Ника сидела на лавочке и болтала ножкой. Обеими не могла – на вторую ногу я натягивала ей сапожок, на тёплый пушистый носок дело шло туго.

– Толя сказал, что мой папа инопланетянин, – сообщила мне дочка. – И поэтому я такая.

Я замерла. Иметь особенного ребёнка было непросто. В садике Нику дразнили, но в последние полгода мы ходили в специальный сад, в группе было всего восемь детей, и все с проблемами по зрению. И здесь Нике было хорошо, до тех пор, пока сюда не перевели Толю.

– Ну все, – сказала я. – Хватит.

Отбросила чёртов ботинок и решительным шагом вернулась в группу. Обвела её взглядом – только два ребёнка, обе девочки, и ни одна из них явно не Толя.

Раньше мне и в голову не пришло бы разбираться с чужим ребёнком из-за детских обид. До тех пор, пока у меня не родилась дочка.

– Не ругайся на него, – попросила Ника.

– Я отругаю его маму, – решила я. – Пусть воспитывает своего ребёнка.

На Нике серебристый пуховичок и шапочка цвета бордо. Её белоснежное лицо сильно контрастирует с яркими цветами, но Ника любит все яркое. Мы идём к машине, я мысленно репетирую разговор с матерью того мальчика.

Нельзя обижать людей просто потому, что они отличаются от других. У моей дочки – альбинизм. Это стало понятно уже в роддоме, у неё был белоснежный пушок на макушке, такие же белоснежные бровки и ресницы. Она вся была похожа на облачко. И да, мне моя дочь казалась самой красивой в мире, и куда больше белых бровей меня беспокоило то, что альбинизм привёл с собой проблемы со зрением.

– А почему я такая? – спросила Ника уже в машине.

– Ты самая красивая. И ты была самой белой снежинкой на утреннике. Самой настоящей.

Ника захихикала, и я надеялась, что к этому разговору мы пока не вернёмся. В нем было употреблено слово табу. Папа. Папа, черт побери. Я привыкла к тому, что для своего ребёнка я целый мир, и никого нам больше не нужно. Но теперь она растёт. Она узнает больше. Она задаёт вопросы и я не всегда могу найти на них ответ.

Ника вроде успокоилась, но я знала, если что-то ей в голову пришло, то она не уймется. Это в ней от её папы, о котором я так боюсь говорить.

– А кто тогда мой папа?

Я вздрогнула.

– Мужчина. Обычный папа, как у всех. Люди разводятся, такое случается.

–Ты не показываешь мне фотографии!

Я стиснула руль. Больно дышать. Притормозила на минуту. Ника права. Ребёнок не виноват в том, что родители разошлись. Она не виновата в том, что я ненавижу её отца. И Ника и не подозревает, что её папочка даже не знает о существовании у него дочери.

– Покажу.

– Обещаешь?

– Да. Только мне нужно немного времени подготовиться. Хорошо? А пока давай поедем в кафе?

Я старалась максимально социализировать ребёнка. Сейчас ей четыре года и она начала понимать, что отличается от остальных. Ника не должна бояться людей. Должна уметь с ними контактировать.

А ещё кафе это отличный повод отвлечься от неудобного разговора.

Я припарковалась возле итальянского ресторанчика. Дорогой, зараза, но мы все равно ходим сюда раз в месяц – очень вкусно, и отличная игровая комната. На первом этаже сдали куртки в гардероб и Ника поскакала вприпрыжку по ступеням на второй этаж.

Она была запоминающейся, моя особенная девочка. Администратор в дверях игровой комнаты сразу её узнала и приветливо протянула ей руку.

– Ника здравствуй, – улыбнулась девушка.

Ника отвесила шутливый реверанс.

– Я пойду закажу самую огромную пиццу, – сказала я дочке. – И потом позову тебя.

Но Нику уже манил великолепный мир игровой площадки. Здесь – огромные игрушки, батуты, бассейны с шариками, здесь куча лесенок, канатов для лазания и самый настоящий замок. Единственное, что меня беспокоило, это то, что моя белоснежная дочка может упасть и пораниться о свои очки.

Был будний день, и несмотря на вечер, свободные столики в зале были. Я посмотрела на цены в меню и вздохнула – дорого. Но напомнила – и меня, и мою дочку надо баловать, и делать это придётся мне самой. Больше некому.

Я сделала заказ и откинулась на спинку стула, потягивая воду из высокого бокала. Затем мысленно прогнала все, что хотела сказать маме Толи и достала телефон. Нашла её номер в чате группы. Набрала.

– Да?

– Вы мама Толи?

– Да, – снова отозвалась она. – Я слушаю вас.

– Я мать Ники Летовой. Это девочка с альбинизмом. Ваш сын дразнит мою дочь, и я не буду спокойно смотреть на слезы моего ребёнка. Я…

Я замерла. Слова которые я заготовила стремительно растаяли на языке. Через зал шёл мужчина. Он точно ко мне шёл, он на меня смотрел в упор.

Мать Толи что-то говорила в трубку, а я не слышала даже что. Единственная мысль, которая меня сейчас беспокоила, это – что слышал из разговора идущий ко мне мужчина?

– Я перезвоню, – бросила я.

Руки тряслись и я спрятала их под стол. Он не должен увидеть моего страха. Он – это мой бывший муж. Я сбежала от него в другой город, и теперь просто глазам своим не верила, Тимофею Бессонову нечего здесь было делать.

– Здравствуй, милая, – он наклонился и поцеловал меня в щеку, я вздрогнула. – Не ожидал тебя здесь увидеть. Господи, столько лет не виделись…

– Пять, – собрав силы в кулак, жёстко сказала я. – И я не планировала встреч с тобой в этом веке.

Тимофей негромко засмеялся, с удовольствием меня рассматривая. А я думала – слышал ли он разговор? Понял ли, что у меня есть ребёнок?

Я сбежала от него пять лет назад, даже ещё не зная, что беременна. Поняла уже здесь, и духу избавиться от беременности не хватило. Я любила его тогда, этого подонка, и несмотря ни на что, хотела от него родить.

Но время меня исцелило. Я не люблю его. Я ненавижу. Он не должен знать, что у нас с ним есть общий ребёнок.

– Я соскучился, – усмехнулся Бессонов. – А ты отлично выглядишь.

– Спасибо.

И тут меня осенило – Ника же здесь! На игровой площадке, в нескольких десятков метров отсюда! А если ей надоест и администратор приведёт её сюда? Захочет попить? И она вбежит в зал, белоснежные хвостики с розовыми бантами покачиваются, на губах улыбка, глаза за стёклами очков кажутся ещё больше и прозрачнее…

Нет! Этого не должно случиться. Бессонов разбил мою жизнь однажды, второй раз этого не случится. Я стала взрослее и умнее.

– Мне пора идти, – сказала я.

Нашу пиццу и пасту ещё не принесли и черт с ними. Я достала и бросила на стол несколько купюр. Поднялась. Тимофей подался вперёд и крепко обхватил моё запястье своей рукой.

Сколько же он меня не касался. Пять лет. Целую вечность. По коже побежали мурашки, я попыталась выдернуть руку, но не смогла.

– Отпусти.

– Да брось… Посидим, поболтаем. Мы не чужие друг другу.

– Отпусти! – почти взвизгнула я.

Слишком громко. Несколько людей за соседними столиками обернулось посмотреть на происходящее. А его рука слишком сильная, стальной захват, из которого своими силами не вырваться. Позвать охрану, устроить сцену?

– Трусишка, – сказал Тимофей. – Всегда такой была. Ничего, мы ещё увидимся, я обещаю.

Отпустил мою руку. На запястье алые следы его пальцев. Иду стремительно, не оборачиваясь, но потом все же смотрю – не идёт ли он за мной. Если так, фиаско, он увидит Нику. Но позади меня никого нет. Я врываюсь в игровую комнату, забыв про правило снимать обувь.

– Ника! – зову я. – Ника, скорее домой!

– Что случилось?

– Очень…очень заболела голова.

По ступеням вниз мы бежим и я постоянно смотрю назад. Куртки не застегиваем, так несёмся до машины. Только там я перевожу дыхание.

– Бедная, – качает головой Ника. – Поехали скорее домой пить таблетку.

У меня снова трясутся руки. Пять лет покоя, а теперь прошлое меня настигло. И тот, о котором Ника так хотела узнать, её папа, был от меня всего в нескольких сантиметрах. Он держал меня за руку и я до сих пор чувствую его хватку.

Еще увидимся? Никогда!

Ненавижу Тимофея Бессонова. И моя дочь – только моё сокровище.

Я любовался ею. Через зал ресторана, куда меня затащил будущий компаньон по бизнесу. Его невоспитанные дети кричали и бросались салфетками, а я смотрел на Миру.

Мы не виделись пять лет. Я старался не думать о ней, я всегда гордился тем, что властен над своими чувствами. Страдать от любви? Херня полная, я взрослый мужик, баб полон мир, и каждая вторая точно готова стать моей.

Тогда какого хрена я должен убиваться по какой-то конкретной бабе? Я не убивался. Но Мира была чертовски хитрой. Она пробиралась в мои сны и правила там. Совращала меня, пахла собой и сводила с ума. Я просыпался с эрекцией, в поту, и с бешеным желанием найти её.

Это же не сложно. Сделать пару звонков, и вскоре на столе будет вся её биография. Но я этого не делал. Прошло пять лет, сны становились все реже, безрассудные желания все слабее.

А вот теперь она здесь. Вроде изменившаяся, но при этом оставшаяся собой.

Я заметил её ещё когда она шла по залу. Просторный свитер оверсайз, джинсы, ладно сидящие на попе. Я все ещё помнил тепло её ягодиц в своих ладонях. Мира уверена и беззаботна, но я по глазам чувствую, что её что-то мучает. И ей не нравится телефонный разговор, который она ведёт. Я всегда мог читать её, как книгу, мою Миру.

– Я на минуту, – сообщил я Рудольфу.

Впрочем, он не обратил внимания, на его коленях воевал с сестрой трёхлетний сын, идея идти в семейный ресторан оказалась не самой удачной.

Разговор был коротким, Мира не была рада меня видеть, это было ожидаемо. Я смотрел на неё, длинные каштановые волосы отливающие мёдом, раньше мне нравилось пропускать их сквозь пальцы, а в её глазах страх и…отвращение.

– Мы ещё увидимся, я обещаю, – улыбнулся я.

Самым сложным было разжать пальцы и отпустить её. Я смотрел на её тонкую руку. Раньше на безымянном пальце было моё кольцо. Теперь на нем ничего. Она не вышла замуж. Эта мысль так шекочет, словно Мира – до сих пор моя.

Я не мог выкинуть её из головы весь остаток ужина. Пытался затормозить себя – у меня своя жизнь, у неё своя. Зачем она мне? Бывшая жена не нужна мне совсем.

Лиза позвонила мне перед сном. Она и моя бывшая, и моя подруга, она просто часть моей жизни и мы с ней многое прошли.

– Ну, как там в новом городе?

Я слышал в её голосе улыбку.

– Отлично. Этот город пахнет большими деньгами и я выжму его до капли.

– Возвращайся скорее, – попросила Лиза. – Без тебя тут скучно и уныло.

Я мог бы сказать ей о Мире, о том, что встретился с ней. Но я этого не сделал. Это было моей маленькой тайной. Ночью Мира снова мне приснилась, впервые за последние полгода. На её безымянном пальце было кольцо, надетое мной, словно она снова была моей. Мира улыбалась так печально, что мне впервые стало жалко её во сне, раньше мне просто хотелось её разорвать. Сначала задушить в объятиях, потом уничтожить, за то, что посмела делать мне больно.

Зато я принял решение. Я не буду её искать. Мира – прошлое. Пусть там и остаётся.

Компания Рудольфа находилась в самом центре города, занимая три этажа небоскрёба. Внизу целый город, а здесь наверху не слышно ни звука. Только мерную работу офиса, тихий гул компьютеров и звуки чужих шагов.

Я слушал и думал о том, что Мира не замужем.

– Тебе торчать здесь целую неделю, – сказал Рудольф. – Мне кажется, будет уместным, если я выделю тебе сопровождающего человека.

– Ну, если он проведёт меня по всем злачным местам, – усмехнулся я. – И да, пусть это будет она.

– Я не поощряю блуд и разврат, – засмеялся Рудольф. – Тем более на рабочем месте. Но для будущего компаньона сделаю исключение. Мой цветник весьма ярок и разнообразен, выбирай любую, выделю на неделю. А даст или не даст это уже твои проблемы.

Офис Рудольфа не стандартен, и похож скорее на зарубежный. Его кабинет находится чуть выше этажа, словно доминирует над остальными сотрудниками. Одна стена почти полностью стеклянная, и сейчас Рудольф нажимает на кнопку и жалюзи разъезжаются в стороны, представляя моему вниманию огромный зал.

– Любую?

– Любую, – разводит руками он. – Советую ещё в отдел маркетинга сходить, там такие девочки… этажом ниже.

Перспектива выбирать себе женщину меня забавляет. Я понимаю, что это скорее дружеская уступка и шутка, и я вовсе не собираюсь совращать сотрудниц Рудольфа.

Но потом все меняется во мгновение ока. Потому что в зал, в котором в идеально выверенном порядке располагаются столы, входит она. Моя бывшая жена.

Несколько секунд я не верю своим глазам. Интересно, о чем думает судьба, сталкивая нас второй раз за сутки? Блять, я только вчера приехал в этот город и вижу Миру второй раз.

Когда мы познакомились, она была студенткой. Двадцать один год, юная, нежная, трогательная. Она была похожа на милого пушистого котёнка, её хотелось тискать. Теперь на ней строгая блузка и юбка карандаш. Туфли на каблуках подчёркивают тонкие лодыжки. Эта Мира не похожа на мою домашнюю Миру.

– Она, – говорю я, охреневая сам от себя.

– Ну-у-у, – тянет Рудольф. – Эта особа тёмная лошадка, тебе будет сложно сбить её с пути истинного. Новенькая, и, судя по всему, очень скромная девица.

– Я люблю сложные цели, – говорю я.

– Ок, скажу секретарше, и она её вызовет. Сейчас?

– Нет, – улыбаюсь я. – Нет. Пусть я буду для неё сюрпризом.

Неделя, думаю я. Мира будет со мной неделю. Сколько из снов последних пяти лет я успею воплотить в реальность? Все так же она податлива в постели? О, я помнил, как распахивались её глаза в момент оргазма, как беспомощно округлялся рот…

Но мне мало одного лишь секса. Я хочу, чтобы моей бывшей жене было также больно, как и мне пять лет назад. Я хочу растоптать её и я это сделаю.

Я всегда хотела работать творчески. Хотелось быть нужной, на своём месте. Но жизнь с маленьким ребёнком диктовала свои правила – мне нужны были деньги. И последние пять месяцев я работала в отделе кадров, и очень этому была рада – наконец получала нормальную зарплату.

Офис уже почти разошёлся по домам, и я тоже поглядывала на часы, Ника, наверное, уже заждалась в саду, но зазвонил телефон.

– Миру Николаевну, пожалуйста, – раздался смутно знакомый женский голос.

– Это я.

– Рудольф Валерьевич ожидает вас в своём кабинете.

У меня мгновенно вспотели ладони. Дело в том, что я уже давно, месяца три назад, подала прошение на перевод в отдел рекламы, у меня было соответствующее образование и даже небольшой опыт работы. Мне все равно, какая должность, я готова начинать снизу, с нуля.

Господи, неужели мечты сбываются? Даже встреча с Тимофеем немного поблекла, отошла на задний план, а ведь я весь день не могла перестать о нем думать. Поднимаюсь в кабинет шефа и сердце бьётся, как бешеное.

В его кабинете я ни разу не была, слишком мелкая сошка. Секретарша кивнула мне, позволяя пройти, я зашла и с удовольствием огляделась. Красиво. Тёмное дерево, панорамные окна, и в офис, и на город с высоты. Неожиданно много зелени, и пахнет чем-то вкусным, но благородным, не приторным запахом. Несколько дверей, одна ведёт в приёмную, другие бог пойми куда, удобные кресла и даже диван.

У меня тоже когда-нибудь будет такой кабинет, говорю себе я. Я многого достигну, и сейчас я в самом начале своего пути.

– Мира, – приветствует меня шеф. – Присаживайтесь.

Я сажусь в кресло напротив стола Рудольфа.

– Рудольф Валерьевич, – с волнением улыбаюсь я.

Если меня сейчас переведут, это будет один из самых счастливых моментов в жизни. Только мой момент, не связанный с бывшим мужем, даже с дочкой.

– У меня к вам есть предложение. Надеюсь, оно вам понравится, Мира.

– Я слушаю вас.

Он улыбается, я улыбаюсь ему в ответ.

– Мы стоим на пороге заключения выгодной сделки с крупным предприятием. Оно находится в другом городе, возможно, вы слышали об этом. И сегодня их руководитель у нас, в нашем городе, и пробудет здесь неделю. Я бы хотел, чтобы вы Мира, сопровождали его в деловых визитах и мероприятиях иного характера, он человек здесь совершенно новый.

– Но… – немею я, и с трудом обретаю способность говорить. – Я же работаю. Я справляюсь… Я хочу оставаться на своём рабочем месте. Может кто-нибудь другой…

Сейчас я чувствую себя ненужной. Рудольф даёт понять, что я не очень нужна его компании. Они прекрасно справятся без меня, пока я буду развлекать старого богатого хрыча из другого города.

– Моя компания это механизм, – напыщенно сказал Рудольф. – Каждый человек это винтик, и он выполняет определённую функцию. Я не могу вынуть ни один из них, иначе механизм сломается. А вы, Мира, вы новенькая. У вас ещё нет своей важной функции.

– Рудольф Валерьевич, – растерянно лепечу я.

Я, как маленькая обиженная девочка и мне самой себя стыдно.

– Разговор окончен, милая. Ваш оклад на эту неделю будет сохранен, а ещё мы оплатим вам командировочные за все эти дни. Хорошие.

Ну, что же… деньги мне нужны. Придётся смириться.

– Хорошо, – киваю я.

Рудольф разводит руками и улыбается. И я снова улыбаюсь ему в ответ, хоть и хочется реветь – мне ещё работать здесь.

– Тимофей, ваша дама согласна.

В тот момент я поняла. Сразу, даже никаких подтверждений не требовалось. Просто интуиция, сложились все пазлы. Высокое кресло, стоящее лицом к окнам, развернулось, и я увидела его. Мой бывший муж смотрел прямо на меня, и в глазах его плескалось самодовольство.

– Нет, – чётко проговорила я. – Я отказываюсь.

– Мира, – укоризненно покачал головой шеф.

– Вы не можете меня заставить!

– Вы правы, Мира. Не могу.

Он протягивает мне лист бумаги и дорогую, брендовую авторучку.

– Зачем?

– Пишите заявление об увольнении. По собственному желанию.

Я не могла уйти. Я все идеально рассчитала. Я работала здесь пять месяцев, через месяц мне дадут отпуск две недели. И тогда же у Ники очень важная операция на глаза. Я должна быть рядом. И я не могу остаться без работы, Господи, как же дорого иметь ребёнка, как дорого его лечить…

Гордость боролась со мной с родительскими обязанностями и любовью к своему ребёнку. Я дышала через раз и каждую секунду чувствовала на себе взгляд Тимофея.

Победила любовь к Нике. Ради неё я пройду через это все. А потом, когда реабилитационный период будет позади, когда станет легче финансово, я вернусь и брошу заявление об увольнении Рудольфу в лицо.

– Хорошо, – снова киваю я с каменным лицом. – я буду его сопровождать. А сейчас позвольте, мне нужно вернуться на рабочее место.

Встаю и ухожу, ноги почти не гнутся. Смотрит ли мне след Тимофей? Зачем ему это все? Я спускаюсь вниз и почти бегу в свой кабинет. Мой и ещё пятерых других сотрудниц, но сейчас их уже нет.

Я включаю компьютер. Тимофей не должен узнать о моей дочери. Нахожу свою анкету, я имею к ней доступ. Удаляю скрин паспорта со страницы, куда вписана дочь. Редактирую текст. У меня нет дочери. Мира Летова – совершенно одинока.

Потом трачу несколько минут на то, чтобы найти бумажную папку с моим именем. Выдираю оттуда страницы, комкаю и отправляю в мусор.

– Я не так представлял себе кадровичек, – слышу насмешливый голос Тимофея. – Я думал они толстые. И такие, с белыми кудрями.

– Не хотела разочаровывать, – сухо отвечаю я.

Как хорошо, что я успела. Достаю из шкафа купе свое пальто и шарф. Переобуваюсь, с туфель на удобные ботинки, а Тимофей все так же молча смотрит.

– Подбросишь меня до гостиницы?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – констатирует Тимофей.

Я ненавижу его. Мы идём по подземной парковке и он курит. И мне хочется втянуть холодный воздух, пахнущий сигаретным дымом, полной грудью. Мне всегда нравилось, как он курит. В прошлой жизни. В этой я его ненавижу.

– Мира, это ужасно, – качает головой Тимофей. – Я не сяду в это корыто.

Он с отвращением смотрит на мою китайскую малолитражку. Один её бок весь в царапинах, я купила её уже такой, зато дёшево. И мне многое хочется сказать. О том, что он может валить назад в свою сытую жизнь. О том, как сложно и страшно выживать, имея маленького ребёнка. И что я справляюсь, пусть у меня страшная машина, но она есть… Но говорю я только:

– Можешь ехать на такси.

Он усмехается, отбрасывает сигарету, и садится. Колени его упираются в бардачок, машина тесна для высокого мужчины. У меня снова трясутся руки, чёртова китайская тарантайка заводится только с третьего раза, рывками и чихая.

Но Тимофей не намерен выходить из машины. Называет адрес отеля, откидывается назад, даже насвистывает что-то.

– Скучала по мне?

– Нет.

– Врешь… не ной, Мира, мы отлично проведём время. Тебе понравится.

Возле отеля я торможу, понимая, что ещё несколько минут и я сорвусь, наговорю лишнего, или, что ещё хуже – заплачу. Я мечтаю, чтобы он ушёл и больше никогда не появлялся в моей жизни.

– У нас сегодня поход в ресторан, милая. Здесь, через три часа, не опаздывай. Будь в платье, и даже не смей делать мне назло, ты же послушная девочка.

Он выходит из машины и я сразу давлю на газ. Мне нужно к Нике. Уткнуться лицом в её белоснежные косички. Дышать ею. Она, такая маленькая и нежная, умела наполнять меня новыми силами. А Бессоннов уедет, нужно просто набраться терпения.

Я ожидал от неё бунта. Моя нежная Мира всегда была гордой. Я хотел сломать её, но мне хотелось так же и сопротивления. Поэтому выйдя через три часа из отеля и закурив сигарету я очень удивился, увидев её потертую красную развалюху.

– Милая, – сказал я. – Ты уже здесь. Какая умница.

Я не видел, что на ней, но из-под пальто выглядывали коленки обтянутые чёрными, полупрозрачными колготками, значит и платье надела. И правда – умница.

– Я выполняю свою работу, – сухо ответила она.

Мне выделили люксовый автомобиль и даже водителя, но мне доставляло удовольствие смущать свою бывшую жену. Ей явно не нравится все, что происходит, поэтому я снова втискиваюсь в её крошечную машинку, прямо с сигаретой в руке.

И Мира молчит.

– Видимо, тебе очень нужна твоя работа, – хмыкаю я. – Закончились богатые мужики, готовые оплачивать твои прихоти? Или просто постарела и никому не нужна больше? Обидно, наверное.

Вместо ответа она давит на газ, даже не спрашивая, куда нам ехать. Её машине я не доверяю вовсе, а Мира заставляет её разогнаться до сотни. Чудо китайского автопрома скрипит и трясётся, и я начинаю опасаться за свою сохранность.

– Ты решила погибнуть и утащить меня с собой?

– Я бы хотела, чтобы ты сдох в одиночестве.

И все это – с непроницаемым лицом. Моя Мира и правда очень изменилась, и неожиданно мне горько от этого. От того, что все сложилось так, что мы ненавидим друг друга. А ещё от того, что кажется вдруг, что так было всегда. И все сложнее вспомнить, до чего же раньше было сладко.

– К империалу, – качаю головой я. – И довези меня живым.

Парковка полна элитных автомобилей. Красная машинка здесь – как бельмо на глазу, но Мира спокойно паркуется и выходит. Дожидается, когда выйду я, затем нажимает на брелок, запирая машину, словно на такое корыто кто-то может позариться.

– У вас забронирован столик? – с сомнением уточняет швейцар.

Он видит, какой стоимости на мне вещи, у него наметан взгляд. Его смущает, из какого автомобиля мы вышли, и дешевое пальто Миры.

– На имя Тимофея Бессонова, – бесстрастно отвечает Мира. – У господина Бессонова некоторые сложности с финансами, понимаете.

Столик действительно заказан, растерянный швейцар проводит нас внутрь и принимает нашу верхнюю одежду. Я смотрю на Миру и подавляю желание закатить глаза. На ней платье, да.

– Ты ходила в нем на утренник к любимым племянникам? – едко спрашиваю я.

Платье тёмное, в мелкий светлый горошек. Целомудренной длины – почти до колена. На талии перетянуто ремешком. Черт побери, у платья имеется даже округлый воротник.

– У меня нет племянников.

Нас передают в руки приветливой хостес, которая выглядит так, словно только сошла с подиума. Она ведёт нас, шагая впереди, её бедра призывно раскачиваются. Но смотрю я не на неё.

Изменилось не только поведение Миры. Её тело тоже претерпело некоторые изменения. Оно стало более зрелым. Платье сидит на ней достаточно свободно, но тонкий шифон обтягивает её ягодицы, я вижу, как натягивается ткань при шагах, и мне сводит руки от желания стиснуть её задницу руками. Я хочу кусать её, облизывать, я хочу узнавать, какой стала на вкус и наощупь эта новая Мира.

Сегодня, мысленно говорю я, и от предвкушения шекочет где-то в горле.

– Ваш столик. Меню.

Это место меньше всего похоже на стандартный ресторан. Я знал это, я специально привёл Миру именно сюда – был здесь в прошлый свой визит.

Здесь можно было снять любую девчонку. И тех, кто танцевал на сцене. И тех, кто приходил сюда в надежде выпить нахаляву, а если повезёт, уйти под руку с одним из богатых завсегдатаев. Пахло кальяннным дымом, кондиционеры не справлялись и он висел густым облаком под потолком. Пахло дорогим алкоголем и хорошей едой. На сцене, прямо у нашего столика извивалась рыжая девушка, из одежды на ней были только тонкие трусики, и было совершенно очевидно – рыжая она везде.

Мира сидела словно проглотив кол. Она выглядела чопорной училкой, нечаянно заблудшей в это царство разврата. Даже волосы убрала наверх, одна прядка выбралась из причёски, упала на шею, и мне хотелось намотать её на палец.

– Что будешь пить?

– Воду, пожалуйста

Я снова качаю головой и делаю заказ за нас обоих. Я решил, что она будет пить, значит, она будет. Алкоголь приносят быстро. Брендовый виски, в янтарной жидкости мерцают кубики льда. Стакан воды для Миры, я помнил, что она не умеет пить алкоголь, и запивает даже вино.

– Пей, – говорю я.

– Я не хочу.

– Мира, тебе же очень нужна твоя работа?

Она протягивает руку, движение твёрдое и уверенное, пальцы не дрожат. Берет бокал, делает большой глоток и ставит его на место. К воде не прикасается.

– Доволен?

– Вполне. Видишь, Мира, как сложилась твоя жизнь. Если бы не была такой шлюхой, быть может, до сих пор тратила бы мои деньги. Хотя, о чем это я…

Её глаза вспыхивают. Приносят блюда. Я протягиваю Мире бокал, и она делает ещё глоток, к еде не прикасается, это мне на руку – так её быстрее развезет.

Кальян меня никогда не привлекал, я закуриваю сигарету и никто не говорит мне слова против. Играет музыка, по залу пробегают лучи света, и когда попадают на волосы Миры, они переливаются рыжим. Красивая, зараза…

– В полночь я планирую быть дома, – говорит Мира.

– Золушка, – хмыкаю я.

Она ещё не знает, что сегодня мы переспим. А быть может, понимает, но боится признаться себе в этом. А может даже хочет этого… Прежняя Мира всегда меня хотела.

К нашему столику подходит одна из девушек. На ней вызывающе короткое платье, она наклоняется, демонстрируя все свои прелести, и посмотреть там есть на что. Мира отводит взгляд, девушка не встречая сопротивления, садится рядом со мной и опускает руку на моё бедро, нежно поглаживая его пальчиками.

– Не хотите развлечься?

– Я не один, – пожимаю плечами я, не убирая её руку, и та уже поглаживает мою промежность.

Девушка непонимающе смотрит на Миру – та сюда совсем не вписывается.

– Можно и втроём… не отказывайесь. Я многое могу и умею. Ваша дама позволяет вам трахать себя в попу?

Мира краснеет, а я улыбаюсь. Мне нравится этот вечер.

– Моя дама та ещё недотрога, у неё же на лице написано, что её попа неприкосновенна.

Мира берет бокал, и залпом допивает его до дна. Ставит его, и смотрит на меня через заполненный едой стол.

– Это я тебе в задницу не давала, – спокойно говорит она. – Другим даю.

– Пошла вон, – рыкаю я девице и она без слов поднимается со стула и испаряется. Рывком притягиваю к себе стул Миры, он скрипит ножками по полу и врезается в мой. – Никогда, никогда слышишь, не говори мне про других мужиков.

Мой голос низок, я пытаюсь держать себя в руках, но внутри клокочу от ярости. Мира пытается встать, я не позволяю, хватая её за руку. Я хочу смотреть ей в глаза, поворачиваю её лицо к себе, Мира вырывается и моя ярость рвётся наружу.

Никто не подойдёт к нам. Я могу делать с ней, что захочу. Нет, я не буду трахать её прямо в зале ресторана. Целовать буду, кусая губы, тараня языком, не позволяя закрыть рот, задру наверх её нелепое платье, сожму в руках её ягодицы, коснусь нежной полоски кожи между ними…

Подминаю её под себя, Мира бьётся, упирается ладонями в мою грудь, пытаясь отодвинуть меня. Я могу сломить её сопротивление в одну секунду.

– Ты можешь меня трахнуть, – говорит она хриплым голосом. – Ты больше и сильнее меня, Бессонов. Ты можешь бить и насиловать меня. Но я буду сопротивляться, пусть я и слаба. А потом, когда ты кончишь, я пойду в полицию. Я сниму с себя чёртовы побои и посажу тебя в тюрьму, ты понял меня, Бессонов?

Я немного расслабляю хватку, Мира вырывается и падает задницей на пол. Потом встаёт, поправляет свое платье и садится, как раньше, напротив.

– Ты не будешь истерить? – спрашиваю я.

– Нет. Я буду есть. И когда на часах будет одиннадцать тридцать, я встану и пойду домой, а ты можешь остаться и перетрахать здесь всех, мне плевать.

Пододвигает к себе тарелку, и спокойно отрезает ножом кусочек мяса, отправляет его в рот вилкой.

Такая Мира даже интереснее прежней.

В одиннадцать тридцать я встала из-за стола. К тому времени Тимофей выпил порядком, но глаза были на удивление трезвыми. Я же не пила крепкий алкоголь уже несколько лет, и несмотря на то, что выпила немного, все равно подташнивало. Огорчало и то, что машину придётся бросить здесь. Утром ехать в садик… Жили мы не близко, таких садов, специализированных, всего на город было несколько штук.

– Я поеду, – твёрдо сказала я.

Я была готова к чему угодно. Очевидно, что ему нравилось меня унижать. Не верю, чтобы после стольких лет, после стольких тонн презрения он все ещё меня хотел. Значит, просто хотел показать мне моё место. Шлюшье.

– Я вызвал водителя, – ответил Тимофей. – Будет ждать тебя у машины.

– Спасибо, – растерялась я, не ожидая от него такой внимательности.

– Отработаешь, – фыркнул он, ломая единственное мгновение, когда он показался мне почти прежним.

Уходя я видела, как одна из девушек скользнула за его стол. Неприятно покоробило, пусть я и говорила себе – мне все равно. Он явно не хранил целибат все эти пять лет. И это не моё дело.

Обещанный водитель ждал меня у дверей и вместе со мной вышел на улицу. Я передала ему ключи, сидеть в своём автомобиле на пассажирском месте было непривычно. Оглянулась назад – детское кресло пришлось убрать в багажник. Вечером, когда Тимофей сел ко мне в машину первый раз, меня спасло только то, что у нас с Никой здесь хаос – на кресле лежал мой пуховик.

– Доброй ночи, – пожелал мне водитель.

А Тимофей даже не попрощался. Он…он не тот, кого я раньше знала и любила. Вдруг стало грустно. Остро хотелось плакать. Я поднялась в квартиру. Её мы снимали у милейшей пожилой женщины, она была одинока, и иногда сидела с Никой, когда я её просила.

Не буду плакать из-за него.

– Простите, что так поздно, теть Надь, – извинилась я.

– Да брось… что мне, я же в соседнем доме живу. Быстро добегу. Егоза твоя толком не ужинала, зато втихаря наелась конфет. Вроде спит крепко.

– Спасибо!

Я обняла её. Она вкусно пахла теми самыми конфетами, немного шампунем для волос, и почему-то, укропом. Её запах был таким домашним и уютным, а после этого вечера так покоя хотелось. Я отстранилась и улыбнулась.

– Чаю поставлю.

– Домой побегу, – отмахнулась женщина, ушла, оставляя меня на тесной кухне одну.

У меня была большая семья. У мамы было целых шестеро братьев, и все детство я провела в окружении миллиона кузенов и кузин. И казалось, мы любим друг друга. Потом умерла бабушка, которая, как цемент скрепляла нашу семью. Затем, когда брак с Тимофеем уже трещал по швам, ушла мама.

И оказалось вдруг, что все мои родственники мне словно чужие. Со многими из них я не виделась по несколько лет, и самое страшное, я по ним не скучала, и они по мне тоже.

И когда моя жизнь разделилась на до и после, ничего меня не держало в городе. Мой любимый мужчина, тот, которому я отдала и свое сердце, и свою невинность, меня бросил. То, что я уже беременна, я не знала.

Честно, мне сдохнуть хотелось. Я была такой одинокой. Сходила к маме с бабушкой на могилу, попросила прощения за то, что скоро к ним присоединюсь. Сидела в парке и размышляла, каким способом это сделать. Пугала боль. Я не хотела умирать, я просто хотела, чтобы ничего не было. Я так счастлива была с Тимофеем, что просто не представляла, как без этого счастья дальше жить.

Телефон завибрировал и моё сердце взорвалось бешеной надеждой. Тимофей все понял! Он вернёт меня себе. Он накажет всех моих обидчиков. И мы будем счастливы, всегда – всегда.

Это был инстаграм. Я ещё не успела отписаться от Лизы и она выложила свежую историю. У неё сегодня день рождения. Торт – неприлично огромен. На нем свечи, наверняка их меньше, чем Лизе лет, но считать мне лень. Я смотрю на Тимофея, за руку которого она цепляется. А развод ещё не вступил в силу, он ещё мой муж…

– Это ты шлюха, – сказала я тогда глядя на экран.

И передумала умирать. Почему я должна умирать из-за какой-то шлюхи, которая захотела отнять чужого мужа? Буду жить всем назло.

Уехала я через неделю, дождалась бумажки о разводе. Сидела, выбирала, где буду жить, в каком городе, и эти поиски тоже заставляли меня жить. Выбрала город. Большой. Не близко, но и не слишком далеко. Вещей будет один чемодан. Я справлюсь.

И тогда я ещё не знала, что самое ценное увожу внутри себя. И потом долго не могла в это поверить, несмотря на пяток тестов.. Мы с Тимофеем не планировали детей так скоро, я принимала оральные контрацептивы. Они давали до девяносто девяти процентов гарантии. Ника – один процент. Моё уникальное чудо. Белоснежное.

Тогда страшно было. Я плакала. Но я так и не смогла пойти к врачу и просто решить эту проблему. Денег не было, будущее мутно, но одно я понимала.

Что я никогда больше не буду одна.

И сейчас, пять лет спустя, на маленькой кухне съёмной квартиры я благодарила бога за то, что он подарил мне Нику. И даже немного Тимофея. Он отнял у меня свою любовь, зато взамен я получила нечто гораздо большее.

Я поднялась и пошла в душ – смыть с себя запах сигарет, алкоголя и Тимофея. Я не буду осквернять им наш дом. Вернувшись, тихо зашла в комнату. У Ники была своя софа, но спала она сейчас в моей кровати. Я тихо, чтобы не разбудить, легла рядом. Свет ночника делает кожу моей дочки чуть золотистой, и это так непривычно…

Внезапно она резко вздохнула и распахнула глаза. Я коснулась её, но Ника отдернула руку и едва не скатилась с кровати.

– Ника, это я, – тихо сказала я. – Мама вернулась.

Проблема была в зрении. Без очков она почти не видела, и проснувшись, особенно так резко, бывала дезориентированной.

Будущая операция обещала нам почти стопроцентное зрение и я старалась в это верить.

– Мама! – Ника потянулась к тумбе за очками.

В пижаме и в очках Ника была такой смешной, я рассмеялась и обняла её.

– Со мной спать будешь?

– Да! – помолчала немного и добавила, – может фото папы посмотрим?

– Не сегодня, пожалуйста, – умоляюще попросила я. – Я так устала.

Ника кивнула, снова сняла очки и полезла под одеяло. Я поцеловала её в пушистую макушку и подумала о Тимофее. Он не должен узнать. Он не заслуживает. Он не достоин. Ника – только моё белоснежное счастье.

И улыбнулась в темноту вдруг, вспомнив, что это платье я и правда покупала для первого утренника Ники в саду.

Утром она ожидала меня в вестибюле отеля, как и было велено. Чудная девочка, ещё бы не грубила, и не говорила пошлости, вовсе была бы прелесть. Волосы снова собраны в строгую причёску, под расстегнутым пальто блузка и чёрные брючки. Сама чопорность.

– Давно ждёшь?

– Час. Я не возражаю, я понимаю, что светилу отечественного бизнеса нужно выспаться после сомнительного секса.

– О, тебя интересуют мои сексуальные связи? Я могу рассказать.

– Обойдусь. В какой бордель мы идём сегодня?

Я уже пил кофе в номере, но алкоголя вчера было выпито немерено, и я направился в автомату с напитками. Горячий и сладкий, очень сладкий кофе, вот что мне нужно. Я стоял, набирая комбинацию цифр на табло и спиной чувствовал её взгляд.

А ещё я чувствовал себя чертовски усталым и невыспавшимся. И ещё, почему-то, опустошенным морально.

– Держи, – улыбнулся я.

И протянул ей картонный стаканчик. Она его приняла немного растерянно.

– Двойной горячий шоколад и поменьше сахара, я помню.

Если бы она его выбросила, это было бы чертовски глупо, и Мира это понимала. Мы шли к парковке, и маленькими глотками пили обжигающие напитки. Я курил и думал о том, что уже успел попытаться поцеловать Миру, посягнуть на её платье, точнее то, что под ним, но только сейчас по настоящему чувствовал её близость.

– Это что?

– Нормальная машина. Больше не хочу рисковать бесценным собой на твоем корыте.

За руль сел сам, водитель мне пока ни к чему. Мира назад, словно она в такси. Сразу же щёлкнула ремнем безопасности, я вспомнил, что она и правда пристегивалась всегда, в любой ситуации.

– Куда мы едем?

– Вывезу тебя в ближайший лес и там грязно надругаюсь.

– Без шуток, Бессонов.

– В музей. Там выставка современного искусства. Давно хотел посетить.

И встретился с её удивленным взглядом в зеркале заднего вида. А все было просто. Вчера ночью, когда она ушла, я остался один на один с алкоголем и кучей доступных женщин. Чего было скрывать, со мной бы ушла любая из них. Они были раскованными и уверенными в себе. Они были яркими и красивыми. Многие – наверняка, ещё и умными.

Но хотел я свою бывшую жену. И если я хочу, чтобы она попала в мою постель, мне нужно сменить тактику. Мира смогла полюбить меня один раз, не устоит и во второй. Я уверен в этом.

– Днём у меня встреча по поводу сделки, – пояснил я. – Погуляешь сама по себе. А на вечер снова планы. Выбор одежды за тобой, дресс кода нет.

Она кивнула. Я припарковал машину у величественного здания музея – серый камень, ряд высоких колонн, арочные окна. Музей дышал фундаментальностью. Внутри никого, мы сдали верхнюю одежду в гардероб, я оплатил вход, и нас проводили в зал.

– Экскурсию? – предложила девушка.

– Нет, мы сами.

Не могу сказать, что меня так интересовала выставка. Я любил все красивое, но не больше. Мы ходили от картины к картине, иногда я откровенно скучал, но главное, не это. В глазах Миры горел интерес. Она любила все это, сама неплохо рисовала, но сетовала на то, что настоящего таланта в ней нет.

Она подолгу останавливалась даже у картин импрессионистов, что там можно было разглядеть в этой каше из хрен пойми чего?

– Ми-и-ир, – позвал я. – Смотри.

Картина была незамысловатой. По сравнению со многим здесь – даже излишне простой. Берег реки, узкий песчаный пляж, за ним редкий берёзовый лесок. На пляже лежит бревно, вылизанное ветрами и водой почти добела. На нем сидят парень и девушка. Её волосы ещё не высохли после купания, лёгкое платье липнет к влажной коже, к босым ступням пристал песок, на одной коленке – трогательная ссадина. А парень чуть склонился к ней, и смотрит на неё так, словно она для него весь мир. Он хочет поцеловать её, но пока не смеет.

– Кажется, он вот вот её обнимет, – тихо говорю я.

– Да, очень трогательно.

– Как мы с тобой лет семь назад…

Семь лет назад мы познакомились. И я возле неё тогда растерял всю свою уверенность и тоже не смел её коснуться. Сладкое было время, но воспоминания о нем больше не доставляют мне боль. Я буду ими пользоваться, чтобы Мира растаяла.

– Я уже не помню, что было семь лет назад, – сухо ответила Мира.

Я стоял сзади неё и смотрел на её прямую, гордую спину, тонкую шею, на маленькие серёжки в мочках ушей. Думал – все равно ты будешь моей. Только теперь на несколько дней, а не навсегда.

– Мне тогда казалось, что мир перевернулся. И уже тогда я чётко понимал, что никого так не полюблю.

– Хватит сентиментальностей. Я все посмотрела. Тебе не пора на встречу?

За обедом она не сказала мне и пары слов. Внимательно слушала, что я ей говорю, не больше. Видно было, что держит её здесь только работа, но через пару дней все изменится.

И на встрече я часто думал только о ней, грешным делом прослушав половину из того, что говорили выступающие. Похрен, всё равно все детали сделки я выучил наизусть.

С Мирой мы встретились в шесть вечера. Все та же блузка, переодеваться ради будущего мероприятия она и не подумала.

– Теперь куда?

– В кино, дорогая Мира. Я глянул, там идёт какой-то ужастик и какая-то мелодрама. Начало через час. Купим попкорна и по пиву.

– Бессонов, ты издеваешься. Для того, чтобы ходить по борделям, музеям и в кино вовсе не нужно отрывать от работы отдельного человека.

– А мне одному скучно, – пожал плечами я. – А тебе за это платят, не вредничай.

Я больше не буду на неё так грубо, как вчера, давить. Там, в тёмном зале кинотеатра мы лишь едва коснемся друг друга коленями. А потом я провожу её до дома, буду стоять на улице и ждать, когда загорится свет в её квартире. Совсем, как семь лет назад.

В кино я ходить любила. Мы часто ходили с Никой, но на мультики и детские фильмы. Мне хотелось сходить и на серьёзный взрослый фильм, но было элементарно не с кем. Подружек завести в новом городе я так и не успела, были только приятельницы. Некогда было, даже когда Ника была маленькой, мне приходилось работать, выхода не было. Мужчины я не имела по той же причине.

