Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин.

Автор выражает сердечную благодарность историческому и литературному консультанту Руслану Насыпову

Россия вступает в период пересмотра самых сложных и спорных явлений в своей истории — периода 1900–1920-х годов. Распад Советского Союза вызвал в 1990-х годах острую, зачастую несправедливую и однобокую критику советской идеологии, излишнее «обеление» царского режима и Белого движения и, напротив, огульное «очернение» вождей Российской коммунистической партии, или же, как они сами себя называли в рассматриваемом периоде времени, — большевиков.

Отчасти это привело к тому, что история данных этапов отображалась необъективно, а некоторые ее ключевые моменты и вовсе оказались забытыми. Для многих молодых людей остаются знакомыми лишь имена Сталина и Ленина, тогда как целая плеяда не менее значимых и ярких вождей молодой Советской республики остается «за кадром».

Цель данного труда — как можно более подробно и со ссылкой на максимально возможно широкий перечень источников рассказать о ярком и неоднозначном человеке: нижегородском ученике аптекаря, подпольщике и революционере, гениальном организаторе и отчаянно смелом искателе приключений — товарище Андрее, Михалыче, Махровом, Бегуне, Андрее Уральском, «дьяволе большевиков в черной тужурке», лидере РСФСР (Российской Советской Федеративной Социалистической Республики), организаторе красного террора. О Якове Свердлове.

К сожалению, в настоящее время роль Свердлова — занимавшего второе место в государстве после Ленина — изучена и освещена недостаточно. Книги, изданные в советский период (в серии ЖЗЛ 1971 г. за авторством Ефима Городецкого и Юрия Шарапова, «И нет счастливее судьбы» 1982 г. Бориса Костюковского и Семена Табачникова, воспоминания вдовы Свердлова Клавдии Тимофеевны Свердловой (Новгородцевой) «Яков Михайлович Свердлов», изданные в 1976 г.), — увы, слишком пропитаны риторикой «романтики революции» и слишком однобоко показывают роль Свердлова в жизни страны, в ущерб беспристрастному и объективному подходу к политическим дискуссиям той поры. Не раскрыты трагичные и спорные моменты — разгон Учредительного собрания, расстрел царской семьи, расказачивание — эти трагические страницы нашей истории подлежат пересмотру с учетом современных реалий, взвешенной, вдумчивой переоценке и освещению без пропагандистских штампов как с «коммунистической», так и с «либеральной» стороны.

Мифический, созданный коммунистическими летописцами литературный персонаж Яков Свердлов, как и многие другие революционные деятели, стал отличаться от реального исторического деятеля, жившего насыщенной событиями жизнью, совершавшего досадные ошибки и гениальные открытия, любившего и ненавидевшего, искавшего и обретавшего.

Екатеринбургские историки Евгений Алексеев и Евгений Бурденков напрямую указывают на сохранившиеся в научном архиве Музея Я. М. Свердлова (ныне — Музея города Екатеринбурга) инструкции и подробные описания заказывавшихся картин, стенограммы последующих обсуждений с участием старых большевиков и сотрудников Института истории ВКП(б). Объяснения и предложения художников, мнения и оценки конкретных чиновников позволяют проследить процесс разработки и последующего выполнения произведений, представлявших образ и революционную деятельность Якова Свердлова.

Статус заказчиков, обретенный вместе с должностью, обязывал советских чиновников (заведующих музеями, директоров предприятий, инструкторов обкомов, председателей правления местных организаций Союза художников и т. п.) решать вопросы, связанные с «производством искусства». Именно они задавали темы, сюжеты и образы, предлагали формат, композиционное решение картины и технику исполнения, отбирали эскизы и варианты, контролировали процесс развития замысла, вмешиваясь при желании во все детали.

Конкретные требования к мастерам озвучивали руководители средней руки (директора предприятий, заведующие музеями, инструкторы обкомов, председатели правления местных организаций Союза художников и т. п.), которые были не свободны от контроля вышестоящих инстанций, а значит, ограничены в правах, но все же могли высказывать свои личные мнения и оценки, направлять и контролировать деятелей искусства (1).

В этой книге мы расскажем о Якове Михайловиче Свердлове — безусловно ярком политике, сыгравшем важную роль в великой и трагической судьбе нашей Родины. В ту сложную, спорную и опасную эпоху только люди, горящие идеями, готовые отдать за них всю свою жизнь, добивались своего места на пьедестале истории. При этом они неизбежно творили как добро, так и зло — и оба полярных пика проявлений таланта нашего главного героя мы постараемся осветить.

Постараемся мы ответить и на вопрос о росте и трансформации детей и внуков небогатых лавочников и мастеровых массово презираемого иудейского вероисповедания, представителей которого, по словам графа И. Толстого, власть считала основательно испорченным, преступным и почти неисправимым народом, определив ему место жительства за унизительной чертой оседлости. Как же они, бесправные униженные и оскорбленные, смогли не только «разрушить мир, в котором было немало насилия», но и построить свой собственный мир, после чего занять в нем ключевые позиции?

Для этого надо погрузиться не только в историю Российской империи, не только в атмосферу жизни провинциального поволжского города, но проникнуть в нехитрые тайны большой иудейской семьи сапожника Моисея Израилевича Свердлова, а также его жены Иты-Леи и их шестерых детей, одного из которых, второго сына — Якова, и назвали «черным дьяволом большевиков».

Дедушка и бабушка Свердлова по линии отца — традиционные иудеи. По одной из версий, Израиль Лейбович был сверловщиком, за что и получил свою фамилию. Он перебрался в Саратов из Полоцка во второй половине XIX века. Первоначально работал на Царицынской улице (ныне — Первомайская) в доме Андреева, потом перебрался на Немецкую в дом Эрфурта. Был владельцем фирмы «Граверное и каучуковое заведение И. Свердлова и Ко», существовавшей с 1869 года, и передал свое искусство сыну. 1860-е годы

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 3]

В 80-х годах XIX столетия народный гнев и страх перед переменами обрушился на привычного и удобного для власти врага. Наибольшие подозрения всегда вызывает тот, кто более не похож на тебя. Иудейское население империи, с его характерной обособленностью, замкнутостью в своей общине, с таким странным для русского православного человека укладом, традиционно служило первой мишенью для любого недовольства.

Но недовольство зрело и среди самих евреев, которые копили обиду на несправедливость, и все больше среди их подрастающего поколения появлялось тех, кто готовились противостоять монархическому режиму, считая его корнем всех бед своего народа на территории России.

Ведь именно еврейское население Российской империи, наравне со студенчеством, оказалось наиболее ущемленным и пострадавшим в результате борьбы с революционными настроениями со стороны нового правительства Александра III.

Новый удар еврейская община получила спустя год, в мае 1882-го, когда были приняты так называемые «Временные правила», которые сильно ограничивали права евреев, особенно из беднейших слоев общины. В том числе «правила» запрещали евреям селиться в сельской местности, покупать землю и недвижимость вне черты оседлости, заниматься торговлей по воскресеньям и праздникам.

При этом, впитавшие с молоком матери веру предков, пусть даже и отрекшиеся от нее, евреи воспринимали себя как древнейший народ, снова оказавшийся в плену, теперь уже не в египетском или вавилонском, но российском, и, подобно Давиду, Юдифи, Моисею, были готовы дать отпор своим угнетателям. Нужен был лишь неистовый пророк.

Яков Свердлов, чистокровный еврей, уже находился в зоне риска, в потенциально взрывоопасной среде, только ввиду своего появления на свет. Но мало того — он и родился не только в нужное время, но и в нужном месте.

Благодаря крайне удачному расположению в месте слияния двух великих русских рек — Волги и Оки — Нижний Новгород к концу XIX века стал мощным промышленным, научным и торговым центром поволжских российских губерний. Недалеко от Нижнего, в селе Сормово (бывшее Соромово), действовал крупный металлический завод, работали типография, железная дорога, духовная семинария и театр, проводились ярмарки и выставки. С середины XIX века в Нижнем зародилась небольшая еврейская община, состоявшая в основном из мещан, получивших право проживать за чертой оседлости. Все эти факторы оказали немалое влияние на судьбу города во время революционных событий начала ХХ века.

В 1881 году ремесленник-гравер Михаил (Моисей) Израилевич Свердлов, родом из Полоцка Витебской губернии, перебрался со своей супругой в этот живой и богатый торговый город. Молодая семья Свердловых въехала во флигель усадьбы купца Сверчкова на Большой Покровке — в самом центре города. Здесь Свердлов-старший решил открыть свое дело — граверную мастерскую. Здесь же, в маленькой комнатушке рядом с большим залом, где и работали и принимали клиентов, на первых порах жил и сам хозяин мастерской со своей женой Елизаветой (Итой-Леей) Соломоновной Свердловой. Жизнь семьи будущего великого революционера на первый взгляд складывалась совершенно обычно и заурядно для их класса и круга.

Михаил Израилевич и Елизавета Соломоновна Свердловы, молодые и красивые, до рождения Яши еще 5 лет. 1880 год

[РГАСПИ. Ф 86. Оп. 1 Д. 139. Л. 1]

Граверное дело давало семье стабильный доход и возможность уверенно стоять на ногах, да и сам Моисей Израилевич, по всей видимости, обладал определенными способностями и деловой хваткой. На следующий год в доме Свердловых родилась дочь Софья, а еще через два года старший брат Якова Свердлова — Залман (Зиновий).

В будущем, через десять лет после рождения самого Якова, его отца будет ждать большой успех — в 1896 году в Нижнем Новгороде открывается знаменитая Всероссийская художественно-промышленная выставка. Удивительные экспонаты и невиданные новинки, электрический трамвай, первый русский автомобиль, гиперболоидная башня Шухова — все это и не только на один год превратило Нижний Новгород в главный торговый и научный центр России.

Разумеется, все это принесло огромное количество работы для маленькой граверной мастерской. Предприимчивый Моисей Свердлов немедленно арендовал место на ярмарке, рядом с Бразильским павильоном, где принимал не оскудевавший поток заказов на изготовление печатей и табличек. Деньги, заработанные на ярмарке, пошли на покупку печатного станка, который теперь целыми днями шумел и стучал в маленькой комнатке по соседству с мастерской, а к надписи над входом «Граверная мастерская» добавилось еще одно слово — «Скоропечатная». Пришлось семье Свердловых, в которой к тому времени было уже шестеро детей, наконец перебраться в двухэтажный деревянный флигель в глубине двора.

Все эти события рисуют образ Моисея Свердлова как талантливого и хваткого предпринимателя, организовавшего дело на бойком и денежном месте, человека, озабоченного в первую очередь соображениями достатка и благополучия. Впрочем, советская историческая традиция старательно приучила массового читателя видеть Свердлова-старшего пламенным революционером, по ночам печатавшим листовки для подпольного движения, изготавливавшим фальшивые печати для партийных организаций, при помощи которых революционные подпольщики фабриковали себе подложные документы. В этой же традиции, при покровительстве хозяина мастерской, его рабочие добывали шрифты для подпольных типографий нижегородских социалистов (2, 3).

Однако сложившаяся картина человека «революционно настроенного», живущего в крайней нищете и считающего каждую копейку, не слишком вяжется с реальными фактами. Как мы увидим в дальнейшем, отец в какой-то момент просто пошел на поводу у своих харизматичных и не по возрасту политизированных детей.

По словам Клавдии Тимофеевны Свердловой (Новгородцевой), происходившей из небедной купеческой семьи, при мастерской же в небольшой комнатке ютилась вся семья. Дабы справиться с нуждой и прокормить детей, отцу и матери приходилось работать не покладая рук.

Чтобы оценить степень художественного преувеличения, достаточно беспристрастно взглянуть фактам в лицо. На фотографиях и музейных экспонатах дом Свердлова совсем не кажется нищенской лачугой. А «крайняя нужда» — это один из элементов бытия стандартного героя из советского пантеона, которые нам нередко будут попадаться на протяжении всей нашей книги.

Патриарх со своими питомцами. Михаил Израилевич Свердлов с детьми и внуками: сын Александр Свердлов, сын Герман, внучка Ида Авербах, внучка Евгения Свердлова и внук Леопольд Авербах. Как видим, и отца, и дедушку, солидного коммерсанта, любили и уважали. 1915 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1 Д. 139. Л. 63]

Фотографии Моисея Израилевича показывают вполне преуспевающего человека, почтенного владельца мастерской, занятого прибыльным и перспективным делом. Он не только обеспечивал семью из восьми человек, но и содержал в своей мастерской наемных рабочих. Что в дальнейшем, очевидно, стало непростым моментом в отношениях Якова Свердлова и его отца, который охотно оказывал материальную помощь сыну и искренне обижался, когда тот в шутку называл его эксплуататором. Такого юмора Моисей Свердлов не понимал.

Ведь глава большой еврейской семьи требовал к себе, по Закону Моисея, не только почитания, но и беспрекословного подчинения. Дети привыкали с малых лет помогать отцу и его работникам в мастерской и не имели права это хотя бы обсуждать.

Но даже в отлакированной официальной историографии можно встретить подлинные воспоминания Якова Свердлова. Они своей искренностью выделяются из железобетонных блоков окружающих их штампов.

Вот отец Якова словно невзначай бросает:

— Круглое-то окно на чердаке не надо забивать. Вдруг пожар в доме, мало ли что, всегда можно на крышу выбраться, а там и в переулок. Так-то! — и хитро улыбается (2).

Конечно же, эта реплика свидетельствует вовсе не о том, что дом Свердловых был изначально пронизан революционными настроениями. Держать чердачную форточку наготове заставляла неблагополучная обстановка в той части города.

По словам Гиляровского, этот район считали волчьим логовом, всегда буйным, пьяным… Вся уголовщина, сбегавшаяся отовсюду на ярмарку, чувствовала себя здесь как дома. Туда безбоязненно входил всякий, потому что полицейского надзора не существовало во всем этом обширном районе водников — работников речного флота… Там было возле кого погреть руки разбойному люду. Кроме карманников, вроде Пашки Рябчика, рязанского Щучки, Байстрюкова и Софьи Блювштейн, знаменитой Соньки Золотой Ручки, съезжались сюда шулера и воры не только из Москвы, Одессы, Ростова, Варшавы, но даже с Дальнего Востока и из Средней Азии…(3)

Разумеется, и глава семейства, и его смышленые не по годам, шустрые сыновья — в той или иной степени пересекались с окружающей их опасной действительностью. Но был ли Яков Свердлов всерьез связан с профессиональной преступностью? Этот вопрос мы исследуем чуть позже.

Помимо уголовников, в Нижнем Новгороде конца XIX века хватало и других подозрительных личностей. Как и во всей остальной стране, здесь происходил экспоненциальный рост революционных настроений. Город рос, становился все более значительным, в нем росли новые предприятия, фабрики, мастерские. Число фабрично-заводских предприятий в Нижегородской губернии к этому времени перевалило за 500. На них работало до 40 тысяч человек. 23 процента более чем полуторамиллионного населения губернии было занято в промышленности и торговле, на железнодорожном и водном транспорте. А это значит, что в Нижний Новгород прибывали все новые рабочие, люди из низов общества в поисках заработка, да и просто босяки и криминальные элементы, привлеченные возможностями большого города. Так, в 1901 году в городе было зарегистрировано 4 тысячи босяков (4).

Это очень большое число, свидетельствующее о катастрофической социальной ситуации. Приведем простые цифры. Население Нижнего Новгорода в тот момент составляло всего около 100 тысяч человек. Фактически, каждый двадцать пятый нижегородец был бездомным за чертой бедности. Для сравнения, в 2010 году во всей Нижегородской области насчитывалось 1400 лиц без определенного места жительства, и это при населении региона свыше 3,3 млн человек.

Поволжье в то время лихорадило почти каждый год: голод, эпидемии, неурожаи. Люди часто оказывались на грани выживания, подвергались несправедливостям и произволу властей. Безусловно, все это давало почву для распространения революционных и марксистских идей, появлению все новых и новых подпольных рабочих кружков.

Тем временем у Моисея Израилевича подрастали его собственные дети. В семье их было шестеро — Софья, Залман, Яков, Вениамин, Сарра и Лев. С еще одним знаменитым семейством Свердловых свело появление на свет наследников. В новой синагоге имена детей в метрики вписывал новый раввин — Борух Заходер, дед детского поэта и переводчика Бориса Владимировича Заходера.

Яков рано научился читать, причем самостоятельно. Особенно его увлекали писатели С. М. Степняк-Кравчинский, Э. Л. Войнич, Р. Джованьоли. Роман «Спартак» Яша обожал. Эта книга была запрещена к распространению в учебных заведениях Российской империи, но небольшой тираж был отпечатан Моисеем Израилевичем — по заказу первого нижегородского марксистского кружка. А потому у его детей была редкая возможность ознакомиться с увлекательным историческим романом в первом его русском переводе.

Запись № 15, сделанная казенным раввином г. Нижнего Новгорода Б. И. Заходером в документе «Метрическая книга еврейского раввина г. Нижнего Новгорода за 1885 год с записью о рождении Якова Михайловича (Моисеевича) Свердлова» о рождении 23 мая (4 июня по новому стилю) 1885 г. в Нижнем Новгороде «младенца мужского пола, наречено имя Яков-Аарон». Родители: мещанин Витебской губернии города Полоцка Моша Светлов (зачеркнуто и написано выше «Свердлов») и жена его Ита-Лея. Ниже приписка: «вместо „Светлов“ читать „Свердлов“. Исправлено согласно предписания Нижегородского губернского правления от 19 ноября 1893 г. за № 647. Раввин С. Я. Надельман». Обряд обрезания совершил Ицхок Подиско

[Центральный архив Нижегородской области]

Можно с уверенностью сказать, что именно революционная литература и чтение сыграли важную роль в том, что «народ книги», отвергнувший книги отцов, но не забывший их уроки, избрал своим путем борьбу за свободу.

Впрочем, «книжным червем» Яша не был. Он рос хоть и невысоким да худощавым, но очень подвижным и смелым мальчишкой. Под обаяние его природной харизмы попадали все домочадцы, кроме старшего Залмана — тот не уступал брату ни в одаренности, ни в лидерских качествах, а год разницы позволял ему глядеть на младшего несколько снисходительно.

Я. М. Свердлов (третий слева в нижнем ряду) в группе учеников 2-го основного класса Нижегородской губернской гимназии. 1898 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 5]

Зато вот с каким восторгом Вениамин и сестры Свердлова вспоминали о детстве знаменитого брата: «Яков прекрасно плавал, умел грести и вместе с друзьями в летнее время целыми днями пропадал на Волге».

В зимнее время Яша был завсегдатаем катка на Черном пруду, ежедневно упражнялся с гирями. Но особенно любил он лазить на деревья, крыши домов, заборы и проделывал это артистически, демонстрируя незаурядную ловкость. Отец с гордостью говорил, что нет такой крыши в городе, на которой не побывал бы Яков. Сарра подчеркивает, что выработанная братом в детстве ловкость впоследствии ему пригодилась, когда нужно было уходить от преследования агентов охранки.

Когда Яша окончил городское начальное училище, его отдали в гимназию. В первом классе Яков Свердлов встретил своего первого настоящего друга Владимира Загорского (Лубоцкого), сына шойхета — резника Нижегородской синагоги. Суждено им было прожить короткие, яркие жизни и умереть почти одновременно, в 1919 году. Местом сборов мальчишек стал чердак дома Лубоцких. Там они впервые познакомились с запретными книгами — произведениями В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского и революционными прокламациями, распространявшимися среди гимназистов. К лету 1900 года Володя откуда-то раздобыл дамский револьвер. Теперь дружки были вооружены и казались себе очень опасными типами, которые могут бросить вызов не только злобно зыркающим обитателям их слободы, но и пошатнуть устои самой власти! В общем, обстановка в которой рос Яков Свердлов, определенно была пропитана и заряжена идеями революции.

А вот ближайшим другом из одноклассников был Мстислав Данилов. С этим лучшим учеником класса Яша сошелся на любви к поэзии Николая Некрасова. В третьем классе мальчуганы вместе подготовили объемный доклад, с которым выступили в классе. Эта речь возымела большой успех. Яше и Славе аплодировали, они выступали повторно перед директором, инспектором учебных заведений и гимназическим попечительским советом. Пожалуй, это был первый успех Якова Свердлова в публичных выступлениях. Успех, предопределивший его дальнейшую карьеру и самую жизнь.

Моисей Израилевич, глава семейства Свердловых, был весьма амбициозным человеком. Ключ к переходу в более высокий социальный класс он видел в хорошем классическом образовании. Собственно, Моисей Израилевич буквально из кожи вон лез, лишь бы его дети в люди выбились, в отличие от него.

Стоимость обучения ребенка в наиболее престижной гимназии Нижнего Новгорода обходилась не менее чем в 30 рублей ежегодно. Годовой доход хозяина типографской мастерской в Поволжье на рубеже XIX и XX веков составлял 350–400 рублей. И дать престижное образование всем шестерым детям для небогатого ремесленника, пусть и владеющего парой небольших мастерских, было весьма непростым финансовым ребусом.

Кроме того, попасть в гимназию детям еврея-ремесленника напрямую препятствовал циркуляр «О сокращении числа учеников в гимназиях и прогимназиях и изменении состава оных», прозванный «циркуляром о кухаркиных детях», который был подписан в 1887 году.

«Гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию» (5).

Пятнадцатилетний Яков Свердлов. 1900 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 16]

И несложно представить, каким глубоким могло оказаться отцовское разочарование весьма скромными успехами его сыновей. Ряд исследователей утверждает, что неудовлетворительное прилежание и череда хулиганских выходок послужили причиной исключения Якова из гимназии (6). Одаренный острым умом и прекрасно развитый физически подросток якобы учился даже не то, что вполсилы, а откровенно саботировал отцовские планы относительно своего будущего. Другие биографы настаивают, что хоть парнишка и закончил четыре класса, но на пятом году обучения забросил гимназию совершенно добровольно (7).

Впрочем, ряд других источников настаивает на том, что Яков учился весьма прилежно. В Центральном архиве Нижегородской области сохранился экзаменационный лист Якова Свердлова. Четырнадцатилетний ученик продемонстрировал вполне достойный уровень знаний — отличные оценки по устному и письменному русскому и «хорошо» по арифметике (8).

Что же касается поведения будущего революционера — об этом сохранилась запись в классном кондуите. Яшиным соседом по парте был будущий известный советский историк Николай Бережков (9).

И вот именно с ним юный Свердлов и заработал свое самое серьезное дисциплинарное взыскание. Шалуны опоздали на урок, играя в снежки (10). А в другой раз «…когда в класс вошел учитель, Свердлов, вставая, стукнул откидной крышкой парты».

Официальное образование Якова Свердлова ограничилось лишь четырьмя классами. Согласно протоколу педсовета Нижегородской классической мужской гимназии от 12 августа 1900 года, Яков успешно закончил четвертый класс и перешел в пятый, но был по прошению отца уволен (11).

Принято считать причиной выхода мальчишки в люди страшную семейную драму — скоропостижную смерть Иты-Леи (Елизаветы) Свердловой летом 1900 года (12, 13).

Последние деньки в гимназической форме. Яша Свердлов, 4-й класс, Нижний Новгород, 1900 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 17]

Клавдия Новгородцева дает объяснение, связывая его уход со смертью матери: «Отцу одному нелегко было прокормить многочисленных ребят и поддерживать порядок в доме. Усилилась нужда. Сознавая, что отцу трудно содержать семью, Яков ушел из дома и зажил самостоятельно».

К сожалению, это опять пример жанровой литературы о «юности революционера». Понятно, что Елизавета Соломоновна была домохозяйкой и от ее гибели нужда семьи никак усилиться не могла. Детей, без покинувших дом двух первенцев, осталось четверо, и если одному отцу было трудно «поддерживать порядок в доме», то почему старший Яков бросил его в такой сложной ситуации? Более того, отношения с сыном прервутся надолго. Когда Яков пойдет по тюрьмам и ссылкам, Моисей Израилевич не напишет ему ни одной записки, не пришлет передачи. О встречах и говорить нечего.

Как бы там ни было, отец пристроил Якова учеником аптекаря в заречную слободу Канавино с дальним прицелом, чтобы сын в дальнейшем получил фармацевтическое образование. Но судьба провизора Яшу совершенно не привлекала. Да и непререкаемый авторитет отца несколько померк. Что же стало причиной семейной размолвки?

Скорее всего, будущий революционер так и не простил своего отца за скорую женитьбу. Дело в том, что Моисей Израилевич вскоре после похорон супруги предложил руку и сердце молодой красавице Марии Кормильцевой.

Михаил Израилевич с молодой красавицей женой — Марией Александровной и сыном Германом. 1909–1910 годы

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 48]

Якобы ради женитьбы Свердлов-старший даже стал выкрестом по имени Михаил. Хотя официально Моисей Израилевич православия не принимал (14) и официально женился на Марии Александровне лишь в 1917 году — после создания органов ЗАГС (запись актов гражданского состояния).

Однако для Якова эти формальности вряд ли имели принципиальное значение. Отец всерьез строил новую семью, не обращая внимания на мелочи вроде религиозных предрассудков и традиционных нравственных устоев. У Свердлова-старшего и Кормильцевой вскоре родились двое сыновей — Герман и Александр. Яков же фактически был предоставлен самому себе: даже старшие брат и сестра оставили его одного. Залман почти перестал появляться дома, а Софью отец вскоре выдал замуж за своего саратовского коллегу — владельца небольшой «типографии Л. Н. Авербаха», что на Немецкой улице, Меер-Шолома Авербаха.

В общем, ранимый подросток, который в один момент потерял мать и отдалился от отца, лишился поддержки брата и сестры, а в довершение всех бед еще и выпал из гимназической среды, остро нуждался в чем-то большом и значимом, дабы заполнить образовавшуюся пустоту. И вот эта нередко встречающаяся ситуация объясняет гораздо ближе к реальной жизни, нежели официальные биографы советского периода, почему это вдруг недавний успешный гимназист внезапно проникся одним из наиболее радикальных политических течений той эпохи.

Любимая младшая сестра Якова — Сарра Михайловна Свердлова. Не позднее 1 ноября 1902 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 6]

Сестры и младший брат утверждают, что в тот трагический для семьи 1900-й год Яков стал осознанным революционером. У него появились в это время новые интересы и знакомства, он как-то сразу повзрослел и заметно изменился даже внешне. Стал носить черную или цветную косоворотку, сапоги, картуз. Выработалась у него твердая, быстрая походка. Говорил четко, ясно. Голос громкий — глубокий бас приятного тембра (15). Яков буквально на глазах воспитывает в себе развитое чувство ответственности и железную дисциплину.

Как вспоминает младшая сестра Сарра (ее имя в семье писали исключительно с двумя «р», как у жены патриарха Авраама после обретения Завета), он усиленно приучал себя к выдержке, считая, что простое повышение голоса, а тем более крик — уже проявление слабости. Неудивительно, что внешне и, самое главное, внутренне преобразившийся Яков быстро становится авторитетом для младшего брата и сестры. Они начинают стараться подражать юному пламенному стоику и точно выполнять его поручения. Яков Свердлов своих первых сторонников и последователей вербует в собственной семье.

Первым революционным учителем будущего большевистского президента РСФСР (Российской Советской Федеративной Социалистической Республики) стал его старший брат Залман (16).

Именно Залман тайком приносил домой первые запретные плоды — произведения Белинского, Герцена, Чернышевского. Младшие Свердловы по очереди буквально проглатывали книжки по ночам. На Якова тезисы вольнодумцев произвели ошеломительный эффект. Со всей живостью своего характера он начал интересоваться подпольным революционным движением, разумеется, в ущерб обучению в аптеке.

Родителю жалобы мастера на нерадивого подручного сыпались одна за другой, хотя виновником того, что его дети увлеклись социалистическими идеями, опосредованно был сам глава семейства. Дело в том, что его типографскую мастерскую частенько посещал сам Буревестник революции — писатель Максим Горький. Отец постоянно поручал встречать и сопровождать своего давнего знакомца, а теперь именитого клиента, старшему сыну Залману. И смышленый рыжеволосый мальчонка очень понравился Алексею Максимовичу. Писатель начал приглашать своего юного приятеля захаживать в гости. Залману, единственному, Горький разрешал сидеть, помалкивая, у себя в комнате, когда писал (17). Собственно, на квартирах у Горького и его друзей пропадал все время Залман, порой даже забывая приходить домой ночевать. А потом и вовсе съехал на съемную квартиру, которую ему оплачивал щедрый старший товарищ.

Зиновий Михайлович Свердлов (брат Я. М. Свердлова). 1903 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 9]

Квартира писателя была широко известна, ее называли «Горьковской академией». Там Залман познакомился с А. П. Чеховым, И. М. Сеченовым, Ф. И. Шаляпиным, В. И. Немировичем-Данченко. Вокруг только-только начавшего купаться в лучах славы писателя группировались журналисты — недавние коллеги Горького, мечтавшие, как и он, добиться известности. Среди них были писатель С. Г. Скиталец, С. И. Гриневицкий — двоюродный брат народовольца-бомбометателя, убившего Александра II, Е. К. Малиновская — будущий комиссар московских театров в первые годы Октября, писатели Н. Е. Каронин и В. Г. Короленко, с которым Горький дружил уже больше десяти лет. Состоялось наконец знакомство с самим Львом Толстым, который отказался встречаться с юным безвестным Пешковым в конце 80-х годов.

Алексей Максимович обожал устраивать вечеринки, но он был поднадзорным — в 1898 году его арестовывали в Нижнем и он пару месяцев содержался под стражей в Метехском замке Тифлиса. Чтобы обмануть полицию, собрания проводились якобы в честь чьих-нибудь именин или дней рождения. В начале такого мероприятия обычно читали стихотворения, затем разгорались споры — сначала о литературе, а потом на политические темы (18). Залман на гостей производил весьма приятное впечатление, быстро находил со взрослыми общий язык. Он даже не без успеха пел перед Шаляпиным. И довольно скоро неизменным компаньоном Залмана на этих вечеринках стал его младший братишка.

Старший брат стал проводником для Яши в волнующий взрослый мир студентов, социалистов и писателей. Крайний слева — Зиновий Пешков, второй справа — Яков Свердлов. Нижний Новгород, 1901 год

В отличие от артистичного и обаятельного старшего брата, Яков подкупал вольнодумцев-подпольщиков своей серьезностью и обязательностью. А кроме того, сын владельца типографии предлагал новым друзьям возможности отцовской мастерской.

Долгие полгода юному конспиратору и его команде удавалось водить за нос хозяина типографии — строгого и скрупулезно отслеживающего мельчайшие производственные процессы Моисея Израилевича. Однако однажды Яков все-таки попался. И не на какой-нибудь пустяшной листовке и вольнодумных стишках, а на печати бланков подложных паспортов активистам-социалистам.

В Российской империи подделка документов приравнивалась к фальшивомонетничеству. Преступнику грозило от 4 до 12 лет лишения свободы, но с отбытием срока непременно на каторге (17). Только представьте себе ужас успешного предпринимателя, одним из величайших грехов для которого была нелояльность властям, — он в один момент по милости любимых детей может лишиться всего и стать каторжанином!

И вот в этот момент взошла звезда еще одного важнейшего таланта Якова Свердлова — умение убеждать. Конечно же, за брата-заводилу заступились и другие дети, но роль первой скрипки была за Яшей, и он смог успокоить взбешенного отца. Старшая сестра Софья вспоминала, что отец хотя и не сразу проникся идеями Якова и пару-тройку месяцев «относился к этому враждебно, устраивал нам скандалы, но потом стал иным» (15).

Об этом принятии непостижимого выбора молодого поколения свидетельствует один весьма примечательный эпизод, датируемый зимой 1901 года. Свердлов-старший вошел в мастерскую, подошел к наборщику Ване Сазонову и стал смотреть, что тот набирал. Моисей Израилевич был близорук, он поднес набор близко к глазам и прочитал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Российская социал-демократическая рабочая партия». Прочтя это, отец сказал наборщику: «Когда ты печатаешь такие вещи, то предупреждай меня, потому что может нагрянуть полиция, и если вас не будет, так я хоть успею набор рассыпать. А если я этого не сделаю, мы все пропадем» (15).

После успешного покушения народовольцев на Александра II в 1881 году и в последующее правление Александра III охранные отделения Санкт-Петербурга и Москвы и Отдельный корпус жандармов резко активизировали все формы политического сыска. Социалистов и представителей других агрессивных партий начали преследовать и карать согласно действовавшему на тот момент Уголовному кодексу. Чаще прочего уличенных в незаконной политической деятельности граждан приговаривали к ссылке в отдаленные сибирские города и деревни. К началу XX века в Сибири находилось до 300 тысяч ссыльных (19).

Однако щедро дарованным государем императором правом — заниматься сельскохозяйственным трудом или промыслом с полноправным причислением к местному обществу — ссыльные не спешили, а вместо этого тысячами бежали из Сибири и отечества беспрепятственно путешестввовали по стране. Неудивительно, что изготовление фальшивых документов расцвело буйным цветом именно в среде преследуемых левых политических партий.

