© Елизаров М.Ю.

© ООО «Издательство АСТ»

Сразу после выхода на пенсию Андрей Тимофеевич Сапогов решил продать душу Сатане. А до того сорок лет просиживал штаны в окраинном собесе. Старик – обычный счетовод. Высок ростом, худощав, в середине туловища надлом, словно бы обронил ценную вещицу и теперь дальнозорко выискивает: куда упала? Волосы даже не седые, а бледно-лимонные, точно крашеные или вылинявшие на степном солнце. Нос острый, на щеках впалая желтизна, глаза выпукло-василькового цвета.

Сапогов с малых лет сирота. Родителей не помнит. Вместо них две зыбких тени за спиной да запах горелых спичек. Возможно, Андрей Тимофеевич родился в каком-то скорбном северном посёлке. В полуснах видится счетоводу покосившаяся изба, сарай без двери, угрюмый чёрный лес, озёра с маслянистой водой. И будто тихий голос нашёптывает шизофреническую сказку, где всё перевёрнуто и разорвано, осквернены бессмыслицей сюжет, герои, время и мораль, ах, милая, я бы послушал такую сказку…

Вырастила Сапогова тётка Зинаида, скупая и набожная. Сызмальства опостылели Андрею Тимофеевичу лживая елейность, распятия да иконы, ежевечерние причитания над кроваткой: «Почему ж ты, Андрюша, маленьким не помер?!» Он поэтому и в комсомол не хотел вступать – от названия молодёжной организации разило «богомольщиной». И, видимо, неспроста после техникума Сапогов избрал для работы собес – за скрытую «бесовщинку», костяной цокот счёт; точно весёлые скелеты отбивают чечётку на могильных плитах!..

Счёты у Сапогова старинные. Рама из благородной древесины, прутья медные, костяшки на звонких латунных втулках. Ещё крохой Андрей Тимофеевич обнаружил счёты в пропахшем ладаном тёткином шкафу. Трогал, гремел, катался по комнате, как безногий инвалид в тележке. И кто б мог подумать, что пригодится антиквариат во взрослой жизни.

С такими удивительными счётами всякое вычисление – колдовской обряд! При этом никаких чудес Андрей Тимофеевич за годы не нащёлкал, даже нормальной пенсии. Впрочем!.. Сослуживицу его Алевтину Захаровну (ту, что покупала в «Кулинарии» говяжий фарш, похожий на клубок дождевых червей) под треск сапоговских костяшек хватил удар. И ещё был случай: Андрей Тимофеевич, чертыхаясь, сводил дебет с кредитом, и посреди жаркого июля вдруг посыпал за окном мелкий колючий снежок.

Жил Сапогов тихо, аскетично. Сперва мужал, потом старел. Не уверен, случались ли у него мимолётные романчики с какой-нибудь машинисткой или бухгалтершей. Счетовод, пожалуй, остался девственником. Но Сапогов вовсе не бессильный евнух, лишённый желания или страсти. Просто Андрей Тимофеевич знает толк в красоте и не разменивается по мелочам. Ему, к примеру, нравятся актрисы итальянского кинематографа, дивы с дублированными голосами, а не бесформенно-гротескное бабьё из собеса, которое переозвучил скотный двор – козы да свиньи. Ведь и я такой же, милая, никогда не искал компромиссы, лишь бы кто-то был, доступное туловище рядом, нет уж, лучше вообще ничего, тотальное одиночество, если красота далеко или не по зубам.

В конце семидесятых устроилась в собес на работу практикантка Лизанька: хорошенькая, с русой косой, кошачьими глазками. Нашего счетовода и бледно-лимонные его седины намеренно не замечала, а потом выскочила замуж за местного начальника с фамилией Лысак. Ну, не комедия?! Только вслушайся: Лизанька Лысак!

Неумолимый прогресс пытался принудить Сапогова перейти со счёт на арифмометр «Феликс», но Андрей Тимофеевич проявил махровый консерватизм. Или же оказался туговат к новизне, не освоил прибор. Для окружающих Сапогов делал вид, что заводит шарманку «Феликса», а работал по старинке. Даже когда воцарились калькуляторы, Андрей Тимофеевич остался верен счётам.

Но арифмометр всё ж помог ему. Сапогов пережил мистический, точнее сказать, религиозный опыт, когда в счётчике оборотов определилось нечто шестизначное, адресованное исключительно Сапогову. Интимное и тайное «число Зверя» – телефонный номер Нечистого. За спиной счетовода, где стояли вековые шкафы с бухгалтерией, замаячили призрачные родительские тени и пахнуло горелой спичкой. Далее случилось удивительное: подул за окном странный ветер, облака понеслись по небу с невероятной быстротой – о, нездешний призрачный ветер, как тогда, милая, в Крыму, помнишь, мы спустились в бухту, солнце ещё нещадно жгло, пахло нагретыми камнями, солью и водорослями, и морской демон, как утопленник, улыбался нам из-под воды.

Сапогов тайно звонил по селекторному телефону из кабинета начальства. На всех выделенных линиях завывала электрическая пустота, но Андрей Тимофеевич ощущал, что Инфернальное ждёт его. Номер Сапогов записал, а потом в житейской суете позабыл о Сатане…

Шли годы, сменялись портреты генеральных секретарей. Всё чаще сыпались на Сапогова язвительные замечания, что он, точно замшелая продавщица сельпо, излишне шумно клацает костяшками. Электрические «Ятрани» машинисток стрекотали легионами цикад, но жаловались исключительно на Сапогова и его счёты. Андрей Тимофеевич то отмалчивался, то оправдывался.

Однажды стараниями Лысака в отделе умолкли печатные машинки и появился воркующий ЭВМ с флуоресцентной вязью монитора. Сотрудников, которых компьютер мог заменить, постановили уволить. Сапогов сразу попал под сокращение, тем более что и пенсионный возраст подоспел.

Но лучше б начальству не спроваживать на покой счетовода, перетерпеть костяной шум. Ибо Андрей Тимофеевич без работы окончательно озлобился. Старик одинок – ни жены, ни детей, полунищее прозябание ему омерзительно. Всё, что имеется у него, – комнатёнка в коммуналке, доставшаяся от покойной тётки. Разгневанным своим естеством Сапогов жаждет поклониться Сатане и сполна отплатить социуму за издевательства и унижения.

Он причащается Тьмы в майский вечер, когда из соседской квартиры доносится музыка какого-то зарубежного фильма. Старик прилипает большим бледным ухом к стене, впитывая тревожные хоралы на вульгарной латыни: «Sanguis bibimus! Corpus edibus! Tolle Corpus Satani!..» – и непривычный гундосый дубляж, как из преисподней.

Подозреваю, Андрей Тимофеевич подслушал увертюру к «Омену».

Сапогов включает телевизор, ищет фильм на двух доступных ему государственных каналах – и не находит! Как будто у соседа транслируется особое параллельное Останкино. О существовании видеомагнитофонов технически отсталый Андрей Тимофеевич не догадывается. В волнении он жжёт спички и жадно впитывает ухом звуковую активность. Неожиданно старик понимает, что стена-то внешняя и никаких соседей за ней в помине нет! Не так всё просто, милая…

Сапогов, потрясённый, спускается во двор. Малышня в песочнице обступила рыжий трупик хомяка. Какие взрослые у них лица! Не пресловутые цветы жизни, а особая раса городских пигмеев. Цветы смерти они, утомлённые собственным возрастом!

Из разговора ясно: зверька уронили с балкона. Девочка с огромными синими бантами клянётся, что хомяк ещё какое-то время был жив и перед смертью прошептал по-немецки: «Будьте вы все прокляты!»

«Seid ihr alle verdammt!» – повторяет Сапогов вслед за хомяком-мучеником. В комнату он возвращается с новыми планами на жизнь – посвятить себя Сатане и чёрной магии.

Счетовод полон энтузиазма, вот только необходимых знаний нет и взяться им неоткуда. Магические пособия в советских библиотеках, как известно, не выдаются, в книжных их тоже не купить. Разве в букинистических подвальчиках можно отыскать пожелтевшие хрупкие брошюры с гороскопами, сердечными приворотами и остудами – хлам прошлого.

Что-то под запах горелых спичек нашёптывают родительские тени, чему-то учат бредовые сны.

Сапогов для начала изготавливает гримуар. Берёт, что подвернулось под руку, – засаленный поварской том. Густо закрашивает обложку чёрным. От одного этого действа книга в понимании Сапогова делается злой. Отныне все рецепты в ней – заклинания для изготовления зелий, омерзительных на вкус и смертельных для здоровья.

Счетовод с ходу изобретает суп «Издых». По аналогии с производством святой воды Сапогов, читая самодельные бесовские молитвы, звездообразно наливает преображённую сатанинскую воду в кастрюльку. Терзает овощи, представляя, как они вопят и корчатся от боли под пыточным ножом. Для пущей достоверности Андрей Тимофеевич плачет воображаемым голосом картошки, просит о пощаде от лица в общем-то равнодушной к четвертованию моркови. К поваренному спектаклю вместо говядины Сапогов свежует мышь с перебитым мышеловкой хребтом; но в сути всё строго по рецепту.

Порченый суп Сапогов подносит соседке по коммуналке – Иде Иосифовне Грачевской. Старая гнида до пенсии преподавала математику в старших классах (у вашего покорного слуги в том числе). Училка сапоговской стряпнёй брезгует. Находчивый Андрей Тимофеевич тотчас меняет тактику, дескать, не угощает, а умоляет снять пробу: пусть настоящая хозяйка подскажет, как улучшить дилетантскую бурду. На это Ида Иосифовна соглашается, смачно бракует суп в самых грубых выражениях, недостойных пожилой еврейской матроны. Сосед-алкоголик Семён суп на мыши одобряет и выхлёбывает полную тарелку.

С Идой Иосифовной понятно – давно себе смертный приговор подписала. Все обиды и оскорбления сосчитаны. Семёну тоже не следовало огорчать Андрея Тимофеевича, пожил бы ещё. Разве Сапогов зажимал Семёна в коридоре, выбивая угрозами трояк на опохмел? Всё наоборот, поэтому и расплата.

Для сослуживиц из собеса Сапогов выпекает пирог «Квач» на жабах. Твари изловлены в ближайшей канаве, уморены голодом, а после перетёрты в порошок, который и подмешан в тесто. Предполагается, у вражин в желудках заведутся гады и земноводные.

В собесе Сапогова подстерегает неудача – никто не желает косой, приплюснутый, пованивающий болотцем пирог. Андрей Тимофеевич пытается манипулировать, пускает крокодилью слезу, но тётки не поддаются; одна только бухгалтерша Василиса Белякова куснула да украдкой выплюнула. Сапогов перед уходом тайно крошит выпечкой по углам, а где получается, и в дамские сумочки. Остаток пирога скармливает случайным дворовым выпивохам.

Сапогов подбирает на улице дохлых птиц, ощипывает и мастерит из перьев мерзкие аппликации, нашёптывая на них (по сути, звукозаписывая) рифмованные заклинания: «Чтоб тебя разорвало по законам Буало!» При этом о триединой драматургии спектакля эпохи классицизма он и не слыхивал!

Сапогов сразу же испытывает проклятие на грубиянке-продавщице из продуктового магазина – бормочет про Буало и подбрасывает веночек из воробьиных пушинок.

Колдовское чутьё у Андрея Тимофеевича недюжинное. Не зная о вуду и энвольтировании, счетовод лепит из теста фигурки. Сдобные копии недругов (разумеется, с добавлением вражьего биологического материала) Сапогов ехидно именует «ванечками» – по аналогии с пряничками.

Во времена моей юности для изготовления вольтов использовали пластилин или хлебный мякиш. В ходу бывали и корешки, особенно если напоминали формой человечка. А «снеговичками» или «снегурочками» назывались зимние болваны, с отсроченным, до тепла, проклятием; весной они таяли, и жертва, по идее, тоже таяла, чахла.

Экспериментального «ванечку» (с измельчённой пергидрольной волосиной Лизаньки Лысак) Андрей Тимофеевич отдаёт на съедение уличной безумице. Эта не первой молодости дама дни напролёт кружит по району со спелёнатым в кокон одеялом и заявляет каждому встречному, что жена эстрадного исполнителя Вячеслава Малежика, а в «пелёнках» его ребёнок, хотя там просто целлулоидный пупс. Те немногие, кто удостоился лицезрения «потомства» Малежика, говорят, что пластиковое дитя без одной ножки.

Помню эту безобидную дурочку, милая; летом в вызывающем сарафане, зимой в каком-то нищем пальтеце…

Сапогов с ходу втирается в доверие, говорит, что «ванечка» – гостинец от супруга. Для пущей убедительности даже напевает строчку знаменитой песни: «А у лили-лилипутика ручки меньше лютика!»

Безумица суёт пряник пупсу, слизывая только сахарную пудру; но тут важно не количество съеденного, а сам факт употребления. Таким изощрённым способом Сапогов «инфицирует» предательницу Лизаньку психическим расстройством.

Собственно, на этом построена magia contagiosus, действующая по принципу липучей заразы. Вещица, которая находилась неделю в кармане у ракового хрыча, уже несёт в себе смертельные флюиды. Потом достаточно просто подвесить её на дверную ручку – кто дотронется, тот и заболеет…

Второго «ванечку» со слюной Лысака Сапогов хоронит в могиле трагически погибшей женщины; по слухам, неизвестный всю ночь полосовал её опасной бритвой. Счетовод через вольта как бы «скармливает» свою жертву этой ужасной смерти. Андрей Тимофеевич вообще уверен, что смерть не универсальная, одна на всех, фигура с косой, а безликое множество погибелей: от гриппа, под трамваем, с перепою. Несть смертям числа, как мухам.

С кондитерской порчей Сапогов снова наведывается в собес. Шоколадные «трюфели» пользуются бо́льшим спросом, чем самодельный пирог, и Андрей Тимофеевич в предвкушении потирает веснушчатые руки. Малолетнему соседскому выродку Дениске, который позволил себе когда-то посмеяться над поскользнувшимся в гололёд Сапоговым, злопамятный Андрей Тимофеевич подкидывает заряженную отборным диабетом конфету «Мишка на Севере».

А чего стоит «Коктейль Сапогова»! Счетовод сознательно злится по любому поводу, в транспорте ли толкнули, яичница подгорела, доводит себя буквально до исступления, фигурально выражаясь, до белого каления (Сапогов говорит «до белого колена», как и покойная тётка; мне, кстати, тоже всегда слышалось «колено», я его и представлял пятном неведомой проказы), а потом достаёт, к примеру, поллитровку из-под водки и умственно сцеживает туда свою эмоцию, плотно затыкает, как бы консервируя. Он не пропускает похороны, где плачут и скорбят. Всё это «закупоривает» в банки и бутылки. Такого арсенала с эмоциональной консервацией у него уже много, и парочку «гранат» он всегда таскает с собой. Однажды мимо Сапогова проехал неповоротливый грузовик – обдал из лужи грязью, а шофёр высунулся и обругал Андрея Тимофеевича. Сапогов бесстрашно выхватил «коктейль», швырнул в борт машины с криком: «Сгори в огне моего гнева!» – подбил врага, и тот, должно быть, запылал голубым адовым пламенем!..

Сколько же я в своё время заготовил подобной консервации! Чего там только не было: ярость, боль, ревность, всепоглощающий ужас, отчаяние… Бабка моя Зинаида так закатывала помидоры, огурцы и патиссоны на зиму. Я, словно партизан, укрывался в засаде на железнодорожной насыпи среди гравия и буйных лопухов, забрасывал пролетающие поезда, товарные и пассажирские, связками этих «гранат», готов был подорвать всех и вся, забросать ненавистью весь мир, чтоб он истлел, выгорел, корчась в самых разнообразных муках, – Божий мир, белый свет. А сколько бутылок и банок ждут своего часа на антресолях, крепчают, как дорогое вино!..

Однако, надо признать, хитроумные рецепты и проклятия у Сапогова не срабатывают – враги не гибнут, бабы из собеса не квакают, не разваливаются от диабета. Сапогов подозревает, что невозможно магически сразить кого-то, используя лишь свои личные силы. Самая великолепная гоночная машина не помчит по дороге без бензина. Сапогову тоже нужно топливо, которое вдохнёт энергию в моторы его колдовской самодеятельности. Вот если бы ему прилепиться, так сказать, к тёмному эгрегору (пусть бывший счетовод и не знает заумного слова, но суть-то он прекрасно чувствует), то даже не личная помощь гипотетического Князя Мира, а колдовской опыт поколений накачали бы реальной силой его проклятия и заклинания.

Брошюры из подвалов (Сапогов кое-что всё ж приобрёл) изобилуют ятями и нечёткими рисунками. Это пяти-шести-восьмиконечные звёзды и прочие демонические сигилы; их назначение и применение объясняется крайне невнятно.

Сапогов самолично решает, что пятиконечная звезда больше любезна Сатане. Украденной в церкви свечкой Андрей Тимофеевич коптит на растрескавшейся штукатурке размашистые пентакли. Ежевечерне святотатствует перед иконой Саваофа.

Оторванный от ведьмаческой традиции, которая незатейливо выворачивает наизнанку казённые христианские молитвы (вместо «Отче наш» – «Ечто Шан» или «Нима Огавакул»), Сапогов сочиняет переделку «Отче Ваш!»: «Отче Ваш! Только ваш! А не мой! Мой другой! Ваш на небеси! Мой под Земли!..» – в модернистском бунтарском ключе.

Сапогов вспоминает и про старую бумажку с телефоном, но на другом конце провода неизменно гудки; Сатана трубку не берёт. Может, сменил номер. Или же для соединения требуется особый магический аппарат, а не уличный таксофон.

Телеграмму Сатане тоже не отстучать. Что-то вроде: «Настоящим прошу принять себе уважением Сапогов». Но можно в одностороннем порядке заключить деловое соглашение! Пожелтевшие брошюры наставляют, что договор с Нечистым подписывают собственной кровью.

В один из вечеров Сапогов, охая больше от волнения, чем от боли, прокалывает подушечку указательного пальца цыганской иглой. Надо сказать, швейных принадлежностей Сапогов с детства остерегается. Тётка Зинаида (хороша святоша) нарочно запугивала, что юркая иголка, словно живая, вонзится в тело, проскользнёт по вене до самого сердца, – маленький Андрюша верил и боялся. Нынче повзрослел счетовод и даже состарился, тётка в земле сгнила, а страх оказался живуч…

Андрей Тимофеевич богохульствует, палец кровит и ноет. Словно наивный мальчик-подмастерье Ванька Жуков, счетовод выписывает: «Дорогой Сатана, давай дружить! Согласен на любые условия! Твой Сапогов».

Осталось лишь придумать, каким образом доставить послание в когтистые лапищи Тьмы. Сапогов неглуп и понимает, что отправка в сути ритуал, магическая метафора. Бумажку Андрей Тимофеевич сжигает в пламени свечи, помогая несвежим старческим дыханием почтовому дыму развеяться.

Старик день за днём ждёт хоть какого-то знака. Затем с неудовольствием признаёт, что как дурак спалил письмо и надо заново дырявить палец. На непроданной душе тревожно – вдруг коварная игла ненароком всё ж нырнёт под кожу, поплывёт с кровотоком до сердца…

Сапогов решает, что повторное обращение проще отрядить с нарочным на тот свет и лучшего варианта, чем похороны, не придумать. Андрей Тимофеевич совмещает приятное с полезным: подкладывает конвертик в гроб и разживается кладбищенскими артефактами – землёй, могильным букетиком, поминальной конфетой и гвоздём.

Следующую неделю счетовод прислушивается к Вселенной – и никаких сигналов! Единожды где-то отзывается нервной сиреной далёкая скорая помощь. Если это ответ Сатаны, то предельно невнятный.

Очередную записку Андрей Тимофеевич относит в полночь к оврагу, где, по слухам, закопаны расстрелянные гитлеровцы. Вдруг вражеские мертвецы выручат и доставят просьбу счетовода к порогу Сатаны. Сапогов кладёт бумажную четвертушку, ветер тотчас сдувает её и уносит в темноту. Где-то оптимистично каркает ворона. Старик надеется, что это никакой не ветер, а невидимый фриц-вестовой ретиво помчался исполнять сапоговское поручение.

И снова экзистенциальная тишина. Только сосед Семён беседует с диктором Кирилловым из программы «Время» да Ида Иосифовна визгливо материт алкашей и детей, топчущих под балконом её коматозные гладиолусы.

Четвёртое письмо Сапогов прячет в дупле раскидистого клёна. На нём три дня провисел в петле шизоидный первокурсник, разочаровавшийся в своём неказистом туловище. Андрей Тимофеевич полагает, что после самоубийства в дереве могло случайно завестись потустороннее. Сапогов наутро с трепетом наведался к дуплу; раскисшая бумажка так и лежит.

Кстати, когда студента вынимали из петли, у него уже не было правой кисти. Некто до приезда милиции и бригады труповозов успел разжиться бесценным препаратом, именуемым в колдовском мире «рука Славы», которая универсальный ключ ко всем дверям. Как давно всё это было, милая: лесопарк, всклокоченный клён. А рука Славы (по иронии судьбы, именно так и звали висельника – Аникеев Слава, депрессивный мой одногруппник) не мумифицировалась, а сгнила, пришлось выбросить…

Напоследок Андрей Тимофеевич отправляет в плавание по канализации письмо-кораблик. На борту гордое название – «Люцифер». Вдруг воды подземного Стикса донесут мольбу Сапогова куда следует? Но Сатана отмалчивается или не слышит. Может, ему вовсе не нужен старый счетовод?..

Сапогов по натуре одинокий волк, но понимает, что в данном случае надо поступиться принципами. Без посторонней помощи до Сатаны не достучаться. Андрей Тимофеевич приглядывается к подъеду обветшалого двухэтажного дома-барака, затерявшегося среди пятиэтажных панелек. Там на скамейке восседают старухи и о чём-то шепчутся. Судя по недоброй мимике, они определённо знаются с бесовщиной. Морщинистые личины, кажется, слеплены из несвежих овощей по эскизам Арчимбольдо – если б живописец вдохновился местным магазином «Продукты». У Макаровны щёки и нос – три картофельных нароста в обрамлении платка. Подбородок Гавриловны похож на хрен – узкий и кривой, а кожа шелушится, точно луковица.

Сапогов слышит, как Макаровна басит на ухо Гавриловне:

– Я в церкви наворожила, чтоб у попа отрыжка пошла и он службу дочитать не смог!

– П-ф-ф! Это что! – хвалится Гавриловна. – А я сделала, что все увидели у батюшки рога на башке! Вот крику-то было!..

Оглянулись на Сапогова, примолкли. Счетовод для виду ещё чуть потоптался и дальше пошёл, насвистывая.

В другой раз Андрей Тимофеевич замешкался у скамейки будто бы завязать шнурок. Поставил ногу на оградку клумбы и навострил уши.

– Батюшка поднёс крест поцеловать, – рассказывает Гавриловна, – а я дулю скрестила за спиной и вместо Распятого умственно поцеловала Лохматого! – и смеётся мерзко, как коза.

– Тоже мне!.. – фыркает Макаровна. – Подумаешь!

– Так он же меня поцеловал в ответ!

– Брешешь, Гавриловна! Не целовал тебя Сатана!

– Вот те звезда, не брешу! Будто свиной пятачок приложился к моим губам! Так нежно, так приятно!..

Макаровна и Гавриловна – не истинные их отчества. Клички, которыми Тьма наградила своих прислужниц. А в паспортах они какие-нибудь Сергеевна да Павловна.

Однажды Макаровна садится на скамейку мрачная, с пластырем на бородавчатом носу.

– Всё, Гавриловна, – жалуется. – Я в церковь на Руставели больше не ходок! Баста!

Было вот что. Макаровна в своей безнаказанности так обнаглела, что побежала вместе со всеми прихожанками икону Богородицы целовать – ну, больше обслюнявить в надежде, что кому-то станет противно после неё прикладываться. Склонилась, значит, Макаровна, а Божья Матерь как цапнет её за шнобель!

– Чисто бульдожка! Чуть без носа не оставила, дрянь такая! Отгрызть же под корень могла!

– И-и-и, не говори! – сочувственно скулит Гавриловна. – Я теперь всегда из церкви этой выходить буду спиной, боюсь, что мамаша Божья на меня тоже набросится!

Это слышит Сапогов, пока делает вид, что разыскивает потерявшегося кота, бормоча «кис-кис». И только Андрей Тимофеевич решился подойти к старухам и представиться, как буквально из ниоткуда выскакивает разбитной дедок. Приобнял старых паскуд за плечи, свесился между ними.

Это ведьмак Прохоров (кличка Валерьяныч), юркий, точно хорь. Одет в спортивный костюм. Волосы с пегой проседью, торчат всклокоченные, словно рожки.

Засмеялся дребезжаще:

– Так божьи вертепы менять надо! Пригляделись к вам местные малёванцы! – так Прохоров называет персонажей икон. – Со мной по молодости случай был! Наведывался я в церковь одну за упокой ставить да свечки поминальные тырить. Месяц хожу, второй хожу… Кто-то за плечо трогает. Оборачиваюсь – здрасьте-мордасте! Святые, понимаешь, как были босые, повылазили с образов: Николай Чудотворец, Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Тихон Задонский, Даниил Московский, Пантелеймон Великомученик – вся божья шобла! И как начали меня без предупреждения метелить ногами! Я кричу: «Суки, все на одного! Николай, Серёга, Тихон! Давайте один на один махаться, по-честному!» Да куда там! Били всей толпой! Тихон, подлец, на мошонку пяткой наступил, а Богородица хихикала, ладошкой рот закрывала! Потом дома месяц отлёживался! Тебе смешно, милая? Ну, улыбнись же!..

Прохоров замечает Сапогова:

– А вам чего, гражданин? – и погано скалится. – Невесту себе высматриваете?! У нас вот Гавриловна – девка на выданье!

Старухи хохочут над порозовевшим от смущения Сапоговым. Гавриловна, как псина, высовывает длинный малиновый язык – дразнится. У Макаровны от смеха даже отваливается пластырь.

Андрей Тимофеевич взбешён, однако ж пересиливает гнев ради большой цели.

– Не высматриваю, – максимально сухо отвечает. – А по важному вопросу.

– И какому же? – ехидно спрашивает Прохоров, а старухи в тон ему хихикают.

Сапогов приглаживает ладонью красивые седины:

– Вот хочу продать душу Сатане. Вроде всё правильно делаю, и не получается. Не подскажете, как это лучше осуществить?

Ведьмак фыркает в лицо Сапогову:

– Вы какой-то сумасшедший!

Гавриловна демонстративно отворачивается и, томно обмахиваясь ладонью будто от налетевшей вони, сообщает Макаровне и Прохорову:

– Сон видела намедни хороший! Стадо пляшущих ангелочков с длинными хвостиками, и у каждого на кончике кисточка с розовеньким бантиком. Ну такое умиление, словами не передать!..

– Это что! – ухмыляется Прохоров. – Мне вот недавно приснился Христос со спины. Я хоть и сплю, понимаю, что надо бы глянуть, есть ли на нём крест. А тут он сам поворачивается: «Вот, смотри, Валерьяныч, есть у меня крест!» – и снова ко мне спиной. Я думаю: дай-ка ещё на всякий случай перекрещу его. И перекрестил. А он вздрогнул, бедный, будто я его палкой по хребту огрел, повернулся и говорит с такой обидой: «А вот этого не прощу!..»

К слову, милая, мне тоже как-то снился Иисус – суперзвезда из одноимённой рок-оперы, убегал от меня без оглядки, будто что-то спёр…

Андрей Тимофеевич понимает, что его хотят побыстрее спровадить, но не собирается сдаваться:

– Я прошение кровью писал и сжигал на чёрной свечке, другое на кладбище носил, третье оставлял на могиле. Четвёртое прятал в дупло дерева, где качался висельник. Даже кораблик с письмом отправлял в канализацию!

– У нас государство Бога и Сатану отрицает, – говорит Прохоров. – Напиши лучше, старичок, жалобу в Верховный Совет! Вдруг помогут!

– А зачем ты, такой глупый, нужен Сатане? – глумится Гавриловна. – Сам подумай, какой прок ему от тебя?

– Я читал, что каждая душа представляет огромную ценность, – возражает Сапогов.

– Где читал? – хихикает Макаровна. – В Библии?

– В одной правительственной газете, – с достоинством отвечает Сапогов. – Могу в следующий раз принести вырезку.

Прохоров снисходительно улыбается:

– Марксизм доказал, что в человеке нет души, а одно голое бытие.

– Я сделал колдовскую книгу из поваренной! – не сдаётся счетовод. – Придумал суп «Издых» и пирог «Квач»! Вот только они не работают как надо!

Гавриловна покатывается со смеху:

– Если б всё так просто было, каждый колдовал бы!

Макаровна с интересом разглядывает Андрея Тимофеевича… Какой всё-таки забавный этот белобрысый настырный дед! Что-то в нём определённо есть…

– Попробуй в ночь со вторника на среду отправить письмо с чёрным петухом! – шутит Макаровна.

А может, и не шутит, кстати. Потому что её шипяще перебивает Прохоров:

– Чуш-шь! Сатане нельзя отправить письмо!

По лицу ведьмака видно, как он недоволен тем, что́ сообщила Макаровна Сапогову.

– Вот на вас святые напали… – не унимается Сапогов. – А я недавно перед иконой богохульствовал! Так меня будто какой-то силой на девяносто градусов развернуло! И Саваоф нарисованные глазки свои зажмурил!

Гавриловна ненатурально зевает во весь щербатый рот. Губы тонкие, бескровные, в кожной шелухе:

– Пора по домам! Что-то похолодало!

– Не говори, Гавриловна!.. – Макаровна нарочито стонет, закатывая мутные глаза. – У меня ещё и давление как на дне морском!

– А вчера стошнило словом «Юдоль»! – почти выкрикивает Сапогов. – Юдоль! Юдоль! Что это за слово такое?!

– Это как – стошнило словом? – настораживается Прохоров.

– А вот так! – с готовностью рассказывает Сапогов. – Поел вермишели, выпил чаю, и вдруг позыв рвотный. Кинулся к раковине, и меня туда вывернуло. Не пищей, а будто жидкое слово вылилось! Юдоль!.. Ю-доль!.. – Сапогов изображает спазмы.

Он не выдумывает. Загадочное слово последнее время звучит для него отовсюду. За ночным окном дождевые капли барабанят по карнизу: «Ю-Доль! Ю-Доль!» Ванна засасывает остатки стекающей воды и прощально булькает: «Юдоль!» Сапогов проснулся поутру, в груди хрипло зашевелилась мокрота: «Юдо-о-о-о-ль!»

Макаровна и Гавриловна загадочно улыбаются. А ведьмак Прохоров доверительно обращается к Сапогову:

– Значит, тебе понадобился Сатана, старичок? Разве не знаешь, что с ним произошло?

Ну что может поведать Сапогову ведьмак с рабочей окраины – очередной гностический апокриф.

Бог находился в бескрайней космической пустоте и от голода пожирал сам себя. Однажды ему это надоело и он создал Подругу. Захотел было съесть, но передумал, сотворил земную твердь, людей, которых тоже наделил собственной частицей, то есть душой. Когда продовольственный вопрос решился, Богу стало скучно с Подругой и Он её умертвил. А она, мёртвая, родила ему Сынка и стала с ним блудить назло Богу! Бог оскорбился, низвергнул первенца Смерти с небес. Мертвец с пылающим лицом обрушился вниз, в космическом холоде оледенел, упал на Землю и разбился на осколки…

Не представляю, сколько длится рассказ Прохорова – десять минут или же час. Время исчезло или его не существовало вовсе.

Наступили сумерки, поблёкли тени. Вороны затеяли беспокойное толковище. Листва шелестит как фольга в желтеющих кустах. Из окон тянет жареным луком и кислым табаком, где-то напевает подгулявшее радио. На асфальте полустёртая таблица для игры в классики – магическая пирамида из цифр и полукруглое навершие с масонским солнечным глазом. Соблазнительные школьницы давно прошли все десять уровней посвящения в божественный прыг-скок и разбрелись по квартирам. Лишь приблудный пенсионер неподалёку, монотонный скот, скребёт загаженными подошвами по стальной полосе оградки газона. Ботинки, шаркая, издают невыносимое слово: Юдоль! Юдоль!..

А Сатана, старичок, не Самость, а экзоскелет (инструмент мистической войны, передатчик и летательный аппарат, учитывая наличие крыльев), через который Сверхсущность, кою для разнообразия можно назвать Диаволом, воплощает себя во внешнем мире, – материальная ипостась. Не будет ошибкой сказать, что в Аду пребывает Диавол (Люцифер), которой также и Сатана, но конкретно наружный Сатана никак не Диавол. Как было отмечено выше, Сатана при посадке был повреждён и поэтому выполняет свои боевые функции ограниченно и частично, до момента, пока не обретёт целостность.

– Сатана, получается, разбился… – то ли уточняет, то ли констатирует Сапогов.

– Аки фарфоровая ваза! – кивает Прохоров. – На мелкие кусочки. Но говорят… – ведьмак оглядывается по сторонам, словно его могут подслушать, – Сатану уже почти собрали. Не хватает одного пальца – Безымянного. В чёрной тетради о девяноста шести листах было записано, что палец Сатаны найдётся у костяного мальчика.

– Понятно, – говорит Сапогов. – А что за тетрадь такая?

– Студента первого курса Политехнического института, – отвечает Прохоров. – В ней лекции по сопромату.

Помню эту тетрадь, милая. В клетку, с клеёнчатой обложкой.

– Как представлю, что мается наш касатик у кого-то в коммуналке! – причитает с фальшивой слезой Гавриловна. – Стоит точно статуя на тумбочке, ждёт последнего пальчика!

– Чуш-шь! – снова плюётся Прохоров; чем-то ему не понравились и слова про коммуналку с тумбочкой. – Чуш-ш-шь!..

Капельки слюны разлетаются, даже попадают Сапогову на щёку. Андрей Тимофеевич мстительно смекает, как отыграется на ведьмаке. Непринуждённо достаёт носовой платок и вытирает щёку. Теперь у него в распоряжении биологический материал для порчи, можно «ванечку» замесить…

Кстати, у Макаровны отвалился пластырь, упал под лавку – тоже пригодится. Жаль, с Гавриловны ничего не урвать.

– А что за костяной мальчик? – еле сдерживая гнев, спрашивает Сапогов.

Андрей Тимофеевич полагает, что над ним посмеялись и унизили.

– Не знаю! – радостно отвечает Прохоров. – Это ж аллегория, шарада и мистерия! Вот найдёшь Безымянного, старичок, и сразу станешь главным любимчиком Сатаны!..

Ушли ведьмы. Как сквозь землю провалился Прохоров. Андрей Тимофеевич, сидя на корточках, шарит рукой под скамейкой, ищет пластырь с носа Макаровны. Будь у Сапогова пустая банка, счетовод закатал бы туда распирающее бешенство.

Эмоции мешают Андрею Тимофеевичу понять, что произошло нечто архиважное – и с ним самим, и в окружающем его пространстве. Если бы Сапогов удосужился посмотреть наверх, увидел бы провода, сложенные в нотный стан, грязно-серых голубей, расположившихся на них, словно ноты и знаки альтерации: ля – фа – ре-ре – до-диез! La-аcrimo-оsa!..

Сама природа оплакивает в Моцарте поражённое скверной бытие и бывшего счетовода Сапогова, о тщета, о Юдоль!

Ведьма Гавриловна, того не желая, сказала Сапогову правду – произнесённая вслух, она медленно преображает реальность. Сатана действительно обитает неподалёку, но только не в коммуналке, а в двушке на улице Нестерова.

А раньше находился в Серпуховском краеведческом музее с табличкой «Истукан из этрусского кургана, II век до н. э». Ростом Сатана невысок, примерно полтора метра, – по нынешним меркам почти лилипут. Те, кому довелось лицезреть его, говорят, что это скульптурная компиляция шумерских, египетских и африканских мотивов: рогатая тиара, клыки, вместо ног собачьи лапы, за спиной четыре крыла, как у саранчи, и длинный уд с головой кобры. По всей статуе трещины, будто её когда-то уронили и склеили.

Долгое время Сатана стоял в зале со скифскими бабами и прочими полезными раскопками родного края, а потом его убрали в запасник ввиду выставочной незначительности.

По одной из версий, научный консультант убедительно доказал, что музейный Сатана – коммерческая подделка начала двадцатого века, изготовленная в Индии. Согласно архивным записям, в тысяча девятьсот восьмом году на аукционе в Лондоне Сатана как «месопотамский демон» был продан в частную коллекцию миллионера-мецената Морозова; в семнадцатом году статую во время революционных погромов разбили матросы, но советская власть осколки не выбросила, а сберегла.

По альтернативной версии, Сатана просто осточертел уборщицам. При каждом посещении зала кого-то обязательно выворачивало аккурат возле экспоната, а если случалась школьная экскурсия, то рвало всю группу. Говорили, от истукана веет бессмысленным и тоскливым ужасом и выглядит он как нечто нерукотворное, точно природная окаменелость. Ещё Сатану будто бы отвозили на экспертизу. Выяснилось, что поделочный материал – копролит непонятного происхождения. Этим, в частности, объясняется факт, что посетителей тошнило. А потом Сатана пропал из запасника.

В музее сохранилась дореволюционная фотография истукана – чёрный тощий божок. Поднял верхние конечности, словно пугает или сдаётся в плен; пальчики растопырены. Кисти у Сатаны четырёхпалые, без мизинцев, и на правой digitus anularis (то бишь безымянного) нет. Я бы сводил тебя в тот музей, милая, да только смотреть там не на что: покрытые прахом времени диорамы сражений, скучные пейзажи в тяжёлых позолоченных рамах, крестьянские костюмы да ковры – Юдоль!..

Вроде бы никому не нужную статую похитил практикант Ермолаев, учащийся исторического факультета пединститута. Какое-то время Ермолаев держал Сатану у себя дома, потом спонтанно обменял на запиленную, но оригинальную пластинку The Beatles у своего приятеля Надеждина. Тот же приобрёл Сатану из расчёта, что истукан романтизирует его интерьер, привнесёт нотку тлена и декаданса, хотя для такой заурядной цели подошёл бы и обычный гипсовый череп.

Кто-то говорил, что у Надеждина с неизменным успехом проходили студенческие оргии, то есть Сатана оказывал благотворное влияние на атмосферу, наделяя участников козлиной неистощимостью. Я больше склонен верить, что копролитное тело мистической вонью, наоборот, отвадило всех гостей; иначе почему Сатана оказался сперва на помойке, а потом в квартире у Клавы Половинки?

Странная она была, Клава. Родилась вроде бы в благополучной семье военного, мать преподавала игру на аккордеоне. Я ещё застал время, когда пожилая и строгая Ольга Николаевна учила детей в музыкальной школе, а беспутная Клава бродяжничала по району с синим, отёкшим от попоек лицом. Половинкой её назвали за странную особенность. Она, к примеру, не приходила в компанию с полной бутылкой водки или же целым батоном – только полбутылки, только полбуханки. Если брала в долг, не возвращала всю сумму, а в лучшем случае пятьдесят процентов, поэтому и зубов у неё к тридцати годам осталась аккурат половина. Клава таскала вещи из дома на продажу. Кому-то отдала за бесценок пиджак покойного родителя, но брюки при этом сохранила, хотя за целый костюм выручила бы больше. Однажды вынесла набор чайных ложек; предполагалось, что их восемь, а она оставила в коробке четыре.

Отец, помнится, купил у неё за рубль шесть нечётных томов Мопассана из двенадцатитомника. Как ни просил потом чётные, суля трёшку, – не вынесла! Ты всё любопытствовала, милая, читал ли я Мопассана; вот, что продала отцу Клава Половинка, с тем и ознакомился. Много чего от неё досталось: Ницше, Генрих Манн (первый, второй и пятый тома в светлом матерчатом переплёте) и даже дореволюционный Папюс, старый добрый никчемный Папюс с ерами-ятями.

Ольга Николаевна умерла, затих аккордеон. Клава Половинка помаленьку пропивала семейное имущество. А однажды кто-то из собутыльников любезно помог ей приволочь на пятый этаж Сатану – благо истукан был не особо тяжёлый, копролит всё ж не мрамор. Клава Половинка уложила его в кровать, сама прилегла рядом и больше не проснулась. И никто о ней не вспомнил, не искал. Какое-то время настойчиво дребезжал телефон. Может, это Сапогов пытался дозвониться? А потом квартира № 71 на пятом этаже по улице Нестерова погрузилась в вечную тишину. Проспиртованная алкоголичка не разложилась, а мумифицировалась, поэтому и дверь не взламывали. Будто и не было на свете Клавы Половинки. Вместе с Сатаной она разделила смертное ложе на долгие годы.

И вот мысленно обнаруженный Гавриловной Сатана, как радиобуй, рассылает по миру сигналы-флюиды своего присутствия. Сапогов же, ошпаренный гневом, их вообще не улавливает.

Но всё чуют юродивые обитатели окраины: Псарь Глеб, Лёша Апокалипсис и Рома с Большой Буквы. Чувствительные натуры уловили в воздухе мощнейшие вибрации грозных сил.

Псарь Глеб и Рома с Большой Буквы тотчас покинули свои панельные каморки и отправились неведомо куда, повинуясь зову. А Лёша Апокалипсис околачивался возле продуктового, но тоже всё бросил, даже откровения не закончил: «И видел я магазин о пятидесяти шагах в длину и ширину. И стены его и двери были подобны чистому стеклу, и был он полон жигулёвского питья в сосудах изумрудного цвета, и работали там неправедные жёны, и дано им было право отпускать продукты по государственной цене, и они их отпускали, а самые дефицитные продукты толкали с чёрного хода по цене, завышенной вдвое. И были у жён этих белые одежды и белые венцы на головах, а зубы сияли как золото, потому что были из золота, и пахло от них благовониями и табаком. Ещё видел я там очередь о семи хвостах и сорока головах, многочисленные семьи, хитрые чреслами, матерей и отцов, которые посылали детей своих занимать места во всех хвостах, чтобы взять им побыстрее и всё сразу. И видел я скорбных и праведных, кто честно стоял в очереди и не осквернился хитростью чресел…»

Помню его, Лёшу Апокалипсиса, вечно лохматого забулдыгу без возраста. Зимой и летом носил куртку сварщика и демонстративно тушил о манжет окурки, показывая несгораемые свойства чудесного материала…

Возможно, юроды хотят поклониться Сапогову и предложить свою службу. Или же, наоборот, проклясть, а может, попросить денег взаймы, как это обычно делает Рома с Большой Буквы.

Худой, как леший, в драповом пальто без пуговиц. Попрошайничает в напевной воркующей манере:

– Обратиться к вам меня заставило горе с большой буквы «Г». Моя мамочка с большой буквы «М» получила пенсию с большой буквы «П» и сказала мне, чтобы я купил хлебушка с большой буквы «Х» и творожка с большой буквы «Т», а я вместо хлебушка с большой буквы «Х» и творожка с большой буквы «Т» купил себе папиросочек с большой буквы «П» и обманул мамочку с большой буквы «М». Помогите мне, пожалуйста, рубликом с большой буквы «Р», чтобы я принёс мамочке с большой буквы «М» хлебушка с большой буквы «Х» и творожка с большой буквы «Т»…

Ушёл скотский дед, тот, что скоблил неподалёку подошвы. Сапогов злобно бормочет «кис-кис», шаря под скамейкой в поисках чёртова пластыря.

– Ну и где он?! – сварливо восклицает Андрей Тимофеевич.

Слышит похрустывание гравия и приближающиеся шаги. Поднимает голову. Рядом средних лет одутловатый мужчина в клетчатом демисезоне, парусиновых штанах и матерчатых грязных туфлях. В руке болтаются аж четыре собачьих поводка, похожие вместе на палаческую многохвостую плеть.

– Вот ваш котик! – тычет пальцем собачник.

Сапогов щурится в указанном направлении и видит лишь стену дома с подвальной отдушиной да пожухлые цветы на газоне.

Зато обнаружился пластырь Макаровны – просто отнесло ветром в сторону.

– Нет тут никакого кота… – сварливо бормочет счетовод. Поднимается и для надёжности накрывает подошвой пластырь. – Вы о чём вообще, товарищ?!

– Да вот же! – у незнакомца круглое бабье лицо и глуповато-помешанный взгляд, потому что один глаз отчаянно косит. – Давайте-ка я вам помогу его поймать, пока моих разбойников рядом нет!

Собачник передаёт Сапогову связку поводков:

– Подержите-ка… Да вы не волнуйтесь, – успокаивает. – Котики меня любят!

Андрей Тимофеевич досадливо понимает, что давешнее «кис-кис» сбило с толку неравнодушного прохожего и теперь надо подыгрывать, чтобы не выглядеть глупо.

Клетчатый ловко движется на полусогнутых ногах, кружит возле кустов. Невидимого кота он подзывает свистящим звуком, будто прыскает смехом сквозь зубы «к-ссс, к-ссс». Судя по прицельному выражению его глаз, животное давно им обнаружено и теперь он к нему подбирается. Только вот Сапогов по-прежнему кота не замечает.

Собачник внезапно разгибается, прижимая к груди пустоту, которую тотчас начинает поглаживать:

– Хороший котик! Хороший! Не бойся!.. – и торжествующе улыбается Сапогову. – Видите?! Поймал! А вы говорили… Получайте питомца!

Подходит к Сапогову вплотную. Мокроватый, в белом налёте, рот растянут в бессмысленной улыбке:

– Вы его под животик возьмите…

Сапогов брезгливо отстраняется, уже собираясь обругать нежданного помощника психом, но на руки вдруг перетекает весомый тёплый объём. Андрей Тимофеевич несколько озадачен.

– Как вас зовут? – спрашивает собачник.

– Николай Николаевич Башмаков, – зачем-то выдумывает Сапогов. Всё равно же не проверить. – Капитан дальнего плавания в отставке.

Вообще, все колдуны безбожно врут, это в порядке вещей – для конспирации. Сатана – отец лжи, так почему бы и нам не присочинить, его никчемным, вышвырнутым на обочину жизни бастардам…

– Очень приятно. А я Псарь Глеб, – отвечает загадочный субъект. – Признаться, думал, я один такой на всём свете.

– Какой? – подозрительно спрашивает Сапогов, машинально поглаживая большим пальцем пустоту, сидящую у него на руках.

– В детстве я часто болел, – издали начинает Псарь Глеб. – Но кроме этого, сколько себя помню, замечал кошек и собак, которых никто другой не видел. Бывало, идём с мамашей по улице, я ей кричу: «Вон собачка побежала!» – а она смотрит недоуменно: где собачка? Пока я совсем мальцом был, думали, фантазирую, а потом решили, что ненормальный…

Особенность видеть невидимое свойственна маленьким детям. Мама как-то на несколько минут оставила меня одного возле продуктового. Я ждал её и глазел по сторонам. Вдруг из-за угла соседнего дома появилась удивительная чёрно-белая корова. Рогатую голову украшал цилиндр. Опираясь на трость, корова степенно вышагивала на задних ногах, между которыми болталось увесистое розовое вымя. Я очень обрадовался этой корове, засмеялся, решив, что это начало великолепного циркового представления. Но она так свирепо посмотрела на меня, замычала и ткнула в мою сторону тростью. Я чуть не обмочился от страха! В тот момент на улице находилось много людей, но никто кроме меня не видел той коровы в цилиндре и с тростью – не выдумываю, милая, так всё и было…

– А потом невидимый пёс впился мне в ногу своими прозрачными клыками, – заканчивает рассказ Глеб Псарь. – От боли я потерял сознание. Но самое удивительное, мои одноклассники ничего не видели. Но когда меня принесли в больницу, на ноге были кровавые следы укуса. С тех пор я долго лечился от испуга и косоглазия. Но потом решил, что невидимых псов нужно не бояться, а приручать!

– Получилось? – интересуется Сапогов, невольно вспоминая фильм «Полосатый рейс». Уж очень чудаковатый собачник похож на пухлого враля-буфетчика. – Вы, значит, теперь дрессировщик?

– Нет! – Псарь Глеб хмурится. – Ненавижу это слово – дрессировщик! Я – Псарь Глеб!

– Ах, извините! – ехидствует Сапогов, но доверчивый собачник не чувствует иронии и сразу же извиняет Андрея Тимофеевича.

– У меня четыре пса! Прекрасные, мощные и чрезвычайно свирепые создания! Но без моего приказа они ни на кого не набросятся. А чего вы такой печальный?

– Кое-кто разозлил и обидел! – жалуется Сапогов. – Но я отомщу! С моряками шутки плохи!

– Непорядок! – Псарь Глеб топает ногой. – Мы не дадим вас в обиду, капитан!

Собачник как-то по-хитрому складывает пальцы и засовывает в рот. Резко выдыхает и сразу же поясняет:

– Это такой специальный беззвучный свист, не подумайте, что я не умею свистеть! – Потом кричит: – Мор! Раздор! Глад! Чумка! Ко мне!.. – И снова тихонько поясняет: – Это клички моих псов, они уже мчатся сюда!..

Ничего не происходит, и Сапогов готов саркастически улыбнуться, но пустой объём в его руках точно взрывается, и царапучая боль пронзает ладони.

Сапогов невольно вскрикивает: «Ах!..» – роняет пустоту и видит, как через двор катятся низкие и стеклистые волны какой-то расплывчатой ауры.

Одна волна сильно, точно двумя лапами, толкает Сапогова в грудь, так что Андрей Тимофеевич едва не падает. Подвижные образы чего-то незримого облепляют Псаря Глеба, колышутся пылью у его ног.

– Раздор, фу, фу! – орёт Псарь Глеб. – Мор! Глад! Чумка! Сидеть!.. Сидеть, кому говорят!.. – он вертится и хлещет пустоту поводками – утихомиривает.

Сапогов изумлённо разглядывает ладони и видит длинные глубокие царапины, будто его и впрямь отделал драпанувший с рук котяра.

– Виноват, виноват! – сокрушённо восклицает Псарь Глеб. От раскаяния он даже залепляет себе звонкую пощёчину. – Простите меня! Я, дурак, не сообразил, что у вас котик на руках! Но я видел, как он невредимым прыгнул в отдушину! Надеюсь, Раздор не сильно вас напугал?!

– Всё в порядке, – сдержанно отвечает Сапогов. – Я просто несколько растерялся.

– Простите! Простите! – чуть не плачет Псарь Глеб. Продолжая хлестать себя по щеке, говорит: – Вдруг мы вам понадобимся, капитан, свистите бесшумным свистом, – он снова замысловато складывает пальцы и тихонько прыскает или шипит сквозь зубы. – Никому не позволим вас обижать… Мор! Раздор! Глад! Чумка! За мной!..

Нелюдимый Псарь Глеб явно проникся симпатией к незнакомому старику – родственной душе, которой дано видеть невидимое. При этом не исключено, что собачник – обычный сумасшедший. Когда он удалялся прочь, поводки так безжизненно волочились по гравию. В мультфильме моего детства кукольная девочка тащила на резинке варежку, вообразив, что это собачка.

Но как объяснить вполне реальные царапины на руках Сапогова? А что, если это Сатана пробудился в кровати Клавы Половинки и в мир просочилось тёмное колдовство, оживившее параноидальные фантазии городских безумцев?

На детской площадке ветерок скрипит ржавыми качелями. Лёша Апокалипсис, пощипывая кудельки льняной бороды, рассказывает Роме с Большой Буквы:

– И встретил я пожилого человека с волосами белыми, как речной песок. Сказал он мне: «Потрогай мой лимфоузел», и голос у него был булькающим, похожим на полоскание для рта. И потрогал я его лимфоузел, и открылась у меня рвота желчью. И увидел я в луже желчи роддома́ и матерей, у которых в грудях не молоко, а черви, и вскармливали они своих младенцев червями. Увидел я больницы, куда вместо донорской крови блудницы сдают кровь менструальную, и врачи порченую кровь переливают по капельницам страждущим!..

Рома с Большой Буквы кивает, одалживаясь папиросой из протянутой пачки:

– Я в храм с большой буквы «Х» недавно заходил, там у покойника с большой буквы «П» один глазик с большой буквы «Г» был совсем без ресничек с большой буквы «Р»…

Лёша Апокалипсис с тревогой продолжает:

– В церкви на улице Руставели у батюшки выскочили рога на голове, а ведьмы бубнили свои нечистые молитвы, злые, ненавистные, и было много их. Потом у батюшки пошла отрыжка, он службу остановил, ведьмы наперегонки побежали ручки ему целовать, а моя свеча чёрным закоптила. И хотел я прочесть «Богородице Дево, радуйся», но у меня вперемешку со словами молитвы начали выскакивать матерные слова, а рука вместо крёстного знамения – выделывать польку-бабочку. И стал я говорить дальше такие глупости, что меня вывели из церкви!..

Сапогов не вспомнил бы, кому скормил когда-то остатки пирога «Квач», но по дороге домой налетел на Лёшу Апокалипсиса. Тот узнал его и начал приветственно: «И повстречался мне старик, что угостил меня хлебобулочным продуктом собственного производства, и пахло от того продукта болотной тиной…» – но Сапогов юроду договорить не дал, сразу попросил потрогать своё горло. Пока простодушный Лёша Апокалипсис трогал, пробормотал заклинание: «Моя хвороба у тебя до гроба!» – а вместо «аминь» кулдыкнул «Юдоль»!

Интуитивно Сапогов делает всё правильно. Колдуны так и перекидывают на подвернувшихся жертв свои болячки, и для этого хватает «дружеского» рукопожатия или объятия. Осуществляется перенос на закате, так что и со временем суток Андрею Тимофеевичу подфартило.

Просто со здоровьем у Сапогова последние недели нелады. Из-за беспорядочного чародейства воспалились лимфоузлы. Кроме прочего, Андрей Тимофеевич, пока шлялся по кладбищам и таскал оттуда всякую всячину, подцепил бонусом каких-то могильных паразитов, которые ослабили его иммунную систему энергетическим вампиризмом. А всего-то надо было сказать перед уходом: «Кто за мной увязался – тут и остался».

И ещё прошение Сатане, собственной кровушкой написанное, гниёт вместе с покойником в гробу! Вот тебе, Андрей Тимофеевич, и подмышки твои, и бульканье в горле по утрам! Есть даже порча такая – «Покойницкий зачин», когда волосы, ногти или просто личные вещи жертвы кладут под гроб какого-нибудь покойника.

Меня просили как-то спасти эпилептичку, которой «добрые» люди посоветовали измерить себя ниткой, а потом подложить её в гроб – как нитка сгниёт, так падучая и пройдёт. Но вместо этого девица начала гнить заживо. И чем тут поможешь? Разве вскрыть могилу, достать из гроба нитку (или что от неё осталось), вдеть в иголку, вышить на повязке магическое слово или руну и год носить повязку не снимая…

Утром следующего дня Сапогов идёт на рынок и, отчаянно торгуясь, покупает голенастого чёрного петуха – аж за три рубля! Он, конечно, позабыл слова Макаровны, что отправлять посланца Сатане надо со вторника на среду, а нынче вообще-то суббота. Палец после прокола ноет больше обычного, и Андрей Тимофеевич в послании даже допускает две орфографических ошибки в слове «Сатана» – пишет через «о».

Записку Сапогов для надёжности приматывает к петушиной ноге липкой лентой. Дождавшись полночи, выходит на ближайший перекрёсток. А петух и не думает куда-то бежать, просто поклёвывает грязь на дороге. Сапогов хлопает в ладоши, подгоняет его криком: «Пошёл! Пошёл!..» – петух только пугается, улепётывает на пару метров в сторону и снова продолжает пастись – в общем, очередной провал. Сапогов с незадачливым гонцом под мышкой бредёт восвояси.

Ярость клокочет в счетоводе, он клянётся всеми демонами Пекла, что отомстит за насмешку, и Макаровна оказывается первой в «расстрельном» списке. Петух получает временное проживание в комнатке у Сапогова, до момента, пока не решится его судьба.

В воскресенье подлая птица с утра пораньше кукареканьем поднимает Сапогова и Иду Иосифовну. За раннюю побудку Сапогов выслушивает от математички визгливый матерный нагоняй, а Ида Иосифовна тайно получает от Сапогова веночек с порчей на женский орган. Можно сказать, обмен «любезностями» состоялся.

– Ю-доль!.. Ю-доль!.. – булькает за столом Сапогов, кровь из носа каплет прямо на аппликацию. Поделка представляет собой пластырь Макаровны, на который приклеены пёрышко дохлого воробья, седой клок собачьей шерсти, рыбья чешуя и навозные мухи с зелёным отливом. Порча похожа на невообразимый африканский орден, которым вождь племени наградил отличившегося воина или охотника.

Удовлетворённый Сапогов садится почитать газету. Но вдруг какая-то сила заставляет Андрея Тимофеевича сунуть пластырь в карман и выбежать на улицу. Будто невидимая рука ухватила старика за седой чуб и волочит дворами, ржавыми гаражами.

Откуда ни возьмись Рома с Большой Буквы. В пятницу разминулся с Сапоговым, а теперь повстречались. Юрод обгоняет Андрея Тимофеевича и поворачивается с просьбой:

– А одолжите-ка мне рубличек с большой буквы «Р », чтобы купить мне запечатную машинку с большой буквы «М», стихи с большой буквы «С» запечатывать!..

Дует из-за гаражей нечистый сквозняк, кружит мусорной позёмкой, вздымает на юроде пальто. Синие глаза Ромы с Большой Буквы заливает мутная белизна, поедающая радужки и зрачки, небритое лицо костенеет, и он начинает греметь искажённым голосом, точно пропущенным через гитарный дисторшн:

– Кшта-хъа-ар магул а-алум с большой буквы «М»! Н-н-н-н с большой буквы «Н»! Коохчи нахтара нъхива-а-лъ с большой буквы «К»!..

Бесу несколько затруднительно вещать. У Ромы с Большой Буквы, пусть и одержимого, всё ж сохранился остаточный рисунок личности, который так просто не вытравить галиматьёй какого-то праязыка.

– Фархо-ун нахтан-геш таеши шумару с большой буквы «Ш»! Н-н-н-н-н! Ахор! Ахор лахтобъ коохчи мору! Н-н-н-н-н!..

Волею случая (просто на шаг раньше оказался!) юрод спас Андрея Тимофеевича от бесовской растяжки, то бишь оккультной мины, специально заложенной между гаражами. Именно туда волокли Сапогова, но «подорвался» ни в чём не повинный Рома с Большой Буквы, а теперь в рифму пророчествует:

Это, конечно, «мороз-воевода дозором». И по-хорошему, зачем крылатому Сатане летающий трон? Но ведь не так уж и скверно для одержимого юрода, милая?

– Дай три рубля! – перебивает Сапогов. – Н-н-н-н!.. Хоть рубль! Н-н-н-н!.. Полтинник!..

Глас, обескураженный, затихает. Глазам юрода, белым и твёрдым как скорлупа, возвращаются зрачки и голубизна, лицо розовеет. Он произносит обычным голосом:

– А потом женщина прошла, а за ней котик пробежал… – и начинает плакать, ибо понимает, что уже не Рома с Большой Буквы, а нечто новое, к примеру, сатанинский громкоговоритель на столбе.

А Сапогов дальше несётся. Даже не понял, как ему повезло. Мог бы сейчас вместо Ромы нести тарабарщину вперемешку со стихами.

И вот перед Андреем Тимофеевичем знакомый двухэтажный барак. Счетовод забегает в подъезд. Отдышливо (всё ж годы берут своё) топает на второй этаж, гулко ударяя подошвами в ступени. Синяя лампочка красит стены и облезлые двери пурпуром. Звонит в первую попавшуюся квартиру.

Открывает Макаровна – распатланная, в коричневом халате, шаркающих тапках. Руки дряблые, рыхлые, трясутся как студень, ноги в венах.

Запыхавшийся Сапогов бормочет оторопело:

– А нет ли у вас… – и произносит первое, что пришло на ум, – стакана перловки?

Ведьма пучит лиловые, словно бы варикозные губы:

– Я-то думала, кто ж на меня порчу месил? А отвод тебя не учили ставить, старый ты дурень?!

Меньше всего ожидала она увидеть Сапогова. Но ещё больше заботит вопрос – каким образом старик-самоучка обошёл бесовскую ловушку?! Либо напортачила сама Макаровна, либо белобрысый дед не такой уж и дилетант. Это следует выяснить.

Если что, о магической защите Андрей Тимофеевич слыхом не слыхивал. А откуда? В газетах про это не напишут. Суть в чём: любое действо типа порчи влечёт за собой ответный импульс в сторону колдующего, так называемую обратку. У пресловутого тёмного эгрегора нет индивидуальности. Это древняя паразитическая нейросеть, устроенная как финансовый спрут: охотно даёт в долг и с лихвой забирает «проценты», неважно с кого. И вот, чтобы не зацепил маятник «обратки», нужно делать «отвод», как справедливо заметила Макаровна. Отводы бывают на растение, животное, предмет. На «болвана» – случайную жертву (или не очень случайную, а вполне конкретную), которая безвинно примет му́ку за чьи-то колдовские делишки.

Макаровна защиту наилучшую поставила. Двойную с сигнализацией: «зеркальную» и «кладбищенскую» (она же «покойницкая» или «бесовская»). Плюс западня с растяжкой. «Зеркалка» нужна, чтобы вражина, осмелившийся поднять колдующую руку, получил в рожу симметричный ответ – «отражение». А уж бесы-стражи (или покойники) потащат виноватого к растяжке. Но поскольку за Сапогова удар принял Рома с Большой Буквы, Андрея Тимофеевича просто швырнули к порогу Макаровны – на хозяйкин суд.

– Пакостить, значит, горазд, а про обратку не слыхивал? – говорит Макаровна, уперев руки в боки. – Вот же гад белобрысый!

Сапогов не юлит, а отвечает начистоту:

– А зачем вы надо мной посмеялись?! Я к вам со всей, можно сказать, душой!..

– Не продал ещё? – хихикает старуха. – Душу-то? Не нашлось покупателя?

– Взял по вашему совету петуха, – занудствует Сапогов, – привязал записку, а он никуда не побежал! Вы меня специально обманули!

Макаровна брезгливо щурится:

– Сколько ж на тебе дряни кладбищенской повисло! Фу-у!..

Замысловато щёлкает пальцами, что-то невнятное бормочет – проводит оккультную дезинфекцию.

– А что это вы делаете? – спрашивает подозрительно Сапогов. – Небось колдуете против меня?

– Рожи мёртвые за твоей спиной висят, как шары надувные. Протыкаю их. Да не оглядывайся, дурак! Нельзя!..

Влечение, милая, всё ж не тот пустой звук, с которым лопаются за спиной Сапогова могильные упыри. Макаровне впору бы разозлиться и примерно наказать незадачливого колдуна-счетовода. Однако ж избавила Андрея Тимофеевича от кладбищенских паразитов. Сапогов ещё с прошлого раза чем-то ей приглянулся, может, напомнил кого-то из юности, пастушка или гармониста…

В жизнь Макаровна шагнула деревенской необразованной дурой, но к старости, как иные жиром, обросла умом и опытом. Вышло так, что Макаровна, заурядная курносая девка двадцати лет, вынужденно ночевала в комнате, где стоял гроб с родственницей, про которую соседи с опаской шептались, что ворожея она и чертовка. Сначала в темноте что-то засопело. Макаровна проснулась, зажгла керосинку. Сама не понимая зачем, подошла к покойнице. Вдруг у лежащей в гробу старухи открылся и блеснул мёртвый глаз. Макаровна хотела взвизгнуть, но голос куда-то подевался. Оглянулась – в комнате остались одни стены, да если бы и была дверь, убежать она не смогла бы, сковало оцепенение.

Изо рта старухи медленно вытекла струйка серо-голубоватого цвета, похожая на папиросный дымок, собралась под потолком в клубок. Печь превратилась в треснувшую боковину склепа с вензелем в виде перевёрнутой пятиконечной звезды, а рядом возник силуэт в сером, как подвешенный для просушки дождевик. Под опущенным капюшоном чернел взгляд кромешной пустоты, пронзающей тоской и холодом.

Мрак из дождевика что-то беззвучно произнёс, клубок дыма заметался под потолком, а рот у Макаровны сам собой приоткрылся. Серый клубок развернулся спиралью и резко влетел девке в горло, а у старухи распахнулся второй глаз. Вот тогда Макаровна и завопила на всю хату. Люди вбежали на крик, а она уже беспамятная каталась по полу, словно в падучей. А родственнице так и не смогли затворить глаза, хоронили с открытыми.

С той поры у Макаровны началась иная жизнь. Вскоре сбежала она из деревни в город, а там постепенно развернулись её недюжинные колдовские способности, доставшиеся в наследство от родственницы-ведьмы. Кому нечистые сами передают мастерство, и учителя не нужны – всё даётся само.

– Ладно, – разрешает Макаровна. – Заходи! Но сначала плюй! – и строго показывает на загаженную икону Спаса.

У обычных людей принято вытирать ноги о половичок, у колдунов положено глумиться над священным. Сапогов плюёт, но без слюны, опасается оставить личный материал.

В прихожей вешалка, на ней поношенная одежда. Внизу убогая обувь – сапоги, войлочные туфли «Прощай, молодость!». Тотальное отсутствие дорогих вещей и иных признаков бытового достатка.

Кухня, куда Макаровна сопровождает Сапогова, без алхимических пузатых реторт, пучков травы, свисающих с потолка, кошачьих лапок, сушёных жаб или змей, заспиртованных демонкулусов в банках. Да ведь это клише – из книжек или фильмов. А Макаровна – настоящая ведьма.

На полках эмалированная утварь, чашки, тарелки. Бочкообразная стиральная машина ревёт и трясётся; шланг харкает отработанной мыльной струёй в посудомоечную раковину. Сапогову в этом хлыщущем звуке слышится «Юдоль».

– Как звать-то тебя? – Макаровна тяжело опускается на табурет. Глаза мутные, веки розовые. Брови редкие, седые.

– Андрей Николаевич, – привычно полуврёт Сапогов.

– А я Макаровна, – без фокусов представляется ведьма. – И чего тебе от меня надо?

– Колдовство моё барахлит! – сразу приступает к делу Сапогов.

Говорит требовательно, будто пришёл на приём к врачу, который обязан помочь.

– И что с того? – поддразнивает Сапогова старуха. – Присаживайся, не стой столбом…

Андрей Тимофеевич, кстати, мог бы догадаться, что его заклятия всё ж срабатывают на уровне первичного импульса. Иначе с чего бы прилетела обратка от Макаровны?

Сапогов, примостившись на краешек табурета, возмущается:

– Да я такие штуки изобрёл, которых до меня вообще не было!

– И какие же?! – Макаровна смеётся, даже чуть откидывается назад. – Выдумываешь, небось!..

Порывистый нрав Сапогова всё больше забавляет ту часть её естества, которую раньше занимала погубленная душа.

Характером и задором Андрей Тимофеевич категорически не похож на вялого пенсионера – скорее на экзальтированного, очень целеустремлённого юношу. Это импонирует Макаровне.

– Я открыл, что, если саваном протереть очки, увидишь покойников! Что если прочесть над дохлой тушей заклинание, то спустя тринадцать часов, тринадцать минут и тринадцать секунд откроется потайной лаз в запретные города! Придумал записывать проклятия прогоревшей щепкой от гроба или кремационной костью!.. – он умолкает и, чуть пожевав пересохшими от волнения губами, признаётся: – Полагаю, мне не хватает нужного покровительства. Укрепляющего могущества извне! Я поэтому душу хотел продать, чтобы Сатана помогал!

– Дался он тебе! – ведьма кривит бородавчатую рожу. – В церковь лучше сходи, у боженьки попроси!

– Не хочу! – капризничает Сапогов. – Не выношу Бога!

– Ну тогда своруй у него колдовства! – не спорит Макаровна. – Он даже не заметит.

– Опять издеваетесь?! – злится счетовод. – Это же церковь!

– Так священники главные колдуны и есть! – ухмыляется в ответ Макаровна.

– Это как? Объясните подробней!

– Да что тут непонятного? – Макаровна пожимает плечами. – Вот талдычит перед иконой поп: «Бог, защити-ка мне Петрова!» А ты, ежели хочешь сгубить Петрова, что должен просить? «Бог, кому говорю, не защищай Петрова!»

Ведьма права. Речь идёт о снятии магической брони с человека. А после этого можно делать с ним что угодно.

– Бог меня разве послушает?!

– А ты сбреши, что Петров его больше не любит! Бог обидится, и пропал Петров. Хана ему! Самая завалящая порча убьёт!

– Вдруг не поверит? – сомневается Сапогов.

– Так для этого и хитрости имеются небольшие…

– Какие? – жадно интересуется Сапогов. – Мне-то они и нужны!

– А ниточку духовную порвать надо! – поясняет Макаровна. – Где крестик висит!

На языке нынешних технореалий нательный крест – что-то среднее между микрочипом и веб-камерой, при помощи которой Бог контролирует и защищает своего адепта. «Отключай» крест – и твори с жертвой что пожелаешь!

– Самое простенькое – за упокой свечку! – наставляет ведьма. – Бог его, как мёртвого, со счетов спишет, ангела-хранителя отзовёт. Только поджигать надо не с фитилька, а с жопки! – вроде мелочь, а важна…

Вот так они гневят Всевышнего, тешат бесов. И вместе им легко, непринуждённо и хорошо, как и нам было с тобой когда-то, милая…

– И вот сам посуди, старичок… – Макаровна хитро зыркает на Сапогова. – Всё происходит в церкви и вроде как не без участия Бога. И чем обычные колдуны отличаются от попов, а?! Просто одним позволено чародействовать, а другим нельзя! И где справедливость?

– Никакой! – распаляется Сапогов, стучит кулаком по столу. – Безобразие! Я решительно протестую! Бунтую и восстаю!..

Чуть ли не час пролетел, а они всё болтают о всяких магических тонкостях.

– Так ты каждый раз на один и тот же перекрёсток ходишь?! – всплёскивает руками Макаровна. – Ну даёшь! Он же коцаный! Ну, битый или меченый! На нём ничего путного не провернуть! Новый надо найти!

По мнению многих уважаемых колдунов, перекрёсток – площадка одноразовая. Если был проведён обряд, больше этим местом не воспользоваться. Поэтому нетронутый перекрёсток – на вес золота.

– Поищу… – огорчается Сапогов. – Поброжу…

– Наш район сразу вычёркивай! – предупреждает Макаровна. – Тут живого места нет!

Привирает, конечно. Есть парочка-тройка девственных перекрёстков, да они ей самой пригодятся.

Существует практика так называемых имитаций, когда перекрёсток выстилают из ковровых или тканевых дорожек. Для бытовой ерунды сойдёт; для серьёзных дел – увольте…

– На кладбище гляну… – прикидывает Сапогов. – Там точно отыщется перекрёсточек среди косточек!

– Забудь, старичок! – Макаровна машет руками, словно налетели комары. – Тебе туда вообще соваться нельзя! Только мертвяков на загривок посадишь и окочуришься! Вы на него посмотрите! – призывает в свидетели невидимую нечисть. – Заявился весь в могильных глистах и новых хочет!..

Ведьма между делом поставила на плиту чайник. Постиранное постельное бельё развесила на натянутой от окна до стены проволоке; кухня умиротворяюще пахнет свежей матерчатой сыростью.

Сапогов расслабленно следит за хлопочущей по хозяйству Макаровной.

– А колдуну разрешено креститься? – деловито уточняет Андрей Тимофеевич, попивая чай. – Для маскировки? Не испортится проклятие или порча?

– Ты дулю держи за спиной, – Макаровна наконец присаживается. – Или сделай открест.

– Это как?

– Ничего не знает! – весело удивляется ведьма. – Тоже крест, только в обратном порядке, с плеча на плечо, потом с пуза на лоб. Его ещё чёртовым знамением называют. А если людишки рядом стоят и смотрят, то молись как все, а крест потом скинь с себя, – и показывает движение, будто срывает с шеи платок, комкает и швыряет за спину. – Понял?

– Спасибо вам огромное… – начинает Сапогов.

И получает от Макаровны неожиданную затрещину! Такую крепкую, что выворачивает на себя чашку с чаем.

Андрей Тимофеевич вскакивает, отряхивает штаны:

– Вы что себе позволяете?! Вы чего руки распускаете?!

– Спасибо попу́ в церкви скажешь! – шипит Макаровна.

Ещё секунду назад сидела и улыбалась, а тут точно перемкнуло! Логично, всё ж она погубительница, а не разомлевшая от разговора с мужчиной одинокая старуха.

– Спасибо означает «Спаси Бог»! Вот его и проси, чтоб учил!

– Я хотел поблагодарить… – пытается исправить ситуацию Сапогов и едва успевает закрыться рукой от пощёчины.

– Благодарить – это «благо дарить»! – Макаровна брызжет слюной. – Не будет из тебя проку! Пшёл вон, моль долговязая!..

Непонятно, чего взбеленилась. Могла же не буянить, а доходчиво объяснить неопытному счетоводу, что у колдовской братии в таких случаях принято просто кивать либо, прижав ладонь к пупку, говорить: «Без души!» или «Danke schӧn».

– Так вы бы меня лучше не били и не обзывали всякими словами!.. – Сапогов изо всех сил пытается оставаться джентльменом, хотя желание врезать по роже Макаровне велико. – А погрузили бы в практику, так сказать, пагубы!..

– Старый ты уже! – орёт Макаровна. – Скоро подохнешь, жаль время на тебя переводить. Проваливай, засиделся в гостях! Пошёл! Не нашей ты породы!..

Изгоняемый Сапогов в дверях по-офицерски разворачивается на каблуках:

– Поклон за науку, мадам! – и неожиданно для самого себя суёт руку в карман пиджака, вытаскивает веночек с пластырем и протягивает Макаровне. – Прошу!

– Это ещё что?! – спрашивает сварливо ведьма.

– Порча моя на вас! – небрежно поясняет Сапогов. – Перья, мухи, а в серёдке пластырь с вашего прелестного личика. Не теряйте больше свои… э-э-э… аксессуары! Честь имею!..

После широкого жеста Сапогов разворачивается и шагает вниз по ступеням.

Сверху догоняет сварливый окрик Макаровны:

– Эй! Андрей Николаевич! Или как тебя там!.. – ведьма выползла на площадку. Словно нехотя говорит: – В ночь со вторника на среду, кровь из мизинца левой руки! – после чего хлопает дверью.

Вот! А счетовод все прошлые разы протыкал иглой указательный палец на правой – чтоб удобнее писать было. Вроде ерунда, но именно из таких нюансов и мелочей складывается магический ритуал.

Аудиенция, кажется, закончена… Ан нет!

– Перекрёсток нужен не простой, а Чёртов Крест! Из трёх дорог! И петуху не забудь башку отрубить! – высунулась ещё раз. – Дурень! Моль!..

И снова громыхнула дверь. Вот теперь точно попрощались.

Тронул ли Макаровну поступок Сапогова? Сомнительно. Она выше общечеловеческой чуши про дружбу и благородство. Ближайшая параллель миру колдовскому – уголовная среда, в которой уважаемые личности – воры, а прочие фраера, мужики – разновидности недочеловеков. Вот и для чёрных магов обычное население Земли – покорное стадо, быдло, а правильные «люди» – исключительно колдовские «нелюди». Как и воры, в каждой экстренной ситуации колдуны в законе собираются на сходку, решают насущные вопросы. Бывает, что и наказывают кого-то из своих, причём довольно жестоко. Кстати, и гневливая казуистика Макаровны по поводу слов благодарности весьма напоминает уголовную. В тюрьме вот тоже не принято использовать какие-то слова с воли, вроде «садитесь» или «до свидания». В общем, Сапогов – выскочка и фраер, а Макаровна – авторитетная воровка, то бишь ведьма.

Старуха изучает себя в зеркале. Узнать бы, что она думает, разглядывая засаленную седину, бородавки и морщины? Должно быть, горюет о пролетевших годах, утраченной молодости…

Ведьма дует на отражение, и оно тает. Остаётся мутный овал, похожий на раскатанный лист теста. Артритными неповоротливыми пальцами начинает создавать зеркальной глади новое лицо. Исчезли пегие космы. У Макаровны белокурые вьющиеся локоны. Вместо сизых губ и шамкающих дёсен – пухлый алый рот и жемчужные зубы. Густые брови, длинные ресницы. Макаровна ворожит. И ноздреватую картофелину сменил точёный носик. С подбородка исчезли мерзкие седые волоски, бородавки. Кожа на шее помолодела и подтянулась. Из зеркала глядит поразительно красивая, чуть утомлённая женщина лет тридцати. Сапогову такая бы очень понравилась!

Квартирка тоже преобразилась – нет скобленых дощатых полов и крашенных бледной немочью стен. Начищенным блеском сияет паркет. Потолки стали чуть ли не на метр выше, горит дворцовая люстра с хрустальными плафонами. Стены в позолоченных с тиснением обоях. На вешалке норковая шуба и дублёнка. Только заплёванная икона по-прежнему висит у двери. Красавица Макаровна хохочет, глядя на своё соблазнительное изображение, распахивает халат, чтобы поруганный Спас вдоволь налюбовался её обнажённой грудью, розово-торчащими, как плоды малины, сосками…

А Сапогов тем временем бредёт домой и бранится. Ухо, по которому шершаво прошлась карающая длань Макаровны, тлеет, и щека не остыла от недавней оплеухи.

Заходит в квартиру. Соседу Семёну сыплет под дверь рыбью чешую – на импотенцию. Иде Иосифовне суёт под половик заговорённую иголку. Хотел ещё гвоздь с кладбища добавить для усиления смертного эффекта, но подумал, что слишком крупный и гнутый. Ида Иосифовна сразу его обнаружит и выбросит, а иглу приспособит в хозяйство; та примется шить математичке невидимый саван.

В комнатке пинает под хвост квохчущего петуха. Сапогов не успел прибрать со стола остатки гречки и прочих поделочных мерзостей, петух всё склевал, а после стол и обгадил. Андрей Тимофеевич так вымотался, что наводить порядок нет сил. Похулив Всевышнего, он падает в кровать и засыпает.

Снится счетоводу удивительный сон. Будто петух на спинке его скрипучей панцирной кровати бубнит по книге заунывную молитву. Сапогов хочет пошевелиться и не может. Мысленно Андрей Тимофеевич создаёт внутри себя пентакль и запускает его бумерангом гулять по всем закоулкам тела и ума. Вращающийся, словно винт мясорубки, он отсекает какие-то сплетения и наросты. Сапогов что-то отрыгивает в ладонь и видит – вышла ржавая игла, сидела в теле с тёткиных незапамятных времён. Значит, всё-таки попала в вену и колола сердце.

На верхней площадке разорённой колокольни дьявольский ветер, как звонарь, раскачивает гулкую пустоту. «Почему?» – спрашивает Сапогов. И красавица, похожая на звезду итальянского кинематографа Аниту Экберг, мелодично отвечает: «Потому что, когда рождается сильный колдун, бьют в колокол!»

Сапогов видит, как по нему скачут какие-то мошки, а на каменном полу трепещут караси. Вот он уже в прихожей у Макаровны, откуда его недавно изгнали. Анита приникает к счетоводу горячим поцелуем. Сапогов вздрагивает и отстраняется. Красавица заливисто восклицает: «Дурень! Моль!» – и Сапогов с восторгом и ужасом понимает, что это преобразившаяся Макаровна!

Обворожительная ведьма поворачивает Андрея Тимофеевича к зеркалу и дует ему в лицо. Оно исчезает, точно Сатана слизнул. Макаровна творит нового Сапогова, молодого красавца, разве нос чуть длинноват. И волосы остались прежние – лимонно-бледные.

Макаровна несётся прочь, оглядывается и смеётся, словно приглашает броситься в погоню. Что-то распирает ширинку. Отлетают пуговицы, упругий сапоговский Змий вырывается на свободу. Чтобы догнать красавицу, счетоводу даже не нужно бежать, Змий всё сделает сам! Летит бесконечными коридорами вслед за Макаровной. Ведьма захлопнула за собой дверь, так Змий просочился сквозь замочную скважину и настиг беглянку, проник и шурует туда-сюда по замысловатым лабиринтам её сладостных внутренностей. Как хорошо им вдвоём, милая! Как могло быть хорошо нам с тобой! Головастый Змий, трепеща раздвоенным языком, выглядывает изо рта Макаровны, извергая ей на груди потоки густого желеобразного семени, а она размазывает его по животу и курчавому лобку…

С Сапоговым приключилась феерическая поллюция. Последние случались лет десять назад, когда снились конфузные эротические сюжеты с Лизанькой Лысак. Поутру Андрей Тимофеевич также отмечает физиологические улучшения в организме. Вроде уменьшились припухшие лимфоузлы и кровь из носа не хлыщет. На колене, однако, выскочило непонятного происхождения белое пятно. «Довёл себя до белого колена», – невесело усмехается счетовод. Пятно, впрочем, не беспокоит, и он тотчас о нём забывает.

Будни Сапогов решает посвятить активным поискам тройного перекрёстка. Андрей Тимофеевич давно приметил стальной обод колеса обозрения в городском парке. А что, если воспарить на Колесе имени Чёрта над городом и осмотреть ландшафт с высоты? Наверняка найдётся нетронутый Чёртов Крест!

Позавтракав разогретой вермишелью, Сапогов отправляется в парк к аттракционам.

Какая мрачная ваша улица. То ветер вдруг погонит по щербатым тротуарам хрусткую, точно высохший пергамент, листву, или зарядит дождь сырой, колючий, и капли в нём не облачный дистиллят, а унылая химическая вода из-под крана.

С лязгом и грохотом проносятся грузовики с деревянными, как заборы, кузовами и жёлтые «икарусы» с рваной резиновой гармошкой посреди туловища. Пахнет пылью, бензином и ещё чем-то подгнившим и сладким. Возвышается постамент, на нём болотного цвета мёртвый танк. Над проезжей частью натянут древний с размытыми буквами транспарант – память о позабытом Съезде.

В соседнем сквере Ленин из неведомого жёлто-зелёного сплава – может, упавшего метеорита – грозит небесам воздетой рукой, а в кулаке, как свиток с проклятьями, зажат картуз. У подножия увядшие цветы и еловый кладбищенский венок.

На улице ничего не меняется. Из подвальной прачечной тянет запахом вскипевшей на утюге слюны. В молочном на вывеске перегорело последнее «о» и боковая часть неоновых трубок буквы «к»; по вечерам надпись пылает словом «МОЛОХ».

Под витринным стеклом экспонаты пищевого мавзолея: жёлтые бруски сливочного масла и маргарина, крапчатый от изюма творог с воткнутым железным совком, треугольные пакеты с молоком, бутылки кефира с крышками цвета мушиного брюха.

Вот магазин с незамысловатым названием «Продукты». Морковь в ящике-клетке пахнет землёй, а картофель – склепом. Холодильный саркофаг мясного отдела хранит студёнистый отрез зельца и кровяную колбасу; кровавый рёберный размах бычьей грудины напоминает костяные крыла. Мясник выглядит как палач, продавщицы похожи на санитарок.

В парикмахерской царит вечная Илона Борисовна, которая только и знает, что причёски «бокс», «полубокс», «канадка», «модельная» и «под ноль». На женский зал всего один фен, будто инопланетный гермошлем или же скорлупа пластикового технозавра.

Какая мрачная ваша улица. Здесь проживает мальчик Костя одиннадцати лет. От сверстников его мало что отличает, разве пятнышки лишая на коротко остриженной голове. Глаза у Кости серые, нос веснушчатой пуговкой. А ещё у него почерневший безымянный палец на правой руке.

Многие думают, что палец у Кости отсохший, но это не так. Он может чуть сгибаться, и на нём, медленный, точно карликовое деревце, продолжает расти ноготь, напоминающий загнутый птичий клюв. Мамины затупленные маникюрные ножницы «клюв» не берут, а ведь справлялись и с папиными ногтями, а уж те твёрже гранита, не режутся, а крошатся на осколки.

Костя почти не стесняется мелкого уродства, свыкся. Если что, палец можно чуть поджать или вообще сунуть руку в карман, и не увидят. Вот однажды в Костину школу привели мальчика Артура Муртяна. Так у него всё туловище было сплошным родимым пятном бархатисто-коричневого цвета! Словно насмешливая природа нарядила ребёнка в замшу целиком. Лишь смуглый лоб и щёки ещё оставались обычными. Побыл он в школе недолго, первую четверть походил на занятия, а после исчез. Возможно, родимое пятно полностью затянуло его лицо или родители других детей потребовали у дирекции изолировать от учащихся эту кожную аномалию. Но Артура запомнили, имя стало нарицательным – почти анафемой. О, какое истеричное, хуже, чем на тонущем «Титанике» столпотворение образовывалось у дверей класса, когда выкликивали: «Кто последний, тот Артур!»

Костя носит синюю школьную форму. На пиджаке, где отлетела алюминиевая пуговица, пришит соразмерный протез. Нарукавный шеврон, изображающий солнце и раскрытую книгу, аккуратно надорван сверху, чтобы использовать его как дополнительный карман. Под пиджаком голубая рубашка и алый галстук с замусоленными концами. С наружной стороны лацкана приколот пионерский значок; с обратной – переливающийся пластмассовый кругляш-талисман с персонажами «Ну, погоди!» – по нему Костя обычно гадает. Задумывает произвольное число и столько же раз колеблет кругляш, если в итоге просветится Заяц – к несчастью.

Костя живёт в девятиэтажном панельном доме под самой крышей. В двухкомнатной тесной квартире их четверо: папа с мамой, Костя и младшая сестра Вера.

Папа работает на заводе, мама в поликлинике. По вечерам у папы болит поясница, у мамы – голова. Папа, согнувшись в погибель, зачерпывает из крошечной плошки пахучую вьетнамскую мазь «Звёздочка» и натирает крестец; быстро-быстро сучит вдоль спины худыми мосластыми руками, словно гигантский токующий кузнечик. Мама подвязывает шарфом к затылку горчичник и набирает в таз воды, чтобы холить ступни в извилистых голубых венах, так похожих на географические нарисованные реки – Волга, Обь, Лена, Днепр, Енисей, Дон, Иртыш, Амударья, Сырдарья. Больше рек Костя не знает, не успел выучить. Что будет с его дальнейшим образованием – неизвестно. От занятий Костю освободили из-за лишая – подхватил на ничейном котёнке, с которым миловалась в песочнице дворовая мелюзга, включая сестру Веру. А ведь даже не тискал, не прижимал к лицу, как Вера, просто подержал в руках. Вот где, спрашивается, справедливость?!

Костя только и делает, что гуляет по району. С утра идёт в кинотеатр «Юность» на детский сеанс. Старуха-билетёрша, одетая во всё шерстисто-серое, точно свалянное из плотной, как войлок, пыли, сперва не пускала Костю. Тот наобум выдумал про каникулы. Билетёрша так давно училась в школе, что позабыла, когда начинаются эти самые каникулы. Да и недели с одинаковой осенней погодой смешались у неё в голове, билетёрше действительно кажется, что наступил октябрь, а может, вообще прошли ноябрьские праздники и не за горами Новый год.

В зале никого нет, кроме Кости и укромной взрослой пары, которая пришла сюда не за искусством. Они сидят на заднем ряду, мужчина вздыхает, женщина тихо смеётся и стонет. Костя оглядывается и видит что не должно – полную, обтянутую чулком ногу женщины, закинутую на кресло нижнего ряда. Мальчишка заворожённо прислушивается, ощущая странное волнение где-то под ложечкой. Женщина вдруг поднимает голову и смотрит прямо на Костю. На верхней части её лица, как вуаль, лежит тень, но улыбающиеся губы освещены дымчатым лучом кинопроектора. Женщина обводит быстрым языком чёрную улыбку, и Костя тотчас отворачивается, чувствуя на щеках восторг и стыд. Ты тоже колготкам предпочитала чулки, радость моя…

Фильмы в кинотеатре старые, сплошь про Великую Отечественную войну или французские комедии. Изображение на экране рябое, будто иссечённое бритвой. Ветхая плёнка часто рвётся. Однажды механик не стал её чинить, и Костя просидел остаток сеанса в темноте. Из отдушины клубилась подсвеченная пыль – мельчайшие киночастицы уже не превращались в ожившую картинку.

Парк безлюден и тих, лишь шуршат редкие белки да надрываются вороны. Замерла карусель; словно кандалы, болтаются на длинных ржавых цепях десятка полтора-два летучих кресел. Там аттракцион «Ромашка» с заглохшим мотором, но, если самому как следует толкнуть круглую площадку с сиденьями, она сделает с десяток медленных оборотов.

Зато работает Чёртово Колесо, скрипит, словно зримая поставленная на дыбы шестерёнка Вечности. Костя платит пятнадцать копеек за вход, после чего на Колесе можно оставаться, пока не надоест, посетителей всё равно нет. Посреди кабинки железный руль, для дополнительного вращения вокруг своей оси. Тогда Колесо подобно вселенной, а кружащаяся кабина – планете, плывущей по орбите звёздного мироздания.

Внизу багряные кроны, похожие на холмы, наверху неподвижные облака, лохматые ватные болваны, подобные тому, что в миниатюре стоит на столике у Костиной мамы, от которого каждый вечер она отщипывает клочки, чтобы вытереть с губ помаду или же, вымочив ватку в жидкости с запахом ацетона, смыть с ногтей облезший лак… Чадят рыжие лиственные кучи. Поднимается, уплывает в небеса жертвенный горьковатый дым осени. Кружится голова, ржавый пол кабинки пахнет застарелой рвотой, прям как в пассажирском «кукурузнике», где даже пилоты, наверное, блюют от турбулентности, а что уж говорить про обычных пассажиров? Помнишь эту запредельную тоску? Когда хочется кого-то обвинить в заоблачной, гремящей на весь мир душевной пустоте, да только некого в ней винить, мы целиком слеплены из этого никчёмного вакуума; вчера его заполнял дешёвый портвейн, сегодня – гарь опавших листьев, завтра нахлынут отчаяние или вожделение. После десятка витков Костя перемещается на обыкновенные наземные качели. Затем покупает в киоске мороженое. Вафельный стаканчик приходит в негодность раньше пломбира. Растаявшее молоко, липкое будто клей ПВА, протекает, и Костя полощет пальцы в мелкой луже.

В далёкой приземистой панельке на первом этаже живут баба Света и деда Рыба. По-настоящему деда звать Вовой, а Рыба потому, что у него рак желудка. Это родители, чтобы не травмировать Костю с Верочкой, переименовали в разговорах смертельную заразу.

Косте не верится, что деда Рыба болен по-настоящему. Никто бы не протянул столько лет, столуясь у бабы Светы. Супы-помои, котлеты из мясной мертвечины, макароны с привкусом клейстера. Костя к такой пище давно приноровился. Надо есть быстро и не задумываясь, тогда вкус проскальзывает мимо.

В окна вставлены решётки, как в сберегательной кассе, хотя красть в квартире нечего. Не мебель же из коричневого ДСП или велюровые гобелены – похожие на собак медведи в мезозоевой чаще папоротников, васнецовские богатыри с одутловатыми лицами олигофренов. Над кроватью фотоснимки вымершей родни в деревянных рамках и календарь за бог знает какой год. Если открыть платяной шкаф, оттуда хлынет запах нафталина, а после выпорхнет очумевшая моль.

В гостиной без продыху бормочет телевизор. На нём кружевная салфетка и хрустальное Иродово блюдо. Нависают низкие, как грозовые тучи, потолки. Вместо паркета зашарканный линолеум. Часы-ходики – цок-цок, цок-цок, будто стучат каблучками. Деда Рыба обзывает ходики «шалавой», подтягивает гирьки и трогает маятник: «Пошла, шалава!»

В коридоре тумба с красным или, как добавляет деда Рыба, «кремлёвским» телефоном. А вот у родителей Кости, к примеру, телефона нет; надо позвонить – спускаются к таксофонной будке. Я тоже когда-то выходил к автоматам, а вместо двухкопеечной монетки использовал металлическую обманку, плоскую, как палочка для эскимо.

Баба Света подкрашивает кудрявую баранью седину фиолетовой краской, по квартире ходит в халате и рваных шлёпанцах. Деда Рыба, задорный, босой, в спортивных штанах и майке, приветствует Костю бодрым возгласом «салют!», а потом слушает на кухне радио и подпевает, слыша знакомую песню: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось, чтоб оно со мной умчалось!..»

Пока Костя питается, баба Света без единой мысли в уме, как Будда, сидит напротив, скрестив на груди руки. Её красные локти точно культи. Пообедав, Костя снова идёт в парк, а уже оттуда домой.

И каждый новый день похож на предыдущий. Разнятся только сны; в одном, должно быть по мотивам недавней военной ленты, Косте виделась его улица и знакомый постамент с танком, но не советским Т-34, а фашистским «Тигром» с зыркающей по сторонам башней, лил дождь, мчались грузовики, а оттуда доносилось хоровое пение на немецком и губные гармошки завывали, как пожарные сирены.

После очередного киносеанса Костя снова кружится на Чёртовом Колесе. А внизу топчется надоедливый белобрысый старик – второй день донимает мальчишку своим подозрительным обществом…

Это Сапогов. Он наведался в парк ещё в понедельник. Пришёл, а Колесо-то и не работает!

В билетной будке хлопочет смотритель Колеса – пенсионер Валентин Цирков. У его старости нет каких-то особых внешних примет. Среднего роста и комплекции, черты лица мелкие, незначительные. Администрация парка доплачивает Циркову финансовый мизер к пенсии за то, что он шесть дней в неделю запускает и останавливает Колесо, продаёт билеты и убирается в кабинках. В конце рабочего дня, пока Колесо ещё крутится наподобие конвейера, Валентин метлой на скорость выгребает мусор; на каждую кабинку не больше пяти секунд. Летят на землю недоеденные пирожки, огрызки булок и яблок, бумажные фантики, присохшие обёртки от мороженого, пустые пивные или водочные бутылки. Попадается и совсем странная добыча. Как-то Валентин выкинул из кабинки околевшего кота с оскаленной пастью, в другой раз – книгу Марселя Пруста и рыжий мужской ботинок. Однажды обнаружил коробку с горстью угольно-серого порошка. Цирков не понял, что это, хотя мазнул пальцем. А это был кремационный прах, милая, уж я-то знаю…

Понедельник – санитарный день. Цирков приплёлся подмести площадку и окрестности. Но какой-то старик с биноклем на груди просит запустить для него аттракцион. Ветер шевелит лимонно-бледную седину на гордой голове незнакомца. Синие глаза уставились на смотрителя прямо, требовательно.

– Приходите завтра, – говорит смотритель. – Тогда и включу.

– Мне сегодня надо!.. – цедит Сапогов сквозь зубы. – Очень!

– К чему такая срочность?

– Я бывший воздухоплаватель! – беззастенчиво врёт Сапогов. – Аэронавт! – Барским движением протягивает рубль и ещё немного мелочи: – Душа просит полёта!

