Пожалуйста, не стреляйте в меня, не стреляйте в меня, пожалуйста…

Сердце бьется так медленно; может, оно уже остановилось от страха? Нет, это время остановилось. Кровь, вместо того чтобы нестись по венам, как будто притормозила и ждет. В небе, надо мной, словно повис птичий крик; ноты разделяются и снова соединяются. Если измерять остаток жизни такими вот мелочами, то они будут ползти, как черепахи, чтобы растянуть время моего пребывания на земле.

Пожалуйста, не стреляйте в меня, не стреляйте в меня, пожалуйста…

Ужас и нерешительность солдата бьются о меня калейдоскопом ощущений, расписанных на волнах некоего подобия цвета и звука, составляющих его в данный момент. Первый назвал это голосом, Vox. И боится солдат не столько болезни, сколько меня.

Но страх в нем противоречит тому, что видят глаза, а глаза видят девушку, стоящую на коленях с поднятыми руками. И кто же обвинит его, если вот сейчас он нажмет на спусковой крючок. Пожалуйста, не стреляйте в меня, пожалуйста…

Атаковать его ауру, остановить руки, опрокинуть на землю — соблазн слишком велик и уже почти берет верх надо мной. С другой стороны, если я сделаю это, то зачем же тогда было уходить от Кая и приходить сюда? Власти должны меня выслушать. Они должны знать, что выжившие, такие, как я, являются носителями; что эпидемия началась здесь, в подземных лабораториях острова. Если я нападу на охранника, с какой стати им слушать меня?

Хотя, может быть, они уже знают. Может быть, база ВВС на этом Шетлендском острове — часть операции прикрытия, и все вот это напрасно.

Пожалуйста…

От напряжения у него белеют пальцы.

У меня кружится голова. Я замираю, не могу заставить себя вдохнуть, пока не буду знать, что он сделает. Его аура меняется, темнеет, наливается уверенностью. Решение принято.

Не спуская с меня глаз, он тянется одной рукой к рации. Я опускаюсь — почти падаю — на землю и порывисто вдыхаю холодный воздух. Слышу бормотанье голосов, но не слышу слов.

Не бойся, Шэй. Будь смелой, каким был бы Кай, если бы стоял на твоем месте.

Теперь, когда мое сердце не в замедленном, а в нормальном времени, оно колотится слишком быстро, и дыхание мелкое и быстрое. Вымотанная бессонницей и ночным переходом, я лежу на земле и смотрю в спокойное голубое небо. Мир как будто отступил и затаился — я выставила защитные барьеры на тот случай, если Келли заметила, что меня нет.

Сосредоточившись на себе, на своем внутреннем состоянии, я замедляю и углубляю дыхание. И вопреки страху мое сознание в том странном месте, что открывается человеку перед приходом сна. Знает ли уже Кай, что я обманула его и ушла? Может быть, он еще спит.

Я представляю его закрытые глаза, темные ресницы на щеке, мягкое, спокойное дыхание и улыбку на губах — тень приятных сновидений.

И вдруг… мое спящее я там, пальцы в его волосах, на обнаженной груди, там, где бьется под кожей его сердце.

Щелк.

Мои руки замирают. Что это было?

Щелк. Резкий, неприятный звук, словно металлом по камню.

Я растеряна, сбита с толку, возвращаюсь к здесь и сейчас, к моему лежащему на земле телу.

Шаги. Кто-то приближается. Я отгоняю сон и сажусь.

Их трое, двое мужчин и женщина, и все в костюмах биологической защиты. Расстрельная команда или комитет встречи? Костюмы служат надежным барьером — я вижу их ауру, но она приглушена, картина смазана.

Женщина заговаривает первой.

— Доброе утро. Я доктор Морган. А ты?

— Шэй Макаллистер.

— Насколько я понимаю, ты сказала часовому, что пережила абердинский грипп. И что ты носитель.

— Да. Все так.

— Почему ты думаешь, что ты носитель?

— Болезнь появлялась там, где прошла я. Эпидемия следовала за мной по пятам. Я не знала об этом и поняла только недавно. Могу показать на карте, где я была и когда, и вы увидите все сами.

Женщина внимательно слушает меня и кивает. За прозрачным визором шлема я вижу ее настороженное лицо, которое не выдает никаких эмоций. Но есть еще и аура, и она говорит больше. Они знали или, по крайней мере, подозревали то же самое.

— Почему ты пришла на Шетленды?

— Чтобы найти источник эпидемии. Она началась вовсе не в Абердине, а распространилась отсюда. Из-под земли.

Они переглядываются. Когда я произношу «из-под земли», по их аурам проходит что-то вроде ряби смятения и тревоги, но понять, в чем дело, я не могу.

— Тебе лучше пойти с нами, — говорит женщина и, помедлив, протягивает руку.

Я беру ее за руку и встаю на ноги. Защитный костюм холодный на ощупь и как будто металлический; форму ладони в перчатке определить нелегко. Тепло руки сквозь материал не проникает.

— Костюмов на базе на всех не хватает, так что тебе придется надеть вот это. Хорошо?

Замечаю, что действительно один из мужчин принес на плече защитное облачение и теперь передает его мне.

— Думаю, с размером я не ошиблась. — Женщина показывает, как надеть костюм. Я облачаюсь в него без всякого желания, скорее, наоборот, с неохотой. Все защелкивается и застегивается, и она объясняет, как в нем дышать. Отфильтрованный воздух лишен вкуса и запаха, в нем нет свежести, как будто он какой-то нездешний. Мы спускаемся с холма. Я чувствую себя неуклюже, словно земля не под ногами, а далеко внизу, словно я отделена от нее и уже никогда не стану снова ее частью.

Возвратившись в дом и не обнаружив Кая, я начинаю паниковать. Неужели он тоже исчез, пока я искала Шэй? Неужели они оба бросили меня? После недолгих поисков нахожу брата за домом, где он стоит у обрыва и смотрит в море. Поза напряженная, застывшая, руки сложены на груди. Далеко внизу с грохотом разбиваются волны, и вид у него такой, словно он готов броситься вниз, на камни.

Мне страшно.

Не оставляй меня, Кай. Ты нужен мне. Я произношу эти слова, хотя и знаю, что он меня не слышит. Слышала только Шэй, а теперь нет и ее.

Я встаю между ним и обрывом. Если придвинусь ближе, почувствую сопротивление, точно такое, которое ощущаю, когда толкаю что-нибудь — человека, камень, дверь. Смотрю на его глаза. Они карие, цвета ореха, а сейчас, на солнце, почти зеленые и полны гнева и боли. Он мой брат, а я ничем не могу ему помочь. Я даже не смогу остановить его, если он решит сделать шаг в пропасть. Только полечу вместе с ним со скалы и увижу, как его тело разбивается о камни, истекает кровью и умирает. Брат уйдет, а я останусь. Трудно умереть, когда ты уже мертв. Но мне еще и обидно. Шэй бросила нас обоих. Хочу сказать ему все это и от отчаяния, что никто меня не видит и не слышит, кричу и угрожаю морю кулаками.

Кай смотрит с недоумением в мою сторону. Неужели что-то услышал?

Когда в подземном институте я закричала на техников, пылесосом собиравших мой пепел после того, как Первый «вылечил» меня огнем, они даже вздрогнули от неожиданности. Потом, когда я запела, один из них принялся насвистывать ту же мелодию. Может быть, Кай все же слышит меня, пусть даже не очень ясно?

Кай! Я здесь! — кричу я во всю силу.

Он хмурится, морщит лоб, качает головой, а потом поворачивается и идет к дому. Может быть, брат каким-то образом чувствует мое присутствие, но не доверяет своим ощущениям. По крайней мере, я заставила его отвлечься от того, о чем он думал, глядя на скалы и море.

В доме Кай расхаживает взад-вперед, потом сует руку в карман и достает письмо. Листок мятый, как будто его сначала скомкали, а потом разгладили. Брат смотрит на него, но убирает слишком быстро, и прочитать написанное я не успеваю. Он сует письмо в карман и шлепается на диван.

— Келли, ты там?

Я здесь, здесь! — хочется крикнуть мне, когда я слышу его голос, когда слышу свое имя.

— Шэй ушла. Говорит, что не взяла тебя с собой, что ты хотела бы остаться со мной. Что я должен поговорить с тобой. — Кай обхватывает себя руками, как будто хочет удержать что-то. — Шэй пошла на базу ВВС — сдаться, сообщить им, что она — носитель и что эпидемия началась здесь, на Шетлендах. На случай… В общем, если у нее не получится, нам нужно не идти за ней, а бежать с острова и возвращаться на Большую землю. Рассказать всем, кому только можем, о возникновении и распространении эпидемии. Не дать им замолчать эту историю. Она просит передать тебе, что ей очень жаль, — с горечью и злостью продолжает Кай. — Как будто кому-то от этого легче. — Он вскидывает сжатую в кулак руку, но в следующее мгновение бессильно роняет ее. — Шэй, Шэй, как ты могла, — шепчет он и пытается взять себя в руки, но плечи предательски дрожат.

Кай, мой старший брат… плачет?

Нет, так быть не должно. Внутри все переворачивается, и уже я сама готова заплакать, только слез у меня больше нет.

И что еще хуже, какое-то ужасное чувство грызет и грызет меня изнутри, не дает покоя.

Виновата же я. Разве нет?

Я виновата в том, что Шэй ушла. Она посчитала себя зараженной, решила, что все остальные, включая ее мать, подхватили эту дрянь от нее и поэтому заразились и умерли. А я позволила ей думать так, не возразила, не сказала правду.

Я не сказала ей, что это я была все время носителем. Шэй такое в голову не пришло, потому что я мертва, вы когда-нибудь слышали о заразном призраке? Но все крупные центры эпидемии: Шетлендские острова, Абердин, Эдинбург, Ньюкасл и дальше — это места, в которых я бывала. Болезнь вспыхивала там вскоре после моего появления, а значит, я и принесла ее туда.

Потом, когда Шэй заболела и выздоровела, у нее появилась способность видеть и слышать меня. Она единственная, кому это удалось, если не считать меня, излечившейся ценой жизни. Потом болезнь действительно последовала за ней, но только потому, что я сопровождала ее. Шэй не была ни в Абердине, ни в Ньюкасле. Она объяснила это тем, что, возможно, в тех местах были другие выжившие, но никаких выживших я в этих городах не видела.

Шэй никогда бы не ушла от нас с Каем, если бы я сказала ей правду, но…

Нет! Виновата не я! Виноват только Первый, который и сделал все это со мной. Он заразил меня в подземной лаборатории, а когда я выжила и изменилась, вылечил огнем, превратив в то, что я сейчас из себя представляю.

Во всем виноват он.

Все, что я делала с самого начала — привела Шэй и Кая сюда, чтобы найти очаг эпидемии, а потом утаила от Шэй правду, — для того, чтобы добраться до Первого. Предполагалось, что я пойду с Шэй и буду рядом, когда они отыщут его. Вот почему я не смогла сказать ей правду — если бы Шэй знала, что не виновата, ей было бы незачем идти к ним.

Но она ушла без меня.

Почему? Почему Шэй не взяла меня с собой?

Кай плачет, а гнев и жар внутри меня крепнут, перерастают в ярость, которая может уничтожить и поглотить мир.

Первый должен заплатить за то, что сделал.

Лишь оказавшись в крохотной герметичной комнате, я получаю наконец возможность снять защитный костюм, но ощущение несвободы, стесненности, нехватки воздуха не исчезает. Одна стена в комнате стеклянная, и стекло очень толстое.

По другую сторону прозрачной стены доктор Морган и двое мужчин, оба старше, не те, что выходили ко мне. Вся трое в форме. Они разговаривают, но я ничего не слышу.

Стучу в стекло. Компания продолжает разговаривать, но секундой позже доктор Морган протягивает руку к панели управления и включает звук.

— Привет, Шэй. Извини, что разговариваем вот так. — Она кивком указывает на разделяющую нас стену. — Как ты себя чувствуешь? Тебе комфортнее без костюма?

Я пожимаю плечами.

— Да. Конечно.

Морган натянуто улыбается.

— Итак, мы выяснили кое-что о тебе. — Она смотрит на планшет, который держит в руках. — Узнали, к примеру, что тебя разыскивают в связи с убийством. Говорят также, что у тебя иммунитет.

— Я никого не убивала! — Едва произнеся это, я сознаю, что солгала, потому что из-за меня умерло много-много людей. Вздыхаю и складываю руки на груди. — То есть не я застрелила того парня, о котором они говорят. — Морган кивает, выражение лица у нее настороженное, в ауре недоверие. Нет, не может быть. Неужели они не поверят мне только из-за той подставы, организованной военными из Полка особого назначения?

Сжимаю край стола, стоящего между мной и стеной, и подаюсь вперед.

— Выслушайте меня. Вы должны выслушать меня.

— Мы слушаем.

— У меня был грипп, и я уже думала, что умру. Моя мама умерла от этого гриппа. — Я заставляю себя абстрагироваться от боли. — И мы вернулись в Киллин…

— Мы? Ты говоришь о себе и Кае Танзере, также разыскиваемом после загадочного исчезновения из полицейской камеры в Инвернессе? Тебе известно, где он сейчас?

— Нет. В общем, у меня, как и у Кая, обнаружился иммунитет. Мы помогали в госпитале в Киллине. А потом тот жутковатый лейтенант из ПОНа…

— ПОНа?

— Из Полка особого назначения.

Доктор Морган вскидывает бровь, и я вижу: она никогда не слышала об этой части армии и понятия не имеет, что это такое. Как же такое возможно? Да, эта база принадлежит не армии, а ВВС, но неужели они настолько разделены, что не знают даже названий полков друг друга?

— Так или иначе, тот лейтенант — он называл себя Киркланд-Смитом — заявил, будто им известно, что я выжившая, и что меня забирают, чтобы помочь в изучении эпидемии. Но он соврал, они хотели убить меня.

— Как ты узнала, что он лгал?

— Просто узнала.

— Понятно. Давай так, Шэй. Я сделаю два заявления, одно из которых — правда, а другое — ложь, а ты попробуй определить, что есть что.

— Вы это серьезно? Разве нет дел поважнее, чем…

— Сделай одолжение. Пожалуйста.

Смотрю на нее, потом пожимаю плечами. Ладно, пусть так, если это поможет убедить их, что я не вру.

— Хорошо. Давайте.

— Ладно. Мое второе имя Ханна. Мое второе имя Хелен.

Она говорит, а я изучаю ее ауру: окружающие ее волны цвета, уникальные, свойственные только ей, меняющиеся вместе с ее мыслями и чувствами. Когда она говорит Хелен, я вижу серебристо-голубую рябь и чувствую в них правду. Когда она говорит Ханна, ауру пронизывают полосы зеленого и горчичного цвета — ложь.

— Насчет Ханны вы солгали. Ваше второе имя Хелен.

— Простое угадывание, пятьдесят на пятьдесят, — говорит один из мужчин. До сих пор они оба молчали. — Попробуем еще разок. — Он выдает мне десять имен для себя.

Я закатываю глаза.

— Ваше второе имя Монтерой. Примите мои поздравления — имя действительно странное и редкое. Может, продолжим?

Он кивает.

— Впечатляет, — говорит доктор Морган. — О’кей. Допустим, ты знала, что лейтенант лжет. И что потом?

— Я убежала. В меня стреляли и попали в ухо.

— Это ведь случилось недавно, не так ли? Но никакой раны не видно.

Я пожимаю плечами.

— Уже залечила.

— Ну конечно.

— Да ради… Ладно, смотрите. — Я кусаю губу. Сильно. Струйка крови бежит по подбородку, и боль помогает сосредоточиться и сдержаться. — Кровь идет, видите? — Закрываю глаза, мысленно тянусь к источнику боли, туда, где кровь, ткани и их компоненты. Спускаюсь на клеточный уровень, потом на молекулярный и наконец на атомный. Атомы складываются из частиц, которые могут вести себя как волны, а на волны можно влиять, их можно изменять.

Заживляю ранку на губе, вытираю кровь. Никаких следов не осталось.

— А теперь не идет.

Доктор Морган хмурится.

— Не знаю, что это за трюк, но…

— Да никакой это не трюк, а одна из способностей выжившего.

Ее аура меняется; она довольна. Чем? Тем, что я подтвердила это?

— Ну ладно, пусть так. Будем считать, что ты выжившая. А теперь давай вернемся к тому парню, которого ты…

— Я ни в кого не стреляла! Это в меня выстрелил солдат из ПОНа, а Дункан оттолкнул меня и спас мне жизнь. Дункана застрелил солдат.

— Неужели? — Она мне не верит. Если не верит этому, то как же поверит остальному?

После всего, что мы прошли, после того, как мне пришлось оставить Кая — я отстраняю эту боль, — столкнуться вот с этим? С их нежеланием верить мне? Как же так? Я сосредотачиваюсь на докторе Морган, в ауре которой сквозит недоверие.

Помимо всего прочего, я устала, голодна и все сильнее раздражаюсь от этих бессмысленных игр в слова.

— Хорошо. Вы, трое, сидите и слушайте. Больше ни слова, договорились? — Щупальца моей злости устремляются к ним и находят те части их аур, которые позволяют им принимать решения. Теперь они не могут ни говорить, ни вставать, ни вообще что-либо делать. Им позволено только слушать. А потом я рассказываю обо всем. Как солдаты из ПОНа похитили Кая, чтобы заманить меня в ловушку; как я спасла его; как мы убежали. Я говорю им, что потом отправилась на Шетлендские острова, чтобы отыскать очаг заболевания. Рассказываю о ночной переправе на лодке и чумном корабле. О Первом, о подземном исследовательском институте, о том, что он делал с ускорителем частиц. Как получал и выделял некие квантовые частицы и использовал их в качестве биологического оружия. Как тестировал это оружие, убивал людей. Как зло вырвалось на волю и началась эпидемия. Я рассказываю о местах, в которых побывала, и куда через день-другой приходила болезнь. Я умалчиваю о Келли, не говорю, что Кай пришел со мной, но остальное выкладываю начистоту.

Заканчивая, чувствую, что устала и сил не осталось совсем. Во-первых, оттого, что пришлось заново все пережить, а во-вторых, оттого, что одновременно с рассказом приходилось контролировать трех человек. Теперь я их отпускаю.

— Что ты с нами сделала? — спрашивает доктор Морган, глядя на меня большими глазами.

— Вы же меня не слушали, вот я и заставила выслушать.

Страх на их лицах говорит сам за себя, так что на ауры можно и не смотреть. Все трое встают и торопливо выбегают за дверь с их стороны стеклянной стены.

Что ж, по крайней мере, выслушали.

Обхватываю себя руками. Может, эта демонстрация возможностей и не была такой хорошей идеей. Может, стоило подержать кое-что в секрете? Но я же ничего не планировала заранее, все получилось само собой, потому что я разозлилась.

Поздно сожалеть.

Я уже засыпаю на стуле, когда кто-то подходит к двери. На человеке полный костюм биозащиты, и он, миновав двойной шлюз, входит в мою комнату.

— Привет, Шэй. Я помогу тебе надеть костюм.

— А что потом?

— Полетим в Англию. Надо поговорить с экспертами насчет абердинского гриппа.

Узлы у меня внутри распускаются. Неужели поверили хотя бы части того, что я им рассказала?

Я поднимаюсь, он протягивает мне костюм. Снова борюсь с непроизвольным желанием оттолкнуть его, не дать запечатать меня в этой клетке.

— Я только настрою вентиляцию, — говорит он и делает что-то у меня над головой, после чего надежно закрепляет шлем.

Отвлекшись на костюм и свои ощущения, с опозданием замечаю в его ауре цвет обмана.

В воздухе внутри костюма какой-то странный запах. Начинает кружиться голова.

— Что… что вы… сделали? — шепчу я из последних сил, путая слова. Мир кренится из стороны в сторону, и я, не удержавшись, падаю. Незнакомец уже наготове, этого и ждал, он подхватывает меня на руки.

В глазах темнеет…

На следующее утро Кай снова достает письмо Шэй, но теперь только для того, чтобы скопировать имя пользователя и пароль и войти на веб-сайт. Это «Встряска», сайт, созданный подругой Шэй, Ионой, которая наполняет его самой разнообразной и самой странной информацией, которую называет новостями. Шэй говорила, что Иона хочет стать журналистом и «Встряска» помогает ей подготовиться.

Вверху блога есть вкладка черновиков, вроде авто-сохраненной версии, видной только хозяину аккаунта; всем остальным черновик не виден.

«Шэй»?

Кай кликает по нему.

Иона: Шэй, ответь мне! Не делай этого — слишком опасно! И почему ты так уверена, что носитель ты? Шэй?

Меня захлестывает ревность. Шэй говорила, что я ее подруга, а рассказала все не мне, а Ионе, и ушла одна, даже не попрощавшись.

Мой брат вздыхает и кликает «редактировать».

Кай: Иона, это Кай. Поздно. Она ушла.

Он нажимает «сохранить» и ждет. Иона онлайн? Потом кликает «обновить».

Иона: нет, нет, нет. Она в порядке? Как ты мог ее отпустить?

Кай: Я ее никуда не отпускал. Она ушла, когда я спал. Оставила письмо с логином для «Встряски». Сказала не ходить за ней, вернуться в Шотландию и рассказать всем об истинной причине эпидемии.

Он снова кликает «обновить». И еще раз. Наконец…

Иона: Логика в этом есть. Но…

Кай: Может быть. Мне наплевать, есть в этом логика или нет. Все не так.

Иона: Что собираешься делать?

Кай: Пойду на базу ВВС. Думал всю ночь и решил, что должен выяснить, все ли у нее в порядке, а иначе я просто с ума сойду. Хотел предупредить тебя, чтобы ты знала… на случай, если… Ну ты понимаешь.

Иона: О'кей, понимаю. Выходи на связь, когда сможешь. И будь осторожен.

Сначала ничего, только я и пустота. Потом что-то, некое ощущение своего тела, осознание того, что я дышу, глубоко и ровно, и полна восхитительной расслабленности. Я гоню эти ощущения. Не хочу их. Хочу снова плыть в небытии. Там, где нет ничего — ни боли, ни горечи от потери; там, где не нужно принимать решения или предпринимать какие-то действия.

Я хочу остаться там.

Приглушенный звук… щелчок.

Сглатываю. Во рту пересохло… какой-то странный, непривычный вкус и…

Память возвращается, словно прорвавший запруду поток. Меня усыпили? Накачали чем-то? Где я? Пытаюсь пошевелиться, открыть глаза, но отяжелели даже веки.

Стараюсь мысленно дотянуться до того, что рядом, что окружает меня.

Ничего.

Ничего? Как такое возможно, чтобы поблизости не было ничего живого? Паника придает сил — я открываю глаза, шевелюсь. Еще раз сглатываю и кашляю.

Я в крохотной комнатушке, на узкой кровати. В углу — раковина и унитаз. На мне одеяло. И все. Ни людей, ни животных, ни насекомых. Ни даже какого-нибудь паучка.

Напрягаю силы, сажусь. Голова гудит, хочется пить. На краю раковины стоит пластиковый стаканчик. Я открываю кран, наливаю воду. Руки немного трясутся, вода проливается, но я все же пью и с изумлением обнаруживаю, что на мне ничего нет, кроме бесформенного халата, похожего на больничный. Получается, пока я была без сознания, кто-то снял с меня одежду? По спине бегут мурашки. К горлу подступает тошнота. Я обхватываю себя руками, потом хватаю одеяло и заворачиваюсь в него.

Ощущение такое, что за мной наблюдают, хотя постороннего присутствия я не чувствую. Пробегаю взглядом по стенам — ровные, крепкие; по потолку и полу — то же самое.

Лишь теперь замечаю, что в комнате нет ни окон, ни дверей. По крайней мере, я их не вижу. Но что-то должно быть, иначе как бы я сюда попала? Жуткое ощущение, что за мной наблюдают, не проходит; чужой взгляд словно оставляет отпечаток на коже. Возможно ли, что кто-то подсматривает за мной незаметно?

Снова сглатываю.

— Эй? — осторожно говорю я. Звук хриплый, скрипучий, как будто я давно не говорила.

Повторяю попытку, но уже увереннее, тверже.

— Эй? Здесь есть кто-нибудь?

Голос отскакивает эхом от голых стен, потолка и пола и бьет по ушам.

Ответа нет. Слышит ли меня кто-нибудь?

Во мне поднимается паника, ее волны все выше и выше, меня бьет дрожь. Где я? Я не хочу быть здесь.

— Выпустите меня отсюда! Выпустите!

Я повторяю это громче и громче, пока не кричу во весь голос.

Кай пытается связаться с Ионой, и я вижу, как дрожат его руки.

Кай: Все, кого я видел на базе ВВС, либо слегли с гриппом, либо уже мертвы. Считают, что заразились от Шэй. Один из них сказал, что прошлой ночью ее увезли с острова еще до того, как люди начали заболевать.

Он кликает «сохранить» и прикладывается к бутылке с красным вином, которую нашел в глубине буфета.

Иона: Так с ней все в порядке? Она точно носитель?

Кай: Похоже на то. Получается, она пришла к правильным выводам. Я просто не хотел в это верить.

Иона: Я тоже. Как думаешь, куда ее увезли?

Кай: Тот, с кем я разговаривал, упомянул какую-то секретную базу ВВС, но он понятия не имел, где она находится.

Иона: О'кей. Попробую навести справки, может быть, получится сузить область поиска. Что собираешься делать?

Брат делает еще глоток.

Кай: Уберусь с Шетлендов, как и сказала Шэй. Надо постараться найти ее. И его, того доктора, с которого все началось.

Иона: Как вернешься?

Кай: Люди на лодке, которые привезли нас сюда, сказали, что нужно вернуться в пещеру, где они прятались в течение дня, и ждать. Но лодка не добралась до назначенного пункта, они все умерли от гриппа.

Иона: Знаю. Шэй сама мне сказала.

Кай: Но лодка там ходит не одна, так что пойду в пещеру и буду ждать. Надеюсь, кто-то появится. Других вариантов у меня нет.

Иона: О'кей. Если не сработает, дай знать. Может, придумаю что-то еще. Но есть одна проблема.

Кай: Какая?

Иона: Хотела предложить уничтожить ноутбук, которым ты пользуешься. Или бросить его в море. Чтобы хозяин, когда вернется, не нашел твоих следов и не отыскал нас. Но теперь ты не можешь этого сделать, потому что ноутбук еще может тебе понадобиться.

Иона дает Каю подробные инструкции, как стереть с компьютера историю посещения, и я ухожу. Я так обрадовалась поначалу, что теперь брат точно знает о моем присутствии, но теперь мои надежды рассеялись. Он по-прежнему не слышит меня и даже как будто вообще забыл о моем существовании, молчал с тех пор, как мы ушли с базы ВВС.

Выхожу из дома. Солнце повисло над горизонтом, но еще не темно. Шэй сказала, что на севере летом ночи вообще не бывает — просто темнеет и все. Летний сумрак, так она это назвала.

Дождь перестал — хотя мне-то все равно, — и я стою на той самой скале, где нашла вчера Кая. Я не чувствую ветра, но вижу, как колышется высокая трава, вижу белые барашки пены на неспокойном море.

Словно что-то толкает в спину, делаю шаг вперед, ныряю со скалы — вниз…

И останавливаюсь в воздухе, над самыми камнями, о которые разбиваются волны. Вокруг брызги. В тусклом свете вижу свои руки — если поднять, их очертания проступают на фоне полутьмы. Капли воды пролетают сквозь них, и я ничего не чувствую.

Я опускаюсь ниже и ниже, ничего не касаясь, ничего не ощущая. Соскальзываю в воду. Дальше не пускают камни, которые идут от скалы. Вода меня пропускает, а камни нет. Они должны быть холодными, но и холода я тоже не чувствую.

Если бы можно было броситься со скалы, и чтобы все прекратилось, прыгнула бы я?

Тьма. Смерть. Все это я. Могу остаться здесь одна навечно, и никто даже не вспомнит. Кай узнал, что я здесь, только потому, что Шэй ему сказала. Если уйду сейчас, он и не заметит. Без Шэй сказать маме, что я здесь, было некому. Мне пришлось оставить ее, чтобы пойти с Каем, и эта потеря до сих пор сидит во мне болью.

А отец? Его я даже не помню. Из того, что говорили Шэй и Кай, знаю его имя — доктор Алекс Кросс. Для Кая он — отчим, и Кай его терпеть не может. Брат думает, он имеет какое-то отношение к случившемуся со мной, хотя Шэй и моя мама с ним, кажется, не согласны. Но какое это имеет значение, если я его не помню?

У меня ничего нет. Без Шэй никто даже знать не будет о моем существовании.

Но есть кое-что еще, и это кое-что важнее меня. Оно вытащит меня отсюда и унесет с острова. Оно во мне, оно не гаснет и не остывает, и я чувствую его жар, даже не чувствуя холода воды и тепла солнца.

Горячая, раскаленная докрасна, негаснущая:

Ярость.

Вдалеке какой-то шум.

Кай?

Охваченная паникой, взлетаю на скалу и мчусь в дом. Кай стоит в передней, а по светлому ковру и по стене растекается красное. Но это не кровь — с ним все в порядке. Это вино. На полу осколки стекла. Должно быть, швырнул недопитую бутылку в стену — и вот результат.

Он стоит, сжав кулаки, и я подхожу и встаю рядом. Подношу мои кулаки к его кулакам, хотя он и не чувствует этого.

Да, Кай не слышит и не видит меня, но в этом мы с ним вместе.

Ярость — слишком слабое слово, чтобы передать мои чувства к Первому. Это он создал болезнь, которая изменила нас с Шэй. Он и вылечил меня — спалил в огне, превратив в то, что я есть теперь.

Вместе с Каем мы найдем его и заставим страдать.

Лучше двигаться. Дождь — тоже хорошо; когда замерз и промок, остальное ощущается не так остро. Грудь все еще сжимает, но когда идешь быстро, как я сейчас, приходится дышать, и сердце должно биться.

Я не сдамся. Нельзя.

Шэй, я найду тебя.

А потом? Что потом?

«Потом» может подождать. Сначала надо найти ее.

Кай забирается на камень у входа в пещеру, вытягивается и лежит, отдуваясь и не двигаясь. И я чувствую себя так же, словно тоже задыхаюсь, и сердце у меня колотится так же быстро. В какой-то момент он просто остановился, закрыл глаза и отдался течению, которое уносило его в море, все дальше от острова.

В этот раз он точно меня услышал и даже вздрогнул, когда я крикнула, чтобы плыл к берегу. Вот тогда мне и стало по-настоящему страшно, ведь люди слышат меня лишь перед самой смертью. Неужели и он тоже…

Я так сосредоточилась на брате, на его дыхании, что поначалу даже не замечала кое-чего еще. Позади нас, в глубине пещеры… Лодка? Она совсем не похожа на ту, что доставила нас на остров: та была тяжелая, грубая, а эта белая, легкая, обтекаемая. Паруса спущены, но сомнений нет — там, в пещере, парусная лодка.

Вокруг тихо. Есть ли здесь кто-то?

Рядом шевелится Кай. Он еще не отдышался, но уже сел. Его глаза, должно быть, привыкли к темноте, потому что брат осматривается и, увидев лодку, подается вперед.

Вода в пещере почти неподвижная. Кай соскальзывает с камня и в несколько гребков подплывает к лодке, забирается на камень рядом с ней.

— Эй?

Ни звука в ответ.

Брат дрожит сейчас еще сильнее, руки и ноги покрылись гусиной кожей. Он снимает рюкзак, достает пакет с одеждой, с трудом натягивает ее на себя.

— Эй? — снова окликает Кай и вдруг накрывает ладонью нос и рот, как будто почувствовав какую-то вонь.

Я проскальзываю в лодку.

Долго искать не приходится. Трое детей, все с рыжими волосами. Рядом с ними женщина, тоже рыжеволосая. Глаза открыты, но уже ничего не видят; под телами темная, запекшаяся кровь. Все они умерли какое-то время назад.

И тут же… Кто это сидит? Мужчина. Живой. Наверное, высокий, но сейчас скрючился, обхватил колени и тихонько мычит что-то, закрыв глаза и раскачиваясь взад-вперед.

Вы меня слышите? — спрашиваю я. Никакой реакции, даже не моргнул. Значит, либо не обращает на меня внимания, либо не умирает.

Кай поднимается по короткой лесенке, заглядывает в лодку и еще сильнее бледнеет.

Я откашливаюсь.

— Привет. Можно подняться?

Ответа нет. Только плещется тихо вода да кричат, кружась над берегом, птицы. Мужчина в лодке как будто не слышит меня и, мыча без слов, раскачивается рядом с останками своей семьи. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, но взгляд снова и снова возвращается к ним.

Я видел мертвых разного возраста и пола и сам носил безжизненные тела к костру — сначала в Ньюкасле, потом в Киллине. Я закрывался, старался не обращать внимания, не думать, кем они были, и только делать, что нужно, но они всегда возвращались в самые неподходящие моменты, мелькали в уголках сознания, являлись в ночных снах.

Но здесь другое. Мужчина положил их у своих ног, на палубе, и они уже пролежали так какое-то время. Тела начали разлагаться, в воздухе отвратительная вонь, и я знаю, что все это останется со мной, впечатается в мои чувства и сохранится в уголках памяти, посещать которые я не хочу, но куда, однако, снова и снова заглядываю.

Лодка стала мавзолеем, и мне хочется уйти. Но я не могу оставить незнакомца. Находясь здесь какое-то время рядом с мертвецами, он не заболел, а значит, как и у меня, у него иммунитет. Брошу его, и он наверняка умрет от голода и жажды, один, в компании своих призраков.

Я забираюсь в лодку и, обойдя мертвецов, подхожу к нему. Худые плечи, темные волосы. Голова опущена.

— Как вас зовут?

Он не смотрит на меня, не отвечает, но как будто замирает на мгновение.

— Я Кай.

Поворачивает чуть-чуть голову. Бросает взгляд и тут же отворачивается.

Пробираюсь ближе, сажусь так, чтобы он оказался между мной и поручнями.

— Ваша семья? Сочувствую.

Не отвечает. Продолжает мычать, но чуть громче, как будто хочет заглушить меня.

— Пить хотите? — Я достаю из рюкзака бутылку с водой, протягиваю, трогаю его за плечо. Он вздрагивает и смотрит на меня. — Держите. — Подношу бутылку ему ко рту, наклоняю, и вода проливается на губы. Он облизывает губы, отклоняет голову назад, но я не сдаюсь и бутылку не убираю. Он невольно делает глоток, кашляет, отворачивается и шепчет:

— Нет, не надо. Я жду, когда умру. Это не поможет.

— Вы ведь не больны, да? — Он едва заметно кивает. — У вас, наверное, иммунитет. Как у меня.

Не отвечает. Снова обхватывает колени, раскачивается…

Я прислоняюсь к поручням. Помочь ему нельзя, как нельзя даже представить, насколько ему тяжело. А потом во мне словно вскипает кровь, мышцы напрягаются, вырываясь из тела, красная пелена ярости застилает глаза. Что они сделали с этой семьей, с Келли, с тысячами людей, тела которых я носил к кострам? А что там сейчас, в Шотландии, в Англии? Наверное, еще хуже.

И кто-то же устроил это все. Виновата не природа, не очередная мутация гриппа, не новый вирус, принесенный москитом или обезьяной из леса. Кто-то сделал так, чтобы это случилось.

С моих губ срывается проклятие.

Незнакомец поворачивается и смотрит на меня. Он больше не мычит.

А я не могу остановиться, я ругаюсь и бью, бью, бью рукой по палубе.

— Так не должно было случиться. С вашей семьей. С вами. Со мной. Со всем миром! Это несправедливо!

— Это я виноват, — говорит он. — Салли уже давно хотела уехать. — Голос хриплый, и я снова протягиваю ему бутылку. На этот раз он не отказывается, пьет, потом возвращает мне. — Я не соглашался, думал, все как-нибудь уладится, найдут лекарство, и все будет в порядке. А потом, когда она все же уговорила меня, было поздно. Дети заболели, когда мы не прошли еще и полпути.

— И что вы собираетесь с этим делать?

— Что собираюсь с этим делать? Вы о чем?

— Послушайте меня.

Он качает головой, снова обхватывает колени, начинает раскачиваться и мычать.

Но я все равно рассказываю: о Шэй, кто она такая и как выжила, и почему мы приплыли на Шетленды. О болезни, которая началась здесь, в подземной лаборатории. Как Шэй, узнав, что она носитель, ушла на базу ВВС и там сдалась. Что нам нужно теперь убраться с острова, вернуться в Шотландию и постараться привлечь виновных к ответу.

Пока я говорю, он на меня не смотрит и вообще как будто притворяется, что ни меня здесь нет, ни его здесь нет, и вообще ничего нет.

Заканчиваю. Мы оба молчим. Долго.

Потом он перестает раскачиваться и, не поднимая головы, говорит что-то себе в колени, глухо и неразборчиво.

— Что?

Он поворачивается ко мне — бледный, как и раньше, но в тусклых глазах заметна искра — может быть, злости.

— Бобби. Меня зовут Бобби. — Он протягивает руку, и я крепко ее пожимаю.

Бобби наклоняется ко мне и плачет.

Вместе они переносят мертвых в маленькую спасательную шлюпку. Кай старается помочь, Бобби упирается, твердит, что сделает все сам, суетится: младшего, мальчика, кладет на мать, девочек по обе стороны от нее, приносит их любимые игрушки. Потом заботливо, дрожащими руками накрывает их одеялом, которое смачивает бензином. Глаза у Бобби сухие, как будто пролитые недавно слезы были последними, но у Кая они катятся по щекам, и держится он из последних сил.

Ближе к сумеркам Бобби заводит мотор, и лодка выходит из пещеры и идет в море со спасательной шлюпкой на буксире. Поднялся ветер, волны разыгрались. Отойдя достаточно далеко от берега, Бобби подтягивает спасательную шлюпку. Теперь ему требуется помощь, потому что сделать все своими руками ему не хватает духу.

Кай чиркает спичкой, поджигает самодельный факел, поднимает его над головой и бросает в шлюпку. Убедившись, что пламя занялось, они снимают шлюпку с буксира и отталкивают се веслом.

Огонь взмывает в небо.

Потом они ставят парус: Бобби знает, что нужно делать, и отдает команды, а у Кая есть силы, и он в состоянии эти команды выполнить. Ветер крепкий и ровный, в ясном небе сияют звезды, и мы плывем сквозь ночь и следующий день — в Шотландию.

Гавань Сент-Эндрюса выглядит пустынной. Лодка Бобби мягко упирается носом в пирс. Я пробираюсь вдоль борта, разматываю веревки и набрасываю их на сваи.

Мы заранее продумали, что скажем береговой охране или кому-то еще, но власти, похоже, обращают внимание только на тех, кто пытается выйти в море. Кроме местных здесь никого.

Теперь, когда мы пришвартовались, Бобби не спешит сходить на берег. Он спускается в каюту, и через некоторое время я следую за ним. Он ходит туда-сюда, берет какие-то вещи, потом кладет их на место. Услышав шаги, поворачивается, видит меня и говорит:

— Надо было и ее сжечь.

— Тогда бы и нас здесь не было.

Бобби судорожно вздыхает.

— Не было бы. А теперь мне надо что-то делать. — Он выдвигает ящик, достает ключи и кивает в сторону лестницы: — Идем.

Бобби сходит с лодки, и мы шагаем по пирсу. Он не оборачивается. Если не считать криков чаек, здесь полная тишина. Людей не видно. За причальной эстакадой расположена автостоянка.

— Сюда. — Бобби указывает на полноприводный внедорожник и нажимает на брелок. Машина отзывается, мигает и гудит. Мы садимся, Бобби заводит мотор и качает головой.

— Как-то даже странно, что она так здесь и осталась. Что можно вот так запросто сесть и завести брошенную машину.

— Сколько она простояла?

— Я уже потерял счет дням, но не очень долго. Хотя прошла целая жизнь… четыре жизни. За минуту.

Я ничего не говорю — сказать-то, в общем, нечего.

Едем по пустынной дороге. Других машин нет, но брошенные встречаются, и нам приходится их объезжать. Светофоры не работают — может, нет электричества? Повсюду, куда ни глянь, темно и тихо.

На перекрестке Бобби начинает поворачивать влево, но останавливается в нерешительности и после недолгой паузы сдает чуточку назад и поворачивает вправо.

— Планы меняются. Поедем в паб.

— В паб?

— Сегодня поминки. Да уже и завтра скоро.

Останавливаемся перед большим старым кантри-пабом. Холодным и темным. Солнце почти село. Мы выходим из машины, подходим к двери — замок. Я заглядываю в окно, но в сумрачных тенях ничего не видно.

Бобби подбирает с земли кирпич — обычно такими подпирают дверь в солнечный день, — пожимает плечами и стучит в дверь.

— Без стука ведь не принято, — говорит он и разбивает кирпичом окно.

Мы вынимаем из рамы осколки стекла и забираемся внутрь. Снаружи уже почти темно, внутри еще темнее, и мы стоим, ждем, пока глаза привыкают к сумраку.

— У них здесь свечи, их ставили к обеду. — Вытянув руки, Бобби проходит от двери к столам, и мы собираем несколько штук. В ящике за столом он находит спички, чиркает, и тоненькое пламя трепещет над дрожащими руками. Я подношу свечу, и огонек перескакивает на фитилек.

— Садись. — Я толкаю Бобби к барному стулу, а сам иду за стойку. — Что будешь?

Свою историю Бобби рассказывает за пинтой горького. Голос твердый, и руки уже не дрожат, когда он зажигает четыре свечи. Одну — за Салли, которая, когда он встретил ее в этом самом баре дюжину лет назад, изменила всю его жизнь. Одну — за их первую дочь, Эрин, мечтательницу и фантазерку, так похожую на мать. Одну — за Мэдди, неисправимую непоседу и шалунью. И одну — за Джексона, еще маленького, которого они только-только начали узнавать.

Я слушаю и не понимаю, как он может. Как может сидеть и говорить, а не кричать, не бушевать от ярости. Мне так хочется встряхнуть его, заставить найти тот гнев, который поможет ему идти дальше.

Как мой гнев помогает мне.

Кай забылся тревожным сном. И сном, должно быть, нехорошим. Вздрагивает, вертится… Жаль, не могу его разбудить.

А если б я могла спать, какие сны снились бы мне? Впрочем, никакие кошмары не могут быть страшнее того, что я вижу здесь и сейчас. Оставляю Кая, вылетаю из дома Бобби. Солнце еще не появилось, но небо уже начало светлеть.

Судя по дорожным указателям, это место называется Сент-Эндрюс. Дом у Бобби большой, внушительный; есть еще одна машина — красная, спортивная — и та самая парусная лодка. Много красивых вещей, красивая семья, праздники и отпуски — у него было все. Улыбающиеся лица жены и детей в рамочках на стенах — они в купальниках на песчаных пляжах, на лыжах в снегу.

Но ей ведь нет дела до того, кто ты? Богатый или бедный, молодой или старый, любимый или ненавидимый. Ей все равно, откуда ты и какой у тебя цвет кожи.

Весь город пустой и темный. Нет электричества. Тишина. Тишина, когда не слышно людей. Но птицы кричат, и прибой шумит, и собаки лают.

Те люди, которые все-таки попадаются, молчат — они мертвы. Большинство лежат дома, на кроватях и диванах, вместе или поодиночке. Одни умерли раньше, другие позже. Никто за ними не приходит, никто не уносит их к костру и не сжигает. Их просто оставили гнить там, где они скончались.

Но все-таки умерших не так много, как можно было бы ожидать, исходя из количества домов в городке. Кто-то успел уехать?

И где те, как Кай и Бобби, у кого иммунитет? Интересно. Я присматриваюсь повнимательнее, но нет, никто не шевелится. В таком месте выжившие должны быть обязательно, что-то около пяти процентов, как говорили на той видеоконференции в Ньюкасле.

Куда же они подевались?

Я бегу. Бегу так далеко и быстро, как только могу, но все равно недостаточно быстро. Я слышу Шэй, она зовет меня, умоляет о помощи.

Она во мне и вне меня, здесь и там — везде. Боль и страх в ее голосе разрывают меня изнутри, так что моих сил хватает только на то, чтобы не кричать.

Но не это самое худшее.

Я не бегу к Шэй — я убегаю от нее.

Сбрасываю одеяло. Я весь в поту. Шторы раздвинуты, и в окна ярко светит солнце. Должно быть, свет и разбудил меня, чему я только рад. Сердце колотится и сил не осталось, как будто я действительно всю ночь бежал. Поднимаюсь, подхожу к окну, смотрю пустым взглядом вдаль.

Сон не уходит. Я слышу голос Шэй, как будто она здесь и просит о помощи. Ее голос у меня в голове, и меня тошнит от него. Она ушла, обманула и ушла. Я не прогонял ее. Но разве я не должен был заботиться о ней и беречь ее? И разве теперь ей не грозит опасность? Я чувствую себя так, словно подвел ее, словно сделал наяву то же, что и во сне, — убежал от нее.

Где она? Во мне поднимается паника. Я уже опоздал с Келли и теперь должен найти Шэй и помочь ей, пока еще не поздно.

Снизу доносится какой-то шум — должно быть, Бобби проснулся. Прошлой ночью я привез его сюда, к нему домой, помог войти. Он не захотел подниматься наверх и устроился на диване, а меня отправил в комнату для гостей.

Спускаюсь. Бобби в гараже, снимает с полки какой-то ящик. Открывает, оглядывается через плечо.

— Хорошо спалось?

— Вообще-то, не очень.

— Сны?

Я киваю.

Бобби вынимает из ящика что-то вроде походной плиты, и она громко лязгает, ударившись о металлическую полку. Он морщится, опускает плиту на пол, трет виски.

— Перебрал вчера пива. Но зато спал мертвым сном. — Он говорит это так, словно хочет вернуться туда — по-настоящему и навсегда.

— Нам нужен план, — говорю я. — По крайней мере, мне нужен.

— Да. Но сначала надо выпить чаю.

Я беру плиту, возвращаюсь следом за ним в дом и прохожу в кухню. Воняет здесь сильно — холодильник и морозильник заполнены испорченными продуктами. Интересно, давно ли отключили электричество? Роемся в шкафах, в буфете, находим консервированные бобы, крекеры, чай, молоко длительного хранения.

Выходим из дома. Бобби зажигает плиту, уходит на кухню и приносит чайник, чашки и приемник на батарейках, который передает мне.

— Попробуй найти что-нибудь, пока я буду готовить.

Включаю. В приемнике только треск. Батарейки сели. Прохожусь по станциям — ничего, только помехи. Смотрю на Бобби.

— Жуть, — говорит он. — У меня там настройка на местные — музыка и все такое. Попробуй что-нибудь другое.

Медленно кручу ручку. Бобби разогревает бобы и протягивает мне чашку чая. Внезапно шум в приемнике сменяется голосом, чистым, ясным и спокойным. Бинго! Голос женский, знакомый, это диктор Би-би-си, хотя имени вспомнить не могу. Вот только на обычный новостной выпуск это не похоже. Смысл доходит не сразу.

…контакта с другими. Если вы заболели, оставайтесь на месте, там, где находитесь. Не ищите медицинской помощи. Причина эпидемии не установлена, и лекарства от заболевания нет. Если вы попытаетесь покинуть карантинную зону, вас могут остановить с применением силы.

Если у вас иммунитет, обратитесь к властям карантинной зоны — после проверки вас определят на обязательные работы.

Все выжившие должны незамедлительно доложить о себе военным. Эти люди представляют собой опасность для общественного здоровья.

Повторяю.

Это сообщение автоматизированной системы оповещения для жителей Шотландии и северной Англии. Вся территория Шотландии к северу от Глазго объявлена карантинной зоной. К югу от Глазго карантинная зона распространяется на восток от М-74 и А-74 до Пенрита. Далее ее граница идет по А-66 до Дарлингтона и Мидлсбро.

Избегайте контакта с другими. Если вы заболели, оставайтесь на месте, там, где находитесь. Не ищите медицинской помощи. Причина эпидемии не установлена, и лекарства от заболевания нет. Если вы попытаетесь покинуть карантинную зону, вас могут остановить с применением силы…

Бобби протягивает дрожащую руку и выключает приемник. Смотрит на меня.

— Что за черт, — бормочет он.

— Так что, получается, в этих местах все… — Закончить предложение вслух я не могу. Они все мертвы?

— Похоже, что так. И что нам теперь делать?

— Рассказать правду. Чтобы все…

— Все, кто остался.

— Да. Нужно, чтобы все они знали причину болезни. В том сообщении говорится, что причина не установлена. Шэй рискнула жизнью, чтобы рассказать все властям. Что, если эта ее информация не прошла?

— Возможно, обращение записали до того, как они обо всем узнали?

— Не думаю. Они определенно знают, что выжившие — носители заболевания. Там прямо говорится, что они представляют угрозу обществу. Об этом им рассказала Шэй.

— Что теперь? — спрашивает Бобби.

— Мне нужен доступ в интернет. То есть электричество.

— Можно поехать к границе карантинной зоны, например, в Глазго?

— Можно. Мне сказали, что Шэй увезли из карантинной зоны, и теперь мне нужно отсюда и начать ее поиски.

— Значит, туда и поедем.

— Туда поеду я. Есть кое-что, о чем я еще не рассказал. И прежде, чем ты решишь, как быть дальше, тебе нужно узнать все.

— Рассказывай.

И я рассказываю Бобби о Полке особого назначения; о том, как они пытались убить Шэй; как взяли меня в заложники; как нас двоих объявили в розыск за убийство и как мы сбежали из карантинной зоны.

Бобби смотрит на меня, кивает.

— Мне кажется, прежде чем мы отправимся в Глазго, тебе потребуется новое удостоверение личности. А еще и мне самому нужно кое-что сделать.

Бобби собирает вещи: кое-какую одежду, любимые фотографии, планшет и телефон — на случай, если найдем где-то интернет. Из машин берем спортивную — у нее больше бензина — и заезжаем в дом его сестры.

Она, ее муж и их сын — все дома. Остались здесь навсегда. Покой. Тишина. Костер для них мы сложили в саду.

Что же будет во всех таких вот городках в пределах карантинной зоны? Неужели их так и оставят, мертвецов и их призраков? А как же тела? Ведь разложение непременно приведет к распространению болезней, остановить которое будет просто некому.

Закончив с этой жуткой работой, я беру документы племянника Бобби, Джона Макивера. Его одежда пришлась мне почти впору. Он на год младше, ни паспорта, ни водительских прав еще не получал, так что ни в каких официальных документах его фотографий быть не должно. Может быть, в нынешней суете никто и не заметит полное отсутствие у меня шотландского акцента.

Чудесный летний день. Вокруг нас пейзажи сельской Шотландии. Движения на дорогах никакого, так что едем быстро, не обращая внимания на ограничения скорости. Иногда Бобби резко притормаживает, чтобы объехать брошенные на дороге легковушки и грузовики, как пустые, так и те, водители и пассажиры которых давно уже замолчали. Однажды Каю даже пришлось выйти и, сдвинув в сторону молчаливого шофера, сесть за руль брошенной машины, чтобы отвести ее на обочину и освободить путь.

Несмотря на все это, я чувствую себя лучше, чем в предыдущие дни. Во-первых, потому что здесь больше солнца, а во-вторых, из-за того, что мы все дальше от Шетлендов и всего, что там случилось. Дорожные указатели ведут отсчет оставшихся до Глазго километров, и чем ближе мы к границе карантинной зоны, тем ближе, может быть, и к Шэй.

Бобби снова тормозит.

Ого.

Впереди на дороге пропускной пункт, значит, и город неподалеку. Но мое ого объясняется не этим, а тем, что дорога перекрыта полностью, и объехать блокпост нельзя ни слева, ни справа.

И здесь наконец-то появляются люди. С одной стороны от дороги — здания, с другой — огороженный палаточный городок. Сквозь высокий проволочный забор видны лица без масок. Поверх забора натянута колючая проволока.

На некоторых из стоящих вдоль блокпоста людей костюмы биозащиты, но под ними военная форма. Все вооружены.

Один из них жестом приказывает нам остановиться, и Бобби сворачивает на обочину.

— Разговаривать буду я, — говорит он Каю и опускает стекло. — У нас иммунитет.

— Это нам судить. Выходите из машины. Медленно. Поднимите руки так, чтобы я их видел.

Кай и Бобби выходят. Солдаты держат их на прицеле, пальцы на спусковых крючках. Двое приближаются к нам, остальные наблюдают издалека.

— Налево. — Палаточный городок справа, слева — здания, и там же что-то вроде… станции техобслуживания? Там тоже солдаты с автоматами.

— Что происходит? У нас иммунитет, и в сообщении по радио говорили…

— Спокойно. Вас проверят. Если у вас иммунитет, волноваться не о чем.

Кай и Бобби переглядываются, идут к постройкам и входят в одну из них. Это действительно станция техобслуживания, но внутри ни столов, ни стульев, только открытое пространство; окошки выдачи заказов закрыты, за переносными перегородками какое-то медицинское оборудование и несколько человек, по виду, из технического персонала, без костюмов биозащиты, но с непонятными метками на левой руке.

И снова солдаты в защитных костюмах. Только эти уже не в спокойных, расслабленных, а в напряженных позах и с оружием на изготовку.

— Садитесь. — Один из них жестом указывает на стулья у стены, где уже сидят двое, мужчина и девочка лет десяти. Кай и Бобби опускаются рядом с ними.

Из-за перегородки доносятся странные, глухие звуки. Потом тишина… негромкие голоса… дверь открывается.

— Следующий! — говорит женщина. То ли техник, то ли лаборант.

Девочка поднимается, бледная и испуганная, отец торопит ее. Лицо у женщины смягчается.

— Больно не будет, обещаю, — говорит она. — Обычное сканирование.

Девочка идет за ней, и дверь закрывается. Примерно через минуту включается какое-то оборудование. Несколько минут слышны только постукивания и жужжание. Снова негромкие голоса, какая-то другая дверь открывается и закрывается.

Уже знакомая нам женщина появляется снова.

— Следующий!

Мужчина поднимается со стула, и я, движимая любопытством, следую за ним.

— Что вы ищете? — спрашивает мужчина.

Женщина не отвечает.

— Делайте, что вам говорят. Эти ребята шутить не любят. — Здесь тоже несколько вооруженных людей, и один из них наводит автомат на мужчину.

— Ложитесь сюда, на платформу. Машина довольно шумная. Не двигайтесь, и все закончится быстро.

Он ложится. Машина оживает, жужжит, и платформа, придя в движение, уходит в некую штуковину наподобие большой трубы. В подземной лаборатории было что-то похожее; они там тоже проводили сканирование, и я, оказываясь внутри трубы, всегда чувствовала себя как в ловушке и жутко боялась. Иногда меня пристегивали ремнями, а когда и это не помогало, вкалывали что-то, что мгновенно меня вырубало.

Труба вращается, и к громкому жужжанию добавляется глухое постукивание. Мужчина, как ему и было сказано, лежит неподвижно. Я заглядываю через плечо стоящей за другой перегородкой женщины. Она смотрит на экран с цифрами и линиями.

Я возвращаюсь к машине, хочу рассмотреть ее и платформу повнимательнее. Есть в ней что-то, напоминающее о черве, той металлической громадине в подземелье на Шетлендском острове. Гудение внутри червя вызывало желание пробежаться по его поверхности, и меня тянет сделать то же самое сейчас. Но этот намного меньше и…

Бип-бип, бип-бип, бип-бип…

Сигнал тревоги?

Машина останавливается, и платформа выезжает. Солдат уже двое; они хватают мужчину, заламывают ему руки и ведут к выходу.

— Подождите, тут что-то непонятное, — говорит женщина. — Показатели слишком высокие. Может быть, какой-то сбой? Давайте просканируем его еще раз.

Солдаты не слушают ее, а мужчина пытается сопротивляться, кричит и получает прикладом по голове. Кровь струится по его лицу и падает каплями на пол. Мужчина уже не сопротивляется.

Солдаты вытаскивают его за дверь и волокут через зону ожидания.

— Что тут происходит? — громко спрашивает Бобби и начинает подниматься, но еще один охранник подходит к нему и тычет стволом в лицо.

— Сиди, где сидишь!

Мужчину выводят из здания.

— Вы что с ним делаете? — спрашивает Кай.

— Замолкни!

— Следующий, — говорит женщина-техник, выглядывая из-за спины охранника. Лицо у нее бледное.

— Ты! — Солдат кивает Каю, и тот медленно поднимается.

Мне страшно. Что, если в машине действительно случился сбой, как сказала техник? Что будет, если сбой повторится?

Стоп. Минутку. Сигнал прозвучал, когда я была там и заглядывала в машину. Может быть, сбой случился из-за меня?

Мне нехорошо. Того мужчину, которого охранники ударили по голове, куда его увели? Что они с ним сделают?

Я отступаю от брата как можно дальше, но все слышу. Как Кай ложится на платформу. Как жужжит и издает свои странные звуки машина.

Пауза. Я замираю, со страхом ожидая тревожного сигнала, но машина молчит. Тишина.

Кай выходит, и я бросаюсь ему на шею и крепко-крепко обнимаю, хотя он, конечно, ничего не чувствует.

— Идите туда. — Женщина-техник указывает на дверь на другой стороне комнаты.

Брат выходит — я вместе с ним. За столом в офисе женщина, перед ней компьютер и какие-то бумаги.

— Садитесь. — Она указывает на стул напротив стола. — Ваше имя?

Кай едва не называет свое настоящее имя, но вовремя останавливается и маскирует ошибку кашлем.

— Джон Макивер.

— Вы здесь один?

Он качает головой.

— Со мной дядя, он следующий.

— О’кей, давайте подождем минутку.

Минуты через две входит Бобби.

Женщина задает вопросы, записывает имена, адреса, даты рождения и род занятий и вносит информацию в компьютер. Кай проходит как учащийся, Бобби — профессиональный гольфист. А я и не знала.

— Что здесь происходит? — спрашивает он. — Мы выедем из карантинной зоны?

— Последняя процедура. — Она нажимает кнопку вызова. Открывается еще одна дверь. На пороге два солдата в форме.

— Следуйте за нами, — говорит один из них.

Кая и Бобби ведут в следующую комнату — похоже, здесь находился газетный киоск — и объявляют, что им предстоит провести здесь еще двадцать четыре часа, после чего, если они еще будут живы, их наконец отпустят.

Дверь едва открывается, как к ней бросаются мальчик и девочка. Охранники ловят их и заталкивают обратно. Девочка — та самая, что прошла перед Каем, Бобби и тем мужчиной, которого вывели солдаты. Дверь закрывается, щелкает замок.

Всего в комнате человек сорок — мужчины, женщины, дети. Одни стоят, другие сидят, обнявшись, третьи лежат на полу.

— Где наш папа? — спрашивает девочка, обращаясь к Каю и Бобби. — Вы были за ним. Почему его здесь нет?

В ее голосе проскальзывают истеричные нотки, каждое последующее слово звучит громче предыдущего, и в конце она уже почти кричит.

Все теперь смотрят на детей. Смотрят со страхом и отвращением.

— Должно быть, ваш отец не прошел сканирование, — обвиняющим тоном говорит какая-то женщина. — Притворился, будто у него иммунитет, но они его поймали!

— Нет, нет, нет! Неправда! — Девочка мотает головой. — У нас у всех иммунитет! Только у мамочки… — Она всхлипывает. — Только она заболела. Папа не заболел.

Злые, испуганные, люди бросают на них сердитые взгляды.

— Как вам не стыдно! — возмущается Бобби. — Они же дети!

Он поворачивается к мальчику и девочке и опускается перед ними на колени.

— Очень жаль, но мы не знаем, где ваш папа. Они увели его.

Еще одна женщина смотрит на них равнодушно со своего места на полу.

— Сегодня утром, когда я попала сюда, кто-то тоже не прошел сканирование, — говорит она. — Я даже войти не успела, как его вытащили, отвели к костру для мертвецов, связали и бросили в огонь.

Смотрю на нее, скованная ужасом. Неужели необходимо было сообщать это при детях? Они уже ревут вовсю, и мне хочется составить им компанию. Несчастные дети: мать уже умерла, а теперь они потеряли еще и отца. Неужели в этом действительно виновата я?

— Они не стали бы так поступать с тем, кто просто не прошел сканирование, — возражает Кай. — Нет, такого просто не может быть.

— Он притворялся, будто у него иммунитет, вот почему, — говорит женщина.

— Должно быть, выживший, — шепчет кто-то, кряхтя от боли. — Я думал, у меня иммунитет, но ошибался. Он сидел рядом со мной, пока мы ждали, и заразил меня.

Бобби устраивается рядом с двумя плачущими детьми, пытается их успокоить, а Кай стоит возле них с беспомощным выражением на лице. Он не знает, что делать, и я тоже не знаю.

Несколько заболевших лежат на матрасах и плачут, понимая, что их ждет. Неподалеку от меня умирает девочка лет тринадцати или четырнадцати.

Привет, говорю я ей.

Глаза у нее чуть не лезут на лоб, но она даже не вскрикивает. Вот и хорошо.

— Привет, — отвечает девочка шепотом и смотрит на меня, нервно облизывая губы. — Ты кто?

Я призрак. Можешь передать моему брату сообщение от меня? Только сделай так, чтобы никто больше не слышал.

Она пожимает плечами и тихонько шепчет:

— Давай, все равно тут делать больше нечего. Кто твой брат?