Я пару раз пыталась сходить одна, но научиться этому так и не сумела. Было…неловко. Я чувствовала себя изгоем в этом мире парочек. Всё шепчутся, обнимаются, целуются, и я, одинокая, как бельмо на глазу, порчу чужой праздник жизни.

Пыталась говорить себе, что всем все равно, никто на меня такую одинокую и неприкаянную не смотрит, но не помогло, самовнушение не работало.

И сейчас я бы искренне наслаждалась просмотром неплохого триллера, но рядом сидел Тимофей. Не раз и не два он коснулся моей ноги своим коленом. Раз – рукой и руку свою я отдернула, обожгло огнём.

– Опять съела весь попкорн? – тихо сказал он, словно мы в кино каждые выходные ходим, а не лет пять назад в последний раз. – Сейчас принесу ещё.

Он пошёл за попкорном, а я закрыла глаза, пользуясь моментом передышки. Сложно, слишком сложно.

– Сырный, как ты любишь, – протянул мне Тимофей ведёрко.

Ведёрко я приняла. Следом бутылка пива, такого холодного, что от него разом замёрзла ладонь.

– Тимофей, – покачала головой я. – Зачем тебе это все? Зачем ты это делаешь? И у меня, и у тебя давно свои жизни. И не стоит пытаться сломать и их.

– Брось, – отмахнулся он. – Пиво вкусное, попкорн вкусный. Отчего бы просто не наслаждаться вечером? Не нагнетай. То, что было вчера, не повторится. Смотри лучше, этой дуре явно не стоит переться в тёмную комнату.

Героине явно не стоило этого делать, и пусть я и ожидала страшного момента, когда из темноты выступил убийца, вздрогнула и едва не вскрикнула. Тимофей засмеялся и протянул было руку, чтобы меня обнять, как раньше, но спохватился и руку опустил.

Легко сказать – наслаждайся. Наслаждайся, когда рядом с тобой мужчина, с которым ты хотела провести всю свою жизнь. Рожать от него детей, потом стареть и ждать с нетерпением внуков. Засыпать вместе и просыпаться. А теперь это мужчина из прошлого. Мужчина, который, сам того не зная, имеет власть надо мной. И даже не в плане чувств – свою любовь к нему я долго и старательно растаптывала. Если он узнает, что у него есть дочь, он может забрать её. Назло мне, за то, что молчала все эти годы. Этого я боялась больше всего.

Вкусное пиво, сказала я себе мысленно. Холодное. Чуть горчит на языке, но это даже приятно. Попкорн хрустит. Взрослый вечер, таких у тебя давно не было. И я смогла отодвинуть свои страхи вплоть до самых титров.

А потом страхи накатили, да ещё и с удвоенной силой. Я повернулась к Тимофею, он был ко мне в профиль, полюбовалась носом, который когда-то мечтала передать нашему сыну, щетиной на подбородке и подумала – он может не отпустить меня домой. Там теть Надя. Она старая, она устала с Никой. А он, от которого зависит мой заработок, может потащить меня в очередной бордель.

– Я домой, – решилась я. – Уже поздно, мой трудовой договор не подразумевает ночных смен.

– Я подвезу, я пил безалкогольное.

– Нет.

Он повернулся, глаза в полумраке кинотеатра кажутся бездонными, а в их черноте прячутся ненависть и презрение. Сначала он не смог мне поверить, а потом не смог простить. А теперь я не верю ему. Не бывает дружбы после такой любви, не бывает дружбы после такой ненависти.

– Если ты боишься того, что я узнаю твой адрес, то сегодня я уже просмотрел твою анкету на работе.

Господи, как хорошо, что я успела удалить оттуда чужие данные! Как хорошо, что я не успела там ни с кем сдружиться и не трепала направо и налево о своей дочке!

Спорить с ним было бессмысленно и я кивнула. В машине он курил, затем приоткрыл окно, позволяя дыму выскользнуть в окно. Остановился у моего подъезда.

– До свидания, – открыла дверь я.

– Я провожу. Ты мало смотришь новости, мир полон маньяков и извращенцев. Я беспокоюсь о тебе.

– Поздновато ты это делаешь, Бессонов. Я в этом мире пять лет живу совершенно самостоятельно.

Но он тоже уже вышел из машины. Я не могу впустить его в квартиру. Там Ника! Она спит уже, поздно, но все равно, моя маленькая квартира полна детских вещей. Кругом игрушки, фломастеры, книжки, разноцветные маленькие носки…

Но сражаться с ним я тоже не могла, разве что истерику закатить. Мы поднимались по лестнице и я быстро соображала, что же ему сказать.

– Чаем не угостишь?

– Нет, – нашлась я. – Я живу не одна.

– Мужчина?

Голос его тих. В подъезде горит одна лампочка, но в её свете я увидела, как сузились его зрачки, словно сейчас перекинется в оборотня и разорвёт на куски.

– Если бы и мужчина, тебя это не касается. Но нет, там женщина, причём пожилая, и тебя она испугается.

– Ты настолько бедна, что снимаешь кем-то квартиру на двоих? – поразился Тимофей. – Может мне подкинуть тебе деньжат по старой дружбе?

В этот момент я его ненавидела, и куда сильнее, чем когда он в ресторане на мне задирал юбку. Мне нужны были деньги. Я не доверяла бесплатной медицине, и операцию на глаза мы будем делать в частной клинике с отличными врачами и отзывами. Это стоило приличных денег. Я копила, но все равно буду брать кредит.

– Да, – сказала я. – Я нищая, и мне не стыдно. Уходи, Тимофей.

Мы стоим уже возле моей квартиры.

– Прости, – извинился Тимофей, шокировав, – мне не стоило.

За дверью раздались тихие шаги, я напряглась, боясь, что сейчас мы услышим детский голос. Слышимость в панельке была великолепной.

– Мира? – произнёс старческий голос. – Это ты?

– Я, теть Надь, сейчас зайду— обрадовалась я, повернулась к Тимофею, – она старенькая, и боится чужих людей. До свидания.

– До завтра, – откликнулся он.

С невероятным облегчением я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Выдохнула, и поспешила на кухню, вдруг Тимофей за дверью, я не хотела, чтобы он слышал наш разговор.

– Не жених ли? – улыбнувшись, спросила тётя Надя.

– Ой, типун вам на язык, – испугалась я.

– Это ты зря… я в глазок глядела, мужик видный.

Тётя Надя собиралась, а я стояла и смотрела в окно. Нашла глазами машину Тимофея. Короткая вспышка – опять курит в машине. Не уезжает, чего тянет? Машина тронулась через долгих две минуты. Он уехал. И из нашей жизни, надеюсь, тоже уедет, через несколько дней.

С Мирой я познакомился, когда мне было двадцать девять. Пусть я был не так богат, как сейчас, но уже вполне обеспечен и обласкан жизнью. У меня и мысли такой не было – жениться. И встретились мы с ней совершенно случайно, просто классика мелодрам. Я в деловом костюме опаздывал на встречу и сломался автомобиль, побежал к дороге, пытаясь тормознуть какого-нибудь левака, и нечаянно сбил её с ног.

У неё были розовые волосы. Самые натуральные розовые волосы, но это не смотрелось пошло, скорее мило и невинно. На ногах кеды с разноцветными шнурками. Сидит на асфальте попой, глазами хлопает и на меня смотрит.

– Тебя как зовут, чудо? – спросил я.

Казалось, жизненно важно знать, как её зовут.

– Мира, – ответила она.

Я знал, что её не могут звать каким-нибудь обычным именем. Ну, какая она Ира или Таня, когда у неё волосы розовые, кеды разноцветные и глаза волшебные?

Тогда я пропал, только ещё не знал этого.

– Живая, Мира? – подал ей руку.

– Да.

Она такой лёгкой была, как пушинка. Я мог бы взять её на руки и носить весь день не устав. А если устал бы, все равно бы нес, как такое чудо не нести?

– Пошли в кино, – позвал я, хотя в районе отсюда множество умных и богатых дядь ждали встречи со мной. И спохватившись, спросил, – тебе восемнадцать то есть?

– Есть, – рассмеялась она. – Мне двадцать один.

– Тогда пошли.

И она пошла со мной. Смеялась. Пила тёмное пиво и ела сырный попкорн. Я смотрел на неё и понимал – мне будет больно отпустить её, даже если я буду знать, что мы завтра встретимся. Я уже тогда хотел быть с ней всегда.

И утром припёрся за ней, адрес узнал, повёз в универ, она уже диплом собиралась получать скоро. И из универа. И водил её везде, и кормить хотелось все время, непонятно было, в чем там душа держится… Она смеялась и ела не жеманясь, и это мне в ней тоже нравилось.

Выглядит, как фея потусторонняя, но здоровый стейк запросто уговорит, ещё и с картошкой. Чудо, оно и есть!

И до последнего боялся до неё дотронуться всерьёз. Она же фея. Тонкая, воздушная. А мне двадцать девять уже, я здоровый, уважающий тренажёрки мужик. Раздавлю ещё!

У меня была куча женщин к тому времени, а Миру я решился поцеловать только через десять дней после знакомства. Такими сладкими были её губы! Целовать и целовать, не отрываясь. Как юнец, как студент, прижал её к шершавой, крашеной голубым стене её подъезда, шарил под юбкой, сминая ладонью нежные ягодицы, и взять её хотелось прямо здесь, и похер, если кто увидит.

Потому что от тихих стонов и всхлипов моей чудной Миры мне голову срывало напрочь.

– Поедем ко мне, – хрипло выдохнул я в розовые волосы. – В отель, куда угодно.

Я помнил, что у неё дома мама. Сейчас, в трех этажах над нами, ждёт свою чудную дочку домой. Но думать мог только о том, что коснулся её горячей промежности, а она влажной была прямо через ткань трусиков.

– Тимофей, – отстранилась она. – Мне поговорить с тобой нужно. О важном…

У меня в зобу дыхание сперло. Я хотел её больше, чем кого либо, когда либо, никогда никого так… А дурацкие такие разговоры ничем хорошим не кончатся.

– Говори, – стиснул зубы я.

– Понимаешь, мне двадцать один год, но я все равно ни разу…ни с кем, ну, понимаешь… – замялась она. – У меня никого не было, мне очень стыдно.

– Дурочка, – рассмеялся с облегчением я. – Какая же ты чудесная дурочка! Да я в жизни ничего лучше не слышал.

Так сладко было осознавать – все это моё. Никто не трогал, не лапал, не засовывал в неё пальцы. Только я буду. Всегда. Чётко понял в тот момент – женюсь на ней, моё чудо никому не достанется. Всё будет моё.

И так же понял, что для первого раза не годится отель какой-то среднего пошиба и тем более обшарпанная стена подъезда. Это будет наш день. Особенный. И я его идеально организую.

– Иди, – сказал я, легко поцеловав в губы. – Мама ждёт.

И улыбался ходил весь день, как дурак. На следующий день у меня была встреча с друзьями. И я решил – представлю ее. Она же моя будущая жена, пусть пока и не знает этого.

Реакция, мягко говоря, была странной. Мира стеснялась и мялась. Все женщины здесь взрослые и уверенные в себе, а она юная девушка, в платье и разноцветных кедах. Но я никому не позволю её обидеть.

– Ты самая красивая, – шепнул ей я. – Ты всех красивей в этом мире, поняла?

Она улыбнулась и кивнула. Разговорилась с кем-то, а я вышел из-за стола покурить, на террасу. Лиза стояла с сигаретой там же, нервно курила, пепел стряхивала мимо пепельницы.

– Тим, – покачала головой она. – Ты кого привёл?

– Свою девушку, – твёрдо ответил я.

– А её мама в курсе, что она гуляет после восьми вечера? Или она без спроса ушла?

Я сказал себе – терпение. Я знаю Лизу больше десяти лет. Она имеет право высказать свое мнение. Но она не имеет права обижать Миру.

– Это моя будущая жена.

– Что?

– Да, я женюсь на ней. И поэтому советую принять Миру, она больше никуда из моей жизни не исчезнет.

– С ума сошел, – буркнула Лиза, бросила сигарету куда-то в кусты.

Я вернулся в дом. Мира смеялась и разговаривала. А ведь я знал, как она стесняется и боится моих друзей. Такая смелая, моя умница, я гордился ею. Её все полюбят.

А теперь несколько лет спустя я курю в машине у её подъезда и с трудом верится, что это все на самом деле было, что это – правда было с нами.

Утром на меня накатила паранойя. Ника лениво чистила зубы, а я не могла отлипнуть от кухонного окна. В моем воображении десятки раз, в различных вариациях разыгрывалась одна и та же сцена. Мы выходим с Никой из подъезда, а там, снаружи, меня ждёт Бессоннов.

Что я ему скажу? Что однажды решила – ты недостоин нашей дочери? Что я была так зла на тебя, что не позволила тебе даже знать о ней? О боже, я не знала, что говорить, как, я не могла предугадать его реакцию. Мне было страшно.

А если он впадет в бешенство? Ника так хотела увидеть своего отца, Господи, для неё это будет шоком.

Машины Тимофея во дворе не было, но сейчас я понимала, что даже не знаю толком, как она выглядит. Ну, чёрная. Какой марки, какие номера, да нихрена я ничего не помнила!

– Держи себя в руках, – строго велела себе я. – У тебя ребёнок.

– Что ребёнок?

Я всегда мерзла, всегда, сколько себя помнила, а моя девочка цвета снега получилась удивительно жаркой. Она не носила тапок, и её шаги были бесшумными, пугала меня так не раз и не два. И сейчас вот.

– Самый лучший ребёнок у меня, – серьёзно ответила я. – Ника, хотя бы молока попей.

Жаркий ребёнок, который упрямо стягивал с себя носки, ещё и завтракать не умел. Как её отец. Тот по утрам глушит лишь кофе. Ника, смешная, сонная, с растрепанными ещё волосами, сидит пьёт молоко. Через трубочку, деловая.

А я так боялась того, что сейчас происходит, что хотела сбежать. Останавливало несколько причин. Первая – Ника. Она привыкла к этому городу, она здесь выросла. А главное, у неё операция скоро. Отличный врач, у которого очередь, а мы её уже почти отстояли. Потом пара недель реабилитации. Ну, куда я её потащу?

А ещё, один раз я уже убежала. Когда поняла, что не смогу больше жить в одном городе с Тимофеем, который больше не принадлежит мне, я эгоистично не могла видеть его счастье с другой женщиной. Это бы меня убило.

Вот теперь я не убегу. Я не та смешная студентка с розовыми волосами, что тогда была. Я взрослая женщина. Я победила свои страхи. Я несу ответственность за своего ребёнка.

Тимофей уедет. Потом, когда операция будет позади и я закрою кредит, я уволюсь из компании Рудольфа. И мы с Тимофеем не встретимся больше никогда.

– Ты приходишь, когда я сплю, – обвинила меня Ника. – А я скучаю.

Она сидела передо мной и я плела ей белоснежные косички. Раньше не умела, да и волос у Ники почти не было лет до двух, так, пушок. А вот после двух, как полезли, пришлось учиться.

– Зайка, прости, – повинилась я. – Это только на несколько дней, потом работы будет меньше.

И мужчина, который принимал участие в твоём создании, уедет, добавила мысленно.

– Тётя Надя хорошая, – вздохнула дочка. – Конфеты даёт.

Выходим из подъезда, я так стискиваю детскую руку, словно в любой момент бежать готова. Но никто не выходит нам навстречу из припаркованных вдоль сугробов машин. Все хорошо. Он не приехал. Расслабленно выдыхаю.

Всю дорогу Ника болтает без остановки, я помогаю ей переодеться, когда у меня звонит телефон. Трубку беру сразу, без задней мысли.

– Я подъеду к тебе через десять минут?

– Я не дома пока.

Секундная пауза. Из группы доносится детский крик, а потом задорный смех.

– У тебя там дети?

– Это телевизор, – тут же отвечаю я. – Я приеду минут через двадцать.

Опускаю телефон в карман, смотрю на дочку. Существует предрассудок, что у альбиносов красные глаза. Нет, это не так. Они у неё серые. Но такие светлые, что почти прозрачные. В разы светлее хмурого неба, но такие же безграничные. И смотрят они на меня с укоризной.

– Врать не хорошо.

– Я знаю, но все мы иногда врем. Пока, снежок.

Поцеловала её в пробор между косичками, помахала рукой и поспешила на улицу. В машине снова убрала кресло в багажник, посмотрела, чтобы ничего детского не валялось. Я устала уже так жить. Хочется, чтобы снова Ника и я, и никаких переживаний.

Бессонов курит у подъезда. И вот хочется ему вставать так рано, учитывая, что у него здесь и обязанностей никаких нет? Если только для того, чтобы мучить меня.

– Я тебя давно спросить хотел, что за фамилии дурацкая?

– У меня? Я же сюда зимой приехала. Пять лет назад. Хотелось лета и теплышка, вот я себе фамилию и придумала. Сама.

Отбросил сигарету, направился к машине и открыл мне пассажирскую дверцу.

– Почему тебя дома нет? Время без пятнадцати восемь. Где ты ночевала?

– Это не твоё дело, Бессонов.

– У мужчины?

Я вижу, как его руки сжимают руль, так, что белеют костяшки пальцев. Но его моя жизнь и правда, не касается. А ещё… Ну, пыталась я. Пробовала. Ника только в садик пошла, я ещё не начала работать полный день, у меня даже время было. И я позволила себе познакомиться с другим мужчиной.

Он был хорошим. Всяко лучше Бессонова. Он был милым. Его не пугало наличие Ники. Но когда я допустила близость с ним, я поняла, что просто ничего не чувствую. Сплошная механика, я лежу, он на мне двигается, дышит тяжело, а я размышляю – в какой момент лучше застонать, чтобы было правдоподобнее?

Бессонов так выжег меня изнутри, что теперь в моем сердце, и вагине, похоже, больше нет места другим мужчинам. С тем парнем я вскоре порвала, и поняла, чем так – лучше никак. У меня Ника есть, больше мне для счастья ничего не нужно.

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

Некоторое время мы едем молча, и я даже не спрашиваю куда.

– Чем тебе не угодила моя фамилия? Ты же понимаешь, что тебе от меня не отмыться. Никогда. Я видел твою девственную кровь. На себе, на своём члене, на простынях. Я был у тебя первым, Мира.

На мгновение закрываю глаза, не больше, он не должен понять, что делает мне больно.

– Ну и что, – легкомысленно пожимаю плечами я. – Не последним же.

И его глаза загораются таким бешенством, что мне внезапно становится весело. Пусть у меня больше не розовые волосы и хожу я в деловых блузках, а не в разноцветных кедах. Я все та же хрупкая девушка, которую так легко обидеть. И понимание того, что я могу обидеть Бессонова – такого большого и сильного, меня пьянит. Я тоже могу делать ему больно.

День был шумным и бестолковым. Но – до странного радостным. Я повёз Миру за город. Здесь, у озера, были высокие горки для катания на ватрушках, вкусно пахло шашлыками, а кофе в закусочной у дороги был невероятно вкусным.

Мира была права. Для всего этого мне вовсе не нужен был сопровождающий. Мало того, я совершенно не так планировал провести эти дни. Хотел посетить предприятия, посмотреть на работу, говорить с людьми. А в итоге так и тянет забрать куда-нибудь Миру, смотреть, как пьёт кофе на улице из стаканчика, удерживая его ладонями в пушистых варежках, и иногда, словно забывшись, забыв, как ненавидит меня, улыбается.

Очередная ватрушка с Мирой лихо слетела со склона и укатилась далеко в сугроб, перевернулась, Мира воткнулась прямо в снег. Я, проваливаясь, побежал к ней. Сразу вспомнились все страшные истории про тюбинги – люди здесь и шеи ломали. Перевернул Миру, у неё лицо бледное, глаза закрыты и даже кажется – не дышит.

– Эй, – позвал я. – Эй, Летняя, очнись.

Тишина. Я напрягся порядком, потом осторожно её потряс, затем прижался ухом к груди, словно можно было через пуховик понять, бьётся ли там сердце.

И тогда…она засмеялась. Звонко и задиристо, как раньше совсем.

– Бессонов, – всхлипнула, даже всхрюкнула она. – Как же тебя легко напугать.

– Хорош, – сердито выдохнул я. – Задницу уже отморозил. Поехали в город.

Подал ей руку, помогая встать, повёл на стоянку. Шёл и вспоминал, как она смеялась. Хотелось смешить её снова и снова, чтобы только слушать, но она снова ушла в себя и закрылась. Блядство.

Только услышав этот её смех, понял, как мне его не хватало. Заехали в ту самую закусочную, я ужасно проголодался. Шашлыков заказал целую гору, всех видов, которые здесь были. Принесли на огромном деревянном блюде, обложив крошечными помидорками и кольцами срочного маринованного лука.

Мира прищурилась, выбирая самый аппетитный кусок, и схватила его руками, презрев поданные к столу приборы.

У меня не болело сердце. Никогда ни в какие моменты, но вот сейчас что-то внутри тревожно заныло. Но это была не боль, просто пустота, которая там обосновалась, а теперь росла, грозя поглотить меня полностью.

Страшно. Смотрю на неё и страшно осознавать, что я уеду, и она останется. И больше не будет поводов её увидеть, в конце концов, есть же у меня гордость, ну. Именно из-за этой гордости не смог простить, указал на дверь пять лет назад. И считал, что был прав. И сейчас считаю, только что-то ни хрена не легче. Не нужно было все это затевать, только стали затягиваться раны.

Черт, черт.

– Я подписал ту сделку ещё вчера, – вдруг признался я. – У меня больше нет причин оставаться здесь.

Мира отложила кусок мяса, который ела, неторопливо вытерла руки салфеткой, сделала глоток вина. Откинулась на спинку стула и внимательно на меня посмотрела. И под её изучающим взглядом я почувствовал себя неуютно. Что должно было случиться за пять лет, чтобы из юной студентки она превратилась в умеющую жалить женщину?

– Значит, ты уедешь?

– Да, – небольшая пауза. – Ты рада?

Она улыбнулась. Черт побери, улыбнулась! И мне хочется стереть её улыбку с лица. Хочется сделать ей больно. Мне абсурдно хочется, чтобы она скучала по мне. Чтобы страдала. Чтобы ей было так херово, как мне ночью, когда буду собираться на самолёт.

– Я рада, Бессонов. Очень рада. Я хочу больше никогда тебя не видеть. Не потому, что я ненавижу тебя, нет. Просто мне без тебя лучше.

А ведь все должно было быть иначе. Не так задумывалось. Задумывалось, как счастье, до конца дней своих, когда бы они не кончились. А теперь я скажу ей то, за что сам себя буду ненавидеть.

– Всё будет по-другому, Мира. Я уйду из твоей жизни. Сегодня ночью, ближе к рассвету. Но при условии, что ты проведёшь эту ночь со мной.

Молчим. Смотрим друг на друга. И да, я ненавижу себя. Но все доводы рушатся, когда я понимаю, что не буду видеть её годами. Скорее всего, вообще никогда. Что однажды она выйдет замуж. Родит своему мужчине детей. Будет счастлива.

А я даже не мог целовать её в последний раз, на прощание. Тогда не смог, и сейчас упущу шанс. Пусть лучше мне будет стыдно. Пусть я буду мразью.

– Какая же ты сволочь, Тимофей, – качает головой она. – Я думала, хуже быть не может, но ты меня удивил.

Поднимается со стула, я оставляю деньги на столе и тоже выхожу. Гора аппетитного мяса, красное вино и хрусткие лепешки остаются почти нетронутыми. Я иду за ней и думаю, как быть, если она откажет. Украсть её? Забрать с собой?

Господи, ты дал ей всего себя, а она тебе изменяла. Изменяла, Бессонов! И ты все равно хочешь её в постель.

Хочу, сколько врать можно самому себе. В машине мы едем молча, я не задаю вопросов, хотя на языке у меня только один. Согласна она или нет. Въехав в город, торможу, и все же поворачиваюсь к ней. Она смотрит вперёд, напряжённо и не отрываясь. Впереди ничего, только металлическая опора билборда и кусок стены.

– Я хочу знать твой ответ.

– Это подло, Тимофей.

Тимофей… моё имя она тоже называет редко, а раньше шептала ночами.

– Я знаю, Мира.

Молчим.

– Ты точно уедешь? И не вернёшься больше? Никогда?

И каждым словом припечатывает меня. Она лжет, что нет ненависти. Есть, Мира меня ненавидит.

– Уеду.

И я давлю на газ, направляя автомобиль к отелю. И в голове вообще ничего, ни одной дельной мысли, только жадное ожидание. Торможу на парковке, колеса визжат, не удивлюсь, если из-под них валит дым, возможно, я и сам уже дымлюсь.

– Презервативы, – коротко говорит Мира. – Если у тебя нет презервативов, то купи.

– Раньше тебя это не заботило, – усмехаюсь я.

– Раньше я и трахалась добровольно.

Напрасно она старается сделать мне больнее – я уже сам себя уничтожил, изнутри. Презервативы у меня есть. К отелю шли – молчали. Молча поднимались в номер. Все время я говорил себе – остановись. Прекрати. Но не находил в себе сил.

В номере Мира прошла к бару. Открыла, рассмотрела ассортимент крошечных бутылочек, выбрала одну и лихо выпила почти половину. Закрыла глаза, выравнивая дыхание.

– Я настолько тебе противен?

– Давай закончим с этим без лишней лирики.

На ней свитер и джинсы. Свитер стягивает не торопясь и аккуратно складывает на кресло. Затем очередь джинс. Так же аккуратно и методично, словно собралась на медицинскую или косметологическую процедуру.

А я смотрю на неё. Одежда была скромной все это время, но я даже не предполагал, какое под ней кроется белье. Чёрное прозрачное кружево. Оно просвечивает, я вижу и кружки розовых сосков, и дорожку тёмных волос под кружевом трусов. Раньше она была куда скромнее.

– Как тебе нужно? Раком? Миссионерская? В рот?

И за каждым её словом – что угодно, только пропади из моей жизни.

Я не раздеваюсь. Иду к ней. Опускаю свои руки на её предплечья. Парковка отеля недалеко, но руки успели замёрзнуть, и кожа Миры обжигает.

– Хочу, как раньше.

– Как раньше уже никогда не будет.

Мне кажется, или в её словах горечь? Я подхватываю её на руки и несу на кровать. Там опускаю, и долго смотрю на неё сверху вниз.

– Твоё тело изменилось.

– Время никого не щадит.

Нет, она не стала хуже. Ещё красивее. Её красота расцвела и стала более женственной. Соблазн таился в каждом изгибе её тела. Я склонился к ней, уткнулся лицом в её шею, вдыхая аромат кожи и волос. Рукой скользнул к резинке трусов и чуть приспустил ее. Я не буду торопиться, у нас только несколько часов.

В это мгновение в голову приходит лишь абсурд. Сказать давай начнём все сначала. Мы ненавидим друг друга да, но мы так любили друг друга, давай только попробуем…

– Ты обещаешь уехать?

– Да, – шепчу я.

Сглатываю горечь. Касаюсь языком ее кожи, чувствую её бешеный пульс. Веду ниже, по синеватой, просвечивающей венке. Слышу прерывистый женский вздох.

Я уеду. Я точно уеду.

Если честно, больше всего на свете мне хотелось плакать. Что я и сумела сохранить чистым в своих воспоминаниях, так это, как ни странно, наш секс. Мы всегда хотели друг друга, нам всегда было мало. А теперь – опошлим, испортим и это.

И я хочу сказать ему – давай быстрее. Давай настолько быстро, чтобы мне не стало хорошо. Я уже успела забыть, что такое получать удовольствие в мужских объятиях, та короткая моя невразумительная связь была чистым недоразумением. И я не хотела этого вспоминать, как бы не жаждало того моё тело.

Всё, что я успела – написать короткое смс домой. Что снова задержусь, и сегодня сильнее обычного. Ника не знает, но я сейчас зарабатываю нам покой. Счастливое детство. Хорошее зрение. Вот об этом надо помнить, никакой романтики.

– Ничего лишнего, – прошу я, словно он будет меня слушать.

Никогда не слушал. Зато моё тело его слушало. И сейчас переворачивает меня на живот одним резким движением, я со стоном удивления утыкаюсь лицом в подушку. Вынуждает меня приподнять попу, согнуть ноги в коленях. Я молю, чтобы все закончилось быстро, но…

Прикосновение его языка обжигает. Он касается самого колечка ануса, потом легко обводит его языком, а я вздрагиваю.

– Тимофей, – прошу я снова и снова. – Не нужно.

– Я так хочу, – шепчет он и я чувствую его шёпот кожей своих ягодиц.

Чувствую его язык. Затем снова вздрагиваю всем телом – он опускает ладонь на мою промежность. Его пальцы быстро находят бугорок клитора, и терзают его раз за разом, и все то время – его язык там…

Я кончаю так быстро, что мне стыдно. Точнее я понимаю мозгом, остатками здравого смысла, что мне будет стыдно завтра. Но сейчас в моем теле бьётся сладкая истома, и я знаю, что когда его член будет внутри, станет ещё слаще. Так было всегда. Я стону. Приподнимаю попу, толкаюсь ею назад, в его бедра, чувствую его член, хочу его всего, сразу, целиком, в себя.

Завтра буду жалеть, но сейчас – нисколько.

– Всегда была ненасытной, – шепчет он, склоняясь надо мной, обхватывая моя волосы, – и в этом ты нисколько не изменилась.

Прежде чем я получу его член в себя, я должна взять его в рот. И сейчас меня нисколько это не смущает. Я ещё замуж за него выходила чётко понимая – все остальные мужчины грязные, чужие. А Тимофей свой. С ним все можно. Все приятно.

Теперь он тоже чужой, но менее приятно не стало. Я уже забыла, насколько его член велик и широк в обхвате. Толкает я так глубоко, в самое горло, я с трудом подавляю рвтоные порывы – растеряла практику за годы, давлюсь слюной.

– Черт, если бы ты знала, как хочу тебя…

Я рада, что мой рот занят – я не смогу наговорить такой же ерунды ему в ответ. То о чем бы жалела куда сильнее, чем о том, что получила удовольствие. Он покидает мой рот, снова толкает меня на четвереньки.

– Презерватив, – напоминаю я. – Тимофей, презерватив!

Мой голос охрип, в голове стучит набатом, но то, что мне нельзя беременеть, я понимаю чётко. У меня есть Ника, мне её нужно вырастить.

С удовлетворение слышу треск разрываемой обёртки. А затем захлебываюсь стоном – он входит в меня резко, целиком и полностью, и тоже стонет и голоса наши переплетаются. Он замирает, словно пытаясь растянуть мгновение, я начинаю двигаться первой. Это сильнее меня. Толкаю его попой. Трусь о него бёдрами. Я знаю, что впереди ещё один оргазм, мне уже ничего не стыдно, я хочу его получить.

И потом все взрывается. Куда сильнее, чем в первый раз. Настолько сильно, что я едва не теряю сознание. Возможно, кричу, не отдаю себе отчёта. Бьюсь в судорогах. Тимофей до боли сжимает мои бедра и кончает тоже. И сейчас я жалею о том, что на нем презерватив. Я хочу его сперму. Чувствовать её внутри себя горячим пламенем. А потом чувствовать, как стекает по бедрам.

Когда моё дыхание восстанавливается, я отстраняюсь от него. Не накрывают стыдливо одеялом – после всего, что случилось, это было бы глупо и смешно.

– Во сколько самолёт? – спрашиваю я.

– В четыре утра.

– Тогда я пойду.

– Нет, мы успеем ещё…

Успеваем. Поздно ночью я смотрю на экран телефона – никогда не оставляла Нику так надолго, поневоле жду плохих новостей. Всё тело саднит. Минеральная вода в стакане плюется пузырьками газа мне в лицо.

– Я пойду, – устало говорю я. – Тётя Надя не спит, наверное. Ты уедешь?

– Уеду.

Я не оборачиваюсь. Вопреки всему, тётя Надя спит на моей кровати. Я не бужу её, все равно не хватит сил на то, чтобы уснуть. Просто сижу и смотрю в темноту, не зажигая света. Я опустошена изнутри. Внутри гулко и пусто, слегка кружится голова, как в похмелье. У меня и правда отходняк. После Бессоннова. И сколько буду отходить – не знаю. Знаю только, что справлюсь. Сумею. У меня есть опыт.

– Спать иди, бестолковая, – взмахивает руками тётя Надя. – Седьмой час!

На улице темно ещё. Тётя Надя пытливо смотрит на меня. Есть ли на мне следы поцелуев и рук Тимофея? Нет сил думать сейчас об этом. Я киваю, она одевается и уходит. Вяло думаю – надо ей сделать какой-нибудь подарок. Несколько вечеров сидела с Никой, а сегодня и половину ночи…

Завтра об этом подумаю. Бужу Нику.

– Малыш, – тихонько зову я. – Снежок. Пора в садик.

Она тянется за очками, надевает их и смотрит на меня недоуменно.

– Суббота, мама!

Я даже не знаю, какой день недели… но знаю, что не смогу сегодня сидеть дома. Я буду бояться, что Тимофей вернётся. Пусть пройдёт несколько дней. Пусть у нас обоих встанут мозги на место.

– Поехали куда угодно. Быстро собирай рюкзак, у нас будет приключение на выходные.

Это её просить не надо. С визгом вскакивает, и собирается так быстро, как никогда не собиралась в сад. Я прикидываю, куда можно поехать. В санаторий можно. Рядом, бюджетно. Будем принимать грязевые ванны, пить кислородные коктейли и болтать с пенсионерами. И главное – никаких бывших мужей.

Даже успеваю посмотреть несколько подходящих, собирая вещи. Хватаю свою сумку, дочери, а потом мы торопливо выходим из квартиры. На улице на удивление солнечно, а солнечные зимние дни это бич Ники – у неё очень чувствительные глаза и кожа.

– Больно! – тут же отзывается, словно читая мои мысли, она.

– Тёмные очки в рюкзаке, в машине достану, малыш, закрой глазки.

Я веду её, доверчиво закрывшую глаза, за руки, поднять не могу, мешают сумки. До машины остаётся несколько метров, когда путь нам преграждают. Я обречённо стону – именно этого я и боялась.

– Далеко собралась? – спрашивает он.

Затем переводит взгляд на Нику и самые противоречивые эмоции тенью скользят по замкнутому лицу. И Ника, не понимая, почему мы остановились, открывает глаза.

Я почти уехал. Сидел в три часа ночи в зале ожидания аэропорта, пил поганый кофе. На душе – срань. Нихрена не стало легче, хоть и убеждал себя, что станет. Опьянение её телом ушло, осталось жуткое похмелье. Я не хотел её вернуть. Сейчас, повзрослев на пять лет, но нисколько не поумнев, я просто хотел знать, зачем она так сделала. Я мало ей давал своей любви? Денег, стабильности? Секса? Она притворялась счастливой со мной?

Пять лет назад я был слишком горд. Слишком зол. Я просто вычеркнул её из своей жизни, даже не поговорив. И сейчас мы расстанемся снова, навсегда, но сначала я сделаю это. Мы наконец поговорим, как взрослые люди.

Я принимаю это решение и становится легче дышать. На улице залпом выпил надоевший уже, остывший кофе. Закурил. Мороз, время три утра, город спит, но здесь в аэропорту всегда движение – ожидается несколько рейсов и скоро взлетит мой. На борту самолёта меня не будет.

Я могу поехать к ней сразу, но… Мне нужно собрать мысли в кучу. А ещё я не хочу, чтобы сонная бабка была свидетелем разговора. Я дотерплю до утра. Снимаю номер в том же отеле, прошлый я успел сдать, и хорошо, запахи секса и тела Миры сейчас бы меня просто добили. Я не пью алкоголь. Я сижу в кресле и даже не думаю, хотя стоило бы. Стоило бы подумать обо всем, уехать и никогда не возвращаться.

Лиза бы сказала – я так и знала. Она бы сказала, не стоит провоцировать такие ситуации. Если бы она узнала, она бы приехала. Она умела поддержать меня. Она бы сказала – Тим, не тупи. И возможно, я не стал бы тупить, я бы уехал домой. Женился бы. На ком-нибудь, на той же Лизе… Нарожал бы детей, построил дом, посадил бы дерево. Как все.

Но нет, сука, я здесь.

Неожиданно для себя я засыпаю в кресле. Просыпаюсь – уже утро. Торопливо принимаю душ, снова пью кофе, кофе уже набил оскомину. Сижу в машине и курю одну за одной. Нужно подняться наверх, вдруг она спит? Сегодня суббота, я могу просидеть на улице ещё несколько часов…

И вдруг я вижу её. Из-за других машин – только голову и плечи. Мира явно спешит, а ещё – говорит с кем-то. Других людей я не вижу, значит это телефонный разговор через наушники. Я выхожу из машины, хлопнув дверцей. Встаю на её пути. Успеваю даже вопрос задать, который сразу вылетает у меня из головы.

Потому, что я смотрю вниз. Там – ребёнок. Явно девочка. Маленькая, хрен знает, не умею определять детский возраст. Она вцепилась в руку Миры, глаза девочки крепко зажмурены – это хорошо видно через её очки, которые здорово увеличивают. И вдруг девочка открывает глаза. Я даже не сразу понимаю, что не так с её глазами, настолько я шокирован вообще наличием ребенка.

– Мама, – дёргает за руку Миру, – мама, это кто?

Я смотрю на ребёнка, я не могу оторвать от неё глаз. И вдруг словно громом трахнуло, я понимаю, я осознаю то, что не укладывается в голове – это дочка Миры.

– Это дядя с маминой работы, – бросает Мира не глядя на меня.

Я понимаю, что не так с девочкой. Она – белая. У неё светлые-светлые глаза, вокруг них частокол белоснежных ресниц. Дочка Миры – чёртова снегурочка, даже губы у неё практически белые.

– Сколько ей лет, – спрашиваю я.

– Четыре, – резко отвечает Мира.

В моей голове щёлкает калькулятор. Девять месяцев беременности. Если бы Мира родила от меня, нашему ребёнку было бы более четырёх лет. Четыре и несколько месяцев. Но…если это не мой ребёнок, какого хрена Мира все эти дни прятала её от меня?

Девочка трёт глаза. Я вижу, как из-под очков катятся слезы, сбегают вниз и впитываются в пушистый шарф. Зачем она плачет, я же не обижал её?

– Свидетельство, – отчеканиваю я. – Покажи мне её свидетельство о рождении. Сейчас же.

– Иди в задницу, Бессонов, – зло отвечает она.

Девочка поднимает заплаканное лицо и удивлённо смотрит на маму – таких грубых слов она от неё явно никогда не слышала.

А меня колотит изнутри. Я с трудом могу поверить в то, что этот ребёнок мой – мы предохранялись, но осознание того, что Мира лгала мне все эти дни, давит, лишая возможности думать.

– Бабульки той тоже не существует? – я прищуриваюсь и смотрю прямо в глаза Миры. – В чем ты ещё мне лгала? На самом деле у тебя муж есть? Может у тебя ещё парочка-другая детей имеется?

– Я не обязана перед тобой отчитываться. Ты прошлое.

Она тянет девочку за руку к машине, та идёт и все время оглядывается на меня. Её лицо все ещё мокрое от слез. Это мама её так напугала?

– Стой, – жёстко говорю я.

Догоняю их в два широких шага. Сажусь на корточки перед ребёнком, пальто оседает на грязный дорожный снег, плевать. Я смотрю на девочку, её лицо прямо напротив моего. Маленькое такое лицо. Вокруг пушистая шапка темно красного цвета, и это лицо такое белое, что могло бы поспорить с январскими сугробами. Губы бледно розовые, глаза – почти прозрачные. Из-за очков и ещё слез они кажутся совсем огромными.

– Почему ты плачешь? – спрашиваю я.

– Мне больно, – тихо отвечает малышка. – Тут слишком светло.

И тогда до меня доходит – у её девочки альбинизм. Я слишком мало знаю об этой болезни и поэтому ни одна дельная мысль в голову не приходит. Я просто смотрю.

– Проклятье! – восклицает Мира.

Бросает сумки на землю, подхватывает ребёнка и заворачивает детское лицо своим шарфом. Бежит к машине и малышка трясётся на её руках. Открывает машину, устраивает ребёнка в детском кресле, бежит обратно за сумками. Мира боится. Сейчас она меня боится. Если бы она вела себя невозмутимо, все было бы иначе. Но её страх меняет все.

– Мы поговорим, – сообщаю я, и хватаю Миру за руку. – Ты же понимаешь, что должна мне все объяснить?

– Я тебе ничего не должна Бессонов. Эта девочка моя, только моя дочка и ты не имеешь к ней никакого отношения.

– Она больна?

– Пошёл вон! – срывается на крик Мира.

Только понимание того, что ребёнок все увидит, позволяет мне держать свои эмоции в узде. На самом деле мне хочется взять Миру за плечи и трясти, пока я не вытрясу из неё всю правду.

– Ты должен был уехать! – снова кричит она.

А я понимаю – уехав, я бы совершил огромную ошибку. Что бы здесь не происходило, я должен знать. Выпускаю её руку, она огибает свою нелепую машинку и садится за руль. Прежде чем она успевает заблокировать двери, я распахиваю заднюю и чуть склоняюсь над ребёнком.

– Привет, – говорю я. – Я не злой.

Мира смотрит на меня, глаза её распахнуты и в них бессилие. Девочка тоже смотрит на меня, глаза её покраснели, она трёт их и щурится. Я вспоминаю про солнце и встаю так, чтобы загораживать собой его лучи, чтобы они не падали на девочку.

– Ты напугал мою маму.

– Это получилось нечаянно. Как тебя зовут?

Я не очень умею общаться с детьми, но сейчас получить от неё ответы на вопросы жизненно важно.

– Ника.

– Очень красивое имя. А когда у тебя день рождения? В каком месяце?

Мира издаёт обречённый стон, я боюсь, что она сейчас надавить на газ и поедет вперёд прямо с распахнутой задней дверью, по возможности раздавив по дороге меня. Девочку напугает.

– В сентябре.

Я отшатываюсь, с трудом веря в услышанное. Мира пользуется возможностью, перегибается назад, захлопывает дверь, сразу их блокирует и давит на газ. А я пытаюсь вдохнуть воздух. Я считаю. Сколько длится беременность? Девять месяцев. Мы расстались вначале января. Считаю, как идиот, на пальцах, загибая их по очереди. Все сходится, а красная машинка, визжа шинами, скрывается за поворотом.

По ощущениям мне – сто лет. Я, как дряхлый старец, с трудом дохожу до лавки у подъезда и сажусь на неё, хоть она и в снегу вся. Достаю телефон. У меня есть её номер, я ей позвоню.

Телефон выключен. Включаю его, и он, едва успев загрузиться, разрывается нетерпеливой трелью. Звонит Лиза.

– Бессонов черт подери! – кричит в трубку она. – Я зачем в такую срань припёрлась в аэропорт?

Блин, я совсем про неё забыл, она же собиралась меня встречать…

– У меня здесь дела, – обтекаемо говорю я. – Я ещё задержусь.

– Да какие?

– По работе…

Я мог бы сказать ей про Миру, но почему-то лгу. Тогда придётся рассказать и о девочке, а мне самому это надо обдумать. Сбрасываю звонок. Закуриваю. Горький сигаретный дым немного проясняет мозги. Затягиваюсь полной грудью. Думаю о девочке. Думаю о том, что у неё глаза цвета дыма на морозе. Странные и красивые.

Я стиснула руль так сильно, что проехав пару кварталов и притиснувшись на парковке у магазина, добрую минуту не могла разжать пальцы.

– Мама? – встревоженно спросила Ника сзади.

– Всё хорошо, малыш.

Ни черта ничего все не хорошо, но ребёнок и так видел то, что не следует, поэтому я обязана держать себя в руках. Повернулась – у Ники глаза огромные, покраснели от солнца и слез. Трясущимися руками распотрошила сумку, в поисках очков, только из-за них и вернулась, так бы сразу сбежала, без сумки. Барахло дело наживное. Сняла с неё мокрые от слез очки – на меня даже слезинка с них капнула на пальцы, надела тёмные. Мы стараемся не ходить в них часто, глаза устают, но в такие солнечные дни они спасение. Они тоже с диоптриями, просто стекло тёмное.