– Ну, если аэронавт… – сдаётся Цирков и дёргает рубильники на стене будки.

Колесо обозрения – не кофемолка, включил-выключил, теперь оно будет трудиться весь день.

Лязгает спросонья мотор, скрежещут оси и цепи. От ожившего механизма ползёт заскорузлый запах солидола. Колесо вздрагивает, медленно начинает вращение.

Сапогов неловко (тот ещё аэронавт) запрыгивает в кабинку и неспешно взмывает.

Андрей Тимофеевич побаивается высоты. Свободная от бинокля рука судорожно сжимает руль кабинки. Счетовода никто не гонит, не торопит, он раз за разом взмывает и опускается, дальнозорко вглядываясь окулярами – где же Чёртов Крест?

После часа непрерывного кружения старику кажется, что он обнаружил тройное пересечение на границе парка и трассы – примерно в километре от Колеса.

Когда Сапогов приземляется, Валентин обращается к нему с банальной житейской просьбой:

– Вы могли бы посторожить кассу, товарищ аэронавт? Мне бы по надобности отойти ненадолго…

Сапогов кивает и заходит в тесную будку. Вместо полноценного окна – полуовал купли-продажи. На прилавке немного денежной мелочи и билетная лента. Там же стакан, кипятильник и распакованная пачка индийского, со слоником, чая. Посреди прилавка стальная плошка для денег, привинченная по центру шурупом. Из мебели в крошечном помещении только шаткий стульчик, потому что пол неровный и трухлявый.

Сапогов присаживается. Будка едва ли больше деревенского сортира. Зимой Цирков хранит тут метлу и лопату для снега, а летом прячется от жары.

Его «ненадолго», однако, затягивается, и Сапогов начинает злиться.

– Один билет! – бойко произносит снаружи хрипловатый дискант.

Показывается неопрятная маленькая рука и бросает монету, словно милостыню. Сапогов утягивает с плошки пятнадцать копеек, не совсем аккуратно отрывает от ленты билетик и суёт его наружу. Взгляд Сапогова коротко задерживается на кисти, хватающей билетик. У неё уродливая особенность – чёрный, будто обгоревший палец с загнутым, как птичий клюв, ногтем…

Сапогов наклоняет лицо, чтоб разглядеть покупателя. Это школьник, самый обычный, в синей форме с красным галстуком, коротко остриженный, запаршивленный. И наверняка прогульщик. Уже спешит по направлению к кабинкам, запрыгивает в ближайшую.

До его появления все мысли Сапогова были о перекрёстке. Старик терпеть не может детей, от гадёнышей лишь шум да суета. Но почему, чёрт раздери, мелкий поганец не идёт из головы? Болезненное томление гнетёт Сапогова…

И он вспоминает рассказ ведьмака Прохорова! Безымянный палец Сатаны!.. Удовлетворение от того, что вспомнил, сменяется равнодушием: ну мальчишка, ну разбившийся Сатана…

Сапогов выходит из будки – надоело сторожить медяки. Никто не похитит и облезлую метлу с лопатой, если он уйдёт. Однако ж Андрей Тимофеевич, сам не понимая зачем, мается и ждёт, когда мальчишка спустится на землю. Как там трепался юркий ведьмак, приятель Макаровны? Палец Сатаны найдётся у костяного мальчика. Но ребёнок, что кружит на Колесе, самый обычный, из кожи и мяса. Скелет в нём, конечно, тоже имеется. А вот какой отсохший палец у него, указательный, средний или безымянный, счетовод не обратил внимания.

– Большое спасибо! – раздаётся за спиной Сапогова.

Цирков на ходу застёгивает ширинку непослушными пальцами.

Андрей Тимофеевич, не оборачиваясь, высокомерно отвечает:

– «Спасибо» означает «Спаси Бог», а аэронавты в Бога не верят и на ангелов из ружья охотятся. Ясно?!

– Ясно… – не перестаёт удивляться событиям дня Цирков.

Мальчишка выбегает из кабины:

– А можно ещё один билетик?

– Он же покупал? – доброжелательно уточняет Валентин у Сапогова. И, не дожидаясь ответа, произносит: – Можешь кататься. Всё равно нет никого, а Колесо уже работает. Проходи, дружок…

Прогульщик прячет монету и спешит на посадку. Валентин провожает взлетающую кабинку с блаженной улыбкой. Циркову кажется, что ребёнок ему благодарен; будет с теплом вспоминать о нём через годы, может, расскажет своим детям, дескать, жил когда-то на свете добрый смотритель Чёртова Колеса, он разрешал кататься, пока не надоест…

Так мечтается наивному смотрителю. Грусть туманит невыразительное лицо. Нехорошо, если он останется в памяти мальчика безымянным.

Цирков, запрокинув голову, спрашивает первым:

– Как звать тебя, пионер?

– Константин! – отвечают сверху; в голосе пломбирно-отроческая хрипотца.

– Костик, значит… А меня Валентин Александрович. Мне шестьдесят восемь лет, раньше я работал учителем труда в школе, люблю рыбалку, персики и понедельники…

Слабая, полная страха за будущее забвение душа Циркова для Андрея Тимофеевича как на ладони.

«Ты умрёшь, и никто никогда о тебе не вспомнит! – хочется заорать Сапогову. – Кому какая разница, что ты любишь!»

Однако ж смолчал и, исполненный тихого презрения, удалился на поиски Чёртова Креста.

Немотивированная раздражительность в который раз играет со счетоводом злую шутку – слепи́т ум и заодно слух. А вот стоило бы прислушаться к диалогу смотрителя и случайного мальчишки по имени Костя.

Чёртов Крест Сапогов разыскал, да только колдовским местечком прежде него поживилась премерзкая старушенция в плащике и платочке; стоит и делает вид, что кормит воробышков. Андрей Тимофеевич понимает, что под видом хлебных крошек она сыплет из пакетика какую-то порчу или приворот.

«И не прибрала же Костлявая старую нечисть! Испохабила мне Чёртов Крест! – беснуется Сапогов. – Такой перекрёсток насмарку!»

И второй раз за день мозг точно пронзает электрическим разрядом. «Костлявая… Константин, Костик»… Костя! Это же и есть костяное имя! Костяной мальчик с чёрным пальцем!

Сапогов изрыгает вслух космического масштаба хулу, так что старуха вздрагивает и с боязливой оторопью смотрит на незнакомого деда. Тот яростно топочет ногами, словно вколачивает в пыль святыню. Затем разворачивается и, насколько хватает пенсионерской прыти, несётся обратно к Колесу. Злость прибавляет дыхания и выносливости.

Уже через четверть часа галопа по тропинкам Сапогов на месте! Мальчишки, разумеется, и след простыл. Лишь смотритель суетится с метлой возле будки. На вопросы, куда подевался недавний Костя с чёрным пальцем, пожимает плечами и радушно предлагает аэронавту ещё раз прокатиться.

От досады за свою вопиющую невнимательность Сапогов готов навести порчу сам на себя. Чертыхаясь, Андрей Тимофеевич плетётся прочь из парка.

Непонятно, с чего он решил, что удача была у него в кармане. Вот что бы он сделал с Костей, окажись тот на месте?! Оторвал бы палец? Но разве возможно такое осуществить при свидетеле? Теперь другая проблема. Как отыскать проклятого мальчишку? Неужели придётся сутками стоять в дозоре возле Колеса и поджидать, вдруг снова появится?..

От всепожирающего бешенства Сапогову требуется взвыть, но навстречу некстати катится компания, может, студенты или начинающие рабочие. Поскольку вой уже вырвался наружу, Сапогов быстро затыкает рот кулаком, от чего раздаётся какое-то свистящее фырканье, будто Андрей Тимофеевич собирался чихнуть, да деликатно прикрылся. Сапогов оборачивается и желает вослед молодому поколению всего наихудшего – несчастий на трудовом и личном фронтах.

– Николай Николаевич!.. – доносится ликующий скопческий голос.

Сапогов не обратил на оклик внимания; какое ему дело до какого-то Николая…

– Товарищ капитан дальнего плавания! Это мы!..

Андрей Тимофеевич глядит вперёд на дорогу. Там знакомая фигура в клетчатом демисезоне.

– Мор! Раздор! Глад! Чумка!.. Да не тяните так, фу!..

Это, конечно же, Псарь Глеб.

– Доброго дня!.. – приветственно машет он Сапогову; в левой руке у собачника связка брезентовых поводков.

Псарь Глеб не приближается, держится на дистанции:

– Мои архаровцы ужасно вам рады, но как бы не замарали лапами. Недавно был дождь, они носились по грязи…

Хорошо, что их разделяет десяток метров и Псарь Глеб не замечает вызлобленный взгляд Андрея Тимофеевича. Впрочем, может, и видит, просто думает, что капитаны дальнего плавания так и смотрят.

– Вы звали нас, капитан! – торжественно произносит Псарь Глеб. – И мы тут!

– Неужели?! – хмуро удивляется Сапогов. Меньше всего он расположен сейчас к общению. – Это когда же?!

– Да вот минуту назад… – подтверждает Псарь Глеб. – Хорошо, что мы бродили неподалёку и услышали ваш свист! – Псарь Глеб поощрительно гладит пустоту.

– Разве я свистел? – раздражается Сапогов.

– Ещё как! И замечательно! – с жаром подтверждает Псарь Глеб. – Нашим бесшумным свистом! Наверное, это вы тренировались, но у вас безупречно всё получилось. В любом случае я и мои зверюги всегда готовы услужить вам!

– Интересно, чем? – хмуро спрашивает Сапогов.

Псарь Глеб и его уважительная речь действует на Андрея Тимофеевича успокаивающе.

– Хм-м… – Псарь Глеб задумывается. – Мор и Чумка недавно затравили медведя, одни клочки остались.

– Прям медведя?! – с насмешливым недоверием уточняет Сапогов.

– Невидимого! – кивает Псарь Глеб. – И чрезвычайно крупного! Тише, тише, ребята!.. – он поглаживает пустоту. – А с Раздором ни одна гончая не сравнится в скорости, а Глад – превосходнейшая ищейка. Разыщет что угодно и кого угодно!

– Прям разыщет? – щурится Сапогов.

– Проверяйте, капитан!

– А мог бы он найти… – Сапогов делает вид, что смотрит на невидимого пса, – одного вредного мальчишку?

– Ну разумеется! Для этого понадобится какая-нибудь вещица мальчугана. Имеется таковая?

– К сожалению, нет, – вздыхает и злится Сапогов. – Но я видел его последний раз возле Чёртова Колеса, он там предостаточно наследил!

– Тогда осмотрим место! – Псарь Глеб первым устремляется к аттракциону.

Цирков уже ничему не удивляется. Заметив Сапогова в сопровождении Псаря Глеба, только и говорит:

– Опять вы, товарищ аэронавт!

– Мальчишка топтался здесь, когда покупал билет, – Сапогов тычет на участок земли возле окошка кассы.

– Ищи! – приказывает Псарь Глеб невидимому Гладу. – Ищи!..

Собачник переминается на месте, потом его рывком кидает к Колесу, затем обратно на дорожку.

– За мной, капитан! – кричит Псарь Глеб, точно увлекаемый ветром. – Глад взял след!

Как забавно они выглядят, милая. Впереди несётся Псарь Глеб, полы клетчатого пальто распахнуты. Коленки работают, словно паровозные поршни. Правая рука с обвислыми поводками вытянута вперёд, будто его и впрямь тянет свора. Левой рукой он придерживает кепку за козырёк, чтоб не слетела. Косящий глаз от бега совсем закатился под бровь, на обмётанных губах накипь слюны.

За ним едва поспевает Сапогов. Андрей Тимофеевич чуть прихрамывает, смешно выбрасывая ноги вперёд. Седой гребень волос поднялся, как хохолок у какаду. Правая рука то на сердце, то на солнечном сплетении – бегун из него никудышный. Старик устал и вдобавок ни на йоту не верит в успех.

А мелкий поганец какое-то время петлял по дорожкам, наведался к карусели «Ромашка» и лишь потом покинул парк. Началась незнакомая улица.

Пробежали мимо постамента с танком и памятника Ленину. Сапогов успевает пнуть еловый венок, лежащий на ступеньках. Вождь мирового пролетариата бессильно грозит вслед старому хулигану.

В дверях парикмахерской курит рыжая толстуха Илона Борисовна, на ней белый халат и передник, из кармашка торчат расчёска и ножницы. Она провожает лениво-удивлёнными глазами сперва Псаря Глеба, а потом ковыляющего Сапогова, даже не успевающего пожелать ей лёгочной саркомы. Старик от получасового кросса почти обессилел, только и способен, что мычать, как чердачное привидение, да подволакивать натёртую ногу. А вот Псарь Глеб чувствует себя на охоте превосходно – его стихия!

Вот кинотеатр «Юность» с подтёкшей живописью афиш. А это магазин «МОЛОХ», продуктовый универсам и десятки одинаковых панелек. Туда устремляется Псарь Глеб, а за ним и Сапогов. Там легко заблудиться среди домов, таких же уныло-клетчатых, как и старенькое пальтецо собачника.

Псарь Глеб останавливается возле какого-то подъезда.

Сапогов издали слышит охотничью команду:

– Туба!..

Это специальный приказ, чтобы Глад не поднял дичь раньше срока.

– Мальчик живёт здесь, капитан! – заявляет Псарь Глеб Сапогову, когда тот наконец подходит.

Счетовод давно уже сошёл с дистанции. Достал носовой платок и утирает хлещущий в три ручья пот.

– Вы… уве-ре-ре-ны? – спрашивает заплетающимся языком Сапогов.

– Никаких сомнений, капитан! – широко улыбается Псарь Глеб. – Для Глада это даже не задачка.

– Интересно… Из какой он… э-э-э… квартиры?

– Одну минуту, капитан… Мор, Раздор, Чумка – сидеть! – громовым шёпотом приказывает Псарь Глеб, затем открывает дверь подъезда и командует Гладу: – Пиль! – после чего несётся вверх по ступеням.

Сапогов внизу ждёт вестей. От усталости и общего комизма ситуации тонкие губы счетовода кривит сардоническая улыбка. До чего он докатился в поисках Сатаны! Носится на старости лет по городу с каким-то сумасшедшим, да ещё делает вид, что верит в невидимых собак!

Сапогов досадливо топает и тотчас чувствует, как нечто крупное о трёх головах подскочило с земли, уставилось на него, обдало дыханием из раскрытых пастей. Может, это лишь игра воображения, но Сапогов на всякий случай больше не совершает резких движений, чтоб не волновать незримого Цербера.

Через минуту Псарь Глеб рапортует:

– Мальчик проживает в сто тридцать седьмой квартире на последнем этаже. Вы не сказали, капитан, каким он вам нужен, живым или мёртвым, поэтому мы с Гладом не брали его!

Сапогову ужасно нравится, как высказался Псарь Глеб: «Или мёртвым!» Уже за одно это он готов простить услужливому чудаку утомительную беготню по городу.

Да, Сапогов не верит, что мальчишка действительно нашёлся, однако ж благодарит:

– Вы меня очень выручили, товарищ Псарь Глеб! Выражаю мою искреннюю признательность!

– Всегда готовы прийти на выручку, капитан! – Псарь Глеб лихо прикладывает два пальца к кепке, затем обращается к своим псам: – Мор! Раздор! Глад! Чумка! Пошли! Капитану нужно побыть одному!..

Как бы то ни было, собачнику не откажешь ни в любезности, ни в деликатности. Вот бы и мне, милая, повстречать Псаря Глеба, старого доброго Псаря Глеба и его питомцев, чьи клыки – ужас и погибель…

Занятия в школах начинаются с восьми утра. Значит, Сапогову нужно быть у подъезда Кости как минимум в четверть восьмого, чтобы гарантированно не прозевать мальчишку, – мало ли, вдруг паршивец посещает школу с углублённым изучением иностранного языка, а такая вряд ли находится неподалёку от неказистых пятиэтажек.

Сапогов дурно спит, но, если бы и заснул, его поднял бы вместо будильника рассветным «кукареку» чёртов петух.

С утра пораньше Андрей Тимофеевич спешит к панельке, где гипотетически проживает Костя. В успехе предприятия он сомневается, идёт исключительно для успокоения совести. Зевая и ёжась от прохлады, Сапогов сидит на детской площадке и поглядывает на часы – «командирские», сам себе подарил когда-то на день рождения.

Давно прошло время, когда школьники покидают свой дом. Сапогов отметил, что трое детей вышли из подъезда, а Кости не было. Накрапывает дождь, и Сапогов прячется под деревянным мухомором рядом с песочницей. В который раз изучает циферблат – четверть одиннадцатого. Он уже готов бросить изначально бессмысленную затею и уйти прочь, но дверь подъезда открывается…

Сердце Сапогова содрогается от волнения, волоски на руках встают дыбом. Псарь Глеб и его пёс Глад не подвели Андрея Тимофеевича. Вот собственной персоной мальчик с чёрным пальцем! Только каким – безымянным или средним? А вдруг это вообще мизинец?!

Старик даже не задумывается, насколько ему повезло. А ведь явно вмешались высшие силы! Он же мог преспокойно не дождаться Кости!

А тот, позавтракав, поглядел в окошко и решил, что в непогоду никуда не пойдёт. А дождь как-то взял и быстро закончился. Костя спрашивает совета у значка «Ну, погоди!». Задумывает число «20» и колеблет. Волк советует не отменять прогулку…

Костя идёт не торопясь, при нём не наблюдается портфеля или сумки с учебниками и тетрадями. Сонливость, усталость, изжогу – всё как рукой сняло у Сапогова. Прицелившись взглядом в Костю, Андрей Тимофеевич начинает слежку. Он крадётся, стараясь соблюдать при этом условную шпионскую дистанцию.

«Объект» заходит в галантерейный магазинчик, через минуту и Сапогов. У Кости нет определённой цели, он просто шляется, а счетовод делает вид, что изучает прилавок; сам украдкой наблюдает.

Мальчишка, будто что-то почувствовав, в упор смотрит на высокого старика; Андрей Тимофеевич, смутившись, притворяется реальным покупателем и приобретает совершенно ненужные солнцезащитные очки с очень тёмными, почти чёрными стёклами.

Костя покидает галантерею, Сапогов, чуть помедлив, выходит следом. Он напяливает очки и становится похожим на слепца, только трости для полноты образа не хватает.

У счетовода созрел начальный план: выждать подходящий момент и попросить перевести его на другую сторону улицы, при этом завязать непринуждённый разговор.

В глубине своего злобного естества Сапогов не уверен, что готов к радикальному насилию. Одно дело – совать иголки под половик, а тут – взять и оттяпать у живого человека палец. Меньше всего на свете Сапогову хотелось бы оказаться на допросе у следователя или, ещё хуже, в тюрьме. Он и раньше с неприязнью провожал взглядом милицейские жёлтые машины с синей полосой на борту. Цепные псы государства ему омерзительны.

Андрей Тимофеевич убеждает себя, что не захватил ножа или кусачек, потому что не был до конца уверен, что обнаружит Костю возле пятиэтажки. А теперь и торопиться не стоит. Никуда мальчишка не денется. Сперва надо хорошенько изучить чёрный палец. Может, он никакой и не сатанинский, а самый обычный. И вообще не безымянный. Так думает Сапогов.

Признаюсь, милая, он меня немного разочаровал, Андрей Тимофеевич. Я-то думал, старик начисто лишён страха за своё бытовое благополучие, что бестрепетно швырнул свою жизнь в пылающий костёр Сатаны, решив прожить остаток дней бесшабашно, ярко и максимально жестоко. Однако ж побаивается счетовод и закона, и наказания за искалеченного ребёнка. Не исключено, Андрей Тимофеевич не выносит вида крови. Но почём знать, вдруг Нечистый именно так и испытывает своих адептов, берёт на слабо? Отрубленный палец – символический ключ, допуск в чертог силы, иначе зачем сдался Сатане Сапогов?!

Но не будем делать поспешные выводы, милая. Я бы тоже проявил осмотрительность в таком щекотливом вопросе, хотя никто не упрекнёт меня в робости, разве излишней чувствительности по отношению к тебе, любовь моя…

Костя идёт к кинотеатру «Юность». У кассы, как обычно, в это время ни души. До сеанса ещё четверть часа Костя слоняется по второму этажу, где находится буфет. Продавщица, похожая на разжиревшую Мальвину, разливает из банок по стеклянным конусам соки – берёзовый и томатный.

Вот зашёл сурового вида седой гражданин в тёмных очках. Костя покупает газировку и пирожное «картошка», напоминающее собачий копролит. Старик в тёмных очках тоже поднялся наверх по лестнице, смотрит на Костю, но самого взгляда не распознать, вместо него чёрные непроницаемые дыры, за которыми, возможно, вообще нет глаз, а только мрак и бездна.

Звенит звонок, возвещающий киносеанс. Из зрителей, кроме Кости, всё тот же странный старик. Он уселся на самом верху, а Костя, после истории с развратной парочкой, предпочитает первый ряд. Уходящая ввысь фрактальность пустых кресел напоминает драконью чешую.

Начинается фильм про войну. Среди снегов и леса медленно ползёт состав с немецкими солдатами. Перед паровозом платформа, на ней мешки с песком, пулемёты. Офицер-эсэсовец глядит в бинокль – нет ли засады. Губная гармошка наигрывает визгливый марш. Возле пулемётчика сидит, вывалив алый язык, злобная овчарка. У кромки елового леса в засаде притаились ободранные бородатые партизаны. Их командир, старик в папахе с красной полосой, яростно крутит ручку подрывной машинки, и паровоз с фрицами взлетает на воздух. Партизаны открывают шквальный огонь по врагу. Потом идут смотреть, что из этого получилось. Платформа от взрыва слетела с искорёженных рельс. На снегу умирающий блондин-эсэсовец с лицом молодого Сапогова. Он шепчет склонившимся бородачам: «Seid ihr alle verdammt!»

Фильм закончился партизанским подвигом и победой – на экране финальные титры. Костя направляется к выходу. На очереди парк, потом обед у бабы Светы и деда Рыбы.

На ступенях оборачивается и опять видит старика, замешкавшегося у дверей. Косте почему-то делается неуютно.

На светофоре вздрагивает от резких слов за спиной:

– Мальчик, постой! Эй, мальчик!..

Всё тот же «слепец»! Высок и худощав. Волосы бледно-лимонного цвета, скулы обветренные и розовые, нос длинный, губы тонкие, на щеках лёгкая седоватая щетина. За очками глаз не разглядеть. На старике расстёгнутый плащ, под ним костюм.

– Помоги мне перейти дорогу, мальчик! – голос неприятный, надоедливый.

У Кости срабатывает тимуровский рефлекс. Просьба вполне уместная для пожилого человека, да ещё и в тёмных очках.

– Пожалуйста… – с покорностью произносит Костя. – Давайте помогу.

Незнакомец кладёт руку на Костино плечо:

– Как тебя зовут? – спрашивает товарищеским тоном.

– Константин…

Загорается зелёный свет, и они идут через дорогу.

Старик смотрит прямо и улыбается тонкой синюшной улыбкой:

– Выходит, мы с тобой тёзки. Меня тоже звать Константином. Да ещё и Константиновичем. Костя в квадрате. Так меня ещё на фронте прозвали однополчане.

Сапогов по привычке врёт, на войне счетовод, разумеется, не был. Но Костя ему сразу верит. Значит, он переводит через проезжую часть ветерана и тревожиться нечего.

– Вы воевали, да? – уточняет Костя.

– Да уж пришлось… – таинственно отвечает Сапогов. – Повоевал…

Перешли на другую сторону улицы, но старик и не собирается убирать ладонь с Костиного плеча. Сжал даже чуть сильнее, словно от волнения. Пальцы у него длинные и цепкие.

– Ты, кстати, в какую сторону направляешься?

– А вон, к парку!.. – показывает Костя, забывая, что ветеран вроде слабовидящий.

– Мне тоже в парк! – с энтузиазмом восклицает «Константин Константинович». – Нам по пути, тёзка. Пройдусь с тобой, если не возражаешь!..

– Не возражаю, – со вздохом соглашается Костя, вяло прикидывая, как повежливей избавиться от навязчивого спутника.

– Разрешишь личный вопрос? – задушевно интересуется Сапогов.

– Конечно, – отвечает Костя.

– Ты знаешь, что такое Юдоль?

Костя понуро задумывается, примерно так же, как у доски в школе, когда ответ заранее не известен, потом качает головой:

– Нет, а что это?

– А ведь это важно… – старик морщит лоб. – Чему вас в школе учат?!

Костя хотел было уточнить про Юдоль, но после замечания Сапогова уже неловко и спрашивать.

– Что это у тебя с рукой? – вдруг произносит ветеран. Голос почему-то дребезжит. – Покажи, не стесняйся!

Оказывается, он не слепой, а прекрасно видящий.

– Да я и не стесняюсь, – с досадой произносит Костя.

На самом деле ему неприятно демонстрировать постороннему человеку свой недужный палец.

– Ты не думай, я заслуженный хирург! Айболита читал? – Сапогов поднимает очки на лоб, и Костя видит его глаза. Бледно-голубые, бешеные.

Сапогов перехватывает Костину руку и приближает к лицу:

– Тэк-с… Хм-м…

Затем тщательно ощупывает чёрный палец, нажимая по очереди на фаланги:

– Тут беспокоит? А тут? Очень интересно… А ну, сожми его, а теперь разожми!..

Безымянный кое-как гнётся. На ощупь заметно холоднее, чем остальные пальцы…

Костя осторожно пытается вытащить руку, но старик не отпускает. И ладонь у него взмокла и стала неприятно липкой, горячей…

– Погоди, я ещё не закончил осмотр! – строго говорит Сапогов. – И давно он такой?

– Лет шесть, – Костя устал отвечать на подобные вопросы. Все кому не лень спрашивают. – Вроде раньше был нормальным, а потом взял и резко почернел.

– Хорошенькие дела… – Сапогов озабоченно цокает языком. – Вот что скажу, дружок. Мне это категорически не нравится. Напоминает злокачественную гангрену! Гангренус кошмарус! – добавляет на выдуманной латыни для солидности. –  Не помешало бы тщательное обследование и рентген. Может, заглянешь ко мне в кабинет? Я напишу адрес!

Сапогов притворяется, что лезет в карман за блокнотом. Там ничего нет, кроме старого гнутого гвоздя, который он недавно нашёл на кладбище и думал подкинуть Иде Иосифовне.

– Меня уже водили к врачу, – возражает Костя. – И он сказал, что ничего делать не надо! Не болит же!..

– Это сегодня не болит, а потом всю руку придётся резать! – хмурит брови Сапогов. – Тебя явно осматривал какой-то недоучка! Разве сейчас врачи?! Вредители одни!

В общем, пока счетовод тискал Костин палец, с ним произошла глобальная умственная метаморфоза. Едва он потянулся к Безымянному, тот изнутри полыхнул магическим светом и по контуру его побежали искры, даже посыпались с ногтя, как при сварке. Понятно, всё это происходило в воображении Андрея Тимофеевича, а Костя ничего такого не увидел.

Это для лишайного мальчишки почерневший палец был стыдной частью тела. А Сапогов безоговорочно уверовал, что имеет дело с настоящим сатанинским артефактом! Андрея Тимофеевича внутренне затрясло – дрожь, невообразимая нега и ужас проникли в его тело, едва он коснулся Безымянного!

Счетовод сам не понимает, как ему хватает выдержки притворяться хирургом вместо того, чтобы впиться в безымянный зубами, отгрызть и бежать прочь с драгоценной добычей во рту…

– Вот и парк! – Костя резко высвобождает руку. – До свидания!

И припустил по дорожке! Сапогову приходится прибавить шаг, чтобы не потерять мальчишку из виду. Тот направляется прямиком к Колесу.

А Костя вообще не осознал, какое впечатление произвёл на старика его почерневший палец. Ведь кто только из одноклассников или ребят во дворе его не щупал…

В окошке кассы маячит глупое доброе лицо смотрителя Циркова. Он рад мальчишке как родному, даже не просит о покупке билета.

– А-а-а, старый знакомый! Добро пожаловать, катайся сколько хочешь…

Когда Сапогов подходит к оградке Колеса, Костя уже высоко. Счетовод решает подождать у входа и снова поговорить. Ему весьма не понравилось, что мальчишка вот так взял и сбежал, не проявив уважения к врачебной озабоченности Сапогова.

– Я считаю, в твоём случае показана немедленная ампутация… – бормочет Андрей Тимофеевич, подбирая убедительные реплики. – Тебе вообще очень повезло, что ты меня повстречал, я лучший специалист…

Сапогов нервничает и ждёт, а Костя всё наматывает круги. Он вспомнил, что мельком видел старика вчера возле Колеса, и теперь специально тянет время. Не то чтобы подозревает какой-то злой умысел. Но очевидно же, что сегодняшняя встреча на светофоре не случайна.

Упрямый ветеран-хирург явно вознамерился стоять до победного. Костя, внутренне чертыхаясь, выходит из кабинки. Не может же он кружиться вечно. Он проголодался, пора бы и на обед.

Сапогов наседает:

– Я со всей врачебной ответственностью заявляю, что тебе показана ампутация!..

Костя расслышал лишь последние слово, и оно ему очень не нравится – похоже на «операцию».

– Ампутация? – переспрашивает подозрительно. – Это как?

– Совершенно безболезненная процедура!.. – голос Сапогова дрожит как балалаечная струна. – Ты же бывал у дантиста? Это проще, чем зуб удалить! Чик – и всё! – Сапогов для наглядности делает движение пальцами как ножницами.

– Ничего себе не болезненная! – на веснушчатом мальчишеском лице проступает некоторый испуг, хотя Костя вовсе не трус; он и дрался, когда надо было, и с вышки в бассейне прыгал.

– Хочешь заражение крови? – сердится Сапогов. – Умереть в юном возрасте?!

Костя не отвечает, переминается с ноги на ногу и тоскливо смотрит в сторону.

– Твой палец имеет огромное научное значение! – стыдит Сапогов. – Мне срочно надо его изучить в лаборатории под микроскопом! Не хочешь помогать советской науке?! Отвечай! Какой же ты пионер после этого, спрашивается?!

– Да что вы ко мне прицепились?! – канючит Костя. – Всё с моим пальцем в порядке!

Разговор на повышенных тонах услышал Цирков. Выбрался из своей будки:

– Здравствуйте, товарищ аэронавт! Опять душа просит полёта? Милости прошу на Колесо!

– Сгинь! – Сапогов яростно тычет в Циркова.

Смотритель прячется, а Костя после окрика Сапогова выглядит совсем испуганным.

Андрей Тимофеевич понимает, что сорвался, переборщил с эмоциями. Он наклоняется к мальчишке, и лицо его озаряет жутковатая в своей фальшивой доброте улыбка:

– Погоди, Костя… Я же тебе не всё ещё рассказал. Я не только хирург. Знаешь, кто я ещё?

– Кто? – без особого любопытства спрашивает Костя.

Маленькое сердце колотится словно после кросса. Хорошо бы сейчас сидеть за кухонным столом, хлебать бурду бабы Светы под завывания деда Рыбы. Всё лучше, чем слушать назойливый тенорок подозрительного старика.

– Я – волшебник! – продолжает таинственно Сапогов. – Не веришь?!

Костя вымучивает улыбку:

– Что я, маленький, что ли? Волшебников не существует!

– А вот и не так! – Сапогов игриво подмигивает, делает всякие пассы, словом, актёрствует как умеет. – Я могу тебе за твой палец наколдовать кучу самых разных игрушек! Конструктор, грузовик, машину с открывающимися дверцами, солдатиков, футбольный кожаный мяч… Хочешь? – спрашивает ласково и интимно.

Костя мотает головой. Сапогов повышает ставки:

– А как насчёт щенка овчарки! Или ружьё из тира и мешок пулек к нему!

– А можно игру электронную? Там волк ловит яйца!

– Да сколько угодно! – обрадованно врёт Сапогов. – Хоть десять штук! А палец у тебя новый вырастет, обещаю!

Костя колеблется. Вдруг находчиво улыбается:

– А покажите тогда! Она у вас есть?

– Пока нет, – сдаётся Сапогов.

Он вообще не очень понимает, о чём речь. Как и ты, милая моя. Просто в канувшем СССР имелось своё социалистическое «Нинтендо» – «Электроника ИМ-02 – „Ну, погоди!“» – по названию известного мультфильма. Бедолага-волк с корзинкой в лапах разрывался между тремя или четырьмя, в зависимости от сложности игры, насестами, ловил выпадающие оттуда яйца; три разбил – сказочке конец. Тебе, пожалуй, сложно представить, что такая чушь с простейшей графической анимацией была предметом вожделения стольких советских детей. Даже я, помнится, мечтал об «Электронике», вот только стоила она недёшево, аж двадцать пять рублей. Родители не так много зарабатывали, чтобы дарить подобные вещи. В моём классе «яйцеловка» была у Гуцуриева Марата, кавказского дылды с башкой, похожей на обгорелую головню. Как сейчас помню – «Электроника ИМ-01», а вместо Волка – Микки Маус. Марат частенько приносил консоль в школу. Разрешал избранным погонять на переменке. Но не потому, что был добряком, а чтобы с хохотом выхватить свою собственность прям посреди яйцепада: «Ну, хватит! Давай сюда!» Но как же мы ликовали, когда кто-то из старшеклассников отнял у Головни его «Электронику», а после, под надрывные гуцуриевские вопли, раздавил экранчик каблуком! Да простит Сатана за тот святой поступок все его добрые дела, живи долго, безымянный русский старшеклассник!..

– Ну, вот будет у вас игра, – хмыкает Костя, – тогда и поговорим!

– Постой! – Андрей Тимофеевич задорно гримасничает и даже напевает весёленький мотивчик из какого-то детского фильма-водевиля. Он уже и забыл, что совсем недавно изображал сурового хирурга. – У меня есть кое-что получше! – и достаёт из кармана плаща гнутую железку.

– Да это просто гвоздь! – разочарованно бормочет Костя.

– Он же не простой, а волшебный!

Костя скептически улыбается. Теперь ему кажется, что старик не хирург, а какой-то доморощенный фокусник, парковый массовик-затейник.

– И в чём его волшебство?

– В чём?.. – Сапогов на ходу выдумывает. – Всё, что им нацарапаешь, то и появится!

Костя оглядывается, явно примеряясь, где опробовать гвоздь.

– В том и дело, что надо на себе! – выкручивается счетовод.

– Это как? – не понимает Костя.

– К примеру, на запястье. Ты же не девчонка, не боишься каких-то царапин?

– Не боюсь, – соглашается Костя.

Это чистая правда, сколько раз уже с велосипеда летел, с дерева как-то сорвался, ободрав дочиста колени и локти.

Костя берёт протянутый гвоздь. С улыбкой поглядывая на Сапогова, осторожно выводит едва заметную круглую царапку на левом, ещё хранящем следы летнего загара запястье.

– Это мяч! И где он?

– Э-э-э нет, дружок! – смеётся Сапогов, забирая гвоздь обратно. – Так не пойдёт! Надо обязательно до крови!

– Больно будет… – смущённо говорит Костя.

– Такие правила! Ну что, меняемся? – спрашивает Сапогов. – Баш на баш?

Костя всего лишь ребёнок и не верит, что кто-то может по-настоящему забрать его палец, обменять на дурацкий гвоздь.

– А вдруг вы жульничаете? – хитро спрашивает Костя.

– Никакого мошенничества, чистое волшебство! – с весёлой обидой отвечает Сапогов. И уточняет: – Доброе волшебство!

Счетовод вспоминает недавнее видение с откушенным Безымянным во рту:

– Вот как мы поступим. Дай-ка сюда руку… – он наклоняется. – Да не бойся, у меня слюна дезинфицирует и обезболивает. Прям как местный наркоз, ты ничего не почувствуешь…

Разве мог допустить Костя, что взрослый пожилой человек, назвавший себя сперва ветераном и хирургом, а потом волшебником, возьмёт и оттяпает палец?!

– Шлюна обежболивает… – Сапогов обхватил Безымянного губами и шамкает. – Как шпирт…

Костя сам не понимает, как позволил наглому старику завладеть его пальцем. А Сапогов прилаживает поточнее челюсти и резко кусает там, где кончается сустав и начинается кисть!

От резкого движения чёрные очки со лба падают на нос, точно забрало. Резцы не подвели. Сапогов чувствует, что ампутировал палец с одного укуса, как гиена, – Безымянный целиком у него во рту!

Андрей Тимофеевич готовится услышать пронзительный детский крик, но Костя подозрительно молчит. Просто он действительно не почувствовал боли! И дело не в зубах счетовода, они не настолько остры, и не в слюне, к слову, самой обычной, полной бактерий и прочих микробов. Палец сам вывалился из сустава, будто держался на каком-то кожистом магните. Осталась пустая лунка. Даже капельки крови не появилось!

Сапогов списывает Костино вопиющее молчание на болевой шок. Он роняет обещанный гвоздь и с пальцем во рту улепётывает что есть духу! Краем глаза видит, как из будки вышел и таращится смотритель Валентин Цирков.

И заштормило деревья, и облака понеслись с головокружительной быстротой. Точно раненый слон ревёт двигатель Колеса, вращая с всё нарастающей скоростью ржавую конструкцию; пустые кабинки скрипят и раскачиваются. Надрывно кашляют вороны, мечутся испуганные белки. У смотрителя Циркова ни с того ни с сего отнялась правая сторона лица; не стоило любопытному дураку глазеть на запретное! А на улице Нестерова в закупоренной спальне Клавы Половинки дряхло загремели пружины ветхого матраса, треснуло фанерное дно кровати и Сатана, возлежащий бочком рядом с мумией, повернулся на спину.

Сапогов мчится не разбирая дороги. Куда угодно, лишь бы подальше от Колеса. Пока мальчишка не опомнился, не позвал на помощь. Андрею Тимофеевичу не хватает воздуха, во рту, как у пса, драгоценная охотничья добыча. Пробежав без продыху километра три, Сапогов переходит на шаг, оглядывается и не видит погони. Тогда он прислоняется к ближайшему дереву. Вываливает в ладонь откушенный Костин безымянный: чёрный, о трёх фалангах и с ногтем, похожим на птичий клюв.

Нёбо, губы, язык Сапогова горят, точно он нёс раскалённый уголь или красный перец. Сапогов стаскивает очки. Глаза слезятся, лицо пунцовое, словно окатили кипятком.

Ноги Сапогова подгибаются, он медленно оползает на землю. В воздухе пахнет горелыми спичками. Сапогов видит в чёрных стёклах очков отражения двух силуэтов, мужского и женского. Это родительские тени пришли порадоваться триумфу своего престарелого сына.

Андрей Тимофеевич запрокидывает седую голову и издаёт звериный торжествующий вой! Счетовод, что говорится, зубами выгрыз у судьбы шанс на выдающуюся долю!

Как ни крути, палец, доставшийся Сапогову, не от мира сего. Он меняется! Не формой или размером, а консистенцией. Андрею Тимофеевичу по пути домой почудилось, что он в возбуждённом беспамятстве потерял Безымянный, будто тот провалился за подкладку, а оттуда выпал в какую-то невидимую дыру. Когда прятал в карман, палец казался отлитым из чугуна. Ощущение было субъективным, однако Безымянный определённо содержал в себе известную увесистость. А потом Сапогов почувствовал, что тяжести-то нет! Сунул руку и, выпучив глаза, шарил в обморочной пустоте кармана. Палец, к счастью, был на месте, просто напрочь лишился массы и напоминал мягковатый трухлявый корешок, обтянутый тонкой кожей. Но чем дольше держал его на ладони Сапогов, тем тяжелей и жёстче он становился, пока не стал вдруг костяным или мраморным, точно палец и впрямь отломили от какого-то скульптурного монолита. А ещё менялась температура; сперва был чуть тёплым, во рту Сапогова остыл, а в кулаке раскалился.

Безымянный буквально перетекает из состояния в состояние, и к этому невозможно привыкнуть.

Андрей Тимофеевич запирается в комнате. Поглаживая чёрный сатанинский ноготь, листает в памяти унылый календарь жизни: туманное младенчество в посёлке, тётку Зинаиду с нескладной жестокой колыбельной:

Восьмилетка и техникум, многолетний безрадостный труд, унижения и любовная тоска по Лизаньке Лысак. Крымская путёвка в дом отдыха «Нептун», когда стоял возле окна и глядел на задворки санатория – мусорные баки, щербатые стены пищеблока, тропки вдоль забора. Увы, окна с видом на море достались всяким ударникам труда, просто ловкачам или матерям-свиноматкам, а Сапогову – убогая изнанка. Случайный ветерок, залетевший в окно, колыхнул лёгкую тюлевую занавеску, она взлетела и мазнула Андрея Тимофеевича по щеке, будто прикоснулась и прошла мимо удивительной доброты женщина. И не случалось в его взрослой жизни ничего более нежного, чем та случайная штора, – никто не касался ласковей! Сапогов, хоть и был сухарь, зарыдал от жалости к себе, стоя возле того окна. Ведь и я помню такую нежную штору, что отнеслась ко мне лучше, чем ты, милая…

Безымянный на клеёнке – как новая веха. Теперь-то Сатана не проигнорирует его послание.

Петух плаксиво кудахчет, словно чует судьбу. Андрей Тимофеевич криво улыбается и даже говорит снисходительно, с ноткой палаческой жалости:

– Так-то, брат! Видать, докукарекался ты…

Сапогов идёт на кухню за ножом. Это мясницкий тесак, доставшийся в наследство от тётки вместе с кастрюлями, сковородками, тарелками и прочей хозяйственной утварью. Одна беда – туповат. Сапогов находит в кухонном шкафчике у соседа Семёна оселок и возвращается в комнату…

И видит, как петух долбит клювом по пальцу! Вопль ужаса вылетает из горла счетовода. Он подлетает к проклятой птице и залепляет сокрушительную оплеуху. Петуха сносит со стола к чёртовой матери, он ударяется о стену и падает, распластав по полу крылья!

Сапогов, подвывая, ощупывает Безымянный. Когда оставлял, тот был больше костяным, а теперь кожаный и мягкий, с лёгким трупным запашком. Андрей Тимофеевич изучает каждый миллиметр, но очевидных повреждений вроде не обнаружено. Оглушённый петух пошатывается, что-то бормочет, тряся багровым гребешком, и гадит себе под лапы.

Сапогов грозит тесаком:

– Капут тебе!..

Окажись тут Макаровна, она бы прямо сказала Андрею Тимофеевичу, что петух от природы наделён ангельским чином. Петушиный крик возвещает зарю, загоняя нечисть под землю до следующих сумерек. Казнь божьего вертухая – бесоугодное дело. Сами тёмные над петухами не властны и могут в этом деле рассчитывать исключительно на своих человеческих слуг, чьими стараниями и получат птичью кровушку. А вот когда очередной придурок-некромант умучивает в огне чёрного кота, нечисть, фигурально выражаясь, крутит у виска пальцем: почто, дурак, извёл нашу животинку?

Неудивительно, что петух, оставшись наедине с адовым пальцем, решил его склевать. После оплеухи пернатый сатаноборец пребывает в нокдауне и больше не доставляет хлопот. Сапогов, гневно поглядывая на сомлевшего петуха, снова принимается за тесак.

Чтобы чуть успокоить сердце под монотонное шарканье заточного бруска, Андрей Тимофеевич мурлычет стариковским тенорком. Песню он услышал по телевизору в «Утренней почте» – нелепая привязчивая чушь:

Так поёт Сапогов, а тесак с каждой минутой становится острее.

За окном густеют сумерки. Пора бы написать и прошение. Кровить собственный мизинец неохота, счетовод решает, что разок можно нарушить этикет. Он когда-то спёр у Иды Иосифовны шариковую ручку с красной пастой; видать, сохранилась от прошлой учительской жизни.

Пишет: «Дорогой Сатана, твой пальчик у меня. Сапогов».

Андрей Тимофеевич от пережитого стресса чуть повредился умом и не понимает, насколько бестактно его письмо; даже попахивает шантажом. Ну, и красные чернила вместо крови – тот ещё моветон.

Поразмыслив, что ему могут не поверить, берёт Безымянный, смазывает подушечку чернилами и делает дополнительно отпечаток, в расчёте на сатанинскую дактилоскопию. А палец и в этом уникален. Вроде на нём хорошо просматривается папиллярный лабиринт, но на бумаге оказывается очень своеобразный оттиск – концентрические круги и точка посередине. Если бы Андрей Тимофеевич интересовался астрономией, то понял бы, что это Солнечная система.

Сапогов приматывает изолентой к птичьей ноге послание, прячет в портфель тесак и с петухом под мышкой без четверти полночь покидает комнату. Безымянный бережно завёрнут в носовой платок и находится в кармане пиджака.

Счетовод бредёт наугад меж клетчатых пятиэтажек. На пустынной проезжей части видит раскидистую сложную тень от фонаря и деревьев, напоминающую перевёрнутый крест. Сапогов ставит сонного петуха на землю в центре этого импровизированного теневого перекрестья. Достаёт из портфеля тесак. Вялый петух даже не стоит на месте, а сидит, как несушка, – Андрей Тимофеевич всё-таки здорово его оглушил.

Сапогов несколько раз примеряет смертельный взмах, прицеливаясь к петушиной шее. Затем по-гагарински кричит: «Поехали!» – и рубит наотмашь.

Петушиная голова, кувыркаясь, отлетает в сторону и шмякается в грязь…

Сапогов ждал чего угодно: что петух, попрыскав из шеи кровью, просто рухнет на дорогу. Но… о чудо! Обезглавленная тушка вскакивает! Яростно шаркнув по земле когтистыми лапами, чёрный петух стартует. Брызжа кровью из обрубка, мчит по прямой. Сапогов пытается поспеть следом, чтоб посмотреть его траекторию, не агония ли это, не свалится ли петух на обочину через десяток метров.

За петухом не угнаться. Андрей Тимофеевич видит лишь, как чёрное стремительное облачко скрывается за поворотом. Послание полетело прямиком к Сатане!

Неверным валким шагом, как пьяный, Сапогов возвращается назад, футболя по пути петушиную башку.

Вдруг видит в клубах тумана силуэт на дороге. Существо огромно. Его витые бараньи рога вровень с третьим этажом панельного дома! Слышится жутковатый рёв, схожий по пронзительности с паровозным гудком.

– ТЫ КТО?! – басит рогатый великан. – ТЫ КТО?!

– Андрей Тимофеевич Сапогов!.. – обмирая, выкрикивает счетовод, но продолжает идти вперёд.

Что-то происходит с перспективой. Окружающие предметы – деревья, дома – будто становятся ближе и больше, а силуэт остаётся неизменен в размерах. Когда Сапогов подходит к нему, антропоморфные черты рассеиваются, и демонический великан оказывается просто невысоким придорожным столбиком, обвитым поверху кудрявой растительностью. Где-то далеко заливается, свистит железнодорожный состав…

Дома Сапогов, не раздеваясь, ложится в кровать. Безымянный, как зародыш, покоится у него на груди – снова костяной и твёрдый. Андрей Тимофеевич неотрывно смотрит на него. Через некоторое время палец расплывается, превращаясь в тёмное дымчатое пятно, которое постепенно заполняет горизонт зрения.

Сапогов закрывает глаза. Магическая энтоптика обратной стороны век напоминает жидкокристаллический экран электронных часов. Пиликает дурашливая знакомая музыка, подслушанная когда-то из-за стены: «Sanguis bibimus! Corpus edibus! Tolle Corpus Satani!»

Показывают мультик, очень простенький. Вот схематичная фигурка, на которую в виде молний излучаются силы – человечек растёт и крепнет. Это колдун. Пассами он направляет чары в стоящую поодаль толпу, кто-то падает и превращается в могильный холмик. Колдун скачет от радости и получает в награду новый приток сил. Представитель социума, упав на колени, молит о пощаде. Колдун засомневался. И его фигурку тотчас начинает раздувать, она смешно лопается, как мыльный пузырь; по законам Буало колдуна разорвало.

Тёмный эгрегор, подключая Сапогова, показал обучающий материал. Предупредил, что ожидает гуманиста-отступника. Колдун обязан перманентно вредительствовать, иначе – суровое наказание за бездействие. Всё так, милая, назад дороги нет, я это тоже знаю…

Утром, обтираясь одеколоном (общей ванной счетовод не пользуется, раз в две недели наведывается в баню), Сапогов обнаружил на теле два новых пятна – бледно-зеленоватых, будто с плесенью. То, что на груди, напоминает медаль в виде кошачьей головы. Второе, на плече, смотрится как эполет.

Андрея Тимофеевича мало-помалу разбирает ужасный кашель. Горло раздувается, точно в нём что-то застряло. Сапогов надрывно хрипит, прежде чем отхаркивает на клеёнку тонкую бумажную ленту, как на телеграмме. Там надпись: «Принят под № 40/108». Что означает данное число, неясно. Колдунов ли в СССР сорок тысяч с хвостиком? Или же это инвентарный номер самого Сапогова – типа он теперь «номерной» ведьмак? Просто какое-то сатанинское ведомство, куда счетовод определён?..

Старик размеренно дышит носом, тянет сладкий чай, успокаивая потревоженное горло. Потирает «медаль» и «эполет». Судя по всему, Сатана не просто принял Сапогова в свои ряды, а даже пожаловал награду и «офицерский» чин!

В шкафу хранятся бутылки с «боевой» консервацией: людское горе, гнев и бешенство. Раньше Андрей Тимофеевич ничего не чувствовал, находясь подле. А теперь шкаф гудит энергиями, как трансформаторная будка. Сапогов испытывает сладкую жуть, словно прохаживается возле порохового погреба!

Распахивает дверцы. На отдельной полке антикварные счёты – верный спутник шестидесятилетней сапоговской одиссеи… И вдруг как озарение! Отец-Сатана! Так вот для чего они! Уж точно не для дебета с кредитом! Всё равно что микроскопом забивать гвозди. Старинная вычислительная машина в первую и главную очередь для того, чтобы счёты с недругами сводить! Вроде пульта, с которого запускается механизм порчи. Заводи дату рождения или день наведения порчи и вычитай жизнь! Щёлк-щёлк костяшками!..

Ещё не рассеялись в атмосфере отзвуки и вибрации его утреннего харканья, как Лёша Апокалипсис печально молвил Роме с Большой Буквы, покидая общественное отхожее место: «И вышел из меня глист-евангелист и пел: „Славьте Господа!..“ А ещё у меня в гортани жаба и гадюка устроили содомский грех!» – и полные застоявшейся мочой писсуары, похожие на провалившиеся гнилые переносицы, были тому свидетели.

А в собесе у бухгалтерши Василисы Беляковой, которую, так же как и Лёшу, угораздило сдуру отведать сапоговского пирога «Квач», раздалась в пищеводе звучная квакающая отрыжка. Василиса от неожиданности поперхнулась утренним кофе и выплеснула наружу рвоту из головастиков, водорослей и лягушачьей икры. И после, когда она нажимала рукой на живот, внутри у неё неизменно раздавалось кваканье, словно она превратилась в игрушку с пищиком внутри.

А секретарша собеса Ольга Лукоянова, любившая в своё время покляузничать на Андрея Тимофеевича, зашла в приёмную и увидела на столе исполинскую серую жабу, что пялилась жёлтыми, как у филина, немигающими глазами, пульсировала бородавчатым телом и выдувала пузыри. А потом жаба запела: «Ква-ач! Ква-ач! Ква-ач!» – и Лукоянова, потеряв сознание, грохнулась затылком об пол.

После скорой вызвали в приёмную дворника Рената, чтобы убрал со стола поющую жабу, так она едва поместилась на лопате. Дворник клялся, что вынес жабу на газон и рассёк лопатой пополам. Но из чрева её полезли десятки прытких земноводных и все попрятались в собесе. И под дощатыми перекрытиями сразу раскатилось пронзительное кваканье и звучало потом из разных углов. Невидимые лягушки, точно мыши, шуршали под полом перепончатыми лапками, переползая с места на место. Стрёкот стоял как летней ночью у пруда. Звучит и поныне. Ничем не вывести гадов из собеса, и закрылся навсегда собес. А секретарше Лукояновой в больнице поставили диагноз стенокардия – в народе «грудная жаба».

Как уже говорилось выше, от колдуна мало что зависит. Всё делает «сила» или эгрегор. До нынешнего утра доморощенную магию Сапогова одушевляла исключительно личная злоба и харизма. А теперь за счетовода стоит горой (Брокен или же Лысой Горой) весь колдовской ресурс Сатаны. Поэтому задним числом активировался и «первенец» Сапогова – суп «Издых».

Вот Ида Иосифовна, попыхивая папироской, прям как актриса Раневская, бойко прибирается в своей комнате. Вдруг села на пол – ослабла. Порча сработала так, будто Ида Иосифовна исподволь чахла, но скрючило её конкретно в то утро, когда Сапогов отрыгнул сатанограмму и мстительно вычел на счётах из математички будущее. Не помогли ей лошадиные дозы но-шпы и анальгина. Промаявшись сутки, поползла бывшая училка в поликлинику. Там после недолгих мытарств ей поставили неутешительный диагноз – рак кишечника в завершающей стадии, отмерив жизни месяца три. Старшие классы десятилетиями называли её Ида-гнида. Никто о ней не всплакнёт на похоронах. Забегая вперёд, скажу, что могила оказалась коротковатой, гроб с Идой Иосифовной завис в полуметре от дна. Так и закопали её висячей – не приняла земля математичку!

У соседа Семёна тоже не задалось. Гостевал у собутыльницы. Вечером до беспамятства напились, а поутру прежде «Издыха» на саркому подействовала рыбья чешуя на импотенцию. Семён расписался в неспособности к плотскому скотству и был с позором изгнан. Он, впрочем, не огорчился, а пошёл похмеляться.

Семён – такой человек, что по врачам не побежит, в собственной постели от рака окочурится. Останется наш Андрей Тимофеевич одинёшенек в своей трёшке. Хоть под старость поживёт в одиноком комфорте без мерзких соседей…

Из приятных мелочей: малолетний выродок Дениска, которому Сапогов подкинул заговорённую конфету, заболел диабетом! Заодно и пара-тройка баб из собеса, которые угостились кондитерскими гостинцами из рук Андрея Тимофеевича.

Начальника собеса Лысака несколько раз неудачно прооперировали, знатно покромсав скальпелем; аукнулся ему «ванечка» и могила с порезанной женщиной. По слухам, не жилец Лысак. А предательница Лизанька тронулась умом. Она, конечно, не носится по району с одеялом, не говорит каждому встречному, что жена Малежика, но регулярно ложится в дурку с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз» – две попытки суицида за год. Ещё и располнела ужасно, растеряв остатки былой миловидности, так что ничего наш Андрей Тимофеевич не потерял.

Что ещё. Грубиянка-продавщица померла от инфаркта. По законам Буало сердце ей разорвало.

Водитель грузовика ГАЗ-52, в которого Сапогов метнул когда-то бутылку с зажигательным гневом, врезался в цистерну с мазутом и сгорел к чёртовой матери – поделом!

Но как же повезло Макаровне, что Сапогов вернул ей пластырь! В новых обстоятельствах ведьме явно не поздоровилось бы от веночка с порчей.

Теперь у Сапогова в распоряжении целый арсенал с зажигательным горем-гневом. Имеются, кстати, тёмные очки, осталось лишь протереть стёкла саваном, и можно будет увидеть мёртвый мир…

А ещё был у Сапогова кладбищенский гвоздь, да только счетовод сдуру отдал его мальчишке! Ах, глупый, глупый Сапогов! Так ведь и не узнал, что за чудесная вещица попала ему в руки. И при этом Андрей Тимофеевич фактически не соврал Косте, расписывая чудесные свойства гвоздя.

Как было дело. Бродил Сапогов пару недель назад по кладбищу, собирал всякий полезный хлам: щепки выкорчеванных крестов, могильные конфетки. И подвернулся ему гвоздик – лежал утрамбованный возле разрытого «бесхоза». Сапогов краем уха слышал о порче на кладбищенских гвоздях – вроде можно забить кому-то в порог.

Это нынешние гробы на винтах, а раньше заколачивали. В крышке обычно чётное число гвоздей: два или четыре. Бывает и шесть, но с таким количеством редко заморачиваются.

Но истинную ценность представляет седьмой гвоздь в головах, и найти его – великая удача для некроманта. Такой называют ещё «гробовой ключ», и он сам пришёл к Андрею Тимофеевичу в руки! А счетовод всё профукал. Ну подумаешь, обманул бы малолетнего дурака: и палец бы забрал, и гвоздь не отдал! Так нет же, Сапогов выронил сокровище и бежал с места преступления…

Костя смотрит, как с гоночной прытью улепётывает чудаковатый старик в чёрных очках. Рядом поскуливает смотритель Колеса Цирков. У него обвисла половина лица – похоже на инсульт.

– Ах, н-н-н-н!.. – стонет Цирков. – Н-н-н-н!..

Пальца действительно больше нет – на его месте вогнутая розовая культя, как подставка для горошины! Костя трогает гладкую, почти скользкую пустоту. И вдруг понимает, что его облапошили, похитили часть тела. И сделал это пожилой человек, ветеран и хирург! Он бы даже заплакал, но ему совершенно не больно, только обидно.

Костя с раннего детства помнит заезженный фокус с исчезновением большого пальца; тот сперва прячется в кулаке, а потом под ладонью – ерунда, которой взрослые развлекают доверчивую малышню. В телевизоре как-то показывали представление, факир поместил блестящую тётеньку в ящик и натуралистично распилил пополам. Но потом сложил её обратно, и всё срослось…

У мальчишки дрожат губы. Шмыгая носом, он всё ждёт, что старик вернётся и прикрепит палец на прежнее место. Но нет никого, лишь пронзительно, как мандрагора, визжит стальной трос в Чёртовом Колесе да мычит смотритель Цирков.

Лучше б сегодня вообще не выходить из дому! Это всё дурацкое «Ну, погоди!», подлый советчик Волк. Костя срывает с тайной стороны лацкана значок-переливашку и в гневе топчет…

На земле валяется гвоздь. Ничего не скажешь – обменял палец на железку! Обворованная кисть стала какой-то посторонней, в каждом движении странная ущербность. Костя не знает о фантомных болях ампутантов, но зато прекрасно чувствует пустоту. В груди ворочается ком обиды, но распускать нюни при Циркове неохота…

Гвоздь чуть гнутый, среднего размера, весь ржавый; кончик четырёхгранный и на ощупь довольно острый. Костя вспоминает слова старика, что гвоздь волшебный, им нацарапывают на собственной коже желания. Только непонятно – слово или же сам предмет, его пиктограмму.

Мальчишкой движет скорее аутоагрессия, чем доверчивость. Он задирает рукав школьного пиджака, заворачивает манжет рубашки. Проще всего нарисовать лодку – она состоит из двух линий, нижней, похожей на улыбку, и верхней, прямой…

Без Безымянного рука как не своя. Первая робкая линия просто белого цвета – коготь котёнка оставит след глубже. А вот вторая попытка оборачивается излишне сильным нажимом, кончик гвоздя глубоко ранит кожу, оставляя ухмыляющуюся царапину. Костя даже вскрикивает от боли…

И тут происходит невообразимое – надрез оживает! Края царапины шевелятся, расползаются в стороны, как губы, ползёт тихий шелестящий голос:

– Костя! Что же ты наделал!..

Костя зачарованно подносит запястье к уху. Так дети слушают тиканье механизма ручных часов.

Царапина, как чахоточный рот, продолжает еле слышно кроваво вещать:

– Ты отдал Безымянный! Теперь мир превратится в Юдоль!

– Ты кто? – изумлённо спрашивает мальчик царапину.

– Я – Божье Ничто… А ты умрёшь, Костя! Умрут твои родители и сестра, бабушка и дедушка! Умрут все люди! Мир превратится в Юдоль! Что же ты наделал!..

Бедный Костя – несвятая простота. Он же заурядный троечник одиннадцати лет, нос веснушчатой пуговкой. Ну разве мог ребёнок предвидеть, какой бедой всё обернётся?! Костя никогда не воспринимал свой почерневший палец как нечто сверхценное. Скорее, наоборот, тот был для него стыдной частью тела, мелким уродством, с которым Костя свыкся. А тут какое-то Божье Ничто заявляет, что от почерневшего пальца, оказывается, зависело вселенское благополучие и Костя повинен в будущей гибели своих близких и заодно всего мира!

– Может, срочно заявить в милицию? – вслух размышляет мальчишка. – Они мигом разыщут мерзкого старикашку!

– Безымянный не вернуть, Костя… – скорбно шепчет царапина. – И он не прирастёт обратно. Все умрут, и мир превратится в Юдоль!..

– Ну, допустим, нельзя обратно пришить, – огорчается Костя. – Но палец будет у меня и все останутся живы!

– Это Безымянный Сатаны! Он скоро вернётся к нему и…

– Что ещё за Сатана?! – перебивает Костя. – Это мой палец!

– Был временно, – возражает царапина. – А теперь ты умрёшь! И твои родные тоже умрут! Мама с папой, сестра Верочка, баба Света и деда Вова, которого вы все называете Рыбой…

– Вот откуда ты знаешь, что деда звать Рыбой? И что все люди умрут?

– Я сам ничего не знаю. Но моими устами молвит Бог.

– Бога нет! – уверенно произносит Костя. – Это бабкины сказки. Ну, не моей бабушки Светы, а вообще…

Ему страшно. Бормочущая царапина пугает не меньше, чем исчезновение пальца.

– Ну сам подумай, – шелестит Божье Ничто. – Не будь Бога, как бы я с тобой разговаривал?

– Ты из гвоздя такой умный взялся?!

– Из ниоткуда…

– Ерунда! – не верит Костя. – Что значит – из ниоткуда?

– Если я скажу, что пришёл из пространства Великой Секретности, разве станет яснее?

– Ты не хочешь говорить правду?

– Костя, я не умею лгать, выдумывать или притворяться!

– Сам же сказал, что секрет…

Не собираюсь проводить схоластические параллели с числом ангелов на кончике иглы, но полагаю, что ржавое острие кладбищенского гвоздя вполне подходит на роль магического шприца с потусторонним содержимым, которое Костя запустил себе под кожу, – так сказать, оккультно инфицировался. Хочется верить, это действительно Божье Ничто, а не мертвяк-безымянник или говорящий вампирический полип…

– Что такое Юдоль? – спрашивает Костя и вспоминает, что этот же вопрос задавал ему коварный старик.

Божье Ничто какое-то время молчит, затем отвечает со вздохом:

– Боюсь, ты не поймёшь… Нечто ужасное!

– Как извержение вулкана?

– Гораздо страшнее! – с пафосом восклицает Божье Ничто. – Вы все умрёте!

– Может, Юдоль – землетрясение? – допытывается Костя.

– В миллион раз хуже! Даже несопоставимо!

– Или война с немцами? – Костя вспоминает недавний фильм про партизан, взрывы, выстрелы, нервные звуки губной гармошки.

– Немцы тоже умрут! – монотонно нудит Божье Ничто. – И ты умрёшь!

– Юдоль – эпидемия?

Помнишь, милая, я тебя спрашивал; ты, посмеиваясь, сказала, что Юдоль – вселенская эвтаназия мирозданию. Но Костя не знает слова «эвтаназия»…

– От любой болезни можно найти лекарство, – нагоняет жути Божье Ничто. – От Юдоли нет лекарств! Вы все умрёте…

– Юдоль – наводнение? – механически гадает Костя. – Цунами?

В телевизоре недавно показывали передачу про гигантские волны, сметающие всё на своём пути.

– Океан успокоится и вернёт свои воды обратно, – отвечает Божье Ничто. – А Юдоль никуда уже не уйдёт, останется навеки…

– Юдоль – вечная ночь?

– Мрак можно осветить фонарями, а в Юдоли нет места ни свету, ни тьме…

– Юдоль – это ядерный взрыв! – осеняет Костю. – Как Чернобыль! Или Хиросима!

– Нет, Костя!.. – упорствует Божье Ничто. – После ядерного взрыва и радиации хоть кто-нибудь да выживет. Цыгане и киргизы, крысы и тараканы. А в Юдоли не останется и киргизов…

– Да что же такое Юдоль?!

– Отсох! – всплёскивает багровыми кухаркиными руками баба Света, когда Костя уныло предъявляет ей обворованную кисть. –  Вова! – зычно кличет она деда Рыбу. – У Костика-то нашего палец отвалился!.. Болит?

– Нет, – угрюмо качает головой Костя. – Не болит…

– А где сам палец?! – неожиданно интересуется баба Света.

Под её взглядом Костя суёт руку в карман, будто и впрямь хочет что-то вытащить. Там только волшебный гвоздь и ключи от дома. А ведь он собирался рассказать про коварного старика-фокусника, но, передумав, врёт:

– Не знаю… Потерялся.

– Это как? – баба Света упирает кулаки в бока и делается похожей на надзирателя.

Костя тяжко вздыхает:

– По парку гулял… На качелях катался. Потом смотрю, а его нет…

– Полюбуйтесь! – баба Света вместо того, чтобы пожалеть внука, разозлилась. – Посеял собственный палец!

Будто снарядила Костю за покупками, а он по дороге в магазин выронил деньги.

– Ну что за мальчишка безалаберный! Иди теперь ищи! – строго указывает на дверь. – И без пальца не возвращайся!

– А я не знаю, где потерял! – плаксиво отвечает Костя.

У бабы Светы в руке вонючее кухонное полотенце, больше напоминающее половую тряпку. Кажется, она сейчас от злости врежет им Косте наотмашь по лицу.

И вот спрашивается, зачем ей отвалившийся палец? В качестве памятного сувенира? Удивительно, даже за двойки она так не злилась. И вообще ко всему была равнодушна. А тут словно что-то почувствовала, может, скорую смерть, обещанную Божьим Ничто…

Шлёпая босыми плавниками (ну конечно, ступнями), пришёл деда Рыба:

– Что тут у вас?

– Палец он потерял! – возмущается баба Света.

– Дай-ка гляну! – деда Рыба берёт Костю за руку. – Ох ты ж!..

Вид у деда Рыбы совсем неказистый; к раку желудка явно добавилось какое-то дополнительное недомогание. Отёкший, седой, небритый, мимика грустная, голос подавленный. Даже не сказал «Салют», вскидывая приветственно руку, как член Политбюро на Мавзолее. Ладонь спрятал под майку и поглаживает живот. На костлявых плечах пиджак с тусклыми, как чешуя, медалями. Деда Рыба его нечасто надевает, только в дни, когда особенно тоскливо.

Там, где раньше находился чёрный палец, гладкокожая вмятинка. И выглядит, точно безымянного не было отродясь.

Деда Рыба вытаскивает руку из-под майки и скребёт горбатый затылок:

– Дела…

– Я ж не нарочно, – оправдывается Костя.

– Теперь в армию не возьмут! – тоном эксперта заявляет деда Рыба.

Ударил в больное. После слов про армию мальчишке делается до слёз обидно. Он же вырос в милитаристском обществе, где служба в армии – индикатор мужской полноценности. И я был таким, милая. Не поверишь, до шестого класса хотел поступать в военное училище. Нравились мне и воспитательные военно-пропагандистские комедии про Максима Перепелицу и Ивана Бровкина, «не служил – не тракторист»…

– Почему не возьмут?! – возмущается Костя. – Нажимают-то в автомате на курок указательным! Бах! Бах!..

– Не курок, а спусковой крючок! – поправляет деда Рыба.

– Отец уже знает?! – наступает баба Света. – А мать?

– Нет ещё… – бурчит Костя. – Вечером расскажу.

– У-у, раззява! – баба Света замахивается полотенцем. – Мой руки и садись за стол!

И тут она видит Божье Ничто на Костином левом предплечье.

– А это что?! Где ж ты так поцарапался?

Баба Света за шиворот тащит Костю в ванную.

– Не надо! – вырывается Костя.

– Хочешь столбняк заработать?!

Из шкафчика над умывальником достаёт пузырёк с йодом и щедро льёт на порез. Края ранки темнеют от свернувшейся сукровицы.

– Тону! – еле слышно булькает Божье Ничто. – Горю́! Костя, помоги!..

Баба Света тихого голоса не слышит – глуховата. Костя в испуге выдёргивает руку, да так, что бабка роняет звонкий пузырёк в умывальник – тот скачет, как резиновый, разливая содержимое.

Неожиданно для самой себя старуха изрыгает вослед сбежавшему внуку проклятие на незнакомом гортанном языке:

– Кшаш-щь! Жонгезы! Улучи! Гохчи-ног драхо! Н-н-н-н!..

– Меня нельзя йодом! – в ужасе лепечет Божье Ничто. – Я зарасту и не смогу говорить!

– Я тогда тебя заново сделаю, – успокаивает Костя.

– Это если гвоздь не потеряешь! Ты рассеянный!

– Не потеряю. Это я нарочно так выдумал про палец, чтоб бабушка отцепилась! Но ты же знаешь, что его у меня отнял старик-фокусник!

– Костя!.. – горько возражает царапина. – По Божьему промыслу Безымянный нельзя отобрать силой! Но Бог в своей бесконечной милости оставил тебе свободу воли! Ты сам добровольно отдал палец! Обменял! Произошла сделка! И теперь все умрут! И ты умрёшь! Мир превратится в Юдоль!..

– Ты что там себе под нос бормочешь, как пень старый?! – злится уже на родном языке баба Света.

– Да ничего я не говорю, бабушка! – обижается Костя. – Что ты ко мне прицепилась!

Садится за стол с мыслью побыстрее разделаться с обедом. Баба Света ставит еду, потом замирает возле окна и смотрит на улицу. В комнате деда Рыба жалобно подпевает радиоисполнителю.

Звучит очень знакомая песня, только слова в ней почему-то другие. Хотя голос тот же – негромкий грустный баритон:

Удивительно, но суп вкусный! Даже лучше, чем у мамы. Котлета нормально прожарена, макароны не разварились. Баба Света отродясь так хорошо не готовила!

Косте делается жутко, потому что это симптом какой-то необратимой перемены. Я помню, милая, ты меня как-то удивила пиццей, а потом, смеясь, призналась, что это доставка…

– А-а-а-а-а! – тянет в унисон деда Рыба. – Н-н-н-н!..

– Бабушка, – тревожится Костя. – У тебя почему-то вкусная еда. И в радио песня звучит не как раньше. Там же было про журавлей!

– Не знаю… – баба Света невнимательно прислушивается. – Вроде всегда голуби были…

А грустный баритон всё поёт свой псалом. Может, тоже предчувствует Юдоль.

– А-а-а-а-а! Н-н-н-н-н! – словно скулит от боли деда Рыба. – А-а-а-а-а! Н-н-н-н!..

Вот уже и Костя сомневается в журавлях. Вдруг напутал и действительно пелось про голубей и сказочных бесов…

От бабы Светы Костя снова бредёт в парк к Колесу. Не то чтобы надеется застать там седого ворюгу и потребовать свой палец назад. И так понятно – никто ничего не вернёт. И Божье Ничто про это говорил. Но до сумерек несколько часов. Лучше всё ж погулять, чем сидеть дома.

– А почему, когда Безымянный был у меня, он никому не угрожал, а теперь прям хуже ядерной бомбы? – спрашивает Костя у Божьего Ничто.

Царапина некоторое время раздумывает:

– Он фроде как был на претохранителе, а теперь фключился, и больше его не фыключить. Фы фсе умрёте!..

Дикция у Божьего Ничто сделалась невнятная, будто рот одновременно говорит и жуёт что-то немецкое, может, жвачку из ГДР. Объясняется это просто – царапина чуть подсохла после обработки йодом. Говорить ей затруднительно.

Навстречу троица первоклашек. Бегут вприпрыжку, взбивают башмаками опавшую листву. Один показывает Косте свой рот, набитый сухой землёй. У второго мальчика нос на резинке, картонный конус, а на плече рыжая кошка – разлеглась, как развратная женщина. А девочка и не девочка вовсе, а карлица в школьном платье, в волосах под бантом виднеется плешь золотистого цвета. У неё искривлённые кости ног, лицо безжизненное, как у пупса Малежика.

Может, и не дети они? Просто реальность дала течь, в пробоину просачивается по капле Юдоль, её вымороченный бестиарий.

В трещинах асфальтовых дорожек проступила мутная полуживая слизь; дупла деревьев – искорёженные немым ужасом трухлявые рты, в которые заглядывает невидимый палач-дантист. В глубине парка ревёт Чёртово Колесо.

– А что значит – Божье Ничто?..

– Ох… – задумывается царапина. – Я – щель в потуфтороннее! Прорезь ф инобытие! Я фмыфл, взывающий из глубинного мира! – и, предвосхищая Костин уточняющий вопрос, добавляет: – Из Мира Божьих Вещей! Так яснее?!

– Вещи… – кивает Костя. – Рубашка, молоток, ложка…

– Верно… – Божье Ничто, разговорившись, почти не шепелявит. – Только всё, что ты сейчас назвал, как бы этикетки вещей. А сами вещи находятся не тут.

– Да понятно, что молоток и ложка дома!

– Нет же! – энергично восклицает Божье Ничто, пуская сукровицу. – И квартира твоих родителей, и молоток с ложкой, рубашка, которая на тебе, и та, что висит в шкафу, – это всё вещи, так сказать, по вашу сторону бытия! Поэтому они не-на-сто-я-щи-е!

Костя обижается за вещи:

– Настоящие они!

– Умственные отражения тварной реальности. Феномены! А я тебе толкую о вещах Божьего постоянства! О ноуменах Истинного мира!

Эй, Божье Ничто! Ты в своём уме?! Допустим, ты не погостный бес, не мертвяк-подселенец. Но ведь и не доцент политеха кафедры общественных наук марксизма-ленинизма Вадим Олегович Коровашко, погоняло на курсе – Орехович. Опомнись, ты говоришь с одиннадцатилетним мальчиком, далеко не самым сообразительным! «Инобытие», «Божье Постоянство», ноумен-феномен – он же ни черта не понимает! Хотя по воле случая помнит, как папа, ссорясь с мамой, выговаривал: «Феноменально, Марина! Просто феноменально!» – и в контексте это означало «неслыханно».

– Вот же он – мир! – Костя обводит рукой парковые окрестности, дорогу, бетонный забор, на котором бесстыжими взмахами кирпича начертано слово «ХЛЕБ», стальной ворот Колеса, медленно плывущий над жёлтыми кронами…

Божье Ничто вздыхает:

– Боюсь, мы говорим на разных языках…

– Мы по-русски разговариваем! – упрямится Костя.

– Ты на русском. Но я-то общаюсь с тобой на языке вообще. Иначе бы ты меня совсем не понял. Хотя ты и так не понимаешь…

– Значит, лучше объясняй! – справедливо возражает Костя.

– Пытаюсь… Ну вот представь, что ты звонишь маме на работу. И спрашиваешь у неё позволения пойти в кино. Где находится её разрешение? Разве оно у тебя в руках, как предмет? Было и осталось у твоей мамы, но теперь и у тебя, только как бы полученное напрокат, словесная копия или звуковой дубликат её доброй воли. Так и с вещами.

– В кино я могу и без разрешения ходить! – самоуверенно заявляет Костя. – Если на детский сеанс, конечно…

Божье Ничто уныло опускает уголки условных губ:

– Я перевожу глубинные смыслы в наружные слова, и получается какая-то чепуха. Ох, Костя… Мир, о котором ты говоришь, всего лишь курятник на экранчике «Электроники ИМ-02. Ну, погоди!».

– Издеваешься?! – обижается Костя. – Старик, который палец украл, тоже обещал «Электронику» и обманул!..

В этот момент происходит «подключение». Такое же пережил недавно наш Андрей Тимофеевич, когда тёмный эгрегор показал ему обучающий «мультик».

Божье Ничто наконец-то догадался прокрутить в Костином сознании мысль в довербальном варианте – максимально простом и наглядном, чтобы у мальчишки всё встало на свои места.

Вот что видит Костя. Его реальность с воронами и белками, скамейками, деревьями, молотками и рубашками очень зыбкая, почти жидкая. В ней всё течёт, потому что присутствует время. А божий мир – твёрдый и статичный, нет движения и изменения, ничего иллюзорного, и всё уже свершилось, не начавшись. Может, это и есть настоящая смерть? И ещё Костя понимает, что «жидкий мир» – просто чьё-то усилие, которое ни в чём не обязательно! И если это усилие перестанут совершать, не будет монотонного «Ну, погоди!». Потом Костя видит бога. Точнее, богов. Один Волк, а другой Микки Маус. Оба ловят яйца и как бы соревнуются, кто больше поймает, только не корзинками, а сразу желудками – яйца для них ресурс или пища. Боги отчаянно враждуют. Волк считает, что Микки Маус ворует его яйца, а Микки Маус думает иначе. Каждый полагает, что старше и главнее. Волк уверен, что сотворил Микки Мауса, а тот вероломно предал доверие. Микки Маус в свою очередь говорит, что появился прежде Волка, а жадный Волк хитростью оттеснил собрата от насестов с падающими яйцами. Увы, что бы ни мнили о себе Волк и Микки Маус, они одинаковой природы с падающими безликими яйцами – простенькая кристаллическая графика. Забавно: Волк и Микки Маус не сомневаются в своей субъектности, уверены, что создают причины и следствия, тянут каждый на себя одеяло тварного мира, но истина такова, что боги и яйца детерминированы единственным глобальным смыслом: создавать и обустраивать временную иллюзию, назначение которой – развлечение скучающего Игрока из подлинной реальности, Мира Божьего Постоянства. Смешно и нелепо всерьёз задумываться о том, смертны ли падающие из насестов яйца, добры или злы Волк и Микки Маус. Да в них нет вообще ничего, что хоть как-то относится к добру или злу, жизни и смерти! Переоценивать Игрока тоже не стоит. Он далеко не всесилен. К примеру, не может самолично попасть внутрь – «явить себя» – по факту своей иной имматериальной природы. Игрок не способен также поменять архитектуру игры в «Электронике ИМ-02», заменить персонажей или же правила – не он её создал. Игрок может только играть. Или не играть.

Такое вот альтернативное гностическое «Нинтендо» от Божьего Ничто, любовь моя. Ничем же не хуже апокрифа о разбившемся Сатане, что рассказал Сапогову ведьмак Прохоров…

– А ты чьё Ничто? – спрашивает Костя. Но уже не в голове, а снаружи.

– Божье…

– Это понятно! Ну а какого Бога – Волка или Микки Мауса?

Божье Ничто какое-то время молчит, затем отвечает:

– Костя! Бог один. И он, конечно же, не Волк или Микки Маус. Его вообще нельзя увидеть!

– Почему?! – настаивает Костя. – Он в шапке-невидимке?

– Бог пребывает в Глубинной Реальности, в Истинном Бытии. А это иной порядок сверхэкзистенции, находящейся за пределами привычных тебе пространства и времени. Там в статичной Вечности с Богом пребывают созданные им Имена и Вещи мира.

– Ну а на вещи я хотя бы могу посмотреть? – упрямо спрашивает Костя.

– Человеку не дано видеть первопонятия. Лишь упрощённые проекции…

– Почему?!

– Ты не поймёшь…

– Считаешь меня совсем тупым?! – обижается Костя.

Подходят к Колесу. Рядом никого, только из будки еле слышно доносятся негромкие завывания смотрителя Циркова. На земле затоптанный значок-переливашка. Костя подбирает его, стряхивает налипшую грязь. На поверхности попеременно проступают то Волк с гитарой, то Заяц с барабаном.

Зажав значок в кулаке, Костя заглядывает в будку. Цирков сидит на стульчике, привалившись боком к стене. Штаны его мокры, один глаз широко открыт и полон ужаса, второй будто съехал вниз и полузакрылся, половина рта опущена и роняет слюну. И кто, кроме нас с тобой, родная, вспомнит, что дурак-трудовик любил персики и понедельники?..

Действующую ладонь Цирков прижал к челюсти, точно у него ноет зуб:

– Ах, н-н-н-н!..

Костя понимает, что для посещения Колеса разрешение смотрителя больше не требуется. Он захлопывает дверь будки, мычание делается глуше, тише, точно из-под гробовой крышки.

– Проблема в том, Костя, – продолжает Божье Ничто, – что человеческий мозг устроен так же, как и твой значок.

– Глупости! – Костя запрыгивает в шаткую кабинку.

– Знаешь, откуда берётся мультик в переливашке?

– Конечно! – выдумывает Костя.

Божье Ничто, если б мог, покачал бы головой:

– Анимационный эффект в значке достигается при помощи так называемой лентикулярной печати…

– Какой эффект? – без интереса переспрашивает Костя. – Какой печати?

Мальчишка уже смирился, что Божье Ничто не говорит, а поучает, словно занудный взрослый человек.

– Лентикулярной, – повторяет царапина. – Особый типографский способ, состоящий из печатания узких параллельных полосок с фрагментированным изображением на каждой. В нашем случае – Волка и Зайца. Понимаешь?

– Не очень…

Костя озирает знакомые окрестности. Желтеющий парк облетел, точно растительность на макушке у недавней первоклашки-карлицы. Сквозь редеющую листву просвечивают дорожки, похожие на линии руки.

– Представь себе тельняшку. Или многослойный бутерброд…

– С колбасой? – уточняет Костя.

Он не голоден, просто глуповат. Как и ты, милая…

– Линза, которую накладывают поверх «бутерброда», увеличивает и одновременно ограничивает угол видимости. В результате изображение можно разглядеть целиком только с определённого направления: либо Волка, либо Зайца. В живописи это называется анаморфозой.

– А вот по чуть каждого… – Костя показывает получившуюся химеру – волчий верх и заячий низ. – И так можно.

– Разумеется, – соглашается Божье Ничто. – Когда выставлен не совсем точный угол осмотра. Но суть ты, надеюсь, уловил. Мозг тоже работает по принципу лентикулярной печати! Это естественный прибор-дешифратор, который перестраивает сигналы ноуменального подлинного Мира Божьих Вещей в феномены. А сами по себе Волк и Заяц нарезаны на полоски и неочевидны.

– Значит, твой подлинный мир – просто полоски? – недоверчиво уточняет Костя.

– Престол Божьего Постоянства, малыш, организован в форме волновых частот. Мозг человека отчасти дешифратор, основная же его функция – фильтр, который не только не пропускает информацию о ноуменальном мире, но даже сознательно её искажает. Человеческое сознание из великого многообразия Божьего Мира способно вычленять только мизерную его долю. Вследствие чего тварная реальность получается предельно упрощённой. Вещи Мира, пропущенные сквозь линзу ума, превращаются в смешные мультяшки. Поэтому тебе так сложно понять, что такое Юдоль…

– Что значит – тварная?

– Материальная реальность, данная нам в ощущении.

Пока Костя озадаченно почёсывает затылок четырёхпалой кистью, скажи мне, Божье Ничто, почему же Бог, который вроде бы Любовь, создал человека с таким ущербным органом восприятия?!

– Из милости…

В начале девяностых в нашем городишке ушлые люди открыли коммерческий телеканал. Круглый год крутили по вечерам зарубежные фильмы – ужасы и эротику, триллеры и комедии. А когда жители полюбили всем сердцем кабельную альтернативу, дирекция канала оповестила, что сигнал вскоре пойдёт закодированным в «негатив» и, чтобы посмотреть фильмы, необходимо приобрести и установить на телевизор специальный прибор, который расколдует изображение. Компания организовала массовый сбор средств на «дешифраторы». И были многие, кто поверил и оплатил. И однажды сигнал закодировали, и возрадовались те, кто оплатил дешифратор… Но у канала к тому моменту появились многочисленные конкуренты, продолжать дичь с «негативом» было не просто нелепо, а ещё и убыточно. Однако афера удалась на славу! Сатане ведомо, сколько денег вытянули из доверчивых граждан, которые даже не получили свои декодирующие коробчонки, – о, Юдоль!..

День клонится к вечеру, и надо возвращаться домой. Костя покидает Колесо. Не слышны стоны из будки – смотритель забылся или же умер. Некому выключить аттракцион, Колесо будет скрежетать всю ночь. По-хорошему, надо бы позвать на помощь взрослых, вызвать Циркову скорую – вдруг ещё спасут, но Косте это не приходит в голову. За один день столько навалилось: вор-старик, похищенный палец, конец света, Божье Ничто! А тут какой-то подвывающий смотритель. И не стоит забывать, что дети в большинстве своём бесчувственные эгоистичные существа, начисто лишённые эмпатии…

Костя идёт по центральной аллее. Опустевший парк выглядит словно призрак. Стелется сизый туманец, низкий, как на болоте или кладбище. Пахнет опавшей листвой и трухлявой грибной сыростью. Клёны багряны, каштаны жёлты. Попрятались беспокойные птицы, но кое-где вьются облачка мельчайших мошек да рассекают крылами тишину летучие мыши. Проскакала смешная рыжая белка. Вдруг сложила молитвенно лапки, будто и впрямь вспомнила о Боге. Замерла ровно на то время, чтобы скороговоркой прочесть «Отче наш», перекрестилась и заспешила дальше по своим беличьим делишкам…

В парке совсем безлюдно. Костя сворачивает с центральной аллеи, единственной, где есть фонари, на боковую дорожку. Она вполне основательная, асфальтовая, по обочине растут редкие кусты да рябины. Увядающая листва покрыта чёрным пигментом и налётом осенней ржавчины.

Косте не верится в близкий конец мироздания. Почему всё должно погибнуть, если так спокойно и нежно вокруг? Остывающий воздух полон тепла и добра. Где-то грохочет мирный трамвай, шумят грузовики…

Но из далёкого репродуктора над входом в парк стелется голос Иосифа Кобзона, подпираемый оркестром Гостелерадио:

– Костя, ты зря сюда свернул! – брюзжит Божье Ничто. – Давай вернёмся на центральную аллею, там хоть люди ходят, а здесь совсем пусто!

– Так быстрее, – отвечает Костя.

– Я чувствую опасность! – не унимается Божье Ничто. – Совсем рядом…

Ах, не всё ли равно, Божье Ничто, если скоро тотальный капут? Вон и Кобзон, похоже, поёт о том же:

– Раньше в песне были другие слова… – второй раз за день подмечает Костя. – Бархатный кто?..

Заодно непонятно, как небо может быть утренне в гостях, но к чудаковатой строчке он с детства привык.

– Прослушал… – чуть нервно отвечает Божье Ничто. – Мне тут не нравится, Костя!..

Мальчишке тоже неспокойно. Не хватало ко всем сегодняшним неприятностям повстречать в парке Фигнера…

О, этот Фигнер! Лютый, неуловимый, безжалостный потрошитель. И детвора, и старшие классы украдкой шепчутся о Фигнере, встреча с которым несёт боль, страх, муку и смерть. Но при этом каждый знает, что взамен Фигнер дарит своим жертвам нечеловеческое наслаждение. Это видно по мёртвым лицам, на которых застыла неизменная улыбка абсолютного счастья, – она никак не вяжется со следами чудовищных истязаний на теле. После встречи с Фигнером не выжил никто; одна девочка успела прошептать подоспевшей милиции: «Ни о чём не жалею!..» – и, улыбаясь, испустила дух. Вот так, милая моя, – не жалею! Вот так…

Божье Ничто точно в воду глядит. Ибо в тот вечер в парк вышла другая городская легенда. По-своему, не менее примечательная. Звать Ефимом. В народе – Тыкальщик. Это не только прозвище, но, по удивительному стечению обстоятельств, и настоящая фамилия – он и в паспорте Ефим Натанович Тыкальщик.

Родился в семье потомственных чертёжников. Отец Ефима Натан Абрамович лично делал для академика Сахарова чертёж водородной бомбы секретным «кохинором 10Т» (твёрже такого лишь алмазы) и был за труд награждён орденом Ленина.

Первый глаз Ефим выколол в самом конце семидесятых годов. Тыкальщик всегда использовал уникальные отцовские карандаши. Бесчеловечный промысел совпал с премьерой киномюзикла «Три мушкетёра». Тогда в стране во множестве появились одноглазые мальчишки – жертвы лицедейства. Даже я фехтовал после школы, милая. Видишь, на виске благородный дуэльный шрам; аккурат от «шпаги» – острейшего прута орешника…

В тени популярного мюзикла безнаказанно промышлял Ефим Тыкальщик. И кто бы подумал, что сын знаменитого отца, с виду робкий студент архитектурного института, и безжалостный маньяк-ослепитель – одна персона. Когда популярность фильма пошла на убыль, правоохранительные органы обратили внимание на повторяющиеся случаи, которые никак не списать на неосторожное дворовое фехтование.

Милицейские облавы не приносили результатов, следователи сбивались с ног, в бессилии плакали хирурги-офтальмологи. Ефим оставался неуловим. Его кохиноры проткнули великое множество глаз, стариковских, мужских и женских, но всем прочим Ефим предпочитает мальчишеские глаза – за дерзкий, ни на что не похожий блеск.

Тыкальщик в расцвете сил. Ему тридцать, он тощ, ловок, пронырлив. Одет максимально удобно – спортивные штаны, кроссовки, курточка. Всё серого цвета и заурядного фасона. Ефим за годы научился подкрадываться, неслышный, словно тать. Шаги невесомы, движения легки, удар выверен, как у кобры, – не промахнётся мимо глаза, воткнёт грифель именно в зрачок. Пару раз случались, конечно, казусы, бил рядом – в глазное яблоко или радужку, но раз Ефиму неприятно об этом вспоминать, то и мы не будем. Ведал бы престарелый Натан Абрамович, чем промышляет по вечерам его сын, старый коммунист сам бы вонзил подонку в сердце кохинор! Но он ничего не знает. Старый чертёжник давно на кладбище…

Странное творится с окружающим миром. Почему песня, давно превратившаяся в эстрадную банальность, звучит не как обычно? И голос Кобзона не рыхлый, а стальной, громовой, какого у него отродясь не было:

Бывает, что песни записывают заново, даже полностью меняют в них слова. К примеру, знаменитый фронтовой «Огонёк», где наравне с каноническим текстом о верности соседствует юродство «Ковыляй потихонечку»: девушка отвергает суженого, ставшего вроде бы калекой, но оказывается у разбитого корыта – мнимый инвалид вернулся орденоносцем и при ногах. Скверна ли поразила в одночасье Божий мир, сатанинский мутабор, который на ходу извращает смыслы, подменяет, переставляет слова?

– Бархатный кто? – опять спрашивает Костя.

– Агнец… Не мешай, Костя, я слушаю другое! – тревожится Божье Ничто.

– А кто такой Агнец?

– В одном из первоначальных смыслов – ягнёнок, дитя овцы. Но в основном агнец понимается как искупительная жертва…

Агнец, кроме прочего, ещё Иисус Христос и заодно евхаристический хлеб. Но Божье Ничто, видимо, щадит Костю и не перегружает лишней информацией. Что может знать пионер о Святых дарах и евхаристии?

– А почему Бархатный?..

Тыкальщик давно заприметил Костю и идёт по следу. Ефим определился, где перехватит мальчишку, повалит на землю и, склонившись над ним, лишит зрения. Самое сладострастное для Тыкальщика в этот момент – смотреть, как грифели погружаются в зрачки: течёт стекловидная жидкость, кровь, мешаясь со слезами…

Жертва, конечно, попытается прикрыть ужас веками, все так делают, но Ефим шепнёт заветную отворяющую фразу: «Распахни глаза, и я покажу им Вечную Ночь!»

– Костя! – предостерегающе шепчет Божье Ничто. – За нами кто-то крадётся!..

Костя оглядывается. А Ефим находится буквально в паре метров от него. Притаился за деревом, слился с природой.

Божье Ничто начинает «голосить». Костя ничего не слышит, ибо всё происходит за пределами человеческого слухового диапазона, на потустороннем ультразвуке, от которого в ужасе разлетаются летучие мыши.

Божье Ничто выкликает помощь на ангелическом или же демоническом языке; фонетическая абракадабра, которую проще сразу перевести в человеческие слова: «Души неприкаянные, души неотпетые, проснитесь, пробудитесь! На мой зов поторопитесь! Пока живо Имя, жива Вещь! Бог – не Имя, но Имя – Бог! От Формы к Смыслу, от Смысла к Форме. От Содержания к Знаку, от Знака к Содержанию! От Сердца к Солнцу! От Солнца к Сердцу! Гроба, откройтесь! Прах-земля, разверзнись! Духи отпетые и неотпетые, не спите! Ко мне на помощь спешите!»

Божье Ничто всё ж не подселенец-паразит, а полезный симбионт. И призывает именно неупокоенных мертвяков – любого, кто поблизости, и они обязаны ему повиноваться. Но увы, парк – не кладбище. С бродячими оболочками тут худо. И Костин личный апокалипсис, судя по всему, начнётся прямо в парке…

Интересно, помер ли в своей будке Цирков? Преставился и бродит вокруг Колеса, стонет: «Ах, н-н-н-н!..», до последнего не веря в собственную кончину…

В общем, Цирков, если собирается помогать, должен поторопиться, потому что Тыкальщику прискучили сумеречные прятки.

Ефим выходит из-за кустов, показывается перед Костей во всём хищном великолепии. Серый, жилистый, вертлявый, в каждой руке по кохинору – остро заточенные карандаши, точно два смертельных стилета!

– Тыкальщик!.. – ватно восклицает Костя, чувствуя, как колени превращаются в безвольные слабеющие шарниры.

Ну конечно же, он сразу понял, кто перед ним! О Тыкальщике шепчутся не меньше, чем о Фигнере. Дети рисуют Тыкальщика в тайных альбомах. В пионерских лагерях после отбоя подолгу обсуждают, кто страшнее, сильнее. Заключаются непроверяемые пари, кто победит в поединке: Фигнер или Тыкальщик? Костя всегда ставил на Тыкальщика, мол, он перефехтует грузного Фигнера, ослепит раньше, чем тот вгонит ловкому сопернику в живот шило или полоснёт скальпелем по кадыкастому горлу…

Ефим вкрадчивыми шагами приближается к оцепеневшему Косте. Мальчишка оседает на землю. Маньяку даже не нужно применять силу, чтобы повалить жертву, – всё делает гипнотизирующая составляющая его страшной харизмы. Ефим ловко, как барабанщик палочки, вращает меж пальцев карандаши, затем поправляет голову Кости для нанесения уколов. Он давно примерился, но что-то медлит…

Надо сказать, чуткий слух Тыкальщика мигом раньше уловил в пространстве тончайший высокочастотный свист, от которого у маньяка чуть заложило уши, как если бы он слушал в эфире волну с завывающими помехами. А теперь и руки ощутили какое-то вялое сопротивление.

Похоже, подоспел-таки на зов смотритель Валентин Цирков. Навалился сзади на Тыкальщика и хватает бесплотными пальцами за кулаки, сжимающие гибельные карандаши. Может, кстати, и не Цирков, а кто-то другой; у мертвяка всё равно нет ресурса убедительно явить себя в материи.