Его зовут Кай. Он один из тех двоих, что только что вошли. Тот, что помладше.

Она машет рукой и, поймав взгляд Кая, подзывает его к себе.

— Кай?

Он вздрагивает.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Твоя сестра сказала. Хочет передать тебе что-то.

Кай опускается перед ней на колени.

— А тебя как зовут?

— Джоди.

— Привет, Джоди. — Он берет ее за руку. — Ладно. Что она хочет мне сказать?

Скажи ему, что я найду Шэй. Где бы она ни была — я найду ее.

Джоди передает ему мои слова.

— Спасибо, — говорит Кай. — Спасибо вам обеим.

Джоди не отпускает его руку.

— Не уходи. Мне страшно. Я стану такой, как она? — Она смотрит на меня так, словно стать такой, как я, хуже, чем умереть. Может быть, и так. Но неужели я такая страшная?

— Не думаю, — отвечает Кай. — Она одна такая.

Он прав. Я одна, сама с собой.

— Если я умру, я буду с мамой?

— Да, конечно, — уверяет ее он.

Девочка кивает и моргает. В ее глазах кровь. И ничего больше. Ее уже нет. Она ушла.

Дверь открывается, и очередь наконец-то доходит до нас — двадцать четыре часа истекли. Охранник зачитывает из списка наши имена и имена двух детей, Эдрианы и Джейкоба.

Мы поднимаемся и идем к двери. Что нас ждет там? Свобода?

Нет. По крайней мере, пока еще нет.

Бобби спорит из-за того, что они готовятся сделать.

— Вы серьезно? Собираетесь татуировать детей?

— Как оказалось, украсть или подделать пропуск — пара пустяков. Пришлось придумать что-то такое, что подделать невозможно.

— Разве татуировку нельзя скопировать?

— Нет. Мы применяем особые чернила, которых ни у кого больше нет и которые особым образом проявляются при сканировании руки. Послушайте, вы можете, конечно, отказаться, но тогда вас просто не выпустят за пределы карантинной зоны.

— Нам сделают татуировки, правда? — обрадовался Джейкоб. — А можно динозавра?

Его сестра в ужасе.

— У них не наклейки. Они делают настоящие татушки. Иголками.

Джейкоб бледнеет.

— Пойду первым, — говорю я. — Посмотрю, может, не все так плохо.

Нас четверых ведут в комнату, и сидящий там парень, увидев детей, вздыхает.

На типичного госслужащего он не похож — длинные волосы, на руках пестрые цветные татуировки.

— Я первый. — Сажусь на указанный им стул.

— Держитесь спокойно, и все закончится быстро.

На столе маленькие иголки и пузырек с чернилами. Иголки прокалывают кожу. Проколы неглубокие. Работает он быстро и уверенно.

Чернила в пузырьке кажутся бесцветными, но под кожей становятся серебристо-серыми и приобретают форму заглавной буквы «I».

Сидеть без движения не так-то просто. Не потому, что больно — да, больно, но терпимо, — а потому, что я, к своим восемнадцати годам, еще не решил, хочу ли я татуировку или нет. Может быть, я обошелся бы без нее, а если даже посчитал иначе, не стал бы накалывать себе какое-то непонятное «I», пользуясь некими странными химическими чернилами правительственного образца. И при этом я не могу возражать и поднимать шум на виду у Эдрианы и Джейкоба, которые наблюдают за происходящим широко открытыми глазами.

— Больно? — спрашивает Эдриана.

— Не очень, разве что чуточку. Все будет хорошо.

И тут иголка задевает чувствительное место, и я едва удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

Бросаю взгляд на Бобби — он побледнел и изо всех сил старается не смотреть.

Следующей идет Эдриана. Девочка пытается не показывать страха, но в глазах у нее слезы, и я беру ее за руку. С Джейкобом хуже. Он хнычет и ноет, и нам приходится его держать.

Бобби падает в обморок.

Иголки зачаровывают меня, и я наблюдаю за их работой, как загипнотизированная.

Быстрее всего парень с длинными волосами разделывается с Бобби. Говорит, что с теми, кто лишился чувств, заканчивать надо, пока они не пришли в себя. Кто бы подумал, что повидавший всякого Бобби отключится из-за каких-то крохотных иголочек.

Татуировка готова, Бобби вроде бы открывает глаза, и Кай помогает ему подняться. Мужчина растерянно оглядывается, потом вспоминает, где находится, и его зрачки расширяются от паники.

— Нет-нет, мне нельзя делать тату, правда, — бормочет он. — У меня фобия… я боюсь иголок.

— Поздно, — говорит Кай. — Татуировка у тебя уже есть.

Глаза у Бобби начинают закатываться, но Кай помогает ему выйти из комнаты на улицу, и бедняга понемногу успокаивается.

Нас направляют через дорогу к регистрационному пункту, где дежурный записывает наши фамилии и возраст.

— Теперь нам можно ехать в Глазго? — нетерпеливо спрашивает Кай.

— Вы можете покинуть карантинную зону и поехать в Глазго при условии, что вам есть где остановиться — у друзей или родственников, — и мы можем это проверить. В противном случае нам придется искать для вас спонсора или работу.

— Сколько времени это занимает? — спрашивает Бобби.

— Для физически здоровых взрослых есть работы на один-два дня.

— А как насчет Эдрианы и Джейкоба?

Он заглядывает в бумаги.

— Поскольку они значатся как несовершеннолетние без сопровождающего, мы найдем для них подходящие приемные семьи. Сейчас с этим напряженка. Мы стараемся расширить наши возможности, но дело в том, что семьи неохотно открывают двери перед детьми с иммунитетом, даже зная, что никакой опасности они не представляют. На всякий случай.

— Напряженка? И сколько же времени могут занять поиски приемного дома?

— Несколько недель или даже месяцев. — Дежурный пожимает плечами. — Трудно сказать.

— А с нами они не могут поехать?

— Нет, если вы не кровный родственник или законно назначенный опекун.

— А до тех пор?

Он указывает на палаточный городок, который мы видели с дороги.

— Пока их разместят там.

Нас ведут к городку. За проволочным забором лица, в основном детские. Несколько пожилых людей — для них работы, наверное, не нашлось, — женщина на костылях. Мужчина в инвалидной коляске. Дальше, на глинистом поле, ряды палаток.

— Сколько у вас несовершеннолетних без сопровождения? — спрашивает Бобби.

— По последним данным, около трех сотен.

Ворота открываются и с металлическим лязгом закрываются за Каем, Бобби, Эдрианой и Джейкобом. В поселке нами занимается усталого вида женщина.

— Джон и Бобби, вас определят на временную работу. Разместитесь — сейчас гляну — в палатке номер пятьдесят два. — Она указывает на одну из палаток, растянувшихся вдоль проволочного забора у нее за спиной. — Эдриана может остаться в палатке номер тридцать восемь — там несколько девочек, — а Джейкоб пойдет в шестьдесят первую, к мальчикам.

— А нам нельзя остаться вместе? — спрашивает Бобби.

— Нет. Семейных палаток не осталось, да и вы ведь не родственники, так? — Она вручает каждому из нас по спальному мешку, бутылке воды и завернутому в бумагу сэндвичу. — Обед вы пропустили. Завтрак будет в восемь.

Сначала мы находим тридцать восьмую палатку — для Эдрианы. На сыром полу лежат, от стены до стены, грязные спальники. Девочки смотрят на нас молча, угрюмо. В палатке сильная вонь — от отхожих мест, выкопанных в овраге за палаткой и накрытых тучами мух.

— Нет, так не пойдет, — бормочет Бобби. — Наплевать, что они скажут, вы останетесь с нами. Давайте найдем палатку номер пятьдесят два.

Под навесом получаем все необходимое.

Уходим подальше от уборных, но не мы одни такие умные. Чем дальше, тем больше грязи под ногами, тем теснее стоят палатки. Наконец находим свободный клочок, на котором можно разместиться.

Кай и Бобби пытаются поставить палатку, но она слишком маленькая. Бобби заглядывает внутрь.

— Мне приходилось иметь дело с таким, когда электричества не было, а дети хотели спать с нами. Потеснимся.

Они начинают раскладывать спальные мешки, но я уже сыта этим местом по горло.

Перелетаю через забор, огораживающий грязь и палатки, и лечу к ограждениям, той линии, которая отделяет карантинную зону от всего остального мира.

На первый взгляд впечатление такое, что забор тянется в обе стороны до бесконечности. Интересно, насколько все-таки далеко.

Лечу над той частью, которая уходит влево. Лечу быстро, еще быстрее, так, что внизу все сливается в серое пятно.

Забор действительно тянется далеко — до самого моря. Одинаковый он не везде: в некоторых местах это простая сетка, но там стоят солдаты. Над оградой расположены через равные промежутки предупреждающие знаки. Буквы большие и четкие.

Если только вы не обладаете иммунитетом.

Или если вы не я.

Ярко светят звезды, но там, где мы сейчас, в первую очередь замечаешь окружающий тебя высокий забор из проволочной сетки и только потом такое далекое и глубокое небо.

— Уснули наконец-то, — говорит Бобби, выскальзывая из палатки и опускаясь на землю рядом со мной.

События последних дней отпечатались на его лице, как, наверное, и на моем. До сих пор не могу поверить, что все это происходит здесь, в Шотландии, в Соединенном Королевстве. Эти палатки с детьми в грязных спальниках на голой земле. Эти дети, за которыми никто не присмотрит, о которых никто не заботится должным образом и которые уйдут отсюда, только если убедят кого-то с той стороны забора вмешаться и принять их к себе.

— Поговорим? — вполголоса спрашиваю я, и Бобби кивает.

— Они все время спрашивают, где их папа. Что с ним случилось? Почему?

— Как думаешь, то, что рассказала та женщина — о мужчине, которого связали и бросили в костер, — может быть правдой?

Ответа на этот вопрос нет ни у кого из нас, а у меня из головы не выходит еще один, тот, который я даже не могу произнести вслух: если власти сжигают выживших, не создают ли они тем самым таких, как Келли? Она ведь тоже была выжившей, пока ее не вылечили огнем. Возможно, сестра знает, появились ли другие такие же, но спросить ее я не могу.

— И то сканирование, которое он не прошел. Что они искали?

— Я тоже об этом думаю. Сначала предположил, Что цель сканирования — проверить и подтвердить наличие у нас иммунитета. Но если так, то зачем тогда запирать нас на целые сутки, чтобы убедиться, что мы не инфицированы? Должно быть, сканирование проводится для обнаружения выживших. Это единственный подходящий ответ.

— Похоже, и другие так же думали. Но Эдриана и Джейкоб говорили, что их отец не болел, а значит, и выжившим быть не мог. Тогда вопрос, почему он не прошел сканирование? Уверен, они говорят правду.

— Может быть, они не знали, а он смог скрыть это от них?

— Как можно сканированием идентифицировать выживших?

— Может быть, — шепчу я, — власти уже определили причину эпидемии, но скрывают это от всех. На Шетлендах нам удалось узнать, что причиной заболевания была антиматерия. Помнишь, я тебе рассказывал? Может быть, в выживших есть что-то от этой антиматерии, и потому они заразны. Если так, то, возможно, сканирование позволяет находить след антиматерии или чего-то другого, столь же необычного.

— Может быть, — соглашается Бобби. — Но в новостном выпуске, который мы смотрели в изоляторе, сказали, что причина эпидемии до сих пор не установлена.

— А если они лгут? Только почему?

В палатке хнычет во сне Эдриана. Бобби заглядывает внутрь, гладит ее по волосам, и девочка успокаивается. В его взгляде боль; дети — напоминание о том, чего он лишился.

А ее отец? Что с ним сделали?

Неужели действительно бросили в костер и сожгли заживо?

Как Келли.

Есть кое-что, о чем я стараюсь не думать, от чего пытаюсь отвлечься, но к чему постоянно возвращаюсь. При мысли об этом внутри все содрогается, и только напряжением сил мне удается скрыть тревогу и озабоченность. Если Шэй вывезли за пределы карантинной зоны — где с выжившими поступают так, как здесь рассказывают, — то что они сделали с ней?

Пусть это и выглядит безнадежным делом, я должен попытаться найти ее. Келли обещала помочь, но какая от нее польза? Даже если сестра отыщет Шэй, сказать об этом мне она не сможет, если только рядом не окажется умирающий, который выступит посредником.

Есть еще Бобби, но хотя он и сидит сейчас рядом со мной, те дети в палатке ближе и дороже ему, чем кто-либо еще.

— Мне нужно как можно скорее выбраться из зоны, — говорю я. — Рассказать людям о причине эпидемии и найти Шэй. Но ты ведь со мной не пойдешь, да?

Похоже, ему даже стало легче оттого, что я первым заговорил об этом.

— Нет, приятель. Мне нужно остаться. Ты иди, спасай мир, а с меня хватит и двух этих детей.

— Ладно. Я понимаю. — Я и в самом деле понимаю его, хотя предпочел бы пойти вместе с ним.

— У тебя получится, — говорит Бобби, словно в ответ на мои невысказанные мысли. — То, что вы сделали с той девушкой… Вас теперь ничто не остановит, верно?

— Да.

— Но прежде… — Он показывает на планшет. — Завтра я похожу здесь, поснимаю. А потом ты возьмешь планшет с собой и покажешь людям, что тут творится. Может быть, это как-то поможет.

После завтрака, когда Кай и Бобби получили по порции самой омерзительной в мировой истории водянистой овсянки, их имена зачитывают в списке тех, кому надлежит явиться с вещами к воротам.

Они идут туда вместе, но в последний момент Бобби останавливается, сгибается в три погибели и хватается за грудь.

— Ох, что-то прижало, — жалуется он сопровождающей их женщине.

— Очень жаль. Тогда вам идти нельзя. Я запишу вас на прием к врачу, но придется подождать. Список длинный.

Она вручает Каю какие-то бумаги и карточку.

— Покажете это охранникам у ворот и садитесь в автобус, который идет в город. На карточке адрес хостела, где вам предоставят комнату. Автобус сделает там остановку. Завтра день на обустройство, а потом, на следующее утро, обратитесь в рабочую команду номер тринадцать.

Пора прощаться.

Кай кивает Бобби, протягивает руку, но мужчина вдруг делает шаг навстречу и неловко обнимает его.

— Надеюсь, ты ее найдешь. Будь осторожен.

— Спасибо. И ты тоже.

— На всякий случай. — Бобби вкладывает в ладонь Каю свернутые в трубочку деньги, а когда мой брат пытается возразить, добавляет: — Не спорь. Просто возьми. У меня есть еще. И банковские карточки, если они действительны. А у тебя, Джон, ничего.

Кай кладет деньги в рюкзак, вешает его на плечо и с бумагами в руке идет к блокпосту.

Охранник проверяет документы, кивает и по рации предупреждает солдат у ворот. Кай направляется к ним, минует ворота и выходит из карантинной зоны.

Все часовые на периметре зоны в костюмах биозащиты. У тех, кто, как мой брат, идет через ворота, никакой защиты нет. У них иммунитет. Они не опасны.

Но как только мы удалимся от границы зоны, ситуация изменится. Там, с той стороны, иммунитетом обладают далеко не все, и никто не носит защитный костюм, потому что оно туда пока еще не проникло. Пока… Но скоро все будет по-другому. Никакие заборы, никакие солдаты не смогут остановить меня.

Автобус стоит там, где и было сказано. Вообще-то это микроавтобус, и он уже наполовину полон. Нахожу свободное место, сажусь, и мы ждем, ждем, ждем под солнцем, пока через ворота не проходит еще несколько человек. Наконец салон заполняется, автобус выезжает на дорогу и катит в город.

В Глазго я уже бывал, так что как только мы отъезжаем от лагеря, пейзаж за окном приобретает привычный, заурядный вид.

Попетляв по незнакомым улицам, мы направляемся на окраину города. Несколько раз автобус останавливается, и наконец, на очередной остановке, водитель объявляет название моего отеля.

Дверь открывается.

Я выхожу и оказываюсь перед трехэтажной бетонной коробкой с забитыми мусором урнами у входа.

В вестибюле что-то вроде офиса открытой планировки. За столом сидит женщина. Дальше, у нее за спиной, гостиная зона с длинными диванами, явно знававшими лучшие дни.

— Привет. — Она, как и положено, дружелюбно улыбается. — Нужна комната?

Улыбаюсь в ответ; приятно, когда хоть кто-то рад тебя видеть.

— Похоже, что да. — Я подаю ей свои бумаги.

Она просматривает документы.

— Все в порядке, Джон. Твоя комната на втором этаже, номер пять. Четвертая кровать. Вот тебе полотенце и одеяло. Здесь же и постельное белье. Вся необходимая информация на листовке. — Женщина поворачивается, открывает шкаф и достает пакет. Потом снова заглядывает в бумаги. — Куда тебя направляют? О… — Она сочувственно кивает. — Команда тринадцать. Это на ограждения.

— То есть?

— Тяжелая работа. Бригада занимается установкой ограждений на границе карантинной зоны. Но явиться туда ты должен только послезавтра.

Итак, один свободный день, а потом на работу. Вообще-то у меня другие планы на будущее, и этот хостел — только начальная точка.

Я поднимаюсь наверх. Во всех комнатах по шесть кроватей. Нахожу свою и пробегаю глазами информационный листок. Время приема пищи, код к вайфаю, номер телефона, которым нам разрешено пользоваться.

Что дальше?

В хостеле пустынно и тихо, должно быть, все на работе. Надо бы воспользоваться планшетом Бобби и выйти в интернет, но после нескольких дней в заключении мне не хочется оставаться в четырех стенах.

Спускаюсь по лестнице, машинально потирая руку. Благодаря свежей татуировке пропуск мне теперь не нужен. Знак иммунитета останется со мной навсегда, если только я не потеряю руку.

Иду по улице, заворачиваю в ближайшее кафе и, расплачиваясь деньгами Бобби, беру кофе и сэндвичи.

В первую очередь просматриваю новостные сайты. Границы карантинных зон те же, и эксперты выказывают осторожный оптимизм: возможно, эпидемию удастся сдержать благодаря принятию новых мер. Интересно, представляют ли они, что происходит по ту сторону разделительной линии?

Скоро узнают.

Насчет причины эпидемии не сообщается ничего. Вообще ничего. Работа идет, исследования продолжаются, есть надежда… Всевозможные бессодержательные обещания, давать которые всегда готовы политики.

Где-то внутри меня медленно растекается страх: а что, если они действительно ничего не знают? Что, если Шэй так и не добралась до людей по-настоящему важных и никому ничего не рассказала? Что, если она так и осталась на Шетлендах, на той самой базе ВВС? Что, если ее схватили, застрелили и сожгли на костре? Все возможные картины вертятся в голове, ее крики звенят у меня в ушах, поднимающийся дым вызывает тошноту.

И что потом? Стала ли она такой, как Келли, неслышимой и невидимой, может быть, навсегда?

Собрав всю силу воли, я отталкиваю эту мысль. Так это или не так, неизвестно, и до тех пор, пока я не узнаю… НЕТ.

В любом случае правительство должно что-то знать, если не все, то, по крайней мере, что-то. Доказательство тому — сканирование. Зачем сканировать выживших, если не представляешь, с чем имеешь дело? Значит, что-то о причине эпидемии им известно, но они держат это в тайне.

Если секретность — способ укрытия информации, то как они обходятся с теми, кто докопался до правды?

Знание, которым обладаем мы с Шэй, может быть опасным. Правда должна выйти наружу, но, выпуская ее, следует соблюдать осторожность. Когда информация станет достоянием многих, что смогут предпринять власти? Распространение правды и есть наилучший способ обеспечить безопасность Шэй.

Следующая на очереди — Иона. Захожу на ее вебсайт, «Встряску», используя пароли из записки Шэй. Уже вечер, и я надеюсь, что она на месте.

Начинаю новый пост в черновике, чтобы его не было видно онлайн-пользователям.

«Глазго прекрасен в это время года».

Она тут же отвечает.

Иона: Ты в порядке?

Кай: Да. Долго рассказывать, это для другого раза. Сейчас я в Глазго. Что у тебя?

Иона: Пока что тихо. Чувствую себя оторванной от цивилизации, чертовски скучно. Электричества здесь нет, но у нас генераторы. Слава богу, приемник работает, а то я бы точно рехнулась.

Кай: У меня есть для тебя кое-что.

Я рассказываю ей об условиях в центре временного содержания у границы карантинной зоны.

Иона: Серьезно? И сотни детей действительно остаются там на неопределенный срок?

Кай: Да. Подожди, прикреплю фото.

Я загружаю и отправляю фотографии.

Иона: Разошлю их всем, кому только смогу.

Кай: Спасибо. Дальше. Искал сейчас в интернете, но так и не нашел ничего насчет причины эпидемии. Какие-то новости есть? Тебе что-то известно?

Иона: Выжившие считаются носителями. Больше ничего. Я пыталась разузнать больше и рассказать людям, но сеть очень сильно пострадала — у кого-то отключено электричество, кто-то… Нет, не хочу даже думать об этом.

Кай: Есть предположения насчет Шэй? Куда ее могли увезти?

Иона: Проверяю базы ВВС и места, где они могут быть, но пока ничего определенного. Ходят слухи о некоем секретном центре, где изучают выживших, но отследить его местонахождение не получается — постоянно упираюсь в стену. Еще говорят, что есть какой-то тест, с помощью которого обнаруживают выживших.

Кай: Частью проверки выходящих из карантинной зоны было сканирование. Похоже, так они определяли выживших. Твои слова — еще одно подтверждение, что мы не ошиблись. Один мужчина не прошел сканирование, и его увели.

Иона: Интересно.

Кай: Особенно для него и двух его детей.

Иона: Извини. Вот еще новости…

Кай: Да?

Иона: Как ты и просил, я связывалась с твоей матерью. Открыла почтовый ящик, который невозможно отследить. Представляться не стала, но то, о чем ты просил, передала: насчет причины и что нам требуется помощь.

Кай: И?..

Иона: Она, должно быть, приняла меня за сумасшедшую. Не поверила. По крайней мере, мне кажется, что не поверила.

Кай: Возможно, она под наблюдением, и ей приходится осторожничать.

Иона: Не исключено, но я так не думаю. В конце концов, она же не знает, кто я такая. С какой стати ей верить случайному человеку?

Кай: Я ей позвоню.

Иона: Если она действительно под наблюдением, звонить опасно. Будь осторожен.

Внизу в хостеле стоит телефон. Наверху параллельный. Еще внизу есть комната с телевизором, бильярдный стол, офис и столовая. Сейчас там полно народу; люди вернулись с обязательных работ.

Наверху тише, спокойнее и есть вероятность, что тебя не подслушают. В небольшой, с диванами, общей зоне снуют постояльцы. Иона просила быть осторожным, и она права. Если власти разыскивают меня в связи с выдвинутым против Шэй обвинением в убийстве, логично предположить, что они наблюдают и за мамой и, возможно, прослушивают ее телефон. Трудно поверить, что они пойдут на такие крайности, но на случай, если звонок все же отследят, лучше, чтобы меня не видели возле телефона, Я терпеливо жду и, когда комната пустеет, снимаю трубку и набираю номер.

Гудки, гудки, гудки… потом, перед самым включением автоответчика, щелчок и запыхавшийся голос:

— Алло?

Голос, который я узнаю везде.

— Привет, мам, это я.

— Ты в порядке, слава богу! Где ты?

— Лучше не говорить. Послушай, ты ведь знаешь, что Шэй выжившая. Она сдалась властям на базе ВВС на Шетлендах. Куда ее могли забрать?

— Сдалась? — повторяет она удивленно. — Нет, не слышала.

— Но ты же изучаешь выживших? Знаешь, что они носители?

— Нет. То есть да, считается, что они носители, но этому нет научного подтверждения, это мнение основывается на отдельных наблюдениях.

— То есть фактических доказательств нет?

— Строго говоря, нет. Вызывающий заболевание агент до сих пор не идентифицирован.

— Слушай, я не могу говорить долго. На Шетлендах есть подземная лаборатория. Исследования проводятся с помощью какого-то ускорителя частиц, и то, что они там производили, вышло из-под контроля. Возможно, они занимались разработкой секретного оружия под прикрытием создания лекарства от рака или даже пытались лечить рак. Так или иначе, использовавшийся агент вышел за пределы лаборатории, он убивает людей и…

— Кай, я уже слышала эту теорию. Такие предположения — полнейшая чепуха, и даже если бы что-то подобное имело место быть, скрыть это было бы невозможно. Я не верю. Над проблемой работают лучшие умы, так что оставь это им.

— Они ошибаются. И ты ошибаешься. Подумай сама, черт возьми!

— Даже если Шэй забрали куда-то, какой смысл выяснять, куда именно? Вы не можете быть вместе, потому что она носитель. Возвращайся домой.

Короткая пауза. Есть то, о чем мы оба не говорим.

— Постараюсь связаться с тобой, как только смогу, — обещаю я.

— Пожалуйста, возвращайся домой. Я найду хорошего адвоката, мы все уладим. Они хотят, чтобы я продолжала эту работу, а значит, и о тебе позаботятся.

Чешется рука.

— Тебе сделали татуировку?

— Да, — отвечает она после едва заметной заминки.

Мамины умелые руки; вот и ее заклеймили.

С лестницы доносятся шаги. Я быстро кладу трубку и прыгаю с планшетом в кресло. Парень с девушкой. Они кивают мне, проходят мимо и скрываются в соседней комнате.

Не думаю, что они засекли меня около телефона, а если и засекли, то никак не отреагировали. Пронесло.

Итак. Мама не верит тому, что рассказали ей мы с Ионой. Значит, информация о причине эпидемии по правительственным каналам не прошла. Это плохо. Обманывать мама бы не стала; она могла бы уклониться от ответа, но не пошла бы на явную ложь. Следовательно, в неведении держат не только население вообще, но и тех, кто пытается бороться с эпидемией, ученых и врачей. Но разве могут они добиться успеха, если им не предоставляют всю информацию? Или они все, как мама, не желают видеть очевидное и игнорируют неудобные факты? А ведь она не поверила даже мне.

Звонок внизу оповещает об обеде, но я поел в кафе и еще не успел проголодаться. Поднимаюсь еще на один лестничный пролет и на площадке вижу дверь, которая ведет на балкон. Сажусь под звездами на металлический стул, нахожу записанный ранее код и проверяю, работает ли здесь вай-фай. Работает.

Если даже Иона не смогла выяснить, куда забирают выживших, то у меня шансов просто нет, ведь так? Но попробовать стоит.

Я открываю поисковик, пишу базы ВВС и перехожу на официальный правительственный веб-сайт. Передо мной длиннющий список. Базы буквально повсюду. Но, конечно, секретных здесь не будет, верно? Разве что они спрятаны внутри чего-то другого.

Следующий поиск — секретные базы ВВС. Прокручиваю страницу за страницей параноидального бреда каких-то чудаков. Это здесь любит охотиться Иона. Если у нее не получилось, то у меня и подавно ничего не выйдет.

И, наконец, еще одна попытка — то, что я приберег напоследок. То, чего и сам боюсь: выжившие после абердинского гриппа.

Ничего такого, что я хотел бы увидеть.

Снова правительственный веб-сайт, где можно доложить о любом человеке, в котором вы подозреваете выжившего. Вам скажут не приближаться к ним, потому что они опасны.

Шэй опасна? Ее глаза, то, как они… не знаю… зажигаются, когда ей что-то интересно. То, как она смеется… этот глубокий грудной смех, такой сексуальный, хотя она и не догадывается. Такая милая, изящная и одновременно такая сильная; такая мягкая и такая неистовая; Разве может она быть опасной?

И все же я знаю, что она сделала. С тем солдатом, который собирался застрелить ее. Она сделала С ним что-то — мысленно, — и он упал, как будто у него остановилось сердце. Значит, она все же опасна, опасна, по крайней мере, для того, кто попытается ее убить.

Но они имеют в виду другое. Они считают, что выжившие разносят болезнь, ведь так? Или, может быть, это еще не все. Может быть, она способна и на что-то еще, чего они боятся.

Я вздыхаю. В одном мама права: даже если я найду Шэй, что дальше? Ее нельзя выпускать. Люди будут умирать.

Но все равно я должен ее найти.

Я должен знать, что она жива и здорова, — ни о чем другом я не могу и думать, ничего другого я просто не перенесу. Путь даже она перехитрила меня, и пусть во мне открылся неисчерпаемый колодец боли и злости из-за того, как она сделала это — усыпила меня. И теперь я думаю и думаю о ее поцелуях, ее губах на моей коже, ее пальцах в моих волосах, и кровь во мне вскипает…

Стоп. Сосредоточься.

Я пробираюсь по ссылкам, выскакивающим на каждом шаге поиска. Вот веб-сайт с указанием мест, где видели выживших; вот другой — с перечислением тех, кто в бегах. Вот еще один, организованный группой, называющей себя «Стражами» и ждущей наводок. Такое впечатление, что каждый может назвать любого выжившим, и тот, на кого указали, становится ненавидимым, и на него открывается охота. Вот сообщение — внутри у меня все сжимается — на новостном веб-сайте: подозреваемого загнали в сарай, сарай заперли и подожгли.

Какая истерия. И этот обвинительный тон… Тон, от которого становится не по себе. Как будто те, кто пережил ужасную болезнь, нарочно заражают других.

Как будто они — зло. Демоны. Или ведьмы.

Я заставляю себя продолжать, идти дальше, открывать новые и новые ссылки, несмотря на поднимающуюся внутри тошноту, — а вдруг подвернется что-то, что-нибудь, что может быть ключом, ответом на вопрос: куда забрали Шэй.

На середине страницы ссылка на стрим-видео. Канал называется «Это все ложь».

Стоит ли? Я кликаю по ссылке.

Картинка плохая, дрожащая и мутная. Ко мне тянется рука.

— Выслушайте меня. — В голосе сталь и отчаяние, никак не вяжущиеся с говорящим — блондинкой с почти белыми волосами и бледной кожей. С виду — скандинавка, может быть, датчанка, они все такие роскошные, пышущие здоровьем, но акцент у нее лондонский. — Выжившие не переносчики. Я заболела в северной Англии, но не умерла. Я провела в Лондоне несколько недель, и рядом со мной было множество людей. Такого просто не может быть, чтобы у всех был иммунитет. Но никто из них не заболел. Ни один человек. Это все ложь. Не верьте.

Смотреть, как Кай читает что-то в интернете, мне скоро надоело, и я, покружив по хостелу, отправляюсь на улицу. Ранний вечер. Тихо. Большинство заведений закрыто, кроме старенького, знававшего лучшие дни паба и магазинчика на углу улицы. Выпивохи расслабляются в пабе, в магазине посетители покупают всякую всячину, и нигде, куда бы я ни посмотрела, не видно костюмов биозащиты.

Напоминаю себе не подходить ни к кому близко.

Чуть дальше по улице, к дверям дома, где остановился Кай, подъезжают два фургона. Люди в них одеты в темную неприметную одежду, но по тому, как они носят ее, как выглядят в ней, как держатся, Видно, что она заменяет им форму. Они выходят из машин и двигаются в сторону хостела.

Кто эти люди?

Зачем они здесь?

Встревоженная, я следую за ними и прислушиваюсь.

Вся группа входит через переднюю дверь, и один из них предъявляет женщине за столом документ.

— Где телефон, которым пользуются проживающие? — спрашивает он.

— Здесь. — Она указывает на телефон на стене. — И еще один, параллельный, наверху.

— Отсюда звонили… — он бросает взгляд на часы, — двадцать три минуты назад. Мне нужно знать, кто звонил.

Не тогда ли Кай звонил маме?

Она пожимает плечами.

— Я за ними не слежу.

Неужели пришли за Каем? И я ничего не могу сделать, не могу предупредить. Эта невозможность что-то сказать сводит меня с ума.

Они расходятся и начинают проверять всех живущих на этаже — большинство внимательно изучают. Значит, уже знают, кого ищут и как он выглядит.

Несколько человек остаются внизу, возле двери, остальные поднимаются по лестнице на следующий этаж. Заходят в каждую комнату поочередно и поначалу, как и внизу, только смотрят на лица. Потом начинают спрашивать, видел ли кто-нибудь человека, полчаса назад воспользовавшегося телефоном. Все отвечают одинаково: звонившего никто не видел. Проверяющие раздражены и нервничают, думают, что кто-то лжет.

Поднимаются выше. Здесь, на этом этаже, дверь, что ведет на балкон, где сидит Кай. Я должна что-то сделать, должна остановить их любым способом, должна предупредить брата.

Но сделать я могу только одно.

Кто у них старший? Определить нетрудно — он держится сзади, раздает указания, распоряжается всеми.

Сегодня не его день. Я наливаюсь яростью и гневом — стараться не приходится, этого у меня с избытком, — и уже через несколько секунд я готова взорваться.

Бросаюсь на него.

Охваченный пламенем, он кричит. Несколько его подчиненных, включая тех, которые уже подходили к двери на балкон, бегут к нему, но останавливаются и отступают.

Никто не видит, как из-за приоткрывшейся двери выглядывает на секунду и тут же исчезает Кай.

Прислоняюсь к двери с другой стороны.

В ушах жуткие вопли, в горле запах дыма, как от барбекю, но слаще и противнее. Словно кто-то устроил в здании погребальный костер. Снизу раздаются голоса, крики. Просыпается и взвывает пронзительно противопожарная сигнализация.

В животе будто разыгралась буря, и я стараюсь держать ее под контролем. Что видел, надо забыть и сосредоточиться на остальном. Люди внизу — что бы ни случилось с одним из них — представляют опасность. Армия? Полиция? Они не в форме, но стрижка военная, темная одежда напоминает форму.

Зачем они здесь? Тошноту в глубине желудка вытесняет неприятный холодок. Полчаса назад я звонил маме, и вот они уже здесь. Неужели отследили звонок и ищут меня? Даже при том, что я с самого начала допускал такую возможность, мне трудно в это поверить. Да еще так быстро.

Осторожно выглядываю с балкона. Темно, но я все же различаю двух стоящих справа и наблюдающих за задней дверью мужчин. В руке у одного из них какой-то прямоугольный предмет. Рация? Телефон? В хостеле что-то происходит, но эти двое остаются на позиции.

Когда те, внизу, вспомнят, зачем пришли сюда, они наверняка вернутся и проверят эту дверь. Я осторожно беру стул и, стараясь не шуметь, просовываю ножку под дверную ручку. Надолго это их не задержит, но все же.

Что дальше?

Под моим балконом есть еще один. Если перебраться туда с левой стороны, балкон закроет меня от тех двоих, а услышать меня они не смогут из-за воя сигнализации.

Если я не упаду. Если внизу нет других, наблюдающих за хостелом из темноты с противоположной стороны.

За спиной у меня дребезжит дверь — кто-то пытается ее открыть. Я опускаю планшет в задний карман джинсов, перебрасываю ногу через перила и начинаю спускаться. Что-то — камешек? — выскакивает из-под ноги и падает вниз. Они точно услышат.

Повисаю на руках, пытаюсь достать ногами до балкона снизу и слышу, как вверху, у меня над головой, с треском ломается ножка стула. И почти в тот же миг распахивается дверь внизу, наружу выплескиваются голоса и звуки.

Я раскачиваюсь и падаю, на балкон этажом ниже под разрезающий ночной воздух громкий вой пожарной сирены. Пригибаюсь, прижимаюсь к стене здания. К сирене в хостеле присоединяются еще две, полицейская и «Скорой помощи».

Те двое, что наблюдают за задней дверью внизу, по-прежнему на посту, но отошли в сторону и теперь присматриваются ко всем, кто из-за пожарной тревоги выходит на улицу.

Вверху, надо мной, шаги по балкону. Если кто-то подойдет к перилам и посмотрит вниз, спрятаться мне будет некуда. Если спрыгну вниз, меня заметят те двое. Пытаюсь открыть балконную дверь внутрь — не получается, закрыта.

Сирены все ближе; мигая огнями, машины — патрульные полицейские и «Скорой помощи» — подъезжают к хостелу.

Шаги надо мной стучат уже у двери; она открывается и закрывается. Пара внизу исчезает в переулке. Полицейские своих избегать не стали бы. Но тогда кто они?

Балкон, на котором я нахожусь, всего в одном пролете до земли. Перелезаю через перила, повисаю и разжимаю пальцы.

Приземление жесткое, шок от удара сковывает ноги, и я на секунду приседаю.

— Вы в порядке? — Чья-то рука помогает мне подняться. Поворачиваюсь и вижу женщину-полицейского.

— Да, спасибо. Просто хотел выбраться оттуда. — Снова слышу крики, чувствую запах горящей плоти, и меня передергивает. Тошнота поднимается к горлу, и на этот раз я не пытаюсь ее сдержать. Отворачиваюсь, и меня рвет.

— Ух ты, это серьезно, — говорит стоящий за утлом парень из хостела.

— Так это правда? — спрашивает другой. — Кто-то действительно загорелся без всякой на то причины? Ты сам видел?

Никакой другой причины для тошноты у меня нет, и я просто киваю.

— Там, у переднего входа, опрашивают свидетелей, — говорит, обращаясь ко мне, полицейская.

— Да, только дайте минутку. Похоже, меня сейчас снова вырвет.

Она торопливо отходит.

— Ты как? — Какая-то девушка достает салфетки из сумочки.

Я вытираю рот, лицо.

— Спасибо. Уже лучше.

— Он и вправду вспыхнул сам по себе, — говорит она. — Так странно.

— Ты тоже видела? А кто вообще эти люди?

Девушка пожимает плечами.

— Искали кого-то. Спрашивали, кто пользовался недавно телефоном. А ты кого-нибудь видел? Ты же был там, когда мы проходили.

Я смотрю на нее — это та девушка, что прошла мимо с парнем сразу после моего звонка маме? Мне тогда показалось, что они не заметили, как я вернулся в кресло.

— Нет, при мне никто телефоном не пользовался.

— А может, это ты звонил, а, Джон? Может, они тебя ищут? — Она улыбается. Хочет показать, что говорит не всерьез? Откуда ей известно мое имя? Скорее всего, спросила про новичка внизу, у дежурной. Вот только мне от ее любопытства немного не по себе. — В любом случае беспокоиться не о чем — они смылись сразу же, как только услышали сирены. Странно, да? Я думала, они сами из полиции.

— Понятия не имею, в чем там дело, — говорю я, но выходит неубедительно — врать у меня всегда получалось плохо.

Полицейская, которая помогла мне встать, машет рукой.

— Надо идти.

Идем туда, где ее коллеги записывают показания очевидцев. Девушка смотрит вслед, и я чувствую на себе ее взгляд. Стоит ли надеяться на то, что она никому ничего не скажет, не повторит то, что сказала мне? Скорее всего, нет. Даже если не доложит властям, слова могут разлететься далеко.

Отсюда надо уходить.

Жду, а когда полицейская отворачивается, чтобы поговорить с кем-то, протискиваюсь к другому краю волнующейся толпы и торопливо иду по улице. Скрывшись из виду, прибавляю шагу, сворачиваю за угол — раз и еще раз, и еще, рассчитываю оторваться от возможного преследователя.

И что теперь?

Перед тем как все это началось — неужели там действительно произошло спонтанное самовозгорание? — я смотрел и пересматривал то видео с девушкой-скандинавкой. Оно и теперь не дает покоя: мне до смерти хочется выйти в онлайн. В карусели мыслей лишь одна твердо засела в мозгу: Это все ложь.

Сдерживаю себя изо всех сил, пока не оказываюсь на приличном расстоянии от хостела, и пытаюсь найти вай-фай. На боковой улочке натыкаюсь на скромный паб и, стараясь не привлекать к себе внимания, прошмыгиваю внутрь.

— У вас вай-фай есть? — спрашиваю парня за стойкой.

— Для клиентов.

Принять выпивку желудок еще не готов, так что я заказываю условно съедобный гамбургер и ввожу пароль.

Вот только нужный канал исчез. В растерянности открываю историю, просматриваю, кликаю по ссылке — никакого результата.

Неужели закрыли?

Начинаю другой поиск: выжившие, абердинский грипп, ложь.

Одна ссылка выскакивает: Это по-прежнему все ложь. Может быть, то самое?

Кликаю, и на экране возникает та девушка.

— Привет, это опять я. Все еще выжившая. Если то, что я говорю, неправда, то почему же мои посты удаляют сразу же, стоит только их разместить? С чего бы им так беспокоиться? Может, они просто не хотят, чтобы люди узнали правду? Смотрите, я докажу. Я покажу. — Она улыбается и повязывает на голову шарф. Камера — по всей вероятности, камера телефона — следует за ней по улице.

Люди вокруг снуют во все стороны, и я наконец-то узнаю то место, где она находится, — Пикадилли-Серкус. Площадь не такая оживленная, какой бывает обычно летом, когда ее заполняют туристы, и у многих прохожих на лице маски, отчего кажется, будто смотришь репортаж откуда-то из Японии, где всегда надевают маски, стоит только кому-то простудиться. Эпидемию такие маски, разумеется, не остановят, но ведь Лондон все еще чист?

Девушка-скандинавка останавливается у дверного проема, и камера снова показывает ее лицо крупным планом.

— Видите, где я? Видите, сколько здесь людей, мимо которых я прохожу? — говорит она, понизив голос. — Я — выжившая. Если бы выжившие распространяли инфекцию, все эти люди уже были бы инфицированы и через день бы умерли.

Но они не умрут, потому что это все — ложь.

Почему правительство лжет нам? Не знаю. Может быть, им есть что скрывать?

Я смотрю и смотрю, но новых сюжетов нет. А вскоре исчезает и тот, который я только что посмотрел.

Боюсь даже думать, что она говорит правду. Интересно, знает ли о ней Иона? Надо рассказать ей и о том, что случилось сегодня в хостеле.

Опять захожу на «Встряску» и открываю черновик: «Ты здесь?»

Я снова и снова обновляю страницу. Парень за стойкой смотрит на тарелку, которую я отодвинул сто лет назад. Может, чтобы пользоваться без помех их вай-фаем, надо заказать что-то еще? Беру стакан сока.

Страница наконец обновляется.

Иона: Я здесь. Что случилось?

Кай: Позвонил маме, и минут через двадцать пришлось уходить — в хостел нагрянули какие-то люди, не полицейские.

Иона: ОМГ! Ты цел?

Кай: Да. Но только потому, что мне повезло, а кому-то нет.

Иона: Есть кое-какие новости. Появилась очередная порция слухов об одном учреждении, где держат выживших. Правда это или нет — не знаю. Настрой такой — давайте найдем и все спалим.

Кай: Где оно может находиться? Какие-то догадки имеются?

Иона: Похоже, что где-то в Англии. Я сейчас над этим работаю, пытаюсь выяснить точнее.

Кай: Хочу еще кое о чем тебя спросить. Ты видела канал, который изначально назывался «Это все ложь»?

Иона: Ты имеешь в виду ту девушку из Лондона? Шум из-за нее был большой, но теперь общее мнение такое, что никакая она не выжившая, а просто привлекает к себе внимание или немного не в себе, и видео — фальшивка. И еще, как ей удалось выйти из карантинной зоны, не пройдя сканирования?

Кай: Такое уже бывало. Ведь мы с Шэй тоже выбрались из зоны, когда уехали из Киллина. Но это еще не все. Научных доказательств того, что выжившие являются переносчиками заболевания, до сих пор нет. Так сказала мама, когда я разговаривал с ней по телефону. Имеющиеся свидетельства документально не подтверждены.

Иона: Извини, но, по-моему, ты хватаешься за соломинку. То, что рассказала Шэй насчет эпидемии, следовавшей за вами по пятам, звучало убедительно.

Кай: Знаю.

Пишу, но все равно думаю о той девушке. Я услышал в ее голосе искренность, я не почувствовал фальши. Возможно ли, что она все это придумала? С другой стороны, если она свихнулась, то вполне может быть искренней и верить тому, что говорит. Я качаю головой.

Иона: Что будешь делать?

Кай: Хороший вопрос.

Иона: Если тебе надо где-то отсидеться, все обдумать и спланировать, то есть один друг. Живет неподалеку от Глазго — в Пейсли. Подожди, сейчас посмотрю, можно ли его попросить.

Я жду, потягиваю сок.

Иона: Да, можешь остановиться у него. — Она называет адрес, дает инструкции. — Я полностью ему доверяю.

Мы прощаемся, и я, зевая, выключаю планшет.

Какие планы на вечер? Отправляться к другу Ионы уже поздно — пешком далеко, а поезда ночью не ходят.

Те люди — полиция или кто-то еще — оповестили ли они обо мне других? Объявили ли меня в розыск? Ищут ли меня в Глазго? Вернулись ли они в хостел и поговорили ли с той девушкой, видевшей меня возле телефона? Понять, что к чему, не так трудно. В любом случае возвращаться туда уже нельзя.

Подхожу к барной стойке.

— Здесь поблизости есть отель или что-нибудь, где можно переночевать?

Бармен окидывает меня оценивающим взглядом.

— Кэш имеется?

— Да.

— Над баром комната. Посмотришь?

Я киваю и поднимаюсь за ним по ступенькам. Комнатушка небольшая, но чистая. Звукоизоляция слабая, снизу доносится шум.

— Деньги вперед, — говорит бармен, не спрашивая, как меня зовут.

Я запираю за ним дверь, ложусь и, несмотря на доносящиеся снизу голоса и звуки, засыпаю уже через несколько секунд.

На следующее утро, еще до того как отправиться на поиски кофе, я снова выхожу в интернет. Нахожу ее на другом канале. Улыбка заполняет экран, но потом девушка отступает от экрана.

— Привет, это снова я. Люди задают мне вопросы даже в сети. Некоторые говорят, что я либо лгу, либо сошла с ума и никогда не болела абердинским гриппом. Так вот, это я. — Девушка поднимает удостоверение, на котором написано Фрейя Эриксен.

На карточке она чуть моложе и в школьной форме. Лицо усталое, и глаза не улыбаются. На том канале в Лондоне вид у нее был поживее.

— Я училась в школе в Дареме. Абердинским гриппом заболели все, за исключением нескольких человек, у которых был иммунитет. Я тоже заболела, но выжила. Найдите тех из нашей школы, у кого иммунитет, и спросите у них. Они знают, что я болела. Пока. Чао.

Ищу информацию о ее школе, но о гриппе ничего не нахожу; новых сообщений на школьном веб-сайте не появлялось несколько недель. Сама школа определенно находится внутри карантинной зоны.

Снова иду по улице. Что делать? Наверное, стоило бы пойти к приятелю Ионы, но она же сама сказала, что слухи указывают на Англию, а не на запад, на Глазго.

Иду и ничего не могу с собой поделать, заглядываю едва ли не в каждое кафе с вай-фаем. Сижу как приклеенный, выискиваю посты Фрейи, спешу прочитать их, пока не удалили.

Новые появляются примерно каждый час. Фрейя словно издевается над властями — они не могут угнаться за ней. Но ведь рано или поздно ее в любом случае схватят, так?

Сейчас она возле собора Святого Павла, но уже в другом обличии. Внезапно она, не выключая телефон, кладет его в карман. На экране пробивающийся сквозь ткань слабый свет, слышны полицейские сирены.

С замиранием сердца жду очередного включения, нетерпеливо проверяю снова и снова, но нахожу только через несколько часов и облегченно вздыхаю. Фрейя оторвалась от преследователей и стоит возле моста Миллениум.

Но облегчение тут же сменяется тревогой: что, если они нагрянут с обеих сторон, пока она говорит в камеру на середине моста? Ей не уйти! Она окажется в ловушке!

На экране возникает ее лицо.

— Они едва не сцапали меня у собора, — шепчет Фрейя, — но мне удалось уйти.

Ну вот и дышится уже легче.

В какой-то момент ее даже показывают в новостном выпуске. Лондон охвачен паникой, но никто пока не заболел. Полиция заявляет, что разыскивает ее и хочет допросить, ее изображение появляется на экране, но сообщений о вспышке абердинского гриппа в тех местах, где ее заметили, пока еще не поступало.

Но эта девушка не может быть выжившей. Не может, потому что… Если она выжившая, то где новые случаи заболевания?

Или, может быть, Шэй поняла что-то не так?

Но как же тогда объяснить болезнь и смерть всех тех людей на базе ВВС на Шетлендах после появления там Шэй? Может ли быть какая-то другая причина?

Нет, правдой это быть не может, как бы мне того ни хотелось.

Но все же сомнение грызет изнутри, и просто отбросить его я не могу. Если есть хотя бы малейший шанс в пользу Шэй, его нужно проверить.

Я должен узнать правду.

Как? Что мне делать?

Я больше не могу оставаться Джоном, это слишком рискованно, потому что они могут связать имя со звонком моей матери. Каем я тоже быть не могу. Я хочу найти Шэй, но даже не представляю, с чего начать поиски.

Одна и та же мысль ходит по кругу, и я никак не могу от нее отделаться.

Что, если мы неверно все истолковали? Что, если Шэй вообще не была носителем?

Не могу поверить. Ее рассуждения и выводы представлялись совершенно логичными.

Но и просто отмахнуться от сомнений я тоже не могу.

Мама сказала, что неоспоримых, научно обоснованных доказательств нет. А если причины заболевания неизвестны, то невозможно определить путь передачи возбудителя.

Что, если права Фрейя, а остальные ошибаются?

Выяснить, говорит она правду или нет, можно только одним способом: найти ее. Я знаю от Шэй, каково быть выжившим, а значит, смогу разобраться сам, болела Фрейя или нет. Иона сказала, что выживших, вероятно, увозят в какое-то место в Англии, следовательно, направляясь в Лондон, где находится Фрейя, я двигаюсь в правильном направлении.

И тут меня вдруг осеняет: один верный способ проверить Фрейю все же есть. Она выжившая, если сможет увидеть и услышать Келли.

Надо найти ее.

Я сижу на скамейке в тихом уголке парка. Надеюсь, никто меня не слышит, потому что если кто-то услышит, то подумает, что я тронулся и разговариваю сам с собой.

— Келли, ты здесь? Мы отправляемся в Лондон искать Фрейю. Там я смогу найти ее по последним видео. И там мне потребуется твоя помощь. Ты отправишься к ней и скажешь, где я, чтобы она могла прийти ко мне.

Смотрю на Кая.

Что делать?

Если Фрейя выжившая, сможет ли она увидеть и услышать меня, как могла видеть и слышать Шэй? Кай, похоже, считает, что да, сможет, а вот я в этом не уверена. Впрочем, других выживших, кроме Шэй, я еще не встречала. Вот было бы здорово, если бы меня снова услышали! Мне не было бы так одиноко.

Но я должна быть осторожна, очень осторожна. Она не должна догадаться, что я носитель, а значит, нужно спрятать эту тайну как можно глубже.

Как попасть в Лондон?

Ехать под именем Кая или Джона я не могу. По правде говоря, я не знаю даже, ищут ли меня власти или те неизвестные, которые обыскивали хостел и сбежали, как только появилась полиция. Так или иначе, ни одним, ни другим именем пользоваться нельзя, риск слишком велик. Деньги у меня есть — спасибо опять же Бобби, — но хватит их только на ближайшее время.

Вместо того чтобы ехать к знакомому Ионы, я сажусь на автобус, который идет к шоссе М-74. Оттуда до Лондона можно добраться на попутке.

Кай уже долго стоит на обочине и голосует. Что бы сказала мама, увидев его сейчас? Конечно, она не знает, что я тоже здесь. Если кто-то попытается напасть на моего брата, быстро пожалеет, когда вспыхнет изнутри.

Фургоны и легковушки проносятся мимо. Наконец какой-то грузовик притормаживает и останавливается. Кай подбегает к нему.

Водитель тянется к дальней дверце, открывает.

— Куда направляешься?

— В Лондон или хотя бы в том направлении.

— А назови-ка лучшую футбольную команду?

— Э, «Ньюкасл»?

— Ладно, хорошо уже, что «Селтик» не назвал. Залезай.

Кай забирается в кабину, и грузовик трогается. Едем по магистрали. Шофер представляется Морком. Объясняет, что это кличка и так его все зовут. Морк любитель потрепаться. Поэтому и Кая подобрал — ради компании, чтобы кто-то слушал. За сотню километров он успевает рассказать попутчику о своей дочери и трех внуках, перечисляет все ошибки правительства за последние двадцать лет и излагает свою теорию происхождения абердинского гриппа, занесенного вторгшимися на Землю пришельцами.

Хрипит и трещит радио. Морк подкручивает ручку настройки и делает громче.

— Внимание всем. В Глазго наблюдаются случаи заболевания, похожего на абердинский грипп. Все дороги в город и из него блокированы.

Водитель качает головой.

— Повезло нам. Вовремя убрались, да?

— По-моему, говорили, что карантинные зоны доказали свою надежность.

— Какое-то время так оно и было. В любом случае у меня есть такая вот штука. — Морк протягивает руку, демонстрируя вытатуированную на обратной стороне ладони «I». — В конце концов они меня все же выпустили, но времени это заняло немало.

Кай показывает свою руку с идентичным тату.

— Сейчас такая штука дорого стоит.

— Как это?

— Водителей становится все меньше; никто не хочет рисковать, потому что границы зон непостоянны, подвижны, и на территории зоны можно оказаться совершенно случайно и попасть в ловушку. Если же у тебя иммунитет, ты можешь свободно въезжать в зону и выезжать из нее, а поскольку таких шоферов мало, то и платят им бешеные деньги.

Итак, оно, похоже, вырвалось за границы зоны и нагрянуло в Глазго. Конечно, ведь я там побывала.

Когда мы только попали в зону, я старалась держаться подальше от людей. Правда, старалась. Я не хочу, чтобы люди заболевали, если только они не заслуживают этого. Но потом в хостел нагрянули те, в непонятной форме. Они пришли за Каем и не оставили мне выбора: я послушала их, узнала, чего они хотят, и должна была спасти брата. А для этого пришлось приблизиться к ним. Потом я уже не отходила от Кая, боялась выпустить его из поля зрения и оставить без защиты, если за ним придут.

И вот теперь мы едем в Лондон.

Лондон — большой город, и людей в нем много. Очень много. Я сижу на полу в кабине, прячусь, хотя меня все равно никто не видит. Я катастрофа. Смерть. Если бы люди узнали, они возненавидели бы меня.

Я и сама себя ненавижу.

Кай надеется, что мы найдем Фрейю и она докажет, что выжившие не переносят инфекцию. А потом кого-нибудь наконец осенит, и он поймет, что переносчик — это я.

И вот тогда меня возненавидит Кай. А если мы найдем Шэй, то меня возненавидит и она.

Это несправедливо!

Я не просила этого. Я не хотела становиться такой. Во всем виноват Первый. Мне нужно оставаться сильной и внимательной, чтобы найти доктора и рассчитаться с ним за все. Если Кай отыщет Фрейю и я смогу поговорить с ней, то буду точно знать, что он не забудет о нашей главной цели. Потом я позабочусь о том, чтобы мы как можно быстрее уехали из Лондона, пока никто из них не заметил следующей за нами — мной — эпидемии.

Я поднимаюсь с пола, устраиваюсь на сиденье рядом с Каем и смотрю в окно на проносящиеся мимо сельские пейзажи, слушая рассуждения Морка о похищениях людей инопланетянами.

Кладу руку на плечо Каю. Сестренка и старший брат — в этом деле мы вместе.

Мы едем и едем, не останавливаясь ни на минуту — на случай расширения границ карантинных зон, — и когда Морк сворачивает наконец к кафе на шоссе М-6, мой желудок уже жалобно стонет от голода.

— Возьму что-нибудь перекусить, — предлагаю я, потому что такова негласная традиция, и все же я понимаю, что деньги Бобби скоро закончатся.

Нагружаем подносы стаканами и тарелками, я расплачиваюсь, и мы садимся. Готовят здесь так вкусно, что даже Морк на какое-то время умолкает.

А еще здесь есть вай-фай. Иона и ее друг, должно быть, беспокоятся обо мне и опасаются худшего. Ввожу пароль, но ничего не могу с собой поделать, пускаюсь на поиски последних видео «Это все ложь».

На экране высвечивается лицо Фрейи.

— Да, я все еще на свободе, и в Лондоне до сих пор чисто. — За спиной у нее Вестминстерское аббатство. Она улыбается в камеру.

Морк заглядывает мне через плечо.

— Какая штучка. Ты из-за нее торопишься в Лондон?

— Да. — Вообще-то так оно и есть, хотя и не в том смысле, который угадывается в тоне Морка.

— Пирог с меня. — Морг поднимается из-за стола, а я, пользуясь моментом, ввожу пароль и подключаюсь к «Встряске».

Картинка на экране повергает меня в отчаяние, и в животе завязывается узел.

Новый пост есть — заголовок без содержания: сайт скомпрометирован.

И больше ничего, все остальное удалено. Последний пост появился несколько часов назад. Что же случилось? Что с Ионой? С ее другом? А если ее накрыли из-за меня? Морк возвращается с двумя тарелками и тут же уминает свой кусок пирога. Я тупо смотрю на экран.

— Не будешь ты, съем я, — предупреждает он. Я молча двигаю тарелку в его сторону. — Что-то не так?

— Беспокоюсь за оставшихся в Шотландии друзей, — честно отвечаю я.

— Положение ухудшается. — Он кивает на экран телевизора. Поступающие сообщения подтверждают, что абердинский грипп проник в Глазго, в связи с чем карантинные зоны предполагается расширить. — Нам лучше поторопиться, пока дороги не совсем еще забиты. Сейчас все устремятся на юг, чтобы случайно не остаться за запретной линией.

Морк оказался прав. Поначалу мы шли на хорошей скорости, но постепенно машин становилось все больше, и автомобильный поток двигался не быстрее черепахи.

Морк включает радио и сыплет проклятиями.

— Дорога перекрыта перед Бирмингемом. Всех разворачивают, пропускают только тех, у кого веские причины ехать дальше на юг.

— И кто же это решает?

— Кто? Армия, конечно.

— Если так пойдет дальше, я до Лондона пешком быстрее доберусь. — Мне тревожно. Может, выйти из машины? Вдруг там действительно армейский пост и они разыскивают меня?

— Говорят, сейчас организуют скоростную полосу — в зависимости от типа транспортного средства. Попробуем проскользнуть.

Мы медленно ползем к Бирмингему. Морк не умолкает, переключается на тему Евросоюза, взвешивает аргументы «за» и «против», но я пропускаю его болтовню мимо ушей. Что делать? Остаться в грузовике и рискнуть или выйти? Но если выйду, то как доберусь до Лондона? Никак не могу решиться и в результате остаюсь на месте, а напряжение нарастает по мере приближения к контрольному пункту. Вытягиваю шею, пытаюсь увидеть, что там происходит и кто проводит проверку.

Мы подъезжаем ближе, и я немного успокаиваюсь. Никаких военных на блокпосте нет, обычные полицейские. Конечно, разыскивать меня могут и они, но предсказание Морка сбывается: полицейские коротко просматривают транспортные документы, бросают взгляд на наши татуировки и машут — проезжайте. Контрольно-пропускной пост остается за спиной, и я позволяю себе расслабиться.

— Дальше будет порядок, — говорит Морк и вновь оказывается прав: машины постепенно вытягиваются в линию и набирают ход. Мы мчимся в Лондон.

Кай идет по дороге, и Морк сигналит ему вслед — ту-ту. Кай не оборачивается, но поднимает руку. «Не делай ничего, чего не сделал бы я» — такими словами и смехом проводил его Морк, вероятно, имея в виду блондинку с экрана планшета. Возможно, проблемы у Кая и возникнут, но только не в той сфере, на которую намекал Морк. Беда следует за ним по пятам ровно так же, как и я. Может быть, мы одно и то же?

Бывала ли я в Лондоне раньше? С памятью у меня плохо; я ничего не помню и не узнаю. Мы идем по улице, заставленной припаркованными автомобилями, мимо магазинов, кафе, баров. Это не тот Лондон, который я видела по телевизору.

Солнце садится, а брат все тащится по улице. Лицо изможденное, и мне так хочется сказать, что я здесь, что присматриваю за ним. Наконец Кай останавливается в нерешительности у какого-то паба, толкает дверь и входит.

Отчаянно хочется выпить, но прежде чем заказать пиво — только одно, впереди еще много дел, — проверяю, работает ли вай-фай.

Еще сильнее, чем выпить, хочется зайти на «Встряску» — а вдруг я ошибся, или мне это привиделось, и на самом деле там все в порядке?

Но, конечно, я знаю, что не привиделось.

Когда-то, еще в Киллине, Иона помогала искать Шэй, и с тех пор в памяти у меня остался номер ее мобильного. Позвонить? Но если ее веб-сайт скомпрометирован, то и телефон могут прослушивать, разве нет? Если у нее все хорошо, мой звонок может принести ей серьезные неприятности.

Но, возможно, есть другой способ.

Я оглядываю паб. Несколько человек сидят небольшими группами, а одна женщина, лет сорока, в одиночестве скучает у стойки, то и дело прикладываясь к большому бокалу с вином. Около нее почти уже пустая бутылка.

Я подхожу к ней и улыбаюсь.

— Послушайте, можете оказать мне любезность? — Женщина смотрит на меня подозрительно. — Нужно позвонить и позвать одного человека, а когда ответят, дать отбой?

— Зачем мне это?

— Я куплю вам выпить. — Дополняю обещание обаятельной — по крайней мере, так мне хочется думать — улыбкой.

— Проверяешь подружку и не хочешь, чтобы она знала, так ведь?

