Боль. Первое, что я ощутил, когда сознание просочилось сквозь вату небытия. Тупая, разлитая повсюду боль. Как будто меня переехали каретой. Несколько раз. Голова гудела, как улей разъяренных шершней. Я попытался пошевелить рукой — ответил пронзительный спазм в плече и хруст, от которого скривило зубы.

"Где…? Что…? КТО?!"

Мысли путались, цепляясь за обрывки: яркий свет экрана, вкус холодного кофе, звук клавиатуры… И все это — чуждое. Не мое. Тело подо мной было длиннее, костистее. Руки в синяках и ссадинах, одеты в какую-то грубую, темную ткань, пахнущую потом и… пылью? Конюшней?

Я открыл глаза. Вернее, приподнял одно веко — второе заплыло и отчаянно ныло. Тусклый свет. Деревянные стены, тряска. Карета. Старинная, допотопная карета, скрипящая на каждом ухабе. И сиденья жесткие, как скамья подсудимых.

Рядом сидели двое. Слева — парень, похожий на перепуганного хорька: худой, съежившийся, глаза бегают по углам, пальцы судорожно теребят край рубахи. Дышит часто, поверхностно. Ждет конца света.

Справа — его полная противоположность. Крепыш, широкий в плечах, с бычьей шеей и лицом, которое явно видело кулаки — и не раз. Сидел развалясь, одна нога в тяжелом сапоге выставлена в проход. На лице — полупрезрительная, полуусталая усмешка. Заметил, что я смотрю.

— О, живёхонек, — хрипловато процедил он, не меняя позы. Голос — как скрип несмазанной телеги. — А я уж думал, приехали с лишним грузом.

Я попытался сесть ровнее. Каждый мускул взвыл протестом. Голова закружилась. Я провел языком по сухим, потрескавшимся губам.

— Где… это? — выдавил я. Звук собственного голоса — низкий, хриплый — снова ударил по нервам. Не мой. Совсем не мой.

Крепыш фыркнул, будто я спросил что-то невероятно глупое.

— Где? В раю, дружок. В самом пекле. На дороге к нему. — Он махнул рукой в сторону маленького окошка, затянутого грязной тканью. — Везут нас, дураков, к Аспидовым.

Имя прозвучало с каким-то зловещим отзвуком. В памяти мелькнуло что-то скользкое, шипящее. Я поморщился.

— Аспидовы? — переспросил я, пытаясь сообразить сквозь туман в голове. — Кто это? И… как я здесь оказался? Последнее, что помню…

Помнил я, по правде говоря, обрывки какой-то другой жизни. Светящийся экран, клавиши, чашка… Но лицо? Имя? Расплывчато. Как будто кто-то стер ластиком.

Крепыш рассмеялся коротко и грубо.

— Помнишь? Да не мудрено! — Он ткнул толстым пальцем в мое заплывшее веко. Я вздрогнул от боли. — Видать, тебя силком запихнули в эту карету-гробовозку. Сопротивлялся, судя по морде. Знакомо. Меня в позапрошлом году так же. Димон, кстати.

Я машинально потрогал лицо. Синяки, ссадины, отек. Да, "силком" — это мягко сказано.

— Зачем? — спросил я, чувствуя, как холодная тревога сжимает горло. — Куда мы едем?

— К бабам, — Димон усмехнулся еще шире, обнажив не самый здоровый набор зубов. — К самым что ни на есть ядрёным бабам во всей России, да, наверное, и в Изнанке тоже. Аспидовы. Род древний, сильный. И чертовски богатый. Только вот незадача… — Он понизил голос, делая вид, что делится страшной тайной. Хорёк слега екнул. — Мужиков у них своих нету. То ли повывелись, то ли яд ихний не выдерживали. Одни бабы. Красивые, говорят, чертовски. И опасные — как кобры под церковным покровом.

Я уставился на него, пытаясь понять, бредит ли он, или это такой чёрный юмор.

— И… они ищут себе мужика? — спросил я осторожно. — Одного? Так зачем нас… — Я кивнул на Хорька и на себя. — …целую карету?

Димона будто передернуло от смеха.

— Один? Ха! Да они ищут одного-единственного, который их возглавит! Царя им змеиного подавай! Только вот беда… — Его усмешка стала откровенно злой. — Род-то ихний — ядовитый. В прямом смысле. Кровь, слюна, пот — всё пропитано. И не всякий мужик эту отраву выдержит. Большинство — дохнут, как мухи. Быстро и тихо. Потому они и живут в Изнанке, подальше от нормальных людей. Там их фон свой, ядовитый, им норм. А для нас… — Он помахал рукой перед носом, изображая предсмертные конвульсии. — …чистый ад.

Хорёк скулил уже почти неслышно. У меня в животе похолодело.

— Жатва, — продолжил Димон с мрачным удовольствием. — Ежегодная жатва. Набирают человек пятьдесят. Со всей империи. Из разных сословий — кого купят, кого силой возьмут, кого долги припрет. Сулят золотые горы семье, если кандидат "пройдет испытания". Ха! Испытания! — Он плюнул на грязный пол кареты. — Испытание одно — не сдохни от ихнего плевка в первую же минуту. А уж если повезет… то потом еще хуже будет. Говорят, там такие штуки творятся… — Он многозначительно постучал пальцем по виску. — Десять лет, слышал я, ни один лоб не прошел. Все удобрили ихние ядовитые садики.

Яд. Изнанка. Бабы-убийцы. Жатва кандидатов. Десять лет без победителей. И я — один из свежего улова. Проданный. Семейкой. За "золотые горы". Которые они получат, когда я удобрю чей-то сад.

Тошнота подкатила к горлу. Не от тряски. От осознания. Я оказался не просто в чужом теле. Я оказался в теле живого трупа. Купленного и доставленного к месту казни с доставкой на дом. Вернее, в поместье.

— Меня… продали? — спросил я хрипло, больше для себя.

— Ну а как думал? — Димон хмыкнул. — Сам бы ты сюда по своей воле поехал? На убой? За честь быть отравленным какой-то змеюкой в юбке? — Он посмотрел на меня с внезапной, неожиданной искрой чего-то похожего на усталое сочувствие. — Видать, твоя семья либо очень бедная, либо ты им ну о-о-очень поперек дороги встал, дружок.

Карета снова резко дернулась и замедлила ход. Снаружи послышался скрежет массивных металлических петель. Отдернув грязную тряпку у окошка, Димон мрачно буркнул:

— Приехали. Добро пожаловать в Ад, населенный змеями. И их сёстрами. Готовь задницу, юнец. Жатва начинается.

Я посмотрел в щель. Мерцающий лилово-серый свет Изнанки лился на мрачные, устремленные в небо шпили. На ворота, сплетенные из каменных змей. На невозмутимые лица стражниц в змеиных доспехах, уже окружавших карету. Их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по нам, как по мясу на рынке.

Боль, страх, ярость от предательства — все смешалось в комок у меня под ребрами. Но сквозь это пробилось что-то другое. Острое. Колючее. Как шип.

"Продали, гады? Убить хотят? Посмотрим, у кого яд крепче окажется. Я еще поживу, черт вас всех подери. И запомните это лицо."

Я попытался расправить плечи, игнорируя боль. Вытер кровь, сочившуюся из разбитой губы. И встретил взгляд одной из стражниц — высокой брюнетки с ехидной усмешкой. Ее карие глаза блеснули любопытством.

Игра началась. Ставка — жизнь. Моя. И я не собирался проигрывать в первом же раунде.

Мы вывалились из карет, как мешки с картошкой — кто с проклятиями, кто со стоном. Я едва удержался на ногах — тело гудело, будто после десяти раундов с чемпионом по мордобою. Вокруг, считай, целый батальон таких же "счастливчиков": человек пятьдесят, не меньше. Кареты — черные, без окон, как катафалки — выстроились в ряд. Пахло конской псиной, пылью и… чем-то горьким, щекочущим ноздри. Яд? Или просто Изнанка так пахнет?

Перед нами зиял каменный мост. Древний, мрачный, перекинутый через реку, от которой мурашки побежали по спине. Вода была не синей, не зеленой — мертвенно-перламутровой. Она не текла, а ползла, густая, как масло, абсолютно бесшумно. Ни ряби, ни всплеска. И на дне… мерещились странные тени, слишком крупные для рыб. Холодок страха скользнул по позвоночнику.

А за мостом… За мостом был Город. Не город — готическая фантасмагория, выросшая из кошмара. Шпили, острые, как клыки, впивались в лилово-серое небо Изнанки. Стены домов — черный камень, испещренный змеиными барельефами. Окна — узкие щели, словно прищуренные глаза. И посреди всего этого каменного шипящего великолепия — Замок. Огромный, как гора, с башнями, увенчанными стилизованными змеиными головами. Оттуда, наверное, и правят эти "ядреные бабы".

Нас встретили. Стражницы. Димон аж присвистнул тихонько. Неудивительно. Кожа. Черная, лоснящаяся, облегающая каждую мышцу, каждую изгибистую линию тела, как вторая кожа. Куртки спортивного кроя, плотные штаны, высокие сапоги — все для смертоносной грации. На поясе — шпаги с изящными, но явно не для красоты эфесами. И на груди у каждой — эмблема: змея, извивающаяся в агрессивной позе, с рубиновыми глазами, что горели холодным огнем, и… крыльями по бокам. Крылатая змея. Аспид. Логично.

Их было с десяток. Все — опасная красота. Но одна выделялась. Старшая. Стояла чуть впереди, поза — властная, без суеты. Ее форма была того же покроя, но с золотистыми вышивками по вороту, рукавам и вдоль швов. Лицо — красивое, но высеченное из льда. Глаза — холодные, как те рубины на эмблеме, — скользнули по нашей жалкой толпе, как скальпель по гниющей плоти.

— Добро пожаловать на земли Аспидовых, — ее голос прозвучал громко, четко, без тепла и лишних эмоций. Как зачитывают приговор. — Здесь вам ничего не угрожает. Пока вы соблюдаете правила.

Она сделала паузу, давая нам прочувствовать абсурдность этого заявления. Воздух-то сам по себе казался ядовитым.

— Думаю, не секрет, зачем вас всех сюда привезли, — продолжила она, и в ее тоне не было ни капли сожаления. — Смертность у нас… значительная. Поэтому будьте добры не создавать проблем. — Ее рука легла на эфес шпаги. Легко, привычно. — Иначе нам не составит труда устранить источник проблем на месте. Быстро. Без лишнего шума.

В толпе кто-то сглотнул. Хорёк из моей кареты чуть не спрятался за спину Димона.

— И главное правило, — голос старшей стал тише, но от этого только опаснее, — если хотите хоть немного продлить свое пребывание здесь, не пытайтесь прикасаться к девушкам. Как бы страстно они на вас ни смотрели… — Ее губы тронула едва заметная, ледяная усмешка, — …и как бы настойчиво ни звали.

И тут я увидел. Одна из стражниц, стоявшая чуть позади и левее — кареглазая, с пышными темными волосами, собранными в строгий хвост, — поймала мой взгляд. И подмигнула. Откровенно, дерзко. Улыбка на ее губах была хищной и обещающей. Не любовь, нет. Игру. Охоту. "Попробуй, тронь, слабак", — словно говорил этот взгляд.

"Ну уж нет, сестренка", — пронеслось у меня в голове сквозь туман боли и ярости. — "Не на того нарвалась. Меня уже один раз продали и чуть не убили по дороге. Я сдохну, может, и скоро, но точно не от твоих ядовитых лап. И уж точно не потому, что клюнул на дурацкий подмиг".

— За мной! — резко скомандовала старшая, разворачиваясь. Ее плащ-накидка (тоже черная кожа, тоже с золотистой окантовкой) развелся.

И мы поплелись. Как стадо обреченных овец за пастухом-мясником. По тому самому жутковатому мосту над мертвенно-перламутровой лужей. Сапоги глухо стучали по камню. Я старался не смотреть вниз, на те странные тени.

Димон пристроился рядом, толкнул меня локтем.

— Ууу, смотри-ка, — он кивнул на уходящую впереди старшую. Ее фигура в облегающей коже действительно была безупречной. — Какой ход… Зад — чисто орех! Говорю тебе, они тут все, как удавы перед линькой — голодные до чертиков! — Он хихикнул, но в смехе слышалась нервозность. — Ну что, новичок? Рискнешь? Хотя бы одну шлепнуть? У нее, гляди, шпага-то как блестит… — Он подмигнул уже мне, с вызовом.

Я посмотрел на его туповато-нахальную рожу, на спину старшей стражницы, на готические шпили города смерти впереди, почувствовал ноющую боль в сломанном, кажется, ребре и вкус крови на губах.

— Отвали, Димон, — процедил я сквозь зубы, ускоряя шаг. — Сам разберусь, с кем и когда лапаться. А пока… лучше бы подумал, как эту жатву пережить. Хотя бы первый день.

Город Аспидовых впускал нас в свои каменные объятия. Воздух стал еще гуще, горче. За спиной скрипнули массивные ворота. Ловушка захлопнулась. Игра началась по-настоящему. Ставка — не чья-то задница, а моя шкура. И я намерен ее сохранить. Хотя бы на сегодня.

Мы шли по улицам, вымощенным темным, отполированным временем камнем. Воздух был густым, сладковато-горьким, как переспелый, начавший гнить фрукт. Изнанка. Она пропитывала всё. Город был величественным и пугающим. Готические фасады домов вздымались в лиловое небо, украшенные каменными змеями, то ли охраняющими, то ли душащими свои владения.

И были окна. В каждом втором, в каждом третьем — они стояли. Девушки Аспидовы. Молодые, статные, невероятно красивые. Одни — в полупрозрачных хитонах, другие — в вызывающе открытых корсетах, третьи — вовсе без одежды, демонстрируя тела, от которых у любого мужика снесло бы крышу в иной ситуации. Они хихикали, как ручейки яда, их пальчики маняще водили по подоконникам, губы шептали обещания, от которых кровь стыла в жилах… или, наоборот, бурлила.

— «Иди сюда, сильный…»

— «Покажи, на что ты способен…»

— «У меня есть… кое-что сладенькое для тебя…»

Слюна действительно предательски подкатила к горлу. Инстинкт — он слепой, тупой и сильный. Димон, шедший рядом, тут же это подметил.

— Ага-а! — он толкнул меня локтем так, что я чуть не споткнулся. — Видал? Глазки-то у тебя уже по пятаку! Готов уже в окно к одной из этих ядреных змеюк прыгнуть? А? — Он заржал, но смех был нервным, сдавленным. Даже его бычья самоуверенность дала трещину под этим калейдоскопом смертельной красоты.

— Отвали, Димон, — я буркнул сквозь зубы, стараясь смотреть прямо перед собой, на спину старшей стражницы. Но периферией зрения ловил каждое движение, каждый манящий изгиб. Черт возьми, как же они хороши… и как страшны.

Рядом ковылял Хорёк. Он вообще превратился в комок дрожащих нервов. Голову вжал в плечи, глаза зажмурил, руки прикрыли уши, губы беззвучно шевелились — молился или ругался, непонятно. Смотрел только под ноги.

И тут случилось то, что должно было случиться. Трое из задних рядов — здоровенные, туповатые, с глазами, налитыми похотью и дешевым хмелем (наверное, их успели напоить перед отправкой) — не выдержали. Один из них, рыжий детина, громко гаркнул:

— Да ну нахер эти страшилки! Бабы зовут! Бабы ГОЛЫЕ! Иди сюда, масяня!

Они рванули от толпы, как бешеные псы, к одному из домов, где на подоконнике извивалась в танце парочка совершенно голых красавиц с зелеными, как изумруд, глазами. Их смех, обещающий и насмешливый, звенел в воздухе.

— Ребята, держимся! — орал рыжий, уже карабкаясь на крыльцо. — Счас мы им покажем, где раки зимуют! Ха-ха! Иди, детка!

Он протянул руку к ближайшей девушке…

Крик разорвал воздух. Не крик удовольствия. Крик нечеловеческой агонии. Он длился, может, две секунды — пронзительный, леденящий душу визг, полный такой боли и ужаса, что у меня волосы встали дыбом. И тут же его перекрыло дикое, шипящее ПШШШШШШ-СССССС! — точь-в-точь как если бы раскаленную сталь опустили в кислоту. Или… как если бы кислота лилась на плоть.

Крик оборвался так же внезапно, как начался. Из окна, куда ввалились «храбрецы», повалил едкий, желтоватый дымок с запахом… гари и жареного мяса. Тишина. Зловещая, давящая тишина.

Старшая стражница даже не обернулась. Она лишь ухмыльнулась, уголок ее губ дрогнул в холодном, безразличном удовлетворении.

— Я предупреждала, — произнесла она громко, четко, как будто комментировала погоду. — Уборка за свой счет. Идем.

Толпа замерла. Даже самые тупые и похотливые теперь шли, опустив глаза, бледные как смерть. Хорёк рыдал в кулак. Я чувствовал, как дрожь бьет по моим рукам, и сжал кулаки до боли в суставах. Тварь. Ядовитая тварь. Но сдохнуть вот так…

Нас вывели на огромную, выложенную черным мрамором площадь. В центре, возвышаясь над всем, стоял Он. Тотем Аспида. Не как эмблема на груди — гигантская, в три человеческих роста, статуя. Высеченная из какого-то темного, впитывающего свет камня. Змея, извивающаяся в вечном, агрессивном изгибе, готовая к броску. Пасть была приоткрыта, обнажая каменные клыки. А глаза… Глаза. Два огромных рубина, алых, как запекшаяся кровь. И они сверлили нас. Каждого. Голодным, древним, абсолютно безжалостным взглядом. От этого взгляда хотелось спрятаться, провалиться сквозь землю.

Старшая остановилась перед статуей, повернулась к нам.

— Ну что ж, — ее голос звучал громко в гнетущей тишине площади. — А это — символ нашего рода. Аспид. Источник нашей силы. И… ваш экзаменатор.

Она обвела нас ледяным взглядом.

— Ежедневно, утром и вечером, вы будете приходить сюда. И вдыхать. Вдыхать его дыхание. Его ядовитые пары. — Она указала на слегка приоткрытую пасть статуи. Оттуда, едва заметно, струился едва различимый, зеленоватый туман. — Они помогут вам… адаптироваться. Или отсеять слабых. Жатва, — она подчеркнула это слово, — будет продолжаться до тех пор, пока один из вас не получит от Аспида то, ради чего все затеяно. Перстень с его изображением.

Она вздохнула, театрально печально.

— Эх. Жаль. Уже троих потеряли досрочно. — Она кивнула в сторону того злополучного дома. — Но такие падкие… нам и не нужны. Итак. Подходите. По одному. Становитесь прямо перед ним. Вдохните полной грудью. Глубоко. Покажем Аспиду, из какого теста мы слеплены.

В голове застучал бешеный пульс. Хрен вам. Хрен вам всем! Я не сдохну как та скотина! Не сдохну тут! Но другой голос, холодный и рациональный, вопил: Зачем?! На кой черт?! Благословение? Сила? Да это же чистый яд! Они нас травят, как крыс! Чтобы выбрать самого живучего ублюдка!

Димон, стоявший рядом, был бледен, но все еще пытался держать марку. Он толкнул меня.

— Как думаешь? — шептал он, но в его голосе уже не было прежней наглости, только страх и азарт отчаяния. — Сколько нас останется после первого захода? Я… я думаю, добрая половина помрет. Ха-ха… — Смешок вышел душераздирающе фальшивым.

Я посмотрел на него, на его трясущиеся руки, на пот, выступивший на лбу.

— Ты так уверен в себе? — спросил я тихо, злость пересиливая страх. — Или крыша у тебя окончательно поехала? Ты видел, что они сделали с теми тремя? За секунду!

— Да будет тебе! — огрызнулся Димон, но его глаза бегали. — А что предлагаешь? Дрожать, как твой Хорёк? — Он кивнул на съежившегося парня. — Вот увидишь, я выживу! И тогда все эти… — он обвел рукой площадь, окна, стражниц, — …все эти сучки! С их богатством! С их властью! Будут МОИМИ! Я их приручу! Я их!

Он вдруг выпрямился, оттолкнул меня и шагнул вперед.

— Я первый! — гаркнул он, стараясь звучать храбро, но голос срывался. — Дай-ка я посмотрю на твои ядовитые штучки, змей!

Он гордо, с вызовом подошел к самому подножию статуи. Задрал голову, уставился в рубиновые глаза. Выпрямил грудь колесом.

— Ну давай! Покажи, на что ты способен! Дыхни на меня! Я не из робкого десятка! Я…

ПШШШШШШШ!

Из пасти каменного Аспида хлынул густой, ядовито-зеленый пар. Не струйка, а целый смерч. Он окутал Димона с головой. Секунду… две… он стоял. Высокомерно. Пытался ухмыльнуться сквозь клубящийся яд. Хотел что-то крикнуть…

И вдруг — закашлялся. Не просто закашлялся — его вывернуло пополам. Кашель превратился в визг. Нечеловеческий, пронзительный, полный невероятной боли визг. Как резаного поросенка. Из его рта хлынула пена — густая, желтоватая. И кровь. Алая струйка потекла из уголка глаза, потом из другого. Он схватился за горло, за лицо. Его тело начало дергаться в бессильных, жутких конвульсиях, как у куклы, у которой дергают за все нитки сразу. Он рухнул на колени, потом на бок, бился о черный мрамор, издавая хриплые, клокочущие звуки.

Я замер. Весь мир сузился до этого дергающегося, пенящегося тела моего попутчика по аду. До этого шипения яда, разъедающего его изнутри. Пятнадцать секунд? Вечность? Время потеряло смысл.

И вдруг — тишина. Конвульсии прекратились. Димон лежал неподвижно. Лицо — синюшное, перекошенное, с открытыми, залитыми кровью глазами. Изо рта все еще сочилась пена. Он не дышал.

ТВОЮ ЖЕ МАТЬ!

Мысль ударила, как молот по наковальне. Не страх. Чистая, белая ярость. Смешанная с диким, животным ужасом.

ГДЕ Я?! ГДЕ Я ПЕРЕРОДИЛСЯ?! ЭТО ЧТО ЗА ПОЕБЕНЬ?! АЛЕ! БОГИ, СУКИ, ЕБАНЫЕ В РОТ! ВЫТАСКИВАЙТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! Я НЕ ХОЧУ ТАК! Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ ЭТО! Я НЕ ХОЧУ ТАК СДОХНУТЬ!

Внутри все горело. Голова кружилась. Я чувствовал, как подкашиваются ноги. Рядом Хорёк упал на колени и блевал, рыдая. Кто-то завыл. Кто-то молился. Стражницы наблюдали с холодным, профессиональным интересом. Старшая кивнула двум своим подчиненным. Те спокойно подошли к телу Димона, схватили его за руки и за ноги и потащили, как мешок с мусором, к краю площади, где зияла темная решетка канализации. Швырнули туда. Глухой плеск в мертвенно-перламутровой жиже внизу.

— Следующий! — голос старшей прозвучал, как удар хлыста. Она смотрела прямо на меня. Рубиновые глаза Аспида над ней сверлили меня в упор. Голодные. ОЧЕНЬ голодные. — Не задерживай очередь, юнец. Аспид ждет. Вдохни поглубже. Может, ты — счастливчик?

Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу и присоединиться к желтой пене на мраморе, где еще минуту назад бился в агонии Димон. Труп уже утащили. Мокрое пятно — вот и весь памятник его бычьей глупости. Рубиновые глаза Аспида сверлили меня. Голодные. Насмешливые.

Твою мать. Твою разэтакую мать.

Варианты? Ноль. Бежать? Эти стражницы в облегающей коже прошьют меня шпагами, как решето, прежде чем я сделаю три шага. Бунт? Хорёк рядом мочился в штаны от страха, остальные были бледнее мрамора под ногами. Драться с ними? Ха. Старшая посмотрела бы на меня, как на назойливую муху, перед тем как прихлопнуть.

Терять было нечего. Только жизнь. Которая и так висела на волоске с момента пробуждения в этой адской карете.

Я шагнул вперед. Камень под ногами был ледяным. Воздух вокруг статуи вибрировал, густой и горький. Я поднял голову. Встретил взгляд двух кровавых солнц. Ну давай, чешуйчатый ублюдок, — мысленно плюнул я, впиваясь взглядом в рубины. Если суждено сдохнуть — так сдохнуть. Только не тяни резину, как с Димоном. Раз — и в помойку.

И вдруг… в голове что-то щелкнуло.

Не звук. Ощущение. Как будто гигантская игла вонзилась в мозг. И по ней побежал голос.

Хриплый. Будто камни трутся друг о друга. Играющий. Как кошка с дохлой мышкой. Колючий. Каждое слово — укол.

«Интересненько…» — проскрежетало у меня в черепной коробке. — «Один из… товара. Но пахнешь… перегаром иного мира. Чужим. Как же ты сюда… занесло, пылинка?»

Я чуть не подпрыгнул. Мысли спутались. Ты… Ты кто? Аспид?

«Кто же еще, глупыш?» — послышалось ехидное шипение. — «Камень и плоть. Дух и Яд. Я — Основа. Я — Судья. А ты… загадка. Не отсюда. Не здешняя грязь в твоей… эссенции.»

Эссенция? Я едва не фыркнул вслух. У меня сейчас эссенция — чистый страх и желание не обосраться. Что за мир? КАК я сюда попал?

«Оооо, мой дорогой попавший в ловушку друг…» — голос Тотемного Аспида стал слащавым, как испорченный мед. — «Это такие… деликатные вопросы. Ответы на них — для Избранного. Для Главы Семьи. Стань им… и двери Тайн распахнутся. Но сейчас… сейчас я должен проверить. Ты ли… достоин вопроса? Или просто… мусор?»

Проверить? Плюнуть в меня своим ядом? — мысленно заорал я. — Да кто из живых это выдержит? Ты же видел! Он сварился заживо!

В голове раздался низкий, каменный смех. Он вибрировал в костях.

«Наивный червячок! Я распыляю… не совсем яд. Вернее, не только яд.» — Голос стал вдруг серьезнее, древнее. — «Мои пары… они проникают в разум. Читают. Сканируют. Ищут слабину. Глупость. Жадность. Трусость. Или… опасность для моего Рода. Если находят… тогда яд становится смертельным. Мгновенно. Считай это… нашим защитным механизмом. Отбором истинным.»

Как у скунса? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Только вонь — смертельная?

«Я ТЕБЕ НЕ ВОНЮЧКА!» — громовой рёв обрушился на мое сознание, заставив пошатнуться. Рубиновые глаза вспыхнули ярче, ослепительно. — «Я — ДРЕВНОСТЬ! Я — СИЛА! Я — ИСПЫТАНИЕ! ХВАТИТ БОЛТАТЬ! ПОКАЖИ, ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ ВНУТРИ!»

Время проверки. Я почувствовал, как зеленоватый туман из пасти статуи сгустился, стал видимым, тягучим. Он обволок меня, проник в ноздри, в поры. Горько-сладкий вкус заполнил рот. В голове — давление. Как будто невидимые щупальца копошатся в мыслях, выискивая… что? Страх? Да он был! Озверевший, дикий! Но под ним — ярость. Решимость. И дикое, неукротимое: НЕ СДОХНУ!

Щупальца копошились, тыкались в воспоминания-обрывки: экран монитора, вкус кофе, холод кареты, страх Хорька, предсмертный визг Димона… Впивались в ненависть к продавшей меня "семье", в презрение к этим ядовитым красоткам, в острое, животное желание ЖИТЬ.

Ищи, чешуйчатый! Ищи слабину! Я не идеален! Я в говне по уши! Но я не сломаюсь! Не дам тебе удовольствия увидеть, как я визжу!

Давление нарастало. Виски горели. Но боли не было. Той адской, разрывающей боли, как у Димона. Было… напряжение. Экзамен. Испытание на прочность духа. Я стоял. Сжав кулаки до крови в ладонях. Глядя в ненавистные рубиновые глаза. Дышал этим дерьмом. И не падал. Не закашливался. Не начинал пускать пузыри.

Зеленый туман начал рассеиваться. Давление в голове ослабло. В ушах стоял звон. Но я стоял. На своих двоих.

И тут случилось нечто, от чего кровь реально стынет в жилах. Старшая стражница подошла. Быстро, решительно. Ее лицо было непроницаемым, но в глазах — искра невероятного, шокирующего интереса. И она… взяла меня за руку. Выше локтя. Кожа ее перчатки была холодной, гладкой, как змеиная чешуя.

Я замер. Ожидая жгучей боли, распада плоти, предсмертного хрипа. Но… ничего. Только холод. И ее лицо, приблизившееся к моему уху. Губы почти коснулись мочки. Дыхание — прохладное, пахнущее полынью и чем-то металлическим.

— Ты… — ее шепот был едва слышен, но каждое слово врезалось в мозг, как игла. — Ты с ним разговаривал? Я подойду к тебе после отбора…

Я не успел даже подумать о ответе. Она уже отстранилась. И ее голос, громкий, командный, ледяной, прорезал напряженную тишину площади:

— Первый прошел! — Она резко кивнула в сторону уцелевших кандидатов, их глаза были полны ужаса и… зависти. — Осталось сорок пять. СЛЕДУЮЩИЙ!

Она отпустила мою руку. Легкий толчок в спину — иди. Я сделал шаг, потом другой, отходя от статуи. Ноги ватные. В голове — каша из голоса Аспида и ее шепота. Рука, где она касалась, горела холодом. Но я был жив. Я выдержал.

Я отошел к пустому месту за тотемом. Хорёк смотрел на меня, как на призрака. Кто-то прошептал: «Везучий ублюдок…»

Я не чувствовал себя везучим. Я чувствовал себя пешкой, которую только что передвинули на опасное поле в какой-то чудовищной игре. Играли Аспид… и та стражница. А ее последние слова висели в воздухе, зловещие и неотвратимые:

— Я подойду к тебе после отбора…

Отбора… который только начался. Сорок пять вдохов смерти еще впереди. Но первый шаг в Ад был сделан. И Ад… в лице крылатой змеи с рубиновыми глазами и стражницы в облегающей коже… впервые взглянул на меня с интересом. От этого не стало легче. Стало в тысячу раз страшнее.

Следующие часы слились в кровавый, шипящий кошмар. Я стоял в сторонке, прислонившись к холодной стене здания на краю площади, и наблюдал, как Жатва пожинает свой урожай. Один за другим. Мужики подходили к каменной пасти. Зеленый туман окутывал их. И дальше… вариантов было немного.

Хрип. Резкий, как рвущаяся ткань. Человек хватался за горло, глаза вылезали из орбит. Падал. Дергался. Пена. Конец. (Так ушли семеро).

Визг. Пронзительный, безумный. Кандидат начинал рвать на себе одежду, биться головой о камень, пока стражницы не приканчивали его ударом эфеса в висок. (Еще пятеро, включая парня, который пытался бежать к статуе с криком "Я король!").

Молчание. Просто падали замертво после первого же вдоха. Без звука. Лишь судорога и стеклянные глаза. (Большинство. Одиннадцать человек.)

Хорёк был в середине очереди. Он подошел, дрожа как осиновый лист, слезы текли по грязным щекам. Он что-то бормотал, молился. Зеленый туман коснулся его лица… и он просто сложился пополам, как тряпичная кукла. Беззвучно. Только мелкая дрожь, потом — тишина. Стражницы вздохнули, почти с досадой, и потащили его к решетке. Аспид не ценит слабость. Точка.

К вечеру, когда лиловое небо Изнанки потемнело до цвета синяка, на площади стояли только шестеро. ШЕСТЕРО! Из пятидесяти. Воздух пропитался сладковато-кислым запахом смерти и страха. Мрамор под статуей был липким от непонятных пятен. Стражницы выглядели… скучающими. Как будто убрали мусор после долгого дня.

Старшая подошла к нам. Ее золотистая вышивка тускло мерцала в сумерках. На губах играла та же коварная ухмылка.

— Поздравляю, выжившие! — ее голос громко прозвучал в гнетущей тишине. — Сегодня вам удалось… не умереть. Заслужили ужин и постель. — Она обвела нас тем же оценивающим взглядом, что и утром, но теперь в нем было что-то… хищное. — И да. Вам теперь позволено… касаться нас. — Она провела рукой в перчатке по своему бедру. За ее спиной несколько стражниц усмехнулись, их глаза сверкнули опасным огоньком. — Но не обольщайтесь, червячки. Мы для вас все так же смертельны. Один неверный шаг, одна глупая мысль… — Она сделала выразительную паузу. — …и ваши кишки украсят мостовую. Понятно? Шевелитесь, за мной!

Нас повели по темнеющим улицам, мимо все тех же змеиных фасадов и мерцающих окон. Девушки в окнах теперь не подмигивали. Они наблюдали. Молча. Как удавы за добычей, зашедшей в нору.

Привели к зданию. Похоже, когда-то это была таверна. Сейчас же… "Склад еды для графа Дракулы после набега вандалов" — было точнее. Готические арки окон, почерневшие деревянные балки, огромный камин, в котором тлели жалкие угольки. Запах — пыль, сырость и старое мясо. Длинная барная стойка, заваленная бутылками странных форм и цветов. И несколько дверей, ведущих, видимо, в комнаты. Никакого уюта. Только мрак и ощущение ловушки.

— Еда. Выпивка. — Старшая махнула рукой в сторону стойки. — Комнаты — любые свободные. Выбирайте. Утро — на площади. Опоздавших — казним. Спокойной ночи, червячки. — Она повернулась, ее стражницы вышли, и тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась. Тишика щелкнул массивный замок.

Мы стояли в полумраке, освещенные лишь тлеющим огоньком камина и парой тускло горящих масляных ламп. Шесть теней. Шесть выживших в первом круге ада.

Григорий: Лет под сорок, коренастый, крепкий, как дубовый пень. Лицо — в шрамах и щетине. Один глаз мутный, белесый (катаракта?). Одежда — грубая, поношенная, но прочная. Стоит, опершись о косяк, наблюдает за всеми с холодным, бывалым спокойствием. "Ну, живем пока. Бывало и хуже. В имперской тюрьме, например."

Марк: Худощавый, с острыми чертами лица и лихорадочным блеском в глазах за толстыми стеклами очков (как они уцелели?!). Одет в потрепанный, но чистый камзол. Потирает руки, нервно озирается. "Фасцинирующе! Фульминантный нейротоксин избирательного действия! Статуя — не просто артефакт, а биологический интерфейс! Надо записать…" (Роется в карманах, ищет карандаш и клочок бумаги).

Степан: Молодой, но с потухшим взглядом. Лицо бледное, осунувшееся. Одет в простую рубаху и портки. Постоянно крестится, шепчет молитвы. "Господи, прости… Господи, защити… Это наказание за грехи наши…"

Клим: Тихий, незаметный парень лет двадцати пяти. Движения плавные, кошачьи. Глаза темные, внимательные, почти не моргают. На шее — синяк в форме пальцев. Одежда — темная, удобная для движения. Ничего не говорит, просто смотрит на бутылки за стойкой. (…)

Артём: Почти мальчишка, лет восемнадцати. Глаза красные от слез, но старается держаться. Одежда — добротная, но порванная и грязная. Похоже, из небедной, но не знатной семьи. "Мама… Папа… Зачем вы меня продали? Я же не хотел…" (Всхлипывает, но старается сдержаться).

И Я. Синяки побледнели, но тело ломит. В глазах — смесь усталости, ярости и нарастающего параноидального ожидания. "Я подойду к тебе после отбора…"

Молчание повисло тягучее и неловкое. Прервал его Григорий, подойдя к стойке с грохотом отодвинув стул.

— Ну, что, герои? — его хриплый голос звучал громко в тишине. — Выжили. Чем не повод выпить? Эй, малец! — он кивнул Артёму. — Подбери нам чего-нибудь крепкого. И еды, если найдется неядовитой. Хотя… — он усмехнулся беззвучно, — …после сегодняшнего, может, и яд пойдет.

Артём кивнул, утирая лицо рукавом, и робко полез за стойку. Марк тут же пристроился к нему, с интересом разглядывая бутылки.

— О! Видимо, настойка на корнях Мандрагоры Изнаночной! И это… Кровь Теневого Оленя? Фантастический гемо-стимулятор! Степан, перестань бормотать, иди сюда, выпей, глоток храбрости тебе не помешает! Степан только молитвенно сложил руки и покачал головой. Клим молча взял первую попавшуюся бутылку темного стекла и налил себе в глиняную кружку. Понюхал. Выпил залпом. Не поморщился.

Я налил себе чего-то, пахнущего дымом и смолой. Обжег горло. Хорошо. Отвлекло на секунду.

— Итак, — Григорий поднял свою кружку, — за то, чтобы завтра не стать удобрением. Имена? Я — Григорий. Бывалый. Солдат. Продали за долги. Кто следующий?

— Марк, — откликнулся ученый, отхлебывая странную фиолетовую жидкость из пробирки (где он ее нашел?!). — Академик низшего круга. Исследователь токсинов. Сам… вызвался. За знанием. — Он нервно поправил очки.

— Степан… — пробормотал молитвенник. — Сельский… Меня… забрали… за недоимки… — Он снова замолчал, уставившись в огонь.

— Клим, — коротко бросил темноглазый, наливая себе вторую. Больше ничего.

— Артём, — прошептал юнец. — Сын купца… Родители… продали контракт… думали, шанс… для меня… — Голос его задрожал.

Все взгляды обратились ко мне.

Продали. Как скотину. Правда, хоть и не вся.

— Лекс, — соврал я, хлебая свой "дымок". — Семьи нет. Продали. И точка. — Постарался сделать голос грубым и не терпящим вопросов.

— Жестко, — констатировал Григорий. — Но не редкость. Сегодня… — он тяжело вздохнул, — …было жестоко. Даже для меня. Эти визги… Эта пена… — Он вдруг резко осушил кружку. — Ладно. Пить надо. Забыться. Завтра — ад второй серии.

Мы пили. Молча. Каждый со своими мыслями и демонами. Марк что-то бормотал о "нейротрансмиттерах" и "фильтрации сознания". Степан тихо плакал. Клим сидел неподвижно, как статуя, лишь его глаза отслеживали каждое движение в полумраке. Артём быстро захмелел и уснул прямо за столом, уронив голову на руки. Григорий пил методично, как солдат перед расстрелом. Я пил, чтобы заглушить навязчивый шепот в голове: "Я подойду к тебе после отбора…" Что она хочет? Зачем? Когда?!

Хмель ударил в голову, смешав страх, усталость и адреналин в тягучую, мутную кашу. Глаза слипались. Один за другим мы поползли в комнаты. Я выбрал самую дальнюю, маленькую, с узкой койкой и одним одеялом, пахнущим пылью. Рухнул на жесткий тюфяк, не раздеваясь.

Шестеро… Только начало… Завтра… Старшая… Аспид…

Тьма поглотила сознание. Глухой, беспробудный сон усталости и отравленного хмеля.

Холод.

Холодное прикосновение к плечу. Твердое. Через ткань рубахи.

— Проснись, червячок.

Голос. Тихий. Знакомый. С шипящими нотками. И запах… полынь и холодная сталь.

Я дернулся, пытаясь вынырнуть из липкого сна. Глаза слипались. В кромешной темноте комнаты едва угадывался силуэт у кровати. Высокий. В шлеме? Нет… Просто собранные волосы. И два холодных рубиновых отблеска — не глаз, а эмблемы на груди, едва видимые в темноте.

Старшая стражница. Она пришла. После отбора. Как и обещала.

Мое сердце ушло в пятки, а потом рванулось в горло, готовое выпрыгнуть. Хмель выветрился мгновенно. Остался только чистый, леденящий страх. И вопрос, висящий в темноте:

Зачем?

Холодное прикосновение сменилось… весом. Твердым, теплым, неожиданным. Я открыл глаза, все еще проваливаясь в липкую паутину сна и хмеля. В кромешной тьме комнаты сиделка моих кошмаров обрела форму. Старшая стражница. Она сидела верхом на мне, упершись руками в тюфяк по бокам моей головы. Ее бедра… двигались. Нет, не так — елозили. Сознание, затуманенное страхом и остатками алкоголя, пыталось осмыслить этот сюрреализм.

Что? Какого черта?! — мысль пробилась сквозь панику. — Она что, решила меня… до смерти? Буквально?

— Хочешь прогуляться? — ее голос прозвучал неожиданно… нормально? Почти игриво? В темноте я не видел лица, но слышал легкое дыхание. — Покажу тебе город. Настоящий.

Голос сорвался в хриплый шепот:

— Чтобы я сдох? Или прикончить тихо решила? В лесу удобнее труп прятать?

Она… фыркнула. Коротко, как рассерженная кошка. И… надула губки? Я почувствовал, как ее бедра перестали двигаться.

— Нет же, дубина! — ее шепот стал резче, но без привычной ледяной злобы. — С тобой же Аспид разговаривал. А он этого… никогда не делает. Только судит. Молча. Значит… — она наклонилась чуть ближе, я почувствовал запах полыни и холодной кожи, — …есть шанс, что ты выживешь. До конца. И я… — пауза, будто слова давались с трудом, — …я никогда не гуляла с мужиком! Заткнись и пошли!

Она резко соскочила с меня, как будто обожглась. Я лежал, оглушенный. Свидание?! — пронеслось в голове. В этом аду? После дня, когда сорок четыре человека превратились в пену? Но… да, логично. Железная. Если отбор идет десять лет безрезультатно… Судя по ее виду — двадцать пять, от силы — значит, последних "нормальных" мужчин в их роду она видела лет в двенадцать. Если видела вообще.

Я поднялся, костяшками протирая глаза. Она уже стояла у двери, силуэт напряженный, как тетива лука. Я подошел, все еще не веря.

— Как тебя зовут? — прошептал я.

— Тшшш! — она резко приложила палец в перчатке к моим губам. — Потом. Если выживешь. Идем.

Мы выскользнули из комнаты, как тени. Она вела меня не к главной двери, а вглубь здания, в какой-то чулан, откуда тянуло сыростью и мышиным пометом. Там, за грубой мешковиной, скрывалась низкая, покосившаяся дверь. Черный ход. Она ловко отодвинула засов — скрип прозвучал громовым раскатом в тишине — и мы вынырнули в узкий, вонючий переулок.

Свидание… — мысль крутилась, как назойливая муха, смешиваясь с адреналином и абсурдом. — В городе змей. С девушкой, которая за секунду может превратить меня в лужу.

Она схватила меня за рукав (опять — прикосновение! — и опять без последствий!) и потянула за собой. Мы не шли — крались. От тени к тени, прижимаясь к холодным, змеиным стенам домов. Она двигалась как призрак — бесшумно, стремительно, ее темная форма сливалась с мраком. Я пытался не отставать, спотыкаясь о неровности камней, сердце колотилось как бешеное. Глаза вылезали из орбит, высматривая стражу, ловушки, ядовитых дев, выглядывающих из окон. Но город казался вымершим. Только лиловый свет Изнанки лился с неба, отбрасывая длинные, искаженные тени.

И вдруг — стена. Высокая, древняя, поросшая темным мхом. Казалось, это край города, крепостной вал. Но Старшая стражница подбежала к неприметной нише, где каменные блоки образовывали что-то вроде арки, заросшей колючим, ядовито-синим плющом. Она провела рукой по камню — что-то щелкнуло — и часть стены бесшумно отъехала, открывая проход. Не в ров, а… в лес.

Лес? В центре города-крепости? — мелькнула дикая мысль, но задаваться вопросами было некогда. Она втолкнула меня внутрь, проскользнула сама, и камень так же бесшумно встал на место. Тишина. Густая, звенящая. И запах — не городская гниль и яд, а сырость, прелые листья, что-то древнее и древесное.

Мы оказались в чаще. Деревья были странными — огромные, с черными, чешуйчатыми стволами и листьями, отливавшими в лиловом свете серебром и ядовитой зеленью. Воздух вибрировал от невидимой жизни. Старшая стражница отбежала на несколько шагов, огляделась по сторонам, как дитя, проверяющее, не поймали ли его за шалость. Потом обернулась ко мне, и на ее лице расцвела самая настоящая, детская улыбка. Она даже подпрыгнула на месте от возбуждения!

— Да! — выдохнула она с чистым, незамутненным торжеством. — Мы справились! Они нас не заметили! Хих-хих! — Она засмеялась тихо, счастливо, прикрыв рот рукой.

Я стоял, остолбенев. Та самая старшая стражница? Та, что на площади командовала стражей с лицом ледяной маски, что спокойно наблюдала, как люди превращаются в пену? Передо мной была… девчонка. Взволнованная, сияющая от успеха своего маленького приключения. Ее пронзительные глаза, теперь я мог разглядеть их цвет даже в полумраке — изумрудно-зеленые, как у змеи, но полные живого огня — не могли оторваться от меня. В них светилось чистое любопытство и… восторг.

Она подошла ближе, вдруг смутившись, поправила несуществующую прядь волос (ее каштановые волосы были туго собраны, но несколько непослушных прядей все же выбились). Потом сделала небольшой, театральный реверанс, подбоченившись другой рукой. Носик ее, действительно горделивый, с легкой горбинкой, задорно вздернулся.

— Позволь представиться должным образом, раз уж мы… гуляем, — ее голос звучал звонче, моложе, без привычной командирской хрипотцы. — Я — Графиня Виолетта Аспидова. Пятая, самая младшая из Старших Дочерей Аспида. И… — она выпрямилась, стараясь вернуть себе величие, но это выглядело скорее мило, чем грозно, — …Лидер Стражниц Города. Надеюсь, ты впечатлен? — Она подняла подбородок, ожидая реакции.

Я смотрел на нее. На эту опасную, ядовитую, невероятно красивую и внезапно такую… человечную девушку в змеиной коже. На ее сияющие глаза, не отрывающиеся от меня. На детскую радость от "прогулки". На высокомерно вздернутый носик, который так и хотелось… тронуть. Осторожно.

Империя рухнула. Ад замер. Остался только этот странный лес в сердце города змей, лиловый свет Изнанки и графиня Виолетта Аспидова, которая впервые в жизни гуляла с мужчиной и явно понятия не имела, что делать дальше.

Ну вот, — подумал я, чувствуя, как уголки губ сами собой поползли вверх, несмотря на весь ужас положения. — Похоже, свидание началось.

Виолетта, все еще сияя от самодовольства после удачного побега, вдруг протянула мне руку. Не для удара. Не для ядовитого рукопожатия. Просто… протянула. Ладонь в тонкой, но прочной перчатке.

Я замер, глядя на эту конечность, способную, как я знал, вырвать сердце или переломать кости с легкостью. Она надула щечки, и ее изумрудные глаза сверкнули раздражением.

— Ну?! — прошипела она, тряся протянутой рукой. — Бери! На свиданиях ходят за ручку! Разве не знаешь? Во всех балладах так! И в романах, что тайком читала!

Ах, да… — мелькнуло у меня в голове, смешанное с диким абсурдом ситуации. Я неуверенно ухмыльнулся, больше от нервного напряжения, чем от веселья, и осторожно взял ее руку. Перчатка была прохладной, гладкой, но под ней чувствовалась твердая хватка. Она тут же сжала мои пальцы с силой, напоминающей, что обладательница этой руки — все та же смертоносная стражница.

— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнула Виолетта и уверенно повела меня вглубь странного леса.

Внутри у меня все съеживалось. От ее невероятной, хищной красоты, которая в лунном (вернее, изнаночном) свете казалась почти нереальной. От абсурдности момента: я, проданный раб, только что переживший кровавую бойню, иду за руку с графиней-убийцей по волшебному лесу в центре города змей. И от легкого, но постоянного страха неизвестности. Что ей от меня нужно? Почему я? Просто потому, что каменный змей со мной поговорил? Или… что-то еще?

Лес был тихим, но не мертвым. В листве шелестело что-то мелкое, вдали слышались странные, не птичьи трели. Воздух был густым, сладковатым, с примесью чего-то древесного и горьковатого. Виолетта шла уверенно, ее каблучки (да, на сапогах были каблуки!) глухо стучали по переплетенным корням. Она то и дело оглядывалась на меня, и в ее взгляде читалось жгучее любопытство.

— А что… — начал я, пытаясь разрядить напряженное молчание и понять ее мотивы, — …что ты будешь делать, если… ну, влюбишься? — Я позволил себе кривую ухмылку. — А на испытаниях я все же помру, как твой предыдущий кавалер Димон? Пеной исхожу под взглядом твоего папочки-Аспида?

Виолетта резко остановилась. Так резко, что я чуть не врезался в нее. Она повернулась ко мне, и я увидел, как ее гладкий лоб нахмурился, а щечки снова надулись, как у рассерженного хомяка. Но в глазах было не просто раздражение. Там мелькнуло что-то… испуганное? Неистовое?

— Ты! Не! Умрешь! — она выпалила каждое слово, ткнув меня пальцем в грудь. Сильно. Больно. — Понял? Ты не умрешь!

— Почему? — огрызнулся я, потирая ушибленное место. — Потому что ты так решила? Твои желания — закон для древнего тотема?

— Потому что ты — наследник рода Аспидовых! — заявила она громко, с непоколебимой уверенностью. — И будешь моим мужем! Вот почему!

Воздух вырвался из моих легких со свистом. Я просто замер. Уставился на нее, чувствуя, как челюсть медленно, но верно отвисает к черным чешуйчатым корням под ногами.

— Че… Чего?! — выдавил я хрипло. — Наследник?! Муж?! Ты о чем?! Виолетта, я вчера проснулся в карете для убоя! Меня продали! Я никто! Ничего! Я даже не знаю, кто ты и твой род для меня загадка!

Она закатила свои изумрудные глаза с таким драматическим презрением, что это могло бы быть смешно, если бы не было так жутко.

— Ох, Господи, ну как же ты тупой! — она всплеснула руками, забыв отпустить мою. — Ну все же очевидно, дурак! Разве нет?!

— Мне нихрена не очевидно! — огрызнулся я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, смешанная с паникой. — Объясни! Нормально! Почему наследник? Почему именно я? И почему твой муж?! Ты меня в первый раз видишь!

Виолетта вздохнула, как терпеливый учитель перед особо непонятливым учеником. Она потянула меня за руку к огромному черному пню, похожему на трон, и усадила (точнее, усадила с привычной для стражницы силой) рядом с собой.

— Слушай, — начала она, повернувшись ко мне всем корпусом, ее глаза горели серьезностью. — Род Аспидовых сильный. Но мужская линия… пресеклась. Давно. Яды, знаешь ли. Не все выдерживают даже свою силу. Папа… Тотем… он ищет достойного. Того, кто сможет принять силу. Не просто выжить. Править. Стать новым воплощением Аспида. Головой рода.

— И ты думаешь, это я? — я едва не задохнулся от нелепости. — Парень с амнезией и синяками?

— Папа с тобой говорил! — она ткнула пальцем мне в лоб. — Он никогда просто так не говорит! Ни с кем! Только судит! Молча! Он почувствовал в тебе потенциал! Что-то… чужеродное. Сильное. Не сломленное. Как у нас! — В ее голосе прозвучала гордость. — А раз Папа тебя выделил… значит, ты — главный кандидат! Шанс на спасение рода! На продолжение линии!

— А причем тут твой муж?! — не унимался я. — Может, он меня для твоей старшей сестры присмотрел? Или для тети?

Виолетта снова надула щеки, но на этот раз в ее глазах мелькнула… обида? Азарт?

— Потому что я тебя нашла! — заявила она. — Я первая поняла! Я рискнула! Я вывела тебя сюда! А старшие сестры… — она презрительно фыркнула, — …они только командуют и ждут, когда Папа сам все решит. Они скучные! Боязливые! А я — нет! Я действую! И когда ты станешь Наследником… ты обязан будешь выбрать меня! В награду! И чтобы род был сильным! У меня… — она вдруг смутилась, опустив глаза, — …у меня самый сильный яд из сестер. И лучшие гены. Папа сказал.

Я сидел, оглушенный этим потоком информации. Наследник тотема. Спасение вымирающего рода змей. "Сильнейший яд". "Лучшие гены". И… обязательный брак с этой взбалмошной, смертельно опасной и вдруг страшно наивной графиней, которая явно читала слишком много рыцарских романов.

— Виолетта… — начал я осторожно. — А если… если я не хочу? Не хочу быть этим… Аспидом? Не хочу жениться? Просто хочу… выжить и смыться отсюда?

Она медленно подняла на меня глаза. Изумрудные зрачки сузились, как у настоящей змеи. Вся детская игривость и наивность испарились в мгновение ока. Взгляд стал ледяным. Опасным. Той самой старшей стражницей с площади.

— Не хочешь? — ее голос стал тихим, шипящим, как раскаленный металл, опущенный в воду. — Тогда ты бесполезен. Папа ошибся. И я… ошиблась. — Она встала, ее фигура вытянулась, став выше, угрожающей. — И тогда… тебя ждет не испытание на площади. Тебя ждет я. Здесь. Сейчас. И поверь, — она облизнула губы, и в этом жесте не было ничего соблазнительного, только обещание боли, — смерть от моего яда будет в тысячу раз медленнее и мучительнее, чем от дыхания Папы. Выбирай, червячок. Сейчас. Станешь ли ты моим шансом… или моей игрушкой на час? До первого крика.

Лес вокруг внезапно показался тише. Холоднее. Лиловый свет Изнанки заиграл на ее лице зловещими бликами. Рука, которую я держал секунду назад, теперь сжалась в кулак. В этой маленькой, сильной руке была власть жизни и смерти. И она не шутила.

Я посмотрел в эти ледяные изумрудные глаза, полные решимости и… отчаянной надежды. Надежды на меня. Наследника. Спасителя. Муженька.

Ну вот и свидание, — горько подумал я. — Выбор между ролью принца в кошмарной сказке… и мучительной смертью в лесу от руки "возлюбленной". И выбора, по сути, нет.

Я медленно поднялся с пня. Вздохнул. И кивнул.

— Ладно, Виолетта. Продолжим прогулку. Только… давай без угроз на первом свидании? Испортишь весь романтизм.

Напряжение в ее плечах чуть спало. Лед в глазах растаял, сменившись осторожной, все еще настороженной надеждой. Она не улыбнулась, но кивнула.

— Ладно. Пока что. Идем. Покажу светлячков-людоедов. Они милые. Если не подходить близко.

Она снова взяла меня за руку. На этот раз ее пальцы сжали мои не как тиски, а… крепко. Как будто боясь, что я вырвусь. Как будто я был ее единственной соломинкой в этом ядовитом мире. И повела дальше, вглубь таинственного леса, где светлячки-людоеды ждали своего часа.

Виолетта, словно забыв о минувшей угрозе, с детским восторгом потянула меня за руку вглубь чащи. Лиловый свет Изнанки пробивался сквозь черные, чешуйчатые листья, создавая причудливые узоры на земле. И тут она остановилась, приложив палец к губам.

— Смотри! — прошептала она, указывая вверх.

Между ветвей, на уровне наших голов, плавно парили огоньки. Не золотые, как у земных светлячков, а холодно-синие, мерцающие, как звезды в лиловом небе. Их было с десяток. Они двигались медленно, гипнотически, оставляя за собой едва заметные светящиеся шлейфы.

— Красиво, — вырвалось у меня. — Как маленькие звездочки.

— И смертельны, — парировала Виолетта с гордостью знатока. — Светлячки-людоеды. Очень древние. Очень редкие. Приманивают жертв светом… а потом — пшшш! — она сделала резкий выпад рукой, изображая атаку. — Впрыскивают парализующий нейротоксин и высасывают все соки. Милые, правда? — Она улыбнулась, и в этой улыбке была странная смесь восхищения и практической жестокости.

— Милые… если не смотреть на их диету, — усмехнулся я. — Почему вы их тут держите? Для красоты?

Она пожала плечами, ее радость на миг померкла.

— Мы… забытые. Весь род. Заперлись здесь. — В ее голосе прозвучала горечь. — Светлячки… они напоминают, что красота бывает опасной. Как и мы.

— Забытые? — удивился я. — Вам же постоянно присылают… кхм… кандидатов. Живой товар. Разве это признак забвения?

Виолетта резко повернулась ко мне, изумрудные глаза сверкнули.

— Жертв! — поправила она резко. — Присылают жертв, Лекс! Не союзников! Не гостей! Не женихов! Потому что род Аспидовых ненавидит всех! И нас все ненавидят! Мы терпеть не можем эти глупые дома с их интригами! Императора с его праведным гневом! Дабы не начать войну, которую проиграем из-за своей… малочисленности… мы спрятались. Сюда. В Изнанку. Торгуем ядами, кристаллами… живем своей жизнью. В матриархате. — Она выпрямилась, гордо подняв подбородок. — Он стал им… когда умер последний настоящий глава рода. Мой… дед, наверное. Потому мы… одни. И мужчин видим только на Жатве. — Голос ее дрогнул. — А я… я даже ни разу не танцевала. Не держалась за руки с парнем… по-настоящему. До сегодня.

В ее словах, в этой внезапной уязвимости смертоносной графини, было что-то щемящее. Одиночество. Заточённость в роли и в этом ядовитом городе. Она была правительницей стражниц, дочерью древнего тотема, и… девчонкой, которая никогда не кружилась в вальсе.

Бездумно, движимый внезапным порывом жалости и странной нежностью к этому опасному, одинокому существу, я сделал шаг вперед. Отпустил ее руку. И с самым галантным поклоном, на какой был способен в потрепанной одежде и с синяками, протянул ей руку.

— Графиня Виолетта Аспидова, — произнес я, стараясь звучать торжественно, — позвольте пригласить Вас на танец? Пока синие людоеды нам подсвечивают.

Ее глаза распахнулись. Изумрудные озера наполнились таким чистым, безудержным счастьем, что моё сердце екнуло. Щечки залились румянцем, губы растянулись в самой искренней, сияющей улыбке, какую я когда-либо видел. Она забыла про яды, про род, про опасность.

— Д-да! — выдохнула она, срываясь на смешок, и робко положила свою маленькую руку в перчатке на мою ладонь. — Да, пожалуйста!

Музыки не было. Только шелест странных листьев, мерное жужжание синих светлячков над головой и наше дыхание. Я не знал сложных па. Просто медленно повел ее по небольшой поляне, кружась под лиловым небом Изнанки. Она шла неуверенно сначала, путалась в ногах, потом расслабилась, доверчиво следуя за моими движениями. Ее глаза не отрывались от моих, сияя, как те самые светлячки. Она смеялась тихо, счастливо, когда я слегка раскрутил ее. Ее каштановые пряди выбились из строгой прически и развивались вокруг лица.

Она была невероятно легкой. Опасной. Прекрасной. И в этот момент — просто девушкой на своем первом танце. Внутри меня все смешалось — остатки страха, нарастающая нежность, абсурдность ситуации. И что-то еще… сильное, тягучее, как ее яд.

Мы остановились, еще кружась от движения. Она запрокинула голову, смеясь, ее глаза сияли, губы были приоткрыты. И я… не смог устоять. Наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться, ударить, убить.

Она не отстранилась. Ее глаза широко распахнулись, в них мелькнул испуг, замешательство… и жгучее любопытство. Она замерла.

Наши губы встретились.

Ее губы были мягкими. Прохладными. Сладковатыми… с горьковатым привкусом полыни. И вдруг… я почувствовал всплеск. Не боль. Не жжение. Вкус… сочного, кисло-сладкого яблока! Освежающий, яркий, наполняющий энергией!

Виолетта вздрогнула всем телом и отпрянула от меня, как ошпаренная. Ее лицо исказилось чистым ужасом. Она вжалась в ствол ближайшего дерева, прижав руку в перчатке ко рту, глаза — огромные, полные паники и немого вопля.

— Нет! — прошептала она, голос сорвался. — Нет-нет-нет! Я… я не сдержалась! Я расслабилась! Я… выпустила яд! В поцелуе! Я убила тебя! Я…!

Она смотрела на меня, ожидая, что я рухну, задохнусь, покроюсь пеной, как Димон. Готовая броситься ко мне или бежать прочь от содеянного.

Но я стоял. Я чувствовал… прилив сил. Тот сладкий, яблочный вкус яда впитывался куда-то внутрь, растекался теплой волной. Мир вокруг стал четче, ярче. Листья на деревьях, мерцание светлячков, каждая травинка — все обрело невероятную резкость. А потом… жжение в глазах. Не больное. Странное, перетекающее.

Я поднес руку к лицу. Виолетта, все еще дрожащая, смотрела на меня, и вдруг ее паника сменилась шоком.

— Твои… твои глаза… — прошептала она.

Я ничего не видел, но чувствовал. Как что-то меняется. Сдвигается. Наливается… силой.

Виолетта медленно опустила руку ото рта. Ужас в ее глазах сменился невероятным изумлением, потом — восторгом, смешанным с суеверным трепетом.

— Они… они зеленые! — выдохнула она. — Как мои! Как… как у Аспида! Ты… ты впитал мой яд! Ты… — ее голос дрогнул, — ты настоящий! Папа не ошибся!

Она стояла, глядя на меня, на мои новые, чуждые мне глаза — глаза змеиного рода. И в ее взгляде уже не было страха. Была надежда. Или приговор.