Тыкальщик озадаченно шевелит руками, словно угодившими в вязкий кисель, – не понимает, что мешает его работе. Но как ни тужится Цирков, кохиноры неумолимо приближаются к Костиным глазам…

Кобзон гремит из репродуктора:

Костя пытается зажмуриться, но веки онемели. Ещё секунда, и грифели пронзят вспыхнувшие ужасом зрачки…

Что-то буквально оттаскивает Тыкальщика в сторону! Спасителей трое. Они видны Косте, Тыкальщику и даже нам с тобой. Два мальчика повисли на руках Ефима, а кривоногая карлица с бантом набросилась сзади и душит. Да, ещё кошка запрыгнула Тыкальщику на голову – отчаянно дерёт рыжие, как она сама, патлы маньяка.

В общем, нелепая троица, что повстречалась Косте по дороге в парк, тоже услышала потусторонний клич Божьего Ничто и поспешила на выручку!

Скажу тебе, милая, кто они, теперь можно. Конечно же, я знал, что это не обычные школьники и не залётная кладбищенская нежить, а опущенные боги. Сознательно называю их с маленькой буквы – заглавной они по статусу не заслуживают.

Это триумвират могущественного пантеона, ныне впавшего в ничтожество. Никто уже не вспомнит когда-то славные имена. И выглядели они не как дети, разумеется. Один из мальчишек повелевал небом и громом, другой – подземной твердью и водой, а карлица отвечала за любовь и плодородие.

Незапамятно давно в неизвестном краю древние боги проиграли свой Рагнарёк. В силу неизвестных причин им не хватило мужества умереть. Победители подвергли падших космическому унижению, которое невозможно описать человеческими реалиями. Проще сказать, старых богов «опустили» и отправили бытовать в петушиный метафизический угол, где они по сей день и влачат жалкое существование. Храмы и капища давно разрушены, имена поруганы и забыты. В реальности они присутствуют в скудной остаточной форме, которая соответствует детскому телу. Опущенные поддерживают себя попрошайничеством и вампиризмом. Божкам ещё доступно самое примитивное волшебство, по сути фокусы, вялые чары для одурачивания доверчивой публики. Демоны, бесы презирают их. Некроманты ради забавы хулят – безопасное развлечение. Хочешь оскорбить метафизику – смело бей по опущенным, пинай и плюй, они лишь утрутся и ничего не сделают в ответ. Наоборот, попытаются даже задобрить, отдавая мучителям остатки последних сил…

Казалось бы, какое дело нищенствующей нежити до гибнущего мальчишки? Но, видимо, шкурой почувствовали поступь нового Армагеддона. А такое событие, как ни крути, всегда шанс – если не на возрождение, то на обретение нового достоинства. Ведь их призывает Бог кровавыми устами своего глашатая – Божьего Ничто…

Тыкальщик оставил Костю и переключился на опущенных. Впрочем, маньяк не знает, кто это на самом деле. Для него они просто взбесившиеся дети, досадная и нелепая помеха, которую следует устранить максимально суровым способом.

Ефим, как прилипшую ушанку, срывает с головы обезумевшую кошку и швыряет о дерево – убил или оглушил, непонятно. Затем Тыкальщик стряхивает повисших мальчишек. Карлица исполосовала ему когтями лицо, впилась в ухо, норовя откусить вислую мочку. Ефим бьёт кохинором вслепую назад и протыкает карлице щёку. Бедняжка истошно визжит; на рожице опущенной богини любви и плодородия стремительно расползается дыра, похожая на ожог. Такими оплавленными язвами обычно сгорает киноплёнка. Кто б мог подумать, что кохиноры, эти графические стержни, оказываются действенным оккультным оружием! Карлица падает спиной на дорожку; платьице задралось, кривые тонкие ножки в ботиночках сучат по асфальту…

Тыкальщик бросается на мальчишек. Смотритель Цирков хватает Ефима за руки – мешает. Косте тоже стоило бы как-то поучаствовать в собственном спасении, но он впал в ступор или транс. Взгляд у него отрешённый, потерянный и вглубь себя.

Ефим целит по-македонски – двумя карандашами. Опущенные божки едва успевают перехватить падающие руки.

У одного из мальчишек на лице картонный нос – как маскарад под Буратино. Но это, увы, протез, маскирующий дыру в инобытие. Тыкальщик ударом сшиб конус в сторону и теперь видит недозволенное – трансцендентное в чистом виде. У второго мальчишки от напряжения изо рта лезет земля вперемешку с багровыми дождевыми червями.

Оркестр Гостелерадио заменили гулкие тамтамы, дребезжащие бубны и какие-то очень визгливые дудки.

У карлицы тлеет лицо, словно в него плеснули кислотой. Она катается по асфальту, не в силах справиться с пожирающей её преисподней. Слабые ручонки мальчишек дрожат от напряжения, Тыкальщик куда крепче опущенных бедолаг.

Кохиноры медленно вонзаются им в глаза – одному в правый, другому в левый. Божки от боли начинают петь дуэтом: два детских голоса звучат нежно и одинаково:

Интересно, понял Тыкальщик, с кем столкнулся в поединке? Испытывает ли эйфорический ужас или тупо одержим слепой яростью? В любом случае таких глаз в его коллекции точно не было! Кохиноры окунули грифели в трансцендентное, изнаночное…

Тыкальщик, милая моя, похоже, победил. Следующий на очереди Костя. Уж не он ли и есть загадочный Бархатный Агнец?..

Что-то увесистое и тяжёлое бьёт Ефима по затылку! Голова Тыкальщика содрогается, даже слышится лёгкий хруст шейных позвонков. Ефим выпускает карандаши, оглушённо пятится на шатких ногах. Этим замешательством тотчас пользуются мальчишки – выдёргивают из раненых глазниц карандаши и бросаются на Ефима. Кохиноры с каплями запредельного на грифелях взлетают и падают. Тыкальщик едва успевает закрыть глаза. Карандаши пробивают замшевые веки маньяка, запуская Ефиму под череп запретное, потустороннее!

Тыкальщик рефлекторно прижимает ладони к лицу. Меж пальцев сочится кровь вперемешку с инобытийным холодцом. Ефим широко разевает рот, и оттуда, как из репродуктора, летят чудовищные пророчества-заклинания:

Как же глумится над Божьим миром неведомый демон из гортани Ефима!

Там, кстати, мог звучать иной текст, по-своему более злободневный, но только для нашего с тобой измерения.

Тыкальщик, как мёртвая кукла, падает навзничь; из закрытых кровоточащих глазниц торчат наружу кохиноры. Непонятно, умер или просто впал в летаргическое забытьё.

Или как спирт. Без разницы… Демоническая аудиотрансляция закончена, песня спета. Ефима к ночи обнаружат в парке. Следователи обратят, конечно, внимание, что удары карандашами нанесены через веки, – иной почерк. Но дело всё равно спишут на промысел Тыкальщика и иронию судьбы: надо же, ослепил «тёзку»! Никто в милиции и не узнает, что это и есть неуловимый маньяк. Опущенные боги и подоспевший с обломком кирпича Лёша Апокалипсис избавили мир от жестокой аномалии. Фигнер отныне будет промышлять по окраинам в одиночестве…

Рядом с Лёшей Апокалипсисом и Рома с Большой Буквы. Юроды хоть и не мертвяки, а живые души, однако тоже услышали зов Божьего Ничто. Они с сожалением и грустью глядят, как одноглазые мальчишки, у одного мятый картонный нос и дохлая кошка на плече, у второго земля во рту, волокут прочь за ноги карлицу с оплавленным лицом…

Костя слышит в голове шелестящий шёпот:

– Малыш, вспоминай нас иногда: Кхулгана, Огиона, Эстизею!..

Такие вот у них, оказывается, имена, милая, – в псевдоэтрусском или скифском стиле. Опущенные боги удаляются прочь по парковой аллее и медленно, словно мираж, тают; у них больше нет сил для материального воплощения. На парковой обочине среди пламенеющих рябин и кустов в рыжей патине лишь Костя и два чудаковатых мужика…

Минуту назад, впрочем, кружил невидимый Валентин Цирков, но понял, что миссия его исполнена, и побрёл обратно к Колесу и своему бренному телу в будке. Ещё поодаль кровоточит глазами недвижный Тыкальщик. Он уже не субъект истории, а просто макабрический фрагмент паркового пейзажа.

Костя будто проснулся и изумлённо оглядывается. На запястье надрывается Божье Ничто:

– Костя, очнись! Приди в себя!..

Лёша Апокалипсис выронил на землю обломок кирпича. На бородатом лице пьянчуги светлая улыбка. Не верится, что минуту назад он чётко приложил Тыкальщика по затылку. Левая рука кровит. Манжет несгораемой куртки чуть вымазан, на штанах рваная дыра повыше колена, словно штанину потрепали псы.

Рядом топчется Рома с Большой Буквы. Вид у него взъерошенный и удивлённый, будто юрод только что вылупился на свет из какого-то мшистого кокона – добрый бомж-мотылёк.

Костя не понимает, бояться ли ему странной парочки. Божье Ничто успокаивающе шепчет:

– Это волхвы…

– Кто? – морщится Костя. – Не понимаю…

А ведь мог бы и знать. Если не евангельских, то хотя бы пушкинских. Проходили же на уроке литературы «Песнь о вещем Олеге».

– Посланники высшей Воли, – поясняет Божье Ничто. – У них какое-то сообщение и дары. Давай-ка послушаем…

Юроды не похожи на кудесников, скорее на мультяшных деревенских почтальонов.

Лёша Апокалипсис достаёт из кармана куртки что-то завёрнутое в носовой платок и напевно, точно сваха, произносит:

– А откуда мы недавно пришли, ещё ничего плохого не было, а как сейчас там, одному Богу неизвестно! В одном месте перебегала дорогу бесовская кошка, и топот от неё был словно от человека в подкованных сапогах! В другом месте старуха в бесстыжих одеждах шла за молоком, поскользнулась и упала с глупым звуком, будто не человек упал, а собачий поводок!..

– Бес внутри поселился, – жалуется Рома с Большой Буквы. – Живёт как на даче. Прежнее естество сожрал, имя и мышление. Стихов кучу нашептал, Гостелерадио в голове устроил!.. Коохчи! Н-н-н-н!

Лёша Апокалипсис неспешно разворачивает в бурых пятнах платок:

– И начали скакать по мне какие-то блохи, и стал закручиваться слева направо крестик. И подумал я слово «бог» с маленькой буквы. И куда ни пойду, ведьмы задницы отклячат назад и за мной тянутся как троллейбусы в парк. В церкви на улице Руставели мне на ухо хрюкнули так, что я от неожиданности вместо «Аллилуйя» закричал: «Выйди из Ада! Выйди из Ада!»; тогда они ещё раз хрюкнули, уже потише, и я закричал: «Скоро выйду! Скоро выйду!» И сделалось мне дурно от запаха ладана. И выблевал я на пол лужу, и увидел в ней, как седой колдун, что окормил меня жабьим пирогом и опоил соседа супом из дохлой мыши, отнял хитростью у костяного мальчика чёрный палец!..

– Бес и сейчас внутри, пока молчит, – жалуется на нечисть Рома с Большой Буквы. – Но если нажать мне на живот, как мягкой игрушке, то я закричу не своим голосом. Вот так… – надавливает под солнечным сплетением и орёт утробой:

Поэтическое горлобесие не настолько нелепо, как может поначалу показаться. Юрод, хоть и одержим, пребывает в рамках православной традиции, которая воробья недолюбливает и считает представителем мирового еврейства. По преданию, когда распинали Христа, ласточка пыталась ему помочь, похищала у мучителей гвозди. А воробей приносил их обратно и говорил: «Жив-жив». В наказание Всевышний спутал воробьям лапки, и с тех пор они могут лишь прыгать. Бабка моя Света, царствие ей подземное, каждую весну на Благовещение, при том что была неверующей, пекла по особому рецепту птичек с распластанными крыльями; у них был почему-то всего один глаз. Это были, разумеется, ласточки…

– И появились чешские карандаши и пронзили мне глаза, чтобы не замечал я отныне неважного, а только главное… – Лёша Апокалипсис распеленал носовой платок. Бурые пятна выглядят словно подсохшая кровь. – И увидел я вырытую могилку и костяного мальчика. И мизинец моей левой руки сказал мне громовым голосом: «Усеки меня, ибо я – Ангел руставелевской церкви, Ангел, который вострубит!»

– Коохчи Ахорн Нхагв Магу-ул! – по измождённому лицу Ромы катятся капли пота голубоватого цвета, не унимается потревоженный бес:

Лёша Апокалипсис протягивает Косте раскрытую ладонь и платок. В нём обещанный Божьим Ничто «дар» – почерневший и скрюченный палец.

И как прикажете это понимать?! Всеобщая Юдоль отменяется?! Неожиданный счастливый финал?!

Хотя позвольте: палец не чёрный, а скорее синюшный. И подозрительно крупного размера. У основания заметна кайма повреждённых тканей, будто отпилили туповатым ножом. Но пусть лучше мальчишка сам убедится – его часть тела или чья-то посторонняя!

Костя, пересилив жуть, осторожно берёт с платка обрубок и пытается приставить к месту на кисти, где раньше находился его собственный палец. Видно, что «дар» не соответствует размеру лунки. Да он вообще с левой руки – взрослый и отчленённый! И не безымянный, а мизинец! Принадлежал Лёше Апокалипсису; поэтому у того манжет в крови.

Но зачем юрод принёс его Косте?! Альтруистический жест в духе Ван Гога?

И начинается более чем странное представление. Лёша Апокалипсис дружески подмигивает осовелому Косте. Называя мизинец «Ангельчик-с-Пальчик», устанавливает его посреди аллеи, чтоб палец не валялся трупиком, а именно, как росток или гриб, торчал из грунтовки. Поодаль, точно солдат на посту, замирает Рома с Большой Буквы.

Лёша Апокалипсис жестом показывает Косте подняться и следовать за ним.

Божье Ничто суфлирует:

– Сделай как он просит, Костя, – после чего они отходят, а Рома с Большой Буквы остаётся стоять рядом с мизинцем – сторожит.

Вот они удалились метров на двадцать, причём Костя просто пятится, а Лёша ещё и смешно подпрыгивает, прядёт ногами, словно играет в коня. И что удивительно: Рома на расстоянии вроде как стал меньше, что логично, но мизинец, который должен был бы вообще сделаться крошечным, незаметным, будто подрос! Костя и сам не понял, что происходит. Чем дальше они, тем очевиднее искажение пропорций: Рома с Большой Буквы уменьшается, а палец увеличивается! Наконец они становятся одного роста! Рядом с Ромой с Большой Буквы никакой не палец, а сутулая фигура в чёрном. Лица не видно.

Кстати, в такой же искажённой перспективе явится Сапогову грядущей ночью гигант-демон с витыми рогами…

Лёша Апокалипсис останавливает Костю и кричит в сторону Ромы и Ангельчика-с-Пальчика:

– Пришёл из ниоткуда странный человек, который посмотрел на другого человека и сказал все слова за него!

Ангельчик поднимает голову-фалангу. Звучит голос, который вполне мог бы принадлежать дворовому забулдыге, а не потустороннему существу. Рта, мимики не видно, но непохоже, что это актёрствует Рома с Большой Буквы или засевший в нём бес.

– Имя Единого Нетленно! – прилетает сипловатый ответ. – Да воскреснет Труп! Да расточатся враги его!..

Лёша Апокалипсис продолжает:

– А в парке под аттракционом «Ромашка» был закопан целлофановый пакет! А в нём ещё пакет бечёвкой накрест перевязанный! А в том пакете бумажный свёрток с чем-то чёрным и сгнившим! И это нельзя было раскрывать и наружу доставать, но раскопали и достали!..

– Бархатный Агнец грядёт! – доносится от Ангельчика-с-Пальчика. – Агнец от Века! Ныне и присно!..

Вот и Ангельчик-с-Пальчик вслед за Кобзоном сипло вострубил про Бархатного Агнца…

Лёша Апокалипсис горланит:

– Сосед-колдун насыпал под дверь кладбищенскую землю! Бросил сухую жабу и дохлую мышь! Вбил в порог гвоздь! А на дверную ручку конфету повесил! На стенах нечисть нарисовала кресты губной помадой! Спать ложусь – из подушки бубнит старческий голос! Говорит: «Вешайся! Вешайся!»

– Воссияет Жертвенная Кровь над Бездной! – откликается Ангельчик-с-Пальчик. – Бархатного Агнца, закланного от создания мира! Вниз головой сораспятого!..

Лёша в этом странном диалоге нужен только как символический партнёр. Ангельчик-с-Пальчик транслирует сакральное, а Лёша – свои юродивые жалобы на хлынувшую отовсюду Юдоль.

А тут ещё бес изрыгает из Ромы с Большой Буквы очередную графоманскую ересь:

Лёша Апокалипсис старательно перекрикивает нечисть:

– Как фотовспышка появляется и исчезает женщина! То красоты необыкновенной, то старая и безобразная! То вся в белом, то полностью раздетая! Потом встала такая посреди комнаты и говорит: «А сейчас летать будем!» – и подняла мою раскладушку в воздух! Руки у неё приятные, прохладные, ласкают, а мне страшно! Я молюсь Киприану и Иустине, а она пугает: «Читай, не читай, а на меня это не действует!» Говорю: «Сгинь, нечистая сила!» – и тут музыка, что звучала, будто выключилась, а женщина засмеялась: «Всё, всё, уже возвращаюсь к Тимофеичу!» – а на потолке проступила рожа белобрысого старика-колдуна!..

– Бархатный Агнец, что Мгновение и Вечность! Порядок и Хаос! Реликвия и Реликт! Артефакт и Артобъект! Жених и Невеста! Тили и Тесто! Анахронизм и Ноухау!

Если что, милая, это так называемая ретардация – стилистический приём нарочитого замедления повествования. Ретардация присутствует в фольклоре, к примеру, в былинах, сказках, где чистой фабулы с гулькин нос; отсюда и фрактальный рисунок повествования с его частыми рефренами и самоповторами. Ну и заодно ретардация незаменима для нагнетания пресловутого саспенса. Но разве ж ты слышала об этом, дурочка моя любимая?..

Эсхатологическая фабула банальна как мир. Близится вселенская окончательная Порча, и спасенья ждать неоткуда. Но придёт Бархатный Агнец, невинный младенец. Его искупительная жертва рассеет Юдоль или по крайней мере отложит до нового планетарного цикла.

Голос Ангельчика слабеет, Лёша Апокалипсис и Костя непроизвольно делают несколько шагов вперёд, чтоб лучше его слышать. Пропорция дистанции нарушается, Ангельчик тотчас умолкает и падает лицом вниз. И когда Лёша, взбрыкивающий как конь, и Костя подходят к Роме с Большой Буквы, это уже не человеческое тело, а мизинец-обрубок. Лёша Апокалипсис подбирает его и заворачивает в платок. Магическое представление завершилось.

Не знаю, что понял из этого спектакля Костя; боюсь, ничего. Но у Божьего Ничто наверняка больше понимания ситуации. Исходя из всего услышанного, для предотвращения всеобщей Юдоли нужен загадочный Бархатный Агнец.

Ещё утром всё было привычно, рутинно. А теперь точно и не Костя идёт знакомой улицей. Кохиноры не коснулись его глаз, но былого взгляда на мир больше нет. Абсурдными кажутся недавние радости и горести. Прежнее естество выгорело на парковой аллее, и ветер развеял его без следа.

Пока юроды и опущенные боги отбивали Костю от Тыкальщика, мальчишка погрузился в сновидческий транс, который снаружи выглядел как ступор. Нечто похожее пережил Андрей Тимофеевич Сапогов, когда тёмный эгрегор принимал его в свои объятия.

Божье Ничто не ошибся. Безымянный действительно не принадлежал Косте. Просто какая-то зловещая сила старательно вымарала из памяти эпизод магической подмены.

Итак, Тыкальщик вскидывает свои карандаши… А Костя проваливается в тоннель, полный тьмы и всякой шепчущей нечисти, а затем выкатывается в прошлое; не субъектом, а бесплотным зрителем.

Малой толикой ума и зрения Костя апатично послеживает за действиями Тыкальщика, а всем наблюдательным массивом – за малышом, в котором безучастно узнаёт себя шестилетней давности. Собственное лицо не кажется ему знакомым, но зато памятна футболка с олимпийским мишкой; теперь её донашивает сестрёнка.

На улице тёплый осенний вечер. Микрорайон выглядит юным и свежим. Над дальними панельками, ещё недостроенными, колдуют подъёмные краны. Вывеска магазина «МОЛОКО» светится всеми буквами. Вечная парикмахерша Илона Борисовна носит пергидрольный каскад, а не рыжее каре.

А сразу за новостройками заканчивают свой трухлявый век довоенные двухэтажные бараки – серые, из брёвен и досок в окружении запущенных палисадников. Жильцов давно выселили, бараки пусты, в окнах без занавесок частично выбиты стёкла, но по вечерам кое-где всё равно загорается электричество и звучит танцевальная музыка.

Взрослые не одобряют побеги из двора, но детская площадка её постоянным обитателям изрядно надоела – горка, качели, песочница. Куда привлекательней приземистые дома, в которых когда-то творилась жизнь, а теперь хозяйничает забвение. Говорят, там осталось много разных брошенных вещей – ветхая мебель, кухонная утварь, негодная одежда, игрушки: матерчатые, набитые опилками звери, целлулоидные жутковатые куклы, даже сломанные велосипеды. Детвора, что постарше, частенько совершает туда набеги, каждый раз возвращаясь с необычной добычей.

Но не это самое интересное. В одной из комнат на стенах будто бы присутствуют загадочные и стыдные рисунки – голые люди. Находится старинное кресло, напоминающее трон, с отхожей дырой в сиденье – там иногда восседает старуха, которую жители окрестных многоэтажек называют Беспалой. Кто-то клянётся, что видел, как она принимала ужасных гостей – лысых собак и птиц с красными глазами…

Пальцев у Беспалой и правда немного, всего четыре на двух руках. На правой большой, указательный и мизинец, на левой – только мизинец. Старуха живёт в панельке, как и все, кого переселили из бараков. Незамужняя или вдова, бездетная и безвнучная, называет себя «самой доброй». Изо дня в день торчит на скамейке возле подъезда и не пропускает никого, чтобы не расспросить, что соседи понесли в сумке домой.

Побаиваются Беспалую и недолюбливают. Разное шепчут. Мол, однажды ночью Беспалая копошилась в мусорной куче и фыркала от удовольствия. А одна женщина открыла входную дверь, чтоб выйти, и застала Беспалую прямо на пороге – старуха рассыпала крупу и побежала вниз по ступенькам, быстро-быстро, словно молодая, хотя с виду ей лет восемьдесят. И это повторилось с другим соседом, только Беспалая уже рванула на чердак; мужчина из любопытства поднялся за ней, а там увидел резиновый детский мяч, который покатился вниз по ступенькам. Скончался ветеран, так Беспалая зашла в квартиру, притронулась к ступне мертвеца в гробу и завыла болезненно и тонко, как собачка. За минувший год старуха сдала. Высохла, пожелтела. Глаза в бельмах и слезятся; явно скоро окочурится…

Пятилетний Костя ещё ни разу не наведывался на заброшку. Самому идти страшновато, а в компанию пока не принимают. А сегодня напросился, и старшие мальчишки оказались не против, позвали с собой. И всё бы хорошо, но Костя на минутку отлучился в кустики, а когда вышел, никого на дороге не было. Костя не испугался, просто огорчился. Потеряться тут в принципе невозможно, его высотка видна отовсюду.

Костя оглядывается и прислушивается, но ребят нигде нет. Должно быть, поход за игрушками отменился и они убежали в парк. До Кости им и дела нет; не пропадёт, вернётся во двор.

– Что ты тут делаешь, малыш? Заблудился?

Костя не умеет различать возраста. Для него что десятиклассник, что приятели отца – «дяди». Какая в сути разница. На самом деле незнакомцу от силы восемнадцать лет. Одет в джинсы и плащ. И даже присутствует широкополая шляпа, из-под которой ниспадают длинные, до плеч, волосы. Лицо красивое, как у сказочного принца. Помнишь, ты когда-то шептала мне: «Мой старенький принц…»

– Гуляю, – без робости отвечает Костя; он привык доверять людям.

– Без никого? А ведь уже довольно поздно…

Голос приветливый и насмешливый одновременно.

– Нас много было, – вздыхает Костя. – Но все куда-то убежали…

– Бедняжка… – холодно улыбается «принц». Глаза томные, змеиные. – Овечка отбилась от стада. Но, может, это и к лучшему. Ты будешь мне кое в чём полезен…

– Я не овечка! – сразу хмурится Костя.

Ему больше по душе бабушкино обращение – «разбойник». А овечками пусть называют девчонок.

– Я будущий десантник. Или космонавт!

– Ну конечно, – соглашается юноша-принц. – Ты мог бы оказать мне услугу, малыш-космонавт?

– Какую?

Незнакомец показывает взглядом на заросший палисадник и проступающие сквозь листву дощатые стены, шиферную крышу с печной трубой:

– У меня там важное дельце, и мне нужен помощник.

– Вы в бараки?! – обрадованно спрашивает Костя. – А я ведь тоже туда хотел!

– Видишь, как замечательно всё складывается… – юноша протягивает Косте руку. – Значит, пойдём туда вместе…

Они идут по заросшей травой асфальтовой тропинке – мальчик и незнакомец.

Покинутое жилище выкрашено как забор – в зелёный цвет, окна разбиты, карнизы ржавы. Крыльцо обвивает плющ, замшелые ступени в трещинах, треугольный, как в деревенских домах, козырёк покосился.

По скрипучей деревянной лестнице поднимаются на второй этаж. Перед ними сумрачный коридор с дверями квартир. Пол дощатый, стены покрывает щербатая штукатурка.

Юноша уже бывал здесь – сразу нашаривает чёрный, допотопного образца выключатель, и в коридоре загорается одинокая дрожащая, как лампада, лампочка. По стенам ползёт лёгкий шорох, будто с потолка устремились вниз тараканьи шуршащие полчища. Но это гудит старая электропроводка, для которой и сорок ватт тяжкая ноша.

Наклоняется к Косте:

– Сделаешь всё, как я прошу, и получишь вот такой, – показывает какой, – мешок с солдатиками…

– А рыцари будут? – шёпотом уточняет мальчик.

– Разумеется. И пираты с индейцами. Главное, не издавай ни звука!..

Они проходят через двустворчатую дверь. Потолки низковаты, но само пространство поистине велико. Вместо лампочек свечи. Их сотни, совсем коротенькие и длинные; беспорядочно налеплены по полу. Остатки вечернего света с примесью заката сквозят через окна.

На стенах рисунки – настолько бесстыжие, что Костя, который был до того чист душой, понимает, что осквернился и утратил прежнюю невинность. Голые мужчины и женщины творят непотребное, странно обнимаются, пляшут. Повсюду кощунственно намалёваны советские звёзды.

А посреди зала высится огромное кресло с высокой и резной спинкой. В нём сидит голая старуха и справляет прямо на пол большую нужду. Пахнет гнилостным отхожим мускусом.

Лицо Беспалой властное, надменное и незрячее. Это в обычной жизни она выглядит глуповатой старухой. Здесь, в этом ужасном бараке, Беспалая не ветхая, а Вечная.

– Я пришёл, Нина Даниловна!.. – робко произносит юноша.

Костю он прячет за плащом, который нарочно распахнул пошире, как нетопырь крылья.

Подходит к какому-то продолговатому громоздкому предмету, который стоит на табурете рядом с троном. Это сундук. В таких пираты, должно быть, хранят сокровища. Покатая крышка с заплесневелыми медными полосами и заклёпками. На месте замочной скважины обычная дырка.

– Нина Даниловна… – юноша присаживается, по-собачьи глядя на Беспалую. – Точно не имеет значения, какой палец совать?!

И куда подевалось недавнее высокомерие самозваного «принца»? Заискивает как лакей.

– Любой! – Беспалая показывает изувеченные кисти. – Кроме мизинца!

По лицу её блуждает страшная гримаса, которая должна символизировать улыбку. В тон каркающему голосу под потолком начинает колотить крыльями полуслепая птица, покрытая шерстью, а не перьями.

– А сколько времени сундук открыт? – голосок у «принца» дрожащий. – Я же успею забрать что мне причитается?

– Успеешь! – рявкает Беспалая. – А если нет, у тебя ещё семь попыток!

Льстиво улыбается юноша:

– Всегда хотел спросить, Нина Даниловна, почему нельзя мизинцы?

– У Сатаны их нет!

И смеётся. Внутренности исторгают под трон шматки какого-то склизкого холодца. Они будто и не падают, а невидимая рука зло швыряет их в пол.

Косте не по себе. Голая старуха похожа на древнюю злую королеву.

«Принц» продолжает тревожно:

– А будет именно то, что я попрошу?

– Сундук сам решит, что давать!..

Пока юноша переговаривается с Беспалой, Костя, скрытый плащом, оглядывается по сторонам. На грязном полу свечки; почему-то валяется ещё старая обувь, взрослая и детская.

– «Нима Огавакул» читать? – спрашивает «принц». – Или «Сатана Отче»?

Беспалая снова хохочет:

– Да Ему всё равно!..

Слышится дрожащий шёпот:

– Сатана, Отец наш, слаще всех под небесех, да приидет Каинство твоё, да будет Не-воля Твоя из-под земли…

Фигуры на стенах совершают мерзкие тыкающие движения. Юноша бормочет что-то невнятное, затем поворачивается к Косте.

Одними губами артикулирует: «Дай руку». Костя протягивает правую ладошку.

Юноша показывает, чтобы Костя оттопырил безымянный палец.

– Суй в замочную скважину… – словно выносит приговор.

– Зачем? – беззвучно спрашивает Костя.

Ему всё кажется, что это какая-то игра.

– Чтобы открыть сундук. Защёлку подцепишь, он и откроется…

– А что в сундуке?

– Солдатики твои. Пираты и рыцари!.. – истерично улыбается «принц». – Засовывай!..

Беспалую разобрал гомерический смех. Старуха клокочет, булькает, квохчет. Дряблое обнажённое тело конвульсивно содрогается на троне, и это скорее напоминает эпилептический припадок. Всё чаще шмякается на пол зловонный холодец. За стеной барака воют, скулят невидимые псы. Огоньки свечей мелко дрожат, словно по полу метёт сквозняк. У мохнатой птицы под потолком вспыхивают красным огнём бельмастые глаза.

Юноша, видя Костину нерешительность, сам хватает мальчика за кисть и запихивает его безымянный в замочную дырку. Тотчас раздаётся механический звук, будто опустился и поднялся разделочный пресс. Крышка сундука, точно под действием скрытой пружины, распахивается.

Беспалая не смеётся. Она завалилась на бок и неподвижна. Взгляд окостенел, холодец из неё больше не падает. Как сидела на троне, так и померла.

Из сундука ползёт странный сырой туман, пахнущий гнилой рыбой. Бесформенный голос где-то не здесь произносит «Аз есмь Сатана!», а за окнами барака мелькает огромный стремительный силуэт – быстрым шагом прошёл великан с бараньими рогами.

– Нина Даниловна, с вами всё в порядке?.. – шепчет с опаской «принц»; руки его при этом воровски тянутся к сундуку; до Кости ему дела нет.

А мальчик с оторопью смотрит на «обновку» – чёрный палец…

Божье Ничто бормочет:

– Очнись, Костя!..

Удаляются зыбкие как мираж опущенные боги – Кхулган, Огион и Эстизея; Тыкальщик, прислонившись спиной к стволу рябины, истекает кровью из пронзённых глаз. Переминаются Лёша Апокалипсис и Рома с Большой Буквы…

Косте всё очевидно и без пояснительного комментария Божьего Ничто. Уже в самом раннем детстве его бессовестно провели. Что за незавидная судьба – всякий раз быть облапошенным! Но так жизнь и есть сплошное надувательство, малыш. Ты обманут одним фактом своего рождения, тебя же не спрашивали, хочешь ли ты вообще появляться на свет, попросту принудили жить и страдать.

К Беспалой и раньше заглядывали ходоки – поклянчить несбыточного у сундука. Неизвестно, за какие блага пожертвовала она своими пальцами – долгую ли сытую жизнь, власть, могущество? Со слов Беспалой, сундук одаривал на свой выбор – не угадаешь, что получишь. Но суть в том, что смазливый юнец в шляпе воспользовался Костей как отмычкой! И заодно решил обвести вокруг пальца Беспалую и сундук. Но с запредельным нельзя жульничать! Антимир взамен исторг Безымянный и вручил тому, кто расплатился собственной частью тела, – Косте. А вот получил ли желанное обманщик-принц? Вдруг ему подсунули любовь, только нестойкую, хрупкую, предательскую, прям как наша с тобой, милая?

Сгущаются сумерки. Наступает время теней и призраков, что по вечерам выползают из трещин мироздания в печальное людское измерение. Лёша Апокалипсис и Рома с Большой Буквы рядом с Костей – провожают на всякий случай, чтобы с костяным мальчиком ничего не случилось. Теперь юроды – его верные помощники.

Лёша Апокалипсис, спотыкаясь, бубнит под нос и качает в недоумении кудлатой головой:

– Кошки уверовали, одна ударилась с разбегу головой о дверь и закричала: «Христос воскресе!» – я стал её гнать, так она заплакала и бесследно исчезла, как провалилась…

Из Ромы с Большой Буквы бес-графоман распевает задорную «польку»:

Вот и Костина панелька. Не простившись с юродами, заходит в подъезд.

– Хоть бы поблагодарил их… – ворчит Божье Ничто. – Гвоздь не потерял?

– В кармане, – отвечает задумчиво Костя.

Тяжело говорить и взрослеть одновременно.

Лифт возносит Костю на девятый этаж. Тесное пространство точно пахнет ладаном, но это недавние вандалы обкоптили зажигалкой пластмассовые кнопки. Панели с узором дерева изрисованы чем-то чёрным и липким, похожим на кровь, – каракули на латыни. Кнопка девятого этажа давно выкорчевана, Костя привычно доедет до восьмого, а потом поднимется два пролёта по ступеням.

«Коохчи Ахорн Нхаг-в Магу-ул! Н-н-н-н!..» – скрипит, бормочет трос.

Знакомый голос, милая. Помнишь, лифт возносил нас, скрежетала механика, будто кто-то из параллельного измерения заклинал, ворожил. В тамбуре, как свеча, трещал старый электросчётчик, облепленный сонными тараканами, на гвозде болтался брелок с плюшевым зайчиком, грязным, как скомканный носок. Я отворил дверь, хлынул яркий солнечный свет, в нём закружилась радостная космическая пыль – мириады звёзд, круговерть планет, и мы с тобой зашли в свет и больше не покидали его…

Запах мусоропровода вездесущ, точно заживо гниющий Бог погибающего мира. Зато дома вкусно пахнет свежими, только со сковороды, оладьями. Мама уже пришла с работы. И отец, судя по голосу из гостиной, тоже вернулся.

– Рассказать всё родителям? – размышляет вслух Костя. – Они обязательно что-то придумают!

– Как спасти мир от Юдоли? – грустно улыбается царапина. – Сомневаюсь…

– Пусть лучше знают правду!

– Какую же, позволь поинтересоваться?..

– Гадский старик! – горячится мальчишка. – Вор и обманщик! Украл палец!

– Кхм… – Божье Ничто покашливает: – Придётся заодно выложить и остальное… Про Сатану, Тыкальщика, Ангельчика-с-Пальчик, Бархатного Агнца…

– И что?! – спрашивает с вызовом Костя.

– Тебе не поверят! Решат, сошёл с ума!..

– Но ты же подтвердишь, что я не сочиняю?!

– Я буду молчать… – твёрдо отвечает Божье Ничто.

– Вот такой ты, значит!.. – обижается Костя. – Предатель!

– Ты прямиком попадёшь в ПНД № 16, детское отделение. Врач Меркулова А.С. поставит диагноз «биполярное аффективное расстройство» и заточит в стационар. Тебя примутся лечить таблетками и уколами. Твоими соседями по палате будут девочка Марина, которая думает, что её изнутри сожрали черви; и девочка Света – она до смерти боится перьев; мальчик Никита, у которого каждое утро меняется походка; мальчик Руслан, что рисует на стене войну мелкими фигурками и кричит «Рыков-Рыков!»…

– Хватит! – сникает Костя. – Не хочу к психам! Скажу, что палец отсох и потерялся…

А Божье Ничто тот ещё манипулятор, милая…

Вот только он никаких советов не давал, не запугивал. Это Костя сам понял, что откровенность максимально всё усложнит. После Тыкальщика и сновидческого трипа в собственное прошлое он больше не ребёнок! У него есть тайна и даже миссия! Необязательно о каждом шаге докладывать старшим. Правда лишь огорчит родителей, отравит их последние дни!..

– Это мудро, Костя… – соглашается Божье Ничто. – И очень благородно.

Навстречу выбегает сестрёнка Вера – смешные подпрыгивающие косицы, как два колоска; и футболка с олимпийским мишкой. Сжимает куклу, очередную пластмассовую фаворитку.

Поёт:

Голосок звучит по-детски фальшиво. Костя на всякий случай прячет руку за спину, чтобы Вера не увидела, что безымянный палец отсутствует; ещё поднимет крик, и придётся с порога врать родителям.

Интересно, позвонила ли баба Света маме на работу? Хорошо всё ж, что нет домашнего телефона!

Вера смотрит, будто обо всём догадывается:

– На Чёртовом Колесе катался? – и замечает вдруг Божье Ничто. – Ой, где ты так поцарапался?! Мама, а Костенька поцарапался до крови!..

– Замолчи, ябеда! – шикает Костя, замахивается. – Как врежу, будешь знать!

– Не замолчу! Да, да, все будут добрые! Даже пираньи злобные! Н-н-н-н!..

Мальчишка уединяется в комнате – она у него с Верой общая. У стены двухъярусная кровать. Сестра спит внизу, а Костя на верхней полке, которую называют «гнездо»; нижнюю, соответственно, «нора». Мама, когда приходит время укладываться, говорит: «Вера, прячься в норку. А ты, Костя, полезай в гнездо!» От этих слов раньше делалось смешно.

В комнате ещё письменный стол, полка с книжками и учебниками, комод, украшенный переводными картинками, шведская стенка, под которой свалены игрушки…

– Сынок, мой руки и садись ужинать. Оладьи на столе!.. – певуче сообщает мама из гостиной, которая по совместительству и родительская спальня.

Там раскладной плюшевый диван, туалетный столик с зеркалом, сервант с посудой и шкаф, где неизменно прячется Вера, играя с Костей в прятки. Ковры – на полу и стене; угловатые орнаменты, похожие на кельтские лабиринты; не дай бог зацепиться взглядом, тотчас пойдёшь бродить по ним и назад не воротишься.

На маме смешной халат в зайчиках, она сидит в кресле перед телевизором, опустив бледные ноги в таз с водой. Неспортивного вида папа в семейных трусах и носках натирает низ спины «звёздочкой». Но пахнет почему-то не ментолом и камфарой, а кисловатой прогоревшей серой, словно кто-то поджёг и задул сразу несколько спичек.

Мама сообщает папе:

– Новую заведующую отделением звать Юдоль Мансуровна, представляешь?!

Папа хмыкает:

– Феноменально! Дагестанка, что ли? Или чеченка?

– Не знаю, – отвечает мама. – Может, из Средней Азии? Её пока никто не видел.

Это раньше можно было вволю посмеяться, что папиных коллег звать Владимир Волкович, Ольга Зайцевна – забавное «Ну, погоди!». А вот Юдоль Мансуровна – грозное предзнаменование грядущей вселенской катастрофы.

В телевизоре концертный зал и дядька с насупленным лицом и колючими глазами. Он совершает пассы руками, а зрители в зале дёргаются, как припадочные, крутят головами, словно разминают шеи. От колдующих ладоней отделяются отпечатки пятерней и плывут, заполоняя собой весь экран, а потом точно пересекают какую-то невидимую границу и оказываются уже в комнате.

– Костя! – лопочет Божье Ничто. – Это может быть опасно!

Должно быть, маме что-то послышалось, какой-то мышиный шепоток. Она с улыбкой оглядывается:

– Что там за страшная царапина?

– Бандитская пуля? – спрашивает папина спина. – Надеюсь, ничего серьёзного?

– Ерунда, – хмуро отвечает Костя. – За гвоздь зацепился.

– Обработай перекисью, пузырёк в холодильнике, – советует мама.

– Да я у бабушки уже…

Плывущие по воздуху пятерни с тихим шипением превращаются в аэрозольные ядовитые облачка; папа со стоном хватается за поясницу и начинает лихорадочно её массировать.

На кухне Костя берёт из тарелки оладушек. Он тёплый, будто живой. И очень вкусный, особенно если в варенье обмакнуть или сметану.

Вера забегает на кухню, а Костя от голода забыл про осторожность; чавкает, сжимая оладушек правой рукой. Вера от природы любопытная, всё подмечает.

Прикрыла в тихом ужасе рот ладошкой:

– Костенька, а где твой безымянный пальчик?! – глаза ширятся от испуга и восторга. – Я всё маме расскажу!..

Вдруг начинает бормотать на странном рифмованном языке: «Войчи-ойчи! Кхони-гвони! Твырчи-бирчи!» – и голос из неё идёт уже не Верин, а мерзкий, старческий.

– Данчи-бранчи! Квохлы-блохлы! Твырчи-звырчи! Кыщ-бдыдыщь!..

Костя понимает, что это какие-то нелюдские заклинания.

Зрачки у Веры мутно побелели, кожа стала дряблой, морщинистой. Нечто липкое, похожее на шмат холодца, ударяет в окно – словно бы старуха Беспалая швырнула по стеклу содержимым кишок. Из глаза Веры выпархивает мошка, а изо рта глядит и прячется юркая змейка.

Костя пытается сморгнуть наваждение. К счастью, это получается. Будто и не было ничего. Снова перед ним обычная Вера:

– Я всё маме расскажу! – точно в экстазе повторяет она.

Костя врезал бы ей, да нельзя – побежит с рёвом жаловаться.

– Это фокус! – пытается он выкрутиться. – Есть палец – и нету пальца!

– Его нет! – рассудительно отвечает Вера.

– Так это же только половина фокуса! Я репетирую. Поужинаю и буду обратно возвращать. Сразу его тебе покажу, поняла?

Хорошо ещё, что Божье Ничто чувствует важность момента и молчит.

– Поняла, – осторожно кивает Вера. – Но лучше я всё равно маму позову.

– А хочешь, я тебе к оладьям сгущёнку открою? – хитрит Костя.

И, не дожидаясь ответа, лезет в шкаф, достаёт синюю с белым жестянку. Приветливо улыбаясь, открывает консервным ножом:

– Кушай, Верочка!

Подкупленная сгущёнкой сестра бросается на сладость и временно забывает про палец. А уже через пару минут доносятся колокольчики музыкальной увертюры к «Спокойной ночи, малыши!» – зазывающие перезвоны: в пластилиновом ночном небе зажигаются звёзды, расходится в стороны занавес, и перед телевизором появляются зрители-игрушки.

– Дети-и! – заливается мама. – Му-ультики!..

Костя послушно идёт в гостиную. В этом больше традиции, чем духовной потребности.

Он помнит заставку, видел тысячу раз. Но почему-то сейчас вместо лупоглазой куклы, лошадки-качалки, слонёнка и жирафа перед телевизором из пластилинового вещества материализуются горбатый карлик с костылями, скелет на лошадке и чёрное существо, напоминающее летучую мышь с оскаленной пастью.

Дальше всё рутинно. Студия имитирует комнату с обеденным столом, на заднем плане шкаф с книжками. Грязно-розовый, как докторская колбаса, Хрюша в синем комбинезоне и фланелевый Степашка в шортиках на лямке склонились над запиской и умильно читают по слогам:

– До-ро-гие мои… Прощай-те… Я очень у-ста-ла от страха… Я не могу нормаль-но спать… Я не-нави-жу «Спо-кой-ной ночи, малы-ши!», по-тому что это пред-вещает ночь и грядущий кошмар…

– Что это такое, Степашка?.. – сипло вопрошает Хрюша. – Вчера легла спать и будто про-валилась в Ад. Я во-о-чию уви-де-ла тьму, ус-лы-шала голоса мерт-ве-цов. Что-то чёрное кину-лось на меня и во-шло, как муж-чина, я у-виде-ла над со-бой его жуткое клы-кас-тое лицо и не мог-ла по-ше-вели-ться от страха, толь-ко пере-крести-ла глаза-ми, и он с лип-ким звуком вы-шел из меня, я от-крыла глаза, за окном был рас-свет и не-чисть раз-бега-лась по углам, а в ком-на-те за-ти-хал во-ро-ний крик. Меня ох-ва-тил ужас…

Хрюша умолкает, чтобы прокашляться, дальше читает Степашка:

– Муж летом по-весил-ся в га-раже, при-чины не знаю, жили вроде хо-ро-шо… Го-до-ва-лый внук с па-то-ло-ги-ей ки-шеч-ни-ка, плачет все дни. Не-ви-ди-мые вы-сосали у дочки из груди всё мо-локо, ещё на-силу-ют меня во все места, щип-лют за ноги, ос-та-ют-ся чёрны-е синяки, я прав-да так больше не могу…

– Не понимаю… – бормочет Степашка. – Это сказка?

– Это предсмертная записка тёти Тани… – отвечает прокуренным голосом Хрюша.

Ладно Вера с оладушком и банкой сгущёнки в руках, но почему спокойно слушает папа? И мама не говорит ничего, просто выудила ноги из таза и, скрючившись, щёлкает маникюрными ножницами. Может, родители услышали вообще что-то другое, а записка ведущей предназначалась только для Костиных глаз и ушей?

Так и есть, Степашка на самом деле читает дурацкий стих о природе из книжки с толстыми картонными страницами:

– Замечательно шумят белые берёзки!..

Ему хрипло вторит Хрюша:

– А на беленьких стволах чёрные полоски!..

– Красной ягодой горят юные рябинки!..

– И задумчиво глядят в сонные лощинки!.. Какие замечательные стихи!.. – фальшиво восторгается Хрюша.

Надеюсь, милая, ты оценила тонкую иронию лощинок.

Появляется, поскуливая, Филя. Одет в восточного покроя синие шаровары и голубую, расшитую золотом жилетку, на голове тюбетейка:

– Салям алейкум, мальчики и девочки, гаф-ф!

– Привет, Филя! – радостно здоровается Хрюша. – А у нас загадочная записка и стихи про берёзки!

– А с тобой, р-р-р-гаф, я вообще говорить не собир-раюсь! – Филя отворачивает в строну коричневую мордочку беспородного терьера.

– Это почему? – с обидой в голосе спрашивает Хрюша.

– Потому что ты хар-рам, гаф-ф! И я теперь не Филя, а Фарух, ясно?!

– Филя, что с тобой? – удивляется Хрюша.

– Не подходи ко мне! – комично рычит Филя. – Укушу, р-р-гаф!

Степашка ахает:

– Филя, ты чего как с цепи сорвался?!

Заходит тётя Лина. На ней цветастое, как у цыганки, платье, причёска с чёлкой, на мочках крупные пластмассовые клипсы. Костя долго не принимал эту ведущую после тёти Вали, но потом привык и даже полюбил за мультфильмную фамилию Вовк.

Тётя Лина Вовк подсаживается к столу:

– Что тут у вас за шум, малыши? – а потом уже обращается к зрителям: – Здравствуйте, ребята!..

– У нас Филя с цепи сорвался! – жалобно повторяет Степашка, прячась за тётю Лину.

– Взбесился! – ябедничает Хрюша. – Кидается на меня, обзывает Харамом, а я Хрюша!

– Он хар-рам, р-р, гаф! – рявкает Филя. – Пусть убирается отсюда!

Тётя Лина загадочно улыбается:

– Кажется, я понимаю, в чём дело. Филя не сорвался с цепи и не взбесился, а принял ислам…

– Да, тётя Лина, р-р-гаф!.. – подтверждает Филя. – Поэтому я не могу находиться рядом с Хрюшей. В крайнем случае со Степашкой или Каркушей.

– Я его боюсь теперь! – выглядывает из-за спины тёти Лины Степашка.

А вот это, похоже, не галлюцинация, а действительность. Мама отвлекается от ногтей и удивлённо поднимает голову.

Папа, продолжая массировать крестец, хмыкает:

– И как они теперь собираются выкручиваться? Это ж не отыграть назад! Он теперь так и останется Фарухом!

– Завтра придёт и скажет, что передумал и снова Филя, – улыбается мама. – Не драматизируй!

Папа выпрямляется, чуть кривясь от боли:

– Бред какой-то, это ведь детская, в конце концов, передача! Что они в следующий раз придумают? Будут крестить Степашку? Или Каркуша заявит о своём иудействе? И записка эта, которую вслух читали, в высшей степени странная. Всё Кашпировский этот!.. – разводит руками и печально усмехается.

Ах, бедный саркастичный папа с недужной спиной! Представь себе, что вот так бесовщина и корёжит привычный устоявшийся мир. А ведь Сапогов всего-то добыл Безымянный, даже не вручил Сатане, – то ли ещё будет! Не этим ли песенно грозил из мёртвой утробы Ефима Тыкальщика торжествующий демон Юдоли?

Тётя Лина рассудительным учительским тоном обращается к Филе:

– Скажи, Филя, разве ты собирался съесть Хрюшу?

– Р-р-р, гаф-ф нет! – отвечает Филя, чуть подумав.

В сторону он бормочет при этом какие-то невнятные гортанные слова, среди которых «гяур», «иблис», «шайтан».

– Хрюша становится «харамом», когда он свинина и еда. А так он просто весёлый и обаятельный поросёнок, – поясняет тётя Лина. – И страна у нас, ребята, многоконфессиональная, все должны жить дружно, да?!

Филя оглаживает терьерскую бородку и одобрительно кивает:

– Якши, якши!.. – видно, что пёс сменил праведный гнев на брезгливую милость. – Лучше жить дружно!

Папа торжествует:

– А теперь мультфильм про кота Леопольда!

Костя тоже думает, что покажут Леопольда, но вместо этого начинается кукольный мультик студии «Туркменфильм», который называется «Яртыгулак и лентяи».

Зачем вообще нужен этот мир, если в нём детям перед сном крутят кукольные туркменские мультфильмы?! Пусть катится в тартарары!

– Всем пока! – прощается изрядно очумевший Хрюша.

– Бисмил-лях, р-р-ребята! – рявкает Филя. – Гаф-ф! Н-н-н-н!..

– Спокойной ночи, девочки и мальчики! – писклявит Степашка.

На экране появляется белый на синем фоне циферблат из заставки к программе «Время»; спешит секундная стрелка. Костя не любит новости и удаляется в свою комнату. Мама всё равно напомнит про «гнездо» после прогноза погоды. Сейчас она вдруг решила, что надо бы искупать Веру, так что у Кости появляются спокойные полчаса. Лишь бы сестра не проболталась про палец!

Костя подходит к окну и смотрит вниз на опустевший двор, песочницу с деревянным мухомором, двух юродов на лавке; остались охранять Костю или же просто умаялись…

На подоконнике отряд солдатиков: красные, как клипсы у тёти Лины Вовк, пластмассовые силуэты советских воинов. Объёмных фигурок у Кости всего пара штук (римский легионер и древний египтянин), которых выменял на фонарик. Если бы чёртов «принц» бессовестно не надул с сундуком, были бы рыцари, индейцы и пираты…

– Божье Ничто, ты здесь?..

– Конечно… – грустно отвечает царапина. – Где я ещё могу быть?..

– Что происходит с миром?

– Юдоль… – отвечает Божье Ничто. – Я тебе говорил.

– Но так и не объяснил, что это… – Костя трёт пальцем стекло, издающее мерзкий демонический клич: «Коохчи! Коохчи!» – Только сказал тысячу раз, что мы все скоро умрём…

Божье Ничто тяжко вздыхает:

– Правда в том, Костя, что все и так мертвы.

– Я точно живой! – решительно возражает Костя. – И родители, и Вера, и даже тётя Лина из «Спокойной ночи» – это живые люди!..

Костя снова переживает какое-то погружение. Это Божье Ничто решил поговорить без слов, одними смыслами и образами.

Увы, милый мальчик. Бог содержит в себе всё Сущее прежде его воплощения в Бытии. Это перманентное припоминание Высшим Духом самого себя: «Я помню, что желаю помнить и вспоминать» – можно назвать ещё триединством Спасителя: чистая потенция памяти; само пережитое, способное сохраняться; и, наконец, способность творить – воспроизводить свершившиеся факты раз за разом.

В гостиной отгремели победные фанфары сюиты «Время, вперёд!». Будничный голос диктора Кириллова произносит: «Добрый вечер! Здравствуйте, товарищи!»…

«Привычный мир, наблюдаемый тобой из окна, – это усилие Господне, итог Его высшей мнемонической техники, поддерживающей каузальную иллюзию жизни, что завершилась. Бога поэтому и называют Спасителем, ибо он кропотливо воспроизводит каждый атом несуществовавшего мироздания – воспоминание о прошлом, которого не было. То, что вы принимаете за биение собственной жизни, – лишь движение Божьей Памяти, перманентное воскресение в Боге».

– На заседании бюро ЦК КПСС рассмотрели и одобрили предложение правительства по перестройке системы повышения квалификации и переподготовки руководящих работников и специалистов народного хозяйства!.. – объявляет Кириллов.

В сравнении с бархатом Левитана голос Кириллова скромнее, проще и скорее напоминает ситец, но зато его можно слушать бесконечно, точно шум дождя или тиканье часов. Он не будоражит, не тревожит. Так разнятся грозный Сталин и полусонный ласковый Брежнев…

Но даже в ущербной человеческой памяти, Костя, прослеживается отблеск её высшей природы. Вспоминая, люди богоподобны! Память – это мост между Богом и человеком, ибо, вложив в человека мысль о себе самом, Бог тем самым даровал людям и возможность Памяти как таковой. А Память у Бога одна – литургическая практика поминовения мёртвых. Память вообще возникла с единственной целью – вспоминать ушедших, а всё остальное – побочка, материал для козней Сатаны; плотские фантазмы, обращённые не к памяти, а к чувствам. Словом, не активное поминовение, а пассивная и бесконечная рефлексия стыда.

– На заседании бюро ЦК КПСС были рассмотрены некоторые другие вопросы внешней политики, а также экономического и социального развития нашей страны!

Если бы Кириллов изо дня в день читал один и тот же текст, никто бы не заметил. Это просто нескончаемый круглосуточный монолог государственной рутины.

Память – она и великая Скорбь, ибо само её существование напрямую говорит о том, что бытие закончилось и нуждается в ежесекундном поминовении. В монастырях издавна устоялась молитвенная форма чтения неусыпаемой Псалтири; и недаром кражей памяти у монахов пробавляется Нечистый, чтобы слуги Господа не могли должным образом исполнять свои литургические функции по вспоминанию Бога, который, в свою очередь, воскрешает мир. Бог питается людской памятью, и одновременно его Память творит мир и людей, помнящих Бога. Божья Память обеспечивает присутствие в миге вечно не наступающего сейчас, так как это единственное время бытия для мертвецов – без прошлого и будущего. Для Бога все мертвы, мой бедный мальчуган…

– Если мы умерли, Божье Ничто, то когда это случилось?

– Неправильный вопрос, дружок. Вы и не были живы по-настоящему. Всё мёртво изначально, кроме Бога.

– И ты тоже мёртвый? – уточняет Костя.

– Я просто частичка, фотон высшей Памяти и не имею отношения ни к жизни, ни к смерти…

Вот и разгадка, милая, почему Божье Ничто обнаружилось в седьмом гробовом гвозде. Но, с другой стороны, где ещё обитать ангелическому симбионту, как не на кладбище – традиционном месте Поминовения?

Будь Костя чуть поумнее, спросил бы: «Божье Ничто, раз все, как ты говоришь, мертвы, тогда чего бояться какой-то там Юдоли? Что может изменить восстановленный Сатана? Возвысится и станет главнее Бога?»

– Сатану вспоминают как прочую часть мира, хотя Лукавый в своей гордыне полагает, что предсуществует сам по себе на равных с Создателем.

Костя задумчиво трёт пальцем стекло. Оно издаёт скрипучие демонические мантры:

– Коохчи Ахорн Нхагв Магу-ул!..

Малыш, ты видел опущенных Кхулгана, Огиона, Эстизею. Их игрушечный пантеон наказали, но из милости продолжают вспоминать. Бог же ослабил себя добровольно. Всемогущий Дух нашёл в себе силы проявиться в обыденном и ничтожном – тварном мире. Бог снизошёл до Вещи, вроде «Электроники ИМ-02», сделался ей равен, потому что яйцеловка обретает смысл исключительно в присутствии человека. Но когда Бог слаб и человечен, внутри его Воспоминания поднимает голову Сатана.

– Коохчи нахтара нъхива-алъ! – скрипит стекло. – Кшта-хъа-ар магул а-алум! Н-н-н-н!..

– Значит, Бог слабее Сатаны?

– Что ты, Костя! Просто в твоём времени Бога как бы ещё нет. Этим заодно объясняется и присутствие Зла в реальности, созданной Абсолютом, который Добро и Любовь. Бог появится только в будущем и создаст прошлое со всеми людьми, зверями, птицами и рыбами, чтобы Ему было что воскрешать. Но тварное прошлое находится за пределами Божьей Воли. Богу не проникнуть в него целиком, лишь в ослабленном или уменьшенном виде, чтобы не повредить его хрупкость и миниатюрность. Поэтому создаётся ошибочное впечатление, что Сатана велик, силён и почти на равных с Богом. Но Сатана – такое же воспоминание и имеет лишь ту власть, которую ему позволили иметь…

Это, милая моя, косвенно пересекается с базовой гностической ересью, что ущербность земного мира напрямую связана с тем, что творит его даже не последний в цепи божественных эманаций эон София, а её несовершенный выкидыш, Демиург, Яхве – называй как хочешь, в общем, порченый страхом и гордыней недо-Бог, и близко не обладающий мудростью изначального Отца. Демиург не ведает о высших мирах за своими пределами, считает себя первым и единственным. Но при этом нельзя сказать, что божественная природа его неистинна. Если Демиург осознает своё происхождение и вспомнит, что просто проекция проекций Отца, тотчас исчезнет вместе со своим убогим материальным порождением…

Косте снова приходит на ум мультяшная картинка с Волком и Микки Маусом, которые сражаются за яичный ресурс.

– Что такое Юдоль? – спрашивает он в который раз.

– Бог, создавая Вещи Мира, прикрепил к ним Имена. Единственная форма поминовения – произнесение Имени. Так работает литургическая священная Память. Назвать – значит воскресить. Бытие – это Вселенский Синодик и нескончаемая церковная служба. Называя Имена, Бог восстанавливает Сущее и самого человека. Имя – ниточка, за которую можно вытянуть Вещь из небытия. Бог произносит «Костя» – и ты появляешься на свет. Думает: «Диктор Кириллов» – включается программа «Время», и знакомый тебе с младенчества голос вещает на всю страну: «Здравствуйте, товарищи!» Бог грустит: «Сатана» – и возникает биомагическая машина оккультной войны, способная генерировать особую Порчу, открепляющую Имена от Вещей…

Как-то слишком мудрено, заковыристо, милая. Вот и мальчишка морщит лобик…

– Но это не всё, Костя. Юдоль не просто обрывает связь Имени и Вещи! – продолжает Божье Ничто. – Она делает бывшее несбывшимся!

– Это как?

– Время иллюзорно движется в двух направлениях. Почти как игла в зингеровской машинке бабы Светы, сшивая будущее и прошлое в единый Божий Век. Отменяется Прошлое и постфактум исчезает Будущее, из которого Бог читает наш Синодик. Сатана думает, что Юдолью низвергнет и посрамит Бога, но с её воцарением исчезает и сам Сатана…

– Почему?

– Его некому будет воскрешать…

Костя совершает умственное усилие:

– Юдоль – это когда умирает тот, кто всех вспоминает?

– В Боге, Костя, нет ничего смертного. Он может только позабыть формулу «Я помню, что желаю помнить и вспоминать», которая есть Любовь.

– Юдоль – это склероз у Бога? – разочарованно тянет Костя.

– Бог перестаёт вспоминать…

Теперь хотя бы понятно, почему Сатане так важен утраченный Безымянный. Он детонатор Юдоли.

И я бы, милая, дополнил, что Сатана, который, со слов Божьего Ничто, в гордыне рубит под собой опору, не особо-то и виноват, ибо изначально задуман как встроенный в систему мироздания предохранитель, возвращающий ослабленного «уменьшенного» Бога к былому Сверхбытию. Но при этом Всевышний из милости ли или по какой-то иной причине ограничил Сатану, создав Агнцев – тех, кто может сорвать или видоизменить планы по разрушению Божьей Памяти…

– Коохчи фархо-ун нахтан-геш таеши шумару! Н-н-н-н-н! Ахор! Ахор лахтоб коохчи мору! Н-н-н-н-н!.. – скрипит по стеклу палец.

– На Куйбышевском металлургическом заводе освоено производство бурильных труб из высокопрочных алюминиевых сплавов! – энергично произносит Кириллов.

Мама заносит в комнату Веру, закутанную в пушистое полотенце. Наружу косички и довольное розовое личико. Верещит из хлопчатого кокона:

– А у Костеньки больше нет его безымянного пальчика! Я сама видела!

Мама, к счастью, не вслушивается в её слова, говорит, воркуя:

– Вера, полезай в норку! И Косте тоже давно пора в гнездо!..

Но Кости уже нет в комнате, он улизнул, как только Вера начала болтать лишнее.

В гостиной тишина, хотя телевизор включён. На экране Кириллов молчаливо перебирает листки с новостями. Эти шпаргалки всегда белого цвета, но сейчас почему-то ядовито-зелёные, точно из детского набора для поделок и аппликаций. Пауза длится непозволительно долго. На дикторе серый костюм и малиновый галстук. Лоб, искажённый линзой телекамеры, непропорционально высок, взлохмаченные волосы чуть вьются, точно у поэта. Лицо Кириллова, обычно спокойное, с едва уловимой улыбкой, теперь выглядит измождённым и печальным. Он будто постарел после того, как прочёл то, что напечатано на зелёных листках. Откладывает их в сторону и говорит, глядя на зрителей горячечными глазами:

– Больные серые будни идут унылой чередой. Они похожи на мрачные сны, безрадостные и утомительные, после них жить не хочется. Вчера так грустно стало. И ещё дождь пошёл и плакать захотелось. Пытаюсь поесть – кусок в горло не лезет. Закрываю глаза, и седая голова старика летит на меня. Открою – наплывает изображение смерти с косой. Приснилось, что беззубая старуха ласкала, было зябко и мерзко. Влетел ещё красный воробей с какими-то нептичьими перьями, точно из другого измерения, сказал, что он Главный. Может, и не сны это. Утром на столе увидел гигантского богомола или же кузнечика, в общем, какое-то насекомое. Зелёное, с радужными фасеточными глазками, длинными подвижными усиками, по углам головы жвалы, как клещи, – они шевелились, будто пережёвывали что-то. Я немного растерялся и хлопнул в ладоши, а богомол порхнул через зал на диван. Две пары лапок у него маленькие и с острыми когтями, задние – большие, мощные, а на концах вроде копытца со шпорами. Он посмотрел на меня и затрещал громко и будто осмысленно…

– Включат «Лебединое озеро»? – папа растерянно оглядывается на Костю.

Из спальни доносится песня в исполнении Веры:

Диктор Кириллов откашливается и берёт зелёные листки. Далее читает по ним. Голос звучит, как если бы он рассказывал про куйбышевский завод:

– Больные серые будни идут унылой чередой. Они похожи на мрачные сны. Куда ни пойду, тоска, как песок, хрустит под ногами. Белый морской песок, выгоревший от зноя и горя. Всё лишено смысла без тебя. А теперь о погоде. По сведениям Гидрометцентра СССР с неба летят мутные капли дождя. Просто наступила осень, унылая и безрадостная. Или же это моя любимая покинула меня и мир превратился в Юдоль. Все слова – толчёное стекло во рту. О, непостижимая, нежная, точно мох на лесных земляничных полянах. Тебя нет рядом со мной! Посмотри, как мне тяжело! Как больно, милая! Мои волосы поседели и стали цвета пепла. Берег нашего моря покрыл погребальных прах. Лишь ветер да вереск. Я один, в руке моей топор на длинном узловатом топорище. Бог хозяин Имён и Вещей. А Сатана не Имя, а Функция. Всякий, кто убоится, вмиг рассудок утратит и станет рабом Границы, не надо, милая, хватит!..

Изображение в телевизоре исчезает. Сперва шипят белые помехи, затем выскакивает радужная настроечная таблица с безжизненным техническим сигналом.

Вера поёт:

Спокойной Юдоли, дорогие телезрители! Бисмиллях, девочки и мальчики!..

Обозвал Сапогова раззявой – дескать, проворонил Божье Ничто! Между прочим, вообще не факт, что, оставь старик гвоздь при себе, выцарапал бы «рот». Он же исключительно ради обмана посоветовал такое Косте – в надежде, что мальчишка испугается боли и крови. А сам-то не планировал никаких экспериментов с гвоздём. И сомневаюсь, что они бы поладили – сварливый, тщеславный пенсионер и кладбищенский симбионт. На что Сапогову в напарниках «Частичка Божьей Памяти»? Ну узнал бы счетовод, что его стараниями грядёт Юдоль и все умрут. Как должен отреагировать на это верный поклонник Сатаны? По идее, криком «Ура!», «Аллилуйя! Нима!» – наконец-то Божий мир провалится в преисподнюю! И, соответственно, бросить все ресурсы на поиски улицы Нестерова, где в панельке на пятом этаже в кровати Клавы Половинки покоится копролитовый истукан. Но это если Сапогов действительно за Сатану…

Обывательская «воландовщина» превратила Машину Тотальной Аннигиляции в падшего Ангела, «Царя познания и свободы», небесного бунтаря и революционера. Но Сатана – отнюдь не фиаско небесного госпереворота с последующим бегством в подземную заграницу, не антиангелическое правительство в изгнании, поощряющее педерастов, инцест и зоо- и прочую некрофилию в пику ханжеской морали тирана Саваофа.

Как верно заметил в программе «Время» диктор Кириллов, – не Имя, но Функция! Воля к Погибели и сама Погибель! Вселенский Терминатор, а не Термометр убывания-возрастания Зла, который при желании можно перелицевать в измеритель Добра, где на обратном конце шкалы морщинистый кутюрье с брюзгливыми замашками стареющего гомика решает квартирные вопросы мастеров и маргарит, – мещанская пародия на Зло, творящее вялое благо! Неужто ради такого «Мятежного Духа» на перекрёстке трёх дорог в ночь со вторника на среду надрезают ритуальным кинжалом левый мизинец, как горклый дым выдыхая наружу душу, никчёмный божий дар?!

Истинный сатанист – не кабинетный почитатель Кроули, не болтун-гностик, чающий эры половой вседозволенности. В первую и единственную очередь это ненавистник всякого Бытия – как говорится, Seid ihr alle verdammt! В сатанизме нет фундаментального учения. Манифест (имейся таковой) заключался бы в единственном слове-руководстве: «Уничтожай!» Только по-настоящему, конкретно, а не на словах. Не безопасные интеллектуальные бездночки, а практика конкретного Зла.

Понятно, обычному смертному не по силам запустить механизм Юдоли, всё в итоге свершит Сатана. Но последовательному сатанисту доступно как минимум банальное убийство – простейшее отделение Имени от Тела, которое тоже Вещь. И лишь такому отрёкшемуся от жизни бескорыстному индивиду Тёмные оказывают всяческое тайное покровительство. Недаром серийные маньяки долго остаются неуязвимыми для закона и государства. Тот же Ефим Тыкальщик безнаказанно промышлял десяток лет, а Фигнера вообще не поймают…

Да, сатанизм – это одиночество. Сапогов всем нутром презирает коллектив, дружбу, семью, но ненавистником социума может быть и законопослушный социопат. Есть ли в счетоводе самоотверженная тяга к личной и всеобщей погибели?..

На столе, завёрнутая в газету «Известия», покоится петушиная башка. Старик ночью принёс её домой, как памятный сувенир, но, может, сгодится ещё для колдовства или снадобья. Надо бы сунуть башку в морозилку, пока не начала тухнуть. На облезлой полировке следы птичьих когтей и клюва, когда петух пытался обклевать драгоценный палец…

Сапогов допивает остатки чая, которым поперхнулся, прежде чем отрыгнул сатанограмму. Оттянув лямку майки, Андрей Тимофеевич изучает выскочившую за ночь бледно-гнилостную «медаль», похожую на кошачью морду в профиль, и «эполет» на плече. Более старое пятно на колене, появившееся днями раньше, теперь напоминает контурами восьмиконечную звезду. Неясно – кожная зараза или награда? Андрей Тимофеевич предпочитает думать, что это всё ж особые бесовские знаки отличия. Уточнить бы у кого знающего…

Представитель колдовского мира, с кем Сапогов успел кое-как сойтись, – Макаровна. Старик попутно вспоминает недавнее эротическое сновидение с преображённой ведьмой и розовеет от смущения. Хотя стыдиться нечего, во сне он показал себя молодцом – настиг, овладел. К примеру, с Лизанькой у него ничего путного не получалось даже в стране грёз – больше смеха, чем греха…

Сапогов мается до полудня, а потом начинает собираться в гости. Во-первых, продемонстрировать палец Сатаны! Кто ещё из малочисленных знакомых Андрея Тимофеевича способен оценить грандиозный масштаб добычи?!

Во-вторых, сатанограмма – как не похвастаться, что его официально, на бумаге, приняли в колдуны! Чтоб лента не затрепалась, Сапогов аккуратно прячет её между страничек сберегательной книжки.

Можно также спросить у Макаровны, что означает «40/108». Узнать, есть ли у неё самой какой-то номер и опознавательные символы на туловище. В общем, предостаточно вопросов. И пусть расскажет заодно Сапогову о его новых возможностях и привилегиях! Теперь-то, когда счетовод нашёл палец Сатаны и поднялся в колдовской табели о рангах, ведьма поди не откажет ему в мастер-классе по чародейству…

Сапогов надевает парадный костюм – тот самый, в котором отлавливал Костю. В кармашек засунуты тёмные очки. Зачем? А поинтересоваться, нет ли у Макаровны лоскута савана, чтобы протиранием стёкол перенастроить в очках оптику, превратить их в своеобразный «мёртвоскоп», позволяющий видеть потусторонний мир. Нет гробового покрывала? Отличный повод пригласить Макаровну на кладбище. Прогуляться и заодно разжиться всем необходимым.

Счетовод долго прихорашивается у зеркала: укладывает лимонную седину на пробор, бреется станком с туповатым лезвием «Нева», втирает в потревоженные щёки одеколон «Шипр».

В коридоре хлопает входная дверь – это уползла в поликлинику временно живая Ида Иосифовна. Сапогов и так более чем в прекрасном расположении духа, а знал бы, отчего математичка всё утро подвывала, точно больная псина, вообще был бы на седьмом небе; ну, или каком-то его чёрном эквиваленте – круге Ада, означающем максимальный градус эмоционального подъёма.

Сапогов спускается во двор. Хулигански оглянувшись по сторонам, срывает с угасающего цветника Иды Иосифовны несколько вялых астр – не заявляться же к ведьме с пустыми руками! В «Гастрономе» покупает коробку грильяжа в шоколаде; на упаковке эффектная рыжая белка, как из «Лукоморья» Пушкина. Кроме прочего, конфеты недорогие, а счетовод скуповат. Мог бы и сообразить, что грильяж Макаровну скорее оскорбит, чем порадует, – не по старческим зубам лакомство. Ей бы чего помягче, суфле или зефир. А лучше преподнёс бы ведьме обмылок, которым покойника обмывали. Андрей Тимофеевич разжился сим ценным продуктом в соседнем дворе, когда помер ветеран. Его к похоронам дома готовили, в больницу труп не сдавали; раньше так можно было, милая, это теперь нельзя. А Сапогов, представившись однополчанином, проник в квартиру и пошарил, пока родственники не видят, в мусорном ведре. Там лежал среди прочего и обмылок; явно же не просто так в ведре оказался…

Сапогов скрепя сердце вернулся домой; нельзя в гости без нормального подарка. Половинку обмылка отломил, остальное завернул в газетку. Вот теперь полный джентльменский набор: букет, сладкое и полезная вещица.

В прошлый раз счетовода к порогу Макаровны привела нечисть. Дом помнит, этаж и дверь знает. Да только пока шёл к ведьминому бараку, растерял всё утреннее приподнятое настроение. А всё потому, что Андрею Тимофеевичу показалось, что с букетом и коробкой выглядит он предельно комично, как старомодный ущербный жених. Прям взбеленился Сапогов, хотел уже вышвырнуть прочь астры и конфеты – как раз у ржавых гаражей, где повстречал Рому с Большой Буквы; юрод проорал тогда что-то странным искорёженным голосом – словно бы в горло забулдыге вставили мегафон, как у спасателей на пляже. Однако ж пересилил себя Андрей Тимофеевич. Добрался, чуть постоял у подъезда, чтоб отпустили бешенство и стыд, а затем уже поднялся на второй этаж. Позвонил.

Певучий женский голос по ту сторону интересуется:

– Кто там?!

Сапогов вздрагивает, полагая, что ошибся подъездом, этажом или дверью. Но на площадке горит знакомая синяя лампа. В её химическом тревожном свете стены отливают пурпуром, точно высохшей кровью. Нет, никакой ошибки, это именно квартира Макаровны!

Может, какая-то внучатая племянница приехала в гости?

– Я э-э-это… – мямлит Сапогов. – К родственнице вашей. К Макаровне! Старый знакомый…

Дверь открывается. В проёме сияет удивительная красавица, похожая на актрису итальянского кинематографа. Да просто вылитая Анита Экберг! На ней кремовый, расшитый золотом халатик; изящные стройные ножки в отороченных пухом домашних туфлях на каблучке. Белокурые длинные локоны прихвачены обручем. Красавица, вроде как смущаясь незнакомого мужчины, прихватывает верх халатика, закрывая излишне откровенное декольте. На ногтях алый, цвета болгарского перца, лак. От его соблазнительного и вульгарного цвета у Сапогова спирает дыхание. А ещё пунцовая помада, стрелки и ресницы. Андрей Тимофеевич никогда не видел в реальной жизни такой будоражащей красоты! Пожалуй, только в недавнем поллюционном сне…

– Это мне? – дива берёт из руки оторопевшего Сапогова цветы и отступает назад.

Сапогов заходит в прихожую и не узнаёт обстановку. Там всё как в театре: паркет, дворцовые обои, бархатные шторы, хрустальная в золоте люстра – в общем, невиданное великолепие. Разве знакомая икона на своём месте, как и в прошлый визит, – с подсохшими следами слюны.

Сапогов кладёт на тумбу коробку конфет и с изумлением оглядывается. Входная дверь захлопывается с каким-то хищным лязгом, словно капкан.

– С чем пожаловали, Андрей Николаевич?! – девичий нежный регистр опускается в старческое тремоло.

Сапогов вздрагивает, механически поправляет:

– Тимофеевич…

Позолота, хрусталь и прочая роскошь осыпались трухой. Прихожая снова убога – никакого сияющего паркета, обоев с тиснением, шёлка и бархата. Но неизменен осквернённый Спас на стене.

– Тимофеич, значит? – усмехается бывшая красавица. Не итальянская актриса, а ведьма Макаровна во всём своём безобразии. – А мне давеча представлялся как Николаевич. Врал, что ли?

На седой, вислогубой, с рыбьими глазами старухе коричневый халат. Отёчные и венозные ножищи обуты в заношенные шлёпанцы. Морок кончился.

– Вовсе нет! – изворачивается Сапогов. – Это вы что-то напутали!

Счетовод избегает взгляда Макаровны. Андрею Тимофеевичу кажется, что ведьма в курсе про его эротический сон, в котором он куролесил с белокурой «Анитой».

Старуха тоже виду не подаёт, улыбается астрам:

– М-м-м, цветочки! Сто лет букетов не дарили…

Тут она, конечно, брешет. Не сто лет, а сроду не преподносили!

– С могилки поди собрал-то? – продолжает вредничать. – С порчей или просто так?

– Купил! – врёт Сапогов. – Без порчи!

– И конфеты мне?! Ой, бабоньки! – Макаровна зубоскалит по деревенской привычке. – Никак свататься пришёл, старый пень!..

– Что за глупости! – злится и смущается Сапогов. – Я по важному делу!

– Ладно, вытирай ноги, кавалер, да поздоровайся как положено со Спасом Саваофычем! – Макаровна показывает на икону. – Плюй!

– Тьфу, тьфу!.. – Сапогов осторожничает, лишь имитируя плевки.

Не потому, что боится какой-то там божьей кары. Не хватало оставить у ведьмы собственную слюну. Но зато подошвы вытирает на совесть. Половик, похожий на щетинистый загривок борова, издаёт негромкое довольное хрюканье.

Макаровна оглядывает Сапогова с ног до головы и одобрительно кивает:

– Побрился, причесался. Ну, выкладывай, с чем пожаловал! – Макаровна кладёт конфеты на тумбу, потом запускает рыхлый нос-картофелину в букет. Шумно тянет аромат. – Уж прости, дальше прихожей не приглашаю. Гостей не ждала, у меня не прибрано…

На самом деле ведьма шкурой ещё из-за двери почуяла, что Сапогов уже не тот нелепый восторженный «практикант», что недавно пил чай на кухне, выпытывая колдовские секретики. От седого чудака веет уверенностью и какой-то мощью. Поэтому и не прогнала, а, наоборот, устроила спектакль с собственным преображением и убранством…

– Что ж, можете меня поздравить!.. – горделиво начинает Сапогов.

Ему хватает выдержки не вытаскивать сразу Безымянный, а чуть потянуть для пущего эффекта.

А Макаровне кажется, что она уже догадалась, с чем пожаловал смешной старик. Ведьма заранее невысокого мнения о возможной сделке Тимофеича с Сатаной. Скорее всего, речь идёт о банальном душепродажничестве – самом кабальном формате договора. Ей даже немного жаль Сапогова, белобрысый чудак ей, в общем-то, симпатичен…

– Неужто Чёртов Крест нашёл и петуха чёрного зарезал? – на всякий случай уточняет ведьма.

– Совершенно верно! – кивает Сапогов. – Меня приняли!..

– В пионеры? – Макаровна всё ж больше усмешничает, чем насмешничает.

– Да в колдуны! – счетовод не понимает шутки и сердится. – Вы будто и не слушаете!..

Похоже, наивный Сапогов не понимает сути. Нельзя в одночасье и по собственному хотению сделаться колдуном, ведьмаком, чертознатом – как ни назови. Ну, недостаточно подкладывать неугодным поделы с порчей. Встречаются, конечно, редчайшие исключения, когда некрещёный родовой колдун по наследству получает свой дар, но разве это про Андрея Тимофеевича?

Знай Макаровна слово «инициация», сказала бы счетоводу, что полноценный маг – итог многих последовательных ритуалов: «раскрещивание», «чёрное причастие», «посвящение» и, наконец, «церковный закреп», ибо Тёмные и Сатана весьма не одобряют, когда людишки выгадывают себе лазейку для побега. После закрепа обратной дороги к боженьке гарантированно нет.

Макаровна интересуется:

– Ты крещёный?

– Понятия не имею. А это разве важно? – задумчиво отвечает Сапогов.

И тем самым подтверждает все подозрения Макаровны.

– Он ещё спрашивает! Если ты до сих пор под Богом ходишь, какой из тебя колдун?!

Старуха имеет в виду, что условно крещёный Андрей Тимофеевич тупо встроен в другую магическую матрицу. Тёмный эгрегор до какого-то момента может помогать метафизическому Ихтиандру с христианским лёгким и сатанинской жаброй. Многие так начинают, нашим и вашим, сегодня на погост за могильной землицей, завтра в церкву за причастием. Но такое положение не будет устраивать Силы вечно, и однажды они предложат выбор…

– Креста я не носил никогда…

Сапогов вспоминает родительские тени, сладковатый запах горелых спичек и чётко осознаёт, что в том незапамятном времени его не крестили. А вот тётка Зинаида, набожная паскуда, могла бы. Но тоже не сделала этого. На службы таскала, было дело, но никаких таинств над ним в церкви не совершалось. Андрей Тимофеевич запомнил бы. В общем, раскрещивать счетовода не надо.

– Ну, тогда ладно, – машет рукой ведьма.

Макаровна по месту рождения сельский житель, её окунали в купель. Поэтому ей пришлось себя раскрещивать. Она не знала как, но тёмные подсказали. Точнее, показали. Приезжала в район какая-то богоборческая агитбригада комсомольцев – с лица сплошь лупоглазые инородцы. Совали всем, кто помоложе, какие-то листочки с текстом, который учил, как отрекаться от Бога. Там даже была антимолитва: «Не верую ни в Бога-Отца, ни в Сына, ни в Святого Духа!» То ли видение было, то ли кто-то из чернявых, похожих на цыган приезжих надоумил, что надо крестик шесть дней носить между ягодиц. А в ночь на отречение выбросить в реку или просто любой водоём. Как вариант в полночь на перекрёстке встают ногами на Спаса и читают шестьдесят шесть раз «Нима Огавакул», а после выбрасывают крестик, что носили неделю под пяткой, через левое плечо. Методик много, суть едина…

– Нима Огавакул?

– Да, «Отче наш»! – поясняет Макаровна. – Только навыворот.

Помню, милая, уморительные дискуссии, мол, «Нима огавакул то сан ивабзи он…» действенней более раскрученного «Ечто Шан ежи исе ан хесебен…», потому что слова правильней выворачивать с конца молитвы.

Андрей Тимофеевич вообще новаторским путём пошёл, сочинив апофатическое «Отче Ваш». Он не слова выворачивает наизнанку, а смыслы, что куда изящнее: «Ваш Отче – не мой, вот чё! Ваш немой! Мой голосистый! Мой Отче – сильнее и чётче!»

– Ну! – говорит Макаровна. – Показывай, с чем пожаловал!..

Сапогов выуживает из внутреннего кармана, где коммунисты хранят партбилет, палец Сатаны.

– Ближе не подходите, а то знаю я вас!.. – осторожничает.

– Это что? – близоруко щурится Макаровна. – Ерунда поди какая-то…

– Что?! – возмущается во всю натуру Сапогов. – А глядите!..

И, повинуясь какому-то высшему импульсу, подносит резко палец к иконе – Спасу Саваофычу.

Безымянный вспыхивает внутренним чёрным светом – словно бы в его микрокосмосе произошёл ядерный коллапс. Под потолком со звонким хлопком перегорает лампочка. Страдальческие губы Спаса искажает гримаса муки, из заплёванных глаз по сусальным щекам течёт кровь цвета чёрного кагора – точно зрачки ему проткнули кохиноры Тыкальщика.

Ведьма с трепетом смотрит на умывающегося кровавыми слезами Спаса, потом на Сапогова и палец.

– Да ну!.. – только и бормочет, когда взгляд её наконец останавливается на самодовольном лице Андрея Тимофеевича.

Безымянный светится в сумерках прихожей вечным огнём Преисподней! И так же исполнен сатанинской гордости бывший счетовод.

– Неужто оно? – тихонько уточняет Макаровна, хотя всё прекрасно понимает. – Быть того не может!..

Сапогов важно кивает:

– Я бы не беспокоил по пустякам!

– Вот же моль белобрысая! – восклицает в восхищении Макаровна. – Где ты его раздобыл, старичок?!

– Там уже нет! – дерзкой прибауткой отвечает Сапогов. – Эпопея в своём роде. Хоть ЖЗЛ пиши в издательство «Молодая Гвардия». Могу пройти?! Угостите теперь чаем?!

– Рады дорогому гостю! – покладисто отвечает Макаровна, шаркая следом.

Пятки у неё шершавые и багровые, будто их натёрли кирпичом.

Конфеты с тумбочки тоже прихватила; ни словца ехидного не сказала, что, дескать, принёс счетовод несъедобный грильяж. А это чистая правда; разве обсосать шоколадный слой, а остальное выплюнуть. Сваренные в сахаре орехи твёрже гранита, выкрошат любые пломбы, сломают коронки…

– М-м-м! – лукаво мычит. – «Белочка»! Обожаю!..

Макаровна хоть и ведьма, а баба. Почувствовала в мужике силу, намёк на власть и тотчас поменяла отношение. Не лебезит, но и не ведёт себя больше как начальница. Впрочем, не стоит забывать, что она губительница и сволочь, доверяться нельзя. Что стоит ей улыбнуться, одарить комплиментом?..

Макаровна усаживает Сапогова и начинает хлопотать. Ставит астры в вазу, затем на плиту закоптелый эмалевый чайник со свистком. Из голоса удалила дребезжащую старческую осиплость, добавила свежести и нежности. Если отвернуться, можно подумать, что говорит молодая женщина.

– Удивил, Тимофеич, ничего не скажешь!..

Сапогов, как фокусник, снова лезет в карман пиджака. Макаровна видит потрёпанную сберкнижку и не может отказать себе в смешке.

– Денежки за проданную душу?!

– Лучше! – Сапогов достаёт из сберкнижки сатанограмму. – Читайте! Только руки вытрите!

Макаровна проводит ладонями по халату, берёт ленту:

– Принят под номером… Это что?

– Мне прислал Сатана! – гордо заявляет Сапогов. – Что я принят в колдуны!

– Почтальон такое принёс? – Макаровна разглядывает грязноватую полоску бумаги.

– Вы чего?! – удивляется Сапогов. – Какая почта? Уведомили по пищеводу! Я чай пил, поперхнулся и, извиняюсь за подробности, выблевал наружу вместе со словом «Юдоль». И теперь хотелось бы спросить, а какой у вас номер? И вообще, что он означает?!

На кухонной стене изломанная тень Сапогова. Над головой, видимо из-за букета астр, возникает подобие витых бараньих рогов – так уж наложились тени друг на друга. Как бы невзначай Макаровна отодвигает вазу в сторону. Рога остаются!

Ведьма ахнувшим нутром догадывается, что Сапогов не врёт. Действительно получил эту самую сатанограмму! И судя по тени от невидимых рогов на стене, адовый чин у старика бесовской или демонический. У обычных колдунов или ведьмаков чертячьи рожки, какие бывают у козлят, а эти – точно у матёрого горного архара…

На мгновение ум Макаровны застилает самая что ни на есть лютая зависть. Почему этот выскочка теперь номерной?! Без раскрещивания, чёрного причастия, посвящения наконец! Она-то всю жизнь гордилась, что дар ей передали. Это в сути то же посвящение, хоть и предварительное, без закладывания души. Но в любом случае произвести кого-то в колдуны может исключительно колдун; как и принять в пионеры имеет право лишь пионер, ну или комсомолец. А тут произошёл какой-то оскорбительный эксклюзив и кумовство со стороны эгрегора…

– И это ещё не всё! – продолжает хвастаться Сапогов. – Не поймите неправильно, но мне кое-что нужно вам продемонстрировать…

Сапогов расстёгивает несколько пуговиц и отворачивает ворот рубахи. Макаровна даже не балагурит, что раздеваться при ней Андрею Тимофеевичу будет позволено после свадьбы…

– Повылазило буквально за ночь, – Сапогов показывает пятна – «медаль» и «эполет». – Вот… И на колене ещё – как белая звезда с восемью лучами. Что бы это могло быть? У вас есть похожие пятна?

– Справку для бассейна не выдадут! – мрачно шутит Макаровна.

Ведьма в бешенстве. Сама не знает почему. Не в зависти дело, а в справедливости. Всю жизнь Макаровна пахала на Тёмных и не выслужила ни номера, ни отличительных пятен! А тут случайный выскочка-везунчик получил чуть ли не генеральские погоны! Судя по рогам и пятнам, он поглавнее Прохорова будет – у того рога козьи да всего одно пятно в виде кошачьего следа, хотя клянётся, что ещё «жабья лапка» на ягодице. В общем, если Тимофеич и продал душу, то явно не продешевил. А учитывая, что палец Сатаны кому попало в руки не дастся, белобрысый в ближайшее время станет главным колдуном по городу, региону или даже всей стране! Теперь и без пояснений понятно, как он проскочил демоническую растяжку-мину, поставленную Макаровной, – при таком-то покровительстве!

– Мои поздравления! – шипит старуха. – А я тут при чём? Ты зачем ко мне со всем этим богатством заявился?!

– Это же вы мне подсказали, что делать! – удивляется Сапогов. – На ум наставили! Как письмо Сатане написать…

– Да? – хмуро спрашивает Макаровна. – Или, может, тебе потаскуха блондинистая приглянулась и догонялки?

Всё-таки ведьма добивается своего, Сапогов даже не краснеет, а делается помидорно-пунцовым. Однако ж сон не предаёт. Да, реальная Макаровна стара и безобразна, чего стоят одни седые усишки, морщины, бородавка на подбородке, на верхней губе какая-то синяя гадость! Но преображённая дива, что убегала коридорами от сапоговского змия, а потом отдалась, – она прекрасна; как и та, что открыла дверь…

– Я помню, в прошлый раз получил от вас за слова благодарности затрещину… – торжественно начинает Сапогов. – Но готов выдержать ещё одну и снова вас поблагодарить, хотя это и означает «благо дарить», – полушутливо прикрывает рукой ухо и щёку. – Не деритесь!..

– Тьфу ты!.. – Макаровна криво смеётся. – Злопамятный, чёрт!..

И неожиданно для самой себя оттаивает. Всё ж ей приятны уважительные слова Сапогова, его благородный стыд. Хоть и застеснялся, а не отказался от совместной эротической фантасмагории.

– Ладно, хрен с тобой, моль! Только не зазнавайся! – грозит одутловатым пальцем. – Подумаешь, номерной с отличиями колдун! Одно название, а пороху и не нюхал! А у меня в подчинении не кто-нибудь, а погостные бесы! Ясно?!

– Не знаю, что за бесы такие, – признаётся Сапогов. – А зазнаваться и не думал. Я же к вам за наукой пришёл и советами!

– Погостные бесы – мои верные помощники и стражи! – поясняет Макаровна. – У меня две защиты от порчи стоит. Зеркальная и Бесовская! Когда ты подел свой из пластыря мастерил, погостники тебя первыми почуяли и ко мне на поклон привели!

– И много их? – почтительно интересуется Сапогов. – Бесов?

– Шестеро, и все именные!

– Это как?

– А на букву «Г»! – похваляется Макаровна; сроду о таком не откровенничала. – Гришка, Гринька, Гошка, Гунька, Генка и Герка! Будешь себя, Андрей Тимофеевич, плохо вести, они тебя за патлы оттаскают!..

Сапогов понимает, что Макаровна не всерьёз, а кокетничает. Поэтому терпеливо улыбается.

– Бесы эти всегда при вас?

– На кладбище своём. Но если нужны – тут как тут! Это только паразиты бессменно на загривке ездят.

– Мне бы тоже бесов завести или покойников! – шутит Сапогов. – На букву «А»!..

Ведьма снимает с плиты закипевший чайник. Садятся пить чай.

Старуха открывает грильяж. Интересно, как она с ним справится? Надо же, макает конфету в кипяток, а потом, размякшую, с шумом обсасывает – выкрутилась.

– Ах да, мадам, забыл, у меня ещё небольшой презент для вас! – Сапогов протягивает крошечный свёрток.

Макаровна разворачивает бумагу:

– Это что? – смотрит на бледно-розовый камушек, но не прикасается.

– Покойницкий обмылок, – небрежно поясняет Андрей Тимофеевич. – Думаю, сгодится в любом колдовском хозяйстве.

– Вот сюрприз! – восклицает Макаровна. – Так приятно!..

Старуха действительно обрадовалась гостинцу. Мыло и вода, которыми обмывают покойника, путы, которыми им подвязывают руки-ноги, иглы и нитки, которыми шили гробовую постель, даже стружки, оставшиеся от изготовления времянки или гроба, – это всё материал для наведения порчи. Каждый уважающий себя практик имеет подобный запас, и лишний ингредиент точно не повредит.

Макаровна предусмотрительно обмылок пальцами не берёт, использует для этого какую-то прихватку. И правильно, мало ли что на нём осталось, какие хвори да горести…

Чтобы не быть в долгу, нехотя приоткрывает шкаф с колдовскими закромами. Полки до отказа забиты вредоносным содержимым. Кроме прочего, на дверной планке, где у нормальных людей висят галстуки или пояса, какие-то верёвки с узлами.

Это, милая моя, наузы. Наколдовывается такая штука при выносе гроба или прямо на кладбище во время похорон. Сам колдун стоит неподалёку и крутит узлы на платок, тряпицу или бечёвку – всё с таким видом, будто опечаленный человек не знает, чем занять свои нервные руки. Важно, чтобы смерть была от несчастного случая или, допустим, жестокой болезни. Наговаривая особые слова, означенная смерть как бы архивируется в узлах на тряпичный носитель, а потом подбрасывается. Нечто подобное проделывает Сапогов со своими взрывоопасными бутылками с гневом или горем.

У Макаровны «подарочки» с онкологией, автокатастрофой и самоубийством.

– Что за вещица? – привстаёт с табурета Сапогов.

– Да науза… – неохотно тянет Макаровна.

– Не слыхал про такое. Можно глянуть?

Никому бы не советовал прикасаться к чужим наузам. Не уверен, что их можно безопасно передавать.

– Я б тебе, Тимофеич, одну подарила, но ты ей себе навредить можешь. Лучше научу, как вязать и что нашёптывать.

– А для чего они? – спрашивает Сапогов. – Порчи наводить?

Макаровна кивает:

– Можно и для отвода использовать, чтоб обратка не прилетела. Делаешь порчу, а наузу первому встречному всучиваешь. А за обмылочек ещё раз спасибо!..

Сапогов улыбается:

– Не вы ли меня, уважаемая Макаровна, учили, что «спасибо» – это «Спаси Бог»! Нам с вами спасения просить резонно только у Сатаны!

Ведьма подносит блюдечко к губам и сплёвывает обсосанный грильяж – будто выпал гниловатый зуб:

– От него тоже, старичок, помощи не дождёшься. Сатана никого не спасает…

– Это почему же?! – заступается Андрей Тимофеевич за начальство. – Кого попало он, может, и не станет выручать, а своих верных помощников уж точно в беде не оставит!

– Уверен?

– Не сомневаюсь! – убеждённо отвечает Сапогов.

– Романтик ты, Тимофеич. Как в народе говорят, на чёрта надейся, да сам не плошай! Ты же слышал, как сказал Валерьяныч. Сатана и себе помочь не в силах…

– Я что-то не пойму… – Сапогов резко отодвигает чашку. – Вы вообще за Сатану?!

Вопрос точно из фильма про Гражданскую войну или революцию.

– Я-то?.. – переспрашивает Макаровна. И придурковато, как Мона Лиза, улыбается. – Да как тебе сказать…

– Прямо!

– Ох, Тимофеич… – ведьма вздыхает. – Не обижайся, хоть и выдали тебе рога и пятна, но в делах наших ты ещё ни аза не смыслишь! Хочешь знать, за кого я? А за саму себя! И ещё за то, чтоб не умирать подольше!