– Лучше? – спросила я.

– Щиплет, – сморщила нос Ника.

– Терла, вот и щиплет, надо было потерпеть минуточку.

Говорю с дочкой и немного успокаиваюсь. Как я уже упомянула, мне совершенно неважно, какого цвета моя дочь, да будь она хоть зелёной, моя любовь не стала бы меньше. Куда важнее меня волновала её социализация в обществе, дети бывают злы, к тому, кто на них не похож, а ещё глаза.

Глаза – наш бич. Солнечные дни для дочки мучительны, глаза болят и слезятся, а ещё нежная кожа. Зимой она спрятана под слоями одежды, а вот летом моментально обгорает, потом мучительно и больно облазит. Когда я выбирала город, в котором буду жить, совершенно не подозревала, что рожу дочь альбиноса, но меня вёл сам господь. Этот город – севернее того, что я жила. Лето здесь довольно дождливое, по настоящему жаркие дни редкость. Здесь ранняя слякотная осень. Но от солнца не скрыться нигде, и поэтому нам приходится учиться жить с ним.

– Кто это был? – снова спросила Ника.

Вот что ей сказать? Наверняка, свою встречу с отцом, о котором теперь так часто думает, она представляла совсем не так. Наверное, в её фантазиях он герой. Хороший, добрый. Но к сожалению, мы не в фантазиях моего ребёнка.

Скорее теперь в страшном сне. Я хорошо знаю своего бывшего мужа, он не отстанет теперь, пока не узнает правду. Нагонит адвокатов. Нас наверняка заставят проходить экспертизу днк. А потом, что потом? Накатила ярость, словно ушатом ледяной воды обдали, изнутри поднялась такая злость, что дышать трудно.

Пять лет назад он выбросил меня из своей жизни. Выбросил, словно не было, словно использованную и ненужную вещь. Ни разу за эти пять лет он даже из любопытства не решил узнать, как я живу. Если бы наводит справки – узнал бы о Нике.

Я научилась жить без него. Господи, я была той девушкой, что из под мамкиного крыла сразу вышла замуж. Я ничего не умела, ничего не знала о внешнем мире – тогда не понимала этого, сейчас осознаю. Беременная, денег толком нет, пожитков один чемодан…

Я выжила. Я ращу своего ребёнка. Да, у меня ободранная китайская машина, зато она у меня есть. И ипотеку я бы уже взяла, если бы не глаза Ники. Глаза – важнее.

А он явился, когда я уже всему научилась. Когда я смогла. Он не знает, что такое бессонные ночи у постели младенца. Что такое, не проспав всю ночь, с ребёнком на руках садиться за компьютер, потому что нужны деньги, повезло, что есть заказ, нужно обязательно сделать… не знает, что такое рыдать и бояться неизвестности – у нас были отслойки сетчатки и первую операцию провели в полтора годика. Я тогда молилась всем богам, только бы прошло хорошо. Да что там, за своего ребёнка я бы и душу дьяволу продала, если бы он только предложил…

А он явился. Я не отдам ему Нику. Я ему горло своими же зубами разгрызу, если будет нужно. Я стала не только взрослее. Я сильнее стала во сто крат.

– Мы с ним немного повздорили на работе, – уклончиво объяснила я. – Поедем в санаторий?

Я понимала, что сказать ей правду придётся. Но не сейчас, не после этой сцены. Я достаю телефон – стоял на беззвучном, вижу несколько пропущенных от Тимофея. Отправляю его в блок. Обзваниваю санатории, ехать нам и правда куда-то нужно, домой пока пути нет. В одном из них нас любезно приглашают, даже со скидкой…

Первую половину дня мы не выходили на улицу – солнце и не думало прятаться за тучи. Днем Ника уснула, и я рядом с ней. Проснулась от того, что она гладит мои волосы. Поймала её ладошку, поцеловала.

– Солнце уже село. Покушаем и гулять?

Нам разрешили остаться до вечера воскресенья, хотя выезд был в полдень. Ника подружилась с каким-то мальчиком и с удовольствием с ним играла. А вечером вопрос стал ребром. Нам нужно было ехать в город, мы не могли отсиживаться здесь всю жизнь. Да и тут он найдёт, рано или поздно.

Вышли на улицу – вечер поздний, иссиня-чёрный, звезды уже высыпали, их здесь так много, куда больше, чем видно в городе.

– Смотри, какая красота, – показала я пальцем на небо.

Звезды были такими яркими, словно нарисованы, словно кадр из мультика.

– Красиво, – серьёзно кивнула Ника. – Мне звезды нравятся больше солнца. Солнце злое…

Уже в машине я поняла, что не могу сейчас ехать домой. Мне страшно. Он там ждёт, или приедет, обязательно приедет. Я не готова к разговору. Да, я сильная, местами смелая, но я боюсь лезть на рожон. Мне нужно подготовиться.

И я звоню. Звоню единственному человеку, который мог мне помочь, чью помощь я обещала себе никогда больше не принимать.

– Миш, – сказала я в трубку, услышав его голос. – Миш, помоги мне, пожалуйста.

Привлекать к делу Рудольфа и его людей не хотелось. Словно – сор из избы выносить. Делиться сокровенным. Тем, что кадровичка из его офиса однажды выела мне сердце, а потом сбежала с ребёнком. Возможно – моим.

Никуда она не денется. Сейчас, отсюда. Бегать вообще дело нелёгкое, а с ребёнком, который от солнца плачет – особенно. Значит, сидит где-то и зализывает раны.

Я вызывал своих. Юриста, мне нужно знать, как заставить человека согласиться на процедуру ДНК, если он того не желает, а Мира наверняка не желает. И пару ребят, чтобы для меня носом рыли. Они ещё летели, я сидел в своём номере и вспоминал.

Вспоминал, какая она, эта девочка. Похожа ли на меня? Бред, она вообще ни на кого не похожа, даже на Миру. У неё лицо такое маленькое… она такая белая. Глаза распахнуты, а вокруг мокрые ресницы, белые, почти прозрачные.

Господи. Если она моя…охренеть. Тимофей Бессонов – отец. Отец маленькой белой девочки. Мама выпадет в осадок, она мне этими внуками скоро плешь проест. Реакцию Лизы предугадать сложно, она и от брака с Мирой была далеко не в восторге.

А я ещё не знал, как реагировать. У меня это просто не умещалось в голове.

Я взял телефон и забил альбинизм в поисковую строку. Неизлечимо. Люди, страдающие альбинизмом, в принципе физически и психически здоровы, это прекрасно. Проблемы со зрением. У девочки были толстенные линзы в очках… Нужно будет найти их врача и поговорить.

А потом на меня обрушились картинки белоснежных людей. Главное – малышей. Маленькие, пухлые, смеющиеся и плачущие, в корзинках фотосессий, в колясках, на руках матерей.

И тогда я впервые осознал. Если окажется, что Ника моя дочь, то Мира меня обокрала. Она украла у меня годы жизни моего ребёнка. Меня не было рядом, когда она родилась, не качал на руках, когда резались зубки, я не видел её первых шагов.

Злость обрушилась такая, что я переломил пополам карандаш, который держал в руках.

– Молись, – сказал я в тишину номера. – Молись, чтобы она не была моей дочерью. Иначе…

Иначе я её уничтожу за то, что она посмела так со мной поступить.

Моя команда прибыла к вечеру, я успел немного поспать и принять душ. Номер был из двух комнат – гостиная и спальня, и гостиная на время превратилась в кабинет и место всеобщего сбора. Ярик сидел за компьютером с умным видом, я знал, что он явно уже нашёл что-то.

– Ну, – поторопил я. – Что у тебя там?

– Родилась пятнадцатого сентября. Если судить по срокам, в принципе, все сходится. Альбинизм. Ходит в специализированный садик для детей с проблемами здоровья. В полтора года перенесла операцию на глаза.

Значит, мы уже знаем, в какой сад они ходят. Приведёт ли она дочку в понедельник? Пойдёт ли на работу или заляжет на дно?

– Мужики, – попросил я. – Посмотри, была ли замужем.

Будь здесь Лиза, закатила бы глаза.

– Замужем не была. Фамилию поменяла почти сразу же, как приехала. Недвижимости нет. Есть машина…

Я смел с кресла бумаги, которые уже успели там поселиться и сел. Закурил сигарету, сделал большой глоток кофе.

– Нужно выйти с ней на мировую, чтобы сама подписала согласие на экспертизу, – подал голос юрист.

– Не пойдёт, – покачал головой я.

– Да почему же… Они явно пребывают в стесненной финансовой ситуации. Если предложить денег… В конце концов, какая женщина не мечтает родить от миллионера.

– Эта не мечтает, – отрезал я, хорошо знающий свою бывшую жену. – Согласие она не даст, так что сразу готовьте иск в суд. Поднимайте связи, бумажка должна быть быстро.

Он кивнул. У меня на языке вертелся один вопрос. Один единственный, свербящий изнутри. И мне до ужаса не хотелось его озвучивать.

– Ебарь её прошлый, – наконец сказал я. – Как его…

Хотя прекрасно помнил, как этого урода зовут.

– Михаил Захаров, – напомнил всезнающий Ярик.

– Я помню! – рявкнул я. – Что по нему?

– После того, как вы… его избили, он уехал из города. Ну, после двух месяцев в больнице. Дальнейшая его судьба неизвестна, в том числе место его проживания.

– К утру я должен знать.

Перспектива того, что я могу быть отцом пугала. Но ещё больше пугало то, что отцом мог быть этот чёртов Захаров. Что он не только трахал мою жену, но ещё и сделал ей ребёнка.

– Приезжай, – просто сказал он.

Легче не стало, если только самую капельку. И Ника обрадовалась – дядя Миша нравился ей, хоть мы и виделись редко. Чаще не хотела я.

У Миши свой дом. В черте города, красивый. С деревянной беседкой в саду, есть даже пруд, в котором плавают рыбки. Две собаки – один огромный бегает в саду, впрочем, дружелюбен, если только залижет вусмерть. Второй мелкий бегает дома.

Вся эта красота вместе с рыбками и собаками могла бы стать моей, я знала, стоит только слово сказать. Но именно в тот момент, когда я узнала, что Миша в меня влюблен, он долго это скрывал, мне стало сложно с ним общаться и наши встречи стали редкими.

Я не хочу нести ответственность ещё и за чужую любовь, мне своей хватило.

– О-о-о, – с восторгом простонала Ника. – Барбарис!

Так звали мелкую собаку. Я едва уговорила Нику спокойно раздеться и помыть руки, как она ускакала играть с собакой. Миша чуть приобнял меня и повёл на кухню. Она была огромной, но не стилизованной под современный минимализм. Она была уютной. Я не любила готовить, но на такой кухне сразу хотелось и пельмени лепить, и пироги печь.

– Кофе?

– Пожалуйста, – согласилась я.

Мне было сложно расслабиться рядом с ним. Странно, но мне было стыдно за то, что он влюблен в меня. Словно я обязана сделать его счастливым, а я, поганка такая, не делаю. Миша ещё раз на меня посмотрел, покачал головой и плеснул мне в кофе коньяка, не жалеючи. Кофе стал гадким, но зато реально орёл изнутри, словно пытаясь вытопить из меня весь скопившийся холод.

– Деньги нужны?

– Если бы…

Денег я у него никогда не брала. Один раз – когда Нике делали первую операцию на глаза. У меня тогда нормальной работы не было, едва хватало на жизнь. И все деньги я ему вернула.

– Тогда рассказывай, – кивнул он.

– Бессонов приехал… я… я налажала.

То, что я переживала несколько дней, в пересказе заняло несколько минут. Я смотрела в пол и тихо говорила, словно отвечала на экзамене.

– Переспала с ним?

– Да, – подтвердила я, все так же не поднимая глаз.

Мишка встал и прошёлся туда обратно, по своей огромной кухне.

– Я бы сказал, что ты дура, но я знаю, что это не так. Ты растерялась. Испугалась. Мира, нужно было сразу бежать ко мне…

– Знаю! – воскликнула я. – Я боялась лишиться работы, а в итоге лишилась всего. Я боюсь вести Нику в сад завтра. Я боюсь идти в офис, Бессонов компаньон Рудольфа. Я просто не представляю, что теперь делать.

– Уехать?

– Больше не буду бегать, – жёстко ответила я. – Здесь моя жизнь. Здесь привыкла Ника. У нас операция скоро, Миш!

Миша закурил, хотя старался не курить дома. Дым тонкой струйкой потянулся к приоткрытому окну. Из гостиной раздался детский смех – Ника играла с собакой.

– Но Бессонов тоже не уедет. Ты же знаешь. Он упертый хренов баран. Он вынудит тебя сделать экспертизу. А дальше…я не знаю, Мир. Я найму тебе адвоката, но тягаться с Бессоновым будет очень сложно.

Минутное сомнение, я встала, закрыла дверь, чтобы не увидела Ника и тоже вытащила сигарету из пачки. Закурила. Курить я начала, когда Ника была мелкой. Молоко уже пропало к тому времени, за ребёнка можно было не волноваться, а мне самой – хоть волком вой. И казалось, что когда куришь легче, но это ложь, сигаретный дым не приносит облегчения.

– Ты помнишь, как тяжело бросала? – улыбнулся Миша.

– Я только разок, – отмахнулась я.

Встала у окна, осторожно выдыхая дым на улицу. Что делать? Как жить дальше теперь? Сигарета дотлевала, а верное решение так и не появлялось.

– Миш… я знаю, что это неправильно. Но… Скажи Бессонову, что Ника твоя дочь.

Мишка посмотрел на меня, как на чокнутую, затем рассмеялся и покрутил пальцем у виска.

– Ты с ума сошла?

Потёр грудь. Тимофей избил его тогда. Сильно. Настолько, что одно ребро врачам оказалось проще удалить, чем собрать, так что можно сказать, что Миша теперь модный – звезды специально удаляют себе нижние ребра, чтобы талия была тоньше.

Я к нему пришла в больницу. Он лежал, весь в бинтах, одни глаза торчат, да и то залиты синевой. Я села рядом и просто плакала. Я не знала, когда моя жизнь стала такой.

– Ну что ты, – тихо сказал Мишка откуда-то из под бинтов. – На мне, как на собаке заживёт. Нашла из-за чего слезы лить.

– А что дальше делать, Миш?

– Жить, – тогда сказал он.

И я жила. Уехала, родила Нику. А теперь все, что я так старательно строила своим трудом, своими руками пойдёт прахом из-за одного мужчины из прошлого.

– Тебе нужно было сказать ему тогда про ребенка.

– Но я же не сказала. Теперь поздно. Миш… – Я посмотрела на него умоляюще. – Он же гордый. Ужасно гордый. Если ты скажешь, что Ника твоя, он хлопнет дверью и уйдёт. И есть шанс, что я больше никогда его не увижу.

Миша думал целую минуту.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, я скажу. Только ради тебя, Мира. И ради маленькой Ники. Поздно уже, давай заставим мелкую перекусить и будем собираться спать. Я никуда тебя не отпущу сегодня, здесь ночуй. Завтра позвоним Бессонову.

Ночью, засыпая в одной постели с Никой думала, почему нельзя просто взять и полюбить хорошего, подходящего человека? Почему я полюбила Бессонова с шальными глазами и шальными же мыслями?

Увидев его и мама покачала головой – ох, намучаешься же с ним, доченька… А вот такого хорошего Мишу полюбить не могу, и от любви его бегу. Использую – толкаю на явный конфликт.

Но Господи, как же сладко было Бессонова любить. Он так любить умел, целиком и полностью, без остатка, до дна. Я растворялась в его любви, таяла, как мороженое в июльский полдень. Тогда я ещё не знала, что так же без остатка Бессонов и ненавидит.

Теперь знаю.

Утром я изрядно удивив Рудольфа, приехал в офис.

– Эм, – развёл руками он. – Я думал ты дома давно.

– Ваш прекрасный город меня не отпускает, – перевёл в шутку я.

Рудольф наигранно засмеялся, не думаю, что его люди так глубоко копали – Мира и переезжала и фамилию меняла, он наверняка ничего не знает. Но интуиция толкала его в нужном направлении.

– Или прекрасная Мира из отдела кадров? – усмехнулся он. – Насчёт премии я уже распорядился, скажи, чтобы не спешила на работу. Пусть ещё отдохнёт.

Я это лично проверить и зашёл. Когда весь народ собрался и рассосался по рабочим местам, направился по уже известному пути к отделу кадров. В кабинете было несколько женщин, одна из них с классическими выбеленными кудрями и синими тенями.

– Вам кого? – удивлённо приподняла синие веки она.

– Мне нужна Мира.

– А её не будет, она звонила, сказала какие-то проблемы.

Я – какая-то проблема. В сад она ребёнка тоже не повела. Понятно, будем играть в кошки-мышки, хотя итог этой игры мне уже давно известен – я найду её, от разговора вечно бегать она не сможет. Пять лет назад я отпустил её из своей жизни без лишних слов, сейчас я так не поступлю.

И дело вовсе не в том, что мне трахать её хочется до изнеможения. Мне просто нужно знать ответ.

– Ищем, – позвонил я Ярику. – Пугать не нужно, никаких бразильских страстей и отбирания детей. Если девочка моя, я все оформлю по закону.

– Конечно, босс, – отозвался он.

Половину дня и провел зарывшись носом в бумаги. Ничего, вообще ничего крамольного на Миру не находилось. Так посмотришь со стороны, кажется, святая. Я нашёл её арендодателя и съездил даже к той бабке, которую она выдавала за соседку.

– А чего это вам? – не стала сходу доверяться мне старушка. – Я вас видела. В глазок, вы Миру провожали.

– Я…я влюблен, – сходу соврал я. – А Мира уехала и трубку не берет, расскажите, где она может быть.

Старушка посмотрела на меня весьма подозрительно.

– Не буду я вам ничего рассказывать. Сами ее ищите и спрашивайте. Ходят тут всякие…

– Я волнуюсь, очень.

– Живы они здоровы. Звонила она мне. Все, ничего больше не скажу.

Я постарался изобразить трогательный взгляд кота из известного мультика.

– Пожалуйста. Расскажите мне про девочку.

– Хорошая девочка. Толком не видит, бойкая зато. А вы не ходите тут, не спрашивайте, хватит. У друга семьи они, знать не знаю кто, может и любовник, так что нечего вам…

Я зубами скрипнул от досады. Такую и подкупить не выйдет – вполне самодостаточная и обеспеченная бойкая бабуля. Отправился восвояси, непрестанно размышляя, что за друг такой нарисовался? Судя по всему, Мира была крайне одинока и даже замкнута, никого не пуская в свою жизнь.

Всё оказалось гораздо прозаичнее. Он, долбанный друг семьи стоял у входа в отель и курил. Возмужал гад, заматерел, я его совсем юнцом помнил, он лишь на пару лет Миры старше.

Михаил Захаров, Ярик как раз ищет, куда этот гад переехал, а он тут, собственной персоной.

Сигарету я достал и на ходу затянулся полной грудью.

– Здравствуй, – спокойно поздоровался Михаил.

– Не скажу, что рад видеть, – выдохнул дым я.

Я его избил. Я тогда даже не контролировал особо себя, просто представлял, как он своими руками лапает мою жену, Господи, как он трогает её везде, большими буквами ВЕЗДЕ, мне башню просто сносило. Я хотел уничтожить его, стереть с лица земли, чтобы следа не осталось.

Парни остановили. Так бы может и не лезли, но отец Захарова достаточно большая шишка в нашем городе, проблем никто не хотел. Меня оттащили. Когда его папаша ко мне припёрся, я ему сказал, что он мне ещё по гроб жизни должен. За то, что его выродок все же жив.

А он выходит сына своего быстро перепрятал, проспонсировал его переезд. И надо же, в тот же город, где Мира живёт. Совпадение на совпадении.

И Мира ещё смела говорить мне, что не спала с ним. Ни с кем не спала, кроме меня. Лгунья.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Чтобы ты отстал от моей женщины и моей дочери. Проваливай к чертям собачьим, Бессонов. Тебе здесь никто не рад, и Мира особенно.

Сигарета дотлевала слишком быстро.

– Что же ты не признал своего ребёнка, Мишенька? Почему не женился?

– Не твоё дело.

– Почему позволяешь своей женщине трахаться с другим? Здесь, в этом отеле, несколько ночей назад. Знаешь, с какой готовностью она раздвигала ноги? Как стонала сладко? Ты явно её не удовлетворяешь, Захаров.

Его глаза полыхнули яростью. Если бы полез в драку, я бы только рад был, с удовольствием бы выпустил всю дрянь, что скопилась во мне за последние дни. Но он наверное ещё помнил, как больно хрустят, ломаясь, ребра.

– Судя по всему, ты не удовлетворял её ещё тогда, Бессонов, пять лет назад. Иначе зачем бы она бегала ко мне?

Урод. Я сделал шаг к нему. Но… он так улыбнулся гадко, я понял, все будет, как раньше. Он останется жертвой. Уползет, пачкая снег кровью, а потом все раны ему Мира залижет. Она добрая. Была доброй.

– Скажи ей, – отбросил я сигарету, – Что я не буду говорить ни с кем, кроме неё. Ни с кем. И ей придётся встретиться со мной лицом к лицу, и лучше бы поскорее.

Я больше не буду совершать ошибки одной лишь гордости ради. Я буду умнее. Я все выясню, даже если правда эта мне поперёк горла. И если ребёнок не мой, я снова вычеркну Миру из жизни, уеду, забуду её нахер.

А если мой…

День снова был солнечным, раньше я их так любила, а сейчас – Ника. Шторы задернули, сидим, меня на улицу тянет жёстко, там, под яркими солнечными лучами кажется, что все хорошо. Но это было бы слишком жестоко по отношению к ребёнку и мы скучаем от скуки вместе.

Миша уехал. Работа, сказал, вернётся только вечером. У нас есть целый огромный дом, несколько телевизоров, один из которых почти во всю стену, у нас есть качественный интернет, и наконец, Барбарис. Но Ника все равно томится бездельем.

– Сегодня понедельник, – капризничает она. – Я хочу в садик.

– Там Толя, – терпеливо напоминаю я. – Он тебе не нравится.

– Зато Катюша нравится, – насупилась Ника. – Она скучает по мне, наверное. Может даже плачет.

Из хороших новостей – пришла премия. Такого размера, что при других обстоятельствах я визжала бы от восторга и прыгала. Но теперь это просто горькая пилюля и ничем ее не подсластить.

Нику я сумела отвлечь джакузи – она с восторгом бултыхалась в пене, а Барбарис бегал вокруг и тревожно скулил, за неё волновался. Себя отвлечь никак и ничем не выходило. Пока Ника рядом ещё нормально, а как она засыпает, хоть волком вой. Вчера перед сном разглядывала синяки на своих бёдрах, успел наставить сжимая крепко, а я и не заметила. На одной ягодице даже розовое полукружье зубов – ладно есть ночная пижама со штанами.

Я то и дело поглядывала на телефон – Мишка не писал, хотя в сети был час назад. Звонить или писать ему было неловко – я и так его напрягла. Это из-за меня ему удалили одно ребро. Это из-за меня он уехал из родного города. Я подожду.

Вскоре накупанная Ника в огромном пушистом халате пообедала, а затем уснула, оставив меня один на один со своими мыслями. Я распахнула шторы в гостиной. Подумала про оставленную пачку сигарет на кухне, но одернула себя – бросать и правда было сложно. Хотя и бросила я не от любви к собственному здоровью, а потому что неожиданно оказалось – курить дорого. А деньги мне для ребёнка нужны, на такую блажь жалко.

Я открыла ещё и створку окна, жадно вздохнула воздух, кажется, тёплый – минус три всего. Скоро весна, весну я всегда ждала с нетерпением. Когда с улицы раздался рев клаксона, я вздрогнула от неожиданности и окно захлопнула – Ника спит.

Посмотреть, что там снаружи, мешал высокий забор, поэтому я поднялась на второй этаж. Видно было кусок тёмной машины у ворот. А затем позвонил домофон.

Бессонов, чётко и сразу поняла я. Значит Миша с ним сразу поговорил, вот он и понял, где меня искать надо. Медленно спустилась на первый этаж, нажала на кнопку. На экране появилось лицо Бессонова.

– Выходи, – сказал он. – Просто поговорим.

– Пошёл вон, – попросила я, даже мягко.

– Не уйду, – вздохнул он. – Ты же знаешь.

Я сбросила звонок, поискала, как отключить домофон, но не нашла, поэтому просто оставила трубку болтаться на проводе. Так он тоже звонил, но чуть тише, приглушенно.

И вот что делать? Сидеть здесь, как мышке в норке? Прятаться тут конечно комфортнее, чем в моей тесной однушке, но… Ника проснётся. Тимофей будет звонить, то в домофон, то на клаксон давить. Она услышит. Будет задавать вопросы. Может, испугается даже.

Решение я приняла быстро. По дому ходила босиком, поэтому надела тапки – ворота недалеко, не успею замёрзнуть. Накинула пуховик и пошла говорить. Закрутился у ног Зевс – это большой уличный пёс.

– Охраняй, – велела я.

Он знал команды, но вряд-ли взялся бы выполнять их от меня – я здесь редко бывала. У ворот остановилась.

– Я поговорю с тобой, если не обещаешь входить за ворота, – крикнула я.

– Хорошо, – легко согласился Тимофей.

Я открыла калитку. Стоит. Пальто нараспашку, в свете яркого солнечного цвета вдруг увидела, что на его висках уже немного серебрятся волосы. Тимофею уже хорошо за тридцать. Но они его не портят. Мой бывший муж был красив, оспаривать этот факт было бы глупо.

– Чего тебе? – устало спросила я.

Я так и замерла, стоя прямо в открытой калитке, не делая ни шага на улицу. Зевс уселся у моих ног и предупредительно зарычал. Умница. Тимофей посмотрел на пса и усмехнулся.

– Ноги замерзнут, – покачал головой он.

– Давай без лирики, – попросила я. – Переходи к делу.

Тимофей закурил, я не удержалась и глубоко вздохнула воздух, пахнущий дымом и морозом. Вкусно.

– Любовника на меня натравила? – я не ответила, и он продолжил, – ты же понимаешь, что я не уеду. Наличие у тебя ребёнка, который по возрасту может быть моим стало для меня шоком. Я должен знать.

Если бы одного знания ему хватило. Бессонов будет в ярости, и наши с Никой жизни изменятся навсегда.

– Это ребёнок Миши.

– Тогда чего ты прячешься? Завтра же сделаем экспертизу. Результаты будут готовы быстро. Если она не моя, я оставлю тебя в покое. Живи, как хочешь, трахайся, с кем хочешь.

Ага, только я то точно знаю, что Ника его дочь… Точнее, она моя. Я вложила в неё душу. Все силы. Всю свою любовь. А он…он просто принял участие в её создании.

– Я просто оберегаю своего ребёнка от стресса.

– Тогда тем более сделай. Мира, ты же умная, я знаю. Ты не сможешь прятаться за высоким забором всю жизнь. Твой Захаров не дал тебе ничего, даже своего имени.

А Миша предлагал мне усыновить Нику. Чтобы обезопасить. Но к тому времени Миши было так много в моей жизни, что я испугалась. Я теряла себя. Я не хотела впадать в зависимость от мужчины, я прекрасно знала, чем это может закончиться. В этом мире можно рассчитывать только на себя.

– Я даже не знала, что беременна, – вдруг сказала я, сама себя удивив. – Когда сюда приехала. Так что я тоже была в шоке. Денег у меня было, несколько тысяч на карте. Я же гордая, твои карты все оставила уходя. Я успела устроиться работать, а потом узнала. Мне повезло, меня не пытались уволить. Я доработала до седьмого месяца и меня отправили в декрет. Единовременная выплата была двадцать семь тысяч, Бессонов. Ещё тридцать я смогла накопить. За аренду я платила двенадцать. Я бы не выжила. До родов было два месяца и мне срочно нужно было заработать ещё. И я устроилась, куда взяли неофициально, пузатую. А взяли меня только продавщицей, Бессонов. Ты представляешь? Я торговала, да. И мне не было стыдно. Сложно, да, но не стыдно. Я работала до десяти вечера каждый день, по тринадцать часов. Я стояла за кассой часами, у меня ноги отекали, как у слона. Я разбирала коробки с товарами.

Бессонов смотрел на меня так, словно видел в первый раз. Не может представить меня за прилавком, свою нежную милую Миру?

– Зачем ты мне это говоришь сейчас?

– Затем, чтобы ты понял, что мне не нужно ничье имя, чтобы выжить.

Я закрыла калитку и пошла в дом. За воротами никто не сигналил и домофон молчал тоже.

Вечером того же дня я вылетел домой – не мог торчать здесь безвылазно. В самолёте уснул, прислонившись к иллюминатору головой. Думал и Мире. Мог ли я представить её за прилавком? Беременную, с отекшими ногами. Что со мной произошло за пять лет? Расширил бизнес. Вышел на новый рынок, который и толкнул меня к Мире. Поменял несколько баб. Купил квартиру.

По сути ничего не поменялось, только старше стал и денег больше стало. Все. А Мира за эти пять лет прожила целую жизнь, понял я вдруг. И этой Мире, в самом деле, возможно, никакого дела до меня и нет. От этого не то, что горько, а вязко, словно хурмы недозревшей надкусил.

И она выросла за эти годы куда больше меня. Изменилась. Другая она, совсем другая. Может и правда отстать от неё? Вернуться обратно в свою жизнь. Зачем пытаться бодаться с ситуацией и самим собой, если два взрослых человека убеждают меня в том, что ребёнок не мой?

Внизу плыло небо, такое же тёмное, как мои мысли, и когда подо мной показались огни родного города, я преисполнился решением – нахер все. Почему я должен навязывать себя той, которой находиться со мной рядом противно?

В зале аэропорта многолюдно. Лизе я ничего не сказал, иначе приехала бы встречать. За многие годы знакомства я привык к её незримому присутствию рядом, но иногда она тяготила. Но именно она была рядом, когда мне так нужна была поддержка после развода, когда юрист выдал мне долбанную бумажку о том, что я свободен.

Свобода не приносила радости. Хотелось снова иметь чокнутую и милую Миру рядом. Зарыться в её волосы лицом. Они уже не розовые, каштановые с золотистым отливом. Отрастила перед свадьбой, той Мире было важно, что о ней подумают мои родные и друзья, и все розовое она безжалостно срезала, месяц ходила смешная, под мальчишку стриженая.

– Хватит думать о ней, – строго велел себе я.

До офиса доехал на такси. Проторчал там час, сумев работой вытеснить душевные метания. Когда оглянулся, почти ночь уже, и только мой секретарь торчит на рабочем месте уныло, не решаясь уйти домой, пока я в офисе.

– Идите домой, – улыбнулся я. – Поздно уже совсем.

Нужно будет премию ей выписать… Домой не хотелось. Прошлую квартиру я продал и слава богу, с этой у меня воспоминаний о Мире никаких. Но все равно – там пусто. Огромные пространства, в некоторых комнатах мебели до сих нет и эхо от шагов. Жуть. Закрыв глаза, представил, как по комнатам бегает дочка Миры. Смешная. Волосы я её не видел, но полагаю, они такие же белесые, как и ресницы. Две косички. Бежит, они раскачиваются в разные стороны. И животину какую-нибудь, собаку например, хотя никогда не думал завести дома животное.

– Тебе не нужно гнать из-за развода, – строго велела мне Лиза пять лет назад. – У вас слишком большая разница в возрасте, она же только из института. Не удивительно, что её потянуло на своих ровесников, я даже осуждать её не буду. И ты не осуждай. Наслаждайся свободой.

– Но мне было хорошо в браке, – устало сказал я тогда.

– Женишься ещё. Найдёшь ту самую.

– А если не найду.

Она чуть засмеялась, посмотрела на меня склонив голову.

– Найдёшь. А если нет… Давай договоримся, в тридцать шесть, например, лет, если никого не встретим, женимся друг на друге.

– Давай, – усмехнувшись, поддержал шутку я.

Скоро мне тридцать шесть. Нет, я не стал бы жениться на Лизе. Это было в корне неправильно. Тогда же, после разрыва алкоголь и отчаяние привели меня в её постель. Это было иначе. Я уже знал, что такое секс в полной любви. А это… неловко и неправильно. И на следующий день муторно было, и похмелье, и чувство вины.

Лиза пришла снова. И снова. И мне не хватало духу прогнать её. А потом, проснувшись однажды утром, она со мной рядом, голая, я понял, так больше продолжаться не может.

– Я так не могу, – честно сказал я. – в постели мы просто разрушим нашу дружбу. Нам нужно остановиться.

И она поняла. Всегда понимала. Осталась рядом в качестве друга. А сейчас я просто не хочу сообщать ей, что я вернулся в город, пусть и не хочу быть один.

Поеду к маме, решил я внезапно. Сепарирован от матери я был давно, но нежная привязанность никуда не делась. Она была не от мира сего, моя мама. Развелась однажды, решила больше никогда не выходить замуж и не вышла. Мне с ней хорошо было, но все детство я остро мечтал о настоящей семье, большой.

– Вспомнил про маму? – улыбнулась она.

Волосы уложены, пахнет духами.

– Уходишь?

– Только пришла, ты вовремя. Заходи, чай пить будем.

На столешнице лежит коробка со старыми фотографиями. Достаю верхний альбом, лениво листаю, пока кипит чайник. Фотографии совсем старые, им лет по тридцать сорок, а то и пятьдесят, и поэтому выпавшая из альбома моя свадебная фотография застала меня врасплох.

– Ностальгия? – спросила мама. – У меня тоже. Решила рассортировать фотографии, новые альбомы заказала. Мира здесь очень красива.

И правда. Светится счастьем. Платье шито на заказ, и в нем она не то, что принцессой кажется, а кем-то неземным, феей или даже сказочным эльфом.

– Ты думаешь о ней?

– Я стараюсь принимать любые твои решения, – уклончиво ответила мама.

В вазе печенье и конфеты. Никаких пирожков, мама никогда не любила готовить. Зато режет бутерброды, как в детстве – колбаса толстыми кружками, сыр, лист салата.

Я откладываю альбом в сторону. Незаполненные фотографиями страницы произвольно пролистываются и я смотрю на очень старую фотографию. Черно белая, супруги, я даже не знаю, кто они, но привлекает меня другое.

– Кто это? – взволнованно спрашиваю я.

– Мои бабушка и дедушка, – удивляется мама. – Бабушка умерла, когда тебе три года было, ты не помнишь.

– Почему ты раньше не говорила?

– Можно подумать, тебе интересно слушать о давно умерших людях, я и рада бы.

Я не отрываясь смотрю на фото. Женщина сидит на стуле. Мужчина стоит позади, опустив руку ей на плечо. Моё внимание привлекает женщина. Даже черно белая картинка не может скрыть того, что моя прабабушка была альбиносом.

Ещё целые сутки я отсиживалась у Михаила. Привычно уже почувствовала неловкость. Мне никогда не было спокойно рядом с ним с тех пор, как он сказал, что любит меня. Его любовь сломала осколки нашей дружбы. Точнее моей, я не знаю, в какой момент он меня полюбил и спрашивать не буду.

– Хочу домой, – снова заныла Ника вечером. – И в садик хочу.

Дом это съёмная однушка. Чистенькая, но никакими евроремонтами там и не пахнет. Квартира не моя, но я люблю её, где только за эти пять лет я не успела пожить, это были и коммуналки, и комнаты в общагах. А здесь – уютно. И Нику я понимаю.

– Завтра пойдём в садик, – решилась я.

Не сможем же мы прятаться вечность. К вечеру приготовила полноценный ужин. Мишка богат и дома толком не ест, но хоть как-то отблагодарить его за помощь хотелось. Хотя да, я понимала, что его устроил бы совершенно другой вариант благодарности.

– М-м-м-м, – улыбнулся он входя. – Едой пахнет.

Барбарис закрутился у его ног тявкая и повизгивая – соскучился. Ника прибежала. И вообще, это было так по-домашнему, что я немного смутилась.

– Руки надо мыть! – громко напомнила Ника и все рассмеялись.

Я сварила и суп, и мясо потушила с овощами и салат порезала, расстаралась. Ника, которая вроде приободрилась к вечеру, снова заскучала.

– Так может быть всегда, – вдруг сказал Миша.

– Как? – не сразу поняла я.

– Тепло. Уют. Семья. Мы и Ника. Ты могла бы выйти за меня замуж. Пока ещё я далеко не так богат, как Бессонов, но я надеюсь, что смогу защитить тебя от него. Я дам тебе время, я не буду сразу настаивать на ещё детях.

– Каких детях? – вклинилась Ника. – Мама, кто такой Бессонов?

– Дядя с работы, – вновь солгала я, понимая, что рано или поздно правду сказать придётся. – Ника, тебе точно пора спать, дядю Мишу ты уже дождалась.

Вмешательство Ники дало мне время. Я была обескуражена. Что я должна ему ответить? Он хороший, да, но я не хочу за него замуж. Я вообще ни за кого замуж не хочу, а с Мишей мне даже в одной комнате находиться неловко.

Я увела Нику наверх. Долго читала ей сказку. Она уже уснула, а я все трусила выйти из комнаты. Долгое время мы с Никой вдвоём жили счастливо и комфортно, а теперь мечусь между двух огней и не знаю, как быть. Я все же спустилась вниз. Мишка разжег камин. Сидел в кресле, вытянув ноги к огню, на ковре вольготно раскинувшись спит Барбарис. И правда – идиллическая картина.

Но это не моя жизнь. Моя жизнь сопит в комнате на втором этаже.

– Ты ответишь на мой вопрос?

– Я не могу выйти за тебя замуж, Миш. Я тебя не люблю.

– Любовь, – горько рассмеялся он. – Куда она привела тебя? Куда меня привела? Зачем она вообще нужна, эта любовь? Нахер. Никого она не сделала счастливым.

Ушёл. Я села в кресло, оно ещё хранило его тепло. Барбарис сонно приподнял уши и открыл один глаз. Убедился, что все в порядке и снова уснул, а я заплакала. Я ненавидела плакать, я столько ревела, что когда-то клялась себе никогда не плакать больше. Ещё одна несдержанная клятва. Слезы приносили бессилие и опустошение.

Утром, когда мы проснулись, Мишки уже не было дома, полагаю, он уехал куда-то ещё ночью. Ника не завтракала из принципа, в меня бы кусок не влез. Поэтому мы быстро собрались и поехали к садику, ключи, закрыв за собой, я бросила в почтовый ящик.

– Целый день буду играть, – заявила на прощание Ника. – Рано за мной не приезжай.

Я припарковалась у торгового центра и сидела в машине битых полчаса. Я решалась. Взвешивала все за и против. И – решилась. Погнала из всех возможных сил моей машинки к офису, пока не передумала. К себе в кабинет входить не стала, там у меня ничего, разве только пара ручек и почти сдохший кактус на подоконнике. Без меня ему будет лучше.

Прошла через большой зал заполненный людьми, по ступеням, вошла в приемную.

– Я к Рудольфу Валерьевичу, – сказала я.

– Вам не назначено, – даже головы не повернула секретарша.

– Скажите ему, что это Мира. Из отдела кадров.

Вот теперь она на меня глянула, и очень подозрительно. Подняла телефонную трубку. Сказала несколько фраз. Удивительно – но сработало. Я и сама не верила, что получится.

– Мира, – расцвел в улыбке босс, так, словно мы с ним лучшие друзья.

– Я увольняюсь, – заявила я. – Отпустите меня без отработки, мне ещё пригодится моя трудовая.

– Почему? Вам не нужны деньги?

– Тех, что вы мне заплатили за то, что я обслуживала вашего партнёра, мне хватит на первое время.

Он снова улыбнулся. Всё эта сволочь понимала. Не могла я здесь больше работать. И потому, что здесь персонал подкладывают под нужных людей. И потому, что компания связана с Тимофеем. Я шла на большой риск, но не могла иначе.

Нужно было сразу уходить. Сразу, как только возникла эта ситуация. Словно попавшая в капкан лисица отгрызть себе лапу и уползти. Всех денег не заработать.

– Хорошо, – вдруг согласился он.

Слишком быстро, настолько, что это вызвало подозрения. Но через час я вышла из офиса со всеми своими документами. И в трудовой написано, что я ушла по собственному желанию, а это и правда важно для меня.

Тимофей не пытался дозвониться до меня с других номеров. Он не караулил меня у квартиры – его словно не было. Забыл про меня. А может мне просто приснился ужасный сон.

Быть днем в квартире и без Ники – редкость. Я вечно торчала на работе, и бывала дома только в выходные. А сейчас вдруг ощутила непонятный прилив сил. Включила музыку и за три часа отмыла квартиру. Сходила в душ. Приготовила нам с Никой ужин. И все время думала. О Нике. О Тимофее. О деньгах. Денег, что мне по сути заплатили за секс, было порядком. По моим меркам даже много. Возможно, мне не придётся брать кредит, учитывая накопленное, мне хватит. А работу я начну искать на этой же неделе.

Возможно, я обманывала, просто успокаивала себя, но так и правда становилось легче.

Вечером поехала за Никой. На душе – почти покой. Из машины вылетела, даже по сторонам не глядя.

– Мира, – окликнул меня мужской голос.

И сразу, как ушатом холодной воды обдало. Слишком резкий переход из умиротворенного состояния к животной панике.

– Что ты тут делаешь? – обречённо простонала я.

– Тебя жду, нам поговорить нужно. Сегодня, сейчас.

Щелчком выбросил сигарету, шагнул ко мне из тени здания и я поняла – все, что я нафантазировала, просто глупые мечты.

В её глазах был страх. Но она не просто меня боялась. Не за себя. За ребёнка. Смотрит, то на садик, то на меня, а во мне ненависть к ней борется с жалостью.

– Уходи, – в тщетно попытке попросила она.

– Нет.

Никогда ни одна женщина не избегала столь настойчиво моего общества. Теперь я верил в то, что девочка моя, все больше и больше.

– Я ездил домой.

– Мог бы не утруждать себя возвращением, правда.

– Моя прабабушка была альбиносом.

Молчим. Смотрит куда-то в снег у своих ног, не на меня. Немая пауза длится невыносимо долго, и кажется, даже воздух звенит от напряжения.

– И что дальше? – подала голос Мира.

– Дальше экспертиза ДНК и тебе её не избежать.

Снова молчание.

– А сейчас?

Что я мог сделать сейчас? Запихнуть в машину женщину, которая меня ненавидит и ребёнка, который меня не знает, и увезти их в счастливое утопичное будущее? Бред, дикая, неуместная фантазия.

– А чего бы ты хотела?

– Я хочу, чтобы ты уехал. Мне…, – и признается вдруг, – мне страшно. Я не хочу, чтобы Ника тебя видела. Пожалуйста.

Проглатываю горькую пилюлю. Насколько она меня знает? Она и правда верит в то, что я применю насилие прямо здесь, на улице, перед детским садом?

– Я уйду. Сейчас. Но вернусь, ты же понимаешь? Советую тебе разблокировать мой номер. И не пытаться прикрываться своими любовниками.

Теперь она зла на меня, сколько эмоций за такое короткое время.

– Сейчас уходи, – бросает она.

Я остаюсь один возле её маленькой красной машинки, и похоже, выгляжу нелепо, на меня косятся прохожие. Мира не оборачивается. Я сажусь в свой автомобиль, отгоняю его в сторону так, чтобы красная машина хорошо просматривалась. Жду.

Мира выходит минут через десять. Замирает, тревожно смотрит по сторонам. Не находит меня, идёт, и кажется, в любой момент готова убежать обратно, под сомнительную защиту детского садика.

Дочку ведёт за руку. Та явно тараторит что-то, но с такого расстояния мне не разобрать слов, так же, как я не вижу выражения детского лица. Мне все интересно. О чем она рассказывает? Насколько абсолютна детская любовь?

Красная машинка трогается с места и я не еду за ними, я обещал. Остаюсь на месте, закуриваю. Долго думаю, и о своей бывшей жене, и о её дочке. Господи, уму непостижимо, это возможно и моя дочка. Мысль слишком невероятна, она не укладывается в моей голове. Она настолько масштабна, что просто рушит все, погребая под собой осколки всего того, что было ранее.