Я стоял, все еще ощущая на губах сладковатый привкус яда-яблока, а в жилах — странную, бодрящую волну энергии. Новые, зеленые глаза видели мир с пугающей четкостью. Каждый лист на черных деревьях, каждую трещинку на коре, каждый мерцающий синий огонек светлячка-людоеда… Но главное — я видел тепло.

Не как цвет. Как… пульсацию. Смутную, размытую вдалеке, за деревьями. Десять… нет, одиннадцать горячих точек, быстро двигающихся в нашу сторону. Охотничьи тени в лиловых сумерках Изнанки.

— Виолетта, — я схватил ее за руку, прерывая ее изумленный восторг по поводу моих глаз. — Мне кажется, к нам кто-то идет. Твои подруги? Или… сестры? — В голосе прозвучала тревога. "Я подойду к тебе после отбора…" — но явно не так, чтобы нас поймали.

Виолетта встрепенулась, как змея, почуявшая опасность. Она резко повернулась, ее изумрудные глаза (теперь одного цвета с моими!) сузились, сканируя чащу. Она увидела их. Или почуяла.

— Чертовы крысы! — вырвалось у нее шипящим шепотом, полным ярости. Ее лицо исказилось в гримасе гнева и… страха? — Это мои сучки! Стражницы! Те, что за мной шпионят! Они хотят сдать меня Старшим Сестрам! Аспид бы их подрал за такое! — Она буквально затопала ногой от бессильной злости.

Паники не было. Была холодная ярость командира, преданного своими. Она резко схватила меня за запястье, ее хватка снова стала стальной.

— Побежали! Я верну тебя на место. Быстро!

И мы помчались. Не крались — неслись сквозь черный лес, как преследуемые тени. Виолетта вела безошибочно, ее ноги знали каждую кочку, каждый корень. Я едва поспевал, но странная энергия от ее яда и новые глаза помогали — я видел путь в полутьме как днем, мышцы слушались лучше. Мы летели мимо мерцающих синих огней светлячков, под черными сводами деревьев, обратно к скрытому проходу в стене.

Она щелкнула чем-то по камню — панель бесшумно отъехала. Мы выскользнули в зловонный переулок. Город спал, или притворялся спящим. Окна были темными, но я чувствовал на себе невидимые взгляды. Виолетта тянула меня за собой, не останавливаясь, петляя по узким улочкам. Мы бежали мимо готических фасадов, мимо змеиных изваяний, которые теперь казались насмешливыми свидетелями.

Наконец, мы замерли в тени, напротив знакомого здания — того самого трактира-гроба. В окнах — темно. Мои товарищи по несчастью, те пятеро выживших, наверное, видели третий сон после выпивки, не подозревая, что один из них только что целовался с графиней и убегал от ее же стражниц.

Виолетта резко развернулась ко мне. Дыхание ее было учащенным, но не от бега — от адреналина, от ярости. Она вжалась спиной в холодную стену, ее глаза метались, проверяя, не идут ли за нами. Потом взгляд упал на меня. И вдруг… ярость сменилась робостью. Она снова стала той девчонкой с первого свидания.

— Ну… — она начала, перебирая пальцами край перчатки, не глядя мне в глаза. — Вот мы и пришли… — Она раскачивалась на носках, как школьница. — Поздно. А утром… я приду вас будить. На испытание. — Она подняла на меня взгляд, изумрудные глаза светились смесью страха и надежды. — И… не надо на меня будет смотреть так, словно мы… пара… при всех. Хорошо? Я пока не готова принять твои… чувства… публично. Но… — она потупилась, играя с выбившимся каштановым локоном, — …ты можешь пообедать со мной. После испытания. Я… может, плохо готовлю, но там… на кухне замка… есть повар. Он что-нибудь…

Я не выдержал. Абсурдность, опасность, ее детская неуверенность после только что пережитого погони и яростных угроз — все это взорвалось внутри. Я шагнул к ней, перекрыв слова. Взял ее лицо в ладони. И поцеловал. Глубже, чем в лесу. Чувствуя ее испуганный вдох, потом — ответное движение губ, сладких и ядовитых. Она прижалась ко мне всем телом на миг — маленький, теплый, смертоносный комочек.

А потом отпрыгнула, как ошпаренная, прижав руку к губам. На щеках — яркий румянец, в глазах — паника и возмущение.

— Так! Все! — прошипела она, тряся пальцем. — До свадьбы нельзя целоваться! Что Вы себе позволяете, граф?! Это неприлично! Совсем раскрепостились!

Граф? — пронеслось у меня в голове с горькой усмешкой. — Ну и актриса! Явно перечитала любовных романов. А ведь в прошлой жизни я был обычным клерком, который считал копейки на обеды. Граф. Смешно. И страшно.

Я вздохнул, драматично приложив руку к сердцу, где все еще горело от ее яда и поцелуя.

— Ох, графиня… Я не могу терпеть! Ваша красота… Ваш яд… — я нарочно закатил глаза.

— Ну ты тоже мне тут не переигрывай! — резко оборвала она, и в ее голосе снова зазвенела сталь стражницы. Она коротко, но метко ткнула меня кулаком под дых. Больно. Очень. — Иди спать! Сейчас же! — Она резко развернулась и сделала несколько шагов прочь.

Потом остановилась. Обернулась. И на ее лице снова расцвела та самая, счастливо-безбашенная улыбка. Она послала мне воздушный поцелуй.

— До завтра, наследник! Не помри до обеда! — И растворилась в темноте переулка, бесшумная, как тень.

Я стоял, потирая ушибленные ребра, глядя в пустоту, где только что была Виолетта. Воздух еще хранил запах полыни, стали и… чего-то неуловимо женственного. В голове звучал ее смех, ее угрозы, ее детский восторг от танца и светлячков.

Она красивая… — подумал я, чувствуя, как зеленые глаза сами собой ищут ее в темноте. — …Но чертовски больная. И я, кажется, начинаю заражаться.

С этими невеселыми мыслями я прокрался обратно в трактир-гроб, в свою каморку, где запах пыли и страха казался теперь таким знакомым и… почти уютным. Завтра — новое испытание дыханием Аспида. Обед с графиней. И ее стражницы-крысы, которые теперь точно знали, что их командир гуляла с кандидатом. Свидание закончилось. Игра только начиналась.

Сон был как погружение в липкую, черную смолу. Тело ныло от побоев "бывших знакомых моего тела", адреналина ночной погони и… странной энергии, что пульсировала под кожей после поцелуя Виолетты и ее яда. Голова раскалывалась — наполовину от дешевой выпивки из трактирных подвалов, наполовину от осознания всего безумия. Зеленые глаза. Воздушный поцелуй смертоносной графини. Угроза быть растерзанным ее же стражницами. И обещание… обеда.

Я проснулся от резкого луча лилового света Изнанки, пробившегося в щель ставней. Каждый вдох давался с усилием, как будто легкие были набиты ватой, пропитанной той самой горькой пылью города Аспидовых. "Граф…" — ехидно мысленно усмехнулся я, потирая виски. — "Граф с похмелья и в ожидании смертельного экзамена. Романтика, мать ее."

Спустился вниз, в главный зал трактира-гроба. Запах вчерашнего перегара, пота и страха висел в воздухе густым туманом. Остальные пятеро уже сидели за грубым столом. Обстановка была мрачнее вчерашней:

Григорий методично жевал какой-то черствый сухарь, его единственный зрячий глаз был прищурен, лицо — каменная маска бывалого солдата, знающего, что худшее еще впереди.

Марк что-то яростно строчил на клочке бумаги, попивая из пробирки мутную жидкость. Его очки съехали на кончик носа, волосы торчали истерично. "Гипотеза: адаптационный синдром на клеточном уровне… Воздействие паров как катализатор…"

Степан сидел, сгорбившись, и тихо плакал, сжимая в руках нательный крестик. Его вера явно трещала по швам под тяжестью увиденного.

Клим стоял у окна, спиной ко всем. Его темные глаза скользили по пустынной улице, будто высчитывая пути отступления или оценивая угрозы. Неподвижный, как хищник перед прыжком.

Артём выглядел потерянным и очень молодым. Он тупо смотрел на свои руки, дрожащие на столе. Вчерашний хмель сменился похмельным ужасом.

Я плюхнулся на свободный табурет, схватив со стола кувшин с водой. Вода была теплой и отдавала металлом, но пить хотелось адски.

— Живой, — хрипло констатировал Григорий, не глядя. — Повезло. Сегодня, глядишь, повезет меньше.

— Опять… дышать? — прошептал Артём, поднимая на меня испуганные глаза. — Как вчера?

— И не только, — отозвался Клим с подоконника, не поворачиваясь. Его голос был низким и безэмоциональным. — Старшая вчера говорила. После "очищения дыханием" — испытание. Настоящее. Какое — не уточняла.

Марк вздрогнул, оторвавшись от своих записей.

— Испытание! Да! Фактор неизвестности! Стресс-тест! Интересно, будет ли оно коррелировать с показателями выживаемости при ингаляции тотемных паров? Надо фиксировать! — Он снова заскрипел карандашом.

Степан просто громче завсхлипывал. Я вздохнул, чувствуя, как в висках застучало сильнее. После. Значит, сначала надо пережить вдох под взглядом каменного змея. С новыми зелеными глазами. Интересно, он заметит разницу?

— Главное — не дергаться и не думать о плохом, — процедил я, больше для себя. — Как тот Димон… Он слишком много орал про богатство и сучек. Змей не оценил.

Григорий хмыкнул, но ничего не сказал. Артём побледнел еще больше.

В этот момент тяжелая дверь трактира с грохотом распахнулась. На пороге, залитые лиловым светом сзади, вырисовывались четыре фигуры в черной коже. Впереди — она.

Виолетта.

Но это была не ночная девчонка с сияющими глазами. Это была Старшая Стражница. Ледяная. Непреклонная. Ее каштановые волосы были туго убраны, лицо — гладкая, бесстрастная маска. Золотистые вышивки на форме сверкали холодно. За ней — три стражницы, включая ту самую кареглазую, что подмигивала в первый день. Теперь ее лицо тоже было непроницаемым.

— На ноги, черви! — голос Виолетты прозвучал, как удар хлыста по воздуху. Резко. Без тени тепла или игривости. — Время не ждет. Тотем ждет своих жертв… — она сделала микроскопическую паузу, — …кандидатов. Быстро! На площадь!

Она вошла, ее взгляд скользнул по нам, как скальпель по гниющей плоти. Оценивающе. Презрительно. Она смотрела на Григория, на Марка, на всхлипывающего Степана, на неподвижного Клима, на дрожащего Артёма… как на скот, ведомый на убой. Ни капли сомнения, ни тени воспоминания о ночном лесе, танце или поцелуе.

Потом ее взгляд упал на меня.

На долю секунды — меньше, чем миг — что-то дрогнуло. Ледяные изумрудные озера смягчились. Уголки губ — те самые, что вчера были такими мягкими и сладкими — дрогнули в едва уловимой, легкой улыбке. Быстрой, как вспышка синего светлячка. В глазах мелькнуло что-то теплое, тревожное, знакомое… "Не помри до обеда".

А потом — щелк. Маска вернулась на место. Холоднее и тверже прежнего. Ее взгляд стал еще жестче, когда он скользнул по мне, будто пытаясь стереть эту мгновенную слабость.

— Ты! — она ткнула пальцем в мою сторону, голос стал злее. — Особенно не мешкай! Иди первым! Покажи пример стойкости… или глупости.

Она развернулась, ее плащ взметнулся. Стражницы тут же взяли нас в "коробочку", подталкивая к выходу. Мы покорно поплелись, как стадо. Я шел первым, как велено, чувствуя на спине ее пристальный, колючий взгляд. Тот, что видел меня наследником… и тот, что сейчас видел лишь кандидата под номером один.

Мы вышли на улицу. Лиловый свет Изнанки ударил в глаза. Воздух, как всегда, был густым и горьким. Виолетта шла впереди, ее спина прямая, походка уверенная и жесткая. Никаких раскачиваний на каблучках, никаких оглядываний. Только командир, ведущий отряд на задание.

Какая же ты актриса, Виолетта Аспидова, — подумал я, шагая по знакомым, змеиным улицам к площади Тотемного Аспида. — Или просто раздвоение личности?

Вчерашняя нежность казалась сном. Обещанный обед — миражом. Оставался только холодный камень площади, шипящая пасть тотема и ледяная маска графини, которая умела посылать воздушные поцелуи и прикалывать тебя шпагой с одинаковой легкостью.

Испытание дыханием начиналось. А самое главное испытание — понять, кто же передо мной: невеста или палач — только усложнялось.

Мы стояли перед Тотемным Аспидом. Рубиновые глаза пылали в лиловом свете Изнанки, холодные и всевидящие. Воздух вибрировал от древней мощи и… ожидания. Площадь была пустынна, кроме нас, стражниц и каменного исполина. Напряжение висело густым, горьким туманом.

Все пятеро моих "товарищей" были бледны как смерть. Степан молился, Артём дрожал, Григорий сжимал кулаки, Клим замер в своей хищной готовности. Только Марк, одержимый ученый, шевельнулся. Он юрко подскочил ко мне, его очки блеснули.

— Лекс! — прошептал он лихорадочно, тыча пальцем в мои глаза. — Кое-что заметил! Обратил внимание, так сказать! Мне кажется… или Ваши глаза были совершенно иного цвета вчера? Не этот… змеиный изумруд! Фасцинирующая мутация под воздействием токсинов? Или адаптивная пигментация? Может, образец слюны…?

Я резко отстранился, буркнув сквозь зубы:

— Тебе поменьше пить надо, академик. Или нюхать свои пробирки. Ничего не изменилось. Отстань.

Марк обиженно надулся, но тут раздался ледяной голос Виолетты:

— Живо! К Тотему! Первый — подходи! — Она указала на меня шпагой, взгляд — стальной, без тени ночной нежности.

Я сделал шаг вперед. Еще один. Камень под ногами казался зыбким. Рубиновые глаза Аспида впились в меня. Не просто смотрели. Бурили.

И мир… поплыл.

Не темнота. Не обморок. Пространство вокруг заколебалось, как вода в озере. Цвета смешались, звуки приглушились. Площадь, стражницы, испуганные лица товарищей — все расплылось в лилово-серой мути. В глазах — густой туман.

Когда сознание прояснилось, я стоял… в лесу. Том самом. С черными чешуйчатыми деревьями, лиловым небом и тишиной, нарушаемой только шелестом. Но не ночной, таинственный лес Виолетты. Здесь было тяжело. Воздух давил, пропитанный гневом и древней силой. Листья не шелестели — шипели.

Что за хрень?! — мелькнула первая мысль, смешанная с паникой. — Иллюзия? Испытание? Или Тотем просто телепортировал меня сюда, чтобы прикончить без свидетелей?

Из далека, сквозь чащу, словно скрежет камней под землей, донесся Голос. Голос Тотемного Аспида. Но не любопытный, не испытующий, как вчера. Ледяной. Налитый ядом гнева.

«Так ты, глупец, посмел поцеловать мою дорогую дочь.» — слова вибрировали в костях, в зубах. — «Храбрости тебе не занимать. Или глупости. Виолетта… она импульсивна. Наивна. Читает глупые книжки. Но ты… ты воспользовался…»

Воспользовался?! — ярость ударила в виски. — Она сама! Я хотел…! Мне она…!

Я открыл рот, чтобы крикнуть оправдание, про чувства (пусть и напускные), про ее инициативу… Но из горла вырвался только хрип. Голос Тотемного Аспида давил, не давая говорить.

«Шшшшш…» — раздался шипящий, каменный смех, от которого по спине побежали мурашки. — «Если я разговариваю с тобой, смертный, это не значит, что я тебя выбрал. Это значит… что ты стал интересен. Как букашка под увеличительным стеклом. До первой ошибки. А теперь…» — Голос стал тише, слаще, страшнее. — «…мне интересно попробовать на вкус твой страх. Настоящий. Без прикрас.»

Шорох. Справа. Громкий, тяжелый. Не мелкое существо. Что-то огромное ползло сквозь чащу. Ломая ветви. Шипя. Запахло серой и гнилью.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванулся влево, в густую тень под черный, корявый ствол.

ПШШШШ-БАБАХ!

Что-то огромное, липкое и светящееся ядовито-зеленым светом пролетело в сантиметре от моего плеча и врезалось в дерево позади меня. Не просто врезалось — взорвалось в шипящее облако едкого дыма! Кислотный гул заполнил воздух. Дерево — толстое, чешуйчатое — заскрежетало, задымилось и с оглушительным грохотом рухнуло на землю, разъедаемое изнутри зеленым огнем!

Сердце бешено колотилось, в глазах плавали лиловые пятна. Я прижался к своему укрытию, чувствуя едкую гарь в ноздрях. По спине струился холодный пот.

Вот же я попал… — пронеслось в голове с горькой иронией. — Из кареты смерти — в жатву — на свидание — и вот, наконец, в честную охоту. Где охотник — каменный бог, а я — дичь. И счет идет не на дни, а на секунды.

Я рискнул выглянуть. В просвете между деревьями, откуда прилетел смертоносный плевок, мелькнуло что-то огромное, темное, покрытое не чешуей, а… каменными плитами? И два огненных шара — глаза? — на мгновение встретились с моим взглядом. В них не было разума. Только голод. И веселье убийцы.

Тотем Аспида не просто говорил. Он играл. И ставка в игре — моя жизнь. А дочь его, графиня Виолетта с воздушными поцелуями и угрозами, казалась теперь наивным ребенком по сравнению с этим древним, безжалостным чудовищем, пробудившимся в своем измерении и решившим поразвлечься.

Испытание "дыханием" только что перешло на новый, смертельный уровень. И выбора не было. Только беги. Или умри.

Лес стал лабиринтом кошмара. Я мчался, не разбирая пути, спотыкаясь о переплетенные корни, царапаясь о ядовитые ветви. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с шипением и грохочущим голосом, который вибрировал не в ушах, а прямо в черепе, в костях.

«Беги, букашка! Беги!» — раздался саркастический гул Аспида. Каменный смех сотряс воздух. — «Забавно наблюдать, как твое ничтожное сознание бьется в паутине реальности, в которую его швырнули, как щенка в реку!»

ПШШШШ-БУМ! Огромная ветка, под которой я только что проскочил, превратилась в пылающую, шипящую лужу кислоты. Жар опалил спину. Я кубарем скатился в овраг, глотнув грязи.

«Высшие силы? Ха!» — презрение в голосе Аспида было осязаемым, как запах гари. — «Слепые щупальца хаоса! Или жалкие кукловоды, тешащие свое скучающее всеведение? Неважно! Ты здесь. Мой. Игрушка. Разве не ирония? Силы, что принесли тебя сюда, возможно, жаждали героя… спасителя… а получили — дичь для моей охоты!»

Я вскочил, рванул вдоль ручья с мертвенно-перламутровой водой. Ноги горели, легкие рвались. Страх был острым, чистым, животным. Но сквозь него пробивалась ярость. На него. На этот мир.

«А эти… чувства!» — голос Тотемного Аспида вдруг стал сладковато-язвительным. — «К моей Виолетте? Милая глупость! Импульс тленного мяса! Она видит в тебе сказочного принца, спасителя рода… а ты? Видишь красивую, опасную тюремщицу? Или тебе правда мерещится… любовь?» — Слово "любовь" было выплюнуто с таким ядом, что листья вокруг почернели.

ПШШШШ! Струя кислоты прошила воздух над головой, сожгла крону. Ливень ядовитых искр обрушился вниз. Я нырнул под нависший камень, чувствуя, как едкие брызги жгут кожу.

«Она не одна, знаешь ли!» — продолжал Аспид, его голос теперь лился из самой земли подо мной. — «У меня есть и другие дочери. Старшие. Холодные. Расчетливые. Голодные до власти. Что с ними, а? Оставишь их… без внимания? Без… мужа?» — Смех зазвенел, как разбитое стекло. — «Или ты, глупец, возмечтал о гареме? Ха! Мягкотелый червяк! Ты слишком СЛАБ, чтобы возглавить род Аспидовых! Слишком ЧЕЛОВЕЧЕН! В тебе нет ХОЛОДА камня! Нет ЖЕСТОКОСТИ змеи! Ты — мякиш!»

"Мякиш". Слово ударило, как пощечина. Правдиво? Возможно. Но оно разожгло не страх, а вызов. Я выскочил из укрытия, рванув не от голоса, а навстречу очередному шипящему звуку атаки. Зеленая молния прожгла воздух сзади, там, где я должен был быть.

«О! Отчаянный прыжок!» — Аспид почти зааплодировал в моем сознании. — «Но не меняешь сути. Весь мой интерес к тебе… он оттуда!» — Голос стал шепотом, полным ненасытного голода. — «Из той щели между мирами, что тебя сюда вышвырнула. Твоя душа… она ПАХНЕТ иначе. Чужим светом. Чужой болью. Чужой надеждой. Она… экзотична. Я давно не пробовал такого деликатеса.»

Я замер, прислонившись к холодному, чешуйчатому стволу гигантского дерева. Не от усталости. От леденящего откровения.

«Да, смертный,» — прошипел Аспид, будто прочитав мои мысли. — «Я не просто убиваю. Я ПОЖИРАЮ. Души. Сущности. Силу. Великие семьи? Ха! Их гордые основатели… их непобедимые герои… многие стали моей ПИЩЕЙ! Их могущество, их амбиции, их страх — все перемолото в эссенцию, что питает мой камень! Ты — просто… следующая закуска. Особенно пикантная из-за твоей инаковости. И особенно забавная из-за твоих претензий на мою дочь и мой трон!»

Ярость. Холодная, ясная. Она вытеснила страх. Этот древний ублюдок считал себя вершителем судеб? Поваром на пиру душ? Он сожрал героев? Пусть. Но я не герой. Я — выживший. С синяками, с амнезией, с зелеными глазами, которые он же и дал. И с его ядом в крови, от его дочери.

— Приходи и возьми, чешуйчатый! — я крикнул в чащу, не своим голосом, хриплым от бега, но полным вызова. — Попробуй пожрать! Посмотрим, не подавишься ли!

Тишина. Густая, звенящая. Даже шелест листьев замер. Казалось, сам лес затаил дыхание.

Потом раздался грохочущий РЕВ. Не ярости. Восторга. Чистого, нечеловеческого наслаждения от сопротивления добычи.

«ДА!» — прогремел голос Аспида, от которого задрожала земля. — «ВОТ ТАК! КУСАЙСЯ, ЧЕРВЯК! ДАЙ МНЕ ВКУС ТВОЕЙ ЗЛОСТИ! ТВОЕГО ОТЧАЯНИЯ! ЭТО… ЭТО ПРЕВОСХОДНО!»

И лес ожил. Но не шелестом. Шуршанием. Со всех сторон. Десятки. Сотни. Не одно огромное существо. Множество. Меньше, быстрее. Шипящих, скользящих по черным стволам, выползающих из-под камней. Пары горящих точек — глаз — зажглись в лиловых сумерках. Охотник устал играть в одиночку. Он выпустил гончих.

Игра вступила в новую фазу. И ставки стали еще выше. Выжить — значило не просто убежать. Значило доказать каменному богу, что эта "закуска" способна отравить самого повара.

Маленькие твари — не змеи, а скорее ожившие осколки тьмы с игольчатыми зубами и горящими желтыми точками глаз — сжимали кольцо. Их шипение сливалось в жуткий хор, обещающий разорвать на куски. Я отступал, спина уперлась в холодный, чешуйчатый ствол. Пути не было. Только вверх — но ветви черных деревьев сплелись в непроглядную, враждебную сеть.

И тогда Он явился.

Не из чащи. Из самой тени за моей спиной. Материализовался, как кошмар. Огромная голова. Не просто змеиная. Плато каменных плит, увенчанное гребнем-капюшоном из сколотых кристаллов, мерцающих кровавым светом. И глаза — те самые рубиновые солнца, что пылали на площади, но теперь — близко. ОЧЕНЬ близко. Они горели холодным, ненасытным любопытством. Язык, черный и раздвоенный, длиннее моей руки, медленно высунулся из пасти, похожей на вход в печь. Он провел по воздуху в сантиметре от моего лица. Я почувствовал не запах, а вкус — страх, пот, ярость, отчаяние — все это слизали с меня этим жутким органом.

«Знаешь…» — Голос Аспида прозвучал не в голове, а вокруг, вибрируя в самой кости дерева за моей спиной. — «А я ведь один из Первых, смертный. Старше гор. Старше звезд в вашем жалком небе. Так что для тебя… это будет честью. Быть поглощенным. Стать частью Вечности. Вместо того, чтобы сгнить, как те твои сорок четыре ничтожества.»

Гордость? Какая гордость перед лицом абсолютного, древнего зла? Но ярость — она была. Последняя искра. Я вдохнул полной грудью едкий воздух, глядя прямо в рубиновые бездны.

— Честью? — хрипло выдохнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я устрою тебе такое несварение, скользкий хер, что твоя вечность икотой забьет!

Рубиновые глаза вспыхнули. Не гневом. Чистым, безумным ВОСТОРГОМ. Пасть Аспида — бездна из черного камня и острых, как пики, кристаллических зубов — раскрылась. Не просто открылась. Разверзлась. Заполнила весь мир. Последнее, что я увидел — это алый свет глотки, манящий и ужасающий. Последнее, что почувствовал — холод. Не ледяной. Абсолютный. Пустоты.

Клыки.

Огромные. Кристаллические. Пронзили тело как масло. Боль. Нечеловеческая. Разрывающая. Размалывающая кости, рвущая плоть. Я услышал собственный хрип. Увидел вспышку белого света…

— Итак, первый прошел дыхание Аспида! Следующий!

Голос. Резкий. Металлический. Знакомый. Виолетты.

Я вздрогнул, как от удара током. Открыл глаза. Лиловое небо Изнанки. Черный мрамор под коленями. Холод камня. Я стоял на коленях у самого подножия Тотема Аспида. Его каменная пасть была лишь слегка приоткрыта, из нее струился привычный едва заметный зеленоватый туман. Рубиновые глаза смотрели вдаль, неподвижные. Безжизненные. Как всегда. Никаких следов недавнего кошмара. Никакой крови. Никакой боли. Только… фантомное эхо. В местах, где клыки пронзали тело — грудь, живот, бедро — горело. Не реальной болью. Памятью боли. Ужасно реальной.

Что… что это было? Какого хрена?! — мысли метались, как перепуганные птицы. — Иллюзия? Галлюцинация от паров? Или… настоящая смерть, которую он отменил в последний миг?

Правой рукой я машинально протер глаза, пытаясь стереть остатки леса, тварей, пасти. Рука дрожала. Взгляд упал на неподвижные рубиновые глаза Тотемного Аспида.

Ты что, играешься со мной? — мысленно направил я яростный вопрос в камень. — Это была проверка? На прочность духа? На… вкус моей души? Или… ты и правда попробовал? И решил, что я пока не готов к твоему столу?

— Уебывай уже, стоячий столб! — Резкий окрик Виолетты вернул меня в реальность. Она стояла рядом, ее лицо — маска ледяной командирши, но в глазах — едва уловимая искра тревоги. Она грубо схватила меня за плечо и подняла на ноги. Ее пальцы в перчатке впились в мышцы. — Я сказала — следующий! Не задерживай очередь!

Она толкнула меня в сторону группы выживших. Григорий смотрел с привычной мрачной оценкой, Марк — с диким научным любопытством, Артём — с ужасом, Степан молился, Клим замер, как статуя.

И когда я пошатнулся мимо Виолетты, ее губы почти коснулись моего уха. Шепот был таким тихим, что я едва расслышал, но он прожёг сильнее кислоты:

— Ты у папы… попросил моей руки? Так долго тебя не было…

Потом она резко отстранилась, и ее голос снова загремел, ледяной и безжалостный, разносясь по площади:

— СЛЕДУЮЩИЙ! К ТОТЕМУ! БЫСТРО!

Я отполз к остальным, прислонившись к холодной стене здания. Сердце колотилось как бешеное. Фантомная боль от клыков Аспида пульсировала. На губах — привкус страха и… ее шепота. А перед глазами стояли рубиновые глаза Тотемного Змея. Неподвижные. Но теперь я знал, что за этой неподвижностью скрывается древний, голодный, играющий разум.

Испытание "дыханием" было пройдено. Но настоящая игра с Аспидом только началась. И правила этой игры были страшнее и непонятнее любого кислотного плевка. Я посмотрел на спину Виолетты — строгую, властную — и понял, что ее отец не просто испытывал меня. Он предупредил. Или развлекался. Разницы, похоже, для него не было.

Наблюдать за другими было… странно. После моего кошмара в лесу, после ощущения, как кристаллические клыки Аспида дробят ребра, их испытание казалось пародией. Один за другим — Григорий, Марк, Степан, Клим, Артём — подходили к Тотемному Аспиду. Стояли минуту, напряженные, бледные, но… всего минуту. Зеленоватый туман окутывал их, они вздрагивали, иногда кашляли, Марк что-то записывал в блокнот прямо под струей "дыхания", но никто не заходился предсмертным хрипом, не падал, не пускал пену. Просто стояли. Потом отходили, потные, дрожащие, но живые.

Ко мне что, особое отношение? — горела мысль, пока я наблюдал, прислонившись к холодной стене. — Или Тотем решил, что одного "поглощения" мне хватит на сегодня? Или… он просто поиграл и отстал?

Фантомная боль в груди и бедре пульсировала, напоминая о "несварении", которым я пригрозил древней твари.

Испытание дыханием завершилось. Все шестеро выжили. Виолетта повернулась к нам, руки на бедрах, поза — победительницы, наблюдающей за живучими тараканами.

— Ну что ж! — ее голос громко прозвучал на опустевшей площади. — Видимо, вы и правда… достойные личности. Раз пережили дыхание Аспида второй раз. — Ее взгляд скользнул по нам, задержавшись на мне на долю секунды дольше. В глазах — не тепло, а скорее… удовлетворение фермера, чья скотина не сдохла в загоне. — Но это только начало дня. Сейчас вас отправят на завтрак. А после… — она сделала паузу, и в ее голосе появились ледяные нотки, — …начнется дообеденное испытание. Опасное. Готовьтесь.

Что может быть опаснее самого Аспида? — пронеслось у меня в голове, но я промолчал. Риторический вопрос в этом аду.

Стражницы (не Виолетта, она осталась у Тотемного Змея, что-то шепча с другими офицерами) повели нас обратно в трактир-гроб. В главном зале на столе уже дымились миски. "Завтрак". Похлебка. Серо-коричневая, мутная жижа с плавающими неопознаваемыми кусочками. Пахло… влажным зерном и старой тряпкой. Хлеб — черствые сухари.

Мы сели. Тишину нарушил только хлюпающий звук поедания Григорием. Марк ковырялся в похлебке карандашом, бормоча: "Питательная ценность сомнительна… вероятно, грибы Изнанки… нейтрализующие базовые токсины среды…". Степан крестился над миской, прежде чем робко хлебнуть. Артём ел, глотая слезы. Клим молча поглощал свою порцию, его темные глаза были пусты.

— Ну… — хрипло начал Григорий, вытирая рот тыльной стороной руки. — "Опасное" после завтрака. Веселенький денек. Думаете, в этот раз реально поляжем? Или опять дышать будем?

— Маловероятно повторение стимула! — оживился Марк. — Тотему нужны разнообразные данные! Вероятно, тест на физическую выносливость! Или ловкость! Возможно, с элементами ядовитых препятствий!

— Господи, помилуй… — прошептал Степан.

— Может, к змеям в яму бросят? — мрачно предположил Артём. — Чтоб посмотреть, кто дольше продержится без укуса…

— Или заставят друг друга убивать, — тихо, но отчетливо произнес Клим, не поднимая глаз от миски. Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

Я молчал, ковыряя сухарь в похлебке. Мои мысли были далеко — у Тотемного Аспида, у его рубиновых глаз, у вопроса, был ли тот лес реальностью или галлюцинацией. И у Виолетты. У ее шепота: "Ты у папы попросил моей руки?" Абсурд.

— Лекс? — толкнул меня Григорий локтем. — Ты как, выжил после своего долгого стояния? Чего молчишь? Страшит "опасное"?

Я взглянул на него своими новыми, зелеными глазами.

— Всех нас что-то страшит, Григорий, — буркнул я. — Кого смерть, кого — что смерть не придет вовремя. Есть будем.

В этот момент дверь трактира открылась. Вошла одна из стражниц — не старшая, а та самая, кареглазая, что подмигивала в первый день и была среди тех, кто вел нас с площади. Ее взгляд сразу нашел меня.

— Ты! — она указала пальцем. — Собирайся. Старшая требует тебя в казарме. Касаемо… следующего испытания. Инструкции даст. Личные. — Она ухмыльнулась, и в ухмылке было что-то хищное и обещающее.

Я отставил миску с недоеденной бурдой. Пять пар глаз уставились на меня — с любопытством, завистью, страхом. Особое отношение. Опять.

— Удачи, — хрипло бросил Григорий. Остальные промолчали.

Я вышел за стражницей. Она шла впереди, ее бедра ритмично покачивались в облегающей коже. Воздух Изнанки был густым, но здесь, в переулках, пахло еще и металлом, пылью и… чем-то женским, но не нежным. Резким.

— А ты… красивый, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. Голос был низким, хрипловатым. — Сильный, видать, раз Аспид с тобой играется. Надеюсь, выживешь. Останешься с нами. — Она оглянулась через плечо, ухмыльнулась. — Скоро мужиков не останется совсем. Надо новых… разводить. — Она явно намекала.

Я неразборчиво буркнул: "Ну, ладно". Что еще сказать этой ядовитой фанатке разведения?

Мы свернули за угол старого арсенала. Стражница вдруг остановилась, развернулась ко мне. Ее карие глаза блеснули в лиловом свете. Она приложила палец в перчатке к своим губам, потом провела им по моей груди.

— Не хочешь… меня отыметь? — спросила она прямо, без тени смущения. — Прямо здесь? За углом? Быстренько? Пока никто не видит?

Я остолбенел. Не от предложения — от его абсолютной, звериной прямолинейности. От отсутствия даже намека на романтику или игру. Просто биология. Спрос и предложение в городе, где товар — смерть, а мужчины — дефицит.

Она улыбнулась, видя мой шок, и пожала плечами:

— Ну а что в этом такого? Ты — мужчина. Я — женщина. Сильные гены нужны роду. И… мне просто хочется. Скучно в караулах. — Она посмотрела на меня оценивающе. — Ты ничего так. Не то что тот бык вчерашний…

Но прежде чем я успел прийти в себя, найти хоть какие-то слова (отказ? согласие? вопрос о гигиене в переулке?), она махнула рукой.

— Ладно. Не твой день. — Она повернулась и пошла дальше. — Будет желание… найдешь меня. Я — Лора. На восточной стене с полудня. — И она зашагала прочь, напевая что-то под нос. Что-то бодрое… и странно знакомое. На немецком? "Muss i denn, muss i denn…"? Откуда в Изнанке немецкие песни? Мир окончательно съезжал с катушек.

Я стоял, оглушенный этим сюрреалистичным предложением, пока она не скрылась за углом. Потом вздохнул и пошел к низкому, мрачному зданию из черного камня — Казарме Стражниц.

Дверь была тяжелой, но не запертой. Я толкнул ее и вошел. Запах ударил в нос первым. Крепкий, густой, неистребимый. Пот. Женский пот, смешанный с запахом кожи, металла, машинного масла (от ухода за оружием?) и слабой, но едкой ноткой… яда? Не смертельного, а скорее — привычного фона их жизни.

Большое помещение. Пустое сейчас. Готические арки поддерживали низкий потолок. Вдоль стен — ряд коек. Жестких, узких, с тонкими тюфяками. И на них… не убранное белье. Не парадные мундиры. А то, что под ними. Кожаные бра. Изысканной работы, но явно функциональные. Трусики из той же прочной, но тонкой кожи. Чулки. Все черное. Все практичное. Все — разбросано с небрежностью тех, кто живет между караулом, тренировкой и возможной смертью. Никаких кружев, никакой стыдливой романтики. Только функциональность и намек на силу.

Мои глаза скользили по этим интимным деталям гардероба смертоносных женщин. Смена белья… — мысль была абсурдной на фоне всего. — А ведь они просто люди. Почти. Устают. Потеют. Меняют белье. И хотят… как Лора. Прямо за углом. Потому что завтра могут умереть. Или я могу умереть.

В глубине казармы была еще одна дверь. Массивная, дубовая. На ней — стилизованная змея с маленькой короной. Кабинет Старшей? Кабинет Виолетты.

Я пошел между койками, стараясь не смотреть на разбросанное белье, но запах, этот густой, живой, потный запах женской казармы, заполнял ноздри. Напоминание, что за маской стражниц, за ядом и сталью, скрываются тела. Усталые. Жаждущие. Опасные.

Я остановился перед дверью. Поднял руку, чтобы постучать. Внутри все сжалось. От предстоящего разговора с Виолеттой. От воспоминаний о ночном лесе и ее отце-чудовище. От предложения Лоры. От этого казарменного запаха, который теперь навсегда будет ассоциироваться с городом Аспидовых.

Испытание еще не началось. Но атмосфера уже душила.

Я постучал. Голос из-за двери — грубый, отчеканенный: «Войдите!»

Толкнул тяжелую дубовую дверь. Кабинет Старшей Стражницы. Контраст с убогим трактиром и потной казармой — разительный. Готика, но с претензией на роскошь: темное полированное дерево, ковер с вытканными змеиными узорами, массивный стол, заваленный картами и отчетами. На стенах — шпаги в дорогих ножнах, щиты с гербом Аспидовых. Запах — не пот и яд, а дорогая кожа, старинная бумага и легкий, горьковатый аромат элитных духов. Окно с витражами, изображающими крылатых змей, пропускало приглушенный лиловый свет Изнанки.

За столом сидела Виолетта. Но не та, что на площади. Грозная Старшая. Волосы — безупречный тугой узел. Лицо — высеченное из льда. Взгляд — острый, как шпага. Она что-то яростно черкала пером, даже не подняв головы.

— Доложил о прибытии, кандидат! — бросила она, не глядя. Голос — ледяная струя.

— Явился по приказу, старшая стражница, — отбарабанил я, стараясь звучать подобающе.

Она наконец подняла голову. Изумрудные глаза сверкнули. Но не гневом. Узнаванием. И… мгновенной трансформацией.

Перо шлепнулось на карту. Она вскочила из-за стола, стул грохнул об пол. И через секунду я был схвачен в объятия. Не просто обнят. Задушен. Ее руки обвили мою шею, все тело прижалось, теплая, гибкая, сильная. Пахло теми же духами — полынь, сталь, но теперь — ею. А потом… губы. Нашли мои. Не нежно. Страстно. В засос. Как будто она задыхалась, и только я был ее воздухом. Язык — сладкий, ядовитый, требовательный. Я едва успевал отвечать, оглушенный этим шквалом после казарменного пошлого предложения и леденящего приема.

Она отпрянула так же резко, как и набросилась. Ее глаза сияли, как изумруды под лучом солнца, щеки горели румянцем. Никакой старшей стражницы. Только девчонка, встретившая тайного возлюбленного.

— Ты как?! — выпалила она, хватая меня за руки. — Тяжело было, да? Я видела, как ты стоял у Папы дольше всех! Он с тобой опять… говорил? Ругался? Садись скорее! Я тут раздобыла офицерский паек! Он… он вкуснее!

Она почти затолкала меня в кресло перед столом. Убрала карты, швырнула их на пол. Поставила передо мной тарелку. И чашку.

Завтрак. Не похлебка. Настоящая еда. Густой, наваристый бульон с кусками незнакомого, но аппетитно пахнущего мяса (не похожего на крысу!). Свежий, еще теплый хлеб с хрустящей корочкой. Сыр — острый, с голубой плесенью. И чашка с дымящимся напитком, пахнущим пряными травами и медом. Рай после трактирной бурды. Слюнки потекли.

Виолетта поцеловала меня в макушку (жест странно нежный и властный одновременно), затем села напротив, на краешек стола, поджав ноги. Она наблюдала. Как я ем. С таким обожающим вниманием, будто я исполнял сложнейший танец, а не жрал, как голодный зверь. Ее взгляд скользил по моим рукам, губам, останавливался на моих новых зеленых глазах — и она улыбалась еще шире.

Я сметал все. Быстро. Голодно. Бульон — горячий и насыщенный. Мясо — нежное, с диковинным привкусом. Сыр — пикантный взрыв. Напиток — бодрящий и сладкий. Настоящая пища. После вчерашней бурды и сегодняшней похлебки — это был пир богов. Изнаночных.

— Ммм, нравится? — спросила она, когда я допил последнюю каплю. — Я знала! Офицерский паек — лучший!

Я кивнул, вытирая рот. Сытость разлилась теплом, немного приглушив фантомные боли и тревогу.

Виолетта вздохнула, ее лицо стало серьезнее, но без ледяной маски. Деловая графиня.

— Так, а теперь к делам, — она спрыгнула со стола. — Вас ждет испытание. После завтрака. — Она подошла к карте на стене, изображающей сложный лабиринт леса и руин. — Вас отправят в Лес Голосов. Он… очень опасен. Ядовиты там не только растения. Все. Насекомые, звери, даже птицы. Иных у нас и не водится. Задача: найти Первый Город. Туда, где жили Аспидовы раньше. Мы покинули его… по особым причинам. — В ее голосе прозвучала тень. — Найдите руины главного здания. Там, в подземелье, должен быть серебряный ключ. Формы вот такой. — Она показала рисунок — старинный, витиеватый ключ. — Только его нам и не хватает. Прошлые… участники… уже принесли другие артефакты из того города. Этот ключ — последний.

Я встал, подошел к карте.

— Лес Голосов? Почему так назван?

— Шепот, — ответила Виолетта, ее глаза стали серьезными. — Он сводит с ума. Шепчет обещания, угрозы, воспоминания… что угодно. Игнорируй.

— Чудовища? — уточнил я.

Она кивнула.

— Да. Те, что подчиняются Аспидовым. Из-за древнего соглашения. Они не тронут нас. Но вас… — она посмотрела на меня прямо, — …вас они ненавидят. Кандидатов. Пришельцев. Соглашение не запрещает им… играть. Или убивать, если вы зайдете туда, куда не следует. Город… он под запретом для них. Но не для вас. На то есть причины. Там… ловушки. Старые защиты. Будь осторожен. Ключ — в центре. В Храме Первого Аспида.

Она замолчала. Я смотрел на карту, мысленно прокладывая маршрут. Опасность была осязаемой. Но после "несварения" у Аспида — почти привычной.

Внезапно Виолетта схватила меня за руку. Ее пальцы сжались крепко. Она взобралась обратно на стол, усаживаясь попкой на его край прямо передо мной. Ее ноги болтались в воздухе. Вся деловая серьезность испарилась. В глазах — чистая, детская тревога.

— Я… я переживала за тебя у Папы, — призналась она, голос дрогнул. — Что он сказал? Он… ругался, да? На меня? За то, что мы… целовались? — Она пристально вглядывалась в мои глаза, ища подтверждения. — Я так и знала! По глазам вижу! Что ругался! Он такой… ревнивый! Заботливый! А мы ведь… целовались! Я же не… — ее голос сорвался на шепот, глаза округлились от ужаса, — …забеременею?! Я чувствую, что мне с утра было плохо! Тошнило! Наверное, все… скоро будет животик! — Она положила руку на совершенно плоский живот под кожей формы. — А что скажут девочки? Что я, графиня Аспидова, — гулящая! Нам нужна срочно свадьба! Срочно! Возвращайся скорее из леса! С ключом! И мы…

Она затараторила, не давая вставить слово. Выбирала имена: «Аспидон? Для мальчика? Или Виолетто? Для девочки — Змеяна? Или Ядвига?» Она уже рисовала в воображении детскую, обсуждала, кто будет крестной…

«Неее, ну хорош!» — мысленно ахнул я. — «Куда девку понесло-то?! От поцелуя?!»

— Виолетта, постой! — я перебил ее поток, взяв за плечи. — Ты не беременна. От поцелуя не беременеют. Это… не так работает.

Она побледнела. Не от разочарования. От ярости. Ее изумрудные глаза сверкнули холодным, опасным огнем. Весь ее маленький, сильный корпус напрягся, как пружина.

— Что?! — прошипела она, и в шипении был яд. Настоящий. — Ты отказываешься от своих детей?! От нашего ребенка?! Ты… ты подлец! Ты…!

Внутри моей головы прозвучал единственный ясный, отчаянный вопль, обращенный к каменному чудовищу на площади:

«АСПИД! НУ КАКОГО ЛЕШЕГО ТЫ МЕНЯ ТОГДА НЕ УБИЛ?! ЛУЧШЕ БЫ СЪЕЛ!»

Возвращение в трактир было похоже на вход в склеп после карнавала. Запах бурды, пота и страха ударил в нос, контрастируя с ароматами офицерского пайка и дорогих духов Виолетты. Пять пар глаз уставились на меня, как на призрака, вернувшегося с той стороны.

— Боже правый! — выдохнул Григорий, его бывалое спокойствие дало трещину. Он указал на мою щеку — там, где костяшки Виолетты оставили кровавый след. — Тебя пытали?!

Остальные ахнули почти хором, их лица исказились ужасом и вопросом:

— Что они с тобой сделали?!

— Старшая?!

— За что?!

Я промолчал, проходя к столу. В ушах еще звенел ее истеричный шепот: "Сдохни в лесу, подлец! Одна воспитаю Аспидона! Он будет знать, что отец — трус и предатель!" А перед глазами стояло ее лицо — перекошенное от ярости и… детской обиды, когда я попытался объяснить биологию размножения. Несколько точных, злых ударов она всадила мне в корпус, прежде чем вытолкать за дверь. Синяки под ребрами ныли тупо.

— Я — мужчина, — наконец буркнул я, садясь на табурет и наливая себе воды из кувшина. Голос звучал хрипло, но твердо. — Залечится. Синяки — не смерть. Слушайте задание.

Они затихли, напряженные. Я кратко изложил суть:

— Нас отправят в Лес Голосов. Ядовито все: растения, звери, птицы, букашки. Цель — Первый Город. Руины. Найти серебряный ключ в Храме Первого Аспида. Форма — витая. — Я описал рисунок. — Его не хватает. Прошлые кандидаты принесли другие артефакты. Ключ — последний.

Тишина повисла густая. Потом Клим, всегда молчаливый, хмыкнул:

— Руины… лучше, чем яма со змеями.

— Или бой насмерть, — добавил Григорий, с облегчением вытирая лоб. В его единственном глазу читалось, что он уже рисовал в воображении кровавую мясорубку между кандидатами.

Артём слабо улыбнулся:

— Значит… не друг против друга?

— Пока что, — мрачно парировал Марк, уже листая блокнот. — Лес Голосов… вероятно, акустико-психотропное оружие древних. Фасцинирующе! Насекомые-убийцы… возможно, гибриды ос и скорпионов Изнанки… Надо собрать образцы!

Степан просто перекрестился, шепча благодарственную молитву. Идея не убивать ближнего явно успокоила его душу.

Я сидел, потирая больной бок. Мысли путались: ярость Виолетты, ее абсурдные обвинения, фантомная боль от клыков Аспида, предстоящий лес… И этот дурацкий ключ. Зачем он им? Что откроет? И почему прошлые кандидаты приносили другие артефакты, но не этот? Неужели все погибли, не дойдя?

Дверь трактира с грохотом распахнулась. В проеме, залитая лиловым светом, стояла стражница. Та самая, Лора. Ее карие глаза скользнули по нам с презрительным любопытством, задержавшись на моих свежих ссадинах. Уголок губ дрогнул в ухмылке.

— Эй, черви! — ее голос прозвучал громко, как удар кнута. — Рыбка ждет вашего мясца! На выход! Пошевеливайтесь! Лес не будет вечно ждать…

Она развернулась, ее плащ взметнулся. Приказ был ясен. Испытание началось. Сейчас.

Мы поднялись — медленно, тяжело, как приговоренные. Последний глоток воды. Последний взгляд на мрачные стены трактира-гроба. Григорий потянул суставы. Марк судорожно засунул блокнот за пазуху. Степан перекрестился в последний раз. Артём глубоко вдохнул. Клим замер у двери, его темные глаза уже сканировали пространство за порогом, ища первую угрозу.

Я прошел мимо Лоры. Она ловила мой взгляд, ее губы шевельнулись беззвучно: "Найдешь меня?" Я проигнорировал. В голове гудело только одно: Выжить. Найти ключ. Вернуться. И разобраться наконец с этой безумной графиней и ее каменным папашей.

Мы вышли на улицу. Лиловый свет Изнанки ослепил. Лес Голосов ждал. А вместе с ним — яды, шепоты, чудовища и призраки Первого Города. Путь в ад продолжился.

Хроника Дома Аспидовых

Ежеквартальные ведомости для внутреннего пользования рода.

Особа:

Графиня Виолетта Аспидова

Пятая Старшая Дочь Тотемного Аспида, Командор Внутренних Сил и Городской Стражи

Статус:

🔷 Действующий

▶ Возраст: 25 лет

▶ Место службы: Казармы Центрального Форта, Руины Первого Города (оперативный сектор)

▶ Отличительные черты:

Изумрудно-зеленые глаза ("глаза Аспида")Каштановые волосы (носит в боевом пучке)Личный знак: крылатая змея с рубиновыми глазами на левом плече

Род деятельности:

Командор Стражей: Контроль безопасности города Аспидиум в Изнанке. Тренировка новых рекруток (программа "Стальные Кобры"). Подавление мятежей среди каторжан-немагов. Куратор "Жатвы":Ежегодный отбор кандидатов в Наследники рода. Лично отвечает за испытания у Тотемного Аспида.

Характеристика (из донесений Старших Сестер):

Увлечения:

📖 Чтение: предпочитает сентиментальные романы с "рыцарями и драконами". Книги заказывает контрабандой через мир людей.💍 Романтические ритуалы: тайные прогулки при свете светлячков-людоедов, "свидания" с кандидатами (зафиксировано 4 случая).✨ Коллекционирование: фарфоровые лошадки, ядовитые цветы в кабинете, запрещенные человеческие сладости (обнаружены в сейфе).

Цитата:

Заключение Хроникера:

Графиня Виолетта остается парадоксом Дома Аспидовых. Ее жестокость в бою неоспорима (ликвидировала 3 заговора за год), но романтический инфантилизм создает риски для репутации рода. Наблюдать за ее попытками "воспитывать рыцарей" из кандидатов на Жатве — одновременно ужасно и поучительно. Рекомендуем Старшим Сестрам усилить надзор, но не лишать командорства: эффективность ее стратегий против чудовищ Изнанки — 89.3 %, что выше клановой нормы.

Подпись:

*Летописец Элизабет, 7-й Круг Знания*

Печать Аспида с пометкой "Для внутреннего пользования"

P.S. Настоятельно просим графиню прекратить раздавать кандидатам воздушные поцелуи после казней. Это смущает стражу.

Каменная стена. Не просто стена — глыба темного, отполированного временем и влагой Изнанки камня, уходившая ввысь, теряясь в лиловой дымке. Выглядела так, будто ее вырубили из цельной скалы еще до того, как первый Аспид заполз в этот адский мир. Мы стояли перед ней, кучкой затравленных зверьков, а вокруг — Лора и еще три стражницы. Их взгляды скользили по нам с холодной оценкой, как мясники перед забоем. Виолетты не было. Видимо, все еще гневно вышивала распашонки для воображаемого Аспидона в своем кабинете.

Лора щелкнула языком, привлекая внимание. Ее карие глаза блеснули в тусклом свете.

— Ну, черви, слушайте сюда! — Она ткнула пальцем в каменную громаду. — Пройдете сквозь стену. Не бойтесь, не размажетесь. Окажетесь сразу на тропе в Лесу Голосов. Ваша основная задачка — добраться до Первого Города. Живыми. По возможности. — Она ухмыльнулась, показывая острые клыки. — Старайтесь не сходить с тропинки. Тогда, может, и доберетесь быстро, и целенькими. Если, конечно, голоса не сведут или жучки не сожрут. — Она бросила взгляд на меня, полный какого-то гадкого любопытства. — Лекс, надеюсь, рассказал, что искать? Городишко был большой, но теперь… — Лора махнула рукой, — одни рожки да ножки. Камни да ядовитые папоротники. Существа, — она сделала многозначительную паузу, — вроде как не должны вас трогать внутри города. Потому что… — Она хмыкнула, коротко и жестко. — …ну, потому что там есть другие. Которые не любят непрошеных гостей. Так что удачи, червячки. Очень понадобится.

"Другие". Какое исчерпывающее объяснение. Прямо дышит теплом и заботой. И "вроде как не должны". Ох, как же я обожаю эту формулировку. Особенно после "несварения" у папочки-Аспида и любовных тумаков от его дочки. Я мысленно перевел взгляд на своих "товарищей". Григорий мрачно ковырял ногтем зазубрину на своем ноже. Марк лихорадочно что-то строчил в блокнот, бормоча про "топографические аномалии" и "пространственные переходы". Степан шептал молитву, крестясь так часто, что мог сбить с ног. Артём бледный, как мел, глотал воздух. Клим стоял чуть в стороне, его темные, недоверчивые глаза изучали стражниц, а потом — саму стену, ища подвох, ловушку, западню. Да уж, веселье так и прёт из всех щелей.

Лора подошла к стене. На ее руке блеснул перстень — неказистый, из черненого металла, с крошечной вставкой, похожей на осколок обсидиана. Она прижала его к камню в определенной точке. Раздался глухой, скрежещущий звук, будто проснулся и застонал древний механизм. Часть стены — ровно на ширину двух человек — бесшумно отъехала внутрь, открывая не проем, а… мерцающую, дрожащую пелену. Как водная гладь, но густая, непрозрачная, переливающаяся всеми оттенками грязно-лилового и болотно-зеленого. От нее веяло сыростью и чем-то… чужим. Электрическим статиком древней магии.

— Марш! — скомандовала Лора, отступая. — Не задерживайтесь! Не для глаз стражниц ваши рожи!

Первым шагнул Григорий. Прагматик. Чем быстрее войдешь, тем быстрее выйдешь. Он исчез в пелене без звука, словно камень, брошенный в маслянистую лужу. За ним, подтолкнутый стражницей, почти упал в дрожащую завесу Степан с последним отчаянным "Господи, помилуй!". Марк вошел с видом исследователя, идущего навстречу неизведанному, предвкушая записать ощущения. Артём втянул воздух и прыгнул, зажмурившись. Клим оглянулся, его взгляд на мгновение встретился с моим — в нем читалось предупреждение и холодная оценка обстановки — и шагнул следом.

Моя очередь. Я почувствовал на себе взгляд Лоры. Оценочный. Голодный. Она лизнула губы.

— Возвращайся, красавчик, — прошипела она. — Без дырок. Пригодишься.

Без дырок… Ох, уж эти мне матриархальные комплименты. Я не удостоил ее ответом. Шагнул вперед, в дрожащую лилово-зеленую мглу.

Ощущение было… странным. Не удар, не холод, не жар. Словно прошел сквозь плотную, влажную, студенистую ткань. На миг стало трудно дышать, давление сжало виски, в ушах зазвенело. Потом — резкий запах. Не Изнанки с ее металлом и гарью. Другое. Сырость, тлен, гниющая листва, сладковато-приторный аромат незнакомых цветов и под ним — едкая, щекочущая ноздри нотка яда. И звуки. Не тишина. Густой, живой гул леса, но… искаженный. Как будто слушаешь сквозь толщу воды.

Я сделал шаг вперед. Влажная ткань сопротивления исчезла. Сзади раздался глухой стук — стена сомкнулась. Мы были отрезаны.

Я стоял на узкой, едва заметной тропинке, пробитой в буйных, чужеродных зарослях. Высокие, искривленные деревья с черной, пузырящейся корой и листьями, похожими на багровые кинжалы, смыкались над головой, почти не пропуская лилового света Изнанки, который здесь казался еще более призрачным. Воздух висел тяжелым, влажным, ядовитым одеялом. Мои спутники стояли рядом, озираясь с одинаковым выражением ошеломленного ужаса. Даже Григорий выглядел напряженным. Клим уже осматривал периметр, его рука лежала на рукояти ножа.

Тропинка уходила вглубь этого безумного чапараля. Туда, где в густом полумраке мерцали странные грибы, пульсируя слабым фосфоресцирующим светом, где лианы, похожие на жилы, обвивали стволы, а под ногами хрустели не ветки, а что-то хрупкое и хитиновое. Где в густом, ядовито-зеленом тумане между деревьями слышался не то шепот, не то скрежет, не то тихий, безумный смех.

Лес Голосов. Мы вошли. И тропинка перед нами казалась не спасением, а ловушкой, затягивающей в самое нутро кошмара. Первый Город где-то там, в этой гниющей, шепчущей мгле. С ключом. И "другими".

Ну что ж, — подумал я, потирая ноющий синяк от любовных ласк графини. — Поехали. Надеюсь, хоть похороны у Аспидовых будут пышными. Я сделал первый шаг по скользкой тропе вглубь ада.

Тропинка извивалась змеей под ногами, скользкая от какого-то маслянистого, темного налета. Он пах резко — смесью дегтя, гниющей рыбы и чего-то химически-едкого. Марк, идя рядом, тыкал в него карандашом, потом потер пальцы.

— Интересно! — воскликнул он, забыв на миг о шепоте леса и призрачных силуэтах в чаще. — Эта субстанция… явно синтетического происхождения! Скорее всего, репеллент на основе феромонов местных хищников высшего порядка или… возможно, продукт жизнедеятельности самих Аспидовых! Вот почему твари не лезут на тропу! Гениальная система безопасности, пусть и примитивная в исполнении…

— Марк, ради всего святого, — прошипел Григорий, косясь на тревожную темноту по сторонам, где ветви-кинжалы скрежетали на ветру. — Может, помолчишь? Или хоть о ключе подумай? Лекс, напомни, как он выглядел-то? Чтоб знать, что хватать, когда… если…

— Витой, — отозвался я, стараясь идти впереди, чувствуя покалывание в спине от взглядов Клима. — Серебряный. Старинный. Вроде тех, что в замках старых особняков. Ищите что-то похожее на вход в подземелье или главный зал в руинах. Храм Первого Аспида, говорила старшая стражница. Должен быть заметен.

— Город… — прошептал Степан, крепче сжимая свой нательный крест. — Какой он был? Может, церковь там была? Святое место…

— По описаниям, которые мне удалось отыскать в архивах Третьего Отдела до… продажи, — вступил Марк, снова не в силах удержаться, — Первый Город Аспидовых — это аномалия. Не числится ни на одной карте, ни в одном реестре. А сами они… — он понизил голос, хотя вокруг кроме нас и шепота никого не было, — …род крайне загадочный. Не вписаны в общую иерархию Родов, хотя имеют колоссальное влияние. Особенно в последние десятилетия. И знаете что самое любопытное?

Он сделал паузу для драматизма. Артём аж подпрыгнул от нервозности.

— Что?! — выдохнул он.

— Лингвистические и геральдические артефакты, доступные в ограниченных источниках… — Марк торжествующе поднял палец, — …указывают на теснейшую связь с германскими землями! Практически племенные корни! Я полагаю, их предкам пришлось мигрировать оттуда сюда, на русскую землю, возможно, столетия назад. Из-за конфликтов? Из-за преследований? Неизвестно. Но факт — их генеалогия искусственно стерта или скрыта. Что-то нечисто с этим родом, господа! Очень нечисто! Возможно, они…

Его научный экскурс прервало нечто, промелькнувшее в дебрях слева.

Тишину разорвал не шепот, а легкий, как хрустальный звон, топот. Из густого, ядовито-зеленого тумана между черных стволов выпорхнуло… существо. Олень. Но не земной. Он был призрачным, почти прозрачным, сотканным из мерцающего, холодного сияния. Его рога сияли, как ледяные сосульки под луной, тело переливалось голубыми и белыми отсветами. Он несся по воздуху в паре метров над землей, не касаясь гниющей подстилки, его копыта оставляли на мгновение мерцающие следы. Красота неземная, хрупкая, не от мира сего. Мы замерли, пораженные.

— Боже… — прошептал Артём.

Но восторг длился долю секунды. Из той же чащи, с грохотом ломающихся ветвей и ревом, от которого кровь стыла в жилах, вынеслось другое. Огромное, массивное. Помесь гориллы и медведя, но слепленная из жил, мышц и густого, свалявшегося белого меха, покрытого инеем. Его глаза пылали яростным голубым огнем, из пасти, усеянной клыками-сосульками, валил морозный пар. Оно неслось с невероятной для своих размеров скоростью, мощными прыжками, сотрясая землю. Его рев был ледяным ураганом, физически давящим на уши.