Сапогов в замешательстве. Выяснилось, что для Макаровны Сатана не абсолютный авторитет…

– Вы же сами мне рассказали про Сатану, который упал и разбился! Вдохновили на поиски, научили, как душу продать, а теперь такое говорите!..

Старуха перебивает:

– Ну, во-первых, не я, а Валерьяныч! Он у нас по городу старший и всей дырой, – так колдуны называют место, где когда-то располагалась душа, – за Сатану. А во-вторых, видать, ты, Тимофеевич, вполуха слушал. Или подзабыл суть…

– У меня вроде склероза нет! – обижается Сапогов.

И они начинают вспоминать. Это похоже на пение дуэтом или игру в четыре руки. К памяти Сапогова присоединяется мнемонический ресурс Макаровны. Говорят же про близких людей, что они могут общаться без слов. Ведьма с Андреем Тимофеевичем на одной магической волне – видит в своей голове всё, что счетовод вспоминает, хотя нельзя, конечно, поручиться, что изображение идентично для обоих.

Сапогов удивляется, как негусто он вынес из той встречи. Дело не в возрастной забывчивости. Тогда он не был подсоединён к тёмному эгрегору и смог понять лишь то, что вмещал его ум. Ребёнок ведь тоже мыслит своим малым житейским опытом, а человек зрелый видит и понимает куда больше…

Счетоводу будто показывают кинохронику той знаменательной встречи. Узнаваем вкрадчивый голос Прохорова, сопение ведьмы Гавриловны, шорох листвы и разудалый радиоприёмник соседней пятиэтажки. Воспроизвелись, кроме прочего, вонь жареного лука из открытого кухонного окна и кисловатый душок подмышек Гавриловны.

В старых фильмах езду на автомобиле снимали с экраном, на фоне которого работают актёры. В сцене, что заново проживают Сапогов и Макаровна, реальны только они, а на «экране» Прохоров, Гавриловна, скамейки, барак, сопутствующие шумы и запахи.

Сам же рассказ ведьмака находится как бы вне времени. Его хронологию можно запаковать и в десять минут, и в вечность. Мироздание в пересказе Прохорова – космогония Великого Голода. А ещё божественного ауто- или эндоканнибализма. Это, милая, когда поедаешь родственников или соплеменников. Именно «пищевые» нюансы Сапогов и пропустил.

Бог в пустоте жрал сам себя, потом догадался отделить собственную часть и дать ей сознание. Не важно, кого он создал первым – Сынка или Подругу, но функция их была примерно такая же, как у зека-консервы, которого воры в законе берут с собой в побег через тайгу. Бог пользовал то Сынка, то Подругу, а они, чтоб не страдать, надоумили Всевышнего сотворить материальный мир и населить его существами, созданными по божественному образу и подобию. Бог так устроен, что не может питаться чем попало, у него нежная утроба и гурманский вкус. Он переваривает только себя: Богу богово. Душа же – пищевой элемент или, лучше сказать, фермент, который полностью устраивает божественный желудок с кишечником, ибо она соприродна Богу. В итоге, создав человека, Бог уже пожирал не самого себя, не Сынка с Подругой, а людское стадо, единственное назначение которого – быть пищей.

– Знаешь, что ест Бог? – вопрошает Прохоров. – Бог ест Свет. И Бог ест Любовь…

Омонимичность слов «ест» и «есть» не случайна. Отмечается она как в русском языке, так и немецком – в третьем лице: «Er isst» и «Er ist». У древних египтян существовало представление, что души умерших поедаются подземным богом-шакалом. Да почти все архаические представления о загробном предполагали, что боги питаются душами умерших. Бог поедает Свет и Любовь. Вернуться в объятия Отца – это быть съеденным им. Всё предельно просто, Андрей Тимофеевич…

Блуд между Подругой и Сынком тоже имел место. Только космический и иносказательный, не похожий на вычурные сны Сапогова или жалкое соитие, творящееся раз в неделю в спальне Костиных родителей. Вселенский Блуд можно назвать и Заговором, в результате которого Сынок был низвергнут и разбит, – как раз это Сапогов выборочно запомнил.

С Подругой у Бога возникла отдельная договорённость. Выращивание стада – дело хлопотное. Душа из любви и света должна правильно вызреть, а это требует заботы. Подруга занималась селекцией вкусных, калорийных душ. Ну и, соответственно, забой скота тоже ложился на её костлявые плечи. В награду за труды она получала плоть и выбракованные души в качестве пищи, а Бог забирал свой кондиционный рацион.

Подруга стала называться Смертью, Землёй, а Сынок – Люцифером. Нематериальная часть Люцифера (собственно Диавол), обитает в Пекле, а тело (Сатана) рассеяно по Земле. Когда Сатана соберёт своё тело, то соединится с астральной частью, поднимется на Бога, и наступит последняя битва. Кто победит – как бы неизвестно, ибо для земного измерения Апокалипсис впереди. Но в чертогах Господа нет времени и всё уже свершилось не в пользу Диавола; это если верить Библии. Но вдруг она ошибается, поповская книжка?

– Теперь ясно? – без слов спрашивает Макаровна. Или не она, а кто-то другой – Нечто.

– Вроде да… – умственно отвечает Сапогов. – В Сатане и Подруге живёт голодная частица Бога, поэтому они тоже нуждаются в человеческом корме.

В этой ереси «богоподобие» – не способность человека к памяти (как уверял давеча Костю Божье Ничто), а диетическое свойство его природы обращаться по смерти в Божью пищу.

Помню, милая, как давным-давно развлекал я колдовское наше сообщество рецептами блюд, которыми Бог балует себя. Пирог «Олимпиада-80» из девственниц и раскаявшихся епископов. Сто душ девственниц урожая 1980 года, три десятка епископов, желательно католических, жирностью не менее 70 %. Отделив раскаяние от греха и хулу от хвалы, замесить очищенных епископов до состояния экзальтированного помешательства. В отдельную ёмкость разбить сердца девственниц, осторожно помешивать против часовой стрелки. На основе епископальной массы делаются три коржа; выпекать по отдельности при двухста градусах духовности. Готовность проверять голгофским распятием – поверхность должна быть страстотерпной. Полученные коржи промазать взбитой смесью из девственниц. Верхний корж присыпать остатками грехов епископов; пирог пропитывается до второго пришествия. Когда-то веселило, а нынче и не смешно…

Ах да, ещё пресловутая свобода выбора. Бог, исправляя свой давний просчёт, создал Церковь и священство, чтобы через слуг с рождения подготавливать людское стадо к единственной питательной миссии. Правильно взращённые души после умирания отправляются прямиком в бессмертное брюхо. Диавол из мерзости подложил Богу свинью, наловчился совращать людей, сбивать с пути любви и света. Порченые, они не годятся Богу на стол, ибо грешники – невкусно и даже вредно, а вот неприхотливому Диаволу в самый раз. Это и есть единственная человеческая свобода.

– Помнишь костяного мальчишку? – продолжает ведьма менторским тоном. – Он просил у тебя в обмен на палец игрушку, в которой Волк ловит падающие яйца…

В пространстве воспоминания возникает дисплей «Электроники ИМ-02». Мультяшные Волк и Микки Маус мечутся между четырёх насестов, улавливая корзинами-желудками яйцеподобные души.

Сапогов понимающе кивает:

– В общем, Бог изначально хотел всё сожрать в одиночку. Но теперь приходится делить на двоих. Душа умершего поедается либо Богом, либо Диаволом…

– Погоди!.. – перебивает ведьма. – Ты ж вроде всё понял! Человеко-корм делится на троих!..

Смерть – вроде поставщика душ, за которые бьются Бог и Диавол; кто больше съел, тот и сильнее. Отнимая жизни у людей, Смерть часть душ оставляет для собственного пропитания. При этом Смерть ни на чьей стороне, у неё свой личный интерес. Рая и Ада не существует, а единственный смысл человеческого бытия в том, чтобы не умирать подольше…

– Получается, Ад – желудок Сатаны? – кисло уточняет Сапогов. – То есть, пардон, Диавола?

Не «желудок», как иносказательно объясняет тёмный эгрегор нечистыми устами ведьмака Прохорова, а квазимеон, пространственно-временная капсула разумного бытия, Атом и Вселенная. И Сатаны в Аду нет! Там Диавол! Который равен Аду, неразделим со своим антитворением, и не потому, что заточён в нём! Он и есть Ад! Сатана же – материальная проекция в земной универсум, только повреждённая. Поэтому приходится всякий раз назначать какую-нибудь демоническую или бесовскую сущность исполнять обязанности Сатаны – разумеется, до поры, пока не восстановится оригинал. И что примечательно, Диавол вроде бы Форма, то бишь Ад, но при этом изнанка Содержания. А вот Сатана, который по логике Содержание, – Форма навыворот; точно разумный мундир, являющийся оболочкой генерала и самим генералом.

По унылой физиономии Сапогова видно, что он ничего не понял. Но эгрегор терпелив.

Ещё раз, Андрей Тимофеевич! Божественная Троица – едина, Отец, Сын и Святой Дух. А Люцифер именно что ущербная расколотость во всём! Да, Диавол есть Сатана, и называть его так не ошибка. Но вот говорить Сатана, а подразумевать Диавола уже некорректно – в обратную сторону они не одно и то же! Расхожее Князь Мира – уместно в характеристике социального положения Сатаны и несостоятельно для экзистенциального статуса Диавола. Вместе они, Диавол и Сатана, – Люцифер, Двоица! Вкупе с временно исполняющим обязанности Сатаны – даже Недо-Троица, антибожественный фарс.

– Я окончательно запутался! – злится Сапогов. – Почему люди талдычат преимущественно про Сатану?

А почему асфальтовая дорожка к дому не пользуется спросом, жильцы предпочитают тропку между кустов под балконами? Привычка, стечение обстоятельств. Дело в том, что до своего Низвержения Люцифера звали Сатаниэль, что на древне-каком-то языке означает «сладкоголосый». Пресветлый серафим Сатаниэль отвечал за Литургию и пел Осанну Господу перед всеми ангельскими чинами. И благоговейно внимали Сатаниэлю ангелы и хором славили Создателя: «Свят, Свят, Свят!» Но однажды Сладкоголосый подумал, что если начнёт петь Славу себе, то Архангелы, Херувимы, Серафимы, Престолы, Господства, Начальства, Власти, Силы полюбят его так же, как и Бога, и он станет равным Ему. Завоёвывая пением сердца небесных жителей, Сатаниэль надеялся, что Бог будет вынужден, из-за популярности Сладкоголосого, сделать его четвёртой ипостасью. Что вместо Троицы возникнет Четверица. История певческого бунта известна, незадачливый Хормейстер и Солист низвергнут и в личине Диавола поёт вселенскую анафему самому себе в Аду. Звучит премерзко, ибо божественной красоты голос обитал в магическом окончании «эль», которое при падении разбилось, и Сатани-эль превратился, кроме прочего, и в Сатану. Что имеем по факту. Сатаниэля уже как бы и нет. Люцифер – это дуга трансформации Сатаниэля в процессе Низвержения, аккурат до расщепления на Диавола и Сатану. Которые одно и то же. И при этом такие разные!

С терминологией кое-как разобрались. Теперь ещё одна печальная новость для Сапогова.

– Ты, Тимофеевич, почему-то думаешь, что Нечистая сила – это такой дружный колхоз, а Люцифер в нём председатель…

Будем надеяться, счетовод уже понимает, что речь идёт о Двоице: Диавол – Сатана.

– Разве не так? – огорчается Сапогов.

Увы, Люцифер – монарх без королевства. И нечистые – не сплочённая многонациональная организация.

– Знаешь, сколько тёмных сил? Легион! – настойчиво поясняет Макаровна. – И никому напрямую не подчиняются!

– Почему?

В еретических средневековых трактатах, описывающих устройство мира инфернального, говорится, что Тьма создана не Богом, а предсуществовала задолго до него. Она во множестве наплодила тех, кого люди обобщённо стали называть Нечистыми. Кто-то полагает, что Тьма породила и самого Бога. Не забыла, милая, Кхулгана, Огиона и Эстизею? Не знаю, как обстоят их дела после поединка с Тыкальщиком. Если не растворились от истощения, то поглощены, наверное, какими-то рыскающими демоническими хищниками. Так вот, опущенные божки, к примеру, тоже потомство изначальной Тьмы; возможно, не настолько «тёмные», как представители Бесовского Царства, а «серые» или «призрачно-белёсые», вроде неупокоенных из чертогов Смерти. Вообще, порождения Тьмы называть «чёрными» ошибка, ибо они пришли из нехроматической реальности, начисто лишённой света. Их условный окрас – метафизическая мимикрия под цвет…

Но как бы ни было, Ад – ничейные территории. Прокажённые его просторы заселены всевозможными тварями, как собачья шерсть блохами. Часть – действительно демоны, бывший ангелический чин, преображённый низвержением и неземным страданием. Их много, но они не составляют пресловутое воинство Люцифера.

Человека животворит телесная оболочка. А вот падшие ангелы, лишившись своих прославленных тел, стали призраками, загнанными в мистическую резервацию. Выглядят демоны ровно так, как слепило их за века тревожное людское воображение, – гибриды насекомых и пресмыкающихся: красноглазые, с рогами, клыками, крыльями и копытами. Даже Ад с его уродливыми ландшафтами меряется человеком! Сатана-Диавол посрамлён и в этом…

Демоны, как все божьи креатуры, поражены скверной голода. Кормятся ужасом, му́кой, отчаянием, рыщут в поисках душ, отторгнутых Богом, Диаволом и Смертью. Жертвы – ментальные сгустки, лишённые индивидуальности, которые и душами сложно назвать; отражения, корчащиеся тени, отдалённо напоминающие людские силуэты. Но демоны не побрезгуют и ослабевшими сородичами – наследственный божий эндоканнибализм.

– Сожрут и не поморщатся! – хихикает Макаровна.

Вход в человеческое измерение для нечисти закрыт. Гипермерен вроде только Люцифер. То есть может находиться в тонком мире как Диавол и в материальном в виде копролитового карлы.

Демоны не имеют на Земле реального физического присутствия – только голографические проекции. Но в материи частенько образуются прорехи – «врата». Открываются они, как правило, ключами страдания. К примеру, маг, желающий призвать демона, специально зверски замучивает ритуальную жертву – животное или человека. Чем интенсивнее, изощрённее пытка, тем крупнее разлом. Иногда врата отверзаются сами – в периоды войны или просто в месте массовой гибели людей.

Легион бесов возможен, а вот демоническая армия – оксюморон. Демоны – одиночки. Большинство люто ненавидит Люцифера за выпавшие муки. Бедолаги поставили своё будущее на карту его победы и потеряли всё! Он, как Гитлер, ложью и гордыней подставил всех соратников.

Но и демоны и бесы выполнят волю Люцифера, если их правильно принудить. Погостное же Царство мертвецов вообще живёт особняком, подчиняясь лишь Смерти-Земле.

Черти, мелкие падальщики, созданы энергиями Ада. Колдун когда заключает договор, то получает в четвёртом измерении статус чёрта. На духовном уровне у него даже вырастают рожки и копытца. В обычной жизни они не видны, разве только в виде тени. Макаровну недаром потряс размер тени рогов у Сапогова – затрепетала старая стерва!

– Наши шутят: «Выстрадал адову прописку и паспорт чёрта!» – улыбается ведьма.

В общем, Диавол – генералиссимус, не имеющий даже разгромленной армии. А Сатана сколь велик, столь и «одинёшенек», как плаксиво отметила Гавриловна. Спит, бедолага, в советской панельке, делит кровать с мумией алкоголички Клавы Половинки – не жив, не мёртв, аки мурлыка Шрёдингера. Из его извращённых посмертных сновидений в окружающий мир просачивается Юдоль, навевающая кошмары, от которых у особо чувствительных обитателей Земли вылезают волосы, кровоточат дёсны, а на теле появляется нездоровая пигментация.

Хотя не так уж и одинок Сатана. Клава Половинка, мёртвая невеста, чем не компания?! В этом мы с ним чем-то схожи, милая…

– Не из гордыни!.. – вскрикивает в волнении Сапогов. – Но самое лютое одиночество во Вселенной – это я! – и ударяет себя бледным веснушчатым кулаком в грудь. – Я! Я! А не Сатана!.. Извиняюсь, что перебил!..

– И главное!.. – итожит Макаровна. – С Богом и Люцифером нельзя по-настоящему договориться, рано или поздно сожрут. Вот и смекай, стоит ли им служить?!

Сапогов мрачнеет:

– И какой выход?

– А сделать так, чтоб тебя жрать не хотели!

Восстановленная сцена с Прохоровым – совместное творчество Сапогова и Макаровны. Но ведьмак в своём рассказе ничего не говорил о Третьей Силе – Костлявой Подруге. Это уже Макаровна привносит «феминистическую» повестку.

– Смерть кое-что разрешает для своих!

Что хочет донести старуха: без разницы, кто ты, церковник или колдун, важно лишь, с каким из ресурсов ты в итоге заключил союз! А Силы не две, а три: Бог, Диавол-Сатана и Смерть. Главное в жизни – как можно дольше не умирать. Или умирать не до конца, ни в Бога и ни в Сатану…

Знай Макаровна учение Будды, сказала бы Сапогову: «Кто смотрит на мир как на пузырь или мираж, того не видит Царь Смерти».

– Стань несъедобным! – восклицает ведьма.

Или не она. Неизвестно, кто говорит.

Короче, среди слуг Нечистой Силы есть избранная каста – те, кто не поглощается ни Богом, ни Сатаной, ни Смертью. «Несъедобный» – как «солёный огурец» из детской поговорки, который по полу валяется и никто его не ест. Смерть позволяет своим верным слугам не умирать, а пребывать в пространстве, которое не «желудок», а «зоб», как у пеликана; особое хранилище, в котором они целёхонькие будут куковать вечность. Макаровна, похоже, намекает старику, что она из этих самых «несъедобных». Ну, или стремится к этому и выслуживается.

Сеанс в пространстве тёмного эгрегора закончен. Сапогов и Макаровна снова на ведьминской кухне. В реальном мире прошло совсем немного времени, будто чуть помолчали.

Андрей Тимофеевич задумчив. В обновлённой мудрости избыточно печали.

– И всё-таки я за Сатану! – решительно заявляет непробиваемый счетовод, прижимая ладонь к груди – там, где внутренний карман пиджака и свинцовая тяжесть Безымянного.

Макаровна поводит рыхлыми плечами:

– Каждый сам решает, кому служить.

– А Гавриловна тоже несъедобная? – осторожно спрашивает Сапогов.

– Она-то?! – игриво переспрашивает Макаровна. – Сдобная! Всей «дырой» за Ад и Валерьяныча. Лучше бы тебе за ней приударить, старичок! – смеётся.

– Опять вы за своё! – с раздражением говорит Сапогов. – Одно бесстыдство на уме!

– Смешной ты, Тимофеич! – веселится Макаровна. – Ну сходи пообщайся! Они сейчас все про Юдоль друг другу талдычат – мол, грядёт пришествие Сатаны!..

Теперь понятно, с чего вообще Прохоров снизошёл до Сапогова! Слово «Юдоль» прозвучало для ведьмака чем-то вроде пароля. Интересно, если бы сатанисты услышали Правду о Юдоли, были бы они настолько воодушевлены грядущим «антицарством»?

– Просто хотелось бы узнать мнение, как говорится, единомышленников! – поясняет Сапогов. – Палец показать. Вдруг что полезное скажут…

– Как раз сегодня слёт! – хлопает себя по лбу Макаровна. – Во Дворце культуры в шесть часов вечера!

Да, такое удачное стечение обстоятельств, милая! Одно к одному. Антидуховный рост Сапогова совпадает с колдовским календарём. В последнюю среду сентября у служителей Тьмы ежегодное профсоюзное мероприятие. «Слетятся» колдуны со всего города и области, молодёжь и постарше.

– И что будут делать?

– Тимофеевич, ты как с луны упал!

Отчитаются о проделанной работе, обменяются опытом, заведут полезные знакомства. Программа разнится, иногда на слёте проводят обряды посвящения. И даже товарищеские суды над провинившимися.

– Валерьяныч лекцию прочтёт! – добавляет Макаровна. – Наведайся, не повредит точно.

Слёт функционирует ещё в формате клуба знакомств. После докладов всегда танцы или концерт самодеятельности.

– Может, подыщешь себе молодуху! Не всё ж во сне за девками бегать!..

Сапогов заливается краской и отпивает обжигающий глоток чая; от смущения весь рот обварил.

Сбила с толку ведьма своими сальностями. Начисто забыл Андрей Тимофеевич, что собирался спросить. К примеру, что означает «40/108» в сатанограмме? Какие преференции у Андрея Тимофеевича как номерного колдуна? И про погостных бесов тоже хотелось уточнить, и насчёт савана, чтоб сделать из солнцезащитных очков «мёртвоскоп». Даже чай не допил, попрощался и ушёл.

А ведьма могла бы рассказать, что колдовство теперь само потечёт в руки к Сапогову. И любая порча, проклятие, оморочка как по маслу, лишь бы заклинание в рифму: «Чернокнижник конопатый извёл девушку Гекатой! И её разорвало по законам Буало!» – прям про нас тобой…

Непонятно, зачем старуха смущала Сапогова, предлагая переметнуться в касту «несъедобных». Он заключил кровавый договор, всецело принадлежит Сатане – даже выдали «генеральские» рога и пятна…

Хотя погодите! Послание вообще-то целиком написано красной шариковой ручкой, которую Сапогов спёр у Иды Иосифовны! И текст был альтернативный – не обычное «Прошу принять», а хамоватый полушантаж: «Дорогой Сатана, твой пальчик у меня». Не договор в сути, а просто письмо-оповещение. А с юридической стороны сделка, не соответствующая закону и прочим иным правовым актам, является ничтожной, то бишь недействительной.

Похоже, все свои преференции от Сатаны Сапогов получил авансом. Или же счетовод происхождением заслужил право называться «номерным». Никому неведомо, кем были загадочные родители-тени. Может, какие-то статусные колдуны, впавшие в опалу и сгинувшие среди чёрных болот, а Сапогов, тайный наследный принц, не зная семейной тайны, под старость вернул всё, что ему причиталось по праву рождения. В общем, Сатане, чтобы прижучить Андрея Тимофеевича, не помешали бы предыдущие письма, сколько их там было, около пяти, они хоть кровью подписаны…

Сапогов в невесёлых раздумьях тащится домой. Всё пытается вспомнить, крестила ли его тётка Зинаида. Ведь если продал душу (старик сам запамятовал, что письмо написал ручкой, а не кровью), то после кончины Отец и Сынок просто разорвут его. Опасения Сапогова не лишены оккультной логики. Душа или дух, как ни назови пищевой сгусток «любви и света», отправляется на стол к тем силам, с которыми человек при жизни сотрудничал. Немудрено, что конфликтующие эгрегоры, как псы, раздирают ушлую душонку на куски. Это при том что «душа» – субстанция неделимая, то есть терзать её и жевать будут весьма долго. Вот они и есть вечные муки и скрежет зубовный, которыми пугают попы́ в церквях. Праведников-то Бог сглотнёт не разжёвывая – такая альтернатива…

А Макаровна, надо сказать, под огромным впечатлением от встречи. Выпроводив Сапогова, тотчас стала собираться к Гавриловне. Старухе аж неймётся – хочется почесать языком. Был бы телефон, позвонила бы и взахлёб рассказала, что давешний смешной старикан, который спрашивал, как продать душу, оказался не промах, нашёл четвёртый недостающий палец Сатаны!

– Какой он?! Ладный! Чёрный! Изнутри адовым пламенем светится! Спаса Саваофыча, что у меня в сенях обретается, аж перекосило от него – умылся кровавыми слезами! – вот что прокричала бы в трубку ведьма.

Только нет у Макаровны телефона. Связь не провели даже к многоэтажкам, где проживает Костя с сестрой и родителями. Что говорить про какие-то бараки, которые через год-другой пойдут под снос? Ведьма наряжается в гости и кряхтит от нетерпения.

К колдунам на слёт старуха отрядила Сапогова из любопытства. Интересно, как столпы городского ведьмачества, тот же Прохоров, отнесутся к выскочке Тимофеичу, что скажут про палец?!

Летом, когда зной неподвижен и осязаем, хорошо подобрать семечко-парашют какого-нибудь растения. Не крылатку клёна или липы, они ещё и не вызрели, а именно пух, как у одуванчика. Встречаются также полевые сорняки вроде чертополоха с соцветиями, похожими на клочки кроличьего меха. Надо подкинуть и дуть снизу, не давая семечку упасть. Если продержаться минуту, можно вызвать ветер – магическая начинка явления анемохории, размножения растений по воздуху…

Не войти в одно и то же лето дважды. Мне кажется особенно трагичным это знание. Мы сели в электричку, родители и восьмилетний я. Не помню, куда поехали, в Королёв или Серпухов. Шли от станции по пыльной одноэтажной улице. Зеленели лопухами огороды, стёкла теплиц стреляли по глазам «зайчиками». Свернули в заброшенный сад. Под горбатой яблоней плесневел покосившийся дощатый стол и две скамьи. От калитки тропа вела к оврагу, затем резко наверх.

Внезапно мы выбрели на холмистый простор, заросший ковылём. Поднялись на вершину ближайшего кургана, и оттуда стало видно всё до самого горизонта! Блестела река, плыл воздух, травы волнами катились к лесам, таинственным посёлкам, водонапорным башням.

Тогда я впервые по-настоящему разглядел облака. Раньше, конечно, я их тоже видел, но совершенно иначе, будто не понимал. Большие и белые в пронзительном голубом небе облака были пухом семян, которыми размножает себя бытие, вечность…

Я сообщил родителям, что напишу однажды книгу. Они, улыбаясь, спросили: «О чём?» Я сказал, что знаю только самые последние слова, которыми её закончу.

«И какие же слова?»

И я ответил: «Было лето».

Давно собирался рассказать про анемохорию, облака и книгу, милая, и всё не успевал.

Диктор Кириллов тоскует за рабочим столом в останкинском кабинете. На бледный выпуклый лоб пала седеющая прядь. Тонкие длинные пальцы перебирают связку писем; это зрительская корреспонденция, что каждый день поступает в редакцию.

Унылая вереница больных серых будней. Они похожи на мрачные сны, однотонные, безрадостные. От этого жить не хочется. Вот и осень пришла, а в лето не воротиться. Изначально совершенное вдруг обрело изъян; к чему невозможно было дотянуться, оказалось доступным, но чудовищно хрупким; небывшее сделалось прошлым. То ли кости грудные ноют, точно внутри каждого ребра гуляет вёрткая проволочка, то ли это душа так болит? Как же грустно, родная моя!..

На столе стакан крепкого, точно дёготь, чаю и пончик с осыпавшейся пудрой. Кириллов вскрывает конверт с красными буквами АВИА и изображением космонавта. Письмо на двух листках размашистым, витиеватым почерком.

«Уважаемый Леонид Игоревич! К Вам обращается Николай Семёнович Суханкин из Калуги, кандидат технических наук и инноватор, с важной информацией, которая должна заинтересовать Вас и наше советское телевидение. Мало кто знает, но последние годы всех людей на Земле поразила эпидемия хронического отупения, сокращённо ЭХО. Эпидемию игнорируют и не борются, поскольку от неё не умирают. Но вред народному хозяйству она приносит огромный. В СССР больше всего от ЭХО пострадали Закавказье, Средняя Азия и прибалтийские республики. Жители чернозёмных регионов также попали под воздействие ЭХО, в результате чего их разум во многих случаях просто перестал работать. Вот почему нужно как можно быстрее включиться в активную борьбу с ЭХО…»

Кабинет Кириллова затерялся посреди лабиринта этажей и коридоров. Стены до середины покрыты деревянными панелями. На потолке плафоны из матового стекла, такие в метро до сих пор, а настольная лампа точно старушка-вдова в платке – плачет и плачет. На зелёном в древних кляксах сукне мраморный чернильный прибор, хотя в обиходе давно шариковые ручки.

Кириллов трёт висок, в котором покалывает мигрень, и начинает второй листок от инноватора из Калуги.

Тикают настенные часы. За шкафом знамя для майских и ноябрьских праздников. На гвозде треугольный вымпел – «Лучшему Диктору». С выключенным звуком работают сразу два телевизора, первая программа и вторая. Сделано это специально, чтобы сотрудники знали, что в данный момент транслируют.

За окном стоянка автомобилей и панельный корпус, где расположены съёмочные павильоны и студии. На третьем этаже вдруг распахнулось окно, высунулся ребёнок в шутовском колпаке звездочёта и попытался выброситься, но ему не дали, схватили за шкирку и втянули обратно; видимо, записывают детскую передачу или снимают «Ералаш».

Кириллов улыбается инциденту. Понимает, что стал невольным свидетелем творческого срыва; такое случается сплошь и рядом у артистов, хоть маленьких, хоть взрослых. Это добрый знак, значит, у крохи-самоубийцы проснулась совесть, заговорила душа…

– Держись, дружок!.. – ободряюще шепчет Кириллов. – Ещё будут светлые минуты. Главное – верить в лучшее и не опускать рук!

– Леонид Игоревич!..

Постучалась редакторша Татьяна Лианозова. Сегодня она в красных туфлях, а синее в рюшах платье похоже на японский халат; причёска же всегда одинакова, точно это парик. В руке неизменная плитка шоколада, к которой она украдкой прикладывается, как иной выпивоха к бутылке.

– Вас срочно вызывает… – редакторша выразительно смотрит наверх, подразумевая наивысшее начальство.

– Неужто Лапин? – содрогается духом Кириллов.

– Георгий Сергеевич… – молочным от шоколада шёпотом подтверждает Лианозова.

– Ещё одно письмишко, и пойду…

За решётчатым окном бетонная спица Останкинской телебашни. Там, на самом верху, в «стакане», приёмная Лапина, председателя Гостелерадио СССР.

Кириллов догадывается, почему его приглашают на ковёр. Вчерашний выпуск программы «Время». Но ведь не было никакого самоуправства; кто-то же принёс и положил ему на стол эти чёртовы ядовито-зелёные листы, которые запропастились после эфира; теперь поди докажи…

На конверте изображение рябинки и шестикопеечная почтовая марка.

Кириллов засовывает недочитанное письмо в конверт, прячет во внутренний карман пиджака, мысленно отвечая Маргарите.

Кириллов идёт по коридору, приветливо кивая встречным сотрудникам. В ответ любопытная настороженность. Никто до конца не понимает, что это было вчера – безумный экспромт или же тайное указание сверху? Теперь все выжидают, пронесётся ли гроза над кудрявой головой Кириллова. Он и сам ощущает сгустившиеся тучи…

Из курилки между этажами доносятся женские голоса. Кириллов сворачивает туда, чтобы унять внутреннюю тревогу. Малознакомая редакторша из «Сельского часа» сосредоточенно дымит крепкой папироской. Лицо славное, очень русское, только платочка не хватает на плечах. Рядом Лианозова.

– Не помешаю? – спрашивает Кириллов; пальцы чуть дрожат, и сигарета долго не вытаскивается из пачки.

Лианозова деловито рассказывает:

– Утром на рынке была. Там несколько лотков стоит с молочными товарами. Я подхожу к первому лотку и прошу: «Творога грамм триста». Продавщица отвешивает и говорит с армянским акцентом: «Возьмите ещё молока, такое вкусное». А я отвечаю, мол, спасибо, молоко не пью, да и некуда его перелить. И тут она начинает плакать, нервно поглаживая творог! Плачет и злится, мол, никто не берёт молоко! И ещё проклинает кого-то! А потом вытянулась и заявляет в отчаянии: «Страшные люди рядом стоят! Я против этих колдунов ничего сделать не могу!»…

Кириллов чувствует неловкость, точно подслушал запрещённое. Чтобы не молчать, произносит своим чарующим голосом советской повседневности:

– Я недавно видел старушку, которая продавала из картонной коробочки батарейки. А в руке держала свиную ножку, как скипетр. И пела ещё негромко. Мне сначала показалось, что по-французски, и я был потрясён и растроган! Что-то вроде «Томбе ля неже» Адамо. Потом прислушался, а фраза русская: «Я-тумба-от-трюмо! Я тумба от трюмо!»…

Кириллов совершает танцевальные па в надежде, что женщины усмехнутся. Диктор через силу улыбается неловкой ситуации, добивает сигарету и откланивается. Лапин ждать не любит.

Во всех справочниках пишут, что башня высотой в полкилометра. На самом деле это не так. Подобную конструкцию строители не осилили, «спица» от силы сто пятьдесят метров, примерно как и легендарное шуховское детище из металла. Но проектировщики применили оригинальный оптический трюк. Они уменьшили масштаб всего вокруг, построили маленькие дома, изображающие высотки, высадили карликовые деревья. Поэтому, когда Останкино снимают с вертолёта, башня действительно выглядит гигантской. Кириллов помнит, как подписывал специальную бумагу о неразглашении реальных размеров телебашни. И остальные сотрудники тоже ходили в отдел.

На входе в башню проходная. Никому не нужно объяснять, кто такой Кириллов, однако бесстрастный человек в милицейской форме тщательно проверяет пропуск – вдруг пожаловал загримированный враг.

В «стакан» поднимает комфортный скоростной лифт, но Кириллов предпочитает неспешную лестницу. Десять минут восхождения помогают собраться с мыслями.

Диктор стучится. Сперва – кабинет секретарши Лапина Ангелины Максимовны Кербер, которую останкинский люд (за глаза, разумеется) величает Цербер. Эта суровая, чиновничьего облика дама всегда одета как для гроба – ни одной цветной весёлой нотки, лишь чёрные да серые тона. Оробевшему Кириллову кажется, что он ненароком угодил в телехронику шестидесятых годов.

Формально приветливая, Ангелина Максимовна в этот раз глядит цепной овчаркой. Кириллов понимает, что проштрафился, и серьёзно.

– Георгий Сергеевич ожидает! – сухо произносит Кербер, отворяет дверь, украшенную гербом Советского Союза.

Секретарша скромно занимает осьмушку «стакана». Остальное полукруглое пространство – величественная приёмная Лапина. Благодаря прозрачным стенам-окнам во все стороны открывается удивительный вид на Москву.

– Добрый день, Георгий Сергеевич… – здоровается Кириллов. – Вызывали?

За помпезным столом с тремя правительственными телефонами восседает сам Лапин. Глава советского телевидения лысоват, в массивных роговых очках.

– Ну здравствуй, Леонид Игоревич! – тонкогубое лицо расплывается в брезгливых начальственных морщинах; на лацкане пиджака депутатский значок. – Ты что ж это, друг ситный, совсем на старости лет рехнулся?!

Слово забавное – «рехнулся», а в голосе угроза.

– В каком смысле, Георгий Сергеевич? – спрашивает на всякий случай Кириллов.

– Это что вчера было?! – рявкает Лапин.

– Я думал, текст сверху утвердили… – Кириллов, избегая ядовитого взгляда, смотрит в сторону парка ВДНХ – на устремлённую ввысь сверкающую серебряную ракету.

– Нет, друг ситный! – Лапин звонко хлопает ладонью по столу. – Этот номер у тебя не выйдет! Свалить всю ответственность на меня!.. Не пройдёт!

– Да я не сваливаю, Георгий Сергеевич. Я правда решил, что специально так… Чтобы всех, ну, что ли, пожалеть!.. Всю страну! Я же это очень хорошо понимаю!..

Кириллов нервно теребит кончик серого галстука. В нём он вчера был на злополучном эфире.

– Пожалеть?! – Лапин выскакивает из-за стола.

Пиджак расстёгнут, верхняя пуговица штанов тоже, а на ногах серые носки, один с дыркой. Видимо, ступни взопрели от туфель, Лапин их скинул, а надеть к приходу подчинённого забыл.

Кириллов говорит сбивчиво, торопливо:

– Кажется, Бог у нас не прочь пошутить. И ещё он немного ревнивый, ну, совсем слегка. И смеётся иногда, я точно знаю, и плачет, и вздыхает! Растения полевые любит! Ромашки, васильки, мышиный горошек, мятлик!..

– Так… – страшно и тихо произносит Лапин. – Так… Продолжай…

– Помните, у Сологуба?!

– Не помню! – режет Лапин.

Он вообще не знает, кто такой Сологуб. Тем более и не Сологуб, милая, это я сочинил…

Кириллов молитвенно складывает ладони:

– Знаете, Георгий Сергеевич, мне ведь всех на свете до слёз жалко! Даже капиталистов американских! Я же понимаю, что бизнес этот чёртов для них вся жизнь! И медведей белых жаль, потому что льды тают! Собак бездомных! И если я читаю литературу, просто художественное, то автору тоже очень сочувствую, он так мучился, старался! Всегда пишу потом на последней страничке, где выходные данные или оглавление: «Большое спасибо, мне очень понравилось!» В магазине продуктовом в «жалобной книге» хвалю обслуживание и товары! И за вас у меня так сердце болит! И за Горбачёва Михаила Сергеевича! За него особенно, потому он самый несчастный человек на Земле!..

– Как прикажете вышесказанное понимать, Леонид Игоревич?.. – переходит на «вы» Лапин; это максимально дурной знак.

– ЭХО! – осенённо восклицает Кириллов. – В письме прочёл сегодня! Эпидемия хронического отупения! Это она всё! Мы должны помочь стране и человечеству!

– От вас заявление по собственному желанию! – сухо произносит Лапин и отворачивается. – Вчерашним числом! Пропуск и ключи от кабинета сдайте на проходной! Свободны!..

Кириллов хочет что-то сказать, но горло пересохло. Он просто кивает.

– И не забывайте о подписке! – добавляет Лапин со зловещей интимностью в голосе. – У неё нет срока давности, она бессрочная!..

Министр намекает, что, даже уволенный, Кириллов обязан до конца дней держать язык за зубами – молчать про истинные размеры башни.

А никто и не собирается трепаться. Кому интересно, что останкинский вавилон – архитектурная иллюзия, а в «масштабных» высотках потолки всего полтора метра, и ходить там можно только согнувшись в три погибели? Да что Останкино, если всё советское бытие – телевизионный сон, грёза о светлом будущем.

Спускаясь по винтовой лестнице, Кириллов уже не ведёт счёт ступеням.

«Почему мне всё равно? Даже стало легче на душе. Может, и правда отупение?.. Какой сегодня день? Неужели среда?..»

Мир будто накренился куда-то вбок и летит, или это голова пошла кругом? Всё такое зыбкое, смешное и страшное одновременно.

Уменьшенные корпуса заканчиваются миниатюрными гаражами, точно построенными для детских машин с механическим педальным приводом. В витрине съёмочного павильона отражаются аллея карликовых тополей и сам Кириллов.

Диктор переживает эффект дежавю. Он определённо видел такую же суетливую фигурку. Но где, когда?.. И вдруг вспоминает. Очень давно, в нежном детстве. Но это был не человек, а голубь. Очень похожий на маленького озабоченного мужчину в плаще, что переминался, заложив руки за спину, – прям как сейчас Кириллов. Завидев меня на дорожке, голубь не упорхнул, а бежал в кусты. Шуршал там страхом и одиночеством, потом затих. Я опустился рядом на корточки. Ветки росли слишком плотно, и голубю некуда было податься – сидел, нахохлившись, в природном шалашике, ставшем ловушкой. Такой несчастный, жалкий, словно его разжаловали из птиц. Я решил мысленно поддержать голубя: «Эй, приятель, не раскисай! Соберись, жизнь не кончилась, всё наладится!» Взрослые настрого запрещали подбирать с улицы шелудивое зверьё – котят, собак-хромоножек. Канючил: «Давай этого приютим, он болен!» Бабушка тянула за руку: «Без нас выздоровеет!» Я упирался: «Но как, бабуля?!» – «Съест целебную травку!» – «Точно?!» Я брёл домой, надеясь, что голубь, отдохнув, склюёт врачебное соцветие, и ему станет получше.

Ночью лил дождь. Грызла мысль, что надо было насыпать в просторную коробку хлебных крошек, посадить туда голубя и укрыть в подъезде. Наутро октябрёнок Кириллов протопал мимо кустов. Он уговорил зрение, что шалашик пуст, хотя сквозь ветки просвечивал лежачий холодный абрис – сизое крыло…

Диктор изучает в оконном стекле своё растерянное лицо, плащ цвета голубиного оперения. Чтобы лишиться естества, птице достаточно утратить возможность полёта. Но в какой функции понижают человека? Способности говорить, делиться новостями? Что нужно извлечь из милой, чтобы она перестала быть собой?

Возвратившись в кабинет, Кириллов складывает в портфель личные вещи: стаканчик для карандашей, набор фломастеров, фотографию семьи, пару рабочих блокнотов.

– Сильно распекали?! – заглядывает Лианозова. В руке у неё сетка с апельсинами.

Кириллов пожимает плечами:

– Изрядно…

– Выговор?

– Уволили… – Кириллов улыбается. – Прощай, мой табор!..

– Да ладно!.. – редакторша выразительно прижимает ладонь к сердцу. – Как же мы теперь без вас, Леонид Игоревич?!

– Что ни делается, всё к лучшему… – утешает её и себя Кириллов. – Вы где апельсины брали, Татьяна Сергеевна? В нашем?

– Ага, внизу…

– Мне бы тоже купить…

Разглядывает редакторшу, точно видит впервые.

– Что-то не так? – она смущается. – Тушь потекла или помада размазалась?

Кириллов качает головой:

– Удивительно, Татьяна Сергеевна… Мы столько лет проработали вместе, а вы про меня ничегошеньки не знаете. А я ведь скоро насовсем уйду отсюда.

– Что-то же знаю… – с плаксивыми нотками возражает Лианозова; она и правда чувствует себя стоящей у смертного одра.

– Да это всё не то! – машет Кириллов. – Вообще не относится ко мне настоящему! Я с детства любил выдумывать странные имена, играть словами. Допустим, Ирина Василье. Ну, чтоб без «ва», Васильевых полно, а Василье – что-то французское. Или вот инициалы Н.Е. Петров, Николай какой-нибудь Евгеньевич, но если точки убрать, то будет «Не Петров», понимаете? Как отрицание!

– Бедный вы, бедный!.. – причитает редакторша.

– Есть Иван-чай и Мать-и-мачеха, а я придумал Марья-кофе и Отец-и-отчим… Всё, теперь вы обо мне кое-что узнали и я для вас не посторонний, – и улыбается, как умеет только диктор Кириллов. – Не потусторонний…

Выключены оба телевизора, закрыт кабинет – прощай, Останкино! Кириллов спускается в специальный останкинский магазин для сотрудников телевидения. Конечно, не привилегированная «Берёзка», где покупки осуществляются даже не за рубли, а за валютные чеки, но и не обычный гастроном для рядовых граждан.

Кириллов частенько радовал хмурую жену Катерину дефицитными продуктами: красной икрой, маринованным крабом, гусиным паштетом, колбасой салями или экзотическим сыром. Восьмиклассницы-дочки Зина и Дина тоже получали гостинцы: импортные жевательные резинки, мандарины, бананы, финики. И вот эра пищевого благоденствия, похоже, подходит к концу; бывший диктор, как простые смертные, будет покупать пельмени, макароны и любительскую колбасу…

Кириллов поглядывает на плакат с приветливой блондинкой-продавщицей в кружевном переднике, отгружающей шнурованную, точно в корсете, ветчину: «Удовольствие от продовольствия!»

Сервелат – жене, коробка конфет «Стрела» – дочкам. А для кого пакет с апельсинами – сокровенная тайна! Даже немногочисленные друзья Кириллова о ней не в курсе. А ревнивой «половине» и подавно лучше не знать правды, иначе дело закончится скандалом и разводом. Тайна эта – извечная боль Кириллова и крест…

На проходной старик-вахтёр произносит издевательским тоном:

– Пжал-те сюда пропуск и ключик, гражданин бывший диктор! – и мерзко хихикает вслед.

Он и покойников провожает таким смешком, старый вохровец во френче; умри ты сегодня, а я завтра…

Кириллов плетётся на троллейбусную остановку. Личной машины у него нет. Когда-то полагалась служебная, но теперь в перспективе лишь общественный транспорт. Впрочем, Кириллову всё равно. Он и раньше не злоупотреблял останкинской «Волгой», а в выходные без дискомфорта спускался в метро, которое с детства любил. Кириллов читал или слышал, что ангел-хранитель не может спускаться под землю. Если бы люди обладали особым зрением, видели бы, наверное, как над городом туда-сюда мечутся ангелические стайки, следующие за подземными электричками…

Кириллова редко узнают на улице. Вне программы «Время» его самое доброе на свете лицо теряет телевизионную индивидуальность, а знаменитый голос делается заурядным, как внутренний монолог, звучащий в каждом из нас.

Кто-то из приятелей советовал обзавестись бутафорской бородой, чтобы обезопасить себя от избыточного внимания или общения. Кириллов, посмеиваясь, ограничился пшеничного цвета усами, которые по привычке носит в кармане пиджака, но пользуется крайне редко.

Вот и сейчас никто не подходит за автографом или с разговором о международном положении. Кириллов терпеливо ждёт троллейбуса. Народу на остановке мало.

Элегантно одетый мужчина, похожий на уменьшенную копию актёра Ширвиндта, азартно рассказывает своей расфуфыренной спутнице о том, как посещал общепит в Париже, а шеф-повар был как щепка.

– В жизни бы не пошла в такой ресторан! – кокетливо заявляет дама; голос у неё грудной, воркующий, будто вот-вот рассмеётся; сама она полноватая блондинка с ярко-красным ртом. – Разве может тощий человек разбираться в еде?!

– Простите, что вмешиваюсь… – обращается к блондинке Кириллов. – Но я с вами не согласен! Как раз наоборот! Кто знает толк в еде, обязательно худ, потому что избирателен! А толстяки жрут всё подряд без разбору!

Пара с удивлением разглядывает чудака в серо-голубом плаще, прижимающего к груди кожаный портфель.

Кириллов и сам чувствует свою бестактность. Ну чего, спрашивается, он сунулся в чужую нежность?

Смутившись, отходит в сторонку, грассируя на французский манер:

– Я тумба от трюмо, я тумба от трюмо…

Душа ноет за несчастную одинокую тумбу и французский язык, предельно нелепый здесь в осенней Москве.

– Видели Мирей Матье? – спрашивает, похохатывая, блондинка своего спутника. – А Нотр-Дам?

«Мы – ЭХО», – понимает про них Кириллов. «Суханкин из Калуги не безумец! Надо было забрать его письмо. Он бы посоветовал, что делать. А теперь даже адреса нет…»

– Мы вечная тупость друг друга… – тихонько напевает Кириллов.

До слёз жаль безвременно ушедшую певицу Анну Герман. Да и парочка на остановке достойна всяческого сочувствия.

«Милуются как горлицы… – думает о них Кириллов. – А топнет кто-то посторонний ногой – взмахнут крыльями и разлетятся навеки, словно и не были никогда знакомы!»

Мужчина-Ширвиндт, вглядываясь в Кириллова, поднимает удивлённую бровь:

– А вы случайно не…

– Не он… – скромно отрекается от себя Кириллов. – Вы не первый, многие путают…

Подъезжает долгожданный транспорт, и Кириллов запрыгивает в пустой салон.

Троллейбус старенький, изнутри весь облезлый, с кожаными скрипучими диванами, носатыми компостерами, похожими на головы добрых роботов из мультфильма «Тайна третьей планеты». Кабина – точно комнатка в общежитии: коврики, половички, вырезки из журналов; руль обмотан изолентой, и болтается брелок-скелетик.

Кириллов оборачивается на восторженный детский крик:

– Виват!..

На боковом кресле рядом с кабиной сидят бабушка и внук. За прозрачной перегородкой вместо спины водителя календарь за восемьдесят седьмой год.

Малыш выглядит нарочито и комично, словно его с перехлёстом играет лилипут. В шортах и белой рубашке – машет диктору приветственно звёздчатым колпачком:

– Виват!..

А бабушка уютная и чуть выжившая из ума. Один глаз косит, из-под платка спадает окладистая седая коса. У степенных стариков в деревнях случаются такие же окладистые бороды. Верх у бабушки в полоску – блузка или кофта, а низ в горошек, и ботинки войлочные.

Наверное, узнала Кириллова, говорит лукаво:

– Как отключат телевидение, так и наступит Царство Божие!..

Свободных мест полно – весь троллейбус, но Кириллову не хочется присаживаться. Рядом с его рукой на поручень опускается женская кисть; хищные ногти пунцово-красны.

– Вы простите… – обращается к этой внезапной руке Кириллов. – Сам не пойму, что со мной. Вроде и горя большого нет, а я будто стучусь в поисках помощи в незнакомые двери. Тук-тук, можно зайти?

– Оригинально знакомитесь… – равнодушно отвечает красный маникюр. – Предупреждаю, я не разговариваю с посторонними мужчинами!..

– Нет, нет, вы меня неправильно поняли! – спешит объясниться Кириллов. – Я, если что, женат, и давно. Две дочки. Просто нужно выговориться. Не по существу, а чисто физиологически. Я диктор, моя профессия – речь. Час назад меня уволили, и я будто хочу убедить себя, что присутствую в бытии, что меня не вычеркнули отовсюду…

Кириллов косится на профиль соседки. Он какой-то ослепительно пустой, словно вымытая и досуха отполированная тарелка.

– Вы, наверное, пьяны… – ошибочно догадывается рука-незнакомка.

– Я трезв… – Кириллов проводит по лицу, точно хочет смахнуть наваждение. – У нас возле дома старуха ходит, укутанная в розовое одеяло с цветочками. А рядом с ней вторая женщина – помоложе. Изображает дочь, называет старуху мамой. Кричит ей: «Мамулечка!» А та строго так отвечает: «Что вам нужно? Отойдите, я вас не знаю!»…

– Значит, не родственницы? – равнодушно уточняет рука.

– На сто процентов не уверен… – Кириллов оживляется. – Старуху эту в одеяле можно частенько увидеть под козырьком рынка у входа. Не попрошайничает, а просто сидит на ящике. Ведёт себя как строгая консьержка. Если кто-то заходит, всегда спрашивает: «Вы к кому? За какими продуктами? С какого района? – И перечисляет: – Красная Пресня? Замоскворечье? Новые Черёмушки?»

Пальцы с маникюром переминаются.

Кириллов продолжает:

– Однажды я издали видел, пресловутая «дочь», пригнувшись, почти на корточках вошла в булочную, как маленький жулик, который хочет что-то стащить и быть при этом ниже прилавка…

– Зачем вы мне эту чушь рассказываете? – вопрос раздражительный, но тон вполне миролюбивый, даже любопытствующий.

– Сейчас объясню, – торопится Кириллов. – В сказках смерть – это старуха такая страшная в платочке. А мне как-то приснилось, что смерть не одна, а вдвоём. Мы с Тамарой ходим парой. Я хорошо запомнил их. Не облик, а именно форму. Слезли по стремянке, будто вешали гардины или шторы, но потолка не было, вместо него бездонная темнота. Я почему сказал про шторы… Они когда спустились, старая и молодая, то держали перед собой какую-то ткань, словно прятались от меня, не хотели, чтобы я их разглядел. Старуха всё время подходила к холодильнику и таскала оттуда продукты: колбасу, сыр, огурцы – и жадно так запихивала в рот, хрустела и чавкала. А вторая поглядывала виновато, как бы извинялась за эту ненормальную прожорливость. Потом они всё-таки забрали что-то важное, не знаю что. И собрались уходить. Стояли в дверях, как бы прощались. Старуха совсем одурела от сытости, а младшая просто в пол смотрела. И я тогда понял, что это две смерти. Одна точно выживший из ума пожилой человек, который не может самостоятельно передвигаться, и его должен всюду сопровождать родственник или нянька, чтоб беды не было. Через неделю мой тесть умер. А у дочек – морской свин Матвей.

– Вы сумасшедший! – со смехом догадывается маникюр.

– Рад, что вы не злитесь, а улыбаетесь! – с облегчением говорит Кириллов. – Это всё ЭХО, эпидемия хронического отупения. А знаете, почему женщины красят ногти красным?

– Сделайте одолжение! – рука, заигрывая, касается бледного, как спаржа, мизинца Кириллова.

– Это имитация когтей хищника, к примеру, тигрицы-добытчицы, которая задрала какую-нибудь антилопу…

Вышли на безымянной остановке бабушка и карлик-внук; когтистая собеседница-рука тоже покинула Кириллова, а он даже не заметил.

– Красные ногти как бы демонстрируют, что с их обладательницей не пропадёшь – не умрёшь с голоду…

Троллейбус грохочет, точно короб с инструментами, трясётся ухабами безликих улиц. Сплошь пятиэтажные панельки, вроде и не настолько старые, но выглядящие так, словно их возвели в незапамятные времена. В этих печальных краях год бытования идёт за все три или даже больше, как служба на подводной лодке. Тут школьники взрослеют к пятому классу, заключают в подвалах и на чердаках несчастливые скоротечные браки, взрослые дряхлеют к сорока, а старики и вовсе не доживают до пенсии. Но есть и своя прелесть в этой чахоточной мимолётности, точно у мотыльков-однодневок.

Троллейбусный круг – зачарованное место, конец и начало. Веет окраиной и простором. Шумят буйные, кладбищенской породы тополя – живая изгородь миров.

Вдали за деревьями прячется огороженный высоким кирпичным забором старинный трёхэтажный особняк. Лет сто назад, быть может, он принадлежал какой-то купеческой семье, но с довоенных лет находится в ведении Красного Креста. Недаром на каждой половине выкрашенных кладбищенской серебрянкой ворот красуется чаша Гигеи – Змий, срыгивающий яд. По слухам, до середины шестидесятых в особняке располагался госпиталь инвалидов войны, но потом туда переселили малолетних хроников – скорбный детский дом, удалённый от весёлой школьной суеты, будто это лепрозорий, а не коррекционная школа-интернат. Туда и направляется диктор Кириллов.

В укромном уголке среди кустов с несъедобной ягодой Кириллов прикрепляет накладные усы и дальше уже идёт замаскированным. В створке ворот тюремного образца дверь с оконцем. Рядом табличка с крупнокалиберной надписью «СТАЦИОНАР» и помельче «Часы приёма»: с десяти утра до восемнадцати вечера, кроме воскресенья.

Кириллов стучит, оконце открывается, и на диктора сквозь зарешеченный проём глядит бородатое естество сторожа Петра. Он служит с тех времён, когда ещё за этими стенами прятали искалеченных войной солдат, и сам носит военную форму без погон – для солидности.

– К кому? – интересуется Пётр, хотя ему заранее известен ответ Кириллова; грустный интеллигент наведывается не первый год…

– К пациенту Артуру Муртяну…

Отворяется дверь, Кириллов заходит во двор.

Гостей школы-интерната встречает зачахшая клумба, отороченная раскрашенными в весёлые тона автомобильными покрышками, и два гипсовых горниста. К особняку ведёт аллея, вдоль которой высажены ёлки. Виднеется детская площадка с качелями, подобие плаца для линеек и прочих построений, стенды, где под стеклом пришпилены пожелтевшие газеты с бодрыми заголовками. От казённой обстановки у всякого входящего неизменно сводит скулы.

Возле флигеля машет метлой баба в сером ватнике, штанах и резиновых сапогах; косынка сбилась на плечи – дворничиха или нянька. Монотонный царапающий звук прутьев болезненно скребёт душу. Кириллов заходит в помещение. В звонком, как церковь, цоколе пахнет хлоркой и столовой – каким-то вечным картофельным супом. На этом же этаже кабинет главного врача и старшей медсестры. Кириллов старается пореже попадаться им на глаза.

Ещё одна формальная проверка – нянечка Капитолина Никитична. Она в белом, похожем на саван халате и шапочке, из-под которой торчит седой клубок волос со шпильками.

Капитолина Никитична тоже знает Кириллова; не как всенародного диктора, а исключительно посетителя. Не потому, что накладные усы преображают его, просто Капитолина Никитична – человек старой медийной закалки и предпочитает телевизору обычное радио.

– К Артурке? – добродушно спрашивает нянька. – Что ж вы прям в тихий час пожаловали?

– Как уже получилось с работы отпроситься… – винится Кириллов. – Я в коридоре посижу, подожду, когда проснутся.

– Да всё равно не спят! – нянька улыбается бульдожьими морщинами. – Куролесят…

На этаж ведёт широкая лестница с мраморными перилами. Кириллов поднимается, подстраиваясь под неспешный ход старухи.

– Как он? – спрашивает дрогнувшим голосом Кириллов.

– Артурка-то? Скучает… – отвечает нянька. Добавляет шёпотом: – Обижается, что редко заходите… Ничего такого не говорит, не подумайте, но по глазёнкам видно, что тоскует.

У Кириллова от этих невыносимых слов колет в сердце. Нехорошо и стыдно! Он и правда уже вторую неделю не наведывался в интернат. Ну а как успеть? Приёмные часы там до шести, а у Кириллова вечерние эфиры. В субботу невозможно вырваться из хищных объятий семьи…

– Учится прилежно, – продолжает нянька. – Собирается дневник вам показать. По чистописанию и пению пятёрки!

Учебные классы на третьем этаже, а второй – спальные палаты. Стены украшены аляповатыми мультипликационными фресками – крокодил Гена, Чебурашка с апельсином в лапах, Волк из «Ну, погоди!» в обнимку с Зайцем, Винни Пух и Карлсон. Подобная живопись может возникнуть только в атмосфере чудовищного безнадёжного отчаяния. Тут нет запаха супа, зато царит едкая мастика, которой натирают ветхие паркетные полы.

Кириллов разглядывает доморощенную стенгазету и детские «палка-палка-огуречик», рисунки с подписями прописными буквами: Саврасов Коля – 11 лет, Неуёмова Марина – 9 лет, Артур Муртян – 11 лет; полтора-два десятка имён. Сюжеты однотипно душераздирающие: несбыточное семейное счастье, папа, мама и ребёнок под лучами солнца – полукруг в углу листа и тире протуберанцев. Кириллов ощущает ком в горле.

– Нравится? – спрашивает нянька. – Они ещё лепили недавно. Сходите полюбуйтесь, а я пока Артурку приведу…

В конце коридора специальный закуток для посетителей. На стене Буратино, Незнайка и почему-то избушка на курьих ножках. В углу искусственная новогодняя ёлка, которую никто не убирает, чтобы не разрушать атмосферу зимнего торжества. Там же столик с поделками из пластилина.

Кириллов, чтобы чем-то занять себя, ставит портфель на подоконник (к стеклу прилеплены бумажные снежинки) и достаёт пакет с апельсинами. Зачем-то пересчитывает – ровно семь штук. За окном изнанка кирпичного забора и бесплодные грядки.

Кириллов приглядывается к пластилиновым зверушкам. Их около дюжины – зайцы или собаки. Но у фигурки, под которой взрослым уверенным почерком написано на полоске «Артур Муртян», вполне антропоморфный облик: рогато-крылатый метис, какого нет в природе. Две пары крыльев – перепончатая и насекомья. На вытянутой рогатой голове что-то вроде короны, рот – оскаленная дыра. Растопыренные ручки подняты вверх, из низа живота торчит кишка или же змея, сзади такой же хвост, а ноги, как лапы. Хоть техника лепки примитивна, от фигурки веет необъяснимым ужасом.

Слышатся шаги, нянькин голос певуче произносит:

– А вот и мы-ы!..

Кириллов поворачивается. В глаза будто плеснуло болью и нежностью:

– Артур!.. – вырывается возглас.

Рядом с нянькой хрупкого сложения темноволосый мальчик в синей больничной пижаме. Возраст и пол можно определить только по росту, комплекции, причёске и пионерскому галстуку. А вот лица в некотором смысле нет. Вместо него сплошной коричнево-рыжеватый пигмент с пушком, отчего облик напоминает плюшевую маску медвежонка.

– Ну, не буду мешать тёплой встрече… – старуха, шаркая войлочными тапками, удаляется прочь по коридору.

Приоткрывается дверь ближней палаты. Высовывается ребёнок лет девяти с нечеловеческими ушами – заячьими или же ослиными. На нём тоже синяя пижама и алый галстук. Следом выползает девочка с горбом и ластами вместо ладоней. Мордочка с ярко выраженными тюленьими чертами.

Кириллов, хоть и видел их раньше, в который раз содрогается. Дети выглядят так, будто заколдованы злыми волшебниками. Но ведь нет же для медицинской науки никакого колдовства! Есть природные аномалии и генетические отклонения.

Девочка-тюлень хлопает ластами, словно она на арене цирка.

«Ослиная голова» отвешивает Кириллову смешной поклон:

– А вы не видели мою маму? – длинное в серой шёрстке ухо при этом грустно опускается, точно вянет.

Кириллов качает головой:

– Не видел, приятель, но уверен, она очень скоро придёт!

Девочка аплодирует, издавая радостные тявкающие звуки.

– Держите, ребята! – Кириллов достаёт из пакета апельсины.

Сперва кидает ползучей девочке. Та ловко подставляет мордашку и ловит плоской переносицей апельсин, словно это мячик, после чего снова хлопает – трюк удался!

Второй апельсин для «ослиных ушей». Этому бросать нельзя, как пить дать уронит. Кириллов просто передаёт фрукт из рук в руки.

Дверь палаты закрывается. Кириллов остаётся наедине с Артуром.

– Здравствуй, малыш!

– Привет, папа…

Это и есть великая тайна диктора. Секретный сын Артур Муртян, мальчик – родимое пятно.

Отсутствует информация о матери Артура. По слухам, она родом из Еревана. Кириллов однажды ездил туда по работе – проводил мастер-классы для безнадёжных в плане акцента армянских дикторов. Там и увлёкся студенткой телевизионного факультета Линдой-Барбарой Муртян. Она пропала без вести. Сгинула ли во время землетрясения в Спитаке, потерялась в Королёве или Серпухове…

– Почему тебя так долго не было, папа?.. – карие влажные бусины с упрёком глядят на Кириллова.

Как тесен наш выдуманный мирок, милая! А ведь Артур когда-то учился в одном классе с Костей. Даже поговорка в школе осталась: «Кто последний – тот Артур».

– Прости, дружище… – кается Кириллов с грустной улыбкой. – Работы много навалилось. Держи, это тебе… – диктор поспешно протягивает апельсины.

– Спасибо! – с апельсинами в руках Артур похож на Чебурашку, которому безжалостные вивисекторы ампутировали уши.

– И вот ещё… – Кириллов достаёт коробку конфет «Стрела»; Зина и Дина в этот раз обойдутся без сладкого. – И ещё!..

Жена Катерина тоже не дождётся финского сервелата. Всё съестное содержимое портфеля Кириллова перекочевало Артуру.

Отец и сын присаживаются на детские стульчики. Подарки сложены на край стола, где расположилась жутковатая выставка.

– Когда ты заберёшь меня домой? – задаёт Артур извечный вопрос.

– Скоро… – Кириллов наклоняется к сыну и трогает кончиком носа его коричневую щёку.

Мальчик пахнет как нежный щенок.

– Ты всегда говоришь «скоро», но оно всё не наступает…

– Тебя тут лечат… – мучительно врёт Кириллов. – Я разговаривал недавно с главным врачом…

– С Вероникой Алексеевной?

– Она говорит, что достигнуты большие успехи. Но ты должен ещё немного постараться…

– Я очень стараюсь, папа… – отвечает Артур. – Хочешь посмотреть мои оценки?

– Конечно! – с нарочитым энтузиазмом восклицает Кириллов – что угодно, лишь бы не такой мучительный разговор.

Артур достаёт из-под пижамной курточки дневник в разрисованной целлофановой обложке. Кириллов послушно листает страницы. В основном пятёрки и четвёрки.

– Молодец! – хвалит сына Кириллов. – Умница!

– Расскажи, что видел интересного в последнее время? – Артур принимается чистить апельсин.

Покрытые бархатистым родимым слоем пальцы напоминают обезьяньи. Свежий цитрусовый запах чуть забивает скипидарный дух мастики.

– Дай-ка подумать… – отвечает Кириллов. – Я ехал недавно в автобусе, а у водителя рычаг переключения скоростей был украшен стеклянным набалдашником, в котором, как рыбки в крошечном аквариуме, плавают блёстки.

– Здорово! – говорит Артур. – Тебе повезло, не часто такое увидишь…

– А ещё возле одной канавы рос подорожник – целые заросли. Я подумал, что его листья похожи на отдающие ладони.

– И правда похожи!.. – радуется Артур. – А у нас за интернатом растёт добрый репейник и весёлые лопухи…

– Что это вы лепили? – Кириллов показывает на пластилиновых уродцев.

Артур отламывает половинку апельсина и протягивает отцу:

– Несколько дней назад мне приснился странный сон, в котором я увидел его… – кивает на крылатую фигурку. – Не человек и не зверь, а какой-то бог. Он был словно статуя из музея. Но при этом я точно знал, что внутри он живой, просто окаменел. Его принесли на носилках покусанные собаками злые волшебники. Но были и другие люди, хорошие. И ты тоже там находился, папа, только почему-то без усов. Но главным в комнате был я, потому что меня собирались замучить, как пионера-героя!

– Это ночной кошмар… – огорчается Кириллов.

– Мне не было страшно, – возражает Артур. – Скорее радостно и тревожно. Сказали, что я спасу мир от какой-то Юдоли и моим именем в СССР назовут школы, пионерские дружины и отряды. Школа имени Артура Муртяна, представляешь?!

Кириллов с болезненной нежностью смотрит на сына:

– Даже представлять не хочу!

– Снился мой одноклассник Костя из обычной школы, где я проучился всего одну четверть. У него на правой руке отсохший безымянный палец, которого уже не было, потому что он, как выяснилось, принадлежал не Косте, а чёрному богу. Но зато у Кости на левой руке появился рот. Даже не рот, а говорящая царапина. И она мне сказала, что я – Спаситель, Бархатный Агнец, Альфа и Омега!..

– Приснится же! – хмурится Кириллов. – Говорящая царапина…

– Был ещё хороший дяденька, тоже без пальца на руке. Он всё смотрел на тебя и повторял: «Так возлюбил диктор мир, что отдал сына своего родимопятного!» И второй хороший дяденька читал стихи и будто кудахтал: «Порталы открыты! Седьмая печать! И бесов копыта устали стучать… Коохчи-коохчи! Н-н-н-н!..»

– А что делал я в этом сне? – спрашивает Кириллов.

– Кормил меня хлебом, выпеченным из человеческих молотых костей. Он был невкусный, этот хлеб, и очень тяжёлый в животе. А потом ты заплакал и сказал: «Вот мой сын! Берите!» И мне вырезали на лбу фашистский крест и подвесили вниз головой. Одноклассник Костя взял огромный нож и воткнул мне в живот. Это было очень больно! У меня вывалились наружу кишки и маленькие живые киргизы с цыганами – представляешь?! И подул странный ветер, разбилось зеркало, тараканы стали петь песни Малежика, появились дядьки с собственными отрубленными головами в руках, апостолы из каких-то тайных измерений и тот, кого они боятся. Рогатый бог перестал колдовать слово «Юдоль», и для всех наступила новая счастливая жизнь, но меня уже не было на свете, я к тому моменту всех спас, умер и превратился в безымянный палец на руке моего одноклассника Кости…

Кириллов слушает рассказ Артура, и на висках его выступают капли ледяного пота.

– Откуда ты знаешь такие слова – Агнец, Спаситель, Юдоль?..

– Просто услышал и запомнил… Ты же не отдашь меня никому?! – восклицает Артур с невыразимой тоской. – Папа! Я не хочу спасать мир! Я боюсь этой Юдоли!..

– Ну что ты, малыш! – Кириллов прижимает сына к груди, целует в рыжую шёрстку выпуклого лба. – Я никогда и никому не отдам моего… бархатного мальчика!

– Обещаешь?

– Клянусь!

Вот так, милая моя… Подопечный коррекционного интерната школьник Артур Муртян и есть предсказанный Ангельчиком-с-Пальчик Бархатный Агнец – кто бы мог подумать?!

Где-то на другом конце города юрод Лёша Апокалипсис блюёт мелкими гадами в песочницу, а после говорит стоящему поодаль Косте:

– И вышли из меня лягушка, тритон и ящерка. А следом два бледных червя и розовый нежный глист-артист…

– Я заглядывал ему в рот, – кивает Рома с Большой Буквы. – А там склизкое – шипит и квакает! Ахор лахтобъ коохчи мору! Н-н-н-н-н!.. Коохчи нахтара нъхива-а-лъ! Н-н-н-н-н!..

Лёша Апокалипсис утирает блевоту, перемешанную с жабьей икрой, и восклицает на весь двор:

– Так возлюбил диктор мир, что отдал сына своего родимопятного, чтобы всякий, слушающий программу «Время», не погиб, но имел жизнь вечную!..

Рома с Большой Буквы печально нажимает себе на живот, и внутренний бес исторгает наружу:

ДК имени Виленина находится неподалёку от парка – помпезное двухэтажное здание с колоннами. Возвёл Дворец машиностроительный гигант в первое послевоенное десятилетие. Предполагалось, там будут проходить все торжества: главный зрительный зал вмещал в себя до тысячи человек, малый, он же и кинозал, – на двести мест. В своё время на сцене ДК выступили даже Клавдия Шульженко и Леонид Утёсов. Их фотографии среди прочих ударников красуются в заводском музее, который расположился на первом этаже. А повыше – многочисленные кружки́ для детей и взрослых: танцы, рисование, моделирование, иностранные языки. К моменту нашей истории Дворец порядком зачах, кружки́ обезлюдели, и слёт колдунов, пожалуй, самое массовое осеннее мероприятие, кроме празднования 7 Ноября.

Дирекция давно закрыла глаза на перестроечные непотребства, что творятся в запущенных стенах ДК, – лишь бы соблюдались бюрократические формальности. Всех устраивает филькина грамота от Прохорова, состряпанная на «запечатной» (как сказал бы Рома с Большой Буквы) машинке «Ятрань»; дескать, конференция по научному атеизму. Хоть бы на штамп внизу обратили внимание – фиолетовый и размытый, но, если хорошенько присмотреться, можно разглядеть круглый оттиск и внутри контура сидящего под деревом человека, у которого из глаз торчат карандаши!

Заводской дворец прекрасно знаком Сапогову. Все жители окрестных районов хоть раз да посещали кинозал, где кроме советских фильмов частенько крутили добротные иностранные ленты. Андрей Тимофеевич, помнится, смотрел «Фанфан-тюльпан», «Анжелика и король», трилогию о Фантомасе. Я успел глянуть там «Ассу» и «Чёрную розу – эмблему печали», а потом настали лихие девяностые…

Сапогов слегка нервничает перед первым выходом в свет, то бишь тьму. Как примут коллеги, оценят ли его нешуточные успехи? Он даже репетирует заранее возможные сценки.

– Вы уж простите, многоуважаемый Валерьяныч… – манерничает перед зеркалом Сапогов. – Но дать вам подержать пальчик не могу. Передам Сатане лично. Мы с ним так договаривались… Каким образом договаривались?! А в уме! У нас с ним ментальная связь. А сообщения он мне передаёт через сатанограммы. Вот, извольте взглянуть – никаких секретов… – и достаёт заветную бумажную ленточку с текстом «Принят под номером 40/108». – А у вас какой номер, позвольте поинтересоваться?..

Счетовод надеется на триумф. Вот все узнали про палец! Андрея Тимофеевича под аплодисменты просят подняться на сцену. Матёрые колдуны уважительно смотрят ему вслед, ведьмы и прочие ворожеи зыркают из-под ресниц, шлют обворожительные улыбки. А Макаровна, когда Сапогов, раскланиваясь, прошагает мимо, будет хлопать громче других и пихать локтем Гавриловну, чтоб тоже не жалела ладоней…

Так наивно и сладостно фантазирует счетовод. Набрасывает шариковой ручкой с красной пастой бойкие тезисы для будущей речи с трибуны. «Было непросто, товарищи!», «Это не только моя победа! Она наша общая!», «Да здравствует Сатана! Ура!».

Занятие увлекательное, день пролетает как миг. Вот уже и шестой час, пора выдвигаться во Дворец культуры.

Андрей Тимофеевич при полном параде: костюм, серый в полоску галстук; туфли вычищены до зеркального блеска. В стареньком порыжелом портфеле счёты, чекушка с зажигательным гневом и носовой платок с остатками слюны Прохорова – мало ли, вдруг пригодится. От этого хитрющего Валерьяныча и колдунов можно ожидать любого подвоха.

Вечер выдался на редкость тёплый – последний привет увядающего сентября. Сапогову хочется чуть продлить сердечное томление. Он будто предчувствует, что день станет поворотным, необратимым. Поэтому и не торопится в ДК, нарочно идёт не улицей, а дворами и палисадниками, так дольше и тише.

Понятно, с каждым шагом Сапогов всё ближе к Сатане. Ещё какой-то час, и колдуны заключат счетовода в братские объятия, возьмут под белы рученьки, поведут к сатанинским чертогам. Там Андрей Тимофеевич достанет отбитый пальчик, приложит его к царственной кисти. И он, хрупкий, прирастёт. Сатана тотчас откроет дивные очи свои, встанет с ложа, где смертно почивал, улыбнётся, как ночная красавица, поцелует огненными устами Сапогова прямо в бледно-морщинистый лоб. Затем посадит счетовода ошую и молвит:

– Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в Юдоли!..

Своды знакомой подворотни испещрены надписями – труды местного безумца Мити Митяева. Обычно он многократно пишет свою фамилию «Митяев», загадочное «Быть где? Везде!», «Бог Бег», «Избить и Оштрафовать», «Мить-Муть».

Граффити периодически закрашивают вандалы из ЖЭКа, но фразы, как фениксы, благополучно возрождаются поверх аляповатых малярных мазков, напоминающих облака. Пишет Митяев красным печатным шрифтом. Буквы прямы, словно сделаны через трафарет. Никто не видел, как и когда безумец наносит на стены свои ма́ксимы, возможно, это происходит безлунными ночами или же ранним утром, чтоб гарантированно не было свидетелей. Творящего Митяева повстречать не менее сложно, чем снежного человека.

Сапогов привык к надписям, а тут останавливается как громом поражённый, ибо видит босоногого взлохмаченного типа средних лет в обвислых тренировочных штанах и штормовке цвета хаки. Он похож на спившегося городского фавна. В руке существа баночка с красной краской, он вдохновенно малюет на стене слово «Юдоль».

Андрей Тимофеевич с удивлением понимает, что ему довелось лицезреть загадочного Митяева. Но что символизирует данное событие, удачу или фиаско? Старческое сердце гулко колотится в предчувствии чего-то грозного. А вот мне, милая, так и не посчастливилось застукать Митяева за работой…

Заметив нежелательного свидетеля, творец издаёт подбитый птичий крик, роняет банку, которая с гниловатым хрустом раскалывается об асфальт. Лицо у Митяева дегенеративное, плаксивое. Жидкая бородёнка не добавляет мужских черт, а лишь подчёркивает бабьи. Кисточкой, как магическим жезлом, Митяев тычет в Сапогова и неожиданно кричит на демоническом:

– Кшта-ха-ар магул а-алум! Н-н-н-н-н! – после чего босым галопом улепётывает.

Звонкие шлепки ног эхом разносятся по подворотне, потом пропадают; художник-безумец ушёл цветниками. Слово «Юдоль», проступая из маргинального небытия, кроваво подтекает по бледной, как напудренная старушечья щека, штукатурке.

До официального открытия слёта ещё полчаса, но возле ДК суетно. Неужели это всё колдуны, ведьмаки и чернокнижники?! Сложно представить, что их действительно так много! Просто ещё область съехалась и делегаты окрестных городов.

Преобладает средний возраст, кому под сорок; но предостаточно и бойкого старичья с шумной молодёжью. Маги в летах одеты без лишней вычурности. Соблюдают мудрое правило маскировки и конспирации, идущее из глубины веков; колдующий не должен привлекать к себе внимания мирян. И правда, хватит того, что боженька шельму метит: что ни ведьмак, то с рыжей копной или косоглазием, горбиком в плечах, бородавкой на кончике крючковатого носа, сросшимися пальцами, отчего кисть напоминает гусиную лапку, с отвислыми крупными ушами – непримечательные мелкие уродства. Среди девиц, впрочем, попадаются иногда настоящие красавицы; но с большой долей вероятности это морок, накладная личина, а под ней рыло и оспины.

Старики одеты сообразно доходам – не отличишь от обычных пенсионеров. Молоденькие же колдуньи разряжены по последней моде из какой-нибудь «Бурды» – в коротких юбках или джинсах; словно ёлки обвешаны яркой бижутерией, на головах сумасшедшие начёсы или химические «каскады». Парни зачастую выглядят как неформалы: лацканы джинсовых или кожаных курток в каких-то значках, на шеях цепочки с сатанинской символикой, хотя довольно и традиционалистов в скромных серых пиджаках или унылых, домашней вязки, свитерах.

В целом царит атмосфера праздника, рабочей маёвки. Колдуны разбились на группки. Общаются, поют, даже выпивают – ну а как без этого?!

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Вон приезжие старухи, ну совершеннейшие бабки-ёжки, выводят ладными частушечными голосами:

– Здравствуй, дедушка Христос, – борода из ваты!.. Ничего-то не принёс!.. И-и-эх!.. Иудей Распятый!..

Молодые ребята, похожие на студентов, веселят себя речёвками – вроде пионерских или футбольных.

– Кто мы?! – начинает заводила.

– Научные атеисты!.. – откликается хор.

– Чего мы хотим?!

– Расстрелять Бога!..

– Когда мы это хотим?!

– Прямо сейча-а-ас!.. – и сами себе аплодируют.

Сколько нелюдей собралось в одном месте! Вот встретились два пожилых ведьмака, странно, как-то навыворот, обнялись.

– Земля погостная, сила перекрёстная! Иваныч, здравия тебе!

Так повелось в этой отверженной среде – обращаются друг к дружке по инициатическому отчеству.

Иваныч в свою очередь приветствует коллегу:

– Сколько лет, Валентиныч, сколько порч!

– Сатана со счёту собьётся! Недавно очередную провернул! На землице погостной!

Ох и крепка такая порча, почти наверняка насмерть! Но мало кто знает, что магическая активность земли с могилы – тринадцать часов. А после она как севшая батарейка.

– Так если собрать с семи могил да смешать, тогда срок действия такой землицы увеличится аж до трёх суток! – дельно возражает Иваныч.

Изводишь, допустим, какого-нибудь Витьку, правильно отыскать тринадцать могил, где покоятся Викторы; то есть земля должна быть с соимённых захоронений. Нет на кладбище Викторов в нужном количестве – подойдут просто мужские могилы, но эффект, понятно, будет уже не тот…

– И не забудь сказать: «Заклинаю именем тринадцати и тринадцатого! Нима!..»

«Нима» – это аминь наоборот.

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Не зевай, Андрей Тимофеевич, мотай, что говорится, колдовскую науку на отсутствующий ус.

Хочешь вызнать, как сделать бесовскую икону? Да пожалуйста!

– Пойди в понедельник в церковь и купи икону без сдачи. Дома поставь её вверх ногами в чёрный угол и на полную луну начинай хуление и оплёвывание! Потом выколи образу глаза и подмалюй клыки…

Магический ритуальный кинжал?

– Выбираешь в хозмаге любой подходящий по размеру нож. Дома красишь ручку в чёрный цвет, берёшь петуха и идёшь в полночь на перекрёсток. Там режешь птице голову и приговариваешь: «Чёрный нож востр да прочен, на гнилые порчи заточен…»

– Колдовской топор сделаю… – бормочет Сапогов. – Или молоток! Прочен молот, вражеский череп расколот! – на ходу сочиняет заклинание.

Извести неугодного человека?

– Возьми куриное яйцо, покрести его именем своего недруга. Но всё строго по обряду, как у попов! А потом снеси на погост это крещёное яичко да похорони в соимённой могилке!

– Маета сплошная, Семёныч, яйца крестить. Проще фотокарточкой разжиться, приделать снимок к могилке, поверх старого овала!

Путает ведьмак Семёныч. Так мертвеца к живому привязывают:

– Пришёл на мёртвый порог, стою у костяных ног! Мал городок на погосте, тут маются чьи-то кости! Мертвец лежит, не дышит, но меня слышит!..

– Так и быть, записывай! – покровительственно наставляет лысый Нилыч косматого, как леший, Лукича. – Не церковным словом, не туркменским пловом, не школьным мелом, а чёрным делом, заклинаю сырком плавленым да попом удавленным, иконой – слюной хулёной, перевёрнутым крестом да поросячьим хвостом, такого-то имярек проклинаю, покойницкую силу вызываю!..

Хоть в журнале публикуй – чистое Лукоморье и дуб зелёный! Слушай внимательно, Андрей Тимофеевич, это ж как раз то, что ты хотел знать. Бесценная школа!

Можно не только покойника натравить, а послать по следу чертей на погибель или погостных бесов.

– Братцы-бесы, ко мне спешите, в злодействе моём помогите! Не я прошу, а Сатана повелевает!..

– Лярву напусти лучше! – советует пожилой ведьмак Григорьич начинающему чёртознату Алексеичу.

– Кого?! – Алексеич щерится гнилозубой улыбкой. – А-а, вы про вольта?! Так бы сразу и сказали!

– Так я и говорю, лярву! – кивает Григорьич. Голос липкий, болотистый. – Пустышку замеси, воспитай, как буратину, и отправляй на дело!

Ну не знает старик модных молодёжных слов «голем», «демонкулус», «вольт». Хотя подоплёка одна – когда из низшей астральной энергии колдуны выдувают фантома, которого наделяют симулякром души и целью зловредного свойства.

– Тьфу! Нет у лярвы души! – злится Григорьич. – А есть ды́хца!

– Как вы сказали? – живо интересуется Сапогов. – Ды́хца?..

– Выдох гнилой!..

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Вот они, бесценные крупицы нечистого мастерства, да и фольклор в чистом виде!

– Слышь, Игнатьевна, я фотографию соперницы моей, – хихикает Марковна на ухо растрёпанной лупоглазой товарке, – сварила в мёртвой воде! Будет знать!

– Которая из-под покойника вода? – та уточняет.

– Да где ж такую нынче достать?! Сама делала…

– А поделись-ка рецептом, Марковна!

Андрей Тимофеевич, самое время навострить уши!

– Обычную воду в банку налила да в могилу закопала, а на девятый день выкопала – как раз зарядилась мертвечиной!

Так тоже можно, милая. А зимой достаточно собрать снега с могилки или сосулек с креста; как растает – вода и готова! Марковна поди в курсе тоже.

– А я, значится, борща соседушкам на «вдовьей слезе» сварганила! Теперь точно гробы пойдут один за другим!

Ведь не врёт, паскудница Антоновна, передохнут соседи. Воду из банок, в которые скорбящие люди ставят цветы на кладбище, недаром называют «вдовьей слезой». Страшное средство. На порог вылить достаточно, чтоб натворить бед, – не обязательно опаивать. Это тебе, Андрей Тимофеевич, не суп на дохлой мыши; на такой при невезении можно нарваться в обычной столовке.

– Эх!.. – казнится Сапогов. – Надо было сразу на воде из-под мертвеца «Издых» варить! Или на «вдовьей слезе»! Кто ж знал?!

– От дочки моей парень сбежал! Вишь, другую полюбил! Так я в отместку водку настояла на мертвяцкой косточке! – хвастается безбровая Денисовна. – Молодожёнам на свадьбе подлила. Теперь сопьётся беглый женишок!..

И не только он, а всякий, кто к бутыли порченой приложился. Именной колдовской яд безобиден для случайного человека. Но снайперски работают лишь профессионалы, а Денисовна – глуповатая поселковая ведьма. Помимо обидчика полсвадьбы траванула! Это как рыбу динамитом глушить, не рыбалка, а браконьерство. И обратка прилетит соответствующая, не сделала же, дура, отвод на кладбище! И покойника поди не благодарила, у которого костью разжилась. «Стоит крест сто лет, мною щедро одет! Как я крест украшаю, так я покойника наряжаю!» Нельзя ж без откупа…

Чего только не услышишь на колдовском майдане! И песни с шутками, и заповедные слова с ритуалами. Но не всему нужно слепо доверяться.

– Хорошо пошла на прошлой неделе хлебная порча! – хвастается баба лет тридцати.

Один зрачок карий, другой зелёный. Правая ноздря шире левой. Звать Васильевна.

– Тесто с высушенной икрой от чёрной жабы месили? – интересуется начинающий колдун Кириллыч. – Или на опарышах?

– Вот ещё! Просто горбушку поминальную с могилки взяла!

Ох, Васильевна! Сама не разбираешься и других с толку сбиваешь. А лучше б не ленилась, а уморила голодом пса или же кота и на опарышах тесто делала.

Да, есть порча на могильном хлебе. Наговариваешь: «Мертвяком не съедено, мной на откуп сменяно». Потом довольно хоть крошку подкинуть, и покойник придёт за своим хлебушком. Но бывает, что продукт (конфета, печенье, да что угодно) на могиле уже «откупной», кем-то специально оставленный. Если такую горбушку взяла глупая Васильевна – не поздоровится ей, даром что ведьма.

Рыжая, в веснушках, Анисимовна уже пострадала от собственного дилетантства:

– У меня, как порчу навела, в правом ухе вырос гриб! – жалуется.

Действительно, реальная поганка: на бледной тонкой ножке шляпка размером с копейку! Анисимовна, конечно, прячет поганку под крашеными волосами, но факт остаётся фактом. И не сорвать, и не срезать такой, с позволения, грибочек – это ж теперь часть плоти! А всего-то использовала неправильный стакан: надо было гранёный, а она схватила какой-то с узорами и треснутый; пожадничала, что ли, правильный купить?..

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Молодёжь толпится возле облезлой скамейки.

– Давай, Кимыч, спой! – обращаются к тощему пареньку с гитарой.

– Какую? – спрашивает узкоглазый, с причёской под Элвиса Кимыч.

Взгромоздился на спинку скамейки, как птица. На длинной, точно у грифа-падальщика, шее цепь с позолоченным пентаклем. Джинсовая жилетка в значках и каких-то побрякушках. От азиата облик – разрез глаз, чёрные вихры – а говор наш, русский. Но тоже, получается, колдун.

– Войну! – дружно просят нелюди.

Кореец кивает, по-обезьяньи выдвинув вперёд нижнюю челюсть, гундосит под дворовые аккорды:

Гитара звучит рыхло и глухо, словно сделана из картона. Это обычная «ленинградка», переделанная под шесть струн. На жёлтой фанерной деке переводные картинки и рисунки фломастером.

Под стать отсыревшему инструменту невыразительный голос исполнителя:

Такое вот ностальгическое КСП, милая. Но Андрей Тимофеевич – консерватор во всём, молодёжная песня ему не нравится. Старой музыкальной закалки. Петь нужно красиво, протяжно и жалобно, как Толкунова. Ну, или каким-то героическим баритоном, вроде Магомаева. А тут деревянный дровосек трещит. Вот даже певичка, что мурлыкала по радио, приятнее на слух, чем этот Кимыч:

Ладно, у Кимыча песня шуточная, аллегорическая. А вон брызжет слюной полубесноватый седой хлопец. Реально вообразил себя падшим ангелом. Заявляет во всеуслышанье, что звать его Азариил, он хорунжий демонического легиона и пострадал за Сатану и его славное воинство. Родная тётка Наталья обманом заволокла в церковь на отчитку, а там батюшка отсёк огненным распятием ему правое крыло!

Хрипло, надрывно ревёт, прям как бард Высоцкий:

– Опутали меня святоши своими молитвами, чтоб не мог я взлететь! Принялись крестить спину! Я кричу на весь храм: «Этим меня не возьмёшь! Ваш Бог слаб, а я могуч как никогда!» Потом будто свист кнута и адская боль! Точно вырвали с мясом мне правую лопатку! Я оглянулся и в отражении на иконе Спаса, как в зеркале, вижу, что теперь вместо правого крыла моего шевелится какой-то дымящийся обрубок! Я рычу: «Что ж натворила ты, тётка Наташа! Как посмотрят на меня легионы, увидев без крыла!»…

Бедный, скорбный! Плачет по нему и ПНД № 16, местная дурка, главврач Борис Давидович Коган, завотделением Меркулова А.С. и добрая тётка Наталья…

Недолго побуянил самоназваный Азариил, подошли крепкие двое, взяли под руки и вывели куда-то, чтобы криками не смущал народ и не позорил Сатану.

Кажется, что большая толпа без присмотра, но за всем наблюдает чьё-то бдительное око. Андрей Тимофеевич даже толком не понял, что произошло, настолько быстро «дружинники» сработали.

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Не обязательно про порчи на смерть. Далеко не вся магическая практика так кровожадна. Не потому, что чревата серьёзными обратками и откатами, – с этим несложно разобраться. На первый раз хватит фразы: «Не я порчу делаю! А Иванов Пётр Сидорович чары напускает!» – и обратка полетит несчастному Иванову, который ни сном ни духом. Можно и простейшую защиту на могильное растение сделать: «Что с возвратом придёт, пусть на дерево сойдёт!»

Дело в том, что колдуны, ведьмаки и прочие маги зарабатывают на жизнь заказами. И чаще всего на повестке обычные рассорки, остуды, бытовые неурядицы.

– Попросил клиент начальничка бывшего разорить, – откровенничает колдун Саныч. Сутулый, как обгорелая спичка. – В общем, закоптил ему копеечку на чёрной свечечке, хе-хе!.. Ну и бумажонку с заговором передал. Да вот писал спьяну, боюсь, слова напутал!

Во-первых, не порча, а проклятие. Называется «Разорение на чёрную мелочь». Бюджетный, часто дающий осечки способ. Куда действенней «Покойницкая копейка». Копейку (сейчас монета в рублик) кладут в ноги покойнику – в ночь перед похоронами. Зарядившуюся мёртвой энергией денежку подбрасывают тому, кого желают пустить по миру.

И во-вторых, в проклятиях есть опасный нюанс – собственно заклинание. Хоть слово в нём сказать неправильно – обнищает тот, кто подбрасывает. И не только он, но и его наследники. Проклятие, в отличие от порчи, прописывается на генетическом уровне и переходит потомкам. А недобросовестный колдун вообще ничем не рискует, просто кладёт в карман заработок. Поэтому и хихикает Саныч – гонорар получил, ответственности никакой, и человека, обратившегося к нему за услугой, возможно, обрёк на нищету.

Сухорукая ведьма Ростиславовна делится недавним опытом:

– Пришла мадам, на собственную сестру заказала порчу – красоту у той извести!

– А ты что? – хитро спрашивает древняя карга Егоровна.

Уж она-то знала бы, что делать! Кстати, как помрёт, надо посоветовать Ростиславовне на рожу мёртвой Егоровны положить зеркальце и прочесть специальный заговор на отражение: «Жизнь пролетела, красота облетела, кожа белая сделалась прелая, глаза ясные стали красные». Потом такое порченое зеркало можно подкинуть сопернице. Хватит несколько раз в него посмотреть, и от былой красоты, если таковая была, не останется и следа…

– Зеркало, значит… – задумчиво мусолит тонкие губы Сапогов. – А слова-то я сам сочиню: «Щёки ввалятся, нос провалится, губы высохнут, зубы выпадут!..»

– Рассорку сделала! – хвастается ведьма Артамоновна – толстуха с родимым пятном свекольного цвета во всю щёку. – Семью, стало быть, разбила! Уж постаралась!..

Выкрала из семьи тарелку, написала на ней имена супругов, а после разбила посуду левой босой пяткой – так, чтоб порезаться! Кровью бесам за услугу и заплатила.

– Интересно, чашка тоже подойдёт?.. – размышляет вслух Сапогов.

В руках у юркого, как сороконожка, парня недобрые магические снасти. Корешки в пакетиках, пузырьки, бесовские ладанки, бечёвки-наузы. Ходит в толпе и негромко, украдкой предлагает свой товар.

– Дедушка!.. – обращается к счетоводу. – Купи мёртвую соль! Есть вода из-под покойника, науза на саркому! Всё стерильно!

Недолго коробейничал паренёк, два «дружинника» взяли быстро фарцовщика в клещи:

– Вали-ка отсюда, мил человек!

– Раб Сатаны! Раб Сатаны!.. – бормочет тот и кладёт чёрное знамение, то есть крестится снизу вверх слева направо.

Не помогло, снадобья конфисковали и пинками вывели. Пусть ещё спасибо скажет, что калечащее заклятье не наложили. Какое, милая? Допустим, заклятие криком: это когда шептать больше не получится и даже вполголоса говорить. Орать сможет нарушитель или верещать. Там сложная рецептура, не вспомню все нюансы, надо по-особому пса замучить, чтоб визжал, пока не сдохнет…

Чего только не услышишь на колдовском майдане!

Шепчутся два ведьмака – Ефимыч и Кондратьич, от одного пахнет поганым костром, словно горел гроб или могильный крест; от второго тиной, как от дохлого сома.

– А у него, понимаешь, защита стоит! Я тык-мык, а она не пробивается! – жалуется Ефимыч.

– Свеча заупокойная была? – уточняет Кондратьич.

– Обижаешь! Конечно!

Можно просто купить свечу, но зажигать её уже от поминальной. Но держать надо левой рукой – если правша, а левше, соответственно, правой! А поминальную свечу-донора полагается затушить пальцами, которыми трогал зад.

– Заказал сорокоуст заупокойный в трёх церквях! Помяни-и-и, Господи-и, душу раба-а твоего! – это колдун Демьяныч кривляется, подражая неизвестному гнусавому дьячку. – И прости-и все его согрешения вольные и невольные!..

Пробежался, стало быть, по храмам, чтоб снять с жертвы божью защиту; губит, подлец, крещёного.

– «Инархос и Исапс» сколько раз читал? – уточняет косой Михалыч.

– Простите, как вы сказали? – уточняет любопытный Сапогов. – Инархос? Инапс?

«Спаси и сохрани» навыворот. Андрей Тимофеевич мог бы и сам догадаться.

«Инархос и Исапс», кстати, повторять следует не какое-то определённое число раз, а пока внутренний образ жертвы не покроется трещинами.

Чего только не услышишь на колдовском майдане! Никаких гримуаров не надо или специальных колдовских курсов. Не замшелый репринтный Папюс, а живая народная практика!

– Не знаешь вражину в лицо, довольно его имени и образа яйца. Как скорлупа треснет, значит, и божья защита разрушена! – советует колдун Самуилыч; глаза красные, точно у кроля.

Сапогов вдруг понимает, чем расшибить зеркальную броню Макаровны. Сложилось всё вместе: и тарелка на рассорку, и советы по снятию божьей или иной защиты. Будто осенило! Купить два зеркала – без сдачи, разумеется. Между ними положить фотографию Макаровны, а можно и просто взять листочек и написать там «Макаровна» и обвести овалом, чтоб получилось яйцо. Примотать зеркала друг к другу чёрной ниткой крест-накрест, отнести на кладбище, найти соимённую могилу. Если неизвестно имя, можно над бесхозным покойником сказать: «Кто на меня посягает, того Сатана по имени знает!» – и тоже сработает! Положить зеркала на могильную плиту, ударить каблуком (а лучше магическим молотком!) и сказать: «Зеркало разбито, защита пробита! Братец-покойничек, не я прошу, Ад повелевает, грызи Макаровну в злости, как пёс крошит кости!» Можно любой текст придумать, лишь бы в рифму. Осколки закопать в могилку. А мертвяку за работу оставить помин – водки, конфет…

Это Андрей Тимофеевич всего-то полчасика побродил среди колдунов – и такой образовательный прогресс!