Мой номер в отеле пуст, я уже почти привык к тому, что в гостиной бурлит жизнь. Принимаю душ, такой горячий, что едва терплю. На столе стоит бутылка виски, но я заказываю кофе. То, что происходит со мной, слишком глобально, алкоголь лишь усугубит. Я боюсь сорваться, поехать к Мире и все испортить окончательно.

И я совершенно не знаю, что буду делать, если девочка и правда – моя дочь. Одно знаю, жить, как прежде я уже не смогу.

Звонит телефон, Лиза. После некоторого сомнения я беру трубку.

– Тиииим, – просит она. – Возвращайся домой. Без тебя скучно, здесь все тупые.

– Я занят, у меня некоторые дела.

– Да какие? – удивляется она. – Сделка заключена, тебе вовсе не обязательно сидеть там и контролировать каждый шаг, у тебя для этого специальные люди есть.

Лизы много в моей жизни. Порой слишком. Иногда я откровенно ее избегаю, но лгать ей сейчас тоже не хочу.

– Я встретил Миру.

– Что?

– Я встретил Миру, – спокойно повторил я.

Лиза переваривает информацию, медленно текут секунда за секундой.

– Я надеюсь, ты не повторяешь прошлых ошибок?

– Дело в другом.

– И?

– У Миры ребёнок. Скорее всего, этот ребёнок мой.

Крепкое словцо, зачем щелчок зажигалки – курит.

– Ты же не будешь верить ей на слово? Ты вовсе не обязан из порядочности обеспечивать детей от её прошлых связей.

– Она говорит, что ребёнок не мой.

– Тогда в чем дело, Тим?

– Я чувствую.

– Чувствуешь, Тима? – вдруг кричит она. – Да ты вообще на это способен? Господи, как я устала от всей этой херни!

Сбрасывает звонок, я равнодушно выключаю телефон. Ложусь на постель. Смотрю в потолок, но меня интересует вовсе не идеально ровная белая поверхность. Я думаю о том, что я отец. И я и правда, чувствую это.

Ника жалась ко мне весь вечер, как котенок.

– Хорошо дома, – удовлетворенно вздыхала она. – Ты почему не радостная?

Я улыбалась и говорила, что все хорошо, а на душе скребли кошки. Мне придётся согласиться на экспертизу, выхода нет. Я хотела бы радоваться мелочам, например тому, что Бессонов не устроил сцену возле садика, но не выходило. Я не знала, как он себя поведёт, когда узнает. И Мишке я не звонила, я ужасная трусиха, мне не хватало сил даже на сообщение.

Я несколько раз брала в руки телефон. Не Миши ради, нет. Бессонов прав, нужно его разблокировать. Если я это не сделаю, он придёт сюда. На расстоянии решать вопросы легче. Но я боялась, что он позвонит сразу же. И мне придётся с ним говорить.

Ночью я снова плакала. Старалась тихо, чтобы не разбудить дочку. Она бы точно меня пожалела, но миллиона вопросов было бы не избежать. Я чувствовала себя попавшей в западню и выхода из нее не было.

Я упаду в колени, вдруг мрачно решила я. Я понимала, что не могу бодаться с Бессоновым. Он, черт его побери, богат и властен. Он сильный. Если он решит забрать у меня Нику, его никто не остановит.

Я буду его умолять. Ненавидеть и умолять. Буду просить хотя бы в честь того, что у нас было. О, какая у нас была красивая любовь! Ну и пусть сплыла, была же… Он не может забыть, он помнит, иначе бы не возникло всей этой ситуации. И я, сука, я готова спекулировать старыми чувствами. На все готова.

Я не могу представить себе жизни без Ники. Она мой якорь, она и есть моя жизнь, снежинка моя. Я думала об этом и ревела снова, и снова.

А утром меня ждало сообщение. "В восемь вечера приедут из лаборатории. Будь дома".

Он не позвонил, передышка была очень короткой. Иногда я думала схватить Нику в охапку и бежать куда глаза глядят, но реализм и рационализм меня останавливали. Тогда, в тот раз, я смогла убежать, потому, что была бывшей. Я была просто шлюхой, он вычеркнул меня из жизни и не искал меня.

Если бы захотел, нашёл бы через пару часов. А теперь, когда у меня его ребёнок, пусть он и не в полной мере в это верит, никто мне сбежать не даст.

– Давай останемся дома, – попросила я. – Будем валяться на кровати весь день, смотреть мультики и есть пиццу.

Я хотела этого спокойного дня. Когда мой ребёнок только мой. Я не хотела отпускать её в сад. Вечером произойдёт неизбежное, а сейчас она моя только…

– Нет, – категорично покачала головой Ника. – Я хочу в садик, там же весело, мам.

Я её понимала, одна испуганная и всю ночь ревевшая мать подружек и даже Толю не заменит. Я не ревновала свою дочь к друзьям, это было бы нелепо. Но мне так хотелось надышаться ею…

– Тогда вечером пойдём в ресторан! – объявила я.

Утром нервно оглядывалась, отводя её в сад. Весь день слонялась по квартире, ничем не в силах себя занять. Пыталась просматривать вакансии, но просто не понимала, что читаю. Весь день просто металась из угла в угол и выдохнула только когда увидела Нику в саду.

– Хороший был день?

– Толя противный, – скривила личико Ника.

Я засмеялась. Рядом с ней я немного оттаяла. Припарковались у ресторана, там, словно понимая, как мне нужна, Ника не убежала в игровую комнату, сидела рядом со мной болтала без остановки и смирно ждала свою пиццу.

– Там точно нет грибов? – подозрительно спросила она, когда принесли заказ.

– Гарантирую, – усмехнулась я.

Ника оторвала свой кусок от остальных, подняла его и повертела на уровне глаз. Ниточка сыра печально свесилась с пиццы вниз. Я отвлеклась и посмотрела в сторону. За соседним, наискосок столиком, сидел мой бывший муж. И смотрел он на нас.

– Пицца выглядит подозрительно, – как бывалый сыщик объявила дочка. – Но вкусно.

– Ешь уже, – с трудом выдавила из себя я.

Время только шесть. У меня ещё два часа свободы. Зачем он пришёл? Зачем крадёт моё счастье? Я отвела взгляд от него, потянулась к дочке, утерла ей нос салфеткой – аккуратно есть пиццу она ещё не умела.

– Объедение, – заявила она. – Хочу каждый день есть пиццу.

Сейчас я могла бы обещать ей весь мир, только бы была со мной, но все зависело от мужчины, который сидел так близко и неотрывно на нас смотрел.

– Завтра ещё придём, – обещала я.

– Толя дурак, – порадовала меня дочка. – Я его как стукнула по лбу!

– А Татьяна Викторовна?

– Она сказала, что он так в меня не влюбится. А я сказала, что не хочу, чтобы меня дураки любили!

С куска пиццы Ники упал кружок помидора, подошедший убрать его официант на мгновение закрыл собой Бессонова, и я была рада даже такой передышке. Ника наелась и крутила головой по сторонам, разглядывая всех. На Бессонова тоже посмотрела, но не узнала его, куда больше её интересовали семьи с детьми.

– Домой?

– Домой, – согласилась я.

Как раз получается два часа не есть – того требовали условия анализа. Анализа, результаты которого я и так знала. Уходя, я ни разу не обернулась, и крепко держала дочь за руку.

Лаборанты не опоздали. Я подписала нужные документы, едва удерживая ручку в дрожащих пальцах.

– Это что такое? – спросила Ника.

Сидела на стуле, смотрела на меня, склонив беловолосую голову. Лаборант стоял у дверей кухни, ожидая разрешения работать.

– Анализы, мы же их сто раз сдавали, малыш.

– Но мы всегда ходили в больницу сами…

– Это платный анализ. Нужно просто открыть рот.

Этой ночью я не плакала. Перенесла спящую дочку к себе в постель и просто лежала, не в силах даже связно думать.

Я не понимал уже, чего больше хочу, чтобы малышка оказалась моей дочерью, или же наоборот. Но понимал – она моя, уже больше четырёх лет у меня есть дочь, а я про неё даже не знал.

И знал, что я не смогу просто кинуть денег и исчезнуть. На меня вдруг навалился священный ужас, наверное, такой испытывают мужья, стоя под окнами роддома, в котором их женщина рожает им первенца. А я, с опозданием на четыре года.

Я отец. Девяносто девять и девять десятых, что отец, и без анализа. Бумажка, которая придёт ко мне из лаборатории, просто даст полномочия действовать дальше. Становиться отцом по-настоящему.

Я стоял в холле отеля, люди мимо ходят, а я просто не понимаю, что мне делать. Вышел на улицу. Пошёл было к парковке, потом все же принял одно из решений, самое лёгкое. Я напьюсь. Машина мне не нужна, никогда не садился за руль пьяным.

Такси бизнес класса подъехало уже через пять минут, я как раз успел докурить. В тот ресторан, который водил Миру, не пошёл, меньше всего мне нужны были бабы сейчас. Проехался по центру, вечер, кучи огней, гуляют люди, и бары разной степени рентабельности, буквально друг на друге. Я выбрал тот, что выглядел самым тихим. Снова курил, смотрел в окна полуподвального бара – почти никого. Будни. Тем лучше.

Спустился. Внутри кирпич и дерево, с потолка свисают самые разные лампы, вкусно пахнет жареным мясом.

– Алкоголь, – бросил официанту снимая пальто. – Виски. Холодный, безо льда.

Мне всегда было сложно напиться, пил не пьянея, поэтому сейчас нужно будет приложить много усилий. Бокал пустел за бокалом, официант раз за разом предлагал чем-нибудь закусить, а я все не пьянел, блять!

– Тащи сюда коктейль, – попросил я. – Ну знаешь, такое, чем баб поят, чтобы точно. И чтобы всего туда пусть нальют, от шампанского до абсента.

Коктейль принесли быстро. В высоком красивом бокале. Сверху взбитые сливки и вишенка. Вишенку я сожрал с удовольствием, она была пряной и пьяной, а сливки сладки до омерзения. Зато коктейль вкусный. Я заказал ещё один. Бар уже наполнялся, за соседним столиком сидели молодые парни, понтов куча, на губах молоко не обсохло. На меня поглядывали с презрением – сидит взрослый одинокий мужик, цедит бабский коктейль через трубочку. Наверное, с их точки зрения, я ничтожество.

Похер. Отхлебнул, отодвинув в сторону трубочку, а потом улыбнулся им ртом, украшенным усами из взбитых сливок.

– Теперь пива, – попросил я. – Тёмного. Крепкого.

Столько бурды в себе я не мешал, наверное, даже во студенчестве, но отчаянные времена требовали отчаянных мер. Я хочу напиться и сделаю это.

Студенты ушли. Официант, тоже молоденький совсем, лет двадцати, вдруг сел за стол напротив меня, и подпер лицо кулаком. Алексей, прочитал я на бейджике.

– Что-то случилось? – вдруг спросил он.

Я оглядел зал и понял, что остался один, все посетители уже разошлись.

– Отцом стал, – буркнул я.

– О, поздравляю! Малыш родился сегодня?

– Больше четырёх лет назад…узнал только вот.

Сказал и понял вдруг – цель достигнута. Я в жопу пьян. Посмотрел на официанта и выдавил из себя улыбку.

– Пожрать не притащишь?

– Кухня закрывается уже. Попрошу, может яичницу хоть пожарят.

Яичница была вкусной, как я любил. Белок готов полностью, а желток наполовину. Мира, помню, месяц училась жарить именно такую, первый десяток яичниц просто сожгла…

Не думай о ней. Думать придётся, но не сейчас. Завтра. Сейчас просто будь пьяным, жри свою яичницу, с хрустящей бургерской колбаской, в которую вилкой тычешь и сок брызжет…

Я оплатил счёт. На чаевые выгреб всю наличку, что при себе была. Встал с трудом – ноги не слушались.

– Вам далеко?

– Отель в центре.

– Я провожу…

Наверное, он был прав, и одному в таком состоянии лучше не шарахаться. Хотя, я может ввязался бы в пьяную драку, вышиб бы кому-нибудь несколько зубов, может, стало бы легче… Но он со мной поехал. Такси вызывал сам, поэтому ехали в машине отечественного производства, она скрипела и стонала похуже малолитражки Миры.

– Всё хорошо? – спросил официант.

– Всё дерьмово, – пьяно признался я. – Но лучше уже не будет, иди домой.

Вспомнил, что не курил сто лет, достал сигарету. Чуть не упал в сугроб, пока прикуривал, потерял равновесие. Затянулся несколько раз, сделал пару шагов к отелю.

Она ждала меня у входа. Бросилась навстречу, вызвав мгновенный всплеск раздражения. Красивая. В какой-то степени родная уже, столько лет дружим, почти двадцать. Но…

– Напился, – констатировала Лиза. – У неё был?

– Нет, – ответил я, пытая усмирить бешенство.

Бесило то, что она вынуждает меня отчитываться ей.

– Ну, хоть так. Давай, провожу до номера.

Взяла меня под руку, словно бы удержала, если бы мне вздумалось падать. Поднялись. Я проигнорировал душ, навестил лишь туалет, стянул с себя ботинки и упал на кровать прямо в одежде. Лиза стояла рядом и смотрела.

Потом начала раздеваться. Сняла пальто, бросила его на кресло. Под пальто брюки и блузка с миллионом пуговиц. Расстегивает их одну за одной, медленно. Показался кружевной бюстгальтер. Кожа белая, лифчик чёрный. Красиво. Я знал, какая её грудь, я втягивал её в рот, мял в своих ладонях.

– Ты номер успела снять? – спросил я.

– Да.

– Вот и иди туда, Лиз… я не настолько пьян.

Зацокали сердито каблуки, хлопнула дверь. Я глаза закрыл и перед ними все медленно закружилось, замутило. Пришло две дельные мысли. Первая – напиваться не стоило. Вторая – я отец.

Ночью Ника снова спала со мной. Утром рано, темно ещё, я проснулась от того, что она уткнулась в меня лбом. Лоб влажный и горячий, потянулась, пощупала ладонью и навскидку, сразу же определила – тридцать восемь и три есть точно, а то и больше. Ника во сне оттолкнула мою ладонь, перевернулась на другой бок. Видно было, что сон её уже не безмятежен, и её мучает простуда, о которой она ещё не знает, но я не стала её будить. Пусть поспит ещё немного.

Я уже перестала впадать в панику из-за детских простуд. Вот сначала что было – ужас. Ника горячая, я её на руках ношу и реву. И кажется, что плохая мать. Слишком молода, кто вообще сейчас рожает до двадцати пяти? Это не модно! Ещё и одна, без мужа. И перед врачом стыдно, кажется, что не справилась, не уберегла ребёнка.

Теперь легче. Я понимаю, что невозможно уберечь ребёнка от сезонных простуд. И я знаю, пусть я одинока и не богата, я – не плохая мать. И действия все мои при болезнях отточены, привыкла, правда последние полгода Ника и не болела толком, слава богу. Сейчас немного рассветет, позвоню в поликлинику, вызову врача. Температуру померим, если нужно собьем. И все, никакой паники.

Больничный нужно брать, вдруг поняла я. Ни разу не брала ещё по новому месту работы. А потом дошло – не нужно. Я же безработная. Господи, и о чем я думаю? Нельзя было увольняться, если Тимофей подаст в суд, как я докажу, что могу содержать ребёнка…

– Мама? – сонно и немного хрипло спросила Ника.

– Я здесь, золотко.

– Ничего не вижу…

Обычно она просыпаясь, сразу тянулась к очкам, привычное, давно отточенное действие, а сейчас только зябко закуталась в одеяло. Очки я ей подала, она надела их немного набекрень, вызвав у меня улыбку.

– В садик?

– А вот и не пойдём, дома будем сидеть, ты у меня болеешь.

– Ну вот, – расстроилась дочка.

Градусник показал целых тридцать восемь и шесть, поэтому сироп от температуры дала сразу. Вызвала врача – придёт только к полудню. Завтракать Ника не любит, но готовить все равно придётся, надеюсь, через часик аппетит нагуляет, я пошла на кухню.

К тому моменту, как я напекла оладий, температура уже немного спала, Ника оживилась и с удовольствием съела несколько оладий, запив молоком с мёдом.

– Вкусно, – поблагодарила моя чудесная девочка. – Спасибо.

– На здоровье, – откликнулась я, отмывая миску от теста.

– Мама, а ты знала, что я заболею, поэтому у меня вчера взяли анализы?

Я повернулась к дочери. Поняла – я могу сколько угодно пытаться убежать от своих страхов, но бегать вечно не смогу. Догонят. И нужно сказать ей. Сегодня, сейчас. Думаю с деньгами Бессонова результаты экспертизы будут быстро, я не хочу, чтобы о том, что у неё есть папа, моя дочь от отца и узнала. Я придвинула стул поближе к дочери, села, глубоко вздохнула, набираясь сил.

– Помнишь, ты спрашивала у меня про папу?

– Да, – тихо отозвалась дочка.

И посмотрела на меня, глаза глубокие и прозрачные, в них ожидание. Она знает, что я скажу сейчас нечто важное.

– Твой папа приехал в этот город. И мы делали анализ, чтобы удостовериться, что ты его дочка.

– А ты что, не знаешь? – удивилась Ника. – Так бывает?

– О, я прекрасно знаю, – грустно улыбнулась я. – Анализ нужен для него.

– Какой странный и глупый папа, – покачала дочка головой.

Мы посидели молча, Ника переваривала новости и медленно жевала оладушек. У меня внезапно тоже заурчало в животе, наверное, на нервах, и я потянулась к тарелке.

– Какой он?

– Ты его видела. Помнишь, у машины?

– Я тогда плакала и глаза болели, я совсем его не помню. Но он тебя напугал, мама, хочешь, мы никогда с ним дружить не будем?

Я засмеялась, опять же, с горечью.

– Нам нужно с ним дружить.

– Но ты же его не любишь!

– Наша с ним любовь закончилась. Такое случается. Но любовь родителя к своему ребёнку, она вечна. Он пока не знает, что это такое. Но ты дай ему шанс, Ника. Он…он сильно будет тебя любить.

Чуть не разревелась, глупая. Но я все делала правильно, я знала. От того, что я настрою ребёнка против отца, плохо будет в первую очередь самой Нике. Она не должна быть заложницей моих обид и ненависти. Она должна быть счастливой.

Без потерь из этой ситуации мне не выбраться. Я уже утратила, как минимум, силу духа. Но если я поведу себя мудро, моя дочь все равно будет счастлива, не смотря ни на что.

– Покажи фотографию! – тут же вспомнила, про старую просьбу, егоза Ника.

Я давно почистила галерею, а с тех пор и телефон меняла два раза. Но несколько фотографий всегда было со мной, не могла удалить и все. На одной мы гуляем, держимся за руки, сфотографировал уличный фотограф. Весёлые, счастливые. Одна – я сфоткала мужа крупным планом. И одна свадебная, её и покажу.

– Смотри, – решилась я.

Ника уставилась на экран телефона, максимально приблизив к лицу, даже покрутила в разные стороны.

– Ты такая принцесса! Такая красивая, мама, как кукла, нет, ещё красивее!

– А он?

– Не знаю, – честно ответила Ника. – Я ещё не привыкла…

Я усадила её на колени и крепко-крепко прижала к себе. Кончик белобрысой косички щекочет кожу, а я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Господи, пусть только все будет хорошо!

Утро было тяжёлым и хмельным. К счастью – одиноким. Я позвонил, заказал кофе и пошёл в душ. Холодный, насколько смог вытерпеть, вышел, кутаясь в халат и щелкая зубами, но с некоторым просветлением в мозгах. К тому времени принесли кофе.

Я, на некоторое время успел позабыть о том, что приехала Лиза, точнее задвинул это происшествие в самый дальний угол сознания. Она постучала, когда я прикончил уже половину кофе.

– Ужасно выглядишь, – покачала головой она.

– Зато ты прекрасно, – отозвался я, делая глоток.

У неё в руках тоже кофе, но в картонном стаканчике из автомата внизу. Села на соседнее кресло, вытянула длинные ноги.

– Может, стоит немного виски? – с сочувствием просила Лиза.

– Нет, – поморщился я.

Мысль об алкоголе вызывала отвращение. Некоторое время мы молчали, к сожалению, недолго.

– Ты расскажешь про ребёнка?

– Девочка, четыре года, вполне умненькая, точно говорящая, что ещё говорить о детях, я не знаю.

– Покажешь?

– У меня нет её фото.

Я лгал. В какой-то степени я любил Лизу. Как друга, быть может, как сестру, которой у меня никогда не было. У меня было много приятелей, но никого из них я не мог бы назвать по-настоящему близким другом. А она всегда была рядом. Она таскала мне передачки в больницу, когда я на третьем курсе навернулся с мотоциклом и едва не умер. Она верила в меня, когда я только начинал бизнес. Именно Лиза, а не кто-то другой говорил – ты сильный, Тим, у тебя все получится.

И получилось. Ярик нашёл соцсети Миры, но никаких фото там не было. Но у нас были фотографии из официальных документов и те фото, что сделали мы. Часть на электронных носителях, часть в папке, что лежала на столе.

Но… я ещё не привык к мысли, что я отец. Мне ни с кем, даже с Лизой не хотелось делиться сокровенным. Я хотел принимать решения сам, без чужого влияния. Я хотел прочувствовать каково это.

– Результаты экспертизы есть?

– Сегодня вечером должны быть.

Снова молчим. Я закурил, Лиза тоже, кондиционер не справлялся и дым сизым облаком завис под потолком. Я снова подумал про девочку, мою дочь. Её глаза и правда похожи на дым, колдовские глаза.

– Как ты намерен поступить?

– Ещё не решил.

Лиза затушила сигарету в своем стаканчике из-под кофе, поднялась на ноги. Гостиная моего номера достаточно велика. Шаги в одну сторону, цок-цок каблуками, цок-цок в другую.

– Ты понимаешь, что Мира предала тебя дважды? Тим, ты её буквально на улице подобрал. Из нищей семьи, она могла бы ценить тебя хотя бы за заботу и материальные блага, которые ты даёшь! А она…она изменяла тебе, Тим, – Лиза замерла, посмотрела на меня сверху вниз, словно изучая, затем продолжила. – Она не достойна даже твоего мизинца. Мало того, она лгала тебе пять лет! Тим, ты мог бы стать лучшим из отцов в этом мире.

Я все ещё не знал, каково быть отцом. Может, видеоуроки, где в сети есть? Смешно.

– Я все ещё могу стать им, – с сомнением протянул я. – Да, эти четыре года уже не вернуть, но впереди…впереди тоже годы.

– Она их отравит! – горячо воскликнула Лиза. – Она настроит твою дочь против тебя! Ты готов жить с осознанием того, что твой ребёнок тебя ненавидит?

– И что ты предлагаешь?

Ещё одна сигарета, закуренная Лизой, и завеса дыма стала совсем плотной. Встал, открыл окно, впуская в комнату февральскую стужу.

– Ты должен забрать ребёнка. Этого будет достаточно. Она пусть остаётся здесь, выскочит замуж, сейчас шлюхи в моде. Нарожает ещё детей…

– Не оскорбляй мать моего ребёнка, – тихо попросил я.

Лиза отшатнулась так, словно я дал ей пощёчину.

– Ты делаешь мне больно, Тим. Я всегда была рядом. Я тянула тебя за уши из говна развода. Я этого не заслуживаю.

– Прости, – покладисто согласился я, не имея сил спорить и желания её унижать. – Как ты представляешь меня, воспитывающего ребёнка? Ещё и девочку, к тому же.

– Ты сильный, Тим, – напомнила Лиза. – Ты справишься. У тебя замечательная мать. У тебя много денег, ты дашь своей малышке лучшее будущее. И наконец, у тебя есть я.

– Дай мне время, – попросил я. – И пошли пожрем.

К тому времени, как мы выбрались поесть, Лиза немного повеселела, на бледных щеках появился румянец. В этом городе она ни разу не была и с удовольствием глядела по сторонам. Мы прошлись по центральной, пешеходной улице, и выбрали один из ресторанов. Я заказал себе пельменей, и они не разочаровали, сочные, с насыщенным вкусом, я, словно сто лет не ел вкусной еды, смаковал каждую. Лиза жевала салат, запивая его водой.

– Снова на диете?

– Скоро весна, – улыбнулась Лиза. – Скоро мои бока, кроме сотрудников офиса и тебя будет видеть весь город.

Напрашивалась на комплимент – с боками у неё все было отлично. Коротко завибрировал телефон. Я напрягся, почти все уведомления были отключены. Помедлил секунду, затем посмотрел на экран. Письмо от лаборатории.

– Результат уже есть, – сказал я внезапно охрипшим голосом.

– Ну же, – поторопила Лиза.

Подалась вперёд, словно сейчас я озвучу то, от чего зависит её дальнейшая жизнь, и недавно нагулянный румянец исчез без следа.

Я открыл письмо. Перечитал трижды. Потом ещё раз, хотя содержание понял сразу, изначально. Просто пытался свыкнуться с необратимостью того, что сейчас со мной происходит.

– У меня есть дочь, – тихо ответил я. – У меня есть дочь, Лиза.

Ничего не изменилось. Не рухнули небеса, не сотряслась земля, все так же лениво плыли пешеходы мимо панорамного окна у нашего столика. Просто теперь я знал – у меня дочь есть.

Электронное письмо не изменило ничего, вообще ничего, картина мира осталась прежней. Я прочитала его, а затем и вовсе отправила в корзину. Зачем мне нелепое знание того, что моя дочь является дочерью мужчины, от которого я её, собственно, и рожала?

Ника дала мне время. Несколько часов. Пришёл врач, послушал дыхание, заглянул в горло – все, как положено. Выписал лечение, тоже известное мне от а, до я, не первый раз болеем, наверняка не последний.

А Ника поглядывала на меня. Сначала тихонько косила светло-серыми глазами. Затем уже не стесняясь. Я знала, что в ней бурлит миллион вопросов, и рано или поздно они прорвутся наружу.

Так и случилось.

– Сколько лет ему? – спросила она, уже проснувшись после тихого часа.

К моему удивлению, мне пришлось замереть на мгновение, чтобы посчитать. Вот, что делает жизнь, когда-то любила больше себя самой, а теперь не помню, сколько ему точно лет.

– Тридцать пять, – ответила наконец. – В этом году тридцать шесть.

– Фу, – покачала головой дочка. – Старый!

Я усмехнулась, но ничего не сказала, вспомнила себя в детстве. Мне в пятнадцать тридцатилетние казались стариками, а сейчас ещё немного, и самой тридцать стукнет. Время здорово меняет восприятие.

– Он добрый?

Я могла бы солгать. Обелить бывшего мужа. Или наоборот очернить, чтобы казаться лучше на его фоне. Я решила быть честной.

– Он добр, к тем, кого он любит.

– А это как?

Я задумалась.

– Когда он любил меня, мне казалось, что нет никого его добрее и честнее. А когда…любить перестал, я мечтала о том, чтобы просто его не помнить. Слишком больно было.

И слишком сложно для маленького ребёнка, однако Ника задумалась и озадачилась.

– Скажу Толе, что мой папа не инопланетянин, – заключила она.

Вечером Тимофей не объявился. Не звонил, не писал. Я не хотела думать о нем, но то и дело возвращалась к нему мыслями. Он знает, он точно уже знает, думаю, письма пришли синхронно. Что у него на душе? Как он это переносит? И наконец, что он будет теперь делать? Последнее меня пугало больше всего.

Он так и не написал, не позвонил и не приехал. Думаю, ему было нужно свыкнуться с мыслью отцовства. Я же была просто благодарна судьбе за передышку. К тому же, к ночи у Ники снова поднялась температура, и она из ангельского дитя мигом стала нервным, капризным и плаксивым. Ещё и нос заложило, а она этого вообще не выносила.

Он позвонил утром, когда я встала, а Ника после тяжёлой и долгой ночи ещё спала. Я вышла на кухню, закрыла за собой дверь и взяла трубку.

– Вы не поехали в садик, – сказал он вместо приветствия.

– Ника болеет, – спокойно ответила я.

– Нам нужно поговорить.

Я замерла. Хорошо, что успела сама обо всем рассказать Нике. Начинается. По сути, началось давно, но сейчас он будет вторгаться в нашу жизнь, имея полное на то право. Стиснула телефонную трубку в запотевшей ладони.

– Когда?

– Сейчас.

– Я не могу оставить Нику. Она спит, ночью температурила…

Сейчас он скажет, я войду к вам, и обрушит на больную капризную Нику всю свою диктаторскую мощь.

– Выйди в подъезд на несколько минут.

Выдохнула. Надела тапки, накинула пушистый халат. Когда вышла, Бессонов уже был в подъезде – сидел на бетонных ступенях и курил.

– Ты украла у меня более четырёх лет отцовства, – сказал он затягиваясь.

– А ты у меня счастье, – пожала плечами я.

Посмотрел на меня исподлобья. Вид уставший, но мне нисколько его не жаль. Мне даже себя не жаль, я тоже устала.

– Снова будешь говорить, что не изменяла мне?

– Бессонов, – вздохнула я. – Всё, что я буду тебе говорить, будет касаться только моей дочери.

– Нашей, – поправил он.

Меня плохо держат ноги, хочется сесть, но не на ступеньку же, рядом с ним. Прислонилась спиной к стене. Этажом ниже приоткрыто окно, по голым ногам тянет сквозняком.

– Какого хера ты припёрлась в этот город, – зло бросил он. – Кому что хотела доказать? У тебя была своя квартира дома!

– У меня не было ни черта. Квартира бабули была приватизирована на дядю, когда умерла мама, мне сказали, у тебя и так муж богатый, квартиру продали.

– Я не знал.

– Да ты ничего не знаешь, Тимофей.

Пачка сигарет лежала рядом на ступенях, зажигалка тоже. Я наклонилась, взяла одну сигарету, закурила. Заслужила неодобрительный взгляд, но мне плевать. Меня беспокоит только счастье и будущее моей дочери. Я не пытаюсь казаться хорошей, это давно прошло.

– Ты уже сказала ей?

– Да.

– А…она что?

– Испытывает любопытство.

А чего он ещё ждал? Что кровь родная заиграет и все? Такое бывает только в народных былинах и сказаниях. В реальности любовь зачастую надо заслуживать.

– Я дам вам несколько дней, пусть поправится.

– Нижайше благодарю, – ответила я.

А потом отвесила самый настоящий поклон. Этого не стоило делать, тут же поняла я. Не все шутки к месту. Не всегда стоит дёргать тигра за усы.

Бессонов метнулся ко мне одним неуловимым движением, навалился своим телом прижимая к стене. Ничего эротического не было, ни капли. Скорее желание придушить. Обхватил мое лицо пальцами, сминая щеки, приблизился заглянул в глаза.

– Я заставляю себя быть терпеливым, Мира. Блять, не провоцируй! Ты буквально украла у меня ребёнка. И знаешь, будет справедливо, если я просто заберу у тебя её. И ты не сможешь мне противостоять.

– Ты так не сделаешь, – собрала я всю себя, чтобы не впасть в панику.

Я сильная. Не нужно гнуться. Не сейчас. Он словно испытывает меня. Смотрит, на что я способна. Иначе он бы просто ворвался в квартиру и забрал её. И он прав – противостоять я бы не смогла.

– Я заберу Нику, – наконец сказал он. – Как только она поправится. С тобой или без тебя, решать тебе.

– Что? – не поверила я.

– Мой ребёнок будет жить рядом со мной. В моем городе. Я не собираюсь быть воскресным отцом. Я наверстаю все, чего ты меня лишила. Собирай вещи, с документами поможет мой юрист.

– А… а я?

Звучало это скорее всего очень жалко.

– Ты можешь поехать с ней. Если хочешь. Выбирай, что тебе важнее, твоя дочь или твой старый любовник.

Отпустил меня, звук удаляющихся вниз шагов по лестнице. Ушёл. На лице все ещё огнем горят его пальцы. Сигарета, дотлевая, жжёт кожу, но боли я даже не чувствую, отбрасываю на пол, затаптываю.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, затем с обречённым вздохом подбираю оба окурка, и свой, и Тимофея, несу в квартиру, чтобы выбросить в мусор.

Мы стояли в аэропорту. Слишком часто я бываю в аэропорту этого города, кто бы мог раньше подумать.

– Тим, – жалостливо попросила Лиза.

– Всё будет хорошо, – ответил я.

– Но…

– Давай без но, пожалуйста. Я все решу сам. Я понимаю, что ты за меня волнуешься, но это касается лишь меня одного.

– И Миры, – едко добавила она.

– Ты права, и Миры тоже.

Уходя, она обернулась несколько раз. Я думал о ней, только в другом ключе. Вчера вернулся в отель, её не было. Естественно, я никого не оставлял за ней присматривать. Сразу позвонил человеку, который ненавязчиво отслеживал Миру.

– Лиза может появиться, – сказал я. – Не подпускай её к Мире.

Я допускал, что в своём желании окружить меня гиперопекой она могла пойти и к Мире. Но она пошла не туда, и трубку не брала. Вернулась только часа через три.

– Где была?

– Гуляла.

Она лгала. Не только она меня изучила за годы знакомства. Я тоже неплохо её знал. На бледных щеках гулял нервный румянец, у Лизы явно был неприятный разговор. Где её здесь, в чужом городе, черти носили?

Я стоял в аэропорту до тех пор, пока не взлетел самолёт, словно опасался, что Лиза вернётся, и мне придётся разрываться между нею и Мирой с ребёнком. Не вернулась.

Сегодня был день икс. Сегодня я шёл, подумать только, знакомиться со своим ребёнком. Температуры у Ники уже не было, но слабость не прошла, поэтому говорить мы будем на их территории. Это мне не нравилось, но и откладывать встречу я не хотел. Скоро вылет. Скоро я вернусь в этот аэропорт, чтобы забрать своего ребёнка домой.

По пути я заехал в торговый центр и купил куклу. Самую красивую, что увидел. Небольшой букет цветов, ещё торт в небольшой, но судя по отзывам, хорошей пекарне.

Я волновался. Даже в юношестве перед свиданиями не волновался так. Да, девочку я видел, но она была напугана, плакала, и причем напугал её я. Нужно дать понять ребёнку, что я не монстр.

Снова курил на лестничной площадке. А затем – зажевал жвачку, я не хотел, чтобы малышка думала обо мне плохое. Перед дверью замер на долгую минуту. Затем позвонил.

Мира открыла сразу. На ней домашнее платье, неброское бежевое, в белый маленький цветочек. Треугольный вырез приоткрывает ключицы и немного ложбинку груди. Волосы заплетены в косу.

Красивая, черт.

– Проходи, – сказала она и посторонилась.

Девочка выскочила из комнаты. Голубая футболка со слоником спереди, полосатые лосины, босые ноги. Белоснежные косички с розовыми бантиками, очки с толстыми стёклами. Смотрит на меня с любопытством, но без страха.

– Это тебе, – неловко сказал я, и протянул ей цветы и куклу.

Торт поставил на тумбу у двери.

– Цветы надо подарить маме, – сурово заметила девочка.

Я чуть было не покраснел, честное слово. Сунул букет Мире, она покачала головой и понесла его на кухню. Куклу девочка взяла и рассмотрела со всех сторон. Игрушечное лицо смотрела, приблизив к своему, похоже, она очень плохо видит.

– Ты знаешь, кто я?

– Мой папа, – пожала плечами малышка.

Пошла на кухню, я за ней. Тут все скромно. Крошечная, квадратов на шесть кухонька. Холодильник дребезжит. Кухонный гарнитур знавал лучшие времена. На столе мой торт. Чайник закипает.

– Садись, – кивнула Мира на стул.

– Сначала помой руки, – подала голос девочка.

Помыл руки в тесной ванне, заставленной сотней различных бутылочек, затем послушно уселся. Чувствовал я себя престранно. Мира максимально от меня отгородилась, словно не испытывала никаких эмоций и являлась беспристрастным наблюдателем. А девочка смотрела на меня так, словно сейчас мне предстоит самое жёсткое собеседование в моей жизни и проводить его будет она.

– Разве так бывает, чтобы папа не знал, кто его ребёнок? – спросила она вдруг.

Черт, разве дети в четыре года вообще должны задавать такие вопросы?

– Я не знал, – развёл руками я.

– Это плохо, – покачала головой она.

Мира разлила чай. Дочке долила молоко и добавила немного мёда. Затем размешала и попробовала – не горячо. Незатейливое действие, но оно меня заворожило. Мне было очень интересно, какая она мать.

– Кушай торт, – сказала Мира дочке.

На меня не смотрела, словно меня нет здесь. А Ника смотрела то на неё, то на меня.

– Значит ты глупый, – снова ошарашила Ника.

– Это тоже плохо?

– Конечно!

И всплеснула маленькими руками, словно сплетница старушка на лавочке у подъезда. Руки у неё тоже совсем были белыми, венки просвечивают, и кажется, что девочка фарфоровая. Невероятно, нестандартно красивый ребёнок, даже не верится, что я имею к ней отношение.

– Что ещё тебе интересно обо мне? – спросил я.

– Ты не инопланетянин.

Я поперхнулся чаем и закашлялся. Папы лётчики да, такими баснями матери одиночки кормят своих детей, но инопланетные папы?

– Это хорошо? – осторожно спросил я.

– Да, – кивнула она, и наклонившись вперёд, откусила от куска.

На носу остался мазок крема и у меня вдруг защипало в носу, засвербело в глазах, случилось невероятное – мне, глядя на эту малышку испачканную кремом, захотелось плакать.

Плакать я не буду. Вместе с этими эмоциями вновь поднялась злость на Миру – сколького она меня лишила!

Ника сделала несколько глотков чая, спрыгнула на пол и убежала в комнату, волоча за собой коробку с куклой. Мы с Мирой остались одни. Она явно не настраивала против меня ребёнка. Пока. Но злость было не унять, она требовала выхода.

– Ты едешь с нами? – спросил я. – Или воспользуешься свободой и воссоединишься с любовью всей своей жизни?

– Я еду со своим ребёнком, – спокойно ответила она, не глядя на меня. – Ты доел?

Из комнаты раздавался шелест обертки, Ника распаковывала куклу. Женщина, которую я когда-то любил больше жизни, молча стояла рядом и смотрела куда-то сквозь меня. Не дождавшись ответа, забрала у меня тарелку с тортом и буквально выбросила её в мойку.

Теть Надя допивала уже третью чашку чая, что она умела мастерски, так это пить чай. Непременно вприкуску с вареньем, которое сама к нам и приносила.

– Нечего печалиться, – вдруг сказала она. – Тебя что тут держит?

– Ничего, – признала я. – Меня ничего не держит. Вот у Ники здесь жизнь…

У меня ничего не было. Ни кола, ни двора, теперь даже работы. А у Ники – друзья. Опять же, хороший врач, надо будет обсудить это с Тимофеем. Я же даже не печалилась, словно выгорела, просто механически собирала вещи. И стоило признать, вещи мои тоже барахло, все можно бросить…

– Она привыкнет. А отец у ребёнка должен быть, пусть он на бандита и похож. Зато дочка твоя, как сыр в масле кататься будет.

Этого я тоже боялась. Того, что Тимофей засыплет мою дочь материальными благами и она решит – папа лучше. А мама так ничего и не добилась.

А Теть Надя человек старого воспитания. По её меркам семья должна быть полной, за мужика надо было держаться, каким бы он не был. Бьёт, значит любит. По бабам ходит, так такая у них порода. Пьёт? А кто не пьёт?

Тимофей не бил, не страдал зависимостью к алкоголю, и даже по бабам не ходил, не был замечен, по крайней мере, за время нашего короткого брака. По меркам тёти Нади он был идеален.

Я на неё не обижалась. Она единственная в этом городе, по кому буду скучать. Сдала квартиру маме одиночке, не приставала с проверками, такое у меня бывало, полюбила Нику, да и нянчилась с нею…

– По вам скучать буду, – неожиданно для самой себя всхлипнула я.

– Вот ещё слезы лить, – рассердилась старушка. – Будет тебе, никто же не умер…

Ника толком не понимала. Я думаю, осознание навалится на неё уже после переезда. Когда поймёт, что не будет больше подружек, тёти Нади, Толи противного и то не будет больше, все они останутся здесь. Пока же она с увлечением помогала собирать вещи.

Жизнь снова делилась на до и после. До мы с Никой были счастливы вдвоём. И это до кончается сейчас, в однокомнатной квартире, которая заставлена сумками и коробками.

– Игрушки возьмём все, – командовала она.

– А как увезем?

– В багажнике!

Так и решили – поедем на машине. Во впервые мне жалко было бросать здесь свою верную подружку, она так сильно меня выручала, пусть и дешёвая. Мы собирали вещи, старье безжалостно отбраковывали и выбрасывали. Смешно, но с каждым рейсом к мусорному баку я словно выкидывала и часть себя.

Мне было не грустно. Мне было никак, словно я закончилась.

В один из последних дней мы зашли в садик. Документы мы оттуда уже забрали. В коридоре, стены которого были разрисованы зверушками, мне буквально стало тяжело дышать. Прислонилась к стене, простояла минуту.

– Мама, все хорошо?

– Да, детка, – отозвалась я.

Просто у меня забирают мою жизнь.

Прошли в группу. Тихий час уже был позади, дети играли, при виде Ники бросились к ней сразу, у меня снова внутри, в самой грудной клетке что-то скрутило. Вдох, выдох.

У меня в руках большой бумажный пакет. В нем несколько красиво запакованных сладких подарков, в каждом ещё маленькая игрушка. Каждому малышу. Пусть они помнят Нику, несмотря на то, что детская память так избирательна.

Вышли на мороз, дышать стало легче.

– Мама, у меня будет новый садик?

– Непременно будет.

После этого обмена короткими фразами долго молчали. Я повернула к дому Мишки, но не доехав, остановилась. Я не знала, что ему сказать. Но полагаю, догадываюсь, что услышу. Он скажет, я же говорил. Он скажет, я знал, что так будет.

От этого нисколько не легче, как и от любви его, ненужной такой.

У подъезда нас ждал Тимофей, неожиданно.

– У вас все готово? – тихо спросил он.

– Почти, – ответила я.

– Вылет послезавтра. Билеты купил.

Ника внимательно смотрела на него сижу вверх. Она не боялась его, но опять же думаю не понимала всего, что происходит, и на откровенное сближение идти не спешила. Она просто приняла то, что он есть, и все.

– Мы поедем на моей машине.

– На этой? – показал он пальцем на мою машину. – На этой машине ты поедешь по трассе междугородней?

– Да. У меня есть такой опыт вождения. Мы с Никой дважды ездили так путешествовать.

Путешествовать громко сказано, раз мы ездили в санаторий для плоховидящих детей, расстояние было достаточно солидным, и ещё раз катались в соседний город. Но водила я достаточно уверенно.

– Зимой?

– Да.

Глубоко вдохнул. Видимо, призывает себя к терпению, бедный.

– Вы полетите на самолёте. Как и я.

– Нет, – я говорю предельно спокойно. – Ты лишаешь меня моей жизни, какой бы ущербной она тебе не казалась. Ты забираешь у меня все, Бессонов. Но здесь я тебе не уступлю.

– Мира!

Стоим друг на против друга. Смешно, но в прошлой жизни мы практически не ссорились. У нас все получалось делать дружно и вместе, а любовь сглаживала все острые углы. А теперь, пять лет спустя, словно добираем все эти ссоры.

Напряжение растёт.

– Мы поедем на своей машине, – вдруг сказала Ника. – Она наша, и мы что хотим, то и делаем.

За руку меня взяла и повела в подъезд, Тимофей остался стоять на улице и смотреть нам вслед. Уже дома, после ужина Ника вскочила, и побежала вдруг в прихожую, начала надевать куртку.

– Ты чего? – удивилась я.

– Давай все скорее отнесем в машину.

Словно боялась потерять либо нашу смешную независимость, хоть какое-то право выбора, либо лишиться того, что я записала в барахло, но для неё все оно дорого.