Ледяной олень метнулся в сторону, сияние его тела вспыхнуло ярче от ужаса. Чудовище-йети рвануло за ним, не обращая внимания на нашу тропу. Они промчались в десятках метров от нас, скрылись за черными стволами и стеной гигантских, ядовито-розовых папоротников. Мы стояли, вжав головы в плечи, оглушенные ревом и внезапностью.

Тишина, наступившая после, была гулкой. И ее разорвал один-единственный звук. Пронзительный, леденящий душу визг. Короткий. Отчаянный. И тут же резко оборвавшийся. Там, в чаще, где скрылись преследователь и жертва, на миг вспыхнуло ярко-голубое сияние, осветившее на мгновение силуэты деревьев, и повалил густой морозный пар.

Потом — тишина. Только шепот леса вернулся, казалось, еще навязчивее. И запах — теперь с новой, жуткой ноткой свежеразлитой крови и… озоном? Словно после удара молнии.

Григорий медленно выдохнул, рука его белела на рукояти ножа.

— Ну… — хрипло произнес он. — Это… не ядовитый жучок.

Марк стоял бледный, его блокнот дрожал в руках. Он не записывал. Просто смотрел туда, где оборвался визг.

— Криофаги… — прошептал он, наконец. — Ледяные хищники высшего порядка… Теоретизировалось… но видеть… Боже…

Артём тихо всхлипывал. Степан крестился дрожащей рукой, шепча: «Царствие небесное… царствие небесное…»

Клим метнул острый взгляд в ту сторону, потом на тропу под ногами, на маслянистый налет.

— Эта смазка… — произнес он тихо, первым заговорив после кошмара. — Она не только запах маскирует… Она холод… их холод… скрывает? Или тепло наше? — Он посмотрел на меня, в его глазах — не вопрос, а констатация. Едем дальше. Пока нас не учуяло то, что насытилось.

Я кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не от страха даже, а от абсолютной, бесчеловечной инаковости этого места. Когда ледяное чудовище режет ледяного оленя — это вам не ядовитые жучки. Это другой уровень ада.

— Идем, — буркнул я, делая шаг по скользкой, вонючей, но такой желанной сейчас тропе. — Пока не стали десертом. Ключ не найдет себя сам.

Мы двинулись дальше, в гулкую, шепчущую, смертоносную мглу Леса Голосов, где красота и ужас были двумя сторонами одной ледяной монеты. А где-то впереди, в гниющих руинах, ждал серебряный ключ. И "другие".

Марк, к удивлению, быстро пришел в себя после ледяного кошмара. Его научный мозг, видимо, воспринял криофага как невероятную удачу, а не угрозу. Он снова зашагал рядом, тыкая карандашом в блокнот, бормоча скороговоркой:

— Миграция из германских земель… да, но что могло заставить столь могущественный род бежать? Гипотеза первая: конфликт с другим древним Родом, возможно, более сильным или коварным. Гипотеза вторая: они что-то нашли в Первом Городе. Или создали. Нечто… неконтролируемое. Возможно, сам Тотемный Аспид вышел из-под контроля? Или пробудилось нечто древнее, спящее под руинами? Это объяснило бы и их засекреченность, и необходимость сбора артефактов — возможно, это ключи к сдерживанию…

— Марк! — рявкнул Григорий, обернувшись. Его единственный глаз сверлил ученого. — Ты там, в своем уме? Шепот слышишь? Или только свой? Заткнись, ради бога! Каждое твое слово — как гвоздь в крышку гроба!

— Но доказательства! — попытался возразить Марк.

— Заткнись, Марк, — тихо, но с ледяной сталью в голосе добавил Клим. Его рука никогда не покидала рукоять ножа. — Иди и молчи. Если хочешь жить.

Марк обиженно надул губы, но замолчал. Ненадолго. Тишина длилась ровно до того момента, пока позади нас не раздался резкий, сухой треск — как будто кто-то наступил на кучу хрустальных бокалов.

Мы все разом обернулись, оружие (у кого было) наготове.

Из-под огромного, сизого листа, похожего на лопух, но покрытого ядовитыми шипами, выкатилось… существо. Маленькое, размером с кошку. На первый взгляд — милейший енот. Пушистый хвост с темными кольцами, острая мордочка. Но окрас был не серо-бурым, а ядовито-салатовым с черными полосами. И глаза… Их было шесть. Три пары. Расположенных вертикально, как у паука, и светящихся нездоровым желтым светом. Оно село на задние лапки, умильно сложило передние на пузике и… запищало. Звук был пронзительным, жалобным, как у голодного котенка. Казалось, оно просило кушать.

— О, божечки! — ахнул Артём, невольно умилившись.

Марк же замер, как вкопанный. Его лицо осветилось восторгом первооткрывателя.

— Гексакулус рактус минималис! — выдохнул он, забыв все предупреждения. Блокнот и карандаш уже были в руках. Он сделал шаг вперед, к существу. — Теоретически предполагалось существование симбиотических лесных очистителей, но видеть… Невероятно! Малыш, ты откуда? Что ешь? — Он протянул руку, не для того чтобы погладить, а чтобы зарисовать детали мордочки.

— Марк, не… — начал я, но было поздно.

Маленький "енот" мгновенно прервал свой жалобный писк. Его умильная поза сменилась молниеносным броском. Шесть желтых глаз сузились в хищные щелочки. Пасть раскрылась — несоразмерно огромная, усеянная игольчатыми, как у пираньи, зубами. И щелк!

Раздался хруст. Как будто сломали мелкую веточку.

Марк взвыл. Не крикнул — именно взвыл, дико и безумно. Он рванул руку назад. На месте указательного пальца осталась кровавая культя. Кровь хлынула ручьем, алая на фоне ядовито-зеленого налета тропы. А "енот", отскочив на шаг, с довольным урчанием разжевывал откушенный палец. Хруст кости под его зубами был ужасающе громким в повисшей тишине.

— ААААА! ПАЛЕЦ! МОЙ ПАЛЕЦ! — орал Марк, зажимая рану, из которой хлестала кровь. Его лицо было белым как мел, глаза вылезали из орбит от ужаса и боли.

Мы остолбенели на долю секунды. Этого хватило.

Из той же чащи, из-под листьев, из расщелин черных деревьев — вылезли еще три таких же салатовых твари. Их шестиглазые морды были повернуты к окровавленной руке Марка. Они не пищали. Они урчали. Низко, голодно.

— Бежим! — проревел Григорий, хватая потерявшего разум Марка за воротник и дергая его назад.

Но было уже поздно. Как по сигналу, из тумана и зарослей начали появляться они. Десятки пар желтых глаз зажглись в полумраке. Пушистые, салатово-черные тени зашевелились, спрыгивая с ветвей, выкатываясь из-под корней. Урчание превратилось в гулкий, жадный хор.

— ВПЕРЕД! — закричал я, толкая оцепеневшего Артёма в спину. — БЕЖИМ!

Мы рванули. Не в порядке, не строем — бесформенной, панической толпой. Григорий тащил обезумевшего Марка, который продолжал орать про палец и захлебываться кровью. Степан бежал, крестясь на ходу и задыхаясь от молитв. Артём визжал. Клим бежал последним, обернувшись, его нож мелькал в руке, готовый к удару.

Тропа под ногами казалась вдруг скользкой до головокружения. Запах дегтя и яда смешался с медным душком крови Марка. И за спиной — топот. Не тяжелый, как у ледяного йети, а легкий, стремительный, множественный. Шуршание десятков маленьких лап, бегущих по гниющим листьям и хитину. Урчание. Щелканье зубов.

Я рискнул оглянуться. Позади, на тропе и по ее краям, как салатовый смерч, неслась стая. Три десятка? Пять? Желтые глаза горели голодом, острые зубы скалились. Они были быстры. Очень быстры. И расстояние сокращалось.

— Не отставать! — заорал я, чувствуя, как в горле пересохло. — Клим! Сзади!

Клим что-то крикнул в ответ, но его слова потонули в визге Артёма и урчании енотов. Я увидел, как он резко присел и метнул нож в ближайшую тварь, прыгнувшую с дерева прямо на него. Раздался визг — на этот раз енота, но ненадолго. Стая не остановилась. Они просто перепрыгнули через сбитого сородича, не замедляя бега.

Мы неслись по извилистой тропе, петляющей между черных великанов-деревьев. Лиловый свет едва пробивался сквозь чащу. Шепот леса теперь смешивался с нашим тяжелым дыханием, криками и жутким хором преследователей. Казалось, воздух густел от их голода.

Впереди тропа сделала резкий поворот. За ним — неизвестность. Больше руин? Ловушка? Или просто продолжение этого бесконечного, шепчущего, кишащего зубастыми милашками ада?

Мы влетели в поворот, едва не сбив друг друга с ног. А за спиной, уже в паре метров, салатовый смерч настигал, щелкая сотнями игольчатых зубов. Кровь Марка манила их, как сигнальный огонь.

Адреналин хлестал от крошечных, пушистых и невероятно зубастых обитателей Леса Голосов. Серебряный ключ казался теперь не целью, а призрачной надеждой где-то в конце этого кровавого марафона. Если мы его вообще увидим.

Мы неслись. Легкие горели огнем, ноги подкашивались, в ушах стоял гул собственной крови, смешанный с жутким хором салатовых тварей и визгом Марка. Тропа петляла, ныряла под низко свисающие, шипастые лианы, взбегала на склоны, усыпанные хрустящим хитином. Казалось, этому не будет конца. Казалось, зубастый салатовый смерч вот-вот настигнет и сомкнется над нами.

И вдруг — просвет. Тропа вывела на открытое пространство.

Перед нами, заросшее до невозможности, вздымались руины. Не просто развалины дома. Целого города. Гигантские, почерневшие от времени и влаги камни, сложенные в стены, некогда высокие и неприступные. Окна-глазницы, пустые и темные. Арки, полуразрушенные, поросшие лианами толще руки, мохом цвета запекшейся крови и какими-то пульсирующими фиолетовыми грибами. Там и сям торчали обломки колонн, напоминавшие сломанные кости гиганта. Воздух здесь был еще тяжелее, пропитанный запахом глубокого тлена, плесени и… старой магии. Гнетущей, холодной.

Впереди — то, что когда-то было воротами. Огромные, дубовые? Железные? Теперь лишь груда почерневших балок, заваленная камнями и опутанная той же удушающей растительностью. Но проход был. Узкий, как горло.

Мы рванули к нему, не раздумывая. За спиной топот и урчание настигающих тварей слились в сплошной гул.

— Туда! — закричал Григорий, подталкивая Марка, который уже больше не кричал, а хрипел, прижимая окровавленную руку к груди.

Мы влетели в проем, спотыкаясь о камни, цепляясь за липкие лианы. И… очутились по ту сторону.

Остановились как вкопанные, едва переводя дух. Обернулись.

Салатовые еноты… остановились. Ровно у границы, где кончались последние камни ворот и начиналась заросшая булыжная мостовая города. Они толпились там, десятки пар желтых глаз пылали невероятной злобой. Их морды искажали свирепые гримасы, обнажая ряды игольчатых зубов. Они прыгали, шипели, визжали — пронзительно, яростно, но… не переступали невидимую черту. Как будто уперлись в незримую стену. Несколько самых отчаянных пытались метнуться вперед, но отскакивали, словно обожженные, с еще более бешеным визгом.

— Они… не идут? — выдохнул Артём, падая на колени и судорожно глотая воздух.

— Запрет… — прошептал Клим, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Его глаза сканировали границу, где метались твари. — Как она сказала… "там есть другие". Видимо, эти "другие" не пускают.

Мы стояли, опираясь о полуразрушенные стены, слушая безумный визг снаружи. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Но мы были живы. Пока.

— Сюда… — хрипло сказал я, указывая на ближайшие развалины. Это была когда-то, судя по остаткам стен и окон, богатая усадьба. Крыши не было, лишь остатки перекрытий, заросшие лианами, как шатром. Но стены давали хоть какую-то иллюзию укрытия.

Мы забились в угол, подальше от входа и вида беснующихся енотов. Степан тут же повалился на пол, крестящийся и бормочущий. Артём прислонился к стене, закрыв лицо руками. Григорий тяжело опустился рядом с Марком.

— Дай сюда руку, ученый, — рявкнул он, срывая с себя потрепанную рубаху и разрывая ее на полосы. — Сожму, чтоб кровь остановить. Больно терпи.

Марк был бледен как смерть, в глазах плавал шок, но когда Григорий туго перетянул культю окровавленными тряпками, он не закричал. Лишь застонал. Потом его взгляд упал на тряпку, пропитывающуюся алым, и… странная искра блеснула в его глазах. Глупая, безумная.

— Восхитительно… — прошептал он, голос дрожал, но в нем был отзвук прежней одержимости. — Такая скорость атаки… Адаптация зубов… Социальное поведение стаи… Надо записать… Пока детали свежи… — Он потянулся дрожащей левой рукой к блокноту, торчавшему из-за пазухи. Карандаш выпал из его пальцев. — Ай… Друзья… кто готов стать моим писарем? Я не могу… — Он посмотрел на нас жалобно, как ребенок.

Ответ был мгновенным и хоровым:

— Заткнись, Марк!

Даже Степан перестал молиться, чтобы вставить свое сердитое: «Да помолчи ты, безумец!»

Я вздохнул, глубоко, пытаясь выдохнуть остатки адреналина. Глянул вверх — сквозь переплетение лиан и гниющих балок виднелось лиловое небо Изнанки. Ниже — стены, покрытые толстым слоем мха и плесени, но местами проглядывала резьба — сложные узоры, напоминавшие змей, переплетенных с какими-то рунами. Былое величие. Подавленное, но не уничтоженное временем и ядовитой флорой.

— Так, — сказал я, отрывая взгляд от неба. — Отдышались? Живы? Марк, если еще слово — оставлю тебя енотам. Понял?

Марк кивнул, прижимая перевязанную руку и съеживаясь.

— Наша цель не тут. — Я указал вглубь города, где над морем руин и чудовищной растительности кое-где вздымались более массивные, темные силуэты. Один выделялся — огромный, на холме, даже в руинах напоминавший крепость. Его венчали острые, как клыки, обломки башен. — Видите? На холме. Главное здание. Бывший замок Аспидовых. Там, по словам старшей стражницы, Храм Первого Аспида. И там — ключ.

Город лежал перед нами, мертвый и молчаливый. Слишком молчаливый. После визга енотов тишина давила. Шепот леса здесь почти не слышался, его заглушала гнетущая тишина камней и страха. Только ветер гулял в пустых глазницах окон, издавая жалобный, похожий на стон звук. И чувство… что за нами наблюдают. Те самые "другие". Кто бы они ни были.

Мы стояли в развалинах, окровавленные, перепуганные, с одним пальцем меньше на нашей команде. Дорога к замку лежала через мертвый город, хранящий тайны и, возможно, своих стражей. Ключ был где-то там. И путь к нему только начинался.

Переведя дух и убедившись, что Марк, хоть и бледный как призрак, но способен идти (и молчать, после нашего единодушного рыка), мы выбрались из укрытия. Город встретил нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь шелестом ядовитой растительности и далеким, приглушенным визгом енотов у границы. Воздух был тяжел, пропитан пылью веков и гниением.

Мы двинулись вперед по заросшей булыжной мостовой, аккуратно, как по минному полю. Каждый шаг гулко отдавался в мертвой тишине. Глаза выискивали малейшее движение в пустых глазницах окон, в глубоких трещинах стен, под нависающими глыбами камня. Кто знал, какие твари могли прятаться в этом каменном чреве? "Другие" Лоры висели в воздухе незримой угрозой.

Часто попадались статуи. Почти все они были изуродованы временем и лианами, но угадывались грозные очертания: Тотемные Аспиды, замершие в вечной атаке; рыцари в тяжелых, причудливых доспехах, с мечами, на эфесах которых извивались змеиные головы. Их каменные взгляды, пустые или покрытые мхом, казалось, следили за нами. Ничего не происходило. Только наши шаги и учащенное дыхание нарушали покой мертвого города. Этот час пути под лиловым небом, меж гигантских теней прошлого, был почти хуже погони — ожидание беды сжимало горло сильнее, чем сама беда.

И вот, наконец, он предстал перед нами. Замок. Даже в руинах он был величественен и прекрасен в своем мрачном упадке. Он вздымался на холме, как корона скелета, его стены, хоть и порушенные, все еще поражали толщиной и искусной кладкой из темного, почти черного камня. Острые обломки башен, словно клыки, впивались в лиловое небо. Огромные стрельчатые окна, ныне пустые, когда-то, наверное, пропускали свет на роскошные залы. Лианы оплели его, как саван, но не смогли скрыть былого могущества.

— Вот это да… — пробормотал Артём, забыв на миг страх.

— Каменное чудовище, — хрипло добавил Григорий, щурясь на громаду. — И нам внутрь.

— Архитектура… позднеготическая с элементами… — начал было Марк, но получил в ответ убийственные взгляды и стиснул зубы, сжимая культю.

Мы подошли к гигантскому порталу. Массивные дубовые двери давно сгнили, оставив лишь железные петли, ржавые и скрюченные, торчащие из камня. Проход зиял черной пастью.

Я остановился на пороге, ощущая ледяное дыхание изнутри. Взгляд скользнул по спутникам: Григорий — боец, но изранен душевно; Марк — полувменяем и искалечен; Степан — сломлен страхом; Артём — юнец; только Клим казался собранным, его темные глаза зорко сканировали темноту.

— Это, конечно, глупо, — сказал я, нарушая тягостную тишину, — но дворец огромен. Бродить всем скопом — вечность потратим. И шанс пропустить ключ. Надо разделиться по двое. Так мы быстрее обыщем основные помещения. — Я посмотрел на Клима. Он кивнул почти незаметно. — Если кто нашел ключ или… встретил врага — орет как резаный. Чтобы другие знали, куда бежать или… чего избегать. Все согласны?

Григорий мрачно кивнул:

— Логично. Марк, ты со мной. Будешь ныть — привяжу к ближайшему столбу.

Степан и Артём переглянулись и неохотно сбились в кучку — слабые к слабым.

Мне достался Клим.

— На все час, не больше, — бросил я напоследок. — Потом встречаемся тут. Удачи.

Группы растворились в разных проходах огромного вестибюля, похожего на пещеру великана. Мы с Климом выбрали центральный, самый широкий коридор, уходящий вглубь замка. Воздух здесь был еще тяжелее, пахнул сыростью, пылью и… чем-то сладковато-приторным, как разложившаяся плоть. Свет лиловых окон едва пробивался, мы шли почти на ощупь, ступая по слою векового мусора.

Тишина давила. Чтобы ее разрядить, Клим неожиданно заговорил. Голос его был тихим, монотонным, но в нем сквозила какая-то странная напряженность.

— Знаешь, Лекс… — начал он, не глядя на меня. — За что меня сюда кинули? Официально — за долги. Купец-папаша разорился. Но реально… — Он сделал паузу. — Реально — за то, что не смог защитить. Сестру. Младшую. Напали… мерзавцы из конкурирующей гильдии. Я… опоздал. Всего на минуту. А потом… — Его голос дрогнул. — Потом я нашел их. И сделал… что сделал. Не по закону. По-свойски. Жестоко. Слишком жестоко, даже для Изнанки. Вот и продали сюда, в лапы Аспидовым, чтобы сгинул без следа. А я… — Он внезапно обернулся, его глаза в полумраке горели странным огнем. — Я думал, это шанс. Выжить. Стать кем-то. Сильным. Наследником, может… Должны же были оценить? Я сильный! Я выжил! Я…

Он замолчал, сглотнув. Его рассказ висел в воздухе — тягучий, полный боли и… какой-то нездоровой надежды. Я кивнул, не зная, что сказать. У каждого здесь был свой крест.

Мы шли дальше, спускаясь по полуразрушенной лестнице в подземелье. Воздух стал еще холоднее и затхлее. И вот, в конце низкого, сводчатого коридора, мы нашли его. Склеп. Или часовню внутри замка. Небольшое помещение. В центре — каменная плита, вероятно, алтарь или саркофаг. На ней — высеченная надпись, покрытая паутиной и пылью, но четкая:

"Nicht spreche mit mir ohne Erlaubnis."

("Не говори со мной без разрешения.")

Старый немецкий. 12 век? Почему-то смысл был мне кристально ясен, как будто кто-то прошептал перевод прямо в мозг. Жутковато.

В углу, у стены, сидел скелет. Облаченный в истлевший балахон, вероятно, служителя культа. На его иссохшей грудной клетке, на простой кожаной веревочке, висел ключ. Именно тот: витой, серебряный, старинный. Он тускло поблескивал в слабом свете, пробивавшемся из какого-то верхнего отверстия.

— Слишком… легко, — пробормотал я, охваченный внезапным холодным предчувствием. — Как на блюдечке.

Клим уже шагнул вперед. Его движения были резкими, целеустремленными. Он наклонился над скелетом, его рука потянулась к ключу.

— Клим, стой! — вырвалось у меня. — Может, ловушка…

Но он уже сорвал ключ с шеи скелета. Кости тихо шевельнулись и рассыпались в пыль. Клим выпрямился, сжимая драгоценный металл в кулаке. Он повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было искажено. Не торжеством. Не радостью. А какой-то… безумной яростью и болью.

— Лекс… — прошипел он. Голос был чужим.

Я не успел среагировать. Он со всей дури, как молотом, ударил меня кулаком в челюсть. Удар был страшный, от тренированной руки. Я полетел назад, ударившись спиной о стену, мир поплыл, в ушах зазвенело. Кровь теплой струйкой потекла из разбитой губы.

— Ты… сука… — я попытался встать, но мир качался. — Что… что с тобой?! Ты крышей поехал?!

Клим стоял надо мной, дыша как загнанный зверь. В его глазах плясал безумный огонь. Он сжимал ключ так, что костяшки побелели.

— Я тебя видел! — выкрикнул он, срываясь на визг. — Той ночью! Ты… ты убегал со Старшей! С стражницей! Она… она смеялась?! Ты… ты лапал ее! Да?! ТРАХАЛ?! СУКА, ОТВЕЧАЙ! ТРАХАЛ ЕЕ?! МОЮ НАДЕЖДУ И СЧАСТЬЕ?!

Он говорил бессвязно, слюна брызгала изо рта. Ревность? Мания? Шепот леса наконец добрался до него?

— Клим, ты бредишь! — я попытался встать, опираясь о стену. — Я не… это не так! Она меня чуть не убила за то…успокойся уже в конец!

— ВРУН! — заорал он, делая шаг ко мне. — Я ВИДЕЛ! Ты… ты все забрал! Ее внимание! Шанс! Она смотрела на тебя, а на меня — как на грязь! Наследство… Силу… Все должно было быть МОИМ! — Он зарыдал, но тут же выпрямился, лицо исказила решимость. — Моим… — Он посмотрел на ключ в своей руке, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но оно тут же погасло. — Прости, Лекс… — прошептал он, и в этом шепоте не было ни капли сожаления. — Но я стану наследником. Род Аспидовых будет моим. А для этого… ты должен умереть. Сейчас.

Он бросил ключ на пол у своих ног и выхватил нож. Лезвие блеснуло в полумраке склепа. Он приготовился к прыжку. В его глазах горел холодный, расчетливый убийственный огонь. Безумие схлынуло, осталась только хищная решимость устранить конкурента.

Я был на полу, оглушенный ударом, с разбитой губой, без оружия наготове. А передо мной стоял бывший товарищ, сильный, быстрый, смертоносный, с ножом в руке и ключом к власти Аспидовых у ног. Тишина склепа взорвалась не шепотом, а предсмертным хрипом моих шансов.

Голос Тотемного Аспида ворвался в мою голову внезапно, как ледяная игла, пронзая боль и шум крови:

СССссс… Смотри на него, смертный. Кровожадный. Решимый. А ты думал — вы друзья? Ты думал, я оставил вас в живых просто так? Все они имеют шансы. Шансы убить, предать, возвыситься… И Клим… о, Клим готов сделать решительный ход. Что же ты предпримешь? А? Позволишь ему зарезать тебя, как ягненка? Или покажешь зубы?..

Голос был полон ядовитого любопытства и насмешки. Он отвлекал, парализовал на миг. И этого мига Климу хватило.

— УМРИ! — закричал он, и нож в его руке сверкнул дугой, направленной прямо в мое горло.

Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванулся вбок, падая на колени. Лезвие просвистело в сантиметре от уха, ударив в каменный пол, высекая искры. Боль от удара о камни пронзила колено, но адреналин заглушил ее. Я попытался вскочить, но Клим был быстрее. Его нога врезалась мне в бок, туда, где уже ныли синяки от Виолетты. Воздух вырвался из легких со стоном.

Я покатился по пыльному полу, пытаясь отползти. Клим навис, как грозовая туча, нож снова в руке. Его глаза горели холодной, расчетливой яростью. Никакого безумия. Только решимость убить.

— Ничего личного, Лекс, — прошипел он. — Ты просто на пути.

Он прыгнул, нанося укол в живот. Я сгруппировался, отбивая рукой его запястье. Удар пришелся по кости, больно! Но нож отклонился, лишь оцарапав кожу на боку. Я вцепился в его руку обеими руками, пытаясь выкрутить, выбить оружие. Мы сцепились, как два пса, катаясь по холодным камням склепа. Пыль поднималась столбом. Он был сильнее, тяжелее. Его колено вдавилось мне в грудь, перехватывая дыхание. Его свободная рука схватила меня за горло. Пальцы впивались в трахею. Звезды поплыли перед глазами.

— Прощай… — прохрипел он, сжимая пальцы.

В этот момент я услышал это. Не голос Аспида. Что-то другое. Шипение. Сухое, как шелест бумаги, но… влажное. И скрежет камня по камню. Из темного угла, где сидел скелет, что-то зашевелилось. Тени ожили.

— Клим… стой… — я попытался выдохнуть, задыхаясь. — Слушай… там…

Но он не слышал. Его глаза были прикованы к моему лицу, к агонии в них. Он видел только победу. Только ключ к власти. Его пальцы сжимались все сильнее. Темнота наступала.

Отчаяние придало сил. Я собрал последние остатки воли и резко дернул колено вверх, со всей силой ударив его в пах. Клим ахнул, судорога прошла по его телу, хватка на горле ослабла. Я рванулся, толкая его вверх и вбок. Мы разъединились. Он откатился, корчась от боли.

Я отполз, хватая ртом липкий, пыльный воздух, пытаясь откашляться. Клим уже поднимался, лицо его было искажено звериной ненавистью. Он снова потянулся к ножу.

— Ты… мертвец! — выдохнул он.

И в этот момент случилось оно.

Из угла, из самой тени, выплыли… руки. Бледные, как лунный свет, почти прозрачные, но осязаемые. Длинные, с тонкими, костлявыми пальцами и ногтями, острыми, как кинжалы. Они двигались с невероятной, змеиной скоростью.

Одна рука схватила Клима за волосы, резко запрокинув его голову назад. Другая — обхватила горло. Клим издал только короткий, хриплый звук удивления. Его глаза расширились, встретившись с моими — в них был только шок.

Потом руки рванули. В разные стороны.

Раздался ужасающий звук — хруст костей, рвущихся связок, лопающейся кожи. Тело Клима не разорвалось пополам, нет. Его… раскрыли, как книгу. Ребра сломались наружу, внутренности вывалились кровавым месивом на пыльный пол склепа. Все произошло мгновенно, беззвучно, кроме того одного, кошмарного хруста и бульканья крови. Клим даже не успел крикнуть.

Я замер, прижавшись спиной к стене, не веря глазам. Кровь Клима растекалась по камням, горячая и алая.

И тогда я поднял глаза.

За спиной у рук стояла… Она. Фигура девушки. Высокая, хрупкая. Облаченная в пышное, но истлевшее и покрытое вековой пылью дворянское платье, когда-то, видимо, дорогое. Лицо… Лицо было мертвым. Кожа сухая, пергаментная, плотно обтягивающая череп. Глазниц не было — только черные, бездонные впадины. Никаких глазных яблок. Рот был сжат в тонкую, невыразительную линию.

Но самое ужасное было у нее за спиной. К ее плечам, бедрам и спине, толстыми, ржавыми цепями, был прикован… гроб. Огромный, каменный саркофаг, покрытый такими же змеиными рунами, что и плита. Он казался невероятно тяжелым, но она стояла прямо, будто не чувствуя веса. Цепи вросли в ее высохшую плоть.

Она не смотрела на меня. Ее слепое лицо было повернуто туда, где мгновение назад стоял Клим. Ее руки — те самые, что только что разорвали человека — медленно опустились. Длинные пальцы с окровавленными когтями начали шевелить воздух перед собой, словно ощупывая невидимые нити. И из ее сухого рта, без движения губ, вырвался шепот. Тихий, ледяной, полный древней, безумной тоски:

"Wer… hat… ohne Erlaubnis… mit mir gesprochen?"

(Кто… осмелился… без разрешения… заговорить со мной?)

Она шептала это снова и снова, ее пальцы все ощупывали пустоту там, где испарилась жизнь Клима. Она не видела меня. Не слышала мое прерывистое дыхание. Она искала голос. Тот, что нарушил древний запрет.

Я сидел, прижавшись к холодному камню, в луже чужой крови, ключ к Храму Первого Аспида тускло поблескивал рядом с обрывком веревки в нескольких шагах от меня. А передо мной, медленно поворачивая слепое лицо и ощупывая воздух окровавленными пальцами, стоял страж запрета. Немая, слепая, прикованная к своему гробу-ноше и бесконечно ищущая того, кто осмелился нарушить тишину склепа.

Шепот Аспида в моей голове затих, оставив после себя только ледяную пустоту и понимание: я был свидетелем. И следующим нарушителем мог стать я. Движение, звук — и пальцы, рвущие плоть, найдут и меня.

Ледяные иглы страха впивались в мозг. Ключ. Надо взять ключ. И валить. Сейчас же. Мысли метались, как загнанные звери. Слепая девка с гробом за спиной все шептала свое проклятое "Кто говорил?", ее костлявые пальцы скребли по камням, ощупывая воздух в сантиметрах от моих сапог. Капля пота скатилась по виску. Шум — смерть. Движение — смерть. Но сидеть — тоже смерть.

Кошечка, — пронеслось в голове с идиотской ясностью. — Быстро и тихо, как кошечка. Я вжался в пол, каждую клетку тела напряг до дрожи. Ее пальцы метнулись влево — уловили сквозняк? Я не дышал.

СЕЙЧАС!

Я рванул. Не вставая — рывком на животе, как змея, по кровавой луже Клима. Рука протянулась, пальцы сомкнулись на холодном металле ключа. В ту же долю секунды — отчаянный толчок ногами от стены! Катился в сторону от нее, к выходу из склепа, ключ зажат в кулаке так, что металл впивался в ладонь.

— БЕЖИМ! — Рев сорвался с губ, гулкий, дикий, нарушая гробовую тишину. — ТУТ ПИЗДЕЦ! НАСТОЯЩИЙ! КЛЮЧ У МЕНЯ! ВАЛИМ ОТСЮДА!

Эффект последовал незамедлительно. Шепот стражи вмиг стих. Слепое лицо судорожно повернулось в мою сторону, и казалось, пустые глазницы, словно опаленные угли, устремились прямо на источник звука. Изо рта, иссушенного временем и тишиной, вырвался хриплый звук, скорее напоминающий шипение змеи, переплетенное со скрежетом камней.

Я уже несся по коридору, не оглядываясь. За спиной — жуткий, сухой звук гонки: скрежет когтей по камню, лязг тяжелых цепей, волочащих гроб, и тот леденящий душу шепот, превратившийся в вопль:

"Haltet die Eindringlinge auf!"

(Остановите вторженцев!)

Ее голос, усиленный древней магией или безумием, прокатился по каменным лабиринтам замка, как удар колокола. И замок… ответил.

Сначала — скрежет. Глухой, как будто недра земли просыпаются. Потом — движение. Статуи рыцарей у стен, те самые, что мы проходили мимо, повернули каменные головы. Их пустые глазницы уставились в нашу сторону. Каменные Аспиды на барельефах зашевелили чешуйчатыми телами, соскальзывая со стен, их каменные пасти раскрылись в беззвучном шипении. Заскрипели, сдвигаясь с вековых постаментов, тяжелые фигуры в доспехах, поднимая каменные мечи.

— ЛЕКС! — Голос Григория прозвучал из перекрестка впереди. Он, Марк, Степан и Артём высыпали из бокового прохода, бледные, перепуганные. Григорий оглядел меня, мое окровавленное лицо, пустоту за спиной. — Где Клим?!

— ЕБАНА! — выдохнул Артём, указав дрожащей рукой за меня. — СМОТРИТЕ!

Я обернулся. По коридору неслась она. Слепая страж. Ее платье развевалось, цепи гремели, волоча за собой каменный гроб, который оставлял глубокие царапины на полу. Ее руки были вытянуты вперед, пальцы-кинжалы жаждали плоти. А за ней, выползая из темноты, как кошмарные тени, двигались каменные рыцари и извивались каменные змеи.

— БЕЖАТЬ! — заорал я, толкая Артёма вперед. — К ВЫХОДУ! НАРУЖУ!

Мы рванули единой паникующей стаей. За нами гремел адский карнавал оживших камней и лязг цепей. Скрежет, шипение, гулкие шаги каменных великанов. Воздух гудел от древней магии и ненависти.

Выбежали на парадный двор замка, под лиловое небо Изнанки. Но облегчения не было. Город, мертвый час назад, просыпался. Из темных провалов окон, из-за углов руин, из-под обломков выползали… фигуры. Похожие на людей, но не люди. Высокие, иссохшие, в истлевших лохмотьях, когда-то, видимо, богатых. Их лица были масками из высохшей кожи, глаза — тусклыми угольками в глубоких впадинах. Они двигались рывками, как марионетки, издавая хриплые, беззвучные стоны. Упыри. Ожившие мертвецы Первого Города. Их было десятки. Сотни. Они выползали повсюду, поворачивая свои страшные лики в нашу сторону.

— Научный мир… — Марк, бледный как полотно, с перевязанной рукой, смотрел на оживающий кошмар с открытым ртом, не страх, а дикий восторг ученого горел в его глазах. — …сойдет с ума! Такая плотность некротической активности… Самопроизвольная анимация минералов и трупной материи… Это же… это же…

— ЗАТКНИСЬ, МАРК! — заревел Григорий, хватая его за воротник и таща вперед. — БЕЖИМ К ВОРОТАМ! ПОКА НАС НЕ ОКРУЖИЛИ!

Мы помчались по заросшей булыжной мостовой, петляя между руин, обходя выползающих упырей. Каменные стражи замка уже выходили на парадный двор, их тяжелые шаги сотрясали землю. Слепая стражница с гробом за спиной замерла у входа в замок, ее безглазое лицо было поднято к небу, а пальцы все так же шевелили воздух, посылая невидимые приказы ожившим статуям и мертвецам.

Ворота. Груда камней и балок. Наш единственный путь к спасению. И к енотам. К тем самым салатовым зубастикам, которые теперь казались милыми щенками на фоне этого разверзшегося ада.

Мы рванули к проходу. Сзади нарастал гул: скрежет камня, хрипы мертвецов, лязг цепей. Город проснулся. И он был голоден.

Крик Григория разрезал воздух, острый и отчаянный:

— ПРОХОД ЗАВАЛИВАЮТ! НАМ КОНЕЦ!

Он был прав. Каменные рыцари, тяжелые и неумолимые, как ледники, с грохотом сдвигались к груде камней у ворот, возводя живую стену из камня и стали. Каменные Аспиды, сбросив с себя последние осколки минеральной "кожи", превратившись в гибких, шипящих тварей с чешуей цвета вулканического пепла, извивались между ними, их рубиновые глаза горели холодным интеллектом хищников. А со всех сторон, хрипя и скрежеща костлявыми пальцами о камни, сжимали кольцо упыри — высохшие тени былых горожан. Проход, наш единственный путь к спасению (пусть и к зубастым енотам), стремительно исчезал.

— Прощай, Гриша… — хрипло пробормотал Степан, сжимая свой крест так, что костяшки побелели. Артём просто тихо всхлипывал, прижавшись к Григорию. Марк лихорадочно озирался, его научный ум, видимо, пытался найти лазейку в этом апокалипсисе и не находил.

Какое это, нахрен, испытание?! — ярость и бессилие клокотали во мне. — Как мы должны снести эту каменную армию и орду мертвецов, чтобы потом еще и от салатовых милашек отбиваться? Это не отбор наследника! Это бойня!

И тут, сквозь панику, как удар молнии, пронзила память. Виолетта. Ее страстный, ядовитый поцелуй у озера. Шепот: "Ты наследник!" Ее яд, впрыснутый тогда, давший мне эти зеленые глаза. Яд Аспидовых. Яд, к которому я был устойчив… но не безразличен.

А если… — Мысль была безумной. Отчаянной. Единственной. — Если яд Виолетты не просто изменил меня… а открыл что-то? Сделал… своим?

Шанс был один. На грани самоубийства.

— Держитесь! — крикнул я товарищам, больше для того, чтобы самому не сломаться. И шагнул. Не к выходу. Не к ним. А в сторону. Навстречу шипящей, извивающейся массе каменных Аспидов, только что сбросивших свою минеральную оболочку. Они были живыми, яростными, их чешуя блестела влажным маслянистым блеском, пасти разевались, обнажая клыки, с которых капала черная, как нефть, слюна.

— ЛЕКС, ЧТО ТЫ?! — взревел Григорий. — ОНИ ЖЕ…

Я уже был среди них. Первый Аспид, размером с крупную собаку, метнулся как молния. Его клыки впились мне в предплечье. Боль — острая, жгучая! Не как от стали, а как от раскаленного шипа. Я застонал. Второй — в бедро. Третий — в бок, сквозь одежду. Четвертый… Пятый… Их было десятки. Они прыгали, цеплялись, впивались. Каждый удар клыков — это впрыск ледяного, жгучего ада прямо в вены. Словно вливали расплавленное стекло. Я упал на колени, потом на спину, заваленный шипящей, извивающейся массой тел. Их вес давил, клыки рвали плоть, яд разливался по кровотоку ледяными, жгучими реками.

Слабость. Страшная слабость. Мир поплыл, окрасился в багровые и черные пятна. Голоса товарищей доносились как сквозь толщу воды:

— ОН СУМАСШЕДШИЙ! ОНИ ЕГО РВУТ!

— Господи, помилуй его душу грешную…

— Нет! Нет! Лекс! — это Артём.

— Фасцинирующие… мутация под воздействием поливалентного змеиного токсина… — сквозь шок бормотал Марк.

Боль была невыносимой. Казалось, тело вот-вот разорвется изнутри, не выдержав накала яда. Сердце колотилось, как бешеное, потом замирало, потом снова билось с безумной частотой. Дыхание спирало.

Умираю… — пронеслось в сознании. — Идиотский план…

Но потом… Потом что-то переключилось. Ледяной жар яда вдруг… изменил свой характер. Он не перестал гореть, но это пламя больше не разрушало. Оно… питало. Как если бы всю жизнь ты задыхался, а тебе вдруг вкачали чистый, ледяной кислород Арктики. Как если бы ты тащил невыносимую ношу, а ее вдруг сняли, и мышцы наполнились стальной, пружинящей силой. Адреналин? Нет. Это было в тысячу раз мощнее. Это была сама жизнь, сконцентрированная, дикая, первобытная. Энергия ударила в виски, в сердце, в кончики пальцев. Я никогда не чувствовал ничего подобного. И с диким удивлением понял: как я вообще жил без этого? Как дышал этим бледным подобием воздуха? Как двигался в этом вязком болоте обычной реальности?

Аспиды… отпустили. Один за другим. Они отползли от меня, их рубиновые глаза смотрели не со злобой, а с… почтительным изумлением? Шипение стихло, сменилось тихим, почти мурлыкающим звуком. Они образовали вокруг меня полукруг, как свита вокруг неожиданно явившегося монарха.

Я медленно поднялся. Не с трудом. А с непривычной, взрывной легкостью. Каждая мышца вибрировала от избытка силы. Боль от ран была еще там, но она казалась далекой, незначительной. Я чувствовал… власть. Власть над этой силой, бушующей внутри. Власть над ядом. Над этими тварями.

И тогда я увидел лица товарищей. Григорий смотрел на меня с открытым ртом, его единственный глаз был полон чистого, животного ужаса. Степан крестился судорожно, шепча: "Нечистый… нечистый дух…". Артём плакал, прикрыв лицо руками. Марк замер, его блокнот выпал из ослабевшей руки.

— Он… он жив? — прошептал Артём.

— Не просто жив… — Григорий указал дрожащим пальцем. — Смотри… его глаза…

Я не видел их, но чувствовал. Жар. Невероятный жар и давление изнутри глазниц. Как будто две крошечные звезды вспыхнули в моей голове. И свет, который они излучали, лился наружу. Не зеленый, как раньше. А густой, глубокий, пугающий… рубиновый. Цвет Тотемного Аспида. Цвет древней, безжалостной власти.

Каменные рыцари у ворот замерли. Упыри прекратили свое движение. Даже слепая страж с гробом у входа в замок, казалось, на мгновение затихла, ее ощупывающие пальцы зависли в воздухе.

В центре этого замершего кошмара стоял я. Окровавленный, израненный, но не сломленный. С ключом в одной руке. И с рубиновым пламенем вместо глаз — знак пробудившейся крови Аспидовых. Наследник явил себя. И мертвый город, и его стражи, затаив дыхание, ждали, что он сделает дальше.

Время застыло на миг. Я стоял, дыша тяжело и странно — воздух Изнанки больше не жёг лёгкие, а обволакивал как бархат, насыщенный десятками новых, невероятных ароматов: терпкой смолой чёрных деревьев, нектаром ядовитых цветов, запахом влажной земли и… силы. Чистой, древней силы. Лес за пределом города не просто замер — он затаился. В тенях между стволами я видел их теперь ясно: десятки пар горящих глаз, силуэты хищников, замерших в полушаге, в позе перед прыжком. Они хотели напасть. Рвались к добыче. Но что-то… удерживало. Невидимая преграда страха или почтения. Мои новые, рубиновые глаза, казалось, метали незримые лучи, парализующие волю.

Но времени на осознание этой новой реальности не было. Рисковать было нельзя — неизвестно, как долго продлится этот эффект, и что будет, если я шагну в чащу.

Я не знал, что предпримут аспиды, рыцари и эта стражница с гробом. Я громко гаркнул рыцарям, что перекрыли проход.

— Прочь! — и они расступились. Инстинкт самосохранения, помноженный на мой истошный вопль, сделал свое дело. — Бежим! — гаркнул я, уже не командуя, а констатируя очевидное. — Пока путь открыт!

Мы рванули. Пронеслись мимо рыцарей. Тропа…обратный путь, казался быстрее. Мы неслись, боясь, что эти твари погонятся за нами. Но они остались в городе.

Енотов не было. Как и других существ. Но я видел их. Видел их голодные взгляды в лесу, но они не дергались. Затаились. Ждали. Или…боялись?

И вот стена. Она уже дрожала, влажная пелена, ожидая нас. Мои товарищи, бледные, с лицами, искаженными ужасом и непониманием (особенно Григорий — он пялился на меня, как на призрака, но бежал), провалились сквозь неё первыми. Я окинул последним взглядом замерший, таящий смерть лес — этот новый, дышащий силой мир, который манил как наркотик — и шагнул следом.

Ощущение перехода — влажная ткань, давление — и мы снова в знакомом, пахнущем металлом и гарью переулке города Аспидовых. Стена сомкнулась за спиной с глухим стуком.

— Ха! Червяки вернулись! — раздался знакомый хрипловатый голос. Лора. Она стояла, опершись на алебарду, рядом с другими стражницами, ее карие глаза смотрели на нас с привычным презрением. — Наверняка даже до города не добр…

Ее фраза оборвалась на полуслове. Ее взгляд, скользнувший по нам, остановился на мне. На моих глазах. На глазах, которые горели тем же рубиновым пламенем, что и у Тотемного Аспида на площади.

Лора остолбенела. Ее лицо, всегда самоуверенное и хищное, исказилось в гримасе абсолютного шока и… страха. Чистого, животного страха. Алебарда выпала из ее рук с грохотом. Лора не упала — она рухнула на колени, ударившись о камни мостовой. За ней, как подкошенные, грохнулись на колени остальные стражницы. Никто не приказывал. Это был инстинкт. Древний, вбитый в кровь рода.

Я стоял, все еще тяжело дыша, чувствуя жар в глазах и странную, пульсирующую силу в венах. Я не понимал. Почему? Из-за глаз? Из-за ключа, который я все еще сжимал в кулаке? Из-за запаха леса и яда, который теперь витал вокруг меня?

Лора подняла голову. Ее лицо было мертвенно-бледным. Когда она заговорила, ее голос был неузнаваем — лишенный всякой хрипловатости и наглости, он звучал низко, почтительно, на чистейшем, церемонном старом немецком:

"Mein Herr…" (Мой господин…) — она начала, и каждое слово было выверенным, полным подобострастия. — "Wir freuen uns, Euch am Schwarzen Tor zu Aspidium zu sehen. Wir bitten um Vergebung für diese… bescheidene Aufnahme." (Мы рады видеть Вас у Чёрного Входа в город Аспидиум. Просим прощения за столь… скромный прием.) Она резко повернула голову к ближайшей ошеломленной стражнице, и ее шепот был резким, как удар кнута, но все еще на немецком: "Psst! Hol sofort Gräfin Violette! Schnell!" (Псс! Приведи графиню Виолетту! Немедленно!) Потом она снова обратилась ко мне, склонив голову еще ниже: "Mein Herr… Eure geliebte AspiVio wird gleich hier sein." (О господин… Ваша любимая АспиВио скоро будет здесь.)

AspiVio. Ласкательное, почти фамильярное имя для Виолетты. "Любимая". От Лоры. Которая еще минуту назад называла нас червяками.

Я стоял, оглушенный этим внезапным, абсолютным сломом реальности. Мои товарищи замерли позади, как статуи, их рты открыты. Григорий смотрел на коленопреклоненных стражниц, потом на мои рубиновые глаза, и в его единственном глазу читалось только одно: Что за чертовщина?

А в моей голове гудело лишь одно, настойчивое и невероятное: Как же быстро все поменялось. От затравленного кандидата, которого могла убить любая стражница по прихоти… до "Mein Herr", перед которым падают ниц. От страха перед Тотемным Аспидом… до ношения его глаз. От ярости Виолетты… до ее скорого появления как "любимой АспиВио".

Ключ в моей руке казался теперь не целью, а символом. Символом начала. Начала чего-то огромного, страшного и необратимого. И где-то в глубине сознания, сквозь шок, пробивалось холодное понимание: Аспид добился своего. Игра только начинается. И моя ставка в ней внезапно стала королевской.

Слабость накатывала волнами, смешиваясь с остатками невероятной силы, что только что пульсировала в жилах. Мир вокруг — коленопреклоненные стражницы, бледные лица товарищей, лиловое небо — начал плыть. Я понимал. Понимал, что эти рубиновые глаза, этот внезапный страх Лоры, ее шепот о "любимой АспиВио" — все это было знаком. Знаком моей новой, жуткой принадлежности к роду Аспидовых. Но осознание не приносило ясности, только головокружительную тошноту от скорости, с которой рухнула прежняя жизнь. Ноги стали ватными, колени подкашивались. Удержаться стоило нечеловеческих усилий.

А взгляды товарищей… Григорий, Марк, Степан, Артём. Их глаза, полные ужаса, непонимания и… отчуждения. Я больше не был Лексом, их товарищем по несчастью, циничным выживальщиком. Я был ими. Частью машины, что едва не перемолола их в Первом Городе. Частью рода, что бросил их в эту мясорубку. Я читал это в их взглядах — стену, внезапно выросшую между нами.

И тут послышалось. Незнакомый звук. Не шаги, не скольжение. Что-то среднее: тяжелый, мерный стук-шуршание, как будто кто-то бил копытом по камню, тут же подтаскивая за собой что-то тяжелое и чешуйчатое. Звук нарастал быстро, приближаясь с угрожающей скоростью.

В глазах все мутило сильнее, но это увидели все. Товарищи ахнули в унисон, прижимаясь спинами к холодному камню городской стены, как мыши перед удавом.

Существо. Оно вынеслось из переулка, резко остановившись перед нами, вздымая облако пыли. Ни змея, ни конь. Нечто гибридное, чудовищное и в то же время странно величественное. Передняя часть: мощные, чешуйчатые лапы, заканчивающиеся раздвоенными копытами, как у ящерицы-тяжеловоза. Задней части не было — лишь массивный, покрытый темно-зеленой чешуей хвост, волочившийся по камням. Длинная, гибкая шея венчалась змеиной головой с раздвоенным языком, мелькавшим в воздухе. И капюшон. Огромный, как у королевской кобры, расправленный в устрашающем веере, переливающийся всеми оттенками черного и кроваво-рубинового. Чешуя на теле блестела, как полированный нефрит.

Рубиновые глаза чудовища, холодные и разумные, уставились прямо на меня. Оно издало низкое шипение, больше похожее на ворчание, и шагнуло вперед. Длинная, гибкая шея изогнулась. Мерзкий, холодный, шершавый язык — огромный и раздвоенный — лизнул меня по лицу, от подбородка до лба. Запах падали и древней земли ударил в нос.

Я едва устоял, чувствуя, как сознание окончательно уплывает.

С существа, с его широкой спины за капюшоном, легко спрыгнула Виолетта.

Я ее не узнал. Ни капли той истеричной девчонки или грозной старшей стражницы. На ней был парадный мундир Аспидовых. Не просто кожа, а чешуйчатая броня глубокого черного цвета, каждая пластинка отполирована до зеркального блеска. Золотые вставки в виде змеиных узоров подчеркивали строгие линии. Мундир был безупречно скроен, облегая каждую линию ее тела с подчеркнутой, почти агрессивной элегантностью. На груди — ряд медалей из темного металла и рубинов, поблескивающих зловеще. Волосы были убраны в безупречный тугой узел, лицо — холодная, прекрасная маска высокородной графини. Только в изумрудных глазах, устремившихся на меня, горело что-то неуловимое — тревога? Торжество?

Она подскочила ко мне как раз в тот момент, когда мои ноги окончательно подкосились, и мир начал уходить в темноту. Ее сильные руки подхватили меня, не дав упасть. Запах ее духов — полынь, сталь и теперь еще тонкая нотка дорогого дыма — смешался с запахом чудовища и моей собственной крови.

— Я о нем позабочусь, — ее голос был четким, командным, лишенным прежних эмоциональных перепадов. Она говорила на русском, но обращалась явно к Лоре и стражницам. Затем, повернув голову, бросила приказ на том самом старом, церемонном немецком, что звучал как приговор:

"Tötet die Übrigen."

(Убейте остальных.)

Холодный ужас, острее слабости, пронзил меня. Нет. Не после всего. Не из-за меня.

Я собрал последние капли воли, шевельнув губами. Голос был хриплым, едва слышным, но она наклонилась, уловив:

— Не… надо… — прошептал я, глотая липкую слюну. Глаза с трудом фокусировались на ее ледяном лице. — Оставь… их… Они… нужны…

Дальше аргументов не было. Сил не было. Темнота накрыла с головой, как тяжелая, безвоздушная мантия. Последнее, что я почувствовал, — это крепкие руки Виолетты, держащие меня, и запах ее парадного мундира, смешанный с холодным металлом приказа об убийстве. Ответила ли она? Отменила ли приказ? Я не услышал. Сознание отключилось, оставив лишь хаос вопросов и ледяное прикосновение страха за тех, кого, возможно, уже не спасти…

Я очнулся в кровати. Не в той убогой койке трактира-гроба. Это был трон из черного дерева, застеленный шелками цвета запекшейся крови. Воздух пах ладаном, старыми книгами и… влажной землей. Готика окружала меня: острые арки окон с витражами, изображавшими сцены апокалипсиса, резные колонны, уходящие в полумрак высокого потолка. И сам потолок… Я поднял глаза и замер. Фреска. Невероятная, пугающая. Армия скелетов в черных латах, с копьями наперевес, шла неудержимым маршем смерти. Они пронзали копьями существ, похожих на спрутов с человеческими лицами искаженными ужасом. Другие скелеты дули в горны, извергавшие волны черного дыма, сметавшие все на пути. Это был не бой. Это было истребление. Холод пробежал по спине.

Я опустил взгляд — и чуть не вскрикнул. На краю кровати, в полумраке, в меня впились два узких, хищных глаза. Зеленых. Не изумрудных, как у Виолетты, а ядовито-зеленых, как змеиная чешуя в сумерках. Они светились любопытством и… голодом?

Девушка. Незнакомая. Не стражница — их выправку не спутаешь. Не служанка — слишком дорого и вызывающе. Рыжие кудри, как языки пламени, обрамляли лицо с безупречно белой, почти фарфоровой кожей — вампирской бледностью. Ее платье — бархат глубокого пурпура, усыпанный крошечными рубиновыми змейками — имело возмутительно глубокий вырез, открывавший то, что не должно было быть так откровенно выставлено напоказ. Она сидела, поджав ноги, как кошка на охоте, подперев подбородок рукой.

— Ой. Ты проснулся, — ее голос был мелодичным, как колокольчик, но с металлическим подзвонком. Она наклонилась ближе. — От тебя так трудно отвести взгляд. Даже сейчас.

Я резко приподнялся на локтях. Голова закружилась. Где я? Кто она? Вопросы рвались наружу.

— Что? Кто ты? Где я? — голос звучал хрипло, чужим.

Она улыбнулась, обнажив острые, слишком белые клыки.

— Тихо-тихо, мой дорогой, — она протянула руку, будто собираясь погладить меня по щеке, но остановилась в сантиметре. Ее пальцы были длинными, с острыми ногтями, окрашенными в черный лак. — Побереги силы. Они тебе еще пригодятся. — Последние слова она прошипела по-настоящему, с легким свистом. Ее зеленые глаза сузились. — Твои глаза… вернулись в прежнее состояние, я смотрю. — В ее голосе прозвучало разочарование. — Ну, это понятно. Жаль. Мне так хотелось посмотреть на них. Не успела.

Мои глаза? Я рванул головой в сторону, где огромное зеркало в золоченой раме отражало часть комнаты и… меня. Лицо бледное, осунувшееся. Волосы всклокочены. Но глаза… Мои. Карие. Обычные. Ни следа рубинового пламени или даже зеленого оттенка от поцелуя Виолетты.

— Как? — вырвалось у меня. Сила, жар, власть — все испарилось, оставив пустоту и слабость.

— Интоксикация видимо прошла, — ухмыльнулась рыжая, ее взгляд скользнул по моему телу оценивающе. — Ничего. Когда твое тело полностью преобразится… все вернется. И я смогу смотреть в них… сколько захочу. — В ее голосе звучало обещание чего-то долгого и, возможно, болезненного.

Она вдруг двинулась. Не встала. Поползла ко мне по шелкам, как хищная кошка, гибкая и бесшумная. Ее глаза не отрывались от моих. Я почувствовал теплоту ее тела, сладковато-пряный аромат, похожий на гниющие тропические цветы. Она села верхом на мои бедра, ее дыхание коснулось моих губ. В ее зеленых глазах плясали искорки азарта.

— Ммм… — она наклонилась еще ниже, ее губы почти касались моей шеи. — Как вкусно пахнет… Настоящим…

В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Виолетта. На ней было не парадное мундирное платье, а черное бархатное платье в готическом стиле — корсет, кружева, высокий воротник. Ее лицо искажала чистая, неконтролируемая ярость.

— Пошла прочь! — ее голос прозвучал как удар хлыста. — Что ты тут забыла, дрянь?!

Рыжая девушка закатила глаза с преувеличенным театральным вздохом.

— Ох, моя маленькая бестия вернулась, — она даже не повернулась, продолжая смотреть на меня свысока. — А что нельзя? Он же общий! Не только твоя…

Виолетта не стала слушать. Она схватила первую попавшуюся вещь — массивную фарфоровую вазу, стоявшую на постаменте у двери — и швырнула ее в рыжую со всей силы. Ваза пронеслась со свистом. Рыжая, не отрывая взгляда от меня, ловко ушла вбок, как змея. Ваза врезалась в стену за ее спиной, разлетевшись на тысячу острых осколков. Пыль и мелкие черепки посыпались на пол.

— Ой-ой, горяченькая, — проворковала рыжая, но теперь она легла на меня полностью, прижавшись всем телом, и положила голову мне на грудь. Ее кудри щекотали подбородок. — Ммм… так тепло… и пахнет… силой… — она прошептала, явно наслаждаясь реакцией Виолетты.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! — проревела Виолетта и рванула вперед, не обращая внимания на осколки.

Рыжая засмеялась — звонко и язвительно — и соскочила с меня с кошачьей грацией, уворачиваясь от первого яростного захвата Виолетты. И я… черт возьми… смог разглядеть ее во весь рост. Высокая. Стройная, как кипарис. Грудь небольшая, но бедра… Боже, эти бедра были созданы для того, чтобы сводить с ума. Почему мои руки так и остались лежать на шелках? Почему я не схватил ее, когда она была так близко? Виолетта, давай, шугни ее прямо на меня… Бля… О чем я, черт возьми, думаю?! — мысль пронеслась с обжигающей ясностью и стыдом.

Начался настоящий цирк. Виолетта, шипя от ярости, гонялась за смеющейся рыжей по роскошной комнате. Они опрокидывали столики с безделушками, сбивали картины, путались в тяжелых портьерах. Драгоценные реликвии Аспидовых летели на пол и превращались в хлам. Воздух гудел от их шипения, смеха и звонкого боя фарфора.

— Девушки! — наконец рявкнул я, собрав остатки сил. Голова раскалывалась. — Может, хватит портить семейные реликвии?! И, может, внимание уже будет на меня?!

Рыжая мгновенно отреагировала. Она прекратила убегать и важной походкой направилась ко мне, явно намереваясь снова запрыгнуть на кровать. Виолетта, увидев это, издала звук, средний между рыком и воплем ярости, и буквально пинками (пытаясь попасть в стройные ноги соперницы) вытолкала рыжую за дверь. Та успела бросить мне на прощанье томный взгляд и крикнуть:

— До скорого, мой рубиновый принц! Я еще вернусь полюбоваться!

Дверь захлопнулась. Виолетта стояла спиной ко мне, тяжело дыша, ее плечи ходили ходуном. Потом она медленно обернулась. Ее изумрудные глаза, полные гнева, устремились на меня. На губах не было и следа нежности. Только суровость, граничащая с яростью.

— Совсем страх потерял?! — зашипела она, делая шаг к кровати. — Понравилось? Ее… обнимать? Говори!

Я поднял руки ладонями вверх, демонстративно показывая их пустоту и невиновность.

— Я ее не обнимал, Ви. Мои руки… вот они. Лежали тут. — Я пошевелил пальцами. — Она сама…

— Тц! — Виолетта резко отвернулась, скрестив руки на груди. Она смотрела в разбитое окно, на лиловое небо Изнанки. Напряжение висело в воздухе густым туманом. Потом ее плечи чуть опустились. Голос, когда она снова заговорила, был жестким, но под ним пробивалась трещина. — Ты… как? …Страшно было? Там? В Городе?

Она старалась не смотреть на меня, ее профиль был напряженным. Эта забота, спрятанная за шипами гнева и ревности… Она сводила меня с ума сильнее любой рыжей соблазнительницы.

Я не думал. Действовал на чистом импульсе, на остатках той дикой силы, что еще тлела где-то внутри. Рука рванулась вперед, схватила ее за тонкую, но сильную талию сквозь бархат платья. Рывок — и она с легким вскриком повалилась на меня, на шелки. Ее изумрудные глаза, широко раскрытые от шока, смотрели прямо в мои.

— Переживала? — спросил я тихо, удерживая ее. Наши лица были в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал ее быстрое дыхание.

Барьер рухнул. Суровость растаяла, как иней под солнцем. В ее глазах блеснули слезы.

— Да… — прошептала она, и в этом одном слове было столько страха, облегчения и чего-то еще… — Очень.

И тогда она сама наклонилась. Ее губы, мягкие и прохладные, коснулись моих. Сначала неуверенно, почти робко. Потом сильнее. Этот поцелуй не был страстным, как у озера, или яростным, как в кабинете. Он был… нежным. Хрупким. Как признание. Как возвращение домой после долгой войны. Я ответил, забыв про руинные кошмары, про рыжую фурию, про потерянную силу. В этот момент существовала только она. Виолетта. Моя безумная, опасная, невероятная графиня Аспидова. И тишина роскошной, разгромленной комнаты, хранящей тайну ее слез.

Тишина комнаты, еще не осевшая после погрома, вдруг стала теплой и плотной, как мед. Виолетта прижалась ко мне после того нежного поцелуя, ее тело дрожало мелкой дрожью. Я чувствовал влагу на своей… рубашке? Стой. Это была не моя грубая, пропахшая потом и кровью походная роба. Ткань под щекой Виолетты была мягкой, тонкой, явно шелковой.