То ли слишком мягкая, то ли безалаберная, то ли утонувшая во взяточничестве система исполнения наказаний стала одной из важных причин успеха революционеров. Большевики ошибок царской карательной машины не повторили. Как вспоминал известный большевистский публицист, первый редактор газеты «Известия» Юрий Михайлович Стеклов (Овший Моисеевич Нахамкис), его побег из Сибири в 1899 году стал возможен как раз благодаря развитой социал-демократической сети поддельщиков паспортов: «С помощью отыскавшегося в колонии и состоявшего из нескольких фальшивых печатей „паспортного бюро“, заключенного в круглую жестяную коробочку из-под монпансье и несколько лет провалявшегося без употребления, мы смастерили два фальшивых документа: проходное свидетельство, якобы выданное мне якутской полицией по окончании ссылки для свободного следования в Херсон, и паспорт — книжку на имя мифического инженера-технолога II разряда (существуют ли такие, мы, впрочем, не знали) какого-то Ивана Алексеева. Недостающие печати вырезал для нас шлиссельбуржец Мартынов, в то время находившийся в Якутске. Кроме того, один чиновник дал мне свой настоящий паспорт, которым я мог пользоваться лишь в случаях крайней необходимости, например при прописке в больших центрах Европейской России. Проходное свидетельство на мое имя было сделано настолько удачно, что Темников, увидевши его, пришел в восторг и просто ахнул от изумления, до того ловко была подделана подпись полицеймейстера. Это свидетельство я имел в виду предъявлять, если бы меня узнали по дороге» (20).

А далее интересы революционеров, нуждающихся в специалистах по печатному делу, и мечты бледного юноши с горящим взором совпадают в одной точке.

В 1901 г. Свердлов вступил в ряды Российской социал-демократической партии (РСДРП) (21) и занялся профессиональной революционной деятельностью. Оказанным партийными товарищами доверием Яков очень гордился и был готов пожертвовать всем, включая собственную жизнь, лишь бы внести свой вклад в общее дело. Кстати, одновременно с ним в партию был принят и его лучший друг — Володя Лубоцкий.

Но за революционерами велась пристальная слежка. В штате Нижегородского губернского жандармского управления служило 37 человек. Ввиду тяжелой политической обстановки с кружками социалистического толка в Нижнем Новгороде 2 октября 1902 года образовано розыскное отделение, а с 1903 года Отделение по охране общественной безопасности и правопорядка — но совсем запоздало. Структура отделения состояла из канцелярии, отдела наружного наблюдения и агентурного отдела внутреннего и наружного наблюдения. Секретное делопроизводство велось по цветам: на синие карточки заносились социал-демократы, на красные — эсеры, на зеленые — анархисты, на желтые — студенты, серые предназначались для солдат. Белые карточки заводились на кадетов и всех остальных граждан, проявлявших интерес к политике, — городской интеллигенции (30).

Кроме политической агентуры вербовалась и вспомогательная. Эта агентура состояла из владельцев трактиров и их завсегдатаев, волостных и сельских писарей и прислуги лиц, находившихся под наблюдением. Агенты — «штучники» или «откровенники» — были особой агентурой, требовавшей вознаграждения за каждую добытую информацию (22).

Квартира Свердловых превратилась в место встреч нижегородских социал-демократов, и за ней стала наблюдать полиция. Около дома постоянно вертелись секретные агенты, и вскоре их всех знали в лицо. Однажды неопытный филер притворился заказчиком. Принимать заказ вышел Яков. Он сразу разгадал, что это шпик, и стал к нему придираться: требовал разрешение на изготовление печати, задаток, адрес, фамилию. Тот вертелся-вертелся, дал задаток и ушел. Больше его в мастерской не видели (13).

Раскусить провокатора или переодетого агента охранки — эту задачу частенько проваливали даже опытные подпольщики.

А еще один эпизод ранней революционной деятельности Якова Свердлова окончательно переместил его в списки неблагонадежных. Два года, проведенные в марксистских кружках, подвигли Горького написать знаменитую «Песню о Буревестнике» — гимн грядущей революции, а затем и прокламацию, прямо призывающую к борьбе с самодержавием. Вскоре после ее публикации власти автора арестовали и постановили выслать из Нижнего Новгорода (23).

Протестно-настроенная городская молодежь превратила проводы Горького в демонстрацию: более двух сотен молодых людей шли посередине улицы, пели революционные песни. Яков Свердлов принимал активное участие в организации этой акции. Газета «Искра» в № 13 от 1901 года писала об этом так: «„Да здравствует свободное слово! Да погибнет деспотизм! Проклятие темным силам!“ Горький со многими целуется… До свиданья, господа! — До свиданья! Вы вернетесь!! Он вернется на заре новой жизни…»

Поскольку охранка держала на особом контроле Горького, она негласно сопровождала митинг и брала «на карандаш» всех особо заметных и рьяных сочувствующих. И вот эта административная высылка круто отразилась на судьбах двоих людей — Горький решил обратиться к драматургии и написал в изгнании свою первую пьесу «Мещане», а Свердлов впервые и насовсем угодил в разряд врагов государства. Через три недели, 3 декабря 1901 года, Яков был впервые арестован и водворен на несколько дней в городскую тюрьму (24).

После этого ареста партийные наставники, прошедшие тюремные университеты, растолковали шестнадцатилетнему Яше азы нелегальной деятельности. Нельзя оставлять улики, нельзя признаваться в содеянном, нельзя подвергать опасности подпольные ячейки и цепочки связей, нельзя попадаться. Вениамин Свердлов свидетельствовал, что эту науку его брат освоил моментально. Ведь на протяжении следующих двух лет Якова не раз арестовывали, но выпускали довольно быстро за недостатком улик: он уже в начале своего революционного пути был незаурядным конспиратором. Во второй раз он был арестован 20 декабря 1901 года, затем 16 февраля 1902 года.

Как уже было написано выше, Свердлов — крайне популярная личность у историков разных рангов, среди которых находятся и те, которые представляют его в крайне черном свете, создавая порой образ антигероя титанического масштаба — от шиллеровского Разбойника до лермонтовского Демона. Например, уральский краевед Владимир Николаев предполагает, что щуплый и гибкий Яков Свердлов состоял в шайке профессиональных уголовников и промышлял квартирными кражами как Яшка-форточник (25).

А вот историк Вольфганг Акунов считает, что Яков из мелкого воришки превратился в спеца по эксам — экспроприациям, то есть грабежам банков (25).

Очевидно, что это — следствие постсоветской демонизации бывших героев, которое мы приводим как пример пестроты спектра мнений историков, современных журналистов и публицистов, различных лидеров общественного мнения. На разных полюсах уживаются оценки Якова Свердлова и его соратников как бескорыстных и благородных героев революции, так и алчных беспринципных уголовников, чуть ли не сатанистов. Тем не менее в фондах Центрального архива Нижегородской области, включающих документы канцелярии полицмейстера, и полицейского управления, и всех существовавших на тот момент участков, нет подтверждений арестов Якова по уголовным делам.

Яков Свердлов оказался незаурядным психологом-практиком. Нижегородская партийная организация социал-демократов решила использовать Якова для связи с рабочими Заречья. А заодно отвести пристальное полицейское наблюдение за типографией Моисея Израилевича, так как его второй сын после ареста стал «засвеченным».

Первой партийной командировкой стало задание помогать ячейке в уже знакомом Якову Канавине. Нерадивый помощник аптекаря предпочитал прогуливать фармацевтические урочные часы в Заречной слободе. Благодаря чему Свердлов знал это предместье как пять пальцев.

Крупнейшим, по-настоящему градообразующим предприятием Канавина в начале XX века стало «Акционерное общество Смеловских цепного и якорного завода и испытательной станции».

Инженер-самоучка Лука Зотов к началу 1902 года вернул былую славу канавинцам. Лука Лукич запустил единственную в России цепепробную станцию. Она была оборудована по самым высоким стандартам. Любые нижегородские цепи, получившие клеймо этой станции, быстро находили спрос на рынке морского судостроения (26).

Хозяева мастерских нанимали все больше и больше новых рабочих — крестьян в поисках сезонного заработка. И вот их социал-демократы и эсеры массово вербовали в подпольные кружки. Яков больше полугода был связным и порученцем штаба канавинской социал-демократической ячейки.

Александр Пискунов. Хотя коллеги-подпольщики и считали, что Александр Пискунов обладает «женственно-мягкой, нежной душой», но его распоряжениям подчинялись беспрекословно

На тот момент лидером Нижегородского комитета РСДРП был А. И. Пискунов. Во время визита в 1900 году В. И. Ульянова тридцатилетний нижегородец заручился поддержкой Ильича и получил статус главного регионального распространителя новой газеты «Искра». За три года при финансовой поддержке Максима Горького нижегородская искровская типография стала главным центром нелегальной печатной продукции Поволжья, обеспечивая территорию от Ярославля до Астрахани. В эпоху зарождения партийной иерархии связь с Ульяновым и типографская активность давали Пискунову решающий голос в городском комитете. И начинающий руководитель остро нуждался в толковых исполнительных подручных (27).

Во время рабочих забастовок первой половины 1902 года завод и цепепробная станция в Канавине стали основными очагами беспорядков. Именно там и тогда Яков Свердлов впервые выступил в качестве оратора перед группой рабочих. И эмоциональную речь подростка взрослые деревенские мужики, как ни странно, восприняли одобрительно и вполне серьезно (28).

В апреле 1902 года по Нижнему Новгороду молниеносно распространилась печальная весть — после освобождения из тюрьмы, где он содержался в очень тяжелых условиях, от инфаркта умер студент Казанского ветеринарного института, социал-демократ Борис Рюриков. Пискунов решил из похорон соратника сделать акцию политического протеста. И его юный порученец оказался очень полезен в организационных моментах. Яков Свердлов сагитировал свыше полутора сотен гимназистов и молодых рабочих выйти на демонстрацию в память о Рюрикове.

Нижегородский полицмейстер подполковник барон Ф. Ф. Таубе в рапорте министру внутренних дел писал, что Свердлов загородил собою от полицейских Лидию Соколову — дочь городского чиновника средней руки. Девушка в самый момент выноса тела прикалывала к церковной двери прокламацию, отпечатанную, разумеется, в типографской мастерской Моисея Израилевича. Яков Свердлов, по показаниям полицейских, выделялся среди толпы на кладбище, он «упорно не исполнял требования полиции о том, чтобы расходились».

На гроб Рюрикова были возложены венки с лентами: «Ты не щадил в борьбе усилий честных, мы не забудем твоей гибели, товарищ». За нанесение лозунгов на траурные ленты отвечал тоже вездесущий Яков. Но и это еще не все: уже по пути с кладбища в город юный активист убедил молодежь маршировать, распевая «Марсельезу». Неудивительно, что полицмейстер Федор Федорович об аресте Якова Свердлова распорядился отдельно. «За буйное поведение и неподчинение требованиям полиции на похоронах Рюрикова» 5 мая 1902 года он попал на несколько недель в нижегородскую тюрьму, где и встретил свое семнадцатилетие в компании брата Вениамина.

Другим потрясением для Якова стал необъяснимо жестокий поворот судьбы его лучшего друга. Пока братья Свердловы находились под арестом, в городе прошла первомайская демонстрация. После нее начались массовые аресты. И одного из рядовых участников шествия — Володю Лубоцкого — в 1902 году суд приговорил к отправке на вечное поселение в Енисейскую губернию. Именно так: несколько недель тюрьмы для главного действующего лица и организатора митинга и вечная ссылка для рядового участника. Историки убеждены, что похороны Рюрикова напугали нижегородского губернатора, потому с первомайцами он велел не церемониться и карать максимально сурово. Кроме того, исследователи полагают, что свою роль сыграла разница в возрасте. Свердлов был еще совсем мальчишкой, а Лубоцкому уже исполнилось 19 лет (29). Неразлучные друзья расстались на долгие годы.

После освобождения из застенков Якову Свердлову нельзя было возвращаться в Канавино. Для полицейских не составляло труда сопоставить описания своих агентов и портрет молодого арестанта. Его бы теперь моментально разоблачили и схватили, подумай он вести агитационную работу в ближайшем радиусе от цепепробной станции. За Яковом Свердловым был закреплен оперативный псевдоним «Малыш», Зиновию надзирающие полицейские присвоили прозвище «Золотой», а младшему Вениамину приклеили несуразное «Суслик» (30).

Однако своей успешной работой во время операции в Канавине и упорным молчанием во время следственных действий семнадцатилетний вундеркинд в глазах нижегородского руководства социал-демократов заслужил право на продвижение в партийной иерархии. И Пискунов решил назначить своего протеже на самый ответственный участок работы — в Сормово. С некоторыми сормовичами Яков Свердлов уже успел познакомиться за решеткой после проводов Горького, с другими установил связь во время своих вояжей в Заречье.

Самым его близким приятелем того времени был молодой сормовский рабочий Семен Баранов. Похоже, Яков пытался хоть как-то заместить потерю Володи Лубоцкого. Но равноправных отношений двух одинаково грамотных революционеров не получилось. Вениамин Свердлов в своих воспоминаниях называл Сеню «адъютантом Якова». Яркая харизма и гимназическое образование, пусть и неоконченное, давали Якову превосходство над большинством сверстников и ребят постарше.

Общество железоделательных, сталелитейных и механических заводов «Сормово» было одним из крупнейших машиностроительных производств Российской империи. В начале ХХ века на сормовских заводах выпускали паровозы и вагоны, танкеры и пароходы, мостовые сооружения и металлоконструкции, листовое и сортовое железо. Здесь были сконструированы и построены первые в мире теплоходы! Сормово в начале века было одним из наиболее технически продвинутых предприятий на планете.

В штате акционерного общества трудились более 20 тысяч человек в 48 цехах и семи технических бюро (31, 32).

Этим сложнейшим организмом управлял А. П. Мещерский — российский банкир и промышленник, совладелец и директор-распорядитель Сормовского и Коломенского заводов, объединивший их в трест «Коломна-Сормово». Его заслуженно называли «русским Фордом» (31).

В 1889 году на судоремонтном заводе Курбатова, а затем в 1893 году партийные лидеры М. Г. Григорьев и Я. С. Пятибратов направили группу организаторов на значительно более крупный Сормовский завод. Консультировал их по всем вопросам подпольной деятельности лично Владимир Ульянов. Для этого он неоднократно приезжал в Нижний Новгород — в 1893, 1894 и дважды в 1900 годах. При личном участии Ильича была запущена нелегальная типография, печатавшая агитационные материалы. С конца XIX века Сормово стало настоящим бурлящим котлом, в котором социал-демократы планировали выплавить общество будущего.

С ростом производства усилился процесс перемещения рабочих между Сормовом и деревнями. Приходившие на завод крестьяне зачастую были уроженцами старообрядческих сел и хуторов, они изначально ненавидели официальные власти за вековые притеснения и даже считали их «семенем Антихриста» (33).

Была и экономическая причина: при увольнении быстро вернуться к сельской жизни сложно. Поэтому толпы безработных дни напролет дежурили у ворот завода.

На фоне внезапного резкого снижения расценок Пискунову удалось организовать целый ряд забастовок отдельных цехов. Часть бастующих была уволена, на их место выписаны рабочие из Москвы. А как только по Сормову поползли слухи о готовящемся бунте, директор Мещерский добился выдвижения на усмирение волнений шести рот солдат в полном вооружении, которых долгое время можно было увидеть на улицах Нижнего Новгорода (34).

Таким было место новой командировки Якова Свердлова. Бывшему иудею необходимо было под носом у полицейских шпиков и военных, избегая внимания лояльных заводскому начальству работников, находить общий язык с одной из наиболее суровых, недоверчивых и замкнутых групп российского общества — старообрядцами-беспоповцами. И права на ошибку не было.

В Сормове Яков Свердлов познакомился еще с одним человеком, которому суждено было стать одним из его важнейших наставников и образцовым «полевым командиром» подпольного движения.

Весной 1902 года держателем партийной кассы и, по сути, руководителем сормовских социал-демократических ячеек стал опытный подпольщик П. А. Заломов, потомственный судостроитель, работавший слесарем в механическом цеху общества «Сормово». Под его началом на тот момент насчитывалось около 200 активистов.

Во время первомайской демонстрации 1902 года Заломову удалось вывести толпу под лозунгами справедливой оплаты и защиты прав трудящихся. Больше 10 тысяч людей вышли под красными флагами — почти половина сормовских рабочих и множество сочувствующих нижегородцев! (35)

Сам он в первом ряду нес красный флаг с надписью «Долой самодержавие!», с которым его и задержала полиция.

Амбициозный Нижегородский комитет социал-демократической партии был полностью разгромлен. Над лидерами шел громкий показательный процесс, гремевший в печати несколько месяцев на всю Россию. И если Александр Пискунов предпочитал все отрицать и отмалчиваться — против него не было весомых улик и следствие смогло доказать лишь хранение запрещенной литературы, то Петр Заломов в суде пошел в атаку. Терять ему было нечего — он опять шел в первых рядах с лозунгом на красном флаге, и его называли организатором большинство свидетелей обвинения.

Мятежность натуры у Петра Заломова была, что называется, написана на лице. Его запоминающаяся внешность мыслителя служила контрпропагандой тезису реакционной пропаганды о грубых и примитивных бунтовщиках без роду и племени

Поэтому в последнем слове Заломов выступил с яркой речью, в которой обличал существующий строй. Какое право его имеют судить именем царя, под управлением которого большая часть жителей страны живет в унизительной нищете и постоянно страдает от несправедливости власти? Публика в зале устроила овацию, а судья приговорил оратора к пожизненной ссылке в Восточную Сибирь. Ленин называл «героическим и по-настоящему товарищеским» поведение П. А. Заломова и его соратников на суде.

Так что партии после подобного поражения толковый порученец с шустрыми ногами, подвешенным языком и крепкими нервами был необходим как воздух (36).

Якову доверили организацию заводской подпольной типографии. До этого момента несколько попыток создания печатной мастерской были провалены, а пойманные с поличным участники — арестованы. Материальная база была разгромлена полностью. И тем не менее типография нужна была в самом Сормове — доставлять через реку листовки и литературу на регулярной основе было слишком рискованно. Поэтому первой же заботой Свердлова стала закупка типографского оборудования.

Благодаря старым отцовским связям он сумел договориться, даже собирался поехать за наборными шрифтами в Пензу. Но нижегородская охранка дело свое знала крепко. «Яков Свердлов, — говорится в донесении Нижегородского охранного отделения в Департамент полиции, — принимал деятельное участие в гектографировании преступных изданий, в преступной пропаганде и был озабочен собиранием денег — на выписку каучуковой типографии для преступных целей и собирал на таковую деньги, затем собирался ехать лично, по его словам, в город Пензу, что не состоялось, причем, по агентурным сведениям, в Пензе должны были что-то приготовить…» (16)

Тем не менее Якову удалось подружиться с рабочими. Молодой член первого Нижегородского комитета РСДРП старовер Дмитрий Павлов начал рекомендовать соратникам «молодого иудея», что открывало ему многие двери в стане подпольщиков.

Свердлов, прекрасно знавший все типографии Нижнего Новгорода, направил туда на трудоустройство рабочих-подпольщиков, научив, как отвечать на расспросы хозяина во время собеседования. Трудоустроенные похищали шрифты, передавали их Якову, после чего увольнялись. Один из этих псевдо-печатников, А. Прокофьев, в конце 20-х годов вспоминал, что система краж была отлажена до совершеннейшей виртуозности. Однажды на нелегальном митинге в типографии «Нижегородского листка» Свердлову прямо во время его речи подручные незаметно насыпали в карман шрифт, похищенный в этой же типографии (37).

Вскоре подпольная заводская печатня заработала на полную мощность. Причем сам Яков Свердлов не чурался заниматься тяжелым трудом — к тому времени он стал заправским типографским рабочим и нередко собственноручно набирал и печатал листовки. Но несмотря на все меры предосторожности, полиция вскоре вышла на след подпольщиков: «В селе Сормово, — доносил в начале 1903 года нижегородский полицмейстер начальнику губернского жандармского управления, — в помещении завода устроена рабочими типография и так помещена скрыто, что об этом только известно участникам, даже отделения и цех не знают» (39). Как ни хитрили подпольщики, в игре в «казаки-разбойники» у них не было шансов. Противник их постепенно загонял в угол — «казаки» в полицейских мундирах не даром ели свой хлеб.

В ночь с 13 на 14 февраля 1903 года на квартире братьев Якова и Вениамина, живших к тому времени отдельно от отца, был произведен обыск. Под кроватью следователи нашли 24 экземпляра воззваний Нижегородского комитета РСДРП, в том числе прокламации под названием «Ростовская стачка» (38).

К этому времени Яков Свердлов уже числился в досье охранки как деятельный участник гектографирования преступных воззваний и организации тайной типографии. Поэтому ему было не отвертеться от наказания, и дабы избавить брата от тюрьмы, Яков впервые согласился чистосердечно раскаяться — всю вину он взял на себя. Как ни странно, такая линия поведения помогла ему избежать самого худшего, не повторить судьбу Володи Лубоцкого.

Позже выяснилось, что за внезапным арестом стояла умелая оперативная работа охранки, внедрившей к социал-демократам агента.

Сохранились тюремные дневники Якова Свердлова. В этих записях хотя и очень молодой, но уже довольно опытный арестант-рецидивист иронизирует относительно своего положения: «Куницкий, Свердлов и Горбунов сидят вместе во второй камере. Живут они превосходно, а в особенности Яков Михайлович и Алексей Перфильевич. Сии господа всегда находятся в хорошем расположении духа, потому что самим им не об чем беспокоиться. Один из них холост, а к другому всегда ходит невеста в жандармское управление и просит насчет свидания» (16). Для семнадцатилетнего юноши это беспримерная твердость духа — ведь не секрет, что за решеткой массово раскисают и теряют самообладание люди взрослые и с большим жизненным опытом.

Яков Михайлович Свердлов в образе молодого бунтаря. 1903 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 13]

Тюремная тетрадь Я. М. Свердлова. Конспект книги «Очерки по истории русской культуры» Павла Милюкова; 14 мая — 14 июня 1903 года Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1. Л. 3, 28 об]

Тюремная тетрадь Я. М. Свердлова. Стихи юный романтик революции тоже любил, возможно и писал сам. Тексты, как и положено арестанту, жалобные: «зачем же та бездна обиды и горя, что слабых от сильных отрезала прочь…». 14 мая — 14 июня 1903 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 1. Л. 3, 26 об]

Месяцы тюремного заключения Свердлов не терял даром, он много читал. Среди книг, интересовавших его, были как труды по политэкономии европейских социал-демократов, так и отечественные очерки по истории.

Для отдыха Яков читал художественную литературу — в это время он запоем знакомился с произведениями Чехова. Особо понравившиеся отрывки зачитывал всей камере. И это стало очень действенным приемом завоевания всеобщего внимания. Впредь Яков в публичных выступлениях всегда старался опираться на конкретные жизненные примеры, проводить исторические параллели и даже вспоминать притчи и легенды.

Особое внимание Яков уделял иностранным языкам — совершенствовал немецкий и вспоминал гимназический французский. Его кипучей энергии хватало не только на то, чтобы учиться самому, но и помогать тянущимся к знаниям сокамерникам. Сормовский рабочий Г. Котов, занимавший пару недель соседние нары со Свердловым, вспоминал: «В чтение книг Яков Михайлович внес некоторую систему. Он сам спрашивал у других книги и сам же определял, что мне дать вперед и чего совсем не давать. Это в своем роде была для меня хорошая школа» (39). И снова четыре гимназических класса давали преимущество Якову, возвышали его над толпой. Он это чувствовал и понимал. Именно это служило ему основной мотивацией для продолжения самообразования.

Сарра Михайловна Свердлова 1905 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 20 об]

Очередной день рождения Яков Свердлов, по уже сложившейся традиции, отпраздновал за решеткой. Свое восемнадцатилетие он встретил и провел в активной борьбе за права заключенных. Яков чувствовал поддержку сокамерников, из простого всезнайки и балагура он превращался в мученика за общее дело и достойного лидера. Противостояние с тюремщиками превратилось для него в разновидность интеллектуального поединка и противоборства характеров. И в этой игре Яков Свердлов не боялся поднимать ставки. Последняя запись в тюремном дневнике весьма лаконична, но она вполне выразительно описывает кульминацию схватки с тюремным режимом: «18 июня начата голодовка. 30 июня прекращена (проиграна). Свердлов» (16).

Даже в застенках Яков Свердлов не терял связи с волей и партийным руководством. Его тайным агентом стала много раз испытанная младшая сестра Сарра. Она постоянно навещала брата и вместе с передачами ухитрялась отдавать записки, забирать тюремную корреспонденцию. Путь на свидание к Якову она запомнила до мельчайших подробностей. Отец непутевых сыновей навещать стыдился с одной стороны, а с другой — щедрой рукой давал дочери денег, дабы дорогие его сердцу узники ни в чем не нуждались.

Сарра приносила Якову неутешительные новости одну за другой. Александр Пискунов, арестованный осенью 1903 года за хранение запрещенной литературы, отсидел в тюрьме 7 месяцев и в начале 1904 года был выслан в Курск. Через год он нелегально возвращался в Нижний Новгород и принял активное участие в руководстве Сормовским восстанием. А Петр Заломов уехал по этапу. Вслед за ним в Сибирь отправилась невеста. Она была единственным его близким человеком — ведь Петя Заломов осиротел в возрасте 11 лет (40, 36).

Коллеги Якова Свердлова по его первой подпольной специальности не дали сгинуть Петру Андреевичу в глухой тайге Енисейской губернии. При финансовой поддержке Максима Горького, пожертвовавшего на эти цели 300 рублей, большевики изготовили фальшивые паспорта для Заломова и его супруги, а потом в марте 1905 года помогли молодоженам бежать из Сибири и укрыться в Киеве (41). Писателя настолько глубоко впечатлил цельный характер рабочего лидера, что он сделал Заломова прототипом Павла Власова — главного героя романа «Мать», написанного в 1906 году во время поездки Горького в Америку.

Лишь в октябре 1903 года Яков Свердлов вышел из тюрьмы, без малого 8 месяцев он провел в заключении. И вернулся он уже в совсем другой Нижний Новгород. Тремя месяцами ранее, 23 августа, в лесу возле Сормова полицейские попытались провести облаву и задержать участников рабочей сходки. Стражи порядка получили неожиданно резкий отпор, возникла перестрелка между активистами подпольных дружин и отрядом под командой пристава Гольдгаммера. Обошлось без жертв, но в Министерстве внутренних дел сделали соответствующие выводы (16).

Из столицы в Нижний Новгород был направлен новый начальник охранного отделения ротмистр А. А. Грешнер с четким предписанием — активизировать борьбу с сормовской организацией РСДРП. Ему были даны полномочия значительно увеличить как численность жандармерии и полиции, так и качество с изобретательностью самой работы. В сжатые сроки Александр Грешнер сумел укрепить и многократно увеличить в Сормове разветвленную сеть оперативной и агентурной работы. Помимо привычных уже информаторов и шпионов, в среду революционеров внедрялись опытные агенты под прикрытием, настоящие профессионалы. Они годами работали в низовых ячейках и даже прорывались в партийное руководство среднего звена. Искусно создавались псевдореволюционные организации, имитировавшие марксистскую риторику и перехватывавшие недовольных рабочих у РСДРП (42).

В довершение всех неприятностей, у социал-демократов не ладились дела и внутри самой партии. В июле-августе прошел скандальный II съезд партии, ознаменовавшийся ее расколом на большевиков и меньшевиков. Формально партия надорвалась на принятии устава — первый же пункт вызвал непримиримые споры. Началом раскола стала дискуссия между Ю. О. Мартовым и Лениным по вопросу членства в партии. Мартовцы предлагали считать членом партии «всякого, принимающего ее программу, поддерживающего партию материальными средствами и оказывающего ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций». Ленинцы настаивали на «личном участии в одной из партийных организаций». (43) На самом же деле растущая напряженность в обществе бросала вызов социалистам — готовы ли они бросить прямой вызов власти или же предпочтут мягко ее шантажировать и договариваться. Революционерам и парламентаристам оказалось не по пути. Большевики ратовали за создание профессиональной жестко структурированной организации внесистемных оппозиционеров, готовых к уличным акциям, забастовкам. А также тесно связанных с потенциально революционными массами, ведущих агитацию за свою программу без оглядки на власть.

Меньшевики — за создание парламентской партии, с действующей фракцией. Это, соответственно, означало выбор пути системной оппозиции с наличием заметно сглаженной программы. Г. В. Плеханов и Мартов затеяли строительство типично европейской партии, не вызывающей у власти резкого отторжения и не пугающей потенциальных избирателей радикализмом.

Революционеров оказалось несколько больше, чем парламентаристов. Численность социалистов, склонявшихся к большевикам, составляла меньше 15 тысяч. Меньшевикам симпатизировали 10–11 тысяч членов партии. За них была столица, южные и западные губернии. Большевизм вызывал больше симпатий в сельскохозяйственных и промышленных губерниях центра страны.

Обе фракции со всей возможной скоростью принялись делить имущество после развода — а именно губернские и городские партийные комитеты. Нижегородским комитетом РСДРП, учитывая его значимость, свежеиспеченный глава большевиков поручил заняться дражайшей жене и вернейшему соратнику. Оставшиеся на свободе лидеры социал-демократов вскоре получили от Крупской предложение поддержать позицию большинства.

Связной Надежды Константиновны в Нижнем была ее подружка по недавней уфимской ссылке Ольга Ивановна Чачина. Кроме того, сестра Ольги была замужем за арестованным Александром Пискуновым. «Верные друзья» — так называла в переписке Чачину и чету Пискуновых (сестру Чачиной и ее мужа) Надежда Крупская. Неудивительно, что именно Ольга заняла место первой среди равных в Нижнем Новгороде, и она же стала новой наставницей недавно освободившегося Якова (44).

Высокая голубоглазая блондинка с тонким северным лицом Ольга Чачина вовлекла в свою орбиту и сделала неотвязным спутником свою полную противоположность — яркого юного брюнета Свердлова

В качестве «легального прикрытия» Ольга Чачина числилась библиотекарем нижегородского Всесословного клуба. Официальная работа давала ей прекрасную возможность встречаться с широким кругом различных людей, не вызывая подозрений полиции. У крестьянской дочки из Сергачского уезда Нижегородской губернии было прекрасное образование: гимназия и Бестужевские высшие женские курсы в Петербурге. Ольге Ивановне тогда только исполнился 31 год, она была свободна, на редкость хороша собой, и, разумеется, юный оруженосец напрочь потерял от нее голову. Со всем пылом молодости он, уже трижды арестованный и заработавший определенную репутацию, пытался произвести впечатление на свою руководительницу. Нередко Чачиной приходилось выговаривать Якову Свердлову за мальчишество при выполнении поручений, за излишнюю браваду перед полицией (45). При внешней строгости она постоянно опекала своего адъютанта, берегла его, как могла.

Сейчас сложно утверждать, было ли между Ольгой и Яковом нечто большее, чем отношения руководительницы и отважного горячего ученика. Даже пуританская официальная советская историография по поводу Ольги вынуждена была между строк говорить чуть больше, нежели это считалось приемлемым в биографиях революционного большевистского пантеона: «Стала его старшим товарищем по борьбе, который столь необходим вступающему на путь политической деятельности юноше» (16).

Но связь их была тесной и очевидной для окружающих. Яков пулей летал выполнять поручения Чачиной и как можно скорее возвращался за новыми. А в его переписке с сестрой можно встретить такую строчку: «Она — мое истинное вознаграждение за тюремную тоску, данное самой судьбой» (4).

Совершенно очевидно, парень был влюблен по уши. Что к нему испытывала Ольга, уже вряд ли удастся установить. Но можно не сомневаться, что отважную подпольщицу, бросившую вызов государству и обществу, вряд ли бы остановило разное вероисповедание или, даже век спустя осуждаемая, разница в 13 лет с юным Ромео. На библиотечном поприще Ольга Ивановна добилась немалых достижений и посвятила библиотековедению несколько значимых научных работ. В 1909 году она переехала в Москву, где возглавляла сразу две библиотеки — Московскую городскую бесплатную библиотеку-читальню и библиотеку Третьего женского клуба. После революции была избрана директором библиотечного подотдела Наркомпроса (Народного комиссариата просвещения РСФСР) и на этой должности составила первые советские проекты организации сети массовых библиотек. Так и не вышла замуж. И почти мистическое совпадение — Ольга Чачина тоже умерла от испанки весной 1919 года (46). Как и Яков Свердлов — по официальной версии, во всяком случае.

Новым главой Нижегородского комитета большевистской партии в самом начале 1904 года стал Н. А. Семашко. За три года до этого он окончил медицинский факультет Казанского университета и уже успел поработать врачом в Орловской и Самарской губерниях, параллельно налаживая подпольную работу на месте. Судьба снова свела Якова Свердлова с выдающимся человеком.