И мы добрый час носили вниз сумки, тщательно запихивали их в багажник, утрамбовывали, чтобы точно влезло. Часть осела на заднем сиденье, рядом с детским креслом, на пассажирском спереди тоже стояла сумка, и внизу на полу пару пакетов… потом стояли и удовлетворенно смотрели на дело рук своих, а я печально думала – вся моя жизнь влезла в эту маленькую машину.

Но главное, что рядом будет Ника. Если она будет рядом, я смогу все. В квартире стало совсем пусто, мы почти все либо выбросили, либо увозим, либо продали. И теперь она, прежде такая тесная, казалась удивительно просторной и большой.

– Всё будет хорошо, мама, – подбодрила меня дочка.

– Да, – кивнула я.

Но сама я в это не верила.

Мишка приехал сам, и это было правильно, я знала, что с ним нужно прощаться, только не находила в себе сил.

– Всё? – спросил он входя.

– Всё, – кивнула я.

Квартира пуста. В ней лишь самое необходимое, завтра уже уезжаем. Доедаем последние продукты из холодильника и смотрим мультики, вот, как мы проводим наши последние сутки свободы.

– Ты считаешь, что правильно поступила?

Я не хотела обвинений от него. Я не хотела оправдываться перед ним. Поразительно, но время и прожитые годы сделали меня ужасной эгоисткой.

– Я все делаю правильно. Я рассчитываю свои силы. Зло неизбежно, как бы патетически это не звучало. Я пять лет пряталась, но неизбежность меня догнала. Мне придётся быть гибкой.

– Где вы там будете жить?

– Тимофей сказал, что обо всем позаботился.

– Шикарно. Ты для того, училась самостоятельности, чтобы сейчас во всем полагаться на бывшего мужа?

– Я делаю так, как считаю нужным.

Молчим. Ника спит в комнате, последний тихий час в этой квартире. Завтра утром мы уезжаем.

– А жить ты там на что будешь? Тоже на его деньги?

– Устроюсь на работу, – упрямо ответила я.

Он покачал головой. В его глазах – жалость. Похожая на ту, что я видела в нем четыре года назад. Он приехал сюда, ко мне, хотя я не звала его. Мы с Никой живём в коммуналке. Ника белоснежная, но верещала так громко, что становилась практически красной. Нас не любили соседи. Я не любила тараканов. Я плакала от бессилия, пыталась уговорить себя держаться. Выдержала тогда, не сломаюсь и сейчас.

– А операция Ники?

– Тимофей…

– Тимофей, блять! – закричал Мишка. – Тимофей! Тимофей!

Я встала и закрыла дверь – не хватало воплями разбудить ребёнка, у неё и так в жизни творится полная неразбериха.

– Да, Тимофей, – согласилась я. – Именно от него я родила ребёнка. Этого факта не отменить. Я люблю Нику, я не готова её терять. Бессонов зол на меня, я не собираюсь его провоцировать. Раньше я любила его без оглядки, сейчас я понимаю, что толком его не знаю. Но я узнаю. Я сделаю все, чтобы моя дочь была счастлива. Спасибо тебе, Миш, но я не считаю, что ты имеешь право на меня давить и тем более кричать.

Он ушёл молча, прощание вышло так себе. Ника не проснулась, и на этом спасибо. К вечеру наша еда все же закончилась, и мы заказали пиццу. Сидели на кровати, я, Ника, посередине коробка с пиццей, по телевизору очередной мультик.

– Ты грустишь, – сказала Ника.

– Это правда, – не стала лгать я. – Я боюсь перемен, крошка. Но пока мы с тобой рядом, я буду идти вперёд. Я сильная, малыш.

– Это хорошо, – кивнула малышка.

Я сбегала за пачкой сигарет, и ночью сидела на кухне, куря одну за одной. В открытое окно залетал ветер, терял снежинки, которые медленно таяли в тепле комнаты, собираясь лужицей на подоконнике и на полу под батареей.

Тимофей был прав, нам стоило лететь на самолёте. Но это чёртово упрямство, которое сложно переломить.

– Ты не будешь упрямой, – сказала я себе. – У тебя дочь, ты не можешь себе этого позволить. Ты будешь сильной, умной и смелой.

Пошла спать, ибо глупо сидеть в ночь, когда тебе весь день ехать. Умные женщины так не поступают. Слушала в темноте дыхание Ники, неосознанно начинала дышать в такт. Я буду скучать по тебе, моя чужая квартирка. Буду скучать по жизни, в которой ни от кого, кроме от себя не зависишь.

Ника выспалась и скакала козочкой. Я ей завидовала. Все, что происходило, она воспринимала, как приключение, в силу возраста. Ей её терпелось пуститься в путь, с трудом уговорила её съесть кусок пиццы. Заглянула ещё раз во все шкафы, вдруг забыла что-то важное. Мы вышли и я в последний раз закрыла за нами дверь.

– Скорее в путешествие! – позвала я, и Ника с топотом понеслась вниз по ступеням.

Дорога была долгой. Ника раз пять уснула. Просыпалась, прижималась носом к стеклу, ей было интересно все, что снаружи. Очки потели, она злилась, сердито протирала их платочком и снова утыкалась в окно.

За ним – снег. Иногда тёмные шапки лесов. Проезжали большую реку, Ника этого даже не поняла – все заснежено. Три раза останавливались перекусить. Пару раз размяли ноги в придорожных городках. Ника каталась на качели, а я курила стыдливо прячась за стволом берёзы.

Надо завязывать с сигаретами.

Знакомые места потянулись к вечеру, который по зимнему был ранним и тёмным. Я даже обиделась – выросла в этом городе, а подъезжая ничего и не увижу. Я не скучала по прежней жизни, но многое в ней невольно вызывало ностальгию.

– Здесь лагерь детский, – улыбнулась я. – Я здесь три года летом отдыхала. Значит до города не больше пары часов.

– Лагерь? – не поняла Ника.

– Это как санаторий для детей, куда мы ездили, только без мам.

– Без мам скучно, – скривилась Ника.

За окном стало совсем темно, и я была вынуждена дать Нике телефон. Телефона мы избегали всеми возможными способами, слишком большая нагрузка на глаза, но сейчас она устала и томилась бездельем. Она не ожидала, что наша долгая дорога будет настолько долгой.

На подъезде к городу Ника снова уснула. Я поставила машину на парковке у придорожного магазинчик, вышла и достала сигарету. Закурить получилось с третьей попытки – руки дрожат. Затянулась полной грудью, и как будто немного легче стало. Набрала номер бывшего мужа.

– Мы подъезжаем, – сказала я сухим голосом.

Я буквально проталкивала каждое слово через пересохшее горло.

– Знаю. За вами следует машина сопровождения. Бросала бы ты курить, Мира.

Маленькая красная машинка в кортеже сопровождения выглядела до странного нелепо. К той машине, что провожала их всю дорогу, прибавилось ещё три, и теперь они почётно вели малолитражку через город.

Я был в головной машине. Не считая звонка. с Мирой мы больше не перебросились и парой слов. Перед нами поднялся шлагбаум, из кабинки охраны вышел мужчина и проводил кортеж задумчивым взглядом.

Уже на парковке вышел из своей машины и пошёл на встречу у Мире.

– Здравствуй, – нейтрально поздоровался я.

– Здравствуй, – отозвалась она. – Ника спит.

Небольшой салон был почти полностью забит коробками и сумками. Сзади оставалось лишь место для детского кресла, и в нем спала девочка. В приглушенном свете подземной парковке она казалась чем-то неземным, совершенно не материальным. Белая, почти, как снег. Глаза закрыты. Так и хочется проверить, дышит ли она, и охватывает какой-то первобытный северный страх.

– Я отнесу её, – говорю я.

Я касался её только мельком – когда передавал подарки, и сейчас волнуюсь. Наклоняюсь над креслом и вдруг понимаю, что не знаю, как ребёнка отстегнуть, просто никогда не имел с эти дела. Ника отстраняет меня, пара лёгких движений и все. Малышка шевелится во сне, но не просыпается.

Беру её на руки. Вдруг посещает нелепая мысль – ребёнку надо придерживать голову. Наверняка, об этом стоило заботиться года четыре назад, но малышка спит и я держу её максимально бережно. Несу. Она кажется до странного лёгкой и тяжёлой одновременно. Я вижу её лицо так близко. Под белой кожей развилки венок. Веки трепещут во сне. Теперь я вижу каждую белоснежную ресничку. Губы – едва розовые. Волосы аккуратно заплетены в косички, но короткие волоски по линии роста упрямо лезут из причёски, падают на лоб и виски.

– Куда мы идём? – наконец спрашивает Мира.

– Ко мне, – отвечаю я.

– Куда… к тебе? – замирает, как вкопанная. – Ты же сказал, что все решишь!

Я её глазах страх. Она хочет сбежать, понимаю я. Прямо сейчас развернуться и бежать. Но то, что у меня в руках, гораздо сильнее любого магнита. Она смогла оставить родной город, меня в нем, бросила все пять лет назад и ушла. А малышку у меня на руках бросить не может. Я чувствую себя так, словно держу ребёнка в заложниках, а Мире наверняка кажется, что она в ловушке.

– Обсудим наверху, – отвечаю я.

Лифт поднимает нас наверх. Люди из охраны удаляются, открыв передо мной, несущим ребёнка, дверь.

– Её нужно положить? – спрашиваю я.

За эти дни я прочёл много статей в интернете о детях. О новорождённых, чтобы понять, что я пропустил. О таких вот будущих пятилетках, чтобы знать, что мне предстоит. Но я все равно катастрофически не готов.

– Да.

Иду в комнату, которую выделил для ребёнка. Опускаю малышку на кровать. Мира стягивает с неё тёплую одежду, оставляя в футболке и колготках. Ника в её руках, как безвольная, спящая кукла.

– Теперь поговорим, – решает Мира.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

В этой квартире она первый раз, и несмотря на размеры моего жилья Мира безошибочным женским чутьем определяет где кухня и направляется туда. Садится на стул. Смотрит на меня и ждёт.

В просторной и почти стерильно белой кухне Мира кажется такой хрупкой. Кажется, её так легко сломать. С ней можно делать, что угодно. Но я уверен, что это не так. И что её гибкость и готовность к компромиссам – лишь тактика. Новая Мира прячет в себе много сюрпризов.

– Я иду тебе навстречу, – спокойно говорит она, – потому что понимаю, неизбежность перемен. Понимаю, что если ты нарисовался, тебя не стереть. Я не хочу травмировать свою дочь, пусть и считаю, что ты не имеешь на неё никаких моральных прав. Но я уверена, что если мы будем судиться, законодательство встанет на твою сторону. Поэтому я здесь. Но…

Замирает, словно подыскивая слова.

– Но? – подталкиваю я.

– Но я не собираюсь играть с тобой в семью. Ты отец Нике, пусть и чисто биологический. Ты настоял на нашем переезде. Я иду путем минимального сопротивления, я не настраиваю дочь против тебя. Но Тимофей, я не буду с тобой жить.

– Ты думаешь я хочу с тобой жить? – усмехнулся я. – Ты преувеличивать свою ценность. Мне интересен и важен лишь ребёнок.

Встал, включил кофемашину, и в тишине, что висит в комнате, слышно, как тихо гудит аппарат. Подал чашку Мире, сел напротив.

– И что мы будем делать?

– Я купил квартиру.

Она вскинула на меня взгляд полный ярости.

– Мне не нужны твои подачки!

– Я купил квартиру не тебе, я купил её своей дочери. В съёмных клоповниках она жить не будет. В данный момент идёт подготовка квартиры, через несколько дней сможет заехать.

Плечи Миры поникли так, словно на них вся тяжесть этого мира.

– Я не знаю, что делать, – тихо сказала она.

– Для начала, поспи. Твоя комната напротив детской.

Она ушла, я сидел и прислушивался к её шагам. К себе не пошла – решила переночевать с дочерью.

Я думала не усну, в этой чужой квартире, которая пахла по-чужому и вообще была другим миром. Меня не пугала её роскошь, Тимофей и пять лет назад был богат. Я просто хотела домой в свою маленькую квартирку.

Но и плакать я не захотела и не стала, словно лимит слез был исчерпан. Хватит жалеть себя, пора как-то выкарабкиваться. И я – уснула. Целый день за рулём меня вымотал, я спала долго и без сновидений, а проснулась от слез Ники.

Кровать была широкой, очень. Ника откатилась чуть в сторону, дезориентированная чужими запахами, чужой постелью, не нашла очков на привычном месте ввиду отсутствия его и рыдала навзрыд. У меня зашлось сердце.

Дверь распахнулась и в комнату влетел Тимофей.

– Что случилось? – взволнованно спросил он.

– Мама рядом, – коснулась я дочки. Повернулась к Тимофею, – Она не видит, очки у нас дома лежат всегда на одном месте.

Он растерянно замер, я притянула Нику к себе и усадила на колени, она уткнулась в меня, в такую тёплую и знакомую ей наощупь, и даже пряди моих волос обхватила пальчиками, уцепилась, как в глубоком детстве.

А я сижу растерянно и понимаю, что просто не помню, куда убрала очки, такой убитой вчера была.

– Мама, – всхлипнула Ника. – Я хочу домой.

– Я тоже, детка… – Озираюсь. На тумбе нет. Прошу Тимофея, – посмотри в полочках.

Его движения прерывисты, он нервничает. Все отделения тумбы пусты. Моя сумка у двери тоже. У нас есть запасные, но они где-то в машине. Наконец Тимофей наклоняется, и выуживает наши очки… из-под кровати.

– Спасибо, – сухо отвечаю я. Протираю стекла прямо своей футболкой, надеваю их на дочку. – Так лучше, милая?

Она кивает. Глаза её красные и заплаканные, щеки горят огнём. Смотрит на Тимофея так, словно это он спрятал её очки. Затем отворачивается и снова утыкается лицом в меня.

– Я приготовлю завтрак, – кивает Тимофей.

Мы умываемся. В ванной есть новые запаянные в пластик щётки, но Ника хочет свою, я ищу в рюкзаке. Чистит зубы и всхлипывает, не в силах успокоиться. Стоит рядом, пока умываюсь я. Не отходит ни на шаг. Я сижу на унитазе – она стоит за дверью. Словно ей снова годик и потерять маму из поля зрения даже на пять минут это драма и трагедия.

Из комнаты выходит только держа меня за руку. Садится рядом со мной. Толком не ест, ковыряет в тарелке с кашей, сваренной Тимофеем. Меня это не беспокоит, она не ест по утрам, но Тимофей снова встревожен.

– Я не осознавал, – говорит он тихо. – Насколько все серьёзно.

– Ну, теперь осознаешь. А наша операция под вопросом.

– Сегодня же найду лучшего хирурга в городе.

Я ем молча. Пусть ищет. Я зла на него и сейчас, но моя злость измучена и скупа на эмоции. Она живёт во мне фоном и кажется, что была всегда. Тарелки ставлю в мойку, пусть сам разбирается, наверняка есть горничная.

– Девушка придёт в час, – подтверждает он мои слова. – Она готовит и совершает минимум уборки. Раз в неделю на полную уборку приходит клининг.

– Меня это не касается, – пожимаю плечами я. – Мне не нужна обслуга. Если я не съеду отсюда до конца недели, я открою сайт аренды и найду себе клоповник.

Мужские глаза вспыхивают злостью, но рядом Ника и он сдерживает себя. Садится перед ней на корточки.

– Я поеду на работу, – говорит он, а Ника молчит. – Ты можешь пойти гулять. Можешь посмотреть все комнаты. Можешь делать что угодно. Всё, что захочешь.

– Я хочу домой, – тихо просит Ника.

И всемогущий Тимофей понимает, что он не может ребёнку дать желаемого. Я бы позлорадствовала, но я слишком устала для этого. Кажется, даже жить устала и просто дыхание требует от меня неимоверных усилий.

– Чувствуйте себя, как дома, – наконец отвечает он.

На Нику смотрит удивлённо. Ещё недавно она была живым ребёнком. Она смело говорила с ним. Много смеялась. А теперь держит меня за руку и не отходит от меня ни на шаг.

Он уходит, а мы остаёмся в его огромной квартире. Сидим в комнате, Ника не хочет обследовать квартиру. Иногда она подходит к большому окну и смотрит сверху на незнакомый город. А потом бежит к кровати, словно он её пугает.

Её пугают и звуки уборки и готовки, которые доносятся, когда в полуденное время приходит женщина, здесь работающая. Она даже вздрагивает, и сердце моё болит. Теперь ей не кажется приключением все, что происходит. Навалилось реальность.

Она привыкнет, убеждаю себя я. Детская психика гибкая. Сотни семей с детьми переезжают. Она привыкнет.

Но мне все равно больно.

– Мне здесь не нравится, – раз за разом говорит Ника. – Я хочу домой.

– У нас будет свой дом, – отвечаю я. – Здесь. И ты его полюбишь.

Пока она мне не верит. Лезет на колени, такая маленькая, но уже ощутимо тяжёлая, а я глажу её спину и целую в белую макушку.

Уже второе утро я просыпаюсь с оглушающим пониманием того, что Мира рядом. Спит в моей квартире. Когда то, пять лет назад я вырвал её из своей жизни, сердца, почти вырвал из памяти, а теперь привёз её к себе. Сам.

Принимаю душ. Постоянно пытаюсь ловить звуки, даже сквозь шум текущей воды. Узнавать лёгкие чужие шаги, присутствие. Квартира молчит, она словно спит, но я знаю, что она притворяется.

Малышка просыпается рано. Вчера плакала, потому что не могла найти очки. Я не знаю, люблю ли я этого ребёнка, который свалился на меня так внезапно, сумею ли полюбить, но каждая слезинка, стекающая вниз по щеке, рвёт мне душу, придавливает словно бетонной плитой. Я закрываю глаза и тянусь вперёд руками. Делаю шаг вслепую. Натыкаюсь на стену. Я идиот, я пытаюсь понять, каково было этой маленькой девочке без очков.

Я готовлю завтрак. Готовить я умею, пусть и не люблю, но постоянное присутствие чужих людей в квартире напрягает, поэтому прислуга у меня приходящая, и с завтраком я справляюсь сам. Мира спит, я это знаю, просто чувствую. Разбиваю яйцо на сковородку и вдруг вспоминаю, какими замечательными бывали воскресные пробуждения раньше. Когда глаза открываешь, зная, что никуда спешить не нужно и Мира спит рядом. Её сон так сладок, слаще всего в этом мире. Помню, как в детстве, которое никогда не было богатым, любил сгущёнку. Больше всего. И мать приносила банку, я опускал в нее ложку, и она выгибалась от тяжести сладкой, густой массы.

Сколько бы не пытался есть сгущёнку во взрослой жизни, такой магии больше не было, взрыва вкуса, предвкушения. Вот утро с Мирой сладко, как те детские воспоминания.

И я обнимал её спящую, тёплую, вдыхал её запах полной грудью. Она пахла уютом и женщиной, которую я хотел. Утыкался лицом ей в шею, пускал руки в свободное плавание. Под футболку, потом ниже. Наслаждался женским теплом. Мира ерзала во сне, лягала меня ногой, чтобы не мешал досыпать, а потом все же терлась о мой пах постанывая…

От воспоминаний непрошенная эрекция. Только утром совсем другое. Не воскресное. Не сладкое. За окном холодный промозглый февраль, и от одного взгляда на улицу поневоле ежишься от холода, несмотря на тепло в квартире.

И Мира спит. Не со мной и со мной не будет. В квартире что-то падает, звук тихий, приглушенный благодаря звукоизоляции, но я знаю, что это Ника проснулась. Снова прислушиваюсь, теперь уже в тревоге – вдруг заплачет. Не выдерживаю и иду к комнате. Тихонько стучу. Затем приоткрываю дверь, хоть и понимаю, что это вторжение в личное пространство. Я беспокоюсь за ребёнка.

Мира спит. Я вижу только сбившееся одеяло и отброшенную в сторону тонкую руку. Девочка сидит на краю постели, свесив ноги вниз. Она в очках, их возможное отсутствие меня беспокоило.

– Доброе утро, – говорю я.

– Доброе, – кивает она.

– Я готовлю завтрак. Пойдём поедим?

Она смотрит на меня немного затравленно. Потом на Миру.

– Мама спит, я тут посижу и подожду.

Я хочу сказать, что меня не стоит бояться. Я не обижу. Но я не знаю, как убедить в этом ребёнка, которому нет пяти лет. Я не знаю, как сказать ей, что я не желаю ей зла. Что с финансовым обеспечением я справлюсь лучше, чем её мать. Что теперь операцию ей сделает лучший в стране, а быть может и в мире хирург. Она никогда не будет знать теперь, что такой жить в съёмной квартире. Она сможет летать на каникулы в Европу и учиться в лучших школах.

Я молчу, потому что мне кажется, ничего из этого для четырехлетнего ребёнка не имеет значения.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Я буду на кухне.

Мира с ребёнком приходит минут через двадцать. Свою яичницу я уже съел и успел приготовить им новую, чтобы не остыла. Девочки только умыты, пахнут свежестью, и зубной пастой.

– Я не хочу, чтобы ты считал, что я у тебя что-то требую, – начала Мира. – Но я бы хотела видеть квартиру. Мне нужны гарантии того, что я не буду жить с тобой.

Ника откладывает вилку и внимательно слушает мать, и меня злит, что мы ведём такие важные разговоры при ребёнке. Уж что я точно знаю про детей, так то, что они впитывают информацию, как губка. Я не хочу, чтобы девочка считала меня монстром.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Доедайте и идём.

– Мы будем смотреть её прямо сейчас?

– Да.

Я дожидаюсь, когда они доедят, встаю, иду к дверям. Открываю дверь гардеробного шкафа, вытаскиваю тапочки, бросаю Мире. Маленьких тапочек ещё нет.

– Мы идём в тапочках?

– Да.

Отпираю дверь. Мира несёт девочку на руках. Мне бы Ника не далась, и я не чувствую сожаления по этому поводу, скорее смятение.

На каждом этаже нашего подъезда четыре квартиры. По типу советских многоэтажек, они соединены холлом по две, только раньше были тёмные узкие тамбуры. Я открываю соседнюю дверь.

– Я купил её одновременно со своей. Не хотелось соседей так рядом. Думал даже обжить, но мне своего пространства хватает. Она меньше моей, здесь всего две спальни, гостиная, кабинет. Санузлов тоже два. Кухня смежная с гостиной.

Мы стоим посреди пространства пахнущего штукатуркой и краской. Ремонт закончен, а вот мебели нет совершенно.

– Нам ни к чему такая квартира, – говорит Мира.

– Теперь не ты одна несёшь ответственность за ребёнка, и я, как отец говорю, что моя дочь в квартире меньше или хуже чем эта жить не будет.

Мира растерянно спускает дочку на пол. Пол чистый, его уже отмыли, девочка идёт вперёд, заглядывает на кухню, в остальные комнаты, Мира же стоит и смотрит на меня.

– Мы будем соседями, – констатирует она.

– Я не просил тебя делать меня отцом. Ты сама решила и не поставила меня в известность. Но факт отцовства не оспорим, и я буду участвовать в жизни ребёнка. И чем ближе вы будете, тем быстрее девочка ко мне привыкнет.

Мира качает головой, девочка же, словно чего-то испугавшись, бегом возвращается к матери.

– Мне тут не нравится, – жмется она к её ногам.

– Поставят мебель и все понравится. Сегодня придёт дизайнер, ты все с ней можешь обсудить. У неё уже есть готовые проекты, это здорово сэкономило бы время.

Мне хочется хоть каких-то эмоций, но они обе молчат. Пусть Мира разозлилась бы, топнула ногой, сделала бы хоть что-то, но в её глазах отрешенное спокойствие.

– Я не хочу, чтобы тратил на меня свои деньги.

– Раньше тебе это нравилось, – усмехаюсь я.

Но злости в её глазах нет. Только усталость. И ещё тревога за девочку, что стоит между нами. Мира настолько спокойна, что мне хочется растормошить её, вызвать хоть какие то эмоции.

– С тех пор утекло много воды.

Берет девочку на руки и идёт обратно, не глядя на меня.

Я чувствовала себя приживалкой. Содержанкой. Бедной родственницей, пущенной в дом из сострадания. Одна разница – бедным родственницам не покупали огромных квартир. Мне тоже не купили да, но из своего клоповника, как его называл Тимофей, я перееду в хоромы.

Мне бы радоваться. Ещё бы, приехала, на все готовенькое. Но я хочу обратно свою спокойную размеренную жизнь. И я больше не ношу розовых очков, как делала при нашей с Тимофеем встрече. Тогда мне едва за двадцать было, двадцать один, наивная дурочка. Теперь я смотрю на жизнь трезво и знаю, всему своя цена. Как меня заставит платить Тимофей? Телом? Лишением авторитета для моего ребёнка? Или просто будет наслаждаться моим унижением год за годом? Ни один из этих вариантов я не могла счесть подходящим. Я хотела, чтобы моя жизнь снова принадлежала мне. Мне, и маленькой Нике.

– Странное имя, – сказал Тимофей тем утром, когда показал мне квартиру.

Ника все время была со мной, не отходя ни на шаг, я с трудом узнавала в ней своего активного, любознательного ребёнка. А тут отвлеклась разглядывая цветы в горшке – живые крошечные розочки. Рассмотреть она их могла только буквально ткнувшись в них носом, от того я на некоторое время была свободна для неудобных разговоров.

– Почему? – не поняла я.

Вопроса я не поняла, но все равно напряглась. Любую инициативу Бессонова я воспринимала в штыки, только усилием воли заставляя себя быть мудрой и покладистой. Я не хотела потерять ребёнка.

– Потому что настоящее, правильное имя, это Вероника. Ника Тимофеевна звучит не серьёзно.

– Тебе мало своего авторитета? – тихо спросила я. – Ты пытаешься самоутверждаться и за счет своего ребенка? Когда я давала ей имя, тебя не было. Знаешь почему?

– Почему? – переспросил он.

– Потому, что тебе проще было заклеймить меня шлюхой и забыть. А теперь моя Ника будет Никой.

Он усмехнулся. Ника повернулась, уловив мою злость. Подошла, взяла за руку и потянула в сторону комнаты. Там мы сидели и слушали, как Бессонов собирается и уезжает. Наверное, в офис.

– Я больше не хочу, – дёрнула меня Ника. – Я думала, будет весело. Я хочу домой.

– Я тоже, милая. Ты видела, какое здесь джакузи? Пошли наберём, с кучей пузырей нальем себе сока, и залезем вдвоём, прямо в майках и трусах!

– Пойдём! – обрадовалась дочка.

Джакузи было не в нашей ванной, а общей. Мы перебазировались туда, ванная и правда была большой, поэтому набиралась достаточно медленно. Малышка отвлеклась. Она уже разделась до майки и трусиков, и мы с нею курсировали от ванной, до кухни и обратно – таскали себе всякие вкусняшки, чтобы точно восхитительно провести время.

Звук открывающегося замка застал нас в холле, как раз у дверей. Ника бросила на меня испуганный и огорченный взгляд – дядя, которой почему-то оказался её папой, вернулся, и мы не сможем наслаждаться весельем.

Но все было иначе. Дверь открылась, да, но за ней стояла девушка. Дорогое кашемировое пальто нараспашку, под ним тёплое стильное платье. Сапожки на тонких высоких каблуках. Копна волос блестящими локонами спадает на плечи голливудской волной. Идеальная кожа. Лёгкий аромат духов.

Я смотрю на неё и думаю – какого хрена, ну какого она так офигенно выглядит? Ей же тридцать шесть будет. Ника тоже смотрит на гостью, которая вошла, открыв дверь своими ключами, приоткрыв рот. Наверное, восхищается красотой, но тут не столько красота, сколько ухоженность и глянец.

А девушка смотрит на мою дочь, и от одного только её взгляда я ощетиниваюсь иголками, словно еж.

Я знала цену таким взглядам, я была мамой Ники уже пятый год. Многим даже не хватало сил добавить во взгляд сочувствия. Часто это была просто брезгливость.

– О, – с улыбкой сказала Лиза. – Ты здесь?

– Да, – кивнула я.

Если она будет сохранять нейтральность, я тоже справлюсь. Не стоит меня провоцировать.

– А это… как полагаю, твоё дитя?

И указала жестом на мою дочь. Это уже было чересчур. Я повернулась к малышке.

– Зай, иди пожалуйста, в ванную, и подготовь все. Я сейчас.

С Тимофеем она старалась не оставлять меня наедине, а Лизу, не так боялась. Она же женщина. Моя маленькая девочка ещё не знала, что зло не имеет пола. Ника кивнула и понесла все что несла, в ванную.

– Что тебе нужно? – повернулась к Лизе я.

– А тебе? Я пришла к Тиму, в это время он обычно дома. Не ожидала, что он так скоро пустит тебя обратно в свою постель.

– Лиза, я больше, чем уверена, что ты влезла в его постель, не дождавшись, когда она после меня остынет. Не моя беда, что твои прелести не удержали его надолго. Не сумела женить его на себе за пять лет, твои проблемы.

Что мне меньше всего в жизни сейчас нужно, так это обсуждать секс с Лизой. Но она не понимает. Её болезненная влюблённость в Тимофея длится годы. Я бы даже сказала – одержимость. Поэтому я била её, её же оружием.

– А как Тимофей отреагировал на то, что ты родила ему неполноценного ребёнка?

О, как я хотела броситься в драку. И плевать, что Лиза меня выше и наверняка, сильнее. Единственное, что меня удерживало, это страх, что нас увидит Ника. Она точно выйдет посмотреть, я знаю своего ребёнка. Моей нервной системе уже ничего не поможет, а вот Нику ещё можно спасти.

– Дай ключи, – протянула руку я. – В эту квартиру ты больше не войдёшь.

Лиза усмехнулась и демонстративно тряхнув связкой, засунула её в карман.

– Отбери, – улыбнулась она. – Не рассчитывай на многое, детка. Ты кончишь там же, в своей халупе, никому не нужной. Здесь ты не задержишься.

Я тоже улыбнулась. Это нелепое противостояние почему-то придало мне сил жить дальше.

– В эту квартиру ты больше не войдёшь. Проваливай.

С неё сталось бы пройти в квартиру и усесться пить кофе. Тогда пришлось бы звонить Тимофею, представляю его реакцию. Вытолкать насильно Лизу я бы не смогла. Но она все же ушла из квартиры, громко хлопнув дверью, и конечно же, не отдав ключи.

Вернулся я поздно. Было полное понимание – дома меня не ждут. И как налаживать контакт с маленькой девочкой, которая меня боялась, и которую я вынудил переехать, я не знал.

Но я ошибся. Меня ждали. В квартире тихо, но Мира сидит на кухне. Спина подчёркнуто прямая, руки сложены на груди, в глазах напряжение.

Я подумал – вот так рассерженные жены ждут мужей из загула, наверное. Или когда те дольше задержатся на работе. У нас с Мирой такого не было. Наш недолгий брак был удивительно гармоничен, я всегда с радостью спешил домой, а она с радостью ждала. До тех пор, пока все не сломалось.

А теперь похоже меня ждёт разговор, и лёгким он не будет.

– Добрый вечер, – поздоровался я. – Где малышка?

– Спит.

Я сбросил пиджак на стул, включил кофеварку.

– Ну же, – попросил я. – Давай говори. Я же вижу, что тебя распирает от желания высказаться.

– Сегодня у нас были гости.

Я подумал – чёртов Михаил. Он припёрся за ними обратно, лишая меня возможности стать отцом, как раньше лишил возможности стать мужем. Поднялась, закипела, не ревность, нет. Злость. Найду и сломаю все кости. Плевать на его отца. Хватит преследовать меня и моих…моих близких. Тех, кто мог бы стать близок мне.

– Кто?

Замер, ожидая ответа.

– Лиза.

Я чертыхнулся, но меня отпустило. Лиза с Мирой друг друга терпеть не могут, но это зло изведанное и непонятное, оно не принесёт бед.

– Что сказала?

А мне даже не позвонила Лиза, не рассказала. И зачем приехала прямо в квартиру? Мира резко вскинула голову и посмотрела мне в глаза.

– Она вошла в квартиру, отперев дверь.

– Я скажу ей, чтобы она так больше не делала.

– Нет, милый, – едко улыбнулась она. – Ты заберёшь у неё ключи. Хотя возможно, она сделала уже сотню дубликатов. Ты поменяешь замки. Завтра же.

Я нахмурился.

– Как ты себе это представляешь? Она мой друг. Ничего плохого она вам с Никой не сделает, поверь.

– Ты завтра же поменяешь замки.

– А если нет? Это шантаж? Не вмешивай меня в бабские разборки. Вам нечего делить.

Мира встала. Она была меньше меня ростом, но теперь, наверное, чувствует себя увереннее, глядя в глаза не снизу вверх.

– Это не шантаж, Тимочка. Это просьба обеспечить безопасность твоему ребёнку. Нике пять лет, и она беспомощная. Ей страшно. И если ты хочешь стать ей настоящим отцом, ты должен начать думать о её безопасности прямо сейчас. Ключи от этой квартиры должны быть только у меня и тебя.

Повернулась спиной. Узкая, тонкая, но футболка с шортами подчёркивают все выпуклости фигуры. Ни к месту подумал о том, что совсем недавно, несколько недель назад я трогал её всю, всю пробовал на вкус.

– То есть, если я не поменяю замок, я плохой отец?

– Именно.

– Занимательная арифметика.

– Спокойной ночи, милый.

Засыпая, думал, как быть. Казалось, что Мира хочет меня прогнуть. Если честно, то уступать не хотелось. Не из-за Лизы, я и забыл, что у неё вообще ключи есть. И зачем припёрлась? Явная провокация, нужно будет поговорить с ней.

Уступать не хотелось, чтобы Мира не сделала один простой вывод – она может вынудить меня сделать что угодно.

Потом мысли перешли к девочке, которую я и не видел этим вечером. Биологически она моя дочь. Как сделать так, чтобы она считала меня настоящим отцом, а не непонятным дядькой, который увёз её из дома и держит в плену? Сходить, может, с ней куда-нибудь. Куда водят детей? В цирк? Я с детства цирк не люблю, как вспомню этих замученных медведей…

Определённого решения я не принял. Утром меня снова ждал сюрприз. Мира уже сидит на кухне, ожидая меня, обычно она старалась встать позже, чтобы со мной не сталкиваться. На ней футболка и шорты, я отвожу взгляд от голых коленок.

– Тимофей, – говорит Мира. Она явно выспалась и лучится свежестью. – Я же имею право не любить кого-то?

– Да, – признаю я.

– И я понимаю, что ты обожаешь свою Лизу, и мне плевать. Но я её не люблю. Я не хочу, чтобы она оказывала влияние на мою дочь. Я имею право на это.

– И?

– Тимофей, – вдруг понижает голос Мира. – Пожалуйста…

И смотрит на меня распахнув глаза. Это, блядь, обезоруживает. Так – нечестно, хотя кто говорил, что мы будем играть честно?

– Мира, – предупреждаю я.

– Давай торговаться, – вдруг просит она.

Мои мысли сразу потекли не в том направлении. Чтобы она могла мне предложить? Себя… больше у неё ничего нет. На эти грабли я больше не наступлю, этого не будет. И не стоит думать о том, какая шелковистая у неё кожа на бёдрах, как сладко и горячо внутри, как хрипло она стонет… Черт.

Открыл дверцу холодильника, спрятавшись за ней вместе со своей ненужной в этот момент совершенно эрекцией. Взял с полки йогурт, никогда не читал, что на них написано, вот и ознакомлюсь, жаль только смысл слов не угадывается, все мысли ниже пояса.

– И что ты можешь мне предложить?

– Содействие. Пусть не дружбу, её у нас никогда не будет, но нейтралитет. Бессонов, мы теперь в одной лодке надолго, нам нужно учиться компромиссам.

– Каждый день завтракаете со мной, – ответил я. Одному удобнее и спокойней, но нам с ребёнком нужно было привыкать друг к другу. – Ужин тоже вместе. Пару раз в неделю совместный выход.

– Ещё можешь помочь нам с Никой в оформлении детской.

Мы оба понимали, что моя помощь там совсем не нужна, как и то, что одному завтракать куда удобнее. Но она права, стоило уже начать возводить заново сожженные раньше мосты. Ради девочки, которой я не знал.

– Мама, – раздался детский голос. – Я проснулась, а тебя нет.

Маленькая такая, в длинной футболке с какой-то зверушкой, белые волосы растрепаны, очки чуть набекрень. Где-то в груди тревожно заныло, ударило очередным осознаванием своего отцовства.

Замки привезли и поменяли уже через час.

Я вовсе не чувствовала себя победительницей. Я понимала, что эта бессмысленная война будет длиться вечно. Лиза никуда не денется, она вцепилась в Тимофея мёртвой хваткой. Иногда мне даже становилось её жаль. Но не сейчас. Мне во что бы то ни стало нужно оградить Нику от потока её ненависти. И я сделаю для этого все, что могу.

– Он ушёл? – спросила Ника следующим утром.

– Ушёл, – согласилась я. – Ты не должна его бояться.

– Я не боюсь. Я просто не привыкла жить с чужими людьми.

И она была права, Тимофей ей был чужим. И я уже начинала чувствовать себя виноватой за это. Вот если бы я не уехала пять лет назад, быть может, было бы иначе. Нет, я не сохранила бы его и свою любовь, но не было бы так мучительно тяжело сейчас.

– Пойдём в садик, знакомиться, – порадовала дочку я.

Выбор садиков для нас был небольшим. Ника и так была белой вороной в детских сообществах, причём белой в прямом смысле, ещё и проблемы со зрением. Количество садов для детей с плохим зрением было ограничено. К счастью, один был недалеко, даже в пешей доступности, если время позволяло идти минут двадцать. Я считала, что это судьба. Мне придётся работать, а Ника любит проводить время с детьми.

– Хочу в старый садик, – вздохнула моя малышка.

Эта мечта, к сожалению, была невыполнима. Мы оделись и к садику пошли пешком, тем более из нашей машины ещё не выгружено барахло. На улице Ника всегда оживлялась и я с удовольствием наблюдала за ней. На улице пасмурно, скоро яркая солнечная весна – очередное испытание для нас.

Время мы подобрали, как раз к прогулке, и воспитательница нас уже ждала. На детской площадке перед садом раздавались детские крики, Ника сразу крепче взяла нас за руку. Здание садика радовало яркими картинками, мы разглядели почти все, пока обошли сад, отыскивая нужную нам группу.

– Привет! – поздоровалась с нами молодая воспитательница. – Я Нина Юрьевна, а ты?

– Ника, – тихо ответила моя дочь.

– Тебе у нас понравится. Давай с ребятами знакомиться.

Кивнула мне и взяла Нику за руку. За последние дни я настолько привыкла, что Ника всегда со мной, что препоручать своего ребёнка другому человеку было почти физически больно. Но я понимала, что Нике и знакомиться нужно, и вливаться в новый коллектив. Я отошла и присела на лавочку. Деревянные рейки холодили через пуховик, но на улице хорошо было, и весной пахло, я расслабилась.

Ника не отходила от воспитательницы, порой оборачиваясь, проверяя на месте ли я. Я улыбалась ей ободряюще, не знаю, видела ли она мою улыбку с такого расстояния. Провели мы на площадке полчаса.

– Завтра ещё приходите, – сказала воспитательница. – Несколько дней так поиграет, потом уже можно будет оставить до обеда.

Я согласилась. Мы вошли в здание, нашли кабинет директора – нужно было передать копии документов и написать заявление.

– Карту из прошлого садика, – велели там, – анализы и справку, что не состояла в контакте с инфекционными больными.

Такую волокиту я терпеть не могла, но дни, которые мы проводили в квартире Бессонова, были настолько бессмысленными, ничем не заполненными, что я даже обрадовалась тому, что нужно снова начинать действовать. Придётся в детскую поликлинику закрепиться, начнём завтра же с утра.

Мы с Никой не спеша пошли домой, по дороге зашли в ресторанчик сети быстрого питания, Ника с удовольствием съела бургер, запив газировкой, вредно, но вкусно. И к возвращению домой была уже совсем довольным, счастливым ребёнком, почти, как прежде. Даже жаль было вести её обратно в квартиру, в которой она так грустила. Но Ника все ещё спала днем в тихий час, и время сна уже подходило. А я смогу поискать себе вакансии, пока она спит.

Ника приуныла уже в лифте. Я успокоила себя – она привыкнет. Снова будет радоваться жизни. Будет ждать встреч с новыми друзьями, просыпаться утром полная уверенности и в себе, и в наступающем дне. Нужно время.

Лифт открылся являя нам ухоженный холл и гостью в нем. Лиза стояла опираясь о стену и курила.

– Тебе работать не нужно? – устало спросила я. – Что ты ходишь сюда?

– Нужно, – согласилась Лиза. – Я же не рассчитываю пробиваться по жизни, решая все проблемы пиздой, как ты.

Я порадовалась, что моя дочка не знает таких слов и сейчас просто не поймёт, о чем идёт речь, не поймёт, что её мать только что оскорбили.

– Давай не сейчас, – вежливо попросила я.

– А что, она понимает? Насколько она полноценна?

Мне хотелось вцепиться ей в рожу. Расцарапать её ухоженное личико, на котором даже возраст не читался, изуродовать его шрамами. Я не думала, что она будет действовать настолько грубо.

– Что понимаю, мама? – спросила Ника.

– Что нам пора домой и спать, – выдавила из себя улыбку я.

Сейчас я ненавидела себя больше, чем Лизу. За беспомощность. За то, что ничего не могла сделать.

– Думаешь, если замки поменяла, то победила?

– Я победила ещё много лет назад, Лиза. Но я сомневаюсь в твоей полноценности, раз ты так и не сумела этого понять.

Её глаза полыхнули злостью. Стоило признать, что эта сучка красива, но это не вызывало во мне злости или зависти. Я бы всего Тимофея ей отдала, с потрохами, если бы это вернуло мне мою спокойную жизнь.

– Зря ты решила со мной воевать, – фыркнула она.

– Ты сама с собой воюешь. Мне на тебя плевать.

Ника крутила головой глядя то на меня, то на Лизу. Я взяла дочь за руку и повела к квартире. Отперла дверь. Открывая думала – если Лиза сейчас меня спровоцирует, я ударю её тяжёлой связкой ключей прямо по лицу. Без жалости.

Нику выпустила в квартиру первой. Обернулась. Лиза стоит прямо за мной, бесшумно, до жути тихо подошла.

– Я тебя уничтожу, – обещала она.

И сделала шаг, пытаясь войти в квартиру.

– Лиза, – сказала я максимально спокойно. – Ты прекрасно знаешь, что Тимофей не умеет прощать обид. Ты наговорила говна мне, да. Но если ты сейчас ворвешься в квартиру, я скажу Тимофею, что ты напугала мою дочь. Его дочь. Простит ли он тебя?

Красивое лицо скривила гримаса злости. Вот такой она больше походит на свое внутреннее содержание.

– Лучше сама уезжай, – бросила она.

Я захлопнула дверь. Сняла пуховик, бросила его на пол. Захотелось плакать. Зачем мне это? Столько лет прошло и опять в эту грязь, из которой пять лет назад сбежала. Тогда я была наивной, не понимала ни хрена. И Лиза, поначалу, мастерски скрывала свою ненависть. А я так хорошей старалась быть… Всем понравиться. Друзьям Тимофея, его родным. И все бесполезно. Слишком поздно поняла, что Лиза своим авторитетом просто рушит все мои усилия. Никто не хотел с ней сражаться. Все ей верили, даже Тимофей.

– Она злая? – спросила Ника, возвращая меня в реальность.

Шапку уже стянула, вспотеть успела, тонкие белые волосики прилипли ко лбу. Я потянулась к ней, расстегивая на ней куртку.

– Не бывает просто злых или хороших, – вздохнула я.

– Но ты хорошая, – возразила Ника.

– Я для тебя хорошая. А вот для этой Лизы я плохая. Так же и она, для кого-то очень хорошая, а меня не любит.

– А я?

– Она просто не знает, насколько ты замечательная. – Ника улыбнулась и прижалась ко мне, я погладила её по спине и тихо сказала, – только никогда, Ника, никогда не пытайся быть хорошей для кого-то, понравиться. Никто этого не ценит. Будь собой, ты у меня и так лучше всех.