— Ви… — я осторожно отстранил ее, чтобы посмотреть на себя. Да. Темно-бордовая, почти черная рубашка из дорогого шелка, с тончайшей золотой вышивкой в виде змеиных узоров на манжетах и вороте. — Ты меня… переодела?

Виолетта подняла заплаканные глаза. Смущение мгновенно окрасило ее щеки в яркий румянец. Она улыбнулась — не графиней, а смущенной девчонкой, пойманной на шалости.

— Ага, — ответила она загадочно, избегая прямого взгляда. Пальцем она провела по шелку на моей груди. — Я… ничего не видела. Хих. — Ее щеки стали еще алее.

Потом она вздрогнула, словно вспомнив что-то важное, и вдруг начала осыпать мое лицо быстрыми, легкими, как крылья бабочки, поцелуями — в щеки, в лоб, в подбородок.

— Прости, прости, я тебя тогда побила! — лепетала она между поцелуями. — А ведь ты был прав! Я не беременна! Я… я почитала… — Она снова залилась краской до кончиков ушей и уткнулась лицом мне в шею. — …я взяла литературу из маминой коллекции.

Маминой? Мысль пронеслась как молния. Коллекция чего? Эротики? Анатомии? Маминой?

— Она возглавляет Ваш род? — спросил я осторожно, гладя ее по спине, чувствуя под тонкой тканью платья напряжение мышц.

Виолетта удивилась, приподняв голову.

— Наш род, — поправила она с легким укором. — Он и твой тоже теперь. Нет, конечно, не возглавляет. — Она сморщила носик. — А ты разве не видел свою тещу?

Тещу? У меня перехватило дыхание.

— Тещу? Кхм… нет… — Я мысленно перебирал всех жутких существ, встреченных в Первом Городе. — Никто не представлялся.

— Странно, — нахмурилась Виолетта. — Она должна была показаться, когда вы взяли ключ. Это же ее склеп! И ключ она охраняла лично!

Ледяная догадка пронзила мозг.

— Стой. Не говори мне, что эта… с гробом на спине… слепая… та, что Клима…

— Да, да! — Виолетта радостно запела, как будто речь шла о милой соседке, а не о монстре, разорвавшем человека пополам. — Это матушка! Твоя теща! Самая старшая из нас, после Папы, конечно. Эрида Аспидова.

Я закатил глаза к разрисованному скелетами потолку. Мать честная. Теща-некромант с персональным гробом за спиной. Отличненько.

— Извини, — пробормотал я, — но твоей руки я у нее не просил. И не собирался. Надеюсь, это не обязательный ритуал?

Виолетта фыркнула.

— Конечно, не просил! Она злющая! С ней вообще нельзя разговаривать без разрешения! Бу-бу-бу, вечно ворчит… — Она передразнила скрипучий шепот матери, потом снова прижалась ко мне, как котенок. — Ммм, моооой… Не думай о ней. Она скоро успокоится. Надеюсь.

Воспоминание о рыжей фурии всплыло само собой.

— А эта… рыжая… — начал я осторожно.

— Что?! — Виолетта мгновенно напряглась, изумрудные глаза сверкнули ревнивым огнем. Она приподнялась, готовая снова ринуться в бой.

Я поспешил уточнить:

Дверь захлопнулась за спиной Виолетты с тихим, но зловещим щелчком магического замка. Мои товарищи — Григорий, Марк, Степан и Артём — были живы. Виолетта выполнила мою просьбу, хоть и скрипя сердцем. Их ждала какая-то невнятная участь "придворных кандидатов" или что-то в этом роде — тема для будущего, возможно, неприятного разговора. Но сейчас у меня были проблемы посерьезнее. Я был заперт.

Наследник рода Аспидовых? Технически — да. Фактически — ценный экспонат в золотой клетке. Виолетта, цитируя "протоколы безопасности для нестабилизировавшихся носителей крови", заперла меня в этой роскошной гробнице-опочивальне. Магический замок на двери щелкал каждый раз, когда она уходила, а ключ — замысловатый, из черного металла с рубиновой сердцевиной — она носила с собой, на цепочке у пояса своего очередного готического платья (сегодня — с шипами на плечах и воротнике-стойкой).

А за дверью… там творился ад. Каждый час — без преувеличения — я слышал скулеж. То томный, как у кошки в течке:

— Лексююююшкаааа… Открой дам тебе конфетку… — это, без сомнения, Аманда.

То более высокий, капризный:

— Наследничек! Поиграем? Я знаю такие игрушки! — видимо, еще одна сестра, о существовании которой я предпочитал не знать.

Иногда к ним присоединялось хихиканье и шепот служанок, явно подстрекаемых моими "любезными" родственницами.

Заняться было решительно нечем. Ни книг (Виолетта считала, что "они слишком возбуждают мозг"), ни оружия ("опасно в нестабильном состоянии"), ни даже вида из окна — витражи изображали исключительно сцены жестоких побед Аспидовых над какими-то крылатыми тварями. Я ходил из угла в угол, как тигр в вольере, слушая концерт за дверью и размышляя, какого черта Тотемный Аспид не встроил в наследника хоть базовый пакет развлечений.

В очередной раз, когда снаружи раздался особенно настойчивый стук когтями (или ногтями?) и скулеж Аманды: "Всего один пальчикоооооо…", я не выдержал. Я подошел к двери и начал методично пинать ее сапогом (новые, черные, бархатные — часть моего "наследничьего" гардероба).

— Тук-тук-тук-БАМ!

За дверью на секунду воцарилась тишина. Потом — взрыв возмущенных голосов сестер. И тут же — яростный, знакомый крик:

— ПОШЛИ ПРОЧЬ! ОН МОЙ! Я ВСЕ СКАЗАЛА!

Шаги, шипение, недовольное ворчание — и щелчок замка. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Виолетта, вся в черном шипе и золотых змеях, как разъяренная фурия. Она захлопнула дверь за спиной, прислонилась к ней и… мгновенно преобразилась. Гнев сменился сияющей, чуть виноватой улыбкой. Она бросилась ко мне:

— Я вернулась, милый! Соскучился? — И потянулась целоваться.

Я ловко поймал ее руки, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— Так! Хватит! — мой голос прозвучал громче, чем планировалось. — Выпусти меня!

Ее улыбка померкла, сменилась обидой и вспышкой гнева.

— Чтобы они… — она кивнула в сторону двери, — …сразу на тебя набросились? Как те вороны на падаль? Нет!

— Ви, я не могу вечно тут сидеть! — я развел руки, указывая на роскошные стены тюрьмы. — У меня крыша едет от этой позолоты, скелетов на потолке и воплей твоей похотливой сестры!

— А почему нет? — она надула губки, скрестив руки на груди. — Тут уютно! Безопасно! И я тут! Разве я тебе не нравлюсь?

— Это не вопрос "нравишься"! — я провел рукой по лицу. — Это вопрос здравого смысла! Я задыхаюсь! Целый день! Я готов разобрать эту дверь по кирпичику!

— Ты хочешь мне изменить! — она вдруг сузила свои изумрудные глаза, в них блеснула знакомая паранойя. — С Амандой! Или с той… с горничной с пышным бюстом! Я видела, как ты на нее смотрел вчера!

Неужели во всех мирах женщины сводятся к одним и тем же шаблонам? — мысль пронеслась с горькой иронией. Ревность, собственничество, драмы на пустом месте… Даже в Изнанке, среди змеиного рода и оживших мертвецов.

— ВИ! — я сказал ее имя резко, властно, как команду. Использовал тот тон, что иногда срабатывал на площади с новобранцами. — Хватит!

Она вздрогнула, немного отступила. Я воспользовался моментом:

— Если ты меня не выпустишь, я просто сдохну тут от тоски и бессилия. И что тогда? Выйдешь замуж за труп? Красивый конец для сказочной принцессы?

— А?! — ее глаза округлились от шока и новой волны обиды. — Так значит тебе скучно со мной?! Да?! Вот какие мы на самом деле! Ты просто… просто использовал меня, чтобы выбраться из Жатвы! А теперь тебе скучно!

Меня разрывало между желанием тряхнуть ее за плечи и просто рухнуть на кровать в бессилии. Господи, дай мне терпения…

— Виолетта, — я сказал уже спокойнее, но твердо. — Ты сама назвала меня наследником. Главой дома. Так? — Она кивнула, неохотно. — Значит, я решаю. Что и как. Где мне быть и с кем говорить. Сама же говорила про мою силу, про кровь Аспида. Так дай ей проявиться! Не держи меня в этой… позолоченной конуре!

Она смотрела на меня, ее лицо было полем боя между ревностью, обидой и… пониманием? Наконец, она тяжело вздохнула. Ее рука медленно потянулась к поясу. Она сняла ключ — тот самый, черный с рубином. Держала его в ладони, как горячий уголь.

— Ну иди… — она протянула ключ мне, но ее тон, ее поза, ее взгляд кричали: "Ни хрена я не разрешаю! Сделаешь шаг — умрешь!"

Я не стал сразу хватать ключ. Я шагнул к ней, обнял. Нежно, но крепко. Прижал к себе, чувствуя, как ее напряженное тело постепенно смягчается.

— Успокойся, моя маленькая ядовитая фея, — прошептал я ей в волосы. — Я же твой. Глава дома — это не значит, что я перестал быть твоим. Это значит, что я смогу защитить тебя и этот дом по-настоящему. Но для этого мне нужна свобода. Хотя бы в пределах замка. Обещаю, никаких Аманд и пышногрудых горничных. — Я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Доверься мне.

Она уткнулась носом мне в грудь, потом кивнула, не поднимая головы.

— Ладно… — ее голос был тихим. Потом она приподняла лицо, и в ее глазах блеснула знакомая хитринка, смешанная с серьезностью. — Но помни… у меня уши повсюду. Я узнаю все. И если… — она сделала паузу для драматизма, — …я тебя на цепь. Как Папа однажды маму приковал за… ну, не важно. У нас это семейное.

Ага, не надо. Я уже видел твою маму на цепи. Точнее, с гробом на цепи. Ваша семейка очень странная. Прямо фетиш какой-то… Настоящая семейка Аддамс из Изнанки, — пронеслось в голове, но вслух я, естественно, ничего не сказал. Просто улыбнулся.

Виолетта вздохнула, словно смирившись с неизбежным, и взяла меня за руку. Ее пальцы сжались крепко, почти болезненно.

— Ладно. Пошли. Покажу тебе твой замок. Для начала — восточное крыло. И чтоб без сестер! — она добавила строго.

Свобода! — ликовал внутренний голос, пока мы шли к двери. — Ну, относительная свобода под неусыпным оком ревнивой невесты с доступом к магическим замкам и семейству монстров. Но это уже что-то. — Я сжимал ключ в кармане (Виолетта разрешила его оставить "на всякий случай", но предупредила, что замок она все равно может активировать дистанционно). Путь к настоящему наследству только начинался, и он обещал быть… очень, очень странным.

Я повернул черный ключ с рубиновой сердцевиной. Замок щелкнул — звук странно гулкий в тишине коридора. Распахнул тяжелую дубовую дверь… и замер. Пусто. Ни томной Аманды, ни хихикающих служанок, ни намека на чье-либо присутствие. Только холодный каменный пол да пыльные гобелены на стенах, изображавшие сцены охоты Аспидовых на каких-то кристаллических существ. Странно. Слишком тихо после недавнего скандала. Я настороженно огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Закрыл дверь, щелкнул замком на всякий случай и сунул ключ в карман бархатных штанов. Прохлада металла сквозь ткань была слабым утешением.

— Восток ждет, мой господин, — Виолетта взяла мою руку с подчеркнутой церемониальностью, но в ее пальцах чувствовалось знакомое цепкое напряжение. Она повела меня налево, к головокружительно крутой винтовой лестнице, уходящей вверх в полумрак.

Лестница была высечена из того же темного, почти черного камня, что и весь замок. Ступени, стертые веками, были скользкими от влаги, просачивавшейся сквозь толщу стен. По спирали вверх тянулись железные факелы в виде извивающихся змей, но горели в них не языки пламени, а холодные, мерцающие шары лилового света — сгустки магии Изнанки. Воздух пах сталью, древней пылью и чем-то… звериным. Стены были покрыты барельефами: переплетенные змеи, лица предков с пугающе живыми рубиновыми глазами-вставками, сцены ритуалов, где дым смешивался с силуэтами жертв. Высота давила. Каждый шаг эхом отдавался в каменном горле лестницы.

Мы поднялись на уровень выше и вышли не в зал, а на навесной переход. Он соединял главную башню с восточным крылом, вися высоко над внутренним двором замка. Каменный мост под ногами, узкий, с низкими зубчатыми парапетами. Сверху — сводчатая крыша из темного стекла, сквозь которую лиловый свет Изнанки лился призрачными лучами, рисуя на полу странные узоры. Но главное — по бокам! Арочные окна, открытые ветру!

Я забыл про Виолетту, про замок, про все. Рванул к ближайшему окну, жадно вдохнул полной грудью.

Воздух! Не спертый, пропитанный пылью и ладаном воздух моей "опочивальни", а свежий! Холодный, влажный, с резкими нотами металла, вечной осени и… далекого дыма. Город Аспидовых раскинулся внизу, как чудовищная гравюра. Лиловое небо, вечно сумеречное, нависало низко, клубясь странными, нефритовыми облаками. Кривые, тесные улочки, застроенные высокими домами с остроконечными крышами и пустыми глазницами окон. Площади, где копошились крошечные фигурки. И река. Широкая, медленная, черная как нефть, река Стикс (или как ее тут звали?), огибавшая замок с востока. Ее воды не отражали свет, а словно поглощали его, неся в своих глубинах неведомые тени. Сам замок, наша неприступная скала, возвышался в самом центре этого адского пейзажа, его шпили и башни, острые как клыки, впивались в лиловую высь. Готика во всей своей мрачной, подавляющей красоте. Красоте, которая одновременно пугала и завораживала.

— Это теперь все твое, — голос Виолетты прозвучал рядом. Она стояла, прислонившись к парапету, наблюдая за мной. В ее глазах светилась гордость, но и… тревога. — Весь город. Река. Замок. Люди. Все.

Я оторвался от вида, повернулся к ней. Ветер трепал ее темные волосы.

— Сила, Ви, — сказал я прямо, глядя в ее изумрудные глаза. — В Первом Городе… я чувствовал ее. Рубиновые глаза. Аспиды меня слушались. А теперь… — я махнул рукой перед своим лицом, — …обычные. Как будто ничего и не было. Почему?

Виолетта вздохнула, ее пальцы сжали каменный парапет.

— Ты можешь… принимать нашу силу. В малых дозах. Яд, стресс, угроза… они могут пробудить ее в тебе на время. Как тогда, в лесу, или в городе. — Она помолчала, выбирая слова. — Но чтобы она стала… постоянной? Чтобы ты стал полностью частью рода, а не просто кандидатом с удачной мутацией?.. Для этого…

— Нужен Аспид? — угадал я. — Он должен меня официально выбрать?

Она кивнула.

— Да. Тотему нужно признать тебя наследником. Публично. И дать Перстень Рода. Это… ключ. К силе. К долголетию. Ко всему. — Она отвела взгляд, глядя на черную ленту реки. — Но есть… нюансы.

— Какие? — настаивал я.

Виолетта сжала губы. Ее щеки чуть зарумянились.

— Позже, Лекс. Когда… когда будешь готов. Это не просто ритуал. Это… изменение. Навсегда. — Она резко выпрямилась, снова становясь графиней. — А сейчас — восточное крыло! Там библиотека, твои будущие покои… и кое-что еще!

Она схватила меня за руку и потащила по переходу, явно стараясь сменить тему. Ее избегающий взгляд и сжатые губы говорили красноречивее слов: нюансы были серьезными. И, судя по всему, не очень приятными.

Восточное крыло встретило нас тишиной, еще более гнетущей, чем в "моей" башне. Воздух здесь был суше, пахнул старой бумагой, воском и… чем-то химически-горьким. Виолетта, не отпуская моей руки, почти бегом провела меня по длинному, мрачному коридору, миновав несколько тяжелых, запертых дверей. Ее шаги отдавались эхом на каменных плитах.

— Библиотека! — объявила она наконец, останавливаясь перед огромными двустворчатыми дверьми из черного дерева, инкрустированными серебряными змеями. — Мое самое любимое место во всем замке! — В ее глазах вспыхнул искренний восторг, смешанный с хитринкой. Интересно… именно поэтому мои будущие покои будут рядом? Чтобы она могла следить за мной между стеллажами?

Она толкнула дверь, и мы вошли.

Библиотека Аспидовых была не просто собранием книг. Это был храм забытых знаний и готического величия. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, поддерживаемые колоннами, обвитыми каменными змеями. Стеллажи из черного дерева уходили ввысь на два, а то и три этажа, соединенные ажурными чугунными лестницами и галереями. Тысячи томов в кожаных, часто потертых и почерневших переплетах, папирусы в тубусах, свитки, скрепленные костяными застежками. Воздух висел плотным, пыльным облаком, сквозь которое пробивались лучи лилового света из высоких стрельчатых окон, украшенных витражами с алхимическими символами и сценами… ну, конечно, побед Аспидовых над разными чудовищными библиотекарями, наверное. В углах стояли чучела неведомых тварей Изнанки, а на массивных дубовых столах лежали хрустальные глобусы, показывающие не землю, а какие-то искаженные континенты Изнанки, и сложные астрономические приборы для наблюдения за лиловыми звездами. Запах был густой: пыль веков, тлен пергамента, слабый аромат консервирующих трав и все та же едкая нотка яда — фоновая мелодия жизни рода.

Виолетта, будто сбросив тогу графини, вдруг игриво нырнула между ближайшими стеллажами, ее черное готическое платье мелькнуло в полумраке. Я услышшал шорох, легкий стук стекла, и через мгновение она вынырнула, сияя как ребенок, нашедший клад. В одной руке — бутылка из темно-фиолетового, почти черного стекла. В другой — два хрустальных бокала необычной, извилистой формы, напоминающей змей.

— Та-дам! — пропела она радостно, подбегая ко мне. — Мой маленький секретик! Прямо тут, за "Летописью Великого Отравления". Никто не знает!

Я не мог не улыбнуться ее внезапному ребячеству. Она ловко откупорила бутылку (пробка была с крошечной рубиновой змейкой) и налила густую, темно-рубиновую жидкость в бокалы. Она искрилась слабыми лиловыми искорками. Я взял свой бокал, покрутил его, наблюдая, как тягучее вино оставляет "ножки" на стекле. Выпил глоток.

Вкус был… странноватым. Сладковато-терпкий, с мощным ягодным букетом (что-то темное, вроде ежевики и бузины), но с явной минеральной ноткой, как будто лизнул отполированный камень, и едва уловимым, но отчетливым горьковатым послевкусием, напоминающим… полынь? Или что-то более экзотическое. Сильное. Согревающее сразу.

— Ммм… — я сделал еще глоток, пытаясь разобраться. — Что за вино? Необычное. Мощное.

Виолетта смотрела на меня с лукавым блеском в изумрудных глазах. Она отхлебнула из своего бокала и ответила с невозмутимым видом:

— Из моих выделений.

Я чуть не поперхнулся. Вино пошло в нос, я закашлялся, едва удерживая бокал. Виолетта рассмеялась — звонко и бесстыдно, как девчонка.

— Шучу, шучу! — она закатила глаза, давясь смехом. — Боже, твое лицо! Нет! Это не я! Хотя идея… — она причмокнула, — …интересная. Но нет. Это наш фамильный сорт. «Слезы Аспида». Мы его делаем сами и продаем по всей Изнанке. Дорого. Очень. Даже Кречет иногда заказывает партию для своих пиров.

— Кречет? — переспросил я, все еще откашливаясь и вытирая слезы. — Это кто?

Виолетта смотрела на меня как на диковинку.

— Ха! Шутник. Императора не знать? — Она покачала головой. — Ладно, простим тебя незнание. Пока.

— А из чего… мы его производим? — я осторожно снова пригубил вино. Теперь, зная, что это не выделения Виолетты, вкус показался даже изысканным. — Виноградники где? На склонах лиловых холмов?

Виолетта внезапно помрачнела. Веселость как ветром сдуло. Она отвела взгляд, разглядывая ближайший стеллаж с пыльными фолиантами.

— В Первом Городе, — сказала она сухо, без эмоций. — Там были… сады. Особые. В долине за Храмом.

Я почувствовал, как цепляюсь за ниточку.

— Ви, о Первом Городе… Что там случилось? Почему вы ушли? Эта твоя мать… теща… почему она… такая? Что пробудилось?

Но Виолетта резко встряхнула головой, словно отгоняя навязчивых мух. Она поставила свой полупустой бокал на ближайший стол с таким стуком, что хрусталь зазвенел.

— Так! — ее голос снова стал жестким, командным. — Много информации для начала! Голова заболит! И без того пережил стресс. Пей вино, наслаждайся библиотекой. Остальное… позже.

Так я же… ничего и не узнал, — пронеслось в голове с досадой. — Только больше вопросов. Вино из проклятого города. Теща-страж. Какое-то пробуждение…

Но глядя на ее напряженный профиль, на сжатые губы, я понял — давить бесполезно. Она испугана. Не за меня. За то, что я могу узнать. Я вздохнул, поставил и свой бокал. Вино приятно согревало, но тревога грызла изнутри.

Виолетта, видимо, решила исправить настроение. Она подошла ко мне вплотную, ее изумрудные глаза затуманились, губы приоткрылись. Она потянулась, чтобы поцеловать меня, явно пытаясь перевести все в привычную ей плоскость страсти и обладания.

И что-то во мне дрогнуло. Может, досада. Может, это вино. Может, просто ее близость и этот готический хаос вокруг. Я не стал сопротивляться. Я обхватил ее за талию, ответил на поцелуй не просто ласково, а страстно. Глубоко, властно, забыв на мгновение о тайнах, тещах и Первых Городах. Мои руки скользнули вниз по ее спине, ощущая тонкую ткань платья и упругие мышцы под ней. Спустились ниже, сжали ее округлые, твердые бедра, а затем — без всяких церемоний — впились пальцами в ее упругую попку. Я приподнял ее, как перышко (остатки силы Аспида? Или просто адреналин?). Она вскрикнула от неожиданности, но тут же ее ножки обхватили мои бедра. Я опустил голову, вдохнул ее запах — духи, вино, ее собственная, опасная сладость — и прижался лицом к ее груди, чувствуя под шелком и кружевами ее учащенно бьющееся сердце…

И в этот самый момент, когда мир сузился до ее тепла, шелка и моего желания, дверь библиотеки с грохотом распахнулась!

— ПОПАЛИСЬ! — пронзительный, торжествующий крик Аманды прокатился по тихой библиотеке.

Чтоб тебя Аспид отодрал! — мысль вырвалась с бессильной яростью. Я резко оторвался от Виолетты, опустил ее на пол. Она спружинила на ногах, мгновенно преобразившись из страстной любовницы в разъяренную фурию. Ее лицо пылало гневом, изумрудные глаза метали молнии в дверной проем, где стояла Аманда, опершись о косяк. Рыжая бестия была одета в нечто столь же вызывающее, как в прошлый раз — платье-паутинку из черного кружева, едва прикрывавшее стратегические точки. Ее ядовито-зеленые глаза сияли злорадством и неподдельным интересом.

— Прервала самый интересный момент? — она сладко пропела, делая шаг внутрь. — Какая жалость. Но зато теперь я точно знаю… он очень даже аппетитный в деле. И сильный! Поднимает тебя, Ви, как перышко! — Она лениво лизнула губу. — Может, и мне попробовать?

Виолетта издала звук, похожий на шипение разъяренной кошки, и бросилась к сестре. Библиотека Аспидовых, хранилище древних тайн, вновь превратилась в арену для семейной склоки. А я стоял, все еще с пылающим лицом, чувствуя, как остатки страсти замещаются безнадежной досадой. Свобода в замке Аспидовых оказалась очень, очень относительной. И шпионила за ней целая армия сестер.

Хроника Дома Аспидовых

Ежеквартальные ведомости для внутреннего пользования рода.

Особа:

— Я не против тройничка, знаешь ли… — заявила Аманда.

Виолетта издала звук, похожий на шипение разъяренной гадюки, и бросилась к сестре. Не слова, не угрозы — чистый, неконтролируемый порыв ярости. Она схватила Аманду за плечи, резко развернула и с силой пихнула в спину, направляя к выходу.

— Вон! — прошипела она, сопровождая толчок несильным, но унизительным пинком сапогом под зад. — Сию же секунду! ВОН ОТСЮДА!

Аманда вскрикнула от неожиданности, споткнулась о порог, но ловко удержала равновесие, потирая уязвленное место. Ее лицо на миг исказила гримаса боли и обиды, но тут же сменилось все той же сладкой, ядовитой улыбкой. Она не уходила, а цепко ухватилась за косяк.

— Ой, ну не надо было пинать! — ее голос звучал обиженно-игриво, но глаза, устремленные на меня, горели азартом. — Я же не всерьез про тройничок! Шутка! Сорян! Просто хотела познакомиться с нашей новой… жемчужинкой. Успокойся уже!

Виолетта тяжело дышала, кулаки сжаты, все еще стояла между Амандой и мной, как разъяренный страж. Но первый порыв ярости, выплеснувшийся в пинке, немного схлынул, сменившись напряженной готовностью к новой атаке.

— Знакомиться?! — она фыркнула. — Ты врываешься! Срываешь…!

— Может, хватит? — вздохнул я, пытаясь вбить клин разума в эту сестринскую бурю. Голос прозвучал устало, но твердо. — Я Лекс. — Я кивнул в сторону рыжей бестии у двери. — Аманда? Прав?

Аманда расплылась в улыбке, делая игривый, подчеркнуто небрежный реверанс.

— Самая она! Третья Старшая Дочка, Главный Алхимик рода и… ну, знаешь, просто милая девчонка по соседству! Очень приятно, наследничек! — Ее изумрудные глаза сканировали меня с ног до головы, задерживаясь на поясе, губах, потом снова впиваясь в мои. Она нервно покусывала кончик указательного пальчика, не отрывая взгляда.

Заметив ее взгляд и почувствовав, как напряжение в спине Виолетты снова нарастает, я быстро перевел тему, указывая на оставшиеся на столе бокалы и бутылку с темно-рубиновой жидкостью.

— Вино… хорошее. Необычное. "Слезы Аспида", да?

Лицо Аманды озарилось искренней, почти детской гордостью. Она перестала кусать палец и сделала шаг вперед, игнорируя смертоносный взгляд Виолетты.

— Ага! Это мое! Вернее, моего отдела! — поправилась она, но явно считала вино своей личной заслугой. — Я за рецептурой слежу, эксперименты ставлю! — Она снова поднесла палец ко рту, но теперь скорее от волнения. — Надо же… наследник пробовал мое вино… и понравилось? — Взгляд ее снова стал слишком пристальным, "пожирающим", полным жадного ожидания похвалы.

Чувствуя, как гневная буря вот-вот грянет с новой силой, я сказал четко и громко, глядя прямо на Аманду:

— Оно отличное. Но знаешь, Аманда? Неприлично так пристально смотреть на жениха своей сестры. Манеры, знаешь ли.

Раздался ее звонкий, искренний смех. Она откинула голову, рыжие кудры рассыпались по плечам.

— Ох, милый ты мой! Жених? — Она снова впилась зубами в указательный пальчик, на этот раз явно от удовольствия, глаза сузились, полные ехидства и торжества. — Да ты еще ничего не знаешь! Наследник-то у нас общий, родненький! По традиции! Достается всем пятерым сестрам! — Она подчеркнула "пятерым", делая изящный жест рукой, словно представляя невидимый хор.

Наступила гробовая тишина. Мерцающие лиловые шары в змеиных факелах казались единственным движением в застывшем мире.

Виолетта издала нечленораздельный, хриплый звук. Ее лицо из багрового стало мертвенно-белым, потом снова налилось кровью. Глаза, широко раскрытые, метали молнии чистой, неразбавленной ярости. Она больше не кричала — она шипела:

— Ты… ты… СЕЙЧАС ЖЕ… ИСЧЕЗНИ! ИЛИ Я…

Я просто стоял. Буквально. Как вкопанный. Слова Аманды — "общий", "пятерым", "по традиции" — эхом бились о стенки черепа, не складываясь ни во что, кроме леденящего ужаса и полного, оглушающего шока. Я уставился на Аманду, которая все так же кусала пальчик, сияя от счастья, словно только что подарила миру величайшую истину, а потом перевел остолбеневший взгляд на спину Виолетты, от которой исходили волны убийственного холода. Мыслей не было. Только пустота и немой вопрос, намертво вбитый в сознание: В каком же аду я очутился?

Аманда, видя произведенный эффект, только сладко улыбнулась, помахала мне пальчиками и, прежде чем Виолетта успела воплотить свою угрозу в жизнь, скользнула в темноту коридора. Легкий шорох кружев и быстро удаляющийся звонкий смех были ее прощальными аккордами.

Гробовая тишина после ухода Аманды висела в библиотеке тяжелее пыльных фолиантов. Я медленно повернулся к Виолетте. Она стояла спиной ко мне, плечи напряжены, словно вырезаны из черного камня замка. Только легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала бурю внутри.

— Виолетта, — начал я осторожно, голос звучал хрипло от шока. — Эта… "традиция". Общий наследник. Пятерым сестрам. Это… правда?

Она резко обернулась. Ее изумрудные глаза горели не яростью, а чем-то более сложным — обидой, горечью, страхом.

— Традиция! — она фыркнула с презрением, но в ее голосе не было прежней уверенности. Она нервно поправила сбившуюся прядь волос. — Старая, глупая, пыльная… как эти книги! — Она махнула рукой на стеллажи. — От времен, когда род был слаб и нуждался в… в распылении крови! Чтобы выжить! Сейчас… сейчас все иначе!…наверное.

Она подошла ближе, ее взгляд стал почти умоляющим.

— Ты мой, Лекс. Мой кандидат. Я тебя нашла. Я тебя отметила. Я дала тебе силу! — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Другие… — ее губы искривились в гримасе отвращения, — …они просто… завидуют. Лезут, как мухи на… на…

Она не договорила, отвернулась, бормоча себе под нос, но я уловил обрывки:

— …еще не явили себя… не смеют… а та, рыжая… первой среди них буду я… должна быть… по праву…

Слова "первой среди них" повисли в воздухе, как ядовитый газ. Гарем. Мне, циничному выживальщику из другого мира, по факту сулили гарем из пяти змеиных принцесс, каждая со своим набором психозов и тараканов. Мысль вызвала не похоть, а леденящий ужас, смешанный с абсурдным смехом. "Ну конечно, куда же без гарема в змеином гнезде. Только вместо восточных красавиц — вампирессы-токсикоманки. Просто праздник какой-то."

Виолетта, видимо, прочла что-то в моем окаменевшем лице. Она вздохнула, напряжение чуть спало, сменившись усталой покорностью.

— Не думай об этом сейчас, — прошептала она, уже без прежнего огня. — Поздно. Иди… в покои. Я… я приду.

Она не просто пришла. Она пришла, как тень, в тонкой шелковой сорочке цвета ночи, пахнущая чем-то сладким, опасным и безумно соблазнительным — смесью дорогих духов, вина и ее собственного, уникального аромата. Ни слова. Просто легла рядом на огромном ложе, уткнулась лицом в мою грудь, обвила рукой талию и… замерла. Дыхание быстро выровнялось, тело расслабилось. Она уснула мгновенно, как выключенная, но ее хватка оставалась железной. Как будто боялась, что я испарюсь, или, что более вероятно, что какая-нибудь другая "сестричка" просочится сквозь стены.

Я лежал, глядя в темноту на устрашающие барельефы потолка — переплетенных змей, пожирающих что-то неясное. Тело Виолетты было невероятно теплым и мягким против меня. Шелк сорочки скользил под моей ладонью, лежавшей на ее талии. Я чувствовал изгиб ее бедра, дыхание, согревающее кожу на моей груди. Искушение было чудовищным. Провести рукой ниже, разбудить эту спящую змею, забыться в ее опасной сладости… Но мысль о Тотемном Аспиде действовала лучше ледяного душа. "Тронешь ее до ритуала, до "изменения навсегда", до официального признания — и он не просто убьет. Он сделает из тебя коврик для вытирания ног на вечность. Или закуску. Или и то, и другое." Я сжал зубы, заставляя руку оставаться неподвижной. Каждая мышца была напряжена как струна. "Выживалец, помни главное правило: не лезь в пасть к дракону, особенно если дракон — твой будущий тесть-божество-змеевидный монстр."

Ночь прошла в мучительном бдении между теплом Виолетты и холодным страхом перед грядущим днем. Утро не принесло облегчения. Оно предвещало быть тяжелее лиловых небес Изнанки.

Виолетта проснулась первой. Не резко, а постепенно, как кошка. Она потянулась, ее тело выгнулось в сладкой истоме, а потом она, не открывая глаз, нашла мою щеку губами и чмокнула — сонно, нежно, почти по-детски. Этот простой жест был так несообразен со вчерашней фурией и Командором стражниц, что на миг сбил с толку.

— Ммм… утро, мой змееныш, — пробормотала она, уткнувшись носом мне в шею и вдыхая запах кожи. — Сегодня важный день. Очень.

Она, наконец, открыла глаза. В них не было ни вчерашней ярости, ни ревности. Была… решимость. И странная сосредоточенность.

— Лора сегодня командует патрулями и тренировкой стражниц, — объявила она, садясь на кровати. Шелковая сорочка сползла с одного плеча, обнажив гладкую кожу. Я заставил себя смотреть в ее глаза. — А я… я посвящу этот день тебе. До встречи с Папой. Ты должен быть готов. Совершенен. — В ее голосе звучала почти религиозная убежденность. "Посвятить себя" мне означало для нее не романтику, а тотальный контроль и подготовку к тому, что она считала главным событием нашей — или скорее ее — жизни.

Она встала, и в движении снова была графиней, Командором. Но в ее глазах, когда она посмотрела на меня перед тем, как позвать горничных, читалось что-то большее. Страх? Надежду? Уверенность в том, что она будет первой? Или просто безумную решимость протолкнуть свой сценарий, несмотря на древние традиции, назойливых сестер и самого Тотемного Аспида?

А я? Я сидел на краю ложи, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сегодня был день Х. День разговора с существом, которое однажды уже "съело" меня в иллюзорной охоте. Вспоминая тот абсолютный, парализующий ужас, холодную мощь и ощущение, что твоя душа — просто игрушка… "Бррр… ну его…" — пронеслось в голове, но вариантов не было. Бежать? В этом змеином гнезде? С Виолеттой, следящей за каждым шагом? Смешно. Оставалось только идти. И надеяться, что цинизм и черный юмор не подведут в самый ответственный момент. И что "изменение навсегда" не окажется слишком… окончательным.

Утро началось с вторжения. Не Аманды (слава маленьким змеиным милостям), а двух горничных, несущих на вытянутых руках нечто тяжелое и явно бархатное. Одежда для аудиенции у Папы-Аспида, надо полагать. Виолетта в своем ночном одеянии. Она для меня виляет попкой? Чтобы я на горничных не смотрел?

— Достаточно! — отрезала она, едва те переступили порог. — Ставьте и выходите. Сама справлюсь.

Горничные, не смея возражать, поставили громоздкую вешалку с костюмом и ретировались, закрыв за собой дверь с почти неслышным щелчком магического замка. Виолетта повернулась ко мне. В ее изумрудных глазах вспыхнул тот самый огонек — смесь собственничества, перфекционизма и… чего-то еще, что заставляло мое сердце биться чаще, вопреки тревоге предстоящего дня.

— Встань, — скомандовала она мягко, но не допускающей возражений интонацией.

И началось. Она подошла вплотную, ее пальцы, ловкие и сильные, быстро расстегнули пуговицы моей ночной рубашки. Я замер, наблюдая за ее сосредоточенным лицом, за тем, как кончик языка слегка прикусывает нижнюю губу в моменты особенно сложных застежек. Она сняла рубашку, бросила ее на кровать, ее руки скользнули по моим плечам, груди, животу — быстрые, деловитые, но от каждого прикосновения по коже бежали мурашки. Она наклонилась, чтобы снять штаны, ее темные волосы пахнули чем-то пьяняще-сладким и опасным. Черт… мне нравилось, друзья. Ну правда. Было что-то невероятно интимное и одновременно по-детски доверительное в том, как она возилась со мной, как с большой дорогой куклой — ее "беби боном". Она сосредоточенно поправляла складки нательной рубашки из тончайшего белого полотна, затягивала шнуровку на брюках из черного бархата, ее пальцы порхали по пуговицам жилета, украшенного тонкой серебряной вышивкой в виде змеиных чешуек. Каждое прикосновение, даже самое практичное, будто обжигало.

Когда последняя пуговица на богато расшитом камзоле была застегнута, а тяжелый плащ с высоким воротником и рубиновой застежкой в виде змеиной головы лег на плечи, Виолетта отступила на шаг. Она окинула меня оценивающим взглядом от макушки до сапог — строгим, профессиональным. В ее глазах мелькнуло удовлетворение, даже гордость.

— Так, — сказал я, сделав шаг вперед. Голос звучал чуть хрипло. — А теперь мой черед.

Виолетта замерла. Ее брови взлетели к волосам, изумрудные глаза округлились от искреннего, почти комического удивления.

— Нет! — вырвалось у нее резко. — Обалдел?! Я же голая буду! Нет! Ни за что!

— Так… ты же только что! — я возмущенно развел руками, указывая на себя. — Ты же меня сейчас раздевала догола и наряжала! Это как?

В ее глазах мелькнуло замешательство. Она на мгновение прикрыла лицо ладошкой, как бы стыдясь собственной логики.

— Я… я другое! — выпалила она, но голос уже сдавал. — Ой… да… что я там… не видела ничего особенного… — Она фыркнула, пытаясь скрыть смущение за напускным высокомерием, но легкий румянец выдавал ее. Затем она стремительно юркнула за высокую, резную ширму, стоявшую в углу покоев. — Будешь подсматривать! Не надо! — ее голос донесся из-за ширмы, и в последних словах уже звучала не команда, а почти просьба. — Потерпи до брачной ночи. Я и так всю ночь плохо спала из-за твоего ерзания и попыток меня… облапать!

— Ви!.. — я простонал, чувствуя, как жар разливается по лицу. Претензия была отчасти справедливой, но озвучивать это сейчас…

— Что "ВИ"?! — ее голос снова набрал силу, теперь уже оборонительную. — Я не просто так возглавляю стражниц, милый! У меня чутье очень сильное! А твои холодные пальцы, которые так и норовили залезть мне под сорочку… — она сделала паузу для драматизма. — Я, конечно, не против в принципе… — добавила она чуть тише, и в голосе промелькнуло что-то теплое, — …но и ты себя держи в руках. Мы аристократы, а не крестьяне в конце то концов! Ритуал прежде всего!

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя одновременно виноватым и несправедливо обвиненным, и плюхнулся на край кровати. И тут… мой взгляд упал на огромное, старинное зеркало в тяжелой змеиной раме, стоявшее напротив. Оно было расположено под таким углом, что прекрасно отражало пространство за ширмой. И отражало… очень многое. Тонкий силуэт, скидывающий шелковое платье. Дугу спины, когда она наклонялась, чтобы снять чулки. Мягкий изгиб бедра… Я замер, завороженный.

— Тебе глаза выколоть?! — прошипела Виолетта из-за ширмы, не оборачиваясь, но будто чувствуя мой взгляд на спине. Ее голос был как лезвие ножа. "Да что за чертовка!" — пронеслось в голове с восхищением и ужасом. Я послушно зажмурился… но… оставил крошечную щелочку между пальцев, прикрывавших лицо. И увидел, как она, уже в нижнем белье (на этот раз — нечто столь же вызывающее, как у Аманды, но черное и кружевное), вдруг остановилась. Она не повернулась, но ее отражение в зеркале… улыбнулось. Она знала. Знала, что я схитрил.

И тогда Виолетта Аспидова медленно, нарочито откровенно повернулась к зеркалу — а значит, и к моей щелочке. Она встретилась глазами с моим отражением в стекле, ее губы сложились в вызывающе-сладкую улыбку. Она поднесла руку к губам и… послала мне медленный, томный воздушный поцелуй прямо в отражение. Сообщение было яснее слов: "Смотри, если осмелишься. Но помни — это мой подарок. И моя власть."

Затем она резко отвернулась, скрывшись за ширмой, оставив меня сидеть на кровати с бешено колотящимся сердцем, в роскошном, душащем бархате, с мыслями, наполовину о предстоящем кошмаре у Аспида, наполовину — о чертовом зеркале и воздушном поцелуе. Голова шла кругом. Какого черта я должен был говорить с древним змеиным богом в таком… возбужденно-сбитом состоянии? Виолетта определенно знала, как "подготовить" своего наследника. Методом тотальной дестабилизации.

Выход из замка напоминал прыжок из тихой, хоть и змеиной, норы прямиком в кипящий котел безумия. Виолетта вела меня за руку — ее пальцы сжимали мои с силой, граничащей с желанием переломать кости. Этот жест говорил четче слов: «Мой. Не дыши в его сторону.» Я, честно говоря, был не против. После библиотечного инцидента с Амандой, мысль о тишине и одиночестве казалась раем.

Раем, который закончился на пороге.

Территория замка — огромный, вымощенный темным камнем плацдарм перед неприступными стенами — была забита. Не стражницами в боевом порядке. Не торжественной процессией. А просто… девушками. Тысячами девушек. Разных. Высокие и миниатюрные, статные и хрупкие, с волосами всех оттенков Изнанки — от воронова крыла до ядовито-рыжего и лилового. Одеты кто во что горазд: от практичных кожаных доспехов стражниц до легких, почти прозрачных туник и богатых платьев, явно надетых специально для этого «выхода». Аромат их духов, пота, возбуждения и яда ударил в нос густой, дурманящей волной. И все они… смотрели. На меня. Тысячи пар глаз — изумрудных, карих, голубых, рубиновых — уставились с таким голодным любопытством и обожанием, что у меня буквально отвисла челюсть. Я замер как вкопанный.

— Ммммм… — донеслось из толпы, низкое, вибрирующее, как кошачье мурлыканье.

— Смотрите, какие у него глаза… обычные… но какие-то… глубокие… — прошептала кто-то рядом.

— Руки… сильные… — чей-то вздох.

— А бедра… о боги Аспида…

Виолетта мгновенно среагировала на мой немой шок. Ее шипение было таким громким и ядовитым, что ближайшие ряды девушек инстинктивно отшатнулись.

— Закройте рты и расступитесь! — ее голос, ледяной и отчеканенный, разрезал гул толпы. — Наследник не зверинец! Кто посмеет протянуть к нему руку — лишится ее! Навсегда!

Толпа замерла, но напряжение не спало. Голодные взгляды никуда не делись. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Это не внимание. Это предвкушение. Как будто я — последний пряник в кондитерской после десятилетней голодовки.

Краем глаза я заметил движение на высоких окнах замка. Там, за витражами, маячили силуэты. Аманда — узнаваемая по огненным кудрям — прислонилась к стеклу, явно наслаждаясь зрелищем. Рядом с ней — еще три фигуры. Одна — высокая, статная, с осанкой военачальницы (Первая сестра?). Другая — хрупкая, почти девочка, с огромными глазами (Вторая?). Третья — в глубоком капюшоне, лицо скрыто тенью (Четвертая? Та самая, что звала «поиграть»?). Аманда помахала мне пальчиками, ее губы сложились в сладострастную ухмылку. Виолетта, почувствовав мой взгляд, резко дернула мою руку.

— Не смотри! — прошипела она, не поворачивая головы. — Она этого и ждет! Шлюха! Иди!

Я послушно уставился прямо перед собой, чувствуя, как жар разливается по лицу. Виолетте хватало назойливости Аманды. Если бы она увидела, что я даже мельком взглянул на ее сестер, скандал был бы неминуем. И, возможно, с применением боевых отравляющих веществ.

Нам пришлось буквально пробиваться сквозь живую стену. Стражницы в тяжелых доспехах (единственные, кто сохранял подобие дисциплины) образовывали узкий коридор, сдерживая натиск восторженных горожанок. Руки так и норовили протянуться — коснуться моей руки, плаща, волос. Кто-то бросил под ноги букетик ядовито-синих цветов. Кто-то швырнул… трусики? Я старался не смотреть. Чувствовал себя не наследником, а главным призом на самом безумном конкурсе красоты наоборот. Неловкость давила грузом. Я был циничным выживальщиком, а не объектом массовой истерии. Это было… подавляюще.

— Держись ближе, — пробормотала Виолетта, ее голос был напряженным. Она шла, высоко подняв голову, ее профиль — ледяная маска графини. Но пальцы на моей руке дрожали от ярости.

Мы подошли к мосту. Не тому убогому, что вел в город. Это было сооружение власти. Широкое, выложенное плитами темного мрамора с инкрустациями из золота в виде извивающихся змей. Массивные перила, украшенные каменными головами Аспидов с рубиновыми глазами. Мост перекинут через ту самую черную, бездонную реку, что огибала замок. Вид с него открывался жутковатый и величественный: лиловое небо, мрачные башни замка за спиной, и… город Аспидиум внизу. Кипящий, как муравейник.

Но и на мосту нас ждала толпа. Плотнее, азартнее. Здесь уже были в основном стражницы — те самые «Стальные Кобры», которых тренировала Виолетта. Их доспехи блестели, оружие было при себе, но дисциплина трещала по швам. Их глаза, привыкшие к смерти и опасности, горели теперь тем же диким, голодным любопытством, что и у горожанок. Они сдерживали напор девушек с городского берега, но сами едва не ломали строй, пытаясь рассмотреть меня поближе.

— Эй, Командор! — крикнула одна смелая, коренастая стражница с шрамом через глаз. — Делиться будешь? Хоть краешком?

— Заткнись, Рога! — рявкнула ее соседка, но в ее голосе тоже звучал смех и азарт.

— Посмотрите, как он смущается! Милашка! — засмеялась кто-то сзади.

— Говорят, Аманда уже пробовала… — донесся шепот, и тут же был заглушен шиканьем.

Виолетта не отвечала. Она шла, как ледокол, ее взгляд был устремлен вперед, но я чувствовал, как ярость клокочет в ней, грозя вырваться наружу. Ее рука сжала мою так, что кости заскрипели. Я видел, как сжимаются ее челюсти. Еще секунда, и она прикажет открыть огонь на поражение.

Мы сошли с моста на городскую площадь. Хаос достиг апогея. Толпа ревела. Цветы, ленты, какие-то записки летели в нашу сторону. Стражницы, сбитые с ног напором, еле сдерживали людскую волну. Крики «Наследник!», «Граф!», «Дай посмотреть!», «Потрогай меня!» сливались в оглушительный гул. Меня буквально душило этим вниманием. Воздуха не хватало. Я ловил взгляды — восторженные, жадные, безумные. Одна девушка, вырвавшись из цепи стражниц, рванула ко мне, но была схвачена за волосы и отброшена назад с визгом. Другие просто плакали от переполнявших их чувств. Это было не поклонение. Это была истерия.

Виолетта вдруг остановилась посреди площади. Она отпустила мою руку. Я почувствовал облегчение на долю секунды, пока не увидел ее лицо. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Бесстрастным. Как перед атакой.

Она медленно подняла руку. В пальцах у нее был маленький, невзрачный свисток из черной кости. Она поднесла его к губам.

Тишина не наступила. Но гул мгновенно стих, сменившись напряженным, испуганным шипением. Тысячи глаз уставились не на меня, а на нее. На этот свисток. Они знали, что он значит.

Виолетта не издала ни звука. Она просто держала свисток на виду, ее изумрудные глаза, холодные как ледники Изнанки, медленно скользили по толпе. Казалось, она метит каждую, кто посмеет сделать лишний шаг или вздохнуть слишком громко. Даже стражницы замерли, вытянувшись по струнке.

— Наследник, — ее голос гулко прокатился по площади, — желает осмотреть свой город. Без помех. Без… фамильярностей. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Следующая, кто посмеет нарушить его покой… — Она не договорила. Просто медленно, очень медленно, провела ребром ладони по горлу. Жест был понятен без слов. Кристально ясен.

Мертвая тишина воцарилась на площади. Даже ветер, казалось, перестал дуть. Девушки опустили глаза, отступили назад, образовав широкий, пустой круг. Страх сменил безумное обожание.

Виолетта снова взяла меня за руку, уже менее сокрушительно. Ее пальцы все еще были холодными.

— Пойдем, — сказала она тихо, но так, что слышали все. — Покажу тебе Аспидиум. Настоящий. Без этого… цирка.

Мы пошли по внезапно опустевшей площади. За спиной стояла гробовая тишина, прерываемая только шелестом одежд и нашими шагами. Тысячи глаз провожали нас, но теперь в них был только страх и почтение. Я взглянул на профиль Виолетты. Ледяная маска графини не дрогнула. Но я знал — внутри бушевал ураган ярости и ревности. Этот «цирк» только начинался. И следующее представление могло быть куда темнее.

А где-то высоко в замке, за витражным стеклом, Аманда заливалась тихим, довольным смехом. Спектакль удался.

Мы шли по затихшим после площади улочкам, рука в руке, но напряжение Виолетты витало между нами почти осязаемо. Она старалась, правда старалась. Показывала фонтан — мраморное изваяние Аспида, из пасти которого струилась не вода, а густой, дымящийся фиолетовый туман с запахом полыни и металла. Водила мимо конюшен — вернее, питомника для тех самых гибридных существ. Одно из них, похожее на помесь ящера и скакуна с капюшоном кобры, узнало Виолетту и издало низкое, шипящее приветствие. Она гордо кивнула. Показала аллею искривленных деревьев с листьями-кинжалами и даже что-то вроде парка — участок ядовито-яркой, неестественно пышной флоры Изнанки, где среди папоротников размером с дом порхали насекомые, похожие на светлячков, но с явно хищными челюстями.

— Вот видишь? — она говорила, пытаясь звучать легко, но в ее голосе звенела струна. — Не все тут казармы и казни. Есть и… красивое. Когда станешь Графом, сможешь тут гулять. Со мной. — Она крепче сжала мою руку, как бы пристегивая меня к этому будущему.

— Гулять под лиловым небом, слушая шипение светлячков-людоедов? Романтика, — пошутил я, стараясь разрядить обстановку. Но шутка вышла плоской. Сама мысль о титуле, о будущем здесь, в этом змеином гнезде, давила грузом.

Виолетта фыркнула, но не ответила. Мы вышли на краю огромной площади — той самой, где начиналась Жатва. И там… их снова были тысячи. Но теперь — тихие. Сдержанные. Как стая хищниц, затаившая дыхание перед прыжком. Гул, приглушенный, но мощный, поднялся, как волна, когда мы показались на горизонте. Тысячи глаз снова устремились на меня. Страх перед свистком Виолетты смешивался с неистребимым любопытством и тем же голодным блеском.

В центре площади, у подножия гигантской статуи Тотемного Аспида, стояла небольшая группа под усиленной охраной стражниц. Мои товарищи. Григорий, Марк со своей перевязанной рукой, Степан и Артём. Они не были наследниками, но, видимо, тоже стали объектом внимания. Я увидел, как какая-то девчонка из толпы послала Артёму воздушный поцелуй, а он покраснел до корней волос. На Марка кто-то свистнул — ученый вздрогнул и судорожно поправил очки. Даже сурового Григория пару раз окликнули по имени. Но когда их взгляды встретились с моим… реакция была разной.

Григорий упорно смотрел куда-то в сторону, в каменную стену. Его лицо было каменным, единственный глаз избегал встречи с моим. Отчуждение. Марк, напротив, уставился на меня с диким научным интересом, словно я был новым видом ядовитой твари. Степан крестился, шепча молитвы, его взгляд мелькал между мной и каменным Аспидом. Артём выглядел потерянным, его глаза были полны вопросов и страха. Они перешептывались. Обо мне? О своей участи? О том монстре с рубиновыми глазами, в которого я превратился в Первом Городе?

Виолетта почувствовала мое напряжение. Она остановилась в нескольких шагах от статуи, развернулась ко мне, заслонив на мгновение толпу и каменное чудовище. Ее изумрудные глаза, обычно такие яростные или мечтательные, сейчас были… серьезными. Глубокими.

— Лекс, — ее голос был тихим, но твердым, только для меня. Она взяла мои руки в свои. Ее пальцы были прохладными. — Смотри на меня. Только на меня.

Я послушно уставился в ее глаза, пытаясь отгородиться от давящего внимания тысяч пар глаз и рубинового взора Тотемного Аспида за ее спиной.

— Все будет хорошо, — она сказала с непоколебимой уверенностью, как будто могла силой воли изменить реальность. — Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. Папа… он тебя выбрал. Он видит в тебе достойного. — Она сделала паузу, ее взгляд стал еще интенсивнее. — Будь уверенным. Будь смелым. Как рыцарь в моих книгах. Ты мой рыцарь. Помнишь?

Ее вера была заразительной, пусть и наивной. Я натянул улыбку, стараясь соответствовать образу.

— Да легко, фея моя ядовитая, — пошутил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Каменного папочку я уже пережил разок. Что он мне сделает? Пожурит за то, что его дочку целую?

Виолетта улыбнулась в ответ, но улыбка была напряженной. Она знала, что это не просто "пожурит". Она отпустила мои руки.

— Иди, — прошептала она. — Он ждет.

Я глубоко вдохнул. Воздух Изнанки с привкусом металла и пыли заполнил легкие. Повернулся. Передо мной вздымался Тотемный Аспид. Каменный, древний, бесконечно жестокий. Его рубиновые глаза, казалось, горели ярче обычного, прокалывая меня насквозь. Знакомый, леденящий душу страх сжал горло. Я вспомнил первый "вдох", смерть Димона и других, галлюцинации леса, ощущение, как клыки дробят ребра…

Я сделал шаг. Потом другой. Отделяясь от Виолетты, от товарищей, от толпы. Шел к подножию статуи, к тому месту, где стоял тогда, среди обреченных. Шум площади стих, сменившись гробовой, давящей тишиной. Даже дыхание тысяч людей казалось приглушенным. Все замерли. Ждали.

Еще шаг. Я стоял прямо перед каменной мордой Аспида. Его рубиновые глаза были огромными, как шлюзы в ад. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди.

И тогда это началось. Не громко, не резко. Тихое шипение, как от раскаленной стали, опущенной в воду. Из гигантских ноздрей каменного змея повалил яд. Тот самый. Знакомый. Зеленовато-лиловый туман, плотный, маслянистый. Он стелился по земле, окутывая сначала мои ноги, потом поднимаясь выше, как ядовитый прилив.

Запах ударил в нос — едкий, обжигающий, знакомый до тошноты. Смесь гниющей плоти, горького миндаля и озона. Он заполнял легкие, щипал глаза. Я замер, чувствуя, как туман обволакивает меня, проникает сквозь одежду, впитывается в кожу. В ушах зазвенело. В висках застучало.

Дыхание Аспида. Испытание продолжалось. Начался новый акт в спектакле под названием "Наследник". И на этот раз ставки были неизмеримо выше. Я закрыл глаза, готовясь к аду галлюцинаций, к боли, к испытанию на прочность. Рубиновый взгляд Аспида ждал в ядовитой мгле. Ответа. Признания. Или конца.

Я вновь потерял сознание. Голова закружилась, мир вокруг расплылся в пелене серого тумана, прежде чем окончательно погрузиться в непроглядную тьму. Кажется, я провалился в бездонную пропасть, где нет ни времени, ни пространства, только звенящая пустота.

Очнулся я в лесу. Сырая земля холодила щеку, в нос ударил запах прелой листвы и грибов. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, образуя причудливые узоры на земле. Я попытался подняться, но тело пронзила острая боль.

И тут раздался голос. Знакомый, отвратительный, леденящий душу. Шипение и коварная ухмылка чувствовались в каждом слове.

— Ооо, кто это пожаловал ко мне? Такой весь важный, гордый собой…

Голос словно полз по коже, вызывая отвращение. Я огляделся, пытаясь понять, откуда он исходит.

— Подойди. Найди меня. Хе-хе…

Эхо разнесло его слова по лесу. Я знал, кто это. Аспид. И его игра только началась. Страх сковал меня, но я понимал, что нельзя поддаваться ему. Нужно найти в себе силы и противостоять этому чудовищу. Поднявшись на ноги, я сделал первый шаг вглубь леса, в логово Аспида.

— Слышу, как трепещет твое сердце, словно пойманная птица в клетке. Я чую твой страх, как волк чует запах крови на ветру. Он сладок, этот аромат отчаяния, он питает меня, делает сильнее. Глупец. Ты всего лишь пешка в моей игре, марионетка, дергающаяся под моими нитями. Твои глаза полны надежды? Как наивно. Надежда — это яд, который медленно убивает, и я с удовольствием буду наблюдать, как он разъедает тебя изнутри. Ты думаешь, что у тебя есть союзники? Что кто-то придет тебе на помощь? Ошибаешься. Все они предали тебя, бросили на растерзание мне. Ты одинок. И ты…мой…ха-ха…

Логово Аспида встретило меня не адским пламенем, а ледяным, гнетущим молчанием первозданного леса. Странный лес — деревья черные, как обугленные кости, листья — застывшие капли яда, свисающие с ветвей. Воздух густой, сладковато-приторный, с нотками гниения и старой крови. Голос Тотемного Аспида висел в этом воздухе, не принадлежа ниоткуда конкретно: низкий, многоголосый, как скрежет камней под землей, зовущий, манящий, неумолимый.

— Сюда… Наследник… Ко мне…

Я шел, чувствуя, как каменная почва под ногами вибрирует в такт этому зову. Растительность редела, уступая место гигантским, покрытым мхом и лианами руинам. Каменные блоки, некогда часть величественных зданий, были разбросаны, как детские кубики неведомым исполином. На них — те же змеиные узоры, что и в замке, но древнее, грубее, словно высеченные когтями, а не резцом. И вот, лес окончательно расступился, открыв площадь.

Огромная, вымощенная плитами черного базальта, треснувшими от времени и корней деревьев-захватчиков. И в центре — пирамида. Не египетская, а именно ацтекская — ступенчатая, мощная, устремленная в лиловое небо Изнанки острым, как жертвенный нож, усеченным верхом. Каждая ступень была высотой с дом. Камни пирамиды источали древность и холодную, бездушную мощь.

И вокруг нее, медленно, величаво, как черная река из плоти и чешуи, полз Он.

Тотемный Аспид.

Его размеры заставляли мозг отказываться верить. Толщина — с крепостную башню. Длина — терялась за изгибом пирамиды, казалось, он мог обвить ее всю. Чешуя — не просто черная. Она была цветом космической пустоты, поглощающей свет, переливающейся на изгибах тела слабыми, кроваво-рубиновыми отсветами, как далекие умирающие звезды. По бокам туловища, ближе к голове — атрофированные крылья. Не гордые перепончатые лоскуты дракона, а жалкие, сморщенные, костяные отростки, покрытые той же пугающей чешуей, как шрамы былого могущества, ныне утраченного. Они судорожно подрагивали при каждом его движении, бесполезные и трагичные.

Но главное — голова. Огромная, треугольная, как у королевской кобры, но в тысячу раз массивнее. И глаза. Два гигантских шара чистейшего рубина, пылающих изнутри холодным, бездонным пламенем. В них отражалась и пирамида, и лиловое небо, и мое ничтожно маленькое, дрожащее от страха существо у подножия. В них не было зрачков — только бесконечная глубина и знание, растянувшееся на тысячелетия.

Он увидел меня. И засмеялся.

Звук был ужасающим. Не смех, а скрежет скал, падающих в бездну, смешанный с влажным бульканьем и змеиным шипением. Он эхом разнесся по площади, заставив камни вибрировать, а мои кости — сжиматься от первобытного ужаса.

— Ху-ху-ху-сссссс… Вот ты и пришел ко мне. Наконец-то.

Голос был уже не зовущим, а физическим ударом по сознанию, исходящим из той гигантской пасти, усеянной клыками размером с мое тело.

— Тебе страшно? — спросил Аспид, и его рубиновые глаза сузились, будто в усмешке. — Страшно. Я это чувствую. Каждая твоя дрожащая клеточка кричит об этом. Хорошо.

Он медленно опустил свою чудовищную голову, приближая ее ко мне. Тень накрыла меня целиком. Запах серы, древней пыли и чего-то невыразимо чуждого, космического, ударил в нос. Его дыхание, горячее и влажное, как из печи, обожгло кожу.

— А теперь ответь. — его голос стал тише, интимнее, но от этого только страшнее. — Зачем ты ко мне пришел?

Я попытался проглотить комок в горле. Голос сорвался на хрип:

— А… а у меня разве был выбор?

— Ху-ху-ху-ссссс… — его смех снова прокатился по площади. — Выбор есть всегда, червяк. Всегда. Но да… твой выбор граничил со смертью. Верная кончина или… шаг в неизвестность ко Мне. Ты выбрал шаг. Но Я задал тебе вопрос. Не уходи от него. Ответь. Четко. Зачем. Ты. Ко Мне. Пришел?