Сам Николай Семашко, будучи крайне добросовестным руководителем, написал подробную характеристику на Якова Свердлова перед очередной командировкой молодого революционера: «Когда я в начале 1904 года приехал в Нижний Новгород, Яков Михайлович Свердлов был еще молодым юношей. Он выполнял у нас главным образом технические поручения: распространял листовки, организовывал явки, печатал небольшие прокламации. Но вскоре он обратил на себя внимание своей неутомимой энергией, ловкостью и умением выполнять данные ему поручения, преданностью революционному делу и проявил себя как крупный организатор. Мы начали давать ему все более ответственные поручения, и вскоре он проявил себя как прекрасный оратор. Его громкий бас, так не соответствовавший его небольшой худенькой фигурке, стал раздаваться на митингах, и он вскоре завоевал себе славу прекрасного оратора, всегда успешно выступавшего в спорах с меньшевиками и эсерами. Речь его всегда была ясна, доходчива, убедительна, и рабочие очень любили слушать его. Таким прекрасным организатором и оратором он оставался за все время работы его в Нижнем Новгороде» (16).

Случай поговорить убедительным басом перед по-настоящему большой аудиторией представился Якову сразу же после утверждения Семашко в Нижегородском комитете. Для большевиков на тот момент, кроме противостояния меньшевикам, была еще одна архиважнейшая задачка на борьбу с конкурентами.

Яков Михайлович Свердлов. Яркая внешность — уже полпобеды. 1903 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 14]

С 1897 года в России успешно действовал Бунд — Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России. С самого начала эта партия состояла в блоке с РСДРП, считаясь филиалом для националистически ориентированных евреев. Учитывая высокую политическую активность еврейской молодежи, это была весомая сила. На момент раскола социал-демократов Бунд насчитывал около 34 тысяч членов. Тогда как большевиков — осколка РСДРП, обладавшего заметным численным перевесом, было всего-то 14 с небольшим тысяч. После продолжительных переговоров Бунд решил примкнуть к меньшевикам. Такой маневр превращал их тандем в доминирующую силу среди российских марксистов (47). Разумеется, большевики организовали отчаянное сопротивление. Первым делом они решили ударить по вербовочной базе Бунда — молодым евреям левой и националистической ориентации.

Поручить такое деликатное и ответственное дело можно было только самим же евреям — из числа большевистских активистов. Яков Свердлов был словно создан для этой роли. Если уж ему удавалось успешно агитировать недоверчивых ко всем чужакам без разбора староверов, то переманить собратьев станет куда более легкой задачей.

И вот он, момент первого успеха молодого оратора. На волжском левобережье, в лугах близ Моховых Гор под Нижним, перед сотней неопределившихся до конца в политических симпатиях еврейских юношей и девушек.

Тема собрания: обсуждение кишеневского погрома в пасхальную ночь 1903 года. Оппонент бундовец гнет националистическую линию — евреев бьют русские охотнорядцы. Агитатор говорит с жаром, проблема крайне злободневная, юные сердца распаляет обида за вековые унижения их народа, и начинают звучать одобрительные возгласы.

Однако слово берет Яков, не дожидаясь окончательной победы противника, гневным баском перебивает: «Я лично никогда не знал национального гнета, никогда не подвергался гонениям в качестве еврея. И в первые дни после кишиневского погрома я не испытывал ничего, что отделяло бы меня от настроений нееврейского населения!» (16) Он разоблачает скрытую суть бундовского эгоизма — строить замкнутую секту, которая будет развиваться в теле огромной страны, подобно опухоли, не обращая внимания на нужды и чаяния людей вокруг. Но зачем же закукливаться в раздражающую всех группку, которая всегда будет заметна и уязвима? Ведь есть возможность на положении равноправных товарищей влиться в большое общее дело и изменить страну для всех ее жителей — раз и навсегда! Царству рабочих и крестьян не будет конца!

Это была убедительная крупная победа Свердлова-оратора, но далеко не последняя.

Следующий его звездный час — выступление в Дарвинском лесу, где собралось около пятисот сормовских рабочих. Яков с жаром клеймит позором французского социалиста Мильерана за то, что тот вошел в буржуазное правительство. Аллюзия с меньшевиками — на поверхности. Те тоже склонны сотрудничать и договариваться с властями. Позор трусам и предателям рабочего движения! Между прочим, резолюция сормовичей была доставлена в Париж (48).

Следующее важнейшее направление агитационной работы большевикам дала в руки сама История. В январе 1904 года неожиданно для большей части российского общества началась Русско-японская война. Нижегородский комитет РСДРП получил директиву от Ленина незамедлительно начинать агитацию среди воинских соединений, особенно во время лагерных сборов. Свердлова назначили в первую же группу солдатской пропаганды.

Однако добиться больших успехов в армейской среде Свердлов не успел. Летом нижегородские промышленники, несмотря на рост правительственных заказов, решили не упускать момента и в очередной раз прижать рабочих, снизив им расценки. Жадность, как обычно, оказалась плохой советчицей и привела к нагнетанию силового протеста. 11 июня 1904 года в полицейском участке был убит сормовский рабочий Матвей Флорихин. Весь трест «Коломна-Сормово» проявил солидарность и начал забастовки одну за другой. Промышленники боролись с рабочим протестом самым простым и недальновидным способом — ужесточали штрафную политику, увольняли по малейшему подозрению.

Градус противостояния продолжал накаляться. 13 августа после очередного ужесточения штрафов встали все цеха Сормовского завода. Забастовка вышла за пределы одного акционерного общества, ее поддержали рабочие нефтезавода Тер-Акопова в Варихе, Курбатского судоремонтного под Нижним, Выксунского завода и Молитовской фабрики. Это была первая столь масштабная акция неповиновения в промышленности с момента воцарения Николая II. Одна из первых ласточек грядущей революции. Забастовка продолжалась целых 12 суток. Но хозяева не стали прекращать репрессии, только в Сормово были уволены 1200 рабочих. Полиция вовсю применяла силу, иногородних принудительно высылали. Когда же забастовка прекратилась, полиция начала массовые аресты — за решетку было брошено свыше 100 человек.

Яков все это время проводил близ летних лагерей солдат и никоим образом не касался Сормовской всеобщей забастовки, но его фактическая непричастность не делала Свердлова чистым в глазах стражей порядка. Социалист — значит, уже виновен. В досье охранки он был тесно связан с сормовскими ячейками, и это было уже вполне достаточным основанием для четвертой отсидки, а то и ссылки — как помощника Заломова и друга Лубоцкого. Семашко был занят созданием рабочих боевых дружин — большевики принимали вызов властей и поднимали ответные ставки. Настала пора Якову покинуть родной город и начать скитальческую жизнь профессионального революционера.

С Николаем Семашко Свердлов долгие годы практически не виделся, и лишь в зените своей карьеры они снова встретились в составе первого большевистского правительства.

В Кострому Яков Свердлов отправился в ноябре 1904 года уже не в качестве чьего-то подручного или рядового исполнителя. Птенец оперился и оказался настоящим орлом. Он ехал занять должность руководителя Костромской группы Северного комитета партии — главного большевика Костромы. Можно предположить, что за столь высокое назначение девятнадцатилетнему революционеру стоило благодарить Ольгу Чачину, через подругу Надежду Крупскую обратившую внимание Владимира Ильича на перспективного юношу.

Другое предположение — резкий карьерный взлет Якова связан с удивительным бегством в 1904 году из Якутии в Швейцарию Владимира Лубоцкого, уже ставшего Загорским. С юным героем захотел познакомиться Ленин и несколько раз встречался потом со своим тезкой. Вполне вероятно, тот не раз рассказал Ильичу о своем лучшем друге из Нижнего Новгорода.

Наконец, положительные рекомендации своему наиболее перспективному новобранцу наверняка дал Пискунов. К моменту отъезда Якова он уже полгода как вышел из тюрьмы и жил в курской ссылке. Мы можем предположить, что он первым делом представил подробный отчет о предарестном периоде Нижегородского комитета. Учитывая интерес Ленина к Нижнему, наверняка Ильич лично прочел этот документ. В общем, в желающих и могущих продвинуть Якова по партийной иерархии недостатка не было.

Екатерина Федоровна Шмидт — первая жена Я. М. Сверлова. Юная Катя была обворожительно красивой и не могла устоять перед кипучей энергией и харизмой молодого бунтаря. 1900-е годы

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 29]

Перед приездом Свердлова Костромская городская организация была основательно разгромлена жандармами. Среди оставшихся повисла некоторая растерянность, были нарушены связи с рабочими кружками, и всяческая работа почти прекратилась. Общей мыслью напуганных и приунывших социалистов была — «залечь на дно и не подавать признаков жизни». И это еще у самых отважных партийцев, малодушные же попросту дезертировали. Свердлов писал некоему господину N во Фридберг (письмо было перехвачено полицией и изучено): «Я поселился здесь в качестве „профессионала“ по поручению Северного комитета, в состав которого входит и Кострома. Дела здесь много, а народа почти нет, всего 3–4 человека. Екатерина (Шмидт) пока не приехала» (49). Екатерина Шмидт — это законная жена Якова, которая, возможно, уже была беременна.

Поселился партийный лидер в маленькой комнатушке под самой крышей. Его подчиненные впоследствии вспоминали, что на квартире у Свердлова было и холодно, и темновато, а самое главное — невероятно тесно. Но житейские трудности мало смущали Якова. Лучше уж в тесной каморке на свободе, чем в просторной камере за решеткой! Он с блеском доказал, что не зря в его талант поверили так много умных и наблюдательных людей.

Как заправский партийный профессионал, юный Яков Свердлов начал с восстановления потерянных связей с фабриками. В Костроме — старинном крупном центре текстильной промышленности — насчитывалось тогда около 12 тысяч рабочих. Это была значимая сила. За год до приезда нового руководителя местные социал-демократы сумели организовать масштабную стачку на Михинской фабрике. Это стало первой вехой в истории костромского протестного рабочего движения. И, по сути, единственной. Яков метался по городу, воссоздавая кружки рабочих на костромских фабриках. Успевал заботиться о получении и распространении литературы. Не упускал возможности собирать местных студентов и учащихся, из которых готовил в сжатые сроки пропагандистов и агитаторов (50). Жил так, словно у него 48 часов в сутках.

Не забывал Яков и свою первую специальность. Практически сразу же по прибытии он начал налаживать подпольную партийную типографию для выпуска прокламаций и листовок. Работу над печатной агитацией Свердлов доверял наиболее проверенным товарищам: «Печатание листовок было для нас священным делом. Нужно было незаметно проскользнуть в квартиру, где печатались листовки. Сюда приносили, написанный обычно Яковом Михайловичем текст прокламации, и мы приступали к работе. Печатали на гектографе или мимеографе. За ночь удавалось напечатать несколько сотен экземпляров. Затем ночью или на рассвете нужно было вынести отпечатанные листки, уничтожить все следы, отмыть руки, покрытые чернилами или краской» (51). В результате кипучей деятельности молодого руководителя партийная организация к концу 1904 года начала заметно восстанавливать свою численность и активность.

При этом следует учитывать, что в Костроме Свердлов находился целиком на нелегальном положении. Он шел на явку, не будучи в полной уверенности, цела она или провалена. Опасности подстерегали Якова на каждом шагу. Ленин о нем говорил: «В эту эпоху, в самом начале XX века, перед нами был товарищ Свердлов, как наиболее отчеканенный тип профессионального революционера, — человека, целиком порвавшего с семьей, со всеми удобствами и привычками старого буржуазного общества, человека, который целиком и беззаветно отдался революции…» (52) Конечно, нужно учитывать, что эту речь вождь произносил через два дня после скоропостижной смерти соратника, однако, и впрямь решимость и преданность Якова революции производили сильное впечатление как на соратников, так и противников.

Свердлов на примерах из деятельности нижегородского подполья обучал костромичей азам конспирации и нелегальной работы. Особый акцент Яков делал на готовности импровизировать и действовать по обстоятельствам. И судя по всему, парень, которому еще не исполнилось двадцати, оказался одаренным педагогом. Об этом свидетельствует одна из рядовых ситуаций костромского большевистского подполья.

В начале осени Свердлов поручил троим активистам получить на вокзале присланный из Москвы багаж — две корзины с нелегальной партийной литературой, однако те заметили наряд жандармов — конвоиры вели к поезду активистку большевистского подполья Софью Загайную. Один из нелегалов вдруг выскочил вперед и на всю платформу выкрикнул довольно нелепый лозунг: «Да здравствует свободная русская женщина!» Жандармы ринулись на нахального студента и потащили его в привокзальное полицейское отделение. Это позволило оставшимся двоим подпольщикам спокойно забрать багаж и отвезти его на извозчике на конспиративную квартиру. Свердлов долго хохотал над комичной ситуацией и не уставал нахваливать смелость и изобретательность своих подручных (51).

Тем не менее порой Яков Свердлов ради того, чтобы заявить громко о большевизме, решался нарушать все мыслимые правила конспирации. Не стоит забывать, что партийному вождю в тот момент было всего лишь девятнадцать. В Костроме ему довелось впервые выступить публично не на подпольной сходке, не на маевке, не среди рабочих. Местные земцы-либералы решили провести открытый банкет, поводом для которого послужил сорокалетний юбилей судебной реформы Александра II.

Это была любопытная форма политического протеста, практиковавшаяся «Союзом освобождения» и примкнувшими либерально-буржуазными активистами после проведения Земского съезда в начале ноября 1904 года. Подобные банкетные кампании в этот момент проходили по всей стране. Средний городской класс на фоне затянувшейся «маленькой победоносной войны» надеялся получить от самодержавия конституцию, парламент и еще целый ряд уступок, формально чествуя наиболее значимые либеральные реформы последних десятилетий (53).

Свердлова не интересовала буржуазия, он охотился совсем на иную дичь. Либералы, дабы подчеркнуть, что они приверженцы истинных демократических взглядов, пригласили на банкет довольно большую группу рабочих. Диверсия была с блеском проведена 8 декабря 1904 года в большом зале гостиницы «Московская».

Очевидцы вспоминали, что внезапно за столом появились гости, среди которых выделялся невысокий брюнет. Один из тостов во славу царя-освободителя был прерван гневной отповедью. Представитель костромских социал-демократов утверждал, что не было никакого освобождения народа, он жил и продолжает жить в кабале, а потому нет царя, которого можно называть «освободителем». Второй марксист ввернул реплику, многих присутствующих зацепившую за живое, — дескать, царизм настолько деградировал, что не сумел даже по-настоящему организовать войсковую оборону в бессмысленной войне, уложив без толку тысячи рабочих и крестьян на полях Маньчжурии и Кореи.

Эту эмоциональную речь ловко перехватил Яков Свердлов, он начал высмеивать наивные надежды устроителей банкета «на туманное лучшее будущее». Щедро сыпал тезисами о подлинном завоевании власти рабочими и крестьянами, установлении восьмичасового рабочего дня, конфискации помещичьих земель. Закончил он свою речь заявлением, что только пролетариат, поведя за собой широкие народные массы, сможет обеспечить победу над царской монархией. Пока организаторы старались замять скандал, нарушитель спокойствия снял урожай аплодисментов рабочих и в сопровождении сильной свиты покинул банкет — под аккомпанемент революционных песен (54). Потрясающая дерзость, но именно смелость города берет!

У выхода из гостиницы, как оказалось, были уже стянуты жандармы и полицейские. Они сейчас же начали напирать на манифестантов, стараясь высмотреть и схватить руководителей. Однако рабочие взяли вожаков в плотное окружение и неприступной коробочкой продолжали движение по улице. В итоге нападавших удалось оттеснить и отойти без потерь. Как бы ни был велик риск, все же Свердлову удалось ускользнуть целым и невредимым.

Наступил 1905 год. Начался он с большой забастовки на Путиловском заводе в столице, моментально перекинувшейся на все заводы и фабрики Петербурга. Однако всего через два дня стало ясно, что всеобщая стачка не поможет добиться выдвинутых экономических и политических требований, сформулированных Земским собором. 5 января священник и лидер организации «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга» Георгий Гапон озвучил мысль, что единственным выходом из патовой ситуации может стать петиция, обращенная непосредственно к императору (55).

Дальнейшие события хорошо известны: мессианская одержимость Гапона и готовность вести за собой людей напролом, дезорганизованность штаба по противодействию шествию, отдавшего всю инициативу войсковым генералам, безучастная самоотстраненность председателя Комитета министров С. Ю. Витте и самого Николая II — все эти факторы стали причиной массовой бойни на петербуржских улицах 9 января (56).

Это страшное событие послужило отправной точкой Первой русской революции. В январе 1905 года, по далеко не полным официальным данным, бастовало более 440 тысяч рабочих, из них от 30 до 60 процентов — по политическим мотивам (58). В конце месяца солидарность выразили рабочие польских губерний — там забастовку поддержали еще 400 тысяч человек (59).

Ленин неистовствовал на газетных страницах: «Пролетариат был доведен до восстания правительством. Теперь вряд ли возможны сомнения в том, что правительство умышленно давало сравнительно беспрепятственно развиться стачечному движению и начаться широкой демонстрации, желая довести дело до применения военной силы. И оно довело до этого! Тысячи убитых и раненых — таковы итоги кровавого воскресенья 9 января в Петербурге. Войско победило безоружных рабочих, женщин и детей. Войско одолело неприятеля, расстреливая лежавших на земле рабочих» (60). Кровожадность низовых исполнителей и нерешительность высоких руководителей со стороны государства сыграла на руку профессиональным революционерам.

Костромской большевистский комитет незамедлительно отреагировал на расстрел питерских рабочих. Яков Свердлов самолично напечатал листовку, доводя до текстильщиков правду о Кровавом воскресенье. Состоялись короткие, но очень бурные массовки. Самая первая прошла за городом, в каменоломне близ реки Костромки. Собралось несколько десятков рабочих. Несмотря на предпринятые конспиративные предосторожности — предварительный сбор у стены Богоявленского монастыря, систему опознавательных знаков, вроде повязанной платком головы у проводника — на сходку удалось просочиться полицейскому шпику и установить личность неуловимого лидера большевиков Костромы. Инкогнито Якова Свердлова было раскрыто (61). Ему оставалось лишь бежать, ступая все дальше по тернистому пути профессионального революционера.

Ревущий 1905 год оказался очень щедрым на поездки для молодого партийного организатора. Он словно наверстывал упущенное за оседлую юность. Якова Свердлова видели в Ярославле, Москве, Казани, Уфе, Перми, Саратове, а время от времени и в родном Нижнем Новгороде. Больше всего Свердлов провел времени в соседнем с Костромой Ярославлем — четырежды он посещал этот древний город до осени 1905 года.

Большевики уделяли Ярославской губернии в жаркое стачечное время особенное внимание — она занимала четвертое место среди губерний центра России по числу фабрично-заводских рабочих, а местный комитет РСДРП руководил операциями на территории соседних Владимирской, Костромской и Тверской губерний (48).

В свой третий визит в город Свердлов сумел подготовить самое масштабное протестное шествие за всю предыдущую историю Ярославля. Поводом стала завершившаяся трагедией административная травля сына земского врача, сосланного в Ярославль: подростка уличили в связях с левым студенчеством. Пятнадцатилетний Коля Попов застрелился. Похороны, состоявшиеся 21 марта, превратились в открытую политическую демонстрацию. Проститься на кладбище с невинной жертвой государственной машины пришло не менее тысячи человек (62). На сей раз Яков Свердлов не прятал лица и не оставался в тени. Настало время бросить ненавистной власти вызов прямо в лицо!

Яков возглавлял траурное шествие. Вместе с ним траурную ленту с надписью «Жертва самодержавия» несли звезда ярославского подполья Н. А. Дидрикиль и ее муж — еще один выдающийся революционер Н. И. Подвойский (51). В будущем он стал первым наркомом по военным делам РСФСР, а на посту председателя Спортинтерна (Красный спортивный интернационал) внес значительный вклад в развитие международного спортивного движения. Кстати, впоследствии оба революционера задали тренд на создание новой советской номенклатурной элиты старым, как мир, способом — Нина, дочь Николая Ильича, вышла замуж за Андрея, сына Якова Михайловича. А пока что молодые бунтари и представить не могли, что, победив дракона, сами незамедлительно обрастут чешуей — они вместе дерзко расшатывали основы векового государственного устройства.

Лидеров надежно охраняли вооруженные рабочие-дружинники, студенты и гимназисты. Над толпой сплошным гулом висели возгласы: «Долой самодержавие!», «Долой царя-убийцу!», «Да здравствует революция!», «Да здравствует политическая свобода!» Полиция предприняла несколько попыток преградить путь демонстрации и отобрать крамольную ленту. Но куда там! Численный перевес был на стороне протестующих, а от опрометчивых действий стражей порядка удерживали то и дело мелькавшие в руках дружинников револьверы.

Полиция не стала разгонять митинг, однако установила слежку за всеми организаторами митинга. Агент охранки доносил своему начальству, что в демонстрации участвовали «известные по наружному наблюдению доктор Плаксин, Я. М. Свердлов („Бегун“), В. Р. Менжинский („Контрольный“), Зезюлинский, Н. И. Подвойский, Н. А. и М. А. Дидрикиль…» В списке перечислено до 40 активных социал-демократов и эсеров (63).

На Николая Подвойского совместная работа со Свердловым произвела сильное впечатление: «Свердлов мастерски производил инструктирование исполнителей, производил проверку исполнения. Добивался точного, последовательного и безостановочно быстрого „производственного“ процесса для достижения цели. Он не допускал засорения, загрязнения политической линии, организационных, тактических путей партии, политики Советской власти. Тут же сразу, в ходе обсуждения, производил очищение. Для этого в резерве товарища Свердлова всегда наготове были ответственные ораторы…» (64)

Одним из признаков выдающейся ловкости Якова служит оперативный псевдоним, под которым он проходил в розыскных делах Ярославского департамента — Бегун. Несмотря на директивы начальства «обратить на деятельность и сношения Свердлова… надлежащее внимание», охранка раз за разом упускала Бегуна (62). Революция только разгоралась, а годами отлаживавшиеся оперативно-агентурные цепочки на глазах осыпались, словно облупившаяся краска.

Вячеслав Менжинский. Ярославль, 1900-е годы

А тем временем Свердлов был лично представлен одному из виднейших руководителей Северного комитета РСДРП, ответственному секретарю газеты «Северный край», а также неофициальному местному главе подпольных спецопераций и партийной контрразведки — В. Р. Менжинскому (65).

Этот неприветливый и крайне сосредоточенный человек был одаренной личностью — выходец из польской шляхетской семьи, окончил гимназию с золотой медалью и с отличием юридический факультет Петербургского университета. В дальнейшем Менжинский стал наркомом финансов, а потом сменил другого поляка — Дзержинского — на посту председателя ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление) при СНК (Совет народных комиссаров) СССР (Союз Советских Социалистических Республик). По сути, именно он стал отцом советской зарубежной нелегальной разведки (66).

Юный Яков не встречал еще до тех пор столь интеллектуально развитого человека. Вячеслав Рудольфович, в свою очередь, тоже оценил потенциал вундеркинда революции. Эта встреча определила дальнейшие перемещения Якова по стране. Ведь официальным прикрытием Менжинского была должность помощника правителя дел в управлении строительством Вологодско-Вятской железной дороги. Он сумел устроить так, чтобы неуловимый Бегун, появлялся в различных волжских городах, а затем бесследно исчезал.

Свердлов успел отметиться и в родном городе. 29 апреля 1905 года решено было устроить митинг на железнодорожной насыпи, куда приходило много рабочих. Собравшись на лодках, участники митинга по сигналу подъехали к берегу, и немедленно открыли собрание. Народу собралось около тысячи человек: «Яков Михайлович выступил с речью от имени Нижегородского комитета партии. Содержание речи я хорошо не помню; помню только, что он проклинал царское правительство за войну с Японией, эта война была не нужна никому, кроме капиталистов и помещиков. В своей речи Свердлов призывал к прекращению войны и свержению самодержавия… Он говорил громовым голосом. В ясных, полных гнева и ненависти словах он раскрыл зло царского строя».

Но отчаянной революционной молодежи одного лишь удачного митинга не хватило. Они были заведены, накачаны адреналином и сами искали повода подраться с полицией: «После выступления Свердлова мы двинулись на Большую улицу, на которой собирались рабочие после работы. Там нас встретила полиция. Дело дошло до сражения, во время которого шесть наших товарищей было ранено. Яков Михайлович принял в этом сражении участие. После этого ему пришлось покинуть Нижний» (67).

Следующей важной командировкой Якова Свердлова стала работа в Казани. Первомай традиционно был главным днем года для социал-демократов, а уж в разгар революции его значимость стала поистине эпической. Свердлов в Казани уже побывал в начале 1905 года перед третьим визитом в Ярославль. И там он успел познакомиться с местным активом и даже заработать некоторую репутацию. Как раз на первой волне революционных событий социал-демократам негласно удалось войти в редколлегию легально издававшейся влиятельной газеты «Волжский листок». Свердлов зарекомендовал себя, как толкового публициста. Именно в этом издании он начал использовать псевдоним Михайлович.

Маевку планировали начать в самом центре города — парке Черное озеро. Это место было крайне популярным, как и у обывателей, так и у студентов, расположенного неподалеку Казанского университета. Парк не считался вполне благопристойным и безопасным. Но постоянное присутствие там разношерстной публики было на руку революционерам — проще незаметно собрать сплоченную толпу, которая будет уже не по зубам стражам порядка (68).

Но охранка переиграла подпольщиков. К назначенным дате и времени на прилегающих к Черному озеру улицах дежурили полицейские патрули, а в окрестных дворах были укрыты отряды вооруженных солдат. Большевики не растерялись — десятки посыльных бросились предупреждать участников демонстрации, что место сбора переносится на безлюдные луга за реку Казанку. Отдельный гонец отправился на вокзал — встречать дорогого гостя Якова Михайловича, девятнадцати лет от роду.

Находчивые рабочие Ягодной и Суконной слободок придумали, как обмануть полицейских. Они пошли прямо к лодочным пристаням на реке Казанке и захватили все лодки, а затем двинулась вверх по реке с революционными песнями. Стражи порядка слышали и видели манифестантов, но никак не могли до них добраться. Начальство бесилось и требовало пресечь беспорядки, подчиненные наводили нелепую бесполезную суету. И пока внимание полиции было приковано к лодочной процессии, большая часть митингующих небольшими группами скрытно по легким мостикам перешла за Казанку и расположилась в тальниковых и березовых зарослях.

На этом митинге Яков Свердлов уже играл первую скрипку. Его выступления ждали особо — как уполномоченного делегата не только нижегородцев, но и всех революционеров Поволжья. На Свердлове лежала крайне ответственная задача — разъяснить рабочим решения III съезда партии, закончившегося в Лондоне 27 апреля, за четыре дня до казанской маевки.

Все прошло идеально. Так об этом Первомае вспоминал один из казанских активистов Н. Н. Накоряков: «Маевка прошла хорошо. Вернулись мы с нее поздно вечером. Возвращались на лодках, опять с пением революционных песен и красными флагами. Особенное удовольствие доставили нам полицейские, которые растерянно бегали по топкому, болотистому берегу и ничего не могли с нами сделать» (69). Отдельный повод для веселья представила отчаянная и бестолковая попытка полиции пресечь-таки беспорядки. Шеренга синемундирников попыталась перехватить и окружить зачинщиков на пристани, пока толпа снова не собралась в несокрушимую коробочку.

Подпольщики были к этому готовы. С десяток дружинников прямо из лодок открыли беспорядочную пальбу из самых дешевых и распространенных в подполье французских пистолетов «Голуа». Маломощные патроны могли теоретически причинить ощутимый физический вред лишь при стрельбе в упор. Но недаром социал-демократы называли этот пистолет «пугачом». Все оружие было снаряжено специальными патронами — громкими и с яркими вспышками пламени, но совершенно безвредными. Однако психическая атака привела к ожидаемому эффекту — полицейские заметались по пристани, как зайцы, и в итоге позорно отступили ни с чем (70).

В тот вечер Яков отправился ночевать на конспиративную квартиру к Николаю Накорякову. Молодые социалисты разговорились и быстро нашли общий язык. И Яков, не вдаваясь в подробности, расспросил Николая — нет ли у того желания сменить место жительства и послужить делу революции в самом пролетарском месте страны? Как ни пытался Николай выведать детали, Яков оставался тверд и с загадочной улыбкой повторял: «Если согласишься сейчас, все тебе расскажу, когда придет время. Нужны люди молодые, отчаянные и готовые жизнь отдать за рабочий класс. Ищи таких!» Накоряков ответил согласием (71).

Первая удачная вербовка Якова Свердлова — казанский социалист Николай Накоряков, последовавший за товарищем Андреем на Урал. Пермь, 1906 год

В последующие два месяца Яков активно перемещается по стране. Прикрытие, организованное Вячеславом Рудольфовичем, работает безупречно. Полиция, подозревавшая всех и каждого в революционные деньки, не обращает никакого внимания на снующего, как челнок, Якова. Основная задача у него все та же — рассказывать об итогах III съезда и присматриваться к перспективным кадрам для своей команды. Успевает он заехать за последними наставлениями в Ярославль — Свердлов до сих пор подотчетен Северному комитету. У Менжинского он знакомится со сверстником, которому тоже недавно исполнилось двадцать лет — будущим полководцем и преемником Л. Д. Троцкого на посту наркомвоенмора (Народный комиссар по военным и морским делам) Советской республики М. В. Фрунзе.

Михаил уже успел себя достойно проявить на Дворцовой площади во время Кровавого воскресенья и только-только залечил простреленную руку. Неулыбчивый Вячеслав Рудольфович инструктирует обоих юношей, перед которыми стоят амбициозные задачи — разжечь пожар революции в двух ключевых городах империи. Молодым парням партия доверяет самые сложные и ответственные участки работы. Возможно, именно этот строгий руководитель дал обоим парням особые партийные псевдонимы.

Фрунзе становится товарищем Арсением, а Свердлов — товарищем Андреем. Свежеиспеченный Арсений отправляется в Шую и Иваново-Вознесенск, где руководит всеобщей стачкой текстильщиков, а затем во главе боевой дружины сражается на баррикадах Декабрьского Московского вооруженного восстания (72). Андрей же направляется в Казань, его ждет последнее задание перед головокружительной самостоятельной миссией и всероссийской славой.

Ровесник Якова Свердлова и еще один гениальный птенец Менжинского — свежеиспеченный спецпредставитель эсдеков (социал-демократов) в Иваново-Вознесенске Михаил Фрунзе. Санкт-Петербург, 1905 год

В конце июня 1905 года, перед самым приездом в Казань Якова Свердлова, на крупнейшей городской фабрике Алафузова вспыхнула масштабная стачка. На сей раз Казанский комитет социал-демократов к ее организации не имел никакого отношения. Искрой, воспламенившей пожар, стало очередное полицейское головотяпство и чрезмерное пристрастие к карательным мерам. А еще — комичная путаница с партийной принадлежностью. Перед воротами фабрики выступал агитатор, говорил довольно безобидные на фоне полыхающей революции вещи — дескать, хозяева платят несправедливо мало, нужны твердые расценки и нормы труда. Очевидные для пролетариата факты без прямых призывов к вооруженной борьбе. Агитатор же был, скорее всего, от кадетов или другой либеральной партии — за давностью лет принадлежность уже не установить.

Присланные полицейские разбираться и вникать в речи смутьяна не стали, а сходу его арестовали — как злостного марксиста. И в этот момент вполуха внимавшая аудитория возмутилась произволом — позвольте, социалистов трогать не дадим! Полицейских избили, помятого агитатора освободили. Войдя во вкус повстанческой борьбы, рабочие объявили забастовку. Заодно они предъявили требования о повышении заработной платы и улучшении условий труда — раз уж их часом ранее сформулировал агитатор. И вот в этот бурлящий котел с головой окунулся Яков Свердлов, едва только вышел из вагона.

Приехал он по совсем другому делу — его финальным заданием в Северном комитете должна была стать помощь казанцам в обустройстве подпольной типографии. Мощностей старого гектографа не хватало для все нарастающего объема печатной агитации. А тут такое пиршество! Но Свердлов не был бы самим собой, если бы не кинулся в схватку, очертя голову. И энергичный молодой вождь успел победить на всех фронтах.

Он несколько раз приезжал на фабрику Алафузова и пламенно выступал перед рабочими. Крайне ценным оказался не раз уже проявившийся талант Якова говорить на одном языке с представителями разных национальностей и религиозных конфессий. На фабрике работали русские, татары, башкиры, чуваши, марийцы, и все они завороженно слушали невысокого басовитого еврейского юношу (73). Слава о товарище Андрее пошла в народ.

Параллельно Свердлов собирал подпольную типографию и налаживал производство. О сумасшедшем темпе его работы говорит тот факт, что первый номер газеты «Рабочий» — органа Казанского комитета РСДРП — вышел в печать 3 июля 1905 года. Всего через неделю после прибытия Якова в Казань! Но и этого было мало неутомимому подпольщику — он самостоятельно редактировал газету первые два месяца и писал для нее.

А самая жаркая пора началась в конце августа — перед самым отъездом Свердлова из Казани. Товарища Андрея в эти дни можно было увидеть и в редакции обеих газет, легальной и нелегальной, и среди казанских столяров, объявивших забастовку, и у солдат местного гарнизона. При его деятельном участии 21 августа на объединенном митинге казанских рабочих была принята резолюция, прямым текстом признававшая «необходимость для уничтожения самодержавия организации вооруженного восстания». О своей жизни в Казани Яков писал тогда сестре: «Вчера был реферат у фармацевтов. Много новостей, да сейчас нет времени, нужно исполнить массу комитетских поручений».