— Вы меня раскусили. Так поможете?

— Конечно, почему бы и нет? Закажи большой. Имя и номер?

— Иона. — Я называю цифры, она тычет пальцем в кнопки своего телефона.

Женщина ждет. Неужели никто не отвечает? Сколько уже гудков?

Но тут она кивает мне.

— Алло? Я могу поговорить с Ионой? — Короткая пауза… отбой.

— Вам ответили?

— Да.

— Какой у нее был голос?

Женщина пожимает плечами.

— Да мы и не поболтали толком. — Она вскидывает бровь. — Знаешь, доверие в отношениях очень многое значит.

— Знаю. Вы правы. И?..

— Она только сказала, это Иона. Голос нормальный, только с шотландским акцентом. Вот и все. Если только ты не хочешь, чтобы я позвонила еще раз и попробовала узнать больше.

— Нет, нет, спасибо. Этого вполне достаточно.

Итак, «Встряска» скомпрометирована, но на телефонные звонки Иона отвечает. Может быть, за ней следят. Может быть, нет. Так или иначе, она цела и невредима, и пусть так оно и остается. Сообщить ей, что я в порядке, это уже большой риск, если она под наблюдением, но, может быть, она все же поймет, что это от меня.

Извини, Иона.

Покупаю женщине в баре большой бокал вина с надеждой, что случайный и короткий звонок из бара не успели засечь и отследить. А если все же засекли, вино поможет ей забыть, как я выгляжу.

На всякий случай решаю, что задерживаться здесь не стоит, и выхожу из бара.

Поблуждав по улицам, Кай находит еще один паб с вай-фаем и комнатой наверху. Заведение еще более сомнительное, чем то, в Глазго, и я с ужасом думаю, что бы подумала мама, увидев сына в таком месте.

Заперев за собой комнату, он сразу включает планшет Бобби и приступает к поискам Фрейи. После нескольких попыток находит ее по словам «Ложь, ложь, ложь».

На этот раз она выглядит не лучшим образом: растрепанная и заспанная.

— Даже не знаю, сколько еще смогу продержаться. Думаю, придется уехать из города. Но сейчас для вас — последний взгляд на Лондон. — Фрейя отступает немного в сторону, и за ней открывается вид на мост и большое колесо обозрения, Лондонский Глаз. Близятся сумерки, и это значит, что прошло уже несколько часов.

Экран темнеет.

Кай закрывает планшет, откидывается на спинку стула и ерошит волосы.

— Келли? Ты здесь? Слушай. Сам я Фрейю найти не смогу. Мне нужна твоя помощь. Я останусь здесь до утра. Попробуй отыскать ее, начиная с того места, где она была в последний раз. Если найдешь, попробуй убедить встретиться со мной. Если не согласится встретиться, пусть хотя бы напишет.

Кай несколько раз повторяет адрес электронной почты, чтобы я запомнила его, и говорит, что создал ящик специально для этой цели.

— Я ставлю будильник и буду проверять каждый час.

Конечно, Кай. Я покружу по Лондону, в котором никогда раньше не бывала, отыщу Лондонский Глаз, а потом найду девушку, которая стояла где-то там несколько часов назад. Ерунда. Никаких проблем.

Но, с другой стороны, если не я, то кто?

Мог бы, по крайней мере, показать мне карту.

Я вылетаю из комнаты и какое-то время ношусь по темным улицам, пока не нахожу довольно оживленный район. Здесь много пешеходов, и я стараюсь держаться от них подальше. Некоторые носят медицинские маски.

На автобусной остановке, под навесом, замечаю карту города. Смотрю на нее, но где именно нахожусь, понять не могу. Знакомых названий улиц не вижу. Так можно бродить всю ночь и ничего не найти.

Вместо этого устремляюсь в ночное небо, выше и выше, и вот уже весь город лежит подо мной как на ладони. Так-то лучше.

Фрейя была на мосту — вот река. Должно быть, Темза, так? Тянется внизу темной змеей. Следую вдоль нее до ярко освещенного, напоминающего огромное огненное колесо Лондонского Глаза. Страна под карантином, туристов должно быть немного, но колесо обозрения все равно крутится. В кабинках-капсулах сидят люди, фотографируют, любуются видами. Долго еще оно будет вертеться?

Внизу вокруг колеса толпятся полицейские. Ищут Фрейю?

Где она может быть? Должно быть, ей кто-то помогает, прячет у себя. Хотя если в последний раз она сказала, что собирается покинуть город, то, возможно, уже и никто.

Шэй, когда она бывала где-то поблизости, я могла почувствовать всегда, но ее я знала. Удастся ли таким же образом ощутить другого, незнакомого выжившего?

Как и тогда, когда я искала Шэй на острове, начинаю от Лондонского Глаза и нарезаю постепенно расширяющиеся круги — слушаю, зову ее по имени. Я смогу ее почувствовать, если она ответит? Не знаю. Не знаю даже, слышит ли она меня.

В какой-то момент чувствую кого-то и тут же снижаюсь, но нахожу только кошку. Сажусь рядом с ней на каменную стену. Кошка шипит, распушает хвост и крадучись уходит.

Не получается. Что еще придумать?

Возвращаюсь к исходному пункту, туда, откуда начинала. Колесо обозрения больше не двигается. Уже поздно, но гуляющих еще много.

Подлетаю поближе в надежде подслушать что-то полезное, ловлю обрывки разговоров, но люди говорят только о том, чтобы выпить, обсуждают, куда бы пойти. Некоторые целуются. Все какие-то взбудораженные, шумные, как будто малость обалдевшие. Словно знают, что мир движется к пропасти, и отрываются напоследок кто как может.

Может быть, так оно и есть. Может быть, они правы.

Вот только ничто не помогает мне искать Фрейю. А полиция? Если послушать их, может быть, удастся наткнуться на что-то ценное?

В районе колеса полицейских все еще много. Некоторое время я наблюдаю за ними и прихожу к выводу, что в их передвижениях есть определенный порядок. Они проверяют каждого человека, заглядывают в каждый уголок, заходят во все заведения. Ищут Фрейю? Но ведь ее здесь нет? Тогда почему они ведут себя так, словно думают иначе?

Сама я особенно тщательными поисками вблизи колеса не занималась, посчитав, что даже пешком Фрейя успела уйти на несколько километров отсюда. Полицейские же как будто исходят из какого-то другого предположения. Может быть, они знают что-то такое, чего не знаю я?

Сажусь на самый верх Лондонского Глаза и оглядываюсь, пытаюсь нащупать что-нибудь. Неподалеку, у реки, есть местечко, где вибрирует некая концентрация чувств. Скорее всего, еще одна кошка.

Тянусь к ней, стараюсь локализовать ее лучше, но она вдруг исчезает. Странно. Концентрируюсь на том месте, откуда исходила пульсация. Направляюсь к пирсу, возле которого стоит несколько лодок. Приближаюсь, замираю, снова осматриваюсь. Никто не шипит, но что-то здесь есть, что-то вроде мерцания энергии.

Привет, Фрейя. Ты здесь? Я хочу тебе помочь. Пожалуйста, ответь.

Ничего.

Я не чувствую никакого присутствия и… Что это? Едва слышный шум у меня за спиной?

Наверное, крыса.

Не знаю, почему, но мне становится не по себе. Никто, даже самая здоровенная зомби-крыса на свете, ничего не сможет мне сделать, ведь так? Но мне все равно страшно. Будь у меня кожа, по ней бы точно побежали мурашки. На этой лодке определенно есть что-то ужасное, и я уже готова взмыть в небо, как вдруг… Легкий толчок. Кто-то — или что-то — подталкивает меня, пугает, прогоняет.

Я толкаю в ответ. Хватит прятаться, Фрейя.

Замешательство, смущение.

Ну ладно, говорит она, но не вслух, а у меня в голове. Брошенный на палубу брезент шевелится, из-под него выглядывает Фрейя.

Дзззз… дззз…

Пытаюсь прогнать сон и выключаю будильник. Снова включаю планшет, проверяю — почтовый ящик пуст.

Келли ушла четыре часа назад.

По крайней мере, четыре часа назад я, думая, что она здесь и слушает меня, отправил ее на поиски Фрейи. Не исключено, что моя сестра к тому времени заняла себя чем-то более интересным и я разговаривал сам с собой.

Волнение, беспокойство, тревога… Сон уходит. На всякий случай еще проверяю канал Фрейи и ничего не нахожу. Я обещал сестре, что пробуду здесь до утра, но больше не могу сидеть без дела и ждать.

Достаю из ящика листок и ручку и пишу записку: Вернусь.

Я выхожу в ночь.

Сначала иду по улице пешком, потом замечаю идущий в нужном направлении автобус и сажусь.

— Эй! А ты что такое? — позабыв об осторожности, спрашивает вслух Фрейя.

Я была выжившей, как ты.

— И что случилось?

От нее идут волны любопытства и ужаса.

Долгая история. Давай для начала постараемся увести тебя отсюда и от полиции.

— В самом деле, давай. Как только я сама об этом не подумала? — говорит она, и в ее мыслях я чувствую боль.

Что-то не так?

— Лодыжка. У меня сильное растяжение. — Фрейя вытягивает ногу, и, надо сказать, выглядит она не лучшим образом, вся распухла.

Ну так вылечи ее.

Она смеется.

— Как?

Ты выжившая, а значит, умеешь это делать. Вот так.

Пытаюсь показать ей, как это делала Шэй, когда лечила себя — направить сознание внутрь, а не вовне и найти целительные волны.

— Вау. И это сработает?

Должно.

— Ладно, попробую. — В ее светло-серых глазах клубятся темные вихри, и я, как и в случае с Шэй, чувствую, что старается сделать Фрейя. Она полностью ушла в себя, и мне приходится сдерживаться, чтобы не вмешаться.

Наконец ее глаза и мысли возвращаются в нормальное состояние, и она осторожно встает. Потом подпрыгивает на травмированной ноге.

— Ну и здоровский же трюк! Спасибо! И… пока!

Куда пойдешь?

Она с безразличным видом пожимает плечами, но на самом деле с трудом скрывает страх.

— Что-нибудь придумаю.

Там повсюду полиция. Я рассказываю, что творится у Лондонского Глаза.

— Вот черт.

Позволь мне помочь тебе.

— Зачем тебе это?

Еще одна долгая история.

— Я никуда с тобой не пойду, пока не узнаю, что происходит и почему ты здесь. Кем бы ты ни была.

Ладно. Подруга моего брата — выжившая. Она сдалась властям на базе ВВС и сказала, что является носителем.

— Идиотка, — фыркает Фрейя.

Она была уверена в своей правоте. Теперь моему брату — его зовут Кай — нужно найти ее. Но недавно он увидел тебя в интернете и хочет узнать, действительно ли выжившие не являются носителями.

— Не являются. И что?

Он хочет, чтобы ты помогла ему в поисках.

— А что я буду иметь с этого?

Я вздыхаю.

Тебе говорили, что ты невыносима?

Фрейя смеется, но это только бравада (по-моему, подходящее слово?). Ей страшно, но еще страшнее принимать помощь от чужака.

Только для начала я посмотрю, где там полиция, чтобы ты не наткнулась на кого-нибудь случайно.

— Предосторожность не помешает.

Кай и отмутузить может, когда кто-то этого заслуживает.

— Качество потенциально полезное.

А еще мы хотим рассказать всем, как это делаешь ты, правду о выживших.

Секунду она молчит, потом кивает.

— О’кей, скажу так, сейчас ты меня убедила. Давай выбираться отсюда.

Мы можем либо пойти к Каю, либо отправить ему письмо на электронный адрес, чтобы он встретил нас где-нибудь.

— У меня нет телефона. Последний, которым пользовалась, утопила в реке. К тому времени они наверняка его засекли.

Ладно. Похоже, разбираться со всем этим придется нам двоим, тебе и мне. Жди здесь. Я проверю, что там творится.

Вылетаю в ночь. Не думала, что такое возможно, но кажется, полицейских стало больше. Район поисков взят в кольцо, которое постепенно сужается, и в самом его центре мы с Фрейей. Наверное, вначале полицейские, как и я, решили, что она ушла, но потом, когда не нашли ее, вернулись к исходному пункту.

Прямо сейчас несколько человек приближаются к краю пирса, где привязана лодка, в которой прячется Фрейя.

Я возвращаюсь к ней.

У нас проблемы.

Я рассказываю ей, что видела.

— Думаю, придется поиграть в «доджемс».

Что ты имеешь в виду?

— «Автодром». Игра с электрическими автомобильчиками. Если натыкаешься на одного из них, толкаешь посильнее, чтобы он врезался в другого, и бежишь.

Конечно. Легко. Хотя лучше все-таки обойтись без этого, а то может быть слишком шумно, и тогда прибудут другие.

— Ты лишаешь меня удовольствия.

Я посмотрю, где они.

Вылетаю, осматриваюсь и тут же возвращаюсь.

На пирсе, между нами и берегом, двое полицейских. Один идет и проверяет лодки. Другой стоит у входа на пирс, на страже, и смотрит то в одну сторону, то в другую. Как только скажу давай, быстро вылезай из лодки и пригибайся.

— Ладно, уже какой-никакой план.

Я наблюдаю за приближающимся полицейским. Он проверяет лодки на нашей стороне, потом поворачивается к другой.

Давай!

Фрейя быстро вылезает из лодки и, пригнувшись, ныряет в темноту.

Тебе будет легче, если научишься видеть, — говорю я и показываю, что вижу в ее сознании.

Клево, говорит она на этот раз мысленно, а не вслух.

Полицейский смотрит в нашу сторону, потом снова отворачивается, и Фрейя перебегает к следующей лодке.

Но ведь в какой-то момент нам все равно придется пройти мимо них, говорит она. И как мы это сделаем?

Я мысленно пожимаю плечами.

Мы перебираемся к еще одной лодке, потом к еще одной.

Ближе и ближе.

Фрейя не определилась, что делать, и склоняется к тому, чтобы пробежать мимо в надежде, что ее не поймают.

Нет! Просто пригнись пониже, когда будут проходить мимо.

Но я же не невидимая.

Представь, что невидимая, говорю я и показываю ей то, что подсмотрела у Шэй.

Ты меня не видишь, здесь никого нет, ты не видишь меня, здесь ничего…

Фрейя представляет пустой пирс и повторяет снова и снова заклинание. Другой полицейский сходит с лодки, которую проверял, и кивает напарнику. Оба осторожно, по шагу зараз, продвигаются вперед.

Ты меня не видишь, здесь никого нет, ты не видишь меня, здесь ничего…

Они проходят мимо. Проверяют лодку, в которой только что пряталась Фрейя. Я говорю ей, чтобы подождала, пока они отойдут на достаточное расстояние, и снова проектирую образы. Полицейский поворачивается в другую сторону, и Фрейя делает еще несколько шагов и замирает, повторяя заклинание.

Работает! Все работает! — мысленно говорит она.

Да.

Мы уже приближаемся к концу пирса, когда в глаза бьет яркий, слепящий свет.

Полицейские повсюду, и они идут к реке. Неужели Фрейю уже схватили?

Кажется, нет. Они сосредоточены и внимательны, как будто преследуют кого-то, а не расслаблены и болтливы, как бывает, когда задача решена и кто-то уже пойман.

Внизу, у самой воды, вспыхивает свет.

— Стой и руки вверх! — кричит кто-то.

Есть и другие, темные, молчаливые фигуры — похоже, они не с полицией? — бесшумно скользящие вниз по склону.

Ночь разрывает громкий выстрел.

Секундой позже с пирса срывается и устремляется прямиком ко мне девушка. В неярком свете мерцают светлые волосы. Она хватает меня за руку.

— Кай?

— Фрейя?

— Бежим!

Мы мчимся по дороге.

— Сюда! — выдыхает она. — Сюда!

Мы протискиваемся между машинами, огибаем грузовики, прячемся и снова вырываемся на дорогу, чудом ускользая от полицейских, которыми, кажется, кишит район.

В кого стреляли? Кто стрелял?

На разговоры не хватает ни воздуха, ни сил. Бежать. Только бежать.

За спиной остались километры, когда они перешли наконец на шаг. Глухие закоулки вдалеке от реки, где все началось. Тишина.

Кай и Фрейя сворачивают на кладбище, находят скамейку и садятся. Я говорю Фрейе, что постою на страже, и закрываю свои мысли.

Прошлой ночью мне поневоле пришлось приблизиться к людям, чтобы помочь сначала Фрейе, а потом ей и Каю. День-другой, и оно появится в Лондоне, а значит, нам нужно уходить.

Они сидят рядом, молчат, смотрят туда, где из-за горизонта встает солнце. Так устали, что даже не могут говорить?

Первой молчание нарушает Фрейя.

— И что теперь?

— Хороший вопрос. Может, вернемся к началу? Меня зовут Кай.

— Привет, Кай. Я Фрейя. Рада с тобой познакомиться. — Она протягивают руку, и они здороваются, как будто на приеме в саду. — С твоей сестрой, Келли, я познакомилась раньше.

— Можешь рассказать, что случилось перед тем, как мы побежали? Кто-то в кого-то выстрелил, но кто?

— Не я. У меня нет оружия. Келли нашла меня на пирсе, и мы успешно уходили от полиции, не применяя ни огнестрельное оружие, ни какие-либо другие смертоносные средства.

— А потом?

— А потом в конце пирса появился еще один полицейский, которого мы не заметили.

Очень жаль.

— Келли извиняется, но она сама была занята, потому что следила за другими. — Фрейя переводит дух, сглатывает. — Меня схватили, и я ничего не могла сделать. Но потом прямо перед нами кто-то выстрелил в полицейского.

В ее словах и на лице ужас, но если бы не тот выстрел, мне пришлось бы сжечь полицейского, что напугало бы Фрейю еще сильнее. Эту мысль и образ — объятого пламенем, кричащего от боли человека — я стараюсь спрятать как можно глубже, чтобы Фрейя ничего не заметила, но она все равно не следит за моим состоянием, все ее внимание занято Каем.

— Но кто же все-таки выстрелил? — спрашивает он.

— Мы не знаем, кто они и зачем это сделали, но Келли сказала, что за пирсом прятались двое неизвестных в темных одеждах и что именно женщина поднялась и выстрелила в полицейского.

— Как они выглядели? Это были военные?

Нет, у него были длинные волосы, и она тоже была не из таких.

Фрейя передает мои слова Каю.

— Я, конечно, рада, что не попалась, но это… — Она морщится и качает головой. — Кто же это мог быть?

— Я видел, как несколько человек спускались по откосу; должно быть, кто-то из них и выстрелил. — В своего они бы стрелять не стали, а значит, к полиции отношения не имеют. На военных, если верить Келли, тоже не похожи. И полицейского убили только для того, чтобы ты смогла сбежать.

Ну, нет.

— Что ты говоришь? — хмурится Фрейя.

Они тоже пытались преследовать тебя, когда ты убегала, но отдельно от полиции. А еще они, кажется, следили за полицейскими и избегали встречи с ними.

Фрейя повторяет мои слова и качает головой.

— Если бы не они, я не смогла бы убежать. Но почему та женщина помогла мне? Что им нужно? Даже если она просто хотела спасти меня, я не хочу быть заодно с теми, кто вот так вот убивает людей.

Нам надо поскорее выбираться из Лондона. Тебя ищут, и все, наверное, думают, что это ты застрелила полицейского.

Фрейя передает Каю мои слова и хмурится.

— Нам надо поскорее выбираться из Лондона?

— Что значит нам? — Она поворачивается к моему брату: — Келли рассказала мне кое-что, объяснила, почему ты искал меня, но теперь я хочу услышать это от тебя.

— Для начала я хочу поблагодарить тебя.

— За что?

— Ты доказала то, на что я не смел и надеяться. Выжившие — не носители.

— Так ты мне веришь?

— Конечно. Не каждый способен видеть и слышать Келли. Значит, ты выжившая. Ты ходишь по Лондону, но эпидемия не началась. Здесь никто не заболел.

Фрейя смахивает слезы.

— Теперь нам нужно убедить в этом остальной мир.

— Это задача номер один.

— Даже важнее, чем найти твою подругу?

Кай медлит с ответом.

— Спасем сначала мир, а девушку потом, — отвечает он видоизмененной цитатой[1], и я не сомневаюсь, что так оно и будет. Может быть, Кай говорит так, потому что понимает: иначе Шэй никогда не будет в безопасности. Но я готова держать пари, что будь Шэй здесь, рядом, он спас бы ее, даже пожертвовав миром. — Ты говорила, что собираешься уехать из города. У тебя были какие-то планы?

Фрейя вздыхает.

— Со мной вышла на связь группа выживших, и они хотели, чтобы я присоединилась к ним. Но я, сказать по правде, не уверена, что сама хочу этого.

— Почему?

— По-моему, они сами толком не знают, что намерены делать. Просто прятаться? Или попытаются что-то предпринять, докопаться до правды о выживших? Говорят они путано, а на деле только скрываются от властей.

Она пожимает плечами, и я чувствую за ее словами беспокойство и неприязнь. Ей не нравится сама мысль быть частью группы, которая решает, что все они должны делать. Она привыкла сама принимать решения.

Верно, кивает Фрейя, перехватывая мою мысль.

— Может, нам стоит посмотреть на них, — говорит Кай. — Может, кому-то нужно подсказать им, что делать.

— Предлагаешь себя?

— Я? Ха! Ну, нет. Я думал о тебе. Что-то мне подсказывает, что командовать ты умеешь.

Она фыркает.

— Только когда люди не делают то, что дóлжно.

— А по-моему, смысл есть. Найдем их, посмотрим, что они за люди, какие у них цели, и, может быть, сумеем помочь друг другу. Или у тебя другие планы?

Фрейя качает головой.

— Пожалуй, нет. Меня ты не убедил, но, наверное, прав: нам надо взглянуть на них.

— Нам?

— Да, нам. Но только на этот раз. Есть, правда, одна проблема. Я обещала, что никому не скажу, где их искать. И что нам с этим делать?

— А не показывать обещала?

— Вроде бы нет. — Тем не менее ей не по себе. Она же никому не должна была рассказывать о группе.

Молчи, мысленно бросает мне Фрейя.

— Значит, ты можешь отвести меня к ним. Договорились? — Кай протягивает руку, но есть кое-кто еще, о ком эти двое позабыли, и мне уже надоело, что меня никто не желает слушать.

Минуточку. Я тоже кое-чего хочу.

Фрейя озвучивает мое заявление.

— И чего же ты хочешь, Келли? — спрашивает Кай.

Первый, тот, кто все это начал. Мы должны найти его.

Фрейя повторяет за мной и хмурится.

— Не понимаю. Кто такой Первый?

— Врач, на котором лежит ответственность за эпидемию, — объясняет Кай. — Возбудитель создали в лаборатории, и он распространился оттуда.

Фрейя в шоке.

— Что? Ты серьезно?

— Боюсь, что да. — Кай рассказывает ей о Шетлендах, о случившемся в подземной лаборатории, о том, что произошло со мной.

— Так Келли хочет найти этого Первого? И что потом? Что вы с ним сделаете, если найдете?

Ей никто не отвечает. Я прячу свои мысли глубоко-глубоко, так, чтобы она не увидела их. Я заражу его и буду смотреть, как он умирает. Или же сначала отдам его Каю — может, мы узнаем что-то полезное.

Думаю, Фрейя и сама в состоянии догадаться, что ничего хорошего его не ждет. Она, конечно, против насилия, ведь ей же не понравилось, что кто-то стрелял в полицейского, а раз так, то может уйти? Уйти, даже если кто-то виноват в стольких смертях?

Но прежде чем Фрейя успевает что-то сказать, Кай качает головой.

— Пусть это будет частью нашего трехстороннего договора. Как и Келли, я тоже хочу найти его. Он может знать, как остановить эпидемию. — Последнее предложение Кай добавляет после короткой паузы, будто это только что пришло ему в голову. Он протягивает руку: — Договорились?

Фрейя все еще сомневается. Потом протягивает свою, а я скрепляю рукопожатие.

— Договорились. Будем как Три Мушкетера.

— Они не знают, с кем связались. — Кай становится в позу — подбоченясь и выбросив руку с воображаемой шпагой. Фрейя прижимает к груди ладонь и, притворившись раненой, со стоном падает на землю.

Один за всех, и все за одного.

Время потерялось. Обычные реперные точки[2] исчезли. Иногда я бодрствую, иногда сплю. Иногда пребываю в одурманенном состоянии, в котором нет снов, но после которого — когда я прихожу наконец в себя, одна, — остаются только смутные воспоминания о боли.

Ни солнца, ни луны, ни дня, ни ночи.

Ни малейшего признака жизни; ничего, что можно было бы почувствовать, к чему можно было бы притронуться, что можно было бы попробовать на вкус.

Всегда одна.

Потом, в какой-то из дней, я слышу голос.

Сначала я просто слышу звук голоса, не сосредоточиваясь на словах, и понимаю их значение только после того, как они повторяются:

— Доброе утро, Шэй.

Голос мужской. В нем есть что-то… не знаю, как это назвать, какая-то особенность: он теплый, знакомый и одновременно чужой.

Я сажусь. Это место моего пребывания — маленькая комната без окон и дверей, — и мой обычный наряд — больничный халат. Но что-то изменилось. В голове яснее, чем всегда, и на краю кровати стопка аккуратно сложенной одежды.

— Доброе утро. — Слышать свой собственный голос — для меня сюрприз не меньший. — А сейчас утро?

— Да, причем солнечное.

На этот раз я тянусь к его голосу, но не ощущаю его присутствия, только слышу слова.

— Одевайся. Нам надо поговорить.

Я замираю в нерешительности.

— Никто не смотрит.

Как он понял, что меня смутило?

Кое-как, путаясь, влезаю под простыней в одежду. Белье, джинсы, футболка. Все почти по размеру, и ощущение просто сказочное.

Что дальше?

Словно в ответ на мой невысказанный вопрос одна стена отъезжает в сторону. Дверь? В редкие минуты просветления я искала выход из комнаты, но стены всегда казались совершенно гладкими.

Сейчас же я толкаю ее и иду дальше.

За дверью открывается короткий коридор, который я прохожу до конца и вступаю в еще одну комнату. Вот и он.

Смотрю и не верю глазам.

— Вы? — Звучит полувопросительно, полувосклицательно, потому что передо мной доктор Алекс Кросс. Тот самый. Отчим Кая — по крайней мере, был им до того, как мать Кая развелась с ним — и отец Келли. И, кстати, мой отец. Правда, ему самому о том, что я его дочь, пока еще неизвестно.

Он доброжелательно улыбается и протягивает руку.

— Привет, Шэй. Рад снова тебя видеть.

Еще не понимая, как он вписывается во все это, не зная, должна ли я верить ему, и не представляя вообще, почему он здесь, я машинально отвечаю тем же, и мы обмениваемся рукопожатием, — это мой первый физический контакт с другим человеком за… за какое время? Его глаза ищут мои, и я отворачиваюсь и отнимаю руку, обрываю контакт.

— Доктор Кросс…

— Называй меня Алексом.

— Хорошо, пусть Алекс. Итак…

— Что за чертовщина здесь творится и почему я здесь?

— В общем, да. Я посчитала, что вы умерли в Эдинбурге.

— Увы, нет. Оказалось, у меня иммунитет. — Доктор поднимает левую руку, поворачивает ладонь и показывает едва заметную серебристую татуировку в виде буквы «I».

— Вам повезло.

— Да уж. Проходи, садись, и я расскажу, что могу.

Лишь теперь я замечаю небольшой столик и два стула в углу комнаты. Мы идем туда и садимся.

— Тебе известно, что я был профессором физики?

Мысли у меня путаются и движутся медленно, но я помню, что видела у него в кабинете модель атома. Судя по составлявшим атом частицам, модель далеко не стандартную.

— Да. Не знаю, что со мной здесь делали, но голова вроде бы еще работает.

— Рад слышать. Меня попросили подключиться к… э… исследованиям. Я был потрясен, когда увидел, как с тобой обращаются, и узнал, что вас изолировали друг от друга.

— Нас?

— Тебя и других выживших. В настоящий момент в этом учреждении двадцать три человека.

— То есть я не единственная?

— Нет. И в скором времени тебе предстоит познакомиться с остальными. Ситуация будет меняться в лучшую сторону, это я тебе обещаю.

Кай его обещаниям не верил, и я тоже в них сомневаюсь. Но, с другой стороны, я здесь, а не в своей крохотной комнатушке, я в нормальной одежде, а не в больничном халате, и я разговариваю — не сама с собой, а с другим человеком, и несмотря на ограниченность в выборе собеседника, это уже огромный шаг вперед.

Я во внутреннем дворике. Моргаю и щурюсь от яркого солнечного света. Дворик окружен зданием со всех сторон, никакого выхода не видно, но, по крайней мере, здесь свежий воздух. Насекомые. По углам какие-то растения в горшках. Став выжившей, я начала принимать как само собой разумеющееся постоянное присутствие вокруг меня другой жизни. Я ощущаю ауру живого, я могу дотянуться до них, слиться с ними. Полное отсутствие в этом стерильном заведении других форм жизни переносилось едва ли не так же тяжело, как и отсутствие человеческого общения.

Над головой порхает птица, и я, не думая, машинально тянусь к ней. Мое сознание касается ее сознания, и я чувствую ее так, как будто вместе с ней устремляюсь все выше и выше в небо. Она парит лениво в восходящем теплом потоке. Я смотрю ее глазами вниз и с удивлением обнаруживаю, что почти не вижу того места, в котором нахожусь. Строения замаскированы так, что сливаются с пейзажем, и если бы не ее острое зрение, я, наверное, вообще ничего бы не заметила.

Угрюмая открытая местность, скалистые холмы, вересковая пустошь. Ни дорог, ни зданий до самого горизонта.

Контакт с птицей обрывается — хлопает дверь. Один за другим во двор выходят другие — словно медведи, вылезающие после спячки из берлоги. Это мужчины и женщины всех возрастов, от шестнадцати до семидесяти. Есть и несколько детей. Все совершенно разные по росту, фигуре, цвету кожи, как будто их выбрали как некую популяционную группу и собрали здесь. Ничего общего между нами нет, кроме одного наиважнейшего, всеобъемлющего факта: мы выжившие. Каждый моргает и щурится, как и я. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, когда солнце последний раз касалось нашей кожи.

Мы здороваемся, знакомимся, называем себя, но имена почти сразу же забываются. Разговоры начинаются, спотыкаются, замирают — мы отвыкли от человеческого контакта и такого обилия людей, нам все представляется странным и неестественным, но это не главная причина. По крайней мере, для меня.

Каждый излучает огромную энергию. В ауре каждого — голос, Vox, как назвал это Первый — волны звука и цвета, принять которые в полном объеме невозможно. Ничего подобного я раньше не видела — ауры выживших пульсируют и звенят, они прекраснее любых других.

Но и это еще не все. В них столько чувств. Поначалу наши эмоции как будто спят, но потом они просыпаются, оживают, растут и наливаются живой силой.

Смятение.

Страх.

Гнев.

Но прежде всего — боль. Эта боль не физическая, но идущая от осознания того, что и кого мы потеряли.

Я ощущаю боль так сильно и остро, как если бы прямо сейчас, рядом со мной умирала моя мама. Как если бы я снова прощалась со спящим Каем и в последний раз смотрела на его лицо. Его глаза закрыты и не откроются уже никогда, никогда меня не увидят. Мне было жутко больно, когда я болела, но даже та боль не сравнится с этой, хуже которой нет и не может быть ничего.

Мы тонем в нарастающей волне боли, которая отрывает нас друг от друга и лишает голоса.

Спустя какое-то время во дворе появляется женщина. Не из выживших — аура у нее слабая, приглушенная по сравнению с нашими. К груди она прижимает планшет с зажимом. На тыльной стороне ладони левой руки видна серебристая, как и у Алекса, татуировка. Значит, у нее тоже иммунитет.

— Всем привет. Пожалуйста, идите за мной — я покажу вам ваши комнаты.

— Вы не загоните нас туда, — говорит какой-то мужчина, и я вижу в его ауре ужас и угрозу. Он готов предпринять что-то, но что именно — драться или бежать, — определить невозможно, да и он не знает сам.

Женщина качает головой, и бунтарь немного успокаивается.

— В больницу, где вы находились раньше, вас не вернут.

Самая младшая в нашей группе, девочка лет восьми-девяти, подходит к ней.

— А там, куда мы идем, будет хорошо? — спрашивает она. У нее большие круглые глаза.

Женщина смягчается.

— Да, конечно. Это я тебе обещаю. Идем, и увидишь сама.

Мы следуем за ней через двор к другой двери и дальше в ту часть здания, которую она назвала спальным крылом. В каждой комнате по три-четыре кровати и ванная. И, действительно, все мило. Простенько, но очень даже неплохо, если принять во внимание то, где нас держали раньше. В конце коридора большая комната с телевизором и там же столовая. Обед через час, говорит женщина. Мы уже распределены по комнатам. На двери одной из них вижу три таблички с именами: Беатрис, Амаранта и Шарона. От неожиданности я даже моргаю, а войдя, обнаруживаю, что одна из девушек — высокая и на несколько лет старше меня — уже здесь.

— Ни слова, дай угадаю… — говорит она. — Беатрис?

Я качаю головой.

— Шарона. Но, пожалуйста, не называй меня так. Я Шэй.

— А я Эми, ладно? Кто же Беатрис?

— Я, — произносит тонкий голосок. В коридоре, у открытой двери, стоит та самая девочка, которая спрашивала, куда нас отправят.

Перед обедом нас просят собраться в комнате с телевизором. Телевизор, к сожалению, выключен. Я надеюсь увидеть доктора Кросса — Алекса, как он просил его называть. Жалею, что не спросила его о главном: есть ли новости о Кае. Смог ли он выбраться с Шетлендов? Все ли у него хорошо?

Однако в комнате нас ждет еще одна женщина, в белом халате. Она улыбается, но нервничает, хотя и скрывает это лучше, чем ее предшественница.

— Добрый вечер. Я доктор Смит, психиатр. Хочу рассказать вам о том, что происходит как здесь, так и в мире, а потом отвечу на вопросы, если они у вас появятся.

Психиатр? Доктор Смит? Ее аура говорит о другом.

— Но прежде я предложила бы каждому представиться и рассказать немного о себе. Это было бы кстати.

Переглядываюсь с Эми. Что это, сеанс групповой терапии?

— Начну с себя, — продолжает доктор Смит. — Я из Лондона — так и есть, это подтверждает и ее акцент, — училась в Кембридже. — Меньшего я и не ожидала. — Сюда я приехала помочь вам с реабилитацией и…

— Минутку. Сюда, это куда? Где мы сейчас? — спрашивает высокий парень в очках примерно одного возраста с Эми.

— Мы находимся на одной из баз ВВС. А теперь, пожалуйста, кто…

— Где эта база? — не отступает парень в очках.

Доктор Смит улыбается.

— Извините, как вас зовут?

— Спайк.

— Мне очень жаль, Спайк, но этого я вам сказать не могу. Информация засекречена. — Она что-то скрывает, и это видно по ее ауре. Но что?

Спайк не отводит взгляда, как будто они играют в гляделки, и ему явно требуется поддержка.

— Как можно скрыть от нас такую информацию, если мы здесь и находимся? — говорю я.

— У меня не тот уровень допуска, чтобы ответить на этот вопрос, но я узнаю, что можно сделать, хорошо?

— Будем ждать. — Спайк смотрит на меня и едва заметно поднимает бровь, словно спрашивает о чем-то без слов. Вот только я не понимаю.

Что? — произношу я молча и направляю вопрос ему, хотя и без особой надежды на то, что он меня услышит.

Спайк улыбается, будто только и ждал, когда же я заговорю с ним таким вот образом. Она сама не знает, где мы находимся, отвечает он на мой вопрос.

Серьезно? Я смотрю на доктора Смит, прощупываю ее ауру. Пожалуй, так и есть. Она скрывает не информацию, а факт своего незнания.

Может, ее тоже привезли сюда в бессознательном состоянии?

Или с завязанными глазами.

Он усмехается. Следующий вопрос?

— Доктор Смит, что вы понимаете под реабилитацией?

— Я остановлюсь на этом подробнее, но не сегодня.

— Вы же сказали, что ответите на наши вопросы, — вставляю я.

— Не на все сразу.

Браво! — посылает мне Спайк и обращается к доктору с очередным вопросом:

— Что с нами делали в этом госпитале или как называть это учреждение? У меня провалы в памяти, как если бы меня постоянно накачивали лекарствами. Но даже то, что я помню, выглядит не слишком приятно.

— Нас держали под наркотиками, над нами проводили эксперименты, и все без нашего согласия, — говорю я. — Разве это законно?

Улыбка все еще на месте, но доктору Смит приходится прилагать усилия, чтобы удержать ее.

— Мы дойдем до ответов на ваши вопросы, но не на все сразу. Прямо сейчас я обязана сообщить вам нечто очень важное. Ради вашей собственной безопасности выслушайте меня внимательно.

Она обводит взглядом всех собравшихся, останавливаясь на мгновение на каждом.

— Вам следует знать, что как выжившие вы являетесь переносчиками этого ужасного заболевания. Для всех на планете, за исключением тех немногих, кто, как и я, обладает иммунитетом, вы представляете серьезную потенциальную угрозу. Несмотря на это, один из наших коллег убедил нас собрать вас всех здесь, чтобы выяснить, можем ли мы помочь вам. Если что-то пойдет не так, последствия могут быть самыми тяжелыми. Мы ставим вам условие. Каждый, кто нарушит это условие, будет возвращен в одиночную палату, где о нем позаботятся соответствующим образом.

Все молча слушают.

— Некоторые из вас обладают, как установлено, определенными… способностями. Эти способности — часть того, о чем мы хотим узнать больше. Мы, вместе. Но если кто-то попытается применить свои способности, чтобы повлиять на других, или попытается покинуть данное учреждение — мне очень жаль, но ради безопасности всех находящихся как здесь, так и за пределами базы, — его также вернут в госпитальное крыло. Есть вопросы?

Я оглядываюсь. Некоторые из собравшихся определенно понимают, о чем идет речь, — например, Спайк и Беатрис, — другие, как Эми, явно не в курсе. Но все молчат.

Доктор Смит улыбается.

— Вот и хорошо. А теперь пусть каждый представится и расскажет о себе, а мы лучше узнаем друг друга. Кто хочет начать?

Желающих нет, и доктор выбирает сама. Поначалу дело идет со скрипом, но постепенно люди раскрепощаются и рассказывают о себе такое, о чем в другой ситуации даже не заикнулись бы. Случившееся еще слишком свежо, оно не переработано сознанием, и мы не в состоянии блокировать что-либо.

У Елены были дети и внуки — все мертвы.

Дэвид лишился родителей и братьев. Его самого преследовала толпа, и ему, чтобы спастись, пришлось прыгнуть с моста в реку.

Али единственный выживший из всей семьи.

Наши истории — вариации одной и той же темы: мы заболели. Наши родные и друзья умерли. Однажды мы проснулись и обнаружили, что находимся здесь.

Потом подошла очередь Беатрис. Девочка спокойна и сдержанна. Ровным голосом, словно ничего не случилось, она рассказывает, что ее родители, брат и две сестры умерли от гриппа. Что она провела с ними несколько дней, пока ее не нашли и не привезли сюда.

После всего услышанного наши вопросы уже не кажутся важными.

Потом мы обедаем в столовой рядом с гостиной. День был трудным, столько всего случилось, и больше всего на свете я хочу побыть одна, насколько это возможно с двумя соседями. Поев, мы втроем плетемся в комнату.

Я устала, но в голове столько всего, и обо всем нужно подумать, все нужно переработать, и только потом можно будет расслабиться и отдохнуть. Последняя осознанная мысль: я никогда не усну…

Где-то, не переставая, звенит и звенит звонок. Я открываю глаза ровно в тот момент, когда в комнате включается свет. Звонок наконец умолкает, но свет не гаснет.

Эми отпускает изощренное проклятие. Я бросаю в нее подушку и взглядом показываю на Беатрис: восьмилетней девочке не полагается слышать такое.

— А это что? — Беатрис смотрит на дверь, перед которой лежит на полу белый листок бумаги.

Встаю, зевая, и поднимаю листок.

— Так, посмотрим. Это наше расписание на сегодня. День начинается в шесть утра — звонит будильник, включается свет. Это уже произошло.

— Шесть часов — еще не утро! — ворчит Эми и прячет голову под подушку.

— Что дальше? — спрашивает Беатрис.

— Душ. Потом, в семь часов, завтрак. Так… в восемь — игры!

— Какие игры?

— Не знаю. Похоже, пока большинство будет играть, с некоторыми проведут индивидуальные сеансы, тесты или что-то еще.

— Похоже на школу, — говорит Беатрис.

Очень.

— Я последняя в душ, — подает голос из-под подушки Эми.

В столовую приходим с небольшим опозданием — приходится тянуть с собой протестующую Эми. Спайк машет рукой, и мы все садимся за его стол.

— Как спалось? — спрашивает он вслух.

— Как ни странно, выспалась. — Я хмурюсь. Накануне, дотащившись едва живая до кровати, я не сомневалась, что, узнав так много нового, проведу всю ночь в раздумьях. Но закрыла глаза и будто провалилась.

Как и вчера, Спайк поднимает бровь, давая понять, что хочет поговорить молча.

Да?

Думаю, нам что-то подсыпали. Должно быть, за обедом. Я надеялся, что мы сможем обсудить кое-что потом, но после обеда… просто отрубился. Уснул и все.

Вот так новость. Я так утомилась, что об остальных даже не вспомнила. Зачем им это?

А почему они вообще этим занимаются? Надо разобраться.

Я задумчиво киваю. Нас забирают утром на индивидуальные сеансы. Может быть…

Что?

Игра в хорошего и плохого копа. Один забрасывает их вопросами, другой держится тихо и послушно. Потом сравним впечатления.

Спайк кивает. Хороший план. Но давай осторожничать будешь ты, у меня с этим проблемы.

Эми щелкает пальцами у меня перед глазами.

— Эй, что с тобой, девушка-зомби? Думала, это я тут полусонная.

После завтрака в комнате с телевизором появляется новое расписание. Списков два — один от доктора Смит, другой — от доктора Джонса. В списке доктора Смит первым идет Спайк, я вторая.

Это не случайность, думает Спайк. Те, кто вчера задавали вопросы, первые в ее очереди.

Мысли обрываются, когда он вслед за доктором Смит исчезает за дверью ее кабинета.

Настольные игры, в которых на одной стороне собранная восьмилетняя девчонка, а с другой скучающая девятнадцатилетняя особа, не самое лучшее времяпрепровождение. Время ползет как черепаха. Эми выбирает стратегию «покупай все», Беатрис держится стойко и не поддается соблазну.

Наконец возвращается Спайк — в кабинете он пробыл довольно долго, и график уже сбился, потому что я должна была войти еще двадцать минут назад.

Утро бедняжке выпало трудное, думает он, когда я прохожу мимо.

— Шарона? Доброе утро, — приветствует меня доктор Смит. На щеках у нее еще пылают алые пятна.

Я улыбаюсь, мило и приветливо. Я бедная, растерянная девчушка, мне так нужна помощь…

— Извините, если была невежлива вчера. Просто мне так страшно из-за того, что вокруг происходит.

— Не надо бояться, дорогая. Я здесь для того, чтобы помогать вам.

Делаю круглые глаза.

Я такая бедная и несчастная, помогите мне…

— Не смогла уснуть вчера вечером.

— Не смогла?

Ее удивление переходит все разумные границы. Вообще-то после такого эмоционально и информационно насыщенного, как вчера, дня многие не смогли бы уснуть. Спайк прав — из одиночных госпитальных палат нас выпустили, но контролировать все равно пытаются с помощью каких-то наркотиков. Я приглушаю всколыхнувшуюся злость, отодвигаю ее на потом.

— Сразу не смогла уснуть, Но потом спала без задних ног, что даже странно. Обычно мне плохо спится на новом месте.

Доктор Смит улыбается.

— Будем надеяться, что это позитивный знак.

— Так необычно не знать, где находишься… — Я вздыхаю и опускаю глаза, досадуя, что не получилось застолбить роль плохого полицейского; изображать милую, беспомощную овечку противно до тошноты.

Снова поднимаю голову и смотрю на доктора Смит.

— Мы ведь давно здесь, правда? Что там происходит, в мире? Сама я из Лондона; хотелось бы знать, как мои друзья, в безопасности ли.

— Да, все в порядке. Границы карантинной зоны вполне надежны, так что с твоими друзьями ничего не случится.

Говорит она искренне и уверенно, как о чем-то, что сама хорошо знает.

— Но вы же знаете, где мы сейчас находимся, правда? Знаете, что мы здесь в безопасности?

— Уверяю тебя, мы в полной безопасности.

— А я смогу когда-нибудь снова увидеть своих друзей в Лондоне?

— Не знаю, Шарона.

— Зовите меня Шэй.

Она улыбается, как будто я оказала ей особую любезность.

— Хорошо… Шэй. Мы надеемся, что придумаем, как., э… деконтаминировать[3] вас, чтобы вы смогли как можно скорее вернуться к обычной жизни.

Деконтаминировать? Так они считают нас контаминированными? Я так шокирована, что даже забываю о необходимости излучать позитив.

Заметив, вероятно, что-то в выражении моего лица, она торопится меня успокоить:

— Не беспокойся, Шэй. Что бы ни случилось, здесь ты в безопасности. А теперь давай пройдем несколько несложных психологических тестов. Ты не против?

Она показывает мне чернильные пятна на бумаге и спрашивает, на что они похожи. Потом предлагает ерунду с ассоциациями: я-называю-слово-а-ты-говоришь-первое-пришедшее-в-голову. И еще один — закончить предложение.

— Давай попробуем вот это. Больше всего на свете я хочу…

— Чтобы вернулись мама и Кай.

Доктор Смит смотрит на меня сочувственно.

— У меня хорошо получается…

— Складывать пазлы. Пазлы. Находить недостающее..

— У меня плохо с…

— С работой по дому. Запоминанием, что и где лежит.

Она кивает и записывает мои ответы.

— На сегодня мы почти закончили. Осталось только задать тебе еще один вопрос. С тех пор как ты заболела, а потом выздоровела, что изменилось? — Тон нарочито небрежный, и доктор всем своим видом показывает, что спрашивает просто ради проформы, но возросшая напряженность ауры указывает на то, что вопрос этот самый важный из всех.

— Что изменилось? Давайте посмотрим: оба мира, мой и большой. Мама умерла. Умерли почти все, кого я знала там, где жила. Поняв, что являюсь носителем, я сдалась властям, но вместо того, чтобы поблагодарить за гражданскую сознательность и ответственность, меня накачали наркотиками и привезли в бессознательном состоянии сюда, чтобы проводить на мне эксперименты.

К черту любезности.

— Я понимаю, как тебе трудно…

— Неужели? Понимаете, правда? А вы знаете, что чувствуешь, когда люди умирают оттого только, что приближаются к тебе?

— Нет, не знаю. Но я не об этом спрашиваю. Как изменилась ты сама, Шэй?

Вот что ей нужно узнать в первую очередь.

Я молчу.

— Что ж, тогда я кое-что тебе скажу. — Она заглядывает в планшет. — Ты можешь отличить правду от лжи, как будто читаешь мысли. Так сказал один свидетель. Можешь остановить кровотечение, вылечить себя. — Этому она не верит. — И ты можешь заставить человека сесть и слушать, не прерывать тебя или вообще что-либо делать.

А еще я убивала людей. Знают ли они об этом? Обдумываю этот вопрос со всех сторон и прихожу к выводу, что нет, не знают. По крайней мере, доктор Смит не в курсе. Солдаты, которых я убила, служили в Полку, особого назначения и пытались убить меня, так что там была самозащита, но доктор Смит ничего об этом не знает.

— Продолжай, Шэй. Скажи мне, о чем ты тогда думала?

Я вскидываю голову.

— А вы тоже умеете читать мысли?

Она улыбается, довольная, что поймала на оплошности, заставила проговориться.

— Нет, я такой способностью не обладаю. Хотя это было бы полезно при моей работе. Но, думаю, и нести такое бремя нелегко. Просто я хорошо улавливаю посылаемые людьми сигналы. Ты это делаешь?

Если ее ауру считать еще одним сигналом, то да. Она такая любознательная, хочет все понимать, во всем разбираться.

Как и я. Эта мысль ударяет меня изо всех сил: я хочу знать, как и почему я могу делать то, что могу. А что, если она поможет мне разобраться?

Присматриваюсь к ней внимательнее, изучаю ее ауру. Ничего угрожающего в ней нет. Доктор Смит не опасна, но кто еще нас слушает? Насколько мне известно, ПОН может дергать ее за ниточки, о чем она и догадываться не будет.

— Шэй, быть не похожим на других не так-то легко. Если бы ты объяснила, что с тобой, возможно, я сумела бы тебе помочь. Что изменилось в тебе со времени болезни? Может быть, начнешь с того, что объяснишь, как тебе удается понять, говорит человек правду или лжет? Ты ведь уже делала это на базе ВВС на Шетлендах, не так ли? — Она видит цель и упрямо идет к ней, ободряя и подталкивая меня, но я еще не решила, что стоит сказать, а чего говорить не стоит, поэтому выбираю уклончивый ответ.

Пожимаю плечами.

— Я просто угадывала. Может быть, как и вам, мне удается считывать посылаемые людьми сигналы.

В ее ауре — разочарование.

— Ладно, Шэй. Понимаю, ты напугана. Тебе трудно вот так сразу довериться мне. Надеюсь, со временем ситуация изменится к лучшему. Мы еще поговорим в ближайшее время.

Потом меня посылают в еще одну комнату — пройти письменный тест на определение уровня интеллекта. Прохожу его, особенно даже не задумываясь. Вопросы легкие, слишком легкие. Может, это из-за произошедших во мне изменений, которыми так интересовалась доктор Смит? Должно быть, причина именно в этом. Помнится, мы проходили тест на IQ в школе, и он был намного труднее.

В глубине души я понимаю, что спешить, может быть, ни к чему и что несколько ошибочных ответов не помешают, но остановиться не могу. Я знаю ответы и знаю, что эти ответы правильные, и восторг несет меня вперед, вовлекает в гонку со временем.

Настольные игры забыты и заброшены, и в телевизионной комнате в самом разгаре битва за пульт дистанционного управления.

Я отключаюсь, закрываю глаза и притворяюсь, что сплю.

Спайк?

Да?

Нас определенно держали на наркотиках. Они хотят изучить нас и определить, как провести деконтаминацию.

Он в шоке. Потом тоскливо вздыхает. Ну вот. Верно говорят, что на мед мух слетается больше, чем на уксус. Ты молодец. Пауза. Не хочу, чтобы меня деконтаминировали.

Я тоже. По крайней мере, мне так кажется. В самом этом слове что-то нехорошее, неправильное. С другой стороны, если они сделают все как надо, то я смогу уйти отсюда и быть вместе с Каем.

Кто такой Кай?

Странно. Я и не думала, что передаю.

Ты не привыкла к тому, что рядом другие выжившие. Мыслями можно делиться, но можно и держать их при себе. Вот так. Он показывает, как отделить проектируемые мысли от приватных, как посылать одни и скрывать другие за выстроенными в голове стенами. Но свое любопытство Спайк объяснениями не удовлетворил.

Кай мой бойфренд. Был. У него иммунитет.

Был?

Я ушла от него, чтобы сдаться. На этот раз я отгораживаю воспоминания о том дне стеной.

Ты сдалась? С ума сошла!

Ну спасибо. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, что лучше сдаться, чем заражать каждого, с кем вступаешь в контакт.

Какое-то время Спайк молчит, отгородив свои мысли.

В другой раз надо поговорить толком и обстоятельно. Но вернемся к доктору Смит. Наша добрая медичка фактически призналась, что сама не знает, где мы находимся. Вот только ничего больше из нее вытащить не удалось.

Я, пожалуй, знаю чуточку больше, хотя и не от доктора Смит.

Мысленно демонстрирую ему вид с высоты птичьего полета.

Такого Спайк не ожидал.

Как, черт возьми, тебе удается такое?

Ага, выходит, и я умею кое-что, чего не умеет он.

Я как бы протягиваю свое сознание к живым существам, которые рядом; это трудно объяснить.

Покажи, говорит он, и я пытаюсь — вспоминаю, как это было с птицей, начиная с того момента, когда я впервые почувствовала ее над собой.

Пейзаж выглядит знакомым — может быть, Йоркшир?

А не все ли равно, где мы? Нам ведь в любом случае отсюда не выйти.

Надо опробовать твой трюк с птицей. Он срабатывает с людьми? Можно ли смотреть на мир их глазами? Видеть то же, что видят они?

Не знаю, не пробовала.

С выжившими в любом случае вряд ли получится.

Что ты имеешь в виду?

Мы можем делать это только по взаимному согласию — и тогда принимаем те мысли, которые проецируются на нас. Ты не можешь забраться в мою голову, если я не позволю.

Так вот что означал тот его жест, вскинутая в молчаливом вопросе бровь, — он ждал приглашения к разговору.

Кто-то толкает меня в плечо, и я открываю глаза.

— Ну вот, теперь ты — соня, — говорит Эми. — Пора на ланч.

Мы идем в буфет, вполне сносный и напоминающий школьный кафетерий, может быть, даже лучше. Тарелки подает мужчина с татуировкой «I» на тыльной стороне ладони.

Спайк уже там, ждет нас и поглядывает на раздатчика.

Интересно… Я читаю непроизнесенные слова — он хочет провести опыт, подобный моему с птицей, но только с человеком.

Лучше не надо. Если получится и они заметят, дело может закончиться тем, что тебя отправят в одиночку.

Если заметят.

Передо мной к буфету проталкивается Эми.

— Кто смел, тот и съел, — говорит она, а я ловлю себя на том, что снова смотрю в пространство.

Тебе нужно научиться разделять внимание, а то люди начнут обращать внимание. Будь осторожна.

Спайк заводит разговор с Эми, одновременно посылая мне мысленные комментарии и при этом не сбиваясь и не путаясь.

Эми улыбается ему, смотрит, склонив набок голову, теребит прядку волос, и я вижу то, чего не замечала до сих пор. Он ведь симпатичный парень, хотя и немного чудаковатый и эксцентричный.

Ну, спасибо.

Нахал! Прекрати подслушивать у меня в голове.

А ты не забывай ставить экран, тогда я и подслушивать не смогу.

Эми уже положила руку ему на локоть и рассказывает, как пробралась на какой-то концерт.

Осторожнее, ты ей нравишься.

Что? — Спайк вздрагивает и сбивается на середине предложения.

Я смеюсь.

Эми поворачивается и удивленно вскидывает бровь.

— Что смешного?

Я уже не могу сдерживаться и хохочу.

— Ничего, — выдавливаю из себя в паузе. — Извини, тут свое.

Спайк безуспешно пытается сохранить серьезное лицо и, отвернувшись, прыскает, но прикрывается кашлем.

Во второй половине дня тех из нас, кто прошел собеседование и тестирование, направляют в спортзал и библиотеку и предлагают развлечься самим.

Пора размяться. Я иду на кросс-тренажер, Спайк — на гребной. Эми выбирает беговую дорожку и, стараясь показать, что она в хорошей форме, тренируется, не прикладывая много сил. Беатрис интереса к фитнесу не проявляет и садится в уголке с книгой.

Оглядываюсь. Люди уже самостоятельно разделились на небольшие группы — в основном, как наша, по возрастным параметрам — и теперь разговаривают, занимаются и читают, но что-то здесь не так, и это не так возникло недавно. Мне нравится заниматься на тренажере, чувствовать, как напрягаются слишком долго остававшиеся без движения мышцы. Ощущение такое приятное, но…

В этом и есть что-то не то. Мы все такие довольные, расслабленные. Страхи, злость, боль ушли, и мы такие… умиротворенные. Делаем все, что нам скажут. Даже Спайк как будто забыл о своем бесконечном списке оставшихся без ответа вопросов.

Спайк? Думаю, нас снова чем-то опоили.

Почему ты так думаешь?

Все так довольны.

Молчание. Я знаю, что должен злиться, и я вроде бы злюсь, но не так, как должен.

Дай мне минутку. Думаю, мы можем кое-что с этим сделать.

Руки и ноги машинально продолжают выполнять движения на тренажере, а я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на себе. Раньше я делала так, чтобы вылечиться; смогу ли теперь обнаружить то, что попало в организм, и нейтрализовать? Нужно сосредоточиться, не забывая о тренажере, чтобы никто не заметил, что я снова отключилась.

Внутри меня по венам и артериям бежит кровь. Делает свою обычную работу, но только быстрее, потому что из-за физической нагрузки чаще сокращается сердце. Теплый румянец растекается по коже.

Ближе. Вот гемоглобин… белые клетки, лейкоциты… тромбоциты.

Еще ближе. Молекулы… атомы… частицы… крутятся, вертятся, влекут меня в свою круговерть.

Фокус.

Здесь что-то постороннее. В моей крови присутствует что-то, чего здесь быть не должно. Я следую за чужаком по всему телу, к мозгу и гоню в печень — разобраться, что оно из себя представляет.

В голове постепенно проясняется, и я ускоряю процесс, избавляясь от последних следов препарата.

Открываю глаза. Меня почти трясет от злости, но я все же сохраняю бесстрастное лицо и обвожу взглядом тех, кто рядом: улыбающуюся Беатрис с книгой на коленях; смеющуюся и теребящую прядку волос Эми; Спайка, рассказывающего ей очередной анекдот. Они управляют нами, контролируют нас. Превращают нас в послушную, безвольную толпу. Накормят нас той дрянью, которую я обнаружила в себе, и мы покорно делаем все, о чем они попросят, как сегодня с тестом на уровень интеллекта.

Спайк?

Ммм?

Ты можешь уничтожить то, чем нас напичкали, ускорив метаболизм этого вещества. Смотри. Я подключаюсь к нему, показываю, что и как сделала, и отступаю, чтобы он попробовал справиться с заданием сам.

Соскакиваю с кросс-тренажера. Только вчера мы были чужаками, однако у нас так много общего — мы все выжившие. Мы группа людей, объединенных уникальными способностями и пережитой трагедией. С ними, теми, кто собран в этой комнате, у меня намного больше общего, чем с кем-либо на планете, включая Кая и Иону.

Только вчера нас раздирали эмоции, справиться с которыми мы не могли, а сегодня все счастливы и довольны.

Беатрис хихикает над чем-то и переворачивает страницу. Она еще ребенок, а с детьми я общалась нечасто, разве что навещала иногда двоюродных братьев и сестер.

Боль потери не утихла.

Но Беатрис совсем не такая, какой, в моем представлении, полагается быть восьмилетней девочке. Она такая тихая и молчаливая. У нее такая спокойная аура с чистыми основными цветами. Когда ее спрашиваешь о чем-то, она отвечает, но большую часть времени сидит тихонько как мышка, такая сосредоточенная, что даже страшно.

В отличие от Эми, которая болтает без умолку.

Погрузившись в чтение, Беатрис снова улыбается, а я думаю, так ли плохо, что ей помогают чувствовать себя лучше.

Чуть позже Спайк мысленно зовет меня, и его злость обжигает меня, как пощечина.

Перед обедом возвращаемся в комнату принять душ. Потом Беатрис снова берется за чтение, Эми прихорашивается перед зеркалом, а я лежу на кровати и смотрю в потолок.

— Как думаешь, что они собираются с нами делать? — спрашивает Эми.

— Не знаю.

— Но ведь держать нас вечно под замком они не смогут; разве это не нарушение прав человека и чего-то там еще?

— Наверное. Но правила ООН вряд ли распространяются на нашу ситуацию, если нас выпустить, погибнет девяносто пять процентов населения планеты:

— И то верно. — Секунды три Эми молчит. — Так, Спайк мой.

— Что?

— Спайк. Ну, ты его знаешь — чудной парень в очках.

— Я знаю Спайка, но что ты имеешь в виду?

— Если мы не выйдем, выбор мужчин у нас ограничен — я делаю ставку на Спайка.

— Ты серьезно? Послушай, давай поговорим о чем-то еще, а? Пожалуйста!

— Ой, какие мы чувствительные. Ты ревнуешь?

Из своего угла, где она сидит с книгой в кресле, внезапно подает голос Беатрис:

— Ты не должна быть такой, Эми. У Шэй разбитое сердце.

Я смотрю на нее, раскрыв от удивления рот.

— Да, я вижу. — Беатрис встает, протягивает руки и обнимает меня.

И тут случается странное. От нее ко мне идет тепло. Но идет оно не от маленькой, потерявшей все девочки. Она делает что-то или пытается что-то сделать.

Остановись, говорю я.

Разве тебе не лучше?

Лучше. Но дело не в этом. Оно не мое, это чувство.

Она разочарована, но отступает, и боль тут же возвращается.

— У тебя снова лицо зомби. Вы что, разговариваете мысленно, чтобы я вас не слышала? — спрашивает Эми, до которой наконец дошло, что происходит.

— Если бы ты поменьше говорила, то, может быть, у нас было бы больше возможностей высказаться вслух, — отвечает Беатрис, преподнося очередной сюрприз.

Эми хмурится.

— Дай пять! — говорю я и протягиваю руку. Беатрис хлопает ладошкой по моей ладони и даже едва заметно улыбается.