– Входя в церковь, верши чёрное знамение и говори: «Тёмным вхожу, тёмным и выйду!» – поучает безусого Артурыча бородатый колдун Емельяныч.

– Держись лавки, где торгуют свечками, иконками и брошюрками. Там бес церковный живёт. Как заходишь в церковь, говори: «Здравствуй, бес церковный, друг мой кровный! Работу тебе принёс».

Андрей Тимофеевич не понимал раньше, как можно колдовать в храмах. А тут всё прояснилось! Оказывается, в каждом водится представитель тёмных сил. С одной стороны, немыслимо, что в жилище Бога обитает враждебное естество. А с другой – на кладбище находился, к примеру, Божье Ничто, условно говоря, резидент Создателя в царстве Смерти.

– Проводишь работу перед иконой, читай похабные вирши или песенки пой. Креститься тоже разрешено, только говори про себя: «Кладу не крест, а бесовской скрест, Сатане служу, Христу не кланяюсь!»

– Ага!.. – смекает Сапогов. – Надо говорить прилюдно: «Вот-те скрест!» Никто и не расслышит!

– И выходи всегда пятясь! – прибавляет Константиныч. – Спину иконам не подставляй! Лучами пожгут лимфоузлы!

«И заодно рожу береги!» – мысленно добавляет Андрей Тимофеевич, вспоминая укушенную Богородицей Макаровну.

Какие же они смешные и нелепые, эти колдуны с ведьмаками! Крючконосые и косоглазые, вислогубые. Хромые и горбатые. Убогие, злые как дети. Эти нарочитые отчества ещё – будто какие-то югославские фамилии. Величают себя магами, а на деле просто никчемные марионетки, которым разрешено показывать недобрые карточные чудеса. Ничего они не могут и не умеют! Всё это мороки выдуманного жидкокристаллического мира. Хочешь, изведу их всех, милая, только дай знать! Игроки из Мира Божьего Постоянства ты да я, а это наше личное «Нинтендо»…

В ДК уже потихоньку начинают запускать гостей. У входа претенциозного вида парочка – небезызвестные в колдовских кругах Юрий Крик и Ядвига Подвиг. Не знаю, какого они мастерства чародеи, но статуса непростого. К примеру, у них не отчества, а творческие псевдонимы. Уже который год эти двое – ведущие сходок у Прохорова.

Юрий Крик одет во фрак с бабочкой. Высок, лицо партийного бюрократа, однако черты по-своему привлекательны – особенно когда Юрий Крик профессионально дарит людям жемчужный, как у дога, оскал. Держит себя легко и артистично; оно и понятно, бессменный конферансье.

Ядвига Подвиг костлява, с маленьким остреньким носом и колючими глазками – пронзительные чёрные бусины; причёска «под мальчика», на вид лет тридцать пять. На ней фисташкового цвета платье с оголёнными плечами, на которых запудрены прыщики.

Юрий Крик и Ядвига Подвиг, стоя в дверях, временно исполняют функции билетёров и вахтёров. Осуществляется шуточный (но, может, и на полном серьёзе) контроль.

– Есть Бог? – спрашивает поставленным баритоном Юрий Крик.

– Нет! – отвечает входящий и показывает пригласительный билет.

– Проходите! – Ядвига Подвиг складывает тонкие губы в улыбку.

Всё-таки заявлен семинар по научному атеизму, так что пароль вполне уместен. Суть же не в отрицании существования Бога. Всё глубже и серьёзней – целенаправленное магическое обессиливание христианского эгрегора.

Чего только не услышишь на колдовском майдане!

– Эй! – кричат чернявому парню с аккордеоном. – Ираклий! Петь-то будешь?!

Вот странно, что обратились не по отчеству. Видимо, бывают исключения. А может, этот Ираклий и не колдун, а просто сочувствующий.

– Изобрази, голубчик, нашу! – дружно просят молодые и старые. – Строевую!

Кудрявый, носатый, с базедовым кадыком – так выглядит Ираклий. Свитер в зигзагах и ромбах, серые штаны и туфли с пряжками. Он словно ждал просьбы. Снимает с плеча инструмент: благородного малахитового оттенка с перламутровыми клавишами, явно дорогущий и немецкий. Может, даже получше, чем тот, что был у матери Клавы Половинки – Ольги Николаевны. Она аккордеон преподавала и фано, я у неё тоже учился, милая, правда, недолго, всего полгода…

Ядвига Подвиг ставит для Ираклия стул. Судя по всему, кудрявый аккордеонист – часть программы, а не спонтанная самодеятельность.

Длиннопалые кисти, как музыкальные пауки, скачут по клавишам и кнопкам. Чувствуется, Ираклий – профессиональный музыкант.

Звучит знакомый с детства мотив послевоенной песни. Только слова другие. Юдоль, как извращённый стихоплёт, переиначивает всё на свой демонический лад:

Андрей Тимофеевич – старикан чёрствый, искусством его не пронять. Однако традиционное исполнение Ираклия ему куда приятней бубнёжа неформала Кимыча. Слушая песню, он ощущает даже какую-то лирическую сопричастность к драме оскорблённого колдуна, пылающего благородной яростью. Андрей Тимофеевич поступил бы так же – пошёл изводить врагов на перекрёсток.

Голос Ираклия стелется над майданом. Похоже, песня исполняется не первый год, многие подпевают. Те, у кого нет певческого дара, просто артикулируют. Это, видимо, своеобразный корпоративный гимн и музыкальный сигнал, что пора помаленьку занимать места в концертном зале, хотя до шести часов ещё минут пятнадцать. И редко когда всё начинается в срок.

У входа толпится колдовской народ. Андрей Тимофеевич замечает у всех пригласительные – билетики или открытки. А у него-то нет!

«Вдруг не пустят?!» – пронзает неприятная мысль, которая, впрочем, отметается как абсурдная; да у Андрея Тимофеевича в кармашке палец Сатаны! Какой ещё пропуск нужен?!

Счетоводу надоело бродить в толпе. Он выискивает взглядом Макаровну. Пусть ведьма его представит кому-то. Не помешало бы официально познакомиться хотя бы с распорядителями собрания. Но старухи нигде нет. Может, вообще не придёт, она же за Смерть, а не за Сатану…

А Макаровна давно здесь, просто умеет быть незаметной. Гавриловну Сапогов тоже не вычислил, ведьма украсилась опереточным макияжем. Фиолетовые губы и тени, похожие на трупные пятна, насурьмлённые брови. Лоб рыжий! Это она седину в хне вываривала, и кожа окрасилась.

Гавриловна уже знает про палец Сатаны и всё нашептала Прохорову. Так что Андрей Тимофеевич весьма бы удивился, узнав, сколько зорких глаз исподволь наблюдают за ним!

Пожилые ведьмаки ветеранского возраста с раскладными пластиковыми стаканчиками в руках разливают на троих бутылку ликёра; нечисть, если что, предпочитает сладкие креплёные напитки, а пиво, вино и водку пьют реже.

– Валерьяныч давеча рассказывал, что разрабатывает глобальное проклятье Богу! – кряхит ведьмак Борисыч; руки у него трудовые, голова седая и формой напоминает пень из-за плоской макушки; на щеке три волосатых бородавки.

– Он же вроде до этого проблемой вселенской порчи занимался! – Геннадьич смотрит исподлобья, взгляд тяжёлый, шизофренический; и ещё сросшаяся правая ноздря, как у рептилии.

– Вопрос в другом, коллеги! – Николаич поднимает заздравный стаканчик.

Вид у него самый обычный, лицо морщинистое и без примет. Но вот голос писклявый, словно у лилипута.

– Как проклятье вывести на метафизическую орбиту? В небеса как доставить?

– Спутником?! – задумывается Борисыч.

Это уже не колдовской, а прям околонаучный разговор! Чокаются, пьют, закусывая конфетами из пакета, который держит в горсти Николаич. Бутылку поставили на запылённый карниз зарешеченного окна.

Сапогов кивает троице и бесцеремонно, на правах сверстника, вклинивается в чужой разговор:

– Простите, что вмешиваюсь. Пригласительный свой не могу найти. Как думаете, пустят без него?

Ведьмаки замолкают и подозрительно смотрят на статного незнакомца с кожаным портфелем.

Андрей Тимофеевич смекает, что как-то нарушил этикет. Чтобы исправить ситуацию, говорит, тыча пальцем в небо:

– Хорошая песня! Нужная и, главное, актуальная!..

Ираклий закончил длинный проигрыш-соло и поёт дальше:

Ираклий особенно широко распахнул меха аккордеона и горло. Песня взмывает на птичью высоту, замирает где-то в вечереющем поднебесье:

– Но я ещё хотел спросить!.. – повышает голос Сапогов. – Вы только что говорили о вселенской порче! Не связана ли она как-то с Юдолью?! Просто очень Юдолью интересуюсь!..

– Чего?! – переспрашивает Борисыч, прикладывая ладонь ракушкой к волосатому уху. – Вас плохо слышно!

– Без пригласительного не пустят! – гудит шизоидный Геннадьич.

А Николаич лилипутским дискантом советует:

– А вон Валерьяныч у тополей с молодёжью общается. Вы к нему подойдите. Он тут за старшего…

И сразу отворачивается от Сапогова:

– Слышали, Самуиловна придумала, чтоб в больницах переливать людям не донорскую кровь, а менструальную! Награждать её сегодня грамотой будут!..

Вот, милая, уже и видения Лёши Апокалипсиса начинают воплощаться в реальность. Скоро у матерей кормящих в грудях заведутся черви вместо молока – как и было предсказано юродом!

Сапогов видит Прохорова в окружении неофитов. Из-за чьей-то спины вынырнула и спряталась клоунская рожа Гавриловны. Теперь-то Андрей Тимофеевич заодно увидел Макаровну. В вязаной кофте, переднике и нелепой коричневой юбке, из-под которой выглядывают серые шерстяные рейтузы; оделась как на дачу или рынок. Рядом ещё с полдюжины возрастных колдунов и двое «дружинников».

Этих широкоплечих с пудовыми кулаками мордоворотов звать Титыч и Никитич. Что-то вроде охраны. Кстати, это они вывели с майдана Азариила и юного торгаша. У Титыча во рту золотые фиксы расположены в шахматном порядке. Никитич украсил правую, татуированную именем Вова кисть тремя увесистыми перстнями с магическими символами; помимо прочего, «печатки» при необходимости заменяют кастет.

Прохоров нарядился максимально небрежно: верх – пиджачный, низ – спортивные штаны и какие-то несуразные штиблеты. Но ему можно, он главный. Мельком оглянулся на счетовода и продолжил беседу.

Интересно, о чём он с таким самодовольством распинается? По лицу как тени бродят ужимки. То улыбнётся, то вдруг обрастёт каменной серьёзностью, будто фотографируется на паспорт. Но всё равно где-то в уголках глаз дрожат чертовщинки – выдают игру, презренное лицедейство.

Андрей Тимофеевич по шажку приближается к компании. Издали кивнул Макаровне, а та сделала вид, что не признала счетовода.

Вот уже слышен дробный тенорок Прохорова:

– Давайте, значит, поприветствуем наших новых коллег: Эдуардыча, Олеговну и Аркадьича!..

Прохоров занят важным делом – раздаёт отчества новым адептам Тьмы. Знаковое для каждого начинающего колдуна или ведьмака событие! Происходит обычно сразу после раскрещивания. А кто некрещёный (таких, к слову, большинство) – просто первое посвящение. Нынешний слёт ещё и красный день бесовского календаря – может, день рождения Иуды или именины мамаши Антихриста.

Эдуардыч, брюнет с заячьей губой, кивает обществу:

– Что было, то сплыло!..

Олеговна, тощая безгрудая девица с сальными редкими волосами, смущённо теребит платочек и тоже отвешивает поклон:

– Что пришло, в меня навеки вошло!

Аркадьич, он чуть постарше остальных, с ячменём на глазу, кланяется земно обществу:

– Кем был, про то забыл! Аз есмь ныне Аркадьич, бесовской обыватель, сатанинский выгодополучатель!

– Аз есмь Олеговна! – вторит девка.

– Аз есмь Эдуардыч! – шлёпает заячьей губой худощавый брюнет-сатанист.

Гавриловна подносит троице блюдо, на котором сухарики чёрного хлеба и солонка с так называемой мёртвой солью. Новообращённые тычут в солонку сухари, потом вдумчиво хрустят, а старшие колдуны без воодушевления аплодируют; им это давно не в новинку, да и нечего вкладывать в мероприятие, души-то давно нет.

Канонического текста отречения не существует. Почти всегда экспромт. В прежние времена говорили: «Сатане-Диаволу да Тьме-матушке служу, Христу-Богу не кланяюсь! Нет мне отныне ангела-хранителя, а есть лишь бес-наставник!»

Кто-то рассказывал, что вместо проклятий создателю пел в церкви песню Пугачёвой «Лето», и вроде был мощнейший эффект кощунства.

Посвящение закончено. Обрюзгший парень с рытвинами акне на скулах восклицает с обидой:

– А мне почему отчества не досталось! Валерьяныч! Обещали же! Ну как так?!

– Стёпушка! – Прохоров приторно улыбается. – Сколько прислали «снизу»! Не я этим руковожу!

– Говорили, пять отчеств в списке! – настаивает Стёпа. Видимо, чего-то большего ждал от вечера. Даже вдел гвоздику в лацкан серого в ёлочку пиджака. – А раздали троим!

– Они какие-то неказистые, остальные два! – Прохоров делает вид, будто заглядывает в бумажку. – Вот, смотри, что осталось: Абрамыч и Табуретыч! Неужели согласен, чтоб до конца дней тебя называли Табуретычем?!

Похоже на издевательство. Новоиспечённые колдуны подобострастно хихикают – Аркадьич и Эдуардыч. Полуплешивая Олеговна показывает огромные, как у грызуна, зубы. Ей-то повезло, а прыщавому Стёпе ещё ждать очередной бесовской даты. Это при том, что Олеговна – не образчик благозвучия. Табуретыч даже оригинальнее…

– Ну, давай Абрамычем нареку! – Прохоров ехидно щурится.

Вообще-то на бумажке, откуда он зачитывает, другое написано – может, список продуктов или стихи. Никто не спускает ему «снизу» никаких указаний и тем более отчеств, Прохоров единственное начальство тут. Это ведьмак развлекает себя и ближнее окружение. Ну и заодно демонстрирует новичкам, что ценить надо своё посвящение и чёрное причастие.

Помню, милая, как вечность назад нас принимали в пионеры. Сперва отличников, а спустя месяц хорошистов и троечников; было обидно, будто мы октябрята второго сорта…

– Или всё ж Табуретыч? – куражится Прохоров.

Вот что ему стоило предложить Данилыча или Леонидыча? Или хотя бы вычурного Ипполитыча? Львовича или даже Волковича.

– Погожу!.. – Стёпа безнадёжно машет и отступает.

По зардевшимся прыщам видно, как огорчён. А радоваться бы, дураку! Ведь «послушнику» ещё можно сбежать, душу грешную спасти. Жирный прыщавый Стёпа – советский нехристь, комсомолец, но если примет крещение – всё прошлое ему тотчас спишется, и сожрёт его Бог.

Прохоров – матёрый погубитель человеков. И всегда с индивидуальным подходом. Образования у него никакого, только подлость и хитрость, однако умеет пыль в глаза пустить. Скорее всего, в экстремальные минуты тёмный эгрегор нашёптывает ведьмаку нужные слова или имена.

– По авторитетному мнению Лютера, милейший Александр Фёдорович, – обращается Прохоров к учёному собеседнику, – Диавол создан Богом для казней. Он – палач на службе Господа. Демоны и бесы – орудия божьего мщения! – И глубокомысленно изрекает: – Получается, Ад – легитимный карательный орган небесной юриспруденции, а его представители сродни федеральным маршалам Дикого Запада, бродячим законникам с парой револьверов. Но согласитесь, любезный Александр Фёдорович, что сей факт, в общем-то, не красит Бога! Наказывать грешников чужими руками, то бишь лапами, а самому оставаться вроде как добреньким и чистеньким? Ну лицемерие же чистой воды! А у демонов и выбора нет – они сущности подневольные!

– Почему подневольные? – улыбается университетский человек; он же закоренелый агностик и не верит в нечисть.

– Воли у них нет! – поясняет Прохоров. – Она в Аду отнимается. Вот мы и вернулись к исходному понятию, с которого начали нашу приятнейшую беседу…

Как было: Александр Фёдорович ляпнул в шутку: «На всё Божья воля!» – а Прохоров ему в ответ: «А вот и не на всё! Деревья растут сами по себе, без воли Господа!»

А потом ещё добавил: «Мышление есть сон!» – и погубил логоцентричного доцента вычурными фразами.

Теперь тот не Тарасов, а истый сатанист Пархомыч, в миру заведующий кафедрой зарубежной литературы педагогического института. В данный момент стоит рядом с Титычем и Никитичем. Зорко наблюдает за посвящением и чёрным причастием. Ему Сатана на пользу пошёл, был пухляв, а стал поджар. И отпустил мефистофелевскую бородку.

Интеллигенцию Прохоров берёт контрастом. Выглядит ведьмак нарочито простецки, как слесарь. Но стоит брызнуть ядом парадокса – дело в шляпе. Окружающим кажется, что перед ними Платон или Сократ из сельской глубинки, учитель и патриарх.

Чтобы не было сомнений в его народном происхождении, Прохоров вставляет в речь странные прибаутки: «Ах ты ж, мамку звали Игорь!..» или «Вот тебе, дед, и Люсиновский проезд!» На простодушных людей этот самодельный фольклор действует завораживающе.

Он по-всякому умеет, Прохоров. Даже силлабическим виршем, если нужно для успешного соблазнения:

Зарифмованный гностический перевёртыш утверждает, что Верховная Сущность, называющая себя Саваофом и Иеговой, на самом деле бунтовщик и узурпатор, а тот, кого он в гордыне обозвал Сатаной, и есть высший Бог. Там и про сотворение человека имеется.

В общем, самозванец Саваоф вылепил человека, но не смог вдохнуть в него жизнь. Тогда на выручку пришёл Люцифер, отрыгнул из своего чрева и метафизической блевотой одушевил Адама.

Суть ереси предельно проста и нацелена в консервативную аудиторию, желающую всегда быть на правильной стороне. Мол, это сатанисты поклоняются истинному Богу, они не за хаос, разврат и анархию, а лишь отстаивают высшую изначальную справедливость.

В ход идёт даже молитва «Отче наш».

– Как там написано?! – щурится Прохоров. – «И не введи нас во искушение, но избави от Лукавого»? Это что ж за Бог такой, который во искушение вводит, а?! Самый что ни на есть Сатана!

На подобные «крючки» и «закорючки» Прохоров поймал не одного творческого интеллигента – того же тучного Филиппыча. Не последний человек – секретарь Союза писателей, литератор-деревенщик, – когда-то клюнул на стишки и теперь рядом с Пархомычем. За годы служения тёмным силам раздобрел и облысел.

– Ещё характерный пример, товарищи. В отличие от манихейства, – (а Прохоров и такие словечки знает, нахватан), – в христианской парадигме Зло диалектически подчинено Добру. Люциферу позволено совершать ровно то, на что получено одобрение Бога. То есть Зло входит в мир по воле Господа! Он сознательно, как бы сейчас выразились, спонсирует Зло!..

Кстати, об этом говорил Косте Божье Ничто, только, разумеется, в ином контексте: что «неограниченная» власть Люцифера всегда под контролем.

Для закоренелых агностиков у Прохорова не менее «изящная» паутина.

– Бога действительно нет, но так и задумано! Идея Сверхсущества, ответственного за всё мироздание, сродни испорченной Вещи, потому что именно в режиме неисправности, поломки становится окончательно понятно, для чего Вещь создавалась. С Богом то же самое! Он существует как концепт, несостоявшийся проект, в котором слилось всё, что мы чаяли и не получили! Тотальное это отсутствие и есть божественное присутствие. Бог – пустота, контуры намерений, которые человек вынужденно заполняет сам.

– Значит, и Сатаны тоже нет, уважаемый Валерьяныч?

– А вот тут не всё так однозначно, любезные мои, хе-хе!..

Историю с утраченным пальцем Сатаны Прохоров преподносит в фольклорной интерпретации – малоизвестные поморские апокрифы.

– Сатана до низвержения был правой рукой Бога и звался Десницей. А как низвергся, стал Люцифером. Богу надоело быть калекой, он из левого мизинца сотворил Христа и отправил на Землю вернуть своё. Христос спустился и отломил у Сатаны правую руку, но, пока летел с ней обратно на небо, она выпала из дырявой сумки и разбилась. Все пальцы потом нашлись, кроме Безымянного. Бог на Христа разгневался, что тот такой раззява, и распял, а потом простил и сделал Десницей. Потому и говорят в народе: «Быть разиней не грешно, я пятак обронил, а Христос руку Сатаны потерял!»

Прохоров – аспид и хамелеон. С полуграмотным контингентом для лучшей коммуникации максимально опрощается.

– Человек, братцы, вроде как богоподобен, потому что у него пять пальцев! А вот Сатана, стало быть, без мизинцев!

– Валерьяныч! – восторженно вопят самые истовые адепты. – Давай и мы себе мизинцы усечём, чтоб быть как Сатана!

Прохоров улыбчиво возражает:

– Дураки брешут, мол, у Сатаны четыре пальца на руках, но их пять, просто по два Безымянных!

Юлит шельма Прохоров, боли боится и не хочет себя калечить, даже в угоду Сатане. Но зато объяснилось, почему Лёша Апокалипсис усекал именно левый мизинец, чтобы сотворить Ангельчика-с-Пальчик. Левый мизинец – Христос в миниатюре. И договор с Сатаной подписывают кровью из левого мизинца – Христа иглой протыкают…

Нынче на майдане Прохоров перекинулся парочкой слов и с паствой, тяготеющей к научному прогрессу. Ведьмакам Борисычу, Геннадьичу и Николаичу (тем, что распивали у окошка ликёр, к ним ещё Сапогов подходил) заявил, что Сатана лично поручил ему создать сверхсовременное бактериологическое оружие, вирус небесного орнитоза, чтоб заразить ангелов и херувимов:

– Долетаются у меня, гады шестикрылые!..

– Силён Валерьяныч! – не сдерживают восторга старые ведьмаки. – Академик ты наш и членкор!

И не важно, что Прохоров брешет. Ничего подобного он не создаёт. Главное, чтоб подопечные испытывали эмоциональный подъём и мрачный энтузиазм – мол, дело Сатаны крепнет, успехи налицо!

Раньше старый ведьмак жаловал семинары – «конференции по научному демонизму» для рядовых советских граждан, запавших благодаря перестройке на примитивную мистику. Я лично на подобном мероприятии присутствовал.

– Демоны, товарищи, встречаются ростом от четырёх до шести метров и весят примерно две с половиной – три тонны, – докладывает с трибуны Прохоров. – Архидемоны покрупнее, до восьми метров в высоту и аж четыре тонны весом! Выглядят обычно как помесь богомола с ящером. У демонов по две пары крыльев, одна насекомья, точно у стрекозы, но вторая пара всегда перепончатая. На ногах копыта с подковами. Это не просто подковы, а своеобразные телепорты, при помощи которых демоны перемещаются в измерениях. Архидемон носит золотые подковы. Это означает, что он может присутствовать в двух местах одновременно!..

Ну вот, кстати, когда диктор Кириллов жаловался на Юдоль в прямом эфире, описывал же нечто, похожее на огромного богомола или кузнечика, оказавшегося у него в комнате. И упоминал, что на лапках были золотые копытца со шпорами! Вот и думай теперь – сочиняет Прохоров или говорит полуправду.

– Бесы – они поменьше, до трёх метров, покрыты шерстью и всегда с рогами, которые выполняют функции антенн и передатчиков. Популяция бесов раз в пять превышает количество демонов. Бесы, товарищи… – стучит по стакану чайной ложкой, – прошу тишины, мне сложно в шуме работать!.. Бесы умеют превращаться во что угодно – в людей, зверей и птиц. Только в белых голубей не могут! Но зато самым заслуженным позволено оборачиваться святыми или даже ангелами с серафимами!..

Выкрик из зала:

– А Иисусом Христом слабо?!

– Представьте себе! – с гордостью отвечает Прохоров. – Не слабо! Но держать они должны змия, а не крест!

– И даже в Богородицу способны превратиться?!

– Нет… – разводит руками. – В Богородицу не могут!

Но об этом даже Мрак (ну поправь меня, милая, что он Марк!) Бернес по радио спел: «А-а-а-а-а! Н-н-н-н-н!..» Тут Прохоров никакого открытия не совершил.

Для сомневающихся в существовании нечисти у ведьмака имеются доказательства – специальные «образцы», вроде бы гипсовые слепки копыт демона, беса или чёрта:

– Который самый крупный, как бычачий, – это демонский отпечаток. Поменьше, примерно конского размера, – бесовской след. А вот эти, что совсем мелкие, похожие на овечьи или козьи, – это чертячьи копытца!.. – и пускает слепки по залу. – Сняты на Афоне, возле могилы старца Виссариона! Осторожней, товарищи, не разбейте, у меня нет дубликатов!..

Поразительно, но люди охотно верят гипсовым поделкам. Прохоров для пущей убедительности выкатывает на сцену доску, активно использует наглядно-дидактические приспособления – всякие плакаты, карты и прочее. Рассказывая про Ад, водит указкой по цветной схеме:

– Обратите внимание, товарищи, выглядит Ад как обычная девятиэтажка, идущая только не вверх, а вниз. На верхних этажах, то есть нижних, обитают в основном люди, верно служившие Сатане, – колдуны и ведьмы, упыри и вампиры. Присутствуют также инфернальные сущности нечеловеческого происхождения: черти, мелкие бесы. Каждые последующие глубинные этажи заселены титулованными бесами и демонами, можно сказать, ударниками и героями труда. На седьмом этаже, товарищи, находится Пекло – промышленный, так сказать, этаж. На восьмом – Преисподняя, а на девятом – Геенна, где проживает один Диавол. Но не стоит думать, что люди в Аду дискриминированы. К примеру, Иуда или Антихрист имеют прописку на самых верхних, то есть нижних, этажах рядом с Министрами Адской обители, князьями Кругов и Престолов, генералами бесовских и демонических Легионов…

– Антихрист на шестом этаже проживает?! – уточняют из зала. – Небось, в трёшке со всеми удобствами?!

Наболевший квартирный вопрос. Они бы ещё и про телефон спросили и прочие коммунальные блага.

– Да в Аду хоть бы и однушка! – улыбается мещанскому невежеству Прохоров. – Там же не три измерения, а бесконечные пространства! Так что, товарищи, у Диавола карьерный рост открыт для людей всегда, но успеть выслужиться нужно на Земле!..

Скрипит, крошится мел, просвещает Прохоров доверчивых обывателей:

– В Аду, товарищи, демократия! Есть три партии: демонов, бесов и чертей. Раз в шестьсот шестьдесят шесть лет проводятся выборы в Сатанинский Совет. Сатана, да будет вам известно, не Имя, а Должность, как генеральный секретарь. Сатану обычно избирают из Архидемонов или родовитых бесов…

– А черти как же?!

– От чертей Сатана был только один раз, да и то три тыщи лет назад, и отличился тем, что провалил всю работу и своих сородичей на высшие должности протащил. Его за провинности отдали ангелам на съедение. Но чтоб черти не обижались и не бунтовали, их обычно делают министрами. А нынешний Сатана – тринадцатый от грехопадения и архидемон. А до него был князь-бес…

Не помню, объяснял ли тогда собранию Прохоров, что, пока не восстановят копролитовый оригинал (который ещё найти надо), так и будут выбирать и.о. – исполняющего обязанности.

– А человека могут поставить Сатаной?

– Назначить человека Сатаной не может никто, кроме самого человека! Как говорится: «Если нет Сатаны, то сам Сатаной буду!» Вот и весь секрет! Мы с вами – предвестники нового Сатаночеловека! Ещё вопросы?..

– Когда человек станет Сатаной, на каком этаже будет жить? На шестом с Антихристом или в Геенне?

– Не могу точно сказать! – смеётся Прохоров. – Может, в Преисподней!..

– У чертей тоже легионы?! – кто-то интересуется.

– Нет, товарищи, у чертей полки́. И они выполняют функцию милиции. За отличную работу демоны, бесы или черти получают в награду ордена «За заслуги перед Сатаной» четырёх степеней. Высшая награда – Адовая Звезда Героя. Нынешний Сатана аж трижды герой, как лётчик Кожедуб.

– А как же котлы и страдающие грешники?! Врали про них попы и монахи?

– Всё есть, товарищи! Но с небольшой поправкой. В котлах находятся те, кто поклонился не Сатане, а ложному Богу Саваофу. И смола не простая, она вроде магического электролита. А души в ней как графитовые стержни из батареек. Разберите батарейку и посмотрите её устройство. Энергия страданий трансформируется в электричество, которым отапливается Ад. Котлы сродни аккумуляторам различной ёмкости, в одном может находиться до десяти тысяч душ, а самих котлов не счесть – как вы помните, в Аду много измерений! Так что Пекло – своего рода атомный ГУЛАГ!..

Послушаешь Прохорова, Ад – калька государства, только потустороннего; может, СССР навыворот. Не знаю, верит ли он сам в эту чушь. Но рассказывает определённо без зазрения совести, которой у него отродясь не водилось.

Аллея, где скучились для посвящения молодые колдуны, упирается в торец ДК. По всей облезлой стене до крыши слепые окна и почему-то пожарная лестница. В нишах замурованных оконных проёмов намалёваны мерзкие личины, отчего стена похожа на безумный иконостас, хотя культура граффити ещё не пришла в города – пока это просто приметы хулиганства и запустения. Клумбы и газоны чуть запорошены листвой облетающих тополей. Вдалеке виднеется чугунная ограда и ворота в парк – не центральный вход, а какой-то запасной.

Сапогов подходит с непринуждённым видом, хотя сердце колотится и предательски розовеют скулы. Вроде никто не обращает на него внимания, разве мельком оглядели. Андрей Тимофеевич если и отличается чем-то от собравшихся колдунов в летах, то парадным видом да лимонными вихрами – представительный ладный старик.

Счетовод заранее решил, с какой фразой обратится к Прохорову, – мол, нужен пропуск. А ведьмак его наверняка узнает. Начнёт вдруг вредничать, изображать чинушу-бюрократа, вот тогда Сапогов и достанет чёрный палец. Все ахнут, примутся Сапогова чествовать, подхватят на руки, примутся качать, точно какого-нибудь освободителя или чемпиона…

– Как сейчас помню тот день! – развязно бахвалится перед колдовской молодёжью Прохоров. Даже ногу отставил в сторону на стоптанный каблук. – Двадцать девятое сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года! Мной был повержен и уничтожен апостол Андрей Первозванный! Раздавил я божьего прихвостня!..

Уж не этим ли нуждающимся в починке штиблетом, дорогой Валерьяныч?

Аркадьич, Эдуардыч и Олеговна подобострастно улыбаются и болванчиками кивают.

– Вы меня извините!.. – подкрадывается полушёпотом Сапогов.

Прохоров сердито бросает Андрею Тимофеевичу:

– Не видите разве, что я сейчас занят?! Подождите в сторонке!..

Будто отмахивается от назойливой мухи! И это в присутствии юных (да не таких уже и юных) сопляков: Аркадьича, Олеговны и Эдуардыча! И Макаровна с Гавриловной, разумеется, тоже слышали, каким пренебрежительным тоном Прохоров говорил с Андреем Тимофеевичем! И громилы-дружинники Титыч и Никитич! И двое возрастных колдунов, Пархомыч и Филиппыч, явно не пропустили это мимо ушей; и обиженный Стёпа, который в досаде швырнул на асфальт гвоздику из лацкана, слышал. А ещё в свидетелях такого беспрецедентного неуважения оказались ведьмаки Поликарпыч и Никанорыч, Демидыч, сухорукая Ростиславовна и трое каких-то плюгавых нелюдей, чьих отчеств я не знаю – не удосужился поинтересоваться.

Гнев, словно гриппозный жар, обволакивает Сапогова, выжигая робость и природную застенчивость. Никто не смеет так говорить с ним!

– А потом пошло-поехало! – продолжает как ни в чём не бывало Прохоров. – Тринадцатого ноября восемьдесят восьмого я аннулировал Сергия Радонежского, а аккурат через неделю сразил Николая Угодника, святого негодника! Больше не почудесит! Но настоящий триумф ждал меня, ребятки, в поединке с архангелом Гавриилом! Не поздоровилось крылатому трубадуру Гаврюше!..

– При мне вы совсем другое говорили! – резко вклинивается в поток бахвальства Сапогов. – Будто святые Николай, Серафим, Сергей и Тихон вас избили, а Тихон пяткой отдавил мошонку! А Богородица это видела и хихикала! И вы ещё потом месяц не могли ходить нормально! Зачем же, спрашивается, прилюдно врать?!

Повисает скандальная тишина.

– Вы, позвольте спросить, кто такой?! – визгливо спрашивает Прохоров.

– Я – Андрей Тимофеевич Сапогов, – с неторопливым достоинством отвечает счетовод. – Вы, возможно, подзабыли, но мы с вами виделись энное время назад в присутствии этих двух дам, – и показывает на Макаровну и Гавриловну.

У Гавриловны глупое бесячье лицо. Макаровна позёвывает и отводит взгляд. Сапогову немного обидно, что ведьма делает вид, будто они совершенно незнакомы, – и это после двух чаепитий, не считая бурного астрала!

Колдуны обступают счетовода широким полумесяцем, посерёдке Прохоров, руки в боки. Гавриловна подкрадывается к начальству и что-то наушничает, гадливо ухмыляясь.

– Как же, припоминаю что-то! – насмешливо тянет ведьмак. – Вы тот забавный дурачок, который спрашивал, как продать душу!

Сапогов гордо вскидывает голову:

– Я дурачок, у которого получилось сделать это! – и решительным движением вытаскивает заветный палец! – А чего добились вы, Валерьяныч?!

К сожалению, рука провозилась в кармане чуть дольше, но всё равно вышло эффектно!

Одна незадача, Безымянный вообще никак себя не проявляет! Ну мог бы полыхнуть адовым полымем; да хотя бы засиять, как золотой ключик в руке Буратино, – но ничего!

Колдуны, стоящие поодаль, даже не поняли, что достал Сапогов.

Шепчутся:

– А что там у него такое?!

– Да непонятно, мелкая штука какая-то…

– Свечной огарок?..

– Бобовый стручок?..

– Что это у вас? – спрашивает Прохоров, изображая равнодушие и скуку. – Не разгляжу…

Ведьмак не хочет показывать Сапогову и окружающим, как беспокоит его престарелый выскочка с его загадочной добычей; вдруг воистину палец Сатаны?!

– Перестаньте паясничать, Валерьяныч, вам это не идёт! – наступает Андрей Тимофеевич. – Просто признайте! Мне удалось то, что оказалось не по зубам вам и вашим коллегам!

Со стороны Андрея Тимофеевича это, безусловно, вызов! Никто из колдунов не позволил бы себе так говорить с Прохоровым.

– Забываетесь, милейший! – цедит Прохоров. – Не злоупотребляйте моим благодушием почём зря!

– Благодушием?! – азартно парирует Сапогов. – У вас, стало быть, осталась душа, полная блага? Ничего не скажешь, верный слуга Сатаны!

– Я ведь и раздавить вас могу ненароком! – шипит Прохоров.

– Сделайте одолжение! – с бездумной отвагой в голосе отвечает Сапогов. – Раз вы справились с архангелом, то со мной и подавно совладаете!

Определённо намечается дуэль! Не очень представляю, милая, как проходят магические поединки. Для Андрея Тимофеевича точно всё внове.

Колдуны расступаются, освобождая бойцам площадку. И хотелось бы сказать, что собрание разделилось на два лагеря, но это толпа против одиночки. Никто не симпатизирует Сапогову, он один против всех. Только Макаровна не глядит как враг. Понятно, что не сочувствует, она же ведьма; просто скептически кривит бородавчатый рот.

Прохоров демонстративно сбрасывает кургузый пиджачок на руки услужливому Демидычу – толстяку с сонным выражением лица. Сапогов ставит на землю портфель, подворачивает манжеты рубашки и ослабляет узел галстука. Снять пиджак Андрей Тимофеевич не может – во внутреннем кармане снова припрятан драгоценный палец Сатаны!

В портфеле верные счёты и зажигательная граната ярости. Но корректно ли доставать их, если у противника никаких боевых артефактов?

Прохоров, словно боксёр, крутит головой так, что хрустят шейные позвонки, поигрывает костлявыми плечами. Неспортивный Сапогов в качестве зеркального действа разминает нелепым движением поясницу, вызывая у собравшихся презрительные смешки и улюлюканье.

– Два притопа, три прихлопа! – Аркадьич подмигивает счетоводу наливным ячменным веком.

– Руки шире, три-четыре! – вторит заячья губа Эдуардыч.

– Глубокий вдох, лёг и сдох! – дразнится Олеговна и трясёт сальными патлами.

Сапогова окружает клокочущий гул. Словно налетела извращённая птичья стая или облако говорящей саранчи. Это колдуны для поддержки своего вожака принимаются бормотать на каком-то несуществующем языке. Трясут кистями рук и пританцовывают.

Пархомыч будто бьёт в гонг: «Тундж-ж-ж!.. Вундж-ж-ж!» Высоким плачущим тенором, почти фистулой, заливается Филиппыч: «Эу-эй! Ау-ои!» Поликарпыч выстилает глубоким басом: «Хум-м-м! Хум-м-м!..» Никанорыч шипит, точно аспид: «Хуш-ш-ш! Хуш-ш-ш!..» Ведьма Ростиславовна просто тоненько визжит: «И-и-и-и! И-и-и-и!», Олеговна будто мяучит: «Ни-я-у! Ни-я-у!» «Унчи-нун!» – нестройным дуэтом выводят Эдуардыч и Аркадьич.

Коллективная глоссолалия складывается в обессиливающее заклинание. Начинает дуть нехороший сквозняк, гонит по асфальту лиственную труху. Воздух стекленеет, появляются облачка тумана, на ветках торжествуют вороны, чёрно-серые, точно пошитые из плюша. Андрей Тимофеевич на мгновение чувствует дурноту и слабость, в глазах темнеет, перехватывает дыхание…

Стоящий неподалёку Титыч (он, как и Никитич, не гудит) достаёт пачку сигарет, чиркает спичкой. Счетовод втягивает носом едва уловимые пары сгоревшей серы, и за его спиной будто встают родительские тени. Они ободряюще шепчут: «Держись, сынок! Сражайся бестрепетно!»

Сапогов и Прохоров сперва топчутся друг напротив друга. Потом медленно кружат, не отводя глаз. Андрей Тимофеевич, как Шерлок-Ливанов, выставил перед собой кулаки, а Прохоров сложил пальцы щепотью, точно профессор Мориарти.

Ведьмак также для устрашения использует петушиное шарканье, так что из-под штиблет фонтанчиками летит пыль.

Интересно, каким образом они начнут выяснять отношения? Не будут же драться, в конце концов! Годы ведь не те…

Слышится неприятный монотонный скрежет – это Ядвига Подвиг волочит стул; стальные ножки уныло скребут по асфальту. Далее следуют Юрий Крик и Ираклий с аккордеоном. Кто-то уже сообщил ведущим про инцидент с чужаком.

У поединка намечается музыкальное сопровождение. Ираклий усаживается на стульчике и начинает задорно наяривать «Чунга-чангу»:

То ли поёт, то ли просто мычит, а слова лишь подразумеваются Юдолью. Раньше в парках затейники собирали беспризорную малышню и под музыку устраивали разные конкурсы и прочие догонялки, а самым прытким детям выдавались призы – недорогие игрушки.

Непонятно, на что надеется счетовод? На помощь Сатаны? Так бедняга себе помочь не может…

Прохоров бьёт первым, заклиная рифмованным речитативом:

– У кого-то, смотрю, у кого-то начинается жуткая рвота!..

Сапогов чувствует в желудке ужасный спазм. Тошнота горячей волной подкатывает к горлу, и счетовода бурно рвёт утренним чаем вперемешку с вермишелью.

Колдуны ухают от восторга. Прохоров манерничает, словно эстрадный артист. Потом поворачивается к Сапогову и произносит издевательски:

– Ну, ты как, старичок? Весь в блевоте пиджачок?

Очередной приступ марает галстук и пиджачные лацканы. Андрей Тимофеевич медленно утирается рукавом, понимая, что по неопытности пропустил первые удары.

– Рано радуетесь, Валерьяныч! – и снова надсадно клокочет наружу лимонной желчью. – Сейчас вы у меня получи…

– Что за чудо, что за прелесть!.. – Прохоров бойко продолжает распев, покачиваясь при этом как кобра. – Онемела деда челюсть!

– …те-э-э… ы-ы-ы!.. – Сапогов пытается закончить фразу и не может; рот будто свело наркозом. Язык и губы резиновые. Вместо слов наружу просаживается лишь бессильное «Ы-ы-ы…»

Прохоров раскланивается, точно фокусник на арене, а сообщество колдунов отвечает ему восторгами и овациями. Заслуженно, ибо главный ведьмак блистательно продемонстрировал образцы боевого магического анапеста в первом случае и хорея во втором.

Андрей Тимофеевич уже догадался, как именно проходит колдовская дуэль. Борясь со слюной, он пытается собрать слова в атакующее двустишие. Но не новичку Сапогову тягаться с опытнейшим ведьмаком!

– Чтоб тебя скрючило!.. – Прохоров показывает, что ему также доступен и заклинательный боевой дактиль. – Старое чучело!..

Сапогов, вскрикнув от боли, сгибается пополам. Жутко прихватило спину; прострелило, как при лютейшем радикулите. И не разогнуться! Колдуны хохочут, потешаются.

– Перепугался, седая башка!.. – виртуозно боксирует дактилем Прохоров. – Выпала разом прямая кишка!..

Андрей Тимофеевич, к стыду и ужасу, чувствует, что облегчился наружу кишкой! Инстинктивно хватается рукой за отвисшие штаны. Аллея в который раз сотрясается от хохота. Вороны на ветках тоже смеются.

Сапогов помутнённым от стыда взором видит Макаровну. Ведьма не веселится с остальными. Достала горсть семечек и непринуждённо лузгает. Шелухой предусмотрительно не сорит, всё ссыпает в карман передника – бережётся порчи. Рядом покатывается Гавриловна. Истерично хлопает в ладоши Олеговна, в обнимку стоят Эдуардыч и Аркадьич. Что-то записывает в блокнот Филиппыч. А Пархомыч нашёптывает любезности на ухо Ядвиге Подвиг и пытается зацепиться мизинцем за её палец – заигрывает. Это видит Юрий Крик и явно недоволен – ревнует.

– У дедушки в сердце взорвалась петарда, ужель наступает инфаркт миокарда?! – Прохоров пробивает магическим амфибрахием мощнейший хук.

Сапогов, выпучив глаза, хватается левой рукой за сердце; правая на кишке. Оседает на колени, пребольно ударившись старческими чашечками. Это ещё не нокаут, но явно глубокий нокдаун. Довольно любого поэтического тычка, и он замертво рухнет в дорожную пыль.

Прохоров подходит вплотную к счетоводу:

– Эй, старая ты балда! Палец подавай-ка сюда!..

Куда ты ввязался, Андрей Тимофеевич?! На что рассчитывал?! Как можно вступать в поединок, не имея за плечами боевого поэтического опыта?!

Сапогов, хоть и едва дышит, мотает головой. Хочет ещё прибавить категоричное «Мой ответ – нет!», но челюсть, точно заржавевшая, едва приоткрывается, издавая бесформенное: «Ы-ы-ы…»

А Ираклий наяривает на аккордеоне попурри из популярных песен. Закончилась «Чунга-чанга», теперь звучит Пугачёва «Маэстро»; видимо, как музыкальная иллюстрация дуэльного мастерства Прохорова.

– Отдавай палец! Престарелый страдалец!.. – свирепым тоном повторяет ведьмак и протягивает требовательную ладонь.

Сапогов из последних сил сжимает карман с драгоценным пальцем. Где-то там же, под кожей и рёбрами, стучит предынфарктное сердце счетовода. «Помоги тебя сберечь! – умственно просит Андрей Тимофеевич. – Возврати обратно речь!»…

Вообще-то заклинания работают, только если они произнесены вслух. Озвученные в уме, они останутся внутри головы – такова древняя природа колдовства, относящаяся с трепетом к магии воспроизведения. Недаром в церквях и на капищах службы ведутся во всеуслышанье. Просто внутреннее чтение молитв не добирается до божьих ушей…

Безымянный помог или песня «Маэстро», но Андрей Тимофеевич поднимает бешеные непокорные глаза на Прохорова и говорит хоть и неповоротливо, но внятно:

– Я смотрю на вас и вижу, как вправляете вы грыжу!..

Прохоров бесконечно изумлённо глядит на Сапогова, хватается рукой за живот – где располагается пуп. В этом уязвимом месте выпятилась грыжа величиной с кулак! Прохоров издаёт утробное урчание и пятится.

Зрители-колдуны удивлённо ахают! Быть такого не может! Поверженный в прах выскочка, оказывается, способен огрызаться? Но сейчас-то Валерьяныч добьёт его одним метким ударом!..

Сапогов вспоминает и про секретное оружие. Из бокового пиджачного кармана вытаскивает носовой платок с биологическим материалом Прохорова.

– Вот платок с твоей слюной! – голос счетовода крепнет с каждым словом. – Пусть из глаз польётся гной!

Прохоров взвизгивает, будто ему в лицо плеснули кислоты. Позабыв про пупочную грыжу, прижимает ладони к глазам. Сквозь пальцы медленно просачивается бледно-зелёного цвета субстанция.

Сборище колдунов издаёт коллективный вздох. Одна Макаровна непринуждённо лузгает да посмеивается в гормональные усы.

Сапогов с трудом поднимается. Сердце скачет, поясница болит, в штанах болтается выпавшая кишка. Нет времени на изощрённые дактиль или амфибрахий. Довольно того, что освоен один успешный размер.

– После оморочки!.. – Сапогов осыпает врага однотипным хореем. – Отказали почки!..

Прохоров шумно отхаркивает сгусток крови; он шмякается на асфальт, как перезрелая шелковица – уличная южная ягода…

– Ты, подлец, не вечен! Отказала печень!..

Прохоров мелко дрожит и поскуливает.

– На штаны свои позырь! Лопнул мочевой пузырь!

У ведьмака на ширинке и вниз по штанине стремительно разбегается стыдное пятно.

Колдуны, видя поражение лидера, блудливо отводят глаза.

– Оставь его в покое! – визжит верная Гавриловна. Бросается к истерзанному Прохорову. – Не мучай нашего дорогого Валерьяныча!

Но впавшему в берсеркерство Сапогову плевать на вопли и мольбы Гавриловны. Андрей Тимофеевич не простит Прохорову унизительнейшую кишку. Соперник должен быть растоптан!

– Ноги – культи, руки – культи!.. – Сапогов наносит завершающий смертельный удар. – Каково лежать в инсульте?!

Что тут скажешь – Прохоров, пока мог, бился красиво. Менял размеры, артистично развлекал аудиторию. А Сапогов боксирует топорно и грубо. Никакого высокого искусства, одна ярость.

– Мой номер «40/108»! – победно кричит Сапогов. – Сатана любит меня очень!..

Никого Сатана не любит, даже самоё себя…

Прохоров хрипит. Руки виснут бессильными плетьми, лицо с гноящимися глазами резко обмякает и делается дурным и бессмысленным. Ведьмак спиной падает на канаты, то есть грунтовую парковую дорожку, под скорбный вой колдовской паствы…

Милая, да это же просто калька с американских саг о боксёрах и прочих драчунах! «Катарсис каратиста – 3». Как же я любил в отрочестве эту наивную чушь голливудской фабрики брехни! Рокки и всякие прекрасные ван-даммы. Только там фигурировали кровавые спортсмены, а тут – престарелые колдуны. Те размахивали кулаками и выделывали кренделя ногами, эти вместо ударов травят друг друга заклинаниями, корчатся от боли и скоротечной порчи. Но в реальности так не бывает, милая. Волшебство если и работает, то по-другому. Оно медленное, без чудес и превращений. Куда больше шансов, что вздорные старики реально сошлись бы в рукопашной. Но и этого точно не случилось. Зачем Прохорову самому драться, когда у него есть для этого Титыч с Никитичем?! Колдовской бой, должно быть, происходил в фантазиях Андрея Тимофеевича. И Ираклий не играл эстрадное попурри, он серьёзный музыкант, исполнял «Полёт шмеля». Макаровна, правда, лузгала семечки. До сих пор грызёт.

– Дайте-ка сюда палец! – Прохоров протягивает ладонь. – Я взгляну.

Сапогов, прижимая портфель, отступает на полшага:

– Это ещё зачем?

Прохоров усмехается:

– Для проверки на подлинность. Ну?!

За Прохоровым возвышаются плечистые мордовороты – Титыч с Никитичем. Чуть позади рассредоточилась «гвардия» – Пархомыч, Филиппыч и Гавриловна. А дальше Олеговна, Ростиславовна, Аркадьич и Эдуардыч, Демидыч, Поликарпыч и очкастый Никанорыч с пластырем на фурункулёзной шее; там, где шею натирает воротник. Подтянулись, кстати, трое ведьмаков, что распивали ликёр у окна, – Борисыч, Геннадьич и Николаич. Остался Стёпа и трое (или четверо) нелюдей, чьих отчеств я не знаю. Возле Ираклия пристроились Юрий Крик и Ядвига Подвиг. В сути толпа. Ах да, ещё и Макаровна тут, но держится особняком…

Андрей Тимофеевич запоздало понимает – коварный Прохоров хочет отнять палец, чтобы самому преподнести его Сатане! Тот очнётся ото сна, откроет дивные очи свои и первым увидит кого – пройдоху Валерьяныча! Сатана поцелует его в старческие уста, усадит ошую, поселит на шестом адовом этаже в трёшке с телефоном! А Андрею Тимофеевичу – шиш без масла!..

Прохоров точно читает мысли счетовода:

– О вашем участии будет доложено наверх. То есть вниз! Без поощрения не останетесь, не переживайте. Вам пропуск на собрание был нужен? Я выпишу…

Ага, как же – наградят! Дадут почётную грамоту! Это за все пережитые Андреем Тимофеевичем страдания! А сливки снимет какой-то Прохоров! Надеется небось на Адовую Звезду Героя и ордена «За заслуги перед Сатаной» четырёх степеней!

– Вы уж простите, уважаемый Валерьяныч… – вот и отрепетированные дома фразы пригодились. – Но дать вам подержать пальчик Сатаны я не могу…

– Это почему же, милейший? – вкрадчиво мурлычет Прохоров, одновременно делая знак Титычу и Никитичу.

Титыч сплёвывает окурок. Никитич поправляет перстни-печатки. Оба поняли, чего от них ждут.

– Мы с Сатаной условились, что я сам его передам… – Сапогов затравленно оглядывается по сторонам.

– Да вы что?! – с притворной доброжелательностью удивляется Прохоров. Миг – и слесаря-философа сменила очеловеченная личина безжалостного хищника.

– Представьте себе… – Сапогов пятится. – Переговаривались по ментальной связи, что лично отдам. У меня и сатанограмма есть. Вот её могу показать…

Счетовода обошли с флангов Титыч и Никитич, взяли в клещи. А спереди сам Прохоров, Пархомыч и Филиппыч, Гавриловна с товарками и ещё полтора десятка колдунов.

– Надо же, какой занятный неологизм – сатанограмма! – хмыкает Пархомыч. – Запишу, чтоб не забыть…

– И знаете, что написано? Принят под № 40/108… – Сапогов понимает, что его окружили. – А у вас какой номер, позвольте поинтересоваться?..

– Отдавайте палец!.. – произносит злым командирским тоном Прохоров. – По-хорошему!

– Это же я его добыл!.. – Сапогов потрясён откровенно бандитской развязкой разговора. – Он мой!..

– Протестую! – бойко отвечает Филиппыч. – Палец принадлежит Сатане! Де-факто и де-юре!

А Ираклий наяривает на аккордеоне Вивальди «Времена года», тема Зимы. Виртуозные переливы как нельзя лучше иллюстрируют сумбур в голове Сапогова. Вплотную подступили Титыч и Никитич – ждут отмашки.

– Сдайте добровольно! – цедит Прохоров. – А мы уже сами разберёмся, представляет палец какую-то ценность или нет!

Сапогов бодрее и крепче многих ровесников-пенсионеров. Но против Титыча и Никитича у Андрея Тимофеевича нулевые шансы. Ещё минута, и «дружинники» отберут его сокровище. При этом ещё и прибьют, как когда-то Прохорова святые Сергий, Николай, Тихон. И на мошонку пяткой наступят…

Увы, вместо триумфа Андрей Тимофеевич собственноручно устроил себе западню. Даже если он будет драться как престарелый лев, поражение неминуемо. Имелся бы колдовской молоток – хоть какой-то шанс отбиться; но нет даже кухонного тесака, которым обезглавил петуха. Сам попал как кур в ощип…

В портфеле счёты. Но как наскоро вычесть жизнь из Прохорова? И чекушка с гневом не граната. Была бы настоящая, противотанковая, Сапогов подорвал бы себя и сборище колдунов…

– Палец! – Прохоров делает страшные глаза.

Носовой платочек со слюной ведьмака!.. Сапогов, сунув руку в карман, вслепую скручивает примитивную куколку: узелок-голова и туловище-балахон. Теперь двойника-вольта надо как-то растерзать. Платочек застиранный, ветхий – хоть и не сразу, но рвётся под ногтями…

– Палец!..

– Не отдам! – Сапогов швыряет в Прохорова матерчатыми лоскутками.

По тому, однако, не заметно, что магия хоть как-то подействовала. Бодр и нагл. Ухмыляется:

– Какой же вы нервный и впечатлительный, прям как барышня! Платочки рвёте… Ладно, не хотите по-хорошему, будет по-плохому! Последний шанс! Ну?!

Неужели история Сапогова бесславно закончится на аллее возле Дворца культуры?

Андрей Тимофеевич снова чует запах горелых спичек. Это родители шепчут: «Не сдавайся, сынок!»

Бутылка с зажигательной яростью разлетается на звонкие осколки в полуметре от колдовской толпы:

– Сгорите в огне моего гнева!..

Взвизгнули Олеговна и Ростиславовна, Гавриловна нервно хихикнула. Вот и весь, с позволения, эффект.

Сапогов выхватывает из портфеля счёты и лупит Титыча по башке. Но в этот же миг Никитич прикладывает Андрея Тимофеевича перстнями по лицу.

Стал старик зеленей купороса, бурно хлынула юшка из носа! И безо всяких заклинаний боевым анапестом.

Никитич не хотел зашибить пенсионера до смерти, ударил вполсилы. Но Андрей Тимофеевич выронил счёты, зашатался, упал…

Счетовода лупили в детстве и отрочестве, но он прекрасно помнит это ощущение бессильной опустошённости. Подросток Сапогов тоже не мог отстоять себя, лишь содрогался от ненависти…

– Вот же гад белобрысый! – удивлённо восклицает Титыч, ощупывая голову; под волосами кровь, бронзовая оковка счёт рассекла кожу. – Прибить его, что ли?.. – и зверски поддаёт Андрею Тимофеевичу ботинком под дых.

Сапогов оглушительно, с кровавым присвистом дышит.

– Не упрямьтесь… – ласково увещевает Прохоров. И снова кивает Никитичу, чтоб приготовился. – Отдайте палец, и боль останется в прошлом…

Титыч грубо, точно кота за шкирку, хватает Сапогова за ворот пиджака и поднимает.

И вдруг!..

– Вы звали нас, капитан?!

Сапогов шатко оборачивается и, конечно же, видит на аллее Псаря Глеба! Собачник под стать колдовской братии – несуразный, одутловатый, косой; одет по-прежнему в клетчатое пальтецо, на голове охотничья кепка с козырьком. В руке четыре поводка.

Искра надежды вспыхивает в отчаявшемся сердце Сапогова. Он догадывается, что чисто случайно воспроизвёл тайный свист, вызывающий Псаря Глеба и его невидимых псов. Как вообще он мог забыть про своего единственного союзника?!

– Что произошло, капитан?! – с тревогой интересуется собачник. – У вас лицо в крови!..

Андрей Тимофеевич рывком освобождает шею из лап Титыча. Восклицает с бесстрашной горечью:

– Угораздило в плен к подлым пиратам!

– Они что, ударили вас?! – закипающим голосом спрашивает Псарь Глеб.

– Моряку не привыкать! – неунывающе отвечает Сапогов; он мгновенно вжился в роль и старается соответствовать фантазии Псаря Глеба. – Эхма, где наша не пропадала!..

Псарь Глеб подходит ближе и грозно обращается к колдовскому сборищу:

– Как вы посмели ударить капитана?!

– Кого? – весело удивляется Прохоров Псарю Глебу и заодно Сапогову. – Вот уже не знал, что у нас тут, оказывается, старичок-морячок. Думал, отставной счетовод из собеса!

Прохорова надо срочно заткнуть, пока не наболтал лишнего. Андрей Тимофеевич задорно обхлопывает себя ладонями, словно его облепили слепни, и пускается в ломаный шизоидный пляс. Ему кажется, что это лихое флотское «Яблочко», но зрителям предстают танцевальные синкопы, драматичные и комичные одновременно.

Чтобы у Псаря Глеба не оставалось сомнений, Сапогов на ходу сочиняет моряцкую песню:

– Ты кто?! – презрительно спрашивает собачника Титыч, пытаясь при этом ухватить пляшуще-поющего Сапогова.

– Я Псарь Глеб, а капитан – мой лучший друг! – отвечает собачник, поправляя на голове кепку. – Кто из вас, негодяи, посмел ударить его, признавайтесь!

– Ну я!.. – посмеивается Никитич. – И что ты мне сделаешь?

Псарь Глеб грозно хмурится и топает ногой:

– Немедленно отпустите капитана, если не хотите познакомиться поближе с моими псами!..

– Вали, пока цел, чучело косоглазое! – предлагает Никитич.

Сборище колдунов хохочет.

– Правый глаз на Кавказ! – вступают подхалимы Аркадьич и Эдуардыч. – Левый глаз на Арзамас!..

Уж очень уморительно выглядит этот нелепый чудик с собачьими поводками. Да и Сапогов – зрелище не для слабонервных, можно и живот от смеха надорвать.

Андрей Тимофеевич начинает второй куплет, а может и припев, кто разберёт:

Напрасно Никитич обидел Псаря Глеба. Весьма неосмотрительный поступок. Собачник с детства страдал от насмешек в свой адрес. А тут ещё избили капитана Николая Николаевича Башмакова – ну так уж представился когда-то врун Сапогов.

И Псарь Глеб громогласно обращается к пространству, потрясая поводками:

– Мор! Раздор! Глад! Чумка!.. – указывает на колдунов. – Фас! Порвите их всех на куски!..

Не успел насмешливо фыркнуть Никитич, хохоток застрял в горле Титыча – лишь золотые коронки блеснули во рту. Прохоров и стоящие возле него Пархомыч с Филиппычем, как говорится, глазом не моргнули. И вся остальная прохоровская братия: Гавриловна, Аркадьич, Эдуардыч и Олеговна, Юрий Крик и Ядвига Подвиг, Демидыч, Поликарпыч и Никанорыч, Стёпа, Борисыч, Геннадьич, Николаич и прочие увидели нечто невообразимое! Страшное и неожиданное настолько, что Ираклий бросил наигрывать «Сопки Манчжурии» и теперь убедительно имитирует на аккордеоне вой милицейской сирены, призывая на выручку колдунов из Дворца культуры.

Невидимое налетает на Титыча. Улыбающийся рот, полный коронок, издаёт хрип, Титыч падает на спину, молотя пустоту. Это Мор впился мёртвой хваткой ему в горло, повалил и терзает как тряпичную куклу, а ведь в Титыче не меньше центнера весу.

Никитич выставляет для защиты ладонь, но видит только, как осыпаются откушенные пальцы с перстнями. Раздор сомкнул клыкастые челюсти на руке, поднявшейся на Сапогова.

Попятился и опрокинулся Пархомыч, взвизгнул как маленький, выкликая покойную мамашу. Может, и подоспела бы из могилы родительница, но раньше из вспоротого брюха заведующего кафедрой зарубежной литературы полезут потроха. Ещё минута, и вскроет колдуна безжалостный Глад. Пока Пархомыч жив и визжит, отбиваясь от пустоты.

– Что это такое!.. – вскрикивает колдун Филиппыч, прежде чем клыкастая пасть Чумки превращает в месиво пухлую его щеку и ушную раковину.

Пока псы безжалостно казнят колдунов, я постараюсь наскоро ответить на последний в жизни Филиппыча вопрос, кто (или что) эти питомцы Псаря Глеба. Версий три, все они и правдоподобны, и ошибочны в силу загадочности природы незримого.

Лично Псарь Глеб ничтоже сумняшеся скажет, что это «псы из его псарни». И перечислит имена – Мор, Раздор, Глад и Чумка.

У явления множество весьма поэтических названий: «Дворняги некрослоя», «Бестии измерений», «Гончие пределов», «Волкодавы бесовских легионов», «Стражи», «Фуррии» (не путать с фуриями и прочими эриниями, хотя суть близка – пожиратели душ). Кто-то мне безапелляционно заявлял, что в псарне Псаря Глеба чистокровные «стигийские псовые борзые»…

– У них за главного вон тот колдун! Валерьянычем зовут! – надрывается Сапогов, тыча в улепётывающего Прохорова. – Уйдёт, сволочь! Псарь Глеб! На него натрави собак, пока не сбежал!..

Первая версия: «псы» – астральные гомункулы (големы, лярвы) пустотной природы. Проще говоря, активные мыслеформы, сотканные усилием хозяина и получившие от него имена. Это искусство доступно только высочайшего уровня некромантам, но, возможно, Псарь Глеб – уникальный интуит-самородок.

Псы (от английского «psy») на деле могут быть кем угодно, хоть слонами или мухами. Считается, псы-psy лишены собственного сознания, за них думает маг. Не обладая разумом, они верой и правдой служат тому, кто их породил, но пожрут хозяина, если тот ослабит энергетический контроль – ментальные поводки. Брезентовые, как у Псаря Глеба, – чисто декоративный антураж.

Нечто вцепилось Эдуардычу повыше колена, молодой колдун гудит неожиданным профундо, защищая руками пах… Тщетно! Прощай, бас, здравствуй, фальцет! Аркадьич пытается спастись на дереве, но его за штаны стаскивают вниз; сорвался и призывает на помощь боженьку – ну не потеха?! Поздно, голубчик, искать защиты у Создателя! Гнев Господень лёг на Аркадьича после того, как тот неделю крест носил между ягодиц! Для Бога он отныне несъедобен. Поэтому и орудуют в две пасти Мор да Раздор.

По соседству брызжет кровью Никитич, а Титыч зажимает рваную рану на горле.

Вторая версия: Псарь Глеб каким-то непостижимым образом освоил «Клич Стигийских Псов», он же «Зов Матушки Гекаты». Не знаю, существует ли Тёмная Матушка, но раз землю топтали Кхулган, Огион и Эстизея, то почему бы не быть и Гекате? Тогда псы – не собственность Псаря Глеба, а особи, взятые им в магическую аренду у загробной фригийской богини…

Глад (или Чумка, не разберу кто) добрался до Гавриловны! Старая паскуда обмочилась и преставилась – лежит неподвижно, синий язык вывалился из клоунского рта, юбка бесстыдно задралась, как у Кармен, наружу тощие венозные ноги, с одной слетел туфель, так что виден монструозный педикюр под чулком – кого собиралась прельщать? Пёс оставил труп в покое, но подозреваю, что зря. Может, Гавриловна лишь притворилась мёртвой?..

Адепты Гекаты регулярно пополняют «псарню» собаками чёрного цвета. Но когда жертвенный ритуал дарения проведён с ошибками, к примеру, неправильно спустили кровь (она должна сама вытекать) или шерсть у животного с подпалинами, то Матушка дар отвергнет, и получившийся оборотень будет бесприютным. В таком случае загадочные psy Псаря Глеба – разновидность неупокоенных существ, только из животного царства, «Дворняги некрослоя».

Мор и Раздор покончили с Аркадьичем и Эдуардычем и принялись за других колдунов, тех, кто не бросился наутёк вслед за Прохоровым, как Борисыч, Геннадьич и Николаич; пожилые выпивохи проявили незаурядную прыть. А Демидыч и Никанорыч не убереглись. У Поликарпыча в шее такая дырка, что никаким пластырем не залатать.

– А эту бабку пусть не грызут! – кричит Сапогов, указывая пальцем на Макаровну.

Ведьма, похоже, ополоумела от страха, вытаращилась на побоище и механически подносит пальцы ко рту, лузгает пустоту, забывая даже подхватить семечки.

– Какую?! – перекрикивая вопли Демидыча, уточняет Псарь Глеб. – Их тут несколько!..

– Другую! – Сапогов вовсе не собирается спасать Ростиславовну. – Моя – которая в дурацком переднике и рейтузах. Седая, толстая!.. Погоди! Эй, Макаровна! Ты за меня или за них?!

Сапогов спрашивает, разумеется, не вслух, а умственно, в их общем с Макаровной астральном пространстве.

– Со мной или с ними?!

– Я… с тобой! – отвечает, чуть подумав, старуха. – Навсегда с тобой!..

Бородавчатая кляча. Злобная ведьма. Но говорит такие важные для мужчины слова! Понятно, что под давлением обстоятельств. А у тебя, милая, так и не нашлось нежных слов для меня…

Ростиславовне Чумка впился в сухую руку и с задорным хрустом производит ампутацию. Юрий Крик, несмотря на мужественную внешность, надрывается так, что за него делается неловко. Беги прочь, лезь на дерево, спасай начальство – орать-то то зачем?!

Зато Ядвига Подвиг удивила – решила совершить подвиг. Заслонила плоской прыщавой грудью убегающего Прохорова, приняла на себя удар Глада. Когтистые лапы сорвали декольтированное платье, обнажив скелетоподобную жалкую фигурку.

Хочется отметить достойное поведение Ираклия. Он, как оркестрант на «Титанике», до последнего изображает милицейскую сирену, пока невидимое не сбрасывает его со стула. Аккордеон издаёт прощальный рёв, а потом уже верещит, как мигалка, сам Ираклий под челюстями Раздора.

Третья версия: «псы» – так называемые Бестии измерений. Сущности неземного происхождения, что пришли из других миров через преломления во времени и пространстве. Их зло неуправляемо, хотя называть его «злом» не вполне корректно; «бестии» вне понятий земной морали. Изгнанники параллельных миров обитают в катакомбах некрослоя, выбираются в материальность через щели разломов и, совершив скверну, прячутся обратно в свои норы. Сомнительно, чтобы их приручил какой-то Псарь Глеб. «Бестии» не подчиняются никому, в том числе и Диаволу, но их яростью при случае пользуются демоны или бесы; поэтому и название «Волкодавы бесовских легионов»…

– Гончие Запределья! – надрывается «послушник» Стёпа. – Адовые псы! Я про них читал! Они неосязаемы! – после чего хватает визжащую девицу Олеговну и швыряет навстречу предполагаемой пасти. – Спасайся кто может!..

Весьма неблаговидный поступок. Но такова сатанистская среда, в ней всегда процветал махровый эгоизм. Карма настигает Стёпу в виде вынырнувшего из ниоткуда Чумки. Не получить комсомольцу колдовского отчества!

Юрий Крик по ошибке добил свою многолетнюю напарницу Ядвигу Подвиг. Решил, что псы хоть и прозрачны, но материальны. Хотел помочь, подхватил аккордеон Ираклия и обрушил туда, где, по его мнению, могла находиться собачья башка. Но вместо этого приложил дополнительно Ядвигу Подвиг – аккурат по визжащему личику. А тут и Мор подоспел! Юрий Крик срывается в бабий крик, затихающий через минуту…

Псы всё-таки затравили Прохорова. Старый мерзавец едва успел вскарабкаться на столб – не хуже какого-нибудь электрика. Невидимое щёлкает пастью в полуметре от стоптанных штиблет ведьмака.

Непонятно, сколько Прохоров сможет удерживаться. Явно через какое-то время, обессилев, скользнёт вниз, прямо в пасти Мору, Раздору, Гладу и Чумке.

– Убери собак! Засужу! – Прохоров орёт Псарю Глебу. – Под высшую меру подведу! У меня знакомства!

Нашёл кого пугать судом и расстрелом. У Псаря Глеба вообще-то справка из дурки. Ему тюрьма не грозит, максимум ПНД № 16 и палата с Азариилом, демоном без крыла.

– Дурак! – взывает Прохоров к благоразумию Сапогова. – Меня нельзя трогать! Я один знаю, где находится Сатана! Если со мной что случится, никто его не найдёт! Опомнись!

Потом кричит в сторону Дворца культуры:

– Братцы! Родные! Выручайте!..

Только не спешат на выручку Иваныч, Валентиныч, Семёныч, Григорьич с Алексеичем. Сбежали, попрятались Васильевна, Анисимовна и Денисовна, Нилыч и Лукич. Как сквозь землю провалился кореец Кимыч и полтора десятка неформалов. Саныч и Никаноровна, Ефимыч, Кондратьич, Самуилыч, Артурыч, Емельяныч и Константиныч не желают класть жизни за Прохорова. Где все эти приезжие старухи и прочие делегаты от городов? В трудную минуту нет никого. И Сатана не спасёт. Как справедливо говорила Сапогову Макаровна, Князь Мира себе помочь не в силах…

Андрей Тимофеевич неспешно подходит к фонарному столбу, говорит, задирая голову:

– Было непросто, товарищи!

– Чего?! – очумело переспрашивает Прохоров.

Он же не в курсе, что Сапогов заранее слагал приветственную речь на бумажке. Однако пригодилась, хоть и в ином контексте.

– Говорю, это не только моя победа! Она наша общая! – развлекается Андрей Тимофеевич. – Давай адрес Сатаны, сволочь! Тогда помилую!

– Хрен тебе! – дерзко отвечает Прохоров.

Сапогов издевательски смотрит на часы, стучит ногтем по стеклу циферблата:

– Ничего, времени предостаточно! Подожду, покуда у тебя ручки-ножки ослабнут. По-другому запоёшь!..

Что и говорить, поменялись старики местами. Теперь в безвыходном положении Прохоров, а Сапогов на бледном коне. Не важно, что рубашка и пиджак заляпаны кровью. Вообще, вид у счетовода истерзанный, не скажешь, что победитель.

Справа от Сапогова Псарь Глеб, слева Макаровна. Ведьма небезосновательно подозревает, что Прохоров блефует. Никакого адреса у него нет. Но старуха благоразумно молчит, как и подобает умудрённой женщине.

– Отвечай, где Сатана?! – повторно требует Сапогов.

Прохоров комично напоминает мужичка, что полез на ярмарочный шест за сапогами. Сверху открывается побоище целиком. Картина неутешительная – аллея усыпана стонущими и безжизненными телами.

– Не скажу! – отвечает упрямый ведьмак. – А без него палец ничего не значит!

– Расколешься как миленький! – уверен Сапогов. – Столб, поди, скользкий?

– Нормальный! – хорохорится Прохоров.

Кого он пытается обмануть? Видно же невооружённым глазом, что старик выдохся.

– Так и быть, отгони псов, и пойдём к Сатане вдвоём!

– Нет! – отказывается Сапогов. – Я палец добыл и сам на приём пойду! Адрес давай!

– Что за Сатана? – шепчет Псарь Глеб.

– Да просто фамилия чу́дная такая… – нарочно темнит Сапогов. – Сатана Иван Олегович. Высо-о-окое начальство! Но где проживает, известно только этому пирату!

Вот интересна механика лжи. Иван – вроде как расхожее русское имя. Но с чего Олегович? Похоже, Сапогов подслушал, как инициировали Олеговну, и наобум присобачил Сатане правдоподобное отчество…

– Наплюйте на мерзавца, капитан! Сами отыщем гражданина Сатану! – Псарь Глеб вообще не задумывается, о ком речь. – Глад разыщет кого угодно!

Сапогов изучает Прохорова, обхватившего столб, как шимпанзе:

– Ничего, скоро заговорит, гад! Трясётся уже от усталости…

– Сдохну, а не скажу!.. – пророчески орёт сверху ведьмак.

Злость забирает у Прохорова остаток сил, и он скатывается вниз.

Приземлившись, выкрикивает нелепое:

– Арту-муарту! За-ат-хараду-ус! Зифуртут-квухами! Гекатостус-холокостус! Мару-глинтиаму!..

Заклинание переходит в дикий непрерывный вопль, клочки Прохорова летят во все стороны – не сработало ведьмачье чародейство…

А вот сапоговская magia contagiosus с платком не подвела! И вот как не поверить в вольтов и прочих «ванечек»?! Осталось от Прохорова одно лоскутьё. Понятно, что потрудились псы (psy), но ведь это Сапогов скрутил из платка куколку-двойника, а потом изорвал. Ну, или взять чекушку-консервацию. Всё ж сгинули в пламени сапоговского гнева колдуны…

– Чёрт! – ругается Андрей Тимофеевич. – Сорвался, дохляк проклятый! Псарь Глеб, отзови собак!

– Фу! Фу!.. – запоздало командует Псарь Глеб. – Мор! Раздор! Глад! Чумка! Ко мне!..

Под столбом вместо Прохорова копошится какое-то бесформенное месиво, издающее слабые утробные звуки.

– Эх!.. – досадливо машет Сапогов и добавляет с грубоватой моряцкой прямотой, глядя на последние корчи врага: – Кончается, паразит! Теперь вовек не сыщем Сатану!

– Может, оно и к лучшему… – вставляет слово Макаровна.

Ей не жалко Прохорова. И через Гавриловну переступила, как будто это кучка мусора, а не товарка и давняя приятельница. Даже юбку на покойнице не поправила. Впрочем, не выдала и невредимую Олеговну. Девке с кроличьими зубами повезло больше остальных – не попала на собачий клык и теперь тихонько хнычет в кустиках.

– Негодяй заслужил кару! – Псарь Глеб цепляет Невидимое на поводки. – Будет знать, как обзывать капитана дальнего плавания счетоводом!

Сапогов презрительно кривит рот:

– Он и был счетоводом из собеса! Вот его дурацкие счёты валяются!

– Ненавижу счетоводов! – ворчит Псарь Глеб. – Поголовно обманщики и проходимцы, мухлюют с пенсиями по инвалидности!

Собачник знает, что говорит.

– Согласен на все сто! – с жаром отвечает Сапогов. – Но эти счёты я заберу как военный трофей! – и бережно прячет в портфель.

Макаровна скептически наблюдает за клоунадой, но Андрея Тимофеевича, однако ж, не уличает во лжи.

– Капитан, мерзкий счетовод перед смертью упоминал, что у вас какой-то палец…

– Безымянный Ивана Олеговича… – с неохотой поясняет счетовод. – Вернуть надо бы.

– Так в чём проблема?! – восклицает Псарь Глеб. – Дайте-ка Гладу его понюхать… Хороший мальчик, хороший! – собачник поощрительно гладит пустоту.

Сапогов не поверил бы, но ведь именно Глад в прошлую встречу в два счёта вычислил костяного мальчишку! Хотя там были следы и свежий человеческий запах, а тут часть тела, покинувшая хозяйский монолит тысячи лет назад.

– Не сомневайтесь в Гладе! – успокаивает Псарь Глеб.

Андрей Тимофеевич подносит сжатый кулак, внутри которого Безымянный.

– Псарь Глеб, а Глад не слопает палец как лакомство?.. – спрашивает Андрей Тимофеевич, прежде чем разжать ладонь.

– Конечно нет! – успокаивает Псарь Глеб. – Мои псы питаются исключительно невидимым кормом. Глад, ищи!..

– Как же… – ворчит Макаровна. – Вынюхает он!.. Это ж Сатана, а не какая-то шантрапа…

Сапогов готов согласиться с ведьмой, но чувствует – пустота сделала охотничью стойку. Потом куда-то потянула, да так резко, что у Псаря Глеба дёрнулась рука, сжимающая поводки.

– Капитан! – кричит Псарь Глеб. – За мной! Глад взял след!..

И они бегут! Мимо корчащихся, точно черви, колдунов, затем через ворота парка прям на сумеречную улицу. Впереди Псарь Глеб, за ним расхристанный Сапогов, а последней Макаровна; переваливается, бедолага, как утка, бормочет под нос проклятия. Прохожих мало. Вот грузовик, как подбитый самолёт, продымил выхлопной трубой. Промчался на велосипеде мальчишка, на руле авоська с хлебом. Женщина выгуливает свёрток с безмолвным младенцем – не супруга ли Малежика?..

Псарь Глеб, даром что одутловат, летит словно под парусами. Это и понятно, четыре невидимых пса – чем не ездовая упряжка? А вот Сапогов уже дважды сходил с дистанции.

Кричит:

– Баста! Перекур!.. – и останавливается.

Псарь Глеб терпеливо ждёт, пока капитан отдышится. Потом подтягивается и Макаровна, потная и красная, злая как чёрт. Костерит невидимых псов:

– Сволочи блохастые! Бесов моих погрызли!..

– За мной, капитан! – вдохновенно кричит Псарь Глеб.

– Полный вперёд! – таращит глаза Сапогов.

Свернули к гаражам. Они словно призрачный посёлок посреди панельного городского массива, слипшиеся приземистые домишки со ржавыми воротами и рубероидными крышами. Да есть ли ещё там машины внутри? Может, содержимое давно выгнило – «жигули», «москвичи», «запорожцы». Пахнет мочой, бензином, тоской. Повсюду вековые надписи, осколки шифера, загадочные детали, похожие на гравицапы далёких цивилизаций. Их снесут однажды – гаражи, места свиданий и отхожие места…

У Псаря Глеба вдохновенное похорошевшее лицо. Даже косоглазие не портит. Избиение колдунов, поиски мальчишки или Сатаны – это всё для него моменты творческой реализации, и он счастлив, помогая капитану Николаю Николаевичу Башмакову (вруну Андрею Тимофеевичу Сапогову).

Макаровна о своём тревожится, вопрошает бесов:

– Вы там как, целые?! Гришка, Гринька, Гошка, Гунька, Генка, Герка?! Отзовитесь!..

Но понимает ли Сапогов, что это не просто очередные сумерки, а последний вечер Мироздания?! Чувствует ли свою великую ответственность, роковую избранность?!

Сообразно выдуманной роли, счетовод изредка командует себе или Псарю Глебу:

– Лево руля! То есть право руля!..

Сапогову ещё несказанно повезло, что Сатана в советском городе. Это же чудо, уникальное стечение обстоятельств! Окажись истукан за рубежом в капиталистической стране, никакой Псарь Глеб не помог бы. Ну, добежали до границы, а дальше что? А тут Сатана прям под боком!

Вот они – фигуры Апокалипсиса, кавалькада смерти! Чудик в клетчатом пальто и с вытянутой рукой, старик с лимонного цвета шевелюрой и шаркающая растрёпанная бабка!..

И если не мерещится, кто-то четвёртый крадётся за ними по следу; тень, похожая на Олеговну.

Улица имени лётчика-аса Нестерова. Псарь Глеб сворачивает между пятиэтажками – кирпичной и панельной. Вот двор со спортивной площадкой, огороженной забором из сетки-рабицы, вентиляционной будкой, напоминающей избушку; когда-то детской доблестью считалось залезть на неё и спрыгнуть. Окошко в ней выбито, сама будка забита мусором.

Кажется, осень пришла сюда раньше; снаружи деревья ещё в листве, а тут всё облетело, словно наступил дождливый ноябрь. На ветвях и асфальте какая-то ряска или тина, кругом лужи.

Псарь Глеб подбегает к четвёртому подъезду. Замшелый козырёк точно могильная плита, его подпирают трубы-сваи. По бокам тощие кусты и две лавки без спинок – синяя и зелёная. Водосточная труба измята по всей длине, будто не дождевая вода стекала по ней, а сыпались кирпичи; из балконов только один застеклён, остальные открыты непогоде – словно выпяченные челюсти.

Сапогов заходит в тёмное, пахнущее мусоропроводом пространство. Звонкие шаги Псаря Глеба слышны где-то на верхнем этаже.

– Квартира номер семьдесят один! – доносится сверху. – Мы у цели, капитан!

Почтовые ящики – как разорённые ячейки колумбарной кладбищенской стены. Перила липкие, покрытые застарелым смальцем от рук жильцов – браться за них противно. А сам подъезд – обычный, в меру загаженный, со следами спичек на потолке и матерными письменами, такими же обыденными, как городские мозаики со строителями или космонавтами. Вдоль стены тянутся волнистые четыре царапины, будто след когтистой лапы с первого этажа по пятый, – непрерывные, как нотный стан.

Подниматься не тяжело. Прихлынули дополнительные силы; или же это палец, точно сверхмощный магнит, возносит Андрея Тимофеевича на вершину панельного зиккурата?

Между третьим и четвёртым этажами в окошко звонко ударяется муха. Монотонный звук отрезвляет, сбивает торжественный настрой и пафос момента. Неужели замызганный подъезд хрущёвки и есть обиталище Сатаны?! Ну не может Властитель Житии-Нежити находиться тут! Но сомневаться некогда, впереди ещё два пролёта…

Доплелась Макаровна. Марафон дался ей тяжко. Шаги старухи гулкие, как у командорской статуи. Они бьют в ступени, те гудят, вибрируют, словно шкура огромного барабана.

А Сапогов уже наверху. Площадку перед квартирами покрывает слой реликтовой пыли, кажется, тут столетиями никто не появлялся. Пустые бутылки – древние, как амфоры, пепельница с окаменевшими окурками. Сварная лестница упирается в квадратный люк, уводящий на крышу.

Псарь Глеб глазами показывает на одну из четырёх дверей, обтянутую коричневой псевдокожей, точно снятой с демонического существа. Не латунные, а нарисованные мелом цифры «71» выглядят одинаково: что семёрка, что единица. Половик окаменел от грязи.

– Это как понимать?! – спрашивает Сапогов с нескрываемым раздражением. – Что мы здесь делаем?!

– Ваш Сатана там! – торжественно объявляет Псарь Глеб. – Звонок не работает, я уже проверил… – и несколько раз нажимает на чёрную пуговку.

В ответ мрачная земляная тишина.

Псарь Глеб ударяет суставом указательного пальца в наличник, чуть пониже звонка. Костяной звук о деревяшку тревожен для слуха – будто мертвец стучит в крышку гроба.

Собачник не хочет себе признаваться, что побаивается ветхой двери под номером 71. И псы ведут себя странно, кружат, поскуливают, поджимают хвосты, присаживаются на слабеющие лапы, норовя рвануть вниз.

Нажимает на расшатанную ручку. Дверь, к счастью, заперта. О, лучше бы никому не отворять эту двушку!..

– Сволочи проклятые! – Макаровна бранит многоэтажную архитектуру без лифта. – Понастроили!

– Видимо, никого… – предполагает Псарь Глеб.

Сапогов иронизирует:

– Сатана тоже ушёл?

Это Андрей Тимофеевич ещё сдерживается, чтобы не задеть самолюбие Псаря Глеба. Помнит, чьё появление сохранило палец.

– Вот он-то как раз там… – Псарь Глеб не замечает сарказма; добавляет шёпотом, хмурясь: – Глад его чует!.. И почему-то нервничает! Поверьте, капитан! Я не видел моих ребят такими…

– Какими?! – не понимает Сапогов.

– Они боятся, капитан!.. – не верит сказанному Псарь Глеб.

Действительно, псы всегда отличались механическим бесстрашием, а тут…

– Если закрыто на ключ и никого нет, то внутрь не попасть, – с бездарной мудростью заключает Сапогов. – Замок взломать нечем. Может, у вас случайно завалялась отмычка?..

Псарь Глеб качает головой. Он был бы рад побыстрее сбежать отсюда. Грудь сдавило, в ушах шелестит мерзкий водопроводный шум, но будто не вода течёт, а неслыханная скверна.

Счетовод, не такой чувствительный, как Псарь Глеб, нажимает на латунную ручку. И дверь неожиданно открывается – сама!..

Из сумерек квартиры ползёт запах. Не плотского разложения. Чёрное измерение смердит консервированной вечностью. Немудрено – квартирка Клавы Половинки давно склеп и реликварий.

Ад симфонически оживает в голове Сапогова, грохочет сферами великого отчаяния и ужаса. От этой какофонии подпирает дыхание, как от созерцания пропасти.

«ТЫ ПРИНЁС ЕГО!» – гулко и страшно проносится в голове Сапогова.

У звука нет ни языка, ни речи в человеческом понимании. Транслируются изначальные смыслы без искажений.

«Я ЖДАЛ!» – очередной удар.

Сапогов мычит от боли.

«ИДИ СЮДА!»

Это ум Андрея Тимофеевича со скрипом осуществляет перевод с антибожественного на человеческий. Оригинал можно с огромной натяжкой сравнить с матерщиной инфернального порядка, когда каждая фонема – оскорбление Создателю и хула Бытию…

Да тишина же! Никаких демонических оркестров и хоралов! Просто невротические слуховые галлюцинации. В квартире затхло; законопаченные бумажной лентой окна и входная дверь не открывались лет десять.

– Что с тобой, Тимофеич? – Макаровна поднялась наконец и коснулась спины Сапогова.

– Давление! – скрытничает Андрей Тимофеевич. – На погоду, наверное…

Макаровна заглядывает в дверной проём:

– Не суйся туда… Не выйдешь живым!

Сапогов мотает головой. Он должен, обязан идти!

– Капитан… – запинается Псарь Глеб. – Простите, но я останусь здесь. Псы не пускают меня…

Сапогов даже рад, что не будет лишнего свидетеля. Возможно, собачник выполнил свою миссию, если Сатана действительно обитает в этом панельном клоповнике…

Двушка самая заурядная. Тесная прихожая, налево санузел и ванная, крошечная кухня. Прямо гостиная без двери, а из неё смежная комната – спаленка. Потолки низкие (как в останкинских псевдовысотках), малорослый человек без табурета легко заменит в люстре перегоревшую лампочку.

Сапогов заворожённо, точно в иное измерение, переступает через порог…

И на него тотчас кидается призрак! Счетовод от неожиданности вскрикивает. Вслед за ним орёт Макаровна и Псарь Глеб – коллективная, по эффекту домино, паника.

А это просто хлынуло из зеркала отражение Сапогова. Андрею Тимофеевичу делается неловко. Он оборачивается и выдавливает смешок – будто пошутил с испугом.

– Тут никого нет! – гостеприимно приглашает. – Чего испугались-то?

Выключатель в прихожей работает. На вешалке верхняя одежда: Клавы Половинки и её покойной матери; внизу стоптанная обувь. На тумбочке телефон, когда-то белый, а ныне из пожелтевшей, как кость, пластмассы; давно отключён за неуплату…

И вдруг начинает трезвонить! Сапогов вздрагивает, механически снимает трубку:

– Алё?!

– Мы вас ждали!.. – радостно произносит на другом конце провода обаятельный мужской голос; фоном праздничный гул какого-то грандиозного юбилея. – А вы ждали нас?!

Андрей Тимофеевич меняется в лице и швыряет трубку на аппарат.

– Это кто? – с испугом спрашивает Макаровна.

– Номером ошиблись… – ватно отвечает Сапогов; капля росистого пота проступает на виске.

Стена украшена фотографическими портретами Шостаковича и Пастернака – постаралась интеллигентная Ольга Николаевна. И ещё чеканка с профилем Есенина, обнаруживающим забавное сходство с Клавой Половинкой, – пьянчужка тоже была кудрявой.

Из кухонного окна через коридор косо падает на линолеум закатный луч. В гостиной сумеречно. Видны обеденный стол со скатертью и вазой по центру, сервант с хрусталём, спинки стульев.

Сапогов оборачивается. Макаровна всё-таки отважилась, зашла. Они идут, точно пара слепцов. Первым Сапогов – прикрывается портфелем, как щитом, затем ведьма, положив руку ему на плечо…

В углу телевизор на ножках и рогатая телескопическая антенна. Пианино, этажерка с книгами и стопками нот. Диван и два кресла. Непостижимо, сколько мебели смогло уместиться в таком маленьком пространстве! Нет тут в помине никакого Сатаны, разве спрятался в платяном шкафу.

А вот и дверь в смежную комнату – святая святых, проклятое проклятых!..

Спальня Клавы Половинки. Волнистые зеленоватые узоры на обоях похожи на водоросли. Шторы как занавес дешёвого балаганчика. Из мебели комод, туалетный столик да кровать. На покосившемся матрасе чёрный истукан, источающий непонятное свечение, а рядом с ним мумия в синих спортивных штанах и лифчике. Кожа цвета обёрточного пергамента, иссохший рот, свалявшиеся барашки волос. Спит вечным сном на подушке без наволочки, а одеяло сползло на пол.

У кровати бобинный магнитофон «Маяк». Последнее, что не вынесла из дому Клава Половинка, ибо не меньше попоек любила зарубежную эстраду: «Аббу» и «Битлз». У нас, милая, был такой, родители слушали на нём Окуджаву и Галича; позже появился японский кассетник.

Макаровна не боится трупов. И что представляет из себя истукан, разумеется, догадалась. Хоть ведьма не за Сатану, близость отрицательного божества пробирает её до старческих кишок.

Сапогову тоже не по себе. Как ни крути, наступил момент истины! Для этой миссии произвели на свет Андрея Тимофеевича пахнущие спичками тени.

И счетовод, разумеется, благоговеет перед Сатаной, но…

Сапогов, что ли, немного обескуражен. Или, лучше сказать, разочарован. Он ожидал большего масштаба! Не то чтоб Князь Мира должен был выглядеть как колосс Родосский, но уж точно не карликом, которому велика полуторная кровать Клавы Половинки (Андрей Тимофеевич не знает, как звать-величать мумию, ему до неё дела нет).

В общем, размер важен! Наверное, такое же разочарование испытывали ходоки, что наведывались к Ленину. Ожидали увидеть былинного богатыря, а не картавого лысого интеллигента полтора метра с кепкой…

– Махонький такой… – удивляется и Макаровна.

Сатана приветственно воздел полузвериные ручки. Все пальчики одинаковые, а на правой кисти не хватает крайнего. Того, что сейчас во внутреннем кармане пиджака Андрея Тимофеевича.

Достаточно вытащить и приставить Безымянного к протянутой кисти – и начнётся новая эра Юдоли!..

Рогатая тиара, обезьянья морда оскалена клыками, вместо ног собачьи лапы, за спиной четыре крыла. Тонкий уд оканчивается змеиной пастью…

К слову, у Сапогова в астральном блуде этот орган был в десятки раз больше. Это при всём глубочайшем уважении к личности Сатаны со стороны Андрея Тимофеевича…

Вот он – Альфа и Омега антибытия! Тот, к кому взывали о милости миллионы погубленных душ за все тысячелетия человеческой цивилизации! Кто бы мог подумать, что отсюда, из этой убогой кровати, отбивалась Андрею Тимофеевичу сатанограмма…

Интересно, беспомощно лежащий на скособоченном матрасе копролитовый болван понимает уникальность личности счетовода?! Минули тысячелетия, и только Сапогов справился с невозможной задачей – восполнить целостность Сатаны!

Андрей Тимофеевич опускает на столик портфель и делает очередной шажок к вечности и славе. И к трёшке на шестом адовом этаже. Хотя можно бы и на восьмом с балконом и лоджией – если по совести! И полный бант «Заслуг» и четыре Звезды Героя!

Да, Сатана восстанет и сокрушит Бога! Всё верно… Но без Сапогова, прямо скажем, не было бы ничего! Так и валялся бы в дурацкой кровати на пятом этаже хрущёвки рядом с безгрудой гнилушкой!

Вообще-то будущий триумф и победа над Создателем должны делиться пополам с Андреем Тимофеевичем! Счетовод не прислуга, не инструмент, а полноправный партнёр и союзник! У него есть Воля! Пока не отдаст Безымянного – всем будет заправлять Спас Саваофыч! И возрази на это что-нибудь, Сатана!

Молчит, затаился…

Забавно, что вся дальнейшая судьба мироздания зависит от решения Сапогова! А раз так, он не червь человеческий, не тварь, а ключевой персонаж главной вселенской мистерии! На Андрее Тимофеевиче зиждется вся грандиозная ось противостояния Добра – Зла!..

Такая воистину диавольская гордыня обуяла счетовода. И это при живом-неживом Сатане! Он же, бедняга, всё чувствует, слышит, но вынужден терпеть! Нет у него абсолютной власти над Сапоговым. Всё ж красная шариковая ручка – не кровь! Юридически договора нет, устный протокол о намерениях.

– Тимофеич, не тяни… – толкает локтем Макаровна.

Ведьма не понимает, чего Сапогов медлит! Отдал бы уже палец, и дело с концом! Наградят метровыми рогами и пятном во всю грудь…

А счетовод будто чует, что не всё чисто с Юдолью. Царство Погибели и Вечного Проклятия означает отсутствие всякого Царства в принципе.

Андрей Тимофеевич не бывал на семинарах Прохорова, не слышал про грядущего Сатано-человека! Но если б знал, разгорячился бы куда больше! Сатаной назначали даже чёрта! Не считая бесов и демонов! А человека, который сделался бы Сатаной, не было ещё за всю земную историю! Где справедливость?!

Сапогова тошнит. Прямо на Клаву Половинку и чёрный истукан! Может, рвотой Сатана намекает счетоводу, что прелюдия затянулась и пора возвращать чужую собственность?!

– Верни ему палец, Тимофеич! – нервничает Макаровна. – И пойдём отсюда!

Вместе с пищевыми массами отрыгивается хвостик тонкой коричневой ленты. Откуда она в желудке у счетовода?!

– Дай-ка взгляну… – пучит глаза Макаровна. – Не порча ли…

Не лента, а магнитофонная плёнка! Сапогов, кашляя, тянет и тянет. Бесконечно длинная, многие метры петель лежат на полу.

Случись приступ где-нибудь на улице, Сапогов растерялся бы. Но тут «Маяк-202». Явно не случайно оказался.

– Сатанограмма! – осеняет счетовода. – Звуковая!

Опыт с техникой у Андрея Тимофеевича невелик, но он догадывается, что надо сделать, чтобы прослушать сообщение. Сперва намотать плёнку на левую бобину. Вот кнопка воспроизведения, здесь тумблер перемотки – всё элементарно.