Наконец настало время раскрыть все карты перед будущим верным соратником Николаем Накоряковым: «Из этого разговора я узнал, что Яков Михайлович приехал в Казань, чтобы поговорить с местными товарищами об организации крепкой группы большевиков, которые поехали бы на Урал и развернули работу в этом крупнейшем промышленном районе. Это был большой план, с дальним прицелом. В этот приезд он окончательно договорился со мной и некоторыми другими товарищами о переезде на Урал. Теперь уже мы знаем, что план этот был составлен по указанию В. И. Ленина» (69). Юным заговорщикам был дан карт-бланш на огромной территории. В зону интересов Свердлова входили две губернии — Пермская и Уфимская. Крупные города — Пермь, Екатеринбург, Уфа, Златоуст уже скоро должны были познакомиться с молодыми большевистскими эмиссарами.

Особенностью Урала в тот период были сохранявшиеся следы крепостничества. Вся страна вроде как уже сорок с лишком лет назад распрощалась с этим пережитком, но становой хребет державы продолжал лелеять позорную традицию. Закон богатым уральцам не закон, указ не указ — своей волей привыкли жить да выжимать из холопов последние соки. Об этом писал в книге «Развитие капитализма в России» Ленин, разбирая положение рабочих Артинского завода, близ Екатеринбурга: «…невольно оглядываешься на обложку и справляешься с датой — неужели это в самом деле девяносто четвертый, а не какой-нибудь сорок четвертый год?» (74)

На Урале к рубежу веков работала почти половина всех рабочих, занятых в горной индустрии России. Притом вся эта огромная масса, в отличие от других промышленных регионов страны, была рассредоточена на множестве небольших предприятий. Задачу социалистам-агитаторам этот факт тоже сильно осложнял. Затеряться среди десятков тысяч сотрудников одного завода-гиганта, как на юге или западе империи, на Урале было попросту нереально.

Тем не менее общая карательная направленность и стремление капитала разговаривать с наемными рабочими исключительно с позиции силы смогли подточить эту, веками отстраивавшуюся, монолитную конструкцию. Только за четыре года нового века на Урале были закрыты 12 металлургических заводов. И 40 тысяч рабочих, уже несколько поколений трудившихся на данных предприятиях, оказались выброшенными на улицу и лишенными средств к существованию.

Сергея Черепанова по прозвищу Лука уполномоченный Центрального комитета Яков Свердлов считал более продвинутым типографским работником, чем самого себя. Для Луки это была, по его собственным словам, одна из самых лестных оценок в жизни

Рабочая масса на Урале была основательно разогрета. Пролетариат не желал жить, как раньше, и был готов сражаться за свои права с оружием в руках. Не хватало лишь толкового организатора со сплоченной командой и поддержкой из столицы. Яков Свердлов оказался именно таким человеком — в нужное время и в нужном месте.

В первые же дни пребывания в Екатеринбурге Яков проводит нелегальные сходки. И сразу же успех — собрания вызывают раз от раза все более пристальный интерес со стороны рабочего актива. Больше 200 участников почти каждый вечер встречаются то у Каменных палаток, то в Зеленой роще, то в лесу за Макаровской фабрикой. При этом Свердлов творчески использовал все свои конспиративные навыки, приобретенные за последние четыре года.

Один из наиболее заметных боевиков-социалистов Степан Глухих так вспоминал об уровне конспирации во время своей первой встречи с товарищем Андреем на массовке у Каменных палаток: «Пробирались мы туда поодиночке. Каждому был сообщен пароль. Подходишь к человеку, который стоит на посту, говоришь: „Товарищ! Который час?“ Он отвечает: „Иди вон по той дорожке“. Идешь, глядишь — еще человек стоит. Ему другой пароль говоришь, и он направляет дальше. Так и придешь в назначенное место» (75). Как мы видим, Яков полностью скопировал нижегородский стиль конспиративного обеспечения массовых сходов.

Гейдельбергский фехтовальщик Сергей Чуцкаев обладал энциклопедическими познаниями — таким типом людей Яков Свердлов неизменно восторгался на протяжении всей своей жизни

Тогда же вокруг молодого уполномоченного ЦК сложилась группа его ближайших единомышленников. Молодой рабочий С. А. Черепанов по кличке Лука был главным по типографским делам, толковый организатор и оратор (76). В дальнейшем Лука стал председателем Томского губсовнархоза и был расстрелян в 1918 году органами контрразведки Чехословацкого корпуса.

Другим ярким сподвижником Якова Свердлова стал С. Е. Чуцкаев — студент трех университетов, включая легендарный Гейдельбергский, журналист и будущий городской глава Екатеринбурга.

Третьим в этом списке был Ф. Ф. Сыромолотов по прозвищу Федич — одаренный горный инженер, успевший в возрасте 23 лет поработать управляющим рудника. Здоровенный уральский богатырь, да еще и не робкого десятка. Федор Федорович внес значимый вклад в развитие советской геологии, будучи начальником Главного геологоразведочного управления ВСНХ (Высший совет народного хозяйства) СССР. А также он стал одним из создателей Московского финансово-экономического института. Ныне это Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации.

Вот эта «могучая кучка» и столкнулась с суровой конкуренцией на очень пестрой уральской политической сцене. Наиболее популярными площадками для общегородских собраний-митингов были театры — Екатеринбургский городской и Верх-Исетский. Собственно, на тот момент это были два единственных, действовавших на тот момент, вместимых театральных зала. Городской театр — старое каменное здание в центре города — был рассчитан мест на шестьсот, а деревянное здание Верх-Исетского театра вмещало до восьмисот пятидесяти зрителей. Но в 1905 году митинги собирали вдвое-втрое больше публики, чем посадочных мест (77).

Балом правили Партия народной свободы (конституционно-демократическая, кадеты), партия «17 октября» («октябристы») — нацеленные на городской средний класс, мещан буржуазные партии. А среди социалистов явно лидировали эсеры, с которыми уральские социал-демократы по старой памяти продолжали поддерживать доброжелательно-союзнические отношения. В общем, ленинцы тут были на положении аутсайдеров. Исправить ситуацию меньше чем за полгода? Любой современный политтехнолог сказал бы, что в реальном мире такое невозможно. Если вы, конечно, не Яков Свердлов.

Федор Федорович Сыромолотов, или же попросту Федич, с типично уральской железной непреклонностью помог Якову поднять градус противодействия с «черносотенцами» осенью 1905 года, не боясь ни крови, ни тюрьмы

Клин между социалистами-революционерами и марксистами первым вбил Свердлов. В октябре в Верх-Исетском театре намечался эсеровский (социалисты-революционеры) митинг. По городу было расклеено множество объявлений о нелегальном мероприятии, и зал был переполнен, и большинство публики составляли рабочие — главный объект охоты социал-демократов. Особенно много присутствовало металлургов с ВИЗа (Верх-Исетского завода), и возможность обосноваться на этом крупном заводе казалась Якову очень заманчивой.

Главным эсеровским оратором был представитель городского комитета социалистов-революционеров студент по прозвищу Тужурка, который, открывая митинг, предложил выбрать председателя. Он ни на секунду не сомневался, что эта почетная роль достанется ему самому. Но в этот момент ситуация стала развиваться совершенно не по эсеровскому сценарию (77).

«Андрея», — раздалось предложение из зала. «Митинг организован партией социалистов-революционеров, — возразил было опешивший Тужурка, — поэтому желательно, чтобы собрание вел представитель этой партии. Наконец, товарища Андрея и нет сейчас в театре». Этот аргумент, казавшийся самому Тужурке неотразимым, собственно, и хотели услышать Яков Свердлов и играющий роль заводилы в зале бывший визовский технолог Лука. «Андрея!» — продолжил скандировать Лука, ему вторили полста большевистских бузотеров, рассредоточившихся в зрительном зале, и они не дали открыть митинг до тех пор, пока в президиуме не появилась невысокая фигура Свердлова.

Яков по-хозяйски взял на себя роль председателя собрания, навязал собственную повестку, как ни в чем не бывало повел собрание, в конце которого большинством голосов была принята большевистская резолюция (77). И подобных случаев в ту осень было немало. Звезда Якова Свердлова восходила над будущим городом его имени.

Та сходка в театре и первый удар по эсерам помогли Свердлову добиться всех поставленных целей. Вскоре он смог просочиться непосредственно на Верх-Исетский завод. В том же октябре 1905 года некий почти безымянный, но уже крайне популярный товарищ Андрей собрал более двухсот рабочих в листовом цехе. Организатором и открывающим оратором митинга был слесарь по ремонту машин П. З. Ермаков. Через тринадцать лет ему предстояло сыграть одну из страшнейших ролей в большевистской революции. И вот это знакомство в цеху станет одним из изобличающих Свердлова следов. Но сейчас все ждали товарища Андрея, о дерзком захвате митинга в театре коим были наслышаны абсолютно все присутствующие. В том числе, и провокаторы полиции (71).

Впрочем, Петр Ермаков был готов к подобному повороту событий. Он заранее расставил патрули по всем проходным, чтобы полиция не застала митингующих врасплох. При первом сигнале тревоги рабочие бросились врассыпную, а спасать товарища Андрея визовский лидер поручил своему родному брату Алексею. Тот схватил рабочую одежду, шапку, закутал Андрея, подмазал ему физиономию сажей и машинным маслом. А затем через котлы, через задний двор и заднюю проходную будку вывел на Китайскую гору. На все ушло не больше пяти минут, Свердлов благополучно скрылся. А тем временем актив сумел забаррикадировать заводские ворота и прибывших полицейских встретить дружными залпами кусков руды — вот уж поистине первейшим оружием уральского пролетариата (78).

Всего же в течение октября 1905 года на Урале произошло 24 забастовки. И к большей части этих протестных акций непосредственное отношение имел посланец большевистского ЦК (Центральный комитет). Присутствие Свердлова в городе сделалось заметным буквально за месяц. Местная газета «Уральская жизнь» писала в конце октября, что социал-демократы работают, «безусловно, с очень большим успехом» (79). Это было первым значимым независимым свидетельством высокого качества организаторских способностей Якова. Ведь в своих симпатиях это влиятельное издание склонялось к либерально-центристскому спектру политических сил, а буквально в следующем номере от 1 ноября 1905 года в этой газете была напечатана программа конституционно-демократической партии.

Удивительно, но радикальный большевик пользовался немалым уважением кадетов. На диспуте с конституционными демократами юный эмиссар Ленина в пух и прах разбивает опытного сторонника кадетов. Тот говорит, что большевистская программа — это погоня за неуловимым журавлем в небе. Не лучше ли, дескать, рабочим согласиться на умеренной жирности синицу в руках кадетов, которые не пытаются уничтожить самодержавие, а благоразумно сотрудничают с режимом. На эту снисходительно-язвительную речь Яков отвечает с убедительным жаром: «Мы даем 8-часовой рабочий день, в Петербурге рабочие уже пользуются им, мы увеличили на 10 процентов вашу заработную плату, мы даем улучшение санитарного состояния фабрик. Какой же это журавль? Это и есть синица» (80). Аплодисменты, и победа однозначно засчитана двадцатилетнему трибуну революции. Большевики, вчерашние аутсайдеры политического Екатеринбурга, стремительно набирают авторитет и вес.

Но даже эти очень яркие и заметные всему политическому бомонду успехи все же были не более чем просто заявкой на присутствие большевиков в столице Урала. Необходима была организация планомерной пропагандистской работы. И первый кружок агитаторов Яков организует на одном из наиболее высокотехнологичных предприятий города — на электростанции «Луч». И здесь снова проявляется удивительный талант Свердлова — вербовать союзников в рядах своих идеологических противников (71).

Директором первой екатеринбургской электростанции был Лев Афанасьевич Кроль — влиятельный масон и региональный лидер конституционных демократов. Общего со Свердловым у него было только еврейское происхождение, которое мало что значило для самого Якова, во остальном же они были принципиальными противоборствующими сторонами. Однако Лев Кроль позволил Якову вести агитацию среди своих рабочих, и более того — помогал ему, нелегалу, получать официальное прикрытие перед властями, самого себя подвергая немалому риску. Лев Афанасьевич сохранял со Свердловым дружеские отношения даже после революции и во время Гражданской войны, при этом активно противодействуя большевикам в составе Уфимской директории.

Кроль описывал свои впечатления о Свердлове, пребывая в парижской эмиграции: «Знакомство мое со Свердловым было давнее, но тогда, когда я с ним познакомился, я его фамилии не знал. Он был в то время товарищем Андреем. Это было в 1905 году. Встретился я с ним впервые в Екатеринбурге на митинге как с политическим противником. Товарищ Андрей гремел, и гремел во всех смыслах. Это был не только яркий оратор, обладающий сильным голосом: громовым, потрясающим весь зал и одновременно с особенно мягким, приятным тембром. Этот необыкновенно характерный чарующий голос играл немалую роль в карьере товарища Андрея. Он зачаровывал им аудиторию, он становился трибуном, за которым толпа могла двинуться не в силу логики его речи, а в силу того, что призыв был сделан его голосом… Подкупала в нем искренность и убежденность, граничащая, сказал бы я, с детской верой, что большевики создадут рай на земле. Это действовало в его пользу на самых горячих его политических противников» (81).

А в тот момент, напомним, Якову было всего-навсего двадцать. Это был настоящий алмаз в короне большевистского ЦК, который проходил огранку и начинал сверкать бриллиантовыми гранями.

Но если с одними противниками Яков Свердлов был искренен и, насколько ему позволяла генеральная линия, дружелюбен, то к иным же он был безжалостен и кровожаден. В ноябре 1905-го в столице была создана правая монархическая организация — «Союз русского народа», благословленная самим императором (82).

Еще до первой своей масштабной ноябрьской акции в Михайловском манеже в Санкт-Петербурге «черносотенцы» напали в Екатеринбурге на демонстрацию эсеров и эсдеков. Боевики-националисты многих поколотили, а двух студентов забили насмерть. Малочисленная вооруженная охрана большевиков устроила перестрелку, охраняя своих ораторов. Это несколько охладило пыл монархистов и дало возможность разойтись с площади участникам демонстрации без дальнейших потерь.

Яков Свердлов во все низовые ячейки кинул клич быстро создавать по заводам и фабрикам отряды — группы рабочей самообороны, боевые дружины, названные потом Красной гвардией.

Общее руководство отрядами самообороны поручено было Федору Сыромолотову, ставшему главным по боевым акциям и обеспечению силового прикрытия. Основным оружием стала продукция металлургических предприятий — на заводах спешно ковались и гнулись короткие железные палки-трости, один конец которой был загнут, а другой откован на острие. Эта пика-дубинка была весьма удобна для соблюдения конспирации — ее можно было незаметно носить под пальто, повесив загнутым концом за рукав. Но в рукопашной схватке увесистое оружие оказывалось по-настоящему страшным — им можно было и бить, и колоть. Впрочем, встречалось у большевистских боевиков и огнестрельное оружие — револьверы, винтовки, охотничьи ружья, — но это была редкость, огнестрел берегли и использовали только на особо значимых мероприятиях (83).

Федич поначалу и по старой екатеринбургской традиции объединял силы в боевых дружинах с боевиками социалистов-революционеров и даже группой левых анархистов. Но этому союзу резко воспротивился Свердлов, памятуя об установках, полученных им в Центральном комитете. Сыромолотов переманил на большевистскую сторону, кого удалось, остальные же былые союзники отложились. Кроме того, была создана особая боевая дружина при партийном комитете большевиков — своеобразный спецназ, вооруженный револьверами (84).

Наконец, у Якова Свердлова была еще одна важнейшая задача, поставленная перед ним ЦК РСДРП. В 1905 году эсдеки экспериментировали с первичными органами прямой демократии — Советами рабочих депутатов. Самый первый подобный выборный представительский орган власти рабочих, просуществовал с 15 мая по 19 июля в Иваново-Вознесенске. В Совет было избрано 150 депутатов от фабрик с численностью рабочих более тысячи — приблизительно по одному депутату от каждых 500 пролетарских избирателей.

В октябре 1905 года Свердлов, параллельно митингам, созданию агитаторских кружков и боевых дружин, борьбе за симпатии рабочих с многочисленными конкурентами, приступил к созданию Екатеринбургского Совета народных депутатов. На митинге 16 ноября он призвал рабочих немедленно выбрать в Совет депутатов своих выборных — от каждой фабрики и каждого завода.

Сразу же после этого митинга вспыхнула стачка рабочих Ятесовского, Коробейниковского и Береновского заводов. Екатеринбургский комитет РСДРП, которым дирижировал Свердлов, выпустил воззвание к бастующим. «Сильное, но трудное для рабочих средство борьбы против угнетателей — стачка — только тогда приносит удачу рабочим, когда она организованна. Организуйтесь, товарищи, следуйте примеру петербургских борцов за пролетарское дело и смело ударьте на вашего вековечного врага. В единении — ваша сила. Составьте, товарищи, Совет рабочих депутатов и поручите ему руководить вашей борьбой за улучшение вашего положения. Избирайте от каждых 50–100 человек по одному депутату, и пусть они наметят план борьбы, ознакомят с ним всех рабочих Екатеринбурга, соберут необходимые средства как для настоящих, так и для будущих стачек и приведут нас к 8-часовому рабочему дню. И тогда-то будет пробита брешь к светлому будущему — к социализму, к которому зовет и ведет вас Российская социал-демократическая рабочая партия» (85).

Яков Свердлов был единогласно избран главой Екатеринбургского Совета рабочих депутатов. Это была его первая должности во власти — пусть пока еще не особо значительная и без всеобщего общественного признания. Но она буквально предопределила судьбу будущего президента РСФСР — этот человек был способен завоевывать доверие широких масс и выигрывать честные выборы. Ценнейший кадр для любой власти!

Тем временем череда событий становилась все плотнее. Еще осенью 1905 года ЦК РСДРП принял решение ускорить созыв партийного съезда, намечавшегося ранее на май 1906 года. Но развитие революционных событий опрокинуло эти планы — ждать более было нельзя, требовалось ковать железо, покуда оно горячо. Делегаты на съезд срочно собрались в начале декабря 1905 года в Петербурге. Из-за невозможности собрать кворум ЦК предложил провести вместо съезда большевистскую конференцию. Местом проведения был избран Таммерфорс — ныне Тампере в Южной Финляндии, второй по значимости город после Хельсинки.

Прибыть смог только 41 делегат. Не было никого из Москвы, арестовали посланца Баку, опоздали делегаты Самары и Костромы, не приехал вовремя и уральский эмиссар Центрального комитета.

Свердлова задержала всеобщая железнодорожная забастовка. Сначала настроение рабочих было боевым, но научившаяся работать на упреждение карательная система нанесла ряд эффективных ударов — жандармы арестовали больше половины забастовочного комитета. Заводилы заметно приуныли, пошли паникерские разговоры, что пора прекращать забастовку. В таких условиях Свердлову нельзя было уезжать — это бы означало погубить все итоги собственного осеннего политического спурта. Необходимо было собрать рабочих и призвать их к тому, чтобы они выбрали в забастовочный комитет новых людей и продолжали стачку.

Яков Свердлов и его первая жена Екатерина Федоровна Шмидт. Их брак уже трещит по швам. 1905 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 55]

Кроме железнодорожников на срочный митинг в Народный дом, как еще назывался Верх-Исетский театр, пришли рабочие ВИЗа, завода промышленника Ятеса и телеграфисты. Вокруг здания были расставлены вооруженные караулы под контролем Федича. Председательствовал, разумеется, сам товарищ Андрей. Он настаивал на продолжении забастовки — борьбе до победного конца. Пламенная речь смогла переломить общий пораженческий настрой. Рабочие делегаты брали слово вслед за Яковом, и собрание большинством голосов поддержало призыв Свердлова продолжать забастовку. Более того, митингующие составили губернатору ультимативную телеграмму, в которой назначили 48-часовой срок для освобождения арестованных товарищей. Свердлов укатил в Финляндию триумфатором, добившимся выполнения всех поставленных задач и даже немного сверх того.

Яков Свердлов и его первая жена Екатерина Федоровна Шмидт с друзьями. Обратите внимание на положение рук мужа и жены, а также где они сидят. Очевидно, дело не только в композиции. 1905 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 53, 54]

Встретивший Свердлова Е. М. Ярославский (Миней Израилевич Губельман) вспоминал, что Яков «поразил необычайным оптимизмом, какой-то бьющей наружу, не знающей преград энергией» (85).

Тем не менее самые главные события конференции — два ленинских доклада о текущем моменте и по аграрному вопросу — Свердлов не увидел, не услышал. Упустил он и возможность наконец познакомиться лично с вождем большевиков. Об этой досадной нестыковке он жалел потом не один год.

В свои юные годы Клавдия Новгородцева была весьма хороша собой. Имело ли это значение, когда Яков предпочел уральскую красавицу законной жене и матери своей новорожденной дочери, оставшейся в Нижнем Новгороде?

Наконец, на обратном пути через Москву Яков попытался было принять участие в декабрьских боях на Красной Пресне, но и сюда он припозднился. Его выступление в саду «Аквариум» состоялось уже после резонансного теракта эсеров против охранного отделения в Гнездниковском переулке. Боевики тогда метнули в окна две бомбы, в результате чего один человек был убит и еще несколько ранены (86).

Яков не стал задерживаться в бурлящей Москве. Его ждали в Екатеринбурге не только дела. Он свел крепкую дружбу с Клавдией Новгородцевой — местной учительницей, членом городского комитета РСДРП и куратором визовского направления. Будущая супруга поначалу не особо примечала Свердлова: «Внешний вид этого человека ничем на первый взгляд не привлекал внимания. Юноша был среднего роста, стройный, подтянутый. Густые, волнистые черные волосы упрямо выбивались из-под сдвинутой на затылок кепки. Сквозь стекла пенсне пристально и ласково смотрели живые темные глаза. Сухощавую фигуру ловко облегала простая черная косоворотка, на плечи был накинут пиджак, и от всей складной, подвижной фигуры так и веяло юношеским задором. Все на нем было поношено, но выглядело чисто и опрятно» (87).

Сам же Яков потерял голову от заводской агитаторши, несмотря на то, что в Нижнем Новгороде у него уже была законная жена — представительница могучего старообрядческого клана Шмидтов-Морозовых. Екатерина Шмидт родила в насыщенном событиями 1905 году Якову дочь Евгению (88). Но неуловимый революционер видел дочурку от силы пару раз — во время коротких визитов домой. Да и то Свердлов, судя по воспоминаниям И. Д. Чугурина, предпочитал ходить по митингам и лекциям, драться с полицией, чем проводить время со своими дамами (89). Последний раз супруги были вместе в июле 1905 года — прятались на квартире у нижегородского педагога-математика Адрианова, который пятью годами ранее аттестовал гимназиста Яшу (90). Переезд в Екатеринбург окончательно добил брак.

Клавдия, или Кадя, как называл ее муж, кстати, тоже была дочерью купца-раскольника, для вида перешедшего в единоверческую церковь. Новгородцева активно распространяла идеи марксизма среди старообрядцев, вербуя из них новых адептов большевизма (71). Как мы видим, Яков продолжал поддерживать свою раннюю связь со староверами.

Екатеринбургский период дает почву для версии об увлечении Якова Свердлова оккультизмом. Как утверждает историк Вольфганг Акунов, в уральских архивах сохранился снимок, на котором Свердлов запечатлен среди боевиков Сыромолотова осенью Первой русской революции. Яков в простой темной блузе, и она подпоясана неким поясом с пряжкой, на которой изображены череп и кости. Что же это могло означать?

Это можно было бы считать ничего не значащим совпадением, однако уральский краевед Владимир Николаев уверяет, что на берегу озера Шарташ и по сей день сохранилась площадка, на которой он якобы проводил магические ритуалы: «Становились три жрицы, и начинался ритуал поклонения. Сперва следовал призыв к верховному богу Солнца. Призыв длился несколько минут, после чего наступала пауза. Жрицы постепенно начинали впадать в состояние медитации. Дальше шли песнопения и пляски. Яков Михайлович на этих церемониях присутствовал не раз осенью 1905 года, да и без всяких ритуалов он обходил все эти места не один раз» (25). Вероятно, энергичный революционер умудрялся уделять время и модному в ту эпоху оккультизму. Кто знает, может быть, именно в этих отрывочных свидетельствах кроется тайна его дружбы с масоном Кролем, спасшей подпольщику свободу и жизнь.

Дело в том, что возвращение Якова Свердлова в Екатеринбург по времени совпало с яростной полицейской реакцией. Стражи порядка последовательно провалили розыски подпольной типографии социал-демократов, руководимой товарищем Лукой — Сергеем Черепановым. А затем полиция устроила неудачную серию облав на конспиративные квартиры, где жили и работали члены комитета. Разозленные жандармы бросили все силы на поимку Свердлова. Явки были засвечены, прятаться ему с каждым днем становилось все сложнее и сложнее.

В этот момент Лев Кроль в очередной раз выручил своего закадычного противника: «Когда с наступлением реакции полиция принялась энергично разыскивать Свердлова, он словно сквозь землю провалился. Его однопартийцы знали, что он не уехал, между тем никто не мог его найти. Уже много позднее они узнали, что Яков скрывался в доме присяжного поверенного Б-ва — весьма влиятельного в городе, жившего широко и открыто, дом которого всегда полон гостей. Никому не могло прийти в голову, что в отдаленной комнате, в квартире более чем благонамеренного старика Б-ва, к которому каждый вновь назначенный губернатор считал обязанным явиться с визитом, около 2–3 недель скрывался усиленно разыскиваемый властями Свердлов. Ничто, конечно, не связывало Б-ва со Свердловым. Тут сказывалась симпатия, которую Свердлов ему внушал, после нашей общей встречи в октябре» (81).

В условиях постоянной охоты за лидером, когда полицейские буквально висели у него на пятках, Екатеринбургский комитет принял единственно правильное решение: товарищу Андрею переехать на работу в Пермь — административный центр Урала. Вместе с Яковом Михайловичем выехала и товарищ Ольга — Клавдия Новгородцева.

В январе 1906 года никем не узнанный, неуловимый Яков Свердлов, с лицом, перевязанным платком, словно у человека, страдающего зубной болью, успешно миновал ожидавших его полицейских. Его отъезд стал настоящей спецоперацией, ловко провернутой эсдеками: «У входа на платформу стоял жандарм. У него было детальное описание Якова Михайловича и приказ немедленно задержать при обнаружении. Товарищи пошли на хитрость. Чуцкаев обладал солидной внешностью и барскими манерами. В роскошной шубе он, проходя мимо жандарма, небрежно сунул ему серебрянный целковый. Стражник засуетился при виде столь важной и щедрой персоны, проводил его вдоль состава и пожелал счастливого пути. А товарищ Андрей в это время, никем не замеченный, прошмыгнул в свой вагон» (61).

В вагоне первого класса Свердлов покинул Екатеринбург и направился в Пермь. Именно там, в самом сердце Урала, должно было вновь вспыхнуть революционное пламя — так считали его товарищи по борьбе, так считал и сам Свердлов.

И угли для этого пламени уже тлели. За месяц до этого, в начале декабря 1905 года, всеобщая политическая стачка, начавшись в Москве, достигла Урала, и на снарядном заводе рядом с Пермью, в Мотовилихе, рабочие поддержали забастовку, а после взялись за оружие. Здание завода было захвачено, производство полностью остановилось. Вечером 12 декабря на улицах города появились вооруженные ружьями, револьверами, ножами и кастетами отряды рабочих. Руководил отрядами милиции революционер Александр Лукич Борчаринов. Рабочие блокировали железную дорогу, разоружили местных жандармов и захватили арсенал.

Михаил Павлович Туркин, девятнадцати лет от роду, оставался единственным социал-демократом на свободе после зимней череды арестов

Губернское начальство было серьезно обеспокоено: речь шла об известных на всю Россию казенных пушечных заводах. Двое суток дружинники Мотовилихи держали оборону, но против казаков и солдат устоять не смогли. Восстание было подавлено. Партийная организация Мотовилихи была разгромлена (16).

Конечно, царское правительство не могло оставить крупнейший уральский пушечный завод в руках рабочих. Восстание было не просто подавлено, на улицах разыгрались настоящие боевые действия: казаки 7-го Уральского полка штурмовали железнодорожную стрелку, солдаты прочесывали город и вели перестрелку с рабочей милицией на территории завода, не обошлось без убитых и раненых с обеих сторон. Всего против 1500 восставших выступили три роты 232-го Ирбитского полка и около сотни казаков. Вся верхушка РСДРП была арестована, немногие, оставшиеся на свободе скрывались и находились в бегах.

В Перми Свердлова встретил одинокий Михаил Павлович Туркин, единственный член Пермского комитета, чудом избежавший ареста. Туркин станет для Михалыча верным спутником и проводником на все первое время, проведенное им в Перми и, главное, в Мотовилихе, ведь там скрывались от полицейских облав товарищи, кровь которых еще бурлила — не прошло и месяца с тех пор, как они вели перестрелки с жандармами, строили баррикады и отражали конные атаки казаков. Они должны были стать превосходным подспорьем при восстановлении пермского подполья.

Из воспоминаний о деятельности Якова в Мотовилихе

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 109. Л. 109]

Туркин знал Мотовилиху как свои пять пальцев, знал все входы и выходы, всех уцелевших большевиков, многих рабочих, знал также в лицо шпиков пермской охранки, что было далеко не лишним. Это помогало своевременно обнаружить слежку.

Встречался Яков Михайлович с Туркиным обычно ранним утром, и они появлялись в Мотовилихе, пока филеры не выходили еще на посты. Шли они порознь, никогда на улице друг с другом не заговаривали, будто не замечали друг друга, и никто со стороны не мог заподозрить, что эти два человека знакомы (77).

Туркин и Свердлов отправились в Мотовилиху пешком, минуя станции и людные места, в первый же день по приезде. Михаил стал на время проводником товарища Андрея и многое сделал для того, чтобы уберечь Михалыча от происков охранки.

В тот же день Свердлов проводит в Мотовилихе экстренную встречу на квартире у одного из революционных рабочих по фамилии Кайгородов. На его радость, на этой встрече, он видит много знакомых с юности лиц из числа сормовчан — И. Д. Чугурина, Г. П. Котова, И. С. Савинова. Позже Иван Дмитриевич Чугурин вспоминал: «Я его встретил в 1906 году, в январе, в Мотовилихе, куда я переехал после баррикадных боев в Сормове. Установить связь с мотовилихинской организацией нам было трудновато, так как шли аресты. Товарищи, скрываясь от полиции, разъезжались в другие места. Организация рассыпалась. Надо было быстро наладить работу. Мы назначили собрание. На этом собрании я встретился с Яковом Михайловичем, приехавшим из Екатеринбурга.

Разрешив несколько организационных вопросов, мы начали обсуждать, как спасти нашу организацию от дальнейшего распыления. Положение было трудное, так как многие товарищи побаивались работать.

Меня и приехавшего со мной из Сормова товарища Caвинова тотчас же ввели в Пермский комитет партии. Кроме нас в него входили Яков Свердлов, Клавдия Новгородцева и Потапыч (рабочий-боевик)» (91).

На следующий день Свердлов проводит большое собрание, в этот раз у пермяка Обросова — еще одного будущего лидера уральского подполья, чернорабочего Мотовилихинского завода (92).

Активность Свердлова в Перми и других уральских городах в этот период просто поражает, в кратчайшие сроки он производит реформу структуры местной РСДРП, разделив ее на пять автономных ячеек, и ставит во главе каждой ячейки самых надежных и удачливых товарищей. Пропагандистские кружки возглавляют «сормовцы», проверенные еще в Нижнем Новгороде, а также М. П. Туркин, П. М. Обросов и прочие.

География перемещений и скорость организации потрясающие: Лысьва, Чусовая, Балашиха, Алапаевск — все эти и еще многие заводские города находились в зоне влияния товарища Андрея. Информация о деятельности Свердлова весной 1906 года строится в основном на воспоминаниях уральских рабочих — свидетельствах всегда восторженных, пристрастных и носящих несколько лубочный, идеализированный характер: «Жил Свердлов на Урале на 10–12 рублей в месяц. Когда он отдыхал, никто сказать не мог. Небольшого роста, щупленький, со смолистой шапкой густых черных волос на голове, в простых сапогах шагает Михалыч с собрания на собрание и везде, где он ни появляется, своим зычным, не по росту, голосом вливает во всех бодрость и уверенность» (93).

Он бесконечно перемещается, уходя от погони и ускользая в последний момент из-под самого носа охранки, неуловимый конспиратор и четкий организатор. В воспоминаниях большевиков его фигура обрастает почти легендарными подробностями: «Мотовилиха задавала тон всему Уралу, и Яков Михайлович ежедневно приходил туда из Перми. Обсуждал с нами все вопросы до мелочей. Постоянно спрашивал то об одном, то о другом члене партии. Если узнавал, что кто-нибудь захандрил, обязательно заставлял сходить к этому товарищу и поговорить с ним, подбодрить его» (94).