Вечером, когда мы все расходимся по комнатам, на меня накатывает сонливость. Гоню ее, сопротивляюсь из последних сил, помня, что должна бодрствовать, что нужно проанализировать все случившееся за день, кое в чем разобраться и… кажется, я собиралась сделать что-то еще? Уже засыпаю, когда какой-то фрагмент сознания напоминает, что надо встряхнуться, сосредоточиться, найти в системе организма наркотик и нейтрализовать его.

Я открываю глаза.

Осторожно ступая, пробираюсь к двери спальни. Спайк предложил встретиться в телевизионной в два часа ночи, а сейчас только начало первого. Меня все еще одолевают сомнения: не могу поверить, что можно вот так запросто выйти из комнаты, встретиться с кем-то, поговорить, и тебя никто не заметит.

Но разве станут наблюдать, если считают, что мы все спим?

Стали бы, если бы знали, что мы можем, как я сегодня, нейтрализовать попавшие в организм наркотики.

Или они просто параноики.

Я расширяю сознание.

На стене в коридоре сидит паук, и я, притаившись в тени, наблюдаю за коридором из паутины.

Проходит какое-то время, и я уже собираюсь открыть дверь, но тут паутина едва заметно вздрагивает — то ли от движения воздуха, то ли от вибрации стены?

Или от шагов.

Теперь я чувствую его. Мужчину. Усталый, он ходит взад-вперед по нашему коридору и другому, за утлом. Вот он доходит до конца, и я считаю секунды до того момента, когда шаги прозвучат за дверью.

Комната Спайка в другой стороне, и я думаю, что вряд ли успею добежать туда за то время, пока сторож находится за углом. Сторожа нужно отвлечь от обязанностей и послать куда-нибудь.

Пить, как хочется пить. В горле пересохло. Чай… чайник… пить…

Снова и снова проецирую ощущение жажды и мысли о чае, пока наконец сторож не выходит через дверь в конце коридора и не направляется в столовую. Дверь за ним закрывается.

Я открываю свою. Свет есть, но приглушенный, и я торопливо иду по коридору, бесшумно ступая босыми ногами.

На каждой двери листок со списком жильцов. Изучаю списки на ходу и наконец нахожу нужную комнату.

Спайк, не спишь?

Шэй?

Позади меня шаги. Открываю дверь, проскальзываю в комнату и осторожно закрываю ее за собой. Шаги слишком громкие для сторожа, и, похоже, по коридору идет не один человек. Неужели заметили, как я вышла из своей спальни?

Там кто-то есть. Кто-то идет по коридору.

Прячься быстрее. Сюда. Спайк показывает, где можно спрятаться — между его кроватью и стеной.

Я проношусь через комнату, ныряю в тесное пространство и прижимаюсь к стене. В следующий момент дверь открывается.

Мне видны только две пары ног и колесики. Инвалидная коляска? Шаги… что-то передвигается… я вижу ноги на подножке коляски.

Дверь снова открывается, коляска выезжает. Двое выходят. Дверь закрывается.

Какого черта? Они забрали Фреда.

Я поднимаюсь и смотрю туда, куда указывает Спайк, на пустую кровать.

Решаем, что поговорить безопаснее здесь, на месте, чтобы никуда не ходить. Второй сосед Спайка храпит так громко, что заглушает наш шепот. Мы устраиваемся на полу между кроватью и стеной, чтобы, если кто-то вдруг придет, успеть спрятаться.

— Давай проанализируем ситуацию, — шепчет Спайк, предпочитая обычный разговор мысленному, как будто опасается, что мыслить связно сейчас не получится. — Наркотик дают за обедом, чтобы мы спали. Одного из нас только что забрали, и мы не знаем, почему или куда. Другой наркотик дают, чтобы мы были спокойными и послушными.

— И что нам с этим делать?

— Не знаю. Можно было бы рассказать всем и каждому о наркотиках и показать, как их можно нейтрализовать. — Но тут я вспоминаю Беатрис, с улыбкой читавшую книжку в спортзале. А захочет ли она почувствовать все заново? — В любом случае, что бы нам ни давали, сейчас всем стало легче, чем было. Я не горю желанием возвращаться в одиночку, куда они вполне могут отправить нас, если догадаются, что наркотики не работают.

— Так что, будем принимать эту гадость, улыбаться и спать как дети по ночам? Не так, конечно, и плохо. — Слова Спайка противоречат чувствам — внутри у него все кипит от гнева. — Нужно выступить против них — пусть знают, что мы в курсе их делишек. И что у них ничего не выйдет.

— Я понимаю, почему ты предлагаешь такой путь. Но не лучше ли попытаться собрать побольше информации, выяснить все, что можно, пока они не подозревают нас. Давай узнаем, что тут творится, а потом решим, как нам быть.

— Может, стоит позвать кого-то еще, из тех, кто не привлек к себе внимания и пользуется большей свободой?

— Эми?

Он улыбается.

— По-моему, ей… э, недостает психологической выдержки, чтобы держать язык за зубами.

— Хмм… — Предложение у меня есть, но я не решаюсь его озвучить. — Только не думай, что я рехнулась, но как насчет Беатрис? Она не так проста, как может показаться на первый взгляд. — Я рассказываю Спайку о недавнем случае в спальне.

— Ух ты. И она сделала это без твоего разрешения? И как-то же все о тебе узнала? Девчонка наверняка покопалась у тебя в голове без твоего ведома.

— Или же она просто умеет наблюдать за людьми и делать правильные выводы. Но если такое получается у нее с нами, представь, что она может выведать у доктора Смит. Влиять на людей простыми внушениями — как в случае со сторожем, которому я внушила жажду, — это одно. Мне еще ни разу не удавалось залезть в чью-то голову и копаться в мыслях так, чтобы человек этого не заметил. — Такой фокус не проходил даже с Каем. — Когда на карту поставлено так много, когда важно, чтобы тебя не поймали, я бы даже рисковать не стала.

— Только не надо забывать, что ей всего восемь. А вдруг она найдет в голове доктора Смит нечто, что расстроит ее? Вправе ли мы ставить ее в такое положение и рисковать ее психологическим комфортом?

— Справедливо. Тут, пожалуй, еще стоит подумать.

Спайк предлагает несколько других кандидатур, тех, кого знает и кто, по его мнению, справится с заданием, — например Али, которого я вспоминаю только после словесного описания, и Елену, тихую, незаметную женщину лет шестидесяти.

В разговорах пролетело полночи. Мы пытались наметить что-то вроде плана, при этом постоянно прислушиваясь — не ведут ли Фреда.

Его так и не вернули.

Наконец, уже незадолго до звонка, я выскальзываю из комнаты Спайка, пробираюсь мимо ночного сторожа и возвращаюсь в свою спальню.

После раннего шестичасового подъема и завтрака, который по вкусу из-за тревог и беспокойства напоминает пыль, меня приглашают к доктору Смит.

— Доброе утро, Шэй, — говорит она, когда я, приоткрыв дверь, заглядываю в кабинет. — Как ты вчера уснула? Легче, чем накануне?

— Да, спасибо, — отвечаю я и, следуя ее приглашающему жесту, сажусь на стул.

— Сегодня, если ты не против, мы пройдем еще несколько тестов. Но сначала я коротко расскажу о том, что мы делали вчера. — Она заметно взволнована и просто сияет.

— Конечно. — Я напоминаю себе, что должна изображать довольство и послушание, а не страдание из-за головной боли вследствие недосыпа, и улыбаюсь в ответ.

— Твой результат по тесту на определение коэффициента интеллекта… Насколько мне известно, такого результата еще ни у кого не было. Кроме того, ты прошла тест за рекордное время, быстрее любого члена «Менсы»[4].

— Правда? — Я сама такого не ожидала, хотя тест и показался мне слишком легким. — А как остальные?

— Ну, вообще-то мне не положено обсуждать с тобой других пациентов. Скажу только, что все справились на удивление хорошо.

Выходит, я была права: у выживших умственные способности переходят на новый, более высокий уровень, и вот тому доказательство. Я ощущаю странный трепет в груди. Рекордный результат за всё время? Причем отличилась не только я, но и все остальные.

— Давай перейдем к сегодняшним заданиям?

Начинаем с видеотеста. Люди, глядя прямо в камеру, сообщают о себе какие-то факты, а я должна определить, лгут они или говорят правду, и нажать соответствующую кнопку.

У меня ничего не получается, потому что аура на записи не видна, а без нее я не чувствую их мыслей.

Потом на столе у доктора Смит появляется листок, и она зачитывает утверждения и предлагает мне определить, какие из них истинны, а какие ложны. С ответами проблем нет — они все видны в ее ауре, но что делать мне? В конце концов решаю отвечать как есть, ведь она уже знает, что я умею. К тому же мне нужно демонстрировать конструктивный подход к делу и стремление к сотрудничеству.

— Все ответы правильные. Как тебе это удается?

— Даже не знаю. — Поскольку врушка я никакая, проецирую на нее чувство искренности и правдивости. — Так получается, а как так получается, не знаю.

— Это еще не весь тест. Следуй, пожалуйста, за мной.

Мы идем по коридору в медицинский кабинет с каким-то оборудованием и двумя типами в белых халатах, и меня вдруг охватывает страх. Бывала ли я уже здесь? Не помню.

— Не бойся. Тебя просто просканируют. Это не больно.

Я с усилием сглатываю, стараюсь замедлить сердечный ритм, сохранить спокойствие.

— Доктор Смит, а почему мы проводим эти тесты? — Вопрос вырывается сам собой.

— Мы пытаемся определить, что в тебе отличается от других, — отвечает она, и это правда, хотя и не вся. Есть что-то еще, о чем доктор умалчивает.

— Вы же знаете, мне нельзя врать.

— Конечно! Я бы и не стала. — И она опять говорит правду.

— Так вы знаете, зачем проводятся тесты? — Вопрос звучит теперь иначе, с другим ударением. Насколько глубоко она вовлечена во все, что здесь происходит?

Доктор хмурится.

— Чтобы узнать все, что можно узнать, зачем же еще? Выяснить, как работает твой мозг и что пошло не так.

— Чтобы потом поправить.

— Вот именно.

— Если вы это сделаете, если у вас получится, вы покажете мне результаты? Объясните, что и как?

Доктор Смит отвечает не сразу.

— Надо уточнить, но я не вижу препятствий, почему бы и нет. А теперь ложись вот сюда и слушай меня — постарайся не шевелиться. — Она дает мне по кнопке в каждую руку. — Если я говорю правду, нажимаешь кнопку в левой руке. Говорю неправду — кнопку в правой.

Машина гудит и издает странные звуки. Голос доктора Смит раздается внутри машины. Ее аура мне не видна, но я немного подтягиваюсь и… правда и ложь передо мной как на ладони. Выполняю тест, но паника кружит во мне вихрем.

Они хотят поправить то, что сломалось у меня в голове, но все дело в том, что там ничего не сломалось, а, наоборот, все поправилось, встало на свое место. У меня открылись чувства, о существовании которых я и не догадывалась. И вот теперь, когда я попробовала новый вкус мира, отнять его у меня было бы то же самое, что вырвать глаза.

Они уже не могут сделать это без ущерба для меня.

После полудня мы идем в спортзал. Спайк организовал что-то наподобие группового мышления, и для меня это нечто новое. Он объясняет, как это работает. Теперь наша веселая шайка заговорщиков и интриганов включает в себя Елену, Али и неожиданного гостя — Беатрис. Выясняется, что хотя мы еще не решили, привлекать ее или нет, она сама заметила, что что-то происходит. И теперь девочка здесь, а правильно это или нет, уже неважно.

Ощущения странные, как будто слушаешь одновременно четыре радиостанции.

Спайк: Фред все еще не вернулся.

Елена: Одна из женщин тоже исчезла — Кармен.

Али: Что с ними случилось!

Беатрис: Я не могу дотянуться до них. Должно быть, они без сознания или далеко. Или мертвы. Ее мысли — сухая констатация фактов.

Спайк: Я спросил доктора Смит насчет Фреда, и она удивилась и даже забеспокоилась. Думаю, ей, действительно ничего об этом не известно.

Я: Они знают, что мы можем докопаться до правды, а потому, что вполне разумно, не допускают к важной информации людей, которые контактируют с нами напрямую.

Елена: Справедливо.

Я: Что делать с тестами? Давать честный результат или мошенничать? Нам нужно решить, что мы позволяем им знать о нас, а что держим при себе. Похоже, я нечаянно подтвердила, что узнать, о чем думают люди, мы можем только при условии прямого контакта.

Спайк: Полагаю, нам следует пойти дальше и объявить забастовку. Никаких тестов, никакой демонстрации способностей. Пусть для начала изложат свои планы в отношении нас и скажут, что случилось с Фредом и Кармен.

Али: Чтобы это сработало, нужно общее согласие. А еще мы должны показать остальным, как избавляться от наркотиков, которые нам дают.

Я: Меня такая прямота немного пугает. Помнишь, что говорят насчет мух и меда?

Спайк: Знаю, знаю — мух больше привлекает мед, чем уксус. Но не думаю, что с этой компанией стоит разговаривать мягко. Если мы не займем твердую позицию, как далеко они зайдут? Кого еще мы недосчитаемся?

Большинство на его стороне.

Спайк: Хорошо. Тогда в следующий раз соберем всех.

Елена: И тогда можно торговаться с этими врачами. Мысли у нее хмурые, настрой пессимистический. Считает, что мы ничего не добьемся.

Спайк: Может быть, придумаем что-то еще.

Вечером, за обедом, когда все собираются в столовой, мы с Беатрис разговариваем с каждым в отдельности и поочередно. Разговариваем мысленно. Все сходятся на том, что отныне мы отказываемся демонстрировать наши трюки и особенности. Посмотрим, скоро ли им надоест следить за нами. Беатрис — у нее это получается лучше всех — показывает каждому, как избавиться от наркотиков, которыми нас пичкают.

После лазаньи и очень даже неплохого тирамису все перемещаются в телевизионную комнату. Новостные каналы не работают, и нас развлекают идущими по кругу старыми сериалами и фильмами. Извне никакой информации не поступает. Наверное, чтобы не волновать лишний раз. Впрочем, бесконечный марафон с «Друзьями»[5] — прекрасный способ отбить привычку думать.

Рано или поздно они начнут задаваться вопросом, почему мы не спим. Где-то на середине третьей серии слышу у себя в голове голос Спайка.

Шэй, я не уверен, что мы действуем достаточно решительно.

Что ты имеешь в виду?

Я по-прежнему считаю, что нам стоит попытаться взять под свой контроль одного из охранников или врачей и посмотреть, что из них можно вытянуть.

Нет! Это слишком рискованно. Попробуй, и увидишь, чем это закончится. Если кто-то заметит, знаешь, что сказала доктор Смит?

Знаю. Назад в одиночку. Но только если поймают.

Спайк ухмыляется, а я холодею от страха за него. Пообещай, что ничего такого не сделаешь.

Он умолкает в нерешительности. Потом: Нет, обещать не стану. Но подожду, посмотрю, как и что.

Я предпринимаю еще одну попытку, но он стоит на своем.

А меня одолевает тревога.

На следующий день по расписанию я снова первая к доктору Смит.

Никаких игр не будет.

Но мне любопытно.

— Шэй, что случилось прошлой ночью?

— Вы о чем?

— Все задержались допоздна и смотрели телевизор. Нас это немного удивило.

— Из-за снотворного?

Любопытство грызет ее еще сильнее, чем меня, но, словно зная, что толку не будет, вопросов она не задает. Пока. Зато открывает лэптоп и поворачивает так, чтобы было видно нам обеим.

— Я говорила, что покажу твои результаты вчерашних тестов. Вот они — смотри.

Она показывает скан мозга в поперечном разрезе и какие-то графики под ним.

— Здесь показана активность мозга. Вчера были активны целые области, которые обычно ничего подобного не показывают. И посмотри сюда: когда я лгала, случалось вот что: на горизонтальной оси X — пик здесь. Когда я говорила правду: на вертикальной оси У — пик здесь.

— И что это значит?

— Понятия не имею, но надеюсь, мы сумеем выяснить. А сегодня сделаем…

— Нет.

— Нет? — Она удивлена.

— Я не хочу больше никаких тестов. — Но, конечно, это неправда. Мне до смерти хочется знать, что все это значит.

И в то же время умирать по-настоящему я не хочу. Не хочу дойти до той точки, когда ни тесты, ни сканирование уже не будут давать ничего нового, и кто-то примет решение порезать мой мозг на части.

Я поднимаюсь и иду к двери, ожидая, что меня вот-вот остановят. Но нет, никто даже не пытается.

Я оборачиваюсь и смотрю на доктора Смит.

— Скажите тем, кто дергает вас за ниточки, что нам нужно поговорить.

Через день меня вызывает Алекс.

— Да ты революционерка, — говорит он тоном, предполагающим одобрительное отношение к революционерам.

— Кто? Я?

— Ты, Беатрис и кое-кто еще из твоих друзей. Я пока не вычислил их всех.

Удивительно, что он заметил Беатрис, что они вообще заподозрили ее в чем-то, ведь она совсем еще ребенок.

— Почему ты отказалась проходить тесты?

— Сначала ответьте на мой вопрос.

— Спрашивай.

— Кай… с ним все хорошо? Вам что-нибудь известно?

— Я не знаю, где он. — Что-то скрывает — это в его ауре. Не лжет, но как будто недоговаривает.

Странно. Я могу читать его ауру, но не мысли. Они словно скрыты чем-то непроницаемым. Почему? Ответа у меня нет. Неужели он научился блокировать нас?

Алекс улыбается, как будто знает, о чем я думаю, и мне становится тревожно.

— Теперь ты ответишь на мой вопрос? — Для игры требуются двое.

— Конечно. Так же честно, как вы ответили на мой. Мы не лабораторные крысы. Мы хотим знать, что с нами будет и почему.

Он медленно и задумчиво кивает.

— Что ж, справедливо. Я приду сегодня после обеда и поговорю с каждым.

Я возвращаюсь в телевизионную комнату. Спайка нет, и в животе у меня вяжет узлы беспокойство. Его вызвали некоторое время назад. Неужели он еще у кого-то из врачей? Но Спайк, конечно же, отказался проходить тесты и просто вышел, как вышла я. Ведь так?

Или он остался у доктора Смит? Не удержался, вступил в спор? Но сейчас он все скажет и выйдет. Я убеждаю себя, говорю, что все будет хорошо, и сама себе не верю.

Спайк, где ты? Что ты наделал?

Ответа нет.

Спайка нет и на обеде. Я заглядываю в его комнату, расспрашиваю всех — никто не знает, где он. Ищу его повсюду, зову, но ответа нет, и паника нарастает. Беатрис тоже пытается искать его и тоже безрезультатно.

После обеда, как и обещал, приходит Алекс. Живот так скрутило от беспокойства, что я и поесть не смогла толком, но все же заметила: снотворного сегодня не давали. Наверное, решили, что раз мы умеем от него избавляться, то и тратиться понапрасну не стоит.

Я впиваюсь в Алекса глазами. Он скажет мне, где Спайк; он вернет его нам.

Доктор ждет, пока все утихнут.

— Привет. Я Алекс и некоторых из вас встречал здесь еще в тот день, когда вы впервые собрались вместе. Я профессор физики, и меня прислали сюда изучать выживших после абердинского гриппа.

— Почему прислали вас, профессора физики? — спрашивает кто-то.

— Абердинский грипп на самом деле гриппом не является. Его вызывает антиматерия. — Некоторые из слушающих недоуменно переглядываются, другие недоверчиво качают головой.

Оказывается, знали немногие.

— Антиматерия? А что это вообще такое? — спрашивает Эми, одна из недоумевающих.

— Антиматерия состоит из частиц, имеющих такую же массу, что и материя, но противоположные электромагнитные свойства. Проще говоря, материя и антиматерия сосуществовать не могут. Вступая в контакт, они аннигилируют друг друга.

— И это антиматерия убивает всех? — подает голос Елена. — Она нас изменила?

— Да, она убивает, и да, она вас изменила, — отвечает доктор Алекс. — Изучая вас здесь, мы выработали методику тестирования выживших с использованием сканирования для обнаружения антиматерии. Итак, хотя вы больше не больны, внутри вас присутствует в той или иной форме некоторое количество антиматерии. Сейчас мы пытаемся определить эффект и способ ее извлечения.

— Что случилось с Фредом и Кармен? — спрашивает Али.

— У него и у нее есть семьи, которые не были в карантинной зоне. Фред и Кармен хотели избавиться от антиматерии и вернуться домой, поэтому добровольно предложили себя для участия в эксперименте. К сожалению, оба умерли во время операции.

— Вы убили их! — В глазах и ауре Елены бушует гнев.

— Нет. Мы проводили экспериментальную хирургическую операцию, имея полное согласие пациентов. Нам удалось получить ценный опыт, и, возможно, в следующий раз операция пройдет успешно. Но пока мы еще только анализируем результаты.

Я больше не могу ни сохранять спокойствие, ни молчать.

— Где Спайк? Он никогда бы не согласился на такое!

Алекс поворачивается ко мне, и вся его аура насыщена сожалением.

— Мне жаль. И ты права, он не согласился. Увы, Спайк нарушил одно из главных правил. Его вернули в изолятор.

— Что он сделал?

— Сегодня, во второй половине дня, он… э… подчинил себе сознание врача. Она уже собиралась предоставить ему полный доступ ко всем нашим файлам и дверным кодам. При этом включился удаленный сигнал тревоги, о котором доктор не знала. Эта система оповещения действует на глобальном уровне и установлена как мера предосторожности против попыток несанкционированного проникновения.

Нет, нет, Спайк. Зачем же так рисковать? Чувствую, как к глазам подступают слезы.

— Есть еще вопросы?

Вопросов больше нет. Все шокированы и молчат.

— Вы можете сотрудничать с нами и помогать или не сотрудничать и не помогать. Выбирайте сами. Здесь никого не принуждают делать то, чего он не хочет, но вам также не позволят уйти отсюда с часовой бомбой антиматерии внутри. Понятно? Так что решать придется вам.

И последнее. Препараты, которые вам давали, применялись для того, чтобы помочь в необычной ситуации. Да, вы правы, нам следовало посоветоваться с вами. Если у кого-то возникли проблемы со сном или психологической адаптацией, дайте знать, и кто-то из наших врачей выпишет какие-нибудь таблетки привычным для вас образом.

А теперь, думаю, вам нужно обсудить это все между собой.

Доктор Алекс уходит.

Говорить начинают все сразу, но я молчу.

— Да, семья Кармен жила в Портсмуте…

— Что пытался узнать Спайк? Они чего-то нам недоговаривают?

— Фред из Лондона…

— Нас предупредили. И зачем только Спайк это сделал?

— Кармен пошла бы на все, только бы вернуться к ним, так что это может быть правдой…

— Бедный Спайк..

Я блокирую посторонние разговоры, отгораживаюсь от всего и, сосредоточившись, снова зову Спайка. Но, как и раньше, ответа нет.

Ко мне подходит и садится рядом Елена.

Ну вот. Мы думали, что хотим честности.

Да. По-моему, Алекс говорил правду, но есть ощущение, что он чего-то недоговаривал.

Вот и я того же мнения.

Беатрис? Я привлекаю ее к нашему разговору. Как ты считаешь, Алекс был честен с нами?

Я не до конца его понимаю. Девочка в замешательстве. Я пыталась проникнуть в его мысли, но не смогла. Раньше такого не случалось. Внезапно ее охватывает страх. Они ведь не заберут меня? Я не хочу, чтобы меня забрали!

Беатрис подходит ко мне, и я обнимаю ее, сажаю на колени и привлекаю к себе.

Нет, этого не будет. Ведь правда, Елена?

Она кладет руку мне на плечи и гладит девочку по волосам.

Мы не позволим им забрать тебя, обещаю.

Но Беатрис понимает, что мы и сами не вполне уверены, сможем или нет сдержать обещание, и ей страшно.

Кай здесь, как часто бывает в моих снах и… кошмарах.

А это сон или кошмар?

Он гладит меня по волосам. Ложится рядом. Прижимается ко мне, целует.

Потом отстраняется.

— Ты меня обманула.

— Мне очень жаль.

— Неужели? Но не так жаль, как следовало бы…

Но не так жаль, как следовало бы…

Но не так жаль, как следовало бы…

Иду за Алексом и Беатрис, спотыкаюсь в дыму.

Что происходит?

Сердитые голоса, крики — ближе и ближе. Тянусь, нащупываю их мысли — их, тех, кто напал на центр. Вокруг волны ненависти, страха и смерти. Они нашли нас и торжествуют. Петля затягивается; толпа и огонь приближаются. Все выжившие должны умереть.

Почему они ненавидят нас?

Мы опасны для них, только если они подойдут ближе. Как они отыскали нас, если местонахождение центра такой секрет, что даже нам не говорят, где мы находимся?

Они не просто хотят убить нас — они хотят сжечь нас. Тела умерших от эпидемии предают огню, чтобы остановить распространение болезни. Они считают, что достигнут той же цели, если сожгут нас заживо. Но не станем ли мы все такими, как Келли, — темными, немыми сущностями, не способными по-настоящему умереть?

Мы мишень для их страха и отвращения. Идти все труднее.

Поспеши! — Алекс бежит с плачущей Беатрис на руках и тащит за собой меня и Елену. Неужели она единственная, откликнувшаяся на его мысленный призыв? Нас так мало. Что же случилось с остальными?

Алекс показывает нам скрытую дверь к секретному выходу, открывает ее, и они проходят, но я остаюсь.

Что со Спайком?

Сейчас не время, отвечает Алекс.

Нет! Без него я не пойду. Если он под замком в госпитальной одиночке, то сам спастись не сможет. Где он?

Алекс с проклятием передает Беатрис Елене, коротко общается с ней и закрывает за ними дверь.

Возможно, нам придется защищаться, говорит он. Ты готова?

Да. Я демонстрирую, как расправилась с солдатами ПОНа, но умалчиваю о данном себе обещании никогда больше так не делать.

Молодец. А теперь — БЕГИ. И делай вот так. Он показывает, как фильтровать угарный газ и прочую дрянь из задымленного воздуха, которым мы дышим. В голове проясняется.

При всем том, что творится вокруг, мне не дает покоя мысль о том, что Алекс тоже выживший. Иначе как он мог разговаривать со мной без слов? Общение с выжившим совсем не то, что общение с невыжившим, например, с Каем. Кай никогда не транслировал свои мысли, это мне приходилось выискивать их.

Итак, Алекс один из нас, вот только мы об этом не знали. Как же такое возможно?

Мы подходим к запасной двери с кнопочной панелью, но электричество отключено, и панель не работает.

Преследователи приближаются, и с каждым их шагом волны ненависти накатывают со все большей силой.

Мы в ловушке.

Я могу открыть дверь, но потребуется какое-то время, и мне нужно сосредоточиться, говорит Алекс. Действуй, воительница.

Он срывает со стены панель, выдирает провода. Дым сгущается, но я вижу, как из-за угла в конце коридора появляются пятеро преследователей.

На них костюмы биологической защиты и кислородные баллоны; в руках огнеметы и другое оружие. Увидев нас, они издают восторженные вопли и бегут. Все происходит как будто при замедленном воспроизведении, при каждом шаге нога словно зависает в воздухе перед тем, как ступить на землю.

Дым и защитные костюмы мешают рассмотреть ауры, но ненависть и страх реют над всем, как развернутые боевые знамена.

Стоять! — мысленно приказываю я, четко и ясно проецируя команду в головы преследователей.

Ошеломленные, они замирают, но только на мгновение. И тогда я бью по их аурам. Первые двое падают на землю, остальные отбегают назад.

Я смотрю на лежащие неподвижно тела. Мертвы. Сердца остановились.

Я не хотела этого. Хотела только… не знаю… сбить их с ног, но что-то во мне среагировало на их ненависть, и получилось то, что получилось. Я замираю, шокированная.

Идем! Дверь открыта. Алекс тянет меня за собой, закрывает дверь и запирает. Не надо было отпускать остальных — теперь они вернутся с подкреплением.

Придется уйти другим путем.

Алекс бежит по коридору, я бегу за ним, и мы оказываемся в комнате, похожей на ту, в которую меня выпустили из госпитальной одиночки.

И снова неработающая кнопочная панель возле двери. Алекс возится с проводами и наконец заставляет дверь открыться.

Спайк лежит на больничной койке.

Спайк!

Ммм? Сонные глаза приоткрываются и тут же закрываются.

Алекс поднимает его на плечо, как мешок с картошкой. Здание содрогается от взрыва.

Сюда! — кричит голос у меня в голове.

Мы бежим.

Я выскакиваю за ним в дверь, бегу по коридору к еще одной двери… Куда она ведет? Во двор?

Еще один шаг…

Еще…

Алекс открывает дверь. Проходит. Я уже у порога, когда за спиной слышится рев, порыв воздуха бьет в затылок..

Оглядываюсь.

Все умещается, должно быть, в долю секунды, но время замедляется настолько, что я успеваю разделить ощущения.

Слепота: красный с золотом огненный шар.

Глухота: гул и шорох.

Удушье: воздух слишком горячий и ядовитый…

Но самое сильное и перекрывающее все остальное —

Боль.

Тело охвачено пламенем.

Ножницы и злость — не самое хорошее сочетание. Фрейя кромсает волосы с таким ожесточением, что становится похожей на полоумную пикси с короткими, торчащими во все стороны светлыми пучками.

— Уже слышала!

Извини.

— Поверить не могу! Я стригу волосы! Невероятно. — Мало-помалу злость сменяется чем-то другим. Вижу дрожащую спину — неужели плачет?

— Нет. Не плачу я! — Она расправляет плечи, выпрямляется и встряхивает головой.

На столе рядом с ней еще лежит утренняя газета, из-за которой и случилась эта трансформация. Переднюю страницу украшает фотография Фрейи и заголовок: РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО. Как мы и предполагали, в заметке сказано, что она застрелила полицейского, у которого остались жена и четверо детей.

Также там говорится, что она сбежала с места происшествия с сообщником мужского пола, личность которого не установлена. Ни фотографии, ни описания. Может быть, они не знают, что этим сообщником был Кай? Либо так, либо полиция скрывает от прессы кое-какую информацию. При нынешнем количестве камер уличного видеонаблюдения в Лондоне трудно поверить, что ни одна из них не засекла Фрейю с Каем.

Дверь открывается.

— Красная? — бросает Фрейя прежде, чем Кай успевает открыть рот. — Ты взял краску медно-красного оттенка?

— Да. — Он кладет на стол мешочек.

Девушка поворачивается и смотрит на него с таким выражением, будто бросает вызов — ну же, скажи что-нибудь.

Кай стоит, слегка склонив голову набок, потом медленно обходит Фрейю по кругу.

— Ну? — спрашивает она голосом, не обещающим ничего хорошего.

— Тебе идут короткие волосы. Но… Дай-ка ножницы, надо подровнять кое-где. — Фрейя нехотя протягивает ножницы. — Ну вот. Садись. — Кай подталкивает ее к кухонному стулу и приступает к работе: чикает здесь и там, осторожно подправляет там, где можно. Получается вроде бы лучше, но, с другой стороны, Фрейя из тех девушек, которые, даже если побрить их наголо и надеть на голову мешок, все равно будут выглядеть привлекательно.

— Там все чисто, Келли? — спрашивает Кай, и я вылетаю наружу. Дом, который я нашла для них, стоит на отшибе, в нем никто не живет, а значит, нет и сигнализации. Снаружи он выглядит серым, запущенным и нежилым, холодильник пуст, почтовый ящик переполнен, и почта расползлась по дверному коврику. «Очевидно, — сказал Кай, — приходят сюда нечасто, а иначе поставили бы стол или что-то в этом роде». Но, конечно, это не значит, что жильцы не вернутся сюда сегодня. Проверяю дорогу — нет, дорога пустая.

Чисто, сообщаю я, возвратившись, и Фрейя показывает Каю большой палец. Она втирает краску в волосы, он подметает пол и собирает прядки в пакет.

— Мистер Чистюля, — говорит Фрейя.

— Если кто-то придет домой и увидит светлые волосы и коробку из-под красной краски, ему не понадобится много времени, чтобы сложить два и два и понять, как ты теперь выглядишь.

— Ты прав. Извини. — Она смотрит на листок с инструкциями. — Ждать еще двадцать минут.

— Проголодалась? — Кай достает из пакета сэндвичи. — Выбирай — с яйцом и майонезом или с ветчиной? — Фрейя берет с ветчиной и уничтожает с аппетитом, свидетельствующим о том, что в последние дни наедаться ей случалось нечасто.

Кай берет утреннюю газету.

— Остановилась на первой странице?

— Вполне достаточно, — хмурится Фрейя. — Могли бы, по крайней мере, найти фотографию поприличнее. Эта мне совсем не нравится.

— На твоем месте я бы беспокоился об этом в последнюю очередь. — Он переворачивает страницу. — Теперь ты в списке новостей повыше эпидемии. Посмотри здесь. — На развороте цветная карта Соединенного Королевства с выделенными границами карантинной зоны. Вся Шотландия и северная Англия словно залиты красным. Запретный район.

— Выглядит так, словно северная Англия и Уэльс отрезаны от остальной страны. Неужели не понятно, что если так продолжится, их ограждения ничего не остановят?

Фрейя вздыхает и медленно ведет пальцем по границе зоны.

— Разве то, что мы хотим сделать, имеет значение, когда повсюду продолжают умирать люди?

— Да. Должно иметь. Единственная наша надежда — рассказать правду, и чем больше нас будет, тем лучше. Так что приводи себя в порядок и давай уберем здесь все за собой. А потом будем выбираться из Лондона. Посмотрим, удастся ли нам найти ту группу выживших, с которой мы установили контакт, и других тоже.

— Таких, как Шэй.

— Да. Мы сможем поработать вместе, определить, что нужно сделать, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Верно? — Кай поднимает руку.

— Верно.

Они шлепают ладонью о ладонь, и Фрейя идет к раковине — сполоснуть волосы. Ругается, бормочет под нос, но вода шумит, и Кай ее не слышит.

— Если болезнь захватит весь мир, на планете останутся только такие, как мы, выжившие, те, у кого есть иммунитет. Им пора бы понять и признать это.

Может быть, кто-то уже понял.

За окном пролетают километры. Автобус наполовину пустой; желающих проехать чуть дальше на север нет, поскольку это означает приближение к границе карантинной зоны, так что едут туда только по необходимости.

Рядом со мной, прислонившись к окну, дремлет Фрейя. Надо признать, изменилась она сильно и выглядит по-другому. Короткие, с медным отливом волосы придают ей «готический» вид; сюда же темная подводка для глаз и темная одежда. Увидеть в ней прежнюю Фрейю невозможно. А вот со мной тот же прием, похоже, не сработал. Хотя Фрейя утверждает обратное: бритая с одной стороны голова, подведенные ресницы и брови, черная одежда изменили меня до неузнаваемости. Очень даже возможно, что я тоже объявлен в розыск. И пусть камеры уличного наблюдения не засекли нас с Фрейей, в Глазго меня точно искали, и мое лицо могло остаться в списке разыскиваемых.

Рассеянно тру ладонью щетину на выбритом левом виске. Интересно, что бы обо всем этом подумала Шэй. Каждый раз, когда я думаю о ней, даже мимолетно, как сейчас, в груди разливается щемящая боль. Она всегда где-то там, на периферии моих мыслей, но выдвигается в центр, откликаясь на каждый, даже невнятный зов, и тогда боль концентрируется и выстреливает вглубь.

Впрочем, происходит такое не так часто.

Фрейя ворочается во сне, поворачивается и опускает голову мне на плечо. Лицо смягчилось. Что с ней произошло? Почему она так злилась?

Похоже, это случилось еще до эпидемии, а потом наложилось на новый опыт уже выжившей. Она первый встретившийся мне за долгое время человек, рядом с которым я чувствую себя уравновешенным и хладнокровным.

А еще от нее так чудесно, неописуемо пахнет. Даже не знаю, что это, но и сейчас невольно наклоняюсь, чтобы вдохнуть знакомый аромат.

Что бы подумала Шэй? Та же мысль, но только непрошеная и неудобная.

И тут Фрейя вдруг вскидывает голову и просыпается, как будто кто-то крикнул у нее в голове.

Так и есть.

— Келли говорит, что впереди контрольный пост, — шепчет она. — Проверяют каждую машину, заглядывают внутрь, потом пропускают. Что, если ищут меня?

— Не может быть, — шепчу я. — И в любом случае они ищут блондинку, снежную королеву, а не рыжую.

Фрейя закатывает глаза — мол, это не имеет значения, — но ее рука, касающаяся моей руки, напряжена. Ей страшно. Тревога крутит узлы в животе. Обойдется ли? Кого ищут — Фрейю, меня или обоих? Возможно, проверка никак не связана с нами, но в это почему-то не верится.

Очередь движется медленно, и уже кажется, что этому не будет конца. Но вот наш автобус подкатывает к посту. На меня буквально накатывают волны идущего от Фрейи страха. Мною же, наоборот, овладевает странное спокойствие. Я толкаю ее плечом и беру за руку. Пульс под кожей все быстрее.

Двери распахиваются, и в салон входят двое полицейских. Они идут по проходу, останавливаются возле сидящей на одном из передних рядов блондинки и двигаются дальше, проверяя каждого. На нас — ноль внимания.

Бросаю предостерегающий взгляд на Фрейю и… лишь усилием воли сохраняю спокойствие. Рядом со мной совсем другой человек. Черты лица огрубели, скулы как будто опустились.

Полицейские доходят до конца салона, возвращаются и выходят из автобуса.

Мы трогаемся с места и выезжаем на дорогу; лицо Фрейи на мгновение расплывается, черты утрачивают четкость, а потом восстанавливаются — все как прежде.

Как она это сделала? Мне даже немного не по себе. Еще один жутковатый фокус из арсенала выживших? Неужели они умеют менять внешность?

Она подмигивает — как будто знает, о чем я думаю.

Смеркается. Фрейя — я это чувствую — проголодалась и устала, но не останавливается уже несколько часов. Кай идет рядом с ней. В отличие от нее он для меня закрытая книга, но, должно быть, тоже проголодался и устал.

Дорога узкая и тихая, хорошая иллюстрация к выражению «туда — не знаю куда».

— Ты уверена… — начинает Кай.

— Да! — бросает Фрейя. — Я уверена, что мы сошли на правильной остановке и что идем по правильной дороге туда, куда надо. И нет, я не знаю, куда мы идем. Может, нас разыграли. Может, они перебрались в другое место. Может, лет через пять кто-нибудь найдет наши выбеленные солнцем и обглоданные стервятниками или крысами кости.

Какая прелесть.

— А может, ты повторишь, что именно они тебе сказали?

Фрейя останавливается, складывает руки на груди, и я уже представляю, как из ушей у нее сейчас повалит пар. Посылаю картинку Фрейе — она вздрагивает, а потом смеется.

— Вот так-то лучше, но?.. — Кай сбит с толку и пожимает плечами.

Она качает головой.

— Келли. Показала, какой видит меня сейчас… а, неважно. Они сказали мне сойти с автобуса там, где мы сошли, и идти вот по этой дороге.

— И все?

— И все. Ну да, точных указаний они не дали. А если бы наш разговор кто-то подслушивал? Думаю, люди, которых мы хотим найти, наблюдают за дорогой.

— Наблюдают откуда? Они в километре от нас? Или в десяти километрах? Или в ста?

— Чудесная мысль.

— Ты знаешь имя того, кого мы ищем?

Она медлит с ответом, потом пожимает плечами.

— Его никнейм Джей-Джей, но это может быть просто никнейм.

— Почему бы тебе не попросить Келли заглянуть вперед? Как-никак она нашла нас в Лондоне. Если где-то поблизости есть выжившие, Келли сможет найти их. Или хотя бы отыскать место, где можно остановиться, отдохнуть и поесть.

Келли.

Уже лечу.

Я взмываю в небо и лечу над дорогой — посмотреть, как выглядит «не знаю куда» сверху, но вижу только дорогу, уходящую в бесконечную даль. Холмы. Поля. Рощи. Редкие фермы. Тишина и покой. Ни малейшего признака какого-либо движения. Ни похожих на кафе зданий, ни пустующих с гостеприимно открытой дверью.

Где же выжившие, которые скрытно наблюдают за нами? Как их найти?

А как я нашла Фрейю в Лондоне? Расширяю сознание, тянусь извне, пытаюсь нащупать что-то иное, другое, как делала Шэй, как делает Фрейя. Ищу зыбь эмоций, всплеск чувств и… не знаю… какое-то присутствие. Но единственные живые существа, похожие на выживших, это кошки.

Опускаюсь ближе к дороге, по которой все еще идут Кай и Фрейя, и лечу над ней, присматриваясь, прислушиваясь, прощупывая…

Ничего. Пустота. Полный ноль. Единственная точка, которую я ощущаю, это Фрейя. Я постоянно поддерживаю с ней легкий контакт, чтобы по крайней мере знать, где они находятся.

Фрейя устала, но уже успокоилась и расслабилась и смеется над чем-то, что говорит Кай.

Секундочку. Что-то… нет, кто-то еще? Какая-то другая вибрация вблизи того места, где они сейчас?

Пытаюсь настроиться точнее, но оно исчезает.

Я тянусь к Фрейе, хочу сообщить, что вроде бы нашла что-то, но… не чувствую больше никого и ничего.

Фрейя? Фрейя?

Она не отвечает.

Я лежу на земле лицом вверх. Немного кружится голова.

Какого…? Ничего не понимая, трясу головой, потом пытаюсь встать, но что-то удерживает меня, не дает подняться. Вдобавок я ничего не вижу и не слышу. В глазах тьма.

Глаза. Они закрыты. Ценой огромных усилий приподнимаю веки. Что-то тяжеленное давит на грудь, на все тело, но, глядя через щелочки глаз, я ничего не вижу.

Оно, это бремя, ненастоящее. Я полностью открываю глаза, отталкиваю невидимую, неосязаемую стену и сажусь.

Неподалеку, чуть в стороне, скрестив сердито руки и нахохлившись, стоит Фрейя. Перед ней кто-то, какой-то парень, и я вижу его профиль — темные волосы, высокий, худощавый, лет двадцати пяти или около того. Чуть дальше двое тинейджеров — паренек и девушка немного младше нас — как будто бы спорят о чем-то, но не вслух, а мысленно, беззвучно.

Что-то, некая сила, все еще удерживает меня на земле, но злость прорывается сквозь нее, и я, напрягшись, отрываюсь от земли и сажусь.

— Да что тут происходит?

Парень, с которым вроде бы разговаривает Фрейя, поворачивается и смотрит на меня удивленно.

— Я же сказал тебе лежать и не дергаться, — говорит он вслух, и в тот же миг прежний — нет, даже вдвое больший груз наваливается и снова придавливает меня к земле.

Но на самом деле никакого груза, конечно, нет.

— Вон из моей головы! — Я отталкиваю воображаемое бремя и становлюсь между Фрейей и незнакомцем. — Ты кто такой?

Он ухмыляется.

— Я — тот, кто решает, что с тобой будет.

— Неужели? — Я невольно напрягаюсь и сжимаю кулаки.

Фрейя кладет руку мне на плечо.

— Успокойся, Рэмбо. Это Джей-Джей. Они — те самые ребята, которых мы ищем.

— В том-то и проблема, — говорит Джей-Джей. — Фрейе здесь рады, а вот тебе определенно нет. — Он продолжает улыбаться, но от этой улыбки мне как-то неспокойно, а потом сквозь радужку его глаз прорывается что-то темное, вроде вихревого облака.

В голове у меня возникает неприятное ощущение, напоминающее щекотку, и все вокруг внезапно темнеет.

Фрейя? Фрейя?

Зову ее снова и снова, но ответа нет, и я начинаю паниковать.

Просто исчезнуть они не могли. Я пролетаю над дорогой в одну и другую сторону, задержавшись над тем местом, где, по моим расчетам, основанным на скорости их передвижения, они должны были бы находиться. Присматриваюсь, ищу…

В одном месте, на обочине, виден след на земле. Как будто кто-то упал, а потом его утащили в рощу.

Вот только следопыт из меня никакой. Не могу пройти по сломанным веточкам и тому подобному к тому месту, где они сейчас.

Фрейя?

Снова ничего.

И не просто ничего, а даже еще меньше.

Как будто чего-то не хватает. Как будто в нашем мире образовалась какая-то заплата пустоты. Может быть, она скрывает Фрейю?

Найти человека, на которого можно настроиться, легче, сигнал четче и определеннее. В обступившем меня ничто ощущается нечто, но стоит приблизиться, как ощущение пропадает.

Может быть, если отходить подальше, а потом возвращаться с разных направлений к тому месту, где начинается пустота, то удастся определить его границы, и тогда в центре должно находиться то, что я ищу?

Ха. Конечно.

Я так и делаю. Отступаю и приближаюсь с разных сторон, отмечая каждый раз ту грань, где наступает блокировка. Вроде бы получается. Постепенно точки складываются в окружность, опоясывающую лес на изрядном удалении от дороги. Где-то там, как я надеюсь, и исчезли Кай и Фрейя.

Облетаю отмеченный район сужающимися кругами, сначала быстрее, потом медленнее, но никаких признаков Фрейи или кого-то еще не обнаруживаю.

К огорчению и отчаянию добавляется страх. Я опускаюсь к самой земле, чтобы, если понадобится, проверить каждый дюйм местности.

И замечаю палатку, едва не наткнувшись на нее.

Осторожнее! Я отступаю и оглядываюсь. Вижу несколько замаскированных палаток и низенький деревянный домик, настолько слившийся с окружающим ландшафтом, что я обнаруживаю его в самый последний момент.

Именно сюда, должно быть, и доставили пленников.

И все же страх внутри меня разрастается и крепнет. Такой же страх я испытала на лодке, где пряталась Фрейя, когда вообразила зомби-крыс и так испугалась, что едва не сбежала, еще не найдя ее. Это ведь сделала она сама, да? И вот теперь кто-то еще — какой-то выживший — отпугивает меня от этого места.

Прогоняю страх.

Проверяю каждую палатку. Ничего особенного в них нет: спальные мешки и кое-какие личные вещи. И ни души. Только в последней, ближней к домику, нахожу наконец Кая.

Глаза закрыты, дыхание ровное — то ли спит, то ли без сознания. Лежит, бесчувственный, но никаких ран или повреждений не видно.

В то, что он просто решил вздремнуть, как-то не верится. Что же все-таки происходит?

Я направляюсь к двери домика.

Страх и отвращение все сильнее, но я по-прежнему никого не чувствую: внутри как будто пустота.

Сразу за дверью ощущение страха исчезает. Здесь Фрейя и еще пятеро, которые чувствуются так же, как Фрейя. Все выжившие? Должно быть, блокировка работает только снаружи. Я закрываюсь и припадаю к полу, надеясь, что меня никто не увидит и не почувствует в царящем в домике полумраке.

Фрейя бушует. Я уже видела ее сердитой, но здесь уровень ярости явно зашкаливает.

Верните Кая в нормальное состояние, а иначе говорить нам не о чем, заявляет она. Разговор идет мысленно.

С ним все в порядке, он просто спит, отвечает мужчина. Нам нужно обсудить, что с ним делать, и лучше, чтобы он при этом не присутствовал и кулаками не размахивал.

Я бы не возражала, если бы ты отправил его в пятизвездочный круиз по Карибам. И пока он не придет в себя, никакого разговора не будет.

Еще один мужчина постарше поднимает руки. Полагаю, нам всем надо успокоиться. Джей-Джей, ты здесь не командир, и мы никому ничего плохого делать не станем.

Первый говорящий — Джей-Джей? — сердито поворачивается к нему. Мы не можем взять и просто так его отпустить. Как можно ему доверять?

А как можно вообще кому-то доверять? Даже тебе. Остальные — кроме этих двоих, в комнате еще трое, женщина и два подростка, парень и девушка — молча следят за разговором. Разбуди его и давайте знакомиться, а там и посмотрим, что дальше делать.

Фрейя скрещивает руки на груди, хмурится. Гнев ее направлен на Джей-Джея.

Парень откидывается на спинку стула и кривит губы в самодовольной ухмылке. Мне он не нравится. И с чего ты так злишься на нас? Ты сама нарушила обещание, рассказала о группе постороннему, притащила его сюда. Да, парень попал в переплет, но ты сама в этом виновата.

А я для тебя тоже посторонняя? Хочешь сказать, он чужой только потому, что не выживший? Ну и что? Я ему доверяю. Если бы не он и его сестра, меня бы здесь сейчас не было.

Джей-Джей обеспокоенно переглядывается с остальными. Его сестра? Кому-то еще известно о нас?

Решив, что услышала достаточно, я подтягиваюсь поближе к Фрейе.

Да. Мне.

Все вскакивают; на меня накатывают волны тревоги и страха, а я, несмотря ни на что, счастлива и рада тому, что здесь меня видят и слышат.

Старик крестится.

Первой приходит в себя девушка примерно одного с Фрейей возраста. Сначала она смотрит на меня как зачарованная, потом подходит ближе и заглядывает в глаза.

Что ты такое?

Я была такой же, как ты. И то, что случилось со мной, случится и с тобой, если они попытаются тебя вылечить.

Какой выход! Прямо-таки театр, говорит Фрейя. Но где ты пропадала?

Вас так сразу и не найдешь. Это место — какое-то белое пятно.

Значит, наш замечательный щит все-таки не работает. Джей-Джей бросает взгляд на старика и снова обращается ко мне: Так кто же ты?

За меня отвечает Фрейя: Слушайте все. Это Келли, сестра Кая.

Один за другим выжившие подходят ближе — страх тянет их назад, любопытство влечет вперед и в конце концов побеждает. Им хочется знать все.

Вылечить? А уже есть лекарство?

Кто попытается вылечить?

Как?

Вопросы летят со всех сторон, но сейчас мне важно знать только одно…

Что вы сделали с моим братом?

Я в каком-то теплом месте. Меня обнимают теплые руки, и я вдыхаю восхитительный запах чего-то. что все ближе и ближе. Знаю, что меня здесь быть не должно. но не хочу даже думать об этом. Зарываюсь лицам в ее шею, волосы, но они не темные, а огненные, как жар в моих венах.

— Кай?

Кто-то трясет меня за плечо.

— Кай, проснись.

Стряхиваю сон и торопливо сажусь.

Где я? В палатке? Рядом Фрейя. Внезапно все случившееся на обочине дороги возвращается потоком воспоминаний, мышцы напрягаются, я вскакиваю и тут же сажусь, ударившись головой о потолок.

— Слушай. Тебе придется пообещать никого не бить взамен тому, что они согласились тебя разбудить. После обеда мы все вместе поговорим и решим, что делать дальше.

Я вспыхиваю от злости.

— После того, что они сделали со мной?

Меня это тоже бесит, шепчет она в моей голове, и я вздрагиваю от неожиданности и злости. Раньше Фрейя никогда не пыталась практиковать на мне свои фокусы, и мой первый порыв — дать отпор, оттолкнуть ее. Извини. Так нас никто не услышит. Давай помягче, ладно? Помягче, пока не выясним, что они задумали, хорошо? Келли соглашается. Кстати, их интересует все, что она знает, а она пообещала, что ты расскажешь им о Шетлендах и о том, что там случилось. Ну что, сможешь держать себя в руках? Хотя бы сейчас?

Я еще не пришел в себя после того, что со мной сделали, и злость не унялась, а разговор с Фрейей только расстроил меня еще больше. Не захватила ли она конец моего сна, и если нет, как бы побыстрее вытеснить ее из моей головы? Но если да, то она никак на это не реагирует, не признает, что увидела что-то.

Ну же, ты ведь один из Трех Мушкетеров. Ты нужен нам.

Я стараюсь укротить бушующую в душе злость. Киваю.

Постараюсь.

— Правильно, — говорит вслух Фрейя. — А теперь самое время пообедать.

Она наклоняется, выбирается из палатки, и я следую за ней. Снаружи темно, живот урчит от голода, а нос ловит ароматы барбекю или чего-то столь же восхитительного.

Вместе с Фрейей входим в деревянный домик, где на меня нацеливаются четыре пары глаз.

— Слушайте, — говорю я. — Обещаю не бить тех, кто не станет лезть мне в голову. Так что держитесь от нее подальше.

— Справедливое условие. — Голос не тот, который я помню, помягче, а значит, это не Джей-Джей. Его, кстати, в домике нет. — Я Патрик. — Мужчина протягивает руку, и я, поколебавшись, пожимаю ее. Рукопожатие крепкое, лицо открытое, честное. Он примерно одних лет с моей матерью, и есть в нем что-то внушающее доверие. — Жаль, все началось не самым лучшим образом. Вы застали их врасплох.

Сзади к нему подходит женщина лет, должно быть, шестидесяти с небольшим.

— Я Зора. Прими и мои извинения тоже. Была бы там, голову бы Джей-Джею оторвала за то, что сделал. Знаю, мы все боимся, что нас найдут, но это не может считаться оправданием плохим манерам.

Дверь распахивается, и в комнату входит Джей-Джей с блюдом жареных сосисок.

— Голову бы оторвала, а? — ухмыляется он. — Хотел бы посмотреть, как это у тебя получится.

— Все, мир, — говорит Патрик. — Наши гости, — он делает ударение на слове гости, — проголодались. Сначала поедим. Поговорим позже.

— Я думал для начала рассказать вам о том, кто мы такие и как все вместе оказались здесь. Говорим вслух. — Патрик кивает Каю.

Обед получился чудной, как будто им постоянно приходилось напоминать себе, что Кай не слышит того, что сказано мысленно, и это при том, что все — даже Джей-Джей, когда на него надавил Патрик, — пообещали не лезть ему в голову.

— Не хочешь начать? — Патрик обращается к Зоре.

— Да. Что сказать, у меня неплохо получается находить выживших — я их чувствую. Сегодня, например, именно я первой заметила вас на дороге. До прихода сюда я пряталась у всех на виду. Было страшно. Одиноко. О том, кто я такая, никому не говорила. Боялась. Хотя и понимала, что не заразна, ведь никто из близких не заболел. Думала, что нужно поговорить с кем-то таким же, как я, понять, что со мной случилось. Вот так и начала искать других переболевших.

Фрейя понимающе кивает. Как и Кай, она поначалу нервничала, не зная, куда попала, но потом обрадовалась, что оказалась среди таких же, как сама. Они все совершенно разные и отличаются друг от друга и возрастом, и акцентом, и цветом кожи, но есть одно общее, то, что объединяет их всех и стирает любые различия. Они выжившие. Как Фрейя. Как я.

Хотя ко мне это уже не относится.

— Первым я нашла Генри, — продолжает Зора и улыбается мальчику. Он на несколько лет младше Фрейи и весь обед не сводил с нее восторженных глаз. — Генри знал Амайю — они дружили в школе. Мы держались вместе, всем говорили, что у нас иммунитет. Но потом власти стали проверять на иммунитет, проводить сканирование, и мы испугались, что попадемся. Ходили слухи, что выживших забирают и увозят в какой-то исследовательский центр, но никто не знал, что с ними там делают.

Кай вздрагивает, и я понимаю, что мы с ним думаем об одном и том же: не туда ли забрали Шэй. Может быть, Зора что-то знает об этом?

— В общем, мы решили исчезнуть, но нас уже выследили и, наверное, схватили бы, если бы не Джей-Джей. Он-то нам и помог. Джей-Джей мастер по части блокировки, даже я его не чувствую. Это место тоже он заблокировал, хотя, как видите, Келли все же смогла нас найти.

С большим трудом, отвечаю я. Как это все-таки удивительно и прекрасно, общаться сразу со столькими людьми напрямую, без посредничества Шэй или Фрейи. Меня все слышат, все признают, кроме, конечно, Кая.

— До встречи с Зорой я уже наблюдал за ней некоторое время, — говорит Джей-Джей. — Они ничего толком не умели — ни прятаться, ни защищаться, а я уже обосновался здесь. Несколько раз увидев в интернете Фрейю, рассказал ей, как найти дорогу сюда.

— А Патрик? — спрашивает Кай.

— Я тоже говорил в сети, что выжившие не являются переносчиками. Только, в отличие от Фрейи, делал это анонимно и, возможно, не так ярко. Джей-Джей подсказал, как найти их здесь, вот я и пришел. Последним. Нахожусь здесь не постоянно и официально проживаю дома — у меня квартира на окраине Мэтлока, — так что есть возможность смотреть новости в сети и приезжать сюда с покупками и свежей информацией.

— Вас не сканировали? — спрашивает Фрейя.

— Нет. Туда, где я живу, эпидемия не дошла. Как заболел, сам толком не знаю. Как-то навещал друга в Озерном округе и, скорее всего, подхватил заразу по пути. Живу один в свободной от эпидемии местности; про то, что заболел, никто не знал, и причины для проверки не было.

— Хорошо, теперь мы знаем, как вы попали сюда. Но что делать дальше? Какие у вас планы?

— Все просто — выживать и оставаться на свободе, — отвечает Зора.

И держаться вместе, молча добавляет Амайя, и никто не говорит Каю, что она сказала. Но я чувствую — при всех различиях между ними, группа стала для каждого чем-то вроде семьи. Или даже чем-то большим — иначе, наверное, и быть не может, когда ты едва ли не все время в головах остальных, а они — в твоей.

— Жить в палатках в лесу, наверное, здорово летом, но долго в таком месте не протянешь, — говорит Зора. — Нам нужно переселяться. Уйти в карантинную зону. Найти других, таких же, как мы, и подходящее место, где можно жить открыто.

— Других?

— Наша группа не единственная, следы других встречаются здесь и там, — поясняет Патрик. — Одна такая, в карантинной зоне в Шотландии, выходила на контакт с нами и предлагала присоединиться к ним.

— Уйти и спрятаться за стеной? — хмурит брови Фрейя. — И что толку? Нужно наступать, а не убегать.

— Боевой дух. Мне это нравится, — усмехается Джей-Джей. — Но мы чувствуем ответственность друг за друга и хотим выжить. Что, если только мы и останемся представителями человеческой расы? Дел хватит, нужно будет заново заселять планету.

У меня от него мурашки поползли бы по коже, говорю я в сторонку, так, чтобы слышала только Фрейя.

В точку, но давай пока его не трогать, отвечает она одной лишь мне.

— Ты имеешь в виду, если в стране все умрут? — спрашивает Кай.

— Ну, это небольшой перебор. Но что, если мы сможем сделать что-то, чтобы остановить эпидемию?

— Остановить ее не могут ни наши лучшие медики, ни специалисты Всемирной организации здравоохранения, — напоминает Джей-Джей. — А что сделаем мы?

Я была там, когда все началось, говорю я. На Шетлендах. В правительственной лаборатории. Я в научных вопросах не разбиралась, а вот Шэй поняла.

Фрейя повторяет мои слова, смотрит на Кая и кивает: пришло время рассказать все, что мы знаем.

Кай излагает нашу историю. Начинает с Шэй, которая оказалась выжившей. Потом передает то, о чем я рассказала ей: как все началось на Шетлендах. Он вспоминает наше путешествие туда, как мы узнали о подземном ускорителе частиц и о том, что причина эпидемии — вырвавшаяся из лаборатории антиматерия. Говорит, что одни армейские части были не в курсе того, что делают другие. Кай рассказывает о Шэй, которая, считая, что является переносчиком болезни, и не веря, что армия может стоять за исследованиями и покрывать виновных, сдалась властям на базе ВВС. Теперь, зная, что выжившие не являются переносчиками болезни, он хочет выяснить, куда ее увезли.

Наши новые знакомые не верят, что он когда-либо увидит ее снова, но никто не говорит об этом вслух. На протяжении рассказа их чувства меняются — удивление, шок, злость, — а потом все еще долго молчат, переваривая услышанное.

Первым тишину нарушает Джей-Джей.

— Теперь, когда мы узнали, что кроется за эпидемией и что случилось с нами, изменилось ли что-то для нас?

Нам нужно найти Первого. С него все началось, и он должен знать, как остановить эпидемию, говорю я, и Фрейя передает мое предложение Каю.

— Но как мы его найдем? — спрашивает Зора. — Даже если он до сих пор еще жив.

— Кто-нибудь в правительстве обязан знать, где он находится, — говорит Кай.

Джей-Джей вскидывает бровь.

— Так что, позвоним и спросим?

Фрейя скрещивает руки на груди. От нее веет ледяным гневом.

— Правительству доверять нельзя. Они все начали. И уже наверняка поняли, что выжившие не виноваты в распространении болезни. Почему они не объявляют об этом всей стране? Почему поддерживают миф? Может быть, хотят выполнить грязную работу чужими руками: пусть разгоряченные толпы уничтожат выживших и, заодно, следы преступлений власти? Наверняка им известно больше, чем они говорят. Не захотят рассказать обо всем, придется заставить.

Начинается бурное, но молчаливое обсуждение, и Кай только переводит взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чем идет речь.

Патрик поднимает руку.

— Разговариваем вслух, не забыли? Но сначала давайте разберемся кое с чем. Думаю, после того, что мы узнали от Кая и Келли, всем понятно, что они действительно на нашей стороне. Кто-нибудь возражает против того, чтобы Кай, Фрейя и Келли присоединились к нам?

Никто ничего не говорит. Не совсем уверен только Джей-Джей — главным образом насчет Кая, — но и он молчит.

— Хорошо, — заключает Патрик. — А теперь давайте перейдем к по-настоящему большому вопросу, от ответа на который мы долго уклонялись, но с которым рано или поздно нам придется столкнуться: что делать дальше?

