха донеслось такое же подергивание и со стороны сидевшего напротив стольника.

Дзюзо почувствовал, что больше не выдерживает. Сжатые кулаки бессильно свалились с его колен. Он выкрикнул вдруг каким-то сдавленным голосом:

– Хорошо! Согласен…

– Что? Согласны?

– Согласен брать замок приступом.

– Исигая-доно! – воскликнул стольник. Дальнейшие слова застряли у него в горле. Глаза обоих были полны слез

Итак, Дзюзо не выдержал борьбы и уступил стольнику. Но сознание поражения не только не удручало его, а, наоборот, было даже радостно. У него словно камень свалился с сердца. Ему казалось, что он снова возродился в своем настоящем облике.

Умереть, так вместе! Разве не с этим решением выступили они в поход? Разве не готовились быть вместе и в жизни, и в смерти? И разве мог Дзюзо цепляться за жизнь, когда стольник уже приготовился умереть?

До сих пор он более всего боялся обречь на гибель тысячи других жизней. Но ведь на то и война. Кому-то все равно придется умирать. Атака же на замок не обязательно должна окончиться неудачей. Кто знает? Может, будет поражение, но может, будет и удача – они возьмут замок и утрут нос изускому воеводе.

Решение было принято, и оба посланца, созвал в ставку стольника старейшин всех владетельных князей, объявили им приказ начать штурм замка в самый Новый год. Этот день был избран для атаки в расчете на то, что праздничное настроение ослабит бдительность врага.

Приказ об общем наступлении, выпущенный обоими посланцами, гласил следующее:

Наступил Новый год – год Тигра, 13-й год эры Канъэй. Всю ночь накануне Дзюзо провел в приготовлениях к наступлению, которое должно было начаться в шесть часов утра. Незадолго до назначенного часа от стольника пришел посыльный с ящичком, в котором оказалось вложенным письмо.

«Какое-нибудь срочное дело», – подумал Дзюзо и развернул свиток. Черной густой тушью там было написано следующее:

«В прошлом году мы встречали с Вами Новый год в замке Эдо, завязывая под подбородком шнуры от церемониальных головных уборов. Теперь мы встречаем его в Чинзэй перед замком Симабара и завязываем шнуры шлемов. Я уже выступаю в бой. Как все меняется в мире! В такие минуты чувствуешь это как-то особенно.

Какое-то неизъяснимое чувство охватило Дзюзо, когда он прочел эти строки. Словно холодок пробрался к нему за воротник одежды. Чистота и свежесть народившегося Нового года, казалось, сообщаются всему его существу. Полные трагизма и величия строки, передававшие настроение стольника, глубоко взволновали Дзюзо, и ему страстно захотелось тоже передать на бумаге сегодняшние переживания. Но он не умел слагать коротеньких стихотворений «вака» и с сожалением думал, почему он не занимался раньше поэзией.

Он сидел некоторое время, погруженный в думы. Затем встал, открыл сундук с доспехами и вытащил из него старый, потрепанный штандарт память о покойном «Ханзо с пикой». Когда-то его самым заветным желанием было носиться вихрем на коне по полю сражения, водрузив над собой этот штандарт. Настала пора сбыться желанию. В нынешнем походе он еще ни разу не пользовался штандартом. Ему казалось, что выведенная на нем надпись звучит слишком сильно и было бы неуместно ходить с этим штандартом ему, всего лишь только помощнику посланца правительства, ведущему в тылу общее наблюдение за действиями войска. Поэтому обычно он пользовался собственным штандартом, на светло-желтом поле которого была вышита золотая пятерка.

Но сегодня день исключительный! Если он не воспользуется этим славным штандартом сегодня, пусть надпись на нем звучит хотя бы и сильно и пользоваться им как будто неудобно, второго такого случая не выпадет больше никогда. Да, сегодня или никогда! Иначе это будет оскорблением памяти подарившего ему штандарт «Ханзо с пикой».

«Не щади живота!»

Дзюзо смотрел на надпись как будто новыми глазами, и какое-то странное чувство поднималось из глубины его души. Он приподнял штандарт на вытянутых руках, в почтительном поклоне склонил перед ним голову и затем воткнул в гнездо, сделанное для него в панцире. Теперь все приготовления закончены!