Последние слова он произнес с ударением, каждое — как молот по наковальне. Давящая сила его воли обрушилась на меня, требуя ответа. Я собрал волю в кулак, вспомнив напутствие Виолетты. Будь уверенным. Будь смелым. Хоть на словах.

— Получить силу! — выпалил я, стараясь звучать твердо. — И возглавить род Аспидовых!

Рубиновые глаза вспыхнули ярче. В них мелькнуло что-то… насмешливое? Разочарованное?

— А ты разве этого хочешь? — прошипел Аспид. Его голова приблизилась еще на считанные метры. Я видел каждую трещинку на его чешуе, каждую неровность на его гигантских клыках. — Или ты просто повторяешь то, что от тебя ждут? Сила… Власть… Возглавить род… Громкие слова, смертный. Но сможешь ли ты потянуть на себе эту ношу? Не просто носить титул, а быть им?

Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду.

— Ты ничего не знаешь о нас. Обо Мне. О наших… нормах. О наших правилах. О той цене, что платит каждый, кто поднимается к вершине пирамиды. — Он кивнул своей чудовищной головой в сторону ступеней. — Ты даже не знаешь самого главного…

Его голос опустился до шепота, но шепота, который резал слух, как стекло.

— Ты даже не знаешь, что мир… тот мир, где когда-то жила твоя душа… где ты был кем-то другим… был уничтожен. Стерт. Обращен в прах и пепел космического ветра. Ты не просто попал сюда, червяк. Ты — беглец. Последний осколок разбитого зеркала. Призрак мира, которого больше нет.

Слова обрушились на меня не звуком, а ледяной глыбой, разбивающей все внутри. Мир… уничтожен? Мой мир? Нет. Не может быть. Это ложь. Уловка. Провокация!

Но в глубине тех рубиновых бездн не было лжи. Только холодная, беспощадная правда. Правда, от которой мир вокруг поплыл, а земля ушла из-под ног. Я стоял перед древним божеством, наследник без наследства, правитель без понимания, человек без дома, оглушенный грохотом собственного мира, рухнувшего в небытие, о котором он даже не подозревал. И все, что я мог сделать — это смотреть в эти пылающие рубиновые глаза, чувствуя, как последние опоры реальности рассыпаются в прах.

— Да… Я не знал. Память словно выжжена каленым железом. Не помню ни своего имени в прошлом мире, ни причины гибели… ни даже как пал мой мир. Теперь я здесь, одиннадцатый год идут твои испытания. И я — первый, кто добрался до этого рубежа. Неужели тебе не нужен наследник? Так вот же он! Я здесь, стою перед тобой!

Аспид захохотал так, что самое небо Изнанки содрогнулось, словно от удара исполинского молота.

— Глупец! Испытания — лишь жалкая уловка, сказка, придуманная для моих дочерей. Никто не достоин и никогда не будет достоин править моими девочками. Сколько красивых, сильных мужей пролило здесь свою кровь, обагрив мои алтари… Все это — лишь забава для меня и увлекательная игра для моих дочерей. Наследника не будет. Никогда.

Холодная ярость смешалась с леденящим отчаянием. Слова Аспида били, как молоты, разбивая все, на чем держалось мое понимание реальности последних дней. Жатва — ложь? Смерть Димона, Клима, остальных — всего лишь… развлечение? Мои страдания, борьба, попытки выжить — спектакль для вечного змея и его дочерей?

— Но… все это… — голос мой был хриплым, сдавленным. В голове мелькали картины: Дыхание Аспида на площади, предсмертные хрипы, ледяной ужас Леса Голосов, гниющие упыри Первого Города, разорванный Клим… — …все наши попытки… наши смерти… боль… страх… Это все для вашей забавы?!

— Ху-ху-ХУ-ХУ-ХУ-СССССС! — Его смех действительно сотряс лиловый свод, заставив древние камни пирамиды дрожать. Звук впивался в мозг, как раскаленные иглы. — Красиво, да? И сильные были… и красивые… Их кровь на моих алтарях была особенно алая, их страх — особенно сладок! Но достойны? Нет. Никто не достоин править моими девочками. Никто и никогда. Они — плоть от плоти моей, продолжение моей воли. Мужчина? Наследник? — Он презрительно фыркнул, и из ноздрей повалил едкий дым. — Это сказка для глупых девчонок, которые верят в своих "рыцарей". Как Виолетта. Забавно наблюдать, как она верит.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Цинизм этого древнего чудовища был ошеломляющим.

— Но твой род! — выкрикнул я, отчаянно цепляясь за логику. — Без мужчины вы вымрете! Генофонд… потомство…

Аспид склонил свою гигантскую голову, его рубиновые глаза сверкнули искрой чистейшего презрения и… превосходства.

— Каждое тупое животное, — прошипел он, растягивая слова, — ищет наследника, плодит детей, чтобы стать сильнее. Чем больше рабов — тем могущественнее господин? Примитивно. Смотри на меня! — Он выпрямился, его чешуйчатое тело вздыбилось, затмевая пирамиду. — Пять Старших Дочерей. Чистых. Сильных. И десятки тысяч дочерей пониже — стражниц, горожанок, алхимиков! Все они — мои. Их сила — моя сила. Их воля — продолжение моей. Их жизни питают меня тысячелетиями. Разве я слаб?! Вымирает мой род?! — Его голос грохнул, как обвал. — НЕТ! И тебе разве не интересно? — Внезапно его тон стал почти заговорщическим, зловеще-игривым. — А куда делись все мужчины? В Первом Городе… ты ведь видел их? В виде тех самых упырей. Ху-ху-ху… Прекрасная ирония, не правда ли? Сильный пол… превращенный в вечно голодную, жалкую нежить. Что ты на меня так уставился? — Он насмешливо сузил огненные глаза. — Я тебе не дам ответа. Это было бы… слишком просто. Слишком скучно.

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не только физически — рушились все опоры понимания. Этот мир, его правила, моя роль в нем — все было чудовищной ложью, игрой в кости, где ставкой были жизни.

— К чему… — я сглотнул ком ярости и бессилия, — …весь этот спектакль?! Зачем играешься?! Зачем вообще я здесь?!

— Зачем? — Аспид эхом повторил мой вопрос, его голос внезапно стал тише, интимнее, страшнее. — Да. Я играюсь. И… мне интересно посмотреть, что будет дальше. С тобой. Ты… попаданец. Осколок мертвого мира. В тебе есть… искра. Борьба. Возможно… — он сделал паузу для драматизма, — …ты даже сможешь вновь восстановить какой-то… порядок в моем роду. Может, даже… мужчины появятся. Не как упыри. По крайней мере… — его тон стал снисходительным, — …тебе повезло, что я добр к тебе. Пока. Ху-ху.

— Добр?! — Хриплый смешок вырвался у меня. — Ты устроил эту бойню! Ты… А если я сам откажусь?! — выкрикнул я, отчаяние толкая на крайность. — Прямо сейчас?! Покончу с собой?!

— И что?! — Аспид перебил меня, его голос снова стал громовым, полным презрительного веселья. — Ты просто умрешь. Сдохнешь. А твоя маленькая, потерянная душа… будет мною пожрана. Глупое решение для глупых людей. Неужели ты не хочешь… утолить мою жажду игры? А взамен… — его голос стал сладким, как яд, — …я дозволю тебе продолжать притворяться Наследником. Носить титул. Играть в Графа. Целовать моих дочек. Ху-ху.

— Это… не логично! — пробормотал я, чувствуя, как разум отказывается воспринимать этот бред.

— Ху-ху-ху! — Аспид закатился своим леденящим душу смехом. — У всего есть логика, червь! На все вопросы есть ответ! Просто ты слишком слеп и глуп, чтобы их видеть! Интересно… сколько ты продержишься, узнав, какой мы род на самом деле? Какую тьму мы храним? Какие тайны пожираем? Ху-ху-ху… А теперь… — его тон сменился на повелительный, — …я дам тебе безделушку. Плату за твое послушание. И напоминание.

Он не шевельнулся. Но я почувствовал жар. Дикий, невыносимый жар, сосредоточенный на безымянном пальце правой руки. Я взглянул вниз. Кожа покраснела, потом побелела, потом… начала гореть. Не метафорически. Буквально. Плоть пузырилась, шипела, испуская едкий дым и запах паленого мяса. Боль была нечеловеческой, пронзительной, выворачивающей нутро наизнанку. Я вскрикнул, схватившись за запястье, но не мог оторвать взгляд от кошмарного зрелища.

Из обугленной плоти, словно растущий кристалл, выползало кольцо. Черный металл, холодный на ощупь, несмотря на жар. И на нем — извивающаяся фигурка змеи с крошечными, но невероятно яркими рубиновыми глазами. Перстень Рода. Он формировался прямо из моей плоти, вплавляясь в кость, становясь частью меня. Боль достигла пика, заставив мир почернеть на краю сознания, а затем… резко стихла, сменившись леденящим холодом металла на пальце. Кольцо было готово. Идеальное. Жуткое. Вечное напоминание.

— А теперь, смертный, — голос Аспида прозвучал прямо у меня в голове, ледяной и неумолимый. Его рубиновые глаза, гигантские, как озера ада, пристально впились в мои. — Только попробуй обидеть моих дочерей. Ты должен будешь уделить внимание каждой Старшей. Понять их. Удовлетворить их… амбиции. — В его голосе сквозила мерзкая усмешка. — Но если они будут недовольны… Ху-ху… ты умрешь очень, очень мучительно. Да-да… И смотри… — его голос стал шепотом, полным ядовитой "заботы", — …не разбей сердце Виолетте. Ведь она так хочет быть твоей единственной. Как же ты тогда продолжишь мое потомство, "осчастливив" пятерых, но не обидев одну? Ху-ху-ху… Будет забавно посмотреть на твои потуги.

— Ты… больной… — выдохнул я, чувствуя, как холод кольца проникает в кровь, смешиваясь с ужасом и отвращением.

— Нет! — громыхнул Аспид. — Просто ты ничего не понимаешь! Но как найдешь ответы… тогда все встанет на свои места. — Он сделал паузу, его огромная голова медленно попятилась, скрываясь в тени пирамиды. — А сейчас… на твоем месте я бы попытался узнать… для чего тот ключик? И что еще за артефакты вынесли из Первого Города? И почему… — его голос стал зловеще тихим, — …мои Старшие Дочери боятся туда приближаться? Ступай. Игра началась. И помни… — его фигура начала растворяться в тени, как мираж, но голос звучал четко, — …у тебя нет союзников. Доверять можешь только… мне. Ху-ху-ху… — Смех стал эхом, затихающим вдали. — …Мне? Ху-ху-ху…вот это я сказал глупость…ху-ху-ху…

Он исчез. Площадь опустела. Лиловый свет Изнанки лился на черные камни и ступени проклятой пирамиды. На моем пальце леденил кожу Перстень с рубиновыми глазами. В ушах звенело от смеха Аспида и его чудовищных откровений. А впереди была тьма тайн, интриг пяти сестер и осознание, что я — всего лишь пешка в игре древнего, безумного бога. Пешка, которой дали корону… чтобы было интереснее наблюдать за ее падением.

Мир завертелся, как пьяный волчок. Каменные плиты площади поплыли перед глазами, лиловое небо слилось с черными стенами замка в кашу из мрачных красок. Рубиновые глаза Аспида, его слова о погибшем мире, о лжи Жатвы, о Первом Городе и упырях-мужчинах — все это давило на сознание тяжелым, ядовитым грузом. Я почувствовал, как подкашиваются ноги. Земля резко рванулась навстречу.

И вот я уже лежу на холодном камне, задрав голову к вечно сумеречному небу Изнанки. Звон в ушах, солоноватый привкус крови на губах — видимо, при падении прикусил. Гул толпы прорвался сквозь звон — приглушенный, встревоженный.

— Лекс! Лексюша! — Голос Виолетты, острый, как лезвие, разрезал шум. Она рухнула на колени рядом, ее холодные пальцы впились в мои плечи, приподнимая. — Милый! Очнись! Что он с тобой сделал?!

Ее лицо, бледное от страха, закрыло небо. Изумрудные глаза, огромные и влажные, впились в мои, выискивая признаки жизни, понимания. В них не было ни капли игры — только дикая, животная тревога. Она аккуратно, почти нежно, провела большим пальцем по моим сухим, потрескавшимся губам. Ее прикосновение было прохладным и странно успокаивающим, контрастируя с бурей внутри меня.

— Как все прошло? — прошептала она, ее дыхание, пахнущее полынью и чем-то сладким, коснулось моего лица. — Милый, скажи что-нибудь! Дышишь? Видишь меня?

Слова Аспида — "спектакль", "забава", "никто не достоин" — жгли изнутри сильнее, чем его перстень. Я не мог говорить. Не хотел. Вместо ответа я просто поднял правую руку. Неуклюже, будто она весила тонну. Чувствовал каждый грамм холодного металла, вплавленного в палец. Черный перстень с рубиновоглазой змейкой тускло блеснул в лиловом свете.

Виолетта замерла. Ее взгляд прилип к кольцу. Изумрудные глаза расширились до невероятных размеров, в них вспыхнул не просто восторг — чистейший, неистовый фанатизм. Весь страх, вся тревога испарились, сменившись ликующим торжеством. Она резко вскочила на ноги, отбрасывая тень на меня. Ее осанка выпрямилась, грудь высоко вздымалась от глубокого, взволнованного дыхания. Она повернулась к замершей, затаившей дыхание площади, к своим стражницам, к горожанам, к моим ошарашенным товарищам.

И когда она закричала, ее голос, звонкий и властный, прорезал тишину, как набатный колокол. Но слова были незнакомыми, резкими, чуждыми — немецкими:

— "ALPHA IST ZURÜCKGEKEHRT! FALLT NIEDER VOR SEINER GIFTIGEN GRÖSSE!" (Альфа вернулся! Падите ниц перед его ядовитым величием!)

Эффект был мгновенным и пугающим. Как один человек, как подкошенные, тысячи девушек на площади — стражницы в доспехах, горожанки в ярких платьях, служанки — рухнули на колени. Лоб коснулся холодного камня. Даже мои товарищи, после мгновения оцепенения и явного внутреннего протеста (я видел, как сжались кулаки у Григория, как Марк судорожно заморгал), были вынуждены склониться под тяжестью этого коллективного гипноза, этого внезапного культа. Артём повалился на колени почти сразу, Степан крестился, опускаясь. Только Григорий сделал это последним, с видимым усилием, его единственный глаз сверкнул на меня из-под нахмуренных бровей — взгляд, полный непонимания и тревоги.

Цирк, — пронеслось у меня в голове с ледяной ясностью, заглушая звон. — Огромный, кровавый цирк. И я — главный клоун. Или, может, укротитель.

Виолетта развернулась ко мне. Ее лицо сияло. Улыбка была ослепительной, теплой, полной обожания и… победы. Она снова опустилась на колени передо мной, но теперь это был жест не помощи, а поклонения. Ее глаза горели тем самым фанатичным огнем, который я видел мгновение назад.

— Мой… наш Владыка… — ее голос дрожал от экстаза, она схватила мою руку с перстнем, прижала ее к своей груди. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой тканью платья. — Ваша энергия… она теперь часть нас. Навсегда. Часть меня. — Она прижалась щекой к моей ладони. — Осталось лишь дождаться, когда Ваша плоть… Ваша сущность… полностью преобразится. Но мы… — ее взгляд стал томным, соблазняющим, — …мы не можем больше ждать. Мы поможем. Ускорим этот процесс. Для Вашего же блага, мой Владыка.

И прежде чем я успел понять, что она задумала, она поднесла мою руку к своему лицу. Ее влажный, теплый рот обхватил палец с Перстнем. Не просто коснулся. Она взяла его в рот.

Я вскрикнул от неожиданности и дикого неловкого стыда. Ее язык обвил мой палец, горячий и умелый, ее губы плотно сжались. Она смотрела мне прямо в глаза, ее изумрудные зрачки расширены, полные какого-то хищного блаженства. Звук был… неприлично влажным. Слюна. Холод металла кольца. Тепло ее рта.

— Ммм… — простонала она глухо, не выпуская палец, и это было не игрой. В этом стоне была чистейшая, первобытная чувственность. — Вы… Вы даже на вкус стали лучше, мой Владыка. Слаще. Сильнее. Настоящий Альфа.

Альфа… — мелькнуло в голове, пока я пытался вырвать палец из ее плена, но ее хватка была сильной. — Альфа самец. Вожак стаи. Которого после спаривания…

И тут мысль ударила, леденящая и откровенно паническая: А они случайно не откусывают головы, как богомолы? Или не высасывают соки, как пауки?! Охренеть! Ну неееет! Я тогда лучше умру девственником! Срочно! В монахи! В самый дальний скит Изнанки! К черту Графство, замки и этих змеиных красоток! Пусть хоть все пять сестер сразу!

Но Виолетта, казалось, читала только восторг в моем окаменевшем лице. Она наконец отпустила мой палец, оставив его мокрым и странно холодным без тепла ее рта. Она встала, сияющая, властная, и протянула мне руку, чтобы помочь подняться. Ее взгляд говорил: "Ты мой. И наша игра только начинается". А в глубине ее изумрудных глаз, таких искренних и фанатичных, все еще прятался вопрос: сколько продлится этот спектакль, и кто на самом деле держит нити кукол — она, Тотемный Аспид, или я сам, с этим проклятым кольцом на пальце и страхом богомола в душе?

Виолетта властно сжала мою руку и потащила обратно к замку, прочь с ликующе-давящей площади. Толпа поднялась с колен, провожая нас взглядами, в которых смешались восхищение, страх и голодное любопытство. Шепот, как шелест ядовитых листьев, катился за нами.

— И что будет дальше? — спросил я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал. Внутри все еще клокотало от откровений Аспида и влажного перста.

— С тобой хочет познакомиться Старшая из нас, — ответила Виолетта, не замедляя шага. Ее пальцы впивались в мою кожу. — Амалия. Она не такая. Она… хорошая. Умная. Красивая и… — Виолетта резко повернула голову, сощурив изумрудные глазки. — Что молчишь? Уже слюнки потекли?

— Я вообще-то слушаю тебя, что ты говоришь, — парировал я, сдерживая раздражение. — Не перебивать же светлейшую графиню?

Виолетта зашипела, как разозленная кошка.

— Она скажет, что мы должны делать! Чтобы ты стал полным членом нашей семьи! — выпалила она, делая ударение на слове "полным".

— Что значит "полным"? — нарочито медленно переспросил я. — Чего сейчас не хватает? Глаз кровавых? Хвоста? Уж не желания ли кусать всех подряд?

— Да! Но не совсем! — Виолетта заерзала, ее щеки залил предательский румянец. — Понимаешь… ты… ты можешь умереть. От нас.

— Что?! — фальшиво изумился я. — Мы же целовались. И ничего… Я даже зеленоглазым стал. Прямо как ты, моя ядовитая фея.

— Да… но не об этом я! — взорвалась она, топнув каблучком. — Ну что ты… — она надула губки, отводя взгляд. — Все ты прекрасно понимаешь!

— Не понимаю я нихрена! — огрызнулся я, теряя терпение. — Говори уже человеческим языком, а не загадками Сфинкса!

— Да… блин… все… хватит! — Виолетта выдернула руку и ускорила шаг, ее плечи напряглись от обиды.

Я закатил глаза к лиловому небу. Ну что ты будешь с ними делать? — пронеслось в голове с горькой иронией. — Надеюсь, хоть старшая из них будет самой адекватной. А потом меня осенило: она же тоже… моя… "жена". Так сказать. И Аманда… По коже пробежали ледяные мурашки. Нет, что-то я в своих влажных мечтах о власти и гареме не такое представлял. Власть? Женщины? Уважение? Ха! Почему никто не предупреждал, что гарем — это не подарок судьбы, а огромная заноза в заднице? Особенно когда все твои "подчиненные" вооружены до зубов, с сиськами на перевес, и все их аргументы начинаются и заканчиваются где-то в районе моего паха! Вот если бы мужчины так себя вели — крики о маньяке и насильнике стояли бы до небес. А им — можно! Сплошное противоречие! Настоящая дискриминация! Чистейшей воды сексизм!

— Ау! — прошипела Виолетта, резко обернувшись. Ее глаза сверкали зеленым огнем. — Ты все-таки думаешь о моей сестре? Да?! Я тебе щас!

Людей вокруг не было. Она увела меня в узкий, как щель в скале, переулок. Стены почерневших домов нависали мрачными громадами, почти не пропуская света. Под ногами хлюпало что-то липкое, воздух пах сыростью, плесенью и кислым забродившим вином. Виолетта налетела на меня и начала бить по плечу ладонью. Но не так, как умела бить — сокрушительно и беспощадно, а слабо, жеманно, с преувеличенным всхлипом. Пытается изобразить невинную девушку, — с горечью подумал я, — а не Командора стражниц, способную вырезать полгорода одним взглядом.

— Да успокойся ты уже! — схватил я ее запястье, чувствуя под пальцами стальную силу, сдерживаемую лишь ее волей. — Меня просто напрягает вся эта ситуация! Ты думаешь, стать вашим наследником — это просто надеть корону и махать ручкой? Прояви хоть каплю сострадания, Ви! Помоги разобраться! Я — ноль без палочки в вашем мире! Я ничего не знаю о вас, о ваших правилах, о ваших… смертоносных сюрпризах! Так что объясни хоть это: почему я не могу стать полноценным членом вашей семьи без какого-то вмешательства Амалии? Что не так с моей "неполноценностью"?

— Можешь! — прошептала Виолетта, перестав вырываться. Ее взгляд стал упрямым, но в глубине светилось беспокойство. — Но это займет время… годы… может, десятилетия… А я… я не могу больше ждать!

— Ждать чего?! — в голосе прозвучала искренняя потерянность.

— Наши… выделения… — она выдохнула, снова покраснев, — …смертельны для тебя! Пока!

— Но слюна… — начал я, искренне не понимая. — Твой поцелуй…

— Да не о слюне я, дурак! — Виолетта вырвала руку, фыркнула от злости и смущения и стремительно зашагала прочь по переулку, скрестив руки на груди.

Я остался стоять посреди липкой темноты, как истукан, глядя ей вслед. Ее бедра ритмично покачивались под тканью платья, походка была вызывающе соблазнительной. Выделения. Не слюна.

Да ну нахрен?! Ви?! — громыхнуло в голове. — Так вот о чем вся эта пляска с бубнами! Аааа. Оооо. Осознание ударило, как обухом по голове, смешивая ужас с абсурдным смехом.

— Так стоп, — ахнул я, ледяная волна прокатилась по спине. Руки Виолетты внезапно показались не просто цепкими, а смертоносными. — Тогда в библиотеке… я мог умереть? Просто от… от того, что ты хотела?

Виолетта замерла, ее спина напряглась. Она не обернулась. Не ответила. Тишина в переулке стала густой, как ядовитый туман.

Я догнал ее за два шага, резко развернул к себе. Ее лицо было закрытой маской, но в глубине изумрудных глаз метнулась искра — то ли страха, то ли стыда.

— Ви?! — мой голос прозвучал резче, чем хотелось. — Ответь! Это был русская рулетка с твоим… ядом?!

Она отчаянно замотала головой, темные волосы хлестнули по щекам.

— Мы бы не дошли до этого! — выпалила она, слишком быстро. — Я бы… остановилась! Всегда контролирую ситуацию! — Но в ее глазах, широко раскрытых, читалось явное, кричащее "нет". Она бы не остановилась. Страсть, ревность, желание пометить "своего" перевесили бы осторожность. — Так! — она попыталась вырваться, голос стал визгливым от фальшивого аристократизма. — Неприлично обсуждать такие вещи благородным особам! Идио…

Я не дал договорить. Инстинкт, смесь ярости, страха и дикого влечения к этой опасной, непредсказуемой женщине, сработал сам. Я обхватил ее за талию, притянул к себе грубо, почти болезненно, и прижал свои губы к ее полуоткрытым. Не нежно. Не романтично. Страстно. Горячо. С вызовом.

Она вскрикнула от неожиданности, ее тело на мгновение окаменело. А потом… ответила. Невинность испарилась. Ее руки вцепились в мои волосы, прижимая сильнее. Ее губы были мягкими, податливыми, но в ответе чувствовалась та же дикая, хищная энергия, что и в бою. Она открыла рот, ее язык горячий и настойчивый встретился с моим. Она прижалась всем телом, как будто хотела впитаться, раствориться. В этом поцелуе не было невинности — была первобытная, звериная страсть, граничащая с безумием. И страх. Страх потерять, страх навредить, страх этой силы, что клокотала между нами. Мы стояли, сплетясь, в грязном переулке, дыша друг в друга, забыв про яды, про Аспида, про все на свете. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до дрожи в ее теле, до бешеного стука наших сердец.

Она оторвалась первой, резко, как от удара током. Ее губы были влажными, покрасневшими, глаза — огромными, темными от возбуждения и растерянности. Она судорожно сглотнула, пытаясь поймать дыхание, и спрятала лицо у меня на груди. Ее голос, когда он наконец прозвучал, был тихим, сдавленным, лишенным прежней бравады:

— Я… я не могу же тебе запретить… — прошептала она в ткань моего камзола. Пальцы ее все еще судорожно сжимали мою спину. — Пошли… Амалия ждет.

Мы пошли. Но уже иначе. Моя рука сама легла ей на талию, ее плечо прижималось к моему. Между нами висело молчание, наэлектризованное только что пережитым. Мои эмоции метались, как загнанный зверь. Страсть — да, она кипела в жилах, обжигая воспоминанием о ее губах, о ее ответном порыве. Страх — ледяной и рациональный, напоминающий о "эссенциях", о том, что желание может быть смертельным. И абсолютная, оглушающая непонятка. Что это за игра? Что она чувствует на самом деле? Фанатичную преданность "Альфе"? Жажду власти через меня? Или… нечто большее, искреннее, но столь же опасное? И как это все совместить с необходимостью "понравиться" еще четырем сестрам? Голова шла кругом.

Мы вышли из переулка и ступили на широкий мост. Лиловый свет Изнанки упал на нас. И мгновенно — как по команде — стражницы у перил, девушки на подходах — все, как один, опустились на колено. Головы склонились. Но взгляды… взгляды были красноречивее слов. Зависть — жгучая, ядовитая — полосовала спину Виолетты. Страсть — голодная, обнаженная — впивалась в меня, словно пытаясь содрать одежду. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки под этим всевидящим, всежелающим натиском.

И Виолетта… Плутовка. Она почувствовала это. Чувствовала взгляды, зависть, желание. И она использовала это. Она прижалась ко мне еще сильнее, обвила рукой мою спину, положила голову мне на плечо. И… тихонько засмеялась. Легкое, едва слышное хихиканье, сотрясавшее ее грудь. Как будто я только что шепнул ей на ушко смешную, немного похабную шутку. Как будто мы делились интимной тайной на глазах у всей этой преклоняющейся толпы.

Плутовка, — пронеслось у меня в голове с горьковатым восхищением. — Настоящая змея. Помечает территорию. Наслаждается своей победой и их завистью. И использует меня как щит и как трофей одновременно. — Я стиснул зубы, глядя на зловещие шпили замка, что росли перед нами. Впереди была Амалия. Умная. Красивая. И, без сомнения, смертельно опасная. Игра Тотемного Аспида продолжалась, и ставки только росли. А у меня на пальце леденел Перстень, на губах — привкус Виолетты, а в крови — коктейль из страха, желания и полной, абсолютной растерянности.

Виолетта не отпускала мою руку ни на секунду. Даже когда узкие винтовые лестницы или низкие арочные проходы заставляли нас идти почти в обнимку, щекой к щеке. Ее хватка была цепкой, как у удава, претендующего на добычу. Вход в замок стал повторением площади и моста, только под сводами. Стражницы у ворот, служанки в галереях — все замерли, склонив головы или опустившись на колено. Шепот восхищения, завистливые взгляды, устремленные на Виолетту, и голодные — на меня. И… хищный, знакомый силуэт за мраморной колонной.

Аманда.

Она не вышла. Не бросилась дразнить сестру, не попыталась прикоснуться ко мне. Она просто стояла там, наполовину скрытая тенью. Один палец был зажат между ее зубами, она нервно, с явным наслаждением покусывала его подушечку, не отрывая горящего, безумно-восторженного взгляда от меня. Казалось, она мысленно уже сдирала с меня этот проклятый бархат. Я резко отвел глаза, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна. Представить себя с ней в одной постели? С этой рыжей бестией? Да меня там ждет не страсть, а натуральный экстремальный аттракцион с гарантированным отстрампониваем! Ааа! Нееет! Я тряхнул головой, пытаясь выкинуть картинку.

И вот, спустя несколько минут напряженного молчания под пристальным взглядом статуй и невидимых слуг, мы остановились у массивной двери из черного дерева, инкрустированной серебряными змеиными головами. Виолетта с явной неохотой разжала пальцы. Ее лицо выдавало волнение, но не ту параноидальную ревность, что вызывала Аманда. Здесь было другое — тревожное доверие. Она верила старшей сестре. Настолько, что готова была вручить ей свое самое ценное «приобретение». Надеюсь, она хоть на треть адекватна, — пронеслось у меня в голове.

— Иди, — прошептала Виолетта, избегая моего взгляда. — Мне туда нельзя. Никому нельзя без ее вызова. — Она поправила несуществующую морщинку на моем камзоле.

— Хорошо, — я попытался вложить в голос уверенность, которой не чувствовал. — Я мигом. Все будет в порядке. — Я наклонился и коснулся ее губ — мимолетный, но решительный поцелуй. Она ответила с отчаянной жадностью, на долю секунды прильнув ко мне всем своим существом, а затем, словно преодолевая невидимую силу, отстранилась.

— Ступай, — произнесла она, чуть повысив голос, и резко отвернулась, нервно сминая непокорную прядь каштановых волос. Вся ее фигура, застывшая в напряжении, говорила о большем, чем позволяли слова.

Я постучал, и звук костяшек, болезненно отскочивший от лакированного черного дерева, оглушительно разорвал тишину коридора.

— Входите, — донеслось из-за двери. Голос был как лед, покрытый тончайшим слоем шелка — холодный, чистый, безупречно вежливый и от этого еще более отстраненный.

Я толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь.

Воздух ударил в лицо — прохладный, сухой, с ароматом старого камня, воска и чего-то горьковато-пряного, вроде полыни и черного перца. Ни пыли, ни затхлости. Абсолютный порядок. Комната была просторным кабинетом-арсеналом в готическом стиле. Стены из темного полированного базальта, высокие окна с витражами, изображавшими сцены побед Аспидовых над какими-то крылатыми тварями. Вместо ковров — шкуры неведомых чудовищ с клыкастыми пастями. Массивный стол из черного дерева, стеллажи с древними фолиантами и хрустальными сосудами, где переливались странные жидкости. Но доминировало над всем огромное полотно на дальней стене.

Картина была гигантской, мрачной и жестокой. Армия оживших скелетов в потрепанных, но узнаваемых доспехах Аспидовых сокрушала полчища чудовищных существ. Тех самых «зуходусов» — морских хищников, вымерших уже давно динозавров. Ведь они же вымерли еще до появления человечества. Да? Они были изображены с пугающей детализацией. Люди под знаменем с изображением зуходуса — очевидно, их союзники или рабы — гибли под костлявыми руками нежити. Внизу, выведенные золотом по кроваво-красной ленте, сияли слова: «Сокрушение Зуходусов Аспидовыми. Слава Роду Аспидовым!» Величие, замешанное на костях и страдании.

И на фоне этого апокалиптического фона стояла Она.

Амалия.

Высокая. Прямая, как клинок. Платье — не просто готическое, а воинственно-элегантное: глубокий черный бархат, жесткий корсет, подчеркивающий осиную талию и, контрастируя с ней, пышную, откровенно выставленную напоказ грудь. Декольте было таким глубоким, что взгляд невольно соскальзывал вниз, ловя соблазнительный изгиб и краешек чего-то темно-кружевного… Ох! Я резко поднял глаза. Белоснежные волосы, собранные в сложную, строгую прическу, лишь подчеркивали безупречную бледность лица. Черная подводка делала взгляд еще глубже, еще непостижимее. Но не изумрудным, как у Виолетты или Аманды. Ее глаза были… каре-зелеными. Как осенний лес, где смешались золото листвы и темная хвоя. Холодными. Притягательными. Не читаемыми.

— Добро пожаловать в семью, Лекс? — произнесла она. Голос совпал с тем, что звучал из-за двери — ледяной шелк. — Я права? — Вопрос висел в воздухе, звуча не как приветствие, а как первая проверка.

Я сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. Ноги словно вросли в каменный пол. Почему? Не только из-за ее устрашающей красоты или откровенного платья. Ее присутствие. Оно давило. Тихим, неоспоримым авторитетом. И эти глаза… Они смотрели сквозь меня. Отличаются, — успел мелькнуть туманный вывод в ошалевшем мозгу. Они другие.

— Да… — мой голос прозвучал хрипло. Я заставил себя выпрямиться под этим оценивающим взглядом. — Я Лекс.

Уголок ее безупречно очерченных губ дрогнул. Не улыбка. Намек на что-то. Она медленно подняла руку. Указательный палец, длинный, изящный, с безупречным черным лаком, изогнулся к себе в неторопливом, властном жесте.

— Подойди, — сказала Амалия, ее каре-зеленые глаза не мигая держали мой взгляд. Голос был ровным, но в нем сквозила легкая, опасная усмешка. — Чего встал у входа? Я не кусаюсь… без веских причин.

Холодный камень пола будто прирос к подошвам сапог. Я сделал шаг. Потом еще один. Каждый звук эхом отдавался в гулкой тишине кабинета. Ожидал я чего угодно — ледяной лекции о долге, угроз, магических ритуалов со свечами из человеческого жира… Но не этого.

Амалия двинулась навстречу. Плавно, беззвучно, как тень. Ее каре-зеленые глаза скользнули по мне — оценивающе, без тени смущения. Не как на человека. Как на… товар. Дорогой. Хрупкий. Требующий инспекции.

Ее пальцы, холодные и удивительно сильные, коснулись моего плеча. Сжали бицепс. Прошли вниз по ребрам, прощупывая каждую кость сквозь бархат камзола. Я замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки — смесь возмущения и дикого, неконтролируемого возбуждения от этой бесцеремонности. Она была безжалостно эффективна. Хирург, изучающий подопытного.

А потом… ее рука опустилась ниже. Быстро. Твердо. И сомкнулась на моем паху.

Я ахнул, больше от шока, чем от боли. Ее захват был точным, властным, исследующим. Она сжала — один раз, плотно, проверяя реакцию, размер, жизнеспособность — и отпустила так же внезапно, как и началось. Будто просто поправила складку на платье.

— Эм… — выдавил я, чувствуя, как жар заливает лицо и шею. Голос предательски дрогнул.

— Хм. Ладно. Сойдет, — прозвучал ее вердикт. Ледяной. Без эмоций. Ее взгляд скользнул к Перстню на моей руке. — Значит, все готово. Виолетта же пояснила тебе, что мы планируем сделать?

Она только что устроила мне ощупывание на уровне базара рабов, а теперь спрашивает о "планах"?! — бесился я внутренне, стараясь не дышать слишком часто.

— Да… — процедил сквозь зубы.

— А для чего? — Она скрестила руки на груди, подчеркивая декольте, но ее взгляд буравил меня.

— Ну тут… — я запнулся, ненавидя себя за эту робость под ее прицелом.

— Что "тут"? — Амалия недовольно поджала безупречно очерченные губы. Холод в голосе усилился. — Ты робко и будешь разговаривать? Мямлить не нужно. Говори прямо.

— Чтобы… заниматься любовью… — выпалил я, чувствуя себя идиотом. Вот так, "Альфа".

Амалия закрыла глаза и тяжело, преувеличенно вздохнула. Будто терпела невыносимого ребенка.

— Сделаю вид, что я не слышала этой примитивной формулировки, — произнесла она, разворачиваясь к столу спиной. Платье обтянуло ее бедра, как вторая кожа. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к соблазнительному изгибу. Она резко обернулась — я успел отвести глаза, но чувствовал, что она знает. Ее взгляд сузился на долю секунды, но она сделала вид, что не заметила. Продолжила, как будто читает научный доклад:

— Наш яд концентрирован. Наши внутренние среды агрессивны. Даже для нас существует риск, если смешение происходит неправильно или в гневе. Для тебя же, не рожденного от крови Аспидовых, даже молоко матери в младенчестве было бы смертельным коктейлем. — Она сделала паузу, ее каре-зеленые глаза впились в меня. — Ты признан Папой. Ты носишь Перстень. Ты выдержишь многое. Но если ты прикоснешься к нашим… глубинным жидкостям… Кровь, лимфа, эссенция матки… — Она говорила это без тени смущения, клинично точно. — …то с вероятностью в девяносто семь процентов умрешь в муках. Или будешь неделями корчиться в агонии. Адаптация может занять годы. Десятилетия. А может не наступить вовсе. Потому мы не будем ждать.

Она подошла ближе. Ее запах — холодный, горьковатый — ударил в ноздри.

— Мы проведем серию контролируемых экспериментов. Под моим наблюдением. С этим все понятно?

Я кивнул, чувствуя ком в горле. Страх снова зашевелился внизу живота, смешиваясь с остатками возбуждения от ее прикосновений.

— От части, — сказал я, заставляя себя смотреть ей в глаза. — Но… меня смущают ваши садистские наклонности. Особенно после… осмотра.

Амалия слегка приподняла бровь. Искренне удивленная.

— Фетиши и садистские забавы моих сестер я не разделяю, — отрезала она четко. — Меня интересует только сила рода. Его будущее. Его выживание. — Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Ее дыхание коснулось моих губ. — И если мне придется ради этого… раздвинуть перед тобой ноги, то так тому и быть. Я это сделаю. Без лишних эмоций. Как процедуру. Как только будешь готов к минимально безопасному контакту — займемся этим.

Она произнесла слово "этим" с таким ледяным, презрительным акцентом, что даже возбуждение на миг отступило. Это звучало не сексуально. Это звучало как приговор. Как техническое задание.

— Теперь, — ее голос стал чуть мягче, но не теплее, — я займусь твоим обучением и воспитанием. Настоящим. Как Наследника, а не как… биологический образец. Подойди ближе. К окну.

Меня колотило от противоречивых чувств. Страх перед "процедурой". Возмущение. И… проклятое любопытство. Что она задумала? Я сделал шаг.

— Ближе, — приказала она тихо.

Я подошел вплотную. И тогда… она обняла меня сзади.

Я вздрогнул, едва не подпрыгнув. Ее руки обвили мою талию, холодные и сильные. Грудь мягко прижалась к спине. Затылком я почувствовал ее дыхание.

— Тихо, мышонок, — прошипела она прямо в ухо. Губы коснулись мочки. — Ты же не хочешь, чтобы наша ревнивая Виолетта услышала… это? — И она укусила меня за мочку уха. Не больно. Игриво. Но с явным намеком. Ее руки начали медленно двигаться по моему животу и груди, обвивая, исследуя, как лианы душат дерево. — Не на меня смотри. На полотно. Что ты видишь?

Я заставил себя перевести взгляд на гигантскую картину. Скелеты. Морские твари. Хаос битвы.

— Морские хищники? Зуходусы? Сражаются со скелетами… — пробормотал я, пытаясь сосредоточиться сквозь ее прикосновения и запах.

Сильный укус за ухо. Острый. Болезненный.

— Неправильный ответ, — ее голос прозвучал прямо в ушной раковине, горячий и опасный. Ее руки сжали меня чуть сильнее. Одна ладонь скользнула ниже пояса спереди, легким, угрожающим намеком. — Смотри лучше. Думай. Или… я могу зайти гораздо дальше в своем… воспитании.

Сердце бешено колотилось. Страх. Ярость. И… чертово влечение к этой опасной, холодной, безупречной женщине. Ее руки, ее тело, ее власть — все это опьяняло и пугало одновременно.

— А может я… — начал я шепотом, голос предательски сорвался, — …хочу, чтобы ты зашла дальше? Кхм…может наш род победил какой-то другой род.

Я поймал себя на этой мысли мгновенно. И ужаснулся. И… возжелал этого. Безумие.

Амалия замерла. Потом ее губы прижались к моей шее. Не поцелуй. Оценка пульса. Затем — мягкий, влажный чмок. Словно ставила печать.

— Даа… — прошипела она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то кроме льда — темное, удовлетворенное, почти злобное. Ее руки крепче сжали меня. — Мы их истребили. Зуходусов. Словно чуму. Вырезали под корень. Каждого. Даже щенков в норах. Потому что они посмели угрожать нашей крови. Нашему будущему. — Ее губы снова коснулись кожи у самого уха. — Запомни это, Лекс. Ради будущего рода… мы не щадим никого. И не остановимся ни перед чем. Даже перед… экспериментами над своим Наследником. Понял, мышонок?

Ее холодные пальцы снова легли на низ живота. Угрожающе. Обещающе. Игра только начиналась, и ставки были выше, чем просто жизнь. Ставкой было само мое тело, моя сущность, и будущее этого безумного, жестокого, манящего змеиного гнезда.

— Я вижу, — усмехнулась Амалия, ее каре-зеленый взгляд скользнул вниз и задержался… там. Надолго. В ее глазах вспыхнуло холодное, хищное удовлетворение. — Я тебе… по душе. Это… обнадеживает. Но… — Она подняла глаза, и в них появился стальной отблеск. — Если хочешь сохранить это в секрете от нашей ревнивой Виолетты, то ты будешь предельно внимательным. И беспрекословно послушным. На моих уроках. Понял, мышонок?

Ее руки разомкнулись. Она отступила на шаг, плавно, как отматывающаяся пружина, и важно опустилась в свое массивное кожаное кресло у камина. Поза — владычицы, вернувшейся на трон. Ни тени смущения от только что происходившего.

— Следующий урок истории рода, — начала она ровно, будто читала лекцию. — Наш предыдущий правитель. Муж моей матери. Умер. Не от старости. Умер… за неповиновение Аспиду.

Я стоял, все еще чувствуя жар ее прикосновений на коже, пытаясь переключиться.

— Он дерзнул заточить нашу мать. В темнице глубоко под Первым Городом. — Голос Амалии стал жестче. — Приковал к тому самому гробу, что она теперь носит как проклятие и напоминание.

— За что?! — вырвалось у меня. История вдруг стала пугающе личной.

Амалия холодно усмехнулась.

— Нас, Старших Дочерей, было пятеро. И… ни одного наследника мужского пола. Он счел это… недостаточным. Позором. — Она произнесла слово "позор" с ледяным презрением. — И он… изменил ей. Аристократке крови Аспидовых. С простолюдинкой. От которой у него родились… мальчики. — Ее губы искривились, как от вкуса гнили. — Даже мне сейчас противно об этом думать. Мать… была оскорблена не просто как жена. Как Представительница Рода. Ее ярость была… божественной. Она прокляла его. Прокляла город. Прокляла саму землю под ним. И нам… — Амалия широко жестом обвела комнату, — …пришлось бежать. Строить этот оплот. Пока Первый Город гниет под ее гневом и стражей Эриды. Теперь… стало понятнее? — Она не ждала ответа. — Думаю, да. Эксперименты твои… начнутся завтра. Урок истории на сегодня… исчерпан. Чем займемся до ухода? У нас еще есть время.

Она откинулась в кресле, ее каре-зеленые глаза сузились, губы растянулись в коварной, обещающей улыбке. Тихий, шипящий звук вырвался из ее горла — змеиный смех.

Ледяной страх смешался с предчувствием нового кошмара. Нет. Только не снова ее игры.

— Тогда… до завтра, — буркнул я, резко разворачиваясь к двери.

Но мир снова поплыл. Одно мгновение — я видел дверь. Следующее — я сидел в глубоком кресле напротив Амалии. А она… она сидела у меня на коленях. Верхом. Ее руки вцепились в мои волосы, ее губы были прижаты к моим — горячие, влажные, требовательные. Я отвечал. Страстно. Глупо. Предательски. Ее тело прижималось ко мне, шелк платья скользил под моими ладонями, которые… сжимали ее упругую попку через тонкую ткань. Что за чертовщина?!

Я рванулся назад, отрываясь от ее губ с усилием, как от присосавшегося спрута.

— Что это?! — зарычал я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Какого черта?! Ты… ты меня дурманишь?! Магия какая-то?!

Амалия медленно открыла глаза. Ее зрачки были узкими, как у змеи, но цвет — все те же каре-зеленые глубины. Ее улыбка стала шире, откровенно хищной.

— Мышонок… — она протянула палец, коснувшись моей нижней губы. — Ты так быстро очнулся… Обидно. — Ее рука скользнула по моей щеке, ладонь прижалась к скуле. А я… я с ужасом осознал, что мои руки все еще лежат на ее ягодицах, пальцы впиваются в мягкую плоть. Я не убрал их! Дерьмо! Ну…ничего страшного…

— Хватит игр! — зашипел я, злость поднималась комом в горле. — Вы все… вы используете меня как… как шлюху! Как игрушку! А если я стану… полезен в этом? Что тогда?! Посадите на цепь?! Будете насиловать по расписанию?! Нет! ХВАТИТ! — Несмотря на крик, мои пальцы предательски сжались сильнее. Сука, убери руки! Сейчас же! Кхм…

Амалия взорвалась тихим, змеиным смехом, полным удовольства. В следующее мгновение она подалась вперед и дерзко, словно молния, коснулась кончиком языка моего носа. Что это было?!

— Ладно, мышонок, — прошептала она, ее губы почти касались моих. Дыхание пахло горьковатой полынью. — Сегодня… я позволю тебе поднять на меня голос. — Ее рука сжала мой подбородок, заставляя смотреть ей в глаза. В них горел холодный огонь абсолютной власти. — Но если ты посмеешь повторить это… — ее голос стал ледяной сталью, — …я запру тебя в самой глубокой темнице этого замка. И буду делать с тобой… все, что захочу. Столько, сколько захочу. Пока не надоест. Уяснил?

— Я… я же не в твоем вкусе?! — попытался я найти хоть какую-то логику, отчаяние делало голос хриплым. — А как же твоё «только ради рода»?!

— Ты и есть род, глупец! — она прошипела с внезапной яростью. — Его будущее! Его кровь! Его плоть! — И прежде чем я успел среагировать, ее язык грубо ворвался в мой рот. Ее руки схватили мою голову, удерживая с нечеловеческой силой. Поцелуй был не страстным. Он был заявлением. Актом обладания. Маркировки территории. Я был парализован — физически и шоком. Что я мог сделать?! Сопротивляться силе Старшей? Звать Виолетту? Сжечь себя насмерть остатками силы Аспида?

— Ладно… ступай, — она оторвалась так же внезапно, как и напала. Ее губы были влажными, глаза — темными от чего-то нечитаемого. Она прошептала, едва слышно, губами у самого моего уха: — Если хочешь… можешь не отпускать руки. Мне это… по душе.

Затем она, словно гибкая тень, ускользнула с моих коленей, как змея, сбросившая свою старую кожу на прогретый солнцем камень. Выпрямилась, словно струна, натянула на себя маску безупречности, разгладив несуществующие складки платья. И… вернулась. Ледяная королева, отстраненная и неприступная, как пик далекой горы. В каре-зеленых омутах ее глаз не осталось и следа мимолетного безумия — лишь осколки холодного расчета и… ледяная насмешка, обжигающая сильнее лютого мороза.

— Мы будем играть с тобой, Лекс, — произнесла она четко, глядя на меня сверху вниз. — Столько, сколько захотим. А тебе… — ее губы тронула ледяная усмешка, — …еще предстоит доказать, что ты не просто наша игрушка. А наш настоящий… Господин. Мышонок.

Я вскочил с кресла. Чувствовал себя… использованным. Легкодоступным. Униженным. Но… черт возьми, в глубине души — странно, порочно довольным ее вниманием, ее силой, ее… опасностью. Я шагнул к двери, не оглядываясь. Перстень жгло палец. Губы горели от ее поцелуя. На пальцах я чувствовал еще её ягодицы. Проклятье!

Виолетта ждала у двери, прислонившись к холодному камню стены. Ее лицо было залито слезами. Она бросилась ко мне, схватив за руки, ее изумрудные глаза, огромные и испуганные, выискивали раны, следы пыток.

— Как прошло?! — она всхлипнула, голос дрожал. — Я думала… я думала она тебя убьет! Или… или сделает что-то ужасное! Я слышала твой крик!

Убьет? — ярость и горькая ирония кольнули меня. — Да она меня чуть не изнасиловала, чертовка! Играла, как кошка с мышью! — Я посмотрел на Виолетту — на ее искренний страх, на слезы, на доверчивость. — Рассказать? Что? Что ее святая Старшая Сестра только что уселась мне на колени и засунула язык в глотку? Что она обещала запереть и делать "все, что захочет"?

— Она… она просто рассказала историю, — пробормотал я, отводя взгляд. Голос звучал чужим. — Жестко. Но… живой. Не убила. — Тело-то цело… пока.

Виолетта всхлипнула с облегчением и прижалась ко мне.

— Ох, Лексюша… я так боялась…

Я обнял ее автоматически, глядя поверх ее головы в мрачные своды коридора. Черт бы побрал всю эту семейку! Озабоченные змеи! — бесился я внутренне. — Ну… блин… я, конечно, тоже не святой… но я не такой! Я адекватный! Она же Старшая! Она должна быть умнее, сдержаннее… СУКА! — Ее холодная власть, ее опасность, ее тело — все смешалось в голове в ядовитый коктейль. — Их голодовка… веками без настоящего мужчины? Аспид… — Мысль ударила, как молния. — Хитрый ты змей! Древний и безумный! Это все ТЫ! Твоя игра! Ты подкинул им игрушку, которую нельзя трахнуть, но можно мучить! Ху-ху-ху, сволочь! Ах, да. Скоро я стану отличной пособием по урокам анатомии.

Я сжал Виолетту чуть сильнее, чувствуя, как ее тело трепещет от облегчения. А сам смотрел в темноту, где, казалось, мерцали рубиновые глаза Тотемного Аспида. Игра была в самом разгаре. И правила становились все изощреннее и опаснее.

Хроника Дома Аспидовых

Холодный металл впивался в запястья. Голый зад прилип к ледяному стулу. Сквозь туман паники я разглядел Аманду. Рыжая бестия сияла, как ёлка на Новый год. В руках у нее болтался шприц. Не просто шприц — монстр. Колба размером с мою бутылку любимого пива, игла — с добрый шило. На лице — медицинская маска и глаза… Боже, эти глаза! Как у кошки, увидевшей открытую банку тунца. С безумным блеском.

— Хи-хи! — прозвучало из-под маски, сладко и жутко. — Надо сделать укольчик, Лексик! Прямо в твой… э-э-э… агрегат! Для науки! И для твоей же пользы! Сделаем тебя настоящим Аспидом, с ног до… ну, ты понял!

Я дернулся, но ремни впились глубже. Во рту — противный резиновый кляп, пахнущий химией и чьей-то злобой. Зашипел, замычал, пытаясь объяснить, что мой "агрегат" и так работает на пределе нервной системы, безо всяких стимуляторов размером с огнетушитель!

Слева мелькнуло платье. Виолетта. Моя "ядовитая фея". Лицо — в истеричных пятнах, глаза — огромные, мокрые блюдца. Она судорожно теребила подол, глядя то на шприц, то на мою незащищенную натуру.

— Лексюша! Милый! Не бойся! — ее голос визжал, как несмазанная дверь. — Все будет хорошо! Аманда знает, что делает! Это же… это же для адаптации! Чтобы мы потом… чтобы ты не… ааа! — Она закрыла лицо руками, но сквозь пальцы продолжала следить за шприцем. — Просто подумай о чем-то приятном! О… о нашей прогулке по городу! Помнишь, как все падали ниц?!

Прогулка?! Падали ниц?! Да они тут все с ума посходили! — бесился я мысленно, вырываясь. — Приятного?! Да я сейчас обделаюсь от страха, и это будет самое приятное в этой ситуации!

Из угла комнаты, из мрака, донесся голос. Ледяной. Четкий. Как удар скальпелем по нервам.

— Не истеричь, Виолетта. — Амалия. Сидела в кресле, как статуя. Пальцы сложены домиком. Каре-зеленые глаза — без единой искорки. — Процедура необходима. Ради рода. Ради его будущей силы. Терпи, Наследник. Это твой долг.

Долг?! Терпи?! Да она мне в это шланг от пожарной машины собралась пихать! — Я рванулся с новой силой. Стул заскрипел. Кляп пронзительно запищал.

Аманда хихикнула еще громче, подошла вплотную. Шприц замер в сантиметре от самого ценного, что у меня пока еще было. Холодное стекло коснулось кожи. Я заорал внутрь кляпа, забился, как рыба на сковородке. Ноги дергались в бессильной пляске.

И тут… БА-БАХ!

Дверь не открылась. Она взорвалась. Осколки дерева и металла просвистели мимо ушей. В проеме, затянутом пыльной завесой, встала ОНА. Эрида. "Теща". Слепая. С тем самым проклятым гробом за спиной, как рюкзак туриста Ада. Ее пальцы, длинные и костлявые, как корни мертвого дерева, тянулись ко мне. Сквозь пыль пробился голос. Хриплый. Гортанный. И на чистейшем, топорном немецком:

— "Ich bin zuerst dran!" — прогремело по комнате. — "Weil er mit mir gesprochen hat! Ohne Erlaubnis! JETZT!" ("Я буду первая! Потому что он со мной заговорил! Без разрешения! СЕЙЧАС!")

Ее пустые глазницы, казалось, смотрели прямо на мой "агрегат". А потом она сделала шаг. Тяжелый. Зловещий. Гроб на спине скрипнул, как кости великана.

"НЕЕЕЕЕЕТ!" — закричало все мое естество.

Леденящий холод каменных стен коридора казался раем по сравнению с тем, что творилось внутри меня. Виолетта тащила меня за руку, как провинившегося щенка, и ее монолог лился сплошным, шипящим потоком, не требующим ответа. Ее голос, обычно то визгливый, то томный, сейчас звенел сталью и… страхом.

— …и я просто не могу поверить, Лексюша! Не-мо-гу! — она выкрикивала слова, резко поворачивая голову ко мне, ее изумрудные глаза горели не праведным гневом, а панической яростью. — Одна минута! ОДНА МИНУТА без меня! И что?! Встреча с ЭЛИРОЙ?! С ЭЛИРОЙ, Карл! Которая книжки читает! Которая паука боится! Которая на людях-то говорит тише мышиного писка! И ты умудрился довести ее до… до ТАКОГО?! До латекса?! До револьверов?! До НЕМЕЦКОГО?! — Она почти завизжала на последнем слове. — Я даже представить не могу, что ты ей такого сказал или сделал! Хотя… — ее взгляд стал подозрительным, как у сыщика, — …ты ведь не пытался ее… там… в углу? Прижать? Поцеловать? Силой взять? Говори правду! Я почувствую ложь!

— Ви! — попытался я вставить слово, чувствуя, как жар стыда и возмущения горит на щеках. — Я всего лишь…

— МОЛЧАТЬ! — она резко остановилась, вцепившись мне в плечи так, что пальцы впились в мышцы сквозь ткань. Ее лицо было близко, дыхание горячее. — Я не закончила! Ты — МОЙ Наследник! МОЯ ответственность! МОЯ… собственность! — Она выдохнула, чуть сбавив тон, но напряжение не спало. — Ты понял, что могло случиться? Что если бы она не была косой? Одна пуля! ОДНА! И все! Игра Аспида закончена! Ты — труп! А я… я… — ее голос вдруг дрогнул, в глазах блеснули неподдельные, жемчужные слезинки. — …я остаюсь одна! Опять! С моим проклятым статусом, с моими безумными сестрами, с Папой, который только и ждет зрелищ! И без тебя! БЕЗ ТЕБЯ, Лексюша!

Она прижалась лбом к моей груди, ее плечи слегка дрожали. Этот внезапный переход от ярости к уязвимости был оглушителен.

— Ты больше ни шага без меня! — прошептала она, уже тише, но с железной решимостью. — Ни в библиотеку! Ни в сад! Ни даже в сортир, если там может быть хоть одна из них! Я буду ходить за тобой как тень! Как цепной пес! Понял? Пока я не буду уверена, что они все поняли — трогать тебя СМЕРТЕЛЬНО опасно для их здоровья! А Элиру… — она подняла голову, и в глазах снова мелькнул холодный огонь Командора, — …я с ней поговорю. Отдельно. Очень убедительно.

Мы стояли перед массивной, покрытой инеем дверью, ведущей куда-то вниз, в подземелья замка. От нее веяло сыростью и чем-то… антисептически-горьким. Амалия ждала за ней. Виолетта вздохнула, ее пальцы разжали хватку на моих плечах, скользнули к шее, к затылку.

— Иди, — прошептала она, и в голосе снова зазвучала та самая смесь страха и фанатичной преданности. — Амалия… она знает, что делает. Ради рода. Ради тебя. Ради нас. — Она потянула меня вниз, ее губы нашли мои — нежно, влажно, но с подтекстом смертельной опасности, как всегда. Поцелуй был долгим, сладким ядом. — Будь сильным, мой Альфа, — она прошептала прямо в губы. — Вернись ко мне. Целым. Я буду ждать. Прямо здесь. И если услышу хоть один твой крик… — ее глаза сузились, — …я сломаю эту дверь и вынесу все на своем пути. Даже Амалию.

Она отступила, ее спина уперлась в холодную стену напротив двери. Она сложила руки на груди, приняв позу часового. Ее взгляд говорил: "Попробуй только не вернуться". Я сглотнул, повернул тяжелую, скрипучую ручку и толкнул дверь.

Холод ударил в лицо первым. Не просто холод — сырая, промозглая мерзость, пропитанная запахами:

Плесени — старой, въевшейся в камни. Хлорки и формалина — резких, химически агрессивных. Чего-то металлического, как ржавчина и… кровь? Старая кровь. И под всем этим — сладковатый, тошнотворный душок гниющей плоти, едва уловимый, но от этого еще противнее.

Я шагнул внутрь, и дверь с глухим стуком захлопнулась за спиной, отрезая последнюю нить к Виолетте и свету. Подвал. Не комната Амалии. Лаборатория? Камера? Склеп?

Сводчатый потолок, низкий, давящий, покрытый черными потеками. Стены — грубый, местами осыпающийся камень, на котором кое-где виднелись ржавые кольца и темные пятна неясного происхождения. Пол — каменные плиты, скользкие от вечной сырости и покрытые слоем какого-то липкого налета. В центре — массивный стол из темного металла, с ремнями по углам и стоком в полу под ним. На стенах — стеллажи с хрустальными сосудами, где плавали нечто неопределенное в мутных жидкостях, и инструменты — блестящие, острые, бесчеловечно-холодные. Тусклый свет лился от нескольких зарешеченных светильников в стенах, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

И посреди этого мерзкого ада, как самый прекрасный и самый страшный цветок, стояла Она.

Амалия.

Но не в своем воинственно-элегантном платье. На ней было что-то… другое. Словно пародия на медицинский халат, но сделанная из тончайшего, темно-бордового, почти черного шелка. Он был полупрозрачным, облегающим, подчеркивающим каждый изгиб ее безупречного тела. Глубокий вырез открывал соблазнительную грудь, пояс стягивал осиную талию, а разрез сбоку доходил почти до бедра, открывая длинную, идеальную ногу в черном кружевно чулке и туфле на шпильке. Ее белоснежные волосы были собраны в строгий пучок, но несколько прядей нарочито выбивались, обрамляя лицо. Каре-зеленые глаза светились в полумраке холодным, хищным торжеством. На губах играла легкая, властная улыбка. Она выглядела невероятно, опасно, сексуально — как паучиха в центре своей ядовитой паутины.

— А вот и наш храбрец, — ее голос, как всегда, был ледяным шелком, но сегодня в нем звучали нотки… удовольствия? — Не бойся, мышонок. Заходи. Мы ждали тебя. — Она сделала несколько шагов навстречу, ее шелковый "халат" шелестел, шпильки цокали по скользкому камню. Ее запах — горьковатая полынь и дорогие духи — перебивал подвальную вонь, но не делал атмосферу менее угрожающей.

— Привет, Амалия, — выдавил я, стараясь не смотреть ниже ее подбородка. Бесполезно. Образ был слишком яркий, слишком провокационный на фоне этого ужаса. — Виолетта передает… что будет ждать у двери.

Амалия усмехнулась, коротко и презрительно.

— Пусть ждет. Ее истерики нам сегодня ни к чему. — Она подошла совсем близко. Ее холодные пальцы коснулись моего подбородка, заставив поднять голову. — Ты хорошо выглядишь. Отдохнувший. Надеюсь, собрался с силами? Сегодняшний сеанс потребует… концентрации.

— Что мы будем делать? — спросил я, глядя в ее нечитаемые глаза. Страх сковал живот.