— Нас должно стать больше, чтобы мы могли вместе побороть распространяемую о нас ложь. Нужно найти правительственное учреждение, то самое, куда, по слухам, забирают выживших. Нужно освободить их. И выяснить, что известно правительству, — говорит Фрейя.

— Или же продолжать прятаться и стараться спасти собственные жалкие шкуры, — добавляет Патрик. — Проголосуем? Кто за то, чтобы, оставаясь за пределами зоны, попытаться найти и освободить захваченных выживших, выяснить, что можем, и сделать что-то? Поднимите, пожалуйста, руки.

Первым поднимает Кай.

За ним Фрейя и Патрик.

Джей-Джей, Генри и Амайя руки не поднимают. Зора по очереди оглядывает молодых членов группы; идет молчаливое обсуждение, из которого мы исключены.

Я выскальзываю из спального мешка, не могу уснуть — может быть, из-за того недавнего незапланированного сна, в который меня отправили насильно.

Или, может быть, потому что знаю — Фрейя тоже не спит.

Похоже, она ждет меня. Не поместила ли она мне в голову некий призыв, сделав это так искусно, так ненавязчиво, что я и не заметил? Вообще-то, я так не думаю, но и фокус Джей-Джея, и проникновение самой Фрейи в мою голову довели мою паранойю до предела.

Луна сегодня новая, и света мало, только звезды, но и это бледное мерцание отражается от ее белой кожи. Рыжие волосы словно яркий ореол.

Она кивает, мы вместе идем от домика, и мне не терпится спросить, звала ли она меня каким-то образом. Я и хочу услышать «да», и знаю, что разозлюсь, если мои ожидания сбудутся, и растерян, не понимая, откуда такие чувства.

Отойдя на сотню метров от домика, Фрейя останавливается и прислоняется к дереву.

— Не могла уснуть. Сначала Келли и Амайя хихикали и никак не успокаивались, а попросить их прекратить не хватило духа. Потом Амайя все-таки уснула, но зато Зора стала храпеть, — шепчет она и корчит гримасу. Ее определили в домик вместе с Зорой и Амайей, а остальные разместились в палатках. Мне досталась палатка Патрика. Определив всех на ночлег, он сказал, что должен вернуться домой, посмотреть новости, узнать, что происходит в мире, и убедиться, что его отсутствие остается пока незамеченным. По словам Патрика, мы здесь слишком далеко от цивилизации — ни позвонить по телефону, ни выйти в интернет невозможно.

— Что такое ты сказала Джей-Джею, что он согласился проголосовать «за»? — спрашиваю я.

— Ничего, знаешь ли, особенного. Обратилась к его мужскому эго, и он уже был готов согласиться на что угодно.

— Хмм. Ты и со мной то же самое проделываешь?

Стараюсь задать вопрос небрежно, но так не получается, и она это знает и хмурится.

— Конечно, нет. И не будь ты таким придурком. К тому же мягкий подход не в моем характере, мне гораздо интереснее спор, столкновение.

Разумеется, она говорит правду, и я нисколько в этом не сомневаюсь и потому смущаюсь.

— Извини. Зря я тебя обвинил.

Фрейя пристально, даже испытующе смотрит на меня, склонив набок голову.

— Ты доволен?

Я пожимаю плечами.

— В экзистенциальном смысле или более специфическом?

Она закатывает глаза.

— Тем, что мы остаемся здесь, с группой.

— Патрик, по-моему, в порядке. Зора тоже. Оберегает младших и все такое. А вот насчет Джей-Джея не уверен.

— Ты не ответил на вопрос.

— Нет? Разве? — Пытаюсь улыбнуться, но что-то скребет, не дает покоя. Да, Фрейя уверяет, что никак ни во что не вмешивалась и никак на меня не влияла, но ощущение некоей странности остается, и я не понимаю, в чем тут дело. Пожимаю плечами. — Посмотрим, что будет дальше.

— Тебе не нравится чувствовать себя лишним, да? Не таким, как все.

Я смотрю на нее удивленно. Неужели она права? Неужели дело в этом?

— Ну, не знаю. Может быть… немного.

— Теперь ты знаешь, как мы себя чувствуем.

На следующий день отправляемся на охоту. Но не в лес, а в ближайшие деревни — искать других выживших. Все согласились, что сначала надо собраться с силами, укрепить наши ряды и только потом браться за государственное учреждение. Но разве нельзя хотя бы попытаться отыскать это учреждение? У Кая, как и у меня, терпение на пределе: он хочет найти Шэй, а я хочу найти Первого. Но что бы я кому ни говорила, как бы кого ни убеждала, они приняли решение и действуют соответственно.

В распоряжении группы несколько мотоциклов, и у Кайла при виде их даже глаза загораются: свой байк он оставил возле Киллина. Один берут Кай и Фрейя; другой — Джей-Джей и Зора. Зора составила схему, и мы отправляемся в разные места.

Я проверяю дальние окраины той деревни, наведаться в которую Кай и Фрейя запланировали вечером. Ищу признаки, которые указывают на присутствие выживших, — места концентрации эмоций и мыслей. Именно так я нашла Фрейю ночью в Лондоне. Фрейя могла бы сделать то же самое, но ей нужно больше времени.

Хотя иногда и я допускаю ошибки. Сверлю взглядом сиамского кота, притаившегося на крыше сарая, и думаю: почему кошек так легко спутать с выжившими? Глаза широко расставлены, смотрят внимательно и настороженно, но кот не срывается с места и не убегает, как большинство его сородичей. Интересно, какой он видит меня?

Я протягиваю руку, как сделала бы при встрече с незнакомой кошкой, если бы была собой, а не тем, что есть сейчас. Но вместо того, чтобы обнюхать ее и решить, друг я или враг, кот просто отворачивается и уходит.

Когда-то они мне нравились. Память подсказывает, что когда-то у меня была кошка, рыжая, полосатая, с глубокими зелеными глазами, но когда я уговорила Фрейю спросить об этом у Кая, он ответил, что никакой кошки мы никогда не держали, потому что наша мама — аллергик, а та полосатая, о которой я думаю, принадлежала моей подруге. Но я помню мягкий мех, оранжевые тигровые полосы и громкое урчание, которое всегда действовало успокаивающе. Так было до тех пор, пока…

В голове захлопывается дверца. Пока что? Не знаю.

Я возвращаюсь в небо и кружу, кружу, постепенно увеличивая круг. Выживших в этой деревне нет.

Отправляюсь в ту деревню, которую проверяют Фрейя и Кай.

Здесь никого. Пойдем дальше? — спрашиваю я.

Фрейя качает головой и разочарованно вздыхает.

— Надо немножко поспать.

— Кто-нибудь знает, каков процент выживших? — интересуется Кай. — То есть сколько выживших приходится на сотню инфицированных?

— Точных данных нет. По крайней мере, я не знаю. Но в любом случае их немного.

— А сколько их может быть здесь, если эпидемия район даже не затронула? Разве что случайные люди, прибывшие откуда-то еще, как Патрик, или сбежавшие из зоны, как ты.

— Джей-Джей считает, что идти нужно именно в зоны и искать там. Зора с ним согласна и говорит, что по ту сторону стены безопаснее, потому что там никаких поисков уже не ведут.

— Войти в зону легче, чем из нее выйти — ты поверь, я знаю. Может быть, есть смысл продолжить поиски здесь, но только немного расширить территорию.

Они снова спорят, обсуждая то, о чем все только и говорят в последние дни.

Но все меняется, когда мы возвращаемся в лагерь.

До лагеря еще остается несколько километров, когда сидящая у меня за спиной Фрейя вдруг напрягается.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Не знаю, но что-то определенно случилось. Что-то нехорошее. Давай-ка поспешим.

Оказывается, вернулся Патрик.

Вернулся, как всегда, не с пустыми руками. Все идут к его припаркованному у входа внедорожнику — помочь с разгрузкой и перенести вещи в дом. Однако есть кое-что еще, о чем он не спешит рассказывать.

Джей-Джей и Зора еще не вернулись, и Патрик хочет дождаться их.

Какое-то молчаливое общение происходит, и все напряжены и нервничают, но вслух никто ничего не говорит. Меня такое положение дел снова раздражает. Стараюсь отвлечься, занимаюсь разгрузкой, таскаю в дом коробки и возвращаюсь по узкой тропке к машине.

— У нас что, какая-то гонка? — спрашивает, шагая за мной, Фрейя. — Зачем так много?

— Просто стараюсь ни о чем не думать, — бормочу я, из последних сил удерживая груз.

Наконец появляются Зора и Джей-Джей. По их лицам видно, что они уже в курсе, что случилась какая-то неприятность.

Вся группа собирается вместе. Патрик достает бутылку виски, несколько стаканов, наливает себе и жестом предлагает остальным обслужить себя самим. Джей-Джей и Зора следуют его примеру.

— Хорош, — одобрительно говорит Зора. — Должно быть, дела не очень.

— Да. Ладно, слушайте. В Лондоне эпидемия. Уже несколько дней.

Новость настолько поразительная, что все потрясены и молчат.

— Вслух, — добавляет он, и я понимаю, что ошибся насчет молчания.

Вопросы сыплются как из мешка, и Патрик поднимает руку.

— Расскажу, что знаю. Болезнь пришла не так, как можно было предполагать, не волной с севера. После Глазго появились несколько очагов заражения тут и там, но ничего значительного не наблюдалось, пока удар не пришелся по Лондону. Со стороны выглядит так, будто эпидемия шла косой по стране, а в столице развернулась уже вовсю. Карантинные зоны к северу от нас свою задачу не выполнили, их границы прорваны во многих местах. Стена уже никого не останавливает. Соединенное Королевство проиграло. Болезнь повсюду и продолжает распространяться.

Но это еще не все. Извини, Фрейя, но большинство считает, что вина за происходящее в Лондоне лежит на тебе. Первые случаи отмечены в тот день, когда ты уехала из города. Говорят, это ты распространила заразу по всему городу.

— Но это же неправда! — возражает Фрейя.

— Мы знаем. Нас убеждать не надо.

— Какая-то бессмыслица. Я неделями ходила по городу, встречалась с сотнями людей, и никто не заболел. Это как объяснить?

— Согласен, бессмыслица, но таково официальное объяснение, которого придерживаются власти. Лондон теперь в осаде. Мест, еще не затронутых эпидемией, становится все меньше, и они оторваны одно от другого. Похоже, такая ситуация распространится вскоре на всю страну.

Заметил ли кто, что я вышла из домика?

Все так расстроены, что, может быть, никто и не обратил внимания.

Остается только надеяться, что они не перехватили мои мысли, когда я вылетела за дверь. Прежде всего, я забыла их отгородить. Но все так внимательно слушали Патрика и Фрейю, что про меня никто и не вспомнил.

А все потому, что я заранее знала, какую главную новость принес Патрик.

Оно в Лондоне. Само собой, кто бы сомневался. Ведь я тоже была там.

Знаю, что Фрейя не спит. Как и я. Знаю, что она там, в лесу, где мы разговаривали прошлой ночью.

Фрейя сказала, что ничего мне не внушала, не подзывала тайком. Но если так, откуда взялись эти мысли?

Не находя ответа и злясь на самого себя, выскальзываю из палатки, которую привез для меня Патрик. У него, должно быть, тоже бессонница — сидит на лавочке возле домика, но на меня не смотрит и даже головы не поднимает.

Я иду в лес.

Фрейя сидит, прислонившись к тому самому дереву, возле которого мы недавно разговаривали. В руке у нее бутылка виски, и она как раз подносит ее к губам, когда я подхожу ближе.

— Ты что делаешь?

— Мне уже больше восемнадцати.

— Серьезно?

— Да. Восемнадцать лет, два месяца и шесть дней.

Беру у нее бутылку, отпиваю и стараюсь не закашляться.

— А мне восемнадцать лет, пять месяцев и девятнадцать дней.

— Поздравляю.

— Старших надо уважать. Кстати, Патрик знает, что ты ее взяла?

— Должен бы знать. Он сидел на скамейке возле домика, когда я прошла мимо с бутылкой в руке.

Она отнимает у меня виски и снова прикладывается к горлышку.

— А если серьезно… Скажи мне, почему жизнь пошла наперекосяк?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Но в последнее время все так и получается.

— Что тебя цепляет? Разносчиком смерти тебя никто не считает. Что не так?

— Все не так. Ты, они. Вы все меня достали.

— Это как же?

— Сколько бы Патрик ни напоминал говорите вслух, вы всегда общаетесь молча, так что я не слышу. Это то же самое, что говорить на иностранном языке и даже не думать о переводе.

— Я могла бы, если хочешь, напрямую передавать тебе все, что говорит каждый, но ведь ты сам против. Что еще?

— Да вы вообще такими иногда бываете, что жуть берет.

— Спасибо. Большое спасибо.

— Послушай, мне наплевать, что вы умеете выкидывать фокусы. Меня это не особенно задевает. Но, черт возьми, не лезьте хотя бы мне в голову.

— Ты это о чем?

— Ты же совсем недавно снова шарила у меня в мозгах, звала, внушала, чтобы я пришел сюда. Не надо так. Я ведь это чувствую.

Фрейя мрачнеет и качает головой.

— Ничего такого я не делала. Насчет других не знаю, но я не делала. Ни раньше, ни сейчас. Хотя, может быть… — Она умолкает, не договорив.

— Что?

— Может быть, Патрик направил тебя присматривать за мной, и, честно говоря, это раздражает меня даже больше, чем тебя. Но даже если он так и сделал, почему тебя это бесит? Может, ты скрываешь что-то и боишься, как бы это что-то не увидели другие?

Я качаю головой.

— Никаких темных тайн у меня нет. Но личное должно оставаться личным. Да, может быть, у меня там есть что-то, о чем я не хочу говорить, но насчет этого решение принимать должен я сам.

Она протягивает мне бутылку, я отпиваю и на этот раз не кашляю. В голове начинает кружиться. Ничего крепкого я раньше не пил. Мы на лужайке, и я ложусь на траву и смотрю сквозь кроны на звезды.

Фрейя устраивается рядом. Шелковый рукав легко касается моей руки. В ночной прохладе я чувствую ее близость и тепло.

— Что ты видишь, когда смотришь вверх? — негромко спрашивает она.

— Вот сейчас? Ночное небо. Звезды. А что еще?

— Для меня изменилось многое. Я вижу не только то же, что и ты, но и многое еще. Вижу гало и цветные кольца вокруг звезд; вижу яркое небо. Красиво. Но я ничего этого не просила. Так получилось, и что есть, то есть.

— И?..

— То же и с людьми. Я вижу, что ты чувствуешь, но не потому, что просила об этом. Так вышло, и теперь у меня это есть. Жаль, что тебя это раздражает, но ничего не поделаешь. И я не залезаю в твою голову без спроса. Этого не было и нет.

Я молчу, потом киваю.

— Шэй пыталась однажды объяснить, что не касаться чужого мозга — все равно что притворяться глухим и слепым.

— Хорошее сравнение.

— Но я не хочу, чтобы кто-то копался в моей голове! — Я снова злюсь и даже сжимаю кулаки.

— Не горячись. У тебя определенно проблемы.

— У меня? А как насчет тебя?

— Что ты имеешь в виду?

— Из всех, кого я встретил, ты — единственная, с кем я чувствую себя спокойно и уверенно.

— Спасибо. Спасибо большое. — Она отстраняется, потом вдруг поворачивается и сильно бьет меня в руку. Вот еще! Я раздраженно потираю ушибленное место и слышу в темноте какие-то странные, приглушенные звуки. Как будто кто-то шмыгает носом. Что еще такое? Неужели… плачет?

Я вдруг чувствую пустоту между нами. Пустоту, возникшую, когда Фрейя отстранилась. Робко протягиваю руку, нахожу ее плечо — она лежит на боку, повернувшись ко мне спиной.

— Фрейя? Что случилось?

— Ты же ничего обо мне не знаешь. Не знаешь ни где я была, ни что со мной случилось, поэтому не торопись с выводами, ладно?

— Послушай, нам всем в последнее время пришлось нелегко и…

— Не в этом дело.

Снова тишина, только стрекочут кузнечики и стучит сердце. Мое. И ее. Она тихонько вздыхает.

— Я слушаю. Расскажи.

— Это не то, о чем рассказывают.

— Но ты же сама…

Она смеется, но смех получается невеселый.

— Да, поймал. Может быть, ты и действительно способен понять.

— Ладно. Рассказывай, а я постараюсь.

Фрейя долго молчит, и я ничего не говорю, просто жду в темноте. Потом чувствую, как она подтягивается ближе.

— У меня была сестра. Младшая. Такой чудесный ребенок. Но она была другая, особенная. Видела мир по-своему. Забавная, добрая, с удивительной фантазией. Вот только общение с людьми давалось ей нелегко. Понимаешь, все, что ей говорили, она понимала буквально. И совершенно не умела скрывать свои чувства. Просто не знала, как это делается. Из-за открытости и наивности люди часто обижали ее, доводили до слез. Злые и жестокие, они нарочно издевались над ней только потому, что она была не такая, как все.

— И что случилось?

— Она умерла, вот что случилось. Покончила с собой. И все, как один, твердили, что им жаль, что они ничего такого не хотели. Только жалость ничего не значит, когда слишком поздно.

— Как?.. — начинаю я и не могу договорить. — Не отвечай, если не хочешь.

— Она спрыгнула со скалы в море. Разбилась о камни и умерла.

— Мне очень жаль.

— Как назло, меня не было там. Я не смогла ее остановить. Потому и подумала, что ты сумеешь понять.

— Из-за Келли.

— Да.

Мы оба молчим. Стучат сердца, жужжат насекомые, вздыхает ветер. Пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Я должен был быть там. Не только из-за Келли, но и из-за Шэй.

— Когда ты упоминаешь Шэй, остается что-то, о чем ты не говоришь. Что на самом деле с ней случилось?

Я беру у нее бутылку, делаю еще один глоток. Вкус уже вполне приемлемый, даже приятный. За одним — другой.

— Она сделала что-то со мной. Отправила спать, чтобы я не смог ей помешать, не смог остановить.

— Поэтому ты так заводишься при мысли, что кто-то в твоей голове?

Я пожимаю плечами.

— И да, и нет. Со мной и раньше что-то похожее случалось, и это всегда меня беспокоило.

— Почему?

— Есть кое-что еще, связанное с прошлым. Не могу объяснить то, чего не понимаю.

— Но она же не просто кто-то посторонний. Она твоя девушка, человек, которому нужно доверять. Не знаю почему, но мне кажется, что ты не доверял Шэй и поэтому не хотел, чтобы она проникала в твои мысли.

— Что? Нет, все не так. Не совсем так.

Может быть, отчасти. Может, я просто не могу никому доверять.

— Может быть, ты боялся ее, потому что она другая, не такая, как ты. Может, ты и меня боишься. И Патрика, и всех остальных, и поэтому злишься на нас.

— Нет, да нет же, — горячо возражаю я, но тут же спрашиваю себя: а если она права? Вздыхаю. — Сначала, да, возможно, что-то такое и было, но не сейчас, когда я знаю тебя.

— О, вот как? А ты подумай, каково оно, чувствовать себя другим, по-настоящему другим. Как моя сестра. Как Шэй. Как я. Ты ведь знаешь, мы ничего такого для себя не просили. Даже если люди в конце концов согласятся с тем, что мы не переносим болезнь, они все равно будут бояться и сторониться нас. Так же, как боишься и сторонишься ты.

— Наверное, ты права. Извини. — Я говорю это вслух, без утайки, но не могу согласиться с тем, что не доверял Шэй. Я принял ее, и вот что из этого вышло. Она сделала именно то, чего обещала не делать: влезла без разрешения мне в голову.

— Что бы в итоге ни произошло у вас с Шэй, если ты не сможешь доверять ей полностью, без оговорок, у вас вряд ли что-то получится. — Фрейя не заглядывает в мои мысли, не проникает в них тайком — в этом у меня сомнений нет, — но я не могу отделаться от чувства, что она знает: я что-то скрываю, о чем-то не говорю. — Что будет, если мы ее найдем?

— Не знаю. Сначала я должен ее найти. А потом, ну… — Не могу думать об этом сейчас. — Я просто должен ее найти.

— Может быть, я смогу кое-чем тебе помочь. По крайней мере, частично.

— И чем же?

— Если возникнет необходимость создать у себя в голове пространство, куда никто не сможет войти, мы, возможно, сумеем научиться это делать. Потом, если ты снова найдешь Шэй, ты уже будешь знать как и сможешь впускать ее туда. Или, если не захочешь, не впускать. То есть решать будешь ты сам, понимаешь?

— Но как это сделать?

— Дай подумать минутку. — Какое-то время Фрейя молчит, потом кивает и садится. — Когда мы пришли сюда, я впервые оказалась в одной компании с другими выжившими, так что эта ситуация стала для меня новой. Мне потребовалось какое-то время, чтобы во всем разобраться, но сейчас я уже могу сама решать, впускать их к себе или, так сказать, держать за дверью. Делается это вроде бы инстинктивно, но я пытаюсь разобраться, как я это делаю, и вот что получается. Представь внутри себя стену. Высокую, толстую, непробиваемую. Представь и держи этот образ.

— О’кей. Кирпичная, в несколько футов толщиной. Крепостная стена выше меня ростом.

— Ты видишь ее? Поддерживаешь? Укрепляешь?

— Да.

— Знаешь, что чувствуешь, когда кто-то в твоей голове?

— Знаю. Иногда — пожалуй, даже в большинстве случаев — чувствую. Описать трудно, что-то вроде щекотки. Но так бывает не всегда.

— Лучше иногда, чем никогда. Некоторые этого вовсе не замечают, как будто ничего и нет. Я думаю, что если ты замечаешь это иногда, то можешь через тренировки научиться ощущать это всегда. О’кей, продолжай думать о стене. Спрячь за нее что-нибудь. Что-то такое, что я не должна видеть. Построй вокруг этого что-то стену.

— Что-то, что ты не должна видеть… — усмехаюсь я. — О’кей. Готово.

— Хорошо. Сейчас я попробую увидеть, что ты там спрятал. Держи стену. Укрепляй ее.

— Понял.

Фрейя начинает вдруг смеяться.

— Что?

— Ты это серьезно? Неужели? Кролик. У тебя есть игрушечный кролик?

— Был. Много лет назад. И не смейся, мы с ним через многое прошли вместе. Но я же сделал все так, как ты сказала. Как ты увидела Колокольчика?

— Колокольчика? Ты назвал игрушечного кролика Колокольчиком?

— Да, знаю, Колокольчику это имя тоже не нравилось.

Фрейя уже хохочет.

— Соберись.

— Хорошо, хорошо. Вообще-то отчасти у тебя получилось, потому что я увидела построенную тобой стену и не смогла посмотреть сквозь нее. Но потом стена закончилась, и я заглянула через верх. Может быть, стену нужно выстраивать вокруг? Пока не знаю. Я сейчас просто изобретаю на ходу. Давай попробуем еще раз. Спрячь что-нибудь другое, окружи стеной и накрой сверху крышей.

Мы пробуем еще и еще раз, но все без толку — так или иначе Фрейя постоянно находит способ пробраться за стену.

В отчаянии хлопаю ладонью по земле.

— Я не могу не дать тебе сделать то, чего не понимаю и чего не умею делать сам.

— Возможно, это неверный способ.

— Что ты имеешь в виду?

— Вместо того, чтобы прятать что-то, не думай вообще ни о чем. Освободись от всех мыслей, стань чистой страницей.

— Ладно. Дай мне минутку, а потом делай свое черное дело.

Холодные, толстые стены — сталь, бетон, крепость. Снова и снова я мысленно укрепляю и строю стены, ни о чем другом не думая, не отвлекаясь.

— Готово, приступай.

Несколько секунд Фрейя молчит, потом говорит:

— Кай?

— Да?

— Думаю, у тебя получилось. Я ничего не вижу и не чувствую, кроме твоей стены.

— А ты хорошо стараешься?

— Да. А теперь, когда тебе удалось это сделать, постарайся подумать о чем-нибудь, одновременно удерживая стену.

— Попробую. — Стена… прочная, крепкая, непроходимая. Осторожно и медленно я отступаю в темноте — маленькими шажками. Знаю, глаза у нее лучше моих. Я думаю о шорохе за деревьями позади нас, и Фрейя поворачивает голову посмотреть, есть ли там кто-то. И когда она отвлекается, я быстро наклоняюсь вперед и щекочу ее живот.

Она взвизгивает и смеется, хватает меня за руки.

— Скрытая атака с отвлекающим маневром! Боже мой, я создала щекочущего монстра.

Ее волосы касаются моего носа, она придвигается и замирает. Ее колени упираются в мои. Кровь пульсирует под кожей, и этот пульс ощущается даже через одежду. Но здесь и сейчас есть что-то еще, и оно сильнее и крепче, чем виски. Все остальное исчезает. Мы оба застываем, и в тишине слышно только, как бьются сердца.

Фрейя поднимает руку, легко касается моего лица и пробегает пальцами вниз, по шее. После них на коже остаются огненные следы.

Я отстраняюсь, сажусь и отодвигаюсь, обрывая контакт.

Но хочу я сейчас не этого, она хочет от меня не этого, и мне не нужно читать ее мысли, чтобы понять это. Кровь с гулом несется по венам, горячая и буйная, жаждущая запретного, невозможного.

Сижу молча, понуро, скрывая неловкость за возведенной стеной и надеясь, что Фрейя не проникнет за нее.

Извини, наконец говорю я молча, не зная, слышит ли она. Мне очень жаль.

— И мне тоже, — вслух отвечает Фрейя.

Мы встаем, невнятно прощаемся, желаем друг другу спокойной ночи и бредем к домику.

Патрик все еще сидит на лавочке. Забрав у Фрейи бутылку и обнаружив, сколько в ней осталось, качает головой.

— Утром жалеть будете.

Мне и до утра ждать не надо — я уже жалею.

Ворочаюсь, кручусь — не спится. Шелк ее кожи, ее запах, прикосновение ее коленей, виски в крови — все смешалось в памяти и не дает покоя. Я не забыл Шэй, не забыл мои чувства к ней, но ее здесь нет и, может быть, нигде уже нет, но пока я не узнаю наверняка, и даже если узнаю, — нет.

Решение приходит к утру: я должен уйти. Оставаться здесь нельзя — иначе я забуду, что должен делать.

Забуду, кто я.

Утром, за завтраком, вид у Кая ужасный.

Что с ним? — шепотом спрашиваю я у Фрейи.

По-моему, у него похмелье, молча отвечает Фрейя. Перебрал виски.

Дурачок.

По правде говоря, я бы тоже мучилась, если бы не умела выводить алкоголь из организма. Она смотрит на него из-под ресниц. Но, думаю, дело не только в этом. Спросить, что она имеет в виду, я не успеваю — Фрейя поворачивается ко мне. Где ты была прошлой ночью?

Искала выживших.

Ты когда-нибудь спишь?

Нет. Просто бывает скучно, когда выключают свет и не с кем поговорить.

Сочувствую. Нашла кого-нибудь?

Нет. Да и кого тут найдешь? Мы слишком далеко от карантинных зон.

Сидящий по другую сторону стола Кай откашливается.

— Прошу минутку внимания.

Фрейю захлестывают эмоции, окрашенные темными тонами мрачного предчувствия, но уже в следующий момент она останавливается и, поняв, что я могу их увидеть, закрывается. Похоже, я что-то пропустила. Неужели они с Каем, пока меня не было, успели в пух и прах разругаться?

Все смотрят на Кая.

— Я не могу оставаться здесь и должен уйти. — Он смотрит на Фрейю, но она отводит глаза.

— Почему? — спрашивает Патрик.

— Я должен найти Шэй. Может быть, все напрасно, но я должен попытаться. Если останусь здесь, шансов найти ее или, если на то пошло, других выживших нет никаких. Думаю, в последнем мы успели убедиться сами. Точно так же невозможно выяснить, что известно правительству, и найти доктора, главного виновника случившегося.

Да, наконец-то! Я просто счастлива — разве не об этом мы договаривались, когда уезжали из Лондона? Время пришло.

Я смотрю на Патрика, жду, что он станет спорить с Каем, попытается убедить его остаться, будет настаивать на том, что найти Шэй невозможно. Но он только слушает и медленно кивает, а потом говорит:

— Ты прав. Здесь наши возможности ограничены, и это касается не только тебя, но и нас всех. Нам всем нужно уйти.

И эти все тут же набрасываются на Патрика: Амайя и Генри взволнованы, Зора испугана, насчет Джей-Джея сказать трудно. Только Фрейя держится сдержанно и настороженно. Атакуют, разумеется, молча, но Патрик, как обычно, качает головой.

— Только вслух.

— Но куда мы пойдем? — растерянно спрашивает Зора.

— Для начала — ко мне домой. Я живу на окраине Мэтлока, достаточно далеко от соседей, так что если соблюдать элементарную осторожность, нас никто не заметит. Места, если вы не против немного потесниться, хватит на всех; думаю, после лагерной жизни привыкнуть будет нетрудно. Кроме того, там есть горячая вода. И еще нам необходим мгновенный доступ к информации, которого нет здесь. Карантинные зоны начинают рассыпаться, и вряд ли стоит ждать, что кто-то постучит в дверь в поисках выживших. Сейчас все озабочены собственной судьбой, судьбой своих семей, так что заняться есть чем.

— Ты только говоришь так, но сам толком не знаешь, — возражает Зора.

— Не знаю. Но с какой стати нам прятаться? Ничего плохого мы не сделали. Если мы решили на первом этапе посвятить себя поиску других выживших и сбору их в одном месте, то нам не обойтись без интернета, транспорта, дорог, припасов. Без всего этого мы, оставаясь здесь, можем исследовать только крохотную территорию.

— Ты сказал, что для начала отправимся к тебе домой, — говорит Джей-Джей. — А что потом?

— Проверим прилегающую территорию, потом передвинемся дальше. Может быть, стоит перейти в Шотландию, соединиться с той группой, которая выходила на связь некоторое время назад? Не знаю. Но я знаю вот что: оставшись здесь, мы ничего не сделаем и только будем бежать от проблем, как крысы с тонущего корабля.

— Проголосуем? — нетерпеливо, вся горя от возбуждения, спрашивает Амайя.

— Подожди, — говорит Патрик. — Я так думаю, что если кто-то из нас захочет остаться, то пусть остается, а остальные уйдут. Мы сможем присылать сюда больше припасов. По-моему, требовать от каждого подчинения не стоит. Так что давайте проголосуем каждый за себя.

Все согласно кивают.

Удивительно, но все, за исключением Зоры, голосуют за то, чтобы уйти. И это несмотря на страх. Такое впечатление, что они только и ждали, чтобы кто-то внес это предложение, и уже были готовы согласиться.

А потом и Зора меняет свое решение. Да, ей страшно, но, может быть, мысль о горячей воде и настоящем обеде слишком соблазнительна. Или, может быть, она не хочет оставлять без присмотра Амайю и Генри.

— Я так понимаю, ты планировал отправиться в одиночку, — продолжает Патрик, обращаясь к Каю. — Делай, конечно, как хочешь, но мы могли бы помочь друг другу. Наша следующая первоочередная задача — отыскать правительственное учреждение, куда забирали выживших. Если мы сумеем определить зону поисков, то сможем вернее обнаружить присутствие выживших, чем это сделаешь ты.

Кай кивает, хотя вид у него обеспокоенный.

— Согласен. Считайте, я с вами.

День проходит в сборах; надо решить, что взять, а что оставить. Лагерь останется как запасная база, место, куда можно сбежать и где можно укрыться в случае необходимости.

Вечером первым должен уехать внедорожник Патрика с тремя пассажирами; за ним на мотоциклах последуют четверо остальных. Я жду, что на одном из них поедут Кай с Фрейей, но Генри с такой завистью посматривает на байки, что мой брат в конце концов спрашивает, не хочет ли он прокатиться. Джей-Джей предлагает Фрейе составить ему компанию; она мнется, потом пожимает плечами и соглашается.

Наконец выезжаем все вместе. Впереди Патрик, за ним байки, причем Кай и Генри замыкают кавалькаду. Дистанцию между собой выдерживают приличную, а я присматриваю за группой сверху, перемещаясь то вперед, то назад.

Переполненная восторгом, лечу на крыльях свободы, вырвавшись из лагеря с теми, кто может видеть и слышать меня.

Мы найдем еще больше выживших. Найдем Шэй. А потом найдем Первого.

Я обовьюсь вокруг него, и мы все будем наблюдать, как он умирает.

Другую группу находим почти сразу. Точнее, они находят нас. Их девять человек, все выжившие. Сейчас они сосредоточились в Честере и поддерживают контакт с несколькими одиночками и рассеянными тут и там другими группами. Обмениваемся информацией: им тоже известно о некоем правительственном учреждении в Англии, куда забирают выживших, но найти его пока не удается.

Мы также узнаем, что кое-где группы подверглись разгрому — одни со стороны правительственных сил, другие — со стороны отрядов охотников на выживших. Вполголоса рассказывают о некоей группе, подвергшейся нападению толпы и сожженной заживо. Что с ними стало? Не превратились ли они в таких, как Келли? Я расспрашиваю многих, но никто подобных моей сестре не встречал.

Все, с кем мы общаемся, начали работать над мерами самозащиты и нападения с целью спасения других выживших. Вот только оружие при этом используется не совсем обычное: в качестве оружия выступает разум.

Фрейю мысль о насилии и нападениях беспокоит и пугает. После той ночи в лесу она держится отчужденно. Знаю, чтобы поговорить, ей нужен кто-то, кому она доверяет, как случилось тогда, когда она рассказала мне о своей сестре. Я бы хотел быть ей другом, но чувствую, что сейчас лучше держать дистанцию.

Лучше для меня, но, может быть, не для Фрейи.

Чтобы не отвлекаться, больше думаю о Шэй: вспоминаю ее голос; как она мгновенно привлекала мое внимание, даже если говорила вполголоса; как закусывала губу, когда обдумывала что-то; какими выразительными были ее глаза; как умела она переходить от печали к смеху, увлекая меня за собой.

Я вспоминаю это все, как будто мои воспоминания помогут Шэй выжить, продержаться до тех пор, пока мы найдем ее.

Кай и остальные возвращаются с очередного патрулирования. Сегодня у нас ночует Лесли, гостья из другой группы. Она, кажется, компьютерный гик и занимается тем, что помогает Патрику получить доступ к даркнету, анонимной части интернета, той, где отследить пользователей невозможно. Говорит, что мы сможем устанавливать прямой контакт с другими группами и вести поиск, не боясь, что нас отследят.

Кай входит в комнату и заглядывает Лесли через плечо. За спиной у него Джей-Джей и Фрейя. В последнее время они проводят много времени вместе — не знаю почему. Мне Джей-Джей не нравится, и я думала, что Фрейе тоже.

— Готово? — спрашивает Кай.

— Все установлено, — отвечает Лесли.

— Как идут поиски ловушки? Есть успехи? — Ловушкой называют правительственный центр, где содержатся выжившие.

Она поворачивается и смотрит на него сочувственно. Должно быть, знает о Шэй.

— Пока что нет. Ищем. Странно, что мы нигде их не чувствуем.

Понимать надо так, что, может быть, они все уже мертвы.

— Я могу что-то сделать? С компьютерами от меня пользы мало, но если ты введешь меня в курс дела, то, может быть, обнаружится что-то пропущенное?

Лесли переглядывается с Патриком; они молча переговариваются между собой.

— Мы взломали несколько правительственных веб-сайтов: ВВС, армии, других силовых ведомств, — говорит она с ноткой недовольства, как будто не привыкла и не любит давать объяснения вслух. — Посмотрели, упоминается ли где-то такой центр. Ничего не удалось найти. Некоторые секреты спрятаны глубоко. Но мы не сдаемся.

— Какой-то другой способ есть? — спрашивает Кай.

— Что ты имеешь в виду?

— Недавно я видел в интернете группы охотников на выживших, «Стражи» и прочее в таком же роде. Наверняка они ищут то же учреждение, что и мы, правильно? Может, стоит посмотреть, что известно им?

Лесли качает головой, с ходу отметая предложение.

— Если мы ничего не нашли, то и они не смогут.

Кай пытается спорить, но она не сдается и стоит на своем. Уверена, мы умнее их и лучше нас никто ничего не сделает.

В конце концов Лесли уходит; ей нужно в еще одну группу — разобраться с их техникой.

Кай сидит за столом, опустив голову и скрестив на груди руки. На лице злость, в глазах печаль. Фрейя осторожно подходит к нему и останавливается в нерешительности, потом поворачивается и идет к двери.

Патрик задумчиво смотрит на Кая.

— Знаешь, возможно, ты кое в чем прав. Я, пожалуй, попробую найти что-нибудь.

Джей-Джей идет к выходу следом за Фрейей, и я устремляюсь за ним, но догонять не спешу. Мне интересно послушать.

Чего ты ждешь? — спрашивает Джей-Джей.

Фрейя как будто не слышит.

Кай влюблен в другую.

Или только думает, что влюблен.

А есть какая-то разница?

Да.

Может, и есть, когда эта другая рядом, перед тобой. Тогда можно понять, что настоящее, а что нет. Но состязаться с тем, кто отсутствует, невозможно.

А почему ты думаешь, что я этого хочу?

Джей-Джей уже не спешит за ней, зато мне интересно. Кай любит Шэй, так? Но почему он ее любит? Как это работает? Я в таких вещах не разбираюсь. Она младше его. Ее нужно спасать, или, по крайней мере, он так считает. Фрейя того же возраста и такая же сумасшедшая. Ему с ней хорошо, и спасать ее не требуется.

Но, может быть, Кай считает себя обязанным спасать кого-то, потому что меня он спасти не смог.

Кто-то трясет меня за плечо. Открываю глаза — Фрейя.

— Просыпайся! Вставай!

Голова после сна тяжелая, мысли путаются.

Везде включают свет; все тянутся в компьютерную комнату. Фрейя напряжена, остальные взволнованы, и я наконец просыпаюсь.

— В чем дело? Что случилось?

— Ты оказался прав, — говорит Патрик. — Я просмотрел сайты охотников за выжившими. Та группа, о которой ты упомянул, «Стражи», готовится напасть на базу ВВС в Норт-Йорк-Мурс. Думаю, мы нашли ту самую ловушку. Это точно она.

Его пальцы уже бегают по клавиатуре. Я пробиваюсь сквозь толпу и встаю рядом.

— Как раз вхожу в новую сеть, — объясняет он.

Остальные группы встречают новость с восторгом. Местонахождение центра установлено. Некоторые призывают к осторожности — возможно, это не то, что мы думаем. И даже если то, готовы ли мы предпринять нападение на такое вот учреждение? А если по пути наткнемся на «Стражей»? Сумеем ли справиться с ними?

Наблюдать за всем этим и не иметь возможности принять участие в обсуждении и принятии решения — смертельная мука. Хорошо еще, что за ходом дискуссии можно следить на экране компьютера и не гадать, какими мыслями обмениваются собравшиеся.

Общее согласие наконец достигнуто. «Стражи» намерены напасть на центр. Время атаки остается тайной — говоря о датах, они используют какой-то шифр, — но похоже, выход намечается в ближайшие часы. Сидеть и ждать, строить планы и готовиться некогда. Решено: отправляемся сегодня вечером.

Из всех групп мы — ближняя к базе. Мы прибудем туда первыми, проведем разведку и выясним, что происходит, а потом дождемся остальных, соберем все силы и сделаем то, что дóлжно.

Все расходятся и начинают собираться. Желающих остаться нет, идет даже Зора. Боязно, но желание спасать выживших сильнее, и я знаю, что отчасти причиной тому мы с Шэй. Все это так трогательно.

И вместе с тем какая-то другая часть меня все еще слышит эхо смешанных эмоций Фрейи — она рада за меня и вместе с тем опечалена чем-то.

Как такое возможно?

Может быть, я больше похож на них, чем думаю сам?

Планы составляются, обсуждаются и отвергаются на ходу, пока мы спешим к тому месту, которое нашел Патрик. Сначала по проселочным дорогам на внедорожнике и мотоциклах; потом пешком, оставив машину и байки в кустах. По пути группа не перестает общаться, вырабатывать лучшие способы нейтрализации вооруженных охранников и открывания запертых дверей. Неужели действительно смогут?

Но не это тревожит их больше всего.

Информацию, касающуюся местоположения центра, Патрик нашел на сайте «Стражей», охотников на выживших, которые считают, что лучший способ победить эпидемию — сжечь всех возможных переносчиков болезни. Что, если мы попадем туда не первыми?

Снова и снова я устремляюсь вперед, пытаясь обнаружить выживших или вообще кого-нибудь, но каждый раз безрезультатно. Группа ориентируется по координатам Картографического управления, в которых я не разбираюсь, поэтому мне приходится постоянно метаться взад и вперед, чтобы не отрываться и всегда знать, где группа находится.

Солнце уже встает, небо прочерчивают розовые и серые полосы, и я в очередной раз мчусь вперед.

О чем тут же жалею. Лучше бы подождала, тогда не наткнулась бы на это в одиночку.

Сначала я вижу дым, уже вьющийся в серое небо и смешавшийся с потяжелевшими, душащими рассвет тучами. Само учреждение так удачно вписано в пейзаж, что, хотя некоторые его части расположены на виду, — например, небольшой и простенький дворик с разломанными и сожженными столами и стульями, — без дыма я бы его не обнаружила.

Только дым влечет меня к этому месту — не бьющиеся сердца, не всплески тепла и эмоций, которые указывали бы на присутствие здесь выживших. Я бросаюсь вниз, зову снова и снова с надеждой на то, что где-то здесь есть те, кого огонь сделал такой, как я. Ответа нет.

Нужно вернуться и рассказать об увиденном Патрику и остальным, подготовить их, но заставить себя сделать это я не могу.

У меня не хватает смелости. Я прячусь.

Здесь никто не живет. Больше никто не живет.

Жили, а теперь их нет.

Они притихли как-то вдруг, Фрейя и остальные. Недавнее возбуждение сникло и сошло на нет. Что-то чувствуют? Что-то не в порядке? Почему никто ничего не говорит?

Я присматриваюсь и вижу впереди тянущийся к небу серый дым.

Кружится голова, и тяжелеет грудь. Я не могу вдохнуть… не могу…

Не стой. Быстрее туда.

Срываюсь с места и бегу. Пусть даже они еще там, те, кто сделал это. Пусть опасно, пусть… Мне все равно.

Слышу собственный голос… крик:

— Шэй! Шэй!

Пожар затихает, но дым еще поднимается. Серый покров скрывает землю, колышется и клочьями тянется в небо. Патрик и остальные пытаются мысленно удержать меня, требуют подождать — там, в дыму, еще может таиться опасность, — пытаются успокоить меня, блокировать. Но я легко отталкиваю их, пользуясь недавними уроками Фрейи.

Но пока я отбиваюсь и теряю какое-то время, они успевают догнать меня. Фрейя требует подождать, говорит, что Келли войдет первой и все проверит, выяснит, есть ли там кто, друг или враг. Убеждает, что огонь и дым не повредят ей, как могут повредить мне.

В конце концов они удерживают меня, но не доводами, а руками. Хватают и держат.

Но Келли никого не находит. Ни Шэй, ни кого-то еще.

Живых здесь не осталось. И таких, как она сама, Келли тоже не обнаружила. Почему? Этого никто не понимает. Что такого особенного в Келли? Чем она отличается от других? Неужели она — единственная выжившая, которую огонь не убил, а изменил? Или, может быть, другие тоже изменились, но покинули это место до нашего появления?

Так или иначе, найти Шэй Келли не смогла, ни живую, ни мертвую. Означает ли это, что Шэй не было здесь вообще? Или была, но ушла? А может, обгорела до неузнаваемости?

Мы были так близко. Так близко, что могли бы предотвратить беду, если бы пришли раньше. Мы могли бы успеть..

Стены, защищающие меня изнутри, рушатся. Им нечего больше скрывать. За ними пустота.

Я плачу, и Фрейя поддерживает меня.

Небеса разверзлись — небо оплакивает Шэй?

Я в шоке. Не могу с этим смириться. Не могу принять. Неужели мы опоздали? Кай содрогается от рыданий, хотя и пытается взять себя в руки. Фрейя обнимает его, и он обнимает ее так, что со стороны кажется, будто она — единственное, благодаря чему ему еще удается стоять на ногах.

Дождь все сильнее.

— Нужно устроить лагерь, иначе мы все промокнем, — говорит Патрик и кладет руку на плечо Каю. — Идем.

— Пусти меня. Я должен побывать там, увидеть все собственными глазами.

— Послушай меня. Дождь поможет погасить пожар. Найдем где-нибудь поблизости тихий, безопасный уголок, выспимся, а завтра вернемся и все как следует обыщем. Посмотрим, удастся ли выяснить, что здесь случилось. Хорошо?

— Кай, ты ведь не знаешь наверняка, была ли здесь Шэй, помни об этом, — поддерживает Патрика Фрейя.

Мой брат безвольно кивает и позволяет увести себя от пепелища.

Примерно в паре километров от сгоревшего центра, в окруженной деревьями ложбинке, устанавливают палатки. Все промокли до костей и дрожат от холода. Раздают продукты и перекусывают молча, но не потому что разговаривают мысленно. Под впечатлением от увиденного люди подавлены и просто притихли.

Патрик связывается с другими группами, рассказывает, что мы увидели, и предупреждает, чтобы сюда никто не приходил. Потом организует смены, устанавливает график и советует всем постараться уснуть.

Дождь льет уже несколько часов. Кай наконец ложится и затихает, и я уже начинаю думать, что они все же убедили его уснуть. Остаюсь неподалеку. Брат, конечно, не знает, здесь я или нет, но это не имеет значения. Когда он так расстроен, когда ему так плохо, кто-то должен быть рядом. Фрейя тоже здесь. Джей-Джей пытается убедить ее, что делать так не стоит, но она и слушать его не хочет и, когда Кай засыпает, устраивается рядом. Ее мысли заблокированы, но на лице такая боль, что я отворачиваюсь.

Я не знаю, была ли здесь Шэй. Я не знаю, была ли здесь Шэй. Я не знаю, была ли здесь Шэй…

Мы идем из лагеря к пепелищу, и я повторяю это снова и снова, как молитву.

Келли уже все проверила: ни на месте, ни где-либо поблизости никого нет. Патрик был прав: дождь победил огонь и потушил остававшиеся очаги пожара. По крайней мере, насколько можно судить. Помощь Келли нам еще понадобится, поэтому наблюдать за ближайшими подходами поручено Амайе и Генри. При приближении «Стражей» или правительственных сил они должны поднять тревогу. Остальным предстоит войти на территорию объекта.

— Слушайте все, — предупреждает Патрик. — Дело может быть опасное. Не торопитесь. Прислушивайтесь. Не бегите вперед сломя голову, не убедившись, что там вам ничего не угрожает. — Он обращается ко всем, но смотрит на меня.

— Хорошо, — отвечаю я. — Так и сделаю.

Ничего хорошего во всей ситуации нет, как на нее ни смотри, лететь вперед без оглядки и впрямь не стоит, чтобы не обрушить потолок себе на голову.

Я не знаю, была ли здесь Шэй. Я не знаю, была ли здесь Шэй.

И пока не удостоверюсь, буду цепляться за надежду.

Келли ведет нас к первому телу. Это солдат в форме ВВС на внешней стороне периметра объекта. Может быть, караульный? Судя по всему, его застрелили.

Патрик опускается рядом с ним на колени, осторожно кладет ладонь на его руку и через секунду выпрямляется.

— Парень вышел прогуляться, увидел приближающихся чужаков, повернулся и побежал назад предупредить своих, но не успел, его застрелили.

И тут я вспоминаю, что выжившие вроде бы могут разговаривать с мертвыми. Слышать об этом мне приходилось, но видеть — еще нет.

Смотрю вопросительно на Фрейю, она наверняка знает, какие слухи распространяют о выживших. Она едва заметно качает головой.

— Нет, о том, чтобы разговаривать с мертвыми, не может быть и речи. Но почувствовать последние мысли, увидеть то, что они видели в последний момент, действительно возможно. Хотя это и не просто.

— Значит, если кто-то видел Шэй…

Фрейя кивает.

— Мы знаем, как она выглядит. Келли всем показала.

Открываем покореженную дверь. Проходим. Здесь душно, не хватает воздуха. Разбиваем окна, открываем двери. Патрик приказывает подождать, и я скриплю зубами от нетерпения.

Наконец идем дальше. Главный корпус как будто встроен в скалу. Металлический каркас практически не пострадал, значит, обрушение потолков маловероятно.

Одну за другой проверяем комнаты. Почти в каждой трупы. Некоторые сильно обгорели, некоторые практически не пострадали от огня. Одни в форме военнослужащих ВВС, другие в гражданской одежде — джинсах и футболках. Есть и такие, кто умер в постели.

Каждый раз, когда находим тело, один из выживших проверяет его. Работают они по очереди. И после каждой проверки проверяющий качает головой — никаких новостей о Шэй. Только отдельные детали случившегося. Преследование, огонь, дым… Никто так толком ничего и не понял. Больше всего повезло тем, кто тихо умер во сне, но кое-кому, если судить по реакции проверявших, пришлось помучиться.

Находим спальное крыло. На дверях таблички с именами, некоторые из которых еще можно прочитать. Мы идем по коридору; я просматриваю их на ходу, но ничего похожего на «Шэй» не вижу и уже начинаю верить, что ее, возможно, никогда здесь и не было.

Остается проверить последнюю спальню.

Фрейя трет именную табличку и качает головой.

— Шэй здесь нет. Беатрис, Амаранта и Шарона.

Я словно коченею от холода, не могу ни идти, ни говорить. Потом все же делаю шаг вперед.

— Шарона? Это Шэй. Ее настоящее имя.

Подхожу к Фрейе и сам смотрю на табличку на двери.

Мы пытаемся открыть дверь, но она перекосилась и не поддается. Налегаю, толкаю плечом еще и еще.

В конце концов она открывается.

Огонь в эту комнату не прорвался. Три кровати — две пустые, в одной какая-то фигура.

Я снова коченею, но теперь уже от страха. Не могу пошевелиться, не могу смотреть.

Фрейя берет меня за руку и подводит к кровати. Собравшись с силами, заставляю себя взглянуть на лежащее тело, вижу светлые волосы и шумно, с облегчением, выдыхаю.

— Это не Шэй. Но, может быть, она знает что-нибудь?

Фрейя наклоняется, трогает женщину за плечо. Ждет. Потом вздыхает и качает головой.

— Нет, умерла во сне. Скорее всего, надышалась дыма. Ей снился какой-то парень.

Фрейя выпрямляется — бледная, с темными кругами под глазами. Нелегкое дело, так она чуть раньше сказала.

— Спасибо тебе. Спасибо за все.

Она устало кивает, и мы идем дальше.

Выйдя из спальни, присоединяемся к основной группе, которая направляется в более пострадавшую часть комплекса. В выгоревшем напрочь коридоре находим несколько тел в костюмах биохимической защиты. Похоже, костюмы защитили несчастных и от огня.

— Думаю, такой защитой вполне могли воспользоваться нападавшие, — говорит Джей-Джей. Теперь его очередь проверять.

Чтобы добраться до тела, Джей-Джею приходится частично стащить костюм. Он просовывает руку под одежду, дотрагивается до мертвеца и вздрагивает. Контакт затягивается, и уже Фрейя начинает беспокоиться, но тут Джей-Джей отстраняется от трупа и с ухмылкой поворачивается ко мне.

— Твоя девчонка задала жару.

Я подступаю к нему.

— Что? Ты видел ее? Скажи, ты ее видел?

— Да. Это она убила этих двоих. Ее и какого-то мужчину преследовали трое. Они пытались выйти через дверь в конце коридора, но дверь не открылась, и они оказались в ловушке. Вон там. — Джей-Джей показывает в конец коридора, где висит на петлях открытая дверь. — Она приказала им остановиться, но они не подчинились, и тогда она ударила по аурам. Думаю, у них случилась остановка сердца.

— Получается, она вышла через ту дверь? — Я направляюсь в конец коридора.

— Пожалуй, да, но наверняка не скажу. Этого он уже не видел.

— Осторожнее, Кай, — предупреждает Патрик, и я, вспомнив данное обещание, останавливаюсь и жду, пока он проверит выход.

Поиски продолжаются, но Шэй мы так и не находим. Как не находим и никого, кто видел бы ее перед смертью.

По крайней мере, теперь я точно знаю, что Шэй была здесь и ушла с кем-то через дверь в конце коридора, оставив после себя двух мертвецов. Вот и все, что нам известно.

Что же случилось с тобой, Шэй?

Где ты?

Шэй…

Шэй…

Шэй…

Мое имя произносят снова и снова; оно держит меня, словно растягивающийся галстук, не позволяя уйти, словно лассо, наброшенное на взбрыкивающую лошадь, которая хочет только свободы.

Шэй…

Я пытаюсь освободиться от своего имени, но оно ухватило крепко — или же это я вцепилась в него? Почему я не отпускаю?

Потом я вижу маму. Это всего лишь сон — или нет?

Они могут помочь тебе, если ты позволишь им сделать это.

Но я хочу остаться с тобой.

Не сейчас, милая, говорит она и целует меня. Не сейчас.

Шэй…

Шэй…

Шэй…

Уже несколько голосов произносят мое имя хором, внутри и вокруг меня, удерживая меня в этом мире. Они хотят войти, но вдруг с ними вернется жар, жгучая боль? Мне страшно.

Страшно? Тебе? Быть такого не может! Это Спайк. Алекс, должно быть, спас его, и я рада.

Не только Алекс — я и сам не хочу остаться здесь без тебя, и я не позволю тебе уйти. Но я не справлюсь один. Позволь нам помочь.

Если я не позволю им помочь мне, огонь победит. Стану ли я тогда такой, как Келли — навсегда? И тут мне становится еще страшнее.

Поэтому, одного за другим, я впускаю их в мое сознание. Спайка, Елену, Беатрис. Даже Алекса. Они держат меня изнутри, закрывают меня от боли — каждый из них принимает часть ее на себя, и постепенно — кровеносный сосуд здесь, слой ткани там — я исцеляюсь. Кожа, подкожные ткани и легкие сращиваются и восстанавливаются до тех пор, пока я не начинаю дышать сама.

И тогда я засыпаю.

Темнота, в которой не было снов, сменяется расколотыми образами и светом. Движение и боль снова ускользают во мрак. Постепенно возвращается свет.

Сначала сны. Ночные кошмары, в которых я бегу и бегу, там огонь и ненависть, и я не могу убежать.

Мама тоже снится мне, и иногда она здесь, со мной, поглаживает меня по волосам и поет. Но иногда она на костре, и тогда огонь преследует и искушает и меня тоже — красивые пляшущие язычки пламени, дающие обещание забрать меня к ней.

Потом приходит Келли, темная, холодная, успокаивающая.

Раньше я не могла представить, через что она прошла, когда ее лечили огнем, — теперь начинаю понимать. Стану ли я такой же, как она, если они меня не спасут? Прости, что оставила тебя, Келли.

И я кричу, зову Кая, но он не отвечает. Теперь он не приходит ко мне даже в снах.

Но здесь тепло — какой-то новый друг сворачивается рядом, прижимается ко мне и не уходит.

Да и Спайк, конечно же, здесь. И Беатрис с Еленой. Даже оставаясь без сознания, я ощущаю их присутствие, их заботу.

Теперь у меня есть новая семья, и они знают меня лучше, чем кто-либо другой, знают меня снаружи и изнутри.

Под ресницы пробиваются полоски света — фрагменты комнаты, окна.

Рядом со мной есть кто-то или что-то; я это чувствую. Слегка поворачиваю голову и открываю глаза шире. Пушистая лапа легонько бьет меня по носу, и самый красивый кот, которого я когда-либо видела — серебристо-серая шерсть, цепкие зеленые глаза, — урчит и лениво мурлычет.

Так вот что за теплый друг лежал рядом, пока я спала. Словно в ответ на мою мысль мурлыканье прерывается коротким «мяу».

— Ну, привет, красавица! — Я смотрю дальше, за кота, и там, на стуле, с книгой в руках, сидит Спайк.

Она проснулась, громко объявляет он, и вскоре раздаются шаги, дверь открывается — Беатрис вбегает и бросается ко мне. Потревоженный кот вяло ворчит в знак протеста и уходит от меня на другую стороны кровати.

— Ты это, полегче, — говорит Спайк девочке, но все в порядке, руки слушаются меня, и я слегка приобнимаю ее.

— Где мы? — спрашиваю я. Формировать слова в этом горле и произносить их этим ртом — так необычно. Я сглатываю.

В дверях появляются Алекс с Еленой.

— В моем загородном доме, — говорит Алекс. — В Нортумберленде.

Чуть повозившись, я сажусь. Голова плывет. Я смотрю на руки: они идеальны. Я касаюсь ими головы в том месте, куда ударил огненный шар. Меня колотит, и взгляд мечется по сторонам. Я засовываю колени под одеяло и обхватываю их руками.

— Ты помнишь, Шэй? — мягко спрашивает Елена.

— Толпу и огонь. — Меня передергивает. — Помню, как он охватил меня. А потом все вы разделили со мной боль и исцелили меня, так ведь?

— Ты была не в состоянии сделать это сама, — говорит Алекс. — Я вообще думал, что ты уже не выкарабкаешься. Но Беатрис откуда-то знала, что нам следует делать, и показала, как именно. А Спайк пробился к тебе и убедил позволить нам попытаться.

Я снова с удивлением смотрю на свои руки, сглатываю и дышу, и все теперь такое, каким и должно быть, но новые клетки заменили отмершие, и большая часть меня ощущает себя как не вполне удобный костюм, который сядет лучше, если его немного поносить.

— Я побывала в огне. Я вдыхала огонь в легкие — и вы излечили меня? Не могу поверить.

Или это все еще сон?

Спайк подходит к кровати с другой стороны и берет меня за руку — жест, по ощущениям, кажется мне вполне естественным. Эта рука уже испытывала такое раньше — он сидел здесь, на этом самом месте, держал мою руку в ее новой коже, пока я спала.

— Тебе это не снится. Круто, да? — говорит Спайк.

— Как мы убежали?

Алекс проходит в комнату, берет стул у окна, придвигает его поближе ко мне и садится.

— Я и так уже планировал вытащить всех вас оттуда и привести сюда, но охотники на ведьм обнаружили нас раньше. Этот отряд охотников на выживших — «Стражи», как они себя называют, — они каким-то образом узнали, где вы содержитесь, и напали на центр.

Я обвожу взглядом всех в этой комнате — их так немного!

— Только мы и остались?

— Да. Мы единственные, кто выбрался.

Боль хватает меня за горло. Эми… мы оставили ее умирать в постели, как и всех остальных, тех, кто не отозвался на зов Алекса. Неужели они теперь такие, как Келли, — и не живые, и не мертвые? Если и так, то не похоже, чтобы они последовали сюда за нами. На глаза накатываются слезы; я все еще не могу понять, почему это случилось.

— Но почему они напали на нас? Не понимаю. Запертые там, мы не представляли для них никакой опасности, так зачем было нас искать? Они ведь сильно рисковали, разве нет?

Алекс пожимает плечами.

— Скорее всего они искали вас из-за страха и предубеждений, а не только из-за угрозы эпидемии. Их пугало, что мы не такие, пугало, что мы можем делать и видеть то, чего не могут они. И слухов о том, что мы можем, становилось все больше и больше, что не могло их не тревожить, в том числе и самых абсурдных и невероятных слухов — они искренне верят, что мы демоны и ведьмы. И вообще уже не люди.

— Но как они нас нашли? Тот объект был секретным, даже нам не говорили, где он находится.

— Не знаю, — отвечает он. — Полагаю, кто-то из работавших там мог проболтаться, случайно или намеренно.

— А здесь они нас найдут?

— Нет. Никто не знает о том, что мы здесь, — говорит Алекс. — Они полагают, что мы погибли вместе с другими во время нападения, и мы удостоверились, что за нами никто сюда не последовал. Даже если они узнают, что мы выбрались, и как-то выяснят, куда направились, едва ли они придут сюда — с учетом последних событий дом находится теперь в глубине карантинной зоны.

— Почему? Как это произошло? Что случилось?

Алекс бросает взгляд на Елену; они о чем-то переговариваются между собой, но я хочу знать, и хочу знать сейчас же.

— Скажите мне, что я пропустила, — настойчиво повторяю я.

— Мне сказали, что после всего пережитого тобой я не должен сообщать тебе плохие новости, но если я не объясню сейчас, ты начнешь беспокоиться. Границы зон были прорваны: сначала — в Глазго, а теперь эпидемия разразилась еще и в Лондоне.

Я резко втягиваю в себя воздух и качаю головой — не хочу, не могу принимать его слова, но чувствую, что он говорит правду. Несмотря на опустошения от эпидемии, которые я уже видела в Шотландии, пока от нее был свободен Лондон, надежда на то, что с эпидемией удастся справиться, еще оставалась, и вот теперь эта надежда начала ускользать. Если эпидемией окажется охвачена вся страна, останутся лишь те, кто обладает иммунитетом, и выжившие — такие, как и мы.

И Алекс.

— Вы же ведь тоже выживший, то есть один из нас, так? — говорю я.

— Извини, что не сказал вам об этом, но я не мог рисковать. Если бы об этом прознали, я оказался бы запертым вместе со всеми вами, и тогда надеяться нам было бы не на что.

— То есть об этом там вообще никто не знал?

— Никто. Ни в правительстве, ни в руководстве центра никто не имел об этом ни малейшего представления.