Не понятно до конца, какие из этих воспоминаний действительны, какие — выдуманы позднее. Неразбериху вносил и сам Свердлов, постоянно дезинформируя преследователей и сбивая их со следа.

Кроме того, Яков вспомнил дело своего отца — типографию. После череды неудач и арестов изготовление листовок пошло на лад, когда за дело взялся вездесущий Михаил Туркин, и успех оказался весьма впечатляющим: «За период с марта по май было напечатано 52 500 листовок, которые распространялись также за пределами Перми» (95).

Но эти успехи не могли остаться незамеченными и противниками РСДРП. Среди сотен новых членов рабочего движения неизбежно оказывалось все больше двойных агентов.

Последней каплей стала перехваченная переписка лидеров ячеек, в которой упоминались пароли и места встреч. 10 июня 1906 года, когда Свердлов и Новгородцева вернулись в Пермь после очередной агитационной поездки, их уже ждала ловушка полиции. Верная и неразлучная товарищ Ольга описывает их арест, как романтический и остросюжетный момент из шпионского фильма:

«Но на этот раз мы недооценили наших противников. Слишком уж крупной „дичью“ являлся товарищ Андрей, и охота за ним была организована по всем правилам. В облаве участвовали десятки полицейских, жандармов, шпиков. Даже из Екатеринбурга вызвали несколько филеров, хорошо знавших Андрея в лицо. Слежку мы заметили, не пройдя и полдороги до пристани…

— Давай в переулок, — тихо сказал Яков Михайлович, — а там на первого попавшегося извозчика. Будь что будет!

Мы свернули в один из переулков, где виднелось несколько извозчичьих пролеток. Но странное дело: пустой до этого переулок стал быстро заполняться. Навстречу нам шли какие-то подозрительные типы. За нами раздавались шаги. Штатские и военные так и устремились в этот ничем не примечательный переулок, на перекрестке замаячили полицейские…

…Взявшись под руку, мы быстро обменивались последними фразами, но шли так спокойно, с таким безмятежным видом, что полицейский чиновник, который должен был нас арестовать, поравнявшись с нами, заколебался и… прошел мимо.

Неужели проскочили? Но нет… Не сделали мы и нескольких шагов, как сзади раздалось: „Этих хватай, чего зеваешь?“ — и на нас кинулось несколько человек. Якова Михайловича толкнули в одну пролетку, меня — в другую, на подножки вскочили полицейские, раздались свистки, и лошади понеслись» (2).

Свердлов был схвачен, и за ним последовали десятки его соратников. Революционному движению на Урале был нанесен очередной удар. Но схватка еще только началась.

В четвертый раз Яков Свердлов оказывался за решеткой. За две недели до ареста он отпраздновал свой двадцать первый день рождения — казалось, что впереди грандиозные свершения. А теперь ему только и оставалось, что нервно мерить шагами тесную камеру. Шагов от нар до нар много не сделаешь — народу в камере № 7 губернской тюрьмы словно сельдей в бочонке. И точно так же тесно от тревожных мыслей в голове. Они бьются изнутри о черепную коробку — остервенело, как осенние мухи в стеклянной банке. И нет им выхода, нет ответа. Цепочка весенних провалов — это просто совпадения? Был ли предатель и кто мог бы им быть? Где допущены ошибки? И самое главное, молодого руководителя снедало чувство вины — ему доверили революцию в целой губернии, а он общее дело завалил и погубил.

Однако лицо необходимо было сохранять и держать беспечную улыбку на лице. Ведь провал был грандиозным. На нарах вместе с Яковом оказался почти весь его актив. Проведенный обмен информацией с сокамерниками и перестукивание с узниками в других помещениях тюремного замка обнажили перед Свердловым весь масштаб катастрофы. Аресты происходили в конце первой декады июня — буквально два-три дня. Был раскрыт склад бомб и взрывателей, разгромлена подпольная типография Пермского комитета, задержано свыше сотни человек, а в ходе обысков изъята масса улик. Весомость находок следствия Свердлов не мог оценить наверняка, но было совершенно очевидно, что песенка его организации спета. Через несколько дней Яков знал, что под следствие по делу Пермского комитета РСДРП попали 54 человека (96).

Вот таким Яков Свердлов и угодил в тюрьму. Это фото было сделано в Перми незадолго до ареста 10 июня 1906 года

Следователи по большевистскому подполью работали весьма умелые. Но и Яков был опытный подследственный, он избрал любимую тактику арестантов — вы расскажите, а я послушаю. Вы докажите, а я посмотрю, как защищаться. Свердлову удалось выяснить, что прямых улик против него у пермской охранки было мало. К сожалению, жандармы знали, что арестовали не абы кого, а самого неуловимого товарища Андрея. Посидеть пару-тройку месяцев молчуном да и выйти дуриком за недоказанностью, что удавалось Свердлову в предыдущие аресты, — на сей раз об этом можно было не мечтать.

Поначалу Яков думал, что шансы у него есть и довольно неплохие. Дело в том, что он был арестован с паспортом студента Льва Герца. Такого человека в реальности не существовало, но специалист типографской подделки документов знал, что качество фальшивки — безупречное. Обычная проверка, даже и проведенная скрупулезным экспертом, показала бы, что бланк и печати настоящие. Поэтому некоторое время Свердлов с жаром убеждал собеседников, что он — бывший студент, не так давно примкнувший к революционному движению. Но следователи не торопились и проверку проводили со всем тщанием — они отправили запрос по указанному месту выдачи. И в ответе, разумеется, говорилось, что никакому Льву Герцу сей документ не выдавался (85).

Замаячило дело о бродяжничестве. Это было бы меньшим из зол, если бы не идентификация охранкой Якова как товарища Андрея. Во время июньского фестиваля арестов у пермских большевиков были изъяты почти все значимые документы. Например, среди них были тексты всех последних прокламаций и денежный отчет Пермского комитета за май 1906 года. Графическая экспертиза в Российской империи уже на тот момент была на весьма высоком уровне, и следствию не стоило больших трудов установить, что все эти документы написаны рукой товарища Андрея — он же заключенный Лев Герц. А совсем добивал хитреца-конспиратора целый ворох записок в адрес многих арестованных вместе с ним большевиков, подписанных все тем же Андреем (92).

Яков Вотинов по кличке Квадрат: партийный лидер, бомбист и самый ценный агент Пермской охранки

В общем, отпираться не было смысла, бродяжничество только отягощало вину. Какой смысл получать к грозящему наказанию еще четыре года сверху? Свердлов назвал себя, и проверка по нижегородскому полицейскому архиву показала пермякам — в их руках социалист-рецидивист, успешно ведший подпольную жизнь на протяжении двух с половиной лет.

Пока полицейские раскручивали связи большевистского подполья, Яков Свердлов пытался вести собственное расследование в поисках предателя.

Еще во второй половине марта был задержан ведущий пропагандист и агитатор пермского комитета. Затем были арестованы двое сотрудников подпольной типографии, работавших на гектографах. В последней декаде апреля в народной читальне — отделении Смышляевской библиотеки в Мотовилихе — полиция накрыла целый пропагандистский кружок. Во всех трех случаях арестованы были опытные и весьма осторожные партийцы. Версия провалов из-за их неосмотрительности, по здравому размышлению, представлялась Якову маловероятной. Вскоре после этих арестов полиция разгромила химическую лабораторию взрывчатых веществ и мастерскую по изготовлению бомб (97).

Не оставалось сомнений, что после всех трех эпизодов следствием были получены сведения об основных явочных и конспиративных квартирах организации. Но что-то должно было стать финальной точкой. Чем дольше Яков перебирал возможные варианты, тем больше убеждался — все сводится к его майскому поручению. В двадцатых числах он проводил собрание пермского комитета ночью на речке Егошихе. Решались обычные вопросы, в числе которых — пополнение оружейного склада свежеизготовленными бомбами. Один из умельцев военно-технической группы должен был передать изделия человеку, который заявится с паролем «от Михалыча». Вскоре после этого была повязана вся группа взрывотехников, а также накрыт склад, к тому момент довольно прилично заполненный. К этому же связному вели нити и от арестованных печатников и пропагандистов. Свердлов понимал, что вычислил хорошо законспирированного предателя (98, 99).

Агентом охранки оказался Яков Вотинов по кличке Квадрат. Последняя оплошность Свердлова дала осведомителю возможность сдать практически всю организацию. Вотинов был завербован еще в конце 1904 года, но кураторы настаивали на том, чтобы он был осторожен и не вызывал подозрений у подпольщиков. Собственно, Свердлову Квадрат достался по наследству от предыдущего состава Пермского комитета. Провокатор, разумеется, остался на свободе во время зачистки эсдеков после восстания в Мотовилихе. И у него было убедительное алиби — являясь заведующим складом стрелкового вооружения, он якобы залег на дно вместе с оружием. Иван Чугурин утверждал, что Квадрат вел свою игру с охранкой, выдавая кураторам ту информацию, какая была выгоднее ему самому.

Товарищ Андрей не имел оснований не доверять товарищу Квадрату. Тем не менее, для укрепления горизонтальной структуры комитета, Свердлов решил разнести склад Вотинова и оружейный склад, пополняемый варягами-взрывотехниками. Это интуитивное решение продлило агонию Пермского комитета на несколько месяцев. Охранка, начиная репрессии, хотела быть уверенной, что все огнестрельное оружие будет изъято. В данном случае осторожность Квадрата сыграла против него самого. Так как не раз возникали ситуации, когда требовалось с десяток единиц огнестрельного оружия, а Вотинов выдавал пару-тройку, ссылаясь на трудности безопасной доставки. Не желая зависеть от одного человека, Яков дал команду организовать резервные склады. В итоге Квадрату пришлось некоторое время втираться в ближний круг Свердлова, чтобы добыть все оружейные явки (100).

Между тем склад большевистского оружия, доверенного Квадрату, располагался не где-нибудь, а непосредственно на квартире начальника Пермского губернского жандармского управления (ГЖУ) Л. С. Байкова. За господином полковником оставалось последнее слово — быть боевой акции эсдеков или нет. После боев в Мотовилихе все, что организовывалось через Якова Вотинова, неизменно или срывалось, или заканчивалось арестами.

За восемнадцать лет предшествующей службы в жандармерии полковнику Байкову не удавались столь удачные внедрения агентов в ряды революционеров. Леонид Семенович праздновал успех и готовился получать заслуженный орден Святого Владимира IV степени. А Яков Свердлов впервые столкнулся с противником, профессионально переигрывающим подпольщиков на их же поле. Яков Вотинов же получил рекомендации от начальника Пермского ГЖУ и переехал в Москву (101).

Перед отъездом Квадрата оставшиеся на свободе эсдеки попытались было расквитаться с предателем. Однако боевую группу на квартире Вотинова ожидала полицейская засада. По счастливой случайности одному из боевиков удалось заметить издалека смутное движение за окном. Осторожная разведка показала, что на соседней улице находится целое отделение солдат с винтовками, изготовленными к бою. Коварная охранка в охоте на уцелевших экстремистов использовала Квадрата как живца. Разумеется, самым благоразумным решением в такой ситуации было отложить вендетту в долгий ящик (102). Оставалось только гадать, то ли исключительная оперативная прозорливость помогла жандармам предвидеть покушение на своего агента, то ли Квадрат был не единственным «кротом» в большевистской партии.

В середине июля в распоряжение Пермского ГЖУ прибыл из Киевского управления полковник И. Н. Петров. Он был ровесником Байкова, также служил в жандармерии с 1887 года, в том же темпе рос в званиях. Неудивительно, что двое старых служак быстро нашли общий язык. Леонид Семенович предложил коллеге в ожидании нового назначения заняться крайне прелюбопытным образчиком новой породы уверовавших революционеров. Иван Николаевич, человек отважный и довольно азартный, защитник Маньчжурской железной дороги во время минувшей войны, предложение принял. Он несколько раз присутствовал на допросах Якова Свердлова и его сподвижников, изучал их, пытался понять их сущность и победить ее (101).

Иван Николаевич искал способы воздействия на Якова и вскоре нашел довольно изощренный прием: сообщать арестованному революционеру новости из внешнего мира. Тонким психологом был, судя по всему, жандармский полковник. Ведь первая весточка Свердлова, которую ему удалось передать на волю в начале осени остаткам Пермского комитета РСДРП, звучала так: «… давно уж не знаем о происходящих на воле событиях». (103) Так что Яков был почти в полной информационной изоляции. Единственные известия в тюремный замок могли попадать только с новыми заключенными, а их мало того, что изолировали от политических, так и немного ценной для революционеров информации могли поведать уголовники при всем желании.

Полковник Иван Николаевич Петров был человеком неробкого десятка и обожал каверзные запутанные головоломки. Похоже, что ребус по имени Яков Свердлов ему так и остался не по зубам

Полковник Петров закинул наживку через местную прессу. Он спокойно себе листал газету во время допроса — это было единственное независимое издание губернии со сложной судьбой. Сразу после прибытия Якова Свердлова в Пермь в январе 1906 года социалисты с жаром обсуждали закрытие газеты «Пермский край». Издатель оказался упрямым и с марта начал издавать «Камский край». Вскоре у него начались серьезные неприятности — газетные тиражи регулярно конфисковывались, а наборы шрифтов рассыпались. Трое редакторов были вынуждены уволиться, а именно в тот момент в отношении очередного было открыто политическое уголовное дело (104). Иван Николаевич как бы сам с собой начал обсуждать судебные коллизии невезучего журналиста. «Засудят его, непременно засудят», — поддакивал большому начальнику один из следователей. А сам Петров незаметно наблюдал за напрягшимся Яковом, целиком превратившимся в слух, начавшим невпопад отвечать на вопросы допрашивающего.

В следующий раз Иван Николаевич со вкусом поведал о роспуске I Государственной думы. Незадолго до его прибытия в Пермь вместо Ивана Горемыкина председателем Совета министров был назначен весьма решительный Петр Столыпин с сохранением за ним поста министра внутренних дел. А уже через два дня Николай II подписал указ о роспуске Думы.

Полковник Петров видел, что правдивые сообщения об очередных поражениях социал-демократов и свободного общества в целом, о молниеносных, неотвратимых и массовых карательных мерах со стороны правительства — попадают в цель. Яков Свердлов терял присущую ему самоуверенность, манеру держаться с представителями закона несколько свысока. Иван Николаевич полагал, что несокрушимый бастион веры в торжество революционного дела начинает крошиться и разрушаться.

13 августа обыкновенно шутливое и расслабленно-равнодушное состояние Ивана Николаевича сменилось на мрачновато-встревоженное. Собственно, он уже и не должен был посещать тюремный замок — за два дня до этого он был назначен начальником Пермского жандармско-полицейского управления железной дороги. Однако полковник снова был в следственном кабинете и, меряя шагами небольшую комнату, взволнованно рассказывал о произошедшем вчера покушении на Столыпина. Некие эсеры-максималисты швырнули два саквояжа, битком набитые взрывчаткой, в приемную казенной дачи премьера на Аптекарском острове в столице. Погибли тридцать человек, причем сам Петр Аркадьевич не пострадал. Зато тяжелые ранения получили его дети, погиб мальчишка — сын прислуги, была убита неопознанная женщина на восьмом месяце беременности. Это был финальный аккорд Первой русской революции — кровавый, бессмысленный, хоронивший последние надежды на общественное примирение (105).

На Якова было больно смотреть. Он совершенно забыл о необходимости держать лицо перед врагами. Сидел, раскачиваясь, глядя прямо перед собой, бормотал: «Какая глупость! Какая чудовищная глупость!» Петров считал, что ему удалось сломить юного непримиримого подпольщика. Теперь следовало лишь закрепить результат и подловить удачный момент для перевербовки. Сокамерник Свердлова Н. М. Давыдов так, несколько витиевато, пересказывал потом размышления Якова об этом трудном моменте: «Самой характерной отличительной чертой большевиков — профессиональных революционеров была их преданность, верность марксизму, убежденность в правоте ленинских взглядов. Тюрьмы были для них не только „университетами за решеткой“, но и полем битвы с царскими слугами, с самодержавным строем, стремившимся тупой силой полицейского аппарата сломить волю и жизнь молодого революционера» (106).

По уже опробованной тактике, полковник продолжил знакомить Свердлова с предсказуемо вводимыми карательными мерами. Покушение на Столыпина заметно упрочило его положение при дворе и развязало ему руки. С сентября учреждались особые меры правосудия, достойные печально знаменитой практики линчевания. В местностях, объявленных на военном положении и положении чрезвычайной охраны, а также в районах действия карательных экспедиций на полгода вводились военно-полевые суды. Первый смертный приговор уже был вынесен в Перми в том же сентябре 1906 года (107).

Забегая немного вперед, скажем, что усиленная охрана, на положении которой Пермь находилась с мая 1906-го, продлевалась из года в год, пока в 1914-м с началом Первой мировой войны не была вновь заменена на чрезвычайную, продержавшуюся уже до Февральской революции. Всего за годы столыпинского правления только в одной Перми было казнено несколько десятков политических заключенных (100). У всеобщей ненависти и братоубийственного остервенения Гражданской войны был продолжительный подготовительный период.

Однако в случае с Яковом Свердловым, Ивана Николаевича ожидало разочарование. Хрупкий еврейский юноша оказался твердым орешком. Известия о внесудебных расправах он принял как вызов. Не сохранилось прямых свидетельств беседы Свердлова и Петрова, но, по некоторым слухам, Яков ответил на перечисление страшных карательных мер: «Что ж, царская власть сама вкладывает оружие в руки рабочего класса. Ведь низводя себя до уровня государственного террора, его зачинщики получат в ответ то же самое». И эти слова, если они прозвучали на самом деле, оказались пророческими. Меньше чем через пять лет Столыпин был застрелен в киевском театре на глазах у императора секретным сотрудником охранки. Увлекшиеся политическими убийствами царедворцы и спецслужбы продолжали устранять неугодных как среди революционеров, так и на самом верху власти — вплоть до окончательного краха империи (85).

Признаемся, встречи полковника Петрова и заключенного Свердлова не были задокументированы. Сам Яков в своих воспоминаниях описывал, что некий высокопоставленный жандарм летом 1906 года пытался залезть к нему в душу и найти болевую точку. И ему это почти удалось, ведь события в стране разворачивались не в пользу революционного движения. Но уныние в душе нашего героя в один момент сменилось гневом и потребностью энергичных действий. Имени своего противника в продолжительном психологическом противостоянии Яков не называл. Однако детали служебной биографии Ивана Петрова позволяют нам предположить, что именно он был тем самым офицером.

В дальнейшем пути Якова Михайловича и Ивана Николаевича не пересекались. Петров через несколько лет дослужился до генерал-майора, стал кавалером трех орденов, в том числе — Святого Станислава I степени. Петров переводился в Вильно, возвращался в Пермь, но с революционерами дел практически никаких не имел. Он до самой революции продолжал служить в охране железных дорог. А после 1917 года эмигрировал во Францию, где и скончался в Ницце в 1939 году (101).

Резкая перемена настроя Якова в сентябре отражена в биографических источниках — некоторые его сокамерники в дальнейшем сделали заметную карьеру и оставили мемуары. Одним из таких был А. И. Парамонов — в будущем глава горисполкомов Екатеринбурга, Перми и Челябинска. На тот момент он был шестнадцатилетним выпускником школы пропагандистов под руководством Николая Накорякова — того самого первого сподвижника Свердлова, которого тот рекрутировал в Казани. Парамонов вспоминал, что однажды после сентябрьского допроса Свердлов зашел в камеру — шумно, весело, по-хозяйски. Своим поставленным голосом он зычно вопросил: «Кто желает пройти прямо здесь и сейчас краткий курс политической науки?» У дверей стоял невысокий парень, одетый в простую черную косоворотку, смотрел прямо в обращенные на него десятки глаз, поблескивая стеклышками пенсне. Он звонким басом начал упрощенный пересказ марксовского «Манифеста Коммунистической партии» (16).

Если оратор видел, что кто-то из слушателей недоумевающе чешет голову, силясь понять новые термины, он объяснял это на самых простых жизненных примерах. Агитировать за социальную справедливость аудиторию было не нужно. В камере № 7 сидело около 25 «массовиков» — рабочих и крестьян, впервые угодивших за решетку во время массовой демонстрации. Чем думали чиновники тюремного ведомства, помещая вместе с матерыми рецидивистами-агитаторами неопытных и, в общем-то, невинных политических преступников? Но в подсушенный царской властью хворост тюремщики буквально своей же рукой бросали искру революционного протеста.

«И когда он, подняв вверх на уровне головы правую руку с вытянутым указательным пальцем, закончил восклицанием: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ — раздались общие дружные, как в театре, аплодисменты. Я вспомнил, как он так же заканчивал свои речи в городском театре в 1905 году», — писал в мемуарах Парамонов. Заключенные вставали с нар, подходили к Свердлову, хлопали одобрительно по плечу, восклицая: «Дело ты говоришь, парень! Толково излагаешь!» (108)

Это был момент триумфа. Яков Свердлов, находясь за решеткой в ожидании сурового приговора, одержал верх над многомудрым и лукавым полковником Петровым. Борьба никогда не остановится! Ни расстрелы, ни «столыпинские галстуки», ни каторга, ни вечная ссылка в сибирское Приполярье не заставят большевиков отказаться от идеи революции и полной перестройки общества.

Между прочим, Анатолий Парамонов в тот день речь Свердлова законспектировал. Он умудрился сберечь тетрадку с записями во время всей отсидки. А потом в 1910–1911 годах он прямо дословно воспроизводил авторскую аранжировку Карла от Якова. У рабочих Каслинского завода восемнадцатилетний Толик имел немалый успех: «Бойкий на язык какой, малец. Да ведь и толковый, к тому же!» — одобрительно кивали здоровяки-металлурги. В общем, знакомство со Свердловым дало Парамонову первый толчок в его весьма яркой и успешной партийной карьере (109).

Прыткий и любопытный подросток постоянно отирался в камере близ Якова. Толику до всего было дело. А больше всего его интересовало то, что читал Свердлов. Благодаря его описанию мы знаем, что у непримиримого борца с режимом было немало, по нынешним меркам, экстремистской литературы. Всегда под рукой у Якова Михайловича при себе был первый том «Капитала» Карла Маркса. По недоразумению он был пропущен и разрешен к печати царской цензурой еще в 1872 году. Ровно по тому же недоразумению эта книга кочевала со Свердловым по всем тюрьмам и ссылкам. Сокамерники Якова уверяли в воспоминаниях: «В какую бы тюрьму или ссылку ни бросало Свердлова царское самодержавие, эта книга всегда была с ним, с нею он не расставался ни при каких условиях» (105). Удивительное благодушие тюремного ведомства, непостижимое!

Парамонов утверждал, что в тот период Свердлов читал много экономической и философской литературы. Вспоминал, что видел среди авторов Г. В. Плеханова, Н. А. Рожкова, М. И. Туган-Барановского, Карла Каутского, Франца Меринга, супругов С. и Б. Веббов, Ф. К. Сологуба и Эрнста Маха. Свидетельствовал, что Яков не был зашоренным большевистским сектантантом, а равное внимание уделял и теоретикам других движений. Он даже с интересом изучал взбесившую Ленина книгу бывшего ближайшего соратника вождя — «Эмпириомонизм» А. А. Богданова. Публикация третьего издания книги привела к тому, что Александр Александрович лишился статуса вице-лидера партии. Ильич тогда, по его собственному признанию, «озлился и взбесился необычайно» и послал своему заму-ренегату «объяснение в любви письмецо по философии в размере трех тетрадок». В общем, Свердлов сам определял, что ему читать, не следуя политической моде и генеральному курсу партии.

Парамонов вспоминал, что Яков Свердлов непременно делился с сокамерниками упрощенными версиями пересказа прочитанного. Большинству из сидельцев не стоило и мечтать прочесть и осознать хотя бы одну-единственную книжку. А так они получали познавательное яркое представление, в ходе которого можно было поговорить за жизнь с оратором и соседями. В энергичном юноше таилась немалая харизма и недюжинный талант оратора. Анатолий Парамонов об этом говорил просто: «Свердлов не был бы Свердловым, если бы и в тюрьме не вел пропагандистской работы» (16).

В то же время в камере № 7 произошло удивительное событие, сохранившее для потомков атмосферу того лета-осени — когда революционеры должны были пасть духом, но обрели новую надежду. Одним из слушателей «тюремного университета» Свердлова был молодой рабочий Вася Щербаков, вступивший в ряды РСДРП годом ранее. Он и рассказал потом ту романтическую историю: «Был, правда, у нас один художник — так он все зарисовки делал. Это студент Вологдин» (92). Монтер пермской электросети и университетский вольнослушатель тоже был одним из «массовиков». Первая же демонстрация, в которой Валентин Вологдин принял участие, несчастливым образом привела его на несколько месяцев в тюрьму. На воле у него была невеста, Маша Теплоухова — смелая и очень преданная ему девушка. Она почти каждый день приходила навещать Валю — точно так же, как сестренка Сарра бегала в тюрьму к Яше тремя годами ранее.

Свердлов, как и вся камера, с волнением следил за развитием романа. И однажды он завершился настоящим чудом. Маша явилась на свидание в платье невесты. В тот день Вологдин и Теплоухова обвенчались в тюремной церкви. Камера весь день напролет распевала революционные и веселые народные песни — это был единственный доступный арестантам способ отпраздновать свадьбу своего товарища. А Яков Свердлов попросту лучился от счастья. И это была не просто радость за молодых, но и торжество осознания того, что тюрьма не может сломить дух истинного борца. Пока жизнь продолжается, будет жить и дело революции!

Та самая знаменитая тюремная фотография работы Валентина Вологдина. Пермь, тюремный замок, 1906 год

Молодая жена сделала мужу поистине роскошный свадебный подарок. Марьюшка Федоровна принесла Валюшке двухфунтовую пачку прекрасного китайского чаю — во все времена это было самым ценным в российских тюрьмах. Тюремщики даже умилились: «Во гля, молодайка-то, не скупится для муженька. — Дождется, думаешь? — Такая может и дождаться, хорошая бабенка!» В камере Валентин распаковал посылку и отряхнул от крупных чаинок увесистый сверток. Внутри была фотографическая камера «Кодак» и несколько пластинок к ней. Для художника-самоучки это был поистине роскошный подарок (92).

Так и была сделана эта удивительная фотография. В центре нее сидит Яков, устремив в объектив горящий взор. Вокруг — молодые «массовики», слушатели его лекций и, пожалуй, вполне себе организованный коллектив. Это, конечно, не партийная ячейка с железной дисциплиной и субординацией. Но вполне очевидно, что Свердлов находится на сильной лидерской позиции и может убеждать, уговаривать, понуждать собственным примером людей на задуманные им действия. Запомним этот снимок. Так как уже в скором будущем пора ожидания у Свердлова сменится временем активных действий. Лев заперт в клетке, но он не забыл, что он — лев.

Осенью некоторых «массовиков» и молодых активистов начали потихоньку отпускать. Яков готовился к этому моменту. У него появлялся шанс установить связь с соратниками на воле. При удачном стечении обстоятельств Яков вполне бы мог восстановить управление Пермским комитетом, включая боевые группы. В общем, сделать то, чем потом на протяжении XX века с таким успехом занимались сицилийские доны мафии и советские воры в законе. Его лекции преследовали целью не только просветить темных еще смутьянов-заводчан, но и найти себе надежного связного.

Василий Щербаков так описывал кипучую деятельность тюремного агитатора: «Яков Михайлович ведь тогда был совсем молодой, чуть больше двадцати лет. А любой, кто хоть раз встречался с ним, ощущал его неуемную энергию, жажду деятельности, острый ум и знания эрудита. В тюрьме его стараниями был создан настоящий партийный университет. Он внимательно приглядывался к слушателям. С теми, кто проявлял особую тягу к знаниям, занимался отдельно. Они его помощниками первейшими были» (92). К сожалению, адъютанта Свердлова — Толика Парамонова, — хоть тому и было только шестнадцать, отпускать не торопились.

Поскольку идентичность Свердлова и большевистского лидера товарища Андрея была для тюремщиков несомненной, они сочли слишком ненадежным держать его на относительно мягком режиме и перевели Якова в новую пермскую тюрьму — прекрасно охраняемую, практически неприступную.

Тюремный замок на Сибирском тракте был построен в 1880-х годах и принимал арестантов меньше двух десятков лет. Сюда отправляли особо опасных преступников, убийц, террористов. Это учреждение отличалось строгим режимом содержания, меньшим количеством заключенных в камере, и сюда попадали только мужчины. До революции тюремный замок назывался исправительным арестантским отделением. С 1918 по 1956 годы здесь находилась тюрьма ОГПУ, НКВД, МГБ № 2. А сейчас в этом здании с жуткой историей располагается Пермский кукольный театр. Однако и по сей день в закулисных подсобках театра вполне узнаваемы тюремные интерьеры.

Исправительное арестантское отделение с первых дней его работы овевала мрачная слава — в тюремном дворе производились смертные казни. В то время в Перми не расстреливали даже бывших военных, поэтому все экзекуции были через повешение. Окна камер выходили на этот дворик последней скорби, и арестанты то и дело становились невольными свидетелями казней. Да и последнее пристанище несчастные находили неподалеку от тюремных стен — в безымянных могилах за забором Военного кладбища. И все это в целом было дополнительным элементом давления на заключенных, многие из которых теряли всю силу духа, постоянно пребывая в тени смерти (107).

Тюремный замок на Сибирском тракте, мрачное исправительное арестантское отделение, в котором производили казни заключенных

Яков Свердлов в уныние не впадал. Бойцовский дух был по-прежнему крепок, и от своих взглядов и устремлений он отказываться не собирался. После этапирования и обязательного карантина Яков был помещен в камеру к политическим заключенным. Им была хорошо известна репутация товарища Андрея, и хоть среди арестантов строгого режима преобладали эсеры, новые товарищи единогласно избрали Свердлова новым старостой.

Сложно сказать наверняка, поддержали бы заключенные исправительного арестантского отделения идею о новом побеге или же нет. Свердлов сам отказался от попытки повторить затею. В тюрьме на Сибирском тракте не было распропагандированных или подкупленных солдат и надзирателей. Наружный периметр охраняла элитная часть — драгуны 54-го Новомиргородского полка. В помощь им в тот год начали присылать отряды кавказских стражников, которых в Перми без разбора всех поголовно называли «ингушами». Эти караульные отличались особой суровостью и замкнутостью, далеко не все из них хорошо говорили по-русски. Не было ни малейшего смысла надеяться на успех большевистских агитаторов с такой охраной (107).

Свидания в этой тюрьме давали значительно реже, а новичкам да подследственным и вовсе не стоило на них рассчитывать. Свердлов скрепя сердце вынужден был полностью сосредоточиться на начинавшемся судебном процессе. Ему грозило до десятка лет тюремного заключения или же сопоставимый каторжный срок. Путь на свободу теперь лежал только через легальные способы смягчения наказания.

В октябре 1906 года суд наконец вынес решение по делу Якова Свердлова. Он был приговорен к двум годам крепости, не считая полутора лет предварительного заключения. После вынесения приговора Свердлова отправили в другое исправительное арестантское отделение — в Нижней Туре в 200 километрах от Перми. Об этой «николаевской полуротке» под горой Шайтан шла особенно дурная слава. Заключенных там морили голодом, забивали до смерти, а в зимнее время — загоняли в гроб морозом и сыростью. Яков в нижнетурьинской тюрьме пребывал в одиночной камере. Пять шагов в длину и два с половиной в ширину — таков был каменный мешок, который Свердлов за два месяца изучил до мельчайших деталей (71). Два года в таких условиях могли Якову стоить здоровья и жизни.

Клавдия Новгородцева впоследствии рассказывала, что Яков, поначалу ликовавший из-за столь относительно недолгого присужденного срока — всего-то три с половиной года, не десять на каторге! — в Нижней Туре захандрил. Свердлова посещали сомнения — выдюжит ли он в холодной сырой одиночке два года. Даже если хватит ему физического здоровья, не подведет ли душевное? Час прогулки и затем двадцать три в каменном мешке, не свихнуться в таких условиях — трудная задача. Постоянные ветра, лютый зимний холод пограничья с Северным Уралом, мрачная гора Шайтан, заслоняющая солнце. И полная изоляция.

23 сентября 1907 года наконец состоялся суд, и Казанской судебной палатой Свердлов был осужден на два года крепости без учета предварительного заключения. Два года — не такой большой срок для опытного подпольщика, который в сумме провел в заключении едва ли не больше времени.

В сентябре 1907 года, вскоре после суда, Якова переводят в Екатеринбургский централ. Формально это было ужесточением режима содержания. По факту же для деятельного экстраверта вызволение из каменного мешка нижнетурьинской одиночки стало настоящим спасением. Свердлов даже на этапе излучал почти неприличное веселье, постоянно подтрунивая над конвоирами. Куда бы его ни везли — главное, прочь от ледяных стен осточертевшей одиночки, прочь от проклятой горы Шайтан! Такое чувство, что он все-таки вырвался на волю, — распирало Якова, он улыбался и непрестанно напевал. Поэтому поначалу сидельцы камеры № 11 Екатеринбургского централа приняли Свердлова за уголовного — развинченностью, молниеносностью реакций и поведением, словно находится в родном уютном доме, Яков больше походил на отпетого мазурика, чем на серьезного политического товарища (42).