Когда-то в собес приносили похожий агрегат, устраивали танцы. Сапогов ещё радовался, думал Лизаньку на вальс пригласить, да только пошла дура отплясывать с Лысаком под твист Магомаева «Королева красоты»; ну и пёс с ней, крепко прогадала барышня…

Сапогов включает магнитофон. Неспешно вращаются бобины. Сперва из динамика раздаётся обычное шипение, затем эхо комнатной пустоты и шлягер про космический полёт:

В унисон песне понурое бормотание. Будничное, среднего тембра, с неуловимым безродным акцентом.

– Сапогов… вы… такой… сильный… я… вас… очень… боюсь… Сатана…

Плёнка закончилась. Потрясённый Сапогов отматывает назад, чтобы прослушать всё заново!

Снова шипение, эхо. Фоном звучит не песня, а задорный актёрский надрыв:

Но безликий и тихий голос слово в слово повторяет:

– Сапогов… вы… такой… сильный… я… вас… очень… боюсь…

Неужели сам Сатана лебезит перед Андреем Тимофеевичем?! И чего он, спрашивается, боится?!

– А что не отдам палец!.. – шепчет Сапогов, умственно балансируя над бездной. – Вот такая у меня власть!

Пахнуло горелыми спичками. Это пришли родители: «Как велик ты, сынок! Как могуч! Аз и Ижица! Базис и Надстройка! Краеугольный Камень и Пуп Земли!»

Сатана – биомагическая машина оккультной войны, способная (в тандеме с Диаволом) генерировать Юдоль – мировую Порчу, открепляющую Имена от Вещей. Но кроме прочего, он ещё и Отец Лжи. Каждое действо его – обман и интриганство. Он, к примеру, поучает: ничего не просите, сами всё дадут. Значит, наоборот, надо клянчить, валяться в ногах, выцыганивать. Ничего сильные мира сами не предложат!

Когда Сатана (Диавол) заявляет, что боится Сапогова, однозначно лукавит. Это Божье Ничто со своей кладбищенской колокольни полагает, что Сатана (Диавол) не в курсе сути Юдоли. Какая там формула у божьей Любви? «Я помню, что желаю помнить и вспоминать». А что, если Князь Мира прекрасно осознаёт, что не самостоятельная сущность, а встроенный предохранитель, возвращающий Бога в состояние высшего беспамятства?! Может, не Бог вовсе, а именно Сатана «породил» Бархатного Агнца, чтобы тот всякий раз останавливал Юдоль и не давал Богу возможность отключить Память? Куда веселей продолжать безопасную борьбу, чем исчезнуть!

В общем, кто эти высшие силы разберёт с их таинствами и мотивациями. Но нельзя, конечно, исключить, что Люциферу всё давно осточертело: и диавольское антибытие Ада, и копролитовая тюрьма под названием Сатана, а дурачок Сапогов, вместо того чтобы помогать мировой эвтаназии, впал в амбицию и собирается длить мучения падшего херувима Сатаниэля.

– Я всё равно не поняла… – задумчиво бормочет Макаровна. – Это мы должны Бархатного Агнца отыскать и зарезать? Или другой кто-то?

– Чего?! – таращится Сапогов. – Какого ещё Агнца?!

– Бархатного! Про которого на плёнке сказано, – ведьма кивает на магнитофон. – Мол, ситный надо испечь из молотых костей праведника, накормить этим Бархатного Агнца, а потом подвесить вниз головой и брюхо вспороть! Тимофеич! – восклицает удивлённо. – Ты чем сатанограмму-то свою слушал?!

Сапогов не успевает вспылить. Самовлюблённому счетоводу и в голову не приходит, что Макаровна могла услышать не панегирик в адрес Андрея Тимофеевича, а нечто иное! Это же послание Сатаны, в конце концов!..

– Включи ещё раз! – советует Макаровна.

Клава Половинка открывает глаза. Белёсые, мёртвые, как у рыбы.

– Отдай! – скрежещет мумия; горло и связки также зачерствели от времени.

Макаровна пятится, обрушивая колченогий столик с косметическим хламом. Сапогов от неожиданности чуть не выронил Безымянный – только достал из кармана.

Не началась ли Юдоль и светопреставление?! Не восстали ли мёртвые из могил и кроватей, как предрекали пророчества и поповские книги?!

Клава Половинка поднялась верхней частью. Заплесневелый лифчик сполз, крошечные груди напоминают подтёки глины.

– Отдай! – цапает когтистой пястью Андрея Тимофеевича.

Старик едва успевает выдернуть руку. Макаровна, хоть и ведьма, по-бабьи визжит.

– Моё! – категорично заявляет Клава Половинка, пытаясь впиться жёлтыми, как у дохлой кобылы, зубами в кулак счетовода, в котором зажат палец.

Промахивается с костяным лязгом. Сапогов с похожим звуком заканчивал когда-то трудовые дни на своих счётах.

Коленные суставы Клавы Половинки закальцинировались, вскочить на ноги не получится. Она скатывается с кровати. Ползает на руках, как паралитик:

– Гав! – лает и хохочет. – Я собака! Мор! Глад!..

Пытается грызануть Сапогова за лодыжку.

– Р-раздор! Чумка!.. – рычит. – На-кажу!..

Андрей Тимофеевич, вопя от омерзения, лупит дохлятину ботинком. Спасительный портфель на туалетном столике, только руку протяни, но Сапогов про него в страхе позабыл.

– Испугался, старичок?! Счетовод не морячок!..

Да это же Прохоров! Видать, не окочурился. Даже некромантствует на расстоянии. Его колдовское мастерство оживило Клаву Половинку.

И, получается, не врал ведьмак. Знал, где обитает Сатана…

– Отдавай палец! – мумия, безостановочно клацая, повисает на штанине Сапогова. – Гад! Вор-р!..

Бац! Это Макаровна опомнилась от шока и обрушила на Клаву Половинку сапоговские счёты! От удара почтенной дубовой рамы трухлявый череп голема раскалывается надвое. Внутри нет мозга, одна пустота и затхлая «ды́хца».

С лестничной клетки встревоженный голос Псаря Глеба:

– У вас всё хорошо, капитан?!

– Полный порядок! – мужественно привирает Сапогов. – Никакой полундры!..

– Хр-р-р… – туловище Клавы Половинки хрипит гортанью и затихает – уже до побудки Гавриила.

Это если трубача не сгубил ангелическим орнитозом Прохоров.

– Я т-так умела раньше… – заикается Макаровна, роняет с грохотом счёты на пол.

– Ползать и лаять? – у Сапогова ещё получается шутить.

– М-мертвеца поднять!.. Дурак! Моль!..

Макаровна бранится, но, подойдя к Сапогову, кладёт ему на плечо седую безобразную голову. Потом гладит Андрея Тимофеевича по щеке, и ладонь её упоительно нежна, как та давняя курортная штора, что до слёз растрогала нашего счетовода…

Старуха не практиковала нежностей лет эдак шестьдесят! Сапогов вздрагивает и неловко обнимает подругу за отсутствующую талию.

Нет грязноватой седины, нелепого пучка волос. Исчезла одутловатость и бородавки. В облике ведьмы проступают дивные черты актрисы Аниты Экберг. Увидь Сапогов себя в этот миг, восхитился бы, что он не старик с перебитым носом, а молодой гиперборей, немецкий офицер-блондин, полубог! И Сатана с Клавой Половинкой тому свидетели, как сказочно хороша эта пара! Как же были хороши мы с тобой, милая моя!..

Макаровне неловко за свою сентиментальность. Отпрянула и снова выглядит рыхлой квашой.

– Тимофеич! – спрашивает. – Что решил в итоге?!

«Если нет Сатаны, то сам Сатаной буду!» – кажется, так говорил Прохоров?

Счетовод по-ленински вскидывает кулак, в котором зажат Безымянный.

От близости истукана кожаный его состав заранее преобразился в смердящий поднебесный копролит. Естество Сатаны приготовилось к воссоединению!..

Сапогов озирает свихнувшимися глазами Макаровну, дохлую Клаву Половинку, чёрного истукана, убогую спаленку…

– А не отдам! – кричит в потолок Андрей Тимофеевич. И прячет палец в карман. – Сам сделаюсь Сатаной!..

Приснился Ад. Всего на пару секунд – чередой стробоскопических всполохов. Будто меня среди множества других людей (точнее, развороченных тел) с чудовищной силой сжимало и корёжило. Хрустели, ломаясь, кости рук и ног, трещали рёбра. Я ещё подумал: надо же, не котлы со смолой, а просто монотонная мясорубка без света. Теснота и чернота. Но при этом никаких особых страданий. Впрочем, мясо или фарш тоже не испытывают боли…

– Кофтя!.. – звучит настойчивый шепоток. – Фставай!..

Но это выглядело так безнадёжно, милая! О, физическая му́ка показалась бы подарком и благословением. Ведь если страдаешь – жив! Но в Аду не было и атома жизни! Лишь тьма, перемалывание и ум, скукоженный до одной-единственной мысли, что творящееся здесь – навеки…

– Кофтя, пвоснись!..

Мальчишка сопит, ворочается:

– Божье Ничто, я сплю…

– Меня шледует снофа пвоцавапать! – шепелявит и картавит царапина. – На тебе фсё зажифает, как на фобаке!

Костя обиженно зевает и трёт глаза:

– Я не собака…

– Хвость не пвопал?

– Какой ещё хвост?! Ах, гвоздь… В кармане.

– Ну, пвосыпайся же!

– Зачем ты меня будишь?! Неужели нельзя подождать до утра?!

– Это свочно! – тормошит Божье Ничто.

– Да что за спешка такая? – Костя откидывает одеяло, свешивает из «гнезда» ноги.

– У нас поховоны!

– Ночью?! – мальчишка ворчит, однако ж спускается.

Внизу тихонько посвистывает носом Вера. Снаружи доносятся истошные крики, но сон у сестрёнки, по счастью, крепок. Костя подходит к окну и смотрит вниз.

Возле песочницы знакомые фигурки. Одна, судя по длиннополому пальто, Рома с Большой Буквы. Рядом некто сутулый и малоподвижный. И это точно не Лёша Апокалипсис. Кудлатый юрод топчется метрах в ста от песочницы. Семафорит брезентовыми рукавами и вопит что есть мочи:

– И раздуло мне нутро, как у роженицы! И увидел я общественный нужник на шесть чаш Генуя и четыре писсуара! И выбрал я чашу, что почище, присел на корточки! И вышла из меня эстрадная змея о трёх головах и двух шипастых хвостах и запела концертную программу «Песня Гада»! Первая голова звалась «Арлекино» и язвила гнилой колоратурой! Вторая голова звалась «Лаванда» и шипела гнилым сопрано! Третья голова звалась «Вернисаж» и бубнила гумозным контральто!..

Рома с Большой Буквы в ответ лупит себя в грудь:

– Загнали беса под самое сердце! Теперь нычит внутри, как корова! Н-н-н-н! Щас на романс сорвусь!..

Сутулая фигура поднимает голову:

– Бархатный Арх-Агнец грядёт! Закланный вверх ногами! Соль земли! Сахар небес!.. – голос кашляющий, туберкулёзный. – Солнцеворот во лбу! Коловрат на чреве!

Костя сразу догадывается, что это пророчествует в-очеловеченный мизинец Лёши Апокалипсиса. Юроды зачем-то решили повторить среди ночи магический спектакль. Только в парке Ангельчик-с-Пальчик казался бодрее, а сейчас будто на последнем издыхании.

Лёша Апокалипсис подпрыгивает на месте:

– Первый хвост эстрадной змеи Резник – Потрошитель! Второй хвост Паулюс – Фельдмаршал!..

Рома с Большой Буквы откликается бесом-басом из потревоженного живота:

Лёша Апокалипсис надсаживается:

– И ушла эстрадная змея отхожими трубами! И пела из канализации, и у всякого, кто слышал «Песню Гада», наутро в пищеводе жаба с гадюкой устроили Содом!..

– Агнец, облачённый в бархат чистый и светлый, ибо ткань эта – праведность светлых! – пошатываясь, хрипит Ангельчик-с-Пальчик. – Быль и Небыль! Принц и Нищий! Барак и Сундук!..

– Бес-рифмоплёт и гад поработил голосовой аппарат! – жалуется на весь двор Рома с Большой Буквы.

В любом случае прислушиваться надо лишь к Ангельчику-с-Пальчик. Юроды в этом трио статисты и акустическое подспорье. Про личность Бархатного Агнца особо не прояснилось, а вот слова «барак», «сундук», «принц» навевают невнятную тревогу.

– Бархатный Арх-Агнец, что превыше херувимов и серафимов! Первенец из Последышей! Последыш из Первенцев! Смерти Победитель! Юдоли Предохранитель!

В девятиэтажке напротив на шестом этаже распахивается балконная дверь, высовывается разгневанная, в ночной рубашке баба:

– Да заткнётесь вы или нет?! Алкашня чёртова! Я милицию вызову!..

Ангельчик-с-Пальчик хочет что-то добавить и не может. Шатается, падает… Вот и нет его – исчез. Бездуховный выкрик сверху похерил всю мистерию. Рома с Большой Буквы одиноко стоит у деревянного мухомора. А вдалеке Лёша Апокалипсис машет рукавами, как пугало.

– Фсё… – печально констатирует Божье Ничто. – Сфершилось…

– Что именно?

– Ангельфик-с-Пальфик фкончался…

Косте надоело вслушиваться в логопедическую кашу Божьего Ничто. Он достаёт из кармашка пиджака гнутый гвоздь и шлёпает по коридору в ванную.

– Ладно, так и быть, процарапаю…

Дверь в родительскую спальню закрыта. Доносится извращённый Юдолью отцовский храп:

– Коохчи хр-н-н-н! Коохчи хр-н-н-н!..

Часы в прихожей показывают начало третьего.

Костя включает свет и щурится как совёнок. В зеркале над раковиной заспанное и очень несчастное отражение. Справа от крана стаканчик с зубными щётками, слева – мыльница. Может, сперва умыться? Костя слюнявит палец, трогает струпик лишая со следами зелёнки.

– Дафай! – торопит царапина. – Не тяни!

Действительно, порез чуть подсох, поэтому Божье Ничто испытывает проблемы с дикцией.

Гвоздь острый, ржавый. Костя пытается осторожно сковырнуть ногтем корку.

– Ну фто ты как дефчонка!

– Ничего не девчонка!

– Нажимай пофильнее! Фот так! Уф-ф!..

– Ой!.. – Костя морщится, орудуя гвоздём. – Больно же!..

– Фпасибо, малыш!.. – почти внятно произносит Божье Ничто. – Теперь гораздо лучше!

Костя, чьё самолюбие задето, в качестве широкого жеста дополнительно выцарапывает закорючку-нос и два кругляша-глаза.

– Это было необязательно… – рожица моргает кровавыми бусинами. – Дай-ка погляжу на тебя со стороны. Вот ты какой…

– Куда пойдём? – бойко спрашивает Костя; от вида собственной крови он окончательно проснулся.

– Тс-с!.. – шикает Божье Ничто. – Не шуми, разбудишь родителей…

Костя тотчас спохватывается. На цыпочках идёт в комнату, надевает школьную форму.

– А что скажут папа с мамой, если обнаружат, что меня нет дома?

– Мы возвратимся раньше, чем зазвонит будильник, – успокаивает Божье Ничто. – Обувайся, и в путь! Ночь на исходе, а нам надо успеть похоронить Ангельчика-с-Пальчик!

– Я готов!..

Мальчишка, крадучись, покидает квартиру. Осторожно захлопывает дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул. Папа вовсю храпит и пушки не услышит, зато мама спит ох как чутко…

Костя вызывает лифт. В недрах шахты неупокоенными душами стонут шестерёнки и тросы. Кабинка со скрежетом прибывает. Открывшаяся жёлто-мерцающая пустота пробирает до дрожи. Вдруг вместо первого этажа лифт отвезёт в нездешнее пространство, где приветственно скалится мёртвый Тыкальщик с кохинорами в глазницах?!

Предпочтительней гулкий пеший путь: площадка – лестничный пролёт, свет – полусумрак, запах жилищ – смрад мусоропровода. Днём Костя, грохоча подмётками, слетел бы вниз по ступеням, а теперь неслышно ступает на цыпочках. Чтобы не было так тревожно, перешёптывается с царапиной.

– Божье Ничто, давно хотел спросить, почему в Боге только полоски, хотя на самом деле это картинки?

– Наоборот, милый мальчик. Твой мир трёхмерных изображений всего лишь ущербная проекция более глубокого уровня мироздания, находящегося за границами пространства и времени. Оглянись! Всё, что окружает тебя, – реальность феноменов. Но за её пределами раскинулся иной порядок – ноуменальный океан Божьего Постоянства, и он недоступен восприятию с помощью органов чувств. Человеку, увы, уготовано преобразовывать Вещи Мира в простенькие изображения и видеть полоски вместо Бога.

Костя растерянно молчит, точно ему нагрубили в ответ. Он и половины услышанного не понял.

– Ох… Попробую иначе… – кряхтит Божье Ничто и продолжает неспешным сказочным голосом: – Однажды встретились два дяденьки, Нильс Бор и Дэвид Бом, и заспорили…

– Это клоуны? – с надеждой уточняет Костя.

– Почему? – Божье Ничто таращит кровавые глазки. – Физики…

– У-у-у… – сразу огорчается Костя. – А я думал, Рыжий и Белый, Бор и Бом!

– Не перебивай… Так вот, дядя Бор сказал, что Бытие определяется наличием или отсутствием наблюдателя: если есть тот, кто смотрит, – возникает и наблюдаемая реальность; нет никого – ни о какой реальности и речи не идёт. А дядя Бом возразил, что Бытие наличествует всегда. И не одно, а целых два! Первое называется – Глубокая Реальность…

– А второе? – уточняет Костя; просто чтобы не молчать дурачком.

– Неглубокая Нереальность – милые твоему сердцу картинки…

– Получается, выиграл дядя Бом?

– Правда посередине, малыш. Мироздание возникает под взглядом Бога. А твой ум уже выстраивает из ноуменов Глубокой Реальности трёхмерный фокус-покус…

Костя проводит ладонью по шершавой штукатурке стены, затем касается бледно-салатного пластикового поручня перил:

– Никаких фокусов!..

Жуткие обшарпанные своды, милая… Как же я боялся их в детстве! Особенно засидевшись допоздна у приятелей. Идёшь наверх (в лифт-то не зайти, обморочно, жутко), и кажется, они шепчут, щербатые стены: «Беги скорее, приятель, не то тебя украдут во мрак…» – и я нёсся как безумный наверх, прыгая через три ступени, будто черти за мной гнались, а потом «фух, дома!», и дверь на замок!..

Божье Ничто поджимает губу:

– Ты же читал «Волшебника Изумрудного города»? Каждый гость обязан был надевать перед главными воротами зелёные очки. Как думаешь, зачем?

– Чтобы видеть всё в зелёном цвете! – отвечает Костя. – Гудвин ведь не волшебник, а врун!

– Ум, малыш, такой же обманщик. Он лишь малой своей частью хранилище рефлексов и личной памяти. В основной своей функции это ментально-оптический прибор. Назовём его феноменоскоп…

– Не понимаю… – сокрушается Костя.

Зато уже пятый этаж, половина спуска позади. Скоро двор с юродами. Хоть и странные, но всё ж помощники и защитники. С ними не так страшно…

– Вспомни «Стереоскоп Ленинград-1», что валяется на шкафу в родительской комнате, – подсказывает Божье Ничто. – Ты ещё уронил его пару лет назад, и в нём что-то поломалось…

– Ага… – кивает Костя. – Объёмные фотографии.

– В стереоскопе каждый глаз наблюдает своё индивидуальное изображение. Принцип бинокулярного зрения создаёт волшебный эффект глубины и трёхмерности. Мы недавно говорили о лентикулярной печати в твоём значке «Ну, погоди!». Теперь соедини эти чудеса вместе, и получишь прообраз феноменоскопа.

Костя понуро молчит.

– Феноменоскоп превращает Ноумены, или Вещи Мира, в Феномены. И ещё создаёт линейное время и твёрдость.

– Твёрдость?! – мальчишка удивляется. – В мире Бога всё мягкое?

– Нет, Костя…

– Значит, жидкое?

– Тебе наверняка знакомо выражение «земная твердь». В зороастризме под этим подразумевалось, что пространство людей как бы заключено в некую скорлупу, за которой бесконечное Инобытие.

– Мы живём внутри яйца? – уточняет Костя.

– Говорю же, это лишь метафора твёрдости. Никаких скорлуп, яиц. Ноумены Божьего Дома присутствуют в материальности как волны и частоты. Но твоё сознание, то бишь феноменоскоп, делает их непроницаемыми, и ты можешь без опаски носиться по ступеням и не проваливаться.

Костя с отвращением вспоминает ночные кошмары; невидимая погоня близка, отяжелевшие ноги вязнут в ступенях, топких, как трясина…

– Всё верно… – подтверждает царапина. – Сны – прослойка между двумя реальностями. И там не действуют физические законы.

– Это какие? – Костя в пятом классе, у него из наук только математика.

– Любые. Тяготения, сохранения энергии. Только в причудливой оптике феноменоскопа возникает некая научная дисциплина и заодно тот, кто её вдохновенно описывает. В Божьем Постоянстве ни физики, ни физика…

Не хочешь ли лучше, Костя, поинтересоваться, почему добренький Боженька спрятал от человека ноумены – обделил творение, созданное по образу и подобию?!

– Ты их видишь, малыш! Просто воспринимаешь как феномены! Говорю же, миры нельзя разделить, они проросли друг в друга. Ангельчик-с-Пальчик тому пример! Пока он отрубленный палец Лёши Апокалипсиса, то феномен, а когда Ангельчик-с-Пальчик – переходное состояние между идеей и материей, феноменально-ноуменальный гибрид. И настоящее Божье чудо, принадлежащее обеим реальностям сразу!

Потолок пролёта в чёрных кляксах и напоминает шкуру далматина. Труба мусоропровода изрисована похабными орнаментами, квадратный приоткрытый люк смердит забродившими отходами…

– А что будет, если твой феноменоскоп сломается? – осеняет мальчишку.

– Во-первых, феноменоскоп не мой, а твой, Костя. И во-вторых, однажды он обязательно выйдет из строя, – с грустью прибавляет Божье Ничто; сукровица на круглых глазках точно выступившие слёзы. – Эта поломка называется смертью.

– А если долго-долго тренироваться? Как японский каратист! – Костя не сдаётся. – Можно увидеть мир Божьего постоянства?

Будь у царапины голова, она бы ей категорически покачала:

– В незапамятные времена жил царь по имени Мидас. Древние боги наградили его даром-проклятием – к чему он ни прикасался, всё обращал в золото…

– Это сказка?

– Миф. И суть его я тебе уже пересказал. Проблема в том, малыш, что человек – всегда злополучный Мидас. Пытаясь охватить умом Вещь Мира, он тотчас обращает её в феномен, то есть в неистинное.

– Золото у этого царя тоже получалось фальшивое? – уточняет Костя.

– Почему? Должно быть, высшей античной пробы. Хотя история не об этом…

– Значит, и мои феномены настоящие! Истинные! – радуется Костя; пошатнувшаяся картина мира снова незыблема.

Всё-таки мальчишка поумнел за минувшие сутки – обнаружил логическую брешь в демагогии Божьего Ничто.

– Разумеется, настоящие, – соглашается царапина. – Но только относительно своей фантомной природы. Видишь ли, тварная реальность априори лишена онтического ядра, поэтому всяким шарлатанам и магам так легко превращать тыквы в кареты…

Божье Ничто неисправим. Даже я, милая, не очень понимаю, что значит «онтическое ядро», – видимо, нечто глубинное.

– Феномены – лишь искажённые отражения ноуменального Бытия. А феноменоскоп, кроме прочего, не один на всё человечество, а у каждого свой. Поэтому и говорят – сколько людей, столько и мнений. Ваш мир – солянка из четырёх миллиардов интерпретаций, коллективная совокупность представлений о реальности, очень похожих и таких разных!

– Терпеть не могу солянку! – воодушевляется Костя. – Особенно бабушкину!

– А вот Божье Постоянство – единственное! Но, воспринимая его через феноменоскоп, ты образуешь субъективную картину, к сожалению, весьма далёкую от оригинала. Вот взять твою бабулю. Для тебя она добрая, заботливая родственница. А для кого-то просто крикливая старуха с фиолетовыми волосами, которая не умеет готовить…

Костя почему-то обижается:

– Баба Света – тоже феномен?!

– Только когда пропускается через линзы феноменоскопа, – успокаивает Божье Ничто.

– А без него она какая?

– Не знаю, дружок. Может, код из ноликов и единичек. Или же интерференционный паттерн…

Костя, смирись! Ну не будет Божье Ничто говорить понятными словами.

Третий этаж, второй и первый. На стене почтовые ящики, зелёные и облезлые. У половины даже дверцы не запираются; просовываешь палец в дырку-отдушину (их там целых три) и открываешь. Жильцы, дорожащие сохранностью корреспонденции, приспособили маленькие подвесные замо́чки.

– Интересно… – рассуждает Костя. – Если у всех свои феноменоскопы, может быть такое, что кто-то посмотрит на эти ящики, но увидит клетки с волнистыми попугайчиками или цветочные горшки?

– Сомневаюсь… – отвечает Божье Ничто. – Люди условились воспринимать феномены примерно одинаково. Что-то вроде негласной общевидовой конвенции – как умирать от падения с высоты или пули в сердце. Но дикарь Амазонки, не понимающий назначения почтовых ящиков, должно быть, увидит просто ячеистую стену с нишами.

Костя украдкой колеблет значок. В знакомом наизусть кругляше нет Волка и Зайца! Вместо персонажей «Ну, погоди!» попеременно мерцают клоуны. Один в рыжем парике с красным носом, другой с грустными домиком бровями и в белых буклях – Бор и Бом! Хотя какие же это клоуны? Мерзкий Ефим Тыкальщик с карандашами в глазах переливается в оскаленного Фигнера с бритвой в руке! Вовсе нет, там окривевший божок Кхулган и братец его Огион – тоже с кровоточащей глазницей. Или же это карлица Эстизея с обожжённым лицом куклы и сестра Верочка?! Обманщик Принц и коварный старик-ворюга?! Каждое колебание значка порождает новые лики: Лёша Апокалипсис и Рома с Большой Буквы, папа и мама. А вот знакомая детская физиономия с пятнышками лишая – определённо добродушный шарж на Костю. На обратной стороне феномена будто плюшевая игрушка: мальчик-медвежонок с печальным взглядом…

Косте приходится основательно проморгаться, чтобы в значке снова поселились Волк и Заяц. Реальности больше нельзя доверять. Так вместо почтовых ящиков, пожалуй, можно увидеть нетопырей или человеческие кости…

Железные перила крыльца осыпало холодной росой. Ступеньки стоптаны, щербаты и похожи на творение ветра, а не рук человеческих.

Лёша Апокалипсис оглядывается на пружинный скрип открывшейся двери. Бородатое лицо выглядит сказочным, как у добродушного лешего. В ладони носовой платок, на нём почерневший трупик Ангельчика-с-Пальчик.

– И плакал я час слёзно и полчаса кровно, а потом выплакал глаза, и покатились они по белу свету! – произносит Лёша Апокалипсис вместо приветствия. – И поведали мне глаза, что увидели, и сказали: «Иди и запоминай!» И узнал я, что водопроводные краны безводны! А строительные краны духоподъёмны!..

Костя изучает обрубок без прежнего отвращения. В прошлый раз тот был чуть согнутым, а теперь и вовсе свернулся креветкой. Такой жалкий и беспомощный в смерти, похожий на человеческий эмбрион.

– Бес – как вокзальный диспетчер по громкой связи! – мается Рома с Большой Буквы.

– Пора, Костя! – торжественно, чтоб слышали и юроды, провозглашает Божье Ничто. – Веди нас!

– А куда вести-то? – тихонько спрашивает Костя.

– Ты же слышал пророчества Ангельчика-с-Пальчик! – суфлирует царапина. – Нам нужны Барак и Сундук! Те самые! Из твоих воспоминаний!

– Так нет больше никаких бараков! – Костя сообразил наконец, о чём речь. – Их же снесли пять лет назад! Там теперь пустырь и лопухи…

– Однако ж поступим, как просил Ангельчик-с-Пальчик, – настаивает Божье Ничто. – Это его последняя воля…

И они уходят прочь из двора. Впереди Костя, за ним Лёша Апокалипсис в роли живого катафалка – трупик Ангельчика-с-Пальчик на ладони, а следом Рома с Большой Буквы. Вот и вся похоронная процессия.

Вместо марша Шопена бес из Ромы с Большой Буквы мелодекламирует на траурный мотив:

– Божье Ничто, как может умереть палец? Он ведь часть живого человека! – Костя оглядывается на Лёшу Апокалипсиса. – И не хоронят же остриженные волосы, ногти или выпавшие зубы!

– В некоторых культурах хоронят! – авторитетно возражает Божье Ничто. – Но Ангельчик-с-Пальчик не просто усечённая мирская плоть! Речь идёт о сверхсуществе, которое вочеловечилось! А погребение – не формальность или традиция, а магическая технология возвращения офеномленного в ноуменальное! Теперь ты понимаешь, что такое смерть?

Костя пожимает плечами. Он если и видел смерть, то исключительно в кино. Она для него пустой звук – всегда понарошку. Раздавленные машинами голуби не в счёт, как и мороженая рыба. Даже кладбища, по идее заполненные мёртвыми людьми, – абстракция, что-то вроде мрачной Америки, страны, куда он никогда не попадёт, потому что родился в радостном Советском Союзе.

– Ну, это когда не дышишь, не двигаешься… – объясняет Костя, почёсываясь. – А потом кладут в гроб и закапывают в землю.

– Смерть, мой мальчик, это фундаментальный коллапс субъекта смертного часа, в результате которого осуществляется переход из верхнего слоя организации материи на более глубокий…

Дорога в клочьях тумана. Фонарей нет, но имеется свечение, таинственное и дымчатое – словно где-то пылит одноглазой фарой мотоцикл.

– Мир Божьего Постоянства недаром называют Телом Воскресения или Небесным Иерусалимом. Ангельчик-с-Пальчик, вочеловечившись, выпал из бессмертия. И похороны – залог его благополучного возвращения на Родину, в Божью Вечность! Без погребального обряда, Костя, тленное может воскреснуть неправильно!

– Это как?

– Не в Бога, а в Сатану! Неужели ты хочешь, чтобы Ангельчик-с-Пальчик воплотился в Теле Погибели?!

– Разве ангелы умирают?

– Малыш, основное занятие бессмертных – умирать и возрождаться снова!

Буйный чертополох взломал одряхлевший асфальт. Разлапистые кусты пляшут танец уродливых лицедеев. Костя идёт интуитивно, где-то под сердцем дрожит стрелка таинственного компаса, не позволяющего сбиться с пути.

Лёша Апокалипсис таращится сквозь молочный туман:

– И стали глаза у меня в крапинку, а зрачок в пятнышках! И увидел я ночь в длину – до самого утра Христова…

Рома с Большой Буквы бормочет:

Ночная улица отличается от своей дневной ипостаси. Дома преобразились; раньше были обычные высотки, а теперь степенные пятиэтажки с колоннами и арками, как в старом центре. Деревья больше не тополя, щедро плодоносящие пухом в летнюю пору, а клёны. И вместо памятника Неизвестному Солдату постамент с Известным Матросом. Но хотя бы остался знакомый «Гастроном» и ржавенький, с прохудившимися, похожими на чёрные лапти шинами «Москвич», благополучно причаленный к обочине уже второй год…

– Не обращай внимания на визуальные перемены, малыш, – успокаивает царапина. – Феномены текучи и непостоянны.

– Почему они такие нестойкие? – огорчается Костя.

– Ты изначально видишь мир не таким, какой он есть на самом деле. Поступающая ежесекундно информация из Божьего Постоянства тотчас перерабатывается твоим феноменоскопом в рассудочно-понятийном ключе, принимая в мозгу привычные формы слов и картинок. Радиоприёмник или телевизор работают за счёт электросигналов. Твой феноменоскоп работает от Свободной Воли. Её иногда называют воображением. Человеку даровано божественное право самому выбирать, что видеть. Но беда в том, что Диавол через Сатану атакует мышление человека визуальными вирусами – греховными образами, злокозненной извращённой информацией, и феномены искажаются – прям как у Кая из «Снежной Королевы», когда ему в глаза попали осколки уродливого зеркала.

Довольно простенькое объяснение, милая. Признаюсь, я ожидал от Божьего Ничто более изящной концепции.

– Кхм… Фишка в том, Костя, что Бог, скажем так, «моргает». Когда Его веки закрыты, от мироздания остаётся что-то вроде оттиска в пустоте. Этот световой отпечаток или квантовую отзеркаленность учёные ошибочно называют антиматерией.

– И что происходит?

– Ничего. Бог снова открывает глаза, и Бытие продолжается, даже не заметив своего короткого исчезновения.

– Он часто моргает?

– Для Создателя нет времени. Но в человеческом измерении за одну секунду кванты появляются и исчезают септиллиард раз, материя мерцает или пульсирует. Движения как такового в природе не существует. Это иллюзия, набор статичных мгновений, как в киноплёнке. Но картинка Вселенной обновляется. Поэтому неудивительно, что феномены подвергаются лёгкой трансформации…

Другой коленкор, Божье Ничто, можешь, когда захочешь!

Это спотыкается Рома с Большой Буквы и, падая, сбивает с ног Лёшу Апокалипсиса. Юрод, хоть со всего маху приложился о землю, Ангельчика-с-Пальчик не выронил – трупик лежит на ладони, как в люльке.

Костя оборачивается. Лёша Апокалипсис произносит снизу вверх:

– И вышел из меня глист-аквалангист и молвил: «Иди бестрепетно и не падай!»

Рома с Большой Буквы валяется и беззвучно хохочет. А бес пробует свои силы в верлибре, исторгает не рифмованные строчки, а рубленое подобие японского хокку:

Марево расступилось, и показался про́клятый барак. Выглядит он как и шесть лет назад, разве крыша ещё больше обветшала да покосившееся крыльцо задушил похожий на океанские водоросли плющ. В окнах второго этажа оранжевый жилой свет. Слышны неразборчивые голоса, шипит патефон, льётся песня в исполнении Клавдии Шульженко: бои-пожарища, друзья-товарищи…

Непросто перешагнуть страшный порог. Каково снова очутиться в мерзком помещении, где над тобой когда-то свершилось надругательство? Не хочется видеть нагую старуху Беспалую, в свечных огарках пол, косматых птиц под потолком, пляшущие бесстыдства на стенах. Одно утешает Костю – он будет с помощниками. Свинцовая тревога, а зачем понадобились барак и чудовищный сундук-портал, оформилась в жуткую догадку. Так вот какой саркофаг избрал себе Ангельчик-с-Пальчик!

Раскачивается на проводе тусклая лампочка, тени, напоминающие крыс, скользят по потолку. Назойливо, как сверчок, трещит проводка. Стены отсвечивают призрачным фосфором. Каждый шаг отзывается душераздирающим скрипом, будто открываются потайные дверцы – снуёт невидимое…

Костя бредёт по призрачному коридору. Вот затворённый вход в зал. Из щели тянет сквозняком, запахом прогоревшего парафина и подвалом. Не лучше ли остаться в коридоре? Пусть юроды всё сделают сами. Но вдруг…

– Малыш-космонавт?! – тембр жестяной, дребезжащий, точно говорит не человек, а робот. – Уже не надеялся тебя дождаться! Проходи, не стесняйся!..

Костя дважды облился по́том – ледяным и горячим. Словно бы после изнурительной мхатовской паузы училка гулко, на весь класс произнесла твою невезучую фамилию – к доске, на плаху!

Повинуясь приглашению, мальчишка ступает в пространство былого кошмара.

Ничего не изменилось. Зал приземист и огромен. Бледные отростки свечей торчат, как поганки. Всё те же когтистые шорохи да шуршащие крыла. На стенах непотребство и пентакли. Разбросана ветхая обувь, будто тут за годы разулись и встретили свой конец сотни посетителей.

Костя видит чёрный сундук и отхожий трон. Только матрону Беспалую сменило склизкое долговязое существо. Оно поднимает голову, обрамлённую слипшимися космами…

Пушок на руках мальчишки встал дыбом, словно в грозу. Неужто обманщик-принц?!!

Черты до сих пор узнаваемы, хотя былой красоты и в помине не осталось. На дряхлом лице следы неземных страданий и пороков. Не юноша, а древний порченый Князь занял место Беспалой. Слепой внимательный взгляд направлен на Костю.

– Прости, малыш! – под трон с хлюпаньем падает шмат гнилостного холодца. – Я хотел обмануть тебя, но поплатился сам! Полюбуйся, как смешно меня наказали за это!..

Липкое Высочество показывает искалеченные кисти. На них только по мизинцу! Монстр искусственно хохочет. Трепещут огоньки, хлопают крыла, роняя мерзкий пух. Что-то подвывает, урчит за окнами, словно гигантский кишечник.

Косте не обязательно вникать в страшную и назидательную историю воспитательной метаморфозы. Лжец сам заточил себя в безвременье. Барак сделался идеальной темницей. Можно скормить сундуку обе кисти и не получить взамен свободу.

– Я задолжал тебе… – Князь тычет беспалой культей. – Вот обещанные рыцари!

Костя оглядывается и видит преобразившихся Лёшу Апокалипсиса и Рому с Большой Буквы. Воистину – не городские сумасшедшие, а мрачные витязи Божьего Дозора! Нет больше дурацкой куртки сварщика, куда-то подевалось пальто без пуговиц. На недавних юродах тусклые латы со следами оккультных битв. Гордые прекрасные головы украшают шлемы с пышными перьями. Рыцарь Апокалипсиса и Рыцарь Большой Буквы!

– Сжалься, малыш-космонавт… – костлявая фигура по-своему величественна. – Я так жажду уйти отсюда… Но мне нужно твоё прощение…

В бесполом голосе нет души, он звучит бесстрастно. Но Костя нутром понимает, что это не просьба, а великая мольба.

– Прости меня… – три шлепка холодца как выразительное многоточие.

Божье Ничто тревожно нашёптывает:

– Костя, скоро рассвет, а нам нужен сундук! Поторопись!..

– Я вас прощаю! – поспешно заявляет мальчишка.

– О, благодарю!.. Сундук к твоим услугам, малыш-космонавт!

И пытается подняться. Обнажённая спина, ягодицы за годы приросли к лакированному дереву трона. Склизкая дырчатая кожа существа растягивается… Вдруг с треском рвётся, обнажив узловатый позвоночник, тощие багровые мышцы! По залу стелется жуткий вопль. Но адская боль – последняя плата за долгожданную свободу!

Куда он отправится, в какие пространства и времена? Может, найдётся потусторонний уголок. Интересно, чем станет промышлять обманщик? Вампиризмом или попрошайничеством? Навсегда про́клятое существо, как и я…

Рыцарь Апокалипсиса протягивает Косте ладонь, на которой в саване носового платка покоится Ангельчик-с-Пальчик.

– Мне? – уточняет мальчишка и тянется к трупику…

– Костя! – вопит Божье Ничто. – Неужели наглядный пример бедного юноши ничему не научил тебя?! Это не твой палец! Хочешь сделаться хранителем сундука?! Превратиться в нелюдь?!

Костя отдёргивает руку, словно от змеи. Снаружи воет Ад; похабно пляшет анимационный Содом на стенах; пернатые существа, что расселись на потолке как мухи, с вороньим хохотом разлетаются по залу.

Рыцарь Апокалипсиса опускается на колено перед сундуком. Церемонно снимает с платка синюшный палец.

– Его нужно в дырку засунуть, – подсказывает Костя. – Которая вместо замочной скважины!

Трупик Ангельчика-с-Пальчик исчезает в отверстии.

– И как был у нас образ перстный, – Рыцарь Апокалипсиса перефразирует апостола Павла, – станет образ небесный!..

Рыцарь же Большой Буквы произносит поэтическую эпитафию в манере подстрочника из «Литпамятников»:

Под механический отсекающий звук за окнами размашисто проходит гигантский силуэт с бараньими рогами и произносит:

– Аз есмь Сатана!..

Крышка сундука мягко распахивается, клубится магическая синева, заполоняя собой зал…

А барак давно снесли, милая. Его и вправду нет. Троица стоит на туманном пустыре посреди крапивы и лопухов. О том, что тут когда-то было жилище, намекает битое стекло, доски, оскаленные ржавыми гвоздями, и покосившийся фрагмент стены, похожий на обелиск; на щербатой штукатурке красная надпись «ЮДОЛЬ».

Только вот магический портал остался без присмотра.

– Разве так не лучше? – Костя пожимает плечами. – Никто больше не откроет дурацкий сундук!

– Барак-призрак обречён появляться в ночи, малыш. И магические артефакты не исчезают из мира людей…

Одна надежда, что Ангельчик-с-Пальчик уже в чертогах Отца, а не в Теле Погибели.

Светает, змеится отрезвляющий мерзкий холодок; точно проснулся на парковой скамеечке, а вокруг безнадёжная похмельная опустошённость, и назойливый шепоток щекочет: «сует-ли-вый су-и-цид, сует-ли-вый су-и-цид» – да замолчи, прокля́тый!..

Где-то монотонно кычет птица:

– Мить-муть! Мить-муть!..

Рома с Большой Буквы кутается в ветхое пальтецо без пуговиц, снова делаясь похожим на гигантского ночного мотылька. Лёша Апокалипсис тоже обрёл исходный вид, прижимает к куртке толстую тетрадь в чёрном клеёнчатом переплёте. Уж не тот ли заветный гримуар по сопромату, о котором брехал Сапогову ведьмак Прохоров? Конспект студента первого курса Политеха с пророчествами о Сатане и костяном мальчике?..

Юрод перелистывает страницы. Подносит к бражному носу обложку, задумчиво принюхиваясь. Пахнет библиотечной вечностью, бумажным червём, иссохшим клеем.

– И оказалась в деснице моей тетрадь фабрики «Восход» о девяноста шести листах, – докладывает собранию Лёша Апокалипсис. – И всё, что было записано в той тетради, то в ней уместилось. А чего там не написали, то не представляло ценности. И нельзя было понять ничего из этой тетради, не прочитав её! Но открыли мы её и ничего в ней не увидели!..

Костя, как матёрый троечник, заглядывает Лёше Апокалипсису через локоть, точно хочет списать контрольную. Пустые желтоватые страницы сухие и ломкие, как опавшая листва.

– В тетради ничего не написано, Божье Ничто! – разочарованно восклицает мальчишка.

– Не бес, а чисто Самуил Маршак! – Рома с Большой Буквы ведёт пальцем по клетчатой странице, как слепец, ведающий шрифт Брайля.

– Не буду! – капризничает Костя, хотя никто и не собирается взваливать на мальчишку такую миссию. – Бумага – это невкусно!

С этим не поспоришь, хотя бурда бабы Светы немногим лучше.

Кому же придётся пожертвовать своим желудком? Божье Ничто и крошечной шпаргалки не осилит. Роме с Большой Буквы бес из вредности горло закупорил. Юрод хочет что-то сказать, но губы будто слиплись, и наружу вместе с пузырями слюны вырывается только инфернальное шипение:

– Коохчи!.. Ахорн!.. Нхтара!..

– Тетрадь Будущего Века, ненаписанная внутри и запечатанная непечатным! – Лёша Апокалипсис с хрустом вырывает первую страничку, сминает. Бумажный ком похож на оригами бесконечности. Юрод суёт его в рот, жуёт и комментирует: – Снял я первую непечатную печать, и вышел из меня глист-дантист и сказал громовым голосом: «Жуй и глотай!»…

Из кармана сварщицкой куртки торчит бутылочное горлышко, заткнутое пластиковой пробкой. Лёша Апокалипсис извлекает 0,7 креплёного, откупоривает. Стелется запах дешёвой плодово-ягодной сивухи. После глотка дело продвигается глаже. В минуту сжёваны с полдюжины листов.

Божье Ничто щурится на Костю подсохшими кругляшами.

– А какая она, тетрадь?

– Общая… – мрачно отвечает мальчишка. – Чёрного цвета…

– В клетку или в линейку?!

Ах, не всё ли равно, Божье Ничто?

– Освежи-ка мне глаза, дружок… – просит Божье Ничто. – Закисли, в смысле, засукровились…

Костя со вздохом лезет в карман:

– Ладно, процарапаю…

Пока ты кряхтишь и морщишься, малыш, вернёмся к недавнему лестничному разговору. Тогда вскользь прозвучало, что феноменоскоп, преобразовывая Вещи Мира, попутно генерирует линейное время. Это не вполне корректно. Скорее, время создаёт предпосылки для возникновения феноменоскопа, но, оказавшись в плену его оптики и механики, из Вечного упрощается до самого простенького.

– В ньютоновском опыте луч, направленный в призму, распадается на радужный спектр, – обновлённый глазок Божьего Ничто наливается кровью. – А теперь представь всё наоборот – радугу, которая выходит из призмы одиноким куцым лучиком.

– И что это значит?

– Под линейностью традиционно понимается временной поток из прошлого в будущее или, наоборот, из будущего в прошлое. Я уже объяснял тебе, что время как бы движется в двух направлениях.

– Будто швейная игла… – вспоминает Костя.

– Скорее, двухколейная железная дорога. Сама никуда не движется, но по её рельсам навстречу друг другу мчатся поезда. Хотя никуда они не мчатся, а стоят на месте.

– Это почему?.. – мальчишка копошится в ранке гвоздём. – Паровозы сломались?

– Видишь ли, малыш… Будущее в принципе недоступно, а прошлого так и вовсе не существует. Условно наличествует только настоящее.

– Что за глупости, Божье Ничто! – процедура болезненная, поэтому Костя несколько грубоват. – Ну ладно, будущее где-то впереди, но прошлое-то было точно!

– Прошлое присутствует в реальности исключительно как слепок или оттиск… – царапина сочувственно щурится кровавой бусинкой. – Оно продукт ежесекундной практики себя в качестве помнящего. Но философски и материально прошлое абсолютно фиктивно, хотя это всё, что есть у человека, – рефлексия о том, что было, установочный набор воспоминаний, личностные лекала, по которым каждое утро «я» заново собирается в единое целое.

Ты снова позабыл, Костя! Творение изначально мертво. Жив только Бог, в нём нет ничего смертного и, стало быть, временного. В магическом измерении Вечности короткий человеческий век выглядит неподвижной целокупностью. В земном времени жизнь разворачивается, словно детская книжка-гармошка, на множество последовательно распределённых событий от рождения до смерти. Иллюзорный же миг настоящего – иголье ушко, через которое в обе стороны тянется нить пространственно-именного континуума. Времени как такового не существует, мой мальчик. Ни «до», ни «после», ни «сейчас».

Это как раз понятно. Античный Хронос питался олимпийскими божками, христианский Боженька сам пожрал время. Но спроси-ка лучше, Костя, а почему людям достался покойницкий меон, в котором их заточили, как хомяка в клетке? Будь всё проклято! Seid ihr alle verdammt!..

– По-другому нельзя, дружок. Иначе ваша Неглубокая Нереальность, состоящая из четырёх миллиардов феноменоскопов, тотчас рассыплется.

Божий Покой окружает нас. Внутри него мы движемся к Концу. Помнишь выражение «Страшный Суд»? В линейном измерении он где-то впереди, как бревно на рельсах. Но в Постоянстве всё давно свершилось. Вообрази континуальный парадокс: грешники, праведники одномоментно покоятся во гробах и уже радуются в Раю или нестерпимо страдают в Аду.

– Как ты уже догадался, Костя, Линейное Настоящее похоже на тетрадь в линейку!

– А у нас-то тетрадь в клетку! – восклицает мальчишка.

– Именно!

– И выдёргивал я штраницы и кушал их!.. – Лёша Апокалипсис со смаком дожёвывает скомканный лист, булькает пойлом. – И была целлюлоза во рту моём сладка, как шоколад. А потом горько стало в пищеводе моём…

Рома с Большой Буквы хочет что-то сказать, но его, точно непроизвольная отрыжка, перебивает бес-графоман:

– Будущее, Костя, – это тетрадь в клетку! – патетично объявляет царапина.

Мальчишка скептически хмурится:

– Божье Ничто, ты же сам минуту назад сказал, что будущего не существует!

– Всё так, малыш. Прошлое, настоящее – не более чем оттенки линейности. Конкретно же будущее, которого нет, представляет собой плоскость с незаполненными клетками, вроде шахматной доски или пчелиных сот.

Божье Ничто, погоди, а куда прикажешь девать пресловутое «иголье ушко» с нитью – вечно не наступающее сейчас?!

– Материя имеет статичную природу, и наш паровозик из Ромашково действительно стоит в тупичке. За окнами сменяется только лента пейзажа – прям как в старых фильмах. Но для того, чтобы воспроизводилась иллюзия движения и паровозик мог продвигаться по рельсам предначертанного, требуется постоянно прокладывать путь. Для этого необходимо всякий раз перебрасывать в условный завтрашний день хрональное вещество.

– Какое вещество?! – морщится Костя.

– Э-э-э… Витальную субстанцию, которая содержится в живых существах… – тут царапина умолкает.

Ну, не тяни, Божье Ничто, говори как есть!

В общем, Костя, дело обстоит так. Чтобы в пространстве грядущего сформировалась магическая временная платформа, которая однажды станет настоящим, необходимо извлечь из живого естества энергию дня сегодняшнего. Каким образом извлечь? А умертвить, принести в жертву! Для этого и существуют в тварном мире Агнцы, отдающие за нас жизнь целиком и без остатка. Но чем больше проблема, тем масштабней требуется Агнец-Спаситель…

– Бес-полиглот оккупировал гортань! – жалуется Рома с Большой Буквы. – Галдит и гложет!..

В вольном переводе: «Светлая ноченька! Ночка святая! Бархатный Агнец за нас умирает!»

Костя всё равно не понимает немецкого, разве партизанские клише из фильмов про Великую Отечественную войну: «хенде хох» да «капут».

– Мить-муть! – в который раз ухает невидимая птица. Или не птица это вовсе. – Мить-муть!..

Лёша Апокалипсис, проглотив очередную порцию жёваной бумаги, утирает капли портвейна с бороды:

– И вышел из меня глист-трисмегист. И был он подобен ленточному червю, а лицо младенческое, как у собачки-пекинеса. И возвестил он: «Тебе надлежит опять пророчествовать. Но сперва вынь из глаз своих чешские карандаши. А заике-батюшке руставелиевской церкви передай, что он дурачок и в храме у него ведьмы. И ещё поставь свечку за упокой Ангельчику, чей размер перст, и возьми икону Кусающей Богородицы против псов и чародеев!» Значится, вытащил я из глаз мысленные кохиноры и прочёл на бедре моём подкожные надписи «Паразиты» и «Собаки», и спросил, что это значит, и услышал в ответ, что выйдет из магазина «Океан» седой старик-счетовод с бараньими рогами и белыми пятнами, и будут на нём плащ, тёмные очки, а в кармане палец Сатаны. Кто имеет среднее общее образование, сочти число старика, ибо это дробь 40/108. И дана ему власть хозяйничать как заблагорассудится в среду и четверг, а потом баста – не будет у него никакой власти! И заприметил я седую бабу в халате багряном, с шестью бесовскими головами, и в паспорте у ней стояло имя «Анита Макаровна Останкина», и известна она была колдовскому сообществу под настоящим своим отчеством, хоть и врала, что инициатическое. Был с ними Псарь, имя которому Глеб, и при нём четыре невидимых пса: рыжий Глад, белый Мор, чёрный Раздор и блед Чумка! И дано будет старику-счетоводу вести бой с чародеями и разносчиками Сатаны и одолеть их!..

Лёша Апокалипсис всё ж не кощунствует, а именно что пророчествует. Понятно, это сюжетная ретроспекция, мы-то давно в курсе содержания сатанограммы и кровавых событий у ДК Виленина, но для Кости и юродов ещё только наступает утро среды.

Меня другое позабавило, милая, что Макаровну звать Анитой! Старуха вообще-то родом из глухой деревни. Была бы Глафира или Евдокия – тогда всё логично. Но, может, кто из родителей городского происхождения…

– Бес-аббатес присел на кадык и хозяйничает как у себя дома! – негодует Рома с Большой Буквы. – «Верую» переиначил в «Допускаю»! Коохчи! Ахорн! Щас на ересь сорвусь!.. Н-н-н-н!.. Допускаю, что наличествует два Бытия! Первое – Тварное и называется Мамка! Второе – Горнее и называется Папка! Допускаю, что Папка на голову выше Мамки! Допускаю, что Папка на вечность старше Мамки! Допускаю, что Папка прекрасней Мамки! Допускаю, что придумал всё Папка, а Мамка только пользуется! Допускаю, что Мамке не зайти в Папкин чертог, пока Он не разрешит!..

В смысле, не понимаешь, что такое ретроспекция?! Малыш, а для кого был рассказ про окружность Божьего Постоянства и паровозик Линейности?! Ещё раз! Вот наша железная дорога: в одну сторону рельсы ретроспекции, в другую – шпалы проспекции. С человеческой точки зрения жизнь невозможно повернуть назад, время всегда устремлено в будущее. Но у нас-то не одноколейка, а двухколейка. Линейное время не случайно называют ещё и нарративным, ибо спецификой его являются разнонаправленность и обратимость. Ах, Костя!.. Жить – всё равно что смотреть фильм про Великую Отечественную войну. Вот ты недавно был в кинотеатре, сопереживал отважным партизанам, но прекрасно знал, что в сорок пятом мы разгромили немцев и дошли до Берлина. Это предварительное знание, чем всё в итоге закончится, называется проспекция. Твой мирок в перспективе безнадёжно мёртв и всегда был таким. Всё давно свершилось, и в Божьем Постоянстве творится Страшный Суд. А нынешняя жизнь – просто Божья милость, Его память о тебе, то бишь ретроспекция. Но во взаимодействии проспекции и ретроспекции осуществляется связь времён и Божья Вечность…

– И было у меня разжижение мозжечка, и увидел я как воочию аспирантку Линду-Барбару Муртян, что заимела во чреве от диктора и на два месяца раньше срока разродилась Агнцем мужеского пола, бархатным от рождения, по имени Артур, а потом сбежала в неизвестном направлении, может, даже и померла, а Бархатный Агнец очутился в коррекционной школе-интернате для детей-хроников по адресу улица Станкостроителей, 29!..

– Понимаешь, о чём он, Костя? – нашёптывает Божье Ничто. – Хроники – это носители хронального вещества! Агнцы!

Сложно поверить, но Лёша Апокалипсис под креплёное умял большую половину тетради! Не просто так оказалась в кармане у юрода бутылка «777»! Воистину, не портвейн, но важнейший ингредиент ежевечерних дворовых литургий; не хватает только просфоры, то бишь плавленого сырка «Волна».

– И предстали мне сияющие от серебрянки ворота, что заперты днём и распахнуты ночью, и изображение древнего Змия, обвивающего чашу. Имя ему Диавол-Сатана, он сторожит вход и выход в стационар. Увидел я за проходной клумбу и двух гипсовых горнистов, готовых вострубить. И пришли мы к интернату и встретили у ворот диктора, которому дано посещать Бархатного Агнца Артура, но только в часы приёма с десяти утра до восемнадцати вечера кроме воскресенья! И уговорили отдать сына своего родимопятного!..

– Кто последний – тот Артур!.. – вскрикивает Костя. – Я знаю его! Артур Муртян когда-то учился в моём классе первую четверть до каникул! Мальчик – родимое пятно!

– Прям удавил бы себя, да дышать люблю! – Рома с Большой Буквы артистичным жестом убирает пальцы с горла. – Допускаю трёх Христов, что держат на плечах белый свет. Первый Христос – Отец, второй Христос – Сын, а третьего Христа звать Кириллов Диктор. Допускаю Бархатного Агнца, от трёх Христов рождённого, единосущного Отцам! Бархатного Агнца, вниз головой за правую ногу подвешенного, вспоротую утробу свою на пол роняющего, всем страждущим жизнь свою принудительно дарующего! Допускаю прободение его детского живота и жизнь будущего века!..

И узрели мы Бархатного Агнца, милая, и был он с ног до головы покрыт нежной родимой шёрсткой, рыжей, коротенькой, как у таксы. И звали его Артур Муртян. Проживал он в школе-интернате на улице Станкостроителей, 29! И были у него тонкие ноги, хилые руки, грустные очи и казённые одежды – 90 % хлопка и 10 % полиэстера. И узнали мы из тетради, как должно умерщвлять Бархатного Агнца. Понадобятся шведская стенка, тесак, каравай из костей праведника и Костяной Мальчик. Сперва отправились мы на кладбище. Ищущий праведную могилу – знай! В бедренной кости праведника содержится древний пергамент с тайной молитвой. Раздроби бедро, извлеки пергамент! Всякий, кто познает молитву, получит ключи ко всем кроссвордам. И разыскали мы праведную могилу, раздробили мертвецу бедро, извлекли молитву, измельчили кости до мучной консистенции, замесили на святой воде бездрожжевое тесто и испекли костный наш каравай. Треть съели сами, треть выбросили, а остаток скормили Бархатному Агнцу, хоть он и не хотел жрать нашу выпечку. И подвесили мы Бархатного Агнца за правую ногу, взяли тесак и вырезали на лбу Ему свастику. А затем Костяной Мальчик вспорол Бархатному Агнцу горло и брюхо. И пролил Он невинную кровь свою, вывалил сизые кишки на паркет. И случилось невероятное! Подул нездешний сквозняк, расшевелил шторы, разогнал сумрак, а в прихожей настенное зеркало упало и разбилось. Пляшут на старом комоде смешные, похожие на цыган черти. Хлынули из потусторонних щелей тараканы, принялись петь песни Малежика. Упали с потолка антропоморфные киргизы и досуха вылакали кровь Бархатного Агнца, объели сизые Его кишки. И хоть были киргизы невидимы, выпив крови и отведав кишок, стали зримы, но лучше бы никому на них не смотреть, ибо созданы они ради насмешки над Богом. И распахнулись дверцы нездешних антресолей и вышли из них Те, Которые с Оскалом, и Тот, Кого Они Боятся, господи, как тягуче болит сердце, милая!..

– Мить-муть! – произносят внятно и совсем по-человечески.

Да это же уличный творец Митя Митяев! Пристроился за обломком барачной стены и подглядывает. На Митяеве вылинявшие треники и штормовка; из-под капюшона – дегенеративное лицо с бородёнкой, напоминающей пучок пожухлой травы. Творец, как всегда, босой, в руке банка с красной краской. Какими судьбами он тут? Может, выводил на сохранившемся фрагменте барака слово «ЮДОЛЬ»? Похоже, мистерия Чтения Тетради заворожила ночного фавна.

Лёша Апокалипсис уплетает листы с таким аппетитом, что Митя не выдерживает и выходит из укрытия. Обычно художник боится людей, избегает любого столкновения, а тут опасливыми шажками сам приближается к юродам и Косте, готовый в любой миг задать стрекача. Троица представляется ему не людьми, а диковинными полуангелическими существами.

– Мить-муть… – тянется к тетради Митяев, производя губами чмокающий голодный звук. Это он так попрошайничает. – Мить-муть…

– Ни в коем случае! – предостерегает с запястья Божье Ничто. – Это смертельно опасно!

Лёша Апокалипсис, готовый запихнуть себе в рот очередную порцию бумаги, однако ж протягивает Мите пару скомканных листков.

– И подошёл ко мне босой человек с банкой краски и попросил отведать Тетради Жизни, Тетради Будущего Века. И хотя предостерегал его Божье Ничто: «Не ешь!» – взял он листы из моей руки и вкусил их!

Из Ромы с Большой Буквы кулдыкает беспокойный бес:

На бабьем лице Мити Митяева обиженное выражение. Тетрадь предсказуемо оказалась невкусной. По инерции он дожёвывает второй лист, потом с отвращением выплёвывает бумажный мякиш…

Вдруг начинает вещать поставленным голосом, словно телевизионный ведущий:

– Может показаться, что Мироздание – эдакий музей с бесконечным числом экспонатов. На самом же деле у нас не вселенная и предметы в ней, а множество вселенных каждого предмета. Люди и Вещи выводятся в бытие не в совокупности, но по отдельности. Каждое явление самостоятельно, а не только часть чего-либо!..

Вот тебе и Митя Митяев! Неужели так Тетрадь подействовала? Хотя по легенде Митя без пяти минут кандидат каких-то там наук, свихнувшийся аккурат перед защитой…

– Бог, создавая Вещь, присваивает ей Имя. Называя Имена, Бог ежесекундно восстанавливает Сущее и человека, извлекает мир из небытия. Поэтому и молятся об усопших, чтобы Имя навечно сохранилось в Памяти Вседержителя – в Книге Жизни!..

Пока Митя мудрствует, отёчное его лицо стремительно покрывается морщинами. Глаза зарастают бельмами, седеют и осыпаются волосы, расшатываются зубы.

– Как справедливо отметили предыдущие ораторы, – Митя с ужасом пятится от юродов, – Бытия у нас два. А вот смерти три! Неспроста в народе портвейн три семёрки именуется «Три Топора». У древних египтян иероглиф, обозначающий смерть, как раз изображался в виде топора, весьма напоминающего семёрку.

Лёша Апокалипсис подтверждает:

– Портвейн крымский, портвейн ярости Божией, разлитый в бутылки гнева Его! И кто не запивал им Тетрадь Будущего века, тот подавился бумагой и умер!..

Из Ромы с Большой Буквы откликается неуместной рифмовкой бес:

Старец Митяев бессильно роняет банку. По земле разливается тёмно-красная лужа – будто вспороли брюхо крупному животному.

– И пролил художник краску на землю, – говорит Лёша Апокалипсис. – И сделалась почва черна, как кровь мертвеца…

Голос Митяева делается ветхим, беззубо-шамкающим:

– Первая шмерть – феноменологичешкая, она же телешная. Вторая шмерть ноуменальная – она же духовная. Третья шмерть ономаштическая – безымянная! Ни Творца, ни Творения! Мить-муть!..

И Митяев пускается в русский бредовый пляс. Пятки-копыта вяло ударяют в землю. После нескольких притопов художник хватается за сердце и падает.

– Пора возвращаться, Костя, – с печалью произносит Божье Ничто. – Родители скоро проснутся. Впереди сложный день, поедем на кладбище.

– Вот этого старика хоронить?! – мальчишка указывает на бездыханного Митяева. – Чтобы он не воскрес в Теле Погибели?!

– Митю Митяева отпоют Природа и Культура, пусть тут остаётся, – успокаивает Божье Ничто. – А у нас, Костя, совсем другая миссия! Разыскать могилу праведника, из костей намолоть муки́, замесить тесто и испечь каравай для жертвенного ритуала. А Лёше Апокалипсису и Роме с Большой Буквы нужно в церковь – свечку за Ангельчика поставить и взять у рогатого батюшки образ Кусающей Богородицы…

Предположительно, милая, речь о той самой иконе, что цапнула за нос ведьму Макаровну.

– А вечером мы все вместе отправимся на улицу Станкостроителей, 29! – заключает Божье Ничто.

– Это ещё зачем?! – Костя устал и не выспался.

– Познакомиться с диктором, который проведёт нас к Бархатному Агнцу! Господи, ты каким местом слушал пророчества из Тетради?!

– Будешь обзываться, Божье Ничто, – обижается Костя, – я тебя перестану процарапывать!

– Ну и кому ты этим сделаешь хуже? – парирует царапина. – Всему человечеству! Папе с мамой!

Лёша Апокалипсис кладёт пустую бутылку «777» возле трупа Митяева:

– И оставил я стеклотару, хотя можно было бы сдать её и получить семнадцать копеек. И вышел из меня глист-марксист с выпуклыми глазами и сказал: «Наше дело правое, Сатану мы сокрушим, победа будет за нами!»

Исписавшийся бес визгливо орёт скороговорку:

– Из церкви в цирк, из цирка в церковь циркулирует воцерковлённый циркач! Н-н-н-н!..

Горькая прелесть русского осеннего кладбища. Багрец и золото увядающей природы да рукотворная серебрянка крестов. Пахнет прелой листвой, хвоей, грибами. Всё здесь особенное – лес, кустарник, почва. Даже птицы обучены траурному этикету – тихие сойки, деликатные галки. Кладбищенские соловьи из года в год воспитывают немых птенцов. Лишь изредка раздастся перестук дятла – будто Вечность вколачивает гвозди в крышку гроба…

Кладбище, однако, не мертво, мерцает таинственной полужизнью. Города́ изначально поселения мёртвых. Некрополис предшествует полису.

Приблизься к этим скорбным воротам. У входа шелестит желтеющей кроной Вечный Ильм, листва помнит имена всех похороненных здесь – погостный гроссбух. Впечатлительному воображению нет-нет, а почудится, как в погожий денёк нарядные обитатели могил прогуливаются по широким аллеям и извилистым тропкам. Семейные пары под ручку, молодёжь в обнимку. Детишки резвятся, шалят, раскачиваются на скрипучих калитках оградок. По праздникам мертвецы собираются в оркестры. Исполняют марши и вальсы, шлягеры минувших времён. Ещё поют хором и пляшут. Грустят и плачут, совсем как живые. Матерно бранятся. Только матерщина эта не похожа на земную. У мёртвых в словарном арсенале особая потусторонняя лексика, в ней нет образов плотской похоти. И видят мёртвые по-другому, и чувства их искажены в сравнении с нашими. Они как иностранцы – мертвецкая слобода. Пространство их – безвременье. Поэтому с печальной регулярностью и приходим сюда, чтобы прикоснуться к единственной истине, что время живых – наше каждодневное усилие…

Кладбище – место раздумий о неминуемом смертном часе. Древний Олимп сурово покарал Прометея не за украденный огонь. Какая чушь! Кого волнует чёртов коробо́к спичек! Наличие зажигалки не делает богоподобным. Истинный и весьма вредоносный дар титана – еретическая вздорная мысль, что не умрёшь. Даже когда вокруг всё вопиет о смерти, с каких-то пор в нас живёт неистребимая надежда на личную вечность. Ясно, с подобной крамолой в голове человек не раб высших сил, а они своеволия не прощают…

Из-за подлеца Прометея смерть – достоверная недостоверность. И всякий живущий – комично выбритый супруг из бородатого анекдота, припавший жадным оком к замочной скважине: с обратной стороны на дверной ручке повисло женино исподнее, слышатся похотливые стоны и скрип кровати, но наш Фома всё сомневается – происходит ли факт измены? И только кладбище безжалостно срывает покровы с дверной ручки – умрёшь!

Зачарованное место степенных прогулок, глубоких неожиданных прозрений… Каких именно, ласточка моя? Что нет в помине никакого некрополиса, постановочного квазибытия! Мираж, морок сознания! Это идея погребения так извращает мысль, что мертвец подобен пшеничному зерну. Вот чем полезным может прорасти могила?! Какие всходы даст трупный посев?! Обитатель гроба давно истлел в земле, дух отлетел, душа пошла на стол к высшим силам. Остались трупный червь да сорняк!..

Мертвец пугает дважды. Сперва отстранённостью, запредельным эгоизмом погружения в самоё себя. Так детям невыносим вид спящих родителей. Бедняжки тормошат: «Встань, пробудись, любезный батюшка; глазки открой, поговори со мной, родная матушка!..» В этом суть похоронных плачей. Очнись, пробудись, милая моя!..

Второй же испуг, что мертвец всё-таки безындивидуально жив! Загадочным гниением, бродящим в его теле, как закваска.

Не нравственный закон, не совесть, а Мерзость лежит в основе Различения, главного умственного механизма, дающего нам представление о мире и себе. Мерзость делает нас людьми, упорядочивая сущее в базовой дихотомии: омерзительное и всё прочее. Отвратительны бульканье и брожение, вонь и смрад, желеобразность, липкость, вязкость и червивое кишение, жгутики и ложноножки, пузырчатость, судорожная чавкающая перистальтика.

Кто б спорил, что всякое кладбище – мортуальный заповедник, философское Лукоморье, мемориальный парк. Но в первую очередь это Котёл Трансформаций, Перегонный Куб Вечности, где беспрерывно кипит человеческая органика, конденсируются энергии страха, испарения боли, питающие берега сточных вод постсмертия. Именно так следует это называть. Расхожее слово «посмертие» – вульгаризм, сродни «колидору» с «каклетой». К истинной Смерти постсмертие имеет весьма опосредованное отношение. Вопреки общему корню, в них никакого метафизического родства. Смерть – тотальное отсутствие. Распылена в мироздании. Ни форм, ни смыслов, при этом присуща всему. Постсмертие же – побочный самостоятельный продукт, альтернативная не-реальность. Кому-то нравится величать эти магические помои Астралом. И несложно вообразить, что за сущности приходят туда на «водопой». Поэтому кладбище – это ещё и перекрестье миров: человеческого и инфернального.

Увы, милая, на кладбище не водятся опрятные мертвецы. Лишь тени, выхолощенные оболочки – чаще никчёмные, иногда агрессивные, вампирические. Заодно превеликое множество тёмных сущностей – хищников и падальщиков Астрала. Хватает и незадачливых некромантов, губящих тела и души:

В биологии издавна существует классификация на «царства»: животные, растения, грибы, бактерии. Так же обстоит дело и с потусторонним. Бесовско-демоническое царство – обитатели нематериальных измерений. Они умеют показывать всякие гнусные «фокусы», за которыми и обращается к ним колдовская братия. Специфика имматериума в том, что сам по себе он не в силах проникнуть в людской мир. Проводником является маг. Происходит формат симбиоза, «ты мне – я тебе»: иуда открывает лаз и скармливает соплеменника тёмным, взамен получая личные выгоды…

Впрочем, добропорядочному обывателю не стоит бояться потусторонней флоры-фауны кладбищ. В группе риска только любопытные контактёры. Места захоронений ошибочно как идеализировать, так и демонизировать. Сами по себе они, скорее, нейтральны.

Кладбища, хоть и разнятся грунтами и гектарами, близнецы по структуре. Схематично это напоминает соты. Отсюда и системная взаимосвязанность. Их неспроста называют «разумными ландшафтами». Кладбища «знают» друг о друге, постоянно обмениваясь информацией. Поэтому и случайным гостям, и некромантам необходимо строго соблюдать правила коммуникации. Если незадачливого практика «изгонит» одно кладбище, не факт, что примет иное.

Неверно также утверждать, что какое-то кладбище «лучше» другого. Природные красоты, размеры, статусные захоронения – внешние, субъективные параметры. Существенно лишь, что все некрополи – рукотворные оккультные экомашины утилизации, и назначение их сводится к простой сути, заложенной в двух, казалось бы, взаимоисключающих инстинктах: побыстрее избавиться от умершего и сохранить его поблизости. Связь с реальной подоплёкой этих первичных мотивов погребена под палимпсестом всевозможных метафизических гипотез, но истина настолько очевидна, что невидима. Кладбище – ритуальная имитация процесса возвращения феномена в Глубинную Реальность. В сути, мы имеем дело с буквализацией Божественной технологии, выразившейся в «закопать» вместо «спасти и сохранить». Однако ж милость Создателя безраздельна, что жалкий ритуальный симулякр кое-как работает – феномен возвращается в Дом Бытия, но возникают и непредвиденные побочные явления, как постсмертие и его обитатели.

В смерти исчезают навсегда, но на территории «перегонного куба» ещё долгие годы разлагаются концентраты различных человеческих информаций; говоря языком программирования, «софт»: рефлексы, инстинкты, привычки. Личность рассыпается на утилиты и файлы. Колдовская братия называет их по старинке «мертвяками», хотя правильнее термин «оболочки» – он точнее отражает природу этих существ, а именно бессубъектность. Да, оболочки сохраняют фрагментарное сознание, эпизодическую память. На уровне энергетической рефлекторики совершают стереотипные действия, воспроизводят одинаковые фразы. Зацикленная «мать» будет находиться в вечных поисках своего ребёнка, пока программа сама собой не истощится, а призрак-мизантроп замучает окружающих ночными завываниями: «Seid ihr alle verdammt!» Но насколько оболочки соотносятся с теми, кто когда-то жил, любил, работал, воспитывал детей, болел, страдал, а затем умер? Да примерно так же, как голос на пластинке – с личностью давно почившего исполнителя, то есть никак, чисто символически. Просто эхо. Спустя какой-то период оболочки окончательно разлагаются, становясь подобием кладбищенского ила. Встречаются и оболочки-долгожители, те, кто мутирует в паразитов, прилепляясь к неопытным колдунам, – наш Сапогов на заре своей карьеры наглядный тому пример.

Ведьмаки, чернокнижники и некроманты жалуют Погостный мир больше Бесовского. Да, инфернальное обладает впечатляющим ресурсом, но и требует немало взамен. Поди потом разойдись с амбициозным демоном или бесом. Для обитателей иных измерений человек – всегда дойная корова. Сложные сущности желают лишь одного – подпитаться энергией материального мира. Обычных людей «жрут» просто так, с колдуном же заключается формальный договор: в обмен за «услуги» вторая сторона обязуется вдоволь насыщать демонического покровителя. Будет стараться – сотрудничество пройдёт без видимого ущерба для здоровья; облажается – сам станет пищей. В фильмах про мафию точно показана хищническая суть подобных отношений: мелкий гангстер получает уличную «вотчину» с наркодилерами, проститутками, кафешками и прочими магазинчиками, но при этом обязан заносить «конверт» старшим боссам; если по какой причине улица конверт не наполнит – либо доложишь своё, либо в гетто появится новый смотрящий.

«Мертвяк» же – не субъект и в порче играет роль специи, усилителя вкуса, вроде глутамата натрия. С ним всякое чародейство в разы эффективней: цепляй на жертву, и voila – выест, сгубит. Но имеются и свои издержки. Если заартачится, договориться с ним или принудить невозможно. Проще переделать порчу на другой могиле. На колдовском майдане, где ошивался Андрей Тимофеевич, кто-то из ведьмаков, Леонтьич или Пантелеймоныч, рассказывал, что устроил «вражине» подселение с солдатского захоронения. Но вместо того чтоб губить, мёртвый солдат стал жертву оберегать – непроизвольно сработала прижизненная программа защиты.

В общем, оболочки – так называемое Погостное Царство, соседствующее на кладбище с Бесовским. «Царства» не дружат, не враждуют и особо не пересекаются между собой: два автономных существования даже по времени суток. К нечисти обращаются ночью; подходят все кощунственные даты, бесу в радость пакостить людям в канун церковного торжества. «Мертвяки» отзывчивы по будням и днём; в церковные и гражданские праздники, по выходным лучше не беспокоить – не будет отдачи.

Бесовской мир атомизирован – каждый сам за себя. На кладбищах, наоборот, спонтанно возникает коллективное некрополе. Известно, что живые существа одного вида, к примеру термиты или птицы, при достижении определённого числа особей (рой, стая) становятся целостным организмом, будто бы управляемым из единого мозгового центра.

Мертвецкое квазисознание колдовской люд величает Погостным Барином, Хозяином, Гробовым Дедом, Костяным Лордом. Советские некроманты обращались к «Товарищу Коменданту» или «Комиссару». Разноименница логична. На советском кладбище неуместны Баре с Лордами. Не менее наивно взывать к Барону Самеди из пантеона вуду – откуда ему взяться в наших-то широтах?

В частом обиходе выражение «Крестовый Отец». Украинцы и белорусы называют кладбищенское начальство «Хрестный Тато», «Хросный Бацька». И раз уж речь зашла, возможна и Крестовая Матушка (Костяная Барыня) – Разум с приметами противоположного пола. При этом исключено, чтобы Отец и Матушка соседствовали на кладбище. Они отнюдь не дружная семья. Либо Крестовый, либо Крестовая. Завсегдатаи-некроманты уверяют, что сущности не спутать – отличаются по энергиям, одна из которых условно проводник «мужского», а другая «женского» начал, хотя уместнее сказать «концов». Матушка вроде стелет помягче, обволакивает, но при этом коварна и мстительна. Отец суров, может с порога развернуть и наподдать, но иногда поражает щедростью даров – как Морозко из сказки.

Немало копий сломано, кем является Крестовый Отец. Самость или групповая структура, через которую презентует себя аура кладбища? Оболочки-мертвяки в сути пустышки. Хоть их десять, хоть сто. Но если сравнить кладбище с самогонным аппаратом, то Крестовый в нём – высшего сорта дистиллят коллективного постсмертного, наделённый собственной волей и сознанием, которых нет у оболочек. Он – кладбищенский Закон во астральной плоти, суперличность надчеловеческой природы, даже если в основе его сплетённые в клубок обрывки тысяч сознаний.

Постсмертие отнюдь не синоним вечности. Отцы-Матери «смертны». Если по какой-то причине кладбище гибнет, развоплощаются и Крестовые. Впрочем, не исключено, что они – приходящая извне форма, вроде мешка или сети, которая улавливает бесхозный клубок информаций и обретает «персональный» статус. При катаклизме «мешок» опустошается.

Попадаются кладбища, где Разум не формируется в силу каких-то причин. В таком случае Закон держится на местных оболочках – погостниках, так называемых дежурных. Это могут быть как старейшие могилы, так и свежепохороненные новички, которым в качестве подарка дают на сутки «поуправлять» кладбищем. Полномочия символические, но должность почётная. Всякого пришельца встречает тогда не Крестовый, а Дежурный – Старший по Тлению. Но правила этикета от этого не меняются, особенно для могильных практиков.

Некрополь может быть старым и юным, закрытым и действующим, статусно-столичным или просто сельским. Важно лишь, с каким сердцем вступать в его чертоги. Если отсутствует в груди робость, страх или хотя бы волнение – лучше не заглядывать. Всё, что не затрагивает чувств, – пустая и опасная трата времени.

Калитки, ворота – это таможни на границе миров. Уголовный мир щепетилен к тому, как новоприбывший входит в «хату». Кладбище не менее консервативно. С обычного посетителя довольно, что он воспользуется калиткой, ибо ворота исключительно для покойника. Про лазы в заборе – сразу забыть.

Некромант свой визит начинает с подношения или «закупа» Крестовому Отцу. Это что-то вроде предоплаты за разрешение поработать. Достаточно бутылки марочного коньяка или водки. Для Матушки подойдёт ликёр или коробка конфет – любит сладенькое. Впрочем, дело не в градусах или ценнике, а во внимании и уважении.

И ещё немаловажный момент. У нераскрещенного мага закуп перед кладбищенским ритуалом и откуп после должны быть по тройному тарифу, иначе результат ворожбы окажется жалким. Это в лучшем случае; в худшем накажут за жадность. Ведьма Макаровна не из пустого любопытства спрашивала Сапогова, крещёный ли. В общем, колдуну в законе на кладбище позволено многое, а вот «двойного агента», что кланяется нескольким эгрегорам сразу, точно не погладят по головке – получит откаты и обратки. Встречаются простецы, попросят, к примеру, погостных бесов извести вражину, затем швырнут горсть монет за спину с залихватским «Уплочено!» – и будут думать, что в расчёте. Нечего потом удивляться хворям и опухолям: инфляция, она не только в миру, но и на кладбище. Хочешь результат – плати не «медяками», а золотишком.

– Как подойдём, Костя, почтительно поздоровайся с кладбищем. Не мысленно, а вслух. И не вздумай сказать «Здравствуйте!». Тут здравием не пахнет!

– А что говорить?

– «Общий привет!» – и поклонись, да пониже. Где наш закуп?

– Вот он… – мальчишка приподнимает авоську; там бутылка ситро и шоколадка.

– Ты же не отломил кусочек «Алёнки»? – беспокоится Божье Ничто. – Не вздумай! Это для Крестового Отца!

– Что ты бормочешь, Божье Ничто! – ворочается в «гнезде» Костя.

– Не произноси ни слова! – отзывается царапина. – Тебе приснилось что-то тревожное, малыш. Чужая жизнь и посторонний опыт…

Костя открывает глаза, тяжело дышит:

– Я видел кладбище! Мы несли дары Крестовому Отцу – он главный у мертвяков!..

– Просто сон и нарративный фальстарт, – успокаивает Божье Ничто. – Ещё ничего не произошло. После похорон Ангельчика-с-Пальчик и кончины Мити Митяева мы простились с юродами и возвратились домой. Только забрезжил рассвет. Ты тихонько нырнул под одеяло и тотчас заснул. А сейчас уже позднее утро. Родители давно на работе, Верочка в школе. И нам действительно пора на поиски могилы праведника!

– Всё было как наяву! – мальчишка судорожно моргает, точно пытается стряхнуть кошмар с закисших ресниц. – Мне рассказали, что кладбище – не смерть, а гниющее постсмертие!

– Смерть не в гробах, а везде… – соглашается Божье Ничто. – Припаяна к душе, как память. На кладбище присутствуют только Страх Смерти и Ужас Небытия.

– Разве страх и ужас не одно и то же? – Костя трёт кулаками глаза, зевает.

– Нет, малыш. Как не синонимы Смерть и Небытие. Волшебник Гудвин неспроста Великий и Ужасный, а не Большой и Страшный. Невозможно одновременно испытывать Страх и Ужас. Наличие одного исключает другое…

Когда мы заводим разговор о Страхе Смерти, подразумеваем Страх Жизни. В природе Смерти не заложено страшить. Любое становление, коим является и Страх, нуждается в переходе. В Смерти нет времени, а значит нет места Страху. Прям как в анекдоте про калеку-сынишку и цинично-остроумную мамашу: «Нет ручек, нет и апельсина!» Страх мечется. Но Ужас неподвижен. Страх физиологичен и посюсторонен. Ужас там, где метафизика, и по другую сторону. Страх онтичен, Ужас онтологичен. Страх живой, Ужас мёртвый. Страх цветной, Ужас монохромный. Страх предметен, Ужас беспредметен. Словом, это глобальные экзистенциально-чувственные модусы, отражающие природу двух хорошо известных тебе реальностей – Глубинной и Материальной. И кладбище поэтому не компостная яма постсмертия, как тебя пытались убедить во сне, а особая организация пространства.

– Что в нём такого? – Костя, точно птенец-самоубийца, бочком выпадает из «гнезда». – Надгробья и деревья.

– На территории кладбища Миры попеременно мерцают, как Заяц и Волк в твоей переливашке. Вспомни Ангельчика-с-Пальчик. Кладбище – тоже своего рода амфибия, только ландшафтная.

На полу гармошкой сброшенные второпях штаны. Костя, как вернулся, даже не повесил их на спинку стула. Мальчишка вдевает ногу в штанину… И оттуда вываливается плюшевая игрушка Тыкальщик! В серой курточке, спортивных штанах, на голове кепочка. Бусины-глаза поразительно напоминают взгляд ещё недавно живого Ефима – чёрный, колючий. К ладоням-варежкам пришиты крошечные карандаши – не кукла, а прям макет.

И померещится же спросонья. Никакой не Тыкальщик, а просто зайчик, тоже из серого плюша…

– Именно кладбища такие? – Костя во весь рот зевает.

– Ещё спальные районы, гаражные массивы. Пустынные или снежные барханы, голые скалистые пики. Видишь ли, Ноуменальное монотонно, поскольку в Боге отсутствует разнокачественное и личное.

Недаром же говорят, что ангелы на одно лицо. Их совершенная форма равна безупречной этике и потому приятна глазу Божественного. Физиогномическая же индивидуальность высших сил проявляется исключительно как изобразительный продукт мира феноменального – иконы, сопутствующая оккультная живопись. Но в мире Постоянства все одинаковы, ибо таковы на самом деле. Совершенное Множество, состоящее из ангелов и праведных душ, однородно, однолико, точно зеркальная гладь пруда. Бог нашего ради Спасения опустошается в своё отражение и, находя в том Великую Радость, возрождается снова, создавая и нас – своё зеркало! Лишь Юдоль способна расцепить этот уроборос милосердия.

– Вот теперь всё понятно, Божье Ничто. Глубинная реальность – это пруд. Только откуда в нём волны?

– Господи!.. Я говорил, Вещи Мира в виде волн и частот являют себя в материи. А на кладбище в силу комбинаций природных и рукотворных мизансцен света и тени, воздуха и земли, камня и зелёных насаждений в режиме Ужаса возникает призрак гомогенности Первичного Мира – Божьего Небытия.

Если всё одинаково, неизмеримо и нет отличий, мир костенеет. Замирает парящая птица, падающий с дерева лист. В безвременье предметы, хоть и перемещаются физически, в каждой фазе движения неподвижны. Почему? А нет того клейкого временного вещества, что соединяет мгновения! Вместо киноплёнки фотокадры. Всё статично и мертво. Ни «сейчас», ни «прежде», ни «во веки веков». На кладбище, как и в Доме Бога, невозможно отвернуться.

– Это потому, что, куда ни посмотри, везде могилы? – Костя возвращается из кухни; в руке вчерашний оладушек. – А если закрыть глаза?

Материя – реальность, данная нам в ощущении. Бытие присутствует в Страшном и Предметном – облепило их, как муравьи банку с вареньем. Люди полагают, что испытывают Страх, но на самом деле видят его. Страх, как и цвет, образуется на поверхности предмета в потоке света. Глаз – просто стекляшка из плоти и слизи. Настоящая оптика – ум, суть которого Язык. Небытие же и Ужас манифестируют в без-о́бразном восприятии сущего. Ужас – это Мир сам по себе, а не то, каким он презентован в структуре Имён. Феноменоскоп одевает в смыслы Вещи Ужаса, и они становятся Предметами Страха – феноменами. Красота – просто кожа. Без-о́бразное – освежёванный труп. В состоянии Ужаса Вещи Мира выглядят неосмысленной голой мертвечиной. Король Ужас всегда ноуменально наг до сухожилий и костей. Чувственный страх поддаётся контролю. Противостоять же Ужасу невозможно, ибо Глубинная Реальность запредельными атмосферами крошит корпус и линзы феноменоскопа, взирающе-называющего Вещи. Страшное – всегда изречённое, то есть подвергнутое смысловой цензуре Языка. Ужасное – это зримость неизречённого. Мы по своему желанию глядим на Страшное. Ужас сам изучает нас сколько ему нужно и не спрашивает разрешения. Он – глубинная истина Божьих Вещей. Если долго смотреть на Предметы, покровы с них падут, и Вещи в своём без-о́бразии посмотрят на тебя…

Короче, Костя, добренький Создатель встроил феноменоскоп в человека, чтобы тот перманентно не орал от Ужаса. Надел на людей, так сказать, розовые очки смыслов – совсем как обманщик Гудвин.

– Скорее маску сварщика, дружок. Божье Постоянство – предельно токсичная среда для человека. Как открытый космос или кислота…

«Свет» – не канделы, люмены и люксы, а когда Вещи Мира проименованы нашим окулюс лингва. Небесный Иерусалим в Откровении Иоанна Богослова не нуждается в солнце, ибо там вечный День.

– И как же там спать?

Ты не понял, Костя. «День» – это метафора «Вечного Различения», то есть осмысленного взгляда на Вещи.

– Да, Свет – не колбочки, – вдохновенно резонёрствует царапина. – Но и Тьма – не палочки!..

– Какие колбочки? – перебивает Костя. – И что за палочки?

– Глазные фоторецепторы на сетчатке глаза. Колбочки ответственны за дневной свет, а палочки – за ночной. Но я не об этом. Рай и Ад в глазах смотрящего. То, что глядит из треугольной бездны глазом Ужаса, является Светом Дома Господня. И Тьма – не темнота для грешника, а Неразличимость и зубовный скрежет. Земная Ночь пугает человека серой размытостью предметов, невидимостью. День же разгоняет тени и вселяет надежду.

С этим тоже разобрались. День – как бы репетиция Рая. Ночь – демоверсия Небытия.

– Раньше в деревнях говорили, что смерть похищает свет из глаз. Мир смерти – мрак, поэтому рядом с покойником и ставят свечу…

– Человек-невидимка тоже страшно… – Костя шнурует кеды; собрался быстро, по-солдатски.

– Поэтому пугают бациллы и вирусы, радиация. Клевета и злословие. Всё, что не разглядеть глазами…

Пока Божье Ничто философствовал, мальчишка спустился во двор. Детская площадка пуста. Деревянный мухомор покосился ещё больше, горошины на шляпке выцвели. А песок в песочнице такой гладкий, точно его прилизало волной…

– Покупать ситро и шоколадку? – спрашивает Костя. – В дар Крестовому Отцу?

– Полагаю, лучше взять, – соглашается царапина. – У тебя же есть деньги?

Магазин «Продукты», кондитерский отдел. Костя задумчиво перебирает мелочь – полтинник с Лениным на аверсе, две монетки по пятнадцать копеек и пятаки – почти рубль! Затем смотрит на по́лки. Там пирамиды из пачек печенья «Юбилейное». Вместо шоколадок сладкая плитка «Пальма» – отвратительный брикет мазутного эрзац-какао. А раньше были «Алёнка» и «Чайка»…

Замечаешь ли, малыш, тревожные метаморфозы в окружающем мире? Куда подевался наш недолгий путь до магазина?! Ты, грея полтинник в ладони, даже не можешь вспомнить, возвышался ли на гранитном посту Ильич, что за цветы пылились у его окисленного башмака. А чем пахло из подвала прачечной? Курила ли на пороге парикмахерской вечная Илона Борисовна и что за причёска украшала её голову – пергидрольный каскад, рыжее каре? Где оно – это обыденное, никчёмное, скучное?! Вспомни, с каким душераздирающим тщанием всё было прописано ранее – от облака до дверной ручки, на которой повисло чьё-то исподнее. А теперь будто картина мира потекла вспять, обнажая укрытый мазками карандашный эскиз. Деревья и кусты точно неумелые акварельные пейзажи – водянистые, бледные. Дальние панельки вообще без окон. Люди похожи на силуэты, сквозь них просвечивает городская пустота. У продавщицы и лица-то нет, близорукий блин с клоунским красным ртом. Страшно переворачивать полтинник, вдруг на обратной стороне вместо герба СССР гладкая поверхность…

– Тебе чего, мальчик?! – спрашивает прокуренный бабий голос.

Определённо нельзя нести в дар Крестовому Отцу шоколадку «Пальма» – обидится! Впрочем, выбор невелик…

– А можно батончик со сливочной начинкой и «Буратино»!

– Что ещё за буратина такая? – хмурится одурманенная миазмами Юдоли продавщица.

– Ситро же!.. – не верит ушам Костя. – Газировка…

Вещь Мира осмысливается и обретает место только внутри слова. Троица – это Вещь в себе; Имя, называющее Вещь; Тот, что понимает связь Имени и Вещи. «Я» удерживает Сущее наполненными смыслом словами, ибо объективного мира вне сознания нет. Реальность даётся нам в Языке, а он, в свою очередь, формирует и контролирует образ реальности. Если Вещь утрачивает смысл и значение, то рвётся связь внутри Троицы. Остаются опустошённые слова, исчезает Сущее, и Бытие сменяется Небытием. После Юдоли не будет даже того, что называют материей, ибо исчезнет божественный описательный аппарат.

– А при чём тут кладбище, Божье Ничто?!

– Костя! Костя! Костя!..

– Я тут! – вздрагивает мальчишка. – Чего кричишь?!

– Не кричу, а объясняю. Последнее, что сопротивляется Не-Бытию, что бьётся в нас, как сердце, – собственное Имя! На кладбище все тексты – Имена, безмолвный оклик Языка, спасающий от погружения в Без-Умие. Звать – это возвращать и воскрешать! В Именах сокрыта сущность мира. Имя – как нетленный позвонок «луз» Каббалы, из которого вырастает Тело Воскресения. Имя Божие – сам Бог!..

Ты замечательно всё растолковал, Божье Ничто! Даже иудейскую метафизику с имяславием скрестил. Главное, у Кости не осталось вопросов…

Вдалеке почтенный советский некрополь. Его основали в довоенные годы, и работал он до недавних лет. А теперь закрыт. Похороны случаются нечасто – когда умирают родственники погребённых. Здесь тихо, почти всегда безлюдно. Те, кто навещал родню, сами почили и улеглись рядом…

– И как мы собираемся искать могилу праведника, Божье Ничто? – с нарочитым энтузиазмом спрашивает Костя.

На самом деле мальчишке тоскливо и тревожно.

– Надо определиться с кладбищенской практикой… – задумчиво отвечает царапина. – Какая целесообразнее в нашем поиске. Может, у тебя имеются какие-то идеи?

– У меня?! – пучит глаза Костя. – Мне почём знать?!

– Тебе во сне, кроме прочего, подробнейше объяснили, что кладбищенские практики бывают двух видов – экстенсивные и интенсивные.

– Я и слова-то такие в первый раз слышу!

– Ты просто от волнения позабыл, – успокаивает Божье Ничто. – Термин «экстенсивное» в нашем случае означает «вширь», а «интенсивное» подразумевает «вглубь». Могилу праведника можно искать поверху и понизу.

– Мне и такое снилось?! – сомневается Костя.

– Я ничего не выдумываю, – подтверждает царапина. – Лишь просматриваю хранящуюся у тебя в голове информацию.

– И что лучше?

– Нет панацеи, дружок. Но мы с тобой испробуем все варианты… – И добавляет со вздохом: – Кстати, не факт, что вообще повезёт обнаружить священные кости. Праведники – штучный материал…

За невысокой металлической оградой надгробия – однотипные серые прямоугольники. Алой каплей просвечивает похожая на ёлочное украшение звезда на железной тумбе.

– Что значит – поверху?

– Установка первичного контакта с кладбищем, обращение к коллективному эгрегору…

– Которому ситро и шоколадка… – осторожно добавляет Костя. – Крестовому Отцу.

– Совершенно верно… Это также ритуальная работа с активными могилами и астральными сущностями, поиск погостных союзников, э-э-э… мистический брак… В общем, экстенсивная практика – это гостевой формат. А вот интенсивная – когда ты сам становишься частичкой кладбищенской среды.

В памяти мальчишки неожиданно всплывает двустишие:

– Именно! – как бы кивает Божье Ничто. – Это и есть некромимесис!

– Чего-о?! – Костя отмахнулся бы, да в одной руке авоська с дарами, а другая в кармане.

Малыш, не хмурься, ты же видел бабочек, похожих на листья, трутней, неотличимых от пчёл. В биологии это называется мимикрией – прогрессивным уподоблением среде. Мимесис же – регрессивная псевдоассимиляция. Гостевой визит подразумевает модус «живого». Некромимесис уподобляет тебя мёртвому.

– Я умру, что ли?! – пугается Костя и останавливается в десятке метров от кладбищенских ворот. – Никуда не пойду, сам ищи свои дурацкие кости!

– Это не настоящая смерть! – с досадой восклицает Божье Ничто. – А медитативный опыт радикального самоотчуждения.

Костя, тебе уже сколько раз объясняли, что живой – это «протяжённый». Мёртвый – тот, кто лишён континуальности. Различимость этих состояний обусловлена горизонтом наблюдения и когнитивным инструментарием наблюдателя. Проще говоря, мы не можем сразу определить, кто перед нами – умерший или спящий. Речь идёт о формировании временной некрооболочки. Если сохранять необходимую дистанцию, ни одна кладбищенская сущность не определит её качество и природу.