— Но как вам удавалось хранить это в тайне прямо у них под носом?

— Лучший способ спрятать что-то — держать это на самом видном месте.

Он усмехается, и остальные, похоже, согласны с ним, но я все еще не могу понять, как ему это удалось: всех остальных они идентифицировали без труда, разве нет?

— Вот и хорошо, — говорит с улыбкой Елена. — Иначе никого из нас здесь бы сейчас не было.

— К счастью, я был один, когда болел, — говорит Алекс, — поэтому никто и не знал, что я — выживший. В первые дни эпидемии в Эдинбурге царил настоящий хаос, и сканирование тогда еще не проводили. А когда начали, у меня уже был знак иммунитета.

Он поднимает руку, демонстрируя вытатуированную на обратной стороне ладони «I». Я такую уже видела.

— Но почему вы собирались помочь нам выбраться оттуда до нападения? Мы — переносчики. Нас следовало бы держать взаперти.

— Этот дом находится внутри карантинной зоны, и здесь уже никого не осталось: мы и сами тут в безопасности, и для других не представляем угрозы. Но правительство ошибается, полагая, что выживших можно изучать как образцы. Они думают, что мы представляем проблему; что если они смогут понять, как деконтаминировать нас, то эпидемия закончится. Но мы им нужны. Мы не проблема, мы эволюция. С нашими способностями и интеллектуальной мощью, мы представляем собой лучшую надежду человечества на то, что со стоящими перед ним проблемами — в том числе и с эпидемией — удастся справиться. Вместе мы можем это сделать; можем показать им.

Алекс говорит страстно, убедительно; заметно, что он во все это верит. И все равно у меня возникает тревожное ощущение, что он недоговаривает, умалчивает о чем-то, касающемся того, как он стал выжившим. Но что это может быть, я не знаю.

Остальные верят ему, я вижу это в их аурах, верят, что прóклятые могут стать спасителями. Что они могут всё изменить.

Может ли так быть на самом деле? Мне хочется в это верить.

Я скрываю свои мысли. Кто такой Алекс на самом деле? Его глаза встречаются с моими, и мне становится не по себе — чувство такое, что он знает, о чем я думаю, несмотря на все мои ментальные барьеры. Есть в нем что-то, и дело не только в том, какой он высокий, не только в том, как он держится. Он умеет притягивать к себе людей — когда говорит, его хочется слушать. Но он также умеет хранить секреты, и он тот, с кем рассталась моя мать. Она не просто порвала с ним, она сбежала от него, не сообщив, что беременна мною, его дочерью. Она не верила ему, как не верил ему и Кай — а это два человека, чьи мнения для меня значат больше любых других.

И все же Алекс рискнул жизнью и вернулся за Спайком, когда я не захотела уходить без него; ему как-то удалось вытащить оттуда нас обоих, когда меня ранило. Я обвожу комнату взглядом, смотрю еще и на Беатрис с Еленой: он спас всех нас.

А мы не знали о нем самого главного, мы так и не разглядели его, не поняли, что он один из нас. Может, Кай и мама тоже ошибались насчет него?

Я лежу в постели, уставившись в потолок. Я убедила всех, что нуждаюсь в отдыхе, хотя физически, похоже, я сейчас более или менее в норме. Мне просто нужно было… даже не знаю… все обдумать и побыть в одиночестве.

Ну, если, конечно, не считать Чемберлена, который все еще урчит, закрыв глаза и растянувшись наполовину на мне, наполовину — на кровати. Он был котом домработницы Алекса, как мне сказали, и решил, что я его новая хозяйка, когда мы явились сюда несколькими днями ранее. Судя по всему, его тип хозяина — тот, кто валяется целый день в постели. Я запускаю руку в его мягкую шерсть, а мысли скачут и скачут.

Так много всего случилось — и до, и после того, как меня ранило, — так много всего я пропустила, скрываясь в стране грез, пока болела и выздоравливала.

Преследователи, огонь… моя транспортировка, когда я была не в состоянии сама решить, стоит ли перебираться сюда. И самое главное: можно ли доверять Алексу?

Но как ни прокручиваю я все это в голове, прямо сейчас ответа на этот вопрос дать не могу. Я не могу не принимать в расчет действия Алекса, основываясь на мнении мамы и Кая, которые знали его до меня. Теперь он выживший, как и мы; он изменился, как и все мы, но как именно изменился, я все еще не могу понять. И он спас нас. Если бы не он, мы все бы были мертвы. Я не стану верить ему слепо и не доверять ему тоже не стану. Мое мнение о нем будет основываться на его словах и поступках, на том, как они отражаются на его ауре и какого я о них мнения. Это лучшее, что я могу сделать. Но я не скажу ему или кому-либо еще, что он мой отец, по крайней мере, пока не скажу. Мама не хотела, чтобы он это знал; этого для меня вполне достаточно. Пока что я буду уважать ее желание.

— Нет, серьезно, ты не мог бы сделать что-нибудь с моими волосами?

Я смотрю в зеркало и пытаюсь подровнять то, что осталось, с помощью ножниц.

— Неблагодарная, — говорит Спайк. — И — нет, не мог бы. Твои волосы отмерли, к жизни их не вернуть. Ты, конечно, можешь попробовать их отрастить, но, думаю, образ подгоревшей пикси тебе очень даже к лицу.

Я делаю выпад в сторону Спайка, но он без труда отстраняется. Возможно, я еще не совсем я.

— В следующий раз достану, — говорю я, грозя ему пальцем.

— Попробуй.

— Ты действительно веришь, что мы можем придумать, как остановить эпидемию и все такое прочее?

— Надеюсь, что сможем. Алекс пытается установить связь с каким-то удаленным компьютером, где у него хранилась вся информация, которая есть у правительства о масштабах эпидемии, и все то, что они узнали от нас на секретном объекте, с которого мы сбежали. Елена уже начала просматривать имеющиеся в нашем распоряжении статистические данные и прочую информацию о распространении заболевания, а также материалы, которые сама смогла найти в интернете.

— У меня никак в голове не укладывается, что Алекс все это время был выжившим. И дело не только в том, что об этом не знали мы, но и в том, что об этом не знало и правительство!

— Да, чудно как-то, а?

— Ужин готов! — кричит Елена, и мы направляемся к лестнице, Чемберлену почти удается схватить меня, обмотавшись вокруг ноги. Теперь, когда я по-настоящему пришла в себя, мне даже немного стыдно. Они все были в моей голове, пока пытались меня исцелить. Я чувствую себя так, словно танцевала голой и распевала песни по телевизору, а весь мир смотрел на меня и потешался.

Вот такое шоу я бы не хотел пропустить, мысленно говорит Спайк и на этот раз не успевает отскочить достаточно быстро. Я бью его по руке.

Интересно, что еще я не спрятала сегодня или, если на то пошло, тогда, когда вы копались у меня в мозгу.

— Ай! — говорит он, потирая руку и мысленно добавляет: Не волнуйся, я находился там постоянно. Все были так заняты спасением твоей жизни, что не удосужились даже покопаться в твоих воспоминаниях.

Извини, покаянно говорю я.

Да ладно, я бы на твоем месте тоже переживал. Особенно, если бы сделал то, что сделала ты в седьмом году.

Спайк скатывается по лестнице, еще не успев закончить, а я начинаю паниковать: что такого случилось в седьмом году? Он смеется, а вслед за ним и я.

Вот же кретин. С ним я улыбаюсь, он смешит меня даже тогда, когда кажется, что я уже никогда не смогу рассмеяться.

Спайк напоминает, что смеяться это то же, что и дышать.

Он ждет внизу, глядя, как я спускаюсь, и протягивает мне руку.

— Ударь или пожми — выбор за тобой!

Люди, которых я знаю так хорошо и в то же время совсем не знаю… Сидим за столом, попиваем вино и едим пасту, которую Елена приготовила вместе с Беатрис.

— Салат делала я, — робко говорит Беатрис. — Вкусный?

— Очень вкусный, — заверяю ее я, радуясь в душе тому, что она говорит больше, чем прежде.

Алекс восседает во главе стола; Елена суетится. Награждает его теплыми взглядами и тянется за всем, чего он пожелает, порой даже опережая его желания. Теперь я вижу то, чего не замечала раньше, хотя и не понимаю, как могла упустить это, когда все было в ее ауре: она влюбилась в Алекса.

Похоже, они примерно одного возраста — лет шестидесяти или около того. Нравится ли она ему? Он часто произносит ее имя, растягивая гласные: Елена. Впечатление такое, что звучание ему по вкусу. Говорит, что его первую любовь звали Лена, и имя Елены напоминает о ней.

По какой-то причине, когда я представляю их вместе, как пару, у меня что-то не сходится. Может быть, потому что при этом я невольно думаю о фотографии, на которой он танцует с мамой. Думаю о том, как он держит ее, как смотрит в мамины глаза. Где-то неподалеку, рядом. Тревога грозит снова охватить меня, но тут, словно понимая это, Спайк отпускает неловкую шуточку про гриб. Такой Спайк парень — с ним весело.

И вот так мы втроем — клоун Спайк, серьезная Беатрис и я — даже не хочу думать, какую роль исполняю сама — составляем вторую половинку этой неблагополучной семейки.

Заканчиваем трапезничать, и мой единственный стакан вина растекается с кровотоком, согревая меня изнутри и подталкивая высказать вслух кое-что из того, о чем только думалось.

— Мы тут не под наблюдением, следить за языком, как бы не сболтнуть лишнего — а на базе ВВС такое случалось, — не надо, и, честное слово, мне действительно хочется узнать обо всех побольше.

— Это как? — спрашивает Беатрис. — Типа кто был моим лучшим другом, какие предметы мне нравились в школе, какой у меня любимый цвет?

— Да, все это. — Я улыбаюсь ей. — Но также и то, что мы, выжившие, можем делать? Я знаю, что мы можем, например, разговаривать телепатически, хотя и не думаю, что все, кто находился на объекте — а нас было там двадцать три человека, — умели делать это хорошо.

— Ты про разговоры в голове? — спрашивает Беатрис, и я киваю.

— Некоторые несли такой вздор. Мне приходилось чуть ли не кричать, чтобы меня услышали, когда мы показывали всем, как делать так, чтобы наркотики быстрее выводились.

— Полагаю, мы умеем еще много такого, чего раньше не делали, — говорит Алекс. — И если поделимся тем, что каждый обнаружил у себя, то получим что-нибудь друг от друга. А это поможет всем нам.

— Что я действительно хочу знать, так это как мы вообще все делаем, — вздыхаю я. — Они же проводили сканирование мозга и всякие тесты на том объекте, так? Удалось ли что-нибудь выяснить?

— Я могу показать вам данные, — отвечает Алекс. — Иногда получались весьма странные, не поддающиеся объяснению паттерны, но ничего особенного они там не выяснили. Я вообще не уверен, что, используя прежние методы, они вообще могли что-то открыть. Им бы следовало вовлечь в процесс вас, но они не захотели.

— Так что же мы все можем? — спрашивает Спайк.

— Есть внутренняя сторона, — отвечаю я. — Вроде самолечения и ускорения метаболизма наркотиков с целью минимизации их воздействия. И есть внешняя сторона: мысленный контакт, возможность выбора — что проецировать в чужое сознание, а что оставлять при себе.

Когда помнишь, говорит Спайк мне одной. Я проецирую образ кремового торта, растекшегося по его лицу. Он усмехается.

— И внушение мысли другим, не из числа выживших, — говорит Алекс.

— Нам нужно какое-то короткое слово для обозначения невыживших, — говорит Елена.

— Типа чего? — спрашиваю я.

— Давайте назовем их маглами[6], — предлагает Беатрис, и Спайк смеется.

— Почему бы и нет? — говорит Алекс. — В общем, внушение чего-то маглам, закладывание в их головы определенных мыслей, чтобы они делали то, чего от них хотим мы.

— Хорошо бы еще уметь определять, лжет магл или же говорит правду, и что он чувствует, — добавляю я.

— Я чуть-чуть это умею, но не уверена, что всегда получается, — признается Елена.

— Нужно смотреть на цвета, — замечает Беатрис.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Елена.

— Цвета вокруг людей.

— Она имеет в виду их ауры: в них есть что-то от цвета, что-то от звука, — говорю я. — Все люди разные, а это что-то вроде их собственного, уникального голоса. Это их Vox.

— Точно! — говорит Алекс, но Спайк и Елена все еще смотрят на меня; они не понимают, о чем я говорю. Зато Беатрис понимает, и Алекс тоже. Более того, когда я сказала, что у каждого есть свой собственный голос, зрачки у него расширились.

Я объясняю, как видеть ауру. Спайк схватывает на лету; Елена понимает только тогда, когда я устраиваю ей мысленную демонстрацию.

— Ауру можно использовать и для исцеления. Елена, у тебя ведь болит голова?

— Да, слишком долго сидела за компьютером в неподходящих очках. Откуда ты знаешь?

— Это в твоей ауре; вот тут есть какая-то тень. — Я провожу рукой за ее головой и шеей. — Если позволишь, я смогу помочь.

— Давай, — заметно нервничая, говорит она.

— Эй, расслабься; это не идет ни в какое сравнение с тем, что вы все сделали со мной после пожара. — Я держу руки позади нее, посылая пульсовые волны легкой энергии в ее ауру, в тень, пока она не уходит.

Елена улыбается.

— Блестяще. Мы могли бы тебя нанять.

— У меня вопрос, — говорит Спайк. — А ты могла бы сделать это, если бы она сказала «нет», воспротивилась?

— Не знаю.

— Ударь меня еще раз по руке, — говорит Спайк. Я закатываю глаза и подчиняюсь.

— Зачем же так сильно! А теперь попытайся сделать так, чтобы мне стало легче, но без моего сотрудничества.

На его руке действительно уже синяк, там — тоже тень. Извини, не хотела сделать тебе больно; просто не рассчитала собственную силу.

Разумеется.

Я пытаюсь различными способами повлиять на ауру Спайка; сначала — нежно, как я делала это с Еленой. Затем — прикладывая все больше и больше усилий, но в конечном счете сдаюсь, так как опасаюсь, что, надавив слишком сильно, могу причинить боль, если сломлю сопротивление.

Качаю головой.

— Нет, не получается. Позволишь теперь мне попробовать без блокировки с твоей стороны?

— Валяй.

На сей раз сопротивления нет: легкая подстройка успокаивает его ауру, боль в руке уходит.

— Прекрасная работа, — хвалит Спайк.

— Конечно, это не все, что вы можете делать с аурами, — замечает Алекс. — Вы можете использовать их против других.

Он смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Елена.

— Для самозащиты, — негромко отвечаю я.

— Или нападения, — добавляет Алекс.

— Как? — интересуется Спайк, но я не хочу рассказывать, что сделала.

— Может быть, им нужно узнать, — говорит Алекс, когда я не отвечаю. — Чтобы спасти себя или друг друга.

Я понимаю, что он прав, но все же…

— Покажи им, — настаивает Алекс.

Я соединяю их с моей памятью: пятеро мужчин бегут на нас с огнеметами, Алекс у меня за спиной отчаянно рвет провода, пытаясь открыть дверь. Я врываюсь в ауры первых двух-трех, с силой бью в цвета вокруг сердец, и они тут же падают на землю. Сердца останавливаются. Нападавшие мертвы. Я смотрю вниз, на пол — не хочу встречаться с их взглядами, видеть их ауры, боюсь почувствовать их отношение к увиденному.

— Ты сделала то, что должна была сделать, — говорит Спайк.

— Да, — соглашается с ним Беатрис.

Я поднимаю на нее глаза. Она шокирована, они все шокированы, но никто не произносит слово «убийца», звучавшее у меня в голове всю ту ночь.

— Покажи еще раз, — просит Елена, и в ее голосе слышится сталь. — Если кто-нибудь придет сюда с огнеметом, я хочу быть уверена, что сделаю все правильно.

И какое-то время я учу их убивать.

Вскоре после этого удаляюсь, как обычно, к книгам. Библиотека Алекса — это пещера Аладдина. Она огромная, со стеллажами вдоль каждой стены. Потолки такие высокие, что для верхних полок тут есть лестница, и я просматриваю все — читаю названия, трогаю переплеты, вдыхаю запах страниц, — старые и новые, по всем предметам, какие только могу вообразить.

Что я хочу почитать?

Все, что мы способны делать — по крайней мере, в моем представлении, — похоже, связано с волнами: волнами энергии, цвета и звука, волнами того, из чего складываются ауры или голоса, как назвал это Первый, возглавлявший на Шетлендах подземный исследовательский институт. Это слово, Vox, которое я, к собственному удивлению, использовала сегодня сама не знаю почему, обычно приходит в голову, когда я думаю об ауре.

Человеческие ауры — самые яркие, особенно ауры выживших, но ими обладают все живые существа и даже неодушевленные предметы, вроде звезд.

Исключение только Келли: из тех, с кем я когда-либо пересекалась, она единственная, у кого вообще нет никакой ауры.

Ученые и врачи, похоже, стараются понять, возможно ли, что заболевание может быть вызвано физическим агентом, а не агентом биологическим, вроде бактерии или вируса. Может быть, явление связано не столько с биологией, сколько с физикой?

Внутри меня скребется чувство, что, хотя нужные ответы и могут иметь самые серьезные последствия, в действительности они незначительны и бесконечно малы. Мы были заражены частицами антиматерии гораздо меньшими, нежели атомы. И когда я проникала внутрь себя, чтобы вылечиться, то сосредотачивалась сначала на молекулах, затем на атомах, а потом на частицах. Самые маленькие, самые крошечные из них, ставшие волнами, я могу использовать для самоврачевания. Не так ли все происходит, когда я воздействую на чужую ауру с целью устранить дефект, причинить ущерб или поговорить с кем-то напрямую мысленно?

Я набираю целую охапку книжек по физике, опускаюсь в кресло и открываю первую. Мне нужна квантовая физика, и этот текст начинается с теории «большого взрыва», произошедшего в незапамятные времена, высвободившего равные количества материи и антиматерии и создавшего расширяющуюся вселенную. Мне бы следовало взять другую книгу, но я уже не могу оторваться от чтения. Всю эту ерунду мы — пусть, конечно, и поверхностно — изучали в школе на уроках физики, но читать это сейчас на более высоком уровне и понимать так, как я не могла понимать раньше, занятие захватывающее. Что-то вроде научной фантастики: антиматерия плюс материя дают в сумме большой взрыв, и обе перестают существовать. Тогда как же мы ходим и говорим, если внутри каждого из нас антиматерия, словно тикающая бомба?

А на вселенском уровне как что-то вообще существует? Порожденные большим взрывом материя и антиматерия должны были взорвать одна другую так, что ничего бы не осталось, и почему этого не произошло, никто толком не знает. По какой-то причине материя победила. Чему мы — и наша основанная на материи вселенная — и являемся подтверждением.

Вселенная продолжает расширяться, хотя и не должна бы. Вся материя во вселенной не создает достаточной силы тяжести, чтобы эта самая вселенная вела себя так, как ведет. Не зная ответа, физики придумали объяснение: должно быть, материи существенно больше, но, кроме обычной, есть такая материя, которую невозможно ни увидеть, ни почувствовать, ни измерить, но которая должна где-то быть, если физические законы поняты правильно. А поскольку ученые обладают чувством юмора, они называют эту изобретенную ими невидимую материю темной материей.

Но что, если физические законы поняты неверно?

У этих физиков, должно быть, чертовски большое самомнение.

В библиотеку забредают Спайк и Беатрис, но я едва их замечаю. Спайк вскоре уже на другой стороне комнаты с собственной стопкой книг, Беатрис же устраивается рядом со мной.

Она зевает, и я смотрю на нее, на секунду отрываясь от книги.

Улыбаюсь, когда вижу, что она взяла «Гарри Поттера». Неужели нашла это здесь, в библиотеке Алекса?

— Уже поздно. Может, тебе пора немного поспать? — говорю я.

— Наверное.

Она захлопывает книгу, но не отводит от меня немигающего взгляда. Тихая, спокойная, сосредоточенная — когда она такая, то уже совсем не похожа на ребенка.

— Оливия, — говорит она наконец.

— Что?

— Моя лучшая подруга — ее звали Оливия. Она умерла, как и все остальные. В школе мне больше всего нравилось чтение. И пурпурный.

Лучшая подруга — любимый предмет — любимый цвет: то, о чем Беатрис упоминала раньше, когда я сказала, что хотела бы больше знать о каждом.

— А мою — Иона. Естественные науки. И зеленовато-голубой, как тропическое море.

— А эта твоя Иона, с ней все хорошо?

— Не знаю, — говорю я с некоторой озабоченностью. — Вроде бы да, по крайней мере, так было в последний раз, когда я с ней связывалась, но с тех пор, если честно, прошла вечность. Поверить не могу, что я о ней так долго не вспоминала.

— Надо узнать.

— Да, так и сделаю. Спасибо, что напомнила, Беатрис.

— Спокойной ночи.

Она идет к выходу, и дверь за ней закрывается.

Смотрю через комнату на Спайка, и наши взгляды встречаются.

— Я волнуюсь за нее.

— А я волнуюсь за всех нас.

Откладываю книгу, откидываюсь на спинку кресла и тяжело вздыхаю.

— У нее не совсем нормальное детство.

Он переходит на эту сторону комнаты, садится рядом со мной — там, где только что сидела Беатрис.

— Она и сама не совсем нормальная — как и все мы. Да и наш мир уже не такой нормальный, каким был в нашем детстве.

— Кстати, меня кое-что немного тревожит, — говорю я.

— Только лишь кое-что? И что же?

— Вся эта возня в головах, которой мы занимались недавно вместе. Прямо-таки чародеи и ведьмы. — Спайк ухмыляется. — Ты же знаешь, что вылечить тебя я могла бы только с твоего согласия?

— Да. Именно так и мы тебя исцелили: тебе пришлось впустить каждого из нас, чтобы мы помогли тебе.

— Я уверена, что точно так же смогла бы причинить боль другому выжившему — с его позволения.

— И?

— Ну… Я чувствовала, что могу прочесть каждого здесь — что человек чувствует и так далее, насколько он правдив. Но, может быть, это не так. Может быть, это лишь то, что нам позволено увидеть.

Спайк смотрит на меня пристально, его лицо в кои-то веки серьезное; один удар сердца, второй…

— У всех есть маска, Шэй, — говорит он наконец. — Иначе это выглядело бы так, словно мы все ходим голые друг перед другом, а кому такое понравится?

Он встает, направляется к двери и, уже подойдя к ней, оборачивается.

— Но вот тебе вся правда: Луис. Ныне покойный. В школе я все предметы ненавидел в равной мере. Синий.

Дверь закрывается за ним, а я все еще смотрю на пустое место, где он только стоял.

Если Спайк носит маску, то что же скрывается за ней?

Елена отправляется наконец спать, и я получаю компьютер в свое полное распоряжение.

Захожу на «Встряску».

Черновик только один, да и тот более чем недельной давности: «Встряска» скомпрометирована. Ничего другого нет.

Господи, да что же это значит? Что там с Ионой? В порядке ли она? Просто в голове не укладывается. Я была так занята собой, что вспомнила о ней только тогда, когда Беатрис упомянула о лучших друзьях.

Ладно, если ей удалось разместить этот пост, то все должно быть хорошо. Проблема только в том, что сайт не может больше считаться безопасным и пользоваться им рискованно.

Если скомпрометирован был только ее логин, то Иона могла его сменить. Но только войти я бы не смогла; у нее бы не было возможности предупредить меня о том, что «Встряска» стала для кого-то целью. Не смог бы, если на то пошло, и Кай, которому все данные для связи я оставила в записке.

Перехожу на публичную страницу «Встряски». Последнее сообщение — душераздирающая история о содержащихся в закрытом лагере возле Глазго детях-беспризорниках с иммунитетом — было размещено несколько недель назад. И с тех пор ни слова больше.

Одно об Ионе я знаю точно: если она может вести где-то блог, то будет его вести в любых обстоятельствах. Все, что мне нужно, это найти ее.

Думай, думай, думай. Прятать новый блог так, чтобы я его не нашла, Иона бы не стала. Так? Связать ее с ним, должно быть, нелегко, чтобы тот, кто скомпрометировал предыдущий, не смог просто найти новый. Так? И вместе с тем знающий человек должен отыскать нужное без особого труда. Так?

Я ищу, используя различные варианты — фамилии, любимые книги, кличку ее кота, — но ничего не получается. Вспоминаю, что в одном из последних разговоров Иона упомянула о смерти Локи и сказала, что любила его. Думаю, никому больше она в этом не призналась, потому что я услышала о нем впервые.

Могла ли она использовать его имя для нового блога?

Ищу и вскоре натыкаюсь на журналистский блог с адресом JusticeForLochy.co.uk. Там же помещен пост о том, что причина эпидемии — антиматерия. Должно быть, ее.

Кликаю «о себе», чтобы проверить, так ли все, как я думаю. Вся информация какая-то надуманная, ненастоящая и определенно никак не связана с Ионой, но ближе к концу, в пункте «Любимая песня», спрятана такая деталь: «Моя Шарона».

Как там называл меня Локи, когда я переписывалась с Ионой? Кудрявой? Да, точно.

Кликаю «контакт».

Привет. Это Кудрявая. Ты в порядке?

Жду. Уже поздно, и она, может быть, спит. Кликаю «обновить». Снова и снова. Ладно, попробую завтра, думаю я, уже потеряв надежду, и тут вдруг новая запись. Какая-то чушь о возвращении к началу, к основам, к первоначальному паролю.

Едва успеваю прочитать, как запись исчезает.

Думай, Шэй. Какой пароль к своему блогу давала мне Иона в самом начале?

ВiеberIsHot99. Что ж, у каждого есть право на свое мнение, но, думаю, она это уже переросла.

Ввожу пароль — срабатывает.

Шэй: Иона?

Иона: Шэй? Как же я рада тебя слышать!

Шэй: А я тебя!

Иона: Ты где?

Что делать? Ее последний сайт скомпрометирован; стоит ли откровенничать на этом?

Нет.

Шэй: Извини, лучше не говорить. Но я в порядке. Что случилось со «Встряской»?

Иона: Не знаю. Я договорилась с Каем, что он переночует в Пейсли, возле Глазго, у одного друга, но не успел Кай появиться, как за домом установили наблюдение. Этот мой друг понял, что происходит, и связался со мной. Я разместила предупреждение на «Встряске» и перестала ей пользоваться. Должно быть, так они и вычислили, где должен находиться Кай. Других возможностей у них не было.

Шэй: Что с Каем?

Иона: По словам моего друга, Кай не появился, а значит, получил сообщение. С тех пор я о нем больше не слышала, извини. Хотя был один странный звонок. Какая-то женщина спросила меня, а когда я ответила, повесила трубку. Я подумала, что это, должно быть, Кай проверял, в порядке ли я, но, конечно, на все сто не уверена.

По крайней мере, я знаю, что он выбрался с Шетлендов и его не задержали в Глазго — в тот раз.

Иона: Можешь сказать, что у тебя? Что происходит?

Снова пауза. А почему бы и не ответить? Большого секрета тут нет. Эти придурки наверняка расписывают свои подвиги по всему интернету.

Шэй: Я была на считавшейся безопасной базе ВВС вместе с группой других выживших. На базу напала какая-то группа, называющая себя «Стражами». Спастись удалось немногим.

Иона: Боже мой. Какой ужас. Просто кошмар. Но теперь тебе ничего не грозит?

Алекс заверяет нас, что опасаться нечего, но какой-то голосок у меня в голове твердит, что нет, опасность по-прежнему существует — то ли со стороны «Стражей», то ли от кого-то неизвестного. Тяну с ответом. Вроде бы проблем пока нет, так зачем зря беспокоить Иону?

Шэй: Надеюсь, ничего. Пока об этом лучше не распространяться. Мы тут стараемся во всем разобраться. Типа, что с нами случилось и почему мы стали другими.

Иона: А в чем ты другая? В интернете об этом много разного пишут. Большей части этой чепухи верить нельзя.

Шэй: Я все такая же, какой и была. Независимо ни от чего.

Иона: Конечно, конечно, но…

Шэй: Послушай, мне пора уходить.

Мы прощаемся, я выхожу и спрашиваю себя, почему так и не сказала ей толком ни о чем.

Почему не смогла.

Беспокойство не дает уснуть, и я смотрю и смотрю в окно спальни. Ночь темная, ветреная, накрапывает дождь. Огней в округе не видно, свет только в нашем доме, значит, электричества нет, а здесь генератор? И сколько времени мы сможем так вот, на своих запасах, продержаться, никем не замеченные? Разве пролетающие над карантинной зоной не задаются вопросами, когда видят огоньки? На какой срок хватит запасенных продуктов? Было в атаке на правительственный центр что-то такое, что до сих пор не дает мне покоя, и я стараюсь сосредоточиться и найти ответ.

Алекс предположил, что кто-то проболтался то ли умышленно, то ли нечаянно, и эта утечка информации стала причиной нападения «Стражей». Неужели все действительно так просто?

Мысли разлетаются, как сухие листья, не хотят возвращаться туда, но я заставляю себя сосредоточиться на той ночи…

На том, как Алекс разбудил меня, как взял потом Беатрис. На нашем паническом бегстве, прерванном, когда я вспомнила о Спайке. Елена взяла Беатрис, а мы с Алексом отправились за Спайком.

Потом западня у двери. Их было пятеро, тех, которые хотели убить нас. Алекс возился с замком, пытался открыть дверь. Я отбивалась, и двое нападавших умерли. Ужас того момента сжимает меня с такой силой, что я не могу даже увидеть их.

Они чувствовали себя в безопасности в костюмах биозащиты. Они ошибались и…

Стоп, минутку…

Костюмы. Костюмы биологической защиты. Тяжелые, надежные, похожие на те, которыми пользуются военные. И оружие тоже — явно не то, не случайное, каким, скорее всего, были бы вооружены обыватели.

Что это значит?

Может, они еще раньше напали на армейский склад и взяли оружие и снаряжение оттуда, но поверить в столь высокую степень организованности и дисциплины гражданских лиц, их способности провернуть такую операцию мне трудно. Может быть, все было куплено на черном рынке? Учитывая поднятую эпидемией волну истерии, в стране наверняка нашлись предприимчивые личности, торгующие такого рода вещами.

Или же… всем необходимым их кто-то обеспечил. Кто-то из военных. Кто-то, кто хотел уничтожить нас, кто предоставил «Стражам» оружие и снаряжение, показал точное местонахождение центра.

Но зачем им делать это? Мы находились в закрытом правительственном учреждении, под их контролем, и они надеялись решить с нашей помощью проблему эпидемии.

Так зачем же им действовать вопреки собственным интересам?

Явный кандидат один: лейтенант Киркланд-Смит и его Полк особого назначения, ПОН. Он охотился за мной еще в Киллине; там солдаты стреляли в меня при первой возможности — теперь я в этом не сомневаюсь. Похоже, они действовали независимо от начальства, сами по себе, без координации с другими частями. Может быть, такое положение сохранилось до сих пор, и тот полк продолжает начатое тогда — охоту на нас.

Чего я по-прежнему не понимаю, так это зачем им понадобилось уничтожать нас. Какая-то же причина должна быть, и, судя по тому, где нас держали, эта причина никак не обусловлена желанием истребить носителей болезни. Должно быть что-то еще. Может быть, что-то имеющее отношение к ПОНу?

Что они пытаются скрыть?

Алекс считает, что здесь мы в безопасности, что никто не знает, что мы живы, не говоря уже о том, где мы. И в любом случае, даже если кто-то и знает, где мы, внутрь карантинной зоны они не войдут.

Вот только я в этом не уверена.

Если они придут снова, мы должны быть готовы. Мне нужно пойти дальше того, чем я владею сейчас, и лучше понимать, как пользоваться тем, что есть в моем распоряжении.

Вздрагивая от прохлады, сдвигаю плотнее шторы, как будто этого достаточно, чтобы отгородиться от мира. Иду через комнату к кровати и краем глаза ловлю в зеркале свой профиль. Останавливаюсь, поворачиваюсь и смотрю на волосы — да, подпаленные, коротенькие. Ужас. Никогда особенно ими не гордилась, а вот теперь, когда они почти все сгорели, расстроилась.

Ну вот, озабочена внешним — как выгляжу, тепло ли мне и сыто, — а вопросы по-настоящему серьезные, не дающие покоя остаются без ответа, найти который можно лишь в себе.

Я сажусь на край кровати и направляю сознание вовнутрь. Начинаю с крови. Мчащийся по сосудам бурливый поток помогает сосредоточиться. Кровяные клетки, молекулы, атомы.

Частицы.

Я верчусь вместе с ними в чудесной беспорядочной круговерти, но их так много, что в видимой беспорядочности понемногу проступает предсказуемость. Общая предопределенность. Взятое в целом, все действует согласованно, но что, если на беспорядочные движения можно как-то повлиять? Тогда появляется возможность манипулирования. Я тянусь к коже головы, к волосяным фолликулам, подбадриваю их, как будто говорю с растениями, и даже пою им: растите, растите, растите… Ощущаю их как изнутри, так и снаружи — волосы удлиняются, крепнут, начинают завиваться и…

Подождите-ка. Вместо того чтобы просто отращивать волосы, нельзя ли изменить их? Например, сделать прямыми?

Я снова сосредотачиваюсь на волосяных фолликулах, на клетках, на генетическом коде каждой клетки — закрученных нитях ДНК.

Как найти нужный мне ген?

Возвращаюсь к волосам, к протеину, который определяет их форму. Протеин в организме производится посредством транскрипции ДНК в РНК и затем трансляции РНК в протеин. Я иду обратным путем, от протеина к РНК и от РНК к ДНК и узнаю таким образом точную длину ДНК. Внося одно за другим небольшие изменения в базовую последовательность, выясняю, как они влияют на протеин волос, и в результате нахожу то, что нужно. Дальше работаю с каждой клеткой: регулировка — изменение — рост. Чувствую, что устаю, — оказалось, операция отнимает больше времени и сил, чем предполагалось.

Наконец решаю, что этого достаточно; открываю глаза и ощупываю голову. Длинные прямые волосы. ВАУ, снова ВАУ и еще раз ВАУ.

Я встаю с кровати и смотрю в зеркало. Волосы у меня темные, на несколько дюймов ниже плеч, с изящно вьющимися кончиками — такими они были бы, если бы я не убрала вьющиеся пряди.

Итак, я могу не только ускорять рост волос, но и изменять их с кудрявых на прямые. Интересно, а смогу ли я при желании поменять цвет?

И не только волос, но и, например, глаз? Или изменить рост? Или еще что-то такое…

Сплю допоздна, едва ли не до полудня. Несколько раз просыпаюсь, но усталость разлилась по телу свинцом, и сил не хватает даже на то, чтобы пошевелиться.

Так продолжается до тех пор, пока проведать меня не приходит Беатрис.

Ты как, в порядке? — спрашивает она.

Да. Только очень устала.

Елена говорит, что ты пропустила завтрак. А Спайк, между прочим, грозит накормить всех оладьями.

Мммм… Вкуснятина! Обязательно спущусь.

Спустившись наконец в кухню, я обнаруживаю, что там вовсю готовят второй завтрак — оладьи. Спайк оборачивается, делает большие глаза и присвистывает.

— Я говорил, что надо попробовать ускорить рост волос, но мне и в голову не приходило, что у тебя получится.

— А раньше они у тебя не кудрявыми были? — спрашивает Беатрис.

— Может быть, когда отрастают, растут по-другому? — говорю я, не зная, признаться ли в том, что я сделала, сама не зная почему.

Мы уже завтракаем, когда пришедшая за чашечкой чая Елена сообщает, что Алекс хотел бы встретиться со всеми. Ее внимание тоже привлекают мои волосы.

— Как тебе удалось? А с моими такое сделать можешь? Перекрасить седые в рыжие?

— А ты была рыжей?

— Увы, да. Или нет, подожди минутку. Можешь превратить меня в блондинку?

Я качаю головой.

— Мне приходилось слышать о людях, которые теряли волосы после химиотерапии, а потом они отрастали уже другими. Может быть, и здесь произошло что-то вроде этого. У меня они вроде как сгорели, а потом я как бы помогла им, чтобы росли быстрее. Примерно так же мы поступали с наркотиками, когда избавлялись от них, ускоряя метаболизм. — На самом деле я сделала не только это и теперь сама себе не верю: я лгу. Зачем?

Елена, похоже, принимает мое объяснение, вопросов не задает и вскоре уходит с чашкой чая.

Теперь я знаю, что могу скрывать все, что хочу, что у меня есть моя собственная маска.

— Если ты сделала это намеренно, изменила вьющиеся от природы волосы на прямые, разве это не генетическая манипуляция? — спрашивает Спайк, которого мое объяснение не удовлетворило. — Или тут что-то более глубокое, на физическом уровне.

— Я действительно не знаю.

— Если задействована генетика, то… Это же здорово! А что еще мы могли бы сотворить? Можешь сделать так, чтобы я выглядел, как олимпийский чемпион? — Спайк разводит и сгибает руки в локте. — Хотя у меня и сейчас бицепсы на зависть многим.

— Конечно. Что ж, поживем — увидим, станут ли они снова волнистыми или и дальше будут расти прямыми. Но придется подождать, это не сразу делается.

— А я никуда не спешу и не собираюсь. — Спайк подходит ближе и смотрит на мою макушку.

— Наблюдать, как отрастают волосы, занятие утомительное. По-моему, нас хотел видеть Алекс?

Соединения, над установкой которых работал Алекс, готовы. Теперь он собирает нас в своем офисе внизу, где у стены уже стоит компьютер с гигантским экраном.

— Для начала я покажу вам изображения подземного исследовательского института, созданного ВВС на Шетлендах, — говорит он. На экране появляются фотографии, которые сделаны дронами, посланными в район, до сих пор слишком опасный, после взрывов и пожаров, для людей. Уничтоженное оборудование, разгромленные лаборатории, тут и там скелеты. Меня передергивает от одних лишь снимков. Все это я уже видела глазами Келли.

Не слишком ли тяжело для Беатрис? — спрашиваю я. Елена возражает, а Беатрис, как зачарованная, смотрит на экран. Может, для нее это что-то не вполне реальное? Может, она воспринимает это иначе, чем мы. В любом случае, независимо от того, как влияют на нее сцены на экране, я вовсе не уверена, что ей следует видеть это. Алекс и Елена обсуждают что-то молча, и больше она ничего не говорит.

— Трудно даже представить, что все это находилось под землей и никто об этом не знал, — замечает Спайк. — Как им удалось построить такой огромный комплекс совершенно незаметно?

— На Шетлендах всегда существовали секретные подземные объекты, — поясняет Алекс. — Их построили во время Второй мировой войны, взяв для примера пещеры Гибралтара, чтобы использовать как укрытие и оперативный центр в случае занятия островов противником. Поскольку Норвегия вскоре после начала войны была оккупирована, Шетленды приобрели стратегическое значение. Расположенные между Шотландией и Норвегией, они и сейчас играют роль ступеньки между двумя странами. Потом, уже во время «холодной» войны, к прежним объектам добавили значительное количество бункеров и убежищ, где можно было бы пережить ядерную войну. По крайней мере, на это надеялись те, кто их создавали.

— Значит ли это, что при строительстве ускорителя расширяли сеть уже имевшихся подземных помещений? — спрашиваю я.

— Именно так, — кивает Алекс. — А что было раньше, вы сейчас увидите. — Он склоняется над клавиатурой, и на экране появляются другие, старые, зернистые, сделанные десятки лет назад фотографии подземелий. — Потом построили вот это.

Я вижу изображение червя, похожее на то, что показывала Келли.

— Ускоритель частиц, — продолжает Алекс. — Считается, здесь была создана антиматерия, которая и стала инфекционным агентом, о чем я вам уже рассказывал.

— Но зачем это кому-то понадобилось? — спрашивает Елена.

— Мне доводилось читать, что в ЦЕРНе, в Швейцарии, проводили эксперименты, в ходе которых опухолевые клетки обстреливались антиматерией, — говорю я и вдруг вспоминаю, где именно читала эту заметку: в доме Первого на Шетлендах. — Может быть, они пошли дальше и пытались лечить рак. Или опробовали оружие, и оно взорвалось.

— Это всего лишь догадки и предположения, — качает головой Алекс.

— Не важно почему, но как они могли сделать такое со всеми? — спрашивает Елена.

Ответить на этот вопрос некому: может быть, они не знали и даже не представляли, с чем имеют дело и что может случиться.

А может быть, знали и представляли.

И даже если никто из них понятия не имел о возможных последствиях исследований и экспериментов, разве это может служить оправданием? Они должны были все предвидеть. Нельзя вручить оружие ребенку и потом жаловаться, что ты, мол, не знал, как он с ним поступит.

— Минутку, — говорит Спайк. — Откуда у властей эти фотографии? Разве ко времени начала расследования все здесь уже не было разрушено?

— Зависит от того, кто вел расследование, — отвечаю я. — Во все происходившее на Шетлендах армия была вовлечена с самого начала, не так ли, доктор?

Остальные смотрят на меня с изумлением и любопытством.

— Да, так. Но не вся армия, а только определенная ее часть. Остальные не знали, с чем столкнулись — по крайней мере, официально. Есть такой особый полк..

— Особого назначения.

— Верно, Полк особого назначения. ПОН. Этот полк существует совершенно независимо от остальных вооруженных сил, которые лишь недавно начали раскрывать роль ПОНа на Шетлендах. Я сам узнал о нем относительно недавно, когда работал на базе ВВС. — Теперь и Алекс тоже смотрит на меня. — А ты откуда о них знаешь?

— Они пытались убить меня. — Я рассказываю о событиях в Киллине, о лейтенанте, пытавшемся использовать Кая как наживку, чтобы заманить меня. Рассказываю и вижу, что для Алекса это все — новости.

— Военное командование, армейское или какое-то другое, дать санкцию на такие действия не могло, — говорит Алекс. — Они лишь пытались выследить выживших и отправить их на базу ВВС для наблюдения и изучения. О том, что выжившие могут быть переносчиками инфекции, тогда никто и не думал. Для меня очевидно, что ПОН действовал в одиночку даже после того, как факт эпидемии был установлен и подтвержден. Интересно.

— Подождите-ка. Я не вполне понимаю, что такое ПОН. О каком особом назначении может идти речь? И вообще, с какой целью создавалась такая часть? — спрашивает Елена.

— Насколько я понимаю, целью было предложение альтернативных способов борьбы с террористической угрозой, — говорит Алекс. — В том числе развитие видов оружия, решение о применении которого не могло пройти по обычным каналам.

— Говоря об оружии, вы имеете в виду в том числе и эпидемическое заболевание? — спрашивает Спайк.

— Следствие по этому вопросу еще идет, но, похоже, дело обстоит именно так. За экспериментами на Шетлендах действительно стоял ПОН.

— И они занимались этим без ведома правительства? — с сомнением спрашиваю я.

— Правительство знало об их существовании, но весь смысл создания ПОНа как раз и заключался в том, что он действовал независимо и бесконтрольно.

Я фыркаю.

— В новостях об этом не говорили.

— Скорее всего, нет.

— И все-таки не понимаю. Если теперь известно, чем они занимались, разве офицеры ПОНа не должны быть арестованы? Дальше. Почему они пытались убить меня и где они сейчас? Что они задумали и к чему готовятся?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Алекс.

— Эти люди, они по-прежнему на свободе? Они охотятся на меня? На нас? Некоторые из тех, кто атаковал недавно базу ВВС, носили костюмы биологической защиты армейского образца и были вооружены серьезным оружием. Откуда оно у них? И, что гораздо важнее, как они нашли нас?

Секунду-другую Алекс молчит, мысленно возвращаясь в тот день, потом кивает:

— Похоже, костюмы биозащиты у них действительно армейского образца. И ты права, раздобыть такие без санкции правительства затруднительно. Я посмотрю, можно ли что-то узнать.

— Думаешь, это ПОН обеспечил «Стражей» всем необходимым и поставил перед ними задачу: напасть на нас? — поворачивается ко мне Спайк.

— Я не знаю, что думать. Может быть. Если «Стражи» действительно поддерживаются ПОНом, то ведь они могут теперь найти нас здесь? Если им известно, что Алекс с нами, то проверка его дома представляется совершенно логическим шагом.

— Даже если это так, я не представляю, как «Стражи» могли проникнуть вглубь карантинных зон, — говорит Алекс. — Преследовать нас здесь полная бессмыслица. Но, возможно, с ПОНом дело обстоит иначе, и они пытаются уничтожить выживших, чтобы покончить с ими же созданной угрозой? Я постараюсь навести справки и узнать о них побольше.

Догадаться, о чем он думает, невозможно: на его лице отстраненно-задумчивое выражение.

Что на самом деле ему известно? Многое ли он знает?

Я закрываю свои мысли. На Шетленды мы с Каем отправились из-за Келли, дочери Алекса. Его второй дочери. Она была одной из подопытных в подземной лаборатории, и именно там ее инфицировали. Как и все мы, Келли выжила. Ее сожгли, и она стала такой, какая есть: невидимой и немой для всех, кроме меня.

Я обвожу взглядом Елену, Беатрис, Спайка. Все собранны, все внимательно смотрят на Алекса, хотят понять и во всем разобраться.

Не допускаю ли я ошибку, умалчивая о Келли, не рассказывая им о ней? И особенно держа ее историю в тайне от Алекса?

Между тем он начинает объяснять то, что ему известно о причинах эпидемии, и рассказывает об ускорителе частиц на Шетлендах. Его взгляд переходит с одного из нас на другого, останавливается на мне, и я вижу в его глазах проблеск узнавания, как будто он знает что-то такое, чего не знаю я.

Когда он спросит, должна ли я сказать?

Может быть. Но пока пусть о Келли не знает никто, кроме тех, кто уже знает.

Потом Алекс предлагает нам еще раз просмотреть всю собранную им информацию об эпидемии и ее распространении, сосредоточившись на том, что более всего интересно каждому, постараться по-новому, креативно, взглянуть на оставшиеся вопросы и тайны и подвести итоги. А потом мы снова соберемся вместе, поделимся открытиями и обсудим итоги.

Что я сама больше всего хотела бы знать?

Как влияет на людей антиматерия? Почему люди заболевают? Что с ними происходит? Может быть, если я буду знать ответы на эти вопросы, то смогу понять, что в нас происходит по-разному? Я читаю и читаю все, что попадается под руку, и все, что есть по этой теме у Алекса, — в интернете и библиотеке.

В конце концов я прихожу к двум выводам.

В том, что люди умирают, есть свой смысл.

В том, что мы выжили, смысла нет. Никакого.

Снова и снова меня влечет самое-самое большое и самое-самое маленькое. Уверена, ответ где-то там, за пределами обычного восприятия.

В конце концов, мы ненормальные.

Когда мы снова собираемся вместе, я едва ли не разрываюсь от желания высказаться.

— Можно мне первой?

Алекс кивает.

— Я думала о том, что происходит с людьми, когда они заболевают. Материя и антиматерия сосуществовать не могут, так что когда человек инфицируется антиматерией, она распространяется по всему организму. При встрече частицы антиматерии с частицей материи они взрываются и взаимоуничтожаются. Так продолжается до тех пор, пока от антиматерии не остается ничего. Но человек к тому времени умирает.

Таким образом, непонятными остаются два пункта. Если по смерти человека антиматерия уничтожается, то с чего вообще возникает эпидемия? Логично предположить, что она должна прекратиться, когда антиматерия расходуется полностью и заканчивается. И второй пункт: как выжившие, вроде нас, проходят это состояние? Почему мы не умираем?

Рассмотрим сначала вопрос о выживании.

Например, мы ввели дозу антиматерии… Спайку.

Он заболевает в тяжелой форме, испытывает сильнейшую боль. Однако вместо того, чтобы умереть, как большинство людей, он начинает выздоравливать. И не просто выздоравливать. У него резко и кардинально улучшается функция мозга и появляются способности, которых не было раньше. В результате инфекция не убивает его, но меняет.

Но как?

Потом я подумала о еще одной загадке, связанной с антиматерией. Согласно теории «большого взрыва», количество образовавшейся материи равнялось количеству образовавшейся антиматерии. При таком положении материя и антиматерия должны были бы уничтожить друг друга до полного исчезновения. Этого не случилось, и мы каким-то образом оказались во вселенной, основанной на материи. Почему? Есть ли какая-то причина, почему и тогда, и сейчас материя предпочтительнее антиматерии.

— Ты уподобляешь инфицированное антиматерией человеческое тело эволюционным процессам вселенского масштаба? — говорит Алекс. — Интересно.

Я пожимаю плечами.

— В случае с эпидемией мы говорим о физической сущности — антиматерии. Почему бы не вернуться к большому взрыву, тому моменту, когда материя и антиматерия перемешались?

Но давайте рассмотрим первый вопрос: откуда вообще взялась эпидемия? Она должна быть самоограничивающейся. После взрыва материи и антиматерии последней не осталось, так?

Но вы сканируете выжившего на антиматерию и — бинго! Есть. Вот только найти и локализовать ее невозможно. Она вроде бы и есть, но невидима.

Не поэтому ли мы заразны? Но если антиматерия присутствует внутри нас, то почему она не взрывается при столкновении с материей? Почему больные не-выжившие распространяют болезнь так, словно где-то есть неисчерпаемые запасы антиматерии, которая не взрывается до полного исчезновения? Эпидемия должна быть самоограничивающейся. Почему этого не происходит? Почему она не останавливается?

Я сажусь.

— А ответ ты нам не скажешь? — лукаво подмигивает Спайк.

— У меня его нет.

— Итак, если коротко, есть антиматерия, которая должна убивать, но не убивает, и которая присутствует, но при этом невидима, — подытоживает Спайк.

— Да, — отвечаю я. — И смысла во всем этом примерно столько же, сколько и в существовании вселенной, которая должна была взорваться еще до того, как началась.

— Ну не занятно ли? — Алекс похож на ребенка в кондитерской, который никак не может выбрать лучшее лакомство. — Вот потому-то умники-врачи и ученые решили, что выжившие должны быть заразными: разве внутри них не находится то, от чего люди заболевают? Кроме того, были и отдельные, не связанные между собой свидетельства: маршруты передвижения некоторых выживших, совпадавшие с распространением болезни. Но что, если они ошибаются и связь здесь не столь очевидна?

— Некоторых выживших? И скольких же они проследили? — спрашивает Елена.

— Мне известно только об одном. — Алекс бросает взгляд в мою сторону; всю информацию обо мне он получил, должно быть, из файлов ВВС. Но их могло быть и больше. — Он пожимает плечами.

— Что? Вы шутите, — говорит Елена. — Нас заключили под стражу на основании таких вот доказательств? Сканирование показывает антиматерию, по следу одного выжившего идет болезнь — и это все?

— Ну, связь не настолько жесткая.

— Мы можем сделать с этим что-то, — говорит Елена. — Прямо сейчас. Нас здесь пятеро выживших. Пусть каждый скажет мне, где он был, когда заболел, и где находился потом, от пункта заражения до… э… базы ВВС — по дням, по часам, с указанием времени смены местонахождения. А потом сравним эту информацию с временной картой распространения заболевания в тех же самых районах.

— В файлах центра вполне достаточно информации о других, — говорит Алекс. — Можете проверить их и воспользоваться приведенными там данными.

— Хорошо. Нас там было двадцать три… — Елена смотрит на Алекса, — двадцать четыре выживших.

Подаем информацию Елене на стол. Некоторые затягивают, пытаясь вспомнить что-то, но у меня с этим проблем нет: все места и даты четко отпечатались в памяти, начиная с того момента, когда я осознала, что являюсь носителем, потому что куда бы я потом ни пошла, смерть следовала за мной повсюду с отставанием на несколько часов.

Уже поздно, но Елена хочет начать прямо сейчас. Алекс остается, чтобы помочь ей с файлами, а остальные отправляются спать.

Всех будит Елена. Быстрее, быстрее, это не ждет, торопит она, и мы бредем вниз, невыспавшиеся, заспанные.

Елена чуть не прыгает от волнения.

— Извините, извините, знаю, еще рано, даже рассвет не наступил, но я просто взорвусь, если не поделюсь этим с кем-нибудь прямо сейчас. Не могу ждать, не могу держать в себе.

— И что там? — спрашивает Спайк.

— Смотрите, смотрите. — Она выводит на большой настенный экран графики и таблицы, и мы все подтягиваемся и сбиваемся в кучку вокруг нее. — Вот здесь на карте мы. Я отметила для всех исходное местонахождение и начальную дату. Каждый обозначен особым цветом. Распространение эпидемии показано черным. А теперь смотрите.

Каждого из нас Елена отслеживает отдельно, начиная с себя. В день начала заболевания она находится в центре эпидемии, но затем, когда уходит, болезнь не следует за ней.

Следующий — Спайк. Он, оказывается, из Линкольна. Странно, как много и как вместе с тем мало мы знаем друг о друге. За ним черный след тоже не тянется.

— Не понимаю! — Я всплескиваю руками. Голова болит, новая кожа чешется и ощущается как что-то постороннее, и мне уже не хочется ничего больше слушать.

Словно почувствовав что-то, Спайк кладет руку мне на плечо. С Беатрис картина такая же, как и у остальных; у Алекса тоже — черный цвет эпидемии не расползается за ними.

Все говорят одновременно, перебивая друг друга. Что это значит?

Как могло случиться, что они так сильно ошиблись?

— Мы не переносчики, — говорит Алекс. — Вот что это все значит. — Открытие Елены, похоже, ничуть его не удивляет. Он все знал или, по крайней мере, ожидал — и для меня это шок.

Изучаю его ауру. Чувствую, Алекс говорит правду, как он ее понимает. Оглядываю остальных — они тоже ему верят. Аура Спайка пронизана сочувствием. Он понимает. Знает, чем я пожертвовала.

Но вера гарантией правды не является.

Я качаю головой. Нет, не может быть, не может быть…

Они ошибаются. Усилием воли беру под контроль дыхание, успокаиваю пульс.

— А что с Шэй? — спрашивает Алекс. — Ты ввела ее информацию?

— Да, — нерешительно говорит Елена и выводит на экран следующий массив данных. Киллин — Авимор — Инвернесс — Элгин… На всем этом маршруте черный след эпидемии в точности повторяет мои перемещения.

— Как такое возможно? — растерянно говорю я. — Получается, я — единственный переносчик?

— Ерунда какая-то, — замечает Спайк. — Посмотри, там есть места, к которым ты близко не подходила, но куда эпидемия распространилась довольно быстро. Например, Ньюкасл. Позже — Глазго. Лондон.

— Куда ты отправилась из Элгина? — спрашивает Елена.

— На Шетленды. Я отправилась на Шетлендские острова. И там сдалась солдатам на базе ВВС, поскольку вычислила то, что ты сейчас показала. Так и сказала им, что я переносчица.

— Они тебе поверили, и с этого все началось: правительство и группы добровольцев, вроде «Стражей», открыли охоту на выживших, — говорит Алекс.

Теперь уже все смотрят на меня, и я вижу в их аурах постепенное осознание случившегося. За всех тех, кто умер, — вина за их смерть на мне? Не только за тех, кого свела в могилу эпидемия; не только за тех, кто заразился от меня, но и за тех, кого преследовали и убили, — все они на моей совести. ПОН охотился за выжившими и раньше, и в Киллине они пытались убить меня, но после того, как я сдалась на базе ВВС, правительство официально санкционировало карательные меры.

Обхватываю себя руками — не хочу ни думать, ни понимать. Как получилось, что я — единственный носитель заболевания?

— Потом поступило подтверждение с Шетлендов, с базы ВВС, — говорит Алекс.

— Что?

— После того, как ты уехала с базы, там была отмечена вспышка заболевания. Умерли все, не считая нескольких человек с иммунитетом.

— Нет, это невозможно. Они приняли меры еще до того, как я приблизилась к кому-либо. На базе ВВС я либо находилась в изоляторе, либо носила защитный костюм. Они не могли заразиться от меня. Должно быть, инфекцию занес кто-то другой.

— Других прибывших, за исключением тебя, на острове не было в течение нескольких предшествовавших заражению дней.

— Чем Шэй отличается от других? Что сделало ее носителем? Нам нужно это выяснить, — говорит Елена.

Остальные испытывают облегчение — они не разносят болезнь.

Жалость.

Замешательство.

— Вообще-то я тоже не понимаю, — говорит Спайк. — Мы все заразились, переболели и остались живы. Никаких различий в сканограммах не отмечено, ведь так?

— Так, — подтверждает Елена. — Я просмотрела все и ничего особенного не обнаружила.

— Тогда почему один из нас переносчик, а остальные нет? — недоумевает Спайк.

Я хмурюсь и еще раз просматриваю приготовленный Еленой доклад.

Картина вырисовывается ясная: болезнь шла за нами до самих Шетлендов.

Затем случилась вспышка на базе ВВС.

Если они там заразились не от меня, то какие еще есть варианты?

Алекс сказал, что кроме меня в указанный период на остров никто больше не прибывал. Остаемся мы вдвоем: Кай и я. У Кая иммунитет, а значит, он переносчиком быть не может — это доказано и подтверждено официально.

Больше с нами никого не было. Разве что… Келли.

Я закрываю глаза, отгораживаюсь от мира и снова прослеживаю весь путь эпидемии, с самого начала. Абердинский грипп начался на Шетлендах, потом распространился в Абердин, повторив маршрут Келли. Потом она отправилась поездом в Ньюкасл через Эдинбург, — и болезнь снова следовала за ней. Я встретила Кая в Эдинбурге — можно предположить, что она была с ним — и вскоре после этого заболела. Они вместе отправились в Киллин искать меня. Позднее в Киллине ввели карантин, и население вымерло почти целиком. На всем протяжении нашего следующего путешествия Келли была с нами. Когда на Шетлендах я отправилась на базу ВВС, оставив ее с братом, она бросилась искать меня.

Все сходится. Но это же безумие.

Если Келли — а не я — была единственным носителем, то… нет.

Получается, я зря ушла от Кая.

Я задыхаюсь. Ловлю ртом воздух и не могу — или не хочу — дышать.

Все замирает, останавливается.

В мои руки проскальзывают маленькие ладошки. Я открываю глаза.

— Ты в порядке? — беспокойно спрашивает Беатрис. — Твои цвета выглядят не очень хорошо.

Со стороны Елены и Спайка на меня накатывают теплые волны заботы, участия и волнения.

Я снова дышу, но дышу слишком часто: вдох — выдох, вдох — выдох. Голова идет кругом. Не может быть, не может быть..

— Ты не виновата, Шэй. Ни в чем не виновата. Ты же не знала. Откуда тебе было знать? — успокаивает меня Спайк. Думает, я расстроилась из-за того, что оказалась переносчиком, хотя на самом деле все наоборот.

Расхаживаю по комнате. Туда-сюда.

В голове все кувыркается, и ответы как будто нашлись, но я не могу выстроить их в правильной последовательности.

В одном я уверена совершенно точно: молчать о Келли больше нельзя.

Келли дочь Алекса. Ему и нужно сказать в первую очередь.

Алекс еще не спит, и я нахожу его внизу. Он поднимает голову и улыбается, будто совсем не удивлен и даже ждал, что я спущусь.

— Вы знаете, где сейчас Кай? Знаете, где он был? Я уже спрашивала вас раньше, но вы что-то от меня скрыли. Расскажите, что знаете.

— В центре я тебе ответить не мог — там все записывалось. Я пытался найти Кая по просьбе моей бывшей жены, его матери. Есть свидетельства того, что он выехал из Глазго под чужим именем. Позже его, возможно, видели в Лондоне. С тех пор — ничего больше. Где он сейчас, мне неизвестно.

— Глазго — Лондон. Два предположительно безопасных места, куда эпидемия распространилась сравнительно недавно. — Если допустить, что Келли с Каем — а я знаю, что она никогда с ним не расстанется, — то и в этих городах они побывали вместе.

— Верно, но ведь у него иммунитет, разве нет? — Алекс смотрит на меня, и я вижу в его ауре любопытство и усиливающийся интерес.

Опускаюсь со вздохом на стул.

— Ты что-то знаешь, — говорит он.

— Может быть. Думаю, я вычислила, каким образом на самом деле распространяется эпидемия.

Он садится напротив.

— Но мне рассказывать не хочешь?

— Дело, в общем-то, не в этом, а в том… Возможно, вам не захочется это знать, даже если вы думаете сейчас иначе.

— Я уже заинтригован. К твоему сведению: я всегда предпочитаю знание незнанию, независимо от того, какими могут быть последствия.

Он произносит это с таким жаром, словно никогда в жизни не говорил ничего более искреннего и правдивого, и я чувствую, что эти слова идут от самого сердца и, как никакие другие, выражают суть его личности.

— Тогда ладно. Соберитесь с силами. Это может стать для вас шокирующим известием.

Он молчит и, слегка подавшись вперед, ждет, что я скажу дальше. Пронзительные голубые глаза словно вытягивают из меня слова, вызывают желание самой все рассказать. Его глаза темнее моих, так, может быть, и он сам более темная версия меня? Пожалуй, я бы не всегда предпочла знание незнанию, если бы первое означало боль — боль не столько для меня самой, сколько для других, — но мне, как и ему, присуще это непреклонное желание знать все, это неугасающее любопытство. Досталось ли это мне от него? Свойственна ли эта черта также и Келли?

Я смещаю центр внимания с человека на его ауру.