— Сегодня, мышонок, — прошептала она, ее губы почти касались моего уха, — мы будем будить твоего внутреннего змея. Силу Аспида, что дремлет в твоей крови. А для этого… — она отвела руку и жестом показала на жуткий металлический стол, — …нам нужно поместить тебя в ситуацию экстремального стресса. Глубинного, животного страха. Того, что сжимает сердце и включает древние инстинкты. Только так мы заставим рубиновый огонь засиять в твоих глазах по-настоящему. Не спонтанно, а осознанно. — Ее улыбка стала шире, оскалом. — Разденься. И ложись. Пора начинать наш… первый настоящий эксперимент. Не волнуйся, — она добавила, видя мой ужас, — я буду контролировать процесс. До последней капли твоего пота… и крови.

Ее каре-зеленые глаза скользнули вниз, к металлическому столу, а потом снова к моему лицу. В них не было ни капли сострадания. Только холодный, научный интерес и предвкушение.

Ледяной металл стола впился в голую спину. Я лежал, скрестив руки на груди — тщетная попытка сохранить хоть каплю достоинства под тяжелым взглядом Амалии. Она стояла у стола, ее каре-зеленые глаза методично скользили сверху вниз, изучая меня, как редкий, но неприятный экспонат. Ее тонкие брови чуть приподнялись, когда взгляд достиг моих трусов.

— Хм, — она издала недовольное фырканье, словно обнаружила пятно на скатерти. Без предупреждения, быстрым, цепким движением, она ухватилась за резинку моих трусов и резко стянула их вниз, до щиколоток. — Вот так-то лучше. Для полноты картины.

Холодный воздух подвала обжег кожу. Я невольно сглотнул, чувствуя, как по телу побежали мурашки — и не только от холода. Ее взгляд был безжалостно аналитическим. Он ползал по коже, фиксируя каждую родинку, каждый шрам, каждую реакцию тела на холод и унижение. Она наклонилась ближе, ее белоснежная прядь упала на щеку. Пальцы, холодные и точные, как скальпели, коснулись моего бедра, затем живота, исследуя мышечный рельеф. Она прикусила нижнюю губу — жест, который у любой другой женщины мог бы показаться задумчивым или соблазнительным, но у нее выглядел как оценка качества мяса на рынке.

— Холодно? — съязвила она, ее губы растянулись в тонкой, насмешливой улыбке. Взгляд скользнул ниже пояса, где кожа явно покрылась мурашками, а кое-что другое, вопреки воле и холоду, начинало подавать робкие признаки жизни под ее пристальным вниманием.

— Да, — выдавил я сквозь зубы, стараясь смотреть куда-то в сводчатый потолок, покрытый черными потеками. — Есть такое дело. Твои руки — как у покойника. И стол — как ледник. Добавь сюда атмосферу склепа — идеальный рецепт для озноба.

Она усмехнулась коротко, беззвучно, и продолжила осмотр. Пальцы прошлись по ребрам, прощупали ключицы, сжали бицепс. Она брала мою руку, сгибала ее в локте, изучая амплитуду, затем то же самое проделала с ногой. Каждое движение было точным, быстрым, лишенным какого-либо намека на стеснение или личный интерес. Чистая клиническая процедура. Она подошла к стопам, внимательно осмотрела пальцы ног, даже слегка пошевелила большим пальцем, словно проверяя сустав. Потом снова вернулась к торсу. Ее взгляд задержался… там. На "штуковине", которая, предательски, начала наливаться кровью, реагируя на близость, запах ее духов (горьковатая полынь и что-то дорогое, чуждое) и просто на невыносимость ситуации.

— Интересно, — пробормотала она себе под нос, не сводя глаз. — Реакция сохраняется даже в условиях выраженного стресса и дискомфорта. Упорная физиология. — Она сделала пометку в своей толстой книге, не отрываясь от объекта изучения. Карандаш скрипел по бумаге.

Я зажмурился. "Да заткнись ты, бедный стручок! Это не время и не место! Она же тебя как биоматериал изучает, а не как… ну, ты понял!" — яростно ругал я свое предательское тело мысленно. Но оно не слушалось. Видимо, где-то в глубине мозжечка сидел древний предок, кричавший: "Самка! Сильная! Опасная! ВАЖНО!"

Амалия наконец оторвала взгляд от моей промежности и посмотрела мне в лицо. В ее каре-зеленых глазах светился холодный научный интерес, смешанный с легкой, язвительной усмешкой.

Наконец, она отступила, закрыла книгу с глухим стуком.

— Все. Можешь одеваться.

— Фух. А я уж думал, ты начнешь меня препарировать, — усмехнулся я с облегчением, скатываясь со стола и торопливо натягивая трусы. Холод камня мгновенно сменился леденящим страхом, когда Амалия резко прижалась ко мне. Ее шелковый "халат" был тонким, я чувствовал все линии ее тела. Ее губы изогнулись в зловеще-игривую улыбку, а каре-зеленые глаза сверкнули опасным огнем.

— А ты хочешь так поиграть? — прошипела она, и ее дыхание обожгло шею.

Я отшатнулся, как от змеи, чуть не уронив трусы, которые все еще держал в руках.

— Ээ… нет, нет! — поспешно ответил я, чувствуя, как жар заливает лицо. — Мне хватит твоего осмотра. Могла бы быть понежнее. Я тебе не кусок мяса.

Амалия театрально закатила глаза, отступив на шаг и скрестив руки на груди. Шелк съехал, обнажив краешек.

— Если бы ты не возбудился от моих прикосновений, — произнесла она с ледяной усмешкой, — то прошло бы все намного быстрее. И менее… детально.

Я смущенно потупился, судорожно натягивая трусы и штаны.

— Это… нормальная реакция мужчины, — пробормотал я в оправдание. — На красивых, опасных женщин в полупрозрачных нарядах. Особенно когда они их щупают.

— Как скажешь, — улыбнулась Амалия, но в ее улыбке не было тепла. Только расчет и, возможно, капля удовлетворения от смущения. — Одевайся быстрее. Ты не свободен.

Я застегнул камзол, чувствуя себя чуть защищеннее.

— Я свободен? — все же переспросил я с надеждой.

— Нет, — ответила Амалия, указывая длинным пальцем с безупречным черным лаком на тяжелую, покрытую плесенью дубовую дверь в дальнем углу подвала. — Ты сейчас пойдешь в ту дверь. Пройдешь коридор. В конце, у подножия статуи Тотемного Аспида, лежит рубиновый осколок. Принесешь его мне. Это — знак, что ты дошел до конца. Потом вернешься. И мы продолжим.

Я посмотрел на дверь. Она выглядела древней и зловещей. От нее веяло еще большей сыростью и чем-то… животным.

— Но будет не все так просто, — констатировал я. Это не было вопросом.

— Неа, — захихикала Амалия, и этот звук был похож на шелест чешуи по камню. — Не так просто. Там… наработки. Неудачные проекты. Которые пора списать. Утилизировать. Ты поможешь. Активно.

— А что… кто там? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. "Наработки" звучало слишком уж безобидно для этого места.

— Те, кого род отверг, — холодно ответила Амалия. — Те, в ком кровь Аспида пробудилась уродливо. Недостаточно сильно. Или слишком… бесконтрольно. Они ждут. Ждут свежей плоти, чтобы утолить голод перед финалом. Твоя задача — пробежать. Дойти до статуи. Взять рубин. И вернуться живым. Стресс, мышонок. Глубинный, животный страх. Вот что разбудит твою силу. — Она подошла ближе, ее взгляд скользнул вниз, и легкая усмешка тронула ее губы. — И… твой "стручок" так и будет в меня упираться? Одевайся уже до конца, пока я его не укусила из чистого любопытства. Время пошло.

Она щелкнула пальцами. Где-то в глубине подвала раздался скрежет металла и приглушенный, многоногой поступью шорох за той самой дверью. Амалия смотрела на меня, ее каре-зеленые глаза светились холодным азартом ученого, готового наблюдать за реакцией подопытного на смертельный раздражитель.

Сердце бешено заколотилось. Рубин у статуи. Коридор. "Наработки". Голод. Укус Амалии в качестве альтернативы? Выбор был невелик. Я потянул потуже ремень камзола, бросил последний взгляд на Амалию — на ее смертельно-сладкую улыбку и опасный блеск глаз — и шагнул к зияющему черным провалом проему зловещей двери. Стресс, говорила она? Сейчас он накрыл меня с головой, холодный и липкий, как подвальная сырость.

Ледяной сквозняк из темного проема обжег лицо, когда я переступил порог. Дверь захлопнулась за спиной с финальным стуком, отрезав даже слабый свет подвала и Амалию с ее хищной улыбкой. Тишина. Не полная — где-то капала вода, но гулкая, давящая. И темнота. Непроглядная.

Я замер, вжимаясь спиной в шершавую, влажную каменную кладку. Сердце колотилось, как барабан в руках сумасшедшего. "Наработки. Списать. Утилизировать. Свежая плоть." Слова Амалии звенели в голове ледяными осколками.

И тогда они появились. Синие огни.

Не факелы. Не лампы. Призрачные, холодные шарики, размером с кулак. Они вспыхнули в темноте впереди, плывя по воздуху медленно, хаотично, как пьяные светляки. Их мертвенный свет выхватывал из мрака очертания: низкий, сводчатый туннель, грубо вырубленный в скале. Стены блестели от влаги и плесени. Под ногами — скользкие, неровные камни, меж которыми чернели лужи неизвестной жидкости. Воздух был густым, спертым, пахнущим сыростью, гнилью и… медью. Старой кровью.

Я двинулся вперед, ступая осторожно, стараясь не шуметь. Каждый шаг отдавался гулким эхом в каменной трубе. Синие огоньки плыли рядом, освещая путь на пару метров, их свет дрожал на мокрых стенах, создавая жуткие, пляшущие тени. Лабиринт. Да, Амалия не соврала. Туннель разветвлялся, уходил вниз под острым углом, петлял. Я шел на удачу, держась главного направления, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под камзолом.

Тишину начали рвать звуки. Сначала тихие. Стоны. Глухие, протяжные, полные нечеловеческой тоски. Потом — хрипы. Как будто кто-то задыхался, захлебываясь собственной слюной. И бульканье. Противное, влажное, словно огромный пузырь лопался в глотке твари. А еще… рычание. Низкое, вибрационное, идущее не из одной глотки, а отовсюду — из боковых ответвлений, из-под сводов, из темноты впереди.

"Не попасться. Не попасться. Не попасться," — стучало в такт сердцу. Я ускорил шаг, скользя по мокрым камням, синие огоньки метались вокруг, словно встревоженные. Рычание усиливалось. Где-то совсем рядом послышался скрежет когтей по камню. Я вжался в нишу, затаив дыхание. Мимо, тяжело волоча что-то по полу, проползла тень. Огромная, бесформенная, с горбом на спине. Она хрипела и булькала. Я зажмурился, молясь, чтобы она прошла мимо. Прошла. Рычание стало удаляться.

Я выбрался из ниши и побежал. Бежал, спотыкаясь о камни, хлюпая по лужам, не разбирая дороги, только вперед, прочь от этих звуков. Синие огоньки едва поспевали, их свет прыгал, выхватывая то скрюченный корень, торчащий из стены, то кость, белеющую в луже.

И вдруг — я его увидел. Вдалеке, в конце прямого участка туннеля. Статую. Тотемного Аспида. Высеченного из черного камня, поднявшегося в угрожающей позе. И у его подножия — тусклое рубиновое мерцание!

Радость, острая и пьянящая, ударила в голову. Почти! Почти добрался! Я рванул вперед, забыв об осторожности. Еще несколько метров…

ПЛЮХ.

Что-то теплое, липкое и невероятно противное упало мне на макушку, стекая за воротник. Я замер, ледяной ужас сковал тело. Медленно, очень медленно, я поднял голову.

Свод туннеля здесь был выше. И на нем… оно висело. Как чудовищный, бледный плод на тонкой, костлявой ножке. Тело — худое, почти человеческое, но покрытое жесткой щетиной и странными хитиновыми наростами. Конечности — длинные, тонкие, многосоставные, с крючковатыми когтями, впившимися в камень. Но самое жуткое — голова. Или то, что ее заменяло. Вытянутая, лишенная волос, с огромными, абсолютно черными, бездонными глазами-блюдцами. А ниже — не рот, а жвалы. Огромные, хитиновые, как у паука или муравья, покрытые слизью. Они медленно шевелились, издавая тот самый хриплый, булькающий стон, а с их кончиков капала та самая липкая, вонючая слюна.

Человек-паук? Нет. Что-то хуже. Намного хуже. Наработка. Отвергнутая. Голодная.

Наши глаза встретились. Его черные пустоты замерли на мгновение. Потом жвалы раздвинулись шире, издав пронзительный, скрежещущий СКРИИИИК! — звук стали по стеклу. И существо отцепилось от свода.

Оно не упало. Оно спрыгнуло, легко, как кошка, но с жуткой, многоного грацией, приземлившись передо мной в глубокую лужу, забрызгав меня ледяной жижей. Его длинные, костлявые лапы с крючками заняли угрожающую позу. Жвалы щелкали, слюна пузырилась и капала на камни. Черные глаза неотрывно смотрели на меня. Хриплый стон превратился в низкое, голодное рычание.

Я стоял, парализованный ужасом, в десяти шагах от рубина и спасения. А между мной и целью — кошмар из глубин лаборатории Амалии. Стресс. Животный страх. Амалия получила то, что хотела. Осталось только выжить. Или пробудить в себе змея. Прямо сейчас.

Мерзкое создание двинулось ко мне. Его многосуставные лапы с чвяканьем отрывались от липкой жижи, оставляя отпечатки-воронки. Жвалы скрежетали, как ржавые шестерни, слюна пузырилась и капала на камни, шипя там, где попадала в лужи. Черные, бездонные глаза-блюдца не мигали, полные немого, инстинктивного голода. Каждый шаг чудовища отдавался в моих костях. Запах гнили и медной крови ударил в нос.

"Ну что, мышонок? — раздался в голове знакомый, маслянисто-насмешливый голос. Голос Аспида. — "Попался на крючок? Видишь, какими уродцами становятся те, кто не справился с Моим даром? Кровь-то одна… просто у них она забродила, как плохое вино. Ха-ха-ха!" — Его смех был похож на скрежет камней под землей. — "Умоляй. Умоляй Меня красиво, и Я дам тебе силу разорвать эту мерзость! Или… — пауза, полная зловещего удовольствия, — …хочешь присоединиться к ним? Посмотреть изнутри, как чавкают жвалы?"

Паук-человек был уже в двух шагах. Длинная, костлявая лапа с крюком занеслась для удара. Жвалы раздвинулись, готовясь вцепиться.

Умолять? Этого… шутника горохового? Нет. Ярость — чистая, белая, не от страха, а от омерзения ко всей этой игре — ударила в виски. Я не стал отскакивать. Не стал готовиться к удару. Вместо этого, с невозмутимостью, которой сам не ожидал, я шагнул навстречу и схватил его мерзкую, покрытую щетиной и слизью голову обеими руками.

Монстр опешил. Его жвалы замерли в полураскрытом положении. Черные глаза расширились от чистейшего изумления. Когтистая лапа застыла в воздухе. Он явно ожидал паники, бегства, воплей — чего угодно, но не… этого спокойного захвата.

А в моей голове уже бушевала буря. Я не умолял. Я приказывал. Себе. Силе внутри. Перстню на пальце, что вдруг зажглся тусклым рубиновым огоньком. "ВСЁ, ЧТО ОТ НЕГО, — МНЕ!" — пронеслось в сознании, яснее любой мысли. — "ЯД! ЭНЕРГИЮ! ИСКРЫ ЕГО ДУШИ! ВСЮ ГРЯЗНУЮ СИЛУ АСПИДА, ЧТО В НЕМ ИСКАЗИЛАСЬ! ОТДАЙ!"

И началось.

Не больно. Странно. Как будто в меня вливалась ледяная, мутная река. Через ладони, впившиеся в его холодный, склизкий череп. Я видел это — потоки искаженной, больной, черно-зеленой энергии, клубки ядовитых паутин, струйки отравленной крови — все это втягивалось в меня, как вода в воронку. Мои глаза вспыхнули ядовито-зеленым светом, как у Виолетты в момент ярости. Перстень на пальце завибрировал, излучая тепло, и его рубин загорелся ярче, будто очищая впиваемое.

Монстр затрепетал. Не от боли — от изменений. Его жвалы начали таять, как воск, втягиваясь обратно в искажающееся лицо. Хитиновые наросты трескались и осыпались черной пылью. Щетина редела. Костлявые лапы укорачивались, когти втягивались, превращаясь в ногти. Черные глаза-блюдца сужались, в них появился… испуг? Разум?

Прошло, наверное, десять секунд. Но они показались вечностью. Когда я убрал руки, передо мной стоял не монстр. Стоял человек. Молодой, лет двадцати, невероятно худой, почти прозрачный, как будто долго болевший. Голый, покрытый остатками слизи и черной пылью. Его глаза, теперь обычные, серые, были полны слез и абсолютного, потрясенного непонимания. Он пошатнулся, и я его подхватил.

— Ч-что… — он попытался говорить, его горло хрипело, не привыкшее к человеческой речи. — Ты… ты… — Он уставился на свои руки — человеческие руки. Потом на меня. И слезы хлынули ручьем. — С-спас… — выдавил он, сжимая мою руку с нечеловеческой силой благодарности. — Спасибо… Господин…

Шорох. Десятки шорохов.

Из боковых туннелей, из темных ниш, из-под сводов выползли, вышли другие. Уродцы. Мутанты. Те, кого Амалия назвала "неудачными проектами". Человек-слизень с единственным глазом на стебле. Существо с клешнями вместо рук и ртом на животе. Другие, чьи формы бросали вызов описанию. Но в их глазах — во всех, кто мог видеть — горел тот же немой вопрос, та же безумная надежда. Они не нападали. Они тянули к моим ногам свои искалеченные конечности, клешни, щупальца, издавая хриплые, молящие звуки. Толпа отверженных, жаждущих спасения.

Я посмотрел на свои руки. На зеленое свечение, медленно угасавшее в глазах. Перстень пульсировал теплом.

"Охренеть," — подумал я с сюрреалистичным спокойствием. — "Амалия хотела стресса? Получите, распишитесь. Теперь я еще и реаниматор проклятых тварей. Бесплатно."

Ровно через час тяжелая дверь из подземного туннеля скрипнула и отворилась. Я вышел. Не один.

За мной, робко жмурясь от слабого света подвала, шла толпа. Человек двадцать. Бывшие монстры. Теперь просто… люди. Изможденные, бледные, испуганные, многие все еще покрытые слизью или странными шрамами — но люди. Они шли, поддерживая друг друга, некоторые плакали беззвучно. Впереди шел тот самый юноша, которого я спас первым, он нес мой факел (найденный у статуи), его рука крепко сжимала край моего камзола, как якорь.

Я остановился, протянув руку. На моей ладони лежал рубиновый осколок. Он сиял, как маленькое солнце, отражаясь в широко раскрытых каре-зеленых глазах Амалии.

Она стояла у своего металлического стола, застывшая, как одна из своих статуй. Кожа на ее лице стала абсолютно белой, мертвенно-бледной. Толстая книга с записями выпала у нее из рук и с грохотом упала на каменный пол, раскрывшись на страницах с ужасающими зарисовками мутантов. Острый карандаш покатился под стол. Ее рот… ее безупречный, насмешливый рот, был открыт. Не приоткрыт — открыт по-настоящему, в немом крике абсолютного, всепоглощающего непонимания. Она смотрела на меня. Потом на толпу за моей спиной. Потом снова на меня. Ее глаза метались, как у загнанного зверя, пытаясь найти логику, объяснение, хоть что-то в своей безупречной научной картине мира. Но нашли только провал. Абсолютный, оглушительный провал.

— Твой рубин, — сказал я тихо, положив сверкающий камень на холодный металл стола рядом с ней. Звук моего голоса заставил ее вздрогнуть, как от удара током. — И "списанный материал". Кажется, он требует реабилитации, а не утилизации. — Я повернулся к толпе. — Идемте. Здесь вам не помогут.

Я повел бывших отверженных к выходу, к двери, за которой ждала Виолетта. Оглянувшись в последний раз, я увидел Амалию. Она все еще стояла. Неподвижная. С открытым ртом. Смотрела на рубин, на книгу на полу, на пустой стол для экспериментов. Казалось, весь ее холодный, рассчитанный мир только что рухнул в липкую яму подземного туннеля. И это зрелище было слаще любых сокровищ.

Мои спасенные начали покидать помещение. Я уже было собрался последовать за ними, как вдруг Амалия вцепилась в мою руку.

— Постой… как ты… — пролепетала она, но я, словно пружина, развернулся, сжал ее горло стальной хваткой и одним рывком повалил на стол, где еще недавно она проводила свои эксперименты надо мной.

Ледяной металл стола звонко стукнул под спиной Амалии, когда я прижал ее. Мои пальцы сжимали ее горло не больно, но неоспоримо — как тиски. В глазах полыхнул алый свет, настоящий, глубинный, от Перстня и силы Аспида, что клокотала внутри после впитывания той мерзости в туннеле. Не зеленый Виолетты. Рубиновый. Гневный.

— Не смей меня трогать без разрешения, — прозвучал мой голос низко, с шипящим отзвуком, которого раньше не было. Он вибрировал в сыром воздухе подвала.

Каре-зеленые глаза Амалии широко раскрылись. Шок. Страх? Нет. Что-то другое. Глубже. Искра… восторга? Ее губы дрогнули, а потом растянулись в тихую, странную улыбку. Не насмешливую. Не холодную. Почти… смиренную?

— Нет. Нет, — залепетала она, ее голос потерял привычную сталь, став тише, почти робким. — Я хотела… сказать… что ты молодец. — Она сглотнула под моей хваткой. — Приходи… приходи ко мне вечером. На ужин. Нам нужно поговорить.

— Еще чего? Мало? — огрызнулся я, но хватка ослабла сама собой. Ее реакция сбила с толку.

— Нет, — она покачала головой, не сводя с моих пылающих глаз взгляда, полного какого-то нового, незнакомого уважения. — Ты же граф. Наследник. Альфа. Я… я должна начать передавать тебе бразды правления. По-настоящему. — Ее улыбка стала чуть увереннее, почти невинной. — И я смотрю… ты уже… готов. Такая реакция… такая… сила… как? — В ее голосе звучал искренний, почти научный восторг. Не к телу. К силе. К власти, что я только что продемонстрировал.

Вместо слов ответ пришел сам. Из глубины. Мой язык — не язык. Длинный, гибкий, раздвоенный на конце, как у змеи. Он выскользнул изо рта и нежно лизнул Амалию по щеке. Быстро. Легко. Как капля росы.

Амалия вздрогнула. Не от страха. От неожиданности. А потом… ее безупречные, холодные глаза наполнились слезами. Не печали. Слезами чистого, немого счастья. Они покатились по щекам, смешиваясь со следами моего… прикосновения. Она не пыталась их смахнуть. Просто смотрела на меня. Как на чудо. Как на бога.

Я отпустил ее горло, отступил. Мой язык уже был обычным. Глаза погасли, оставив лишь легкое рубиновое свечение в глубине. Я повернулся к двери, где ждали мои спасенные, робко выглядывающие в подвал. На пороге я обернулся, бросая последний приказ, как гром среди ясного неба:

— Моих людей надо накормить. Одеть. Обогреть. Собери выживших. ВСЕХ мужчин из числа кандидатов. Кто посмеет их хоть пальцем тронуть… — я сделал паузу, глядя прямо в ее влажные, счастливые глаза, — …думаю, не стоит пояснять.

Амалия молча поднялась со стола, поправляя шелковый халат. Ее движения были медленными, будто в трансе. Она не опустила взгляд.

— Поняла? — рявкнул я.

— Да… — она прошептала, и голос ее дрогнул. — Мыш… Лекс. Я… поняла.

Я вышел, хлопнув дверью подвала. Наткнулся на Виолетту, которая пялилась на толпу изможденных людей с открытым ртом. Ее изумрудные глаза метались от них ко мне, полные дикого непонимания.

— Кто это?! Что там было?! Как все прошло?! — засыпала она вопросами, хватая меня за рукав. — Ты цел? Я слышала крики! Потом тишину! Я чуть дверь не вынесла!

Вместо объяснений я схватил ее. Грубо. Страстно. Притянул к себе и впился в ее сладкие губы. Поцелуй был не нежным. Он был захватом. Утверждением власти. Обладанием. Виолетта взвизгнула от неожиданности, потом ответила с привычной жадностью, вцепившись в мои волосы.

Оторвавшись, я посмотрел ей прямо в глаза, все еще держа за подбородок. Мой голос звучал как приказ Командора Стражниц:

— Твои люди. Твои самые верные "Стальные Кобры". Будут охранять ЭТИХ, — я кивнул на толпу, — и тех, кого Амалия соберет. Всех выживших мужчин. Если хоть волос с их головы упадет… — я сжал ее подбородок чуть сильнее, — …убью на месте. Поняла?

Виолетта замерла. Шок от поцелуя сменился шоком от приказа. Она кивнула, быстро, машинально, ее глаза были огромными.

— Я… я же сказала тебе не уходить от меня! — выпалила она, когда я уже развернулся и пошел прочь по коридору, ведя за собой толпу спасенных. Ее голос стал визгливым от нарастающей паники. — Сейчас опять дров наломаешь! А мне потом что?! Убирать?! Объяснять сестрам?! Тебя же сожрут!

Я не оборачивался. Шел уверенно. Знакомый путь. К свободе? К новым проблемам? Неважно. Сила пульсировала в жилах, рубин Перстня отдавал теплом. Я бросил через плечо, громко, на весь коридор:

— Может, перестанешь верещать и начнешь готовиться к свадьбе?

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина воцарилась за моей спиной. Даже мои подопечные замерли. Я обернулся на секунду.

Виолетта стояла посреди коридора, как статуя. Бледная. Глаза — огромные, круглые блюдца. Рот приоткрыт. Рука бессмысленно протянута в мою сторону. Весь ее вид кричал об одном: КАТАСТРОФИЧЕСКОМ ПЕРЕГРУЗЕ.

Я усмехнулся и повел людей дальше. Через пару секунд до меня донесся звук. Сначала — тихое аханье. Потом — нервное шарканье ногами на месте. Потом — сдавленный визг и топот каблучков, мечущихся в нерешительности.

— Свадьба? — донесся ее сдавленный шепот. — Свадьба?! Это же надо… А как он… А предложение? А… — ее голос сорвался в фальцет, — …я наверное слишком настаивала? Я его принуждаю? Он… так… а куда он делся?! — Пауза. Потом — оглушительный, истеричный вопль, от которого задрожали стекла в окнах: — ЛЕКС! ТЫ ОПЯТЬ УБЕЖАЛ ПО ЮБКАМ?!

Я только рассмеялся в ответ, ускоряя шаг. Пусть ищет. У меня теперь забот полным полно… спасенные уродцы. И матриархат трещит по швам. Аспид определенно получил свое зрелище. И оно было куда интереснее, чем он рассчитывал.

Тишина. Только тиканье старинных часов да шелест углей в камине. Я сидел в глубоком кожаном кресле у низкого столика из черного дерева. Передо мной — шахматная доска. Фигуры — из черного обсидиана и белого мрамора, холодные на ощупь. Напротив — пустое кресло.

Щелк.

Белый конь сам собой прыгнул на e5. В голове раздался знакомый маслянистый шипящий смех.

«Шах и мат через семь ходов, мышонок, — прошипел голос Аспида, звуча прямо в костях. — Ты как всегда предсказуем. Как мои дочки в их любовных романах. Ха-ха-ха!»

Я молча передвинул черного слона на c4, блокируя атаку. В мыслях ответил спокойно:

«Еще посмотрим, старина. Ты сегодня особенно болтлив. Навеселе после вчерашнего зрелища?»

«О, да!» — Аспид закатился шипящим смехом, от которого по коже побежали мурашки. — «Этот цирк с твоими «спасенными»! Золото! Чистое золото! Ты бы видел, что творилось на площади, пока ты сладко посапывал!» — В моем воображении всплыли картины: ночная площадь, факелы, толпа знатных дам Аспидиума, окружившая повозки с моими кандидатами. Григорий, Марк, Степан и Артем, сидели, как товар на витрине. — «Торги! Настоящие торги! За «писюны», как ты выражаешься! Летели состояния, Лекс! Поместья, шахты, фамильные драгоценности! Лора из «Стальных Кобр» заложила свою шпагу за право первая… э-э-э… «проверить боеспособность» Марка! А две знатные чуть не сцепились из-за молодого Артема! Ха! Их яды брызгали во все стороны! Прелесть! Лучшее развлечение за последние сто лет!»

Я передвинул ферзя, атакуя белую ладью. В мыслях усмехнулся:

«Рад, что повеселился. Надеюсь, хоть моим парням заплатят щедро?»

«О, они теперь богачи! Им осталось только выжить в объятиях своих новых… работодательниц. Ха!» — Аспид передвинул пешку, подставляя ладью под удар. — «Твой ход, пешка. Не затягивай, мне скучно.»

По комнате, как маятник гигантских часов, ходила Виолетта. Всю ночь. Ее каштановые волосы были растрепаны, изумрудные глаза горели лихорадочным блеском. Она бормотала себе под нос, жестикулируя, то заламывая руки, то прижимая их к пылающим щекам.

— …и платье… белое? Традиционно? Но черное — наш цвет, родной, элегантное… Ах! Но белое — невинность! Хотя кто поверит… — она закрутила прядь волос вокруг пальца. — …нижнее белье! Шелк? Черное? Алое? С кружевами? Или… или кожа? Нет, слишком! Он же может испугаться! Хотя… — она замерла, прикусив губу, затем резко зашагала дальше. — …сестры! Как уберечь его? Аманда точно подсыпет в вино возбуждающего! Элира… черт, после случая с револьверами я ее боюсь! Амалия… ооо, Амалия смотрит на него теперь как на икону! Надо поставить стражу! Лучше две! С «огнедышащими» арбалетами!…еда! Устрицы? Фазаны? Или что-то простое, родное… картошечка с грибами? Но откуда тут картошка?! — она схватилась за голову. — …церемония! На площади? В Зале Змеи? Папа должен благословить! А если он шутку дурацкую подшутит?! Оооох…Еще и Кассандра с охоты вернется. А как она отреагирует?!

Ее монолог лился непрерывным потоком тревоги, восторга и паранойи. Аспид в моей голове фыркнул.

«Слушаешь эту трескотню? — мысленно усмехнулся он. — Как белка в колесе. Века проходят, а они все те же: платья, белье, еда, ревность. Инстинкты, Лекс. Примитивные. Смешные.»

Я взял белую ладью своим ферзем. В мыслях парировал:

«Ты чего? Это же твоя дочь, по сути. Ты их создал, вдохнул силу, сделал тем, кто они есть. Они — твое отражение. Так что не смейся слишком громко.»

В голове воцарилась секундная тишина. Потом раздался низкий, задумчивый шипящий звук, похожий на кипение смолы.

«Моя? — прозвучал голос Аспида, вдруг лишенный насмешки. — Нет, мышонок. Я — их Бог. Источник. Начало. Но не отец. Они выросли в моей тени, впитали мою силу, мои… наклонности. Но их сумасшествие — их собственное. Как и твое. — Он передвинул короля, уходя от шаха. — Ты интереснее их. Гораздо. Ты… непредсказуемая игрушка. Моя любимая. И сейчас… — его голос снова зашипел с весельем, — …ты проиграл. Мат.»

На доске черный король был окружен. Вариантов не было. Я усмехнулся в тишине комнаты. Виолетта в этот момент вскрикнула, хлопнув себя по лбу:

— СВЯЩЕННИК! КТО БУДЕТ ВЕНЧАТЬ?! У НАС ЖЕ НЕТ МУЖСКИХ СВЯЩЕННИКОВ! АААА!

Я откинулся в кресле, глядя на побежденного короля, а затем — на свою невесту, мечущуюся по комнате в предсвадебном помешательстве. В голове Аспид тихо шипел от удовольствия. Игра продолжалась. И фигуры на доске реальности были куда интереснее шахматных.

Ледяной камень коридоров уже не давил — он принадлежал. Виолетта осталась позади, ее тревожное «Лексюша, только будь осторожен!» растворилось в гулкой тишине. Я шагал один. Но не как жертва, ведущая себя на убой. Как хозяин, возвращающийся в свои владения.

Стены, высеченные из черного базальта, дышали вековой тайной. Повсюду — змеи. Не просто орнамент. Живая символика рода. Они извивались на барельефах, впиваясь каменными клыками в мраморных грызунов. Окаймляли арки, сплетаясь в бесконечные узлы власти. Смотрели пустыми рубиновыми глазами из ниш — изваяния предков, застывшие в вечном шипении. Раньше их взгляды пробирали до костей. Теперь… они скользили по мне с молчаливым признанием.

Свечи в бронзовых змеевидных подсвечниках бросали пляшущие тени. Эти тени, казалось, кланялись глубже стражниц, замерших у проходов. Мои сапоги отдавались уверенным эхом по каменным плитам. Ни страха, ни настороженности — только благовейная тишина, сотканная из веков могущества этого места. И осознание, пронзительное и твердое, как рубин Перстня на моей руке:

Это все — мое.

Воздух был пропитан запахом воска, старого камня и едва уловимой, горьковатой силы — силы Аспида, вплетенной в саму ткань замка. Я вдыхал его полной грудью. Это был мой воздух. Мои коридоры. Мои змеи. Моя власть, выкованная в подземном аду и признанная ледяной Старшей Дочерью. Перстень излучал неяркое, но неоспоримое тепло, пульсируя в такт шагам. Каждый удар сердца отдавался эхом в древних стенах — здесь правит Альфа.

Я не просто шел к Амалии. Я вступал в свою вотчину. И эта готическая симфония камня, тени и вечного шипения змей была моим приветственным маршем. Страх растворился без остатка. Осталось лишь холодное, абсолютное принятие. И предвкушение. Какая маска наденет сегодня ледяная Амалия? Покорную ученицу? Расчетливую союзницу? Или в ее каре-зеленых глазах все еще будет гореть тот же немой трепет, что и в подвале, когда я забирал силу у ее "неудачников"?

Дверь. Знакомая. Черное дерево, инкрустированное серебряными головами Аспидов. Граница. Я поднял руку. Не для робкого стука просителя. Для уверенного, властного удара костяшками по твердой древесине. Звук гулко разнесся по коридору. Ответа не ждал. Просто нажал на тяжелую ручку и вошел. В свои владения. К своей… пока еще загадочной союзнице? Пленнице? Или чему-то совершенно новому, что предстояло выяснить за этим ужином.

Контраст с подвалом был разительным. Теплый свет десятка свечей в хрустальных канделябрах, мягкие ковры, запах старых книг, воска и… изысканной еды. И она.

Амалия стояла у стола, заставленного серебряными блюдами под крышками. Но не в своем привычном воинственно-элегантном наряде. Платье… Боги. Багровый бархат, облегающий каждый изгиб, как вторая кожа. Глубочайшее декольте, открывающее соблазнительные холмы груди почти до талии. Разрез сбоку — до бедра, сквозь который просвечивала нога в черном кружевном чулке и туфельке на тончайшей шпильке. Волосы, обычно собранные в безупречный пучок, были распущены, белоснежным водопадом ниспадая на плечи. Она была ослепительна. И смертельно опасна. Но не холодной расчетливостью, а… нервным блеском в каре-зеленых глазах, легкой дрожью в руках, которыми она поправляла складку скатерти.

Увидев меня, она вздрогнула, как пойманная на чем-то. Не улыбнулась. Сделала нечто невообразимое.

Она подбежала. Не плавно, не томно, а почти по-девичьи быстро. И… слегка поклонилась. Не глубокий реверанс графини, а быстрый, почтительный наклон головы. Ее пальцы, прохладные и чуть дрожащие, обхватили мою руку.

— Лекс… — ее голос звучал непривычно тихо, без привычной ледяной стали. — Добро пожаловать. Прошу… — Она повела меня не к столу, а к двум массивным креслам у камина, стоящим друг напротив друга. Между ними — низкий столик с той самой бутылкой "Слезы Аспида" и двумя бокалами. Горячие блюда дымились на большом столе чуть поодаль. — Садись… пожалуйста.

Я шел за ней, ощущая ее дрожь через тонкий бархат перчатки, которой она касалась моей руки. В голове крутилась одна мысль, ясная и нелепая: "Неужели? Серьезно? Эта ледяная стерва, эта безупречная машина власти… она изменилась? За… что? За то, что я ее грубо повалил на стол и пригрозил? За то, что показал силу? Или за этот чертов змеиный поцелуй щеки? Не может быть. Это ловушка. Должно быть. Но почему тогда она смотрит на меня не как на подопытного, а как на… на икону? Или на жертву, которую вот-вот съедят с особым удовольствием?"

Она усадила меня в кресло, ее движения были неестественно плавными, услужливыми. Потом быстро налила вина в оба бокала. Рука дрогнула, и темно-рубиновая жидкость чуть не пролилась на скатерть. Она смущенно сглотнула.

— Я… я рада, что ты пришел, — начала она, садясь напротив, но не откидываясь на спинку, а сидя на самом краю, как ученица перед строгим учителем. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по Перстню, потом упал на собственные руки, сжатые на коленях. — После… после сегодняшнего… в подвале… — Она запнулась, подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни насмешки. Было… смущение. И что-то еще. Страх? Благоговение? — Я поняла. Я поняла тебя. И твою силу. И… — она сделала глоток вина, будто для храбрости, — …и свою ошибку. Ты не пешка, Лекс. Ты… Альфа. По-настоящему. И я… я должна была увидеть это раньше.

Она говорила это искренне. Слишком искренне для Амалии. Это было жутковато. Я взял свой бокал, почувствовав знакомое тепло "Слез Аспида" и ее пристальный, почти жадный взгляд.

— Ошибка? — переспросил я спокойно, вращая бокал в руке. Рубин Перстня ловил отблески огня. — Какая именно? Что пыталась разбудить мою силу стрессом? Или что назвала людей, в которых течет твоя же кровь, пусть и искаженная, "списанным материалом"?

Она вздрогнула, как от пощечины. Щеки залил румянец.

— В-все, — прошептала она. — Все было ошибкой. Я смотрела на тебя… на всех… как на ресурс. Как на переменные в уравнении силы рода. Но ты… ты показал не силу. Ты показал власть. Другого рода. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты не просто принял дар Аспида. Ты… подчинил его. Даже в том… в том уродце. Ты забрал искаженную силу и вернул ему человечность. Этого… этого не должно быть. Это… — она искала слово, — …божественно.

В ее голосе звучал трепет. Настоящий. Как у адепта, узревшего чудо. "Черт возьми," — подумал я. — "Ее действительно завел не факт, что я ее повалил. Ее завело то, как я это сделал, и что я сделал потом. Сила. Чистая, жестокая власть над самой сутью их дара. Вот что для нее — афродизиак."

— И что теперь, Амалия? — спросил я, отпивая вина. Оно обожгло горло, разливаясь теплом. — Ты собралась передавать мне "бразды правления"? Или просто хочешь изучить феномен поближе? Записать в свою книжечку? Сделать пару… интимных замеров?

Она не смутилась. Наоборот, ее каре-зеленые глаза загорелись знакомым холодным интересом, но теперь смешанным с тем самым странным благоговением.

— И то, и другое, — ответила она честно, ее губы тронула тень улыбки. Она наклонилась вперед, и бархатное декольте открыло еще больше соблазнительной кожи. — Но сначала… ужин? И разговор. О настоящей власти. О том, как управлять этим змеиным гнездом. О том… — ее голос стал тише, интимнее, — …как нам обуздать моих сестер. Особенно ту, что сейчас, наверное, рвет на себе волосы и выбирает между кружевным и кожаным бельем на вашу… свадьбу. — В ее глазах мелькнул знакомый огонек насмешки, но без прежней злобы. Скорее… солидарность. — У нас с тобой, Лекс, теперь общее дело. И общие враги. Интересно, не правда ли?

Она подняла бокал в тосте. Я ответил тем же. А в голове зашипел довольный голос Аспида: "Видишь? Я же говорил. Инстинкты. Примитивные. Но как эффектно она переобулась, да? Ха! Игра становится восхитительной!"

Тишина за столом была густой, как соус на серебряном блюде. Амалия, обычно безупречная и властная, вела себя… странно. Она не смотрела мне в глаза, опустив взгляд на свою тарелку. Ела с преувеличенной аккуратностью, словно боялась уронить крошку или издавать звуки. Вилка в ее тонких пальцах казалась вдвое тяжелее. Она робко подносила крошечные кусочки дичи ко рту, словно пробуя что-то неизвестное, робко жевала, словно боясь привлечь внимание, и аккуратно глотала, напрягая горло. Питье вина тоже превратилось в церемонию: крошечные глотки, легкое покашливание, быстрый взгляд на меня — и снова в тарелку. Казалось, она уменьшилась в размерах, съежилась в своем роскошном багровом бархате. Эта новая, робкая Амалия была куда тревожнее прежней, уверенной в себе стервы.

Молчание тянулось. Только треск дров в камине и тихий звон серебра. Я ловил себя на том, что наблюдаю за ней больше, чем ем. Что с ней? Испуг? Стыд? Или какой-то… новый, изощренный план?

Наконец, она отодвинула тарелку, почти не тронутую. Встала. Движения были плавными, но без привычной кошачьей грации — скорее, осторожными.

— Лекс… — ее голос звучал тихо, почти неуверенно. — У меня… у меня есть для Вас подарок. В знак… признания. И извинения.

Она отошла в дальний угол комнаты, где стоял мольберт, накрытый темной тканью. Сняла покрывало с почти театральным жестом, хотя в ее глазах читалось не торжество, а… робкая надежда?

Я встал и подошел ближе. И остолбенел.

Картина.

Не эскиз. Не набросок. Полноценная работа. Масло? Темные, насыщенные тона, игра света и тени. Стиль… реалистичный, с легкой готической мрачностью. И сюжет…

Это был я. Яснее ясного. Мое лицо, поза, даже выражение — сосредоточенное, властное. Я стоял… обнимая Амалию. Она была изображена в своем обычном строгом платье, слегка прижавшейся ко мне, с выражением… странной смеси покорности и обожания на лице. Но самое шокирующее было в другом:

Я был абсолютно гол.

Каждая деталь была выписана с пугающей анатомической точностью. Мускулатура, тени на коже… и, конечно же, мой «друг». Который на картине выглядел так, словно отчаянно пытался сжаться, спрятаться и буквально уйти внутрь меня от смущения или ужаса. Эффект был одновременно комичный и сюрреалистично-жуткий.

— Как… — я выдохнул, ошеломленный. — Как ты успела? Меньше дня! Это же…

— Хобби, — прошептала Амалия, скромно теребя прядь белоснежных волос. Ее щеки слегка порозовели. Она явно гордилась работой. — Я… я быстро рисую. Когда есть вдохновение. И утром… после подвала… после того, как Вы… — она запнулась, не решаясь сказать «повалили меня на стол», — …мне было что запечатлеть. Вам… нравится, господин?

Я уставился на картину, потом на нее, потом снова на картину. Мой голый зад и «друг», пытающийся стать невидимкой, смотрели на меня с холста с пугающей отчетливостью.

— А почему я голый, — спросил я с ледяной вежливостью, — а ты в одежде? Несправедливо как-то.

Амалия смущенно опустила взгляд, но в уголках губ играла едва уловимая улыбка.

— Я… я бы тогда Вам не показала бы картину, — призналась она честно. — И… это подчеркивает Вашу первородную силу. Вашу… мощь. Неприкрытую. Истинную.

Я посмотрел на «мощь» на картине. На то, как она отчаянно пряталась. В голове всплыл образ Виолетты, которая, пока я был в отключке, инстинктивно прикрыла мне пах ладошкой при виде Аманды. «ДА ПОЧЕМУ ОНИ ВСЕ ЗАФИКСИРОВАНЫ НА ЭТОМ?!» — закипело внутри. — «Ах! Черт бы их всех подрал!»

— Да, мощь… чувствуется, — процедил я сквозь зубы, стараясь сохранить лицо. — Достойная работа, Амалия. Техника… впечатляет. Хотя, честно, я бы кое-какие штрихи добавил. Например, штаны. Или хотя бы фиговый листок размером с одеяло.

Но Амалия уже сияла. Моя критика явно не достигла цели. Она с гордым видом демонстративно повесила картину на видное место у камина — прямо напротив кресел. Теперь мой голый силуэт с «сжимающимся другом» и Амалия в моих объятиях стали неотъемлемой частью интерьера. Отличный фон для деловых переговоров.

— Эх… — вздохнул я, отводя взгляд от шедевра. — Ладно. О делах.

— Да, — оживилась Амалия, ее робость как рукой сняло при смене темы. Она подошла к массивному шкафу из черного дерева и вытащила кипу бумаг толщиной в добрый локоть. — Это отчеты за последний год. Графики служб стражниц. Схемы постов, ротации, логистика оружия и припасов. — Она с грохотом водрузила стопку на стол рядом со мной. — Для начала я хотела бы, чтобы Вы разобрались в устройстве нашей структуры охраны. Вникли. Может быть, внесли свои коррективы. — Она сделала паузу, и в ее голосе вновь прозвучала едва уловимая, но знакомая нотка неодобрения. — Учитывая, что первой Вы… выбрали Виолетту… — она едва заметно поморщилась, прошептав себе под нос: «…такой себе выбор…» — Вам будет полезно это знать. Чтобы понимать, чем Вы… управляете.

Я тяжело вздохнул, открывая верхнюю папку. Цифры. Имена. Графики. Расписания патрулей вокруг Аспидиума. Списки вооружения «Стальных Кобр». Отчеты о нарушениях… Это был океан бюрократии. Я начал листать, пытаясь уловить суть, чувствуя, как цифры плывут перед глазами.

И тут она подошла. Скользнула, как тень. Не спереди, а сзади. Ее руки легли на спинку моего кресла. Я почувствовал, как ее тело наклонилось, ее голова склонилась через мое плечо. Белоснежные волосы, пахнущие горьковатой полынью и чем-то дорогим, убранные за ушко, обнажили шею. Ее дыхание коснулось моей кожи. Запах духов — густой, дурманящий, опасный — ударил в нос, смешиваясь с запахом старой бумаги.

— Вот здесь, — ее шепот прозвучал прямо у моего уха, теплый и влажный. Ее палец с безупречным черным лаком тронул строчку в отчете. — …смотрите. Нестыковка в поставках арбалетных болтов на Северный бастион. Капитан третьей роты, Марго, всегда завышает запросы. Нужно урезать. И здесь… — палец скользнул ниже, почти касаясь бумаги, — …график ночных патрулей у Лесных ворот слишком редкий. После инцидента с арахнидами его нужно уплотнить. Аманда жаловалась…

Она продолжала шептать, ее губы почти касались моего уха. Каждое слово — дельное замечание, подсказка, совет. Но способ подачи… Ее близость, ее дыхание, ее запах, ее волосы, почти касающиеся моей щеки… Это была не помощь. Это была провокация. Испытание на прочность. На фоне картины с моим голым и сжавшимся «другом» это выглядело особенно издевательски.

Я сидел неподвижно, стараясь сосредоточиться на цифрах, а не на тепле ее тела за своей спиной и не на дурманящем шепоте в ухо. Перстень на пальце начал слегка вибрировать. То ли от напряжения, то ли от смеха Аспида в глубине сознания. Амалия явно играла в свою игру. И правила были все те же — опасные и двусмысленные.

Стопка бумаг казалась вдвое тяжелее под пристальным, дурманящим взглядом Амалии и ее шепотом в ухо. Я аккуратно закрыл верхнюю папку, стараясь не смотреть на висящую у камина картину со своим сжавшимся "другом".

— Я ознакомлюсь, — сказал я твердо, вставая. — И лично проведу с Виолеттой осмотр всего. Утром.

Амалия, все еще стоявшая сзади, робко коснулась кончиками пальцев моей груди сквозь ткань камзола. Ее прикосновение было легким, как паутина, но обжигающим.

— Я… я и сама могу показать, — прошептала она, ее голос вдруг стал хрипловатым, соблазнительным. — Все знаю. Каждый камень, каждую щель… — И прежде чем я успел отреагировать, ее губы коснулись мочки моего уха. Не поцелуй. Укус. Острый, болезненный, с нажимом. И следом — тихий, протяжный стон, вырвавшийся из ее горла. Такой чувственный, что по спине пробежали мурашки.

— Амалия, — я еле сдерживался, чувствуя, как волна желания накатывает вопреки воле. Голос звучал хрипло. Я повернулся к ней.

— Ах, да? — простонала она в ответ, запрокинув голову, ее глаза полуприкрылись. Она вела себя так, будто это я делал с ней что-то невероятно интимное, а не наоборот. Ее рука скользнула вниз по моему животу…

— Мое обещание стоит дорого, — я перехватил ее руку, не давая опуститься ниже. Глаза вспыхнули рубиновым предупреждением. — Я обещал Виолетте. Если хочешь… займи свою очередь. В списке. После свадьбы.

Ее лицо исказилось от обиды и ярости. Она не просто отпрянула. Она скользнула, как змея, и плюхнулась ко мне на колени, смахивая кипу драгоценных отчетов со стола на пол с грохотом. Ее роскошная грудь в багровом бархате буквально уперлась мне в лицо, перекрывая дыхание запахом полыни, духов и женской плоти.

— Я с кем вообще разговариваю?! — взорвался я, пытаясь отстраниться, но ее руки вцепились в мои волосы. — Графиня Амалия Аспидова? Или какая-то изголодавшаяся девица?!

Она чуток отстранилась, ее каре-зеленые глаза сверкнули обидой и фрустрацией. Нахмурилась.

— Это несправедливо! — выдохнула она, и в голосе зазвенели настоящие, детские слезы. — Я могу для тебя целый мир открыть! Знания! Власть! Доступ ко всему! А ты… ты заладил со своей Виолеттой! Как ребенок с новой игрушкой! Я… я…

Я не стал слушать. Инстинктивно, чтобы заткнуть этот поток истерики, я засунул указательный палец ей в рот.

Она замерла. Ее глаза расширились от шока. Потом… ее губы сомкнулись. Не больно. Но плотно. Она чуток прикусила подушечку пальца — предупреждающе, чувственно. А потом… начала медленно посасывать. Ее язык обвил палец, горячий и влажный. Взгляд не отрывался от моих глаз — вызов, смешанный с мольбой.

«ДА ТЫ… АХАХАХ!.. ДА КАК ТЫ ЕЕ?! ТЫ ЧЕГО?!» — в голове взорвался истерический, шипящий от восторга смех Аспида. «ЭТО ЖЕ ШЕДЕВР! ПАЛЬЦЕМ В РОТ! ДА ТЫ ГЕНИЙ УНИЖЕНИЯ, МЫШОНОК! АХАХА!»

— Успокойся, — прорычал я, глядя в ее полуприкрытые, мутные от возбуждения глаза. Палец был в плену ее рта. — Что ты как маленькое дитя? Всему свое время. Я должен мерить каждый свой шаг. А еще тут… ты напираешь. Слишком. Отпусти.

Она причмокнула, еще раз облизав палец, и неохотно разжала губы. Звук был влажным, неприличным.

— Укгу… — пронеслось что-то вроде согласия, но в ее взгляде все еще бушевала буря.

Я вытащил палец, мокрый и красный от ее слюны. Встал, сбрасывая ее с колен. Она сползла на ковер, как мешок, ее платье взъерошилось.

— Уже поздно. Я пойду, — сказал я, поднимая с пола кипу бумаг. Они были помяты, некоторые страницы выпали.

— А может… — она поднялась на колени, ее руки снова потянулись ко мне, глаза — огромные, полные отчаянного желания и обреченности. — …останетесь на ночь? Хоть… поспать? Рядом? Я не трону…

Я посмотрел на нее — на растрепанную, прекрасную, опасную, униженную и страстно желающую. На картину с голым собой. На разбросанные отчеты. Перстень горел на пальце.

— Тогда я точно не сдержусь, — сказал я тихо, но так, что она вздрогнула. — Не буди во мне зверя, Амалия. Не сегодня.

Я повернулся и пошел к двери, не оглядываясь. Слышал, как она поднялась. Слышал ее тяжелое, прерывистое дыхание — смесь злости, неутоленной страсти и сдерживаемых рыданий. Чувствовал ее взгляд, горящий спину. Она нехотя поплелась за мной, как привязанная. Ее шпильки цокали по камню медленно, будто она шла на казнь.

У двери я остановился. Она стояла в полуметре, дрожа, сжав руки в кулаки. Не прощалась. Не пыталась удержать. Просто смотрела. Ее каре-зеленые глаза были огромными и пустыми.

Я открыл дверь и вышел в прохладный коридор, прижимая к груди драгоценные, мятые бумаги. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, финальным стуком.

Тишина. Длиной в две секунды.

Потом из-за тяжелой дубовой двери донесся истошный, раздирающий крик. Крик чистой, безумной ярости и боли. Нечеловеческий. Как у раненой пантеры.

И сразу же — оглушительный звон бьющегося хрусталя и стекла. Бокалы. Бутылка. Летящие в стену с бешеной силой. Еще крик. Еще звон разбиваемого вдребезги ужина и, возможно, мебели.

«С огнем играешь, мышонок, — прошипел в голове довольный голос Аспида, едва различимый за какофонией разрушения. — «Прекрасно сыграно. Но помни — обожженная змея кусает больнее всего. Ха-ха-ха…»

Я ускорил шаг по коридору, направляясь к своим покоям. К Виолетте. К относительному спокойствию. За спиной, за дубовой дверью, продолжался адский концерт ярости отвергнутой Старшей Дочери. Игра продолжалась. И ставки только что взлетели до небес.

Холодный камень коридоров Западного крыла гулко отдавался под сапогами. Воздух здесь был другим — не пропитанный духами сестер, а затхлый, пыльный, с легким оттенком пота и мужского присутствия. Благо, Виолетта с ее свадебным безумием хоть ненадолго отвязалась. Ее общество, признаться, мне не претило — в ней была какая-то безумная искренность. Но эта гипертрофированная забота, вечные прикосновения, проверки, не замерз ли, не голоден ли, не устал ли… Будто я хрустальная ваза, а не выживший в Жатве и заставивший Старшую Сестру плакать от благоговения. Она перегибала палку.

Я шел проведать своих. Единственную группу в этом змеином гнезде, где не было женщин. Григория, Марка, Степана, Артема. Теперь еще и спасенных из подземного ада — два десятка изможденных теней, которых я вытащил из лап уродства. Нужно было убедиться, что с ними все в порядке. Что их кормят, поят, дали кров и не третируют «милостивые госпожи». Благо, после моего приказа и шока Амалии, их поселили прямо в замке, в Западном крыле. Не нужно было идти в сам Аспидиум, где каждый переулок таил риск быть «любезно приглашенным» в какой-нибудь будуар группой восторженных гопниц в юбках.

Сводчатые потолки здесь были ниже, светильники — тусклее, факелы коптили на стенах. Тени плясали грубее. Служанки и стражницы, попадавшиеся на пути, уже не шептались так громко и похабно, как раньше. Видели меня — замирали, кланялись с почтительным «Ваша Светлость», но взгляды их были прилипчивыми, как смола. Особенно одной.

Она попадалась мне уже третий раз за утро. Та самая, что с Амандой скреблась у моей двери в ту ночь, когда я чуть не стал жертвой «эксперимента». Девушка… ну, девушкой ее можно было назвать с натяжкой. Пышнотелая, румяная, с лицом как полная луна и глазами-щелочками, полными глуповатой наглости. Но главное — ее грудь. Боже правый, эти буфера! Казалось, они живут своей жизнью, огромные, упругие холмы, едва сдерживаемые простым серым платьем служанки. Лифчик явно сдался в неравной борьбе. Каждый ее шаг был испытанием для ткани, каждый поклон — рискованной авантюрой. Когда она склонялась, а склонялась она низко, с преувеличенным почтением, казалось, вот-вот — и две белоснежные, аппетитные глыбы вывалятся наружу, похоронив под собой все живое в радиусе пяти метров. Меня, в первую очередь. У меня в голове прочно засела мысль: ей срочно нужен инженерный проект по укреплению, а лучше — доспехи.

— Ваша Светлость! — ее голос был сладким, как прокисший мед, когда она снова материализовалась из ниши прямо передо мной, загораживая путь. Она снова поклонилась — глубоко, так что я увидел не только опасную тряску ее «богатства», но и розовую кожу на затылке под рыжими кудряшками. — Какая удача снова встретить вас! Всевышний Аспид посылает мне знаки!

— Знаки? — сухо спросил я, пытаясь обойти эту живую преграду. — Знаки чего? Неминуемой катастрофы с твоим декольте?

Она захихикала, не поднимаясь, ее грудь колыхнулась угрожающе близко к моим сапогам.

— Ой, Ваша Светлость, шутите! Нет, знаки того, что я должна Вам услужить! — Она выпрямилась, тяжело дыша, и прижала руки к груди, как бы сдерживая бунтующих узников. — Вы ведь идете осмотреть новые покои? Те, что для Вас готовят? Огромные! Просторные! С балконом на закат! Я там сейчас тружусь, пылинку к пылинке вытираю! Не угодно ли лично удостовериться в чистоте? Дать указания? — Она подмигнула мне своей щелочкой. — Я лично для Вас стараюсь, господин. Очень лично.

Мысль о новых покоях зацепила. Любопытство зашевелилось. Куда они меня собрались переселять? Из моей нынешней «золотой клетки» Виолетты? И зачем такая спешка? И почему именно эта ходячая эрогенная зона так настойчиво предлагает?

— Спасибо за рвение, — отрезал я, пытаясь сохранить дистанцию. — Но я спешу к своим людям. Покои подождут.

— Да они вот прям здесь! — воскликнула она, делая шаг назад и указывая на массивную дубовую дверь в конце короткого коридора. — Рядом! Совсем рядом! Пяти минут не займет! Уверена, с Вашими людьми все в порядке, их обихаживают как принцев! А вот Ваше будущее логово… — Она нарочито облизнула губы. — …оно того стоит! Прямо за этой дверью!

Любопытство пересилило осторожность. И усталость от ее навязчивости. Ладно уж, черт возьми. Посмотрю, что они там напридумывали. Хотя бы чтобы отвязаться.

— Ладно, — буркнул я. — Показывай. Быстро.

Ее лицо расплылось в торжествующей улыбке. Она лихо повернулась (ее «богатство» едва не сбило со стены факел), подбежала к двери и с церемонным жестом распахнула ее.

— Войдите, Ваша Светлость! Уверена, Вы будете… впечатлены!

Я шагнул через порог.

Первое, что ударило — масштаб. Комната была огромной. Огромной и мрачно-роскошной. Высокие стрельчатые окна с витражами, изображающими кровавые битвы змей с археоптериксами. Темные дубовые панели на стенах. Громадный камин, в котором могли бы сгореть три лошади разом. Потолок, теряющийся в полутьме, поддерживаемый каменными колоннами, обвитыми каменными же змеями. Пол — плиты темного мрамора, покрытые шкурами неведомых зверей. И в центре всего этого готического великолепия…

Кровать.

Нет, не кровать. Царское ложе. Подиум из черного дерева. Шатровый балдахин из тяжелого бархата цвета запекшейся крови. И само ложе… Боже. Оно было рассчитано минимум на шестерых. Широкое, могучее, с резными змеиными головами по углам. На нем спокойно мог устроить смотр своим войскам какой-нибудь древний король.

Вот тебе и "ложе", — пронеслось в голове с ледяной ясностью. — Расчет на моих пятерых будущих жен? Или на оргии? Аманда уже мысленно разложила всех по местам?

Я обернулся, чтобы спросить у служанки, в чьей воспаленной фантазии родился этот монстр… И замер.

Дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась. Щелкнул ключ в тяжелом замке.

Служанка стояла спиной к двери, опустив голову. Ее пышные плечи слегка дрожали. Когда она подняла лицо, на нем не было ни глуповатой наглости, ни сладкой лести. Была виноватая, жалкая скорбь.

— Простите, Ваша Светлость, — прошептала она, голос дрожал. — Мне… приказали.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я медленно повернул голову назад, к необъятному ложу.

Из-за тяжелых складок кроватного балдахина выглянула пара глаз. Широко распахнутых. Изумрудно-зеленых. Глаз, в которых плясали знакомые безумие, похоть и торжество хищника.

Аманда.

Она выплыла из-за кровати, как змея из укрытия. На ней было что-то струящееся, полупрозрачное, цвета молодого яда, едва прикрывающее точеный стан и длинные ноги. Рыжие волосы были распущены по плечам огненным водопадом. На губах играла та самая сладкая, безумная улыбка.

— Сука, — выдохнул я, не в силах сдержать ярость и отвращение к собственной доверчивости. — Вот куда ты пропала без следа. Готовила ловушку.

Аманда сделала несколько шагов навстречу, ее движения были плавными, гипнотическими. Запах ее — тяжелый, дурманящий, как перезрелый персик — заполнил пространство.