Екатеринбургский централ считался одним из наиболее надежно укрепленных мест лишения свободы в империи. Построен тюремный замок был по проекту зодчего Михаила Малахова, одного из авторов Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге. Малахов постарался на славу, им были учтены все пожелания заказчика. Более века эта тюрьма была местом содержания особо опасных врагов государства. После революции Екатеринбургский централ стал одной из четырех исполнительных тюрем — с камерами смертников и специально оборудованным помещением для расстрелов. В послевоенный период здесь в нескольких одиночных камерах содержались нацистские преступники (110).

А. Х. Митрофанов, матерый большевик и один из наиболее заметных аграрных руководителей СССР, будущий директор Московского зооветеринарного института, отбывал срок вместе со Свердловым. На сокамерников Яков производил сильное впечатление, он нравился людям, к нему тянулись буквально все. «Приходилось пить чай десяти человекам с одним куском сахара и делиться одной козьей ножкой чуть ли не всей камере в 30 человек, когда из-за стен тюрьмы то и дело получали вести о чудовищных провокациях, а на заднем дворе тюрьмы почти каждую неделю кого-нибудь вешали или избивали, — естественно, создавали у малодушных такой упадок и отчаяние, что люди начинали опускаться, ссориться между собою, нервничать. Только Яков Михайлович всегда, даже в пустяках, оказывался на целую голову выше других. Он был неизменно весел; ко всем невзгодам относился легко и просто, с оттенком иронии. Ровный и спокойный, он был точно выкован из какого-то плотного, но упругого материала», — писал Алексей Митрофанов в своей автобиографии (111).

Кстати, Алексей Христофорович тоже понравился Якову Михайловичу. Он был год назад делегатом от Уральского комитета РСДРП на Лондонском съезде партии. Яков с жадностью выспрашивал у своего нового приятеля мельчайшие подробности — кто и что говорил. Свердлова интересовали даже интонации, с которыми выступали ораторы. Митрофанов вспоминал, что после вот таких насыщенных диалогов-конспектов Яков с небольшой грустью повторял: «Следующий съезд я тоже, видимо, пропущу». (71) Откуда было знать ему тогда, что VI съезд состоится лишь в предгрозовые августовские дни 1917 года и на этом мероприятии Якову предстоит сыграть заметную роль. А пока он с благодарностью впитывал воспоминания своего чуть более везучего товарища по несчастью. И это чувство признательности общительному компаньону останется с Яковом на долгие года. С легкой руки Свердлова весной 1918 года редактор нелегальной газеты «Приволжская правда» Митрофанов был назначен председателем Самарского губкома РКП(б).

За время отсидки в нижнетурьинской одиночке не меньше, чем по человеческому обществу, Яков истосковался по чтению. При Екатеринбургском централе была довольно богатая библиотека, а также возможности выписывать издания. Известная уже нам либеральность тюремного режима — в чем-то по-средневековому кровожадного, а в иных моментах попросту близорукого — позволяла политическим арестантам получать столь необходимую им партийную литературу и периодику. Большевики, едва придя к власти, эту прореху в преследовании политических недругов законопатили наглухо.

Пан Теодорович, как и всякий уважающий себя шляхтич, любил одеваться с иголочки и производить впечатление на окружающих безупречными манерами

А пока Свердлов внимательно изучал свежайший сборник работ Ленина «За 12 лет», между прочим вполне легально изданный в Петербурге. Яков убористым почерком заполнял одну за другой страницы очередной своей тюремной тетрадки. Он выписывал понравившиеся ему отдельные места из ленинских трудов, чтобы потом эти тезисы использовать в агитационной работе. Этими тезисами Свердлов фехтовал, оттачивая их, в словесных поединках со своим новым соратником-соперником и спарринг-партнером.

И. А. Теодорович, польский шляхтич и выпускник естественного факультета Московского университета, будущий первый нарком по делам продовольствия РСФСР — вот он был единственным в камере равным Свердлову собеседником, оратором и лидером. На нелегальном положении Иван Теодорович жил с 1900 года — сразу после получения диплома. Успел и в тюрьмах посидеть, и быть сосланным в Якутию, да бежать оттуда в Швейцарию. Иван Адольфович был делегатом IV съезда, а на V был даже избран в ЦК. Кроме того, партия ему доверила избираться в III Думу, дабы он перешел на полностью легальное положение. Правда, выборы Теодорович провалил и был отправлен новым лидером Уральского комитета РСДРП. По всем своим регалиям он был выше и старше Свердлова, но Яков уже не был юношей, слепо склоняющимся перед чужим авторитетом. Он окреп и претендовал на более высокое место в партийной иерархии.

Тюремная тетрадь Я. М. Свердлова с конспектами прочитанных книг. 16 августа 1908 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 2. Л. 2, 36]

С Теодоровичем Яков Свердлов постоянно дискутировал относительно главной философской работы Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», опубликованной совсем недавно. Иван Адольфович мог похвастать подаренным лично Ильичом экземпляром с автографом на форзаце. Яков с благодарностью прочел труд, но вот сам факт обладания могучим артефактом не признал признаком превосходства Теодоровича. Яков считал, что революционер — руководитель масс — должен постоянно учиться и повышать свое образование. Теодорович же, намекая на фактическое отсутствие образования у Свердлова, утверждал, что без него не стоит и пытаться развивать науку современную.

Яков иронически улыбался на все выпады Ивана, когда отвечая с той или иной степенью язвительности, а когда просто игнорируя распаляющегося претендента на единоличное лидерство. Он доказывал, в первую очередь самому себе, что самообразование при должном упорстве и постоянстве — дает результаты, ничуть не худшие, нежели лекции именитых профессоров. Следующие два года в заточении Свердлов совершенствовал свой немецкий. И довел его, судя по всему, до весьма приличных высот, раз уж он читал в подлиннике Гете и Шиллера.

С юношеским азартом Свердлов интересовался и современной ему западной литературой. Дерзкий арестант вовсю использовал все доступные ему способы обновления своей библиотеки. Так, сохранился протест Свердлова по поводу того, что ему тюремная администрация не передала вовремя заказанные им новинки европейской литературы. А в Музее революции хранится тетрадь, которую он вел в тюрьме. На обложке тетради твердой рукой выведено: «Я. Свердлов, 16.08.1908». Около 50 названий прочитанных книг занесено в эту тетрадь — за год и четыре месяца.

На книжных разговорах Свердлов ближе к концу срока довольно близко сошелся с П. М. Быковым — молодым рудничным рабочим и хроникером газет «Урал» и «Уральская жизнь». Ораторский талант Якова еще осенью 1905 года совершенно пленил юного журналиста. А теперь он во многом переосмысливал свои взгляды на жизнь, постоянно общаясь с ярким и не по годам умным сокамерником. Павел, следуя примеру Якова, начал активно заниматься самообразованием. Постоянно спрашивал советы, как понимать написанное, как получать от книг максимум пользы. Свердлов, в отличие от Теодоровича, нос не задирал и отвечал предельно доходчиво: «Книгу проверять жизнью, жизнь проверять книгой — таков мой девиз в работе, и он дает хорошие результаты» (105).

Павел Быков с того момента стал стопроцентным человеком Якова Свердлова. Именно ему поручил глава большевистского правительства организовать операцию по доставке семьи Николая II из Тобольска в Екатеринбург в 1918 году. После этого Павел превратился в один из важнейших рычагов влияния Свердлова в единоличном царстве Троцкого — Красной армии. Быков служил комиссаром Восточного фронта. А вот со смертью покровителя карьера Павла Михайловича потеряла стремительные темпы роста — он крутился при книгоиздательстве, был одним из руководителей второго плана в киноиндустрии. Самая интересная должность Быкова — директор Бюро новизны Комитета по изобретательству при Совнаркоме СССР на протяжении пары-тройки лет.

Широкую же известность он приобрел как автор книги «Последние дни Романовых», вышедшей в 20-е годы. Быков был ознакомлен с материалами следствия Соколова, опубликованными в виде книги «Убийство царской семьи», изданной в 1925 году в Берлине, и получил ответственное партийное задание написать книгу на ту же тему, но с большевистских позиций.

Заявления Я. М. Свердлова прокурору Екатеринбургского окружного суда о разрешении свидания с женой. Как видим, молодая пара ценила каждый час времени, проведенного вместе. 25 февраля 1908 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 93. Л. 1–1 об]

Даже в условиях строгого режима Екатеринбургского централа Свердлов подыскивал людей, обучал и переделывал неопытных революционеров, без устали ковал свои собственные кадры. Поэтому Яков обращал особое внимание на новичков, на тех, кто впервые попал в царскую тюрьму. «…Эта группа товарищей особо привлекала внимание Якова Михайловича. Его прихода в камеру мы ждали с нетерпением. Живой, всегда веселый, он одним своим словом умел развеять грустные, тяжелые мысли и вселить бодрость и уверенность. От него мы узнавали последние новости: что происходит в других камерах, кого выпустили на волю, кого вновь арестовали, к нему обращались за советами, делились своими переживаниями. Через него получали книги из тюремной библиотеки, хранившейся в той камере, где он отбывал свой срок» (87).

Как и в любом другом живом коллективе, в камере были не только открытые соперники или последователи, но и скрытые недоброжелатели Якова. Н. А. Чердынцеву было под пятьдесят, в подполье он пришел еще в народовольческие времена, и его революционный стаж перевалил уже на третий десяток лет. Человек взрослый и хорошо образованный — выпускник юрфака Санкт-Петербургского университета, — за лозунгами и громкими словами он прежде всего видел борьбу за лидерство и власть.

Обоих претендентов на главенство Чердынцев оценивал не очень высоко: «В тюрьме процветала откровенно групповщина. Верховодами были Свердлов и Теодорович, которые поддерживали только своих, пусть они даже совершали любую подлость. Поведение этих людей определялось не социалистическими идеалами, а жаждой личной власти, жаждой доминировать в революционном движении. На воле… (эти)… товарищи держат себя так же, как сейчас в тюрьме… Теодорович хулиган форменный, хотя и был членом ЦК РСДРП. По такому типу можно определенно судить, могла ли существовать эта партия в качестве политической силы. „Раз не по-моему, плюю на все и вся! А хорошо ли я делаю, это тоже никого не касается!“ — вот правило, которым он руководствуется. А Свердлов не гнушается вступать в дружеские отношения с отпетыми уголовниками. Шепчется с ними. О чем-то договаривается» (112).

Надо отдать должное проницательности Свердлова. Хотя Николай Алексеевич и не выказывал открытой неприязни, а эти нелестные оценки попали в Государственный архив лишь после его кончины в 1940 году, Свердлов чувствовал, что из этого сокамерника союзника сделать не получится: «Вся эта манера — изображать из себя что-то важное, имеющее силу и волю везде, могущее карать и миловать, — я считаю за признак низости ума и сердца и потому так третирую всех этих людишек» (112). С Чердынцевым Яков сохранял вежливо-холодный нейтралитет и, весьма вероятно, сделал соответствующую пометку в своих дневниках. Ведь несмотря на все регалии и заслуги борца с царским режимом, после Октябрьской революции Николай Алексеевич так и не смог добиться никакого значимого поста, проработав до пенсии журналистом и лектором.

Прочие же сокамерники к идеям и новшествам Якова относились с куда большим энтузиазмом. Практически сразу же после прибытия в Екатеринбургский централ он стал старостой политических заключенных. Теодорович фыркал и игнорировал инициативы нового лидера камеры, но молодежь была преимущественно на стороне Якова. Ведь, помимо чтения и лекций, Свердлов предлагал немало интересного. Так, например, он составил свод правил, названный «конституцией». Эта «конституция» регламентировала порядок общения, помогала поддерживать здоровый режим, отводя каждому занятию определенное время. Особое внимание уделялось такой злободневной проблеме, как борьба с крысами: в каждый день назначали дежурных, которые занимались отловом грызунов.

В Екатеринбургском централе Яков познакомился с книгой «Моя система» создателя современных комплексов гимнастических упражнений Йергена Петера Мюллера. Этот выдающийся датский атлет последовательно добивался чемпионских побед почти во всех, существовавших на тот момент, видах спорта. Всего он завоевал невероятные 127 титулов. И первый же учебник его авторства стал бестселлером не только в Северной Европе, но и в России. Для арестантов оказалось жизненно важным, что разработанная Мюллером система не нуждалась в технических вспомогательных средствах, сложных снарядах, дорогостоящей экипировке и могла быть реализована любым человеком без больших затрат времени. Яков быстро оценил удобство и пользу упражнений датчанина, он стал большим поклонником Мюллеровой гимнастики, таким же пламенным ее пропагандистом, как и социалистических идей. Свердлов вообще был убежден, что в обществе социальной справедливости культ здоровья и физического самосовершенствования будет занимать заметное место — собственно, что и произошло на первых же годах советской власти.

Надо понимать, что условия содержания арестантов в Екатеринбургском централе были далеки от идеальной среды для тренировок, рекомендуемой Мюллером. Камера была переполнена, еды не хватало, об элементарных удобствах не стоило и мечтать. Уже упоминавшийся приятель Свердлова Александр Митрофанов детально описывал тонкости тюремного быта: «Нечеловечески ужасные условия сидения в тюрьме, в плену у нагло торжествовавшего победителя — самодержавия, когда приходилось пить чай десяти человекам с одним куском сахара и делиться одной козьей ножкой чуть не всей камере в 30 человек, когда из-за стен тюрьмы то и дело получались вести о чудовищных провокациях, а на заднем дворе тюрьмы почти каждую неделю кого-нибудь вешали или убивали, естественно, создавали и у малодушных такой упадок и отчаяние, что люди начинали опускаться, ссориться между собой, нервничать. Только Яков Михайлович всегда, даже в пустяках, оказывался на целую голову выше других» (104).

Конечно, подобное умение держаться вопреки всем обстоятельствам привлекало многих сокамерников. Кто-то выказывал уважение мужеству и оптимизму, другие ценили легкость и общительность, столь важные в условиях постоянной изоляции, а иные становились последователями и верными соратниками. Те, кого Чердынцев презрительно называл «низкими умом и сердцем адептами групповщины». Между тем немалая часть деятельности Свердлова и его сторонников была направлена на улучшение жизни и обособившегося от сокамерников Николая Чердынцева. Именно в стремлении к общему благу без исключений и крылась сила старосты политических заключенных Якова Михайловича.

Среди сторонников Свердлова преобладали молодые люди, а они, куда больше старших товарищей, страдали от жестких ограничений на свидания с родными при строгом режиме содержания в Екатеринбургском централе. «Тяжело, Михалыч, когда ни от матушки известия, ни невесту повидать», — делились сокровенным со старостой социалисты-«массовики». Яков только улыбался в ответ и говорил: «Мы тут взаперти сидим, люди мы подневольные, лишенные самых простых и естественных прав, но вот вы увидите — и за нами есть сила, когда мы вместе стоим за одно!» (104) Скептиков тоже хватало: немыслимое было это дело — рассчитывать на хоть какой-то успех в безнадежном бодании с тюремной администрацией. Однако Свердлов сотоварищи все-таки рискнули.

Ту акцию протеста потом вспоминала жена Якова — Клавдия Новгородцева: «Однажды, в 1908 году, в екатеринбургской тюрьме, Свердлов с группой товарищей голодали девять дней, но своего добились. Товарищи говорили про него, что он даже голодал организованно: перетягивал живот полотенцем, старался без нужды не двигаться и экономить силы» (77). Она спрашивала потом мужа, зачем он подвергал себя смертельному риску ради промежуточной цели, не имевшей никакого значения в революционной борьбе. Яков добродушно пожимал плечами — для его сокамерников тогда это был вопрос жизни и смерти. И плох тот лидер, который не готов жертвовать собой ради товарищей. Да и не судят победителей — ведь политические получили-таки больше свиданий.

Конечно, можно было бы и не протестовать. Всегда существовала возможность петиций к начальству. Возможно даже было обрести путь на волю, и его открывала бы простая бумажка — прошение на высочайшее имя. Разумеется, для хорошо образованных политических, прекрасно владеющих словом ораторов, ярких публицистов и журналистов составить трогательное прошение было бы пустячным делом. Но Свердлов и сам никогда не подписывал петиций, и не откликался на просьбы помочь в этом. Он был непреклонен, так как не существовало, пожалуй, более верного способа потерять всю арестантскую репутацию, чем хоть каким-то боком прикоснуться к прошениям и петициям. Считалось неприличным среди профессиональных революционеров подавать просьбу о помиловании. Таких слабодушных презрительно называли «подаванцами». В этом моменте политические проявляли удивительное единодушие с «иванами» — лидерами уголовного мира, соблюдая те же заповеди: «не верь, не бойся, не проси».

Самообразование и физические упражнения по Мюллеру, диспуты с товарищами по партии и пикировки с эсерами, борьба за молодые умы и перетягивание лидерского знамени с Теодоровичем, протесты и голодовки — год в Екатеринбургском централе пролетел незаметно. Яков Свердлов совершенно обжился и несколько даже начал скучать из-за рутинности повторяющихся процессов. Однако своему заскучавшему любимцу весьма волнительный сюрприз преподнесла родная партия. Дело в том, что столыпинская реакция, не жалеющая ресурсов для нормализации работы полиции и жандармерии, к 1909 году совершеннейшим образом подавила революционное движение. Развитая сеть подпольных организаций, раскачивавшая всю страну в пору Первой революции, фактически перестала существовать. III Государственная дума служила неплохим каналом отвода протестных настроений в приемлемое для режима русло. Сторонники монархии могли на полном основании праздновать успех.

Разумеется, самая упорная из революционных партий мириться с подобным положением дел не собиралась. На Урале — в наиболее пролетарском округе империи — требовалось возродить работу губернского комитета, собрав новый состав взамен арестованного. Делегировать эту ответственную задачу пришлось молодежи совсем недавнего набора — тем, кто воспламенился революционными идеями во время зажигательных выступлений товарища Андрея. На конец марта 1909 года в Екатеринбурге была намечена представительная партийная конференция. Точное место и время проведения мероприятия хранилось в строжайшем секрете. Однако конспиративные меры оказались недостаточными.

Свердлов в 1909 году, сразу после ареста жандармами. Снимок — анфас и профиль сделан фотографом Московского губернского жандармского управления

Вот как об этом вспоминал несостоявшийся делегат конференции Н. М. Давыдов: «Началась горячая подготовительная работа — переписка с городами, предвыборные подпольные собрания.

„Ну, — думали мы, — теперь работу развернем вовсю!“

Накануне открытия конференции среди ночи в дверь моей квартиры постучали.

— Кто там? — спросила моя мать.

— Откройте! Вам телеграмма.

Ничего не подозревая, мать сняла крючок и увидела усатого жандарма. За ним ворвалась целая свора жандармов, стражников, каких-то типов в штатском.

— Где ваш сын! Покажите!..

— Который? У меня их четверо.

— Тот, который по собраниям шляется. Да не притворяйтесь, вы знаете, кого нам надо!

В это время я спал на полу в другой комнате. Не успел встать, как очутился в руках дюжих жандармов» (113).

Один из наиболее прилежных студентов «тюремного университета» Свердлова и активных участников нового поколения уральских эсдеков — Николай Давыдов

Охранка провела той мартовской ночью с 26-го на 27-е число одну из наиболее успешных своих операций. За несколько часов в Екатеринбурге были арестованы 36 большевиков, которые должны были возглавить ячейки и комитеты во всех сколько-нибудь значимых городах Среднего и Южного Урала. В Департамент полиции ушла победная телеграмма: «Уральская с-дековская областная конференция сорвана и предотвращена». Николай Михайлович, будущий первый директор Верх-Исетского металлургического завода, был впечатлен вниманием, которое полиция уделило его скромной персоне — восемнадцатилетнего рабочего парнишку конвоировал десяток стражей порядка, включая конных. В полицейском управлении на втором этаже было многолюдно и шумно, невзирая на глубокую ночь: «Э! Да, оказывается, вся конференция тут собралась! Не хватало только выбрать президиум и начать работу. C каждой минутой прибывали арестованные, все новые и новые делегаты, съехавшиеся со всех концов Урала. Значит, полный провал. Кто-то выдал!» (113)

Впрочем, рассуждать о замаскированных провокаторах и подлых предателях арестантам не давали. Система пыталась сломать юнцов с самых первых моментов. Для начала всех громко протестовавших и выражавших несогласие с арестом скрутили и отвели в холодный карцер. Оставшихся начали принуждать переодеваться в затасканную робу, которую отказывались надевать даже замордованные уголовники на торфоразработках: «Сшитое из грубой парусины, это белье было настолько заношено и пропитано потом, что потеряло свой первоначальный серый цвет и превратилось в черное изорванное тряпье». Наконец, в камере предварительного заключения не оказалось ни тюфяков, ни подушек. Арестанты отказались ложиться на голые нары и не сговариваясь начали хором требовать, чтобы к ним пустили старосту политических заключенных. Это был настоящий момент триумфа Якова Свердлова.

Невысокий брюнет разрядил ситуацию, которая грозила обернуться массовым избиением прибывших новичков. Он постоянно балагурил, ласково успокаивал особо распалившихся товарищей, спокойно и твердо общался с надзирателями и конвоирами, призывая дать ему немного времени и решить все миром. Николай Давыдов был одним из самых молодых ребят в камере. И на вопрос товарища Андрея — сколько же ему лет, такому пылкому бузотеру, — солидности ради прибавил себе несколько месяцев. Этим Николай до слез рассмешил Якова:

«Оно и по усам видно, что девятнадцать! Hy, ничего, не падай духом, подрастешь! А чем же ты занимался на воле, какую партийную работу вел?

— Работал городским партийным организатором, был членом городского комитета большевиков…

— Э, да ты, оказывается, уже понюхал пороху! Hy, а родом откуда?

— Родился и жил до Екатеринбурга в Нижнем Новгороде.

— Ба, еще земляк, оказывается! Вот не ожидал в екатеринбургской тюрьме встретить земляка!» (113)

Через некоторое время во взбунтовавшуюся было камеру явился начальник Екатеринбургского централа. Статус старосты политических позволял Свердлову вести диалог с представителями тюремной администрации. Добродушным, но весьма решительным при этом, тоном Яков пересказал ему требования новоприбывших арестантов: выдать матрацы, подушки, заменить ветхую одежду. Начальник попытался было осечь Свердлова напористым баритоном: «Ты, мил человек, не дури-ка. Где я тебе все это отыщу посреди ночи. Полиция меня, знаешь ли, о планах не предупреждала. Подождут эти касатики, чай не великие баре!» Яков на это урезонивание улыбнулся самой очаровательной улыбкой, какую можно было только представить, и пообещал направить жалобу на имя городского прокурора с «требованием расследования издевательств, творимых над политическими заключенными». Все тридцать новичков следили за диалогом, затаив дыхание.

Начальник тюрьмы досадливо поморщился. Он уже по своему опыту знал, что Свердлов, если пообещает, непременно свою угрозу выполнит. Чиновник сменил тон и успокаивающе-извиняющимся тоном попросил арестантов потерпеть эту ночь, а на следующий день непременно решить эти вопросы. Так оно и произошло — наутро молодым большевикам выдали соломенные тюфяки, подушки и совершенно новые, неношеные бушлаты, брюки, шапки. Конечно же, эта победа такого же бесправного заключенного, как они сами, над всесильной тупой системой исполнения наказаний произвела неизгладимое впечатление на арестантов-«первоходов». Тюремная организация товарища Андрея получила значительное пополнение.

Арестованную молодежь ждали долгие месяцы следственных действий. И юные социалисты советам Якова Свердлова, конечно же, внимали, как изречениям пророка. Ведь тюремный опыт у 24-летнего революционера был уже весьма внушительным, а победа в психологическом противостоянии с жандармским полковником в Перми придавала ему уверенность в собственной силе и правоте. Дело несостоявшегося Уральского комитета РСДРП вел один из лучших специалистов того времени — ротмистр С. М. Ральцевич. Со Свердловым он до сей поры не сталкивался — пока Яков был в Екатеринбурге, Ральцевич служил в Перми. Когда же Свердлов сбежал в Пермь, ротмистр был переведен на север губернии в Верхотурский уезд.

Сергей Ральцевич был интеллектуалом и, пожалуй, самым авторитетным филателистом Российской империи того периода. «Устав от служебных тягот, жандарм плотно закрывал шторы и двери, погружаясь в другой мир — без революционеров и бунтовщиков. Он осторожно доставал из бархатного футляра изящную лупу и разглядывал кляссеры с многочисленными марками из различных уголков земного шара. Почтовые знаки пробуждали у него неподдельный интерес к диковинным вещам, заморским колониям как ранее неведомому и недоступному миру… Круг единомышленников в провинции был слишком узок, и для собирательства он не только обращался к столичным филателистам, но и вступил в переписку с известными коллекционерами Европы. А среди зарубежных адресатов Ральцевича оказались даже члены известных королевских династий Европы» (114). Ротмистру было 49 лет, и революционно настроенных юных арестантов он безжалостно обыграл бы, как кот мышей. Если бы не вмешательство Якова Свердлова.

Староста политических заключенных пользовался своим статусом, чтобы ежедневно навещать своих подопечных с утра пораньше. Перед тем как арестантов под усиленной охраной поодиночке увозили на допросы, Яков проводил инструктаж — как держаться, как отвечать. Николай Давыдов вспоминал, что Свердлов буквально разыгрывал по ролям каждый этап следствия: «Каждого из нас он тщательно расспрашивал о том, что было захвачено у него при обыске, как он намерен отвечать на такой-то вопрос следователя. А потом поправлял, учил и давал советы. Практика по этой части чувствовалась у него большая. Не зря он столько раз побывал в руках жандармов!» (113)

Павел Быков, активный новобранец Первого совета четырехлетней давности, хорошо знакомый Свердлову, после ареста внимал каждому слову инструкций: «Узнав, что при обыске у нас ничего компрометирующего не было взято, товарищ Андрей посоветовал держаться при допросе по пословице: „Я — не я, лошадь не моя, я — не извозчик“, отрицая свою связь с партийной организацией, не открывать знакомства с отдельными членами партии. Товарищ Андрей предупредил, что жандармы и прокурор пытаются обыкновенно брать новичков, особенно молодежь, „на пушку“, предлагая рассказать все, что известно новичку о работе партийной организации, назвать имена пропагандистов и организаторов, обещая за это разные льготы, освобождение из тюрьмы и даже вознаграждение, если согласишься и на воле „информировать жандармское отделение“, то есть будешь провокатором и предателем» (106).

Павел Быков при покровительстве Якова Свердлова делал стремительную карьеру. И ему были известны многие секреты своего патрона

Николай Давыдов на всю жизнь запомнил, каким дотошным, въедливым и опытным следователем был Сергей Матвеевич, как он умел оказывать психологическое давление и подлавливать на противоречиях: «И вот тут-то пригодились советы Якова Михайловича… Как ни крутил, как ни запугивал Ральцевич, то грозя каторжными работами, то обещая в случае полного признания и выдачи партийных тайн немедленную свободу, ему не удалось ничего узнать». По какой-то необъяснимой причине одна за другой жандармские уловки и хитрости проваливались. Губернское начальство начинало проявлять нетерпение.

Допросы тянулись месяцами, а ожидаемого результата получить Ральцевичу никак не удавалось. Он твердо знал, что Уральский комитет захвачен в полном составе, но никак не мог понять роли каждого из арестованных, добиться нужных признательных показаний. Опытный сыщик чуял саботаж, противостояние с опытным соперником, не выходящим на сцену: «Ротмистр выходил из себя. Он начал допытываться, кто из заключенных учит нас, как держать себя на допросах. Но мы упорно молчали и с теплой благодарностью вспоминали советы Якова Михайловича» (113).

Не одной юридической помощью Яков Свердлов завоевывал сердца юных сторонников. Он, будучи матерым сидельцем, не забывал и об их желудках. Так, он учредил в своей камере, отбывающих «крепостное заключение» опытных революционеров, самую настоящую коммуну. Суть ее сводилась к совместному ведению быта — опытные политические арестанты заключили добровольное соглашение о том, что все деньги и продукты, принесенные родными, они будут передавать в общий котел для распределения поровну между всеми членами коммуны, независимо от того, получают ли они с воли передачи или же нет. В эту же коммуну поступали продовольствие и денежные средства от Международного Красного Креста. В камере же молодых революционеров сидело много заключенных из других городов — они ведь приехали со всего Среднего и Северного Урала. Откровенно говоря, без коммуны юные эсдеки были бы обречены на голод, так как тюремное питание состояло исключительно из одной только баланды и черного хлеба, который арестанты метко называли «динамитом».

Свердлов мало того, что по-братски делился драгоценными продуктами с молодежью, он еще изобрел удивительно остроумную систему обеспечения ребят горячим чаем. Николай Давыдов вспоминал об этом с особым удовольствием и восторгом: «Соблюдая большие предосторожности, чтобы не накрыли тюремные надзиратели, мы продолбили в смежном с крепостниками углу камеры небольшую дыру, которую днем замазывали с обеих сторон хлебом и затирали известкой. Вечером, когда вскипал на лампах чайник, из соседней камеры раздавался условный стук. Один из нас становился у двери на страже, а другие начинали разделывать дыру. Яков Михайлович просовывал в нее жестяную трубу и через нее лился в подставленные нами кружки долгожданный чай» (113). Яков за годы своих «тюремных университетов» узнал и прочувствовал подлинную ценность чая в неволе. После этой спецоперации весь юный Уральский комитет превратился в его искренних поклонников.

Самыми перспективными из трех десятков молодых большевиков Свердлову показались Николай Давыдов и Петр Ермаков — уже знакомый ему рабочий с Верх-Исетского завода, который входил в группу боевиков Федора Сыромолотова. У Ермакова была репутация абсолютно безжалостного типа, способного буквально на все: «Уголовник П. З. Ермаков в 1907 г. убил полицейского и отрезал ему голову. В том же году он совершил вооруженное ограбление транспорта с деньгами» (115).

Ермаков сидел отдельно от Давыдова в камере на двенадцать человек: «Яков Михайлович, как староста, часто заходил в нашу камеру. Вместе с нами сидели еще анархисты… Яков Михайлович устраивал диспуты с ними. Анархисты были грамотные, теоретически подготовленные ребята. Но он их разбивал в пух и прах» (80). Давыдову и Ермакову Яков предложил перейти в камеру к «крепостникам». И поначалу Коля с Петей даже пожалели о своем согласии — товарищ Андрей плотно решил заняться их образованием: «Вы еще молодые. Сидеть вам придется не меньше года. Пользуйтесь случаем и выковывайте из себя настоящих большевиков, — убеждал нас Яков Михайлович. Мы дали согласие. Надо сознаться, что в первые недели тяжеленько нам было. Привычки к умственному труду, к книге у нас не было. Махать десять часов слесарным молотком на заводе казалось нам куда легче, чем сидеть восемь часов над книгой да еще составлять конспекты» (116).

Будущий цареубийца Петр Ермаков был завербован в социал-демократы Клавдией Новгородцевой, а после совместной отсидки в Екатеринбургском централе навсегда стал человеком Якова Свердлова

Сложно сейчас сказать наверняка, какими мотивами руководствовался Яков, опекая молодых большевиков. Была ли это «групповщина» и борьба за внутритюремное влияние, как об этом презрительно писал Николай Чердынцев, был ли то альтруизм чистосердечного строителя светлого будущего, или же ему просто не давала покоя деятельная натура. По-настоящему важным оказался результат. Свердлов не ошибся в Ермакове — этот мрачный и жестокий тип навсегда остался его человеком. Не ошибся он и в Давыдове. Вскоре молодой человек поведал Якову об уникальной возможности наладить связь с волей и предложил свои услуги.

Как ни старались жандармы и их агенты, а все же поголовно актив социал-демократов арестовать в марте им не удалось. На свободе оставались партийцы хоть и второго эшелона, но вполне активные и ответственные. Они всеми силами пытались связаться с товарищами, находящимися в заключении под круглосуточным неусыпным контролем. Николаю повезло и с друзьями, и с любящей матерью: «Как-то я сказал Свердлову, что получил с воли нелегальным путем письмо от товарища, уцелевшего от ареста. Яков Михайлович живо спросил, как мне удалось это сделать. Я рассказал, что мать во время свидания передала мне передачу в корзине и успела шепнуть, что под одной из планок что-то есть» (113).

Свердлову понадобилась вся сила его характера, чтобы сдержаться. Он выждал время и убедился, что вокруг нет посторонних ушей. Лишь после всех конспиративных предосторожностей Яков набросился на младшего товарища с нетерпеливыми расспросами: «А ты можешь таким же путем послать ответ?» Николай утвердительно кивнул головой и пообещал, что попробует. Яков сжал его плечо и, глядя прямо в глаза, проникновенно произнес: «Давай пробуй. Это очень важно для нас!»