Наследуется ли она, как цвет глаз? Его аура похожа на мою — если я протяну к нему руку, обе вспыхнут цветами радуги.

Но у Келли никакой ауры больше нет. Значит ли это, что то, о чем я думаю, невозможно?

— Шэй? — напоминает о себе Алекс.

— Речь пойдет о вашей дочери, о Келли.

Он даже вздрагивает от неожиданности.

— Продолжай.

— Мне тяжело говорить вам об этом. Келли была одной из подопытных в исследовательском комплексе на Шетлендах. Ей ввели антиматерию, и она заболела, но выжила.

На лице Алекса выражение глубокого шока.

— Так ты говоришь, что Келли выжившая? — недоверчиво спрашивает он. — И ты знаешь, где она?

— Она с Каем. По крайней мере, была с ним. Думаю, с ним и осталась.

Он морщит лоб.

— В сообщениях о Кае не упоминалось о каких-либо сопровождающих или…

— Не было. И не будет.

— Ты чего-то не говоришь?

— Ее «вылечили» пламенем — так они это называли, хотя больше подошло бы слово «убили». Я хочу сказать… — Перевожу дух. — Мне так жаль. Келли… ее сожгли. Превратили в пепел.

— Не понимаю. Откуда ты все это знаешь? И как в таком случае она может быть с Каем?

— Какая-то часть ее не была уничтожена и пережила сожжение. Сначала я приняла ее за призрак, но, наверное, это не совсем правильное название. Думаю, Келли и является носителем.

Алекс молчит, и я объясняю. Как Келли — некая темная сущность, видеть и слышать которую могла только я — перебралась с Шетлендов в Абердин, потом в Эдинбург и Ньюкасл, как нашла мать и Кая. И по мере изложения истории вслух передо мной все яснее вырисовывается картина первоначального распространения эпидемии.

— Кай и Келли нашли меня, когда я болела. Услышав ее рассказ, мы втроем отправились на Шетленды, и эпидемия последовала за нами. Я думала, что причина во мне, но засомневалась, когда вы сказали, что вспышка заболевания случилась и на базе ВВС. А потом Глазго и Лондон — именно там и побывали Кай и Келли. Вот и еще одно подтверждение.

Алекс забрасывает меня вопросами: как я общалась с Келли, как она выглядит, как отнесся к появлению сестры Кай и что заставило его поверить в ее присутствие. Что помнит Келли и чего не помнит. Я отвечаю и вижу, что ученый в Алексе взял верх: он собирает факты, анализирует их, просеивает, пытается отыскать правду.

Вопросы, которые он задает, направления, на которые указывает, открывают в моем мозгу каналы мысли, исследовать которые я не просто хочу, но и испытываю в этом острую потребность. Там что-то есть, но оно пока недоступно. И при этом Алекс открыт далеко не полностью. Что он скрывает? Свои чувства в отношении всего случившегося с Келли?

Он просит меня дать ему возможность побыть одному, собраться с мыслями. И еще просит не рассказывать никому о Келли, пока он не осмыслит новую информацию.

Конечно, я соглашаюсь. Да и как иначе, ведь Келли его дочь.

Надо бы спать, но не могу.

Как можно спать, когда я знаю теперь, что носитель болезни Келли.

Внутри разрастается никогда не стихавшая, никогда не проходившая боль. Хочу бежать к Каю, сказать, что мне жаль, что я виновата, что поняла все неправильно.

Словно почувствовав, чего мне сейчас недостает, Чемберлен садится и трется головой о мою руку, требуя внимания и ласки. Моргаю, сдерживая подступившие слезы. Как там Келли? Я должна найти их и рассказать ей как-то о моем открытии. Мне нужно отвезти ее куда-то, в безопасное место, где она будет счастлива и где от нее никто не заразится. Это единственный способ остановить эпидемию.

Столько еще вопросов без ответов, и они не дают мне покоя.

Что такое Келли? Она не может быть просто темным облаком антиматерии, потому что в этом случае все, с чем она вступала бы в контакт, взрывалось, и в конце концов от самой Келли ничего бы не осталось.

Как и я, она была выжившей и состояла из материи со спрятанной внутри антиматерией.

Ее сожгли. Я стараюсь не вспоминать, как сама едва не погибла в огне, не вспоминать боль от ожогов. Гоню это воспоминания прочь.

В том пламени, которое уничтожило Келли, выжить не могло ничто. Ее пепел сгребли и унесли — она сама рассказала нам об этом. Если ничто физическое не могло уцелеть в огне, что же тогда Келли?

Может быть… некая форма энергии? Большинство людей не видят ее, потому что она — темная энергия, видеть которую дано только выжившим.

Но тогда как эта темная энергия вызывает у людей заболевание, столь схожее с тем, которое развивается при контакте с антиматерией? Наблюдая за Келли в течение некоторого времени, я не заметила в ней никаких изменений, а значит, то, что вызывало болезнь у людей, никаким образом не меняло ее саму. Стоп, минутку. Что-то здесь напоминает катализатор, о котором нам рассказывали на уроках химии: катализаторы ускоряют реакции, но сами остаются неизменными.

Может быть, в людях есть нечто такое, что, при наличии нужного катализатора, способно производить антиматерию. И тогда антиматерия, в свою очередь, вызывает заболевание.

А ведь проще так, чем с помощью ускорителя частиц, верно?

В любом случае из всех безумных идей эта явно предпочтительнее других. Зачем эволюции потребовалось создавать нечто встроенное в систему и способное уничтожить едва ли не все человечество? Такое впечатление, что люди запрограммированы на самоуничтожение.

Все, кроме выживших, которые заболевают, но не умирают. Почему?

Я постоянно, как уже говорила раньше, мысленно возвращаюсь к тому времени, когда материя взяла верх над антиматерией: к большому взрыву. Какая-то связь должна быть; я в этом уверена.

Может быть, после большого взрыва что-то защитило материю от антиматерии, как защищает теперь антиматерию внутри выживших. Что-то темное, похожее на барьер, который я ощущала в себе…

Темная материя.

Может быть, именно темная материя не позволила большому взрыву уничтожить вселенную; схожим образом темная материя не позволяет выжившим умереть. И если Келли состоит из темной энергии, то, может быть, это и есть то, что остается после уничтожения материи, антиматерии и темной материи.

Еще один пункт в списке того, чего я не понимаю: когда база ВВС подверглась нападению, многие выжившие погибли, сгорев в огне «Стражей». Если бы тогда возникли новые Келли, мы бы знали об этом. Я, наверное, их бы не заметила, потому что сама была при смерти, но другие непременно увидели бы и услышали. Почему то, что случилось с Келли, не случилось с ними? Было ли в Келли что-то особенное, благодаря чему она стала уникальным явлением?

Морщу лоб и качаю больной головой. Так нестерпимо хочется рассказать всем о своих выводах относительно случившегося. Может быть, они помогут сложить оставшиеся детали мозаики. А если спуститься, найти Алекса и разбудить других? Но Алекс только что узнал о смерти дочери. Он и раньше скрывал свои чувства; его нужно оставить в покое, дать возможность самому разобраться с тем, что с ней случилось.

Это может подождать до утра. Я закрываю глаза, обнимаю Чемберлена и наконец засыпаю под успокаивающее урчание.

Спускаюсь утром на завтрак — Алекса нет. Елена сообщает, что он ушел куда-то рано и сказал, что вернется поздно вечером сегодня или даже завтра. Нам надлежит оставаться на месте и ждать. Никаких вопросов она ему не задавала и потому теряется, когда я спрашиваю: ждать чего? Куда мы потом отправимся? И куда в конце концов ушел Алекс?

Никто, похоже, не беспокоится, что его здесь нет, что он ушел, ничего не объяснив, не рассказав никому о своей дочери. Может быть, Алекс просто не желает или не готов признать, что это Келли, куда бы ни пошла, несет с собой смерть.

После полудня мы отправляемся заниматься исследованиями, читать и думать, — каждый в своем уголке. Я тоже, только вот сосредоточиться никак не могу. Чувствую, что-то здесь не так, и где-то глубоко засело смутное ощущение надвигающейся беды, причем оно связано как-то с молчанием Алекса, его сокрытием чего-то критически важного, его молчанием.

Что ему нужно обдумать и принять потерю — по-своему и в подходящее время, — это я понять могу, но когда мы разговаривали с ним накануне вечером, мне показалось, что с ним что-то происходит. Что? Не знаю. Скрывал ли Алекс что-то?

Но скрыть способ распространения эпидемии он не может, поскольку информация об этом слишком важна, и я молчать больше не могу.

Оглядываясь мысленно, нахожу Спайка и окликаю его: Привет, можем поговорить?

Конечно, мне все равно нужно передохнуть. Я в беседке.

Я выхожу в сад. Под ногами вертится Чемберлен.

Бывать в беседке мне еще не доводилось; она старая: толкни хорошенько — и завалится, но шагнув внутрь, я понимаю, почему Спайку здесь нравится. В углу он оборудовал себе уютное гнездышко с видом на запущенную лужайку и дом. Хорошее убежище.

Спайк убирает в сторону стопку книг, освобождая для меня стул, и я сажусь рядом с ним. Чемберлен сразу же прыгает мне на колени, поворачивается и устраивается так, чтобы наблюдать за дверью.

— А не отправиться ли вам, сэр Кот, куда-нибудь в постельку да вздремнуть немножко? — говорит Спайк и почесывает его за ухом, но Чемберлен не слышит — все его внимание сосредоточено на двери.

— Какой-то нервный сегодня, — сообщаю я, и тут до меня доходит, что кот весь день, с самого утра, не отстает от меня ни на шаг, как верный телохранитель. — Может, из-за меня.

— Что-то не так?

— Не знаю. Возможно. Мне нужно спросить тебя кое о чем, что может показаться немножко неуместным.

— Валяй.

— Помнишь, ты сказал однажды, что у тебя есть маска? Как думаешь, мы многое можем скрывать друг от друга?

Спайк смотрит на меня задумчиво.

— Ты имеешь в виду Алекса?

Вот так сюрприз! Никак не думала, что у Спайка могут возникнуть какие-то сомнения насчет Алекса. И причиной этих сомнений не может быть ни Кай, ни моя мама.

— Да. А как ты догадался? Знаешь что-то?

— Есть кое-какие вопросы. Я, например, не понимаю, как ему удавалось так долго хранить в секрете, что он выживший. Алекс объяснил, что не мог сказать нам, но почему? Очень даже мог, однако по каким-то неизвестным причинам не хотел.

— Предположим, тогда Алекс, должно быть, маскировал свою ауру, чтобы мы не поняли, что он выживший, но теперь ситуация изменилась, — говорю я. — И кто знает, не показывает ли он свою ауру не такой, какова она в действительности?

— Так что именно тебя беспокоит?

— Показать легче, чем сказать, — отвечаю я. Мы связываемся мысленно, и я показываю ему Келли.

Рассказываю о ней: как Келли привела нас на Шетленды. Потом рассказываю о вчерашнем разговоре с Алексом и упоминаю о его просьбе держать эту информацию в секрете. Оправдываюсь: сегодня утром он пропал, ничего никому не сказав и не объяснив, а я больше не считаю возможным держать такое при себе.

Пока я говорю, Спайк смотрит на меня спокойно и слушает внимательно. Моему рассказу о Келли он верит — иначе и быть не может, поскольку мы открыты друг другу. Он знает: все это — правда.

Я заканчиваю, и Спайк собирается что-то сказать, но не успевает и, повернувшись, смотрит на дверь беседки. Чемберлен впивается когтями мне в колено, и я моргаю от боли.

На пороге стоит Беатрис, и она не улыбается.

— Они здесь.

Я стою на каменистом холме над обгоревшими руинами последней тюрьмы Шэй. На свободе ли она теперь?

В группе спорили, что делать с обнаруженными в ловушке телами выживших, теми, которые не уничтожил огонь напавших на центр. В конце концов решили, что оставлять их с другими погибшими нельзя. Рано или поздно власти пришлют сюда кого-то — разобраться, что случилось. И мы не хотим оставлять тела выживших, которые могут подвергнуться экспериментам.

Почва здесь каменистая, копать трудно, поэтому все, что нам остается, это развести похоронные костры, хотя это и выглядит неправильно по отношению к людям, именно сжечь которых, пусть и заживо, намеревались их враги. Патрик спросил, не случится ли так, что после огня они станут такими же, как Келли, и после недолгого обсуждения мы решили, что нет, поскольку эти люди уже мертвы.

Но нам пришлось поспешить. Мы не могли допустить, чтобы нас обнаружили здесь. Власти либо сочли бы нас ответственными за нападение, либо, поняв, что мы выжившие, решили бы посадить под замок.

Келли, Генри и Амайя наблюдают за подходами к базе, тогда как ниже меня, на склоне, остальные стоят вокруг костра.

Я остался в стороне и думаю, они и сами хотели этого, чтобы по-своему принять случившееся, чего не могли сделать в моем присутствии. Уйти раньше не получилось; пришлось задержаться, чтобы помочь перенести тела к костру. Контакт с мертвецами действовал на других угнетающе, заставляя их раз за разом переживать последние мгновения несчастных, так что я в конце концов взял эту скорбную обязанность на себя.

Но теперь все закончено, но на душе у меня неспокойно.

Где же Шэй?

Ее тело не нашли, и никто из погибших не видел, как она умирала. Но куда Шэй ушла? У меня нет ни малейшей подсказки, догадки или предположения. Она может быть буквально где угодно, и при этом ее судьба тревожит прежде всего и, может быть, исключительно только меня. В общем-то, Патрик уже сказал, что мы сделали, что могли, и поскольку четкого и понятного следа нет, нам нужно составить другие планы и, в соответствии с ними, заняться другими делами.

Им нужно заняться другими делами.

А я не могу.

Дым от погребального костра тянется в небо, а мы ни на шаг не продвинулись вперед ни в поисках Первого, ни в поисках Шэй. Кай стоит на вершине холма. Один. Сейчас его одиночество заметнее, чем когда-либо.

Фрейя, Джей-Джей, Патрик и Зора стоят у костра, пламя которого пожирает тела погибших. Сгорают они легко и быстро, так что много времени не потребуется. Можно уже идти, но они стоят и смотрят. Даже после того, как они решили сжечь мертвых выживших, они не убедились в том, что те не станут такими, как я, и, наверное, теперь хотят в этом убедиться.

Фрейя оглядывается, находит глазами Кая на холме над нами, смотрит на него какое-то время, потом поворачивается к Джей-Джею. Он говорит ей что-то, но поскольку они общаются мысленно между собой, я ничего не слышу. Она уходит, и Джей-Джей следует за ней.

Я тоже ухожу. Мне здесь быть не полагается; я должна наблюдать за дорогой и небом, следить, не приближается ли кто, но с этой задачей вполне могут справиться Амайя и Генри. Меня постоянно отстраняют и исключают, и я уже устала быть лишней.

Подлетаю к Фрейе, повисаю рядом с ней, напротив Джей-Джея.

А, наша тень вернулась, замечает он.

Показываю язык, и он усмехается.

Оставь ее в покое, с чувством говорит Фрейя.

Мы ведь собирались поговорить с глазу на глаз, но если тебе так хочется… Ты знаешь, что я права. Ведь знаешь, да?

Фрейя копирует мой недавний жест.

Теперь Джей-Джей смеется уже по-настоящему и качает головой. Кай должен уйти. У него свой квест. И ты его не остановишь.

А почему ты думаешь, что я хочу его остановить?

Есть такая мыслишка.

Фрейя смотрит на него, отводит глаза и снова смотрит, но уже пристальнее, как будто в голову ей тоже пришла какая-то мысль. Ты действительно видел Шэй, да? Ты ведь не придумал это, чтобы отослать его?

Сомневаешься? — сердится Джей-Джей. Я не думаю, что он соврал, но у Фрейи сомнения есть. Зачем это ему? Не понимаю.

Жаль, я не видела Шэй, как видел ее Джей-Джей.

И тут меня озаряет. А что, если я смогу?

Покажи нам, говорю я Джей-Джею.

Показать что? — спрашивает он.

То, что видел.

Джей Джей пожимает плечами. Уверена, что хочешь увидеть? — обращается он к Фрейе.

Не сразу, но она все же решается. Да.

Мысленный толчок постороннего сознания, и в следующий момент мы уже там, в подземном коридоре в памяти Джей-Джея. На полу два тела. Он расстегивает костюм на одном из них, дотрагивается до плеча неизвестного мужчины и морщится от отвращения, а мы переносимся в последние мгновения жизни незнакомца.

Неподалеку, всего лишь в нескольких метрах, девушка. Мужчина за ней вырывает провода из стены у двери.

Они в западне.

Девушка поворачивается к нам, расправляет плечи, и я смеюсь.

«Стоять!» — говорит она, но ее губы неподвижны — слова звучат в моей голове, и я испуганно останавливаюсь. Она одна из них, тех, на кого мы охотимся.

Но наши друзья уже здесь, за нами, и мы отбрасываем страх и цепляемся за ненависть. Она должна умереть. Мы поднимаем оружие и…

Боль?

Боль в груди. Я спотыкаюсь и падаю; кто-то еще падает рядом со мной.

Остальные поворачиваются и убегают. Трусы.

Девушка смотрит на меня с ужасом на лице, но подлинный ужас — она сама.

Боль сжимает грудь. В глазах темнеет.

Беатрис права. Едва оглядевшись, мы со Спайком обнаруживаем вокруг себя признаки сознания и мыслительной деятельности. Не потому ли Чемберлен все утро держался рядом и вел себя неспокойно, уже тогда ощущал их приближение? Я качаю головой — нет, это безумие. Кошки бывают беспокойными без каких-то особых причин, на то они и кошки. Но сегодня Чемберлен попал в точку: вокруг нас люди, и их немало. Кто они такие? Те ответы, что приходят в голову, ничего хорошего не обещают. Так и хочется выругаться. Как случилось, что они подобрались едва ли не вплотную? Если бы не Беатрис, я обнаружила бы их, когда они уже стояли бы передо мной.

— Кто они такие? — спрашивает Беатрис.

— Давай посмотрим, — говорю я. — Узнаем, что им нужно.

Мы втроем выстраиваем сеть и закидываем ее вовне, чтобы видеть глазами других: бабочек, пауков, мышей и пташек.

Небольшой отряд. На всех костюмы биозащиты, похожие на те, которые носили напавшие недавно на исследовательский центр. Вот только на «Стражей» они не похожи и никаких эмоций, вроде ненависти и злобы, не источают; они внимательны и сосредоточенны, как выполняющие приказ профессиональные солдаты.

Может быть, они пришли, чтобы увести нас в другой центр — для дальнейшего изучения. И каким бы забавным это ни казалось со стороны, я все-таки опасаюсь худшего, а потому присматриваюсь к каждому пристальнее. Дохожу до последнего, и страх пронзает меня иглой.

Это же он, лейтенант Киркланд-Смит. Тот самый, из Полка особого назначения. И хотя я уже подозревала неладное, шок бьет не слабее, чем пинок под дых.

Именно лейтенант Киркланд-Смит явился в Киллин, чтобы схватить меня, используя любые доступные и необходимые средства. Тогда у него ничего не получилось, но мой друг Дункан — теперь я думаю о нем как о друге, хотя до того случая считала его своим мучителем — погиб, оттолкнув меня и приняв предназначавшиеся мне пули.

Примерно то же самое сделал и Кай.

Если в составе движущихся сюда те же самые, то их планы в отношении нас ничем не лучше планов «Стражей».

Сейчас лейтенант идет с самой большой из наступающих группой по дороге к дому. Другие, численностью поменьше — два-три человека, — движутся с других направлений, сохраняя между собой определенную дистанцию. Оружие у всех наготове.

Мы в кольце окружения.

Где же Алекс?

— Что собираешься делать? — спрашивает Фрейя.

— Не знаю. Буду искать Шэй, проверять возможные места. А что еще я могу?

— Такие поиски безнадежны без какой-либо зацепки. Ты ведь даже не знаешь, жива ли она.

— Джей-Джей видел ее несколько дней назад. Она не могла уйти далеко.

— Но ты не можешь одновременно проверить все направления.

— Не могу. Так жаль, что мы не пришли сюда чуточку раньше.

— Знаю. И мне тоже жаль.

— Я просто не могу поверить, что никогда больше не увижу ее. Не могу. — Фрейя отводит взгляд, и выражение ее лица становится отрешенным, как бывает, когда она разговаривает с моей сестрой.

— Келли, что, по-твоему, мне нужно делать? — спрашиваю я.

Фрейя хмурится, качает головой и вздыхает.

— Келли говорит, что ты можешь увидеть Шэй, по крайней мере, еще один раз, если пожелаешь.

— Как это?

— Джей-Джей поделился с нами тем, что видел. Я могла бы показать тебе. Только имей в виду, зрелище не самое приятное. Это последние впечатления человека, которого она убила. То, что он видел и чувствовал.

Раздумываю недолго. Что, если я никогда ее не найду? Может быть, это последний шанс увидеть Шэй.

— Да, давай. Покажи мне.

— Мне нужно разрешение войти в твой разум.

Я немного нервничаю, но понимаю, что другого варианта нет, и киваю.

— О’кей. Делай, что надо.

Фрейя кивает, смотрит мне в глаза и… вот она уже в моей голове.

— Уверен, что готов? — спрашивает она.

— Да.

В следующий момент мы уже видим коридор глазами Джей-Джея, а потом и глазами мертвеца. Его ненависть и страх нацелены на девушку, которую я люблю. Ее образ в его представлении не совпадает с тем, какой ее знаю я, он искажен под влиянием его чувств и отношения к ней. Но главное не это, а то, что она жива, напутана и защищается единственным доступным средством, пусть даже ей самой это неприятно, и на ее лице застыл ужас.

Разорвать его грудь и раздавить сердце — вот какое желание вспыхивает во мне.

Я настолько занят Шэй, настолько сосредоточен на ее действиях, что почти не смотрю на человека, пытающегося открыть дверь у нее за спиной, а когда наконец перевожу взгляд на него, то в первый момент даже не верю своим глазам.

Шок так силен, что я вздрагиваю, и контакт с Фрейей моментально прерывается.

Я качаю головой.

— Не может быть… нет… не верю… Как?..

— Что? Что случилось? Там ведь была Шэй?

— Да. Но дело не в ней. Можешь показать мне все еще раз?

Фрейя соглашается, и теперь я наблюдаю за ним, человеком позади Шэй. Он намного выше ее. У него серебристые волосы. Он всегда так ими гордился. Вот он смотрит на тела упавших в коридоре, и даже в дымном воздухе, при тусклом свете я ловлю блеск синих глаз. Человек на полу умирает, и «картинка» меркнет.

— Так в чем дело? — спрашивает Фрейя. Я слышу ее голос, но не могу ответить. — Кай?

Собравшись с силами, сбрасываю оцепенение, поднимаю голову и встречаю ее вопросительный взгляд.

— Тот мужчина за спиной Шэй… Это Алекс… Алекс Кросс. Мой отчим и отец Келли.

Этот человек был… моим отцом?

Я снова и снова прокручиваю ленту памяти и одновременно смотрю на него, но ничего не нахожу. Узнаю только имя. Да, он действительно высокий, и внешность незаурядная — такой человек запоминается, даже если не имеешь к нему никакого отношения.

Но в моей памяти не осталось ничего.

Как можно не помнить собственного отца?

Я знаю, да, знаю, что все те опыты на Шетлендах — заражение, тесты, лечение огнем — не прошли даром и сказались на моей памяти. В ней много дыр, но я же помню Кая, моего брата, и помню маму. Мне больно вспоминать о ней — она осталась одна, когда я выбрала Кая и ушла с ним. Но об отце — абсолютно ничего. Кроме только имени. Я слышала, как Кай и Шэй говорили о нем, но и тогда ничего не вспомнила.

Печаль, идущая от Фрейи — хотя она и пытается ее скрыть, — такая сильная, что ложится тенью на мои мысли. И печаль эта никак не связана с Алексом — она как-то касается Шэй.

Я не могу заглянуть в голову Каю, только в мысли выживших, когда они позволяют мне сделать это, но когда Фрейя показывала Каю то, чем поделился Джей-Джей, я была рядом и ощутила через Фрейю эхо его чувств, самым сильным из которых была любовь к Шэй.

А еще я наконец-то понимаю, что такое было у Фрейи с Каем. Должно быть, она тоже полюбила его.

Кай уходит поговорить с Патриком, а Фрейя извиняется и задерживается, говорит, что придет чуть позже. Мне бы надо оставить ее одну, но, с другой стороны, я должна знать, что происходит.

Спешу за братом.

Остальные заняты делом: снимают палатки и готовятся уходить, когда появляется Кай.

— Патрик! Наконец-то у меня есть кое-что. Ключ! Я знаю человека, который был с Шэй. — Кай объясняет. Патрик, Джей-Джей и Зора слушают. — Что, если я смогу вычислить, куда пойдет Алекс, или сумею как-то выследить его? Может быть, тогда я найду Шэй.

— Как думаешь, почему Алекс был там? — спрашивает Патрик. — Либо он сам выживший и был среди тех, кого здесь держали, либо работал на правительство.

— Об этом я не подумал, — говорит Кай. — Должно быть, работал на них; он занимается квантовой физикой. Может быть, его пригласили попробовать разобраться со всей это ерундой насчет антиматерии? Но вот еще что. Он жил в Эдинбурге и мог заболеть там и выжить. Не знаю, что и думать.

— Давай вернемся на базу, выйдем в сеть и посмотрим, что там можно найти, — предлагает Патрик.

Мы возвращаемся в дом, находим Елену и рассказываем ей о том, что увидели. Запираем двери — хотя в случае нападения солдат это не поможет. Но пока, по крайней мере, они остановились, окружив участок, и наблюдают, ждут.

Чего они ждут?

Чемберлен внимательно смотрит в окно — настоящий сторожевой кот. Вот только вряд ли от него будет много толку, если ПОН перейдет к более решительным действиям. Мы снова и снова зовем Алекса — вдруг он уже достаточно близко и может нас услышать, — но ответа нет.

— Не чувствую его, — говорю я. — Он либо слишком далеко, либо блокирует нас.

— Трус, — зло бросает Спайк. — Бросил нас.

— Ты не прав! — возражает Елена. — Уверена, он не знал, что они приближаются.

Я киваю.

— Не думаю, что Алекс испугался. Должны быть какие-то другие причины, почему его здесь нет.

— Причина такая, что он работает на них, — говорит Спайк. — В конце концов, он привел нас сюда.

— Это только твои догадки, а наверняка ты не знаешь, — снова не соглашается с ним Елена, но я вижу, к чему клонит Спайк. Алекс и в самом деле исчез в тот же день, когда появились солдаты. Причем исчез, не сказав ни куда, ни за чем отправляется. Где он сейчас?

Но и в версию Спайка мне почему-то не верится.

— Не думаю, что это Алекс натравил на нас ПОН или просто бросил в такой момент, но, как бы там ни было, думать сейчас надо о другом. Что нам делать?

— Беатрис, как там, есть какие-то передвижения? — спрашивает Спайк.

Все это время девочка сидела молча, одновременно следя за каждым из солдат и слушая нас. Ее способности разделять внимание можно только удивляться. Беатрис поворачивается, взгляд ее проясняется и фокусируется на Спайке.

— Нет. Они все на тех же местах, где были, когда мы впервые их обнаружили. — Она возвращается к тому, чем занималась, — к наблюдению.

— Такое впечатление, что они чего-то ждут, но чего? — говорю я.

— Не думаю, что нам стоит здесь задерживаться, — подает голос Спайк.

— Может быть, Алекс знал, что они придут, — говорит Елена. — Он сказал нам оставаться здесь и ждать его, ведь так?

— Если он знал и не предупредил нас, то я не намерен следовать его указаниям. Давайте убираться отсюда, — предлагает Спайк. — Все согласны?

Один за другим мы согласно киваем. Оставшаяся в меньшинстве Елена присоединяется к нам последней.

— Атакуем их? — спрашивает она. — Последуем примеру Шэй?

Я качаю головой.

— Мы не убийцы и применяем силу только для самозащиты, при крайней необходимости. Давайте посмотрим, не сможем ли мы отвлечь их.

Из ловушки мы вышли вовремя: Келли вела наблюдение и сообщила, что вскоре после этого к участку прибыли солдаты ВВС.

Переход к дому Патрика — настоящая пытка. Что, если Шэй пошла совсем в другом направлении? Может быть, я не приближаюсь к ней, а удаляюсь от нее? Фрейя пытается разговорить меня, но, так и не добившись ответа, оставляет в покое.

К концу пути все уже без сил, но в доме Патрик сразу ведет меня к компьютеру.

— Давай посмотрим, что можно узнать. Расскажи о нем все, что знаешь. Для начала полное имя и адрес.

— Доктор Александр Кросс. — Я называю адрес Алекса и факультет университета, где он работал.

Первым делом Патрик переходит на правительственный сайт, где отображается распространение эпидемии.

— Если он был там в то время, весь район оказался бы зараженным. И он сам был бы мертв. Разве что выжил, или у него иммунитет.

Я фыркаю.

— Похоже, он один из тех немногих, кто избежал смерти.

— Похоже, теплых чувств ты к нему не испытываешь.

— Не испытываю.

— Обычные дела между отчимом и пасынком?

— Нет, хуже, гораздо хуже.

— Но ведь он, возможно, помог спасти твою девушку.

— Может быть. Если так, то пожму ему руку, а потом ущипну.

— Сбалансированный подход.

Патрик вводит его имя.

И первая же строчка гласит: Срочная новость. Известный физик доктор Александр Кросс погиб в огне. Патрик щелкает клавишей, и на экране появляется фотография.

— Пост появился относительно недавно, — говорит Патрик и продолжает поиски информации, но больше ничего нет: ни упоминания о Шэй или ком-то еще, кто умер с ним, ни указания на время и место смерти ученого.

Чувствую себя так, словно мне врезали кулаком в солнечное сплетение, — и уже не в первый раз. Неужели Алекс и Шэй все-таки погибли в огне пожара до нашего прибытия туда? Нет, нет, такого не может быть. Мы осмотрели все тела; ни его, ни ее среди умерших не оказалось. Думай, Кай, что все это значит?

Патрик кладет руку мне на плечо.

— Ты даже не знаешь, были ли они вместе, когда он умер.

Я качаю головой.

— Не уверен, что Алекс действительно умер.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не исключено, что власти только предположили, что он умер там. Но ни его тела, ни тела кого-то, кто видел, как он умер, мы не нашли. Если Алекс работал на правительство, то, вырвавшись из ловушки, он первым делом сдал бы Шэй властям. Но тогда зачем кому-то сообщать о его смерти? Нет, я думаю, он тоже выживший, а новость о своей смерти сфабриковал, чтобы отвлечь внимание. Возможно, они оба сейчас в бегах.

— Так он что, новый Гудини?

— Похоже на то. Мне Алекс не нравится, но если Шэй с ним, ее шансы выжить довольно высоки.

— Как думаешь, куда бы они пошли?

— Не знаю, но пытаюсь понять.

Я ухожу в ту же ночь. Оставляю записку с извинением за то, что взял один из байков. Надеюсь, они поймут. Компанию в том, что я должен сделать, они бы мне не составили, но и остаться я не могу.

Стараясь не шуметь, вывожу байк из дома. Защитные стены, чтобы никто ничего не почувствовал, выстраиваю повыше, как учила Фрейя.

Откатив байк подальше от дома, чтобы никто его не услышал, сажусь и уже собираюсь врубить мотор, как вдруг…

— Вот ты где.

Вздрогнув от неожиданности, оглядываюсь — так и есть, Фрейя.

— Как ты меня выследила? Я же вроде удачно тебя блокировал.

— Не я — Келли. Она же никогда не спит, помнишь? Увидела, что ты выходишь из дома, пришла ко мне и разбудила. Куда собрался?

— Хочу проверить несколько мест, куда Алекс мог уйти и забрать с собой Шэй.

— Если только он еще жив, — говорит Фрейя. Понимать надо так, что и Шэй тоже.

Я качаю головой, отгоняя эту мысль.

— Остается лишь надеяться, что они ушли и сейчас где-то скрываются.

— Ладно, допустим на минутку, что ты прав. Разве власти не проверят те же самые места? И, скорее всего, опередят тебя.

— Может быть, они сочли его мертвым и не станут никого искать. В любом случае сейчас, когда эпидемия распространяется на юг и барьеры на границах карантинных зон постоянно рушатся, им хватает и других дел.

— Так что это за места, куда, по-твоему, он мог пойти?

— Прежде всего, к себе домой в Киллин, в Шотландию. Вообще-то, дом теперь принадлежит не ему — после развода он достался маме, — но Алексу всегда там нравилось и, если брать во внимание, что поблизости никого не осталось — все умерли или ушли, — им ничто не мешает отправиться туда.

— То же относится и к его дому в Эдинбурге?

— Не думаю. Эпидемия, конечно, коснулась города, но даже если в нем осталось пять процентов от прежнего населения, спрятаться там затруднительно, поскольку можно легко попасться кому-то на глаза. Но у Алекса есть еще одно место.

— Твой отчим, должно быть, богат.

— Да, точно не беден. В Нортумберленде, на территории карантинной зоны, у него загородный дом, туда я и хочу наведаться в первую очередь. Отчасти потому, что он ближе, и там можно остановиться по пути в Киллин, а отчасти потому, что оттуда недалеко до ловушки, и пойти туда выжившим было бы логично. Проблема лишь в том, что я не очень хорошо помню его местоположение, поскольку бывал там нечасто, последний раз лет восемь или девять назад. — Морщу лоб, пытаясь вспомнить. — Думаю, отправлюсь сначала в Хексхем, а там сориентируюсь.

— Что ж, вполне разумно. Я пойду с тобой.

— Нет, не пойдешь. Послушай, знаю, это не мое дело, но те люди в доме тебе не чужие.

— Да, в каком-то смысле так. Но я все равно пойду с тобой, и ты меня не остановишь. А если попытаешься, я позову остальных, и они бросятся в погоню. Ты ведь крадешь у них байк.

Она ухмыляется.

— Надеюсь, Патрик меня простит.

— Может быть. Но я нужна тебе, Кай. Во всяком случае, в поисках Шэй тебе не обойтись без Келли, а я смогу и помочь ей, и помочь вам общаться. Без нас ты не справишься.

Некоторое время я стою в нерешительности. Отношения у нас складывались немного чуднó после той ночи в лесу, когда мы едва не переступили грань и не сделали то, чего делать нельзя.

— Наверное, мне нужно сказать тебе кое-что.

Фрейя качает головой.

— Нет, не нужно. Послушай, я была рядом с тобой, когда ты увидел Шэй в памяти того мертвеца. Я знаю, что ты любишь ее, и не хочу усложнять тебе жизнь. Хочу лишь помочь найти ее, потому что ты мой друг. Вот так.

— Ты точно уверена?

— Да.

— О’кей.

— О’кей?

— Да. И спасибо тебе. — Я говорю серьезно, потому что она права — мне не справиться без ее помощи, — но в душе все равно остается беспокойство, некоторая неуверенность, ощущение, что я поступаю неправильно, принимая помощь Фрейи в таком деле. С другой стороны, сейчас есть вещи поважнее.

Держись, Шэй. Я иду за тобой.

Проведя в пути полночи, Кай и Фрейя находят заброшенный, полуразвалившийся амбар и устраивают привал. Дорога вымотала их, и они, едва упав на солому, тут же засыпают.

Я остаюсь на страже и, пошастав вокруг, усаживаюсь на крыше.

Не знаю почему, мне не по себе. Как-то странно все получается. Кай думает, что Алекс — мне легче думать о нем как об Алексе, а не отце, ведь я совсем его не помню — выживший. А Патрик сказал, что он мог быть в центре, потому что работает на правительство. Алекс ученый и занимается квантовой физикой, он может знать, что это за штука, антиматерия.

Надеюсь, так оно и есть. Если ему известно, какие опыты проводились в подземной лаборатории, то он может знать, где искать Первого.

Дотянувшись мысленно до леса и подключившись к живности — мышкам, птичкам, паучкам, — мы через них наблюдаем за всеми солдатами, занявшими позиции вокруг дома. Их около тридцати, и расположились они довольно далеко, так что своими глазами мы их не видим. Можно было бы выскользнуть из дома и попробовать подобраться ближе, чтобы воздействовать непосредственно на их ауры, но риск слишком велик, ведь если мы увидим их, то и они увидят нас и смогут открыть огонь.

Похоже, они знают о наших возможностях и намеренно расположились на безопасном расстоянии, чтобы успеть остановить нас в случае необходимости.

— Придется попробовать сделать что-нибудь издалека, — говорю я. — Заглянуть в сознание и выяснить, можем ли мы как-то повлиять на него, даже если непосредственно достать до ауры не получится.

— А мы сумеем? — спрашивает Спайк.

— Не знаю. Мы можем дотянуться до насекомых и животных в лесу и видеть их глазами, но не можем, например, заставить птицу повернуть в определенном направлении и показать то, что хотим увидеть. Но что, если это потому, что сознание птицы слишком отлично от моего? Давай попробуем с кем-то из солдат.

Мы продолжаем наблюдение и ждем подходящего момента — когда кто-то из солдат останется один, — обращая основное внимание на тех, что залегли позади дома в лесу. Уйти незаметно в этом направлении было бы легче всего.

Наконец один из солдат поднимается и уходит за деревья.

Дай мне попробовать, говорю я и проникаю в его мозг, как только что делала с наблюдавшей за ним белкой. Я вижу его глазами и говорю ему сделать еще шаг. Я пробуждаю в нём любопытство — а ну-ка, что это там?

Получается! Вместо того, чтобы вернуться на позицию, солдат идет в противоположную сторону.

Спайк пробует тот же фокус с другим солдатом, тем, который остался один на позиции.

Через несколько секунд второй солдат тоже встает и идет за своим товарищем. Если удастся развести несколько групп, проделать в периметре достаточно широкую брешь, то можно будет выскользнуть из окружения и уйти.

Но контакт внезапно обрывается, причем одновременно и у меня с первым солдатом, и у Спайка со вторым. Оба останавливаются, растерянно оглядываются, поворачиваются и возвращаются на исходные позиции.

— Что случилось? — спрашивает Елена.

— Не знаю. — Я в недоумении. — Может быть, они ушли слишком далеко, и связь просто ослабла, из-за чего мы потеряли контроль над ними.

— Давай попробуем еще раз и заставим их уйти подальше в сторону, — предлагает Спайк.

Пробуем снова, но удача не на нашей стороне. У нас ничего не получается. Мы даже не можем завладеть их зрением.

Беатрис, когда у нее тоже ничего не выходит, качает головой.

— Должно быть, нас кто-то блокирует.

— Другой выживший?

— А кто еще может такое делать?

— Алекс. Это наверняка Алекс, — говорит Спайк.

— Его там нет, — возражает Елена. — Я его не чувствую.

— Зато он может спрятаться от нас, когда ему это необходимо. Он делал так раньше, в том центре, когда мы еще не знали, что он выживший, — напоминает Спайк.

Я вздыхаю и, обхватив голову руками, закрываю свои мысли. Все еще не могу поверить, что Алекс заодно с ПОНом. Почему? Может быть, из-за того, что он мой отец, я чересчур придирчива и недоверчива?

Нет. В его предательство я не верю, потому что знаю, как ценит Алекс потенциал выживших. Он не подставил бы нас так.

Я снова мысленно оглядываюсь. Ни малейших признаков Алекса, но это ничего не значит. Спайк прав: он знает, как спрятаться от нас, и легко сделает это, если только захочет.

Солдаты настороже, но остаются на позициях. Наблюдают. Ждут.

Чего?

Я смотрю на остальных.

— Выбирать не приходится. У нас просто нет другого варианта. Давайте попробуем выскользнуть отсюда.

Чем дальше на север, тем призрачнее пейзаж. Ни машин, ни людей, ничего живого. А ведь мы еще даже не пересекли границу последней карантинной зоны.

Приближаемся к ней, и Келли вылетает вперед, на разведку.

— Она говорит, там блокпост, но никого нет,=— сообщает Фрейя.

— Точно?

— Точно.

— Может, его забросили?

Тем не менее к блокпосту приближаемся со всей осторожностью: не доезжая, прячем мотоцикл в кустах и дальше идем пешком, не удаляясь от деревьев.

— Я никого здесь не чувствую, — говорит Фрейя.

Шлагбаум. Пустая сторожевая будка. За ней — машина. Ограждение с предупредительными надписями, сделанными большими красными буквами.

Мы возвращаемся к байку, садимся и подъезжаем к легковушке.

— Давай посмотрим, не получится ли слить немного бензина. У нас горючего на донышке.

Вынимаю шланг, отвинчиваю крышку топливного бака.

Заправляем байк, поднимаем шлагбаум и проезжаем. Вот так, легко и просто — мы в карантинной зоне. Неподалеку от блокпоста огромная костровая яма — кости и жуткий запах, забыть который будет непросто. Вонь от кучи тел, которые должны были сгореть, но вместо этого остались гнить под солнцем.

Уезжаем как можно скорее — прочь, подальше от этого места, — но ужас не кончается. Они повсюду, тела.

Подъезжаем к Ньюкаслу, моему родному городу. Здесь ли еще мама? Может быть, когда найдем Шэй, попробуем отыскать и ее.

В деревушке за городом Келли находит пустые дома, те, где нет мертвецов, и мы вламываемся сначала в один, потом в другой, находим консервы, полуфабрикаты в пакетах, горючее. В домах нет электричества, а у водопроводной воды странный запах, так что мы запасаемся бутилированной.

Наконец добираемся до Хексхема. Находим еще один пустой дом и останавливаемся на ночь.

Солнце уже взошло, когда Кай и Фрейя выходят из дома.

— Что дальше? — спрашивает она.

— Давай посмотрим. Где-то в нескольких часах езды отсюда есть дом, который нам нужно найти, — говорит Кай.

А я там бывала? — спрашиваю я, и Фрейя передает мой вопрос Каю.

— Да, — отвечает Кай. — И даже, наверное, после меня.

— Ты знаешь, где он? — спрашивает Фрейя.

Не знаю. Не помню.

Фрейя вздыхает и смотрит на Кая.

— Ты можешь определить, куда нам все-таки ехать? По-моему, раньше у тебя были какие-то мысли на этот счет.

— Надеялся, что вспомню, когда буду ближе, но не получилось. Сказать по правде, времени прошло много. Но я точно помню, что однажды мы ездили оттуда в Хексхем за покупками. Туда и обратно уложились в один день, так что в любом случае отсюда не больше нескольких часов. Но в каком направлении, не помню.

Келли, покажи мне, как выглядит тот дом, говорит Фрейя.

Но я не помню.

Фрейя ненадолго задумывается.

— Кай, можешь показать, как выглядит тот дом? Келли говорит, что не помнит. Ты покажешь мне, я покажу ей, и тогда мы разделимся и поищем.

— Как мне это сделать?

— Пусти меня в свой разум и представь дом. Я увижу и передам картинку ей.

Мы с Фрейей устанавливаем связь. Кай колеблется, но потом присоединяется к нам. Мысленный контакт ему не по вкусу, хотя я и не знаю почему, ведь этот способ намного легче. Особенно для меня. Мы почти слышим друг друга.

Брат показывает нам красивый и большой дом на окруженном полями участке; беседку, оранжерею, амбар, еще какие-то строения и вдалеке — лес. Потом мы видим улицу, но не так четко, без деталей, потому что ее Кай помнит плохо. Соседей нет, других построек тоже.

На заброшенной станции техобслуживания находим какие-то карты. Кай внимательно изучает их и говорит:

— Отсюда есть шесть возможных направлений. Одно из них мы уже отбросили по пути сюда.

— Почему бы не проверить по два направления сразу? — предлагает Фрейя. — Одно берем мы вдвоем, другое — Келли. Потом возвращаемся сюда и проходим еще два. Можно поискать дом или что-то еще, что покажется знакомым, и проверить, нет ли выживших.

Я изучаю карту, и мы отправляемся на разведку.

Ждем почти до заката, надеясь, что обнаружить нас в длинных тенях сумерек будет труднее.

Мы со Спайком выскальзываем через боковую дверь, скрытую от солдат оранжереей, и медленно, осторожно пробираемся вдоль нее. Потом, пригнувшись, бежим по высокой траве мимо кустиков и запущенных цветочных клумб — к лесу. Все согласились с тем, что мне нужно идти в первой паре, поскольку я единственная, кому случалось убивать, кто определенно знает, как это делается, и кто не остановится, даже если при мысли об убийстве к горлу подкатит тошнотворный кислый комок. Елена и Беатрис ждут в доме и удерживают рвущегося последовать за нами Чемберлена. Если все пойдет хорошо, они выйдут за нами через несколько секунд.

Здесь ничего и никого, ты меня не видишь… здесь ничего и никого, ты меня не видишь… Мы твердим эту мантру снова и снова, одновременно блокируя то, что чувствуем на самом деле: страх перед солдатами, который так силен, что даже ноги подкашиваются и мысли расползаются. Но еще сильнее ужас перед тем, что нам, возможно, придется сделать, если нас обнаружат.

В лесу за домом обнаруживаем еще двух солдат, уже не тех, воздействовать на которых мы пытались раньше.

Здесь ничего и никого, ты меня не видимы… здесь ничего и никого, ты меня не видимы…

И вот мы уже видим их, солдат. Стоят с оружием наготове, настороженно всматриваясь в сумрак, заполняющий пространство между ними и домом. И все же нас они не видят — похоже, заклинания работают. Впрочем, я почти не сомневаюсь, что действие их прекратится, как только мы пройдем мимо.

Ауры у них не самые плохие, встречались и похуже. Ненависти немного, а еще у обоих присутствуют сила, послушание и решимость. Один сосредоточен полностью, другой отвлекся и думает о чем-то еще.

Здесь ничего и никого, ты меня не видимы… здесь ничего и никого, ты меня не видимы…

Я наблюдаю за ними и знаю, что и как делать, но не могу. До сих пор я использовала силу только против тех, кто намеревался навредить мне; эти же двое нас даже не видят. Спайк мысленно связан со мной, Елена и Беатрис тоже. Они убьют нас, если увидят, говорит он.

Елена и Беатрис уже догнали нас. Я сделаю это сама, говорит Беатрис и, не откладывая дело в дальний ящик, концентрирует внимание на их аурах. Ребенок, готовящийся убивать.

Нет! — говорю я, и она замирает. Пожалуйста, давайте сначала попробуем что-то еще.

Я представляю шум в деревьях слева от них. Солдаты реагируют мгновенно, их движения быстры и точны; держа оружие наготове, они идут в направлении подозрительных звуков.

Вы двое — первые, говорю я Елене и Беатрис, и они бесшумно проскальзывают через брешь в оцеплении.

Спустя несколько секунд за ними следуем мы.

Слева от нас, там, куда мы послали солдат, раздаются голоса, крики, а потом происходит нечто совершенно неожиданное: толчок.

Что-то — или кто-то — вторгается в наши головы, пытается проникнуть в сознание.

Застигнутые врасплох, мы выставляем защиту, отбиваемся.

— Вон они! — кричит кто-то.

Бежим! — говорит Спайк, и мы бежим, уже не скрываясь. Сейчас скорость важнее скрытности и тишины.

В темноте внезапно вспыхивает яркий свет, бьет в глаза, слепит.

БУМ!

Спайк вздрагивает, корчится…

Боль…

Шок…

Спайк валится на меня, и мы оба падаем на землю. Я оказываюсь под ним, его мысли — торопливый, сбивчивый поток: Спасайся — убивай, если придется — спасайся! И пронизывающие эти мысли дружеская забота и тепло.

И потом… ничего.

Спайк! Спайк!

Неужели?..

Нет, нет, не может быть. Нет!

Его последние мысли отпечатываются в моем сознании, чтобы остаться навсегда, нестираемой памятью.

Боль, страх, но прежде всего любовь — не та, что приходит и уходит, а любовь друга. Та, что должна длиться вечно, та, что не должна обрываться вот так.

Торопливые шаги. К нам бегут. И тот другой, незнакомый, чужой мозг все давит и давит. Отталкивая его, противостоя ему, я собираю все силы и не могу сдвинуться с места. Я беззащитна.

И вдруг его нет. Давление исчезает. И я бью по их аурам, отыскиваю слабые, уязвимые точки и бью по ним. Вот упал один солдат. Другой. Но их много и с каждой секундой все больше. Я бью и бью, и они падают и падают.

Внезапно, словно по команде, они останавливаются и отходят. Убегают. Но убегают не от меня — просто их отозвали и направили в другое место.

Обо мне как будто забыли. Меня оставили в покое.

Снова голоса, крики, выстрелы, но теперь уже вдалеке. Там что-то происходит, но это так далеко от того ужаса, который здесь, рядом.

Заставляю себя подняться. На моей спине еще теплая кровь Спайка. Вокруг тела солдат.

Меня рвет. Снова и снова. Я вся дрожу и холодею от слабости. Как же такое могло случиться? Поверить не могу.

Если бы только я послушала остальных, если бы сделала то, что они хотели, тогда погибли бы только солдаты. Жертв было бы меньше, и Спайк остался бы жив. Но я ничего не сделала. Не смогла. И вот результат.

Слышу, как кто-то пытается говорить со мной мысленно, убеждает, что оставаться здесь небезопасно, что нужно уходить отсюда, бежать, что в лесу идет бой. Кто это? Алекс?

Беатрис тоже зовет меня. Они с Еленой прячутся, им ничто не угрожает, но пойти к ним я не могу — между нами бой, крики и смерть.

Да и как я появлюсь перед ними теперь, после всего, что натворила? Я закрываюсь, отгораживаюсь, блокирую всех, друзей и врагов, всех, кто может попытаться найти меня. Я никому не отвечаю.

Крики и выстрелы, звуки боя, они ближе и ближе.

Я поворачиваюсь и бреду в другую сторону. Назад. К дому.

Уже почти сумерки, но проверить осталось только одно направление, последнее. Теперь мы снова все вместе, втроем. Чувствую, как в животе сплетается тугой узел отчаяния — если не здесь, то где тогда? Тогда возвращаться к исходной точке и начинать сначала, проверять все заново — а вдруг что-то упустили?

И снова, снова, снова.

— Готова? — спрашиваю я.

Фрейя кивает, и мы идем к мотоциклу. Она молчит. С тех пор, как мы вошли в карантинную зону, держится отчужденно, как будто замкнулась. Все эти умершие, они взывают к ней, куда бы мы ни пошли. Фрейя помогает мне, и это дается ей нелегко, а я, к сожалению, ничем не могу помочь.

Мы подходим к мотоциклу, я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Все хорошо?

Она смотрит на меня, вымученно улыбается, пожимает плечами и ничего не говорит.

Садимся на байк.

Через час с небольшим начинает темнеть. Мы проезжаем мимо каких-то зданий. Мельком смотрю на них, и в памяти что-то щелкает. Я оборачиваюсь, съезжаю на обочину и останавливаюсь. Фермерский магазин, и в здании, точнее, в окнах, есть что-то знакомое. Радость и надежда смешиваются со страхом и отчаянием.

— Келли, ты помнишь это место? Я вроде бы помню.

Я иду к дому, толкаю дверь и вхожу. Повсюду протухшая еда, беспорядок, но мне достаточно одного беглого взгляда, чтобы убедиться — ошибки быть не может.

— Да, я определенно был здесь, и Келли тоже. Причем не один раз. Мы приходили сюда с мамой покупать мороженое.

— Как думаешь, дом отсюда далеко?

Пытаюсь вспомнить, морщу лоб.

— Недалеко, но и не рядом. А может быть, мне только казалось так, потому что я был маленький и хотел мороженого. И, по-моему, лесовозная дорога?

Фрейя смотрит в пустоту — обсуждает что-то с Келли? — потом говорит:

— Сейчас Келли проверит, а там посмотрим, найдет ли она что-нибудь.

Мы снова катим по дороге, теперь уже медленнее — на случай, если я узнаю что-то еще. От главной дороги отходит множество боковых, и надеяться на то, что я вспомню что-то, не приходится, тем более что уже стемнело и на проверку каждого объекта уйдет вечность.

Фрейя трогает меня за плечо, и я сбрасываю газ.

— Думаю, Келли нашла его. Посмотри. — Она проецирует в мое сознание вид большого дома с окружающими его строениями. Дом выглядит неухоженным, идеальный раньше сад зарос сорняками, но сомнений у меня нет — это дом Алекса.

— Да, он. Точно.

Фрейя сжимает мое плечо.

— Келли говорит, дом окружен солдатами, и там идет бой. С кем они дерутся, она не знает.

— Солдаты? Бой? Нет. Мы не можем снова опоздать, не можем.

— Послушай меня. Я понимаю, что ты чувствуешь, но действовать нужно осторожно. Келли пойдет вперед, выяснит, что там происходит, и расскажет нам.

— Пошли!

— О’кей, но сначала погасим огни. И полегче. Келли показала мне путь, так что я буду штурманом.

Бросаюсь к дому и, приблизившись, в какой-то момент улавливаю что-то другое, плотную концентрацию сильных чувств, говорящую о присутствии здесь выжившего.

Шэй? Шэй? Ты здесь?

Она не отвечает.

Я опускаюсь ниже.

Дом окружен солдатами, которых я уже видела раньше, и они ведут бой с еще одной группой. В темноте слышны крики, стоны и выстрелы.

За периметром боя я ощущаю что-то… нет, кого-то еще. Выживший, но не Шэй.

Опускаюсь еще ниже — да, это не она. Это Алекс. При виде меня глаза у него расширяются.

— Келли? — спрашивает он, но произносит мое имя как-то странно, растягивая, и в его голосе слышатся смутно знакомые нотки. Неужели я все-таки помню его?

Да. И ты мой отец.

Теперь его внимание полностью сосредоточено на мне. Он не идет с другими, а остается на месте, и бой продолжается без него.

Он качает головой.

— Нет, нет, я определенно не твой отец, а ты, разумеется, не Келли. Неужели ты на самом деле считаешь, что все так?

Я не совсем понимаю, о чем он говорит, но сейчас важен не смысл, а голос, его звучание, оформление слов… Я слушаю, и мне становится не по себе. Что же это такое?

Нет, нет, этого не может быть.

И тем не менее есть.

Я бы узнала его голос где угодно. Узнала не как голос отца, не как голос из моей жизни До Шетлендов. Этот голос мягкий, как бархат и шоколад, его хочется слушать и слушать.

Я крепко-крепко обхватываю себя руками и трясу головой, гоню эту мысль прочь, хотя и понимаю, что все так и есть.

— Ты… ты… Ты он. Ты… — Не могу произнести то, что хочу.

— У тебя снова галлюцинации, котенок?

Котенок?

— Мы открыли ящик — и нá тебе: ты обманула Шредингера. Ты жива и мертва одновременно.

Я не понимаю, о чем он, но чем больше слушаю его голос, тем больше деталей всплывает в памяти. Он всегда носил костюм биологической защиты, поэтому я так и не разглядела его лицо. Да, я видела его в памяти Джей-Джея, но не узнала именно поэтому. Мне и в голову не приходило, что Первый и Алекс — один и тот же человек.

Но я знаю его голос. Голос, который слышала одним из последних перед тем, как меня вылечили.

Он тот, кого я так отчаянно искала все это время.

И вот какая несправедливость: он выживший! Я не могу заразить его, чтобы он умер. Я нашла его после долгих поисков и ничего не могу с ним сделать.

Ты Первый доктор! — Я вкладываю в это обвинение всю свою ненависть.

Он пожимает плечами.

— Для меня находили и слова похуже. Но ты… все любопытнее и любопытнее. Не уверен, что смог бы самостоятельно так быстро определить, что является причиной распространения эпидемии. Это сделала Шэй. Да, да, это она разгадала загадку и рассказала мне о тебе. И ей было так жаль меня — бедняжка думала, что рассказывает мне о моей умершей дочери, а не о сумасшедшем котенке-психопате. Знал бы я с самого начала!

Зачем ты вылечил меня?

Он качает головой.

— Такое разочарование. Столько времени и трудов потрачено, чтобы сделать тебя тем, кем ты была: выжившей. В конце концов я достиг желаемого, но получил дефективную, неполноценную душу. В случае твоего бегства риск был бы слишком велик, поэтому ты подлежала уничтожению. Кто бы мог подумать, что исцеление сделает тебя еще более опасной. К тому времени ты уже приняла личность Келли и даже не догадывалась, кто ты на самом деле.

Нет! Я Келли!

Разве не так?

Картинки в памяти меняются, словно в калейдоскопе: я вижу ее/себя; ее/мои чудесные темные волосы и голубые глаза; у нее были фотографии ее замечательного старшего брата и мамы, и она рассказывала мне о них, о ее доме, о том, где они жили. Рассказывала ночью, занимала нас, отвлекая от страха. И все, что она говорила о себе/мне, было намного лучше, интереснее моей жизни.

Проблески другой, отвергнутой жизни проносятся перед мысленным взором. Я пытаюсь оттолкнуть их, но не могу.

Страх. Боль.

То, о чем Келли не знала до шетлендской лаборатории. О чем не ведала в своей чудесной, идеальной жизни.

Я не Келли. Мое имя скрыто в темной глубине памяти; оно тайна, до которой так трудно докопаться.

Она выкрикивала мое имя, когда тащила меня за волосы вверх по ступенькам. Моя последняя приемная мать, та, от которой я сбежала. Я слышу ее сердитый, рычащий голос: Дженна, противная негодница.

И эхо в самой глубине…

Дженна.

Меня звали…

Мое имя Дженна.

А я хотела быть Келли.

Но я не она. И никогда не была ею.

— Начинаешь вспоминать, да? — говорит Алекс и с сожалением качает головой. — Я так надеялся, что выжившей будет моя дочь, но выжила ты.

По крайней мере, это значит, что ты не был моим отцом!

— Какое счастье для нас обоих. Но, какой бы ты ни была, ты достигла большего, чем я мог рассчитывать, — ты распространила заболевание, которое ограничивалось лишь узким кругом имевшихся в нашем распоряжении подопытных, в большинстве своем таких же ущербных, как ты. Теперь я понимаю, что мы допустили ошибку, сделав выборку из генетически слабого материала. Ты указала нам на эту ошибку и заслуживаешь благодарности.

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Болезнь, отчаяние, смерть — всем этим я обязана ему. Куда бы ни пошла, я везде заражаю людей, несу смерть, а он говорит, что благодарен мне?

Я нашла Первого и не могу его заразить — он уже переболел и выжил. Но может ли он сгореть?

Набрасываюсь на него жгучим пламенем, но он отшвыривает меня, едва пожав плечами.

— Послушай, мне пора. Еще многих из нас нужно спасти.

Многих из нас? О чем он?

О выживших?

И тут я вспоминаю о Шэй. Меня ведь послали найти Шэй.

Вбегаю в дом. Чемберлен снова вертится под ногами. Видел ли он, что я сделала? Запираю дверь на засов.

Одежда перепачкана кровью Спайка и рвотой, и я чувствую, что меня снова тошнит. Нужно срочно переодеться. Взбегаю по лестнице, сбрасывая на ходу вонючую одежду и с остервенением сдирая с кожи засохшую кровь, но получается плохо. К тому же то, чем я запачкалась внутри, просто так не отскребешь.

На грязное тело натягиваю чистую одежду и, дрожа всем телом, сворачиваюсь в комочек рядом с Чемберленом на кровати.

Что дальше? Что делать?

Издалека долетают обрывки криков и воплей, как будто где-то там еще продолжается схватка. Но та, что бушует внутри меня, намного, намного хуже. Спайк мертв. Из-за меня. Я виновата в его смерти. Повторяю эти слова раз за разом, но они все равно звучат фальшиво, словно я пытаюсь убедить себя в чем-то ненастоящем. Не могу это принять. Спайк мертв. Из-за меня. Его кровь на мне, на моей коже. Снова пытаюсь оттереть засохшие пятна, тру сильнее и сильнее, сдираю кожу ногтями, пока моя собственная кровь не смешивается с его кровью. Чувствую, как подкатывает истерика.

Я во всем виновата. Я…

Внезапно, словно клякса в воздухе, рядом проносится тень.

Келли?

Она кидается мне на грудь… обнимает… плачет. Нет, не плачет — у нее ведь нет слез, — но всхлипывает так горько, что душа рвется на кусочки.

— Как ты нашла меня? Откуда ты? — спрашиваю я.

Она как будто закусывает губу, сдерживает рыдания и после короткой паузы начинает говорить.

Извини. Я не она. Я не Келли! Думала, что я Келли, но я не она.

Во всей этой неразберихе — и снаружи, и внутри — ее слова заставляют меня собраться и попытаться понять, помогают успокоиться.

Она здесь, со мной, и мне так ее не хватало.

Я не Келли, повторяет она. Келли была моей подругой.

Стараюсь сосредоточиться.

— Не понимаю.

Послушай, мне нужно рассказать тебе кое-что. Алекс это Первый.

— Что?

Он Первый доктор! Он виноват в том, что началась эпидемия! — говорит она с болью и снова всхлипывает.

— Келли?

Не Келли. Меня зовут Дженна. Я знала, что заражаю людей, но не говорила тебе. Никому не говорила. Мне так жаль. Это моя вина. Во всем виновата я. Все, кто заболел и умер, заболел и умер из-за меня.

Она плачет, по-своему, сухо, без слез, и я тоже плачу, и наши слезы, настоящие и ненастоящие, но оттого еще более горькие, смешиваются. Мы обнимаем друг друга, пытаемся утешить и смягчить то, что смягчить невозможно.