В этот день была ужасная погода: дул сильный северо-западный ветер, поднимавший тучи песку и слепивший глаза. Отряд, посланный с полуночи на окружение замка, давно уже тихонько подобрался к фронтовой стене и, прикрывшись бамбуковыми щитами, дожидался рассвета.

Стольник Итакура, находившийся на земляном холме на главной позиции, подал знак фонарем. Тотчас же раздался пушечный залп, и осаждающие бросились на приступ. Отряд князя Арима очутился впереди всех и успел добежать до самого края внешнего рва. Но осажденные каким-то образом уже узнали о готовящемся приступе и приготовили больше, чем когда-либо, луков, ружей, бревен и огромных камней. Все это было приведено в действие, как только отряд Арима приблизился вплотную. Ожесточенно обстреливаемый со стен замка, поражаемый сбрасываемыми оттуда тяжестями, отряд вынужден был в беспорядке отступить, оставив на месте более тысячи убитых и раненых. В это же время откатывались беспорядочной лавиной от стен замка и отряды князей Набэсима и Мацукура, попавшие под ожесточенный обстрел противника.

Стольник, напрягая всю мощь своего голоса, кричал:

– Не отступать! Вперед! Вперед! – но не было уже никакой возможности остановить спасавшиеся толпы. Тогда, с решимостью умереть, он пробился сквозь ряды бегущих воинов Мацукура, встал впереди них и стал кричать:

– Куда бежите? Сами заварили кашу. Из-за кого поднялось восстание? Все из-за вашего клана! Вам, вам надо биться впереди всех остальных!

Но воины князя Мацукура потеряли уже всякое желание сражаться. Никто из них не повернул обратно.

Дзюзо со стиснутыми зубами наблюдал эту позорную картину. Видя, что почти уже все потеряно, он один со своей малочисленной дружиной помчался к вражескому замку. Облеченный в доспехи с накладками из черной шерсти, в металлическом шлеме с подшлемником из такой же шерсти, он словно врос в своего коня и, нагнувшись над его шеей, несся вперед, сквозь град сыпавшихся пуль и стрел.

Дзюзо на всем скаку перемахнул через ров и достиг южной стены третьего крепостного вала. Стена уходила ввысь на несколько саженей. Дзюзо спрыгнул с коня и пикой с крюком на конце зацепился за край стены. С обнаженным мечом в руке он стал быстро взбираться вверх. Утренний ветер трепал за его спиной полотнище штандарта, надпись на котором словно подчеркивала и поясняла отважность его действия. Вот он полез уже до самого верха, уперся в край стены руками, чтобы вспрыгнуть на нее, как вдруг кто-то сверху резким ударом ткнул его длинной пикой в плечо. Удар, однако, ничуть не обескуражил Дзюзо.

– Что-о? – крикнул он и ударом меча подкосил стоявшего на стене неприятельского солдата. Тот кувыркнулся и тяжело рухнул вниз. Дзюзо успел заметить его падение, а дальше помнил только, что пережил какое-то невыразимо приятное чувство: ему казалось, что он поднялся над стеной вверх и несется все выше и выше, словно поднимаясь на небо. – Я – первый! – кричал он в воздухе.

– Мы… мы первые!

Очнулся Дзюзо на земле в своем лагере. Здесь он в первый раз узнал, что его, раненого, вынес из боя и доставил сюда его дружинник Юаса Какудайю. Дзюзо, однако, скорее жалел, что не погиб в бою, нежели радовался спасению.

Стольник Итакура тоже достиг стены третьего крепостного вала, но здесь был убит на месте пулей навылет почти в тот же момент, когда был ранен Дзюзо.

Штурм окончился полной неудачей. Погиб в бою посланец правительства стольник Итакура. Отступившее войско оставило под стенами замка более 4 тысяч убитыми и ранеными. Сын стольника Мондо-но-сукэ Сигэнори порывался справить по отцу кровавую тризну, но Дзюзо удержал его.

Стольник Итакура, с которым Дзюзо клялся быть вместе до гроба, погиб в бою. День прибытия новых посланцев приближался. Это заставляло всех думать, что Дзюзо непременно покончит с собой путем харакири, чтобы смыть позор новогоднего поражения, из-за которого он не мог смотреть прямо в глаза новоприбывшим послам. Вопреки ожиданиям, Дзюзо, однако, не вскрыл себе живота.