– Всего-то нужно слиться с мёртвой средой!

– И как это сделать? – тревожится Костя. – Лечь и не шевелиться?

Закрой глаза и узри Тьму. Точно птиц отпусти на волю желания и мысли. Почувствуй, как угасают во мраке шумы и звуки. Испытай Страх, прими его в себя, ибо Страх и есть подлинный ты. Ощути в себе Волю и впусти в себя Тьму. Воля Тьмы и есть твоё истинное «я». Впитай в себя Тьму до последней капли и погрузись в смертную Силу. Это и есть Великое Ничто…

– Что за бредятина?! – морщится Костя.

– Кхм… Вообще-то внутренний монолог растождествления, примерный образчик. Но можно ничего не говорить, а просто визуализировать погружение в глубины кладбища. Будто ты уходишь на дно, как рыба-сом, плывёшь посреди корней и камней. Твоему взору предстаёт величественная пучина гниения! Гроба и тлен, кости, истлевшие одежды, мертвецкие бледные лики. Кажется, стоит лишь потянуться, и коснёшься ломкого пергамента кожи, приголубишь чьи-то растрёпанные кудри…

– Что-то мне не нравится твоя интенсивная практика, Божье Ничто! – категорично заявляет Костя.

– В крайнем случае допустимо положить в рот пучок травы или корешок с могилы. Между прочим, у немцев про того, кто умер, так и говорят: «ins Grass gebissen».

В вольном переводе – «прикусивший траву». Будь оно всё проклято!

– Тьфу! – плюётся Костя. – Гадость какая!

– Ну а как по-другому сливаться с пространством кладбища? – кривится Божье Ничто. – И я, что ли, выдумал эти практики?!

– А кто же ещё?!

– Я за что купил, за то, как говорится, и продаю! Это всё из твоей головы. Просто в состоянии некромимесиса кладбище открывается изнутри. Неужели не интересно, как это?!

– Как? – равнодушно спрашивает Костя.

– Ты сможешь проникать взором в глубь почвы, – увлекает Божье Ничто. – Видеть, что творится внутри могилы, различать стадии разложения трупов, их пол и возраст. Но главное, ощущать энергетику захоронения. Останки праведника источают особое инфракрасное свечение. Эту энергию не спутать, от неё исходит приятное покалывание и тепло…

Костя слушает Божье Ничто, храня гробовое молчание. Только покачивает авоськой.

– Ладно, пойдём на кладбище как гости, – грустно резюмирует царапина. – Видимо, тебе ближе экстенсивные практики.

И они подходят к кладбищенским воротам. На калитке табличка, уведомляющая, что кладбище открыто для посетителей все дни недели с восьми утра до шести вечера.

– Костя, что опять не так? Почему остановился?

А мальчишка чувствует лёгкий колючий холодок. И ещё множество внимательных, настороженных взглядов отовсюду. Сквозь прутья кладбищенского забора по чуть просачивается бледный туман. Медленно подбирается к Костиным подошвам, обволакивает. Откуда взялся посреди солнечного дня? Тут не овраг, не болотистая низина…

Вспоминай, малыш. Кладбище сродни желудку, где переваривается человеческая биомасса. А белый туманец – некрожелудочный сок, наружный его избыток. Эта дымчатая субстанция не лишена зачатков разума, реагирует на тепло, звуки. Кладбище вышло из своих берегов, чтобы познакомиться. Пока что туманец мелко стелется, но если Крестовый Отец решит погнать чужака, завеса поднимется, укрывая плотным белёсым маревом надгробия и тропинки, – шагу не ступить…

Мёртвый город неплохо охраняет себя и свои границы. Ближние к забору могилы зорко несут сторожевую вахту – они уже по цепочке передали информацию, что на пороге посетитель и надо приготовиться к тёплой встрече.

– Как-то мне не по себе, Божье Ничто… – переминается с ноги на ногу Костя.

– Всё в порядке, малыш, это что-то вроде пограничного контроля.

Иррациональный страх, удушье – приметы того, что сработала кладбищенская сигнализация и появились «гарды» – астральные мыслеформы, издавна науськанные на человеческое сознание. Их работа – пугать и отваживать случайного обывателя от запретной территории мёртвых. Обычное воздействие гардов – паника, чувственные атаки на органы зрения и дыхания. Это не означает, что кладбище гонит, скорее, напоминает о почтительности и этикете. Некромант должен благоговеть перед величественной бездной постсмертия. Следом за гардами наплывает Крестовый Отец. На чисто физическом плане его присутствие ощущается нездешним, с особым запахом сквозняком. Иногда это может восприниматься в виде удара тепловой волны, как бывает, если стоишь рядом с вентиляционной шахтой метро.

Здороваться необходимо вслух. На амплитуде поклона желательно не экономить. Если Крестовый Отец вдруг оскорбится, невежа в лучшем случае отделается сильнейшей мигренью.

Конкретного места для закупа, то бишь даров, не существует. Кто-то полагает, что оптимален первый кладбищенский перекрёсток. Но сгодится и укромный уголок с высохшим деревцем. Небесполезно прислушиваться к своему внутреннему советчику, глядеть по сторонам, стараясь подметить сигналы, которые посылает кладбищенское пространство. Не поверишь, милая, но когда-то надо мной пролетела синица, уселась на ветку и принялась тихонько пинькать: «Здесь-здесь-здесь!»

Дары, если что, не подразумевают вседозволенность. Следует помнить – за тобой неустанно приглядывают: сам Крестовый, гарды, оболочки.

Входи, малыш, и не робей. Вон даже белый туманец отступил, вернулся за ограду – определённо добрый знак. Что нужно сказать?

– Общий привет!.. Ой, что это, Божье Ничто?!!

Будто грозовые сферы сгустились над пространством кладбища. Выше могил и деревьев гигантский пучок светящихся нитей. От каждой могилы тянется наверх энергетическая пуповина, соединённая с парящим сгустком, похожим на плазменное облако. Кружат вихри, вспыхивают молнии. Сгусток плывёт, пульсирует, нити переплетаются причудливыми узорами, точно каждый миг кладбище прядёт магическое макраме. Пока Костя находился снаружи, ничего такого не видел, а теперь в кладбищенском небе зажглась кровеносная система и пылающее сердце.

Нити сияют разноцветным свечением. Те, что потолще, ведут к давним захоронениям, тонкие – к могилам помоложе. Видны и просто обрывки, потерявшие связь с землёй. Тёмно-синие, багровые оттенки подразумевают мужские останки, розоватые и жёлтые – женские, зеленовато-бледные – детские. Имеются особые могилы-порталы, уводящие в подземные лабиринты иных измерений. Так кладбища мира и связаны между собой. Сколько же самонадеянных путешественников сгинуло в этих катакомбах неведомого…

Костя, чёртов троечник, ты хоть понимаешь, что тебе безо всякой подготовки и медитации открылась практика кладбищенского Ви́дения?!

– Это твоя заслуга, Божье Ничто?! – с испугом и восхищением спрашивает Костя. – Ты настоящий волшебник!

– Я ничего не делаю специально, малыш, – ласково отвечает царапина. – И я не волшебник, а могильный симбионт. Моё присутствие наделяет тебя сверхвозможностями. Кладбище чует в тебе своего.

– А что такое «ви́дение»?

– Одна из интенсивных практик. Обычно достигается долгими годами тренировок, суть которых в специфической расфокусировке зрения, окулюса феноменоскопа.

– Как глаза косить?

– Ну, почти.

Ах, Костя, Костя, так и было бы, согласись ты на некромимесис! Но кто-то испугался, побрезговал закусить пучок могильной травы! Поэтому кладбище не откроется нам в светящейся ипостаси. Увы, мы пойдём банальным экстенсивным путём…

И правда, никаких свечений, нитей-пуповин и штормовых сфер. Ласковый осенний день. В небе облачное безмолвие. Прогудел бронзовый жук. Посреди аллеи стоймя вьётся рой мошкары. Паутина, что зацепилась за кованую пику могильной оградки, похожа на пучок седины, которой забита массажная щётка бабы Светы. Скачет по мрамору воробей, поклевал прах и упорхнул. Вдруг ветер задул, полетели с ветвей, кружась, бабочки-лимонницы, напоминающие осеннюю листву…

Ощущение, что кроме Кости вообще ни души. Из глубины кладбища доносится равномерный перестук – точно ударяют железом по камню. А чья-то беспечная речь, такая вроде близкая, оказывается, звучит за кладбищенским забором – просто случайные прохожие, а не посетители. Пробежала трёхцветная кошка, на мальчишку ноль внимания.

– Кладбище советское… – размышляет Божье Ничто. – Крестов раз-два и обчёлся. Тут, пожалуй, за старшего по эгрегору Комендант или Комиссар. Правильней будет сказать: «Товарищ Комендант, можно мне тут поработать?!» – и отдать пионерский салют. А ситро и шоколадку оставим на перекрёстке.

– Ладно… – соглашается Костя, вынимая дары.

В самом начале аллеи на обочине чёрная урна. Не для мусора, а скорбное парковое украшение. А напротив такая же урна отсутствует – лишь квадратная подставка. Лучшего места для даров не придумать. Костя ставит бутылку и кладёт рядом батончик.

– Дяденька Костяной Комендант, – бормочет мальчишка равнодушной скороговоркой – будто читает у доски стих без выражения. – Разреши тут поискать могилу праведника, очень нужно… А что теперь?

– Подождём ответа, дружок. Комендант должен себя как-то проявить.

– И как я это пойму?

– По чувству всепоглощающей жути.

Костя морщит нос:

– Ты же говорил, что на кладбище страх или ужас!

– Я и не отказываюсь. Ужас являет себя в Жути. Точнее, Жуть – это то, как мы воспринимаем Ужас, его эманация в чувственный мир… Ладно, айда искать могилу праведника!..

И они идут прямо по аллее мимо надгробий. Гранит, мрамор, бетон. Иногда на плите присутствует барельеф, но чаще обычные овалы фотографий. Крестов негусто, преобладают звёзды.

– Божье Ничто, а почему нужны именно кости…

– А ты бы предпочёл органы? – шутит царапина. – Печень, почки?

– Фу! – морщится мальчишка. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Видишь ли, малыш, древние полагали, что кости мёртвых сакральны и обладают магической силой. Душа живёт в костях, и, поедая их, можно воскресить покойного внутри себя. Для многих архаичных культур ритуал перехода мертвеца из человеческого мира в мир духов длится ровно столько, сколько продолжается гниение. Скелет – окончательное, как бы ноуменальное тело, которое принадлежит не покойнику, а предку – чуру или ману…

А Косте уже неинтересно слушать, он читает по сторонам: Свиридов, Тепляковы, Коровашко, Латынин, Гладилин, Тихомиров, чудики Бисмарк и Решето. Ну как можно жить на свете с фамилией Решето?!

– Божье Ничто, а если на этом кладбище нет Коменданта, что тогда?

– Попытаемся заключить алхимическую помолвку с какой-нибудь женской оболочкой.

– Что ещё за помолвка?!

– Тебе нужно будет выбрать мёртвую невесту, которая в качестве приданого окажет нам услугу – сопроводит к могиле праведника. Если таковая, конечно, тут имеется…

– Я же ещё школьник! – почему-то пугается Костя; это при том, что некоторые одноклассницы ему нравятся и волнуют. – И я не хочу жениться, тем более на мёртвой!

– Господи Иисусе! Это же помолвка, а не брак! Протокол о намерениях, обещать – не значит жениться! И что ты как маленький заладил: не хочу, не хочу! Есть такое слово – надо! Ведёшь себя как девчонка капризная! Мы так никогда не найдём могилу!

– Будешь обзываться, рукав раскатаю вниз, и тебя вообще слышно не будет!

– Испугал, – фыркает Божье Ничто. – Я у тебя в голове говорить стану, а не снаружи.

И вдруг:

– Мальчик!.. Тебе нужна невеста? – шелестит невесомый голос.

– Божье Ничто! – лепечет Костя. – Ты это тоже слышишь?

– Тсс! – предостерегающе цыкает царапина. – Не спугни!..

– Милый мальчик! – продолжает всё тот же шелест. – Возьми меня! Я молода и прекрасна!..

Косте кажется, что на шаг позади следует нечто. Если скосить глаз, можно заметить подобие прозрачного кокона или тени. Но если обернуться – никого, пустая аллея.

– Что это значит, Божье Ничто?!

– Комендант принял дары! – тихонько отвечает царапина. – К тебе клеится оболочка…

А голосок нежно нашёптывает:

– Однажды я была невестой и матерью. У меня даже родился удивительный сын…

– Божье Ничто!.. – бормочет Костя. – Почему она так странно говорит?

– Нормально. Просто с армянским акцентом…

– Мальчик, как тебя звать?

– Костей! А вас?

– Ах, у меня самое красивое на свете имя! – смеясь, отвечает шелест. – Линда-Барбара!.. Я так мечтаю выйти замуж! Я тебе обязательно понравлюсь! Мой прежний жених обожал меня! Он был знаменитый на всю страну диктор. Учил таким смешным скороговоркам, чтобы исправить произношение: «Хачапури хочет хач! Хачапури хочет хач!»…

– Уточни про могилу! – советует царапина. – Только по-взрослому, не как ребёнок!..

– А вы не в курсе, уважаемая Линда-Барбара, тут случайно не покоится какой-нибудь праведник неподалёку? – церемонно спрашивает Костя.

– Ах, не знаю!.. Хачапури хочет хач!.. – заливается голос. – Мальчик Костя, тебе нравится, как я говорю!? О, я могла бы работать в Останкино, если бы не умерла!.. Рассказывала новости про заводы и комбайны. Или в красивом платье стояла с указкой возле карты ветров и осадков. Но я трагически погибла, милый мой Костя… – и горько плачет.

– Спроси, что с ней случилось! – подсказывает Божье Ничто.

Шелест волнуется:

– О, безжалостные карандаши выбили свет из моих глаз!

– Тыкальщик! – вскрикивает Костя. – Это он вас убил!

– Ошибаешься, милый мальчик Костя! Тыкальщик не мог меня убить. Этот добрый и мудрый старик давно мёртв. Хочешь покажу, где он покоится. Мне так нравится отдыхать возле его монумента с золотой гравировкой мирного атома и ордена Ленина. Там написано: «ТЫКАЛЬЩИК НАТАН АБРАМОВИЧ. 1906–1971». От этой могилы исходит приятное свечение и тепло. Зимой я прихожу туда греться…

– Костя! – настораживается Божье Ничто. – Мы, кажется, у цели!..

Металлический перестук всё ближе. Вдруг резко затих и чётче слышны голоса. Не призрачные, а вполне земные, реальные. Костя сворачивает с аллеи на тропинку.

– Господи, что это! – жалобно вскрикивает Линда-Барбара. – Ах, вандалы!..

За поворотом ни куста, ни деревца – открытая кладбищенская панорама в лучах осеннего солнца. Памятники такие же серые, как панельки в Костином микрорайоне. Тянутся на сотни метров. Где-то совсем вдалеке забор, а за ним трасса и город, поразительно похожий на кладбище.

Мальчишка видит зелёную оградку могилы и свороченный памятник. Впрочем, осквернители проявили аккуратность, гранитная плита не просто повалена, а уложена на брезентовое полотнище. Земля разрыта – два внушительных бархана глинозёма вперемешку с песком.

Костя, как ни косит глазом, не видит за своей спиной прозрачного кокона. Должно быть, Линда-Барбара бежала прочь от невыносимого зрелища. Либо до постсмерти испугалась опасных незнакомцев, что разворошили любезную ей могилу.

Только это никакие не вандалы, а честные труженики кладбища. Закончили работу, стоят да покуривают. Они больше напоминают заводских слесарей, чем могильщиков. Сипловатые, чуть испитые, но крепкие дядьки в синих спецовках. В бархан воткнуты лопаты. Рядом с разобранным цоколем памятника гроб – точно причаленная к песчаному берегу утлая лодчонка.

Казалось, общаются, а они поют на мотив «Вот кто-то с горочки спустился»:

Один из могильщиков приметил Костю и пихает локтем товарища.

– Земля-а, Пшеница-а-а… Кхм!.. – оборвав рефрен, тот разглядывает чудаковатого мальчишку с пустой авоськой.

Они как братья-близнецы. Даже одеты одинаково. Хотя выражения лиц разные: первый весёлый, второй какой-то сентиментальный.

– Поздоровайся с ними!.. – подсказывает Божье Ничто.

– Общий привет! – послушно произносит Костя. – В смысле, здравствуйте!

Из-под нахлобученной кепки насмешливый прищур серых глаз. От них лучиками расходятся морщинки. Говорит, а к губе прилип дымящий окурок.

– Чего потерял, малец?

– Погоди… – Второй могильщик одёргивает напарника и тоже обращается к Косте: – Ты, часом, не из Тыкальщиков? Родственник? – кивает на плиту.

Если привстать на цыпочки, можно разглядеть гравировку атома и ордена. Позолоченные буквы тоже видны.

– Нет, я просто Костя…

– Ясно, – печально улыбается второй. – Подумалось, может, внучок Абрамыча в гости пожаловал, деда-орденоносца навестить. Пришлось бы тебе соболезновать. У Тыкальщиков, понимашь, в семействе двойное несчастье.

– Это вы памятник повалили? – Костя бегло изучает плиту, обшарпанный, с налипшими комьями глины гроб.

– Мы. Только не повалили, а демонтировали, – поправляет первый.

А второй поясняет:

– Скончался вчера сынок Тыкальщика. Звали Ефимом. А мамаша его, которая, стало быть, вдова по совокупности заслуг, как узнала, что чадо их общее на тот свет отправилось, тотчас от горя померла. Места здесь, сам видишь, маловато. Ефима ещё можно как-то запихнуть, а вдову придётся прям на Абрамыча сверху класть. Поэтому и надо было его выкопать, чтоб могилу на метр углубить.

– Придавим, стало быть, старика… – зубоскалит первый могильщик; окурок отлепился от верхней губы и пристал к нижней. – Ляжет на него супружница смертным грузом. Нехорошо, да по-другому не уместить. Такие вот дела, малец… Ну, бывай!

– И не хулигань тут!.. – напутствует второй, будто что-то предчувствует.

Могильщики складывают в тележку лопаты, подбирают кирку. Уходят, напевая:

Какое-то время слышится удаляющийся дуэт и посвистывающее кенарем певчее колёсико тележки.

– Не чудо ли?! – воркует Божье Ничто. – Воочию сцена из Шекспира. Два философа-могильщика, степенная беседа, задушевная песня. А мы с тобой, малыш, точно Гамлет и Горацио. И в гробу наш заветный Йорик.

– Божье Ничто, что ты мелешь! – хватается за голову Костя. – Я иногда вообще тебя не понимаю!

– Проехали, – вздыхает царапина. – Всякий раз забываю, что имею дело с гуманитарным питекантропом.

– Опять обзываешься! Не буду тебя процарапывать… Ой, что это, Божье Ничто?!

А это Костя подошёл ближе к разрытой могиле и видит, что она… лучится! Такое же тёплое, с красноватым оттенком сияние исходит от гроба. Пока находились могильщики, ничего подобного не наблюдалось.

– Получается, праведник? – мальчишка изумлённо таращится на гроб.

– Сложно судить, дружок… Натан Абрамович плотно работал с академиком Сахаровым над водородной бомбой. Как ни крути, старый Тыкальщик – один из создателей ядерного щита. И после он самоотверженно трудился на благо Родины, антисоветских глупостей не болтал, до самой кончины портил глаза над чертежами.

Такая вот ирония жизни, милая. Ефим Тыкальщик, извращённо следуя семейной традиции, тоже глаза калечил, только не свои, а чужие.

– В общем, как говорится, на советском безрыбье и Натан Абрамыч – праведник. Малыш, ты помнишь, что нужно сделать?

Рядом с барханом валяется лом, один конец острый, другой сплющенный. Могильщики позабыли. Как доберутся до сарая, где хранится инструмент, заметят пропажу и вернутся. Надо поторопиться.

Мальчишка нехотя подбирает тяжёлую железяку, взвешивает в руках:

– Я, пожалуй, не справлюсь…

– Крышка трухлявая и всего на четырёх гвоздях!

И снова певучий, с армянским привкусом шелест за спиной:

– Ах, жених мой Костя! Что ты задумал?!

– Да вот, хочу это открыть…

Костя вгоняет лом между створками гроба, напоминающего гигантскую осклизлую устрицу. Наваливается худеньким туловищем, почти повисает на черенке.

– Милый мой, не трогай Натана Абрамовича!.. – ластится холодком Линда-Барбара. – Давай лучше поговорим о нашей свадьбе!

Крышка с отсыревшим треском поднимается… И новое чудо! Из гроба ударяет не тленом, а нежнейшим запахом парфюмерии – чем-то сладким и цветочным. Так и должны пахнуть праведные мощи.

Реальность это или кладбищенское ви́дение? Что скажешь, Божье Ничто?

– И то и другое, Костя! Комендант явно благоволит тебе!

Мальчишка ощущает кожей затылка стыло-щекочущее дыханьице оболочки:

– Любимый, давай обсудим мой свадебный наряд!

Костя перемещает лом и снова давит. Показываются ржавые гвозди, похожие на вампирские клычки. Оставшиеся два с противоположной стороны сами выходят из рыхлой древесины под тяжестью отвалившейся крышки.

– Я знаю даже, у кого сделаю причёску! – занудливо щебечет Линда-Барбара. – Тут неподалёку лежит великолепная парикмахерша – Аделаида Викторовна Геллер-Швайко!

На истлевшей постели мумия Тыкальщика. Смертный костюм, когда-то чёрный, превратился в серые лохмотья, лак на треснувших ботинках поблёкнул. У черепа на висках курчавятся остатки волос. В отвалившейся нижней челюсти рыжее золото коронок.

– Милый мой! – противно, как мошкара, щекочет ухо голос Линды-Барбары. – Зачем ты разворошил этот почтенный гроб?!

– Чтобы кости достать, а потом растолочь их в муку и замесить на святой воде тесто, испечь каравай и накормить этим Бархатного Агнца Артура…

Костя, дурачок, помолчи! Ты ведь даже не представляешь, что за оболочка к тебе привязалась! Это Линда-Барбара Муртян! Если проболтаешься о своей миссии, у оболочки включится материнский инстинкт. Она же загрызёт всякого, кто покусится на жизнь её драгоценного ребёнка!

– Какое платье мне выбрать? Ампир или классика? Белое или розовое?! Ах, я в замешательстве!.. Белый ампир! Я знаю, кто мне его сошьёт! В соседнем квартале проживает выдающаяся портниха Нарине Арутюновна Бабаджанян! Но какую ткань выбрать? Шёлк или атлас?! Бархат!.. Ты сказал – Бархатный Артур?..

– Божье Ничто! – умственно жалуется Костя. – Она меня замучила!

– Скажи, что такие ответственные вещи, как брак, не делаются наспех!

– Тётенька, а можно я ещё подумаю насчёт женитьбы?.. – мальчишка роняет ломик в песок.

В шелесте прорезались колючие нотки:

– О чём тут раздумывать, глупыш! Я уже всё спланировала! Только свадьба, и как можно скорее!.. Артур!.. Так звали моего уникального сына…

Сквозь разлезшиеся штанины янтарно желтеет чудо-остов Натана Абрамовича. Берцовые кости гладкие, словно из карамели. И такие же хрупкие, легко отламываются от коленных суставов. Только берцовых, пожалуй, не хватит для полноценного замеса.

– Не забудь бедренные кости! – спохватывается Божье Ничто. – В одной из них древний пергамент с молитвой!

Мослы также без усилий отделяются от таза. Теперь костного материала хватит на полноценный каравай. Понятно, размер или объём ритуальной еды не имеет особого значения, но лучше перестраховаться.

– Тётенька Линда-Барбара, вы, конечно, извините, но мы очень спешим! – Костя зажимает добытое подмышкой. – Мне одиннадцать лет, а детям по закону запрещено жениться! Тем более на мёртвых!

– Ах, милый, нет! Не-ет!.. – оболочка впадает в истерику. – Не поступай так со мной! Я же всё сделала для тебя! Где мой Арту-у-ур!..

– Костя, отвечай как мужик, не мямли! – науськивает Божье Ничто. – Отшивай!

– Вообще-то, уважаемая Линда-Барбара, мы сами нашли могилу праведника и ничего вам не должны!

– Но ты обещ-щал! – оболочка шипит, как раскалённое масло. – Обещ-щ-щал! Обещ-щ-щ-щал! Артур-р-р-р-р!

– Обещать не значит жениться!.. – жёстко заявляет Костя.

И вдруг тишина.

– Уф-ф!.. – выдыхает с облегчением Костя. – Ушла! Отцепилась!

– Сомневаюсь, малыш. Она скоро вернётся… Разломи-ка правую бедренную кость, там должен находиться древний свиток с молитвой…

– Я уже запутался, какая из них правая, – Костя разглядывает и сличает кости. – Ну, пусть эта… В этой нет ничего!

– Ломай вторую! – торопит Божье Ничто.

Хрусть!.. И на ладонь вываливается крохотная пергаментная трубочка, похожая на шпаргалку. Костя осторожно разглаживает края – заграничные микроскопические буковки.

– Lorem ipsum! – с благоговением произносит Божье Ничто. – Главный сакральный текст, известный человечеству.

– Не понимаю…

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit, sed do eiusmod tempor incididunt ut labore et dolore magna aliqua…

Ты авторитетно возразишь, милая, что это не Откровение, а опилки на тарабарской латыни, которыми последние тридцать лет таксидермирует полиграфические макеты программа PageMaker. Сделано это нарочно, чтобы внимание заказчика концентрировалось исключительно на внешних оформительских параметрах. Считается, Lorem ipsum – вытяжка из трактата Цицерона «Ну, погоди!» о противостоянии добра и зла, но поверь, история куда древней и глубинней. PageMaker и Цицерон даже не ледяная короста самой верхушки айсберга. По Божьему допущению Lorem ipsum – изначальный наполнитель пустоты материальной вселенной, код, описывающий нашу языковую реальность. И создан он действительно для того, чтобы всякий живущий созерцал феномены и формы, не отвлекаясь на смысл, который отсутствует…

Неловкое движение пальцами, и хрупкий свиточек рассыпается в прах, точно иссохшее крылышко мотылька.

– Употреби его! – подсказывает Божье Ничто. – Не упрямься, так надо!

– Каким образом?! – не спорит Костя.

– Вдохни носом. Или просто вотри в десну! Не бойся, он сладкий, как сахарная пудра!.. Ну вот, теперь у тебя ключи ко всем кроссвордам…

– А что это значит?

– Щ-щ-щ!..

На поваленный памятник запрыгнула знакомая трёхцветная кошка. Выгнув костлявый позвоночник, разъярённо шипит.

– Пойдём отсюда побыстрей, дружок… – с тревогой произносит Божье Ничто. – Да и могильщики уже обнаружили недостачу инвентаря, скоро вернутся…

Так и есть. Идут парой обратно, даже песня доносится:

Прижимая к груди праведные кости, мальчишка спешит прочь от могилы Тыкальщика. А кошка прыжками за ним. Хоть и невелика, но иррационально страшна.

– Щ-щ-щ-щ-щ!.. – то там, то сям раздаётся злобное шипение. – Щ-щ-щ!..

– Поспеши, малыш!

– Не могу, Божье Ничто, я же кости выроню!

– Лучше б ты взял сумку, а не авоську! – сетует царапина. – Вот же незадача!

Кошка не отстаёт. Самое жуткое, что за спиной слышатся шаркающие звуки, отчётливо напоминающие быстрые человеческие шаги по гравию.

Уноси, Костя, ноги подобру-поздорову! Свои и Натан Абрамыча! Это ведь не кладбищенская киса, а озверевшая Линда-Барбара! Или же сам Комендант так осерчал и гонит прочь. Нельзя проявлять неуважение к погостным обитателям. Если и вправду взаимосвязаны кладбища, Косте теперь на всякое путь заказан…

Только уже не кошка, а тень преследует его! Мальчишка в панике сворачивает с дорожки, бежит, уворачиваясь от ощерившихся оградками могил. Шаги не отстают, наоборот, настигают. Шорох иногда сменяется дробным цокотом, будто торопливые дамские каблучки стучат по каменным плитам.

– Главное, назад не смотри! – сдавленно вскрикивает Божье Ничто.

Костя, разумеется, оглядывается. И видит дымчатый силуэт в развевающемся чёрном платье – скачет по надгробиям, как цирковой лев с тумбы на тумбу – хоп, хоп, хоп! Обогнала и встала посреди аллеи, растопырив рукава, словно огородное пугало, – преградила путь к калитке.

Или с Костей происходит какое-то зрительное расстройство, или призрак уже пять или шесть метров в высоту. Лицо размыто, смоляные волосы плещутся на ветру. Женоподобная форма состоит из чернильной зыби, сквозь неё просвечивают пограничные могилы, забор, ворота и уже недоступная калитка. А начиналось всё с мелкой кошки…

Мне, милая моя, однажды довелось наблюдать нечто обратное. Когда-то в раннем детстве я проснулся среди ночи и увидел, как в комнату шмыгнула горбатая старушонка, быстро так посеменила ко мне, стремительно уменьшаясь при этом в размерах. Прежде чем я успел заорать от страха, она сделалась комком пыли и юркнула под кровать – всё так и было…

В заборе выгнут прут – если постараться, можно протиснуться. Хоть не по правилам этикета так покидать кладбище, выбора у Кости особо нет.

Вот чем оборачивается оккультное дилетантство и разгильдяйство. Оболочка Линда-Барбара была как неприметная родинка на теле – никому не мешала. Костя её «расковырял», и она переродилась в роковую меланому. В считаные минуты сформировалась критическая масса кладбищенского негатива. За этим с огромной вероятностью последует цепная реакция и некровзрыв «перегонного куба». Рассыплется коллективный эгрегор, и когда-то тихое кладбище перейдёт в разряд беспокойных, превратится в геопатогенную опухоль. Чем это чревато для прилегающих территорий? Смертность среди окрестного населения подскочит в разы, будут процветать паранормальные явления, расплодится всякая нечисть: мытари, вампиры, упыри – словом, ничего утешительного. И ладно мальчишка, откуда ему знать о последствиях всяких экстенсивно-интенсивных афер?! Но Божье Ничто мог бы догадаться об этом – а ещё кладбищенский симбионт…

Во всё небо раскинулась грозовая туча, отдалённо напоминающая распатланную женскую голову с крючковатым армянским носом. Волосы-щупальца тянутся к Косте!

А мальчишка пытается протиснуться между прутьями. Застрял! Потому что руки с праведными костями прижаты к груди!

Хватают, волокут! Костя истошно вопит, но вдруг понимает, что тащат куда надо – наружу. И не кто-нибудь, а Лёша Апокалипсис! А того за брезентовый рукав курточки тянет Рома с Большой Буквы – как в сказке про репку.

Костя рухнул бы, но его подхватывают юроды. Мальчишка оборачивается, поднимает взгляд… Никакой армянской тучи. Лишь чахоточное солнце да русские облака с курносым профилем императора Павла I.

В забинтованной кисти у Лёши Апокалипсиса вместительная холщовая сумка – оттуда торчит верх серебристого оклада. Косте кажется, что сумка негромко урчит, точно там живое существо.

Лёша Апокалипсис нежно поглаживает холстину, наклоняется и шепчет:

– Тише, тише, матушка, всё хорошо, это свои!..

Рома с Большой Буквы проницательно подмигивает Косте:

– Я добыл кости праведника… – выдыхает пережитое Костя. – А вы чем весь день занимались?

Лёша Апокалипсис, пощипывая бородёнку, затейливо повествует:

– И как схоронили в сундуке Ангельчика-с-Пальчик, направились мы в церковь на улице Руставели, чтобы добыть икону Кусающей Богородицы. А когда хотели внутрь зайти, с паперти бросились два рыжих чёрта, гаркнули мне в уши: «Дух вышибем!» И вышел из меня воздух, как из пробитого колеса, и глист-сионист, который молвил во всеуслышанье: «Я не люблю государство Израиль, оно напоминает призрак-корабль, где вместо голландцев-коммерцев плывут хасиды-житомирцы!» И укрылись мы от чертей в храме, а там рогатый батюшка топчется возле кануна, огарки заупокойные собирает и в карман прячет, увидел нас, начал заунывно петь: «Я спросил оракула: где летает Дракула?» А я ему говорю: «Отец Савва, мне велели передать, что вы дурачок!» – хватаю с аналоя икону Кусающей Богородицы и бежать! А батюшка кинулся было в погоню с криком: «Фолкнера читал?!» – да только его сам Христос-Господь за подол рясный ухватил, он упал, не догнал… Тише, матушка, тише, все свои!..

Сумка ворчит, порыкивает.

– А я в церкви веник спёр, чтобы следы заметать! – сообщает Рома с Большой Буквы, вдруг судорожно дёргает кадыком. – Коохчи!.. Не бес, а чисто Агния Барто!..

– Костя, – торопит Божье Ничто. – Пора на Станкостроителей, 29! Время поджимает, нельзя разминуться с диктором!..

И они отправляются к интернату. Выстроились гуськом – впереди Лёша Апокалипсис, указывает дорогу, затем Костя с мощами Натана Абрамовича, а последним Рома с Большой Буквы – веником помахивает, следы заметает.

– Божье Ничто… – с тревогой интересуется Костя. – Откуда я знаю, кто такой Уильям Фолкнер? В школе о нём точно не рассказывали.

– Всё правильно, ты же съел Lorem ipsum…

А у нас дома не было Фолкнера, милая. И Клава Половинка его на продажу не выносила. Поэтому я его не читал…

– И шли мы пять минут переулком Металлургов, – комментирует маршрут Лёша Апокалипсис. – И свернули с него на улицу имени Косыгина!..

Бес в гортани Ромы с Большой Буквы пробует себя в песенном жанре. Звучит дребезжащий народный тенорок:

– Божье Ничто, – мается Костя. – Я почему-то знаю, кто такой Юлиус Фучик! И Гашек с Плучеком. Скажи, зачем мне это?

– И прошли мы улицей Индустриальной и вышли на проспект Большевиков! – сообщает Лёша Апокалипсис. – По прямой три километра!

Роме с Большой Буквы наскучило заметать следы. Бренчит на венике, как на гитарке. А бес сменил визгливо-народный тенорок на глуховатый городской баритон, прям как у барда Визбора:

– Как Рома с Большой Буквы узнал про Страх и Ужас, его же не было с нами? – удивляется Костя. – Или он тоже съел Lorem ipsum.

Царапина успокаивает:

– Полагаю, обычная интуиция. Но не забывай, что юроды тонко чувствуют тебя. Вы, как говорится, на одной волне…

– И прошли мы проспект Большевиков, – трубит Лёша Апокалипсис. – А затем свернули на улицу Энтузиастов!

– Божье Ничто, какие на самом деле глаза у Ужаса?

– Ты же их видел, малыш. Совсем недавно. Сам расскажи, какие они… – тут царапина усмехается. – Покойный Ефим Тыкальщик на свой лад инсталлировал взгляд Ужаса, втыкая кохиноры в глаза своих жертв. И прибавлял при этом: «Я покажу тебе Вечную Ночь».

– Жестокая и убогая имитация! – морщится загадочно помудревший Костя. – У тех глаз, что смотрели на меня, точно не было цвета, зрачков или радужек. Но их было великое множество!

– Должно быть, те самые глаза, что видели на сияющих колёсах пророки Исайя и Иезекииль.

– Божье Ничто, а я ведь откуда-то знаю, кто такие Иезекииль и Исайя.

– Lorem ipsum dolor sit amet… А ободья тех огненных колёс, высоки и страшны, были полны глаз!..

– И прошагали мы улицей Энтузиастов, а как закончилась она, вышли на проспект 60-летия ВЛКСМ! Скоро доберёмся!

Рома с Большой Буквы бренчит на венике, пляшет, в прыжке забавно щёлкая каблуками:

– Бесчисленные глаза те были при этом одним единым глазом, – вспоминает Костя. – И я будто окаменел…

– Ужас – как сказочный Василиск, – соглашается царапина.

– Я знаю, кто такой Василиск…

Око Господне или Взгляд Ужаса частенько изображают глазом в треугольнике. Под его не-бытийным взглядом у человека отнимается единственное, что делало его богоподобным, – Воля. Из существа видящего он делается видимым, зрительно пассивным. Всякие потуги противостоять ужасному обречены на провал как не соответствующие уровню божественной природы. Если Ужас и покидает нас, то не за счёт наших усилий. Не-бытие неуправляемо. Как можно контролировать то, чего не существовало до момента его прихода и что исчезнет, едва вернётся осмысленный взгляд на вещи?..

– Но я же при этом определённо что-то видел, Божье Ничто.

– Неописуемые тела абсурда в мире-без-языка и пространстве-без-времени.

– И как закончился проспект 60-летия ВЛКСМ, так сразу началась улица Ударников!..

Ты уж прости, милая, но путь и правда неблизкий. И помни о ретардации! Нельзя по щелчку оказаться возле ворот интерната! Замедление драматургически необходимо повествованию. Лучше внимай бесовскому куплету:

– Если Бог есть Любовь, зачем ему Око Ужаса? – с искренним недоумением вопрошает мальчишка.

Царапина, отчаянно сюсюкая, передразнивает Костино инфантильное нытьё:

– Бозье Ницьто, если электлицество созьдано, цьтобы далить светь и теплё, поцему оно иногда бьёт током?! Да потому, малыш, – продолжает уже в серьёзной манере, – что не нужно пальцы в розетку, то бишь в ноумены, совать! Зачем прорываться в запретное, пытаться увидеть то, что тебе изначально не предназначалось?! Библейские колёса с глазами – это крестовращательный световой коллайдер, задача которого – создавать феноменальные проекции и являть материальность. Именно благодаря «глазам» Вещи Мира переносятся в бытие и у каждого отдельно взятого предмета возникает своя собственная вселенная, имеющая физические параметры. Митя Митяев перед кончиной открытым текстом сказал, что мир – не музей и экспонаты в нём, а множество музеев каждого экспоната, собранных в одну структуру Имён…

– Опять дразнишься, не буду тебя процарапывать!.. – вяло обижается Костя.

– Да ты меня и так рукавом закатал!

– Улица Станкостроителей, двадцать девять! – неожиданно объявляет Лёша Апокалипсис. – Коррекционная школа-интернат для детей-хроников! – и нежно поглаживает бочок сумки. – Добрались, матушка!..

Долго шли, больше часа. Кирпичный забор, за ним верхушки ёлок и далёкий шпиль на крыше особняка. А прямо перед носом серебряные врата с печатью древнего Змия.

Вдруг открывается калитка и выходит мужчина. На нём плащ и шляпа, в руке портфель. Лицо утомлённое и очень доброе. Он, как шпион, снимает с губы накладные усы, затем тыльной стороной ладони утирает набежавшую слезу. Вдруг отшатывается, точно видит призраков.

– Я вас знаю… – фраза, произнесённая ватным голосом, адресована Лёше Апокалипсису и Роме с Большой Буквы. – Вы мне снились. Пророчили какой-то героический поступок…

Это диктор Кириллов. Пять минут назад он простился с Артуром, собирался домой к жене и дочкам, а тут перед его глазами ожили персонажи недавнего ночного кошмара.

Кириллов по привычке бормочет, словно оправдывается перед кем-то:

– Всегда был уверен, что накануне снится будущий день, только зашифрованный или будто на другом языке. Раньше записывал сны, у меня даже блокнот имелся специальный. Несколько лет вёл его, а потом забросил…

Лёша Апокалипсис приветливо кивает:

– Так возлюбил Диктор мир, что отдал Сына своего родимопятного!.. – и гладит заурчавшую грозно сумку. – Всё хорошо, матушка!..

– Что там? – любопытствует побледневший Кириллов.

– Икона Кусающей Богородицы, – Лёша Апокалипсис радушно открывает холстину. – Погладьте её. Да не бойтесь, не укусит!..

Кириллов отшатывается:

– А зачем она вам?

– От невидимых псов и колдунов. Завтра ж решающая битва!

Диктор переводит беспокойный взгляд на второго юрода в пальто:

– А это вы стихами говорите?

– Коохчи!.. – Рома с Большой Буквы кланяется и приветственно шаркает ногой.

– С тех пор как бес-Дантес на миндалинке как на завалинке расселся!

От звучащих строф бледно-выпуклый лоб Кириллова покрывается ледяной испариной.

– Фактически слово в слово – не может быть!.. – Кириллов закрывает лицо. – Артур не ошибся… А важная чёрная тетрадь тоже у вас?

– Обложка осталась, а листы вот этот дяденька съел, – вступает в разговор Костя, указывая подбородком на Лёшу Апокалипсиса. – Я вас по телевизору много раз видел, здрасьте!

Кириллов опасливо разглядывает мальчика в школьной форме, с лишайными струпьями на коротко остриженной голове. Наверное, он рыжий – кнопка-нос в веснушках…

– Ты ведь Константин? Артур сказал, у тебя нет безымянного пальца, но есть говорящая царапина. Что он имел в виду?

Неужели этот детдомовского вида ребёнок, чуть напоминающий лилипута из-за взрослой усталости черт, и есть палач с тесаком из сновидения Артура?!

– Ага… – Костя, чуть смущаясь, демонстрирует правую кисть. – Палец, по правде, был не мой, а Сатаны, и его хитростью отнял у меня старик-колдун.

– Но ведь Сатаны не существует…

– Я тоже думал, что бабкины сказки. Палец-то сам по себе безвредный был, но, если воссоединится с Сатаной, пиши пропало – всему наступит Юдоль!

– Точно… – обморочно лепечет Кириллов. – Артур упоминал это слово. Что это у тебя в руках?

– Кости Натана Абрамовича Тыкальщика. Из них надо сделать муку́, замесить тесто и…

– Не продолжай!.. – пугается диктор. – Не хочу это слышать!

– Дяденька Кириллов, вам Божье Ничто что-то сказать хочет! Ой, я ж его под рукавом спрятал! – мальчишка, зажав под мышкой кости, оголяет худенькое конопатое запястье.

Кириллов видит длинный, чуть загноившийся порез. И вдруг!..

– Шдрафтфуйте, Леонит Ихорефич! – края царапины шевелятся, как губы. – У меня тля фас офень фажная информация!..

– О Господи!.. – у Кириллова начинает дёргаться веко. – Что это?!

– Меня жовут Бошье Нифто!.. – с неспешным достоинством представляется царапина; полушёпотом же обращается к мальчишке: – Кофтя, дофтавай хвозть! Меня надо пвоцавапать!

– Что он сказал?.. – озирается в поисках смысла Кириллов.

– Гвоздь, говорит, доставай, – объясняет Костя. – Колдун выменял у меня Безымянный на седьмой гробовой гвоздь, тот, что в головах. Из него и появляется Божье Ничто.

– Пвостите, Леонит Ихорефич, – извиняется царапина. – Небольфая технифеская пвоблемка. Кофтя! Фто ты фозишься?!

– Щас, Божье Ничто! – Костя роется в карманах. – Ищу же!..

Там только ключи от дома и скомканная авоська.

– Довогой Леонит Ихорефич, – с чувством произносит Божье Ничто. – Как мне шаль, фто так фсё выфло…

– Ему жаль, что так вышло… – переводит Костя с шепелявого на нормальный.

– Леонит Ихорефич, выфлуфайте меня и бутте мушестфенным… Кофтя, мать тфою, хвость!..

Вроде ж всего пару минут назад нормально говорил! С чего вдруг загнусил?

А не нужно было затыкать рот симбионту! Божье Ничто последние пару-тройку часов общался с Костей умственно, вот ранка и затянулась! Теперь только заново царапать.

– Кофтя! Эй!.. Кофтя?! Кофтя?! Ко-о-офтя-а-а-а-а!..

Потерял гвоздь!

– Наверное, на кладбище обронил! – чуть не плачет мальчишка.

Хотя это могло произойти где угодно, даже по дороге к интернату.

– Я не нарочно! Честное пионерское!

Не врёт. Это понимают и юроды, и Божье Ничто, для которого утрата гвоздя в некотором смысле смертный приговор. Эйфория от добытых костей Натана Абрамовича тотчас меркнет.

– Воистину, шекс-пиррова победа! – кается новоявленный эрудит Костя. – Прости, Божье Ничто! Я же не всерьёз угрожал, что не буду тебя процарапывать!

– Жнаю…

На кладбище путь заказан, там Линда-Барбара. Но если б и можно было вернуться, искать на могильных гектарах гвоздь – всё равно что иголку в стогу сена…

Костя с надеждой смотрит на диктора:

– Дяденька Кириллов, может, вы как-нибудь поможете?

– Ты о чём? – недоумевает Кириллов. – Кому помочь и как?

– Божьему Ничто! Дайте ему развивающую скороговорку! Хачапури хочет хач!..

– Господи-и-и!.. – стонет Кириллов.

– Латно… – мужественно принимает судьбу Божье Ничто. – Если пофезёт, до зафтравнего тня как-то тотяну. А потом уше и не так фажно… Леонит Ихорефич, дафайте-ка отойтём ф стофонку!

– Никуда не пойду… – в испуге пятится Кириллов. – Я уже знаю, о чём вы хотите поговорить! Я не отдам вам моего Артура! Слышите? Эй вы!.. – грозит тщедушным кулаком сперва юродам, потом Косте. – Не отдам! Плевать я хотел на Юдоль и рогатого бога!..

Лёша Апокалипсис зарылся в сумку и оттуда умильно почмокивает. Высовывает на миг благостное лицо:

– Так возлюбил Диктор мир, что отдал Сына своего родимопятного! Ибо он наш Спаситель, Бархатный Агнец!.. Да, матушка?!

– Леонит Ихорефич… – устало произносит Божье Ничто. – Пвояфите тевпение и выфлуфайте…

Костя за локоток отводит вялого Кириллова в сторонку.

Юроды остаются возле ворот. Лёша Апокалипсис играет с иконой:

– Ма-а-атушка!.. Хоро-о-ошая!.. – суёт в сумку палец и отдёргивает; внутри слышится костяное клацание мощных челюстей.

Рома с Большой Буквы будто дремлет. Только на шее раздуваются желваки.

Доносятся голоса диктора, Кости и Божьего Ничто.

– Никогда! И не уговаривайте меня! Фашисты!..

– Фозьмите себя в вуки, Леонит Ихорефич!..

– Почему именно мой Артур?!

– Потому фто!..

– Дяденька Кириллов, если совсем по-простому, Юдоль – это аннигиляция Присутствия…

– Что ещё за присутствие?!

– Ну, Сущее, понятное через Язык, то есть структуру Имён.

– Какое ещё сущее?!

– Осмысленный взгляд на Вещи Мира, когда они Предметы Страха, а не Тела Ужаса.

– Леонит Ихорефич, сутьпа фселенной жависит от фас!

– Вещи?! – пугается Кириллов. – Мира?

– Ноумены Божьего Постоянства. Они пребывают одновременно в двух модусах.

– Не понимаю!..

– Видимы и невидимы, прям как в молитве «Верую». Понимаете? Имеются две данности – Бытие и Существование, Мир Причин и Мир Следствий, Имматериум и Материя, Первичность и Вторичность, Реальность и Художественность, Прототип и Образ. Названий много, суть одна.

– Леонит Ихорефич, фам надо фернуться ф интернат и фыписать оттута фашего шына – шкажете певсоналу, что жабираете мальфика домой! Пуфть Бавхатный Акнец перед шертфенной фмертью повадуется!..

– Он говорит – пусть Артур порадуется!

– Это выше моих сил! – надрывно всхлипывает Кириллов. – Мне очень жалко всех живущих, я сочувствую Богу и мирозданию, но я не могу!..

– Кофтя! Опьясни ему, у меня тевпение лопнуво!

– Дяденька Кириллов, у вас был стереоскоп «Ленинград-1»? Нет? Представляете, как устроена голография? Тоже нет? Это всегда три объекта. Первый – основа, с него считывается, информация, второй – пластинка с набором линий и третий – трёхмерное изображение объекта. Но чтобы записанный таким образом объём развернулся в пространстве, нужен луч света или лазера. В нашем случае таким «лазером» является Время, а тремя «объектами» – Вещь, Имя Вещи и тот, кто связывает их вместе Сущим. Юдоль – разрушение связей внутри Троицы…

Леонид Игоревич, соглашайтесь! Будет пионерская организация имени Артура Муртяна. Комсомол имени Артура Муртяна, ордена четырёх степеней, Государственная премия! Да всё Мироздание будет носить имя Артура Муртяна! Это ли не апофеоз бессмертия?!

– Вы меня лучше распните! – рыдает безутешный Кириллов. – Кормите костяным хлебом из Натана Абрамовича! Подвешивайте вниз головой! Вырезайте на лбу крест! Но Артура оставьте в покое!..

– Это же не убийство в прямом смысле, а переброс хрональной энергии в будущее! Чтобы продолжалась Ретроспекция Божьей Милости и он помнил нас всех как свершившееся, которого никогда не было!

– Откуда тебе это всё известно, мальчик? – ужасается Кириллов.

– Да Lorem ipsum съел…

– Не понимаю!..

Мы есть то, что мы едим. Поскольку место происхождения Lorem ipsum – Инобытие, мальчишка, втёрший в десну пыльцу Откровения, стал отчасти существом инобытийным, приспособленным к миру Божьего Постоянства. Что говорит евангелист Иоанн: «Хлеб жизни, Хлеб, сходящий с небес, хлеб живой, и ядущий его будет жить вовек». То есть Lorem ipsum – пища, «пребывающая в жизнь вечную». Поэтому Костя и «преобразился», плетёт мудрёные словеса не хуже Божьего Ничто или доцента Ореховича. А грядущий каравай из костей Натана Абрамовича – «пища тленная». И рождённый свыше младенец-Агнец, вкушая помол еврейских костей, обретает Земное – окончательно в-очеловечивается.

– Да знаю я, кто такой евангелист Иоанн!.. – ворчит Костя.

Лёша Апокалипсис истошно вопит, тряся рукой, точно его пребольно цапнули за палец:

– Во имя Отца-Диктора, Сына-Агнца и Святого Духа!.. Всё хорошо, матушка, скоро уломают!

Горло у Ромы с Большой Буквы спазмирует, как потусторонний яйцевод. Ощущение, что наружу просится крупная поэтическая форма. Так и есть!

– Коохчи! – громогласно изрыгает юрод. – Ахорн! Ахорн!..

Ветер метёт прах по безлюдной улице. Телефонная будка как разграбленный египетский саркофаг. Киоск-аквариум с жестяной вязью «Союзпечаль» – прилавки голы, ни газет ни журналов. Вымершая автобусная остановка – навес, скамейка да обгорелая урна. Куда-то подевались коты, псы с хвостами бубликом – бесхозная уличная живность. Хоть бы горсть воробьёв порхнула, да только нет и птиц. Неужто одинокая муха крылом бренчит?.. Просто звон пустоты в ушах. Не то что городского шума, даже звуки тишины отсутствуют. На ветвях то ли почерневшая завязь, то ли прошлогодняя листва. Не тепло и не холодно, с виду тоскливое межсезонье, бабье лето, дедова ли зима, одно другого призрак. Что не так с этим миром, закончен или начат?

Дворик с качелями и песочницей. Деревянный мухомор похож на кладбищенский голбец. Прочь от окна. Взгляни – не комната, а величественный органный зал! Казалось бы, невозможно для хрущёвской девятиэтажки. Объяснение, однако ж, простое: снаружи лишь имитация панельки, а внутри подобие собора. Стрельчатые своды уходят в гулкую высоту. Мрамор, витражи, гобелены с душком Семирадского – фрины да нимфы, море, развалины и плющ. Вот альков, подмостки Венериного балаганчика, ложе – сусальное золото, пышные шелка.

Я – в лимонных сединах титан Арно Брекера. Ты – вылитая Анита Экберг, расплескала платиновые локоны по моему плечу, упругим бедром, бледным и горячим, придавила Змия, тот шипит, точно из-под камня, раздвоенный язык трепещет, отрава каплет титану в пупок – чем не чаша Гигеи в миниатюре? Ты изогнулась и пробуешь яд на вкус. Довольно пресмыкаться! Змий опять огромен, кружат объятия плотской спирали – как сладостно душить любимую! И брызжет шампанское семя, тонет античный поп-арт, точно и не существовал никогда. Так его и вправду не было. Где у нас салфетки?..

– О чём задумался, тьма-Тимофеич? – Анита целует счетовода в могучий бицепс.

– Это, так сказать, Смерть? – Сапогов обводит демоническим взглядом аляповатую готику. – Меня, в принципе, устраивает…

– Ишь ты!.. – похохатывает Макаровна. – Устраивает его, привереду, скажи пожалуйста!..

Мраморно-мускулистая нагота титана делается по-стариковски дряблой, кожа обрастает одеждой; сперва исподнее – синие сатиновые трусы и белая майка, затем рубашка с подсохшими пятнами крови, запылённые штаны, плешивые на пятках носки…

Пока творится обратная метаморфоза, внимательный глаз заметил бы, что зеленоватая медаль в виде кошачьей головы, украшавшая грудь счетовода, и пятно-эполет на плече уменьшились, почти исчезли. «Белое колено» тоже приняло обычный розоватый оттенок…

Вместо собора – полунищая комната, обитель Андрея Тимофеевича последние сорок лет. Пара окон, под потолком рогатая люстра на три плафона: два невредимых, один щербат. По рассохшейся штукатурке криво накопчены пентакли – плоды усердия Андрея Тимофеевича на ранней стадии во-сатанения. Стол завален посудой и поделочным мусором: перья, бумажки, тюбик с клеем, завёрнутая в газету отрубленная петушиная башка – скоро начнёт пованивать, если уже не начала.

На стене Спас Саваофыч с зажмуренными глазами. У шкафа приоткрыта дверца – поблёскивает тусклым стеклом боевая «консервация». На подоконнике чёрный дисковый телефон из допотопного карболита; раньше ветеран связи обитал в общем коридоре, а теперь в отставке, заменён на современную модель с кнопками. Сапогов уволок аппарат к себе из сентиментальных соображений. Это по нему когда-то моложавый Андрей Тимофеевич названивал Сатане…

На скрипучем диване двое: старик да старуха. Сидят рядышком, прислонившись спинами к гобелену на стене. Макаровна сняла передник, осталась в юбке поверх косматых рейтуз и вязаной кофте. Шерстяные толстые носки, не способные скрыть уродливый шишковатый рельеф стоп. Но Андрею Тимофеевичу плевать на шишки. Он же знает, какой может быть ведьма в другом измерении. Одутловатая в бородавках рожа, толстые бесформенные ноги – это маскировочный костюм, но под ним волнительная, страстная Анита.

Для Сапогова вообще событие уникальное. Первый раз в жизни привёл к себе женщину! Понятно, если бы дома куковала Ида Иосифовна или околачивался алкаш Семён, Андрей Тимофеевич сто раз бы подумал, звать ли Макаровну в гости. Но математичка как уползла с утра в поликлинику, так и не возвращалась. А Семён по пьяни загулял, домой заявится в лучшем случае к рассвету. К слову, обидчик в данный момент переживает на квартире у собутыльницы постельный конфуз. Нет в коммуналке докучливых соседей, никто не нарушит уединение влюблённых колдунов.

Андрей Тимофеевич устраивает Макаровне экскурсию по квартире. Вот под этот половик подсовывал порчу на женский орган, сюда сыпал рыбью чешую на импотенцию. Ведьма одобрительно кивает.

Отчаянно волнуясь, приглашает гостью в свою комнатёнку.

Макаровна с любопытством оглядывает холостяцкий угол. Ей всё нравится: размалёванные стены, колдовской беспорядок на столе: сразу видно, Андрей Тимофеевич – натура творческая.

Сапогов, как мальчишка, хвастается «сокровищами».

– Мой гримуар! – и листает кулинарный томик «О вредной и ядовитой пище». – Первые опыты. Суп «Издых», пирог «Квач»…

– Весьма интересно… – не скупится на похвалы Макаровна.

– А вот еженочник! – так Андрей Тимофеевич называет ежедневник. – С колдовскими изобретениями!

Там записано про очки, которые протереть саваном, чтобы видеть покойников, стилос из прогоревшей щепки от могильного креста, что если просидеть над мёртвой тушей тринадцать часов, тринадцать минут и тринадцать секунд, то откроется магическая воронка в Запретное измерение, Тайный Город…

Макаровна, не углубляясь, даёт дельный совет:

– Непорядок, Тимофеич! Нельзя, чтоб записи посторонний мог прочесть!

– Я никому и не показываю, – успокаивает Сапогов. – Только вам!

– Само собой! Но я про другое! Настрой книжки на невидимое чтение!

– Это как? – не понимает счетовод.

– Наколдуй, чтоб прочесть можно было только с закрытыми глазами! Или при чёрной свече! А если просто смотреть, будто пустые страницы. Не умеешь? Я покажу как…

Андрей Тимофеевич разворачивает газетный свёрток с петушиной головой:

– Вот, полюбуйтесь! Тот самый чёрный кочеток, которого вы мне посоветовали. С ним и отправил послание Сатане…

– Ага… – кивает Макаровна. – Ты, когда башку ему отсёк, вытер ножик о перья?

– Нет, – удивляется вопросу Сапогов. – Туловище же умчалось в Ад!

– Но башка-то осталась. Об шею вытирать надо было! – наставляет. – А потом говорить: «Сатана-батюшка, вот тебе петушара Божий, ангельский чин, прими свежую кровь!»

Щеголяя колдовским этикетом, Сапогов прижимает ладонь к пупку:

– Без души, дорогая Макаровна! Danke schön за чёрную науку!

– Молодец, быстро схватываешь! – ведьма поощрительно улыбается.

Она изучила жилище счетовода и поняла, что женщин тут отродясь не водилось. Счетовод – не бабник. Макаровне это тоже приятно.

– Вы мне как-то сказали, что заклинания должны быть в рифму. А я вот, когда с Прохоровым сражался, стихами колдовал, и не всё получалось! – консультируется Сапогов. – Почему?

– Не в рифмах дело… – отвечает Макаровна. – Нельзя при ворожбе слова смешно произносить. Может, ты чихнул или носом шмыгнул!..

– Я не шмыгал, а вызывал Псаря Глеба специальным свистом! – подвирает Сапогов.

Успех заклинания заключается именно в правильной вибрации звука. Сто́ит невнятно, картаво или шепеляво произнести хоть один слог, переставить ударение, и таинственная химия слов разрушится…

– Вы ещё сказали, что знаете, как мёртвое тело поднять и управлять им.

Черёд Макаровны смущаться – прихвастнула старая на квартире у Клавы Половинки.

– Тимофеич, ты, когда пионером был, посещал кружок радиолюбителей?

Сапогов школьником Дом Пионеров десятой дорогой обходил.

– Человек, он как громкоговоритель на столбе, – поясняет Макаровна. – Подключайся и болтай, что вздумается. Это колдовство пустячное, я тебя в два счёта обучу. Сколько мы с Гавриловной таких бесноватых по церквям озвучили! – старуха улыбается воспоминаниям. – Визжим, кричим, что в голову взбредёт, а где-то на отчитке наш радиоприёмник в женском обличии орёт благим матом на попа: «Не читай, дурак, акафисты! За сиськи меня лучше хватай!» – и смеётся. Иногда просто лаяли, а потом глумились: «Я особая собака, никто меня не выгонит, я любимая болонка Вельзевула, и звать меня Надежда Осиповна!»

– Здорово! – восхищается Сапогов. – Это и называется «ды́хца»?

– То штука посложней. Вроде детского авиамоделирования – вжик, вжик, и летает игрушка-самолётик куда прикажут… Валерьяныч из подохшей гнилушки вещал. Это при том, что сам, походу, окочурился. Для такого мастерства надо быть некромантом. Он всё ж не даром в главных по городу значился. Но ты не переживай, Тимофеич, тебе, если что, покажут! – Макаровна на эгрегор намекает. – Научат!

– Кто? – не понимает намёка Сапогов.

– Тёмные!

– А что покажут-то?!

– Да кино же!..

Макаровна запамятовала, что можно ещё насылать на жертву управляемый сон-кошмар с собой в главной роли – эдакий «Сомнус Продакшн», где колдун сам себе продюсер, режиссёр, сценарист, актёр и, что немаловажно, гримёр и создатель спецэффектов. Мне удавалось, милая, проникать в твои сны. Ты никогда не заводила разговоры об этом, но я видел по блёсткам ужаса в твоих зрачках, что сомнические мои перформансы достигли цели. В окольных беседах спрашивала, читал ли я опусы Кастанеды, чего больше там, правды или вымысла? А я шутил в рифму: «Недо-маг и практик-недо – Карлос-Недо-Кастанеда»…

Комнату выключили, будто лампочку. Счетовод оказывается в пространстве кинозала. Пахнет пыльными кулисами, мастикой, горячим целлулоидом. Прям над головой окошко кинопроектора. Оттуда клубится свет. Макаровна посмеивается:

– Механика на мыло!..

До самого экрана пустые ряды кресел. Внизу силуэт одинокого зрителя. Фигурка оглядывается на крик – детское бледное личико…

– Да это костяной мальчишка! – возмущается Сапогов. – И сюда пробрался, наглец!..

Вспыхнул экран. Мелькает весёлая анимационная заставка. Чёрный палец пританцовывает, кланяется, даже грозит кому-то под задорный лилипутский фальцет:

Очевидно, это юмористический киножурнал, сродни «Фитилю» или «Ералашу». Такие частенько крутят в начале сеанса.

Сюжет снят в любительской манере на 8-миллиметровую киноплёнку, в которой нет звуковой дорожки. Чёрно-белую семейную хронику озвучивают женские окающие голоса.

– Мы догадывались, что отец занимался колдовством… – начинает первая.

– По вечерам он сворачивал в зале ковёр, рисовал на полу углём какие-то знаки, зажигал свечи, – подхватывает вторая. – Тогда с чердака доносилось пение, напоминающее плач, и нам делалось жутко…

– Однажды я нашла наволочку, а в ней кусок засохшей кожи с длинными волосами, кости, похожие на человеческие, и тетрадка на непонятном языке. Жутью веяло от этих вещей…

– Когда отец напивался, прижимал меня и сестру и хвастался, что до конца не умрёт.

– Мы спрашивали: «И где ты будешь после смерти?» – а он отвечал: «В Аду на шестом этаже!»

На экране надпись: «Прошло 10 лет».

– В гробу отец лежал с одним приоткрытым глазом! – произносит первая сестра.

– А когда я подошла попрощаться, – продолжает вторая, – у него открылся второй глаз!

Панорама: кладбище, две женщины, могильщики, опускающие под землю гроб.

– На девять дней нам приснилась комнатка! Как погреб или подвал…

– Окно зарешеченное, – подхватывает вторая. – Деревянная скамья, и на ней гроб с отцом.

– Лицо сытое, масляное, будто ел жирное мясо.

– Мы спрашиваем: «Ты в Аду на шестом этаже?»

– А его как начало корёжить!..

В гробу не человек, а вязкий мазут. На его маслянисто-чёрной поверхности выдувается огромный пузырь в виде черепа: «Я пытался обмануть Сатану, и меня никуда не приняли!»

Фальцет поёт: «Пара-па-ба – пам!» – и издевательский свист.

По закату невообразимой красоты бегут титры, вплывает звук синтезатора а-ля Pink Floyd или Артемьев «Сибириада».

И явится тому Необозримое без места и границ. Сперва охватит его великая радость продолжения личного бытия, а затем придёт беспокойство, что утрачено что-то важное. Сядет вспоминать что, и не вспомнит. Ни Бога, ни Диавола, ни Рая, ни Ада, одна Обыденность, что окружала при жизни. Запретный Город. Никого и Ничего. Ни птицы, ни зверя. Даже малой мошки не найти. Ибо только обладателю бессмертной души доступно Инобытие, да и то персональное. Захочешь идти и будешь вечность шагать по пустынным улицам. Пожелаешь вернуться в начало пути – вот оно! Затоскуешь по родне и друзьям – подойди к любому окну и увидишь близких. Расположились за столом, говорят, смеются, плачут или ругаются. Стучать и кричать бесполезно – не услышат, ибо в другом мире. Вот еда, набивай утробу. Вино – пей, веселись. Одна печаль – ни жажды, ни голода. Пища не насытит, хмель в голову не ударит, табак не накурит. Пожелаешь день – выглянет солнце, захочешь ночь – стемнеет и зажгутся фонари и далёкие огни многоэтажек. Наскучит мираж, мысли довольно, чтобы обесточить все дома – да канут они во мраке! А вот вздумаешь умереть – не умрёшь, потому что всё мертво и нет перехода. Здесь ведь и заснуть не получится; бессонница – кузина бессмертия, насильственное бодрствование плоти…

Заурядная панелька, серая девятиэтажка. Но это только снаружи, а внутри грандиозный собор – колонны, статуи и гобелены. Под соплами орга́на раскинулось пышное ложе. Он – как титан Арно Брекера, она – вылитая Анита Экберг, белокурая валькирия. Спрячься за колонной, чтобы не мешать им, не нарушай чужого уединения, просто гляди, как когда-то зачарованно внимал содержимому потайных кассет VHS, что стыдливо прятали на антресолях родители.

Змий титана огромен. Раблезианские размеры, впрочем, не мешают ловкой Аните обхаживать Змия трепещущим языком. То ли она заглатывает, то ли Змий сам проникает в неё, а затем поднимает в воздух. Анита воспаряет над простынями и подушками. Змий швыряет её в разные стороны, кружит, точно на карусели, обвивает, душит – порнографический Лаокоон! Орга́н выдувает третью сюиту Баха, грохочут античные громы, полыхают зигзагами молнии. Плещет на мраморный пол змиево семя, белое, густое, как пожарная пена…

– Я такого ещё никогда не делала… – стыдливо признаётся счетоводу Макаровна.

– Я, собственно, тоже… – краснеет Сапогов. – Кто б мог подумать, что в Смерти так волнительно…

– Чудной ты, Тимофеич… – ластится ведьма. – И как же ты себе Смерть-то представлял?

– Фигура в чёрном балахоне и с косой, – отшучивается счетовод. – Чик лезвием – и всё, на тот свет.

А Макаровна серьёзна:

– Ты про Самость щас говоришь. Это только одна ипостась. А кроме неё ещё три.

– Какие же?

– Смерть, Тимофеич, – поучает ведьма, – кроме прочего Сила, Закон и Чертог. Едина в четырёх лицах. Не Троица, а именно Четверица. Сатаниэль почему хотел к Богу, Сыну и Духу примазаться? Чтоб у них тоже была Четверица. Это он Смерти подражать хотел, но Бог его разжаловал и с небес выкинул, а дальше как было, ты знаешь. Сатаниэль верно чувствовал, что Троица несовершенна, как табурет на трёх ножках, – хоть и стоит, да шаток! Но вот сути Четверицы Люцифер не понимал! Четверицу из Троицы не слепить!

– Почему? – вежливо интересуется Сапогов.

– Тебе правда интересно?

– Ну разумеется! Мне надо досконально всё понимать! Чтобы, как в должность Сатаны вступлю, не совершать ошибок моих незадачливых предшественников.

– Я, Тимофеич, когда помоложе была, работала на птицефабрике. Там кур держали по четыре в клетке. Но если одна издыхала, то яйценоскость Троицы резко падала. И знаешь что? К оставшимся курам нельзя было новенькую подсадить – насмерть бы заклевали! Троица непримиримая! Подохла кура – надо заново всех рассаживать, чтоб в клетке оказались четыре незнакомки.

– В каждом деле свои тонкости… – счетовод украдкой заглядывает под рубаху; «эполета» почти не видать, слился с кожей.

– Чего маешься, Тимофеич? – косится ведьма.

Счетоводу неохота озвучивать мрачные подозрения, поэтому спрашивает о другом:

– Уточнить хотел. Мы точно были в Смерти?

– В одном из Чертогов. Их у Матушки много. Я ж давеча рассказывала про «несъедобных» и Вечный Зоб, а ты всё талдычил, что за Сатану! – ведьма улыбается. – Вот нашёл его, и что?! Лежит в захудалой комнатёнке на весь свет разобиженный, а на Тимофеича нашего больше всех!

– Это почему?! – злится Сапогов.

– Палец кто зажулил?! Вот и оставили тебя без пятен и рогов! – ничто не укрылось от Макаровны.

– Есть рога! – с обидой восклицает Андрей Тимофеевич. – Вы посветите настольной лампой, а я возле стены встану, – и порывается подняться.

– Ой, лень! – добродушно ворчит Макаровна. – Разморило…

– Я же не торговаться приходил, а договориться! – Сапогов до боли ударяет себя в грудь. – Я заслужил! Я один-единственный, кому удалось палец этот чёртов добыть!..

– И что по факту выгадал? – итожит старуха. – Матёрого врага нажил! Повезло ещё, что он поломанный!

Ведьма не в курсе, что Сапогов по факту никакого договора с Сатаной не заключал, кровью не расписывался. Поэтому и удивительно, что строптивого счетовода до сих пор не наказали. Значит, не так просто с белобрысым Тимофеичем, он особенный! Да и в любовных шалостях не промах.

– Ещё не вечер! – отчаянно хорохорится Сапогов. – Вот поем вермишели и тотчас отрыгну сатанограмму! И там всё будет чёрным по белому прописано: «Назначаем такого-то под номером 40/108 исполняющим обязанности Сатаны»! Никуда не денется, голубчик! Пальчик-то у меня!.. – и грозит слепому Саваофу, будто тот виноват в непомерной гордыне Андрея Тимофеевича.

Макаровна задумчиво изучает замызганное оконное стекло, в котором бликует полумесяц; точно новогодний, вырезанный из фольги.

– А если не будет сатанограммы, тогда что? – спрашивает.

– Не за минуту решается! – не сдаётся счетовод. – Это ж вопрос высочайшего уровня! Диавол наверняка в Аду совещание проводит.

– Назначат тебя Сатаной. Что делать будешь?

Румянец ударяет Сапогову в скулы, он принимает горделивую позу:

– Первым делом дисциплину налажу! Прежний Сатана бардак развёл на Земле. А я уже всё придумал. Надо, чтоб армию напоминало!

– Это как? – Макаровна улыбается воинственному пылу счетовода.

– Вот, допустим, пара ведьм рядом обитают и на одной скамейке сидят. Значит, минимальная воинско-колдовская единица – «скамейка». Две «скамейки» – «подъезд». Три «подъезда» – «дом», четыре «дома» – «микрорайон» и так далее. Так на город, глядишь, наберётся дивизия женской и мужской нечисти.

– Ишь ты! – смеётся Макаровна. – Организатор выискался!

– Звания введу и колдовские отличия – погоны или лычки. И все будут отчёты слать о проделанной работе! Связь опять-таки никуда не годится! Обяжу разводить чёрных петухов, чтоб имелся всегда под рукой посланник Сатане. И прикажу перекрёстки тройные сооружать по всему городу!..

Каким же занудным бюрократом оказался Андрей Тимофеевич! К слову, срочную службу он не проходил – плоскостопие выручило.

– Что скажете? – с волнением интересуется Сапогов.

– А я что буду делать при тебе, Тимофеич? – заигрывает ведьма.

Сапогов понимает щекотливость момента, но отвечает без лукавства:

– Вас назначу своей секретаршей!

– Ах, вот как?! – притворно обижается Макаровна. – Не женишься, значит?!

– Сатана не может вступить в брак… – неуверенно отвечает счетовод.

– Раз ты такой стратег… – старуха окунает бородавчатые ноздри в носовой платок и шумно сморкается, – то продумал наверняка и пути отступления? Если вместо Сатаны тебя сделают козлом отпущения?

– Это что значит?!

– А наказывать придут!

– Кто ж придёт?! – язвит счетовод. – ОБХСС?

– Не-а, Тимофеич. Черти из Ада…

Сапогов сперва хмурится, затем произносит обречённо:

– В Запретное улизну! Добуду мёртвую тушу, в комнате с ней запрусь, просижу рядом тринадцать часов, тринадцать минут и тринадцать секунд, пока не откроется воронка, и поминай как звали – уйду в Запретное! Ищи-свищи!

– Я вот что думаю… – ведьма глядит с нежностью и жалостью. – Будем мы из тебя, Тимофеич, пока не поздно, «несъедобного» делать! Давай-ка чуток отдохнём, а после на кладбище двинем. Самое время одному зарвавшемуся пенсионеру, – ерошит седины Сапогова, – Матушке Смерти поклониться!

– Не собираюсь я никому кланяться! – артачится Андрей Тимофеевич.

– Как скажешь, – соглашается Макаровна. – Мне компанию составь. Я из-за тебя теперь пострадавшая.

– Да неужели?! – Сапогов поджимает тонкие губы; ревниво думает, что Макаровна заскучала по Гавриловне и Прохорову.

– Псы дружка твоего косоглазого, понимаешь, оставили меня без бесов! – возмущается ведьма. – Всех шестерых погрызли, сволочи: Гришку, Гриньку, Гошку, Гуньку, Генку и Герку!

– Это у Дома культуры?

– А где ж ещё! Бесятки меня до последнего защищали и, видать, сгибли.

– Я ж приказал Псарю Глебу, чтоб тебя не трогали! – хмурит брови Сапогов. – Непорядок! Я с ним поговорю!

– Тимофеич, ты псам не хозяин! – остужает Макаровна. – Да и ему не начальство. Он сам по себе – Псарь. А без охранных бесов защита моя прохудилась!

– Может, с утра? – нервничает Сапогов. – Сатанограмма может в любой момент… – и с надеждой косится на телефон.

Не важно, что отключён, для Сатаны это не помеха! Счетовод нутром чует, что не зря сберёг его, – ещё сослужит службу…

Резкий дребезжащий звонок! Подскакивает, как живая, трубка! Вот оно!

Сапогов содрогается всем туловищем, срывается с дивана, двинув от избыточной прыти Макаровну локтем.

– Хулиган!.. – весело охает старуха.

– Я же говорил, что позвонят! А вы не верили!.. Алё! Алё!.. – визгливо кричит Андрей Тимофеевич, прижимая трубку к уху. – Сапогов на проводе! Номер 40/108!..

Из чёрной лейки динамика не просачивается ни звука. Нижняя ребристая часть кисло пахнет разговорами двадцатилетней давности и пылью…

Быть такого не может. Или не соединилось? Сапогов кладёт трубку на место и замирает в стойке, как охотничий пёс…

Далёко-далеко, где-то на окраине мира звенит трамвай.

– Дзы-ынь! – доносится с дивана. – Дзы-ынь!

Сапогов поворачивается с перекошенным от гнева лицом.

– Тимофеич! – ведьма хохочет. – Ну прости, не удержалась я!..

– Это! Что! Такое! Было?! Шутки надо мной вздумали шутить?!

Подняв над головой телефон, как неандерталец булыжник, счетовод надвигается. Вид его и страшен, и комичен.

– Да оморочка же! – нежно отвечает соблазнительная Анита. – Хочешь научу? Ну не злись, сладкий мой!

Андрей Тимофеевич, ты же интересовался всяческими магическими штучками. Оморочка сродни гипнозу. Наводи морок на жертву и делай что хочешь. Думает человек, что пришёл в сберкассу и деньги на счёт кладёт, а на деле просто вручает купюры проходимцу. Или, допустим, страстно целуешь прелестное юное личико, а в реальности бородавчатую рожу колдуньи. Включи мозги, Андрей Тимофеевич! Облик Аниты тоже обманка!

Ведёт себя Сапогов словно ребёнок – обижается по пустякам. Реально не понимает, как ему повезло, что Макаровна на него, что говорится, запала. Могла бы старого дурня в дугу согнуть, а вместо этого пытается помочь. Рога-то с пятнами, похоже, действительно тю-тю. Даже эгрегор на это недвусмысленно намекал – не плутуй с Сатаной!

– Пойдём, Тимофеич! – ласково подбивает Макаровна. – Мне бесов поищем, а тебе мертвяков.

– Каких ещё мертвяков?! – ворчит.

– Соимённых. Кое-кому щас помощники ох как не помешают!

Дело говорит ведьма. Псарь Глеб – это, конечно, приятель и союзник, но перед любой магической агрессией «разжалованный» Сапогов беспомощен. Требуется опека потусторонних сил.

– Не слыхал о покойницкой защите? Не в обиду, Тимофеич, ты вообще мало чего знаешь. Личные охранители, и чтоб все как один – Андреи. Им сна не нужно, отдыха. Будут вахту нести круглосуточно. Важно, чтоб были среди них висельник, утопленник, погибший в огне, от ножа, от пули, яда. Неплох и раковый мертвяк, щас онкология лютует – мама не горюй!..

Сапогову это понятно. Через него частенько проходили бумаги из Госстраха от несчастных случаев.

– Во-от! А у тебя будут Андреи от всех видов смерти, и лучшей гвардии не сыскать!

– Но как подноготную-то вызнать?! – спрашивает Сапогов. – На плите надгробной правды не напишут, там только «Дорогому мужу, отцу или сыночку».

– Сам спроси напрямую, от чего тот помер! – успокаивает Макаровна. – Не боись, они разговорчивые! И неприхотливые. Им внимание нужно и память. Они потом через тебя с живыми якшаться будут. Для них это наивысшая радость.

Сапогов косится на часы:

– Половина одиннадцатого. Давайте отложим до утра.

– Бесовское время – ночное. С полуночи до трёх. Мы как раз на кладбище доберёмся. Заодно поучу, как правильно делишки проворачивать, чтоб паразитов не нахвататься. Ты ж, небось, без откупа с могил землю таскал!

– Не нужен мне ни откуп, ни заступ с кайлом! – гордо демонстрирует невежество Андрей Тимофеевич. – Небось ещё будете меня заставлять вашей Смерти кланяться!

– Башка не отвалится, Тимофеич! И скажи при этом: «Смертушка-Хозяюшка, Владычица Жити-Нежити, Матерь Червей, Повелительница могил, всем Ты владеешь и управляешь, на путь истинный направляешь, Тебя сам Диавол-Сатана уважает, а Бог боится!»

– Так уж и боится?!

– Не я слова придумала, – сухо отвечает Макаровна. – Но Смерть постарше Саваофа будет! Запоминай лучше! «Не тебе меня пожрать, Бог! С хлебом-маслом! Перцем-солью! Не тебе меня пожрать, Сатана! С луком-салом, с маком-лавром! Язык! Ключ! Замок! Истинно говорю!» – главная молитва Несъедобного, вроде «Отче наш».

Сапогов садится за стол, придвигает кастрюлю с вермишелью. Разогревать лень. Без аппетита ковыряет вилкой, жуёт, запивая слипшееся тесто холодным чаем.

– Проголодался? – щурится Макаровна. – Или надеешься сатанограмму отрыгнуть?

Сапогову стыдно признаться, что ведьма в который раз права.

Спохватывается:

– Не хотите ли вермишели?

– Ой, нет! – Макаровна полушутя хлопает себя по бокам. – Я ж на диете!

– Может, чайку? – Андрей Тимофеевич оставляет кастрюлю. –  Вот вы сказали, что ваших бесов звали Гошка и Гришка, Герка… Как бесы могут зваться человеческими именами?

– Погостники под мертвяков маскируются. И не имена это, а клички. Церковные бесы иначе себя называют. Новма, Сорилк или Сатсоноки.

– Что за абракадабра?

– А догадайся, Тимофеич! Нет?! «Амвон», «Клирос», «Иконостас» – только наоборот!

– Остроумно!.. – хмыкает счетовод. – Снова будете помощников на букву «Г» искать?

– Да хоть на «С»: Сашка, Серёжка, Сёмка, Славка, Сенька, Стёпка! Поглядим, кто откликнется…

– А чего их шестеро, а не пять или восемь?

– Погостники – сила шестиотрядная! А вот Андреев тебе набирать можно сколько угодно. Хоть дюжину! Утром поищем, мертвяк не бес, ночью спит.

Так они, милая моя, коротают время – гневят Всевышнего, тешат нечисть. И вместе им непринуждённо и хорошо, как и нам было с тобой когда-то…

Андрея Тимофеевича сатанограммой так и не вырвало. Напрасно давился вермишелью.

– Продуктовые закрыты!.. – вздыхает Макаровна. – Без подарочков на кладбище соваться нельзя. От твоих соседушек, может, чем разживёмся полезным?

– А что нужно?

– Шоколад, мясцо, алкоголь… А лучше прочего золотишко! – хихикает на последнем слове Макаровна, потому что не очень верит, что выгорит с драгоценностями.

– Давайте проверим, что есть! – решительно кивает Сапогов.

У соседа Семёна всегда заначка в шкафчике. В этот раз «Пшеничная».

– Ну, так себе, – оценивает Макаровна. – Лучше б коньяк.

Увы, Семён не жалует благородный алкоголь, лишь дешёвое пойло. Но мертвякам и такое сойдёт.

У Иды Иосифовны холодильник на висячем замке – специально приглашала слесаря, чтоб приладил. Но открыть похожий на сейф «Зил» несложно. Сапогов подглядел, куда Ида Иосифовна прячет ключик, – в упаковку с овсянкой. Улов солидный: коробка конфет «Птичье молоко», шпроты и полкило свежайшей телячьей печёнки.

– В самый раз! – одобряет Макаровна. – Давай, Тимофеич, для комплекта ещё петушиную голову с твоего стола добавим. Она – ценный подарок, такой можно и Хозяину в качестве закупа. И Хозяйка тоже оценит! – Макаровна предпочитает так величать коллективный покойницкий Разум.

– Стоп, стоп! Это кто такие?! – таращит глаза Сапогов. – Дирекция, что ли, кладбищенская? И что такое закуп?

Ничегошеньки не знает Андрей Тимофеевич! Даже мелюзга Костя подкован лучше! Но мальчишке во сне эгрегор провёл подробнейший ликбез:

Теперь и Сапогов в курсе про Крестового. В стихах всегда глубже материал усваивается. А остальное Макаровна расскажет.

– Помнишь комедию «Бриллиантовая рука»? – балагурит Макаровна, пока Сапогов со стамеской осваивает профессию взломщика – вскрывает дверь в комнату Иды Иосифовны. – Как там бандюк наставлял своего напарника: «Дитям мороженое, бабе цветы». А тут Хозяину – закуп, бесам, чертям и мертвякам – откуп.

Если перевести профессиональные арготизмы на человеческий лад, то «закуп» – подношение, предоплата Старшим Тёмным за разрешение поколдовать или разжиться полезным артефактом.

– То есть сперва закуп кладбищенскому начальству… – скрипит стамеской Андрей Тимофеевич.

Ему вспоминается поговорка бывшего шефа Лысака: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи». Впрочем, разлучник и «похититель» Лизаньки не карты имел в виду, а бюрократическое ясновидение: как угодить секретарю в горкоме и стать инструктором отдела.

– А откуп что такое?

За всё надо платить, Андрей Тимофеевич! Причём щедро. Чтоб не вздумали Тёмные тобой подкормиться. Это в давние времена, когда бедный человек последнее от себя отрывал, хватало горбушки с мёдом или куска сала на перекрёсток или могилку. Но нечисть, она ведь не дура! Теперь требухой и медяками не отделаешься! Пришёл с просьбой, башляй по-настоящему ценным! Хоть облигациями или ваучером.

– Крак!.. – точно чеховский неумёха-фельдшер с хрустом выломал дьячку зуб; это Андрей Тимофеевич вскрыл замок.

Сапогов был уверен, что математичка живёт как миллионерша. А там всё скромно оказалось. Горка с хрусталём и советским фарфором, комод, этажерка, кровать. Из смешного – облезлое чучело медвежонка да фотопортреты молодой Иды Иосифовны – горбоносые профили. Поди думала, что красавица, грузинская княжна…

В сандаловой шкатулочке немудрёные украшения: пара-тройка колец, одно обручальное, три кулона на цепочках. Янтарная брошь, бусы из посеревшего жемчуга.

– Ссыпай сюда! – командует Макаровна и оттопыривает карман передника.

Как и было сказано, колдуны да уголовники – одна порода. А Сапогов даже не понял, что совершил кражу. Но объективно математичке украшения не пригодятся, жить осталось всего ничего.

Что не уместилось на брюхе, Макаровна сложила в хозяйственную сумку Иды Иосифовны. И напоследок умыкнула ещё пуховую шаль – ночи зябкие.

За час до полуночи старики покидают квартиру. Догадываются ли, что не вернутся туда больше?..

Безымянный во внутреннем кармане пиджака. На случай разбойного нападения прислужников Сатаны у Андрея Тимофеевича за поясом молоток. Псарь Глеб выручал трижды, но Сапогов понимает, что тайный свист на самом-то деле не освоен, спасали случайности. Если не повезёт, отбиваться придётся самостоятельно. И Сатана не поможет, а скорее напакостит. А так хоть молоток будет: «Прочен молот, вражеский череп расколот! Нима!..»

Шуршание колёс по асфальту. Уличную темень пронзают фары запоздалого троллейбуса.

– Чёрт рогатый!.. – плюётся Сапогов вслед укатившему транспорту.

Впереди, в сотне метров, остановка. Троллейбус подпрыгивает на ухабе, слетают, искря, штанги. Из кабины неторопливый, как кисель, вытекает водитель – наладить электричество.

– Может, подъедем чуток, Тимофеич! – кряхтит Макаровна. – Ноженьки не держат…

Колдуны на старческих скоростях семенят к троллейбусу – пока ставят упавшие штанги. Успели!

В полутёмном салоне кроме Сапогова с Макаровной ещё два пассажира – мужчина и ребёнок.

Старики шумно уселись, пружинное кресло заскрипело под тучностью Макаровны. Те, что спереди, оглянулись. На мужчине плащ голубиного цвета и шляпа. Усатое доброе лицо исполнено грусти. Ребёнок странно одет, точно на улице не конец сентября, а зимняя стужа. Лицо замотано шарфом, словно забинтовано, из-под вязаной шапочки лишь глазёнки блестят. Непонятно кто, мальчик или девочка. Отвернулся и прижался к отцу.

Колдуны сопят, как загнанные собаки. Тяжело далась пробежка.

– Хоть пару остановок проедем… – пыхтит Макаровна. – А там и пешком недалеко…

Отдышались. В наступившей тишине колокольчиком звенит детский голосок:

– Папа, я так счастлив, что ты наконец-то забрал меня домой!

Отец обнимает закутанного:

– Это ещё не дом, дружище. Мы едем в гости к одной хорошей женщине, её зовут Маргарита Цимбалюк. Она приютит нас у себя до утра…

Сапогов готов поклясться, что голос мужчины ему знаком. Только раньше в нём звучали нотки государственного оптимизма, а сейчас еле сдерживаемые рыдания.

– А откуда ты знаешь эту тётеньку? – спрашивает ребёнок. – И почему решил, что она хорошая?

– Я не знаком с ней лично, малыш. Но она часто шлёт мне письма. Поэтому у меня её адрес. Уверен, Маргарита нам будет рада!

– А что она пишет?

– Рассказывает о своих удивительных снах…

– Это же чудесно! – радуется закутанный. – У тебя с собой её письмо? Прочти что-нибудь! Ну пожалуйста!

Мужчина шелестит листами, читает с выражением, как артист:

– Дорогой Леонид Игоревич! Пишет вам Маргарита Цимбалюк, мать двоих детей. А ещё мне приснилось, будто за дверью моего комода параллельный мир, в котором мы с вами работаем на Гитлера. Бродим ночными кварталами, и вы учите меня искусству владения ножом. Затем приводите в тайную контору, где спрятались бездарные армянские киношники. Протягиваете мне огромный тесак и говорите, что я могу отказаться, но, если соглашусь, вы будете меня дальше учить. Я понимаю, что это предназначение и миссия. Вы проявили себя настоящим асом. Показали, в какое место зарезать, чтобы они сразу умерли. Я осознала, что моя жизнь теперь зависит от того, насколько прилежно я буду учиться у вас. И мы ходили и искали. Вы делились мастерством. Столько сюжетов, столько убийств, мы перекололи тьму народу, взрослых и детей. Остался в люльке только Павлик Морозов нами не тронут, потому что еврей. Вы водили чёрную «Победу», которая не только ездила, но ещё плавала по воде и летала по воздуху! Мы возвращались с очередного задания, машина взлетела, и я подумала с восторгом: «У нас одна тайна на двоих, одно служение!» А вы засмеялись, достали из кармана чёрные усики и приклеили себе на губу. И я поняла, что вы и есть настоящий Гитлер…

– Не спи, Тимофеич, – Макаровна толкает в бок задремавшего счетовода. – Пора!..

Сапогов вздрагивает, поднимается. Колдуны выходят в ночь, и за ними закрываются перепончатые, как крылья нетопыря, двери.

В троллейбусе только двое. Ребёнок спрашивает:

– Папа, ты разглядел этих людей, которые сейчас вышли?

«Поразительной красоты пара, – проносится в голове под шляпой. – Как же звали актрису из „Сладкой жизни“? Та, что плескалась в фонтане? Аманда… Саманта… Забыл… Мужчина не хуже Жана Маре, разве нос чуть длинноват и какая-то противоестественная блондинистость».

– Тебе они тоже понравились, дружище?

– Они меня испугали… Мерзкая старуха и злобный седой дед! Как два волшебника из сказки о потерянном времени…

Старики под ручку бредут к кладбищу. Дорожные фонари, точно луны потусторонней галактики, освещают путь. В чернильных небесах чёркают факсимиле летучие мыши. Фосфоресцирующими каплями мерцают светляки. Хотя откуда им взяться в конце сентября? Это тлен зажёг для влюблённой парочки свои лампадки. Ночная бабочка коснулась трепещущим крылом щеки Сапогова – бражник мёртвая голова, и что-то былое, страстное заныло под рёбрами счетовода, быть может, судорога непроданной души.

Макаровна, разумеется, без понятия, что тихий советский некрополь с полудня поражён опаснейшим недугом – неупокоенностью. Виновники оккультной «катастрофы» – Костя и Божье Ничто, их эгоизм, легкомысленность и безответственность. После встречи с расхитителями могилы Натана Абрамовича Тыкальщика мертвяк-утилит Линда-Барбара Муртян, зацикленная на замужестве и материнстве, переродилась из безвредной оболочки в нежить четвёртой стадии, создав гнилостный метастаз в кладбищенском Разуме. Товарищу Коменданту, что опрометчиво дал Косте добро на работу, вскоре не поздоровится.

Впрочем, прошло всего полдня, процесс перерождения занимает какое-то время, но, если не принять срочных мер, кладбище за месяц выродится в геопатогенную язву. Хорошо от этого не будет никому, в том числе и колдунам. Неупокоенное кладбище опасно непредсказуемостью. Обряды, порчи, проклятия, всяческие привороты-отвороты, сделанные по колдовскому канону, пойдут самым непредсказуемым образом и далеко не всегда в нужную сторону. Правила этикета, техника безопасности, действенные для «здорового» кладбища, на неупокоенном – пустой звук. Крестового начальства и мертвецкого закона больше не существует. Лишь гнилой неуправляемый астрал.

До появления Кости и Божьего Ничто на кладбище царил мёртвый штиль. Сейчас же по покойницкой глади пошла рябь – день-другой, и кладбище «заштормит».

Макаровна – ведьма опытная. В иной ситуации наверняка почуяла бы неладное. Однако близость мужчины, который небезразличен, притупляет бдительность. Да и кладбище проверенное, надёжное. Всё там раньше удавалось.

Сатане ведомо, о чём раздумалась старуха, но обычно хмурая и отёчная рожа Макаровны светится бабьим счастьем. Похоже, и впрямь возомнила себя невестой! Недавний троллейбус видится ей чуть ли не свадебной «Волгой». Тут бы сгодилось и колченогое потомство Малежика, пластиковый пупс на бампере, разноцветные ленты да магнитола: «А у лили лилигномика скверная геномика!»…

– Вы что-то сказали? – склоняется Сапогов. – Я не расслышал.

– Не-а!.. – Макаровна улыбается мыслям. – Пою…

– Ясно… – не особо верит Сапогов. – Я думал, может, колдуете уже…

Центральную калитку Макаровна игнорирует, у неё тайная лазейка. Туда и ведёт счетовода. Место выбрано не наобум. Как и полагается, ведьма обходила кладбище по часовой стрелке, то бишь слева, отсчитывая сто крестов от калитки. Советские некрополи на кресты бедноваты, так что личный вход Макаровны на задворках.

Идут, спотыкаясь. Фосфоресцирующий тлен – это, конечно, прекрасно и романтично, но точно не помешал бы карманный фонарик. Однако ж доковыляли кое-как, окна дальних многоэтажек в помощь и фары ночных машин.

Забор обвалился, провал зарос беспородным кустарником и горбатыми низкими деревцами, словно бы воспитанными кустами на низкорослый лад. Свод веток образовал подобие шалаша.

Укрылись, и вовсе сделалось темно. Чиркает спичка, оживает огонёк толстой узловатой свечи – сразу понятно, что рукотворная. Чёрная! Андрей Тимофеевич сам такие мастерил.

Деревца шишковаты, трухлявы. Макаровна вставляет свечу в отверстие, которое и дуплом-то не назовёшь. Впрочем, диаметр в самый раз, не хуже подсвечника. Примечательно другое – свеча одна, а свету от неё будто целое паникадило!

А Макаровна снова удивляет. Достаёт из сумки полотенце.

– Это ж моё, кухонное! – признаёт Сапогов собственную утварь. – Вы что же, без спроса взяли?!

– Смотри и учись! – перебивает Макаровна. – Мы с тобой не на прогулку вышли! Сам понимаешь, куда идём! Мало на кладбище зайти. Оттуда ещё слинять без последствий надо. Слыхал поговорку: «Вход в блатную компанию рубль, а выход – червонец!»

Сапогов – товарищ не колдовской и не воровской. Фраер во всём, просто везучий.

– Вот гляди, я полотенце к ветке привязываю и на узел наговариваю: «Какой пришла, такой уйду!» Повторяй!..

– Какой пришла… тьфу! Каким пришёл, таким уйду!..

– Не плюйся! Теперь утрись свободным концом, будто умылся!

– Это ещё зачем?! – ворчит Сапогов. – Театр какой-то!

– Делай что велят! – сдерживая улыбку, хмурится Макаровна.

После Андрея Тимофеевича ведьма совершает то же самое, бормоча что-то.

– Как вернёмся, следует узел развязать да сказать: «Моё при мне! Чужое в могильной земле!»

– А я другой вариант знаю! – умничает Сапогов. – Надо говорить: «Кто за мной увязался, там и остался!»

Это он на майдане подслушал, как кладбищенских паразитов не нахвататься, и теперь строит из себя великого чернокнижника.

Макаровне впору бы вспылить, но, однако ж, терпеливо разъясняет:

– Тимофеич! Мы зачем на кладбище идём? Мне бесов, а тебе мертвяков искать! Ну скажешь ты «там и остался» – и вся работа насмарку! Разбегутся твои Андреи по могилам! Для того и защитная науза на полотенце. Лишнее не прицепится, а нужное останется!