Записки писали на папиросной бумаге. Давыдов их аккуратно прятал под планкой в корзине, а потом на свидании одним лишь движением глаз показывал матери — загляни, мол, в тайник, там есть кое-что. Отважная женщина доставляла эти записки разным адресатам. Полиции и в голову не могло прийти проследить за ней — революционер-то у нее сынишка, не она же сама! А между тем, пока Николай Давыдов и Свердлов сидели вместе, бывшему уполномоченному ЦК удалось соединить разорванные нити своего Екатеринбургского комитета: «Яков Михайлович несколько раз поручал мне отправлять этим способом письма на волю. „Почта“ работала аккуратно, и ни разу не было провала» (113). Снова, как и в Перми, Свердлов хоть и сидел за решеткой, но был в курсе текущей политической ситуации, держа в руках управление местными подпольщиками.

Ближе к осени Ральцевич решил прекращать следствие и передавать дела выше по инстанции для вынесения приговоров. Дела социалистов в столыпинскую пору рассматривали без долгих промедлений. Вскоре пришло решение министра внутренних дел, согласно которому все 34 молодых революционера приговаривались к двум-трем годам ссылки в Архангельскую губернию, Вологодскую и Тобольскую губернии, а также в Туруханский край. Арестанты начали готовиться к этапированию. В этот момент все их разговоры в камерах сводились к тому, что непременно надо бежать. Диалоги были примерно такие: «Я прямо с этапа ходу дам! — Ну, это ты, брат, заливаешь нам баки. Придется все-таки прокатиться до конца маршрута. — Не только прокатиться, но и на месте осмотреться. — Пустое! Нам товарищи с воли непременно помогут бежать как можно раньше». Николай Давыдов тоже решил при первом удобном случае бежать. При этом ни один из парней о трудностях нелегального положения даже не задумывался и, откровенно говоря, даже не представлял их.

Конечно же, планами на будущее своего протеже живо интересовался Яков Свердлов. Николай как на духу поведал ему свои планы и поделился сомнениями — давать ли деру сразу на этапе или все же дождаться прибытия. Вопреки его ожиданиям, Свердлов юношеский энтузиазм не поддержал: «А ты хорошо продумал этот вопрос и ясно себе представляешь, как придется жить на нелегальном положении? Особенно сейчас, когда полиция свирепствует вовсю и большинство подпольных организаций разгромлено?» Давыдов хорохорился и уверял наставника, что ему все нипочем, даром он постигал конспиративную науку во время заключения. Яков нахмурился и сказал медленно, раздельно, с ощутимым металлом в голосе: «По-моему, тебе следует думать не о побеге из ссылки, а о том, как лучше подготовить себя к дальнейшей работе. Понятно?» (113) Давыдову ничего другого не оставалось, кроме как вспомнить о партийной дисциплине и подчиниться приказу руководителя. Ссылку он отбыл, что называется, от звонка до звонка.

А 23 сентября 1909 года закончился тюремный срок самого Свердлова. Яков вышел из ворот Екатеринбургского централа под нежаркое солнышко скоротечного уральского бабьего лета. Три года и три месяца он провел за решеткой. Каким бы ни был он стоиком, а в этот долгожданный момент не смог удержать накативших чувств. «Свобода! Воля! Родимая моя!» — шептал невысокий худой брюнет, прислонившийся к каменной стене. Проходившие мимо прохожие замечали крупные слезы на его щеках. Кто-то отводил взгляд, иные пренебрежительно хмыкали, а некоторые останавливались и заговаривали, пытаясь выведать — нужна ли молодому человеку какая-то помощь. Однако Яков их не слышал. Он полностью растворился в счастливом миге золотого погожего денька, дышал полной грудью и все никак не мог напиться этим пьянящим воздухом свободы. Вскоре Свердлов выпрямился, оправился и энергичным шагом направился по брусчатке по одному из явочных адресов, который узнал через «почту» Давыдова. Надо было срочно наверстывать упущенные годы.

Свердлов мчался в столицу. Его проводили лидеры Екатеринбургского комитета РСДРП. Организацией руководил И. И. Шварц по кличке Семен. А его заместителем был Николай Накоряков — первый человек, которого Свердлов завербовал для работы на Урале еще во время первомайской демонстрации 1905 года в Казани. Николай заматерел, обзавелся партийным прозвищем — товарищ Назар. Оба местных лидера несказанно были рады гостю и сочли за честь помочь с отправкой в столицу легендарного товарища Андрея (71). Им самим вольной жизни оставалось чуть больше недели.

Прошло четыре года с того момента, как ЦК отправил Свердлова в качестве своего уполномоченного агента на Урал. Он был готов предоставить полный отчет о проделанной работе. Он жаждал этого больше, чем повидать своих родных, встретиться с любимой Кадей. За отчетом должно было последовать новое назначение, очередное невыполнимое задание — самая желанная жизненная цель Якова. Если бы он мог, толкал бы паровоз, чтобы тот шибче крутил колеса, вырываясь из расписания — прямой ракетой летя в Петербург!

Яков сидел без сна сутками напролет в вагоне второго класса, погруженный в размышления. В каком виде сейчас существует Центральный комитет? Кто стоит у его руля? Получится ли сразу же по прибытии решить все вопросы? Ждет ли вообще хоть кто-нибудь его, Якова Михайловича, четырежды арестованного профессионального революционера? Сомнения и терзания Свердлова были небеспочвенны. Российская социал-демократическая рабочая партия была совсем не той организацией, что в разгар Первой революции. Три года жестокой столыпинской реакции изменили ее. Казавшиеся несгибаемыми революционеры стали сговорчивыми и податливыми, склонными не требовать, а договариваться. Было ли место в этой партии лихому товарищу Андрею? Свердлов не знал ответа. А ведь, как известно, нет худшей пытки, чем испытание неизвестностью, особенно — от самых близких товарищей.

Хитроумный Исаак Шварц устроил главную явку Екатеринбургского комитета в массажном салоне Анны Трубиной, своей супруги. Яков Свердлов, как и другие избранные подпольщики, совместил приятное с полезным, заявившись на процедуры прямо из заключения

Двумя годами ранее прошли выборы в III Государственную думу. РСДРП приняла участие в избирательной гонке, но кампанию полностью провалила. Вожделенные мандаты достались всего 20 социал-демократическим депутатам, 11 из которых были меньшевиками. Руководителем фракции стал меньшевик Николай Семенович Чхеидзе. Ему было 43 года, он был прекрасно подготовлен теоретически и был одним из самых сильных полемистов и ораторов в партии. О нем так отзывался другой видный меньшевик Мартов: «Здешние кавказцы говорят, что выбранный Чхеидзе — самый образованный марксист на Кавказе» (117). Но среди 446 депутатов эта двадцатка разрозненных социалистов была не более чем маргинальной мелкой фракцией, по размерам и влиятельности сопоставимой с польско-литовско-белорусской или мусульманской группами. При том, что во II Думе социалистов было 65 человек и это была уже вполне заметная сила.

А в целом же III Дума была чуть менее чем полностью правой и лоялистской. Правых радикалов насчитывалось полсотни, почти сто было депутатов-националистов. Основную же силу представляли октябристы — фракция «Союза 17 октября», представлявшая правоконсервативный крупный капитал (104). октябристов и еще 50 частенько блокировавшихся с ними кадетов да три десятка прогрессистов легко набирали необходимое большинство для принятия любого закона. У эсдеков теоретически союзниками могли быть трудовики числом в 15 депутатов, но на практике все получилось иначе. Дело в том, что выборы в III Думу социалисты-революционеры бойкотировали, однако некоторое количество эсеров все-таки прошло в парламент. И они плюс некоторое число до сих пор сохранившихся динозавров-народовольцев составляли пеструю Трудовую фракцию. Многочисленные партийные разногласия не давали им никакой практической возможности координировать свои действия с эсдеками.

Вождь большевиков в это время жил спокойной размеренной жизнью, отнюдь не похожей на существование среди тревог и забот его последователей. Самым заметным событием в череде похожих друг на друга парижских деньков стала поездка Ленина в конце октября в Брюссель на одиннадцатую сессию Международного социалистического бюро (МСБ). А так Ильич наслаждался велопрогулками, планомерно изучая окрестности Парижа. Самыми приятными моментами были не столь уж частые случаи получения гонораров от издателей. Ленин много писал. В тот момент он, собственно, был больше профессиональным журналистом, публицистом и литератором, нежели профессиональным революционером. Как по расписанию ездил трудиться в парижскую Национальную библиотеку. Авралов он избегал, предпочитая им планомерную работу в здоровом режиме. Надежда Константиновна описывала Марии Александровне Ульяновой распорядок дня ее сына 20 декабря 1909 года: «Вот уже вторую неделю встает в 8 часов утра и ездит в библиотеку, откуда приезжает в 2 часа. Первые дни трудно было так рано вставать, зато теперь он очень доволен (описка по Фрейду, Крупская написала не „доволен“, а „довел“!) и спать ложиться стал рано» (118).

Самым значительным неприятным событием года для Владимира Ильича стал несчастный случай в декабре. При всей своей занятости Ленин был очень любознательным человеком, живо интересующимся техническими новинками. Он предпринял 70-километровую (в оба конца) поездку в городок Жувизи-сюр-Орж, рядом с которым ныне располагается аэропорт Орли. Даже тогда, в начале XX века, Жувизи славился своими импровизированными авиационными шоу. Вождь пролетариата вдоволь надивился на полеты аэропланов, и, возвращаясь в Париж на велосипеде, он попал в аварию. Мирно едущего велосипедиста сбил мчавшийся на бешеной скорости автомобиль, за рулем которого находился французский виконт. Ленин получил сильные ушибы, а транспортное средство превратилось в груду металлолома. Ближайшие два месяца Ильич посвятил восстановлению здоровья и судебной тяжбе с аристократом-лихачом, которую бывший студент юрфака Казанского университета выиграл. В общем, как мы видим, страшно далек был тогда Владимир Ильич от Якова Михайловича, и не только географически.

Тем не менее именно к 1909 году относится первое задокументированное упоминание того, что Ленин знает о Свердлове и живо интересуется его судьбой: «И Надежда Константиновна, и Владимир Ильич знали о том влиянии, которым пользовался Яков Михайлович на Урале, с интересом следили за его работой, расспрашивали о нем товарищей, встречавших Якова Михайловича в Поволжье и на Урале» (71). От одного из этих эмигрантов осенью 1909 года Ильич услышал лестную характеристику товарища Андрея как «работника цекистского масштаба» (37). В ответ на это Ленин с заметным воодушевлением сказал, что «ему во что бы то ни стало надо повидать товарища Андрея».

Мнение Ленина о Свердлове, с которым он выступал уже после безвременного ухода своего ближайшего помощника, начало выкристаллизовываться именно тогда: «…Именно та беззаветная преданность революционному делу, которая знаменовала жизнь обошедших многие тюрьмы и самые отдаленные сибирские ссылки людей, именно она создавала таких вождей, цвет нашего пролетариата. А если она сочеталась со свойством, с умением разбираться в людях, налаживать организационную работу, то только она и выковывала крупных организаторов. Через нелегальные кружки, через революционную подпольную работу, через нелегальную партию, которую никто не воплощал и не выражал так цельно, как Я. М. Свердлов, — только через эту практическую школу, только таким путем мог он прийти к посту первого человека в первой социалистической Советской республике, к посту первого из организаторов широких пролетарских масс» (119). Свердлов пятью годами ранее получил кредит доверия от Ленина при посредничестве Чачиной и Крупской, а теперь он его полностью оправдал. Если бы карьера Якова была в тот момент в руках Владимира Ильича, она бы взмыла стрелой.

Но, к его глубочайшему сожалению, Свердлов без дела маялся в Петербурге. Не такого приема он ожидал, когда мысленно подгонял паровоз. В столичном комитете до Якова никому не было дела. И не потому, что его заслуги перед партией не признавались или были забыты. Организация пыталась выжить, наладить разрушенные связи. Заниматься устройством бывшего сидельца, подыскивать дело под его таланты было попросту некому. И обескураживающие питерские новости ввергли Якова чуть ли не в депрессию. «Разгром сильнее, чем мы ожидали и предполагали в тюрьме», — признавался Свердлов в письме своему бывшему екатеринбургскому заместителю Сергею Чуцкаеву от 15 октября 1909 года. К тому моменту он почти месяц томился в ожидании нового партийного задания на сменных пыльных квартирах, углах в бараках — в условиях, не так уж разительно отличавшихся от тюремных. «Безделье утомляет меня больше самой тяжелой работы», — жаловался Яков своему соратнику в том же письме (39).

Собственно, подобная ситуация у социал-демократов наблюдалась повсеместно по стране. Единственным хорошим событием осени 1909 года стало состоявшееся общегородское партийное собрание Ростова, на котором сформировалась Донская группа РСДРП. И то этот успех стоило бы скорее отнести к оплошности полиции, проворонившей такое масштабное мероприятие подпольщиков (120). Тем не менее Яков был готов рискнуть — поехать куда угодно и рисковать чем угодно. Он практически каждый день приходил и настойчиво донимал питерских аппаратчиков. Может быть, по этой причине, а может, из-за возросшей полицейской активности Свердлову настойчиво порекомендовали отправиться погостить в Финляндию.

Яков против собственной воли оказался на курорте — в городке Териоки, ныне известном как Зеленогорск. И хотя от беспокойной столицы империи этот райский уголок отделяло всего пятьдесят верст, жизнь здесь текла совершенно иначе. Встретил молодого гостя самолично глава местной ячейки С. И. Гусев. Плотный коренастый мужчина улыбнулся, пожал руку и сказал: «Рад знакомству, тезка!» Оказалось, что настоящее его имя — Яков Драбкин. Он был на одиннадцать лет старше Свердлова и имел репутацию весьма решительного, если не сказать лихого, революционера. Во время восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» Гусев-Драбкин подбивал Ленина раскрутить ситуацию, повысить ставки — захватить в свои руки власть в Одессе и создать Временное революционное правительство. Сергей Иванович был уверен, что у него непременно получится, но ЦК вопрос заволокитил и одобрения в конечном итоге не дал (121). Немудрено, что Свердлову его гостеприимный хозяин понравился.

Для Якова знакомство с Гусевым оказалось ценнейшим источником живой информации о партии. Дело в том, что с весны 1909 года тот находился в бегах — дал деру из тобольской ссылки. Но при том, что Сергей пребывал на нелегальном положении, он вел крайне активный образ жизни. По поручению ЦК Гусев с начала лета совершил турне по южным городам, проверив состояние и работу организаций в Киеве, Одессе, Николаеве, Елисаветграде, Екатеринославе, Харькове. А затем при его поддержке и состоялось триумфальное возрождение Донской группы. Гусев был человеком наблюдательным и хорошим рассказчиком. Свердлов не отставал от него ни на минуту с расспросами. Ведь рассказы Сергея пробуждали в Якове новую надежду — все-таки большевики не разгромлены окончательно.

Сергей Иванович Гусев, а по паспорту Яков Давидович Драбкин, приютил Свердлова осенью 1909 года. Летом 1917 года он воспользовался ответным гостеприимством Якова Михайловича в Петрограде

В те моменты, когда Гусев был занят текущими делами, Свердлов охотно изучал его со вкусом подобранную библиотеку. Кроме массы интересных книг, там была дефицитная пресса из-за границы — одно из преимуществ либерального уклада Финляндской автономии. Яков с головой погрузился в чтение. Такой образ его жизни продолжался до того момента, пока Гусев не начал браниться: «Яков, книжник ты кабинетный! Неужели в камере не насиделся? Вставай же и иди гулять — хочешь, на берег моря, хочешь, в сосны. Не теряй редкой для нашего брата-подпольщика возможности» (97).

Впоследствии Свердлов за эту выволочку Гусеву был благодарен особо. Он словно новыми глазами увидел окружавшую его красоту. Конечно, он не перестал ни дискутировать с хозяином, ни зачитываться до поздней ночи, но теперь он обязательно ранним утром выходил на прогулку. Непременно делал гимнастические упражнения на берегу, дыша соленым ветром с Финского залива — в точности как и предписывал своим последователям Йерген Петер Мюллер. После этого бездумно, весело напевая, он бродил по окрестностям. Иногда к Якову на прогулках присоединялся Сергей, и тогда они пели дуэтом — мощным басом и настоящим оперным баритоном, каковым мог похвастать Гусев.

Только две недели провел Свердлов в Териоках, но они для него были равноценны новой маленькой жизни. Свердлов наконец-то вынырнул из круговерти политической борьбы и впервые с юношеских лет провел настоящий полноценный отпуск. Яков и Сергей расстались добрыми друзьями. И практически сразу же после отъезда Свердлова его новый товарищ слег. Как выяснилось позже, он надолго выпал из обоймы подпольщиков. Сам Гусев так писал об этом: «Острое нервное заболевание, начавшееся в Териоках и затем крайне усилившееся вследствие пребывания на нелегальном (без паспорта, без квартиры, без заработка), на долгие годы вывело из строя и лишило возможности продолжать партийную работу, которая возобновилась только в 1917 году» (39).

В начале ноября Свердлов вернулся в Петербург. И стоило ему появиться у партийцев, как А. Ломов (Г. И. Оппоков), на тот момент секретарь Санкт-Петербургского комитета РСДРП и член его Исполнительной комиссии, видный «отзовист», огласил Свердлову радостное известие — долгожданное назначение вот-вот будет дано. Яков не скрывал радости. Промозглый ноябрьский темный город был для него полон огней и позитивных эмоций. Он словно бы и не уезжал из курортного городка — все так же ходил размашистой походкой, напевая и насвистывая. Пасмурные прохожие с удивлением косились на подозрительно жизнерадостного типа: «Чудной какой. Не пьяный ведь вроде». Однако эти реплики Якова никак не задевали. Вынужденное безделье подходило к концу. Предстояла трудная и опасная работа, чему он был несказанно рад.

Во второй половине ноября 1909 года под именем Ивана Ильича Смирнова Свердлов по заданию ЦК партии отправился в Москву. Он снова был уполномоченным Центрального комитета. Его заданием стала реанимация и реорганизация Московского комитета после череды тяжелых провалов. Свердлову было что сказать и чему научить москвичей. Его богатый опыт в Екатеринбургском и Пермском комитетах, навыки установления связи с подпольем из тюрьмы и руководства мощной боевой организацией, свежие сведения, полученные от Гусева, — в руках энергичного и умелого организатора это должно было дать требуемый результат.

Свердлов неспроста ехал в Москву по фальшивым документам. Формально он был полностью чист перед законом. Однако же он был хорошо известен охранке и непременно привел бы за собой «хвост». Поэтому Яков переезжал с одной конспиративной квартиры на другую, никому не представлялся настоящим именем. Даже переписку с родными и близкими соратниками полностью прекратил. Его положение ничем не отличалось от обстоятельств работы разведчиков-нелегалов более позднего времени. Свердлов был Штирлицем в своем же Отечестве, и точно так же должен был опасаться провала.

Но второй по значимости город империи, его бывшая древняя столица, был всегда на особом контроле у Министерства внутренних дел. Сюда стягивались лучшие кадры, ведению оперативной работы уделялось особое внимание. Москва в годы столыпинщины была «насквозь прошпикована», как любили об этом говорить эсдеки и эсеры. Несмотря на все предосторожности, каждый шаг опытного и умелого противника предвидеть и предотвратить было попросту невозможно. В очередной раз проницательный и умный Свердлов проглядел агента охранки в ближнем окружении. 13 декабря 1909 года шло очередное заседание Московского комитета партии. В президиуме Свердлов перебрасывался шуточками со своим новым приятелем Ф. И. Голощекиным (Шаем Ицович-Исаковичем). Как вдруг в помещение ворвались вооруженные представители власти — большевистская охрана не сумела даже подать сигнала, настолько четко была спланирована операция. Шутник Филипп Голощекин только и сумел выдавить из себя: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» (85) Якова вместе со всеми присутствовавшими партийцами арестовала полиция. Жаждавший подпольной работы Свердлов в итоге не продержался на воле и месяца.

И снова Яков Свердлов погрузился в хорошо знакомую, но уже до чертиков надоевшую обстановку тюремной камеры. В этот раз он сидел на Арбате, в самом сердце древнего города. Несмотря на то что его арестовали на подпольном партийном заседании, Свердлов был совершенно спокоен. Он знал, что никаких изобличающих его документов у охранки не было. Поэтому при общении со следствием выбрал привычную тактику — все отрицать и ни в чем не признаваться. Следователи упорствовали, они знали, что поймали крупную рыбу, просто так отпускать видного руководителя жандармы не собирались. Поэтому на очередном допросе Яков заявил: «Давать какие-либо показания по настоящему делу отказываюсь». А затем прибавил с обезоруживающей улыбкой: «Господа, вы тратите свое время. У меня свободного времени под вашей опекой, конечно, хоть отбавляй, но я бы предпочел его проводить с большей для себя пользой». В конце концов следствие вынуждено было довольствоваться теми крохами, что они могли предъявить в качестве обвинительного заключения (37).

Печальные известия из-за границы о болезненном крахе большевиков Свердлов воспринял довольно спокойно. Дело в том, что с 15 января по 5 февраля в Париже проходил очередной пленум ЦК РСДРП. И в его ходе были аннулированы практически все достижения ленинских последователей, аккумулировавшиеся на протяжении нескольких лет. Было прекращено финансирование и фактически закрыто издание газеты «Пролетарий». Вместе с ним был расформирован нелегальный и неофициальный Большевистский центр, что привело к утрате контроля над 130 региональными отделениями партии. Вместо него была создана Русская коллегия, которой передавались полномочия руководства от имени ЦК на территории России. Большевики получили унизительный и болезненный щелчок по носу.

Как тогда писал Ленин Горькому: «Три недели маета была, издергали все нервы, сто тысяч чертей!» (122) А в письме матери Владимир Ильич признался в том, что утратил контроль над происходящим на родине, и тоска лишившегося почти всей накопленной силы вождя видна невооруженным глазом: «Приятно было бы хоть изредка иметь весть „из глубины России“, но теперь для меня это — редкое и всякий раз нечаянное событие» (123). Руководство большевиков находилось почти в такой же изоляции, как и Яков. Ленину тоже предстояло собраться с силами и начинать борьбу за влияние и власть с самого начала.

Свердлову грозила как максимум административная ссылка — профилактики ради, раз уж он зарекомендовал себя отпетым политическим рецидивистом, не желающим менять свой круг общения. Яков решил сделать нестандартный ход. Он начал жаловаться на плохое самочувствие и добился медицинского осмотра. В заключении врача при Арбатском полицейском доме указывалось, что «арестованный жалуется на кашель, ночные поты, кровохаркание. При выслушивании левого легкого замечается выдох и трескучие хрипы. На основании вышеизложенного я полагаю, что Свердлов страдает хроническим катаром верхушки левого легкого, по-видимому туберкулезного характера» (54). Три с половиной года в тюремных камерах давали о себе знать. Молодой человек обзавелся уже типичной арестантской болезнью, и теперь из этого печального факта он планировал извлечь хоть какую-то выгоду.

Яков Свердлов написал ходатайство о замене предстоящей административной ссылки выездом за границу для лечения. Это был небольшой шедевр эпистолярно-канцелярского жанра. Революционер логично и последовательно доказывал, что за пределами Российской империи он, при всем желании, не сумеет влиять на внутриполитическую обстановку. Оказавшись вне привычного круга общения и подпольных сетей, он неизбежно отойдет от подрывной деятельности, а необходимость оплачивать восстановление пошатнувшегося здоровья вынудит его заниматься посильным честным трудом. Возможно, с каким-то иным министром внутренних дел, на чье имя составлялись такие документы, этот трюк и сработал бы. Но Петр Аркадьевич Столыпин, совмещавший эту должность с постом премьера, был далек от наивного прекраснодушия, а посему отклонил прошение.

Открытый лист № 852, составленный приставом о Я. М. Свердлове перед отправкой в ссылку в Нарымский край. 26 марта 1910 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 94. Л. 9]

Список из дела Томского уездного исправника о нахождении Я. М. Свердлова под гласным надзором полиции в Нарымском крае. 30 апреля 1910 года. Заметим, что здесь Яков пишет себя холостым и бездетным. То ли для того, чтобы Клавдия не попала под огонь, то ли потому, что продолжал считать себя вольным холостяком, отрицая буржуазные узы брака. Брак так и не был зарегистрирован официально. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 94. Л. 4–5]

В апреле 1910 года Яков Свердлов за принадлежность к Московской организации РСДРП был выслан на три года — в далекий Нарымский край. Теперь Нарым — это самое сердце Томской области. А в 1910 году это был медвежий угол на берегу Оби, выше которого по течению на сотни верст не было других значимых населенных пунктов. Скоротечное лето, обильное на комаров и мошку, суровые долгие зимы с затяжными сорокаградусными морозами — совсем не Швейцария, куда стремился Свердлов. В. М. Косарев, выпускник Каприйской школы Горького, особенности Нарыма за годы ссылки изучил в деталях: «Длинная, суровая зима, большая отдаленность от путей сообщения, неустанный надзор полицейских властей создавали исключительно трудные условия жизни политическим ссыльным» (124). Было от чего загрустить и даже пасть духом.

Нарым был весьма популярным местом для высылки социал-демократов. За год до Свердлова там побывали Сталин и московский приятель Якова — Голощекин. Собственно, на том заседании, где их обоих арестовали, Филипп как раз живописал Якову свой побег из ссылки. Этот рассказ Свердлов держал в уме. Весь долгий этап по Транссибу, а потом пароходом по Оби Яков обдумывал, как он даст деру, едва причалив к нарымской пристани. Однако поначалу свежеприбывшего смутьяна власти решили подержать некоторое время в каталажной тюрьме. В одной камере Яков оказался с другим большевиком — В. В. Куйбышевым. В очередной раз недальновидные полицейские чины сами себе оказали медвежью услугу.

В молодости сын офицера и сам несостоявшийся военный медик Валериан Куйбышев отличался статью и выправкой

Валериан Владимирович был на три года младше Якова, однако судьбы двоих молодых революционеров были удивительно схожими. С десяти лет Валерик покинул отчий дом и учился в Сибирском кадетском корпусе в Омске. Судя по сохранившимся записям, он делал заметные успехи в школьных науках. Парнишке прочили юнкерское, а затем и офицерское будущее.

Но, как и Свердлов, Куйбышев очень рано заинтересовался модными социалистическими идеями. А вернее, заразился романтикой подполья. В июле 1900 года двенадцатилетний Валериан впервые доставил из Омска в Кокчетав революционные прокламации. Через три года, будучи учащимся шестого класса кадетского корпуса, он стал активным участником нелегального социал-демократического кружка. А в следующем, 1904 году в возрасте 16 лет Куйбышев вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию.

Осенью 1909 года, после скоропостижной кончины отца, Куйбышев вроде как взялся за ум и поступил на юридический факультет Томского университета. Но деятельный 21-летний партиец не мог долго оставаться вне революционного движения. Валериан стал руководителем военной организации Томского комитета РСДРП. В начале 1910 года его арестовали и отправили в Нарым на два года. Так Валериан Куйбышев и Яков Свердлов стали сокамерниками, а впоследствии — хорошими приятелями и надежными соратниками (125).

В 1910 году в Нарыме подобралась не очень большая, но довольно дружная компания социал-демократов, которой верховодили Яков Свердлов и Валериан Куйбышев

В этой паре лидером был, разумеется, Свердлов. Он был старше, обладал статусом агента ЦК, да и просто был эрудированнее и начитаннее Куйбышева. Валериан зато был заводилой в развлечениях. Коренной сибиряк, он учил Якова ловить рыбу, ходить в лес на мелкую дичь, объяснял особенности местных устоев. Любопытный ко всему новому Свердлов с огромным интересом впитывал новые прикладные знания. Он постоянно сыпал вопросами и с большим энтузиазмом пытался освоить новые для себя занятия. Куйбышев был любитель выпить. И пока Свердлов находился с ним рядом, он, человек малопьющий, то и дело за компанию поддавал со своим жизнерадостным приятелем.

Между тем эта пагубная привычка со временем все сильнее и сильнее сказывалась на Куйбышеве. Уже после революции Молотов так говорил о Валериане Владимировиче: «Куйбышев тоже мой зам, он, наоборот, выпивоха порядочный был. Эта у него слабость была: попадет в хорошую компанию и тут же рубаха-парень делается. И стихи у него появляются, и песни — немножко поддавался компанейскому влиянию» (126). Да и Сталин именно по этой причине не до конца доверял зампреду Совета народных комиссаров.

Предписание управляющего Томской губернией, члена Совета министра внутренних дел, Тайного советника Е. Е. Извекова Томскому уездному исправнику о запрете Я. М. Свердлову выезжать за границу. 22 мая 1910 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 94. Л. 14. Л. 14]

Почему Свердлов поддался обаянию Куйбышева и единственный раз в жизни изменил своим привычкам и трезвому взгляду на жизнь? Возможно, разгадка кроется в том, что Валериан любил петь и был творчески одаренным человеком. Яков, соскучившийся за месяцы отсидки в одиночной камере по душевному общению, пел вместе с товарищем про Стеньку Разина. Глядел на широченные просторы Оби, так сильно напоминающие его родную Волгу. Проникался этой извечной северной тоской и хмельным восторгом от бескрайней тайги.

Деятельные революционеры первым же делом создали в Нарыме большевистскую ячейку. Затем они открыли просветительский кружок, куда приглашали на лекции как ссыльных, так и местных крестьян. И это стало заметным событием в местной культурной жизни. Владимир Косарев, один из первых эсдеков, получивших большевистское политическое образование, высоко оценивал уровень лекторов: «Большевики, сосланные в Нарым, прилагали все усилия к тому, чтобы использовать время ссылки для самообразования и для политико-просветительной работы среди ссыльных-рабочих. Мне пришлось побывать в ссылке с такими стойкими большевиками, как Я. М. Свердлов и В. В. Куйбышев. Они очень упорно работали в этом направлении» (124).

В таких делах прошли три месяца. В конце июля из Томска пришла весть — для побега Свердлова все готово. Томичи купили билеты на пароход и на поезд. Был изготовлен и отправлен в Нарым фальшивый паспорт — Яков оценил профессиональным глазом работу коллег и качеством изделия остался доволен. Свердлов провел прощальную вечеринку с Куйбышевым, напутствовал его не вешать нос и продолжать читать лекции. Валериан тоже хотел бы отправиться в побег, но его ранг в партии пока не позволял ему рассчитывать на подобную заботу. 27 июля 1910 года Яков сел на пароход и был таков. Надо отметить потрясающий уровень невозмутимого покрывательства Куйбышева, который на все вопросы надзирающего полицейского говорил, что Свердлов «только-только был, да ушел на охоту (на рыбалку, в баню и так далее)» (127). Ему удавалось водить власти за нос аж до ноября! Лишь спустя почти пять месяцев побег Свердлова был обнаружен.

Свердлов за пару суток спокойно добрался до Томска. Там его встретили недавние соратники Куйбышева, помогли добраться до Новониколаевска, где Яков пересел в поезд. Через двое суток живописной поездки по Транссибу он уже был в Екатеринбурге. На это увлекательное путешествие по красивейшим местам России беглец потратил чуть больше пяти дней. При этом Свердлов не встретил никакого противодействия со стороны властей — у него даже документы ни разу не проверили. Прилично выглядящий господин из разночинцев — какие к нему могут быть вопросы? Большевики хорошо изучили слабые места неповоротливой государственной системы и использовали эти лазейки для вызывающе дерзких побегов из ссыльных мест.

В Екатеринбург Яков на сей раз заехал не для того, чтобы повидаться со своими учениками и последователями. В городе его дожидалась после четырехлетней разлуки жена — Клавдия Новгородцева. Для истосковавшихся друг по другу супругов весь окружающий мир исчез. Теперь не было лихорадочной суеты революционной борьбы, никуда не нужно было спешить. У Свердловых наконец-то состоялся полноценный медовый месяц. Яков даже не стал заходить в городской комитет. Он купил билеты до Перми и отправился в романтическое путешествие с Клавдией (96).

Слегка запоздалое донесение Томского уездного исправника городскому полицейскому управлению Нижнего Новгорода о побеге Я. М. Свердлова. С момента бегства прошло почти полгода. Хорошая иллюстрация неповоротливой полицейской машины. 3 января 1911 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 94. Л. 31]

По прибытии в Пермь супруги тут же приобрели билеты на пароход и отчалили в недельное турне по Каме и Волге до Нижнего Новгорода. Яков хотел наконец представить жену, пусть и неофициальную, своей семье. Они проплывали мимо бойких сел, старинных городов, дни напролет проводя на палубе. Свердловы наслаждались лучами августовского солнца, любовались величавыми волжскими пейзажами. Им впервые в жизни ни от кого не нужно было прятаться.

В Нижнем Свердловы вели себя крайне осторожно — Якова тут хорошо помнили не только полицейские, но и сотни простых людей. Любая случайная встреча могла закончиться арестом — нижегородское подполье было насыщено агентами охранки. Если уж даже в Екатеринбурге и Перми беглец не обращался за помощью к товарищам по партии, то в родном городе ему этого делать тем более не стоило — Яков это осознавал очень хорошо. Сам, в одиночку, он еще рискнул бы, возможно. Однако с ним была жена — арестовали бы обоих, Клавдии никаких скидок бы делать не стали. На извозчике супруги доехали до типографии Моисея Израилевича, быстро зашли в дом и не покидали его до самого отъезда.