— Ловушку, милый Лексик? — она захихикала, и звук был как шелест чешуи по сухим листьям. — Нет-нет! Я готовила… сюрприз. Самый лучший подарок для нашего нового Альфы. — Она обвела рукой огромную комнату, ее взгляд скользнул по гигантской кровати. — Твои будущие владения. И… — ее глаза сверкнули, — …первую пробу того, что тебя здесь ждет. Не хочу отставать от сестричек, знаешь ли? Виолетта с ее девичьими фантазиями… Амалия со своим внезапным обожанием… Пора и мне напомнить о себе!

Она была в двух шагах. Я почувствовал исходящее от нее тепло и опасность. Проклятье. Попался. Как последний лох. Из-за любопытства и навязчивой груди служанки. В голове пронеслось лишь одно, горькое и ясное: Доверять нельзя никому. Особенно — в этом проклятом змеином гнезде. А Аспид, наверное, уже катается от смеха где-то в своих иллюзиях.

— И что ты хочешь, Аманда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на адреналин, стучавший в висках. Ловушка захлопнулась, но сдаваться рано.

Она не ответила сразу. Вместо этого сделала шаг вперед и… совершила реверанс. Не просто поклон. Это был театральный, преувеличенно глубокий книксен, когда ее голова опустилась почти до колен, а округлости зада оказались на уровне моего пояса. Так низко, что я инстинктивно отпрянул — показалось, что она вот-вот клюнет меня в пах. Из-под полупрозрачной ткани платья открылся вид на кружевные подвязки и безупречную кожу бедер. Я резко отвел взгляд.

— Скромничаешь, Альфа? — прозвучал ее смешок снизу. Она выпрямилась с кошачьей грацией, и… в ее руках появилась бутылка.

Я моргнул. Бутылка. Огромная. Литров на три, не меньше. Массивное зеленое стекло, толстый слой пыли, старая восковая печать с эмблемой Аспида. Откуда?! — мелькнула паническая мысль. На ней же почти ничего нет! Этот струящийся хлам скрывает разве что ее наготу, но никак не трехлитровый булыжник! Нет! Стоп! Я не хочу знать, откуда она это вытащила!

— Я хотела сделать подарок тебе, — Аманда невинно захлопала длинными ресницами, прижимая бутылку к груди так, что стекло угрожающе впивалось в тонкую ткань. — На свадьбу. Попробуй. Тебе понравится. Это самое лучшее вино, которое мы делаем в Первом Городе. Оно настаивается пятьдесят лет в дубовых бочках подземелья. Вкус… божественный. Как первый поцелуй… или последний вздох. — Она протянула бутылку, ее зеленые глаза сияли ожиданием.

Подарок на свадьбу, которую она явно не одобряет. Отраву подсунула? — подумалось мгновенно. Но отказаться — значит показать страх. Или дать ей повод для новой истерики. Перстень на пальце был холоден. Сила Аспида дремала, но я чувствовал ее — она могла сжечь яд, если что. Надеялся.

— Благодарю, — сказал я, принимая бутылку. Она была неожиданно тяжелой, холодной. Пыль осыпалась на перчатки. — Щедро. Учту при составлении свадебного меню. Виолетта будет в восторге.

На лице Аманды на миг мелькнула гримаса при упоминании сестры, но тут же сменилась сладкой улыбкой.

— О, не откладывай на потом! — она сделала шаг ко мне, ее запах — переспелые фрукты и опасность — стал гуще. — А пока… почему бы не опробовать мягкость кровати? — Она кивнула на гигантское ложе. — Там очень-очень удобно… Я проверила. Лично. — Ее взгляд скользнул к служанке, которая стояла у двери, как приговоренная, и нервно сглотнула, заставляя свои "буфера" опасно колыхнуться. — Мы можем… показать?

Вот и настал момент истины, — подумал я. — Или оргия, или нож в спину. А может, и то, и другое.

— Спасибо за предложение, — ответил я с ледяной вежливостью, делая шаг назад к двери. — Но я уже задержался здесь дольше, чем планировал. Расписание забито более важными делами. Проверка моих людей, например. — Я посмотрел на Аманду, потом на перепуганную служанку. — Вы же сами можете проверить мягкость. Вдвоем. Или… уже проверяли? — добавил я с нарочитой невинностью.

Служанка ахнула и покраснела так, что ее щеки стали цвета спелого томата. Аманда же замерла, ее сладкая маска на миг сползла, обнажив ярость.

— Что?! — вырвалось у нее.

— Ну… Вы же сказали, что с ней часто проверяете кровати, — пожал я плечами, сохраняя невозмутимость. — Я не осуждаю. Ваше дело. Кто в нашем роде без греха? — Я повернулся к служанке. — Открой дверь, пожалуйста. Я спешу.

Аманда опомнилась. Ее лицо исказилось от бешенства и унижения.

— Лекс! Ты не так понял! Это не то, что ты подумал! Я… я имела в виду… — она заикалась, что было для нее неслыханно.

— Ничего страшного, — отмахнулся я, глядя на служанку. — Я адекватен. Все мы взрослые люди. Открывай.

Служанка метнула испуганный взгляд на Аманду, которая стояла, сжав кулаки, ее рыжие волосы казались настоящим пламенем гнева. Затем, с явной неохотой, девушка достала из складок своего платья массивный железный ключ. Рука ее дрожала, когда она вставляла его в замок. Щелчок прозвучал громко, как выстрел.

— Без ключа… снаружи не открыть, сэр, — прошептала она виновато. Значит, ловушка была спланирована до мелочей.

Пока служанка тянула тяжелую дверь, за моей спиной раздалось низкое, змеиное шипение Аманды:

— …девственник… трус… недотрога… ничего не понимает в истинном удовольствии… ссс…

Я не обернулся. Шагнул в прохладный полумрак коридора. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком, отрезая запах духов, ярость и образ гигантской кровати.

Я стоял, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на бутылку в руках. Трехлитровый монстр. "Слезы Аспида". Пятидесятилетней выдержки. Подарок на свадьбу от сестры, которая только что назвала меня трусом и девственником. Или попытка отравления? Или и то, и другое? В этом замке все было возможно.

Глубокий вздох вырвался из груди. Усталость навалилась тяжелым плащом. Но отступать было некуда. Я оттолкнулся от стены и пошел. Тяжелыми, но твердыми шагами. Прочь от готического безумия "подарочной" комнаты. К своим людям. К единственному островку относительной нормальности в этом море змеиного безумия. Бутылка "Слез" болталась в руке как трофей, как доказательство выигранной мелкой стычки в бесконечной войне. Но война, как знал я, только начиналась. И Аманда, униженная и злая, теперь была еще опаснее.

Стражница у дверей Западного крыла — крепкая девица с чеканным профилем и холодными глазами — буквально расцвела, когда я к ней обратился. Ее щеки порозовели, стальная осанка смягчилась, а взгляд внезапно стал томным.

— Ваша Светлость! — она щелкнула каблуками так рьяно, что эхо пошло по коридору. — К Вашим людям? Сейчас! С величайшим удовольствием! — Она почти побежала впереди, хихикая в ладонь и украдкой бросая на меня взгляды, полные немого обожания. «Еще одна, чей разум сожрали зеленые глаза и титул Альфы», — подумал я с горечью. — Вот здесь, господин! — Она распахнула тяжелую дубовую дверь с церемонным жестом, задержавшись так, чтобы я ненароком мог коснуться ее в дверном проеме. Я ловко увернулся.

Дверь захлопнулась за мной, отрезая ее разочарованное «ах!».

И тут… я остолбенел.

Комната для кандидатов и спасенных была просторной, но аскетичной: каменные стены, соломенные тюфяки, бочки с водой. Но атмосфера царила не трудовая и не скорбная. Она была… экстатически-мрачной.

В центре, на импровизированном возвышении из пустых ящиков, стоял Степан. Но не тот согбенный, вечно молящийся шепотом крестьянин. Нет. Он стоял прямо, руки воздеты к сводам, лицо искажено священным экстазом и праведным гневом. Его глаза горели фанатичным огнем. Вокруг него, на коленях, тесным полукругом сидели все остальные. Григорий, Марк, Артем, спасенные из подземелья — все два десятка мужчин. Их лица были обращены к Степану с благоговейным ужасом и надеждой. Даже Марк, вечный скептик, смотрел на оратора, забыв про свои тетради.

— …и узрели мы истину! — гремел Степан, его голос, обычно тихий, теперь звучал как медный колокол. — Женщины сего проклятого рода! Да и все дочери Евы в этом оскверненном мире! Суть суть порождения змея искусителя! Алчные! Корыстные! Злобные! Согрешившие против самого естества человеческого, против замысла Господа! Они — сосуды гордыни и похоти! Они…

Он делал паузу, его грудь тяжело вздымалась. В комнате повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь сдавленными всхлипами одного из спасенных и шуршанием соломы под коленями.

— …они жаждут поработить мужеский дух! Высосать соки! Осквернить чистоту! — Степан ударил себя в грудь кулаком. — Но мы! Мы, избранные Господом, прошедшие сквозь горнило Жатвы и тьмы подземной! Мы не покоримся! Нельзя подаваться их сладкому греху! Нужно бороться! Сражаться! Душой и телом! Сохранить…

Я не слышал, что нужно сохранить. Мой взгляд скользнул по истово молящимся лицам. По Григорию, чье обычно спокойное лицо было напряжено как струна. По Артему, который всхлипывал и крепче сжимал в руках какой-то камушек — видимо, новый фетиш. По Марку, который вдруг вытащил блокнот и что-то яростно записывал — вероятно, симптомы массового психоза.

В ушах стоял звон. После Аманды с ее бутылкой-сюрпризом и намеками на оргии с полногрудой служанкой… после этого… Мозг отказывался обрабатывать.

Инстинктивно, почти не глядя, я поднес к губам огромную бутыль «Слез Аспида». Сорвал восковую печать зубами. Выплюнул ее на каменный пол. И запрокинул бутылку.

Темно-рубиновая влага хлынула в горло. Густая. Сладковато-терпкая. С нотами чего-то древнего, древесного, и… опасного. Искры пробежали по венам. Голова слегка закружилась. Аманда не врала. Оно было… божественным. Как первый поцелуй ангела-отступника. Или последний глоток перед казнью. Я сделал один глоток. Второй. Третий. Жадно. Пытаясь смыть абсурд происходящего.

— …СРАЖАТЬСЯ! — проревел Степан, указывая пальцем куда-то в пространство над головами коленопреклоненных. — С их чарами! С их ядом! С их лживой нежностью! Воздвигнем стену целомудрия и веры! Станем чище снегов Изнанки! И Господь узрит нашу стойкость и…

Бутылка оторвалась от губ. Я смотрел на эту сцену: проповедник на ящике, паства на коленях, готические своды, запах соломы, пота и дорогого, пятидесятилетнего вина. И чувствовал, как хмельная волна от «Слез» накатывает на сознание, делая весь этот кошмар чуть менее реальным, чуть более… сюрреалистично-смешным.

«Ну конечно, — подумалось сквозь легкий винный туман. — Матриархат, угроза насилия и вечный страх довели их до религиозного фанатизма. Кто следующий? Марк объявит себя пророком токсикологии? Артем начнет проводить экзорцизм?»

Я опустил почти опустевшую тяжелую бутылку на пол. Звук глухо прокатился по камню. Степан обернулся. Его фанатичный взгляд упал на меня. На бутылку. На мои, наверное, слегка остекленевшие глаза.

— Лекс! — воскликнул он, протягивая ко мне руки, как к иконе. — Присоединяйся к нам! Встань во главе святого воинства против дочерей зла! Ты, чистый духом, не покорившийся их…

— Степан, — перебил я, голос звучал хрипло от вина и усталости. — Заткнись. Просто… заткнись. И всем — спать. Сейчас же.

Фанатичный огонь в его глазах дрогнул, сменившись растерянностью и обидой. Мужчины на коленях зашевелились, недоуменно переглядываясь. Григорий первым тяжело поднялся, отряхивая солому с колен. В его взгляде читалось облегчение.

Я повернулся и вышел, оставив их в полумраке комнаты с недопитой бутылкой "Слез Аспида" и недопетым гимном священной войны против всего женского рода. За дверью меня ждала все та же томящаяся стражница. И весь безумный замок. И пять сестер. И игра Аспида.

"Божественное вино, — подумал я, шагая по коридору, чувствуя, как тепло разливается изнутри. — Но чертовски крепкое". И как вовремя. Ибо то, что творилось за спиной, было крепче любого вина. И опаснее любой ловушки Аманды. Религиозный фанатизм в змеином гнезде… Вот уж действительно "веселуха" только начиналась.

Хроника Дома Аспидовых

Ежеквартальные ведомости для внутреннего пользования рода.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ СОВЕТА СЕСТЕР.

Особа:

Элира Аспидова

Вторая Старшая Дочь Аспида, Главный Библиотекарь Изнанки, Хранительница Запретных Фолиантов

Псевдоним в архивах: "Тихий Ураган"

Статус:

Тяжелый воздух казармы, пропитанный запахом пота, соломы и религиозного фанатизма, сгустился до предела. Степан на своем ящичном пьедестале замер с воздетыми руками, его лицо, искаженное экстазом, обратилось ко мне. В глазах — немой вопрос и… обида святого, которому помешали вознестись на небеса.

Я шагнул вперед, отбрасывая длинную тень от высоких окон. Моя рука легла ему на плечо — не грубо, но твердо. Перстень Рода холодно блеснул в полумраке.

— Степа, — голос прозвучал громко, перекрывая гулкое эхо его последнего "СРАЖАТЬСЯ!". — Сваливай уже вниз. Не видишь — я буду говорить. Место занято.

Он вздрогнул, как от удара током. Фанатичный блеск в глазах померк, сменившись растерянностью и детской обидой. Он неуклюже сполз с ящиков, потирая плечо, и затерялся в толпе, опустив голову. Солома хрустнула под его сапогами.

Я взобрался на импровизированную трибуну. Два десятка глаз уставились на меня. Григорий — с привычной осторожностью и усталостью. Марк — с научным любопытством, уже доставая блокнот. Артем — со следами недавних слез на щеках. Спасенные — с животным страхом и надеждой. И все — с глухим ропотом возмущения, который начал нарастать, как прибой перед штормом.

— Времена бестий прошли, — мои слова резали нарастающий гул, как нож. — Слышите? Прошли. Я больше не кандидат. Не жертва. Я — Лекс Аспидов. Альфа. Лидер этого проклятого рода. И правила… — я оглядел их, задерживая взгляд на самых мрачных лицах, — …правила изменились с моего прихода.

Ропот перерос в открытый гул. Кто-то сзади выкрикнул хрипло:

— Змеюки проклятые! Им только одного и надо! Нас изнасиловать!

— Верно! — подхватил другой. — Кобры ядовитые! Им бы только…

— УСПОКОЙТЕСЬ! — мой голос грохнул, как выстрел, эхом отразившись от каменных сводов. Сила Перстня, та самая, что усмирила Амалию и поглотила мутантов, дрогнула в воздухе. Гул стих, сменившись напряженной тишиной. — Да. Хотят. Согласен. — Я кивнул в сторону двери, за которой был весь женский Аспидиум. — У них была… голодовка. По мужскому полу. Долгая. Очень. Это факт. Как и то, что вы все еще живы. И вас не насилуют по пятьдесят раз на дню. Знаете почему?

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Потому что я приказал. Моим словом здесь повелевают. И пока оно — закон, ваши задницы в относительной безопасности. Относительной, — подчеркнул я, видя, как у кого-то мелькнула надежда, а у кого-то — скепсис.

— Ну… разочек в день можно… — пробормотал чей-то голос из угла.

Послышался глухой удар и сдавленное: «Ты чо, дурак? Тише!».

— Вам будет дана возможность, — продолжил я, гася начинающийся шепот. — Не просто выживать. Жить. Показать себя. Заключить брак. Построить дом. Завести детей. И жить… счастливо. Насколько это возможно в Изнанке.

Скептические взгляды смягчились. Слово "счастливо" прозвучало здесь как заклинание из другого мира.

— Но чтобы не было хаоса, бардака и оргий на каждом углу, — моя интонация стала жестче, — я решу, как все будет проходить. По правилам. Четко. Без самодеятельности. Понятно?

Кивки. Недоверчивые, но кивки. Даже Григорий слегка склонил голову.

— Степан! — позвал я. Тот вздрогнул, поднимая испуганный взгляд. — Ты хотел священную войну? Отлично. У тебя будет поле боя. Ты будешь проводить церемонии венчания. Освящать союзы. Благословлять семьи. Без фанатизма. Без "дочерей зла". По канонам. Каким — разберемся. Справишься?

Степан побледнел, потом покраснел. Он посмотрел на свои руки, которые только что воздевал к небесам в призыве к войне, потом на меня. В его глазах бушевала внутренняя борьба: фанатик против потенциального мирного батюшки. Наконец, он сглотнул и кивнул, тихо, но твердо:

— Справлюсь… Лекс.

— Отлично. — Я спрыгнул с ящиков, ощущая усталость, но и странное удовлетворение. — Я знаю, через какой ад вам пришлось пройти. Жатва. Лес Голосов. Криофаги. Гексакулусы. Склеп. Предательство. Страх. Но этот ад — позади. Теперь вы… — я обвел рукой комнату с соломенными тюфяками и бочками воды, — …в раю. Мужском раю.

Мои слова повисли в воздухе. Несколько человек неуверенно переглянулись. Кто-то скептически хмыкнул. Я последовал их взглядам: голые каменные стены, солома на полу, запах немытого тела и отчаяния.

— Мда… — пробормотал я себе под нос, вспоминая обещания Амалии и Виолетты. — А мне говорили, что вы тут как у Христа за пазухой… Наврали, сволочи. Исправим. Жилье у вас будет свое. Настоящее. Целый дом. С кроватями. Со столами. С… окнами.

Надежда загорелась в глазах у многих. Настоящие кровати! Окна!

Григорий подошел ближе. Его бывалый взгляд все еще был полон сомнений, но в нем появилась тень доверия. Он потер щетинистый подбородок.

— Лекс… — начал он, неловко кашлянув. — Я, конечно, стар. Борода седая. Но… — он замялся, смущенно глянув в сторону, будто вспоминая тот самый опасный «буфер». — Та служанка… ну, с… объемными достоинствами… Можно я… ну… позову ее? На свидание? Так… по-человечески? — Он произнес это с такой серьезностью и робостью, как будто просил разрешения на штурм вражеской крепости.

В комнате повисла тишина. Потом кто-то сдержанно фыркнул. Марк замер с карандашом над блокнотом, записывая: "Первая зафиксированная попытка социальной адаптации кандидата Григория (40+) к новым матриархально-райским условиям. Объект интереса: самка рода Homo Serviens с гипертрофированными молочными железами".

Я посмотрел на Григория — на его морщинистое, но еще сильное лицо, на смущение в глазах ветерана, и широко улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.

— Григорий! — хлопнул я его по плечу. — Это не просто хорошая идея! Это блестящая идея! Первый шаг к мирному сосуществованию! Конечно же! Бери! Иди! Зови! Я только за! Скажи ей… — я понизил голос, делая вид, что делюсь великой тайной, — …что у тебя есть личный резерв "Слез Аспида". Пятидесятилетней выдержки. На двоих.

Григорий сначала остолбенел, потом его лицо расплылось в редкой, чуть смущенной ухмылке. Он кивнул, поправил пояс и с внезапно выпрямившейся спиной направился к двери. По дороге он наступил на солому, которую Степан, уже мысленно примеряя роль мирного батюшки, начал аккуратно сметать в угол.

Комната взорвалась смехом — нервным, снимающим напряжение, но настоящим. Даже самые мрачные из спасенных ухмыльнулись. Артем перестал всхлипывать и с любопытством смотрел на уходящего Григория.

Я стоял посреди этого внезапно ожившего мужского «рая», слушая смех и видя первую искру нормальной жизни в их глазах. Пока что с соломой на полу и сомнительными перспективами у Григория. Но начало положено. Осталось только выбить у Амалии настоящий дом, успокоить Элиру с ее револьверами, не дать Аманде кого-нибудь отравить, подготовить Степана к венчаниям и… провести собственную свадьбу с Виолеттой, которая, наверное, уже примерила сороковое кружевное белье.

Легко. Всего лишь очередной день в змеином раю. Я поймал взгляд Марка, который уже рисовал в блокноте схему "Оптимальное расположение окон в мужском общежитии с учетом инсоляции и вероятности подглядывания служанок". Хотя бы кто-то мыслил практично. Остальное… как-нибудь переживем. Главное — начали смеяться. Это уже победа.

Каменные ступени встретили ладонь ледяным прикосновением сырости. Снизу, словно из другого мира, доносились обрывки смеха и гул оживленных голосов моих людей — мирские заботы, планы на будущее, шепот о служанках… Григорий, небось, уже вовсю высматривает ту самую, с "выдающимися достоинствами". Уголок рта невольно тронула усмешка. Пусть хоть у них всё будет хорошо.

Я поднялся на пару ступеней выше, туда, где коридоры замка дышали светом факелов, и вдруг… в животе что-то кольнуло. Не боль, скорее, странное, щекочущее ощущение, будто сотня муравьев разом пустились в безумный бег под кожей. Замер, нахмурившись, пытаясь понять причину внезапной тревоги. Что за чертовщина? Я же ничего не ел…

Мысль молнией пронзила сознание: Вино!

Но мое тело должно было… СТОП!

Муравьиное шевеление превратилось в горячий, густой поток, растекающийся из живота по всем венам. Не яд. Не боль. Нечто… иное. Огненное. Жаждущее. И ниже пояса… о да, там началось стремительное, неудержимое пробуждение, совершенно не к месту.

АМАНДА! ТВОЮ МАТЬ! — мысль взорвалась яростью и пониманием. Ее "божественное" вино! Пятидесятилетней выдержки! С "нотками ангела-отступника"! И, видимо, с щедрой порцией самого сильного афродизиака, какой только смогла сварганить эта рыжая бестия! — "Подарок на свадьбу"! Сука!

— Вам плохо, господин? — знакомый голос, полный заботы и… чего-то еще. Та самая стражница, что провожала меня к помещению. Она стояла на ступеньке ниже, ее чеканное лицо было искренне встревожено. — Вы так побледнели… и… глаза…

Я повернулся к ней. И мой взгляд… он словно зацепился. Не за тревогу в ее глазах. За высокую грудь, подчеркнутую кожаным доспехом. За линию бедра. За пухлые губы, приоткрытые от беспокойства. Какая же она… сексуальная, — пронеслось в голове, не моя мысль, а навязанная, огненная, из того самого вина. — И как же я ее хочу. Прямо сейчас.

Разум на миг помутнел. Животный импульс оказался сильнее воли. Я не помнил, как двинулся. Одно мгновение — я стоял, следующее — стражница уже была в моих объятиях. Мои руки, грубые, жаждущие, скользнули по ее спине, впились в упругие бока, потянули к себе. Она вскрикнула от неожиданности, но не вырвалась. Наоборот — ее тело на миг обмякло, ответило теплом, она буквально растаяла в моих руках, тяжело дыша. Ее глаза округлились, но не от страха. От шока и… пробудившегося ответного желания?

Я не думал. Я действовал. Подхватил ее на руки — она была легкой, несмотря на доспехи — и повалил на холодный каменный пол лестничной площадки. Луч изнанки из узкого окна высветил пылинки, танцующие в воздухе. Мои пальцы дрожали, отстегивая пряжки ее кожаной куртки. Под ней — простой холщовый хитон, а под ним… обычное льняное белье. Никаких кружев. Но вид этой простоты, этой теплой кожи под грубой тканью, вздымающейся груди… Он сводил с ума сильнее любого шелка. Я прижался губами к ее шее, чувствуя, как бьется жилка под кожей, слыша ее прерывистые стоны.

— Стой! — пронзительный, истеричный крик разрезал пыльный воздух. — Это меня! Меня надо! Ты не туда лезешь, милый! Остановись!

Аманда. Она стояла на пару ступеней выше, ее рыжие волосы растрепаны, лицо искажено ревностью и паникой. Она протягивала ко мне руки.

Стражница подо мной недовольно цыкнула, ее тело напряглось, готовое к обороне или… к продолжению? Этот звук, этот жест… они как ледяная вода. Миг — и пелена афродизиака слегка рассеялась. Я понял. Понял, что делаю. Понял, где нахожусь. Понял, с кем я это делаю.

С отвращением к себе и к безумной рыжей, что устроила этот цирк, я резко оттолкнулся от стражницы и вскочил на ноги. Она осталась лежать на полу, растерянная, с разорванным у ворота хитоном, тяжело дыша, смущенно прикрываясь руками.

— Извини, — буркнул я ей, голос хриплый от неконтролируемого возбуждения и ярости. — Это не я. Это… — Я не стал объяснять. Не ее вина.

Я схватил Аманду за руку выше локтя — не за запястье, а жестко, как тисками. Она вскрикнула от боли.

— Ты что творишь?! — прошипел я, таща ее вверх по лестнице. Она спотыкалась, пытаясь вырваться. — Ты хоть понимаешь, что сделала?! Вколотила мне в кровь какую-то дрянь?!

— Я же… я же ничего… — захныкала она, настоящие слезы брызнули из ее зеленых глаз. — Отпустите, господин… Больно! Я хотела как лучше! Чтобы ты… чтобы ты захотел меня! А не какую-то стражницу!

Я не слушал. Я искал ближайшую дверь. Нашел — массивную, дубовую, ведущую, судя по всему, в кладовую для утвари. Толкнул ее плечом. Внутри пахло пылью, маслом и старой ветошью. Я втолкнул Аманду внутрь, сам зашел и захлопнул дверь. Полумрак. Пыльные лучи света из щели под дверью.

Я отпустил ее руку. Аманда потерла зажатое место, всхлипывая, ее плечи тряслись.

— ТЫ в своем уме?! — выдохнул я, пытаясь совладать с бешеным пульсом и огнем, все еще бегавшим под кожей. — Ты влила мне афродизиак?! В ТРЕХЛИТРОВУЮ БУТЫЛКУ?! Я половину выпил залпом! Ты хоть представляешь, что сейчас творится у меня внутри?!

— Я… я не думала, что ты столько выпьешь! — всхлипнула она, глядя на меня сквозь слезы. — Я думала, ты… ты попробуешь чуть-чуть, почувствуешь томление, и… и придешь ко мне! В ту комнату! А ты… ты пошел к своим солдафонам! И выпил! Как водки! — Она почти завыла от обиды. — Это же "Страсть Феникса"! Самое сильное! Я пять лет его настаивала на лепестках черной орхидеи и яичниках горных нимф! Оно же должно было… должно было направить твое желание только на меня!

Ее логика была настолько искренне безумной, что у меня даже слов не нашлось. Я просто стоял, тяжело дыша, чувствуя, как жар медленно, слишком медленно, отступает, оставляя после себя стыд, злость и дикую усталость.

— Только на тебя? — я усмехнулся хрипло. — Аманда, оно направляет желание на все, что движется и имеет хоть отдаленно женскую форму! На стражницу! На Элиру, если бы она тут прошла с револьверами! На саму Виолетту, если бы она ворвалась сюда с очередной порцией кружевного белья! Ты чуть не устроила оргию на лестнице!

— Ну и что?! — она вдруг топнула ногой, слезы сменились вспышкой ярости. — Ты же Альфа! Тебе можно! Им бы только! А я… я бы смотрела! Помогала! — Ее глаза снова загорелись знакомым безумным блеском. — Это же весело! Адреналин! Мы могли бы…

Дверь кладовой с глухим стуком распахнулась. В проеме, залитая светом из коридора, стояла Амалия. Не в бархате. В своем обычном, безупречно скроенном платье цвета старинного серебра. Ее каре-зеленые глаза, холодные как глубины ледникового озера, медленно скользнули с моей растрепанной фигуры на плачущую, но внезапно оживившуюся Аманду, потом обратно на меня. На ее лице не было ни удивления, ни гнева. Только… бездонное, леденящее презрение. И понимание. Полное понимание.

— Мышонок, — ее голос был тише шелеста змеиной чешуи, но резал, как скальпель. — Похоже, ты не усвоил урок подвала. Ты играешь с ядом. И с глупостью. — Ее взгляд перенесся на Аманду, и в нем промелькнуло что-то опасное. — А ты, сестрица… Ты перешла черту. Опять. "Страсть Феникса"? В "Слезах Аспида"? В бутылке для Альфы? — Она сделала микроскопическую паузу. — Матери это… не понравится. Особенно после истории с пробуждением. Она так ждала встречи с зятем… в адекватном состоянии.

Аманда побледнела, как мел. Все ее безумное веселье испарилось, сменившись животным страхом. Она съежилась, словно пытаясь стать меньше.

— Амалия… я… — начала она, голос дрожал.

— Молчи, — отрезала Старшая Сестра. Ее взгляд вернулся ко мне. — Ты. Приди в себя. И приди ко мне. В Башню Хроник. Через час. Без опозданий. — Она повернулась, чтобы уйти, но замерла в дверях, не глядя назад. — И принеси то, что осталось от этого… "подарка". Мне будет интересен состав. Для… анализа.

Она вышла, не хлопнув дверью. Просто оставила ее открытой. Холодный свет коридора резал глаза. Аманда тихо всхлипывала в углу кладовой, уткнувшись лицом в пыльный мешок. А я стоял посреди этого бардака, с бешено стучащим сердцем, с остатками позорного возбуждения и с тяжелой бутылью почти выпитого "подарка" в руке, чувствуя, как ледяное предупреждение Амалии и призрак "матери" Эриды нависли над головой плотнее, чем балдахин над той проклятой шестиместной кроватью.

В смысле встретиться? Теща…боги милостивые…

Пыльная кладовая повисла в тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Аманды. Она съежилась в углу у мешка с зерном, ее рыжие волосы слиплись от слез, плечи мелко дрожали. Вид этой обычно бесшабашной бестии, униженной и напуганной словами Амалии и призраком Эриды, тронул что-то глупое и сострадательное в моей груди. Даже сквозь остатки огненной "Страсти Феникса" и ярость.

Я вздохнул, подошел и… обнял ее. Нежно, но твердо. Она вздрогнула, как пойманная птичка, а потом вцепилась в меня с такой силой, словно я был последней соломинкой в бурном море. Ее рыдания усилились, горячие слезы пролились на мой камзол, оставляя темные пятна.

— Ш-ш-ш, — прошептал я, машинально гладя ее по спутанным рыжим волосам. Запах ее духов — переспелых фруктов и чего-то химически-сладкого — смешивался с пылью кладовой. Я опустил губы к ее макушке, оставив легкий, успокаивающий поцелуй. — Я понимаю, Аманда. Понимаю твое рвение. Твою… страсть. — Слово далось с трудом. — Но играть надо честно. Без подливания стимуляторов в бутылки. Это… низко. И опасно. Для всех.

— Я п-просто… — она всхлипнула, уткнувшись лицом мне в грудь. — Я… я так хотела… чтобы ты захотел меня… по-настоящему… а не из вежливости или потому что Альфа должен… Я видела, как ты смотришь на Виолетту… на Амалию… даже на эту дуру Элиру после ее стрельбы! А на меня… на меня ты смотришь как на… на пробирку с надписью "Опасно!"!

В ее голосе звучала подлинная боль. Не просто каприз отвергнутой красавицы, а обида существа, которое хочет быть желанным, а не просто интересным.

— Слушай, — я аккуратно отодвинул ее, чтобы посмотреть в заплаканные изумрудные глаза. — Если хочешь… завтра. Я освобожу время. Проведу его с тобой. Только ты… — я пристально посмотрел на нее, — …без пакостей. Без зелий, порошков, шприцев размером с пожарный гидрант и вина с сюрпризом. Спокойно. Погуляем. Покажешь мне свою лабораторию. По-честному. Хорошо?

Аманда замерла. Слезы еще блестели на ресницах, но в ее широко раскрытых глазах вспыхнула искра недоверия, смешанная с дикой, почти болезненной надеждой.

— П…правда? — прошептала она. — Без подвоха? Ты… ты придешь? Ко мне?

— Правда, — кивнул я. — Приду. К тебе. В твою вотчину. Покажешь мне, где ты творишь свое безумие.

Она медленно кивнула, все еще не веря. Потом ее взгляд стал глубже, серьезнее.

— И… — она сделала глубокий вдох, — …рано или поздно… я тоже стану твоей женой? Как… как она? — В голосе не было привычного кокетства. Только вопрос.

— Рано или поздно, — подтвердил я, чувствуя тяжесть этого слова и той роли, в которую меня втиснули. — Станешь.

Всхлипы прекратились мгновенно. Удивление, чистое и детское, сменило печаль на ее лице. А потом… потом оно вспыхнуло жгучим, неудержимым пламенем страсти. Она не сказала ни слова. Просто вцепилась в мои плечи, поднялась на цыпочки и прижала свои губы к моим. Поцелуй был не нежным. Он был голодным, властным, полным обещаний и безумной радости. В нем была вся ее сумасшедшая, опасная сущность. И я… я ответил. Не знаю, играла ли еще в крови "Страсть Феникса", или это была просто реакция на ее внезапную уязвимость и эту дикую искренность. Но я ответил.

Когда мы наконец разъединились, она тяжело дышала, ее губы были влажными и припухшими, глаза сияли как два изумрудных солнца.

— Может… — прошептала она хрипло, ее пальцы сжимали ткань моего камзола, — …может, все же… сегодня? Лаборатория… она рядом… Мы можем…

Я застонал, отстраняясь. Сдерживаться было адски трудно. Огонь под кожей все еще тлел.

— Всему свое время, Аманда, — прошипел я, чувствуя, как напряжена каждая мышца. — Думаешь, мне не хочется?! Я сам еле сдерживаюсь! — Голос сорвался на крик от накопившегося напряжения. — Вокруг меня столько красивых, опасных, безумных девушек! А Виолетта спит рядом почти нагой! И дышит! И поворачивается! Мне самому надоело бегать по ночам в туалет, чтобы успокоить свой нрав! Я тоже человек, черт возьми! Из плоти и крови! А не каменный идол для ваших ритуалов!

Аманда сначала хмыкнула, а потом рассмеялась. Звонко, искренне, снимая напряжение.

— Я… я знаю… — сквозь смех проговорила она, ее глаза блестели лукаво.

— Что? — насторожился я.

— Я же… я же слежу за тобой, — призналась она с внезапной гордостью и смущением. — Видела… как ты бегаешь. По ночам. В туалетную комнату. И… плещешься там. — Она сделала пару выразительных жестов рукой. — Долго. Интересно, о ком ты думаешь в такие минуты? О Виоле? Об Амалии? Обо мне? — Она подмигнула.

Вся кровь прилила к моему лицу. Стыд, ярость и абсурдность ситуации взорвались во мне.

— АМАНДА! ДА ЧТОБ ТЕБЯ! — заревел я так, что пыль посыпалась с потолочных балок. — ТЫ ШПИОНИЛА ЗА МНОЙ В ТУАЛЕТЕ?! ЭТО ПЕРЕШЛО ВСЕ ГРАНИЦЫ! Я ТЕБЕ…

Но она уже выскользнула из кладовой, как угорь, ее смех звенел эхом в коридоре.

— Завтра! Лаборатория! Не опаздывай, Альфа! И не забудь про холодную воду! Ха-ха-ха!

Я стоял один посреди пыльной кладовки, сжимая кулаки, с пылающими щеками и остатками неудовлетворенного возбуждения. В одной руке — полупустая бутыль от "подарка". В голове — приказ Амалии явиться в Башню Хроник. И воспоминание о том, что Аманда видела… это. Стыд смешивался с бешенством.

"Мужской рай"? Скорее, мужской ад с элементами цирка. И главные клоуны — пять безумных сестер. Завтра лаборатория. Сегодня — Башня Амалии. И вечный вопрос: что опаснее — яды Аманды, расчет Амалии или собственные гормоны в этом змеином гнезде?

Пыль Башни Хроник висела в воздухе густо, как вековые заклинания. Я вошел, ожидая ледяного расчета, холодных глаз и, возможно, новых отчетов. Вместо этого Амалия металась по кабинету, как пантера в клетке. Ее безупречные белые волосы были растрепаны, платье цвета старинного серебра перекосилось на бедрах. Она не шла — она билась о стены комнаты, сжатые кулаки впивались в ладони.

— Что такое? — спросил я осторожно, прикрывая дверь. — Ну подумаешь, с Амандой. Все обошлось. Я с ней поговорил. Успокоил. Все будет…

Она резко развернулась. Ее каре-зеленые глаза, обычно холодные как глубины ледникового озера, пылали. Не гневом. Безумием. Чистым, неконтролируемым. Она подошла вплотную, ее дыхание горячим веером обожгло мое лицо. Голос был не криком, а шипением разъяренной гадюки:

— Когда ты на мне женишься?!

Я отшатнулся, словно меня ударили.

— Чего?! — вырвалось у меня от неожиданности и абсурдности вопроса после всего только что случившегося.

— КОГДА?! — она почти вопила, ее пальцы впились в мои предплечья. — Говори! Когда?!

— Я… я еще не думал об этом конкретно… — пробормотал я, пытаясь освободиться от ее хватки. — С Виолеттой свадьба на носу, потом другие сестры… это требует времени…

— Не думал?! — ее смех был похож на скрежет стекла. — ЧИТАЙ! — Она сунула мне в руки смятый, местами порванный лист дорогой пергаментной бумаги. Чернила были густыми, почерк — вычурным, с завитушками, пахнущим самоуверенностью и старыми деньгами.

Я поднял взгляд от письма. Гнев, холодный и острый как клинок, начал пульсировать в висках. Амалия стояла передо мной, трясясь от бешенства. Она резко ткнула пальцем в свою грудь, потом в талию, потом в бедра.

— Этот жирный, насквозь пропахший медвежьим салом боров! — зашипела она, и каждый слог был как плевок. — На это претендует?! Он?! Смеет писать такие… мерзости?! О моих… изгибах?! О моей поступи?! — Она задыхалась. — Что молчишь, Альфа?! Он там, в своем медвежьем углу, часом не охуел?!

— Он охуел, — подтвердил я тихо, но так, что слова вибрировали в наэлектризованном воздухе. Сжимал пергамент в кулаке, сжимая его до хруста. — Совсем.

— Ты же знаешь! — она схватила меня за рукав, ее глаза были безумны. — Ты же знаешь, что я не могу просто так отказать князю?! Знаешь?! Наш род… наш род слишком слаб сейчас! Твою мать! Они прознали, что у нас появился наследник! И лезут! Своими жирными лапами! Хотят вцепиться, претендовать на часть наших земель! На наши ресурсы! На меня!

— Каких земель? — я нахмурился, пытаясь переключить ярость на логику. — У нас только этот уровень Изнанки. Да, богатый, но…

— Ты… ах, да… — она отмахнулась с бессильной яростью. — Ты же не знаешь… всей истории. Не об этом сейчас! — Она вновь впилась в меня взглядом. — КОГДА?! Когда ты возьмешь меня в жены?! Закрепишь за Домом Аспидовых?! Закроешь этому хабаровскому ублюдку рот?!

— Сразу после свадьбы с Виолеттой, — выпалил я. — Он не успеет даже подступиться! Мы…

— Успеет! — Амалия перебила с горечью, кусая губу до крови. — Сука! Он уже в пути. Его послы будут здесь через три дня. На свадьбу. Он использует этот шанс! Уходи… — она резко отвернулась, ее плечи содрогнулись. — Уходи, Лекс. Я… мне надо побыть одной. Подумать. Уйти… пока я не превратила этот пергамент в пепел и не послала ему в ответ его же печень на блюде!

Я молча кивнул, оставив смятое письмо на ее столе. Вышел. Дверь Башни Хроник закрылась за мной с глухим стуком. Но не это эхо звучало в ушах. Звучали слова князя. "Пленительные изгибы"… "Томная поступь"… Его наглые глаза, мысленно ползающие по Амалии. По моей Амалии.

Гнев.

Чистый, белый, всепоглощающий. Он затопил сознание, выжигая все остальное. Особенно ярко горела картина того, как этот хабаровский боров смотрит на нее. На ее тело. На то, что принадлежит… мне. Дому Аспидовых. Мне.

Дааасссс… — знакомое, маслянисто-шипящее чувство проникло в мозг. Голос Аспида. Не смеющийся. Ядовитый. Опасный. — Верно, Мышонок. Они всегда тянут свои грязные лапы к тому, что наше. К землям. К женщинам. К силе. Выжги. Убей. ВСЕХ! Всех в его проклятом роду! Сотри Хабаровск! Сотри его уровень Изнанки!

Голова раскалывалась от боли. Не моей. Древней. Звериной. В висках стучало тысячами копыт. В ушах — звон мечей, хруст костей, дикие крики ярости и ужаса. Картины сражения, давно отгремевшего, но чья ярость жила в крови Аспида. В моей крови теперь. Дым. Кровь. Пеп…

"SIE WAGEN ES, OHNE ERLAUBNIS ZU SPRECHEN?!" — рев, леденящий душу, грохнул прямо в череп. Не Аспида. Эриды. Ее голос, гортанный, полный древней, нечеловеческой ярости, звучал так близко, будто она стояла за спиной. Они смеют говорить без разрешения?!

Боль стала невыносимой. Я прислонился к холодной стене коридора, сжимая голову руками, пытаясь выдавить из нее чужую память, чужую ненависть. Но она была там. В крови. В Перстне. В обещании огня и мести князю Вишневу и всему его дому. Обещании, данному не мной. Темной сущности, с которой я был теперь навеки связан. И которая жаждала крови.

Холод камня под ладонью. Запах воска и пыли Башни Хроник. И вдруг — РЫВОК.

Не в пространстве. В сознании. В самой крови.

Стена коридора растворилась. Сменилась сырым полумраком древнего леса. Густого, незнакомого, с деревьями-исполинами, чьи ветви сплетаются в готический свод, пропуская лишь лоскуты лилового неба Изнанки. Воздух тяжелый, пахнет хвоей, гнилью и… железом.

Под ногами — не плиты, а прелая листва и корешки. И дрожь. Глухая, ритмичная. Топот. Много топота.

Я оборачиваюсь. И вижу Их.

Знамена. Черные, как ночь. На них — стилизованный Аспид, шипящий в алом ореоле. Знамена реют над шеренгами. Доспехи. Не гладкие рыцарские латы, а чешуйчатые, темные, с шипами на плечах и шлемах, стилизованных под змеиную пасть. Под знаменами идут воины. Мужчины и женщины. Лица скрыты забралами или под капюшонами из плотной ткани. В руках — изогнутые клинки, тяжелые алебарды с крючьями, арбалеты причудливой формы. Их глаза под забралами — холодные, решительные. Мои предки? Воины Дома Аспидовых? Идет… поход? Осада?

Тишину леса разрывает не птичий крик, а звонкий, высокий звук — как серебряный колокольчик. И в воздухе появляются… розовые лепестки. Тысячи. Миллионы. Они кружатся в странном танце, безветренном вихре, нежно падая на темные доспехи, на листву.

Красиво. Смертельно красиво.

Первый лепесток касается наплечника воина рядом. Нежный, бархатистый. И… с шипящим звуком, как раскаленный металл в воде, прожигает сталь! Воин вскрикивает — не от боли, а от шока, глядя на дымящуюся дыру в броне и капли расплавленного металла, падающие на мох.

— ALARM! FEINDLICHE MAGIE! — ревет командир где-то впереди, его голос, искаженный шлемом, режет воздух. Тревога! Враждебная магия!

Розовый вихрь сгущается. Лепестки превращаются в стальной дождь. Они режут доспехи, как бумагу. Впиваются в щели, пронзают ткань, оставляя на кровавых ранах нежные розовые отметины. Крики. Уже от боли. Человеческой. Аспидовский строй дрогнул.

Из-за гигантских стволов, из тумана, выходят Они. Другие рыцари. Их доспехи — светлые, почти белые, отполированные до зеркального блеска. На нагрудниках — выгравированная ветка цветущей вишни. Их мечи длинные, прямые. Лица открыты — холодные, надменные. Маги среди них поднимают руки, и вихри розовых лепестков бьют с новой силой.

— FÜR DEN ASPID! STELLUNG HALTEN! — гремит команда наших. За Аспида! Держать строй!

— VERBRENNT SIE ALLE! KEINE GNADE FÜR DIESES GESINDEL! — орет кто-то совсем рядом, его клинок, облитый зеленоватым ядом, рассекает воздух, сбивая тучу лепестков. Сожгите их всех! Никакой пощады этому отродью!

Бой вспыхивает адским костром. Темные аспидовские клинки, покрытые смертоносной слизью, шипя, встречаются со светлыми мечами вишневых рыцарей. Яд разъедает сталь, но те отвечают магией: земля вздымается корнями-удавками, воздух рвется невидимыми лезвиями. И везде — эти проклятые розовые лепестки, режущие, жгущие, проникающие сквозь щели.

Кровь. Ее слишком много. Алая и темная, почти черная у аспидовцев, смешивается с грязью. Крики на немецком — приказы, проклятия, предсмертные хрипы. "SCHNEIDET IHNEN DIE KEHLEN DURCH!" Перережьте им глотки! "DAS IST FÜR ASPID!" Это за Аспида! "VERBRENNT IHR NEST!" Сожгите их гнездо!

Я стою посреди этого ада. Невидимый. Неосязаемый. Но чувствую все. Запах крови и гари. Лязг стали. Шипение яда о сталь. Визг магии. Холодную ярость аспидовцев. Надменную жестокость вишневых рыцарей. И всепроникающую, сладковато-тошнотворную вонь роз, смешанную со смертью.

Резкий удар в спину. Не физический. Толчок.

Я дергаюсь, отрываясь от холодной стены коридора замка Аспидиум. Воздух снова врывается в легкие — пыльный, каменный, без запаха крови и роз. Жар. Невыносимый жар пылает на моей руке. Перстень Рода — не просто светится. Он горит рубиновым адским пламенем, вжигаясь в кожу. Весь я обливаюсь ледяным потом, сердце колотится, как барабан в аду. Дыхание прерывистое, в горле — ком.

— Что… что это было? — выдыхаю я, сжимая голову, будто пытаясь выдавить из нее кошмар. — Что это было, черт возьми, Аспид?! Ответь!

Тишина. Густая. Давящая. Аспид молчал. Но его гнев — холодный, древний, всесокрушающий — висел в воздухе, как запах озона перед ударом молнии. Он не говорил. Он кипел. Ненавистью к дому с вишневым цветком. Князю Вишневу. Ко всем, кто смел поднять руку на то, что принадлежало Змею.

Я оттолкнулся от стены, шатаясь. Рука с Перстнем все еще пылала. В ушах еще стоял звон мечей и крики на немецком. Перед глазами — капли крови на розовых лепестках.

"Сожгите их гнездо…" — эхом прозвучал чужой голос в памяти.

Аспид молчал. Но его ответ был ясен как боевой рог. Гнев Перстня и ярость в крови были красноречивее любых слов.

Дверь библиотеки с грохотом распахнулась, ударившись о каменный косяк. Пыльные лучи света из высоких окон взметнули мириады пылинок. За огромным столом, заваленным свитками и фолиантами, сидела Элира. Ее рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, круглые очки сползли на кончик носа, а на щеке красовалось свежее чернильное пятно. Увидев меня, ее огромные зеленые глаза за стеклами расширились до предела. Рука молниеносно рванулась под стол — туда, где, я знал, были прикреплены кобуры с револьверами.

— НЕ СЕЙЧАС! — выпалил я, не дав ей выхватить оружие. Я влетел в зал, дыхание сбитое, взгляд дикий от остатков кошмарного видения и неусмиренного гнева Перстня. — Краткую и основную историю! Про род Аспидовых! Всю! От основания до сегодняшнего дня! Сейчас же!

Элира замерла с рукой под столом. Ее взгляд метнулся от моих пылающих глаз к Перстню, который все еще излучал тусклое, тревожное тепло. Библиотекарша в ней на секунду вступила в схватку с воительницей в латексе. Воительница проиграла. Рука медленно вылезла из-под стола — пустая.

— К-краткую? — переспросила она, голос дрогнул, но не от страха, а от возмущения. — Основную?! От основания?! Да ты понимаешь, сколько томов это займет?! Века! Тысячелетия! Тут и летописи Хроникеров, и скрижали Первого Города, и запретные манускрипты, которые даже Амалии читать страшно! А даты! А имена! А…

— ЭЛИРА! — рявкнул я, стукнув кулаком по ближайшей стойке. Пыль столбом. — Не лекцию! Суть! Самую суть! Как родился род? Кто основатель? Главные войны? Падения? Взлеты? Почему Первый Город стал руинами? Почему матриархат? Почему этот князь Хабаровский нам как кость в горле?! СЖАТО! ЯСНО! СЕЙЧАС!

Она фыркнула, с негодованием поправила очки.

— Фу! Нетерпеливый! Как все мужики! Хотят все и сразу, а вникать — лень! — пробурчала она, но уже вставала, ее пальцы бегали по корешкам на ближайшей полке. — Ладно, ладно… Для таких нетерпеливых недоучек… — Она потянулась к верхней полке, вставая на цыпочки. Мешковатое платье задралось, открыв на мгновение черный латекс и рукоять револьвера на бедре. Я быстро отвел взгляд. — Ага! Вот! — Она с трудом стащила с полки массивный, кожанный том, покрытый вековой пылью. На обложке — стилизованная змея, пожирающая хвост. — "Хроники Змеиного Корня". Краткое изложение для тупоголовых вояк и нерадивых наследников. — Она швырнула книгу на стол передо мной с глухим стуком. — Написала сама. Аминь. Читай. Только страницы не загибай! И не капай на пергамент! А то пристрелю! Честно!

Я не стал слушать дальше. Схватил фолиант — тяжелый, как плита — и рухнул за ближайший стол. Открыл. Пахнуло пылью, старым пергаментом и чем-то… горьковатым, как полынь. И погрузился.

Время потеряло смысл. Лучи изнанки, пробивавшиеся сквозь витражи, медленно проползали по полу, сменялись лиловыми сумерками, потом чернотой ночи, которую рассекали лишь несколько тусклых магических светильников. Я читал. Глотал строки. Основание рода — древним богом-змеем Аспидом, пришедшим из "Межмирий". Первый Город — столица, центр силы. Расцвет. Потом — Предательство. Мужская часть рода во главе с неким лже-наследником Оливером, подкупленная врагами (возможно, предками тех самых "вишневых" рыцарей?), попыталась свергнуть Аспида и его дочерей. Страшная война. Магия против яда. Лепестки, прожигающие сталь… Проклятие Эриды (матери тогдашних Старших Дочерей?), обрушившееся на предателей и сам Первый Город. Падение. Уход в Аспидиум. Установление матриархата как гарантии от новой измены. Века изоляции и накопления сил. "Жатва" как инструмент отбора сильнейших и… развлечения Аспида. Современные интриги, ослабление рода, жадные взгляды соседей вроде Хабаровска…и…от информации, которая была посвящена периоду двухтысячелетней давности и вплоть до прибытия в Россию.

Голова гудела. Имена, даты, битвы сливались в кашу. Я вырубался, кладя голову на холодный пергамент, просыпался от судороги в затекшей шее, стирал слюну с угла страницы (боясь, что Элира заметит и выполнит угрозу) и снова погружался в летопись. Глаза слипались, буквы плясали.

Сначала я лишь краем глаза замечал Элиру. Она пряталась за дальними стеллажами, подглядывая сквозь щели в полках, ее зеленые глаза блестели с опаской и любопытством. Потом она стала смелее — тихо подкрадывалась, чтобы поправить свисающий со стола угол моей накидки (Виолетта накинула ее на меня вечером, пока я спал над книгой). Потом принесла деревянную миску с какой-то похлебкой и черствым хлебом. Без слов. Просто поставила и исчезла. Потом появилась с глиняной кружкой дымящегося горького напитка, напоминающего кофе.

— Пей. А то уснешь опять. И храпишь. Мешаешь, — пробурчала она, отводя взгляд.

К концу второго дня она уже сидела напротив меня за столом, отгородившись своей собственной стопкой книг. Она не мешала, лишь изредка бросала взгляд на мою страницу. Но когда я в пятый раз путал дату битвы у Черных Болот с осадой Башни Молчания, она не выдержала. Маленькая указка с набалдашником в виде змеиной головы застучала по столу.

— Ты что, совсем тупой?! — зашипела она, забыв о страхе. Ее очки блестели возмущенно. — 302-й год Падения! Не 305-й! Совсем разные события! В 302-м был разгром клана Ящеров, а в 305-м — тот самый договор с Тенями, который Люсия потом разорвала! Как ты вообще запомнил, что основатель — Аспид, если такие простые вещи путаешь?! Читай внимательнее! Или я тебе по пальцам постучаю!

Я только мычал в ответ, протирая глаза. Каша в голове была густой, но основные нити — Аспид, Первый Город, Предательство, Проклятие, Изоляция, Современные Угрозы — начали складываться в мозаику. Уродливую, кровавую, но мозаику.

— Фух, — выдохнул я наконец, закрывая последнюю страницу "Краткого изложения для тупоголовых". Глаза горели, спина ныла, а мозг ощущался как выжатый лимон. Я пригладил засаленные, торчащие во все стороны волосы. — Спасибо, Элира. Ты… ты спасла меня. От невежества.

Элира сидела напротив, подперев щеку рукой. Она посасывала длинную леденцовую конфету на палочке — ярко-красную, как застывшая кровь. Ее губы, обычно поджатые в недовольную складку, были слегка приоткрыты. Кончик языка — розовый, влажный — ловко касался гладкой поверхности леденца, заставляя его блестеть под тусклым светом. Губы смыкались вокруг конфеты с тихим, влажным звуком, потом слегка вытягивались, когда она вынимала палочку, оставляя на конфете блестящий след. Потом снова — нежное причмокивание, движение щек, легкое скольжение языка. Процесс был гипнотически простым и невероятно… интимным. Казалось, все ее внимание, вся энергия сосредоточены на этой сладкой сосульке. Зеленые глаза были полуприкрыты, в них светилось редкое, почти мирное удовлетворение. В этом не было нарочитого соблазна — только чистое, детское наслаждение вкусом. Но именно эта естественность, это сосредоточенное посасывание, эти влажные звуки в тишине библиотеки казались невероятно… сексуальными. Запретными. Как подсматривать за чем-то очень личным.

— Эм… все… — промычала она наконец, не отрываясь от конфеты, голос глухой от удовольствия. — Свободен. Можешь валить. — Она снова обхватила губами леденец, причмокнув громче.

Я потянулся, костяшки хрустели. Глаза сами собой снова прилипли к ее губам, к тому, как она обращается с конфетой.

— М… — начал я, но она резко вынула конфету изо рта, прикрыла ее ладонью и сверкнула на меня подозрительным взглядом.

— …а потом нет! — резко заявила она. — Я тебе не дам! Моя! Последняя! Я её буду сосать! До самого конца! Свою сосалку ищи сам!

Я опешил.

— Я… не собираюсь искать пососать! — выдавил я, чувствуя, как жар бросается в лицо. — Я просто…

— Все вы так говорите! — перебила она, вставая, ее мирное настроение сменилось привычной паранойей. — А сами только и думаете, как что-нибудь пососать! Все девочки такие! Ненасытные!

— Но я… не девочка, — тупо констатировал я.

Элира замерла. Ее глаза за очками округлились. Она посмотрела на меня, потом на свою конфету, потом снова на меня. Румянец залил ее щеки.

— Ах… — она произнесла тихо. — Точно… А?! — В ее глазах мелькнул ужас. Или паника. Или… что-то еще. Она резко сунула конфету обратно в рот, как пробку, и схватилась за ворот своего мешковатого платья. — Ты… ты что задумал?! Не смей! Я предупреждала! — Платье начало сползать с плеча, обнажая блестящую черную ленту латекса и кобуру.

Я вскочил со стула так быстро, что он с грохотом упал назад.

— Спасибо за помощь! — выпалил я, уже отступая к двери. — Я пошел! Очень информативно! Приду… как-нибудь… еще почитать!

Я не стал дожидаться, пока она достанет револьверы или придумает новую теорию о мужских кознях против ее сосательных принадлежностей. Выскочил из библиотеки, хлопнув дверью, и побежал по коридору, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам. В ушах еще стояли влажные причмокивания, а перед глазами — вспышка черного латекса и безумные глаза Элиры. История рода, князь Хабаровский, ярость Аспида — все смешалось в голове с абсурдностью только что пережитого.

"Мужской рай"? Скорее, бесконечный лабиринт безумия с розовыми лепестками, афродизиаками в вине, воинственными библиотекаршами и конфетами, которые лучше не комментировать. И где-то в этом лабиринте меня ждала Амалия, княжеские послы и собственная свадьба. Отличные перспективы.

Холодный камень парадного входа замка Аспидиум впивался в спину сквозь тонкую ткань камзола. Я стоял, стиснув зубы, и мысленно молился всем богам, которых вспомнил из нашего мира и этого проклятого:

Пожалуйста. Четвертая. Последняя. Будь простой милой девушкой. Просто нормальной! Без причуд! Без закидонов! Без револьверов под платьем, афродизиаков в вине и леденцов с двойным смыслом! Ну хоть одна! Это же не космос, черт возьми!

Рядом выстроились остальные сестры. Амалия — статуя из льда и серебра, в безупречном платье, ее белые волосы уложены в сложную, холодную прическу. Она смотрела куда-то за ворота замка, но я чувствовал ее периодические, как уколы ледяной иглы, взгляды. В них читалось одно: «Посмотри, Мышонок. Вот она — истинная элегантность и мощь. Не то, что твоя истеричная невеста». Виолетта же металась, как шмель в банке, поправляя несуществующие складки на своем роскошном платье цвета заката.

— Лексик, милый, ты уверен, что гобелены в тронном зале достаточно… кроваво-красные? — она схватила меня за рукав, ее глаза блестели паникой. — Мне кажется, они скорее бордовые! А бордовый — это цвет… неуверенности! Или печени! Нам нужен именно красный! Цвет страсти! И крови! Много крови! Как символ!

— Виолетта, они идеальны, — попытался я вырвать рукав, но ее хватка была мертвой. — Цвет как у только что отрубленной головы. Обещаю.

— Ой, правда? — она засияла, но тут же нахмурилась. — А скатерти? Серебряные змейки должны извиваться по краю, а не просто лежать! Они должны выглядеть так, будто вот-вот укусят гостя за палец!

— Они извиваются, — заверил я, чувствуя, как начинает дергаться глаз. — Как сумасшедшие. Прямо как я на этой свадьбе.

Слева от меня Аманда буквально кипела. Ее рыжие волосы, обычно огненным водопадом, были стянуты в тугой, недовольный узел. Она переминалась с ноги на ногу, яростно грызла ноготь, а ее изумрудные глаза метали молнии в мою сторону.

— День, — прошипела она так, что услышала только я. — Целый день! Ты обещал! Моя лаборатория! Мои новые разработки! А ты… ты предпочел пыльные книжки и ЭТУ! — Она яростно ткнула подбородком в Элиру, которая стояла чуть поодаль, уткнувшись носом в какой-то потрепанный манускрипт, принесенный «на всякий случай».

Элира, почуяв взгляд, подняла голову. Ее огромные глаза за толстыми стеклами очков нашли меня. Мгновение — и она ловким движением приподняла подол своего мешковатого платья. На безупречно белом бедре, перетянутом черной латексной лентой подвязки, лежала рукоять изысканного револьвера с перламутровой рукоятью. Ее губы сложились в едва заметную, опасную улыбочку.

— Mein Herr, — прошептала она так тихо, что я скорее прочитал по губам. — Mein Lauf ist kürzer, aber tödlicher. Denk dran. (Мой ствол короче, но смертоноснее. Помни об этом, мужчинка). Она отпустила платье, снова уткнувшись в книгу, как ни в чем не бывало.

Я сглотнул. «Простая милая девушка». Ну да. Как же.

И тут вдалеке, за крепостными стенами, протрубили горны. Не торжественные, а какие-то… хриплые. Зовущие. Звериные.

Ворота с грохотом начали раскрываться. Первым в проем вкатился запах. Запах леса, пота, конского волоса и… запекшейся крови. Густой, тяжелый, как физический удар.

— Вот и Кассандра! — воскликнула Виолетта, забыв про скатерти, и зааплодировала.

Твою мать. Ну я же просил!

В ворота въехала… лошадь. Вернее, то, что когда-то было лошадью. Теперь это был конь-нежить. Кости, обтянутые высохшей, потрескавшейся кожей цвета грязного пепла. В пустых глазницах тлели два зеленоватых огонька. Из ноздрей валил густой, сизый дымок. На этом кошмаре восседала всадница.

Кассандра Аспидова.