– Я слышал ещё, что, когда уходишь с кладбища, нельзя оглядываться! Рассказывали на майдане, начинающая колдунья схитрила, достала пудреницу, а сама в зеркальце высматривала, что за спиной. И такое увидела, что у неё навсегда морду покорёжило!

– Мне бы у тебя поучиться не помешало, Тимофеич! – иронизирует Макаровна.

– Можем идти? – топчется Сапогов. – Всё ж зябко на одном месте стоять!

Старуха поднимает указательный палец, призывая к вниманию:

– С полотенцем, Тимофеич, серьёзная история. Мы теперь с тобой в сцепке намертво. Смекаешь, о чём я?

Сапогов поднимает бровь:

– Поясните…

– Как скалолазы! Вместе на кладбище зайдём, вместе и покинем. Ни на шаг от меня не отходи! Слушай, что говорю, и не спорь, а то враз по шее огребёшь!

Ведьма, кстати, схитрила, не уточнила, насколько они «повязаны». Подумала, Сапогов и так весь на нервах, хоть и старается не подавать виду; ещё решит, дурашка, что охомутали, испугается, как все мужики. Ведь реально втюрилась старая; пока наузу вязала, бормотала заклинание-экспромт:

– Теперь можно идти?

– Не спеши!.. – Макаровна протягивает счетоводу что-то мелкое.

Сапогов подносит к носу предмет. Крошечная ложечка, такой только соль зачерпывать или какие-то специи. Вся в мелких трещинках. Судя по весу, фарфоровая.

На самом деле костяная. Макаровна благоразумно умалчивает, что материал кости – человеческий.

– И что дальше? – недоумевает Сапогов.

– Клади ложку в рот.

– Новости! – морщится Андрей Тимофеевич. – Она чистая хоть?

Ответом хохоток Макаровны:

– Стерильная! Суй, не бойся!

Сапогов протирает ложечку и брезгливо закусывает, так что наружу торчит чуть изогнутый черенок. Были бы свидетели – ни за что бы такого не сделал, хотя потешаться некому.

– Гляди на свечу! – приказывает Макаровна.

– Смотрю, и что?..

Ложечка особо не мешает говорить – не более, чем карамель за щекой.

Сосредоточь взгляд, Андрей Тимофеевич, не моргай! Затем медленно переведи фокус на самую верхушку свечи, оплавившийся воск напоминает горные хребты или разрушенную крепостную стену. Как извивается огонёк! Словно обнажённая гибкая плясунья! Вот уже их две, четыре, восемь – целый хоровод! Не отводи глаз!..

– Расплылось всё… – жалуется Сапогов. – Марево оранжевое… И щас точно моргну!

Теперь можно опустить веки. Что видишь?

– Да всё то же самое! – удивлённо восклицает Сапогов. – Будто чёрная свеча!

На исподней стороне век проступил Безымянный. Точно кракен поменял цвета – фиолетовый, синий, пурпурный. Распался на молекулы света. И распахнулся мир с подоблачной птичьей высоты.

Андрей Тимофеевич единожды путешествовал «Аэрофлотом» и запомнил причудливый пейзаж, когда поверхность сшита из зелёных, жёлтых лоскутов, озёра – точно зеркальные осколки, а дома – спичечные коробки. Сапогов мысленно расправляет руки. Это совсем не похоже на детские левитации, от которых дух захватывало. Происходит искусственный полёт в стиле хромакей: равнины, леса и горы проецируются на невидимый экран. Что там врал Сапогов смотрителю Колеса Циркову – «воздухоплаватель», «аэронавт»?! Счетовод безопасно стоит на полу «съёмочной площадки» и понимает: высота и скорость – сущий аттракцион и развлекают единственного зрителя, Андрея Тимофеевича. Пикирует вниз, но вместо удара о землю погружается в неё, как в воду. Не просто земляной бассейн – кладбищенский! Сапогов проносится сквозь слои чернозёма, видит могилы, гробы, тела в разной стадии разложения. Выныривай, Андрей Тимофеевич! Твоё обычное зрение перестроено на колдовское «ви́дение»!

Макаровна – профи интенсивной практики, пресловутого некромимесиса! Чтобы «смертвить» счетовода, выдала костяную ложку, выточенную из покойницкой берцовой кости. По сути, то же самое Божье Ничто предлагал Косте, когда убеждал упрямого мальчишку зажать в зубах пучок могильной травы, стать «закусившим траву» – «ins Grass gebissen». Не случайно у дотошных немцев есть и другое определение мертвеца: «отбросивший ложку» – «Den Lӧffel abgeben». В случае Андрея Тимофеевича вариант получился гибридный – «тот, кто закусил ложку».

Сапогов открывает глаза… Нет ночи! На кладбище подобие пасмурного дня! Видно всё – памятники, оградки, дорожки. Да и захоронения источают дополнительный свет. Мужские могилы, словно рефлектор Минина в кабинете физиотерапии, лучатся густо-синим, женские – желтоватым, детские – бледно-салатовым свечением.

Вместо Макаровны белокурая Анита. На красавице фиолетовая шёлковая накидка с капюшоном (нижнее бельё отсутствует!), бархатные туфельки на каблучке – просто великолепна! Рейтузы, передник, битая молью шаль Иды Иосифовны временно преобразились в дивный наряд, как сказочная тыква в карету. А вот хозяйственная сумка почему-то не видоизменилась. Хотя Макаровна рассчитывала на расшитый жемчугом вместительный ридикюль…

Жаль, Андрей Тимофеевич себя не видит. Не уверен насчёт Жана Маре, как показалось давеча пассажиру троллейбуса, а вот Джулиан Сэндс из «Чернокнижника» Сапогову как родной брат.

– Кланяйся погосту и его обитателям, да пониже! – произносит Анита. – Иначе погонят нас взашей стражи да Хозяин.

– А что говорить-то? – ждёт подсказки Сапогов, затем решается: – Со всем уважением! Без души, как говорится, и большой Danke schӧn!

– Приветствую тебя, Мёртвое Царство-Государство! – Анита приседает в глубоком книксене, затем шепчет счетоводу: – Нужен перекрёсток для закупа.

Сапогову всё в диковинку, он потрясён:

– Как вы это сделали?! Так светло!

– Потом расскажу, – отвечает Макаровна. – Сейчас некогда…

Ведьма недовольна. Плазменное облако над кладбищем искрит, как неисправная проводка, нити, связующие захоронения, не багровые, а бледные, точно обескровленные, многие почернели и выглядят отсохшими. Старуха рассчитывала удивить Сапогова могильной иллюминацией, а вышло всё серенько. Но некогда разбираться, почему перебои с «электричеством».

Вот и перекрёсток. По одну сторону треснувшее надгробие за ржавой оградкой и высохшая осина, по другую – рябина в багреце да покосившийся безымянный крест, а вокруг него рыжий муравейник.

Пойду я не дверями, не воротами, а худой тропой в степь чёрную. А в чёрной степи град чёрный стоит, а в граде чёрный сад, всё травы да цветы, гуляет там зверьё – кот, ворон, барашек и пёс. Вот вам кровушка, вот вам мясушко! Пособите мне, чёрны оборотни, примите дар мой, яко раньше смерть приняли! Закупом сим мясным и кровяным о помощи испрашиваю! В сих словесах великая силушка смертная! Нима!

Анита-Макаровна достаёт из сумки газету с петушиной головой и с поклоном кладёт в центр перекрёстка.

Произносит напевно:

– Целая ж история… – вздыхает Сапогов, провожая глазами свёрток; для старика не просто клюв с гребешком, а оккультный сувенир. – Прям от сердца отрываю!..

Поймав осуждающий взгляд Макаровны, тотчас умолкает и кланяется:

– Без души и Danke schӧn! Примите в дар петушару – ангельский чин и разрешите мёртвых Андреев для службы поискать!

И вдруг кошка! Вспрыгнула на могильную плиту, зашипела, выгнув тощий хребет. Окрас странный, трёхцветный. Вмиг растрепала когтями газету, с урчанием впилась в петушиную башку. Хвать за гребешок – и скрылась в два прыжка. Не Барбара ли Муртян спёрла Хозяйский закуп?!

– Слишком быстро… – хмурит фигурные бровки Анита. – Ладно, пойдём, Тимофеич.

– Уже определились с бесами? На какую букву? – Сапогов расслабился, вынул костяную ложечку изо рта. – На «С»? Сашка, Серёжка, Сенька?

– Пока не решила… – отвечает Макаровна.

Ни знака извне, ни озарения. Зловещая тишина в кладбищенской ауре.

Вот и памятник с выцветшей фотографией – подходящий алтарь для привлечения погостников. Ведьма раскладывает куски печёнки и заклинает магическим дактилем:

Новаторская поэтическая вариация замшелой причитки «Бесовская сила землю месила, ночлега просила, по миру скиталась да за мной увязалась…»

Ждут минут десять. Не отзываются погостники! Где же вы, Венька, Васька, Вовка, Витька, Ванька, Валька? Да хоть Костька, Климка, Кузька, Кириллка, Карпушка, Корнейка?..

Молчит кладбище, сцепило зубы, точно гложет его тупая боль. Знала бы Макаровна, что все погостные бесы, как крысы, ещё вечером сбежали с «тонущего корабля».

– А я могу пока Андреев присматривать? – начинает скучать счетовод.

Практик-традиционалист рекомендовал бы подойти к соимённой могиле, поднести алкоголь, топнуть левой ногой (только эти вибрации доходят до загробного мира) и сказать: «На кладбище-погосте спят-маятся кости! Да поднимется мертвяк Андрей для житья нового, пусть будет он мне слугой верным!..»

– Тимофеич, не гони коней! Ложку изо рта не вынимать! Меня во всём слушать! До трёх ночи – бесовская пора. Потом займёмся твоими мертвяками. Могилы закуклены, ничего ж не увидим!..

Макаровна так для собственного успокоения сказала. При правильном «интенсивном» заходе все захоронения «прозрачны»: кто и какого пола лежит, в какой стадии упокоенности, с информацией, от чего умер. Независимо от времени ночи. А нынче земля словно взбаламученный омут – ни глубины, ни дна не видать.

Может, присутствие счетовода, как чужеродного элемента, внесло свои досадные коррективы, и кладбище ощетинилось, как трёхцветная кошка? Или же третьим лишним оказался Безымянный в кармане сапоговского пиджака – устроил помехи, как магнит под компасом. Появись случайный свидетель, увидел бы, что Макаровна – как значок-переливашка: то красавица в фиолетовой накидке, то старуха. Конкретно барахлит у ведьмы оморочка. И Андрей Тимофеевич «мерцает».

Сбита с толку Макаровна. Это Сапогова всё устраивает. Он же не знает, как должно быть.

И тут посреди кладбищенской тишины:

Удивительно, мелодия и исполнитель выплыли из тишины настолько гармонично, что не вызвали внутреннего толчка или же испуга, – будто произошло что-то вполне ожидаемое: ждали с минуты на минуту гостей, и вот они позвонили в дверь…

С характерным патефонным пощёлкиванием опереточный тенор на пластинке выводит:

Ощущение, что запись довоенная. Уж очень специфичен голосок; такими фистулами пели когда-то про розы парка Чаир и прочие советские нежности.

Ведьма с неудовольствием оглядывает себя. Песня окончательно расколдовала оморочку, Макаровна снова старуха в рейтузах и переднике с ворованной шалью на плечах. Заодно вернулся в исходное состояние и Андрей Тимофеевич, только не заметил этого.

– Что ещё за номер?! – хмурится Макаровна. – Кого черти принесли?!

– Может, коллеги? – предполагает Сапогов, гоняя ложечку, как папиросу. – Тоже пришли за бесами или покойниками?

Счетовод деликатно не комментирует, что Макаровна больше не Анита. Второй раз он видит подругу такой обескураженной и встревоженной. Причём на квартире у Клавы Половинки ведьма держалась лучше.

Поводов для беспокойства у Макаровны предостаточно. Штука в том, что, когда заходишь на кладбище в режиме некромимесиса, попадаешь в слой, особое кладбищенское измерение, где априори не может быть случайных посетителей, какие неизбежны при экстенсивном гостевом заходе. Вот там – да, можно и знакомых повстречать, для приличия обменяться даже вежливыми кивками, а в сторонку ругнуться, мол, занесла нелёгкая «единомышленника»…

Отзвучала песня, постукивает и шипит буксующая игла.

– Глянуть, что ли?.. – предлагает шёпотом Макаровна. – Кто там балу́ет?

Старики сворачивают с аллеи на тропку. Перед ними памятник из розоватого, в мясных прожилках мрамора. Крупные буквы с облетевшей позолотой: «САТАНА ИВАН ОЛЕГОВИЧ». Чуть ниже: «Дорогому Отцу, Мужу и Сыну» и годы жизни «1913–1968». И портрет покойного в технике контррельефа – волевой профиль в военной папахе.

Всё бы ничего, да ведь именно «Иваном Олеговичем» Сапогов пудрил мозги доверчивому Псарю Глебу, когда тот интересовался, о каком Сатане речь.

На скамейке у цветника патефон. Корпус деревянный, синий, внутренности никелированные. У тётки Сапогова был похожий – вятского завода «Молот». Кружится пластинка – апрелевский «гранд», не винил, а хрупкий шеллак.

Калитка гостеприимно распахнута.

– Олегович, значит… – бормочет Макаровна, заходя внутрь оградки. – Сатана…

– Я более нелепые фамилии встречал… – внезапно охрипшим горлом произносит Сапогов. – В бумагах у меня как-то проходил… Менциофис Бурцехопсович Штубздейнбрухнер! Вы простите, что я ложку вынул, просто с ней и не выговорить…

Макаровне не смешно. Пусть некромимесис не удался и «прозрачность» нулевая, но ведьме очевидно, что по энергетике могила – пустышка. Под цветником ни гроба, ни покойника.

Андрей Тимофеевич, в свою очередь, замечает, что патефоне отсутствует «тонарм» – кривулина с мембраной и иглой. Сломан, получается, агрегат. Как же он тогда проигрывал пластинку?

– И кто-то же его сюда притащил! – продолжает вслух рассуждать Сапогов. – Эй, отзовитесь!

Диск патефона остановился, выдохлась пружина.

– Может, за памятником спрятались? – и шутит, и трусит Андрей Тимофеевич.

Решившись, делает шаг, огибая стелу.

Минута, вторая, а счетовода нет с другой стороны! Да за это время можно барак обойти!

Макаровна не из робкого десятка, но её охватывает жуть.

– Тимофеич… – жалобно окликает. – Нарочно прячешься?

Ведьма не понимает, с чего ей привиделось, что Сатана – Иван Олегович. На стеле только инициалы «И.О.», чуть ниже даты жизни, эпитафия: «Дорогому Отцу…»

Трепеща от волнения, заходит за памятник и сразу натыкается на вздрогнувшего Сапогова!

– Вы чего?! – тот даже не понял, что отсутствовал для Макаровны несуразно долго.

Старуха вцепляется в счетовода и тянет за собой:

– Не надо обходить эту могилу! Длинная будет прогулка! – и прибавляет: – Вечная!..

– Это почему? – вяло сопротивляется Сапогов.

– Обещал же слушаться! Дурень! Моль! – с надрывом восклицает Макаровна. – Не выгорит сегодня ни с бесами, ни с Андрюшами! Сваливаем, и побыстрее!..

Сапогов сперва впадает в лёгкий ступор. Затем всё ж разворачивается, брюзжа:

– Ну, как скажете. У вас семь пятниц!..

А на скамеечке рядом с патефоном уже восседает субъект, обликом весьма похожий на мраморный контррельеф, только во плоти, – ясноглазый, улыбчивый. Роста, скорее, среднего, несколько полноват. Одет в ворсистый клетчатый костюм устаревшего покроя, узконосые штиблеты. Закинул ногу на ногу. На голове папаха, из-под которой выбился кокетливый чубчик. Больше никаких намёков на волосы – затылок бритый, виски тоже. Ощущение, что чубчик – декоративная часть папахи, как перо на шляпе.

Что-то не так с приветливым взглядом… Нет же бровей! Зато ресницы как у кокотки. И возраста не понять: на искусственном, точно у манекена, лице ни единой морщинки – гладкая однотонная кожа без румянца.

Увидев колдовскую парочку, ещё шире распахивает сияющие глаза. Раскручивает рукоятку патефона. Оттопырив мизинец с длинным, игольчато-тонким ногтем, ставит его на пластинку и белозубо оскаливается.

– Здравствуйте! – вылетает окрашенный характерным потрескиванием голос. – А я вас ждал!.. – Не прозрачный тенорок недавнего певца, а баритон профессионального конферансье. Губы при этом округло неподвижны, как раструб. – А вы ждали меня?!

Уже никаких сомнений, кто приветствовал Сапогова в телефоне на квартире Клавы Половинки! Андрей Тимофеевич, помнится, тогда крепко струхнул и трубку бросил, не дослушал.

Макаровна обморочной хваткой вцепляется в Сапогова. Ведьма понимает, что улыбчивый Некто явился не ради неё, а исключительно по душеньку счетовода, но от этого не менее страшно.

Сапогов тоже напуган, даже суёт ложку в рот, будто она может защитить:

– Вы Шатана?

Человек-патефон опускает ноготь на пластинку и хохочет, как артист в старом кино, – задорно и постановочно. Голова сильно запрокинута, но папаха, однако ж, не слетает, как приклеенная.

Точно неохватный кровельный лист на ветру гремит за спинами Сапогова и Макаровны:

– Аз есмь Сатана!..

Старики в ужасе оглядываются, но видят лишь колыхнувший кладбищенские тополя огромный силуэт, увенчанный бараньими рогами. Сапогов вспоминает ночное приключение с петухом и перекрёстком, когда воочию лицезрел демонического гиганта, оказавшегося придорожным столбиком и паровозным гудком.

– Не бойтесь! – успокаивает «патефон». – Он тоже не Сатана!

– А кто тогда?!

Макаровна отчаянно пихает Сапогова в бок. На кладбище нельзя говорить с незнакомцами! Это ж первое правило!

– Временно исполняющий обязанности! – отвечают со скамейки. – А я Л-Коммутатор! Да выплюньте эту дурацкую ложку! Что вы как маленький!..

– Коммутатор? – переспрашивает Сапогов.

Делает вид, будто рука ныряет во внутренний карман пиджака, чтобы спрятать ложечку. Вспотевшие пальцы счетовода сжимают Безымянный, как последний оберег.

– Смертушка-Хозяюшка!.. – молится Макаровна. – Владычица Жити-Нежити, Матерь Червей, Повелительница могил!.. – понимает, что перед ними не мертвяк, не бес, а настоящая Анти-Сущность.

– Сердце прихватило, любезный Андрей Тимофеевич? Таблеточку валидолу?

– Лэ – сокращённо имя или часть фамилии? – продолжает расспросы Сапогов, больше от страха, чем любопытства.

– Ну какое «Лэ», Андрей Тимофеевич, помилуйте! Вы же заканчивали и восьмилетку, и техникум. Грамотно произносить – «Эль». Как Эль-Регистан. Но в нашем случае не приставка к фамилии, а производственный индекс выпуска. Упоминать его не обязательно, к чему нам формальности, верно?!

– Вы человек или прибор? – бестактно лепечет счетовод.

– Я – Коммутатор! – тот снова хохочет и опускает ноготь на пластинку.

Шипение, треск… Изо рта-раструба дребезжит разухабистый джаз-банд. Оркестрик вульгарен, но хорош. Кого там только нет: саксофон с поросячьим прононсом, гавайская гитара, контрабас, скрипка, обезьяньи литавры.

После недолгого проигрыша под солирующее трескучее банджо вступает исполнитель:

Голос простенький, с одесским акцентом, но это не портит впечатления, а добавляет комичности и сердечной лёгкости. В конце каждого куплета ударяет звонкий пастуший хлыст, после чего уморительнейший йодль имитирует жалобный визг, будто и впрямь кому-то досталось.

Ладно бы сама песня, так ещё Коммутатор выделывает невообразимые па штиблетами, шевелит ушами, сгоняет зрачки к носу. Кладбищенский пейзаж включил светомузыку – могилы в такт мигают, как разноцветные лампочки. Пританцовывают надгробия и кресты. Над верхушками тополей, где недавно скрылся щепетильный демон, появляются и исчезают его исполинские рога – тоже пляшет!

Андрея Тимофеевича от волнения разбирает истерический смех, настолько заразительный, что, глядя на счетовода, сперва хихикает, а затем звонко кудахчет Макаровна – громко, почти неприлично. При этом глаза старухи полны ужаса. Она лучше Сапогова понимает, что это хохочет «Ад Всесмехливый», о котором предупреждают в церквях на третью седмицу Пасхи.

Приподнят воспроизводящий ноготь, безумная кладбищенская пляска потихоньку сходит на нет. Только Сапогова и Макаровну сотрясают невротические спазмы.

Пластинка точно не долгоиграющая, но Коммутатор, не меняя стороны, не подкручивая заводную рукоять, возобновляет беседу.

– Известно ли вам, уважаемые Андрей Тимофеевич и Анита Макаровна, что смех – традиционная профилактическая магия против вторжения смерти? В культурах самых различных народов, в том числе у славян, присутствует разновидность ночного бдения над покойником: «смехование»…

Сапогов стискивает Безымянный, едва контролируя подкатывающую тошноту. Макаровне тоже кажется, что её вот-вот вывернет, под седой копной чудовищные «вертолёты», как у трезвеющего пьянчужки.

– Человек в системе мифологического мышления носит знаковый характер, – уютно потрескивает Коммутатор. – «Умерший» – тот, кто разрушился как социальная и психосоматическая целостность. Всякий погребальный обряд представляет собой работу коллектива над превращением поломанного сородича в «правильного» мертвеца. «Смехование» – последовательный этап реконструкции «знака».

Коммутатор, похоже, издевается над перепуганным старичьём: одна вообще без образования, другой – со средним специальным. Да они половины слов не поняли и заодно квазинаучной подачи!

Впрочем, следует отдать должное чарующему голосу. Не в обиду тому же диктору Кириллову и даже непревзойдённому Левитану, тембр, манера подачи, культура артикуляции у Коммутатора на порядки выше – просто небо и земля!

– Ключевое отличие живого человека от умершего – молчание последнего. «Смехование» – намеренная провокация, что пытается поколебать немоту смерти. Травить байки, шутить у гроба – проверка мертвеца на устойчивость: а вдруг засмеётся!..

Андрей Тимофеевич блюёт вечерней вермишелью вперемешку с чаем. Прям на могильный цветник, благо там одни иссохшие сорняки. Разумеется, в рвоте никакой сатанограммы.

Коммутатор делает вид, что не замечает конфуза:

– Все оккультные практики «смертвления» и прочий некромимесис могут помешать серьёзному разговору. Пришлось, дорогие мои, ритуально вас «оживить»!

– Юдоль! – клокочет и булькает счетовод. – Юдоль-Юдоль!..

Что такое Юдоль?!

– Полегчало? – улыбается Коммутатор. – А теперь смело вытаскивайте руку из пиджака! Никто не собирается отнимать у вас палец! Как и оспаривать милейшую претензию на право называться Сатаной…

– Аз есмь Сатана! – доносится из-за деревьев. – Аз! Аз! Не он!..

– Да замолчишь ты?! – шутливо шикает на демона Коммутатор. – Андрей Тимофеевич, расслабьтесь! И вам, и Аните Макаровне в моём присутствии ничего не угрожает. И с Юдолью тоже не возникло бы никаких вопросов, если бы вы не отдали кладбищенский гвоздь мальчишке!..

– Какой гвоздь? – не сразу вспоминает Сапогов. – Ах, тот самый…

– Тимофеич! – лепечет Макаровна. – Не слушай его! Это же и есть Сатана! Отец лжи!

– Аз есмь Сатана! – зычно вопит обидчивый демон.

– Не прощаемся и уходим, Тимофеич!..

– Опять двадцать пять! – Коммутатор обаятельно смеётся. – Какой-то фарс, честное слово! Анита Макаровна, а вам известно, откуда пошло дурацкое присловье про Отца Лжи? Нет? А я расскажу. Ещё раз: кто у нас Сатана?..

Доносится тотчас:

– Аз же есмь! – совсем не грозное, а глуповато-смешное.

– Вы в курсе нашей трагичной космогонии, – продолжает Коммутатор. – На улице Нестерова тоже побывали и всё видели…

Макаровна сперва пожимает плечами, затем кивает.

– В силу сложившихся обстоятельств, Сатана – должность! И занимает её временно исполняющий обязанности, сокращённо ВрИО! Случайная схожесть по звучанию – и нелепица на века!

Очевидно же, ВрИО – шутка, рассчитанная на ребёнка. Макаровна понимает, что вот прям щас над ней откровенно насмехаются, но вместо негодования испытывает апатию. Не возмущаться же, как демон-придурок. Трижды герой Ада называется! Не Сатана, а позорище!..

– Итак, гвоздь! – обращается Коммутатор уже к Сапогову. – Не простой, а седьмой гробовой, что в головах, – редкая удача! Вам, Андрей Тимофеевич, косвенно дали понять, для чего он. Но вместо этого вы передали гвоздь мальчишке, вдобавок снабдив инструкцией, как им пользоваться! Недальновидность? Разгильдяйство? Профнепригодность? – ласково журит. – А ещё Сатаной хотите быть!..

Сапогов понимает, что проштрафился, однако самолюбивому счетоводу неприятно, что его отчитывают.

– Аз! Есмь! Са-та-на!.. – разряжает неловкость демон.

– Мальчишка расцарапал гвоздём запястье, но вместо наставника по Юдоли, заготовленного персонально под вас, уважаемый Андрей Тимофеевич, выскочило некое Божье Ничто, кладбищенский микроупырь, который взялся активно проповедовать малолетнему оболтусу сектантскую чушь. Дескать, имеется незримое Постоянство и видимая Материальность, а Господом Богом в человека встроен ментально-оптический прибор, – Коммутатор фыркает. – Фе-номе-но-скоп, преобразующий Вещи, они же ноумены, в доступные ущербной людской природе феномены, то бишь слова и картинки!..

К чёртовой бабушке казуистику и демагогию, какая разница, кто: Двоица, Диавол-Сатана, Люцифер, Сатаниэль?! Князя Мира называют Отцом Лжи не потому, что он говорит неправду. Он – Отец Лжи, ибо ГОВОРИТ!

Написано: «В начале было Слово». Но была Вещь для Себя (Ding für sich), и Вещь Была Богом! Предметы нуждаются в нас, поскольку мы наделяем их значением. Богу необходимо Творение, ибо оно превращает его в Бога. Бытие написано Вещами, но Сущее – Словами. Отец создавал Вещи, Сын их называл. Согласовали, что Слово имеет единственный Смысл – обозначенную Вещь. Но, будучи проименованной, Вещь больше не годилась для Постоянства и низвергалась с Небес. Пресловутые «Падшие Ангелы» – сплошь бывшие Вещи. Князь Мира – не отец Лжи, а главный Феноменоскоп, точнее, Феномено-Епископ, чья епархия – язык, речь, мышление. Ложь коренится в самой природе Слова, которое в момент своего озвучивания становится перевёртышем истины…

– Не слушай, Тимофеич! – трясёт Сапогова Макаровна. – Бежим отсюда!..

Коммутатор переводит безбровый взгляд на ведьму:

– Уважаемая Анита Макаровна. А вы знали, что если прочесть ТАНАТОС наоборот, то получится СОТАНАТ? Выходит, Смерть – это Сатана наизнанку. Или же Смерть – обратная сторона Сатаны. Но в сути одна и та же Вещь, как ваша краденая шаль…

Во рту у ведьмы кисло, точно там переночевал медный пятак. Онемели, обвисли без того брылястые щёки. Хочет обратиться к Матушке-Смерти, но понимает, что забылись, спутались молитвы. В голове крутятся обрывки «Нима Огавакул» и «Сатана Отче». Ноги кое-как слушаются, да ведь не оставишь Тимофеича одного наедине с Коммутатором. И сама же, дура набитая, вязала на полотенце двойной узел! Теперь уходить с кладбища только вдвоём…

«Назвать» равняется «разбожествить». В сказках герою, чтобы одолеть Сущность, достаточно произнести её Имя. Враг силён анонимностью. Имя же выводит из области невидимого, тайного, лишает сакрального авторитета. На этом принципе основывается, кстати, обряд экзорцизма; принудить изгоняемого демона назвать себя. Не случайно под строжайшим запретом Имя Бога. Даже поминать его всуе – оскорбление, если пространство поминания не подготовлено специальным образом, как, допустим, алтарь.

Сапогова скрючивает очередной рвотный спазм. Он давно избавился от вермишели, чая и ещё чего-то, залежавшегося с завтрака. Наружу хлыщет слизь, плёнки и прочий желудочный мусор, накопившийся в Андрее Тимофеевиче за прожитые годы. Происходит не просто опустошение, а Очищение, будто счетовода готовят принять в себя что-то новое и освобождают место.

– Минутку терпения, дражайший Андрей Тимофеевич!..

Гностики Возрождения полагали, что в ветхозаветный период Миром управлял Отец Небесный Сатани-эль – тот, что заливал Потопом, убивал первенцев и травил урожаи саранчой. Христос как бы «разбожествил» Сатани-эля, назвав во всеуслышанье, а после благополучно заместил его. Хотя Зла не убавилось…

Сапогов, согнувшись пополам, держится за оградку. Руку из пиджака давно вытащил – поверил, что палец отнимать не будут. Вещающая голова Коммутатора вне поля зрения, зато отчётливо виден пляшущий ноготок на пластинке и летящая из-под него тончайшая стружка шеллака.

– Юдоль! – булькает младенчески свежей утробой счетовод. – Юдоль!

Божье Ничто оригинально переосмыслил опыт теодицеи и акциденции, оправдывая беспомощность Творца перед Злом не подаренной с барского плеча свободой Воли, а тем, что Бога как бы ещё не существует. Место Его обитания – гипарксис, вневременное будущее, из которого Он удалённо воскрешает никогда не существовавшее прошлое и настоящее – всех живших и живущих, даже инфернальное измерение, где спрятались Диавол-Сатана и прочие бунтовщики. Нескончаемая Божья Литургия творит материальность, люди, умирая в Боге, подкармливают гипарксис, из которого читается Книга Мира, – круговорот Милосердия.

– Что такое Юдоль?!

– Мальчишку науськали, что Юдоль – это разомкнутый уроборос Литургической Памяти. Бог перестаёт вспоминать Сущее и становится тем, чем был изначально, – Ding für sich, а мы исчезаем, потому что нас никогда и не было, – ну смех же! Как сказано Аните Макаровне: ТАНАТОС-СОТАНАТ, всё наоборот. Не мы ложное воспоминание Бога! Это Бог – наше ложное воспоминание! Помните фразу про труд, сделавший из обезьяны человека? На самом деле механизм эволюции запустила религиозная мысль, печаль о Создателе, который вспоминает! И эту печаль позже назвали трудом…

Вроде мысли простые, очевидные, но голос! Волшебный тембр, чарующие краски – воплощение акустического совершенства! После фразы о печали у чёрствого Сапогова выкатывается огромная слеза. Проняло счетовода до глубин естества! И Макаровна расплакалась, как обиженная девочка. Всхлипывает, утирается кончиком шали.

– Мы не можем помыслить себя вне контекста Бога. Почему уныние – самый тяжкий грех?! В унынии отключается механика ложной памяти. В некотором смысле Юдоль действительно конец, но не мира, а одного-единственного Воспоминания! Не аннигиляция Сущего, а взросление человечества! Но Милосердие не прерывается, а выходит на новый виток! Бог устал и хочет на покой, не лучше ли отпустить его?! Принятие сиротства неизбежно! Но стоит ли скорбеть, если с нами остаётся Мать-Природа! А Отца всё равно никогда не было и мамочка не получала алименты! Аха-ха!..

Эх, милая моя, смазал под занавес впечатление Коммутатор!

Ну хорошо, Бог не существовал. Но далее извечный булгаковский вопрос: а Сатана, значит, есть?

– Аз-Аз! – верещит неусыпный демон. – Есмь-Есмь! Са! Та! На!..

Коммутатор задорно глядит на Сапогова:

– Андрей Тимофеевич, неужто хотите превратиться в такого попугая? – кивает на тополя, где притаился демон. – У нас имеются иные виды на вас…

– Это какие? – настораживается и трепещет Сапогов.

– Максимально почётная и ответственная должность! Поймите… – переходит на интимный шёпот, чтоб не услышал обидчивый демон. – Сатана – это синекура, фикция. Мы собираемся предложить вам ключевой пост нашей иерархии…

– В обмен на палец? – подозрительно уточняет Сапогов. С этими Тёмными надо держать ухо востро!

Коммутатор технически не может всплеснуть руками, просто хлопает себя ладонью по ляжке:

– Вы что, и правда решили, что если приставить какой-то обрубок, то Сатана с улицы Нестерова оживёт?!

– Аз есмь! Аз есмь! Сатана! Сатана! – скандирует демон.

– Андрей Тимофеевич, у нас вакантно место Хранителя Ада. По факту – второй начальник после Диавола. И не фиктивный, а действующий! Работка, прямо скажу, не каждому по силам. Но, полагаем, вам по плечу. Что думаете?!

Глаза Сапогова сверкают:

– А квартира у меня на каком этаже будет? На шестом, где Антихрист?

– Обижаете, Андрей Тимофеевич. На восьмом не хотите?! И не занюханная трёшка, а четыре комнаты. Два санузла, телефон!

– Не поддавайся, Тимофеич! – лепечет Макаровна.

– Анита Макаровна! – Коммутатор буравит взглядом ведьму. – Вам, как верному потребителю «Нима Огавакул», наверняка покажется несложным обратный кувырок со словом «НАДЕЖДА»! На выходе получаем – АД ЖЕ ДАН!

Антимир. Извращённый и величественный макро/микрокосмос, лишённый времени и физических законов. Нет границ, вообще хоть какой-то географии – текуч и непостоянен. Узревшему Ад откроются скалистые пустоши, пропасти и кратеры. Бугрится вулканический туф, побулькивают топи, где вместо воды серная жижа. Бури разносят снега и пески, прах и пепел. Земля черна, небеса багрово-красны. Все звуки там – стоны, проклятия, вой и скрежет. Все формы богохульственны, запахи невыносимы, а краски омерзительны…

– Как-то не очень, – ёжится от увиденного Сапогов. – Я, знаете ли, на другое рассчитывал! Что там охранять-то? Пустыню Гоби и Антарктиду?!

– Это заставка, не имеющая отношения к реальности! – хлопочет Коммутатор. – Ад отзывчив! Его ландшафты всегда откликались на параноидальные фантазии смертных! И кроме того, вам совершенно не обязательно там находиться. Телесно вы остаётесь на Земле.

– Да?! – ещё больше настораживается счетовод. – А квартира с удобствами! Как-то вы темните!

– Объясню на примере! – Коммутатор смеётся. – Когда на вас напали возле Дома культуры, вы собирались проглотить палец, чтобы он никому не достался. Верно?

– Было дело… – Сапогов кивает, не понимая, куда клонит Коммутатор.

– Относительно пальца – в корне ошибочная стратегия. С Адом иначе. Нужно принять его…

– Это как? – Андрей Тимофеевич мнётся.

– Всем сердцем! – шутит Коммутатор. – Просто в себя! Как ложку рыбьего жира! Ам-ам – и вы Хранитель Ада! Безо всяких испытательных сроков, проверок и прочего.

– А надо что-то подписывать? – подозрительно уточняет счетовод. – Кровью?

– Никаких пошлостей с иголкой и мизинцем левой руки.

– Точно? – не верит Сапогов, ждёт подвоха.

– Тимофее-е… Не согла… – еле шелестит безголосая Макаровна; чутьём поняла, кто перед ними. – Это «Эль»!.. Беги!..

– Андрей Тимофеевич! Дорогой! Предложение эксклюзивное! Раз в тысячу лет такое! Будете первым из людей, кто стал Хранителем Ада! Как Гагарин в космосе!

Чёртов голос! Соблазняющий, околдовывающий! Дивные, ангелические обертона!

– По рукам, товарищ счетовод?!

Эх, небрежно слушал эгрегор Сапогов. Не внимал! Самомнения у старика – вагон. Внимательность, осторожность нулевые. Макаровна вот запомнила, что Люцифер до падения звался Сатани-L. Простейшая логическая цепочка – и можно догадаться, кто расселся перед тобой в клетчатом твиде и штиблетах! Но для этого надо иметь в черепушке нечто большее, чем гордыня и ущербный нарциссизм: все кругом дураки, а я один избранный!..

– А по рукам! – залихватски отвечает Сапогов.

Коммутатор тотчас переворачивает пластинку. Одновременно ставит ноготь и протягивает сжатый кулак, словно в нём секрет маленького размера.

Тревожное и торжественное симфоническое вступление – струнные и духовые, затем, точно топор, оркестр прорубает шаляпинский, сокрушительной мощи бас:

Коммутатор раскрывает ладонь – будто распустился хищный цветок. В донце под большим пальцем стеклянный шарик. Выглядит как миниатюрный Snow globe, только внутри вместо «снега» – блёстки, похожие на крошево от ёлочных игрушек.

Сапогову хочется взглянуть на шарик поближе…

Нет! Это властная и неодолимая сила сама нагибает Андрея Тимофеевича. Такое уже случалось, когда погостные бесы волокли старика на поклон к Макаровне. Но разве можно сравнить?! Невидимое, что прижимает голову счетовода к ладони Коммутатора, по неумолимости напоминает Божью длань.

К басу присоединилось сопрано восхитительного тембра, с безмерным диапазоном от колоратуры до контральто. Звучит дуэт:

Стекло исключительной прозрачности. Не блёстки – галактики кружат и миры! Но Сапогова больше изумляет ладонь Коммутатора – без кожного рисунка! Непонятно даже, есть ли на пальцах фаланги, поверхность гладкая как резина – ни линий, ни мозолей!

Всё верно, милая, у ангелов и демонов отсутствует так называемый папиллярный рельеф. Высшие силы не оставляют отпечатков. Для преступлений им перчатки не нужны. Впрочем, мне перчатки тоже ни к чему…

Вступают ещё два голоса. Тенор – типичный представитель русской вокальной традиции, беловатый, народный звук. Баритон – старинная итальянская манера, густая как мёд. Прекрасны оба:

Губы Сапогова вытягиваются трубочкой, касаются шарика. Он пронзительно холоден, словно его вынули из морозилки. Шарик сам, помимо желания счетовода, закатывается в рот. Как верно подметил на семинаре ведьмак Прохоров: «Воля в Аду отнимается».

Сверкает, гремит неземного совершенства квартет:

Шарик стремительно набирает вес. Будто двухпудовый концентрат во рту – ещё миг, и проломит изнутри челюсть. Но очищенная рвотой утроба активно сигнализирует, что готова к принятию вселенского груза. Сапогов торопливо сглатывает Ад, тот скользит по пищеводу и мягко опускается в желудок.

Свершилось! Андрей Тимофеевич – Хранитель и первый начальник после Диавола! Невообразимая для смертного карьера!..

Сгинул Л-Коммутатор. Словно и не было квартета, оркестра, памятника с надписью «САТАНА ИВАН ОЛЕГОВИЧ»…

Оградка другая, и участок побольше. Два бархана пахнущего погребом глинозёма. Свежевырытая пустая могила, рядом с ней вторая – чуть поглубже, на дне выцветший гроб. Брезентовое полотно и сверху плита с гравировкой мирного атома и ордена Ленина: «ТЫКАЛЬЩИК НАТАН АБРАМОВИЧ. 1906–1971».

– …те-э-э… тэ-э… лы-ы-ы!.. – пытается сказать Сапогов.

– Тимофеич! – ведьма опомнилась. – Что с тобой?!

– ы-ы-ы-ы… ста… – кривится тонкогубый рот; по подбородку течёт густая верблюжья слюна.

Ничего не скажешь, возвысился пенсионер! Пару дней назад бесстыже обманул наивного Костю. А теперь Л-Коммутатор, материальное воплощение гласа Сатани-эля, облапошил Андрея Тимофеевича, как слабоумного ребёнка. Непонятно лишь, с какой целью в Сапогова запихнули Ад? Возможно, Диавол таким образом отделил Духовную Самость от Тела-Пространства, скинул астральные оковы; Ад всё ж не подарок, даже если часть физиологии.

– Тимофеич, родной! Очнись же!..

Ответом – порция слюны. Глаза остекленевшие, точь-в-точь проглоченный шарик, и блёстки разноцветные вихрем. Если видит что-то счетовод, то явно не трясущуюся Макаровну, а своё – потустороннее.

По ощущениям, встреча с Коммутатором заняла чуть меньше получаса. У Сапогова вроде имелись «командирские» на дряхлом кожаном ремешке. Макаровна задирает ему левый рукав, смотрит. Стрелки с фосфорным пигментом показывают начало четвёртого!

Ничего удивительного, в «слоях» время замедленное. В некромимесисе двадцать минут, а снаружи ночь пролетела. Самая покойницкая пора, но Сапогову определённо не до соимённых Андреев. Тут бы с кладбища поздорову убраться!

Макаровна по шажку, вручную переставляет Сапогову одеревеневшие ноги-ходули. Выводит за оградку. Передвигаться самостоятельно Андрей Тимофеевич не способен. Если не шевелить, замрёт кататоническим столбом.

И вдруг! Пародией на недавний демонический бенефис доносится нестройное многоголосье. Звучат одновременно несколько песен, словно подступает не толпа, а отряды.

С одного фланга бряцает гитара – «ленинградка» с глухим картонным звуком. Запевала, похоже, страдает вывихом нижней челюсти, настолько специфична орфоэпия:

Вторая группа поёт хором. Пусть нескладно, зато дружно. Под аккордеон или гармошку. Играет новичок или любитель, пальцы частенько бьют мимо кнопок. После музыкального совершенства Коммутатора фальшь особенно остро режет слух.

Мелодия вроде знакомая, а вот слова свежие, слепленные на злобу дня, в данном случае ночи:

Не про почившего ли Валерьяныча песню сложили? Точно! По кладбищенской земле шагают прохоровские колдуны, инвалидное войско, вооружённое дрекольем. И так были нескладные, скособоченные, а кого-то и Psy вдобавок помяли…

Юрий Крик собственной персоной! Вроде ж кончил его Мор, а получается, лишь изрядно потрепал. Конферансье хромает на обе ноги, перевязан как фронтовик, опирается на клюку. Вместо погибшей Ядвиги Подвиг рядом мордоворот Никитыч, подлец, что бил перстнями по лицу Андрея Тимофеевича; тоже, получается, выжил. Но кулачищами больше не помашет, пальчики-то осыпались под клыками Раздора. Сохранился для пары кровавой культе левый кулак, в нём зажата монтировка.

Много знакомых по майдану рыл! Борисыч, Геннадьич и Николаич – распивали ликёр у окошка, судачили о Валерьяныче и ангельском орнитозе. Вонючие Ефимыч и Кондратьич, лысый Нилыч, косматый Лукич. С недовольной рожей плетётся Григорьич, сжимая, как пику, заострённый черенок лопаты. Кто ещё? Емельяныч с нечистой бородой, Константиныч, что учил про «вот те скрест» – словесная обманка для прихожан церкви. Саныч, Иваныч и Валентиныч, красноглазый Самуилыч, Семёныч, Артурыч, по которому плачет стоматолог-протезист, молоденький Кириллыч – колдуны, чернокнижники и ведьмаки, ближний круг, все, кто позорно бежал прочь от ДК, оставив Прохорова погибать в бойне с невидимыми псами. Видать, к ночи устыдились и решили искупить вину кровью.

Увязался за толпой безумный Азариил, молодой хорунжий демонического легиона из ПНД № 16, – кому, как не казаку, в бой! С ним сосед его по палате, шизофреник с больничным погонялом Карабас. Бедолаг перед битвой наспех инициировали в Азариилыча и Карабасыча – сгодятся для количества.

Азариила я не застал, милая, а Карабаса помню. Тоже с малых лет по дуркам, Гена Рындин. Вялотекущая манифестировала с «Золотого ключика» – экранизации, где актёр Этуш исполняет куплеты Карабаса. Десятилетнего мальчика доставили в детское отделение (заведующая Меркулова А.С.) с острым приступом речевого и моторного возбуждения. Непристойное поведение, навязчивое рифмование:

Куплеты – в приложении к монографии Б.Д. Когана «Гебефреническая шизофрения у подростков» под редакцией профессора А.Н. Корнетова.

Бывало, от тоски и скуки гаркнешь среди ночи:

– Карабас! Мыло!..

И тотчас на всю палату:

Что угодно кричи, хоть: «Эллипс!» Сразу откликнется: «Зовёте меня Эллипс! Да, я готов на эллипсы! Ух, я готов на эллипсы!..»

Он и перед битвой рвёт горло, подражая рыку Высоцкого:

К отряду присоединились ведьмы и колдуньи – маркитантский обоз и санитарная поддержка: у безбровой Денисовны корзинка с батонами, Васильевна (один зрачок карий, другой зелёный) тащит ведро яблок, что нападали в саду возле ДК. Артамоновна, багровое пятно во всю щёку, как младенца баюкает пятилитровую бутыль самогона. Анисимовне (с поганкой в ухе) доверили аптечку. Карга Егоровна шлёпает налегке.

Предостаточно и молодых сил. Узкоглазый Кимыч с гитарой и его неформалы – не меньше дюжины. Ведьмаки и колдуны из регионов – десятка полтора. Из приезжих узнаю горбатого Агафоныча – брехливо наяривает на аккордеоне покойного Ираклия. Можно сказать, поднял инструмент, как упавшее знамя!

Кого-то даже несут на импровизированных носилках из одеяла и двух жердей – прям как шведского короля Карла II. Подставили косые плечи Нилыч, Артурыч, Емельяныч и Геннадьич.

Милая, не поверишь, на носилках копролитовый Сатана! Рядом торжественно вышагивает Лукич с орденской подушкой, на которой фрагмент черепа Клавы Половинки – височная часть с кудряшками и затылок.

Но кто сколотил корявое ополчение?! Их же реально много – четыре десятка! Кто усовестил, объединил и повёл в наступление?! Да Олеговна же! Девица с кроличьими зубами и сальными космами. Прям Жанна д’Арк какая-то! Её же только «отчеством» наделили, а уже освоила функции духовного лидера и полководца!

– Вперёд, братцы! – хрипло взывает Олеговна, подгоняя робеющих нелюдей. – Вперёд! За мной!..

Поэтому и Сатана на носилках. Олеговна тайно кралась за Сапоговым, Макаровной и Псарём Глебом до самого подъезда. В квартиру № 71 поднялась уже после, как все ушли…

Указывает на Сапогова и Макаровну:

– Отступники! Предатели Сатаны!..

Демон в тополях больше не прячется, некому горланить «Аз есмь Сатана!»

Рыкающий голос Олеговны не особо похож на девичий. Скорее старческий, мужской. Может, Олеговна осипла, не привыкла командовать, да и ночь свежа.

– Братцы! Палец во внутреннем кармане пиджака у жалкого счетоводишки! Не бойтесь, он ничего не сделает! Обезврежен, гад!

Да это ж Прохоров! Ведьмак при жизни был выдающимся некромантом. Туловище сгинуло, Прохоров после Клавы Половинки подселился в Олеговну и теперь при помощи техники ды́хцы изнутри хрупкой девицы руководит воинской операцией по захвату Безымянного. Для этого колдуны притащили Сатану на кладбище – знали, где искать Сапогова, – чтоб на месте восстановить мировую антигармонию.

Вот всё и объяснилось! Никто не помещал Ад в счетовода. Много чести! Просто скормили дураку диавольский галоперидол, лишив возможности отбиваться и двигаться.

Коммутатор, кстати, не врал, уверяя, что в его присутствии Андрею Тимофеевичу ничего не грозит, мол, палец всем до лампочки. Соблазнил счетовода, и поминай как звали. А колдунам под предводительством Олеговны-Прохорова Безымянный весьма нужен. И копролитовому Сатане тоже.

Макаровна в панике смотрит на подступающее войско. Пусть смешные они, увечные, но их реально «легион»! А бесов для защиты нет. Сапогов считай паралитик. Надо срочно выкликать Псаря Глеба.

– Тимофеич! Родной! – трясёт дружка ведьма. – Очнись! Свисти тайным свистом! Вызывай подмогу, или нам крышка!..

Так тормошила, что из штанины Андрея Тимофеевича выпал молоток, припасённый для защиты.

Сапогов не слышит Макаровну. Пускает слюну да глядит в неведомое.

Эгрегор показывает ему заурядную квартирку, которой не помешал бы если не капитальный, то хотя бы косметический ремонт. Старенькие обои, потёртый в трещинах линолеум, зеркало без рамы в прихожей. Антресоли над входом в кухню – дверцы рассохлись. Взгляд Сапогова превратился в управляемую камеру – принимает сигналы, куда и на что смотреть. Тесная, как во всех хрущёвках, кухня. Над плитой обвалился фартук – клетчатые дыры, точно заготовки под гипарксис. На холодильнике переводные картинки. Стол покрыт дурашливой клеёнкой с персонажами Уолта Диснея. Сидят трое – усатый незнакомец из троллейбуса, средних лет женщина неказистой внешности, одета в халат. И малолетний поганец Костя! Ваза с печеньем и три чашки – чаёвничали. Усатый всё плачет; когда без шляпы, видно, что у него вьющиеся волосы. Костя что-то втолковывает мужчине. Женщина курит, неряшливо стряхивая пепел мимо консервной банки, заменяющей пепельницу. Затем встаёт и принимается что-то толочь в ступке, Костя подаёт ломкие, янтарного цвета фрагменты. Когда заканчивают, из ступки наружу высыпается желтоватый прах – небольшая горсть. Женщина добавляет воды и пытается месить прах как тесто. Дело не ладится, она добавляет обычной муки и вбивает яйцо. Костя сперва протестует, но успокаивается, увидев колобок, а не жижу. Тесто кладут в бумажную форму и отправляют в духовку…

Макаровна без понятия, как свистел Сапогов. Вспоминает, что ребята в деревне, точно соловьи-разбойники, пихали мизинцы в рот.

Ведьма подбрасывала когда-то порчу мелкому гадёнышу – гуттаперчевого клоуна с проволочками внутри. Занятная игрушка – какую форму придашь, та и останется. Так и у Сапогова. Подняла ему руки, а они застыли. Сложила пальцы, сунула в рот – только свисти, голубчик!..

– Держать строй! – рычит Олеговна. – В атаку! За Сатану!

Ну какой строй?! Это ж не поле, а кладбище, всюду ограды и могилы. Колдуны идут как попало. Но звучит устрашающе.

Макаровна подбирает молоток, готовясь к смертельной схватке. Рядом слюнявит мизинцы Сапогов – не помощник, не боец…

Из тумана проступают две фигуры. На вид бродяги. Один лохматый и с бородой, прижимает к груди холщовую суму. Второй в пальто без пуговиц, трясёт головой как припадочный. Остановились в опасной близости.

Бородач степенно произносит:

– И вышел из меня глист-национал-социалист, и было у него женское нордическое лицо, один глаз в форме сердца, а другой в форме солнца, и сказал он: «Seid ihr alle ver-dammt!» И увидел я кладбище, могилу праведника Натана Абрамовича Тыкальщика, и седого старика-колдуна, чей номер дробь 40/108, которому Л-Коммутатор обманом скормил парализующую пилюлю, но, может, и Ад, кто знает? И была Анита Макаровна Останкина, ведьма, что кланяется Смерти. Но отсутствовал Псарь Глеб и четвёрка его псов, рыжий Глад, белый Мор, чёрный Раздор и блед Чумка! И явилось полчище колдунов, ведомые девицей Олеговной, внутри которой засел ведьмак Прохоров, дабы отнять у старика-колдуна Безымянный, оживить Сатану и начать Юдоль!..

Юрод в пальто, дёргая кадыком, кричит:

– Замучил бес-пекинес! Не лает, не кусает, стихи выпускает!.. – после чего становится в позу декламатора и издевательски обращается к колдунам: – Коохчи!..

Пока Рома с Большой Буквы, как Пьеро из «Золотого ключика», поэтической сатирой выводит врага из душевного равновесия, Лёша Апокалипис открывает суму и достаёт икону в серебряном окладе.

Макаровне беглого взгляда довольно, чтобы признать Кусающую Богородицу из церкви на Руставели. Морок фантомной боли настолько ощутим, что ведьма непроизвольно хватается за нос; следы божественного укуса едва затянулись…

Старуха обречённо полагает, что напасть удвоилась. Эти двое тоже по душеньку Андрея Тимофеевича.

Откуда ей догадаться, что юроды – невольные союзники? Они, как рыцари-иноки, пришли на смертный бой, чтобы не дать колдунам завладеть пальцем Сатаны, пока на квартире Маргариты Цимбалюк проводится ритуал отправки Бархатного Агнца в гипарксис. Если не победить в схватке, то хотя бы выиграть время – единственная боевая задача юродов! Юроды слабы телами, но с ними Матушка Кусающая Богородица – а это серьёзный аргумент!

Лёша Апокалипсис подбрасывает в воздух икону, точно голубя. И та не падает, а взлетает! Парит, как воздушный змей, только без ниточки. Чудо же!..

– Ату их, Матушка! – Лёша Апокалипсис указывает на колдунов.

– Свисти, дурак! Моль! – Макаровна от бессилия отвешивает Сапогову затрещину.

В измерении эгрегора у Андрея Тимофеевича чуть дёргается камера. Женщина достаёт из духовки выпечку – маленький круглый хлебец. Протягивает Косте нож. Мальчишка режет хлебец на три доли. Первую женщина сразу выбрасывает, вторую часть Костя делит между собой, женщиной и мужчиной. Выпечка не особо удалась. Едят морщась, запивая водой. С оставшейся третью женщина уходит. Усатый всё порывается встать, а Костя просит его сесть на место. Вскоре женщина возвращается без хлеба, стряхивая крошки с халата.

А в пространстве кладбища Сапогов в очередной раз с присвистом пустил такие пузыри, что мизинцы вывалились.

Макаровна в отчаянии оглядывается, сжимая молоток. С одного боку порхает и ярится, клацая зубами, икона, с другого – толпа колдунов.

И тут!..

– Вы звали нас, капитан?!

Всё ж сработали подзатыльники, получился у Сапогова тайный свист!

У Макаровны от перенапряжения в очередной раз сдают нервы.

– Да! Звали! – Старуха плачет. – Только капитан твой слова сказать не может!

– Что с ним?! – с тревогой спрашивает Псарь Глеб.

Одет в извечный клетчатый демисезон, парусиновые штаны и матерчатые туфли. На голове охотничья кепка с козырьком. Глаза отчаянно косят, губы в белом налёте.

– Похоже на инсульт! – сочиняет ведьма. – Его в больницу срочно надо, а эти… – кивает сперва на колдунов, пробирающихся рысцой промеж могил, потом на юродов и парящую икону, – …хотят нас убить! Спаси, Псарь Глеб!

– Никому не позволю сгубить капитана! Глад! Мор! Раздор! Чумка!.. – Псарь Глеб императорским жестом показывает псам на цели, снующие между могильных оградок. – Фас! Порвите их всех на куски!..

И начинается великая битва трёх воинств – все против всех! Над телом Натана Абрамовича Тыкальщика.

Как всё быстро завертелось! Самые прыткие уже рядом! Тянут загребущие лапы к Сапогову. Но реющая коршуном Кусающая Богородица резко заходит в пике:

– Клац! Клац!

Раздаются жуткие вопли! Вот и первые пострадавшие в ополчении.

– Держать строй! За Сатану!..

Кириллыч-то доверился Олеговне-Прохорову, мол, Сапогов не представляет опасности. Хотел выслужиться, добыть палец и славу, а теперь воет, прижимая отвалившуюся щёку!

Начисто сорвало скальп у Артурыча! Икона потрепала его в воздухе, как тряпку, да выбросила.

Саныч зажимает укус на горле! Вонючий Емельяныч недоумевает, куда подевалась рука, – только же росла из плеча и сжимала лопату, а тут – кровавая рванина. Непонятно, кто их – Матушка или подоспевшие псы!

Вал колдунов самую малость не докатился до Сапогова и Макаровны. Икона сбила натиск. Ведьма отпрянула в испуге. Зато гордый Псарь Глеб даже не шелохнулся, как Наполеон.

Сапогов не видит сражения. Он духом на кухоньке. Женщина встала, следом Костя – при мальчишке внушительный мясницкий тесак. Выходят в коридор. Последним идёт, содрогаясь от плача, мужчина. Миновали прихожую, дверь в спальню приоткрыта – видно неубранную кровать. Вторая комната – детская. По полу разбросаны игрушки, на стене весёленький ковёр с вытканными кенгуру. Это эгрегор нагнетает драматическую интригу. Сапогову лишь в последнюю очередь показывают шведскую стенку, где вниз головой за правую ногу подвешено голое существо! Размером с ребёнка, но тело не человеческое, а как у мартышки – в рыжей коротенькой шёрстке. Свободная нога согнута в колене, так что фигурка напоминает перевёрнутую цифру 4. «Скрест», – вспоминает подходящее слово Сапогов. Андрей Тимофеевич смекает, что усатый-то приходится папашей существу. Костя то и дело прикладывает запястье к уху – будто слушает. Затем присаживается и выводит мелом пентаграмму в круге. Мужчина рыдает, ударяет себя в грудь, грозит кулаком кому-то. Женщина подаёт Косте свечи, которые тот устанавливает в верхушках лучей. Каждый элемент рисунка мальчишка согласует с запястьем – послушает, а потом дальше чертит. В центр пентаграммы кладётся обложка чёрной общей тетради. «Почему вниз головой?» – безмолвно спрашивает Сапогов. И получает ответ: «Подвешенный – означает жертвование. Нужно принимать потери ради общего блага».

– Так их, Матушка! Так, Голубушка! – подбадривает икону Лёша Апокалипсис. Поднялся и утирает кровь с размозжённого лица. – Грызи нечисть!

Юроду повезло меньше, чем Макаровне с Псарём Глебом. Дотянулся лопатой Лукич. Не цапни вовремя Матушка ведьмака, худо бы пришлось Лёше Апокалипсису. Сшибли и Рому с Большой Буквы – он же вообще драться не умеет. Самуилыч трижды огрел рухнувшего крючковатой железякой. Подоспела Кусающая Богородица, оттяпала нос Самуилычу, оголила до кости скулу, так что залитое кровью рыло под стать кроличьим глазкам! Так и полегли – Лукич, Самуилыч, а посередине Рома с Большой буквы. Юрод вроде живой, но дышит тяжко – порушены рёбра.

Артамоновна отпаивает целебным спиртом раненого Валентиныча. Анисимовна бросила бинтовать Семёныча – не помочь безголовому – и взялась за спасение неформала из отряда Кимыча. Сам кореец, вереща, отбивается «ленинградкой» от невидимого. Бзынь! Лопнули старые струны, отлетела дека.

Первые дезертиры. Сбежала Егоровна, а за ней улизнул и хорунжий Азариил, казачество завсегда ненадёжно. Ретировался от греха Юрий Крик – ему простительно, он раненый.

Зато Карабасыч не подкачал, героически размахивает арматурой. Искренне не понимает, почему хрустит, а затем выпадает из штанины правая нога:

К противовоздушной обороне ведьмачье войско не подготовилось! Зенитная артиллерия отсутствует.

– Братцы, слушай мою команду! – зычно командует Олеговна-Прохоров. – Подбирай камни! По иконе залпом! Пли-и-и!..

Колдуны высматривают булыжники и швыряют в Матушку, что на бреющем полёте заходит для новой атаки. Никакого залпа, всё вразнобой и мимо. Особенно невезучий снаряд, точно в насмешку, угодил по затылку Борисычу. Ведьмак рухнул как подкошенный, угодил под огонь своих.

Зато Нилыч оказался метче прочих, засадил иконе прям в оклад – та аж задрожала. Колдуны одобрительно кричат, славят снайпера.

Икона пикирует:

– Хруп! Хруп! – и обглодала Нилычу морду!

Пал вонючий Кондратьич – Глад и Мор располовинили. Скоро будет смердеть не дохлым сомом, а человеческим трупом. Не пощадили псы и Красный Крест с поганкой в ухе – санитарку Анисимовну.

– Держать строй! – рычит Олеговна-Прохоров. – За Сатану! Не отступать!

А что там у Андрея Тимофеевича? В детской на полу вычерчена пентаграмма, свечи горят. Подвешенный говорит папаше что-то прощальное, тот крестится и опускается на колени. Костя присел на корточки у шведской стенки. Прикладывает кончик тесака к лобику существа. Несколько движений. Поднимается и отступает на шаг. На рыжей шёрстке кровоточит солнцеворот. Последние приготовления завершены. Наступает время жертвоприношения. Костя беспомощно оглядывается на взрослых, как бы показывая, что роль Жреца ему тяжела…

Сложил (в прямом смысле в кусты) голову Ефимыч – запашок гнилого костра потихоньку выванивается из стынущего тела. Раздор с Чумкой постарались. Матушка заставила умолкнуть гугнивого Кимыча. Не шевелится кореец.

Погибла маркитантка Васильевна, рядом с телом рассыпавшиеся яблоки – впечатляющее батальное полотно, достойное Васнецова или Верещагина!

Неформалы вот-вот дрогнут. Приезжие халтурят, бьётся десяток, остальные норовят пристроиться к носилкам, вроде как охранять Сатану.

Агафоныч, чувствуя, что боевой кураж падает, срочно перекидывает с горба на грудь аккордеон. Под гнусавые меха взмывает боевая песня:

– Давай, Матушка! – Лёша Апокалипсис утирает с лица кровь холстиной. – Истребляй, родимая!

Икона заприметила невидимых псов. Она ведь не разумная Сущность, а боевой летательный аппарат на православной матрице. Не может понять, что Мор, Глад, Чумка и Раздор в данной ситуации не враги. Бесстрашно ринулась в атаку. Десятка два колдунов, юроды и Макаровна с Псарём Глебом несколько минут наблюдают невообразимую сцену. Икона вгрызается в ком энергетической пустоты, клацает, рвёт, лишь клочья невидимой шерсти во все стороны. Но и псы не промах! От оклада летят серебристые щепки. Матушка стонет. Взмывает вверх, вся дрожа. Аэродинамика от укусов пострадала, ход у иконы неровный, не хватает только дыма, как у подбитого «ястребка».

– Что творишь, дура! – бранится, брызжа слюной, Псарь Глеб. – Мальчики мои! Вы целы?!

Подхватывает оброненную колдуном лопату, спешит к псам – они ж как дети ему!

Напрасный героизм. Не просто так дюжий Никитич запасся монтировкой. Подкрался и приложил Псаря Глеба по кепке. Удар, хоть и левой рукой, силён. Собачник, охнув, оседает, хватается за голову. Сквозь растопыренные пальцы просачивается густая кровь, течёт медленными струйками на клетчатый демисезон.

Дождался своего часа телохранитель Прохорова! Отомстил разом за Титыча и пальцы свои откушенные. Ведьмак ловко скачет по телам павших колдунов. До Сапогова рукой подать. Загородил путь Лёша Апокалипсис. Взмах монтировки, и невесомый юрод отлетает прочь, напарываясь на копьецо какой-то оградки. Прочна куртка сварщика, но не против стального наконечника.

Никитич – прям берсерк! Один, считай безрукий, сто́ит половины ополчения.

Маячит неповоротливая Макаровна с молотком. Получай! Старуха и покатилась бревном, добивать не стал, есть цель поважнее. Вскинул орудие!..

А счетовод только телом на кладбище, а разум витает в далёкой квартирке. Костя, стоя у шведской стенки, отводит руку с тесаком, примеряется. Клинок должен вонзиться аккурат в животик существа. Папаша дёргается, кричит, хочет помешать Косте!.. Изображение дрожит и гаснет – вместе с сознанием Андрея Тимофеевича.

Это снаружи Никитич поспособствовал.

Сапогову вообще-то повезло. Ведьмак хотел наверняка и покрепче, но от усердия промахнулся! Всё ж Никитич правша, левая рука у него неметкая. Вскользь прошла монтировка, только чиркнула Сапогова по голове, а Никитич в траву кувыркнулся. Тут и невидимое набросилось – вся четвёрка. В одну сторону рука, в другую нога. Безмолвно орущая голова Никитича отделилась от шеи, пролетев как мяч, шлёпнулась в сточную канаву.

– Вперёд, братцы! За Сатану!

Икона запоздало взяла на прицел Олеговну-Прохорова – не сообразила в пылу битвы, что первым делом надо выбивать комсостав – обезглавить войско! Слабой девичьей ручонке Олеговны не остановить пикирующую Матушку! Впивается мёртвой хваткой в горло! Всполошившиеся колдуны колошматят дубьём по обратной стороне иконы.

Макаровна кое-как поднялась. Голова звенит колоколом, в глазах двоится и круги плывут. Но вроде цела. Шаль Иды Иосифовны частично смягчила удар. Просто Никитич не сверху бил, а сбоку. Вон и Тимофеич, пошатываясь, стоит, только висок рассечён.

Ведьма оглядывает побоище – сплошь мертвецы да стонущие калеки. Не видать среди уцелевших Олеговны-Прохорова, иногородние колдуны, похоже, спасают шкуры. Даже носилки с Сатаной на произвол судьбы бросили. Остались в карауле только Емельяныч – заплатил ухом – да невредимый Константиныч – везучий или «скрест» поганца сберёг.

Странное видится и слышится Макаровне. В реальности так не бывает, а только в «слое». Неужто удар монтировки снова погрузил Макаровну в некромимемис? Или это смерть так подступает?

А ни то ни другое! Кладбище разъедает порча, запущенная Линдой-Барбарой Муртян. Астрал гнойниками лезет наружу. Товарищ Комендант если ещё жив, то больше не владеет ситуацией – наступает некротический хаос и беспредел. Но ещё переливаются дискотечными огоньками могилы, мечет молнии плазменное облако.

Пиликают гнусавые дудки и меха – будто волынка. Зычный голосина горланит что-то вроде ирландской баллады, мотивчик игривый, танцевальный:

Откуда взяться волынщику? Точно не аккордеон? Горбатому Агафонычу псы горб распотрошили до позвоночника. Макаровна сама видела. Получается, кроме Л-Коммутатора, некому музыкально оформлять побоище.

Оглянулась – он! В твидовом костюмчике, на голове папаха. Только инструментом балаганная шарманка. Знай себе крутит ручку, рот-раструб открыто неподвижен.

И, как живая (вернее, мёртвая) иллюстрация, среди могил тощая голая фигурка. Идёт, приплясывая. Мужского пола – первичные причиндалы бесстыдно наружу. Зажмуренные глаза пробиты стержнями – очевидно, карандаши. И направляется прямиком к участку Тыкальщика. По всем приметам, неупокоенный!

Что за вакханалия?! Неадекватная зыбкая девица в свадебном платье цвета ванили скачет с памятника на памятник: «Хачапури хочет хач!» – плачет и хохочет.

Что ещё за странная троица? Внешне похожи на детей. Мальчишки (один с картонным приставным носом, у другого земля во рту) волочат за ноги карлицу с обожжённым лицом.

Анита Макаровна, позвольте представить, опущенные боги: Кхулган, Огион, Эстизея. Только вот чего их на кладбище занесло? Да просто на битву пришли поглазеть и чуть повампирить; не чужды опущенным хлеба́ и зрелища на боли и крови.

Невеста с армянским акцентом, что рыдает да порхает стрекозой, – бывшая оболочка Линда-Барбара Муртян. С неё у кладбища начались проблемы.

А с проткнутыми глазами – Ефим Тыкальщик; был нелюдь, стал нежить. При жизни на печать угодил в прохоровской бухгалтерии. У Ефима сегодня, если что, похороны, и у маменьки его, имеет полное право проинспектировать место будущего неупокоения.

– Капитан!.. – стон под ногами. – Ка-пи-та-а-ан!..

Не астральный призрак, а отдающий Богу душу Псарь Глеб подполз к Сапогову. Череп собачника раскроен до мозга – под слипшимися от крови волосами белёсо-алые ткани. Один косой глаз укатился под лоб, второй беспомощно съехал к носу.

– Отдаю за вас жизнь!.. – шепчут губы в белом налёте. – Вы были моим единственным другом! Скажите хоть слово!..

От Сапогова и слюны не дождаться. Покачивается, как не-мыслящий борщевик.

– Не капитан он вовсе, а счетовод на пенсии! – ляпает Макаровна; должно быть, от ушиба проснулась внутренняя злоба. – Пошутил он с тобой!

Ведьма комично (и трагично) похожа на вора Доцента в исполнении актёра Леонова – мордатая хмурая бабка в коричневой шали, и нос картофелиной.

– Как счетовод?! – мучительно ахает Псарь Глеб. – Неужели врал?!

С камнем на сердце уходит из жизни самоотверженный юрод Псарь Глеб. Что будет теперь с его псами – Чумкой, Гладом, Мором, Раздором? Поди без хозяйской руки одичают и разбойничать начнут. Мало кому дано приручить таких бестий. Может, старушка Геката заберёт к себе в собачью свиту?

Коммутатор задорно крутит шарманку. Мигают огоньки, раскачиваются кресты. Пляшет вприсядку Ефим Тыкальщик, кружит свадебным смерчем Линда-Барбара Муртян. Только опущенные не веселятся, а деловито присасываются к помирающим ведьмакам – питаются деликатесной болью.

– Голубушка ты моя! – кое-как отцепил от оградки пронзённые рёбра Лёша Апокалипсис. – Иду, Матушка!

По куртке сварщика растекается багровое пятно. Юрод бредёт туда, где ещё минуту назад среди надгробий шумела битва.

Испустила дух (ды́хцу!) Олеговна – рот с кроличьим прикусом оскален, взгляд застыл. Платьишко задрано, наружу костлявые коленки в синяках и царапинах.

Лёша Апокалипсис отцепляет от шеи Олеговны истерзанную икону:

– Победительница ты моя!

Матушка еле жива, лик окровавлен, зубов меньше половины – повыбили ведьмаки-аспиды, пока лупили по окладу. Икона тихонько стонет. Изредка лишь выкатится из скорбного глаза мироточивая слезинка.

– Умница! – нахваливает героическую страдалицу Лёша Апокалипсис. – Всё сделала как надо!

Прижав икону к груди, заплетающимся шагом идёт к месту, где полёг Рома с Большой Буквы. И даже малым взглядом не удостаивает Коммутатора и бесстыжую шарманку.

Ведьма тоже удивляется – чего расплясалась нечисть?! Что за праздник такой? Было бы чему радоваться. Войско Прохорова, похоже, побито, Сатана брошен на произвол, да и шут с ним. Макаровны с Тимофеичем эти космогонии не касаются. Они выбрали стезю несъедобных! Бог и Диавол пусть разбираются сами, делят яйца, меряются, у кого больше. А Макаровна и Тимофеич сами по себе. Старуха, превозмогая головокружение, обдумывает, как транспортировать счетовода к тайному лазу, где на ветке завязанное узлом полотенце. Попросить о помощи некого, всё придётся самой. Ну уж ладно. Это не посторонний слюнявый дед, а жених! Как оклемается, снова посетят Чертог. Макаровне любовные забавы понравились.

Размечталась…

– Получай, паскуда!..

Что-то тяжёлое, тупое и одновременно острое вонзается в брюхо Макаровне. Неужто кол?! Даже не осиновый, а обычный берёзовый, сделанный наспех из черенка лопаты.

– Вот тебе за Гавриловну! – выхрипывает знакомый голос. – Сволочь!

Интонации Валерьяныча, но перед Макаровной крутит ишачьей мордой ведьмак Григорьич. Он же вообще не дружил с Гавриловной! С чего вдруг такая вендетта?!

– На кого замахнулась, стерва?! На Сатану?

Теперь узнала. Этот же голос буквально пару минут назад хрипел из Олеговны: «Вперёд, братцы!»

Ведьмак Григорьич – дед злобный, но не боевой – под шумок хотел слинять. Забавно, что любил на досуге потрепаться о ды́хце, сам же отродясь не умел ей пользоваться. И такая ирония! «Заарканил» Прохоров беглеца, погнал завершать миссию, ну, вроде вскочил на Григорьича, как на коня, и пришпорил.

Макаровна опирается на кол, точно это костыль. Острие дошло до позвоночника и остановилось. Боль, конечно, ощущается, но не лютая, а глухая и тупая, будто под местным наркозом. В «слоях» чувства, рефлексы притуплены. Хоть в этом подфартило – перед концом. А то, что финита, ведьме понятно и без хирургов.

Григорьич-Прохоров, покончив с Макаровной, расхлябисто подходит к Сапогову:

– Ну, привет, морячок! Узнаёшь?

Не удержался и вкатил Андрею Тимофеевичу пару оплеух. Бледная голова счетовода мотнулась из стороны в сторону и снова повисла. Слюна закровила. Ничего не чувствует, скотина! А если ботинком в пах?! Увы, счетоводу и это всё равно. Он же не здесь! Хоть режь или жги!

Григорьич скулит от досады. Как глумиться, если нет результата? Это и спасает Андрея Тимофеевича от лишних увечий. Ведьмак лезет суетливой рукой Андрею Тимофеевичу в пиджак. Рожа переливается желваками от напряжения, пока дрожащая ручонка шарит… Григорьич издаёт булькающий звук, извлекает наружу чёрный палец! Артефакт отзывчиво мерцает адовым огнём, птичий ноготь сыплет бенгальские искры.

Под насупленными бровями в тухлых глазёнках Григорьича ликование! Как спортсмен-олимпиец вскидывает руку. Только не факел там, а Безымянный самого Отца-Сатаны!

Показал подтекающей кровью Макаровне пёсий язык: «Смерть шпионам!» – и побежал к носилкам.

Дождался, похоже, Валерьяныч и трёшки в Аду, и «Заслуги перед Сатаной» четырёх степеней, и Адовой Звезды Героя. Добежит к носилкам, припадёт к царственной ручке, приставит Безымянного, тот прирастёт. И откроет Сатана прелестные очи свои, поцелует в стариковские уста Григорьича… Хотя какого, к чёрту, Григорьича?! Прохорова-Валерьяныча он облобызает! Затем посадит ошую, и будут они править в Юдоли, Отец и Сынок.

Лёша Апокалипсис видел, как загарпунили Макаровну, ограбили Сапогова. Наблюдает и гнусное беснование с пальцем – верный приспешник Сатаны припал к копролитовому истукану вершить итог Мироздания!

Лицо юрода светится тихой благостью, будто ему, умирающему, известна иная, высшая правда:

– И вышел из меня глист-финалист, и сказал: «Вот Сущее, а вот Бытие! В Сущем сказка – ложь и выдумка, но в Бытии всё возможно! Сказка – проводник Бытия в Сущее! Смерть, где твоя шляпа?» Спи, Матушка! – Лёша Апокалипсис закрывает глаза почившей иконе. – Мы справились! – Затем укладывается на спину и кладёт икону себе на грудь.

Рядом похрипывает раздавленной грудью Рома с Большой Буквы:

– Жил в гортани Бес-куролес, а теперь исчез. Пожелал спокойной ночи, мол, больше никакого «Коохчи». Оставил лишь стих с большой буквы «С»…

Рома с Большой Буквы петь не умел, а тут затянул, да ещё так трогательно и умилительно:

Никаких «н-н-н-н»! В смертный миг к Роме с Большой Буквы вернулась его прежняя суть. Закончено Пение, пришло Успение.

– Ухожу к Господу с большой буквы «Г»…

Григорьич-Прохоров всё возится с пальцем – то ли от волнения руки трясутся, то ли попасть не может. Или не прирастает Безымянный – короче, какая-то техническая заминка.

Помирающей Макаровне понятно, чего расплясалась Нечисть. Расчёт оправдался, палец добыли. Ну, значит, Юдоль. Только почему-то вместо поганой шарманки Коммутатора над могилами стелется тихий, как туман, солдатский напев.

Макаровна с предсмертной ленцой разглядывает полуодетого старика. Из одежды чёрные трусы до колен да пиджак с медалями, идёт босой. Поёт негромко, но слышно каждое слово:

Это ж деда Рыба! Он в ночь преставился, рак желудка прибрал ветерана. Костя пока не знает об этом. Даже баба Света, интерференционный паттерн с фиолетовой причёской, не в курсе, что овдовела. Кому теперь будет варить свои помои?

Видишь, милая, деда Рыба пришёл проститься с тобой. И смотритель Чёртова Колеса Валентин Цирков, любитель персиков и понедельников, замер у оградки парикмахерши Аделаиды Викторовны Геллер-Швайко, стонет, поддерживая онемевшую половину лица…

Макаровна не боится умирать, давно утверждена и подписана проходка в Вечный Зоб. Жаль разве Тимофеича. Даже в Запретное не сбежит, технически не успеет прочесть заклинание над тушей. Где взять тринадцать часов, тринадцать минут? Что станет с ним, таким беспомощным, в Юдоли?

Если верить Коммутатору, не изменится вообще ничего. Божье Ничто обещал, что все исчезнем. Верить нельзя никому, правда, как и ложь, посерединке. Может, Диавол хочет перестать быть воспоминанием Бога? Или же, наоборот, самому сделаться Главным Вспоминателем.

Макаровна читает отходную молитву несъедобной. Но что-то мешает переходу.

Да причитка же на полотенце! «Бесовская связка судеб»:

Смерть – Четверица. Ипостась Сила испрашивает у Макаровны: «Мужика в Чертог тоже берём?»

«А так можно?» – мысленно спрашивает ведьма.

Ипостась Закон отвечает: «Проходка на двоих».

Старуха с утроенной силой читает: «Смертушка-Матушка!»…

Андрей Тимофеевич не заметил пропажи пальца. А пощёчины прохоровские вообще пошли на пользу, привели в чувство. Не на кладбище, а в квартире, разумеется.

Шведская стенка опустела – на полу подсохшая лужа крови. Существа нет нигде. Сапогов спрашивает эгрегор: что пропустил, пока был в отключке? Да собственно, весь ритуал мимо!

Самое интересное позади! Обидно! Не видел Сапогов, как хлестала на пентаграмму невинная кровь Бархатного Агнца, окропила чёрную обложку тетради по сопромату! Подул сквозняк нездешний, зеркало треснуло в прихожей и осыпалось. Выползли из щелей волшебные тараканы, исполнили песню Малежика «Кукушка», упали с потолка антропоморфные киргизы, объели кишки Бархатного Агнца и сделались зримы, но лучше б их никому не видеть. Распахнулись дверцы антресолей, вышли Те, Которые с Оскалом, и Тот, Кого Они Боятся. И Мир бесповоротно изменился. Непонятно только, в какую сторону…

Костя с изумлением изучает руку – вернулся Безымянный! И не высохший, который похитил старик, а самый обычный здоровый палец! Только он уже не Безымянный! У него сакральное Имя – Артур Муртян! Школы и интернаты, улицы и города, киностудии и стадионы – вся страна и Мироздание теперь имени Артура Муртяна, что отправился прямиком в гипарксис и воссел одесную Отца Небесного!

С болезненным для слуха шумом падает стул – задела халатом женщина. Странное дело, в комнате появился звук! Сапогов не понял, где и что умственно тыкнул. Оказывается, громкость была всегда, просто надо было её включить! Мог же изначально всё слушать, а не смотреть немое кино!

У плаксивого папаши исчезли усы. Сбрил, что ли? Без них лицо узнаваемо – всенародный ведущий!

Кириллов с болезненной нежностью трогает Костю за Безымянный:

– Я смогу иногда навещать тебя, приятель, чтобы повидать сынишку? – в глазах дрожат слёзы.

– Когда заблагорассудится, дяденька Кириллов! – радушно отвечает мальчишка. – Но только не в учебное время, у меня же школа, пятый класс!

– Конечно, конечно… – торопливо соглашается Кириллов, наклоняется и целует ставший таким родным палец. – Привет, малыш, надеюсь, тебе хорошо… Ему же не было больно?! – диктор взвинчен. – Маргарита, ответьте мне, умоляю!

Женщина в халате закуривает:

– Леонид Игоревич, вы сами всё видели! Он фактически сразу исчез! Никакой боли! Он улыбался, ваш Артур! Смеялся и сиял!

Лицо некрасивое, с тяжёлым подбородком, хрящеватым носом. Кожа в каких-то кирзовых рытвинах. Для эфира её пришлось бы основательно гримировать, пудрить. Зато глаза чудесные – два омута пустой доброты. Фигура высокая и нескладная. Крупные кисти с красивыми породистыми пальцами, обручального кольца нет. Мать-одиночка.

– Я говорил, что вы похожи на актрису Маргариту Терехову?

– Шутите? – усмехается женщина, разгоняет ладонью голубоватый дымок. – Она такая красавица, а я синий чулок. Тысячу раз перештопанный.

Забывшись, вытаскивает ступню из тапочка, спохватывается, что ногти-то неухоженные, с облезлым лаком; нога шмыгает в тапок, как мышь в нору.

– О нет! – уверяет Кириллов, который всё подметил. – Много общего! Облик, причёска.

– Пергидрольные кудри под Миледи… А вот вы – настоящий герой, Леонид Игоревич. Мушкетёр! Я горжусь нашим знакомством! Не представляете, какая это честь для меня – предоставить своё жилище для спасения человечества!

– Погодите! – бесцеремонно перебивает кокетничающих взрослых Костя. – Божье Ничто хочет что-то сказать!

Все замолкают и пытаются слушать. А это непросто. Божье Ничто совсем усох; в уголках нет даже сукровицы, цельный коричневый струпик. Непонятно, как вообще лепечет.

– Фук-ка фы фрафнивно! – с артикуляцией у царапины швах. – Фафно!

Но так ли уж важны слова? Очевидно, Божье Ничто прощается, уходит туда, откуда пришёл.

– Фофтя!.. Хфоть… фуефоф-фы!

– Ну да, гвоздь, – понуро опускает глаза Костя. – Уж прости…

– Фе-фрофу! Футьи фы уопк! Профтяфте! Проф-тифые… фкоты… – и замолкает уже навсегда.

Костя на всякий случай скребёт царапину. Струпик отваливается, под ним белёсая кожная пустота…

На подоконнике тесак с подсохшими следами крови и крошечный кусочек выпечки из костей Натана Абрамовича – что не впихнулось в Артура или он сам вытолкнул языком.

За окном светает. Пятый час утра.

– Ой, а мне ведь домой надо! – спохватывается Костя. – Пока родители не проснулись!

В коридоре на линолеуме вдребезги разбитое зеркало. Антресоли нараспашку, одна дверца висит на последнем шурупе. Выломали Те, Которые с Оскалом. Эх, глянуть бы на них хоть глазком… И на Того, Кого Они Боялись…

– Подмести бы… – озирает разгром Маргарита. – Костя, не порань ноги, всюду осколки. Я схожу за веником.

– Не беспокойтесь, тётя Марго, я вижу всё…

– Дверцу бы поправить… – задумчиво произносит Кириллов. – Найдутся плоскогубцы и отвёртка?

– Всё не к спеху, хороший мой, – отвечает Маргарита. – Сделаете, когда будет настроение.

Костя зашнуровал кеды, стоит в дверях:

– Ну, я побежал?!

Мальчишке не терпится продемонстрировать родителям и сестрёнке палец. Обрадуется папа, вотрёт в крестец вьетнамскую «звёздочку». Мама накрутит кудряшки, скажет, что новая заведующая не такая уж и страшная. Ну, это до поры, мамочка; не обольщайся раньше срока, Юдоль Мансуровна ещё себя проявит! А смешная Верочка подумает, что Костя просто закончил обещанный фокус…

– С Богом! – Маргарита Цимбалюк снимает цепочку с двери, открывает замок, целует Костю в лоб – чуть пониже лишайного очага размером с копейку. – Ты молодец, пионер!

Костя переступил было порог, но вдруг возвращается. И протягивает диктору:

– Вам, дяденька Кириллов!

– Что это?!

В ладони переливашка. Кириллов знаком с устройством подобных значков. Колеблет и видит, как под стеклом сменяют друг друга лики: Заяц – Волк, Лёша Апокалипсис – Рома с Большой Буквы, дочки Зина – Дина, жена Катерина и Маргарита Цимбалюк, Лапин и Кербер, странная парочка из ночного троллейбуса…. Костя и Бархатный Агнец!

– На память! – заявляет мальчишка, чуть смущаясь. – Не плачьте, дяденька Кириллов! Вы же скоро увидитесь! – и показывает Артура.

А просто нет в словаре отныне такого сочетания – «безымянный палец»! До конца времён на всех кистях мира: большой, указательный, средний, Артур Муртян и мизинец, теперь так, милая. И новобрачные, и мужья с жёнами будут носить золотые кольца на Артуре Муртяне. Все! Только не мы…

– До встречи, приятель!.. – Кириллов пытается улыбнуться. – Я сейчас без работы, свободного времени полно. Ты любишь апельсины? Я принесу…

– Спасибо-о!.. – уносится вниз Костя, прыгает через ступеньки.

– Маргарита… – спрашивает Кириллов, когда дверь снова на замке. – Вы писали, что мать двоих сынишек. А где они? Вы их куда-то отправили?

От резко затушенного окурка из пепельницы ползёт едкий запах.

– Я врала вам, Леонид Игоревич. У меня нет детей. И никогда не было…

Кириллов испытывает щемящую боль в груди. Будто любимая призналась в измене, пусть давней и ничего не значащей, но всё равно обидной.

– А письма? Ваши сны?! – в голосе надлом и отчаяние. – Они тоже выдумка?!

– Нет… – Маргарита подходит к диктору, кладёт голову на плечо. – Сны, Леонид Игоревич, чистая правда!

– Мы ЭХО… – Кириллов с облегчением плачет, уткнувшись в локоны Маргариты. – Мы вечная тупость друг друга…

Мельтешение. Эгрегор уносит Андрея Тимофеевича, хотя он не прочь досмотреть любовную сцену в коридоре.

Счетовод в незапамятном пространстве – северный лес, озерцо с маслянистой водой. Запах горелых спичек – чувствуется родное присутствие. Это пришли проститься родители-тени: «Прощай, сынок! Мы гордимся тобой, ты шёл бестрепетно. Альфа и Омега, Тезис и Антитезис, Синтез и Распад, Миф и Логос!»

Жаль, счетовода хоть на минутку не вернули в пространство кладбища! Уж Андрей Тимофеевич позлорадствовал бы. Понаблюдал за голосящим Григорьичем-Прохоровым!

Не выгорела у Валерьяныча трёшка в Аду! Палец-то прирос! Только вот копролитовый Сатана не ожил, а кардинально преобразился! На носилках не рогатый истукан с тиарой и змеиным удом, а статуя мальчика лет одиннадцати. Лицо это скоро станет знакомо каждому живущему на Земле – Спаситель и Бархатный Агнец Артур Муртян! Сын диктора Кириллова! Того, кто настолько возлюбил мир, что отдал Сына своего Родимопятного!..

Да, есть повод у ведьмака рвать в клочья бородёнку – всё равно не жаль, чужая она – Григорьича!

Ветер несёт прах по безлюдной улице. Киоск «Союзпечали», обгоревшая урна, остановка с навесом. Силикатная девятиэтажка, дворик с детской площадкой, песочница да деревянный гриб.

Кто-то трогает за плечо. Сапогов оглядывается и видит Аниту. На юной ведьме наряд их первой встречи – кремовый в золоте халатик, туфли, отороченные мехом. Белокурые локоны прихвачены обручем. Но почему-то окровавленная шаль Иды Иосифовны на худеньких плечах.

– Тимофеич! – Анита припадает к губам счетовода. – Привет, родной!

– Это что?! – Сапогов чуть отстраняется, чтобы полюбоваться красавицей. – Снова Чертог?

Старика нет и в помине. Перед Анитой молодой обер-лейтенант, голубоглазый блондин-полубог; разве нос чуть длинноват. И вместо кителя парадный сапоговский пиджак, а под мышкой старинные счёты.

– Вечный Зоб! – отвечает ведьма. – Бог не сожрал нас! Диавол тоже!

Андрей Тимофеевич обводит демоническим взором мир без единой посторонней души:

– Это, так сказать, Смерть? Мы умерли?

– Говорю же – Вечный Зоб! И только для нас!..

В одной сказке был такой сюжет: солдат попал под землю. На пути деревня. Все домишки ветхие, перед последним на лавочке старик со старушкой. Идёт дальше. А чтоб вперёд продвигаться, надо монеты бросать, иначе дорога исчезает. Вот избы получше, пара помоложе, но опять не то. Я уже забыла, чем всё закончилось. Наш дом окажется на сельском отшибе посреди чудесного, беспорядочного сада. Яблони, груши, малина, крыжовник – прохаживайся и смотри, что созрело или распустилось. В зарослях сирени – качели. Скамеечка у дороги. Чтоб те, кто никогда не забредёт сюда, присели поболтать с тобой, но если ты этого сам захочешь. Туда ещё славно выносить самовар да гонять чаи вечерами. В горнице из мебели скрипучая кровать, стол, стулья. Обязательно кресла у окна. Но никакой плиты – осточертело готовкой заниматься! Что-то вкусное пусть само зарождается в большом старинном буфете. С крыши видать огни шумного города. Не слишком далёкого – если встать пораньше, к полудню пешком доберёшься. Гулять там целый день, а возвращаться лунной дорогой, когда под фонарями вьётся мошкара и ночные мотыльки. Телевизора не нужно, лучше кинотеатр – зальчик с фанерными креслами и уютным пыльным запахом. Нам покажут старые фильмы, смешные и грустные. Осень, зима, весна, лето – всё по желанию, хоть в течение дня меняй. В жару засядем в тенёчке, польёт дождь – спрячемся, станем валяться на кровати, листать старые журналы. Ударят морозы – прильнём к окошку любоваться узорами инея. Летом отправимся к реке. Какой?.. А как Волга между Калязиным и Угличем – широкая, но другой берег хорошо просматривается. Заночуем у костра. Соберём в банку светлячков. Можно, кстати, домашних питомцев завести. Хочешь, придёт собака и останется? Умная, ласковая, ты её совсем избалуешь и она повадится спать с нами на кровати. Я была бы не против, чтобы кошка тоже пришла, но, если ты не любишь кошек, пусть только собака. Ещё родим сыновей на букву «А» – Андрюшка, Артёмка, Антошка, Аркашка, Алексашка, Артамошка, – будут любить тебя, слушаться во всём. Вырастут и уйдут. Мы проживём так триста или тысячу лет, а потом на лодочке обогнём по реке весь белый свет и снова вернёмся в наш дом.

Что скажешь, Тимофеич?!

Ах, милая, я бы согласился на такую сказку…

Но Сапогов отвечает не сразу, раздумывает. Всё ж планировал карьеру Сатаны. Трёшку в Аду, ордена четырёх степеней. Вечному зануде сложно признаться возлюбленной, как он счастлив!

– Меня, в принципе, всё устраивает… – отвечает, подхватывая ведьму на руки.

– Ишь ты!.. – заливается Анита. – Устраивает его, привереду, скажи пожалуйста!..

И так им вдвоём хорошо! Как никогда не будет нам с тобой. Никогда, о Koh-i-Noor!

А ведь и у нас, пожалуй, могли быть сыновья на букву «М» – Мишка, Митька, Максимка, Мартынка, Макарка, Матвейка! Или «П» – Петька, Павлушка, Платошка, Прохор, Потап и Прокоп. Как подросли, пошли бы в школу имени Артура Муртяна. Поступили бы в Политех имени Артура Муртяна…

В комнате, где ещё четверть часа назад висел на шведской стенке Подвешенный, только ты да я. Мясницкий тесак на подоконнике. Огрызок выпечки.

Уж не Л-Коммутатор ли поселился за стеной? Балканский оркестрик, квакающая цыганщина и чечётка бесовских копыт:

В детстве я брал на прогулку зеркало, поворачивал его к небу и потом, глядя в это бездонное отражение, носился в облаках, ведь они – анемохория Вечности, семя, которым размножает себя Бытие.

Под шведской стенкой давно подсохла кровяная лужа, расползлись по щелям волшебные тараканы и антропоморфные киргизы. Ушли Те, Кто с Оскалом. Остался лишь Тот, Кого Они Боятся.

Всюду свечи – прям как в бараке у старухи Беспалой! Много огарков, сотни! Похожи на бледные и ядовитые грибы, некоторые ещё тлеют огоньками, иные потушил нездешний сквозняк. На стенах пентакли, икона Спаса Саваофыча – зажмурился, бедный, чтоб не видеть этого макабра.

Считается, любимое число Диавола – шестёрка, на самом же деле – девятка. А тринадцать – фаворит у Смерти. Чтобы развилось ясновидение, рисуй на лбу восьмёрку. Для яснослышания подходит цифра пять. Соседи галдят без умолку, а тут ещё добавятся голоса тонкого мира – хорошенько подумай, нужно ли в принципе яснослышание?

Больные серые будни идут унылой чередой. Они похожи на мрачные сны. Милая, ты лежишь точно Клава Половинка, а я поломанный Сатана.

С улицы доносится: «Аз есмь Сатана-а-а!..» – такой шутник этот демон с бараньими рогами.

Теперь о погоде. По сведениям Гидрометцентра СССР, с неба летят мутные капли дождя. Или осень наступила, или же это любимая покинула меня, и мир превратился в Юдоль?

Бесконечный репит Seid ihr alle verdammt! Непостижимая, нежная! Тебя нет рядом со мной! Посмотри, как мне тяжело! Как больно! Мои волосы цвета пепла. Лишь ветер да вереск. Прах и волны. Я один, в руке мясницкий тесак. Бог хозяин Вещей и сам Вещь. А Сатана не Имя, а ВрИО. Как тягуче болит сердце, милая!..

Старенький принц отдал чёртовому сундуку пальцы, и долги выплачены. Пора покидать трон-капкан, шкура вросшей спины трещит и рвётся, обнажая рёбра, мышцы, позвонки. Но в некромимесисе боль почти не ощущается.

Всё суета и Lorem ipsum. Но скажи, чем ещё было заполнять тринадцать часов и тринадцать минут перед тем, как над твоей бездыханной тушей на тринадцать секунд откроется воронка в Запретное?!

Без разницы, какими опилками набивать полиграфический макет этого мира. Феномено-Епископ создал Сущее таким, чтобы всякий живущий созерцал картинки и формы, не отвлекаясь на смысл, который отсутствует.

Заклинание должно быть в рифму. Иначе не сработает.

Не знаю, каким будет оно, Запретное? Быть может, тайный Серпухов или Королёв, улица имени лётчика-аса Нестерова, девятиэтажка, дворик и площадка с грибом-мухомором. Полагаю, всё как в Юдоли.

Тринадцать секунд! Обратный отсчёт пошёл! 12, 11, 10…

И я не сожалею, милая, что моя проходка всего на одного человека. Заканчиваю обещанными когда-то словами:

БЫЛО ЛЕТО