Ника кивнула. Обед можно было не готовить, мы и так перекусили, пока гуляли. Я готовила дочку ко сну и все время прислушивалась к тому, что происходит в квартире. Я боялась. Боялась того, что она вернётся. Что попытается ворваться.

И я знала, что Лиза будет возвращаться в мою жизнь раз за разом, отравляя её. И я не знала, как оградить от этого свою дочь. Пытаться открыть глаза Тимофею? Бесполезно, они все свои приоритеты наглядно продемонстрировал ещё пять лет назад.

– Я люблю тебя, – сказала Ника, устраиваясь спать. – Всё будет хорошо, ты только не грусти.

– Конечно, – улыбнулась я. – Главное, что мы рядом.

А себе сказала – нужно быть сильной. Реветь снова хочется, но я не буду плакать из-за Лизы. Слишком много чести. Я стала взрослее и умнее. И сильнее стану, ради Ники.

В то первое утро, после нашего разговора они спали. Я остановился у двери их комнаты, прислушиваясь, словно пытаясь уловить отголоски их дыхания. Мы договорились, как можно больше времени проводить вместе, но я не стал никого будить. Жаль. Пусть спят.

Зато к вечеру меня ждал ужин. Я жил один, но не голодал, нет, деньги все решали. Еду либо готовили у меня дома, либо доставляли, когда у прислуги были выходные. Но все же сейчас было иначе. Даже пахло как-то…по-домашнему.

– Что на ужин? – спросил я, заглядывая на кухню.

– Мы с Никой налепили пельменей и нарезали салат.

Я посмотрел на ребёнка. Она все ещё старалась не отходить от матери, и сейчас тоже сидела прямо на полу на кухне и рисовала. Пусть сидит – пол тёплый.

Перевёл взгляд на Миру. Её спина такая ровная, что выглядит неестественно, излишне напряжённая спина.

– Всё нормально? Ничего не случилось?

– Ничего.

Но Мира с дочерью так переглянулись, что я понял – от меня определённо что-то скрывают. Но выпытывать я не стану, Мира словно колючка, а мелкая меня просто боится. Переоделся, пошёл к столу. Тарелка полная пельменей. Все разные. Большая часть один к одному, а меньшая – толстые и кривые, узловатые, местами порвавшиеся и явившие миру мясную начинку. Я поймал один из них на вилку.

– Этот я налепила, – подала голос малышка. Она так редко говорила в последние дни, что я едва не вздрогнул. – Я ещё много налепила. Шестнадцать штук.

И смотрит на меня. Глаза за стёклами линз кажутся ещё больше, хотя и так чуть не в пол-лица, прозрачные, потусторонние глаза. Ждёт. Я и волнуюсь вдруг, взрослый матёрый мужик, словно у меня экзамен важный.

Макнул пельмешек в сметану и отправил в рот.

– Вкусно, – сказал я. – Очень.

И неважно, что этот пельмешек и вовсе в процессе варки начинку потерял. Главное – она улыбнулась. Улыбка была короткой, едва заметной, но была.

– Я ещё огурец в салат порезала, – сообщила Ника, а потом уткнулась взглядом в тарелку, словно исчерпав лимит общения на сегодня.

Доедали мы в молчании. Я съел все пельмени, и страшные, и красивые, несмотря на то, что не был голоден. Мне казалось – это маленькая победа. Ника лепила мне пельмени. Говорила со мной. В выходные пойдём гулять. Ещё немного и я стану настоящим отцом, она перестанет меня бояться, станет затащить на мои колени и рассказывать, как провела день.

Я не мог себе представить, как это будет, как я к этому приду, но я понимал, что это необходимо. Я научусь.

И одновременно я понимал, как было бы ужасно, поддайся я импульсу и отбери ребёнка у Миры. Малышка была такой хрупкой. Я мог сломать её безвозвратно.

Тарелки в посудомоечную машину я загрузил сам. Ужин остался позади, теперь впереди очередной вечер, в котором трое почти незнакомых друг другу людей, один из которых ребёнок, безуспешно пытаются играть в семью. Да, Мира мне тоже незнакома – такой я её не узнавал. Квартира была большой, скрадывала шумы и шорохи, иногда мне казалось, что я один. Снова и снова прислушивался…

Халата в ванной не было. Я включил душ и отправился в прачечную – она примыкала к гостевой ванной. Открыл дверь и вошёл без задней мысли.

Мира стояла ко мне спиной. Белая тонкая спина, ямочки на пояснице над ягодицами. Округлые бедра, тонкие локти, капельки воды на коже и никакой одежды. Снова напряглась, выпрямляясь, словно кол проглотила.

– Прости, – сказал я, впрочем не делая попытки выйти. – У вас есть своя ванная.

– Там Ника, – спокойно ответила Мира.

Я смотрю. Та ночь была слишком короткой. Пьяной, торопливо, смазанной. Иногда мне казалось, что её нет. Что я все себе придумал. Что не может та Мира, которая стонала так беспомощно, чьи бедра дрожали перед оргазмом стискивая меня, не может сейчас быть такой холодной. Не могла.

– В выходные нужно будет познакомить Нику с бабушкой, – говорю я глядя на голую женскую спину. – Нужно будет сначала её предупредить.

Что же, отличный момент для светских бесед.

– Хорошо, – отозвалась Мира.

И видимо поняв, что я не собираюсь уходить повернулась, потянулась к пушистому полотенцу на крючке. Я успел рассмотреть плоский живот, едва различимый, подсвеченный электрическим светом пушок на нем, и вскользь махнуть взглядом по груди. Соски стали крупнее и ярче. Если бы в ту ночь я мог мыслить рационально, я вполне мог бы предположить, что она кормила грудью.

Но я не мыслил.

Еще мгновение, и тело Миры спрятано под объёмным полотенцем. Его можно сбросить, это так легко, бросить нам под ноги, а потом Миру на него уложить, чтобы не отбила себе ничего во время секса. Но…Но мы чужие друг другу. И где-то в глубине квартиры наш ребёнок. Маленькая белая девочка с глазами цвета дыма.

– Спокойной ночи, – сказала Мира проходя мимо.

Я растерянно вернулся к себе, и только услышав струю душа вспомнил, зачем ходил. Махнул рукой, прибавил холодной воды, полез так. Затем не успев толком обсохнуть пошёл курить на балкон. Долго курил, и пусть холодно, холод знатно отрезвляет.

На завтрак была каша. В ней – кружки банана. Смотрю на девочку. Волосы уже заплетены в белобрысые косички, одна чуть выше другой и это, странным образом, умиляет.

– Сама нарезала? – спросил я.

– Да.

– Спасибо.

Мира отвела взгляд. Дружелюбие ей пока не очень давалось, но я был рад даже небольшим шажкам в общении с дочерью.

Весь день на работе я думал, чем они заняты. Пошли ли гулять. Говорили ли с дизайнером. Ходили ли в новую квартиру, бродить по пустым гулким комнатам. Думала ли Мира обо мне. Хотя бы иногда…

Работа не клеилась, что безумно раздражало и выводило из себя, я привык отдаваться рабочему процессу целиком. Когда позвонила мать, я даже обрадовался, что у меня появилось несколько минут на то, чтобы отвлечься, хотя я не приветствовал досужие разговоры в рабочее время.

– Да? – взял трубку я.

– Тимофей! – воскликнула мать. – Тимофей!

Голос её звенел от напряжения. Я привык к тому, что у меня достаточно молодая, сильная, здоровая мать. Я баловал её, но не боялся того, что с её здоровьем может что-то случиться. А сейчас испугался, и внезапно осознал всю её хрупкость, то, что она не вечна, сразу столько мыслей в голове пронеслось.

– Что случилось? – разом охрип мой голос.

– Почему ты скрывал, что у тебя есть ребёнок? Больной ребёнок, Тим, у тебя дочка инвалид?

Кулаки сжались.

– Кто… – прорычал я. – Кто тебе это сказал?

Хотя, если подумать, вариантов было совсем не много.

Чтобы я не делала тем днем, я все время чувствовала на себе его взгляд. Ворочалась, пытаясь заснуть под мерное дыхание дочки, думала о нем. Избегая разговора за завтраком. Стоя в очереди в местной поликлинике. Даже в саду, слушая, как смеются дети, глядя на то, как моя дочь пытается подружиться с новыми, такими незнакомыми ей детьми я думала о нем.

И в мыслях моих был страх. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой без потерь не выбраться.

– Как тебе новые дети? – спросила я у дочки по дороге домой, после прогулки.

– Я их боюсь, – ответила Ника, баюкая пальчик, из которого утром взяли кровь.

– В прошлом садике ты тоже боялась, – напомнила я. – Главное, не забывай, что ты замечательная, а здесь даже нет Толи.

– Я по нему тоже скучаю, – вздохнула она. – Он противный, зато я его знаю.

И с завистью посмотрела на площадку, мимо которой мы проходили – на ней играли дети. Моя малышка была очень социальной, а сейчас была просто выброшена из привычного круга общения.

– Противных везде хватает, – вздохнула и я.

И думала в этот момент не о Бессонове, нет. О Лизе. Я даже не стала жаловаться на неё Тимофею. Казалось – бесполезно. Это моя война. Я от неё бежала пять лет назад, а теперь меня в неё вернули. И все заново. Но я справлюсь, я стала гораздо сильнее и умнее. И у меня есть Ника.

И к подъезду подошли, я сразу напряглась. Да, здесь есть охрана, но Тимофей явно не отдавал никаких распоряжений насчёт своей подруги, если она до сих пор здесь шарахается когда ей угодно. И я вполне ожидала её здесь увидеть. Придёт, сверкая красотой, обольет меня грязью, не в силах заполучить Тимофея другими способами. Этот ей тоже не поможет, но она не в силах этого осознать.

– Ты ждёшь ту тётю? – спросил догадливый ребёнок.

– Скорее опасаюсь увидеть, – хмыкнула я.

– Она, как Толя, – заключила Ника. – Только большая.

А ещё я никогда не буду по ней скучать, мысленно добавила я. Слава богу, в холле первого этажа Лизы не было. И на нашем этаже – тоже. День, можно сказать, уже удался. Мы постояли на площадке между двумя квартирами, и подумав, я направилась ко второй двери.

– Пойдём к нам, – позвала я.

Но считать эту большую квартиру своей не получалось. Не было ощущения дома, как в той съёмной маленькой однушке. Да, красиво. Да, места много. Кухня такая стильная. Технику встроенную уже установили. Я бы когда-то убила за возможность готовить на такой кухне, а теперь тянет на старую тесную, с гудящим холодильником и старой газовой плитой, в которой пироги горели….

Но здесь оживлялась Ника. Дети все же куда как легче переносят перемены. Если рядом был Тимофей, она держалась возле меня. Если мы были вдвоём, она бегала по комнатам, разгонялась и скользила по полу, строила грандиозные планы что и куда мы поставим. Ребёнок не думал о том, сколько это стоит. Эта огромная квартира. Новая мебель. Да у меня на одну только крутую посудомойку, что вчера привезли, ушли бы почти все сбережения. Какая нелепость, продавать технику по цене детского зрения.

Но за все это платил Тимофей. От меня требовалось только утверждать покупки, а потом их привозили и устанавливали. И это меня отнюдь не радовало. Как и то, что я буду жить в купленной им квартире. Что она так близко от него – лишь пересечь холл.

Потому что это тоже ловушка. Мне никогда не быть больше независимой и свободной. Зато я всегда буду чувствовать на себе его взгляды. И мне никогда больше не будет спокойно.

Одна лишь надежда – что несмотря ни на что, я подарю Нике счастливое детство. Проглочу все обиды. Если нужно будет, стану улыбаться Лизе. Дай бог сил только…

– Сюда поставим цветочек, – громко заявила Ника, хлопая по широкому подоконнику кухонного окна.

– Какой? – улыбнулась я.

– Кактус! С розовыми иголками. Я видела такой в магазине.

– Хорошо, завтра же после прогулки в садике купим.

Сама подумала, что кактус, это по сути единственное, что я могу купить. Нужно скорее искать работу. Нужно сохранить хотя бы видимость независимости. Нельзя сидеть на шее бывшего мужа. Господи, как все это отвратительно…

– Ты спать скоро захочешь, – посмотрела на часы я. – Пошли в соседнюю квартиру, дети в садике уже пообедали, наверное, и легли.

– Хочу уже тут жить, – заканючила Ника.

Успела уже раздеться, поэтому мы ходили, собирали её вещи по квартире. Так и пошли, неся охапки в руках, куртка, шапка, шарф, сапожки… Холл между квартирами отмыт добела, поэтому Ника бежит прямо в носочках.

Хорошее настроение её ещё не отпустило. Нагулялась, почти с кем-то подружилась – я ставила на то, что она подружится с девочкой, с толстенными чёрными косами и толстенными же линзами в очках. К дверям подхожу, роняя Никин сапог, наклоняюсь. Ника что-то рассказывает, я киваю, роняю ключи и снова шарю по полу. И слышу звук, от которого хочется бежать.

Это я тоже ненавижу. Страх. Я не хочу бояться Лизы, но я боюсь этих сцен и того, что они происходят на глазах ребёнка. Этот звук – подъезжающий к нашему этажу лифт.

Хоть бы мимо, думаю я. Поднимаю ключи. Три оборота. Ладно хоть мы с Никой ленимся закрывать на второй замок. Открываю дверь. Закидываю в квартиру один сапог, что был у меня в руках.

Нет, лифт не мимо. Открылся. Квартиры здесь максимально изолированы друг от друга, на нашей площадке только две. Тимофей приехал вдруг с работы? Шанс не велик. Слышу стук каблуков. Обречённо вздыхаю, обещаю себе, что уж сейчас я буду сильной и жёсткой. Оборачиваюсь.

И замираю растерянно.

– Здравствуй, – раздаётся спокойный женский голос.

Я завидую – где бы мне взять спокойствие. Передо мной стоит моя бывшая свекровь. Даже не постарела, кажется.

– Здравствуйте, – выдавливаю из себя улыбку я. – Алла Игоревна.

Я смотрю на Нику. Она напряжена. Уже успела научиться бояться таких случайных встреч, не знает, чего ждать. Я тоже не знаю. Свекровь тоже смотрит на Нику. Молча. Перевожу взгляд на её руки и вижу, что пальцы немного дрожат. Волнуется. Надеюсь, это не от злости. На меня, что на пять почти лет украла внучку. А ещё за то, что посмела родить её не идеально здоровой.

– Мама это кто? – дёргает меня за руку Ника.

– Твоя…твоя бабушка, Ника.

Алла Игоревна на мгновение закрывает глаза. Надеюсь, не свалится здесь с инсультом, я не умею оказывать первую помощь. Нашариваю телефон в кармане куртки, чтобы если что вызвать скорую.

– Правда? – удивляется Ника. – Настоящая? Живая?

– Живая, – киваю я.

Алла Игоревна прислоняется к стене и я горячо надеюсь, что живой она будет ещё много-много лет, бросаюсь к ней, придерживаю, чтобы не сползла вниз, не ударилась.

Связь прервалась внезапно. Я решил, что мама вошла в лифт, или в подземный переход, подождал секунд тридцать, хотя это ожидание непросто мне далось, затем набрал снова. Недоступна. Выругался. Схватил ключи от машины, вышел, не обращая внимания на говорившую что-то секретаршу.

Я не был маменькиным сынком, но понимал, что в такой ситуации надо что-то делать. Она явно переполошилась, не дай бог, что случится. Нужно ехать. Успокаивать. Объяснять, почему не рассказал сразу. Знакомить её с девочкой. Черт… так все не к месту.

Направился к дому матери и только в пути понял, что на месте она не устоит. Не сможет остаться дома. Сорвётся. Полетит выяснять, смотреть. Ключей у неё не было, но не думаю, что Мира станет держать мою мать за дверью. И что будет – неизвестно. Развернулся круто, через двойную сплошную и погнал домой. Господи, хоть бы успеть. Набрал Миру – не берет трубку. Вселенский чёртов заговор.

Что не все в порядке я понял ещё на лестничной площадке – на полу валялся одинокий детский сапожок. Я наклонился, подобрал его, не столько из любви к порядку, сколько на автомате и на нервах. Вздохнул. Открыл дверь.

В квартире привычно тихо. Чисто. Тепло. Уютно здесь никогда не было, но ощущение дома обволакивает и успокаивает.

– Мира! – крикнул я. – Моя мать с минуты на минуту…

– Уже здесь, – перебила Мира, выходя из гостевой ванной, отряхивая мокрые руки. – На кухне. Чай пьём, заходи.

Спокойно все сказала, совершенно без паники. Это тоже не было похоже на прошлую Миру. Та боялась. Моих родных и друзей. До ужаса боялась, всем и каждому пыталась понравиться, что далеко не всегда получалось. Я ещё удивлялся – ну, как такая чудесная Мира может кому-то не нравиться?

Я округлил глаза, головой покачал, сбросил пальто и пошёл на кухню. Чайник явно только закипел, чай в кружках исходил паром. Мать сидела на самом краешке стула, так неуверенно, словно готовая в любую минуту сорваться и сбежать. Но она не сбежала бы. Она смотрела на Нику. Ника сидела рядышком. Болтала ногами. Выкладывала башню из печенья. На гестой печеньке башня кренилась и падала, часть стола была в мелкой крошка курабье, но это никого не волновало.

– Мама, – растерянно сказал я, не зная, с чего начать.

Что вот ей сказать? Я скрывал от неё внучку не так долго. Не так, как её наличие скрывали от меня. Если с беременностью – пять долгих лет я не знал, что стал отцом. И мне сложно оправдаться, потому что я примерно понимаю её чувства. Я сам все это пережил. Охреневание. Полное охреневание. Только затем принятие. Отрицания, как такового не было, я сразу понял, что не смогу и не захочу бежать от отцовства.

Мама скользнула по мне взглядом и вернулась к созерцанию обретенной внучки. Я отолвинул стул и сел.

– Руки надо помыть, – напомнила Ника не отрываясь от своей башни, которая в очередной раз рухнула.

Когда я вернулся на кухню, все, включая Миру сидели за столом. Отхлебнул чай, не чувствая его вкуса и температуры. Висела напряжённая тишина.

– Ты была недоступна, – сказал я матери.

– Торопилась, уронила телефон в шахту лифта.

– Куплю новый.

Мать не обратила на мои слова внимания. Ника смотрела то на меня, то на бабушку. Наверное, маленький ребёнок тоже не знает, как быть в такой ситуации. Словно в ответ на мои мысли Ника пожала плечами, потянулась за вазочкой с вареньем и нечаянно опрокинула кружку. Чай волной залил стул и полил я на самого ребёнка. Я снова выругался. С грохотом отолвинул свой стул. Я думал о том, насколько тонка и нежна её белоснежная кожа. Что с ней будет при контакте с чаем. Вспоминал, что нужно делать первым делом. Сначала, не снимая одежды, чтобы не повредить ошпаренную кожу под прохладный душ, немедленно, потом в одеяло завернуть и лететь в больницу, я быстрее доеду, чем скорая..

– Стой, – остановила, хватая меня за предплечья, Мира. – Чай был с молоком. Не горячий… мы просто пойдём и переоденемся.

Я не мог переключиться так сразу. Возможно, во мне не было ещё родительской любви, но страх, страх за этого ребёнка был, и сейчас я в полной степени это осознал.

Мира взяла ребёнка за руку и увела в комнату. Мать встала, взяла кухонное полотенце и стала промокать чайную лужу на столе.

– Мама, – снова начал я.

– Ничего не говори, – попросила она. – Потом. Мне просто нужно переварить эту ситуацию. Потом поговорим.

– Я хотел познакомить вас в эти выходные.

– Я рада, что ты не планировал скрывать от меня внучку годами.

От меня её саму скрывали годами, но если я сейчас начну говорить это, мои слова будут выглядеть попыткой оправдаться. А я и правда, не прав был. Мать имела право знать. Я сходил в кладовку, взял швабру и принялся растирать пролитый чай по полу.

– Если ты хочешь, мы можем поговорить о её здоровье.

– Она прекрасна, – категорично сказала мама. – Она само совершенство, Тимофей. Без преувеличения, она идеальна, ни о какой неполноценности и речи идти не может.

– Зрение…

– Это плохо, – покачала головой мама. – Но на какой черт тебе столько миллионов? Вот и пусти из на лечение дочери.

– Пущу, – согласился я.

– Вот и хорошо.

Я понял, что стадии охреневания у нас все же разные. У мамы сразу за ней пошло абсолютное признание и любовь. Я даже завидовал маме, она любила Нику просто за то, что она есть.

– Я не знаю, о чем с ней говорить, – пожаловалась мама. – Она такая маленькая, а я её боюсь. Я так боюсь, что не понравлюсь ей, что она меня не полюбит…

– Тебя невозможно не полюбить, – покачал головой я.

Мама отбросила мокрое полотенце, шагнула ко мне, и я крепко её обнял, такую маленькую и хрупкую. Мы замерли так на добрую минуту и стояли молча. Из глубины квартиры неслись приглушённые звуки, и я снова с удивлением осознал – у меня есть дочь.

– Не вини Миру, – вдруг сказала мама. – Даже если тебе горько и обидно, не вини, даже не вздумай. Я…я как женщина могу её понять. И ты поймёшь, дай только время себе.

На кухню вернулась Ника с матерью. Теперь на девочке полосатая пижама. Босые ноги с крошечными, трогательно поджатыми пальчиками, умиляют. С ними вернулась тишина. Но теперь с ней не пришло напряжение. Наступил не мир, но хотя бы временное перемирие.

Раньше я её ужасно боялась. Теперь тоже. Но не её, а сцены, которую она могла устроить, её эмоций. Мне своего нервяка хватало. Но Алла Игоревна на удивление быстро взяла себя в руки – обошлось без скорой. Было бы досадно, если бы я угррбила бывшую свекровь в первую же за последние пять лет встречу.

Она сама боялась. Не меня, моей дочери. Мы и не говорили толком, она все смотрела на Нику, боясь даже ее касаться. Ника на неё поглядывала настороженно, но страха не показывала. Я была рада этому, но одновременно печалилась, что мой ребёнок вообще может бояться.

– Извини, что я как снег на голову, – сказала Алла Игоревна прощаясь. – у меня не было твоего номера. Да и времени на то, чтобы подумать тоже.

– Ничего страшного, – уверила я, хотя не была в восторге от этой встречи.

– Ты мне звони… и Мира, твоя дочь чудесная. Мне жаль, что я не знала её, так долго.

Мне жаль, что вы не успели воспитать в своём сыне хоть немного терпения и мудрости, мысленно продолжила я, прощаясь. Нет, против этой женщины я ничего не имела. Но мы так привыкли с Никой быть вдвоём против всего света, что любые люди казались лишними. Ненужными.

Избегать встреч с Тимофеем не получилось – договорились ужинать всегда вместе. Но взбудораженная обретением бабушки Ника так и не смогла уснуть в тихий час, поэтому вечером клевала носом. Она спать, и я с ней сбежала, лежала рядом, переваривая то, что нахожусь в квартире Тимофея, он совсем рядом, я слышу его шаги, но просто прячусь.

Это и правда было ловушкой.

На следующий день после прогулки, а это был последний день когда мы ходили только гулять, завтра уже до обеда пойдём, мы поехали к моему дому. Туда, где я выросла.

Весна ещё не вступила толком в свои права, но февраль остался позади. На улице разом и высокие сугробы, и лужи, и холодно вроде, но с крыш течёт. Двор изменился. Площадка детская новая, красивая. В моём детстве здесь только ржавые качели были, да травмоопасная горка. Теперь яркая, новая красота. Припаркованы у дома почти одни иномарки.

– Ты тут жила? – спросила Ника. – Когда была маленькая?

– Да, – грустно улыбнулась я.

– Наверное, ты счастливая, раз вернулась.

И вздохнула. Мне снова её жаль – наверное, в мечтах так же возвращается обратно домой, туда, где выросла. А я стою и смотрю на дом. Захотелось вдруг подняться, я шагнула к подъезду, и войти было несложно —дверь подперта кирпичом. Но…я здесь такой счастливой была. Безоговорочно счастливое детство под крылом мамы и бабушки. Сотни поцелуев с Тимофеем в подъезде. Теперь все не так.

А ещё, сейчас я остро чувствую, что здесь мой дом. Но стоит подняться, оказаться перед закрытой дверью квартиры, как навалится понимание, что бабушка с пирогами там не ждёт. И мамы давно нет. Живут там чужие люди. И будет больно, слишком больно. Лучше не травить душу.

– Я счастливая, потому что у меня есть ты, – заключила я. – Пошли обедать.

Тем вечером Тимофей сам нарушит свое правило проводить вечера вместе – написал смс, что уезжает в соседнюю область и вернётся только завтра. Раньше, когда была замужем так всегда ждала его с работы. Маясь по квартире, как неприкаянная, и хорошо мне было только когда чувствовала его рядом. Слышала его дыхание, касалась случайно и ловила его прикосновения…

А сейчас все иначе.

– Свобода, – шепнула я своему отражению.

Только на вечер, да. Но не придётся ощущать кожей его взгляды. Изображать дружелюбие, чтобы Ника не считала его врагом. Поддерживать беседу. Закажем пиццу, будем смотреть мультики, а когда Ника уснёт, я открою вино и залезу в джакузи.

Я правда была счастлива этой короткой передышке. И Ника, глядя на меня тоже заражалась моим счастьем. Мы смеялись и бегали по квартире. Ели пиццу сидя на полу. Смотрели мультики. И вина я в джакузи выпила. Ночью легла спать, слишком поздно, не хотелось тратить часы свободы на сон, и вернулось состояние обречённости.

– Всё будет хорошо, – попыталась обмануть себя я.

Уснула только к четырём, поэтому подъем в шесть тридцать дался мне невероятно тяжело. Налила себе крепчайший кофе, выползла с ним на лоджию, потому что подозревала, здесь найдутся сигареты. Нашлись. Пол был приятно тёплым и не холодил ступни, я выпила кофе, скурила сигарету и только потом отправилась будить Нику.

– В садик, – позвала я. – Заводить новых друзей, ну же!

– Я их боюсь, – ответила Ника нашаривая очки на тумбочке.

– Да ты всех их знаешь, ты же их видела. Я заберу тебя перед тихим часом.

Я подбадривала ребёнка, а сама отдала её в садик и минут десять стояла за забором не решаясь уйти. Хотелось забрать её и никому не отдавать, не позволять обижать, но я понимала, что Нике нужно общество. Это я умею жить сама в себе, а моей обезьянке нужны и друзья, и противные недруги навроде Толи.

В квартире все ещё никого не было. Короткая моя ворованная свобода… можно было бы ходить в трусах и с сигаретой, но после бессонной ночи мне только спать хотелось. За дочкой идти через четыре часа, я завела будильник, чтобы не проспать, и упала в постель. Уснула почти мгновенно. Проснулась от стука в дверь.

– Черт, – простонала я.

Гадать не приходилось – Бессонов. Женщина, которая наволила у него порядок являлась позже, да и я попросила её не убирать в нашей комнате, мне было некомфортно. Собрав себя по кускам завернулась в одеяло и пошла узнавать, что ему нужно.

– Ты спишь? – удивился Бессонов.

Я чувствую себя развалиной, лохматая и наверняка опухшая. Этот одет с иголочки, чисто выбрит и вкусно пахнет.

– Да, – согласилась я. – Спала.

– Время почти одиннадцать, – приподнял он брови.

– Ну и что? – почти агрессивно спросила я.

Почти одиннадцать, посчитала я. Всё равно надо было вставать, скоро заорет будильник. Успею в душ, и за Никой ехать.

– А Ника что делает?

– Она в саду.

Тимофей на мгновение закрыл глаза. Потом открыл. Посмотрел на меня так, что я поежилась, вспомнив, каким этот чужой теперь человек бывает жестоким. Подавила желание отступить.

– Ты отдала моего ребёнка в садик, чтобы спать?

– Я устроюсь на работу, – возразила я. – Я уже подбираю вакансии.

Нельзя было оправдываться, нельзя, но я не сразу это поняла.

– В дешёвый государственный садик?

– Да! – закричала я. – Именно туда! Я же мать кукушка!

Тимофей приподнял руку, жестом заставляя меня замолчать.

– И как давно она туда ходит?

– Несколько дней, но сегодня впервые осталась.

– Мой ребёнок ходит в сад, а я узнаю об этом только по факту?

Мой ребёнок, хотелось закричать мне. Она моя, только моя.

– Ты нас привез, – спокойно ответила я. – И бросил. В своей огромной квартире, бросил и ушёл на работу. И тебе похер, чем мы тут занимаемся. По твоему мы должны сидеть ждать тебя с работы весь день? Иногда отбиваясь от твоей любимой Лизы? Иди на хер, Бессонов, я больше ни слова тебе не скажу.

И захлопнула дверь перед его лицом.

Мира явно была злой. Очень злой. Дверью хлопнула едва ли не по носу мне. Я прислонился к ней лбом – прохладная. Постоял так мгновение. Ярость тихо булькала во мне и требовала выхода, но я понимал, как бы я не поступил, я не буду прав. Постоял так ещё минуту, потом постучал.

– Мира, – позвал я. – Открой. Ты не сможешь сидеть там целый день.

– Смогу, – упрямо ответили из-за двери.

– Но это не имеет никакого смысла. Рано или поздно ты проголодаешься. И вообще, тебе ещё ребёнка из садика забирать, я даже не знаю, в какой ты её отдала…

Тишина. Курить захотелось, с тоской посмотрел в сторону гостиной, оттуда выход на большую лоджию. Похлопал себя по карманам – ну конечно же, нет пачки с собой.

– Мира, я приехал в рабочее время, потому что через час у нас обследование у офтальмолога. Лучшего в регионе.

– Ты должен признать, что становление отцом не зависит от одних лишь совместных приёмов пищи.

– Признаю, – вздохнул я.

Ушёл курить, жадно выкурил две подряд, налил себе кофе. Мира была готова через полчаса. Никакого макияжа, волосы не до конца просушены, отстраненный взгляд. И все равно до ужаса красивая. В машине молчим, наконец я не выдерживаю.

– Ты больше не одна, – максимально спокойно говорю я. – Если уж мы вынуждены сосущестовать, ты должна понять, что больше не можешь нести ответственность за ребёнка одна. Ты больше не можешь принимать решения одна.

Поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

– Ты поступаешь так же.

– Да? И когда же?

– Да сегодня. Я имело право знать, что консультация у врача именно сегодня. А если бы ты приехал, и нас вообще дома нет? И я не беру трубку? Где бы ты нас искал?

Киваю, признавая, что она права. И что нам обоим придётся учиться учитывать интересы друг друга, не только ребёнка. Останавливаемся перед садиком. Обычный, советский, разве только компактного размера, вряд-ли здесь много детей. Унылый, серый, весенний снег вокруг. С ним контрастируют яркие картинки на стенах.

– Если ты хочешь работать, мы можем нанять няню. Лучшую няню. Две или три. Ей не обязательно ходить сюда.

Я плохо помню свое детство. Кажется, я был не слишком дружелюбен. Первые настоящие друзья у меня появились в университете. Лиза – одна из них.

– Нике будет мало няни. Она очень социальна. Ей нужно общение, ей нужны другие дети. У этого сада хорошие отзывы и отличная группа для детей с проблемами зрения. Я не буду действовать во вред своей дочери.

Я снова кивнул, признавая её правоту. Воистину, день компромиссов. Мира вышла, направляясь за дочерью, я остался на небольшой парковке у сада. Хотелось курить, но не курить же возле садика… подумал вдруг – ещё в начале, да даже в середине этой зимы я понятия не имел, что моя жизнь изменится настолько. Что я буду сидеть в машине у здания детского сада, ожидая свою дочь. Неисповедимы пути Господи, пусть и не верил в Бога никогда.

Они показались из-за угла. Ника в яркой шапочке держит мать за руку и что-то взахлёб рассказывает. Увидев меня на парковке замирает, потом задаёт Мире вопрос.

– Привет, – говорю я, когда дверь открывается.

Мира пристегивает Нику в детском кресле.

– Привет, – отвечает она.

– Как прошёл твой первый день?

Ника молчит несколько секунд, размышляя, что ответить.

– Пока непонятно. Я ещё не знаю, кто из мальчиков самый противный, их тут всего три, а Илюша почти не видит ничего. Ему один глаз заклеили, я водила его за руку.

– А как твои глаза?

– Чешутся, – пожимает плечами Ника. – Сегодня чешутся и вчера чесались.

Я присматриваюсь к ней. Линзы очков неплохо увеличивают, я вижу каждую белоснежную ресничку. И замечаю вдруг – в уголке правого глаза краснота. Обмениваюсь взглядами с Мирой, и ей передаётся моя тревога.

Быть родителями это иметь общие страхи.

Хорошо, что консультация уже сегодня. Мы немного опаздываем, и я давлю на газ. Клиника частная, хотя насколько знаю, этот хирург практикует и в государственной глазной хирургии. Он лучший. И я знаю, что за такие деньги он подождёт, но я не люблю опаздывать почти так же сильно, как и не люблю ждать.

На первом этаже клиники мы сдаём верхнюю одежду, взамен получаем бахилы и одноразовые маски. Обрабатываем руки. Затем нас ведут в кабинет, Мира на ходу достаёт внушительную папку из сумки. Медицинские документы Ники.

– Как дела, Белоснежка? – спрашивает Алексей Сергеевич, кивая и нам с Мирой.

– Хорошо, – отвечает она.

Садится на стул, спокойно ждёт действий врача. Ей не в первой бывать в кабинетах офтальмолога, для неё это норма и она не чувствует волнения.

– Хороший врач, – кивает Алексей Сергеевич, просматривая медицинские заключения, что передала ему Мира. – Я вполне доверяю его выводам. Но мы тебя, дорогуша, все равно посмотрим.

Ника хихикает – её насмешило слово дорогуша. Доктор уводит её в соседний кабинет. Я слышу шаги его и медсестры, иногда голос Ники. Жужжит мерно аппаратура. Иногда лязгают медицинские инструменты. Я знаю, что это обследование, с Никой там не делают ничего страшного, но все равно волнуюсь.

– Быть родителем всегда так страшно? – спрашиваю я у Миры.

– О, сначала этот страх сводит с ума, – вдруг улыбается она. – Когда ребёнок маленький, он такой беспомощный. Я боялась, что она просто перестанет дышать. У нас подозревали всякие пороки развития на фоне… альбинизма. К счастью, Ника вполне здорова. Только вот кожа и глаза.

– А как ты научилась бороться с этим страхом?

– Никак. Я просто научилась жить с ним. Научилась понимать, что не все зависит от меня. Я не могу спасти ребёнка от сезонных простуд. Не могу подарить ей новые глаза. Иногда я могу просто её любить и ничего больше.

Снова воцаряется тишина. Открывается дверь, Алексей Сергеевич ведёт Нику за руку. Кабинет большой, он кивает ей в угол уставленный игрушками. Там же столик и стул, принадлежности для рисования.

– Поиграй, Снежинка. Я буду говорить с твоими родителями, и этот разговор слишком скучный, для такой энергичной особы, как ты.

Ника снова смеётся и бежит к игрушкам. Мира встревожена, я буквально осязаю её волнение.

– Что-то изменилось? – тихо спрашивает она.

– В планах вашего врача была вполне стандартная операция по увеличению остроты зрения Ники. И это было вполне обосновано. Но сейчас…

Он тянет не для того, чтобы мучить нас, скорее подбирает слова, но мне кажется, пауза длится вечность.

– Сейчас? – подталкиваю к продолжению я.

– У Ники начинается отслойка сетчатки. В правом глазу процесс идёт интенсивнее, в левом пока в зачаточном состоянии, но тоже не обратим, если не предпринять меры.

– Как действовать? – спрашивает Мира.

– Лазерная операция не поможет. Её уже делали вам, в полтора годика, если не ошибаюсь. Сейчас повреждения больше, и их станет ещё больше. Если прижигать их лазером, сетчатка станет слишком плотной и грубой, Ника просто потеряет все или почти все зрение.

Я смотрю на Нику. Я не могу представить, что эта смешная маленькая девочка, что сейчас с упоением раскрашивает мыша зелёным цветом, просто перестанет видеть.

– И? – хрипло тороплю я.

– Операцию придётся проводить в два этапа. Сначала стандартное плановое вмешательство, но оно ещё сильнее повредит сетчатку. И после – пересадка сетчатки.

Мира молчит.

– Перспективы?

– Либо мы остановим процесс отслоения и Ника станет видеть гораздо лучше, либо…либо она потеряет зрение. И да, тянуть с операцией больше нельзя, я освобожу вам место в ближайшую же неделю и выпишу направления на дополнительные обследования и анализы. Анализы можете сдать прямо сейчас.

Ника улыбается. У неё хорошее настроение. У каждого из нас в руках несколько бумажек, Ника внимательно разглядяывает свою.

– Не умею читать, – сердито говорит она.

– Там написано, что сейчас ты будешь сдавать кровь. И ещё раз завтра утром, натощак.

– Снова пальчики дырявить, – вздыхает Ника.

Потом всю дорогу прижимает ватку к ранке на пальце. В машине засыпает. Мы с Мирой не говорим, но это молчание больше не заполнено враждебностью. А когда паркуемся, Мира ни слова не говорит на то, что несу в квартиру спящего ребёнка я. Она позволяет мне это молча.

Из моей головы испарились абсолютно все мысли. Хотелось просто схватить Нику в охапку и бежать с ней куда глаза глядят. Однако это не прошлое, от него я пять лет бегала. От болезни не сбежать и не спрятаться.

В машине мы молчали. Ника в садик проснулась рано, поэтому клевала носом. Дома заявила, что уже обедала, второй раз не будет, легла и уснула буквально за несколько минут. Я легла рядом и просто любовалась ею. Каждой её черточкой. Она была так красива, моя дочь. До последней реснички, что иногда тревожно трепетали во сне. Не просыпаясь, Ника потянулась к правому глазу и потерла его. От своей болезни она не могла сбежать даже во сне.

Я могла бы лежать так вечность. В этом дне, когда все только начало катиться под откос. В дне, за которым будет ещё один нормальный день. Я бы растянула эти дни, отодвигая операцию сколько могла. Я слишком помнила весь тот ужас, что переживала во время первой операции, а тогда речи не шло о потере зрения.

В дверь тихонько постучали.

– Мир, – позвал Тимофей. – Я жду тебя на кухне.

Надеюсь, не выяснять отношения снова, в моих мыслях только Ника и ничего больше. Я поцеловала дочку в ладошку, нехотя поднялась с кровати, в дверях замерла. Успокоила себя тем, что никто не отберёт у меня Нику сегодня.

За то время, что я была около спящей дочери, Тимофей успел принять душ. Халат на нем был чуть распахнут, показывая крепкую мужскую грудь и я отвела взгляд. Он не взволнует меня. Не сейчас. Я не хотела думать о нем.

– Ты хочешь снова меня в чем-то обвинить?

– Не стану, – великодушно отмахнулся он. – Ника в течении недели ляжет на операцию.

– Спасибо, что напомнил.

Тимофей вздохнул, покачал головой словно коря меня за излишнюю глупость.

– Для Ники этот город совсем чужой. Она не успела никого узнать, кроме нескольких детей в садике.

– И Лизы, – напомнила я, а Тимофей поморщился.

– Не сейчас. О ней не сейчас. Я просто подумал, что иногда бессильны даже деньги. Может произойти так, что Ника и правда перестанет видеть.

Я закрыла глаза. Зачем он меня позвал, чтобы делать мне ещё больнее?

– Хватит, – попросила я. – Не добивай меня.

– Мира. Ника…она не видела в этом городе ничего хорошего. Не успела. Я не хочу, если все пойдёт плохо…не хочу, чтобы она помнила этот город таким. Я хочу устроить праздник. Пригласить друзей. У многих их них есть дети. У моих кузенов есть дети. Нанять аниматоров. Миллионы шариков. Какую ещё хрень дети любят? Я хочу, чтобы на этом празднике Ника была принцессой, самой главной принцессой. Хочу, чтобы она была счастлива и запомнила это счастье.

Я помолчала. Затем встала и пошла на лоджию. Тимофей следом за мной. Закурила. Сделала несколько глубоких затяжек подряд.

– Мы не успеем. Очень мало времени, Тимофей.

– Я найму профессионалов и они организуют все за три дня. Секретарша сегодня же составит список гостей.

– Новые дети из нового садика, – напомнила я. – Всю группу, если родители согласятся их привести.

– Хорошо, – согласился он.

Я докурила. Сигаретный дым оставил горечь на языке и такая же у меня в душе. На улице идёт снег, наплевав на то, что весна уже началась, сыплется с неба крупными, словно с картинки, хлопьями. Квартира Тимофея расположена достаточно высоко, дорогие стеклопакеты не пропускают шум, и кажется вдруг, что в городе, что там, внизу, под нашими ногами – там нет никого. А может даже в целом мире. И остались только мы с Тимофеем, спящая в комнате Ника, да это крупный бесконечный снег.

– Давай устроим праздник, – кивнула я.

Сама вдруг подумала – сколько стоит такая операция? Наверняка дороже той плановой коррекции зрения, на которую успела накопить я. И наша операция тоже совсем скоро по плану. Я бы узнала о диагнозе. Чтобы я делала? Пыталась взять кредиты во всех банках? Взяла деньги у Миши, платя ему своим телом? Или…или обратилась бы к Тимофею?

Я не знала ответа на этот вопрос. Знала только одно. Абсурдно, но сейчас мне легче от того, что Тимофей рядом. Больше чем уверена, что он никогда не сможет любить Нику так же, как и я. Но в целом Мире у Ники никого нет роднее чем я, и он, человек, пытающийся стать ей отцом.

– И не будем выяснять отношения до операции, – ввернул Тимофей.

– Не льсти себе, меня сейчас ничего кроме дочери не волнует, – покачала головой я. – Мир, так мир.

Я поднялась. Чуть приоктрыла окно, чтобы сквозняк помог системе кондиционирования скорее вытянуть сигаретный дым на улицу. Повернулась, и неожиданно для самой себя вдруг прижалась к Тимофею, к той самой выглядывающей из халата мужской груди. Коснулась щекой его голой. Кожи. Только тогда почувствовала на своём лице влагу – ревела, и даже не заметила, куда это годится.

Тимофей сначала растерялся. Да и я сама. У нас не было золотой середины, мы не умели жить в состоянии мира и дружбы. Мы были либо любовниками, которые не могли друг без друга дышать, либо врагами. Нам приходилось учиться перестать ненавидеть друг друга. Перестать мечтать друг о друге.

Он коснулся моей спины. Погладил робко. Затем ещё, и ещё раз. Потом приобнял. Я знала, что стоит ему только захотеть и он разбудит в моем теле похоть, которую я сама не умела контролировать. Но он не делал этого. Он пытался быть мне другом.

– У меня есть одно условие, – жёстко сказала я в мужскую грудь.

– Какое? – напрягся Тимофей.

– На празднике не будет Лизы.

Я оставил их дома, снова поехал в офис. Я и правда думал, что организовать детский праздник просто, однако секретарша выела мне мозг уже через час.

Стоит начать с того, что её глаза округлились просто до невозможных величин в ответ на мою просьбу.

– Праздник для кого? —переспросила она. – Для вашей…

– Дочери, – терпеливо повторил я.

С круглыми, как плошки глазами она простояла ещё минуту точно, у меня аж у самого в глазах зазудело.

– Моргните уже, – не выдержал я.

Она послушно моргнула и мне стало легче.

– Хорошо, – кивнула она. – Сейчас я свяжусь с организаторами и составлю список гостей.

– Мне его на утверждение.

По одной простой причине – Лиза. Она точно попадёт в этот список, она всегда была и на корпоративах и на личных мероприятиях. Её придётся вычеркнуть. Мне это поперёк горла, но в данный момент покой Миры и Ники важнее.

До самого вечера я ловил на себе взгляды. Да, я босс, грозный и временами даже злой, но от бабских пересудов не спасал даже авторитет. Все женщины офиса обсуждали моё отцовство. Ещё бы – моей дочери уже пятый год пошёл, а она только объявилась. Наверное, высчитывают дату её рождения и сравнивают с датой развода… Те, кто работал на меня достаточно долго ещё помнили мою жену.