4 января в час овна к пристани Арима подошел корабль, на котором ехали посланцы правительства изуский воевода Мацудайра и Тода Самон. Дзюзо с туго перевязанным белой полотняной повязкой раненым плечом вышел встречать их на берег. Он сдал им все дела и сделал подробный рапорт о происшедших событиях.

После сдачи дел Дзюзо продолжал работать, как всегда, точно с ним не произошло никакой перемены. Он не надоедал своим присутствием новым посланцам, но и не уклонялся от встречи с ними. Если изуский воевода вызывал его по какому-нибудь делу, Дзюзо тотчас же являлся и на всякий предложенный вопрос совершенно прямо излагал свое мнение.

Он переехал из своего прежнего домика поближе к палатке сына покойного стольника – Мондо-но-сукэ и охотно помогал ему во всем.

Изуский воевода сразу же по прибытии на место заставил переменить доску с наименованием военачальника, наново разместил по укреплениям воинские части и перераспределил боевые участки. Кроме того, через нагасакского губернатора Суэцугу Хэйзо он подговорил одно голландское парусное судно подойти к Симабара с моря и бомбардировать замок из крупнокалиберных морских орудий. Это был маневр, никогда еще не применявшийся прежде. Впрочем, надо сказать, что атака с моря кончилась полной неудачей. Владелец судна был простым голландским купцом, в военном деле ничего не смыслил и стрелять из своих огромных пушек не умел. Попытка стрельбы кончилась тем, что у него разорвалось одно орудие от чрезмерно большого заряда пороха. Мало того, приглашение на помощь иностранцев для усмирения каких-нибудь 20–30 тысяч мятежников было сочтено за унижение для государства, вызвавшее страшное возмущение среди крупных военачальников, каким был, например, эччуский воевода Хосокава. В данном случае изуский воевода, пользовавшийся славой очень умного человека, действительно сделал промах.

В конце концов, изуский воевода пришел к тому же выводу, что и Дзюзо, что всякая попытка взять замок приступом заранее обречена на неудачу. И он решил применить в дальнейшем тактику его предшественников: взять неприятеля измором. Замок снова был заключен в кольцо осады. Ждать пришлось довольно долго – почти 60 дней, но зато за этот срок у мятежников истощились все запасы провианта, и 28 февраля они наконец вынуждены были сдаться на милость победителей.

Перед последним штурмом замка Дзюзо, желая дать возможность Сигэнори сыну погибшего стольника отомстить за смерть отца, уговорил изуского воеводу и начальника передового отряда эччуского воеводу, чтобы дружине Итакура дали место впереди. Сигэнори, облеченный в латы с красными накладками из шерсти и в шлем с такой же оторочкой, в первых рядах ворвался в замок с пикою наперевес. Громким голосом огласив свое имя: «Сын покойного стольника Итакура – Мондо-но-сукэ Сигэнори», он схватился с предводителем мятежников Ариэ Нюдо, пронзил его пикой и отрубил ему голову.

После капитуляции мятежного замка изуский воевода поручил дело наведения порядка военачальникам, а сам через Нагасаки и Хирадо отправился в город Кокура в провинции Бузэн, куда прибыл в апреле месяце. Здесь он встретился с прибывшим из Эдо посланцем «бакуфу», провел совместно с ним первую очередь наград и наказаний и в начале мая с триумфом возвратился в Эдо. Приблизительно в одно время с ним вернулся в Эдо и Дзюзо.

В Кокура Дзюзо не понес никакого наказания, но, чувствуя себя ответственным за новогоднее поражение, удалился в добровольный затвор, ожидая своей участи. Однако и по возвращении в Эдо его долго не вызывали к ответу.

19 июля был приговорен к смертной казни нагатоский воевода Мацукура, находившийся на поруках у Мори Найки. Ему было предъявлено тяжкое обвинение в том, что он угнетал население своих владений и довел его до восстания. В тот же самый день был вызван на суд старейшин и Дзюзо. Ему был учинен допрос. Прежде всего его спросили, из каких соображений он решил атаковать замок в день Нового года? Ответ Дзюзо был немногословен:

– С душевным трепетом признаю свою вину в том, что в этот торжественный день, когда вся страна молится о даровании мира и спокойствия государству, я двинул войско на приступ и послужил причиной гибели множества человеческих жизней.

С этими словами он распростерся ниц перед судьями.