Угольно-черные волосы, коротко остриженные и растрепанные, обрамляли лицо с резкими, диковато-красивыми чертами. Яркие, почти ядовито-зеленые глаза Аспидовых горели дикой энергией. Ее фигура, обтянутая практичной кожей и мехом темного оттенка, была воплощением мощи и грации хищницы. На бедре висел изогнутый тесак, с которого капала темная жидкость. А в ее правой руке, зажатой за космы волос, болталась голова монстра. Полуящер-полусвинья. Маленькие, мутные глазки. Клыкастая пасть в оскале. Кожа, покрытая грубой щетиной и чешуей. Кровь, густая и черная, запеклась на шее и на рукаве Кассандры.

За ней въехали ее охотницы — десяток женщин в похожей походной одежде, с лицами, покрытыми грязью и усталостью, но с горящими глазами. На их седлах болтались связки трофеев — когти, клыки, шкуры странных оттенков.

Кассандра легко спрыгнула с костяного коня, бросив голову монстра под ноги ближайшей охотнице как ненужную тряпку. Ее лицо расплылось в широкой, диковатой улыбке.

— Сестренки! — завопила она хриплым, громким голосом, разрывая тишину. — Ох, как я соскучилась по вашим милым мордашкам!

Она ринулась к сестрам. Первой досталось Амалии. Кассандра схватила Старшую Сестру в объятия, прижала к груди, заляпанной кровью и бог весть чем еще, и звонко чмокнула в обе щеки. Амалия застыла как изваяние, ее безупречная прическа смялась, на лице застыла маска ледяного шока и брезгливости.

— Касс, ты вся в… — начала Амалия, но Кассандра уже оторвалась и набросилась на Аманду.

— Маня! Цветочек мой! — Рыжая сестра едва успела вскрикнуть, прежде чем ее тоже стиснули в объятиях и зацеловали. Аманда заморгала, пытаясь стряхнуть с себя грязь и кровь сестры.

— Эличка! Книжный червь! — Кассандра проделала то же самое с Элирой, которая выронила свою книгу и застыла с открытым ртом, пытаясь освободиться от страстных объятий и поцелуев. Револьверы под платьем, видимо, не сработали от неожиданности.

— Виоля! Солнышко! — Наконец очередь дошла до Виолетты. Та попыталась отстраниться, но Кассандра была неумолима. Грязные, крепкие руки сжали ее, звучный поцелуй раздался у всех на глазах. Виолетта скривилась, отчаянно вытирая щеку.

Кассандра оторвалась от Виолетты, ее дикий взгляд скользнул по лицам, полным недоумения и брезгливости… и упал на меня. Ее ярко-зеленые глаза сузились. Она сделала шаг в мою сторону, ее взгляд был чистым любопытством, как у ребенка, нашедшего нового жука.

— А ты кто такой? — спросила она просто, наклонив голову набок. — Не поняла… Новый стражник? Хм… ничего… крепкая баба! — Она оценивающе хлопнула меня ладонью по плечу так, что я едва устоял. От нее пахло конюшней, лесом и свежей требухой.

Тишина повисла густая, как смог Первого Города. Виолетта остолбенела, ее рот открылся. Амалия замерла. Аманда перестала грызть ноготь. Элира подняла с пола книгу и замерла с ней в руках.

— Эээ… — начал было я, но меня опередил тонкий, шипящий голосок Элиры.

— Das ist unser Zuchthengst, Cassy. Unser Alpha. (Это наш племенной жеребец, Касси. Наш Альфа). — Она произнесла это с ледяным спокойствием, глядя на Кассандру поверх очков. — Der Kabels (Кабель).

Кассандра нахмурилась, ее брови сошлись. Она посмотрела на Элиру, потом снова на меня, потом на Виолетту, чье лицо начало заливаться багровой краской гнева.

— Да… как ты… — задохнулась Виолетта, ее пальцы сжались в кулаки. — ТЫ ЧЕГО?! СЛЕПАЯ?! — ее голос сорвался на визгливый крик. — ЭТО ЛЕКС! МОЙ НАСЛЕДНИК! МОЙ ЖЕНИХ! АЛЬФА! КАБЕЛЬ?! ЭЛИРА, Я ТЕБЯ ЗАСТРЕЛЮ!!!

Охотницы Кассандры замерли, как каменные изваяния. Самой Кассандре, похоже, все еще требовалось время, чтобы переварить информацию. Она уставилась на меня с новым интересом, словно на только что подстреленного незнакомого зверя. Ее взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержался на Перстне Рода, и в ее зеленых глазах вспыхнуло что-то… охотничье.

Я просто стоял. Под гневный визг Виолетты, под ледяной взгляд Амалии, под яростное шипение Аманды, под угрожающий шепот Элиры и оценивающий взгляд четвертой сестры, которая, кажется, только что поняла, что перед ней не стражник, а… кабель.

Простая милая девушка. Хрен там. В этом змеином гнезде простоты не было. И милоты — тоже. Только кровь, безумие и вечная охота. На монстров. На власть. И, как выяснилось, на кабеля.

— Аааа… — Кассандра замотала головой, черные пряди хлестнули по щекам, запекшейся кровью. Ее ярко-зеленые глаза внезапно прояснились, будто туман рассеялся. — Поняла! Это не баба, а кабель наш! — Она рассмеялась, хрипло и громко. — Уж и забыла, как мужики выглядят вживую. Только на картинках в анатомичке видела!

Прежде чем я успел среагировать, отшатнуться, крикнуть — ее рука, сильная и шершавая, как наждак, молниеносно метнулась вниз. Не смакуя, не играя. Целеустремленно. Как к добыче. Кожаные перчатки скользнули по камзолу, впились в ткань брюк у самого паха и — схватили. Твердо. Оценивающе. Сжимая мою не успевшую даже толком испугаться плоть сквозь материю.

Я ахнул, больше от шока, чем от боли. Весь воздух вышибло. В глазах помутнело. Она… она меня… там…

— Ага… — Кассандра удовлетворенно кивнула, не отпуская хватки, ее пальцы слегка пошевелились, будто проверяя упругость и размеры. — Точно. Чувствую. Живой. — Она облизнула губы, запачканные кровью монстра, ее взгляд стал мутным, хищным. — Поехали ко мне. А то… тело свербит. Месяц в тайге… охоты, а не этого… — Она дернула меня на себя, к своей мощной, пропахшей конским потом и смертью фигуре. — Разомнемся, кабелек?

БАМ!

Удар кулаком Виолетты пришелся Кассандре точно в висок. Неожиданно. Свирепо. С хрустом.

— АРГХ! — Кассандра отшатнулась, отпустив меня. Я едва устоял, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а между ног ноет от грубого захвата. Кассандра пошатнулась, провела тыльной стороной ладони по виску. На смуглой коже осталась ссадина, выступила алая кровь. Она посмотрела на красную полосу на коже, потом на Виолетту, которая стояла, вся дрожа, с сжатыми кулаками, лицо искажено безумной яростью. В ее глазах горели зеленые молнии.

— Эй, эй! — Кассандра фыркнула, больше удивленная, чем злая. Она плюнула на землю, смешав слюну со своей кровью. — Это что, не мне подарок разве? Общий же кабель!

— ОН МОЙ!!! — завопила Виолетта так, что, казалось, задрожали витражи замка. Ее голос сорвался на визг. Она сделала шаг вперед, готовая броситься снова. — МОЙ НАСЛЕДНИК! МОЙ ЖЕНИХ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ!

— Да я ж только лизнуть хотела предложить! Попробовать! — огрызнулась Кассандра, вытирая кровь с виска уже рукавом. — Проверить, живой ли он под кафтаном! Не каменный!

— Я же говорила, — прошипела Элира, не поднимая глаз от книги, но ее голос резал воздух, как сталь. — Лизнуть. Соснуть. Они все такие. Жадные до чужого. Особенно до мужского.

— УБЬЮ!!! — зашипела Виолетта, и в этом шипении слышалось настоящее обещание. Ее пальцы снова сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

А я… я просто хотел провалиться сквозь каменные плиты парадного входа. Исчезнуть. Испариться. Сгореть от стыда и ярости. Но вместо этого я стоял. И видел.

Видел, как охотницы Кассандры, слезшие с лошадей-скелетов, столпились чуть поодаль. Они не вмешивались в сестринскую разборку. Они… развлекались. Смотрели на меня. И лыбились. Во весь рот. Одна похабно подмигнула. Другая послала воздушный поцелуй, причмокнув губами. Третья… тряхнула грудью, обтянутой грубой кожей. А четвертая… четвертая, та, что покрепче и погрубее, с рубцом через глаз, смотрела на меня прямо. Страстно. И… поднесла сжатый кулак ко рту. Надула щеку. И стала ритмично, с преувеличенным сладострастием, водить кулаком у своих губ, причмокивая и закатывая глаза.

Животные, — пронеслось в голове, гулко, как удар колокола. — Дикие, похотливые животные. Им бы только это. Только хватать, пробовать, использовать.

И вдруг… как ледяная волна. Осознание. Глумливые ухмылки. Похабные жесты. Этот кулак у рта… Эта надутая щека…

А в моем мире… девушки вот так же чувствовали себя? — мелькнула мысль, острая и невыносимо стыдная. — Когда на них пялились? Когда их… оценивали? Хватали взглядом? Как вещь?

Я посмотрел на рубцовитую охотницу. Она уловила мой взгляд. Ее глаза загорелись азартом. Она убрала кулак ото рта, облизнула губы… и сделала еще один жест. Быстрый, отточенный. Указательный палец одной руки проткнул кольцо, образованное большим и указательным пальцем другой. И энергично двинулся вперед-назад.

Чего?! — мозг взвыл. — Это… это что за… ОЗАБОЧЕННЫЕ! ВСЕ ДО ОДНОЙ!

— Озабоченные! — вырвалось у меня хрипло, громче, чем я хотел. Яростно. С отвращением. Ко всему. К ним. К этому месту. К себе. — Все! Сука, все!

Но мой крик потонул в визге Виолетты и хриплом смехе Кассандры, которые, кажется, уже перешли от угроз к попытке выдрать друг другу волосы. А охотницы только рассмеялись в ответ на мои слова. Громче. Наглее. Их похабные жесты стали еще выразительнее. Асфальт под ногами казался зыбким. Запах крови, пота и дикой похоти заполнил все. Змеиное гнездо. И его новейший, самый желанный… кабель. Готовая к использованию игрушка.

Дни в Аспидиуме слились в один сплошной, изматывающий кошмар наяву. Не то чтобы время летело — оно ползло, как парализованная змея, но каждый его отрезок был напичкан… ими.

Охотницы Кассандры. Отбитые на всю голову. Их мозг, похоже, работал по принципу: "Увидела кабеля — атакуй". Наследник? Фиг! Демонстрация силы рубиновыми глазами? Да им только веселее! Видимо, месяцы в тайге без мужского внимания довели их до состояния вечно течной суки. Они искали меня повсюду. В коридорах. В арсенале. Даже черт побери, пытались пролезть в туалетную комнату! Их не останавливало ничего. Ни угроза яда ("Ой, умрем, но хоть потрогаем!" — слышалось хихиканье), ни приказы, ни даже демонстративные шлепки по мягкому месту, от которых их попа становилась пунцовой и горячей. Мимо! Это вызывало лишь экстатические стоны и мольбы: "Еще, Альфа! Сильнее!".

Попытка убегать? Ха! Охотницы! Для них это был азартный квест. Их дикие глаза загорались, они визжали от восторга, носились по замку, словно гончие по горячему следу. Демонстрация силы? Рубиновый взгляд, змеиное шипение в голосе? Они падали на колени, высовывали языки, как верные, но чертовски похотливые псы, и смотрели снизу вверх с обожанием, граничащим с идиотизмом. "Наш сильный Альфа! Такой мощный! Возьми нас всех!". Часть особо настырных пришлось физически запереть в дальних покоях. Но это была капля в море похоти.

Но хуже всех была, конечно, Кассандра. Аманда — та хоть чуть-чуть того, с подвохом, но с понятной целью. Кассандра же… Она не сталкерила. Она охотилась. Как пантера на водопое. Выжидала в засаде за колонной. Прыгала из темного пролета лестницы. Заскакивала в дверь, которую я только что закрыл. И все это — с той же целеустремленностью, с какой она, видимо, шла на ящера-свинью. Ее руки хватали не за место пониже спины, а за плечи, за грудь, пытаясь прижать к стене, к полу, к чему угодно. Ее губы искали не поцелуя, а доступа к коже. А я… черт возьми, я решал важные дела! Отчеты о "Стальных Кобрах" от Амалии, которые нужно было изучить, чтобы понять, кто здесь реально командует. Планы свадьбы с Виолеттой, от которых уже сводило скулы. Переговоры с Марком о возможных противоядиях. Попытки хоть как-то обустроить быт своим "придворным" и спасенным мутантам.

И каждый раз — "Свербит, кабелек! Давай быстренько! Никто не узнает!". И каждый раз — яростное шипение Виолетты, появлявшейся как по мановению злого духа: "ОТОЙДИ ОТ МОЕГО МУЖА, ШЛЮХА!". И драка. Короткая, жестокая, с подсечками, ударами и вырыванием клоков черных волос.

А еще это проклятое слово: "Нельзя". До свадьбы. Почему?! Потому что я, дурак, дал слово Виолетте. Что она будет первой. И что для нее это свято — именно брачная ночь. Сестер трогать нельзя — только после свадьбы, по очереди. Стражниц, служанок, этих озабоченных охотниц — фу-фу, простолюдинки, недостойны Альфы. А Амалия… Амалия точно открутит мне достоинство и заспиртует для коллекции, если я нарушу "очередь" и "процедуру". Ее новое обожающее выражение лица не отменяло ее сущности.

И вот, как гром среди ясного неба, хотя его ждали — прибытие. Не послов. Самого Князя Хабаровского. Станислава Вишнева.

Встречать его на парадном крыльце вышли мы трое: я, Амалия и Виолетта. Амалия — в платье цвета лунного света и теней, безупречная, холодная, как айсберг в океане собственного достоинства. Но я видел, как тонко дрожали ее пальцы, сжатые перед собой. Виолетта — в чем-то струящемся, кроваво-красном, с вызовом смотрящая на подъезжающую процессию. Я — в новом, темном камзоле с серебряным шитьем в виде змей, с Перстнем Рода, холодно жгущим палец. Желудок сжался в тугой, тревожный узел. Не от страха. От предвкушения дерьма.

Княжеский кортеж был… ожидаемо помпезным. Кареты, увешанные гербами с цветущей вишней. Конная стража в доспехах, напоминавших те, что я видел в видении — светлых, отполированных, но без розовых лепестков, слава Аспиду. Фанфары протрубили что-то вычурно-приветственное.

И вот из самой роскошной кареты вылез Он.

Станислав Вишнев. Князь. Высокий, грузный, как хорошо откормленный боров. Лицо — лунообразное, румяное, с маленькими, заплывшими глазками-бусинками, которые сразу же, нагло, как щупальца, поползли по фигуре Амалии. От него несло дорогим парфюмом, перебивающим запах медвежьего сала и пота. Одет в бархат и шелка цвета спелой вишни, усыпанные вышитыми серебряными соцветиями. На пальцах — перстни с огромными рубинами.

Он тяжело ступил на каменные плиты, окинул взглядом замок, насмешливо кривя губы, потом этот взгляд медленно, сладострастно пополз к Амалии. От ступней, задержался на бедрах, пополз выше к талии, к груди, к лицу. И замер. В его глазах читалось не восхищение, а оценка. Как барыга оценивает породистую кобылу на ярмарке.

Амалия замерла. Ее лицо стало абсолютно бесстрастным, маской из белого мрамора. Но я видел, как напряглись мышцы ее челюсти. Виолетта фыркнула, явно не впечатленная.

Князь расшаркался, низко, театрально, его живот почти коснулся земли.

— Графиня Амалия! — его голос был густым, медовым, но фальшивым, как позолота на дешевой подделке. — Ваша… ослепительная красота затмевает даже солнце Изнанки! Тончайший стан… изгибы, достойные богини… — Он сделал шаг вперед, его рука, жирная, с перстнями, потянулась, чтобы схватить ее руку для поцелуя.

Именно в этот момент что-то внутри меня — то ли Перстень, то ли кровь Аспида, то ли просто накопившаяся за эти дни ярость на весь этот цирк — взорвалось.

В ушах зазвенело. Перед глазами мелькнули вспышки — не розовые лепестки, а брызги алой крови на белых доспехах. Гул сражения, крики на гортанном немецком: "VERBRENNT IHR NEST!" (Сожгите их гнездо!). Запах гари и смерти. И этот тип… этот жирный, наглый потомок тех, кто резал мой род… он смеет смотреть на Амалию? Мою Амалию? Трогать ее?!

Я не думал. Я шагнул вперед, резко, неожиданно, встав между Амалией и протянутой лапой князя. Моя рука с Перстнем взметнулась вверх не для приветствия, а как барьер. Рубиновая змейка на кольце вспыхнула адским светом.

— Князь Вишнев, — голос мой звучал ровно, гулко, как удар колокола под сводами, но без звериного рыка. В нем была ледяная вежливость стальной нити. — Добро пожаловать в Аспидиум. Лекс Аспидов. Глава рода. — Я чуть подчеркнул последние слова, удерживая его маленький, жирный, унизанный перстнями взгляд своими, в которых, надеюсь, читалась лишь непробиваемая твердость.

Вишнев замер на секунду. Его заплывшие глазки-бусинки сузились, оценивая. Лунообразное лицо покраснело чуть сильнее от усилия сдержать первый порыв. Он фыркнул, как недовольный кабан, но его рука, тяжелая и влажная, все же протянулась и схватила мою в коротком, сильном, почти болевом рукопожатии.

— Ох-хо-хо, — закатил он глаза, его голос гудел фальшивым баритоном. — Да-да, наследничек. Слышал, слышал. Новоиспеченный… Альфа. — Он произнес титул так, будто это было название дешевого вина. Его взгляд, скользкий и наглый, пополз по мне с ног до головы, задерживаясь на Перстне, который холодно жал палец. — Поздравляю с высоким… назначением. Очень рад видеть хозяина змеиного гнезда. Лично.

В его тоне — притворная почтительность, за которой сквозила насмешка и презрение. "Игрушка сестер", — словно слышалось между строк. Я улыбнулся. Холодно. Уголки губ едва тронулись. Внутри все клокотало, но лицо оставалось маской вежливого хозяина.

— Рад, что Вы смогли оторваться от дел Хабаровска, князь, — парировал я с той же фальшивой сладостью. — Дорога не близкая. Надеюсь, Вас не слишком утомили… таежные просторы? — Я чуть оскалился, чувствуя, как язык на миг стал раздвоенным и змеиным, но быстро придал лицу выражение искреннего участия.

Глаза Вишнева метнули молнию злобы. Он понял колкость. "Таежные просторы" против древнего величия Аспидиума. Он фыркнул, отводя взгляд, и тут же плюнул почти себе под ноги — мелкий, унизительный жест, который должен был показать его пренебрежение к месту и мне, но выглядел жалко.

— Привык, наследничек, — буркнул он. — В Хабаровске воздух чище. Не пропитан… змеиным шипением. — Он окинул взглядом замок, явно ища повод для новой колкости.

— Позвольте представить, — я плавно перебил его, сделав шаг в сторону. Моя рука легким жестом указала на Амалию. — Старшая Дочь рода Аспидовых, Хранительница Хроник и Темных Искусств, де-факто Глава Совета Сестер — Графиня Амалия Аспидова. — Амалия склонила голову ровно настолько, насколько позволяло достоинство, ее лицо — безупречная маска холодной элегантности. Взгляд Вишнева, жадный и оценивающий, немедленно прилип к ней, пополз по ее стану, бедрам, груди. Он сглотнул, его рука потянулась было снова для поцелуя, но я уже переместился, указывая на Виолетту. — И моя будущая супруга, Графиня Виолетта Аспидова, Командор "Стальных Кобр" и куратор ритуалов. — Виолетта вспыхнула от гордости при словах "будущая супруга" и "моя", но ее поклон был безупречно формальным, а взгляд на князя — вызовом. Она знала о его письме.

Вишнев расшаркался с преувеличенной галантностью, но его поклон в сторону Амалии был заметно ниже и продолжительнее, чем в сторону Виолетты. Его глаза снова вернулись к Амалии, задерживаясь на ее шее, декольте.

— Очарован, графини, — прохрипел он, его голос стал гуще. — Красота Дома Аспидовых… легендарна. Особенно… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по Амалии еще раз, — …зрелая, мудрая красота. Она пьянит, как старое вино.

Амалия не дрогнула. Лишь подбородок ее чуть поднялся выше. Виолетта еле слышно фыркнула.

— Князь, — я снова встал между ним и Амалией, не физически, но всем своим присутствием перекрывая его назойливый взгляд. — Дорога утомительна. Позвольте проводить Вас в отведенные покои. После чего, если Вам угодно, мы могли бы обсудить дела наших домов и… детали предстоящих торжеств. Свадьба не за горами, — я кивнул в сторону Виолетты, которая засияла, — и Ваше присутствие обязывает нас к согласованию некоторых моментов. Уверен, как опытный правитель, Вы понимаете важность протокола. — Я сделал шаг к замку, приглашая следовать.

Вишнев тяжело переступил, его свита зашевелилась. Он шел рядом, его маленькие глазки бегали по стенам замка, по страже, по мне, постоянно возвращаясь к Амалии, шедшей чуть позади с ледяным спокойствием.

— Дела домов… да-да, конечно, наследничек, — заговорил он, его голос снова стал медовым, но фальшивым. — Хотя… — он понизил тон, нарочито доверительно, — самые важные дела часто решаются не в канцеляриях, а в… личных союзах. Скрепленных узами крови. Или… брака. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону Амалии, потом на меня. — Ваш род… нуждается в сильном союзнике. В мужской руке, которая направит его мощь в верное русло. А Хабаровск… Хабаровск ищет достойную партию для своего князя. Красоту, соответствующую статусу. Мудрость… — Он явно ловил мою реакцию.

Я не дал ему закончить. Резко, но вежливо повернулся к нему, улыбаясь все той же ледяной улыбкой.

— Абсолютно согласен, князь! — воскликнул я с поддельным энтузиазмом. — Сильные союзы — основа процветания! Именно поэтому я так рад Вашему присутствию на моей свадьбе. Ваше благословение и поддержка как сюзерена восточных земель невероятно важны для легитимности брака и будущего Дома Аспидовых! — Я сделал акцент на "моей свадьбе" и "легитимности". — Кстати, о протоколе… — я резко сменил тему, не дав ему вставить слово, — …насчет рассадки в тронном зале во время пира. У нас возник небольшой диспут с Виолеттой. Она настаивает, что место почетного гостя — справа от Альфы. Я же считаю, что по старшинству и рангу оно должно быть слева. Как Вы полагаете, князь? Ваш опыт в придворных церемониях неоценим! — Я смотрел на него с наигранным вниманием, полностью переключив фокус на ничтожную, но срочную деталь свадебного распорядка.

Вишнев замер. Его лицо снова начало багроветь. Его маленькие глазки метнули яростную молнию в мою сторону, потом на Амалию, которая смотрела куда-то вдаль с каменным лицом. Он понял. Понял, что его наглый намек просто проигнорирован. Сбит. Отвергнут под видом обсуждения пиршественных стульев. Он сглотнул ком ярости.

— Эээ… — он забормотал, поправляя перстень на толстом пальце. — Лево… право… Это… зависит от традиций конкретного дома, наследничек. В Хабаровске, например… — он начал что-то невнятно бубнить о своих порядках, но энтузиазм был явно потерян. Его планы на "личный союз" наткнулись на ледяную стену формальностей и свадебных стульев.

Я вел его дальше по территории замка, кивая с деланным интересом на его тираду о хабаровских церемониалах, чувствуя, как за спиной холодный взгляд Амалии чуть смягчился, а Виолетта чуть ли не подпрыгивала от восторга. Битва была мелка, но первая победа в этой изматывающей игре придворных шахмат была за нами. Пусть маленькая. Но своя. А князь… князь пока что был отвлечен на стулья. Но его глаза, полные злобы и неутоленного вожделения, обещали, что игра только начинается.

Гостиная, куда нас проводили, была образцом аспидовского "гостеприимства" — роскошной и душной ловушкой. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, подпираемые колоннами, вырезанными в виде переплетающихся каменных змей с рубиновыми глазами. Стены обиты темно-бордовым бархатом, на котором висели огромные гобелены, изображающие сцены древних побед Аспида над чудовищами, столь же уродливыми, как трофей Кассандры. Огромный камин, в котором мог бы поместиться человек, пылал багровыми углями, отбрасывая дрожащие тени на тяжелую дубовую мебель, покрытую темной кожей. Окна, узкие и стрельчатые, были затянуты витражами в кроваво-красных и изумрудных тонах, изображающих все тех же змей, пожирающих солнце. Воздух был густ от запаха старого дерева, воска, дорогого вина и чего-то еще… металлического, как кровь.

Мы сидели в глубоких креслах у камина. Вишнев, развалившись, как тюлень на льдине, его вишневый бархат кричаще диссонировал с мрачной эстетикой комнаты. Я — напротив, стараясь держать спину прямо, ощущая холодную тяжесть Перстня на пальце. Амалия сидела чуть в стороне, в высоком кресле, похожем на миниатюрный трон. Она держала хрустальный бокал с "Слезами Аспида", но не пила, лишь вращала темно-рубиновую жидкость, уставившись холодным, невидящим взглядом куда-то в узор гобелена над камином. Ее профиль был резок и непроницаем, как маска. Виолетта примостилась на пуфике рядом со мной, ее нога нервно подрагивала, а пальцы теребили кружево на платье. Она ловила каждый мой взгляд, готовая вскочить и принести хоть звезду с неба, лишь бы помочь.

— …так что, дорогой князь, — я плавно вел нить разговора, отхлебнув вина. Оно обжигало горло терпкой сладостью. — Наши сады Первого Города дают не только виноград для "Слез". Там произрастают уникальные травы, чьи свойства… — я сделал многозначительную паузу, глядя на Вишнева поверх бокала, — …оценили бы Ваши алхимики. А глубинные рудники под Лесом Голосов — источник редких руд, чья прочность не уступает стали, но вес… куда меньше. Идеально для доспехов легкой кавалерии, не так ли?

Вишнев жадными глазками следил за моей речью. Его толстые пальцы барабанили по подлокотнику.

— Ох-хо-хо, да, да, наследничек, — кивал он, но его взгляд снова и снова скользил к Амалии, как язык змеи. — Травы… руды… Весьма… перспективно. Но скажи, а вот эти самые "Слезы" — их объемы? Можно ли рассчитывать на эксклюзивную поставку для Хабаровского двора? Цена, само собой… — Он потер пальцы, унизанные перстнями, в универсальном жесте торгаша.

— Объемы ограничены капризами почвы Первого Города, князь, — парировал я, снова переводя стрелки. — Но для такого ценителя, как Вы… мы найдем возможность. Кстати, о церемониалах… — я повернулся к Виолетте, давая ей знак. — Дорогая, напомни князю о порядке шествия гостей на свадьбе? Особенно касаемо почетных представителей сюзеренных домов. Мы хотели бы подчеркнуть уважение к статусу Хабаровска.

Виолетта встрепенулась, как заводная кукла:

— О, да, милый! Князь, это будет великолепно! Ваши люди — сразу после процессии Старших Дочерей! С факелами цвета Вашего герба! И… — она затараторила, погружаясь в детали тканей, музыки и цветочных гирлянд, которые должны были сопровождать хабаровцев.

Вишнев слушал, кивал, но его терпение явно истощалось. Болтовня Виолетты о лепестках и факелах была ему неинтересна. Его взгляд снова прилип к Амалии, сидевшей как изваяние.

— …а другие Ваши сестрицы? — перебил он Виолетту на полуслове, его голос стал нарочито задушевным, но в глазах светился холодный расчет. — Вторая, Элира, кажется? Третья — прелестная Аманда? И четвертая… охотница Кассандра? Прекрасные, цветущие девицы! Им бы замуж, под крыло сильного мужа. У меня, знаете ли, есть родственники — славные мужи! Настоящие богатыри Хабаровска! Земли имеют, войско. Не чета… — он кивнул в мою сторону, — …местным кандидатам в близких регионах России. Мы могли бы устроить смотрины! Скрепить наши дома не только торговлей, но и кровными узами! Представляете?

Тихий, едва слышный шип, как от раскаленной стали, опущенной в воду, прозвучал от кресла Амалии. Ее пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели. Виолетта резко замолкла, ее лицо исказилось от возмущения. Она открыла рот, чтобы что-то выпалить, но я опередил.

— Род Вишней! — воскликнул я с поддельным, ледяным интересом, перебивая накаляющуюся атмосферу. — Да, князь, Вы меня заинтриговали! Его история должна быть не менее славной, чем наша! Говорят, Ваши предки укротили Ледяных Драконов Восточных Пиков? Или это легенда? Как Ваша фамилия приобрела герб с цветущей вишней в таких… суровых краях? Очень любопытно! — Я смотрел на него с наигранным вниманием, полностью переключая фокус на его родословную. Пусть хвастается. Лишь бы отцепился от сестер.

Вишнев на миг опешил, потом его грузное лицо расплылось в самодовольной улыбке. Лесть и интерес к его персоне — это он понимал.

— Ох-хо-хо, наследничек! — закатил он глаза. — Легенды, говоришь? Да нет же, чистая правда! Мой пра-прадед, Станислав Железный Клык… — И он понесся, расписывая подвиги мифических предков, укрощавших драконов (которые, по его описанию, больше походили на больших белых медведей) и основавших Хабаровск(ну-ну чушь!) на костях врагов. Я кивал, поддакивал, задавал уточняющие вопросы, чувствуя, как Амалия медленно расслабляет хватку на бокале, а Виолетта смотрит на меня с обожанием и гордостью. Мы выжали еще добрых полчаса на его байки.

Наконец, беседа иссякла. Вишнев зевнул, широко и не прикрываясь, показывая золотые коронки.

— Уф, дорогие мои, устал я с дороги, — проворчал он, потягиваясь. — Покои Ваши — сказка, но хочется отдохнуть. Графиня Амалия, — он повернулся к ней, его взгляд стал маслянисто-вкрадчивым, — не сочтете за труд составить мне компанию за ужином? Обсудить… детали возможного сотрудничества? Без формальностей.

Амалия подняла глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Только абсолютная, леденящая пустота. Она поставила недопитый бокал на стол рядом.

— Мои извинения, князь, — ее голос был тихим, но резал, как лезвие. — В Башне Хроник меня ждут неотложные дела. Документы, требующие внимания. — Она встала, ее движение было плавным и неумолимым, как течение ледяной реки. — Приятного отдыха.

Она склонила голову в едва заметном, ледяном поклоне и направилась к двери.

Вишнев фыркнул, его лицо снова начало наливаться кровью. Он не привык к отказам.

— Дела, дела… — проворчал он, глядя ей вслед с вожделением и злобой. — Скоро, милая графиня, Вам придется думать о других заботах! О беременности. О рождении крепких наследников! Вот это — истинное дело женщины Вашего статуса! Ох-хо-хо!

Я почувствовал, как по спине пробежали ледяные иглы. Язык во рту на миг снова стал раздвоенным и змеиным. Кулаки сжались под столом так, что ногти впились в ладони. Перстень жгло пальцы, как раскаленный уголь. Но я промолчал. Закусил губу до крови. Слово. Очередь. Политика.

Амалия не остановилась. Не обернулась. Она просто вышла, и ее безупречная серебряная фигура растворилась в полумраке коридора, словно призрак. Ни звука. Ни взгляда. Абсолютное презрение.

— Ну, и мы пойдем, князь, — я встал, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Дадим Вам отдохнуть. Виолетта?

Мы вышли в коридор. Тяжелая дубовая дверь закрылась за спиной, отрезав жирное самодовольство Вишнева. Я прислонился к холодной каменной стене, закрыв глаза. Адреналин отступал, оставляя пустоту и ярость.

Виолетта тут же прильнула ко мне, ее глаза горели.

— Лексик! Этот… этот жирный ублюдок! — зашептала она яростно. — Как он смеет! Наших сестер! Амалию! Надо… надо что-то сделать! Мы можем… — она замялась, ища решение, — …мы можем сказать, что Элира уже тайно обручена! С… с библиотечным духом! Или что Аманда заразна! У нее… у нее чума похоти! Да! Или… или подослать к нему Кассандру! Пусть она его напугает! Как того ящера-свинью! Шкуру сдерет! — Ее предложения сыпались, одно нелепее другого, полные детской ярости и полного непонимания политической игры.

Я открыл глаза, глядя на ее возбужденное, красивое лицо. Ее идеи были глупы. Опасны. Бесполезны. Как попытка убить дракона бумажным мечом. В них не было ни расчета, ни силы, только искреннее, но беспомощное негодование.

Я взял Виолетту за руку. Ее пальцы дрожали.

— Пойдем, — сказал я тихо, устало. — Пойдем… обсудим твои идеи. И скатерти. Нам еще нужно решить, будут ли серебряные змейки извиваться по краю или просто лежать. Это очень важно.

Она посмотрела на меня с недоумением, потом кивнула, доверчиво прижимаясь. Мы пошли по холодному, мрачному коридору, оставляя за спиной комнату, где пировал наш враг, и Башню Хроник, куда ушла Амалия. Ушла думать. Не о беременности. О мести. И я знал — ее месть будет куда страшнее идей Виолетты. Холодной. Расчетливой. И абсолютно беспощадной. Я должен был ее остановить. Не она глава дома. Не ей решать такие вопросы.

Звон колоколов Аспидиума не звонил — он бил. Гулкие, тяжелые удары, сотрясавшие камни замка и разносящиеся эхом над городом, больше походили на погребальный набат, чем на свадебный перезвон. Но для Изнанки, видимо, это и было торжеством. Кроваво-красные и ядовито-зеленые стяги с шипящими аспидами реяли над башнями. Узкие улочки были запружены народом, но не ликующим. Народ замер, завороженный и испуганный, глядя снизу вверх на процессию, двигавшуюся к замковому храму — месту, где обычно проводилась Жатва, а сегодня должно было свершиться бракосочетание.

Я стоял у огромных, резных с изображением змей, врат храма. Внутри пахло ладаном, воском и… старыми костями. Мой наряд — черный бархат, расшитый серебряными змеями, с высоким воротником, душившим шею, — казался мне доспехами перед казнью. Перстень Рода жгло палец, как каленое железо. В ушах все еще стоял гулкий голос Аспида, прокравшийся в сознание на рассвете: "Веселись, Мышонок. Цирк начинается. И помни… после танца — клоуна убивают. Если повезет."

Но не только Аспид терзал нервы. Они были здесь. Весь город, казалось, вымер, чтобы пялиться. И особенно — женщины. Их глаза, горячие, голодные, скользили не только по мне, Альфе, но и по моим "придворным" — Григорию, Марку, Степану, Артему, облаченным в богатые, но нелепые на их солдатских и крестьянских телах, одежды, купленные на "торгах". Но главный объект вожделения — мужчины из свиты князя Вишнева. Хабаровские "богатыри" в своих светлых, отполированных доспехах с вишневыми гербами. Они стояли отдельным строем, надменные, грубоватые, и нагло оглядывали аспидовских девок, словно на рынке рабынь.

А девки… Боже. Они не скрывали. Взгляды — откровенные, как плевок. Улыбки — хищные. Шепотки, перешептывания, призывные взмахи платочками в сторону хабаровцев. Казалось, воздух трещал от напряжения нерастраченной похоти. Эти мужи были чужими, новыми, пахли тайгой и медвежьим салом, а не знакомым страхом перед Старшими Дочерьми. И это сводило местных барышень с ума. Я видел, как пальцы одной служанки нервно сжимали подол платья, как грудь другой тяжело вздымалась, ловя взгляд какого-то хабаровского усача. Матриархат? Да он трещал по швам при виде здоровенных пришельцев с востока. Животные, — пронеслось в голове. — Все, до единой. И наши, и их.

И вот, в центре этого безумия, у импровизированного алтаря, сложенного из черного камня и костей давно побежденных чудовищ, стоял Степан. Мой бывший товарищ по Жатве, согбенный крестьянин, религиозный фанатик. Теперь он был облачен в ризы, которые явно стоили больше, чем его родная деревня. Парча цвета запекшейся крови, золотое шитье, изображающее все тех же змей, но в благословляющих позах. На голове — тяжелая митра, сползающая на лоб. Он держал в дрожащих руках древний фолиант с железными застежками, его лицо было мертвенно-бледным, губы беззвучно шевелились в молитве или в паническом бормотании. Он выглядел не священником, а перепуганным мальчишкой, наряженным в папины одежды перед расстрелом. Его глаза, полные священного ужаса, метались по храму, цепляясь за лица сестер, за князя Вишнева, восседавшего на почетном месте с жирной ухмылкой, за толпу похотливых девок. Он ловил мой взгляд — и в его глазах читался немой вопрос: "Господи, Лекс, что я здесь делаю?!"

А я… я переживал не о Степане. Свадьба была лишь ширмой. Фарсом. Я думал о Вишневе. О его наглых взглядах на Амалию за утренним приемом. О его словах о "крепких наследниках". О том, как его свита уже вовсю флиртовала с нашими стражницами, а те… те не сопротивлялись. Я думал о том, что после всего этого — после клятв, пира, танцев — нам с Виолеттой предстоит самое страшное. Поездка в Первый Город. К Эриде. За "благословением".

Мурашки, ледяные и противные, побежали по спине. Не просто страх. Предчувствие. Как будто гигантская, слепая тень с каменным гробом за спиной уже нависла над этим проклятым храмом, над всей этой кровавой свадьбой. "Теща". Страж склепа. Та, чей голос резал мозг: "SIE WAGEN ES?!" (Они смеют?!). Что она скажет? Что потребует? Благословит ли наш союз? Или… или сочтет недостойным? И тогда…

Рядом послышался шелест тяжелого шелка. Виолетта. Она подошла, ее рука легла на мою руку. Она была ослепительна в платье, сотканном, казалось, из ночи и звезд, с вплетенными серебряными нитями-змейками. Ее зеленые глаза сияли фанатичной любовью и нетерпением.

— Ты готов, мой Альфа? — прошептала она, ее губы дрожали. — Скоро… скоро мы будем едины! Навсегда! И потом… к маме. Она нас благословит, я знаю!

Ее слова о "маме" вбили в меня новый ледяной гвоздь. Я посмотрел на ее сияющее лицо, на безумие веры в этом взгляде. На Степана, который чуть не уронил фолиант. На Вишнева, который что-то шептал своему капитану, кивая в сторону Аманды, сидевшей с кислой миной. На охотниц Кассандры, которые уже облизывались на хабаровских "богатырей".

Музыка зазвучала — не нежная, а зловещая, медленная, как похоронный марш, с мотивом змеиного шипения. Трубы прорезали гул колоколов. Двери храма распахнулись шире.

— Пора, — хрипло сказал я, чувствуя, как Перстень впивается в плоть, а холодный ужас перед грядущим визитом к Эриде сковывает душу. Я шагнул вперед, навстречу алтарю, навстречу Виолетте, навстречу своей судьбе в этом змеином гнезде. Цирк Аспида начинал главное представление. И клоуна уже готовили к закланию.

Музыка сменила похоронный марш на что-то торжественно-гнетущее, полное змеиных шипений и низких, вибрирующих виолончелей. Под сводами храма, где обычно раздавались предсмертные хрипы кандидатов Жатвы(имеются ввиду прошлые года. Храм стоит возле площади.), теперь стояла почти священная тишина, нарушаемая лишь шорохом дорогих тканей и сдержанным дыханием сотен гостей. Мы с Виолеттой шагнули вперед, рука об руку, по длинному проходу, устланному ковром цвета свежей крови. По бокам возвышались ряды резных скамей из черного дерева, заполненные гостями. Я чувствовал на себе их взгляды — горячие, похотливые (особенно от девиц, жадно разглядывающих меня и хабаровских мужчин), оценивающие, злобные (от Вишнева, сидевшего в первом ряду с лицом, похожим на запекшийся пирог), холодные (Амалия, Аманда, Элира, Кассандра — каждая со своей маской).

Виолетта шла, как на облаке. Ее пальцы сжимали мою руку с силой, граничащей с болью, но в ее зеленых глазах, под вуалью из черного кружева, горел такой фанатичный восторг, что казалось, она вот-вот взлетит. Ее платье, черное, как сама Изнанка, переливалось тысячами серебряных нитей, вытканных в виде извивающихся змей. Каждый шаг заставляло его мерцать, как ночное небо, усыпанное ядовитыми звездами. На ее лице играла легкая, счастливая улыбка, а из-под вуали по щекам скатывались две крупные, искренние слезы, оставляя мокрые дорожки на безупречной коже.

Мы достигли алтаря. Не из белого мрамора, а из отполированного черного камня, инкрустированного желтоватыми костями и крупными рубинами, имитирующими змеиные глаза. Перед ним, как призрак из другого мира, замер Степан. Его богатые ризы цвета запекшейся крови казались ему чужими, нелепо огромными. Золотая митра сползла на бровь, но он, казалось, этого не замечал. Его лицо было напряжено до предела, губы белели от сжатия, пальцы судорожно впивались в железные застежки древнего фолианта. Он глядел на нас, и в его глазах читался священный ужас и мольба: "Господи, дай сил не сбежать!"

Мы остановились перед ним, повернувшись друг к другу. Виолетта подняла голову. Ее вуаль слегка колыхнулась. Она не отводила глаз. Ни на секунду. В них было все: обожание, покорность, безумная надежда, слепая вера в наше "единое будущее". Ее слезы счастья катились безостановочно, но она даже не пыталась их вытереть. Казалось, она готова раствориться в этом взгляде, в этом моменте.

— Дети Аспида, — голос Степана прозвучал неожиданно громко, хотя и дрожал, как лист на ветру. Он начал читать. Не о любви, верности и земном счастье. О верности Аспиду. О служении роду. О нерушимом союзе перед лицом древнего Змея. О поддержке друг друга в испытаниях, которые пошлет божество. О крови, что связывает крепче любых уз. Слова были красивыми, напевными, но леденящими душу. Они говорили не о браке, а о заключении кровавого пакта.

— Клянешься ли ты, Лекс Аспидов, Альфа рода, — голос Степана окреп, в нем появились металлические нотки фанатизма, — хранить верность Виолетте Аспидовой, как хранишь верность источнику силы твоей? Быть ей щитом и мечом, плотью от плоти ее души, в горе и в радости, которые суть испытания Аспида? Клянешься ли положить жизнь свою за род, что вы создадите, и волю свою подчинить воле Великого Змея?

Я смотрел в сияющие, влажные от слез глаза Виолетты. В ее взгляде читалась безоговорочная вера в мои клятвы. Я взял ее руки в свои. Они были горячими и дрожали.

— Клянусь, — произнес я. Голос звучал ровно, гулко под сводами. Но внутри все сжималось. Клянусь играть свою роль.

— Клянешься ли ты, Виолетта Аспидова, Пятая Старшая Дочь, — Степан обратился к ней, — хранить верность Лексу Аспидову, как хранишь верность крови своей? Быть ему опорой и вдохновением, тенью и светом, принимать волю его как волю Аспида? Клянешься ли отдать жизнь за плод союза вашего и преклонить колени перед мудростью Вечного Змея?

— КЛЯНУСЬ! — вырвалось у Виолетты, громко, страстно, срываясь на счастливый всхлип. Ее пальцы впились в мои руки. Казалось, она вот-вот упадет от переполнявших ее чувств. — Клянусь кровью своей, клянусь силой Аспида! Навеки! Навеки его, навеки рода!

Степан сделал глубокий вдох, его лицо под митрой побледнело еще сильнее.

— Бог Аспид, внемли! — воззвал он к темным сводам, где, казалось, витала незримая тень божества. — Свяжи крови их! Прими клятвы! Дай силу союзу! По воле твоей, да свершится!

Он замолк. В храме повисла тишина, напряженная, как тетива лука. Даже похотливые взгляды охотниц и хабаровцев на мгновение отвлеклись. Все ждали.

— Обменяйтесь знаками верности, — прошептал Степан, указывая взглядом на наши соединенные руки.

Виолетта первой протянула свою руку, ладонью вверх. Ее глаза сияли. Я положил свою ладонь поверх ее. Кожа к коже. Ее — горячая, моя — холодная. Перстень Рода жгло место соприкосновения. Потом я протянул свою руку, и она накрыла ее своей маленькой, сильной ладонью. Ее пальцы сжались.

— Теперь… — Степан сглотнул, — …скрепите союз поцелуем. Перед лицом Аспида и рода.

Виолетта взметнула вуаль. Ее лицо, заплаканное и сияющее, было прекрасно своей искренней, безумной радостью. Она потянулась ко мне, закрыв глаза. Ее губы, мягкие, чуть влажные от слез, дрожали в ожидании. Я наклонился. Запах ее духов — цветочный, но с горьковатой ноткой яда — ударил в нос. Я коснулся ее губ своими. Поцелуй был нежным, формальным, но Виолетта впилась в него со страстью голодного зверька, ее руки обвили мою шею, прижимаясь всем телом. Ее слезы смешались на наших щеках. В храме грянули аплодисменты. Не радостные, а тяжелые, гулкие, как удары молота о наковальню. Гости встали. Хабаровцы свистели и улюлюкали похабно. Охотницы Кассандры визжали от восторга. Амалия хлопала с ледяной вежливостью. Аманда закатила глаза. Элира что-то недовольно пробормотала на немецком. Вишнев хлопал своей жирной ладонью по колену, его смех гремел громко и фальшиво.

Мы разъединились. Виолетта смотрела на меня, задыхаясь, ее губы расплылись в блаженной улыбке. Она была на вершине счастья. А я… я чувствовал лишь солоноватый привкус ее слез на губах и ледяной камень страха в груди. Но…черт побери…я был счастлив…и…я знал, что мне нужно делать…знал, что должен сделать. И пусть Аспид. И пусть небеса будут мне свидетелями…я…и есть сам АСПИД! И все они должны увидеть, услышать мой зов…понять…что иначе нельзя…иначе…мы падем…нужна рука…сильная…сука!…мне страшно…но…я уже умер. В ином мире. Мой мир уничтожен. Боги дали мне новый шанс. Аспид дал шанс на идеальную жизнь, но хоть и странную, полную опасностей. Но…твою мать…каким-то боком я полюбил своих девочек. Полюбил их странности. Полюбил весь этот съехавший с катушек матриархат. И даже этого язвительного Аспида!

Я повернулся к замершему залу. Поднял руку. Облаченную в черный бархат, с Перстнем, пылающим рубиновым адом.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание замерло.

— Друзья! Гости! — мой голос ударил по сводам, чистый и холодный, как клинок. Не громкий. Несущий смерть. — Спасибо, что пришли. Вы — свидетели не просто союза. Вы видите рождение Дома Аспидовых заново. Процветание!

Я видел, как напряглись спины хабаровцев. Как у сестер загорелись глаза. Виолетта прижалась ко мне сильнее, ее пальцы впились в рукав.

— Я знаю, как вам было трудно, — продолжал я, шагая к краю алтаря. Взгляд скользнул по лицам аспидовцев — стражниц, служанок, старейшин. Видел понимание в их глазах. Звериное. Голодное. — Тяжелы были годы. Века. Род ослабел. Нас забыли.

Ехидные улыбки поползли по лицам сестер. Аманда облизнула губы. Элира прикрыла глаза, словно вспоминая что-то сладкое. Кассандра оскалилась. Хабаровцы переглянулись, недоумение сменилось настороженностью.

— Забыли, — я шипел теперь, в голосе — змеиное клокотание Аспида, слитое с моей яростью, — почему ночью прячут детей! Забыли, почему твари Изнанки трепещут от нашего зова! Забыли вкус страха врагов! Сидим в тени? Нет больше!

Я резко указал рукой на Вишнева. Он сидел, откинувшись, жирное лицо пунцовое от выпитого и наглости.

— Князь Вишнев! Подойдите! Пришло время объявить важное решение всему роду!

Вишнев фыркнул, с трудом поднялся с почетного кресла. Шел, переваливаясь, как хорошо откормленный боров, уверенный в своей неуязвимости. Его заплывшие глазки жадно ловили Амалию, сидевшую неподалеку. Он помахал ей рукой, самодовольная ухмылка расползлась по лицу.

— Графиня! Скоро, милая, скоро обсудим наши… планы!

Амалия даже не повернула головы. Просто отвернулась к Элире, демонстрируя ледяное, абсолютное презрение. Ее профиль был резок и прекрасен.

Вишнев, фыркнув, доплелся ко мне. От него несло потом, дорогим вином и медвежьим салом. Я широко улыбнулся, обнял его за жирные, бархатные плечи, как старого друга. Он напрягся от неожиданности.

— Вишневы! — провозгласил я, обращаясь к залу. — Род славный! Великий! — Мои слова гремели под сводами. — Их предки, говорят, драконов укрощали на Ледяных Пиках! Земли их — от моря и до тайги! Сила — от Императора Кречета! Они предложили нам союз! Четыре брака! Их славные богатыри — нашим прекрасным сестрам! Обмен ресурсами! Торговля! — Я выдержал паузу, сжимая плечо Вишнева. Он начал улыбаться, кивать. Его свита выпрямилась, лица сияли глупой гордостью. — Потрясающе, правда?! Наш род воспрянет! Да?!

В зале повисло напряжение. Аспидовцы молчали. Сестры смотрели на меня без тени удивления. Они знали. Чуяли кровь.

— НЕТ! — мое слово рухнуло, как обвал. Голос сорвался в змеиное шипение, леденящее душу. Объятия превратились в стальные тиски. Вишнев ахнул. — Эти свиньи хотят нас уничтожить! Забрать власть! Отгрызть наши земли! Эти выродки, поющие баллады людям — лжецы и тупорылые прихвостни, подлизавшие зад Кречету! Вишневы… — Я наклонился, мои губы почти коснулись уха князя. — …кучка трусливых шакалов!

И я плюнул. Прямо на пол перед алтарем. Громко. Презрительно.

За мной, как удар грома, раздался единый, яростный звук — сотни аспидовцев, от стражниц до служанок, от Старших Дочерей до старейшин, плюнули на каменные плиты храма. Звук был как плевок в лицо всей империи. Амалия повернулась. На ее безупречном лице расцвела медленная, коварная улыбка. Такой же оскал был у Аманды, у Элиры, у Кассандры. Весь род ощетинился.

— ЧТО?! — взревел Вишнев, вырываясь из объятий. Его лицо стало багровым, жилы на шее налились кровью. — Это… это ОСКОРБЛЕНИЕ! Небывалое! Кречет услышит! Войска! Мы сровняем ваш проклятый Аспидиум с землей! Вы…

— Да плевать нам на твоего Кречета! — перебил я его, мой голос — шелест чешуи по льду. Шагнул ближе. — Иди. Беги, мышь, к своим японским выродкам. Вишнев? Или… Сакура? Последнее слово твоего рода?

Вишнев замер. Его глазки расширились от чистой ярости и… ужаса. В его руках, сжатых в кулаки, вспыхнули и заплясали розовые лепестки вишни. Магия. Поздно.

Моя рука метнулась. Не мечом. Не кинжалом. Просто ладонью. Плоской, как лезвие. Молниеносный взмах в сантиметре от его шеи. Поразительно быстрый. Нечеловечески точный.

Шшш-хлюп!

Кровавый фонтан брызнул из перерезанного горла. Ярко-алая артериальная кровь. Лепестки вишни, только что родившиеся, мгновенно окрасились в багровое. Голова князя Станислава Вишнева, с выражением немого удивления на лице, покатилась по кровавому ковру. Тело рухнуло, судорожно дергаясь.

— Убейте всех, — прошипел я. Голос был тише шелеста листьев, но он прорезал начавшийся хаос, как нож.

И началось.

Храм превратился в мясорубку. Мои "девочки" были быстрее молнии. Амалия метнулась, как серебряная тень, ее тонкий стилет блеснул — и первый хабаровский капитан захрипел, хватая ртом воздух через перерезанное горло. Кассандра зарычала, как зверь, ее тесак рассек воздух, срубив голову ближайшему "богатырю". Элира выхватила револьверы — два сухих хлопка, и два гостя рухнули с дырками меж глаз. Аманда щелкнула пальцами — и хабаровцы в первом ряду начали давиться, хрипеть, хватаясь за горло, их лица синели от ее яда. Охотницы Кассандры с визгом набросились на оставшихся, работая ножами с дикой, хищной радостью. "Стальные Кобры" Виолетты врезались в строй хабаровцев, их клинки сверкали, кроша доспехи и кости. Григорий и Марк, схватив оружие у стражниц, бились плечом к плечу со Степаном, который, забыв о митре, орал псалмы и рубил алебастром с алтаря.

Кровь хлестала по стенам, по гобеленам, по лицам. Крики, хрипы, звон стали, дикие вопли охотниц. Хабаровцы, застигнутые врасплох, гибли, не успев понять. Это была не битва. Это была резня.

Сквозь адский гам, сквозь запах крови и смерти, ко мне прижалась Виолетта. Ее платье забрызгано алым, в зеленых глазах — не ужас, а дикий восторг и обожание. Она обвила мою шею руками, запрокинула голову.

— Ты мой, — прошептала она, ее голос дрожал от страсти. — Ты наш. Наш Альфа. Наш Аспид.

И мы поцеловались. Глубоко. Страстно. На фоне воплей умирающих, под сводами храма, залитого кровью врагов. Ее губы были сладкими, как победа, солеными от слез и чужих брызг. Я держал ее, свою фанатичную невесту, и знал — точка невозврата пройдена. Цирк Аспида отыграл первый кровавый акт. Игра только начиналась. А впереди… впереди был Первый Город. И Эрида.

Но сейчас было только это. Кровь. Поцелуй. И рождение истинного Альфы.

Хроника Дома Аспидовых

Место: Внутренний Додзё Дома Сакуры, Киото (Изнанка).

Время: Сумерки. Первые лепестки сакуры падали за окнами из черного дерева.

Воздух здесь был иным. Не как в Аспидиуме — тяжелый от яда, древней магии и безумия. Здесь витал запах старого дерева, воска, высушенных трав и… холодной стали. Гулкое безмолвие нарушал лишь тихий треск горящих благовоний и едва слышный шелест шелкового кимоно. Солнечный свет, пробиваясь сквозь бумажные ширмы сёдзи, рисовал длинные полосы на идеально отполированном полу из темного дерева. На стенах — свитки с каллиграфией, воспевающей мимолетность красоты и вечность долга. На алтаре — древняя катана в черных ножнах, лежащая на подставке из красного лака, как спящая змея.

В центре додзё, в безупречной позе сэйдза (сидя на коленях), застыл Господин Такеши Сакура. Глава Дома. Его лицо, скуластое и резкое, как горный кремень, было непроницаемой маской. Глаза, темные и глубокие, как колодцы без дна, смотрели не на коробку из черного лака с кроваво-красным знаком цветущей вишни, стоящую перед ним, а куда-то сквозь нее. Сквозь стены. Сквозь океан Изнанки — туда, где лежал Аспидиум.

Коробка была изысканной работы. Лак — зеркальный, знак — инкрустирован золотом и перламутром. Дар от «союзников» с Востока. От тех, кого он считал вассалами. От Вишневых.

Его рука, тонкая, с выступающими костяшками и коротко остриженными ногтями, поднялась с невозмутимой плавностью. Пальцы коснулись защелки. Тихий щелчок разрезал тишину, как лезвие. Крышка откинулась.

Внутри, на подушке из черного шелка, лежала голова Князя Станислава Вишнева.

Лицо застыло в вечной маске немого ужаса и непонимания. Рот полуоткрыт, заплывшие глазки выпучены. Запекшаяся кровь чернела на срезе шеи, контрастируя с бледностью кожи. Запах — сладковатый, тленный, едва перебиваемый благовониями — ударил в ноздри.

Такеши Сакура не дрогнул. Не моргнул. Его взгляд скользнул по знакомым чертам, по жирному подбородку, по дорогой ткани воротника камзола, залитого грязно-багровым. Ни тени отвращения, ни гнева. Только… холодное, безграничное презрение. К глупости. К слабости. К тому, что этот болван посмел носить имя, связанное с Сакурой.

— Они объявили нам войну. Да? Снова? — Его голос был тихим, как шелест падающего лепестка, но каждое слово падало на пол додзё с весом свинцовой гири. Он не спрашивал. Он констатировал. И в этом вопросе звучала тысячелетняя ярость рода, униженного когда-то, но не сломленного. Ярость, похороненная под слоями церемоний и дисциплины, но всегда готовая вспыхнуть, как пламя под пеплом.

Он медленно поднял взгляд от коробки. Не вперед. А в сторону. Туда, где у стены, в полосе закатного света, сидела в такой же безупречной позе сэйдза его дочь.

Аяме Сакура.

Ее красота была оружием, отточенным так же тщательно, как катана на алтаре. Она казалась воплощением самой сакуры — хрупкой и смертоносной. Лицо — совершенный овал, кожа — безупречного фарфорового оттенка, гладкая, как лепесток. Черные волосы, темнее ночи, были убраны в высокий, строгий пучок симада, обнажая длинную, изящную шею. Одна-единственная шпилька из черного дерева с крошечным цветком сакуры из розового кварца вонзалась в пучок — единственное украшение, и оно говорило о ее статусе больше, чем любые драгоценности.

Но главное — ее глаза. Большие, миндалевидные, цвета темного янтаря. В них не было ни покорности, ни страха. Только спокойная, глубокая вода, под которой таились бездны. В них читалась вековая мудрость и абсолютная готовность. Когда на нее смотрели, казалось, видишь отражение собственной смерти — прекрасной и неизбежной.

Ее кимоно было не просто одеждой — это был шедевр. Глубокий, насыщенный цвет бени-иро (алый закат), словно вытканный из самой крови. По нему струились ветви цветущей сакуры, вышитые нитями чистого золота и серебра. Казалось, драгоценные цветы вот-вот осыплются с шелка. Пояс оби — широченный, жесткий — был из черного бархата, перехваченный шнуром того же кровавого оттенка. Кимоно облегало ее тело с невозмутимой элегантностью, подчеркивая высокую грудь, тонкую талию и плавные линии бедер. Каждое движение, даже малейшее дыхание, заставляло шелк шелестеть с тихим, соблазнительным звуком. Ее сексуальность была не кричащей, как у Аманды, и не воинственной, как у Кассандры. Она была частью ее сути, как запах цветка. Она исходила от совершенства линий, от загадочности взгляда, от осознания силы, скрытой под этим шелком. Это была сексуальность хищницы, облаченной в самые роскошные одежды, готовой в любой миг сбросить их, обнажив смертоносные когти.

— Аяме, — произнес Такеши Сакура. Его голос не изменился, но имя прозвучало как приказ. Как спусковой крючок.

Дочь медленно, с невероятной грацией, склонилась в низком, почтительном поклоне. Ее лоб почти коснулся полированного дерева. Шелк зашелестел, как змея в траве. Когда она поднялась, ее янтарные глаза встретились с темными безднами отца. Ни страха, ни вопроса. Только ожидание.

— Принеси мне его голову, — сказал Такеши, указывая подбородком на коробку. Его взгляд был леденящим. — И голову этой пятиголовой гидры. — Он не назвал имени. Не назвал рода. Он назвал суть. Чудовище. Многоголовое. Ядовитое. Гидру по имени Аспид.

Тень чего-то страшного и древнего промелькнула в глубине янтарных глаз Аяме. Но ее лицо осталось бесстрастным фарфоровым сосудом. Только уголки губ, полных и естественно розовых, как лепестки сакуры, дрогнули в едва уловимом подобии улыбки. Не радости. Предвкушения охоты.

— Да, Отец, — ее голос был чистым, как звон хрустального колокольчика, и холодным, как горный ручей. Он прозвучал негромко, но наполнил додзё ощущением неотвратимости.

Она поднялась с колен одним плавным, змеиным движением. Шелк заструился по ее телу, золотые сакуры заиграли в последних лучах солнца. Она не оглянулась. Не взглянула больше на коробку с головой неудачливого «союзника». Ее фигура, прямая и гордая, скользнула к выходу из додзё. Шаг был бесшумным, как падение лепестка. Она отодвинула бумажную ширму сёдзи — на мгновение силуэт, совершенный и смертоносный, вырисовывался на фоне закатного неба, усыпанного падающими цветами. Затем ширма закрылась за ней.

Тишина снова воцарилась в додзё. Только пыль танцевала в лучах заката. Такеши Сакура снова уставился в пустоту перед собой. Его рука бессознательно легла на рукоять катаны на алтаре. Холодная сталь ответила теплом его ладони.

Война была объявлена. Не криком на площади. Не письмом с печатью. Коробкой с головой и приказом, отданным шепотом. И посланником смерти стала не армия, а одна женщина в кимоно цвета крови, с глазами цвета янтаря и волосами темнее ночи. Путь Аяме Сакуры лежал на Запад. К змеиному гнезду. К пятиглавой гидре. И ее кинжалы уже жаждали аспидова яда.