Фрейя заставляет меня остановиться, спрятать мотоцикл и идти дальше пешком. Я понимаю, что она права, но мне так хочется попасть туда скорее. Прямо сейчас.

Съезжаю на обочину. Отсюда до дома уже недалеко, и мы слышим доносящийся из леса шум — крики, выстрелы.

— Почему Келли не возвращается? — беспокоится Фрейя. — Не нравится мне это. — Она как будто прислушивается к чему-то, потом качает головой. — Зову — не отвечает. А еще хуже то, что я ее не чувствую. Либо она блокирует нас, либо ее здесь нет.

— Мы больше не можем ее ждать, — говорю я. — Идем.

Фрейя кладет руку мне на локоть.

— Еще минутку. Не спеши. Дай мне осмотреться и, может быть, разобраться, что там происходит. — На несколько секунд взгляд ее как будто устремляется вдаль. — В лесу есть другие выжившие, их трое.

— Кто они? Шэй одна из них?

— Нет. Подожди. — Снова пауза. — Один из них обращается ко мне. Это мужчина. Говорит, что его зовут Алекс, и зовет нас к себе. Обещает показать мне безопасный путь.

Алекс здесь? Тогда, наверное, и Шэй тоже. Или, по крайней мере, он должен знать, где она. Я иду за Фрейей через лес, изо всех сил сдерживаясь и следуя указанной дорогой вместо того, чтобы сейчас же, незамедлительно, помчаться к нему и выяснить, что он знает.

На земле лежат солдаты в костюмах биозащиты. Мертвые. Рядом с ними другие, без всякой защиты. Их немного.

Бой, похоже, подходит к концу. Военные численно уступают противнику и явно проигрывают. И тут же, в самой гуще схватки, Алекс.

— А, Кай, привет. Я как раз думал, появишься ли ты, — говорит он и переступает через лежащего у него под ногами мертвого солдата.

— Где Шэй?

— Успокойся, — мягким, увещевательным тоном говорит Алекс. — Мы пока еще не нашли ее.

— Где Шэй? Скажи мне. Говори! Прямо сейчас. Что ты с ней сделал?

— Мы ее найдем, но в данную минуту я немного занят. Подожди немного, а пока отойди и не мешай. — Он произносит это с той необычайной непреклонностью, которая всегда меня злила и которой я, сколько себя помню, никогда не мог сопротивляться. Лишь теперь я наконец понимаю. Это то, что я всегда ненавидел.

Алекс пытается рыться у меня в голове.

Я отталкиваю его.

Он поворачивается и с удивлением смотрит на меня.

— Выучил новый трюк?

— Где она?

Алекс не отвечает и повторяет попытку, но я снова отталкиваю его и, поддавшись нарастающей злобе, хватаю за плечи.

Чьи-то руки отрывают меня от Алекса, тянут назад, и я слышу, как он говорит кому-то не убивать меня. Не убивать меня? Да это я убью его при первой же возможности!

Детский голос.

Я вижу девочку и пожилую женщину, чья рука лежит на ее плече.

— Все хорошо, Кай, — говорит девочка. — Шэй в безопасности, дома, с Чемберленом.

Словно позабыв обо мне, она вдруг поднимает голову, смотрит вверх и хмурится. Секундой позже и я улавливаю далекий рокот мотора.

Самолет?

Я поднимаюсь. Меня никто не держит, и я бегу к дому.

Уходите из дома!

Сильный незнакомый голос, беспрекословный тон и бьющий прямо в разум приказ.

Это Беатрис, говорит Шэй в ответ на мой невысказанный вопрос, но в ее ответе сквозит удивление.

Уходите немедленно! — Паника захлестывает мысли Беатрис, и в следующую секунду мы тоже слышим его — звук мотора.

— Солдаты чего-то ждали. Окружили нас и ждали. Чего? Вот этого? — бесстрастно спрашивает Шэй, опустив глаза.

Рокот все ближе, но она не шевелится.

Шэй, вставай! Кай, должно быть, уже здесь.

— Кай?

Он ищет тебя повсюду.

— Кай пришел сюда? За мной? — Она смотрит на меня, и ее глаза снова оживают.

Я расширяю сознание. Опасность грозит с неба, и она все ближе и ближе. Вижу людей неподалеку — Алекса, Беатрис, Елену и других, некоторые из которых мне не знакомы, — все бегут от дома, чтобы укрыться под деревьями в лесу.

И только кто-то один бежит к дому, за мной. Я уже чувствую его ауру, хотя и не вижу ее; она импринт его сознания, мыслей и энергий, который я узнаю где угодно.

Меня трясет нервная дрожь — не могу поверить, что это Кай, хотя и знаю — да, он.

Легко и осторожно касаюсь его сознания. Кай? Это действительно ты?

Он не уходит от этой формы контакта, как сделал бы раньше, и отвечает мне мысленно: Шэй! Я иду за тобой! Он произносит мое имя так, что оно звучит как обещание и ласка.

Кай смотрит в небо, и я, глядя вверх его глазами, замечаю самолет. Он летит низко, над горизонтом, и при этом снижается, и я ощущаю внутри него смертельную угрозу. Вот почему Беатрис говорила, чтобы я выходила из дома.

По тому, как она кричала, понимаю, что она боялась за меня, но я не восприняла это серьезно, потому что после смерти Спайка, гибели солдат и всего прочего словно оцепенела.

Все из-за меня…

Не начинай. Не дай мне стать причиной новых смертей.

Страх за Кая пронзает меня, и я сбрасываю оцепенение.

Кай, повернись! Беги в лес! Я иду!

Я подхватываю на руки Чемберлена и срываюсь с места. Келли — Дженна? — отстает не больше, чем на шаг.

Вниз по ступенькам. Через гостиную. К выходу.

Распахиваю дверь и вижу:

Кай все еще бежит сюда, к дому, а не к лесу.

Самолет почти у нас над головами.

В ушах пронзительный свист. Я смотрю вверх.

Что-то падает с неба.

Какая я неловкая. Какая медлительная.

Слишком поздно.

Я застываю, охваченная странным спокойствием, потому что сделать уже ничего нельзя, и остается только надеяться, что Кай еще далеко, что он выживет.

Доли секунды зависают, как костяшки на шнурке, но как бы ни замедлялось время, его слишком мало, чтобы спастись.

Келли — Дженна — обнимает нас с Чемберленом темной и прохладной успокаивающей тенью.

Шаги Кая беззвучны, в его ауре калейдоскопом звука и цвета вертятся ужас, страх, боль.

И любовь.

Мне жаль, посылаю я Каю.

Мне действительно жаль.

Шэй в моей голове, ее сердце открыто мне, а мое — открыто ей. Но она вдруг прерывает контакт и отталкивает меня.

Слепяще яркий, резкий свет бьет в глаза.

Грохот врывается в мой череп, и кажется, что раскололась сама земля. Невидимая сила отбрасывает меня назад, я падаю на спину и ударяюсь головой о землю.

— Шэй! Шэй!

Кричу, зову, но ничего не слышу из-за грохота и гула. Собравшись с силами, поворачиваюсь, чтобы увидеть то, что увидеть боюсь, и вскидываю руки, защищая голову от летящих осколков.

Фасад дома — где у двери только что стояла Шэй — уничтожен полностью, и огонь уже расползается, пожирая остатки.

Шэй!

Все получилось само собой. Инстинктивно. Я не думала — я просто сделала. Та штуковина падала с неба, и я бросилась к Шэй и окутала ее собой, создав тонкий защитный слой, укрывший и ее саму, и здоровенного кота у нее на руках.

Вот только слой получился слишком тонким. Растянутый до предела, он вспыхивает при взрыве, рвется и начинает разрушать меня.

Я кричу от боли.

Можно было бы свернуться в шарик, укатиться и спастись, но что станет тогда с Шэй?

Нет.

Я столько плохого сделала.

Пусть будет хотя бы что-то хорошее.

ВСПЫШКА.

ГРОМ.

Обычных, простых слов не хватает — мы как будто ныряем в сияющий блеск солнца, и звезды взрываются вокруг, словно мы оказались в уменьшенной копии Большого взрыва. Крошечная часть меня, словно сторонний наблюдатель, задается вопросом, какая же бомба ведет себя таким странным образом, тогда как другая, большая, удивляется, что я вообще способна о чем-то размышлять.

Келли? То есть… Дженна?

Она не отвечает. Она накрывает нас с головы до ног, меня и Чемберлена.

И кричит от жуткой, ужасающей боли.

Нам нужно уходить отсюда.

Люди бегут ко мне. Фрейя, Алекс, та девочка, сказавшая, куда ушла Шэй.

Фрейя подбегает первая и помогает подняться. Что-то говорит, но я не слышу. Пытается увести меня от горящего дома.

Воздух дрожит от грохота. Сбросивший бомбу самолет развернулся и возвращается.

Девочка замирает и смотрит в небо.

Самолет вдруг резко поворачивает и камнем падает на землю по другую сторону от дома. Неужели это сделала она? Второй взрыв на месте падения грохочет не слабее первого. Того, который накрыл Шэй.

Заслонив глаза ладонью, я смотрю на разрушения.

Пламя разрастается, и я представляю, что вижу стоящую в огне Шэй. Вот она покачнулась и идет в нашу сторону. Видение.

Я слышу изумленные возгласы. Слышу, как охнула Фрейя.

Что-то — или кто-то — и в самом деле движется. Горящая девушка идет через ад, темная фигура, окутанная слепящим блеском.

Это Шэй. Это должна быть Шэй. Но это и она, и не она… девушка и что-то намного большее. Девушка и богиня? Свет и волны энергии, которым полагалось уничтожить ее, абсорбированы и блокированы. Темное мерцание внутри света окружает ее. В какой-то миг оно, словно ожив, становится тем, что находит признание и отклик внутри меня.

Но потом темное мерцание светлеет и начинает распадаться.

Мне так жаль, Шэй. Я пыталась. Пыталась изо всех сил.

Боль…

Жжение…

Распад…

Покой.

Тугой узел, которым оплела меня Келли/Дженна, начинает слабеть и распускаться.

Я бегу от бушующего за нами пламени.

Келли? Келли? Дженна? Зову снова и снова — ответа нет.

Она спасла меня и исчезла.

Келли нет нигде.

Случившееся убило ее. Она знала, что так будет, и боялась этого, но все равно осталась со мной. А теперь ее нет. Я хочу упасть на землю и выть, кричать от ярости и горя, но поднимаю голову и вижу рядом Кая. В уголке сознания бьется мысль: нельзя стоять, нужно идти, двигаться, уходить от надвигающегося сзади жара. Не сводя глаз с Кая, я делаю шаг, другой… быстрее, быстрее… И вот я уже бегу.

Ближе, еще ближе…

Я замираю — что-то не так. Вижу Беатрис и Елену, а рядом с ними высокая девушка с рыжими волосами. Ее я не знаю. Все четверо уставились на меня со страхом и изумлением. Чемберлен извивается у меня в руках, и я наклоняюсь, чтобы опустить его на землю.

Чуть в стороне Алекс. Возможно ли, что он тот самый Первый доктор, как сказала Келли/Дженна?

Ладно, с ним я разберусь позже.

Перевожу взгляд на Кая. Он стоит передо мной, бледный, со струйкой крови на щеке. Ранен? Оказался слишком близко от места взрыва?

Я делаю шаг ему навстречу, и он делает шаг навстречу мне, но останавливается в нерешительности. В глазах — смятение и страх, и у меня в груди все рвется на части.

— Шэй? Это ты? — шепотом спрашивает он и протягивает дрожащие руки. Я протягиваю свои, и Кай берет их — медленно и осторожно, будто и не знает наверняка, что они такое. Но мои руки те же, та же плоть и кровь, и прикосновение к ним успокаивает его.

Или не те же? Что вообще происходит? Может быть, я уже умерла и вижу это в посмертном сне? Если да и если после смерти можно видеть во сне Кая, то все не так плохо.

А потом он вдруг обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что сомнений не остается: да, это не сон и Кай настоящий.

Я не умерла, мне это не снится — Кай здесь, со мной.

Он, конечно, растерян и напуган увиденным, но держит меня так крепко, как будто уже никогда больше не отпустит. В его ауре смятение и страх, но также изумление, радость и любовь.

Шэй жива. Не понимаю как, но жива. Я слегка отстраняюсь и снова смотрю на нее, хочу убедиться, что передо мной действительно она, живая и целая. Не объятая огнем девушка-богиня, а всего лишь Шэй, но я знаю, она далеко не всего лишь. Смогу ли я когда-нибудь смотреть на нее, как прежде, словно не зная этого? Что случилось, то случилось, и делать вид, что ничего не произошло, невозможно. Сама Шэй ошеломлена, сбита с толку, опечалена и испугана. Боится меня? Нет… не так… Тени эмоций проносятся по ее лицу так быстро, что за ними и не уследишь.

Но потом я замечаю кое-что еще — засохшую кровь на руках, шее, волосах — и провожу ладонью по щеке, ищу рану, но нахожу только царапины, которые не объясняют, откуда столько крови.

Шэй качает головой.

— Она не моя. — Я знаю, что она сказала, но не слышу самих слов — у меня что-то с ушами. От взрыва? В ее глазах снова блестят слезы, и я снова обнимаю ее и привлекаю к себе.

Как Шэй выжила? Бомба взорвалась там, где она стояла. Я своими глазами видел, как она вышла из огня, но подумал, что это только игра воображения, но…

Она тянется ко мне мысленно, и я не сопротивляюсь, не закрываюсь. Чувствую, Шэй делает то же, что делал я, проверяет, все ли у меня в порядке, но ощупывает меня не физически, а мысленно. По голове, в том месте, которым я ударился о землю, проходит теплый ветерок, и шум в ушах внезапно проходит.

Теперь подходят ближе и остальные. Девочка, сказавшая мне, где Шэй, трогает ее мысленно, словно, как и я, хочет убедиться, что она цела и невредима.

Здесь же и Фрейя.

— Где Келли? — спрашивает она.

Шэй поднимает глаза и качает головой.

— Келли спасла меня и… ушла.

Она снова плачет и говорит что-то непонятное насчет того, что Келли не Келли. И что значит ушла? Потом Шэй спрашивает о других, тех, которые дрались с солдатами.

— Они пришли с Алексом, — отвечает девочка. — Он привел их, чтобы спасти нас. Его потому и не было, что он уходил за ними.

Помяни черта… Откуда ни возьмись, появляется Алекс.

Увидев его, Шэй отстраняется от меня, выпрямляется и смотрит ему в глаза.

— Как ты пережила взрыв? — спрашивает он. — Тебя что-то защитило. Что?

— Келли. Келли защитила меня и спасла. Или ее правильнее называть Дженной?

— А… Я так и знал, что она тебе расскажет, — говорит Алекс. Я смотрю на них и не понимаю, о чем речь. Кто такая Дженна? — Где она?

— Нигде, — отвечает Шэй и судорожно вздыхает. — Келли спасла меня и ушла. Взрыв уничтожил ее.

Лишь теперь, когда слова приняли привычную форму, я начинаю верить им. Келли. Моя сестра. Неужели на этот раз она ушла насовсем?

— Интересно, — говорит Алекс.

Интересно? Сжав кулаки, я уже готов броситься на него, швырнуть на землю, но Шэй удерживает меня, просит подождать, и я, после всего, что выпало на ее долю, не могу отказать ей. Ни в чем. Даже в этом.

— Где ты был, когда пришли солдаты? — спрашивает Шэй.

— Немного ошибся в расчетах. Знал, что оставаться здесь рискованно, и договаривался о переходе в другое, более надежное место. Увы, ПОН появился здесь раньше, чем я рассчитывал.

— Нас блокировали. Спайк погиб. Тебе об этом что-нибудь известно?

— На них работал выживший. Он погиб.

Шэй пристально смотрит на него, потом кивает.

— Нам есть о чем поговорить.

— Ты права, есть. Но сейчас я предлагаю уйти отсюда как можно дальше. Несколько солдат ПОНа, включая лейтенанта Киркланд-Смита, сумели уйти. Скоро сюда придут другие или прилетит еще один самолет. Мы оставили машину в нескольких километрах отсюда. Надо скорее идти туда.

Здесь происходит что-то, чего я не понимаю. Что-то между Шэй и Алексом. Но они либо не говорят об этом, либо говорят мысленно.

Так или иначе, Шэй согласно кивает.

— Да. Надо уходить. Но я никуда не пойду, пока мы не позаботимся… — она на секунду останавливается, — о Спайке. В ее голосе и на лице такая боль, что мне хочется обнять ее, поддержать, утешить. Спайк? Кто такой Спайк?

Мой друг, отвечает она мысленно. Спайк был моим другом.

Желающих помочь с могилой для Спайка множество — Алекс привел с собой человек двадцать, — так что работа не заняла много времени. Я спрашиваю, как быть с остальными погибшими, в том числе и с солдатами, но он отвечает, что времени нет, и в любом случае после того, как дух покидает тело, в последнем не остается ничего от личности. В результате получается всего одна могила.

Тело Спайка опускают в нее. Его лицо кажется удивительно спокойным, умиротворенным; кровью испачканы грудь и спина.

Я стою у края ямы; Беатрис и Елена рядом. Мы склоняем головы. Минута прощания, минута тишины — это все, что позволил нам Алекс.

Если бы не я, Спайк был бы жив. Если бы я повела себя решительнее и сама атаковала тех двоих, живы были бы и многие другие; мы успели бы уйти до начала боя.

Моя вина. Все случившееся — моя вина.

И первая пригоршня земли — моя. Потом люди берутся за лопаты, и вскоре Спайк уже скрыт от глаз живых. Ушел в землю.

Что происходит? — мысленно спрашивает на бегу Фрейя.

Понятия не имею.

Думаешь, Шэй права, и Келли действительно погибла?

Погибла Келли раньше, от нее остался только призрак. Разве можно убить призрак?

Но если так, если ее нельзя убить, то где она?

Я не знаю, что ответить. Меня так трясет, будто я только что снова потерял сестру. В самом конце, когда Шэй стояла в огне, мне показалось, что она как будто обернута чем-то. Могла ли это быть Келли?

Потом Шэй сказала что-то еще, мол, Келли это не Келли, а другая девочка, которая только притворилась моей сестрой. Не могу поверить. В детстве Келли всегда отличалась богатой фантазией и выдавала себя за своих воображаемых друзей или героев книг. Может быть, после всего, что с ней случилось, она впала в детство? Но значит ли это, что Келли действительно погибла? Что она спасла Шэй ценой собственной жизни? Я задыхаюсь от боли. Нет, об этом сейчас лучше не думать.

Смотрю на Шэй, которая бежит рядом, и не могу отделаться от ощущения, что все это не по-настоящему, что так не может быть. Впрочем, и само спасение Шэй казалось бы невероятным и невозможным, если бы я не видел это все собственными глазами.

Я так и не попрощался с Келли — и уже не в первый раз. Но боль, какой бы мучительной ни была, переносится легче. Может быть, теперь, после всех выпавших на ее долю тягот и испытаний, Келли упокоилась с миром.

Мы бежим. Похоже, все без вопросов доверились Алексу и готовы слушаться. По крайней мере, пока. Если принимать во внимание, сколько солдат осталось на поле боя, возможное повторение бомбежки и отсутствие среди мертвых лейтенанта Киркланд-Смита, решение уйти от опасного места как можно дальше представляется вполне логичным.

Если бы только его принял не Алекс. Вот за ним я определенно не готов следовать безоглядно.

Почему? — спрашивает Фрейя, уловив мои мысли. Расскажи мне о нем подробнее.

Ты же знаешь, был моим отчимом. Он отец Келли. Я так его ненавидел. Быстро и коротко ввожу Фрейю в курс дела — рассказываю о его манипуляциях, об отношении к нам, о моих подозрениях относительно его причастности к исчезновению Келли. Хотя последнее представляется сейчас маловероятным: даже он не похитил бы дочь для проведения экспериментов в подземной лаборатории на Шетлендах.

А еще он спас Шэй из ловушки раньше и еще раз сегодня. Это я знаю точно.

Думаешь, ему можно доверять? — спрашивает Фрейя.

Я фыркаю, точнее, мысленно изображаю нечто напоминающее этот звук. Никогда. Но я готов дать ему шанс. Поверить на этот раз. Первый раз. Но чтобы знать наверняка, нам нужно понять, что здесь происходит. Кто эти люди, которые пришли с Алексом? Он сказал, что привел их, чтобы спасти нас, но привел откуда?

До сих пор разговорчивостью они не отличались, но, с другой стороны, и времени для болтовни не было. Однако есть в них что-то странное. Только сосредоточиться и определить, в чем заключается эта странность, некогда.

Не задавая вопросов, они делают все, что говорит Алекс. У них неплохо получается убивать — с солдатами они успешно справились, — но при этом их трудно назвать убийцами. Они не похожи на наемников, профессиональных военных или вообще на людей, применяющих насилие ради насилия. В другой ситуации я бы принял их за университетских коллег Алекса, натренированных и с оружием.

Шэй рассказала тебе, что происходит?

Бросаю взгляд на Шэй. Она по-прежнему бежит рядом, но лицо замкнутое, выражение отстраненное. Что она пережила? Сегодня — бомбу. А потом с котом на руках вышла из огненного ада. С котом, который, как я теперь понимаю, принадлежит кому-то из прислуги Алекса. Лишенный свободы передвижений, он выражает явное неудовольствие своим положением.

А Шэй? Бледная, похудевшая, она выглядит не готовой к такому марафону. Тем не менее я знаю, что у нее есть резервы и способности, о которых никто даже не догадывается.

Кем же она стала?

Спроси у нее, говорит Фрейя, и я вздрагиваю, осознав, что она слушает мои мысли, которые я забыл заблокировать. Пусть и с опозданием, я делаю это сейчас.

Шэй? — обращаюсь я к ней мысленно. Она поднимает голову, смотрит на меня и на секунду сбивается с ритма.

Кай. Она произносит мое имя внутри себя, и прикосновение ее мысли — то же, что касание ее руки или губ, оно одно такое, и оно принадлежит только ей.

Расскажи. Расскажи мне все.

С чего начать? Что сказать? Я не знаю. Столько всего случилось с тех пор, как мы с Каем были вместе — кажется, с тех пор прошла тысяча лет, — я стала другой и чувствую возникшую отчужденность, а еще я совершенно опустошена и вместе с тем до предела заряжена. Вспоминаю, как испугался Кай, когда в Киллине я убила готовившегося стрелять в нас солдата. Что он подумает, когда узнает, что я сделала сегодня? Возмутится, отвернется с неприязнью.

Мы уже близко, предупреждает Алекс. Я передаю сообщение Каю, откладывая ответ на потом.

Внутри огромного амбара нас ожидает с десяток автомобилей разных типов и моделей.

Алекс направляет нас к одному из них.

— Куда поедем? — спрашивает Кай.

— Хочешь остаться и подождать военных? Уверен, они уже идут.

— Вопрос логичный, — вмешиваюсь я. — Так куда вы собираетесь нас везти?

— Если хотите, могу назвать координаты: это заброшенный аэродром на границе с Шотландией. Промежуточный пункт на пути к конечному пункту назначения, называть который пока еще рано. Так что давайте поедем на аэродром, а потом уже поговорим. Потом, если пожелаете, сможете уйти, и я даже дам вам машину или отвезу туда, куда вы пожелаете. Но сейчас предлагаю не задерживаться и поскорее отсюда убраться.

Вопреки моим ожиданиям, Кай не возражает против предложения Алекса и, что для меня полный сюрприз, согласно кивает.

Мы с ним устраиваемся на заднем сиденье одной из легковушек, на которые указал Алекс. Кай машет Фрейе, предлагает ей сесть впереди, но девушка качает головой и устраивается в машине с Алексом.

Задняя дверца снова открывается, и кто-то из команды Алекса — видны только поцарапанные руки — опускает мне на колени взъерошенного Чемберлена.

Мяу, мяу, мяаааааааааауу!..

Кот возмущен и негодует, а когда принесший его мужчина садится за руль, злобно шипит.

— Некоторые кошки не понимают, как им повезло. Я Аристотель, — представляется наш водитель и заводит машину.

— Привет. Я Шэй, это Кай, а котика, которого вы спасли, зовут Чемберлен. Спасибо, что принесли его. — Кота бы я не бросила, но он такой здоровенный, что и бежать с ним быстро было бы затруднительно.

— Никаких проблем.

— Далеко до аэродрома? — спрашивает Кай.

— За полсотни километров. По проселочным дорогам это несколько часов. Можете поспать, если хотите.

— И куда потом полетим?

— Это вам у Ксандера надо спросить.

— У Ксандера?

— Да, у того высокого парня с серебристыми волосами, который всеми нами здесь командует. — Наш новый знакомый усмехается, а мне не по себе. Они только что выступили в роли спецназа, понесли потери сами и перестреляли кучу людей, а его это как будто не трогает.

А еще они называют Алекса — который вообще-то Александр — Ксандером.

И Келли — то есть Дженна — знала его как Первого. Алекс — Ксандер — Первый. Один в трех лицах?

— Кем это вами? Можете уточнить? — спрашивает Кай.

— И это вам тоже надо спросить у Ксандера.

Мы с Каем переглядываемся. Я задаю еще несколько вопросов — в том же направлении, но в другом оформлении — и даже осторожно применяю ментальное убеждение, но безуспешно.

Расспрашиваю водителя, а сама думаю: не пытаюсь ли я избежать ответа на вопрос, заданный ранее Каем?

Расскажи мне все. Просьба вполне обоснованная в данных обстоятельствах. У меня самой вопросов накопилось множество, и я хочу получить на них ответы: где он был, что с ним случилось, как он нашел нас. И кто такая Фрейя? Они явно близки, это чувствуется.

Но все это слишком после того другого, что произошло в один этот сегодняшний день, уже переходящий в ночь.

Я вздыхаю, откидываюсь на спинку сиденья, устраиваюсь поудобнее и закрываю глаза. Чемберлен растянулся отчасти на моем колене, отчасти на сиденье, до самой дверцы, и его негромкое урчание напоминает мне, что и я тоже устала.

Кай?

Да?

Поговорить есть о чем, я знаю, но сейчас у меня просто нет на это сил. Давай просто побудем вместе, а? Ты и я.

Секундой позже его рука ложится на мое плечо. Он гладит меня по волосам, и мысли начинают прыгать, хотя память переполнена мучительными видениями и картинами, беспорядочно проносящимися перед внутренним взором, пока я не забываюсь беспокойным сном.

Просыпаюсь внезапно, будто что-то вырывает меня из сна. Дождь, гром — наверное, гроза и разбудила. Едем в темноте, другие машины следуют за нами и едва видны за пеленой дождя. Чемберлен, похоже, простил Аристотеля и дрыхнет на переднем пассажирском сиденье. А может, ему просто не хватило места сзади.

Сознание проясняется, и минувший день напоминает о себе болью разбуженных воспоминаний, жутких образов и пронзительных чувств.

Меня спас Спайк. А потом Келли… Дженна. Кто она? Теперь уже не спросишь — поздно. Обеих нет. Я даже не сознавала, как важна была для меня верная, твердая дружба Спайка; теперь вместо нее пустота и стягивающийся узел боли.

Рядом Кай. Он здесь, где и должен быть, где я так долго желала его видеть. Он здесь, а мне не верится.

Что реально, что нет?

Келли не Келли; она не приходилась Каю сестрой. Она была кем-то, кого звали Дженной, и, по ее словам, именно она распространяла болезнь.

А еще она сказала, что Алекс — мой отец — тот самый Первый доктор, заправлявший всем в подземной лаборатории на Шетлендах, виновник первой смерти Дженны, когда ее «вылечили» огнем.

Правда ли это? Я знаю, что мама и Кай никогда не верили ему. Знаю, что он недоговаривает порой, что-то скрывает. Но способен ли на такое человек, несколько раз спасавший меня и других?

Сердце ускоряет бег и разгоняет кровь, как только я осознаю еще одно последствие откровения Дженны: а где же настоящая Келли? Где сестра Кая? Если Дженна приняла личность Келли за свою, то должна была действительно знать ее. И тогда получается, что настоящая Келли тоже была жертвой экспериментов? Жертвой собственного отца?

На все эти вопросы ответа нет, но есть один вопрос, ответ на который, настоящий ответ, без лжи, можно получить прямо сейчас. Я наклоняюсь и осторожно целую Кая.

Он ворочается. Открывает глаза и смотрит на меня.

Нам нужно сказать друг другу очень многое, но есть только один способ сказать самое главное.

Я целую его снова и снова, надеясь, что Аристотель смотрит на дорогу и ему не до нас.

Здесь и сейчас есть только мы, Кай и я.

Многозначительное покашливание Аристотеля — и нас как будто пружиной отталкивает друг от друга.

— Скоро будем на месте, — говорит он.

Щеки у Шэй горят. Я смотрю на нее и не могу насмотреться: настоящая, живая, она здесь, рядом со мной. Ну разве не чудо! Я беру ее руку. После всего случившегося, после всего увиденного и навеки отпечатавшегося в сознании, при всем том, что еще нужно узнать, целовать ее и держать за руку — вот самые ценные, самые важные истины. Тем не менее есть кое-что, что я должен сказать прямо сейчас, пока не забыл.

Нам нужно поговорить.

Да, отвечает она и снова меня целует.

Я отвечаю и тут же мягко, но решительно ее отстраняю. Так не разговаривают.

Разговаривают. Она улыбается и смотрит на меня так, как будто в целом мире больше не на что смотреть.

Перестань. Просто послушай. Дело серьезное.

Хорошо.

Я очень сильно на тебя разозлился, когда ты ушла от нас на острове. Я поверил тебе, а ты усыпила меня, и когда я проснулся, тебя уже не было.

Но ты ведь понимаешь, почему я так сделала?

Ты думала, что поступаешь правильно. Но выжившие не переносят болезнь — здесь ты ошиблась.

Теперь я тоже это знаю, но тогда думала, что эпидемия распространяется из-за меня, что только я виновата в гибели сотен людей. Может быть, я была неправа, но тогда считала, что обязана сдаться властям. Что хорошего, если бы нас обоих не стало?

Не хочу спорить с тобой о том, что уже случилось. Но ты должна пообещать мне кое-что.

Что пообещать?

Что никогда больше меня не бросишь, не исчезнешь, как тогда, не попрощавшись, не обсудив. Если решишь, что надо уйти, скажи об этом прямо, в лицо, объясни почему. Между нами больше не должно быть секретов.

Ты прав. Извини. И, да, обещаю — больше никаких секретов. И никаких фокусов с исчезновением. По ее щекам катятся слезинки, и я хочу поцеловать ее, но как только наклоняюсь, она упирается руками мне в грудь.

Я тоже должна рассказать тебе кое-что.

Давай.

Я пыталась сделать это раньше, но после взрыва все смешалось, и ты, наверное, плохо меня слушал. Меня спасла не Келли. И погибла от бомбы не Келли. Та, кого мы знали как Келли, на самом деле с самого начала не была ею. Это была девушка по имени Дженна. Она присвоила личность Келли.

Я недоверчиво качаю головой. Невозможно. Она все знала. Обо мне, о доме. Знала то, что могла знать только Келли. Есть еще кое-что, о чем я не говорил тебе, но что может многое объяснить.

И что же это?

У нее еще в детстве были воображаемые друзья, а иногда она сама притворялась одним из них. Думаю, после всего случившегося у нее включился защитный механизм психологического приспособления, регрессия.

Шэй молчит, обдумывает сказанное мной, но потом качает головой. Я была близка с ней и уверена на все сто: она не Келли. И тоже должна сказать кое-что еще. Она была носителем возбудителя болезни.

Что? Ты серьезно?

Да. Я винила себя, но оказалось, что причина в ней. Она принесла болезнь и в Абердин, и на Шетленды. Я поняла это недавно, а потом она сама подтвердила это и призналась, что знала уже какое-то время.

Я смотрю на Шэй и не знаю, что сказать. Столько всего и сразу, что это трудно усвоить.

В это тяжело поверить.

Но машина уже начинает притормаживать, а значит, мы подъезжаем, и мне нужно сказать кое-что еще, с чем нельзя тянуть. Я откладываю все в сторону — потом разберемся.

Послушай, есть еще кое-что, о чем мне нужно тебе сказать. Извини.

За что?

Это касается нашего мысленного разговора. Знаешь, я долго сопротивлялся, но теперь понимаю, почему был против. Из-за Алекса.

Шэй смотрит на меня озадаченно. Из-за Алекса? Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

По-моему, я рассказывал тебе, что он за человек и как манипулировал нами. Но раньше я не все понимал. Не понимал, например, почему он всегда так меня злит. А дело в том, что он поступал так же, как ты, делал то же, что и ты, но никогда не спрашивал разрешения. Просто залезал мне в голову и говорил, что нужно делать, а я в то время еще не умел ничего и был вынужден подчиняться. Я ненавидел Алекса.

Шэй качает головой. Хочешь сказать, он уже тогда, несколько лет назад, был выжившим?

Да. Еще до того, как женился на моей матери, до рождения Келли.

Я читаю ее мысли как открытую книгу и вижу: она мне не верит.

Этого не может быть, Кай. Болезни не существовало еще несколько месяцев назад, пока она не вырвалась за пределы лаборатории, в которой и была создана. Ты сам знаешь.

Я знаю то, что знаю. Он был одним из вас и был таким в течение многих лет.

Кай, ты ошибаешься. Может быть, он действительно хороший психолог и умелый манипулятор?

Если я не один из вас, это еще не значит, что я не понимаю, какие вы ведете игры в наших головах. Я же знаю.

Еще чего! Злюсь — и чем дальше, тем больше. Наговорила всего и хочет, чтобы я вот так вот запросто поверил ей на слово и безропотно принял. Нет!

Я выталкиваю ее из головы.

Кай? Кай? — снова зову я, но он делает вид, что не слышит. Усилием воли сдерживаю слезы, подступившие к глазам, отворачиваюсь и смотрю в окно. Довести разговор до конца было бы правильнее вслух, потому что когда Кай в моем разуме, я не могу оставаться вежливой и тактичной — он знает, что я ему не верю.

И точно так же я знала, что он не верит моим словам о Дженне.

Но Кай наверняка ошибается. Иначе быть не может. Ведь то, что он сказал, это сущее безумие.

Или нет? Молчу. Думаю. Даже если Алекс инфицировал себя в своей лаборатории на Шетлендах, это не могло случиться так давно. Использованная в лаборатории технология разрабатывалась в ЦЕРНе позднее, и в то время, о котором говорил Кай, ее еще не существовало.

Машина останавливается. Вокруг темно, льет дождь, и ничего не видно, но, похоже, мы на месте.

Только вот что это за место и где оно находится?

Аристотель берет на руки Чемберлена, и тот снова шипит.

— Пробежим к ангару, тут недалеко. Не отставайте! — говорит наш водитель, открывает дверцу и мчится в темноту.

Я спешу за ним, радуясь бьющим в лицо холодным струям. Кай следует за нами, и я ощущаю его колебания и нерешительность.

До открытой двери рукой подать, несколько метров, но я уже промокла. Ветер швыряет дверь на металлическую стену, подхватывает и с грохотом швыряет снова, пока кто-то не придерживает ее. Алекс, Фрейя и еще несколько человек уже здесь, остальные подходят.

— Плохая новость — погода, — говорит Алекс. — Мы не можем взлететь, пока не уляжется ветер. С другой стороны, они тоже не смогут ударить по нам с воздуха. — Он находит взглядом Кая, потом меня. — А вот теперь можно и поговорить — время есть.

Стулья вдоль стены, стол — что-то наподобие офиса с открытой планировкой. Мы все, включая Фрейю, Елену и Беатрис, садимся вместе, одной группой. Я чувствую, что начинаю паниковать, а Алекс просит принести чай и сэндвичи.

Нет, так не делается. Мне нужно предварительно поговорить наедине с Каем. Пытаюсь окликнуть его мысленно, но он упрямится и не отвечает.

— Кай, — негромко говорю я. — Нам необходимо кое о чем поговорить. Я не все еще тебе сказала. Извини.

— Ну же, садитесь, — обращается к нам Алекс. — Обсудим кое-что.

Фрейя и еще двое выживших — Елена и Беатрис — садятся.

— Я лучше постою, — говорю я.

— Как хочешь.

Шэй стоит рядом со мной; кот у нее под ногами. По ее словам, она не все мне сказала. Не успела. Интересно, что это может быть?

— Алекс — или мне называть тебя Ксандером? — кто эти люди, что приехали с тобой?

— Мы члены группы, которая называется «Мультиверсум». Я руководитель группы.

«Мультиверсум»? Бросаю взгляд на Шэй и вижу, что для нее это название имеет смысл.

— Это ведь какая-то коммуна, да? — спрашивает она. — С филиалами по всему свету? Что-то там насчет поклонения истине.

В его глазах удивление.

— Очень хорошо и в основном верно — за исключением части о поклонении истине. На самом деле мы занимаемся поиском истинного знания.

— Это вы делали на Шетлендах, искали истинное знание?

На Шетлендах? Они были на Шетлендах?

— Об этом мне рассказала девушка, которую мы знали как Келли — хотя на самом деле она ею не была, так ведь, Алекс? И за всем этим стоял ты. Ты Первый доктор. Ты создал антиматерию в подземной лаборатории на Шетлендах, и оттуда распространилась эпидемия.

Остальные переглядываются, они шокированы. Она действительно назвала Алекса Первым? Да, я всегда презирал его, но принять вот такое нелегко — неужели он ответственен за все обрушившееся на страну горе и сотни, даже тысячи смертей? Отец моей сестры, человек, с которым мы жили под одной крышей, который многие годы был женат на моей матери?

И до меня вдруг доходит, что он ничего не отрицает.

Я не сомневался, что он имеет какое-то отношение к исчезновению Келли, и вот теперь, когда решил дать ему шанс, поверить, такая новость?

В следующий момент я уже лечу к Алексу, движимый одним желанием: отомстить ему за все, что он сделал Келли. И словно они только и ждали этого, из группы «Мультиверсума» на меня бросаются трое.

Алекс качает головой.

— Кай, ты всегда был склонен принимать поспешные решения, не зная всех фактов.

— Фактов? — подает голос Шэй. — А как вам такие факты: вы проводили эксперименты над людьми, убивали их, вы вызвали эпидемию, которая уже убила миллионы и убьет еще больше.

— Мы не знали, что так случится, и глубоко об этом сожалеем, — отвечает Алекс. Но разве сожаления значат что-то на фоне таких последствий?

— Вы работали совместно с ПОНом? Создавали новое оружие? — спрашивает Шэй.

— У нас были свои цели, но… да, они думали, что мы делаем что-то для них. Сейчас они пытаются скрыть свою роль в том, что случилось, закопав нас всех.

— И в чем же заключались эти ваши цели?

— Мы пытались лечить рак, болезнь, также убивающую миллионы. У всех испытуемых, принимающих участие в шетлендских экспериментах, была последняя стадия рака, и пройти курс они согласились добровольно. Самое главное, у нас получилось. Мы были близки к успеху, когда произошла авария.

— Келли была всего лишь ребенком! — говорю я. — Твоей дочерью. И у нее не было рака. Как ты мог? — Я пытаюсь вырваться, но их трое, и мне с ними не справиться.

— Та девчонка-призрак, о которой ты говоришь, не была твоей сестрой. Разве Шэй тебе не объяснила? Она болела раком, и ее семья дала согласие на участие дочери в эксперименте. С ней мы добились успеха — она выжила после курса инъекции антиматерии, и раковых клеток в ней не осталось.

— Перестань! Довольно лжи — ты прекрасно знаешь, кто она. И ты «вылечил» ее огнем. Келли сожгли заживо, и тебе это прекрасно известно.

Алекс хмурит брови.

— Что еще она тебе рассказала? — Он качает головой. — Как ни грустно об этом говорить, она страдала психическим заболеванием, развившимся, скорее всего, в результате вторичного рака мозга, который был у нее еще до лечения. В конце бедняжка сама не знала, кто она такая, и погибла в пожаре после поломки ускорителя частиц. В том самом пожаре, который уничтожил весь исследовательский центр и большую часть построенных на острове объектов.

— Я не верю тебе. Это была Келли, я знаю свою сестру. И она знала такое, что могла знать только Келли.

Алекс снова качает головой.

— Как обычно, Кай, ты упрям и не желаешь признавать правду. Но хватит. Довольно бессмысленных пререканий — у нас мало времени. — Он переводит взгляд на Шэй, потом, по очереди, на Фрейю, Беатрис, Елену. — Присоединяйтесь к нам. Вступайте в «Мультиверсум». Вместе мы найдем ответы на все вопросы и сможем спасти нашу планету.

Неужели они поверят? Неужели купятся на пустые обещания?

Я снова пытаюсь вырваться.

— Отпустите меня!

— Минутку, Кай. Послушай меня. У тебя были проблемы. Ты не мог принять новые способности Шэй. Ты ищешь причину своих безрассудных реакций на нее, и тебе удобнее обвинить меня, еще одного выжившего, обладающего такими же способностями.

— Что?

— Ты не можешь смириться с тем, что Шэй не такая, как ты, что она превосходит тебя. Но я в этом не виноват. И она не виновата.

Алекс снова пускает в ход этот свой тон, мягкий, увещевательный, и все, что он говорит, звучит так правильно, но я знаю, что он пытается запутать меня, сбить с толку, и хочу только одного: уйти от него, от Шэй, от них всех — чертовски далеко.

Алекс кивает, и меня отпускают. Я поворачиваюсь и иду к двери. Прочь отсюда.

Ксандер смотрит на меня, и я не могу отвести взгляда. Да, теперь он Ксандер. Алекс — это кто-то, кого я знала до того, как узнала другие, касающиеся его факты. Так получилось, что новое имя помогает мне разделить его на две половинки.

Говорит ли он правду?

Усилием воли отрываю взгляд и увожу в сторону. Кай, я не могу потерять тебя. Но Фрейя уже ушла за ним, и дверь гулко хлопает по железной стене.

— Мне жаль, — говорит Алекс, и я уверена, что ему действительно жаль. — Я знаю, как трудно и больно быть другим, не похожим на остальных. Знаю, трудно и больно терять из-за этого близких. — Я слышу эхо собственной боли, и что-то даже подсказывает мне, кого он имеет в виду, кого потерял. Наверное, надо побежать за Каем, но я не могу оставить Алекса одного.

— Кого вы потеряли? Расскажите мне о ней.

Он смотрит на меня с любопытством — мол, зачем она спрашивает? — слегка склонив набок голову, потом кивает.

— У нее были длинные волнистые волосы и восхитительный шотландский акцент. Она была намного моложе меня. — Он снова останавливает на мне свой взгляд и хмурится. Видит что-то знакомое? В чертах лица? В волосах? — Она жила со своей тетей неподалеку от моего дома в Киллине, то есть дома моей бывшей, матери Кая.

— Ты ведь из Киллина, да, Шэй? — спрашивает Елена.

Я почти вижу, как это происходит, как складываются пазлы в голове Алекса, как они становятся на места, и картина наконец складывается. Киллин. Мама. Я. Интересно, дошло бы до него это, если бы я не спросила о ней? Может, да. Может, нет. Так или иначе, я уже спросила. Несмотря на свое решение никогда и ничего ему не говорить. Должно быть, есть во мне что-то, требовавшее, чтобы он узнал.

В его глазах неподдельное изумление.

— Я всегда замечал, что ты скрываешь что-то, когда смотришь на меня, но мне и в голову не приходило, что… Так ты дочь Мойры? И… моя?

Елена и Беатрис смотрят то на меня, то на него, и растерянность постепенно сменяется удивлением.

— Мойра сама ушла от меня. Взяла и исчезла. Оставила меня с разбитым сердцем. Но о тебе я не знал. Если бы знал, обязательно бы ее отыскал.

— Да. Мама говорила, что вы ни о чем не знаете. — А еще она говорила, что ушла, когда почувствовала некую аномалию. Что она могла почувствовать столько лет назад? Ответ приходит сам собой, и теперь в изумлении уже я. Изо всех сил стараюсь не выдать свои мысли и эмоции. Получается, Кай попал в точку, и Ксандер уже тогда был выжившим?

Как такое возможно? Не знаю, но судя по тому, что сказала и показала мама перед смертью, оно так и есть, и можно только удивляться, что я ничего не заметила раньше.

Надо было поверить Каю, когда он говорил о том же. Но теперь уже поздно.

— Ты всегда знала, что я твой отец? Даже при нашей первой встрече в Эдинбурге? — спрашивает Ксандер.

— Нет, тогда не знала. Мама открылась мне перед самой смертью.

— Ах, Мойра, — вздыхает он, и я вижу боль в его лице и ауре. — Но почему ты раньше не сказала, что я твой отец?

Причин много: мама, Кай, Келли, смерть миллионов.

Но назвать ему хотя бы одну из них я просто не успеваю.

— Кай! — Голос пробивается ко мне сквозь шум дождя, и что-то поднимается в груди — Шэй? Неужели вышла вслед за мной?

Но это Фрейя.

Уже промокший насквозь, иду дальше, дальше. Небо понемногу светлеет в разрывах между тучами, приближающийся сырой рассвет позволяет уже рассмотреть вьющуюся между деревьями тропинку.

— Ты куда собрался? — спрашивает, догоняя, Фрейя.

— Не знаю.

— Этот твой отчим тот еще тип, да?

— Ха.

— Не позволяй ему играть тобой.

— Что?

— Он умышленно разозлил тебя, чтобы ты ушел, неужели это не понятно? Ты делаешь именно то, чего он от тебя и хочет.

— Но она же верит ему. Шэй ему верит! — зло бросаю я, и боль пронзает раскаленной иглой.

— Думаешь, верит? А по-моему, она постоянно вступает с ним в спор, бросает вызов и выведывает, что может. При этом она ни разу не сказала: Да, Алекс, ты прав!

— Может быть, но почему, черт возьми, она не сказала мне раньше, что за всем происходившим на Шетлендах стоял именно он? Это же не мелочь какая-то, такое не забудешь.

— Послушай, Кай, не придирайся к девчонке, дай поблажку. Только вчера ей на голову сбросили бомбу, и она это пережила. Со стороны могло показаться, что ей это ничего не стоило, но я так не думаю. Да еще и два ее друга, Спайк и Келли — или кто она в действительности была, — погибли у нее на глазах. Разумеется, она шокирована.

Я останавливаюсь и смотрю на Фрейю. Вспышка молнии на мгновение выхватывает ее из темноты — тоже промокшую, с короткими, рыжими на кончиках и светлыми у корней, прилипшими к коже волосами. Дрожа от холода, она объясняет мне, что и как, объясняет то, что я должен был понять сам.

Костяшками пальцев стучу себя по голове.

— Да чтоб его. Ты права.

— Конечно, права.

— Ты настоящий друг, — говорю я и уже делаю шаг вперед, чтобы обнять ее, но в последний момент замираю и опускаю в нерешительности руки. Может, нельзя?

Фрейя, если что-то и заметила, виду не подает и только усмехается.

— Да-да, настоящий.

— И что мне теперь делать? Вернуться, поджав хвост, чтобы вымолить прощение у Шэй и еще раз попытаться врезать Алексу?

— Похоже на план. Идем.

Она берет меня под руку, мы делаем шаг в нужном направлении…

Вспышка!

Удар грома!

Взрывная волна разрывает ночь.

Мы ныряем в лес.

Взрыв раскалывает ночь, отбрасывая меня к только недавно произошедшему, к дому, к бомбе, к Келли/Дженне, и я съеживаюсь от страха. Лишь через секунду до меня доходит, что все это не здесь, а где-то далеко.

Елена кладет руку мне на плечо и помогает подняться.

Ксандер стоит в центре группы «Мультиверсум»; говорят сразу все, и слова понемногу начинают проникать в мое сознание:

— Отсюда надо убираться сейчас же.

— Сможем взлететь в такую погоду?

— Без огней?

— Если придется, сможем.

Все торопятся, бегут, суетятся вокруг стоящего в ангаре самолетика.

Наконец мне удается привлечь внимание Ксандера.

— Что случилось?

— Мы установили взрывное устройство на дороге, по которой сюда приехали, — объясняет он. — Оно сработало. Дистанционная камера подтверждает, что там были военные, ПОН. Они каким-то образом выследили нас и сейчас направляются сюда. Взрыв задержит их, но ненадолго.

— Где Кай? С ним все хорошо?

— За Каем и Фрейей присматривает один из наших; они в порядке и уже возвращаются.

Большие двери ангара распахиваются, и нас захлестывает порыв ветра и дождя. Тьма уже не такая густая; рассвет приближается, но сырой и тусклый.

Ксандер поворачивается ко мне.

— Решай сейчас. Присоединяйся к нам. Вместе мы сумеем изменить мир.

Я смотрю на него. Он рехнулся, если думает, что я хочу изменить мир по его замыслу, или вообще соглашусь делать что-то вместе с ним после всего, что он натворил, только потому, что я его дочь. Но я прячу эти чувства поглубже.

Что с твоей другой дочерью? — мысленно спрашиваю я. Где настоящая Келли?

В ауре Ксандера неуверенность, сомнение, то, что обычно ему не свойственно. После недолгого молчания он качает головой. Нам нужно, прежде чем я стану отвечать на твои вопросы., научиться доверять друг другу. Идем с нами и узнаешь.

Придется пойти с ним. А как иначе? Я никогда не найду Келли, если он сам этого не захочет, и кроме него никто не знает, где она сейчас. Кай не поверил тому, что я говорила ему о ней и Дженне.

Алекс протягивает руку, и я, вместо того, чтобы оттолкнуть ее, протягиваю свою. Посреди окружающей нас суеты — его улыбка. Он опускает руку в карман, вынимает — и с его пальцев свисает ожерелье.

На цепочке болтается золотая модель атома, точь-в-точь такая же, какая была на настоящей Келли в тот день, когда я увидела ее в лесу. В день ее исчезновения.

— Можно? — спрашивает Алекс, и я наклоняюсь вперед, а он застегивает замочек. Атом скользит холодком по коже.

— Можешь посмотреть, что там происходит?

Фрейя замирает на секунду с отрешенным лицом.

— Дорога. Та, по которой мы приехали. Взрыв случился в нескольких километрах отсюда. Думаю, это солдаты. Сейчас они разбирают завал, освобождают проезд и скоро двинутся дальше.

Прячась за деревьями, мы перебегаем к ангару, где люди уже поднимаются на борт небольшого самолета. Шэй уже готова ступить на трап, но, заметив нас, поворачивается.

Рядом, держа руку на ее плече, стоит Алекс.

— А, Кай, это ты. Ты с нами? Если нет, то прощай.

— Отпусти ее!

— Моя дочь свободна и сама решает, что ей делать. Сейчас она отправляется с нами, и это ее право.

— Твоя… что? — Нисколько не сомневаясь, что Алекс разыгрывает какой-то свой очередной трюк, я смотрю на Шэй, жду ее ответа, подтверждения, что это все ложь, но она молчит и только виновато отводит взгляд.

— Шэй? Это правда? Он действительно твой отец?

Она беспомощно пожимает плечами.

— Да, правда.

— Он что-то сказал тебе? Не верь ему.

Шэй качает головой.

— Нет. Мама рассказала.

— Что? — Я смотрю на нее абсолютно пораженный.

— Она рассказала мне об этом перед самой смертью.

— И ты, зная об этом все время, молчала?

Шэй не отвечает — да и что она скажет? А ведь мы договорились — никаких секретов. Ладно, наверное, было что-то такое, о чем она не успела рассказать просто потому, что не представилось удобного случая, но скрыть такое! После смерти ее матери мы все время были вместе, вместе добрались до Шетлендов, и подходящих моментов хватало.

Но и это еще не все. Вот она стоит здесь, уже собравшись улететь с ним, хотя буквально только что пообещала никогда больше не исчезать снова. Этого не может быть.

Не может.

Но оно здесь, подтверждение — в ее глазах. Эти глаза умоляют о прощении, она тянется мысленно ко мне, но я отталкиваю ее.

— Ты уходишь с ним по своей воле? — спрашиваю я.

— Да, — говорит она. — Извини. И мне очень жаль. — Но в ее глазах не только сожаление, но и что-то еще. Она снова тянется ко мне, и я снова отталкиваю ее. О чем говорить, когда она уже все решила и улетает с Алексом. Своим отцом.

— Тогда иди.

Я поворачиваюсь к ней спиной и иду прочь.

Кай отгородился и не пускает меня. Стучусь снова и снова, даже пробую пробиться в его сознание насильно, но каждый раз ему удается меня блокировать.

Мы уже в самолете — Елена, Беатрис и Чемберлен. Кай и Фрейя остаются, и им предстоит защищаться собственными силами. Ксандер говорит, что ничего плохого с ними не случится: они успеют уехать на автомобиле, который он оставил им, а преследователи из ПОНа решат, что они улетели вместе со всеми на самолете. Уже сейчас Кай и Фрейя едут в направлении, противоположном тому, которое указывает взлетно-посадочная полоса. Тем не менее я переживаю за них.

Опускаюсь в кресло. Чувствую себя так, словно с миром случилось что-то и гравитация действует в другом направлении. Все мои движения замедленные, словно я нахожусь в каком-то сиропе, и каждый шаг — преступление против природы, своего рода предательство. Каждый шаг отдаляет меня от Кая.

Кай! — Ничего не могу с собой поделать и снова зову его. Вряд ли они уехали очень далеко, но ответа по-прежнему нет.

Кай молчит, но с ним Фрейя. Может быть, связаться с ней?

Фрейя?

Я как будто натыкаюсь на ледяную стену.

Пожалуйста, выслушай меня.

С какой стати? Ты хотя бы представляешь, как обидела Кая?

К глазам подкатывают готовые пролиться слезы. Ты не понимаешь. Я только притворяюсь, что присоединилась к команде «Мультиверсума». На самом деле я хочу найти Келли. Пожалуйста, объясни это Каю. Я поговорить с ним не могу — он меня блокирует. Передай, чтобы пришел потом за мной и своей сестрой.

Фрейя отвечает не сразу. Ты уверена, что с нами все это время была не Келли?

Уверена. С нами была не она, а другая девочка, Дженна, выдававшая себя за Келли. Мы разговаривали с ней перед самым концом, и я не сомневаюсь, что она сказала правду.

И ты считаешь, что настоящая Келли до сих пор жива?

Да. И чтобы найти ее, есть только один способ. Передай это Каю. Пожалуйста.

Фрейя задумывается и умолкает, отгородившись от меня стеной, но через какое-то время все же возвращается.

Ладно. Надеюсь, ты ее найдешь. Будь осторожна и береги себя.

Ничего не могу с собой поделать: притормаживаю и оборачиваюсь ровно в тот момент, когда поднявшийся над лесом самолет исчезает на горизонте.

Столько всего случилось, что до сих пор не могу разобраться. Алекс — отец Шэй? И как она могла так долго скрывать от меня этот секрет? Как она могла остаться с ним? После всего, что мы пережили вместе. После всего, через что прошли. После всего, что я сделал, чтобы найти ее.

Боль уступает место злости. Злость лучше. Злость безопаснее. Но, наверное, не тогда, когда я за рулем. Прибавляю газу на мокрой дороге и едва не теряю контроль над машиной.

— Кай? Мне жаль, что так вышло. — Фрейя еще здесь, сидит рядом, но я совсем забыл о ней. Сбрасываю газ, переключаю скорость.

— Не понимаю, как она могла уйти с этим человеком после всего, что он сделал. Пыталась пробиться ко мне, но я ее блокировал. Злился и даже слушать не стал, а надо было.

— Знаю, она мне сказала.

— Сказала тебе? И что? — Я еще надеюсь в душе, что есть какое-то разумное объяснение, вроде того, которое было у Фрейи, после которого все прояснится и станет на свои места.

— Я спросила, понимает ли она, какую боль причиняет тебе. И… — Фрейя колеблется, и я бросаю на нее вопросительный взгляд. Она отводит в сторону глаза, как будто боится сказать лишнее, и моя надежда улетучивается.

— Что бы там ни было, говори.

— Извини, Кай, но Шэй сказала, что ей нужно быть с отцом.

Я сжимаю руль с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

— Как она может ему доверять? И дело не только в том, что фактически он виновник эпидемии. Я рассказывал ей, как он относился ко мне, к моей семье.

— Не знаю. Может быть, лишившись матери, Шэй хочет выстроить отношения с отцом, которого никогда не знала. Каким бы ни был, он ее семья.

Алекс ее семья. А я посторонний. То есть никто. Шэй ясно дала это понять. Она сделала свой выбор, и я повлиять на него никак не могу.

— Это еще не все, — продолжает Фрейя. — Ты знаешь Алекса, знаешь, на что он способен, как он умеет сделать так, чтобы все сложилось, как нужно ему. Он провернул этот фокус и с ней. Сыграл на комплексе превосходства. Представил дело так, что, мол, только выжившие могут изменить мир и повернуть его к лучшему. Что они отличаются от обычных людей. Что они особенные, не такие, как все. Как ты.

— Шэй так не думает. Нет, на нее это не похоже.

С другой стороны, насколько хорошо я ее знаю? Знала, что Алекс приходится ей отцом, и даже словом не обмолвилась. Разве так можно? Шэй прекрасно известно мое отношение к Алексу.

Может быть, именно поэтому…

Злость гаснет, и я пытаюсь разжечь ее заново — мне нужно оставаться злым. Но поверить в то, что Шэй действительно ушла, не могу. Впечатление такое, что во всей этой истории чего-то недостает, какого-то обстоятельства, причины, которая придала бы смысл случившемуся, показала бы, что Шэй не изменилась и осталась той же девушкой, которую я знал раньше.

Той самой, которая ушла от меня снова.

А вот Фрейя здесь; она не ушла. Она здесь только потому, что пыталась помочь мне найти Шэй, и я сам позволил ей остаться. Знал, что это нехорошо, неправильно, но тем не менее, даже зная о ее чувствах — ответить на которые не мог, — воспользовался ее предложением, не отказал.

Не мог, хотя и хотел. Быть с ней наедине, когда Шэй так далеко… да. Иногда так легко забыть, что Фрейя — всего лишь хороший друг.

Вот и сейчас она рядом, помогает мне понять то, что понять невозможно.

Фрейя не заслуживает такого отношения с моей стороны.

— Спасибо, — говорю я, не уточняя, за что именно благодарю ее. Слишком долго пришлось бы говорить.

— Все в порядке.

Дальше едем молча. Небо светлеет, из-за горизонта уже выглядывает солнце.

Куда мы направляемся, я понятия не имею. Главное — подальше от преследователей, от ПОНа. А что будет дальше… Теперь я хочу не только докопаться до правды о причине эпидемии. Я хочу рассказать всему миру, что сделал Алекс. Разоблачить его. Показать его таким, каков он на самом деле.

Не считая этого, я думаю только о том, что случилось со мной: о секретах, которые таила от меня Шэй; о той ерунде, которую Шэй рассказывала о Келли; о том, как Шэй улетела с Алексом.

Я как будто стою на черте, по одну сторону которой лежит все, что случилось до, а по другую — все, что случилось после. И то, что на одной стороне, никаким логичным образом не связано с тем, что на другой стороне.

До — все, что касалось Шэй: найти ее, спасти ее, любить ее.

После…

А что после? Что теперь?

Вопросов слишком много, и ответить на все я не могу.

Я здесь, Кай. Я помогу тебе, мысленно шепчет Фрейя, и ее рука касается моей руки.

Самолет снова кренится, потом проваливается в воздушную яму, и я сильнее сжимаю подлокотники кресла. Словно свалившись через тайный ход в другой мир, мы падаем и падаем, и мой желудок падает вместе с телом, а потом невидимая сила рывком возвращает нас на место. Зона турбулентности, в которой оказался наш самолет, сравнима разве что со страхом и болью внутри меня, страхом, не имеющим никакого отношения к нашему падению с неба.

Могу ли я доверять Фрейе? Каждому милее свой уголок. Мы познакомились недавно, и я плохо ее знаю, но знаю, что она помогла Каю найти меня и что он считает ее своим другом.

Остается только надеяться, что Кай выслушает ее и поймет, почему для меня так важно было уйти. Поймет, что я делаю это и для него тоже, что я хочу найти его сестру.

Куда везет нас Ксандер? Будет ли там Келли?

Я возвращаюсь мысленно в тот день, который свел нас с Каем, к той случайной встрече с Келли в лесу возле Киллина, в мир, до неузнаваемости изменившийся с тех пор. Как и я сама.

Я воспроизвожу сцену по памяти: девочка, поднимающаяся по крутому склону холма. У нее длинные темные волосы и голубые глаза, в которых, когда она услышала мой голос, заметалась тревога и которые успокоились, когда она увидела меня.

Как жаль, что нельзя путешествовать во времени. Я остановила бы ее, не пустила к дороге и не позволила сесть в тот автомобиль, после чего ее никто уже не видел.

Невозможно вернуться в прошлое и изменить случившееся. Но я собираю все силы, всю волю и посылаю ей мое пожелание: быть живой и здоровой, как тогда. Я посылаю это пожелание, как будто, если сильно захотеть чего-то, оно так и случится.

Другое мысленное послание уходит Ксандеру: он не должен знать мои планы. Я найду Келли и верну ее матери и Каю.

Не знаю почему, но мне представляется вполне естественным, что девочка, благодаря которой мы с Каем встретились впервые, снова сведет нас вместе.

Келли, где бы ты ни была, что бы с тобой ни случилось, держись.

Я иду.