– Ведомо нам, что ты был против приступа. Правда ли это?

Вопрос был задан старейшинами, по-видимому, нарочно, чтобы снять с Дзюзо ответственность, но ему это было неприятно. Он считал, что раз дал свое согласие, он должен нести за это ответ по всей строгости.

– Нет. Считаю себя виновным в том, что, назначенный помощником при чрезвычайном посланце, допустил такой позор. Господин стольник по воле Неба пал смертью славных, выполнив свой долг. Я же остался жив, чтобы предстать теперь перед судом земным. Это еще усугубляет мою вину.

Такой ответ, при всем желании судей, отнимал у них возможность помилования Дзюзо. После совещания старейшины постановили применить к нему самое легкое из наказаний, предусмотренных для воинов – домашний арест.

В молодые годы Дзюзо, посаженный под такой арест, хладнокровно убегал из-под него и творил новые проказы. Теперь же он отнесся к приговору с чувством благодарности и совершенно серьезно. Он запер на засов ворота дома, закрыл ставнями окна и обставил строгостями свое заключение. В отличие от сугубого домашнего ареста, когда полагалось запирать ворота и приколачивать засов гвоздями, арест, наложенный на Дзюзо, не требовал держать ворота на засове. В ночное же время не возбранялось даже выходить через калитку на улицу. Дзюзо, однако, придал своему аресту строгий характер. Он, правда, не пригвоздил засов к воротам, но запретил себе выходить из дому даже ночью.

Наступала уже осень, а жара все еще держалась. Сидеть в чинной позе посредине гостиной было мучительно. Рукава исподнего халата промокали от пота и облепляли руки. Будь открыты бумажные створки окон и дверей, было бы легче переносить духоту, но дом со всех сторон был наглухо закрыт, и Дзюзо чувствовал себя, словно в бумажной коробке. Впрочем, он сравнительно легко переносил духоту и даже считал это наказание слишком милостивым для своего преступления. Труднее было сидеть в одной и той же позе, ничего не делая. Первые два-три дня он еще кое-как терпел, но затем почувствовал, что больше не в состоянии проводить в бездействии эти наполненные пустотой часы.

Его вдруг осенила мысль: заняться составлением списка имен тех четырех тысяч воинов, которые легли убитыми и ранеными под стенами замка в тот памятный день. Это было идеальным выходом из вынужденного времяпровождения. Дзюзо сначала решил составить список убитых в бою. Он принялся тщательно выписывать кистью имена воинов, стараясь не делать ошибок и не пропускать иероглифов. В первый день ему удалось таким образом написать не более ста имен. Но он решил, что торопиться некуда, и на другой день так же спокойно и неторопливо продолжал водить кистью по бумаге. С каждым днем роковой список возрастал, и вместе с тем душа Дзюзо постепенно окутывалась мраком. Ах, если бы он немного упорнее стоял тогда на своем! Если бы дыхание в его груди было тогда немного ровнее!..

Впрочем, все равно, как бы он тогда ни упорствовал, он не переубедил бы стольника. Если бы он даже отказался принимать участие в штурме, он в лучшем случае уменьшил бы только размеры поражения. Как жаль, что он не предложил внести вопрос на обсуждение всех военачальников! Возможно, что большинство приняло бы его сторону, и наступление тогда не состоялось бы.

В единичных случаях, как, например, с аистом, убитым рукой его подчиненного, либо с незадачливым ездоком, навлекшим на себя гнев сёгуна, он еще кое-как справлялся с положением. Но в таких делах, как осада замка, он ясно ощущал всю ничтожность своих сил. Он думал раньше, что кое-что понимает в военном деле, а судьба дала ему больно почувствовать собственную ничтожность.

– Да! Пожертвовать жизнью вещь не такая уж трудная, как думают. Но удержать в себе соблазн смерти, повернуть его с пользой для дела – это потруднее, нежели взять какой-нибудь замок.

Дзюзо положил кисть и поднял голову от стола. В наглухо закрытой комнате не было ни одного предмета, на котором можно было бы отдохнуть взору. Лучи заходящего солнца бросали красный отблеск в маленькое оконце в западной стене дома.

Дзюзо отер пот с лица и снова взялся за кисть.

В декоративной нише за его спиной на краю цветочной вазы неподвижно сидел конский овод, неизвестно откуда залетевший в комнату.