Вечером я поехал к матери сначала. Стыдно было перед ней за то, что до последнего скрывал внучку. Хотел уберечь, преподнести все, как лучше, а получилось – как всегда.

Мама была печальной. Погасшей, на себя не похожей, в ней всегда бурлила жизнь.

– Ты чего расклеилась? – обнял ее я.

– Всё пытаюсь осознать. Я ужасно рада, ты не представляешь даже, насколько сильно. Но нужно уложить в голове. Я боюсь навязываться вам, Тимофей.

– Праздник будет, – сообщил я, тем более время и место проведения уже было известно. – В честь Ники. Конечно, ты в числе приглашённых. Ты же бабушка.

Мама слабо улыбнулась.

– Спасибо.

Я подумал, что не стоит ей говорить об операции, и вдруг осознал, что в таком случае снова ей солгу. Второй раз подряд. А утаивание – тоже форма лжи. Я не могу уберечь её от всего, что сможет взволновать. Она бабушка, она имеет право знать.

– Через несколько дней после праздника у Ники операция. Отслойка сетчатки. Все достаточно серьёзно, но у нас отличный хирург.

– Как Мира? – после минутного затишья спросила мама.

– Она сильная.

Скзаал и сам удивился своим словам. Если бы я рассказывал о Мире шесть лет назад, слова были бы совершенно другими. Удивительная. Нежная. Не такая, как все. Добрая.

А сейчас – именно сильная. И я уверен, если вдруг Ника лишится зрения, Мира не похоронит себя в своём горе. Она возьмёт себя в руки и будет учить нашу дочь жить в новом для неё мире.

Я гордился своей бывшей женой так сильно, как никогда не гордился в браке.

– Я выберу для Ники подарок, – улыбнулась мама.

Я организовал ещё одно дело. Вернулся домой – там ждал ужин.

– Руки мыть пока не буду, – объявил я Нике. – У нас ещё одно дело!

Детская в новой квартире уже была покрашена в пастельно жёлтый, нежный цвет, но мебели ещё не было, несмотря на то, что Мира с Никой её уже выбрали. Я ускорил доставку, и вскоре засучив рукава таскал все наверх заодно с рабочими. Вскоре подъехала и вторая машина. Теперь и Мира с Никой включились в дело, там был груз поменьше, они таскали наверх коробки, больше мешая грузчикам, чем помогая. Зато Ника была довольна.

– Я несу что-то мягкое, – сказала она мне, поднимаясь со мной в лифте.

В моих руках тяжёлая коробка, у Ники большой, но лёгкий хлопковый мешок.

– Наверное там подушка, – улыбнулся я. – Или одеяло.

То, что она шла со мной и не боялась – уже великое достижение. В пылу великого переноса барахла Ника забыла, что должна бегать хвостом за мамой, и Мира осталась внизу у машины с грузчиками.

Затем мы наконец поужинали, пока рабочие собирали мебель. И снова ушли в соседнюю квартиру. Ника отправила новое постельное белье в машинку, начала собирать сор от упаковок, я с азартом вскрывал коробки.

Причина была проста. Та комната, в которой сейчас живут Ника с Мирой безлика. Она рассчитана на гостей, которых у меня не бывает. Это не то место, где ребёнок бы рос с удовольствием. Если Ника перестанет видеть, я хочу, чтобы она запомнила свою комнату полностью готовой. Уютной. Я хочу, чтобы она знала, где живёт, не только наощупь.

Больше всего на свете я хотел, чтобы она видела, но я должен быть готов к разным вариантам.

– Спасибо, – поблагодарила меня Мира.

И я видел, что она на самом деле мне благодарна, это не просто вежливость. Замолк пылесос, с которым Мира собирала поднятую от кутерьмы пыль. Мы огляделись.

Комната была большой. Светлой. Со своей ванной. Она уже была идеальна, но некоторых штрихов не хватало.

– Нужно, чтобы игрушки валялись, – понял я. – Всякая херня для уюта, которую любят дети. Купите завтра.

– А ещё пришло время распаковать нашу машину. Ее старые игрушки и вещи принесут ощущение дома.

Я кивнул.

– А где Ника? – спросил я.

Спохватился – время полночь, дети уже спать должны, мы слишком увлеклись. Но Ника спала. Уснула, устроившись в кресле мешке, несмотря на шум пылесоса.

– Идеальное дитя, – заключила Мира.

Я был полностью с ней согласен. Осторожно поднял дочку на руки – я уже вполне научился это делать, и перенёс обратно в свою квартиру. Оставаться в тишине своей комнаты одному, после такого шумного вечера было как-то дико.

Вышел на кухню – тишина. Прихватил бутылку из бара и отправился на балкон. Стоило только открыть дверь, как потянуло сигаретным дымом. Темно, только огонёк сигареты мерцает.

– Я присоединюсь?

– Валяй, – разрешила Мира.

Сел на соседнее кресло. Глаза привыкли к темноте. Потянулся за сигаретой, а Мира забрала у меня бутылку. Я подумал вдруг – это хороший вечер. Такие вечера дают сил жить и привносят в жизнь смысл.

Утром, едва открыв открыв глаза и надев очки Ника заявила :

– Хочу смотреть на свою комнату!

Меня кольнуло слово смотреть, но виду я не подала.

– Садик, малыш. И анализы. Завтра суббота, будешь весь день там, можем днем даже поспать в ней.

– Перед садиком, – заканючила дочка.

В комнату мы зашли. Ника бродила по ней осторожно, разглядывала все с восторгом, словно и не видела вчера. У меня сердце заныло – у моего ребёнка никогда не было отдельной комнаты. Она всегда жила со мной, потому что снимать двухкомнатную дорого. А вот теперь появился богатый папа…

Не ревнуй свою дочь, строго сказала я себе. Не опускайся до этого.

Вроде немного отпустило. Сначала мы сдали анализы, потом в садик. По дороге я рассказывала Нике про праздник. Каким он будет. Что нужно будет позвать ребят, я сегодня же напишу в чат и поговорю с родителями. Кто нибудь обязательно придёт.

Пока дочь была в садике я навела окончательный лоск в комнате, даже свежую постель застелила, накрыла кровать пледом. Несколько раз сбегала вниз, за нашими коробками в машину. Расставила её любимые игрушки. Как бы не сложилась жизнь, я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, чтобы в этой комнате, на этой уютной кровати, ей снились самые сладкие сны.

После садика пошли в магазин. Купили целых два горшка с цветами. Один в комнату дочери, второй, обещанный кактус на кухню. Комната становилась уютнее с каждой минутой, и в тихий час Ника легла спать здесь.

Я не хотела её оставлять, поэтому устроилась в кресле и лениво листал ленту. Теперь, когда на меня навалилось блаженное безделье, мысли то и дело возвращались к Тимофею.

Меня пугало, что с ним стало так легко. Легко говорить. Легко быть рядом. Легко курить на балконе, он и я, тишина и бутылка виски между нами. Так не должно быть, я не должна снова к нему привыкнуть. Воспринимать его в штыки? Но я не могу, у меня дочка только начала оттаивать.

"Спустись вниз".

Сообщение выплыло так резко, что я испугалась, пусть телефон и был на беззвучном. Мне написал Миша. Какого черта? Он благополучно должен был остаться в прошлом.

"Ника спит"

"На минуту"

Я вздохнула. Я не хотела оставлять Нику, но признавала, что за пару минут с ней ничего не случится. Торопливо накинула пальто и спустилась вниз. Чтобы бы ему не было нужно, надо скорее это выяснить и закрыть эту тему.

Он курил. Стоял у своей машины, задумчиво разглядывая мою – я бросила её на улице. Высокий. Красивый. Нелюбимый совсем.

– Привет, – сухо бросил Миша.

– Привет, – ответила я.

– Он ещё не купил тебе новую машину?

– Миш, – как можно мягче произнесла я. – Тебя это все не касается. Ты зачем приехал.

Выбросил сигарету, затоптал ногой. Посмотрел мне в глаза долгим, тяжёлым взглядом, под которым было физически неуютно.

– Бросай все барахло, – начал он и я едва не отступила назад. – Бери документы, Нику. Сейчас же поедем в аэропорт и вылетим из страны. Там нас никто не найдёт. А если и найдёт, твой Бессонов ничего не сможет сделать.

– У Ники впереди операция.

– Хирурги за рубежом лучше!

Я не знала, что ему сказать, как донести уже. Столько лет тянулась эта история, и я никак не могла поставить в ней точку.

– Ника едва приняла один переезд. Ей сложно. Она только стала привыкать.

– Иногда думай не только о ребенке, Мира. Думай о себе, пожалуйста.

– Ах, о себе? – воскликнула я. – Тогда я скажу, чего я хочу. Я хочу, чтобы твоя любовь закончилась, Миша! Мне все эти годы стыдно, что из-за меня тебя чуть не убили. Я благодарна тебе за помощь. Но я не люблю тебя, Миша. Не люблю, не могу любить! Не хочу!

Он шагнул вперёд так резко, что я не успела отреагировать. Наклонился и поцеловал меня в губы. Я растерялась, рот приоткрыла, чем он воспользовался. Затем пришла в себя, стала отталкивать его, он был сильнее, я была вынуждена укусить его за губу.

– А так? – спросил он.

Дышит тяжело, в глазах муть и такая тоска звериная, хоть волком вой.

– И так не люблю, – тихо ответила я. – И никогда не буду.

Пошла обратно к подъезду. Плакать не стала, но на душе было погано. Поднималась в лифте, вытирала губы руками. Гадко. И грустно от того, что просто нельзя взять и полюбить по собственному желанию, тогда как любовь к Бессонову пришлось выкорчевывать из себя годами, так глубоко он корни пустил.

Ника смотрела на меня так серьёзно. Она все ещё не общалась со мной с той же лёгкостью, что и с матерью, но прогресс был, я радовался ему и боялся торопить ребёнка.

– Илюша придёт, – сообщила мне она.

Покосилась на дверь ванной, куда ушла Мира. Но мать не спешила возвращаться, и ребёнок вздохнул смирился с тем, что и дальше придётся разговаривать со мной.

– Это кто? – спросил я.

– Это мальчик из садика. Он хороший, но мне придётся водить его за ручку. Он скоро будет хорошо видеть, пока у него глазик заклеен. Операция была. И у меня скоро будет.

– Будет, – кивнул я. – Но сначала праздник.

Праздник уже завтра. Почему-то я волновался, словно дворянская девица перед первым выходом в свет. Я представлю всем свою дочь. И если кто-то хоть посмеет сказать, что она неполноценна я разобью ему морду. Да, Ника отличается от большинства, но это не значит, что она хуже них. Во мне горело страшное желание защитить дочь от всего, хотя Мира уже говорила – от всего защитить не получится. Иногда мир и обстоятельства гораздо сильнее твоих возможностей, пусть это и больно признавать.

– Мне нравится комната, – подумав, продолжила разговор Ника.

– Хочешь сходим, пока мама в ванной?

Ей хотелось, но и отходить от мамы далеко боязно. Несколько минут забавно сомневалась, прислушиваясь, раздадутся ли шаги мамы. Но она принимала ванную, а одной сидеть в комнате Нике было скучно.

– Только ненадолго, – важно согласилась она.

И пошла рядышком. Я отпер квартиру. Ника топала босиком, не признавая холл между квартирами внешней средой. Я уже распорядился, чтобы влажную уборку здесь проводили каждый день, нужно будет ещё тёплый пол здесь положить.

– Может что-то ещё придумала?

Ника смотрела по сторонам. То и дело нежно касалась то стены, то столика с принадлежностями для рисования, то мольберта, лёгких занавесок. Она и правда полюбила эту комнату. Я не верил в бога, но готов был молиться, чтобы Ника, вернувшись из клиники снова её видела.

– Надо нарисовать картинку, – решила Ника.

Взяла стаканчик для красок, пошла в ванную. Там для неё уже приступка у раковины, залезла на неё, набрала водички. В течении нескольких минут рисовала солнце. Оно получилось оранжевой красным, эдакое апокалиптичное солнышко. Потом появилось дерево. Кривое, радостно зелёное, со всех сторон замечательное и прекрасное деревце. Затем появился маленький человечек. Судя по тому, что он был в платье и с бантиком сверху, а так же в круглых очках, это была Ника.

Рядом за руку девочка побольше. Если бы я не знал, что дитя рисует свою мать, ни за что бы не догадался. Мать была кудрява, и обладала алым ртом женщины вамп. Мать держала дочь за руку.

А потом… чуть в стороне от них стало появляться нечто. Скорее, похожее на чучело, но определённо мужского пола, так как было в штанах.

– Это ты, – закончила картину Мира.

– Спасибо, – хрипло поблагодарил я.

Это было так неожиданно. Не признание меня отцом – на картинке я стоял явственно в стороне. Но это было признание моего существования рядом, что было немаловажно.

Открылась дверь квартиры, звук шагов явно босых ног, в комнату влетела Мира. Волосы мокрые. Завернута в полотенце. Я напомнил себе – не думать о том, что там, под этим полотенцем.

– Ника, – выдохнула Мира. – Я потеряла тебя! Никогда так больше не делай!

– Никогда больше не уходи со своим отцом в сторону на пятьдесят метров? – уточнил я.

Мира зло встретила мой взгляд. Она готова была доверять мне, идти на компромисс на словах, но сейчас я понял, что до настоящего доверия ещё далеко.

– Я просто немного встревожилась, – ответила Мира. – Ника, нужно собираться и ложиться спать, твой график совсем сбился, а завтра тяжёлый день.

– Хорошо, – понуро кивнула Ника. – Но сначала я посмотрю мультик.

Мира согласилась. Ника дала ей руку они ушли, я некоторое время оставался один в этой идеальной детской, разглядывая картинку. Когда вернулся, в квартире была приглушенная тишина, из приоткрытой двери их комнаты доносился едва различимый гомон мультяшных героев, затем все стихло. Время – только начало десятого, детское время.

Чем я раньше его занимал? Как проводил? Наверное, меня бы просто не было дома, а сейчас я чувствовал себя обязанным быть дома каждый вечер. Не просто обязанным, я хотел этого. Но вот в такие часы, когда Ника спала, а Мира пряталась от меня в своей комнате казались одинокими и бесконечными. Казалось, утро не наступит никогда.

Вчера было хорошо. Одна бутылка виски на двоих, сигаретным дым и тишина. Потому, что когда мы молчим нам легче. Слова имеют обыкновение все портить. Особенно, у нас.

Я не выдержал и пошёл тихонько, чтобы не разбудить Нику постучал в дверь.

– Чего тебе, Бессонов? – устало спросила Мира.

– Ты правда думала, что я её похитил?

Мира устало вздохнула. Успела одеться, теперь на ней футболка с короткими шортами. Не смотреть на её ноги, напоминаю себе я.

– Не думала. Но я не привыкла делить с кем-то ответственность за неё, Тимофей. Мне сложно. И волнение за ребёнка, оно сильнее меня, потом ты поймёшь.

Пожалуй, я уже понимал, но черт, все равно обидно.

– Пойдём, – позвал я, подумал, что на виски, ну совершенно не тянет. – Пойдём чай пить?

– Пойдём, – кивнула Мира. – Чай так чай. С булочками.

Я проснулась первой. Уже решила, что это последняя ночь в этой квартире. Я просто не могу, не хочу больше быть так близко к Тимофею. Не хочу привыкать к нему. Я уже знаю, что отвыкать будет больно. Очень. Холл не великое расстояние, но даже за ним мне будет спокойнее.

Ника спала. Я лежала нежась в одеяле и не спешила её будить. Это последние такие спокойные ночи перед операцией. Пусть спит. Пусть ей будет тепло и спокойно.

Вчера ночью, когда Ника спала я привела в порядок её платья. Я любила покупать ей красивую одежду, а она любила быть принцессой. Сейчас позавтракаем и будет примерка, выберем, в каком платье на праздник пойдём.

Но меня ждал сюрприз.

– Мало! – радостно закричала Ника, примеряя уже третье платье подряд, последнее подходящее к празднику. – Это тоже мало!

– Мало, – со вздохом признала я. – Только ведь на новый год было впору. Растешь.

– Новый год был зимой, а сейчас весна, – покачала головой Ника.

Но да, пара каких то месяцев все изменила – платье не застегивалось на спине. Я с грустью и какой-то непонятной ностальгией вспомнила то время, когда покупка нового платья причинила бы стресс, пришлось бы пересчитывать деньги, чтобы все сложилось и на все хватило. А теперь… теперь у меня есть волшебная карточка на ребёнка.

Деньги есть. Счастья нет и радости.

– Время есть, поедем и купим новое, – заключила я.

– И туфельки.

– И туфельки, – согласилась я.

На меня навалилось сразу два осознания. Первое – мой ребёнок растёт. И да, она вырастет. Когда-то в недалёком будущем меня ждёт разговор о критических днях, о мальчиках. Да, кажется ещё много лет впереди, но время летит устрашающе быстро, я ещё чётко помню Нику крошечным младенцем, а теперь…

Второе – Ника это ребёнок, которому все по карману. И платья, и туфли и все, что захочет. Это пугало, вдруг вседозволенность и вседоступность испортит мою чудесную девочку?

Тимофей сегодня не вышел к завтраку. Наверное спал, и я не стала его тревожить несмотря на уговор завтракать вместе. Пусть отдохнёт, как заботливая женушка подумала я, воскресенье же.

Зато сейчас вышел свежевыбритым и снова возмутительно красивым.

– Не разбудили, – обиделся он. – И куда вы с утра пораньше?

– За платьем, – ответила Ника. – И за туфлями.

– Тогда ждите, я с вами…

И мы ждали. Потом ехали все вместе на красивой его машине. Как настоящая семья – воскресным утром за покупками. Тимофею то и дело звонили, но он не брал трубку, затем вовсе выключил телефон. Каюсь – мне это польстило. Но на бывшего мужа я старалась не смотреть, прячась за выдуманной самой собой дистанцией.

Время потихоньку близилось к полудню, в торговом центре становилось все люднее, но в магазине, в котором были мы, почти никого нет. Полагаю, причиной тому – цены. На них мне было страшно смотреть, и снова царапало понимание, что мне это не по карману, отчего я чувствовала себя лишней на этом празднике жизни.

Неутомимая Ника померила уже шесть платьев. Консультант за версту учуяв запах денег от Тимофея вокруг моей дочки вилась и едва ли не танцевала. На меня внимания не обращала – понимала, что к деньгам я не имела никакого отношения.

Приживалка.

– Мне нравится три, – заключила Ника. – Три платья. И туфельки. И кроссовки.

– Всё купим, – улыбнулся Тимофей.

Я подавилась соблазн закатить глаза – богатый папочка. Пришлось подавить и желание вспылить, я помнила, что не стоит выяснять отношения при ребенке, они все, что не нужно впитывают, как губка.

– Золотце, – попросила я дочку. – Посмотри ещё корону.

Ника бросилась к коронам и диадемам, я же уцепила Тимофея за рукав и потащила в примерочную кабинку. Он явно удивился, но послушно пошёл.

– Тебя настолько взбудоражили покупки, – сказал он. – Что ты решила отдаться мне прямо в кабинке? В таком случае я могу предупредить консультанта, чтобы она заняла нашу дочь на время. Но должен предупредить, секс со мной вызывает зависимость.

– Не придуривайся, – попросила я. – Трахаться с тобой это последнее, что мне нужно.

В кабинке было тесно, для неё Тимофей был слишком велик. Я вжалась в стену лопатками, только бы занимать меньше места и не касаться бывшего мужа даже нечаянно.

– Тогда к чему весь этот цирк?

– Ника выросла из платья, которое я покупала ей на новый год. А это было меньше трех месяцев назад, Тимофей! Ей скоро пять, это очередной скачок роста. Ей ни к чему столько праздничных платьев, она не успеет даже надеть их. Не стоит совершать столько необдуманных покупок.

– Но я могу, – возразил он. – И хочу.

– Но это не имеет смысла!

– Ты просто ревнуешь, – заключил Тимофей печально глядя на меня сверху вниз. – Ты ревнуешь Нику к моим деньгам.

Вышел из кабинки, оставив меня одну. В тесном пространстве все ещё осязаемо пахло его лосьоном после бритья. Я невольно вздохнула ненавязчивый свежий аромат полной грудью. Выругалась и пошла следом за ним.

– Короны будет две! – провозгласила Ника.

Мне оставалось только отвести взгляд. Я поговорю с ним об этом ещё раз, всерьёз и не в тесной кабинке. Он должен меня понять.

Мы пообедали в ресторане, но вкусная еда не могла отвлечь меня от горьких мыслей. До праздника оставалось каких то три часа, уже готовиться нужно было.

– Ты завьешь мне волосы? – спросила Ника.

– Конечно.

Она уже научилась меня стесняться и платье надевала трогательно отвернувшись. От маечки мы отказались – вспотела бы. Я застегнула молнию.

– Какая ты красивая, – искренне восхитилась я.

Она и правда была так красива, моя белоснежная девочка, в платье насыщенно красного цвета. Самая красивая. Самая любимая. Я торопливо оделась сама, затем принялась укладывать волосы дочки, закручивая их на утюжок для волос. Светлые пряди были на удивление послушны, и ложились на плечи буквально голливудскими волнами.

Когда я наносила макияж Ника подкралась сзади.

– А можно мне помаду?

– А может нет? – теперь я понимала Тимофея, сложно отказать своему ребёнку, когда знаешь, сколько боли и лишний его ждёт в скором будущем. – Детка, я верю, ты будешь восхитительна с алыми губами, но давай подождём несколько лет.

– Эх, – вздохнула Ника и согласилась.

Я посмотрела на свое отражение. Тёмное строгое платье сидело отлично, чуть открывая плечи и зону декольте. И да, это платье я не для утренника покупала. Волосы не такие послушные, как у Ники, но ладить с ними я научилась. Я признавала, что я красива, и осознавать это было приятно.

– Ну, – сказала я. – Зай, мы готовы, пошли покорим их всех.

Ника кивнула и дала мне руку. Тимофей уже нетерпеливо ожидал нас в прихожей. По мне скользнул взглядом, удивлённо приподнял брови.

– Вы выглядите восхитительно, – сказал нам, не отводя взгляда от меня.

Мне льстил его взгляд. Пора валить из этой квартиры, с обречённой злостью подумала я.

Они были такими красивыми. Хотелось сказать – мои девочки, но ни одну из них я не мог считать своей. Одну потерял пять лет назад, вторую только приобрёл и не успел завоевать её любви.

– Я им понравлюсь? – спросила Ника.

Мне казалось, раньше она была более уверена в себе.

– Помни, ты не обязана нравиться всем и каждому, ты хороша, ты прекрасна такой, какая есть, – спокойно ответила Мира. – Ты не должна завоёвывать их любовь.

– А они должны, – фыркнул я. – А если они хоть косо посмотрят, мы их прогоним и они останутся без торта.

Ника смешно хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а я преисполнился гордости – я умею смешить собственную дочь! Мира поняла мои мысли, улыбнулась и покачала головой.

Что бы нас не ждало впереди, я был уверен – этот вечер будет чудесным. Таким же, как моя дочь.

У дверей нас встречал швейцар. Мира выглядела уверенно, словно родилась для того, чтобы с невозмутимым видом вручать кому-то свое недорогое пальто, а Ника же оробела. Её смутило и обслуживание, и размеры этого места, и музыка. Все сразу.

– Эй, – сказал я, присаживаясь перед ней на корточки. – Не смотри, что ты такая маленькая. Ты тут самая главная, слышишь?

– А если они в это не поверят? – тихо спросила Ника, указывая на ожидающих нас людей.

– Помни, что тогда им не достанется торта.

Ника снова хихикнула и немного расслабилась. Дала матери руку и мы пошли в зал. Рестораном я бы это место не назвал. Это был именно детский комплекс, огромный, и толпа из двадцати аниматоров проведёт с детьми увлекательный квест и подозреваю, умотает детей вусмерть, за что их родители должны быть мне благодарны.

– Ты прятал от нас такую принцессу, – улыбнулась одна из моих кузин.

Я мало общался с родственниками, пересекался с ними, обычно, на семейных мероприятиях, но со всеми поддерживал ровные отношения. Сейчас были приглашены все друзья родственники, частью коллеги, у которых были дети. Дети – главное условие, я не собирался устраивать из детского праздника попойку.

– Я бы прятал её и дальше, – улыбнулся я.

– О, понимаю твои отцовские чувства, – ответила она, но в глазах горело любопытство.

Впрочем, любопытно было всем. А как иначе – у Бессонова вдруг появилась дочь. От той самой жены, от которой он буквально отрёкся пять лет назад. Любовника которой он едва не отправил на тот свет, избив. И эта самая жена, стоит рядом, такая красивая, гордо выпрямив спину. И эта молодая женщина, в отличие от той девчонки, не боится ничего. Я гордился ею.

Толпа гудела и грозила заглотить нас полностью, на сцене уже появились какие-то люди в костюмах, наверняка скоро станет весело. К нам же подошёл мальчик. Маленький, поди пойми сколько ему лет. Либо скоро в школу, либо уже первый класс, точнее определять я не умел. Встал напротив Ники. Я сразу напрягся, мне в любом виделась угроза, даже в таком мальце.

– Привет, – сказал мальчик Нике. – Я Артём.

– Я Ника, – ответила та, не отпуская руку Миры.

– Ты такая белая, – удивился он, вот теперь я напрягся реально, готовый в любой момент вмешаться, хотя понятия не имел, как гасить детские конфликты. – Очень красивая.

Я выдохнул, Мира улыбнулась, а Ника покраснела, краснела она очень ярко. Со сцены спустилась красивая девушка в наряде наверняка популярной принцессы, отец я не так долго, чтобы выучить героинь всех мультиков.

– Привет, снежинка, – улыбнулась она Нике. – Пойдём со мной, сейчас я тебя со всеми познакомлю и мы начнём праздник!

Я буквально чувствовал напряжение Миры своим телом, хотя между нами сантиметры воздуха. Она не хотела отпускать свою дочь. Отдавать её этим людям, которых не знала. Некоторых знала, но ещё помнила, как пыталась понравиться им пять лет назад и упорно никак не нравилась…

– Отпусти, – сказал я. – Здесь много сотрудников и охраны, все наняты мной. Вход строго по приглашениям. Здесь никого лишнего. Ей будет весело, Мира.

Она замялась на мгновение и выпустила детскую руку. Ника, уходя, обернулась пару раз, тоже боялась остаться без поддержки мамы.

– Мы будем рядом, – напомнил я. – Я тебя тоже сейчас познакомлю со всеми, кого ты ещё не знаешь.

– К черту всех. Вино есть?

Я засмеялся. Толпа заволновалась – родители передавали детей аниматорам, те перетекали в соседний зал. Парень в костюме пирата громогласно кричал, что всем будет очень страшно, и это будет самым ужасным приключением в их жизни, ведь свои сокровища он ни за что не отдаст. На его плече сидел самый настоящий попугай и передразнивал пирата вызывая волны смеха у детей.

После того, как дети перешли в зону квеста, в зале появились официанты. Попойки я не хотел, но лёгкие закуски и вино имели место. У детей будет свое меню, сладкое и вредное до невозможности.

– Отлично, – обрадовалась Мира, взяла у официанта бокал и выпила залпом.

– Если ты напьешься, я донесу тебя до дома, – улыбнулся я.

Мира скривилась, но взяла второй бокал. Родители разбились на группки, многие подходили к нам, но словно чувствовали враждебность Миры по отношению к нам и разговоры не клеились. Но вообще слышался и смех, а из зоны квеста – дикие вопли, но к счастью, больше довольные.

– Ты не пьёшь? – спросила Мира.

– За рулём, – коротко ответил я.

Я мог бы нанять водителя, но странным образом мне хотелось самому отвезти своих чужих девочек домой. И думалось сейчас только о них. Как там Ника? Вдруг там темно, не упадёт ли? Заботятся ли о ней аниматоры? Водит ли она за ручку того мальчика, что обещала?

– Выйду покурю, – сказал я. – Ты тут только не покусай никого. Хотя о чем это я? Кусай кого хочешь, я потом все оплачу.

– Прямо кого хочу?

– Ну, старайся выбирать людей почище.

– Тогда я цапну твою кузину, она никогда мне не нравилась.

И шутливо щелкнула зубами, я поневоле засмеялся. Вышел на улицу, похлопывая по карманам в поисках сигарет. Моросил дождь. У дверей исправно стояли нанятые мной швейцар и охранник. Я отошёл чуть в сторону, в сгустившуюся темноту и закурил.

Человеческая фигура вышла из темноты так внезапно, что я вздрогнул, хотя пугливостью не отличался. Но я узнал её сразу.

– Лиза… – выдавил из себя улыбку я. – Ты здесь?

– Да, у меня же нет приглашения…

Я хотел сказать прости, но понял, как это будет лицемерно звучать.

– Промокла?

– Нет, сидела в машине. Знала, что рано или поздно ты выйдешь курить.

– Зачем?

Промолчала минуту. Затем тоже закурила, огонь зажигалки на мгновение осветил её красивое лицо.

– Мы не видимся вообще, Тим. Я просто хотела сказать, что принимаю тебя. Каким бы ты не был. И твою дочь. Просто это было слишком неожиданно. И куда легче было бы, если бы твою дочь не родила та, которая тебя предала.

– Но Ника уже есть и она рождена именно Мирой, – мягко напомнил я.

– Знаю… и обещаю тебе, что я буду самой лучшей тётей. Спроси, может, она не крещеная… я стану крестной. Я буду любить её Тим, так же, как люблю тебя. Я не готова тебя терять, ты стал частью моей жизни, неотъемлемой частью.

Дождь все моросил, сигарета закончилась, Лиза говорила, и с каждым её словом я чувствовал жалость, а ещё – давление вины. Быть может я и правда не справедлив? Не стоит рубить с плеча. Надо обдумать. Надо решить. Но против решения Миры я тоже не пойду, я не уверен, что она захочет приближать Лизу, какой бы милой та не казалась.

– Это зависит не только от меня, у Ники есть мать.

– Понятно, – усмехнувшись ответила Лиза.

И в этом понятно читалось многое. Наверняка, Лиза считает, что мы с Мирой спим. Что я думаю членом. Что уже подпал под влияние женщины. А я просто понимаю, что у Ники есть мать.

– Я пойду, – неловко сказал я. – Во второй части праздника нужны родители.

– Позвони.

Я уходил не оборачиваясь, дождь заглушал звук шагов, и все эти пару минут я гадал, ушла ли она, или все так же стоит и смотрит мне вслед.

Он был чужим мне, мой бывший муж, человек, от которого я родила дочь. Но странным образом я чувствовала себя защищённой, когда он был рядом. А теперь ушёл, я понимаю, что у всех вызываю неприкрытый интерес и постоянно ловлю на себе взгляды. И остро хочется, чтобы был кто нибудь рядом. Тимофей. Или маленькая Ника, она самый лучший в мире щит, потому что когда она рядом, я становлюсь сильнее. А сейчас я чувствую себя голой перед толпой людей.

– Привет, – раздаётся голос.

Я вижу девушку. Молодая женщина, моя ровесница или чуть старше. Красивая. Овал лица и контур губ скорректированы инъекциями, впрочем, ей это только на пользу. Тёмные волосы уложены нарочито небрежно, в глазах все тоже любопытство.

– Привет, – откликаюсь я.

Пытаюсь её вспомнить.

– Катя, – понимает она моё недоумение. – Жена Игоря, хотя поженились мы только недавно. Я даже на твоей свадьбе была.

Из её образа выбивается только одно – ребёнок. Девочка, месяцев восьми девяти. Она явно уже устала, обвисла на маме неподъемной ношей. Но взгляд тёмных глаз малышки жив и любопытен. Даже ей интересно.

– Да, конечно же помню, – лгу я.

На своей свадьбе я так волновалась, что толком ничего не помню, не то, чтобы всех гостей. Тогда мной правили две сильные, диаметрально разные эмоции. Страх и счастье. Страх, потому что я всех боялась, да и перемен тоже. А счастье, потому что Тимофей был рядом.

– Наша Дашка ещё мала для таких мероприятий, но когда приглашение получили, Игорь не посмел отказаться. Он на Тимофея работает… Мы обе, если честно, ужасно устали уже. В туалет хочу, не могу Игоря найти в зале.

И улыбнулась. Я знала, что она такая же, как все. Что ей тоже хочется задать мне миллион вопросов, но она все равно вызывает у меня сочувствие. Я на своей шкуре знаю, как тяжело с младенцем, пусть даже ты любишь его больше всего этого мира.

– Давай подержу, – спонтанно решаю я. – Сходи в туалет.

Она сомневается секунду, а потом протягивает мне ребёнка. Малышка тёплая. Тяжёлая. Пахнет неповторимо, непередаваемо, как могут пахнуть только младенцы. Её мама уходит в поисках туалета, я прижимаюсь щекой к темноволосой детской головке.

И с удивлением понимаю – даже такая маленькая малышка щит. С нею на руках мне проще стоять на глазах толпы.

Девочка уже вполне сознательная, и прекрасно понимает, что мама отдала её чужой незнакомой женщине. Крутит головой, пытается меня рассмотреть. Увидев наконец, комично удивлённо распахивает глаза, потом в них читается ярко – сейчас я тебе задам, за то что ты не моя мама, ротик капризно кривится.

– Ну-ка, – притворно строго говорю я. – Я и так тут всех боюсь, давай и ты меня пугать будешь.

И неожиданно малышка улыбается. Даша, вспоминаю я, так её зовут. Своей тёплой тяжестью она оттягивает мне руки, но держать ее так приятно. Я чувствую лёгкую грусть по тому, что Ника растёт так быстро. Убежала приключаться с пиратами, ей хорошо без меня. А скоро она совсем вырастет… Я чувствую грусть по тому, что у меня никогда больше не будет детей, и это обескураживает.

– Ты так красива с младенцем, – раздаётся голос Тимофея. – Я…я бы очень хотел быть рядом, когда Ника была маленькой и беспомощной. Держать её на руках, почти не дыша из страха уронить, смотреть, как она сосёт твою грудь…

– Но не был, – резюмирую я.

– Вот же злюка, – без злости качает головой Тимофей.

Мы притворяемся, что между нами нет предательств. Нет пяти лет врозь. Нет тайн. Мы стоим с чужим младенцем и делаем вид, что у нас все хорошо. Глупо, бессмысленно, нелепо.

Когда девушка забирает у меня малышку я снова тянусь к вину. Руки успели устать за несколько минут, отвыкла, но все равно без Даши становится как-то неуютно. С тоской всматриваюсь в тёмный проем, занавешенный плотной тканью – оттуда раздаются детские крики и хохот. Хочу, чтобы мне вернули Нику.

И вселенная слышит мои молитвы – ткань сдергивают в сторону, наружу вылетает попугай, а затем толпа детей. Я сразу думаю – Нику затопчут. Она такая маленькая, уронит очки ничего не увидит… но организаторы умело направляют детский ручеек и все обходится без эксцессов. Ника бежит ко мне. За руку держит мальчика, того самого. Из группы пришло только двое детей, я им очень благодарна, буквально, до слез. Эта вечеринка поможет Нике подружиться с ними.

– Мама я всех победила! – кричит Ника, я давно не видела её такой оживленной. – Всех пиратов! У меня был такой длинный меч!

– Меня им по башке стукнула, – меланхолично отметил мальчик.

– У тебя глаз заклеен, ты сам как пирает, – фыркает Ника с ходу найдя себе оправдание. – Я просто перепутала.

Я улыбаюсь, Ника улыбается, почти незнакомая мне мама мальчика тоже.

– Я тебе все все расскажу потом, – обещает Ника. – И фотки будут!

Её глаза – горят. В уголке одного краснота, но я гоню от себя эти мысли. Все будет хорошо. А если не будет… страшно об этом думать, но что бы не случилось, Ника моя дочь и я буду с ней рядом.

– Ну что, кого оставим без торта? – спрашивает Тимофей.

– Пусть все кушают, – великодушно разрешает Ника.

Потом нас тянут на сцену. Я с трудом воспринимаю мельтешение лиц под громкую музыку. Но я даже танцую, когда это нужно. Я участвую во всех играх, в которые меня тянет Ника. Я смеюсь, хотя мне совсем не смешно, мне грустно.

Когда выносят детскую еду, в том числе огромный многоярусный торт, на котором установлены искрящиеся свечи, не поняла зачем, похоже, для красоты, я чувствую настоящий голод. Я равнодушна к сладкому, но с жадностью съедаю выданный мне кусок и запиваю его сладкой газировкой. Оборачиваюсь, отыскивая взглядом официанта с вином, Тимофей понимает, кивает, и через минуту приносит мне бокал. Я немного пьяна, мне стыдно – я же на детском празднике…

Когда все это заканчивается, я даже не верю. Мне хочется скорее вернуться в тишину и уют. На улице пахнет дождём и свежестью, с удовольствием вдыхаю холодный воздух. У Ники в руках две коробки, ни одну из них она не отдаёт мне.

– Один от бабушки, – говорит она так, словно у неё всегда была бабушка. – А второй от феи, она всем дарила. Ещё я выиграла сундук золотых монет, но он тяжёлый, сказали домой принесут…

Носом клюёт на ходу.

– Хороший был вечер? – спрашиваю я.

– Самый лучший, – зевает Ника.

Ожидаемо засыпает в машине, выронив свои бесценные подарки. Тимофей берет её на руки – уже отточенный ритуал. Несёт её, я несу подарки. В голове тихо звенит от усталости, а быть может, от вина. В холле между квартирами я замираю, хотя Тимофей уверенно идёт к своей двери.

– Тим, – прошу я. – Мы сегодня переночуем там… нам нужно сепарироваться от тебя.

Он хмурится. Лоб пересекает недовольная складка. Я не знаю, зачем мы ему рядом, нарушители покоя и порядка его квартиры. Мне кажется, сейчас он выскажется, но он смотрит на спящую на руках Нику и молчит. Несёт её к нашей квартире, я отпираю дверь.

Тихо. Тепло. Наконец. Раздеваю сонного ребёнка. Выхожу в прихожую. Тимофей стоит, ждёт. Все, думаю я. Больше никаких ночных посиделок. Больше ничего, что могло бы сделать нас ближе.

– Ты прекрасно держалась, – неожиданно говорит он.

Не обнимает меня, просто небрежным прикосновение проводит пальцем по моему голому предплечью. Закрываю за ним дверь, замираю, чувствуя, как по коже бегут вызванные им мурашки.

День икс настал слишком быстро. Я не был готов морально, Мира, судя по её растерянному взгляду тоже. Операция должна быть чем то ожидаемым. Дающим время подготовиться. А новость, что твою дочь будут оперировать вот прямо через несколько дней дезориентировала, эти несколько дней слишком быстро пролетели.

Зато почти ничего не боялась Ника. Для неё плохо видеть было нормой, ходить к врачам было нормой, а что-то такое операция она вообще не слишком понимала, хоть Мира и пыталась объяснить. В её вселенной операции на глаза делались часто, вон у Илюши была, и ничего…

Поймал себя на том, что завидую маме Илюши, женщине средних лет, с лёгкой полнотой, и косой толщиной в мужичью руку. Для неё все было позади, она уже справилась, она знает, что её сын будет видеть, он видит сейчас, а повязку на глазу скоро снимут…

– Сколько дней я не смогу ходить в садик? – поинтересовалась Ника утром в день операции.

– Около десяти, малыш, а лучше две недели, чтобы не было риска воспаления.

Ника скуксилась – она терпеть не могла сидеть дома. Я иногда даже удивлялся, как у нас с Мирой получился такой социальный ребёнок. Ни я, ни Мира не страдали из-за зависимости от общества.

– Тогда буду на площадке гулять, – заключила Ника. – Вы зачем такие грустные?

Посмотрела на нас, вроде снизу вверх, а по сути – свысока. Ещё и глаза закатила утомленно, как Мира. Мне было страшно, но я все равно улыбнулся.

– Я не грустная, – улыбнулась Ника. – Просто я увижу тебя только завтра и заранее скучаю.

Врач объяснил, что в первый день Ника будет на седативных, посещение нежелательно, любой мало мальский вирус или бактерия могут вызвать воспаление на сетчатке. К счастью, сетчатка быстро заживает и результаты операции мы узнаем быстро.

– Не грусти, я же скоро приеду…

Обняла сидящую Миру, даже по спине ободряюще похлопала, словно эта четырехлетняя девочка с белыми косичками здесь взрослая, а мы неразумные, всего боящиеся дети.

Завтракать Нике было нельзя, мы не ели за компанию и на нервах , сидели за столом, понимая, что нужно выходить, ехать, но медлили, благо время позволяло. В дверь позвонили, я напрягся, ожидая, что это Лиза, потом вспомнил, что теперь она не имеет права входить в мой дом, и соответствующие распоряжение уже даны. Пришла мама.

– Не могла не заглянуть, – сказала она движения её были суетливы, слова сбивчивы.

Моя смешливая, суетливая и обычно крайне разумная мама была на грани паники. Ника чувствовала её состояние, перевела недоуменный взгляд с бабушки на маму, даже на меня посмотрела.

– Всё будет хорошо, – улыбнулась Мира, опустила руку на предплечье моей матери, пытаясь успокоить.

Ника уселась прямо на пол в коридоре, пытая шнурки, которые у неё то получалось завязать, то нет, засопела сосредоточенно. Мира посмотрела прямо в глаза моей матери и покачала головой. Она сказала нет. Нет панике. Нам страшно, но мы не паникуем. И вам тоже не следует.

– Я может с вами поеду? – спросила мама.

Мира снова покачала головой. И да, я понял её. Нам и так будет сложно, источник паники рядом только все усугубит.

– Не стоит, мама, – легко ответил я. – Операция длится недолго, мы сразу тебе позвоним и все скажем. Не накручивай себя, пожалуйста.

По дороге в клинику завезли её домой. Я обнял маму, пытаясь передать ей хоть толику спокойствия, которое и сам черпал у Миры.

– Я к вам потом в гости приеду, – сказала Ника, разглядывая мамин дом. – Никогда не была в гостях у бабушки, интересно.

Её потом подразумевало, что жизнь не заканчивается. Она будет продолжаться в любом случае. И мама улыбнулась, сначала неуверенно, а потом лучисто, словно и правда поверила в это потом.

– Здравствуйте мадам, – поприветствовал Нику хирург, она хихикнула, и сейчас я тоже поверил, и в правильный выбор врача, и в то, что все будет хорошо. – Сейчас я посмотрю ваши глазки, а потом пойду готовиться к операции.

– Руки помойте, – серьёзно посоветовала Ника.

– Обязательно, – так же серьёзно кивнул он. – Спасибо, что напомнила.

Осмотр не занял больше пятнадцати минут. Затем началась подготовка операционной, Ника ещё была с нами. Канючила и ныла, требуя то внимания, то перекусить, завтрак ей сегодня был не положен. Нам объяснили, что такие операции взрослым часто проводят под местным наркозом, но детям необходим общий, им психологически сложно воспринимать манипуляции на глазах.

– Ну все деточка, – выглянула девушка в медицинской форме. – Я тебя забираю. Сейчас тебе наденем специальную пижаму, а потом всю тебя намажем йодом.

– Главное не зелёнкой! – округлила глаза Ника.

Мира опустилась перед ней на колени, поцеловала её в обе щеки. Мне тоже хотелось, но касался я своей дочери обычно только когда нёс спящую. Все боялся нарушить её личное пространство, спугнуть. Поэтому сейчас ограничился тем, что погладил по беловолосой голове.

Нику увели и мы остались вдвоём в просторном холле. Я, Мира и огромная ухоженная пальма в углу. Имелся диванчик и пара кресел, стопка журналов на столике, на табличке услужливо написан пароль от интернета, но ничем из предложенного не было сил воспользоваться.

– Ну, – повернулась ко мне Мира. – Теперь можно и паниковать.

– Ты справишься, – снова напомнил я. – Ты сильная.

– В жопу силу, – отмахнулась Мира. – Я держусь только ради Ники. Теперь её нет рядом, я хочу кричать, плакать и рвать на себе волосы.

Улыбнулась грустно. Глаза красны из-за сдерживаемых слез. Я привлёк её к себе и обнял. С каждым разом обнимать её становилось все легче и проще.

– Сорок минут на каждый глазик, – тихо сказал я. – Минут десять на подготовку. Время на перевод в палату. Меньше чем через два часа хирург выйдет к нам и все расскажет. А пока пойдём курить. На улице весна.

Мира кивнула. Мы вышли из здания клиники. На улице и правда – весна. Солнце выглянуло, застучала капель с крыш, съеживаются, темнеют сугробы, асфальт радует обилием сухих участков. Весна это время жить.

– Прошло пять минут, – отметила Мира закуривая.

Здание клиники новое, ухоженное, перед ним небольшой сквер усаженный вечно зелёными туями. У лавки рядом урна с решёткой для сигарет – не мы первые здесь считаем минуты, выкуривая одну за другой.

– Уже семь, – отозвался я.

Наверное, Ника уже переоделась. Возможно, уже на операционном столе. Идёт подготовка к наркозу. Страшно ли ей там, моей дочери? Все на свете бы отдал, только бы была здорова и счастлива, жаль такого обмена вселенная мне не предложила.

– С новой сетчаткой Ника сможет больше гулять. Раньше солнечная весна была для нас испытанием. Теперь глаза будут менее чувствительны к свету.

– Вот пройдет восстановительный период и устроим пикник.

– Да…– кивнула Мира, не особо вслушиваясь в мои слова. – Я пойду куплю кофе и снова выйду, здесь легче сидеть. Тебе взять?

– Чёрный сладкий, – попросил я.

Она пошла обратно к клинике, я закрыл глаза, позволяя солнечным лучам ласкать моё лицо. Завтра все будет иначе. Легче и проще. Завтра можно будет радоваться солнцу.

Район расположения клиники был достаточно спокойным, и сейчас, когда утреннее пиковое время осталось позади, в сквере царила почти идеальная тишина. Когда на парковке зашуршали шины автомобиля я приоткрыл глаза, а затем обречённо застонал. Машина Лизы.

Глянул на двери клиники – там внутри Мира сражается с автоматом, покупая кофе. Я искренне, от души посоветовал автомату заглючить, я не хотел чтобы эти две женщины встречались. Поднялся и быстрым шагом пошёл на парковку. Распахнул водительскую дверь, склонился.

– Ты преследуешь меня, – сказал я. – Черт побери, Лиза, ты меня преследуешь.

– А как мне быть, – капризно скривила губы она. – Если ты просто выбросил меня из своей жизни, как использованную и ненужную больше вещь? Трубку не берёшь, на сообщения не отвечаешь, я внесена в чёрные списки твоей охраны, Тим. Так нельзя.

– Наверное, нельзя, – кивнул я. – Но ты понимаешь, что сейчас у моей дочери операция? Наверняка, если нарыла когда и где она проходит. Но тем не менее ты пришла. Ты не даёшь ни шанса на то, чтобы мы и дальше могли быть друзьями.

– Ты меня шантажируешь? Ты выбросишь годы нашей дружбы, словно их не было?

Оттолкнула меня, вышла из машины. Я подавил соблазн затолкать её обратно, на пассажирское сиденье, сесть за руль и увезти её подальше отсюда.

– Лиза, между нашей дружбой и моей семьёй я выберу последнее.

– Семья, – издевательски передразнила Лиза. – Кто будет твоей жилеткой, когда твоя женушка снова разобьёт тебе сердце?

– Не ты, – спокойно ответил я.

Отшатнулась, словно я ударил её. Я услышал за спиной шаги. Узнал их, даже оборачиваться не нужно было. И взгляд Лизы, направленный куда-то за меня окрасился ненавистью.

– Дорогой, – беззаботно сказала Мира. – Я принесла тебе кофе. Извини, но твоей подружке не купила, ваш сход достаточно неожидан.

– Она уже уезжает.

– Уезжаю, – подтвердила Лиза, но в машину садиться не спешила.

Мира подошла к нам, встала возле меня. В каждой руке по стаканчику кофе. Смотрю на её лицо. Оно непроницаемо. Не могу прочесть её эмоций. Наверное, сил для ненависти у неё сейчас нет, одна лишь усталость и тревога за Нику.

– Ну, совет да любовь, – хмыкнула Лиза.

А затем вдруг закашлялась, сильно, чуть согнувшись. Я ощутил укол тревоги за Лизу, это было привычкой, выработанной годами общения, но Мира все прочитала мгновенно. Все возможные последствия.

– Ты пришла больная, – шагнула она назад. – К родителям ребёнка, которому сейчас делают операцию?

– Это просто сезонная простуда, – нервно ответила Лиза.

– Это не дружба, – покачала головой Мира. – Тимофей, это не дружба. Пусть она уходит, сейчас уходит. И если я заражусь, Лиза, я тебя убью. Сама убью.

Развернулась и резким шагом вернулась на нашу лавку. Села. Сделала глоток кофе. Я не глядя на Лизу, бросив её на парковке пошёл за бывшей женой. Достал ей сигарету из пачки, забрал свой кофе. Ещё горячий.

– Может, коньяка? У меня был в машине.

– Нет, Тимофей. Я хочу быть трезвой каждую мучительную минуту этого дня.

Где-то за нашими спинами осталась Лиза, но мы просто выбросили её из своих мыслей.

На улице я торчала час. Весеннее солнышко было обманчиво, сначала оно припекало, но к истечению часа я совсем замёрзла, не помогал крепкий кофе, я начинала стучать зубами.

– Ну все пойдём внутрь, – тянул меня Тимофей.

– Ещё немного, – канючила я, словно капризный ребёнок на прогулке.

Здесь было легче дышать. Там – надавят стены. Мне казалось, я реально просто задохнусь там, умру не дождавшись результатов операции. Думать о спящей под наркозом Нике было мучительно, но не думать я не могла и каждый вдох давался мне с трудом, я словно заставляла себя дышать.

Однако, как только прошёл час, я поднялась с осточертевшей мне лавки и устремилась внутрь. Вдруг операция уже кончилась, врач вышел, а меня – нет. Но минута текла за минутой, а он все не приходил. Иногда проходил кто-то из сотрудников, иногда посетители клиники, каждый раз услышав шаги я вздрагивала и с напряжением ждала. Каждый раз – разочаровывалась.

– Уже два часа прошло, – с тревогой сказала я. – Ты сказал, что новости будут раньше, чем через два часа.

Я моем голосе было обвинение, я умом понимала, что Тимофей совсем не причём, но мне нужен был виноватый. Мне нужно было куда-то вылить тревогу и отчаяние.

– Ещё немного, – терпеливо попросил он.

Он сидел в кресле. На его коленях телефон, но в руки он его не брал. Я ходила. Девять шагов до пальмы. Ещё три шага и стена. Обратно нужно было дойти тоже за двенадцать шагов, если получалось одиннадцать или тринадцать я расстраивалась. Счёт шагов отвлекал самую малость, и любая ерунда грозила нервным срывом. Я не могла больше ждать, ожидание убивало меня.

Услышав шаги в очередной раз я замерла, боясь обернуться. Обернусь, а там просто уборщица. Или мамочка, которая привела на осмотр своего ребёнка. И на меня снова обрушатся мысли о том, что если операция тянется дольше запланированного времени, значит появились осложнения.

– Мира, Тимофей, – раздался мягкий мужской голос.

Я едва не заплакала от облегчения. Я хотела знать, чтобы не готовила мне судьба, я больше не могу ждать.

Поборола порыв броситься к нему и взять за руки. Врач прошёл и сел на кресло, наверное, устал за два с лишним часа операции. Я села на диванчик рядом, нашла взглядом Тимофея, он едва заметно мне кивнул. Мы не были готовы, но мы будем слушать.

– Площадь поражения за последние дни стала несколько больше, поэтому время операции увеличилось.

– Как все прошло? – спросил Тимофей.

– По плану, – успокаивающе улыбнулся мужчина. – Ника была умницей и не паниковала до последнего. Сейчас она ещё спит, рядом с ней дежурит медсестра.

– Результаты?

Это уже мой вопрос.

– Рано говорить. Не хочу бахвалиться, но глазная хирургия это больше чем ювелирная работа. Но с моей стороны я могу сказать, что все прошло более чем идеально. Это была хорошая операция. Но теперь многое зависит от самой Ники, точнее, от её организма. Несколько дней она пробует под наблюдением, отторжение пересаженного материала невозможно предсказать, но конечно же, мы будем надеяться на лучшее.

Ника спит. Операция позади. Мне ещё несколько дней мучиться сомнениями и незнанием, но теперь я хотя бы знаю, что Ника спит. Сейчас ей не больно.

– Я могу её увидеть?

– Не входя, – покачал головой доктор.

Повёл нас. По пути рассказывал об особенностях реабилитационного периода, но я уже изучила все материалы и ничего нового не узнала. Я хотела обогнать врача и бежать впереди него по этим гулким стерильным коридорам, один из которых приведёт меня к Нике.

– Прошу не входить, – повторил он.

Мы замерли у застекленных дверей. Палата одиночная. Ника лежит на кровати, та предназначена для куда более высокого человека, и моя малышка кажется такой маленькой на ней, такой худенькой. Постельное белье белоснежное, стены белоснежные, такая же повязка на глазах, моя белоснежная Ника – все это сливается и становится страшно, что моя малышка просто растворится в этой белизне. Завтра же принесу её розовый кактус, она должна видеть что-то яркое, когда снимут повязку.

– Ей будет больно, когда наркоз отойдёт?

– Да, – не стал лгать хирург. – Придут и боль, и раздражение, ей захочется тереть глаза. Рядом с ней всегда будет медсестра, обезболивающее и седативные уже наготове.

Медсестра и правда была рядом.

– Вы можете остаться, – продолжил хирург. – Никто не выгонит вас из нашего холла. Но посещений ребёнка сегодня не будет. Малышке лучше спать. На вашем месте я бы поехал домой.

Я кивнула. Он был прав. Я не могла больше находиться здесь. Я поручила ему свою дочь, я должна ему верить. Уже завтра я вернусь, принесу кактус и обниму свою дочь.

– Прошу вас, пишите сразу же, если что-то пойдёт не так, и пожалуйста, перед сном, чтобы я могла знать динамику.

Он кивнул. Тимофей увлек меня обратно, в путаницу коридоров, из которой я просто не выбралась бы сама. Он звонил маме, говорил, что все позади. Что все хорошо. Я пока ещё не осмеливалась в это верить. На парковке вспомнила, про Лизу, но её машины не было. Плевать на неё.

– Меня мучает два желания, – сказала я в машине. – Бежать отсюда скорее, а второе остаться здесь и сидеть на пороге, пока мне не вернут дочь.

– Давай лучше домой, – улыбнулся Тимофей.

– Коньяк, – попросила я.

Сделала крошечный глоток из бутылки прямо в машине. Напиваться не хотелось, алкоголь так себе утешитель, но казалось, после глотка станет легче. Не стало. В холле мы не прощаясь разошлись по разным квартирам.

Я приняла душ. Прохладная вода не смыла усталость и страхи, они остались со мной. Идеальная комната Ники травила душу. Ещё один, а потом и ещё один глоток коньяка не изменили ситуации. Я не могла перестать думать о дочери и мысли мои были черны. Мне было страшно и я пугала сама себя. Хорошо, что мне нельзя к Нике, иначе я бы и её напугала.

Наконец решительным шагом, не одеваясь я вышла из квартиры. Пересекла холл. Ключи от квартиры Тимофея все ещё были на моей связке, поэтому я отперла и вошла. Странно, но его квартира уже казалась чужой, хотя была я здесь только вчера.

– Ти-и-им, – позвала я.

Он вышел из-за угла так резко, что я вздрогнула. Волосы влажные, тоже только из душа, красивый, темно-зелёного цвета халат чуть расстегнут.

– Что-то случилось? Я пропустил звонок от врача?

В голосе та же тревога, что и во мне поселилась. Я покачала головой. Затем опустилась на колени перед ним и распахнула его халат. Я прекрасно понимала, что делаю. Я отдавала отчёт в своих действиях. Знала, что пожалею потом. Но ходить из угла в угол ожидая, когда наступит завтра я больше не могла.

Член Тимофея окреп и увеличился в размерах под одним лишь моим взглядом. Я потянулась вперёд и коснулась его кончиком языка. Затем открыла рот и втянула в себя головку члена, чувствуя, как она пульсирует и наливается силой. Движение вперёд, принимая в себя как можно больше его плоти.

– Что же ты делаешь, – глухо простонал Тимофей.

Я бы ответила что-то элементарное, вроде того, что сосу твой член, но не могла – рот был занят. Увеличила напор, чувствуя губами рельеф выступающего узора вен. Чуть стиснула зубы, вызывая очередной стон.

Я стояла на коленях и сосала член своего бывшего мужа, чувствуя, как влажно и тепло становится в моей промежности. Я тоже пульсировала в такт пульса Тимофея.

За волосы он потянул меня в сторону, я выпустила член иза рта со стоном сожаления. Член – не самый плохой способ отвлечься. Тимофей же поднял меня на руки и понёс в комнату. Там, парой минут позднее я сделала вывод, что когда член находится во влагалище, а не во рту, он отвлекает ещё сильнее.

– Ты жалеть будешь завтра, – хрипло сказал Тимофей, вбиваясь в моё тело, не останавливаясь ни на секунду.

– Это же завтра будет… – легкомысленно ответила я.

Ни что на этой планете не заставило бы меня забыть свою дочь. Но явно существовал метод помогающий отвлечься на некоторое время, и я его нашла. Я прибегала к нему раз за разом весь остаток дня, вечер и часть ночи. Я не одевалась. Не ела, лишь иногда пила кофе с коньяком. Я трахалась и ходила в душ, когда понимала, что липкая сперма на моих бёдрах начинает подсыхать, грозя превратиться в корочку. Я превратилась в животное, которое просто отключает мозг и спаривается.

Завтра выпью экстренную таблетку.

Проснулась я на рассвете. На улице пасмурно, время едва шесть утра, я вполне могла бы поспать ещё – посещения в клинике начинаются с девяти утра. Я даже не поняла сначала, что меня разбудило, занялась медленным анализом творящегося со мной. Затрахана вусмерть. Бедра ноют. Ягодицы. Промежность. Следы укусов и поцелуев на теле. А ещё горло, черт, горло!

Вскочила на постели, голая, с распущенными лохматыми со сна волосами, напугав сонного ещё Тимофея.

– Заразила! Эта сука меня заразила! – закричала я.

– Кто? – не понял он. – Что?

– У меня горло болит, Тимофей. Твоя подруга, ненавижу её, она меня заразила. Я не смогу пойти к Нике!

– Я пойду, – утешил он меня. – Наверное, ты вчера просто замёрзла, вряд-ли инкубационный период болезни так короток.

– И ты не пойдёшь, – заплакала я. – Я тебя не пущу. Ты тоже можешь уже быть болен. Ника решит, что она нам не нужна.

Я плакала подвывая, не думая о том, как выгляжу со стороны, я испытывала настоящее искреннее горе, не сравнимое даже со страданиями по Тимофею пять лет назад. Мне было горько и больно, что в такой момент моя дочь осталась без поддержки. Мы всегда были вдвоём, я и она, против всего мира. А теперь Ника осталась одна. Ненавижу Лизу.

– Моя мама сегодня сходит.

– Правда? – не поверила я.

Я привыкла, что нам никто не помогает. Мы сами. Я одна. А сейчас снова начала плакать от осознания того, что у ребёнка есть бабушка, что Ника не будет одна в стерильной белизне своей палаты.

– Правда. А ты пойдёшь и сдашь анализы. Я договорюсь в клинике, тебя будут ждать. Может у тебя нервное просто.

Я кивнула. Я сдам анализы. Я все сделаю, все, что нужно. И ещё кое что. Для себя.

Тимофей уехал, сказал вернётся через час, попросил за это время сдать анализы, потом мы вместе будем ждать звонка и от врача, и от бабушки. Я же открыла телефон. Нашла список подписчиков бывшего мужа в одной из соцсетей. Там нужного мне Игоря, хорошо, что запомнила имя. Потом Катю, его жену. Она уже не спала и была онлайн. И даже поняла, зачем я ей пишу. Мне хотелось думать, что поняла, она тоже мать, она жена, как я была когда-то.

Я сдала анализы в клинике и вызвала такси, садиться за руль не хотелось, да и постоянно ждала звонка от врача, либо времени, когда можно будет позвонить самой, не выпуская телефона из рук. Доехала по адресу, который дала мне Катя, мама малышки Даши.

Обычная высотка, ничего особенного. Сидела, курила на лавочке, ожидая появления Лизы. Думала, что теперь мы поменялись местами. Теперь я её преследую. Ждать долго не пришлось, Лиза вышла из дома в восемь тридцать. Всё по графику, сначала поговорю с ней, потом позвоню врачу.

– Я тебе обещала убить тебя? – спросила я подходя. – Теперь Ники рядом нет, меня ничего не держит.

Лиза была выше меня, сильнее, но сейчас нервно оглянулась на дверь подъезда. Нет, не успеет добежать, с каким-то пьяным куражом, хоть и трезва была, подумала я.

Я бросилась на неё не давая ей и шанса. Господи, каким же истинным удовольствием было вцепиться в её светлые волосы. В её покрытые ровным слоем макияжа щеки. Чувствовать запах её крови. Я даже боли не чувствовала, хотя мы упали на асфальт, я слышала стук, к которым моя голова об него ударилась.

– Да что тебе нужно, – простонала Лиза, безуспешно пытаясь от меня отбиться.

Она была сильнее, но меня толкала вперёд ярость. Какое-то мгновение, и я оказалась на ней сверху, села, не давая ей двигаться, фиксируя её собой.

– Чтобы ты отстала от моей семьи, тварь!

Звонок настиг меня в дороге. Мира, сразу подумал я. Из клиники, что-то случилось. Обволокло липким страхом, подобного я не испытывал до того, как узнал о своём отцовстве, а теперь регулярно. За себя не страшно, я большой мужик. А Ника – мелкая. Нежная. Беззащитная. До неё страшно до холода в кишках.

Звонил один из моих замов, Игорь. Самый давний, один из самых проверенных. Я нахмурился – работа как-то совсем отошла в сторону, о ней не думалось в эти дни.

– Тимофей, – начал он и в голосе его было сомнение. – Тут такое дело… Я даже не знаю, как сказать.

– Ну же, – поторопил я.

– Твоя Мира поехала к Лизе. Наверное, уже там. Мне сказала жена…

Я отбросил телефон и круто развернул автомобиль нарушая все мыслимые знаки, под вой клаксонов. Ехать до дома Лизы несколько минут. Подьезжая высматривал у подъезда машинку Миры, не увидел её и успокоился, но рано.

Увиденное выходило за грани разумного. Я ожидал чего угодно от новой Миры, но сейчас она удивила до охренения.

Мира сидела на Лизе, распластанной прямо на асфальте и что-то говорила склонившись к её лицу, удерживая руками её руки. А потом…потом закатила ей пощёчину.

Охреневать дальше не было времени, я бы не удивился, если бы эта новая Мира схватила Лизу за волосы и приложила головой об асфальт. Я выскочил из машины, бросился к Мире, обхватил её за талию и попытался отодрать от Лизы. Попытался именно потому, что она вцепилась в её пальто и слезать с поверженной не хотела. Пальто затрещало, я оторвал его кусок вместе со своей женой.

– Спасибо, Тим! – воскликнула Лиза, отползая в сторону. Затем села на асфальте и громко зарыдала, размазывая по щекам слезы, кровь и пыль. – Она чокнутая, эта Мира, я всегда это знала!

Я все ещё удерживал Миру, боясь, что она снова бросится в бой. Она тоже пострадала. На виске наливается синяк, там же порядочных размеров ссадина, из носа сочится кровь. Воительница.

– Зачем? – спросил я у Миры.

– Пять лет назад она затрахивала только меня. Теперь из-за неё страдает моя дочь. Этого я не потерплю. Если Лиза ещё раз приблизится к нам, ей уже никакой пластический хирург не поможет. Слышишь, Лиз? Будешь не только одинокая, но ещё и страшная.

Отбросила мою руку. Лиза все ещё рыдала. Я стоял. Я, черт побери, ни хрена не знал, что делать. Я понимал Миру. Лиза и меня достала и да, она не имела права приходить к зданию клиники, в которой моей дочери делают операцию, в больном состоянии. Поправка – ни в каком состоянии. Но блин, избиение…

Лиза, пошатываясь, поднялась на ноги. Мне нужно было помочь ей, но при мысли, что придётся её касаться, становилось противно. И гадко от того, что мне противно. Что годы дружбы и правда, просто просрались и нет ничего, и думаю я сейчас о том, что ссадину Миры надо обработать, не хватало нам к простуде ещё и столбняка.

Смотрю то на Миру, которая дышит тяжело, и не думая утереть кровь с лица, и если честно, выглядит пиздец как сексуально, то на Лизу. Один каблук у Лизы сломался в бою, она оступилась, едва не упав, портфель, который она успела подобрать с земли открылся и все содержимое высыпалось вниз.

Тюбик помады. Записная книжка. Томик зарубежного классика двадцатого века, книжка открылась показывая миру закладку из сложенного конфетного фантика. Фотографии.

На них Мира. Возле моего дома. Говорит с Михаилом. Улыбается кривой улыбкой. Затем… целует его. Не могу отвести от фотографий взгляда.

– Мне несла? – хрипло спрашиваю я.

Лиза молчит. Зато Мира…она смеётся. Громко, заразительно. Словно услышала самую весёлую в мире историю. Словно её дочь не оперировали вчера. Словно её лицо не разбито после драки. Словно она счастлива.

В её смехе проскальзывает истерика.

– Ну, – говорит она внезапно прервав смех, не успев толком отдышаться. – Вот все и выяснилось. Я плохая и блядь, причём блядь хроническая и не перевоспитуемая. Ну что же ты, Тим? Иди к ней. Иди, она же хорошая, пятнадцать лет под тебя стелется терпеливо, а я плохая и на передок слаба однозначно. Давай иди, что же ты медлишь?

Я смотрю на неё и не могу оторвать взгляд от неё, от нервной её улыбки, от пыльной полосы на щеке, от сумасшедшинки в глазах. Она же поворачивается к Лизе.

– А ты чего стоишь соплями и слезами обвесившись? Ну, отпиздили, с кем не бывает, может, станешь умнее. Давай забирай его у меня. Вот он, Тимофей Бессонов собственной персоной стоит рядышком, в очередной раз поняв, что его жена шлюха. Давай же, забери его!

– Поехали домой, Мир, – прошу я. – Звонить в клинику. Обработать твой лоб.

– Затрахали, – качает головой Мира. – Как же вы меня затрахали за эти годы со своими любовями. Со своими страстями. Просто отвалите от меня и дайте жить спокойно!

На последних словах срывается на крик. Я осторожно беру её за руку, веду к машине, она садится, не сопротивляясь, позволяет себя пристегнуть.

– Тим, – зовёт меня Лиза.

Разбита губа, тоже наливается синяк, порвано пальто, судя по причёске, потеряла в бою много волос, на щеке царапины от ногтей. Мне её жаль. Но к жалости примешивается брезгливость.

– Я выберу её, Лиза, – тихо говорю я, наверное, Мира в машине меня не слышит. – Я выберу её, даже если она и правда шлюха. Я не могу иначе, я понял это за пять лет. Невозможно любить кого-то просто потому, что он этого заслуживает. Невозможно разлюбить человека если он тебя разочаровал. Ты либо любишь, либо нет. Я люблю её.

Она плачет. Некрасиво, по настоящему, это не манерные слезы. Я обхожу машину, сажусь на водительское, перегоняю в соседний двор, достаю аптечку. Мира терпеливо сидит, а я обрабатываю ватным тампоном, смоченном в дезинфекторе её ссадину.

– Я все же в шоке, – качаю головой я. – Как ты её уделала то? Она же сантиметров на десять тебя выше, и килограмм на десять тяжелее.

– Иди в жопу, Бессонов, – устало говорит Мира. – Поехали домой.

До звонка хирурга я успела торопливо принять душ.

– На данный момент признаков отторжения нет, – сказал он. – Рубцы заживают успешно.

Туго скрученная пружина внутри меня разжалась, я буквально слышала этот звук наяву. Следующим был видео звонок дочери. Она сидела на своей кровати, такая трогательно тоненькая, все вокруг белое, а пижама в полоску. В яркую. Наверное, принесла бабушка, думаю я с неожиданной нежностью и благодарностью.

– Болит? – сочувственно спрашиваю я.

– Болит, – кивает Ника. – Ещё чешется. А когда плачу, щиплет.

И снова скручивает внутренности в тугой узел. Я не хочу, чтобы мой ребёнок плакал. Никогда. Она должна быть полностью, безоговорочно, утопично счастлива.

– Потерпи, малыш, – прошу я. – Пожалуйста, не чеши. Глазки заживают.

– Хорошо… а ты когда приедешь?

– Пока не знаю, но постараюсь, как можно скорее.

– Бабушка принесла пироги. Сама испекла. Мне их не видно через повязку, но на вкус красивые.

Грустно улыбаюсь, а потом все думаю об этом разговоре, каждую минуту, а ссадину на виске тянет болью, напоминая, что я есть, я жива.

– Анализы твои готовы, – торопит Тимофей. – Поехали проверяться, воительница.

Он не говорит о фотографиях. Я даже не знаю, благодарна ли ему – навалилось отупение. Бешеный ажиотаж, с которым я набросилась на Лизу, схлынул без следа.

– Вы совершенно здоровы, – радует меня доктор, который очень мил за деньги, что ему заплатил Тимофей. – Немного упал гемоглобин, я выпишу вам препарат для его поднятия.

– Но горло, – с сомнением тяну я.

– Давайте, посмотрю ещё раз.

Окрываю рот. Вытаскиваю язык. Мне светят в горло фонариком, терпеливо жду.

– Это похоже на механические повреждения, – наконец говорит он. – Смею предположить, что в результате активного орального контакта.

– Было дело, – киваю я, не находя в себе сил смутиться.

Вчера всего казалось мало. Хотелось ещё и ещё. И плевать на боль, она даже раззадоривала, добавляла остроты.

– Пополощете, напишу чем.

Выхожу с листочком рецептом, Тимофей едва скрывает улыбку.

– Подслушивал? – качаю головой я.

– Да. Ты отлупила Лизу из-за первоклассного минета.

– Я ни о чем не жалею.

Думаю – подожду до завтра. Если симптомов не появится, то завтра решусь на встречу с дочерью. Осторожно, в маске и без объятий, я слишком дорожу здоровьем Ники.

В машине мы молчим, но молчание наше спокойное, даже удивительно, после всего, что произошло. После фотографий. Я все жду, когда же Тим о них заговорит. Даже не с тревогой жду, всю свою тревожность я потратила на дочь. Зато дома Бессонов вдруг огорошивает.

– Мира, – говорит он так серьёзно, что я поневоле замираю, помня, насколько зависима была от этого человека, и как он сделал больно мне. – Давай начнём все сначала. Не ради Ники, ради неё я и так всегда рядом. Ради нас. Ради всего, что было. Ради любви, которая, я уверен, никуда не делась. Ради секса, лучше которого не было и не будет. Пять лет врозь показали мне, что я от тебя никогда не вылечусь.

Я хочу засмеяться, но смех во мне тоже закончился.

– Ты же не веришь мне, – качаю головой я. – Ты считаешь меня шлюхой.

– Мне плевать.

– Мне не плевать, – резко и грубо обрываю его я. – Я не шлюха. Я не изменяла тебе, хотя сейчас жалею об этом. Стоило изменять.

– Ты делаешь мне больно.

– Мне тебя ещё и пожалеть? – усмехаюсь я. – Прежняя Мира бы пожалела. Она всех жалела. Дожалелась. Мне никого не жалко. У меня своя правда, если надо, я буду за неё драться. Но сейчас мне просто плевать, Тим. Может ты и болен мной, но я научилась жить без тебя. Ты меня этому научил.

Хлопаю дверью и ухожу в свою квартиру. Мне хочется реветь, но я не считаю, что он Бессонов заслужил мои слезы. Я любила его, больше чем кого либо, больше мира – пока не родила дочь. Но теперь я понимаю, что любовь и счастье, это не синонимы. Совсем.

И как бы мне не хотелось принять, простить, забыть я не буду этого делать, я не верю в сказки больше. Любовь это глупости, я могу жить без неё.

Вечером я ещё раз говорю с Никой. Моё самочувствие стабильно, я регулярно полощу горло и надеюсь на скорую встречу со своей малышкой. Бабушка уговорила персонал и осталась ночевать в палате. Я благодарна ей так, что мне снова хочется реветь.

Но я не буду.

Тимофей приходит ночью. Наверняка у него есть ключи от этой квартиры, но он стучит и терпеливо ждёт за дверью. Я пускаю его. Потом пожалею, знаю. Этот мужчина слишком быстро умеет пробираться в моё сердце, но сейчас вместе – легче.

Уже засыпая, я понимаю, что с момента нашего первого секса прошло больше суток, а про таблетку я начисто забыла.

На следующую встречу с дочерью Мира надела одноразовую шапочку, перчатки и маску, здесь ещё халат выдали, выглядела она презабавно.

– Скафандр был бы надёжнее, – с сомнением протянул я.

– Очень смешно, – отозвалась Мира, впрочем, без злости.

Ника снова канючила. Просила вкусненького, но не такого, что мы принесли, а чего-то другого. Хотела в садик. Хотела свои игрушки. Хотела домой. Каждый её каприз грел мне душу, говоря о том, что она становится на путь выздоровления, становится обычным ребёнком. Пусть капризничает.

– Прогнозы осторожно отличные, – говорил доктор.

– Глаза чешутся, – вздыхала Ника. – Мне повязку сняли только на пять минут, чтобы проверить и намазать вонючее лекарство. Все мутное, я ничего не успела увидеть.

Мы все ещё не знали, как операция отразилась на её зрении. Оставалось просто ждать и надеяться на лучшее.

Следующей ночью я снова пошёл к Мире. И да, у меня были ключи. Но не понадобилось даже стучать, дверь была услужливо приоткрыта. И я вошёл, оставшись до утра.

Пошёл уже третий день после операции. Отторжения нет. Простуды у Миры тоже, пусть она и осторожничает. Визиты к дочери сокращала по максимуму, пусть и сама страдала от этого.

После клиники я поехал в офис. Пересуды почти прекратились, думаю, после праздника у всех уже было время обсудить и меня, и Миру, и мою дочь.

Я сел в свое, незаслуженно забытое в последние дни, кресло, и задумался. Меня терзали сомнения. Затем я сделал то, чего не делал уже несколько лет. В одном из рабочих сейфов, на самом дне лежала папка, уже немного пожелтевшая за пять лет. Но качество фотографий было отменное, и я снова рассматривал их одну за другой.

На них Мира. И Михаил. Держатся за руки. Обнимаются. Вот их лица приблизились так, что вполне понятно, что творится за тёмной завесой волос моей жены.

Одних фотографий было мало, хотя мне здорово снесло из-за них голову. Это длилось несколько месяцев. Мира и Михаил. Они так часто были вместе. Его имя так часто проскальзывало в её речи, пусть я и доверял ей, перестать ревновать не мог. На всех мероприятиях они вместе были. Устроились вместе работать, хотя на хрена жене миллионера работа? В поход, блять, вместе.

Я терпел. Я не хотел убивать ревностью то, что у нас было. Вот тогда мне фотографии и подбросили. На обороте одной из них адрес напечатан.

Конечно же, я поехал. Еще как поехал, полетел. А там…Там Мира. Пьяная, весёлая. В трусах и лифчике. Запинаясь говорила мне, что облилась. Шампанским, блять. И что платье её сохнет на балконе.

И Михаил…там. Трезвый кристально. Я не стал его бить тогда, при Мире. У меня мозг кипел, я домой её увёз, прямо как была, в лифчике и трусах. Думал убью, понимал – не смогу. Убить не смогу, простить не смогу, замкнутый круг. Плакала, я орал. Сильно орал, я почти полностью потерял контроль над собой.

Ничего не буду говорить, твердила она. Раз за разом. Я должен был верить ей или своим глазам? Тогда я Михаила и нашёл. Урод, блять.

– Да, я спал с вашей женой, – сказал он спокойно, уверенный, что статус его отца его защитит. – Вы её не заслуживаете.

Статус отца не спас, спасли мои же парни, которые от него, едва живого меня оттаскивали. Потом все как в тумане, как в дурацком мыльном сериале, в котором расстаются раз и навсегда. В моей жизни не стало Миры, счастья, покоя. Ничего не стало, только работа, шлюхи. И Лиза, Лиза блять…

Я поднялся так резко, что кресло опрокинулось. Вышел из кабинета, затем из офиса. Посмотрел на время – Лиза должна была быть на работе. Поехал прямо к ней.

Охрана даже не пыталась меня остановить, охранник отшатнулся, увидев мой дикий взгляд. Поднялся на второй этаж, распахнул дверь.

В кабинете было какое-то собрание. Человек десять, во главе Лиза, все смотрят на меня.

– Всё пошли вон, – сказал я и они пошли.

Лиза сидела выпрямив спину. Следы драки видны на её лице, несмотря на слой косметики. Волосы обрезала, стало быть Мира неплохо проредила ей шевелюру.

– Зачем пришёл? – спросила она.

Я бросил фотографии на стол.

– Смешно, но я тогда даже не думал, что анонимным добродетелем можешь быть ты, а столько версий перебрал.

– Это была я, – пожала плечами она. – Теперь скрывать глупо.

– Новые фото тоже бы подбросила?

– Я ещё не придумала, как с ними поступить. Не успела.

– Сожги, – посоветовал я.

Даже злости не было, только брезгливости больше стало. И этого человека я считал самым близким. Сестрой блядь. Только сестры не лезут в штаны.

– Как ты Михаила уговорила? Купить бы не смогла, у него своих денег хватает.

– Никак. Он просто любит её. На все был согласен. А твою Миру так легко оказалось напоить. Облить шампанским. Уговорить сушить платье, ведь ничего страшного, что в белье, Михаил же друг. Она была жутко наивной.

– Перестала.

– Ага. Вижу.

– Ты сука, – заключил я. – И дрянь. Зачем ты это сделала?

– Я люблю тебя, – посмотрела она мне прямо в глаза впервые, за время нашего разговора.

– А я тебя нет, – жёстко отчеканил я. – Не приближайся к моей семье больше. Никогда. Даже не думай о них, не пачкай своими мыслями.

В голове царила пустота, до звона. Как я мог быть так туп?

Следом я нашёл Михаила, это не составило труда. К нему ворваться на работу я бы не смог, поэтому его отловили на улице и привезли ко мне. Как в прошлый раз, но теперь все будет иначе.

– Давай, – дерзко сказал он. – Бей.

– Хрен тебе, – почти весело ответил я. – Чтобы ты снова выставил себя жертвой? Не дождёшься.

– Тогда что?

– Покажи себя говном, то есть, тем, что ты есть. Звони ей. Звони и говори, что это вы все подстроили.

Он глянул на меня волком, но телефон взял. Разговор был коротким. Как я не прислушивался, так и не смог понять, что Мира ему ответила.

И мы с ней не говорили об этом. Потому что виноваты были не только Лиза и Михаил. Виноват был и я. Я не поверил, я оказался ей верить.

Через неделю выписали Нику. И да, о саде и речи пока не шло. Ника видела мутно даже в очках, несколько раз в день глаза нужно было закапывать каплями, от которых глаза слезились, их жгло. Ника стоически терпела.

– Ты моя самая смелая, – говорила Мира.

И мы все ещё не знали каким будет зрение дочери. Но мы как-то успели срастись с этой неизвестностью, принять её. Я искал контакты других хирургов, на всякий случай. Я готовился к любым вариантам развития событий, а пока Ника ходила в тёмных очках даже дома. За ручку ходила и держась стен.

Наступил апрель. Набухли на деревьях почки, весной запахло, дерзко, отчаянно, как в последний раз. Ника спала в своей комнате уже одна, я крался по ночам в их квартиру. Иногда дверь была открыта, иногда нет. Тогда я стоял под ней в отчаянной надежде, что она откроет. Знает же, что жду. Но дверь всегда была категорична, либо да, либо нет, никаких сомнений.

В один из дней Мира вошла ко мне и положила на стол тест на беременность. Положительный.

– Я беременна, – спокойно сказала она. – Я тогда не делала аборт, и сейчас не стану. Да, я знаю, что я дура, но я хочу этого ребёнка несмотря на то, что его отец мудак. И я его рожу, вне зависимости от того, в деле ты или нет.

– Я в деле.

Она не улыбнулась. Забрала тест и вышла. Я знал, что не простила ещё, путь к прощению будет долгим, но я готов его пройти. Босым, по стёклам, как угодно. Потому что я знаю, что ждёт меня на другом конце пути. Счастье. Такое же безудержное и сладкое, как эта весна.

Ужинали мы всегда вместе, это стало сложившимся ритуалом. Мира резала салат, я торчал рядом, просто потому, что мне нравилось быть рядом с нею. Раздался топот босых ног, на кухню влетела Ника.

– Я сняла тут эти дурацкие очки, – выпалила она. – И знаете, что увидела? Веточки! Веточки на деревьях, я их раньше только на картинках видела! Мам, а ещё у тебя есть ресницы, и у папы тоже!

Я переглянулся с Мирой, увидев в её глазах слезы, эти же слезы едко першили где-то в моем горле, грозя вырваться наружу, и понял вдруг, что никуда босым пешком идти не надо. Счастье уже здесь, само пришло, точнее – прибежало из детской.

Мира рожала. Самым бессовестным образом рожала вне брака. Скорую я вызывать не стал конечно же, в роддом повёз сам. Там мне выдали бахилы, шапочку, халат и жену в коляске.

– На третий этаж, – сказала какая-то деловуша в форме. – Там вас уже ждёт врач.

Я катил коляску, подавляя порыв то и дело забегать вперёд и заглядывать в лицо Миры – я бахвалился, но мне было чертовски страшно, и я с удовольствием забрал бы большую часть боли себе.

– Вот твоя бабушка осудила бы тебя за то, что ты рожаешь так и не выйдя замуж, – произнёс я, вкатывая коляску в лифт.

– Из меня человек наружу лезет, —приподняла брови Мира. – Ты думаешь меня волнует сейчас осуждение бабушки?

– Стоило попытаться, – пожал плечами я.

Врач и ещё пара каких то девиц окружили Миру вниманием, попытавшись задвинуть меня в сторону. Не тут то было —я не собирался сдавать позиций. Я буду рядом. Я то пытался дышать с Мирой, то держал её за руку, то бежал заглядывать между ног – вдруг оттуда уже лезет ребёнок, не дай боже это пройдёт мимо меня.

– Ника? – спросила Мира.

– Мама заберёт её из садика и сразу привезёт сюда. Она непременно захочет посмотреть на ребёнка сразу, как он только родится. Но я сказал не торопиться, ведь дети рождаются не быстро.

– Этот будет бы-ы-ыстрым, – простонала Мира.

Я снова метнулся к её промежности – там пока было по прежнему.

– Хватит туда смотреть! – возмутилась между схватками Мира.

– Вот-вот, – поддакнула пожилая акушерка. – Насмотрятся, а потом не стоит у них, видите ли. Трепетные, делать имеют, а смотреть им страшно.

– Ничего мне не страшно, – оскорбился я. – И свою жену я буду хотеть даже если оттуда вместо младенца выедет конный оркестр с барабанами и огромной виолончелью.

Акушерка фыркнула, Мира, терзаемая очередной схваткой застонала. Потом вспомнила.

– И вообще, я не жена тебе.

– Скоро будешь, – самонадеянно ответил я. – Иначе сделаю тебе ещё одного ребёнка, и будешь рожать каждый год.

Мира закатила глаза. Схватки стали чаще, силы пререкаться у неё уже закончились. У меня завибрировал телефон – мама с Никой приехали. Вернулся врач, судя по ажиотажу вокруг Миры я понимал – ребёнок вот вот родится. Одной из самых незадейстованных единиц в палате я вручил камеру, пусть снимает, мне руки нужны. Я буду принимать младенца и перерезать пуповину.

– Бессонов, – хрипло попросила Мира. – Выйди вон из палаты, я уже почти все.

– Хрен тебе, – отозвался я. – Первый раз все мимо меня прошло, теперь я ничего не пропущу.

Мира застонала так страшно, что меня бросило в жар, а потом в холод, и кровь бешено застучала в висках.

– Дыши, – велел я, сам забывая дышать от волнения. – Только дыши непременно.

Мира закричала, напрягшись всем телом, а потом закричала снова.

Младенца принять мне не дали – оттеснили от женской промежности к голове и все самое интересное я пропустил. Успел увидеть пуповину и кусочек пяточки. Поцеловал жену в лоб и бросился к эпицентру событий.

– Какого он цвета? – спросил я. – Какого цвета ребёнок???

Альбинизм невозможно увидеть на УЗИ, можно было взять кровь у младенца и проверить, но Мира не захотела. Сказала, что не будет делать аборт, если ребёнок альбинос, и это правильно. А зачем тогда знать?

И мне совершенно неважно, какого цвета ребёнок, но если он такой же белоснежный, значит нас снова ждёт квест с операциями и офтальмологами.

Акушерка посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

– Синего, – буркнула она. – А какого надо было? Пуповину режьте.

– Любого, – ответил абсолютно счастливый я.

Я его видел. Маленький, но все равно удивительно, непонятно как в Мире помещавшийся. Цвета он был интенсивно красного. Лицо имел морщинистое и недовольное. Не плакал – кряхтел. И совершенно точно был мальчиком.

Но шевелюра на его голове, а она была буйной, имела интенсивно брюнетистый вид. Ника будет единственной снежинкой в нашей семье.

Пуповина перерезалась легко и почти без усилия. Ребёнка унесли, но через пару минут дали мне в руки, уже закутанного в пеленку, из которой торчал один кулачок и одна пяточка.

– Дай, дай мне его скорее, – попросила Мира протягивая руки.

Младенец уютно устроился на материнской груди. Мира смотрела на него так, словно ничего прекраснее в жизни не видела. И тут я был склонен с ней согласиться – он был идеален.

Мира отогнула сорочку и приложила ребёнка к груди. Тот был на редкость сообразителен и сразу взял сосок в рот.

– Какой умный, – восхитилась Мира.

А я просто был рад, что уж в этот раз я ничего не пропущу. В следующий, так и вовсе успею заглянуть куда-то надо в самый ответственный момент. Хороший отец должен быть в курсе всего.

Через полчаса Миру перевели в палату. В неё, буквально на несколько минут впустили мать и Нику. Мира уже почти засыпала, но все равно на её глазах наврнулись слезы, когда увидела, с каким благоговением Ника разглядывает брата.

– Такой красный, – коснулась она щеки. – Но все равно красивый.

В её голосе была самая толика сомнения, но я прекрасно мог её понять – в пять лет новорожденные младенцы ещё не восхищают. Родные ушли, ребёнок, который все ещё не ревел ни разу, уснул. Я скорчился на стуле, Мира спала тоже. А я просто смотрел на них.

Глубокой ночью Мира проснулась.

– Как малыш? – сразу спросила она.

– Один раз кряхтел, потом уснул снова.

– Дай. – я протянул ей ребёнка, сам вернулся на стул. Ночник отдавал жутким синим светом, но даже в нем они были невероятно прекрасны. – А ты чего домой не идёшь?

– Я буду торчать рядом до тех пор, пока ты не согласишься выйти за меня замуж.

– Вот же упорный, – улыбнулась Мира, поглаживая детскую головку.

Я знал, что она согласится рано или поздно. Лучше бы, конечно раньше, может брак и формальность, но все же крайне мне необходимая. Так же как Мира. Наша снежинка. И маленький брутальный брюнет, которому ещё не придумали имя.

И я знал, что мы все равно будем счастливы, не смотря ни на что. А все, что мешало нашему счастью надёжно похоронено в прошлом. Навсегда.