Яков с отцом не общался пять с лишним лет. Да и до того в отчий дом он практически не захаживал, все никак не мог примириться с женитьбой Моисея Израилевича после смерти жены. Старик Свердлов невестку принял хорошо. У него самого двое мальцов бегали по дому — пятилетний Герман и совсем еще карапуз Сашенька, недавно научившийся ходить. Мария Александровна, новая жена Моисея Израилевича, излучала радушие. Ее саму дети Свердлова от первого брака, кроме младших Сары и Левы, избегали и недолюбливали. А теперь у нее был шанс наладить отношения. Ведь именно Яков, после отъезда Залмана-Зиновия в Канаду, был за старшего, и его мнение было определяющим для других. Сыну, самому женившемуся второй раз без отцовского благословения на русской, пусть и из хорошей семьи, ничего иного не оставалось, как примириться с отцом. Две недели пролетели в мире, согласии и тихом счастье большой семьи.

Тогда же в доме Моисея Израилевича прозвучало радостное известие — Клавдия, смущаясь и розовея от радости, рассказала мужу, что у них будет ребенок. Запоздавший медовый месяц четы революционеров прошел по всем канонам. Глава клана Свердловых был счастлив. Да, у него уже были двое внуков от старшей дочери Софьи — Леопольд и Ида Авербахи. Но теперь отцом должен был стать его сын — гордость и продолжатель фамилии. Моисей Израилевич тогда сказал: «Яша, я точно знаю, что у вас родится мальчик. Он будет наследником нашего рода». И если сын на столь уверенные слова отца отреагировал со скептической усмешкой, то Клавдия отнеслась к сказанному свекром как к пророчеству (96). С этого момента она не сомневалась, что у нее родится именно сын.

Из Нижнего Яков и Клавдия отправились в Москву. Там они надолго задерживаться не стали. Переночевали да и сели на поезд в столицу. Агенту Центрального комитета необходимо было доложиться руководству и получить новое задание. В годы столыпинской реакции Санкт-Петербург слезам не верил. Беглых революционеров, нуждающихся в укрытии на конспиративных квартирах, было значительно больше, чем самих этих надежных адресов. Это в провинции уполномоченный ЦК был большой шишкой, которого носили на руках и прятали от государева ока. А в столице таких уполномоченных было немало. И те вынуждены были сами решать квартирный вопрос. Беда же заключалась в том, что Яков Питера не знал, и надежных друзей у него там не было. В гостиницы и доходные дома путь им тоже был заказан. Ведь у Клавдии был настоящий паспорт, а у Якова фальшивка — на имя Михаила Григорьевича Пермякова. Даже снять комнату у незнакомых людей было опасно: заметив неладное, те могли выдать Свердловых полиции.

Обратиться Якову было не к кому, кроме жены бывшего сокамерника. Все бы ничего, но тем собратом по несчастью был член ЦК РСДРП Иван Адольфович Теодорович. Тот самый, за лидерство над умами арестантов с которым соперничал Яков в Екатеринбургском централе. Два непримиримых спорщика расстались добрыми приятелями. Теодоровичу предстояло отбывать срок на каторге, но своему товарищу он дал адрес своей жены — передать ей весточку при случае или попросить у нее помощи. Свердлов спросил у Глафиры Ивановны, сможет ли та приютить его с женой, не особо рассчитывая на успех. И жена его соратника-оппонента согласилась, не размышляя: «Я была этому очень рада. Жилось мне тогда трудно. Муж мой был на каторге, я осталась с двумя маленькими детьми — одному пять лет, другому три года. Средств к жизни не было, приходилось жестоко бороться за существование. Чтобы содержать семью, я работала на двух службах, с десяти утра до десяти вечера. Активную партийную работу я вести не могла. Поэтому какая-то, хоть маленькая, возможность помочь товарищам меня бесконечно радовала» (128). Глафира Теодорович рисковала, предоставляя укрытие беглому, но поступить иначе она попросту не могла.

Так и поселились в небольшой комнате в Басковом переулке Яков и Клавдия. С раннего утра Глафира Теодорович убегала на службу. Хоть она о том и не просила, но заботу о детях на себя взяла Клавдия. И что до глубины души поразило замотанную тяжелым бытом женщину — Яков не считал зазорным тоже хлопотать по дому: «Если Яков Михайлович приходил домой раньше меня, он брал на себя все заботы о детях — варил им кашу, укладывал спать. Меня поражало и глубоко трогало, что человек, до предела занятый большим революционным делом, может так внимательно относиться к простым житейским заботам» (128). Едва обустроившись, Свердлов немедленно стал искать связи с Центральным комитетом партии. Однако все было даже запутаннее и сложнее, чем год назад. Глафира Ивановна никаких прямых выходов подсказать не могла. Лишь посоветовала обратиться к старому знакомому своего мужа — Михаилу Степановичу Ольминскому.

Михаил Ольминский — настоящая фамилия его была Александров — происходил из не особо знатной, но довольно зажиточной при этом, семьи воронежских дворян. Талантливый юноша, студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета, после убийства народовольцами Александра II увлекся их радикальными идеями. Собственно, он сделать-то ничего не успел, а лишь вступил в «Союз молодежи», но время для этого Михаил выбрал крайне неудачное. Исключили, выслали в Воронеж, забрили в солдаты. Однако упрямого революционного аристократа вернуть к монархическим ценностям таким образом не удалось. В 1890 году он вернулся в Петербург и стал одним из основателей «Группы народовольцев». В следующий раз царское правосудие обошлось с ним еще суровее. Почти пять лет Михаил Александров отсидел в одиночной камере в «Крестах», а затем был выслан в ледяной якутский Олекминск (129). По месту ссылки он себе и выбрал созвучный литературный псевдоним — Ольминский.

Ленин высоко ценил ветерана социалистического фронта. Они познакомились в 1904 году в Швейцарии, где Владимир Ильич пригласил Михаила Степановича работать в газетах «Вперед» и «Пролетарий». Так Ольминский стал одним из наиболее значимых и именитых большевистских журналистов. В годы Первой русской революции он входил в редколлегии нелегальных изданий «Новая жизнь», «Волна» и «Казарма». В самый разгар столыпинской реакции Михаил Степанович на нелегальном положении работал в Баку. И вот он снова вернулся в Питер. Теперь он снова должен был работать по специальности. И что самое интересное — легально.

Вождь большевиков отличался удивительным политическим чутьем. Как раз в это самое время, осенью 1910 года, он писал: «Трехлетний период золотых дней контрреволюции, видимо, приходит к концу и сменяется периодом начинающегося подъема. И летние стачки текущего года и демонстрации по поводу смерти Толстого… ясно указывают на это» (119). А раз намечался ренессанс революционного движения, необходимо было готовить к бою главное оружие марксистов — печатное слово. Как мы помним, фракция социал-демократов в III Думе была фактически номинальной. Однако ее наличие позволяло РСДРП выпускать собственную легальную газету. Ольминского Ленин попросил стать одним из членов редколлегии. И опытному журналисту как нельзя кстати пришлось знакомство с испытанным товарищем, надежным организатором, профессиональным типографистом.

Якова это знакомство вдохновило. Он снова почувствовал себя при деле. Предвосхищая содержание ленинской заметки, Свердлов самостоятельно пришел к похожим выводам. Вот что он написал в конце октября в письме Берте Перельман, боевой подруге Валериана Куйбышева, отбывавшей тогда ссылку в Нарыме: «Дела с каждым днем улучшаются, связи расширяются, крепнут, фиксируются в определенные рамки. Наряду с тем и за последнюю пару недель стал ясен перелом в настроении. И ряд старых товарищей возвращается на работу, и рабочая молодежь вместе с незатронутыми, более или менее серыми массами, что называется, прут в организацию… Перелом в сторону „подъемного“ настроения — не миф, не фантазия, а самая наиреальнейшая действительность» (130).

Сын крепостного, бывший токарь Путиловского завода Николай Полетаев с 1895 года был личным другом Владимира Ульянова. Именно ему Ильич доверил быть официальным издателем газет «Звезда» и «Правда»

Теперь Свердлов каждый день встречался с Ольминским. У них была масса дел: выпуск газеты «Звезда» намечался на 16 декабря, на дворе был уже конец октября, а еще, что называется, конь не валялся. Не было ни договора с типографией, ни журналистского коллектива, ни редакционного помещения, ни самого главного — редакционной политики. В условиях жесточайшего цейтнота Свердлов себя чувствовал как рыба в воде: «Яков Михайлович обычно уходил из дому рано утром и возвращался уже вечером. Он выполнял ряд серьезнейших партийных заданий. Одним из них был выпуск большевистской газеты. Встречались мы обычно поздно вечером, после долгого рабочего дня. О своей работе Яков Михайлович и Клавдия Тимофеевна не рассказывали, а я не спрашивала. Так водилось в то время: каждый должен был знать только то, что ему необходимо для его работы. Но это не исключало бесед на волновавшие нас политические темы» (128).

А самой главной темой, волновавшей Свердлова, на тот момент было противоборство большевиков с меньшевиками. Последние имели перевес в парламентской фракции и на этом простом основании требовали пропорциональный вес в редакции «Звезды». Ольминский, верный друг Ленина и будущий главред газеты В. Д. Бонч-Бруевич, официальный издатель и политическое прикрытие всего предприятия с депутатским мандатом Н. Г. Полетаев — приняли Якова в свой круг. Матерые партийцы приняли молодого 25-летнего парня на равных. Так, например, именно ему старшие товарищи поручили составить отчет-письмо членам ЦК за границу о состоянии дел в «Звезде». Такое доверие для человека, еще месяц назад искавшего, где приткнуться и как отыскать ЦК, было крайне лестным. И Яков отдавал общему делу всего себя без остатка.

Клавдия Новгородцева не согласилась быть просто домохозяйкой и преданной женой, ожидающей мужа с горячим ужином, — не тот у нее был характер. Она стала ближайшей помощницей мужа:

«Из осторожности Свердлов не ходил ни на одну из полученных им явок, не проверив ее надежности. Эта проверка была поручена мне. Днем я работала на книжном складе, а по вечерам Яков Михайлович давал мне адрес того или иного товарища, знакомил меня с паролем, и я отправлялась на явку. Ходить приходилось на Выборгскую сторону, к Нарвской заставе, на рабочие окраины Питера. Найдя нужный адрес и назвав пароль, я подробно расспрашивала товарища, давно ли он в партии, где работал и с кем был связан раньше, обстоятельно беседовала с ним по текущим политическим вопросам и, только убедившись в его надежности, назначала ему встречу с Яковом Михайловичем. О месте встречи мы уславливались тут же. Если квартира товарища была вне подозрений и здесь можно было провести свидание, Яков Михайлович приходил сюда. Если же здесь встретиться было неудобно, я назначала явку у кого-нибудь из подпольщиков, с которыми Яков Михайлович связался раньше. Само собой разумеется, что ни имени, ни фамилии Свердлова я никому не называла, предупреждая лишь, что предстоит встретиться с одним из работников партии, товарищем Андреем. (В Питере Яков Михайлович вновь работал под этим именем.) Не говорила я также, что этот работник — агент ЦК. Таким образом, Свердлов шел на явку, уже имея представление о человеке, с которым предстояло встретиться. Связавшись с рабочим-большевиком того или иного завода, Яков Михайлович через него знакомился с его товарищами и так расширял свои связи на предприятиях Питера» (2).

Эти меры предосторожности современному человеку могут показаться чрезмерными или даже недостойными — робкий муж гоняет беременную жену на явки по холодной столице. Но Клавдия знала, что только таким способом может сохранить Якова на свободе рядом с собой. И тем не менее предпринятых Свердловыми конспиративных ухищрений оказалось недостаточно. Раз уж «Звезда» планировалась к выпуску под прикрытием думской фракции эсдеков, разоблачение всех задействованных было неизбежным. В секретной записке петербургского отделения в Департамент полиции в ноябре 1910 года указывалось: «В последних числах сентября в Петербург приехал агент ЦК РСДРП с паспортом М. Г. Пермякова — „Андрей“. Ему поручено восстановить местную партийную организацию, поставить технику и уладить трения в редакции большевистского периодического журнала, которая до сих пор не может приступить к изданию журнала» (54).

Любопытно, что охранка поначалу считала товарища Андрея ленинским порученцем, нелегально просочившимся через границу. Впрочем, надо отдать должное дотошности жандармов, через архив установивших, что такая партийная кличка была у арестованного четыре с половиной года назад в Перми социалиста-рецидивиста Свердлова. Тут-то и аукнулось Якову нежелание тогда отбывать срок за бродяжничество, а сейчас — стремление пользоваться засвеченным прозвищем. Из столицы отправили запрос в Нарым — как там у вас поживает ссыльный Свердлов? Сибиряки наконец решились проверить привычные отговорки Куйбышева, дескать, Яков Михалыч тут как тут, но на минутку отбежал. А затем прислать в Санкт-Петербург сконфуженную телеграмму — ссыльный бежал, оказывается, несколько месяцев назад. Теперь столичные сыщики идентифицировали загадочного товарища Андрея и начали готовиться к его аресту.

Яков Свердлов невольно сам помог своим преследователям. Точнее, триггером активизации розыскных мероприятий стала кончина гиганта русской литературы. Ранним утром 7 ноября Лев Николаевич Толстой умер в домике начальника железнодорожной станции Астапово. За последними днями классика с тревогой следили и Министерство внутренних дел, и Московское жандармское управление железных дорог, и Святейший синод. Высшие круги опасались, что смерть Толстого может спровоцировать волнения и беспорядки. И это были вполне резонные ожидания — власти тоже почувствовали настроения в обществе, о которых писали Ленин и Свердлов.

Яков на «горячую» новость отреагировал молниеносно. Он сказал Ольминскому: «Необходимо незамедлительно воспользоваться редакционными возможностями. Народ должен услышать позицию нашей партии по Толстому — нельзя упустить такой момент!» Михаил Степанович инициативу своего молодого компаньона одобрил — предложил, тогда и дерзай сам. На себя он взял согласовать воззвание с Петербургским комитетом, составление же текста, печать и доставка распространителям легли на плечи Свердлова. Прокламацию Яков написал буквально за час.

Свердлов начал с того, что сдержанно сформулировал отношение к противоречивой фигуре покойного — говорить от лица всей партии он не рискнул, учитывая градус полемики среди эсдеков по любым вопросам, а изящно обобщил, что «пролетариат глубоко чтит память этого человека». А затем предложил продолжить дело великого литератора. Яков охарактеризовал Толстого как обличителя церкви, как великого искателя правды и проповедника мира, поднявшего свой голос против смертной казни: «Смертная казнь — великое зло, но держится оно на другом, еще более великом зле, которое теперь не устранить демонстрациями: оплот смертной казни — господствующий у нас политический строй, и протестовать против смертной казни — значит бороться с самодержавием». Завершил он прокламацию воззванием на высокой ноте: «Знайте, товарищи, лишь железом и сталью творятся Великие завоевания, а наша сталь — в нашей организованности» (131).

Сообщение канцелярии Управления МВД Санкт-Петербургского градоначальника об аресте Я. М. Свердлова на три месяца. 14 декабря 1910 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 21–22]

Листовку в тот же день размножили на мимеографе на Выборгской стороне. Яков лично проследил, чтобы отпечатанный тираж до вечера попал во все городские партийные ячейки, чтобы успеть распространить прокламацию. К похоронам Толстого в Ясной Поляне через два дня были назначены демонстрации в Петербурге, Москве и имении усопшего графа. 9 ноября на Васильевском острове был проведен массовый сход рабочих. Свердлов выступил с зажигательной речью — он вспоминал покойного графа, который добровольно порвал с привилегиями своего класса. «По всей России и по всему миру разнеслась весть о смерти великого искателя правды и проповедника мира Л. Н. Толстого», — звучало с трибуны. Затем обличал церковь, превратившуюся в прислужницу эксплуататоров, — на примере отлучения от церкви, которому был предан Толстой. В конце речи под бурные аплодисменты Яков призвал рабочих к забастовке и предложил требовать отмену смертной казни, чего добивался и Лев Николаевич (131).

В ходе митинга Свердлов особым чутьем не раз сидевшего подпольщика почувствовал шпиков среди толпы. Он не стал дожидаться завершения схода, а по-английски ускользнул. Несколько раз проверившись, убедился, что «хвоста» за ним нет, после чего отправился на другое мероприятие. Свердлова ждали на заседании общества «Источник света и знания», где он должен был выступить с речью о законопроекте, вносимом на повестку III Государственной думы фракцией социал-демократов. Эта инициатива была опять-таки об отмене смертной казни. Яков за миновавшие три дня так поднаторел в этом вопросе, что был готов выступать с парламентской трибуны — и срывать овацию точно так же, как среди энтузиастов-просветителей.

Выйдя из лектория, Свердлов снова периферическим зрением заметил слежку за собой. Он опять принялся кружить, срезать через дворы, резко бросаться вперед, как заправский спринтер. Однако был уже вечер и на улицах не было дневного многолюдья, чтобы затеряться среди прохожих. А хитрые питерские лазейки Яков попросту не знал — он еще не успел изучить город в достаточной степени, как родной Нижний или Екатеринбург. В какой-то момент Свердлов решил, что избавился от преследователей, и привел их прямо в Басков переулок. Охранка снова переиграла Якова Свердлова.

Следующие пять дней наружное наблюдение постоянно сопровождало Якова Свердлова. Поскольку основные маршруты его движения были охранке уже известны, теперь полицейские агенты могли следить за ним на большей дистанции, ничем не выдавая себя. Яков успокоился, он не замечал шпиков. А те рассчитывали, что наблюдение поможет выйти на незнакомые явки. Возможно, через некоторое время ожидания полиции оправдались бы, но начальство решило не рисковать понапрасну. Утром 14 ноября Свердлова подкараулили рядом с домом и арестовали. В тот же момент группа сотрудников стучалась в квартиру Глафиры Теодорович.

В этот самый момент Клавдия зашифровывала очередной доклад мужа в Центральный комитет. Бестолковая суета в прихожей, которую устроила хитрая Глафира Ивановна, ее причитания и просьбы разъяснить суть ордеров позволили Новгородцевой выиграть бесценные пару-тройку минут. За это время Клавдия успела уничтожить оригинал письма и ключ к шифру. Жандармам достались лишь непонятные письмена без адреса на конверте. Доказательная база уплыла у них буквально из-под носа. Тем не менее Клавдия тоже была арестована. Супругов хоть и отвезли в одну и ту же тюрьму, но они снова были разлучены, как четыре с половиной года назад. Чуть больше трех месяцев им удалось провести вместе. Как потом они вспоминали, это было, пожалуй, самое счастливое время в их жизни.

Клавдия Новгородцева перед законом оказалась чиста. Следователи попытались было ее расколоть: таинственные знаки на бумаге, ее революционное прошлое и подпольное настоящее ее мужа — все это в сумме выглядело подозрительно. Однако Клавдия с обезоруживающей улыбкой уверяла, что просто рисовала каракули — беременной женщине и не такие странные занятия на ум могут прийти. От прошлого она давно отреклась и остепенилась. А муж — тот ни в чем не виноват. Да, беглец, но не ради революции, а во имя любви к ненаглядной женушке. Да и делом-то он занимался легальным, по специальности — издание газеты думской фракции. Доказательства рассыпались на домыслы и догадки, а такое на уголовное дело при всем желании не тянуло. Царская Фемида была далека от совершенства, но откровенной фальсификацией дел и выбиванием показаний все же руки не пачкала. Через неделю Клавдию жандармы вынуждены были отпустить. Она вернулась к Глафире и с теплым чувством благодарности, перемешанным с отхлынувшим нечеловеческим напряжением, обняла свою благодетельницу — а теперь и подругу по несчастью.

Яков сидел в одиночной камере Петербургского дома предварительного заключения. Он повторял ту же версию, что и его жена, — супруги предусмотрительно договорились заранее, о чем будут говорить в случае ареста, и даже неоднократно разыгрывали сцены допроса по ролям. Творческий подход матерого арестанта выручил как Кадю, так и помогал самому Яше. Однако с ним заканчивать работу следствие не спешило. Жандармы точно знали, что Свердлов — довольно крупная рыба. Из него стоило извлечь как можно больше информации. Но как его заставить говорить?

Письмо Я. М. Свердлова из Петербургского дома предварительного заключения своей жене — дорогой Каде. 1 марта 1911 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 3. Л. 1–1 об]

Следствие пыталось переквалифицировать дело Свердлова с простого побега из ссылки на призыв к вооруженному мятежу. Одной из главных улик стала та самая прокламация на смерть Толстого. Впрочем, Яков в ответ только ехидно улыбался — авторство его оставалось недоказанным и, в принципе, недоказуемым. Молчание и терпение вновь стали надежнейшими союзниками Свердлова.

Арестант снова вернулся к своим привычным занятиям. За два месяца жизни в Питере он по-настоящему подружился с Глафирой Теодорович и теперь раз-два в неделю отправлял ей из тюрьмы письма: «Попав в тюрьму, он набросился на учебу, просил присылать книги, строил планы на будущее… В письмах к Клавдии Тимофеевне и ко мне Яков Михайлович писал, что в тюрьме он много работает. Каждый день он читал не меньше десяти часов. Экономил на еде, чтоб скопить деньги на книги. Усиленно изучал иностранные языки» (128).

Кроме того, Свердлов пытается бросить курить — и выкуривает уже не 50 папирос в день, а 10, о чем радостно пишет жене 29 марта 1911 года. «Скучно в неволе без курева, но почти три пачки в день — это и в самом деле устрашающе, даже не только с точки зрения финансов» (а самокрутки или трубку Яков не курил). Возможно, это и стало одной из причин ранней смерти молодого вождя? (166)

С новой силой у Якова вспыхнула страсть к учению Йергена Петера Мюллера. Прошлогодняя неудачная попытка избежать ссылки доказала, что надеяться на милосердие карательной системы бесполезно, пока министром остается Столыпин, — это во-первых. Во-вторых, поражение верхушки легкого ему удалось залечить, и меньше всего Свердлову хотелось обрести эти проблемы заново. Поэтому он изнурял себя регулярными упражнениями.

В целом Свердлов ощущал себя в одиночной камере как в родном доме — количество его судимостей и проведенных в неволе лет произвело бы впечатление даже на профессионального преступника. Одно лишь его сильно волновало — разлука с беременной женой. В этот раз ему без Клавдии было особенно плохо, Яков изводил себя мыслями — каково его ненаглядной сейчас? Без денег, без поддержки родных, в чужом холодном городе. Своими переживаниями он делился с Глафирой: «Невыразимо больно свое бессилие — невозможность быть полезным самому близкому, дорогому существу» (73).

Свердловы не теряли связь друг с другом. Хотя Клавдии и не давали практически свиданий с мужем, они вели интенсивную переписку. Яков откровенен. Он не скрывает ни своих чувств, ни переживаний. Эта искренность и взаимопонимание у пары, которая за пять с лишним лет супружества провела вместе несколько месяцев, — поистине поразительна. «Порой до боли хочется быть около тебя, быть около в самый критический момент, чтобы самим присутствием хоть несколько ослабить муки, если это возможно; чтобы мелкими заботами, знаками, выражениями, силой своего чувства хоть несколько примирить с неизбежными муками. Но что могу я, родная?..» (16)

В начале нового, 1911 года Свердлов получает свой приговор — четыре года ссылки все в том же Нарыме. Такова была особенность уголовно-исполнительной системы Российской империи. Беглых ссыльных в случае поимки попросту возвращали на место отбытия наказания, зачастую даже без изменения срока. Почему бы не бежать при таких-то условиях? Фактически это была беспроигрышная лотерея. Повезет — будешь созидать революцию на нелегальном положении в России или же вальяжно в эмиграции. Нет — так продолжишь отбывать присуженное, что прервал ради отпускного турне. Якову попросту немного не повезло попасться именно в столице на излете столыпинского режима. Да и то дополнительные два года — не такая уж высокая цена за обретенное и сделанное.

Поэтому после приговора Свердлов, как ни парадоксально, требовал скорейшего этапа из Петербурга, чтобы как можно быстрее вернуться в этот город к любимой жене. Но тюремная администрация не торопилась, месяц проходил за месяцем, а Яков продолжал маяться в одиночке. Письма отражают настрой Свердлова в это время — он усмирял свою кипящую натуру, успокаивал и сдерживал: «Делать нечего — жду; пока все же более или менее спокоен, и это хорошо, не хочу нервничать, ибо ко мне это совсем не идет, да и вредно» (128). Места своей будущей ссылки он на тот момент не знал — арестантам конечную точку этапа не объявляли, поэтому Яков мог только гадать, куда его отправят.

Тем временем пришло известие из-за границы. Большевики зализывали раны, нанесенные им годом ранее на Парижском пленуме. Ленин весной открыл в городке Лонжюмо собственную партийную школу — в противовес Каприйской, которую оккупировала группа «Вперед». Первый набор студентов сел за лекции. Среди учащихся был, например, Григорий Орджоникидзе по прозвищу Серго — бывший дворянин и будущий отец советской индустриализации. Серго был учеником Камо и одним из виднейших экспроприаторов Закавказья, первый свой срок он отсидел не за политику, а за бандитизм. Яков за удачливого сверстника и незнакомого пока еще соратника, да и за остальных студентов, был искренне рад. Среди преподавателей были, кроме самого Ленина: Инесса Арманд, Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Анатолий Луначарский, а также давний наставник и руководитель Якова — Николай Семашко (132).

Более того, Николай Александрович той весной совершил еще одно весьма приятное для большевиков дело. Он состоял членом и казначеем Заграничного бюро ЦК РСДРП и фактически развалил данный орган. Семашко вышел из его состава, прихватив с собой как кассу и кассовые книги, так и бесценные документы, отражавшие нелегальную транспортировку партийных изданий на территорию Российской империи — главного оружия эсдеков. Это была симметричная и пусть неизящная, но крайне эффективная месть меньшевикам за развал Большевистского центра годом ранее, а также изъятие у них наследства Николая Шмита (133). Свердлов, читая гневные филиппики на похождения своего учителя, заливался смехом: «Так их, Николай Александрович, пусть поймут, что красть у товарищей — последнее дело!»

11 апреля 1911 года Яков получил долгожданное радостное известие. Надзиратели поначалу было решили, что их подопечный тронулся рассудком. В одиночных камерах подобные печальные исходы были совершенно обыденным делом. Свердлов, получив утреннюю почту, громко пел революционные песни, маршировал, то и дело принимался хохотать и кричать в полную силу своего звучного басовитого голоса: «Ну, товарищ Андрюха, теперь-то мы с тобой капиталистам покажем!» Докладывать начальнику, после некоторого коллективного размышления, тюремщики торопиться не стали. Дабы выяснить детали происходящего, делегировали одного из надзирателей, и тот во время прогулки спросил — мол, чего бузишь, Свердлов? Яков улыбнулся и хлопнул по плечу тюремщика: «Так сын у меня сегодня родился. Андреем назвали!»

Но и первую жену и дочку любвеобильный Яков тоже не забывал. Характерно, приписка Жене сделана печатными буквами и уже с ерами, по правилам орфографии (кое-где Яков приписал их потом, в обычной переписке он еры не использовал). Письмо Я. М. Свердлова первой жене Екатерине Федоровне Шмидт и дочери Евгении (Е. Я. Свердловой) о скорой отправке в Сибирь. 9 апреля 1911 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 136. Л. 2–2 об]

Имя для малыша Яков и Клавдия придумали заранее. Свердлову казалось весьма остроумным передать свое знаменитое партийное прозвище по наследству, если у него родится сын. Однако, несмотря на невероятный эмоциональный подъем, на чувство, распиравшее его изнутри, наполнявшее силой сворачивать горы и переходить моря вброд по колено, Яков испытывал сильную горечь. В те апрельские дни он отправил Клавдии нежное письмо, между строк которого читается и печаль: «Дорогая моя Кадя! Письмо твое из лечебницы от б. IV получил вчера. Поздравляю тебя, себя я уже поздравил, страшно хочется расцеловать тебя и маленького зверька, но тебя прежде всего. Рад безмерно. Итак, одно из твоих самых сильных желаний — 1) иметь сына и 2) здорового — исполнилось… Как бы я хотел быть сейчас вместе с вами!» (73)

5 мая 1911 года приговор Свердлову был утвержден. А в конце мая его отправили по этапу. В арестантском вагоне из Петербурга до Томска он добирался две недели, потом еще неделю ждал парохода, идущего вверх по Оби. Поздним вечером 18 июня Якова вместе с двумя другими ссыльными доставили из томской пересыльной тюрьмы на пристань. Группу ссыльных конвоировали двое полицейских, они должны были их доставить до села Колпашево на судне под незатейливым названием «Колпашевец». Ночью пароход отчалил, но Свердлова на нем не оказалось — расслабившиеся стражи порядка, решившие употребить за добрую дорогу, не дожидаясь, пока «Колпашевец» отчалит, прозевали самого главного своего подопечного. А ведь начальник их инструктировал — дескать, парень этот, Свердлов, дерзкий и прыткий, следите за ним в четыре глаза. Но о побеге выпивохи узнали только в Колпашеве — позже, чем их непосредственный начальник.

Несмотря на глубокую ночь, на пристани было многолюдно. По великой реке в низовьях только-только открылась навигация, купцы и государевы служащие спешили на север. В шумной суете, среди криков, беготни портовых амбалов, десятков провожающих затеряться такому опытному подпольщику, как Яков Свердлов, было несложно. Широким, но не слишком поспешным шагом, сдерживая дыхание, Яков выбирался прочь. Он внутренне ликовал. Нахальная импровизация, возможность, которую он вовремя разглядел, не побоявшись использовать, — такие чувства, наверное, испытывает сделавший снимок своей жизни фотограф или геолог, обнаруживший выход золотой жилы.

Предписание губернатора Томской губернии о высылке Я. М. Свердлова в Нарымский край. 11 июня 1911 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 2–2 об]

Отойдя на приличное расстояние, он прислонился к забору и наконец расхохотался — свободно, до коликов. Несколько минут, перебивая лай всполошившихся собак, среди заборов и темных складских зданий метался заливистый смех.

Яков шел по заранее продуманному маршруту. Он не очень хорошо знал Томск, и в столь позднее время дорогу спросить было не у кого, но первую точку он все же нашел. В ящик для прошений, заявлений и прочей корреспонденции полицейского управления Свердлов опустил тонкий конверт и весело ухмыльнулся, предвкушая реакцию адресата на письмо. Наутро его должен был получить томский полицмейстер М. П. Шеремет и прочесть, что ссыльный Свердлов «сошел за покупками, где задержался, и по возвращении парохода не застал, а посему отбывает в Нарым, чтобы явиться к властям». Эта уловка, если бы объяснение удовлетворило полицейское начальство, позволила бы беглецу выиграть достаточно времени, чтобы беспрепятственно сесть на поезд в Мариинске или Новониколаевске.

После этого Свердлов отправился на знакомую ему еще по прошлому побегу явочную квартиру. Как и годом раньше, будучи агентом ЦК, он имел основания рассчитывать на финансовую поддержку и срочное изготовление фальшивого паспорта. Однако утро оказалось не таким уж добрым, как рассчитывал Яков. Его, невыспавшегося, растолкал мальчишка-порученец и велел срочно идти за ним в Томский комитет. Свердлов решил было, что его хотят как можно скорее выпроводить из Томска, дабы выскользнуть из полицейской ловушки. Жандармы наверняка распорядятся проводить облавы и обыски по известным им адресам в поисках беглого революционера. Однако в комитете его ожидали не тревожащиеся за судьбу товарища подпольщики, а разгневанные обвинители, жаждущие расправы с чересчур самостоятельным выскочкой.

Свердлов не учел один решающе важный фактор: в томской организации ссыльных социал-демократов верховодили меньшевики (134). Они испугались возможного закручивания гаек полицейским начальством. Яков якобы нарушил негласное правило — не бежать на этапе. Кем и когда оно было установлено — пояснений никто дать не смог. Возможно, просто никому доселе не подворачивалась такая возможность, какая выпала Свердлову. Но местные эсдеки страшно злились, обвиняя Якова в эгоизме и предательстве интересов большинства. Они поведали, что утром протрезвевшие конвоиры застали, как один из ссыльных, отбывший на том пароходе, пытался спрятать вещи Якова. Перепугавшиеся ответственности за побег особо важного ссыльного горе-охранники немедленно арестовали бедолагу и вывалили на него ворох нелепых обвинений. Это происшествие очень смутило Свердлова — получалось, что по его вине действительно страдали ни в чем не повинные люди.

В общем, Яков, скрепя сердце — а мыслями он был уже в Петербурге со своей ненаглядной Кадей и Андрюшей, которого не видел еще ни разу, — пошел сдаваться в полицейское управление. Письмо исправник уже прочел, и в версию опоздавшего к отплытию из-за покупок он, конечно же, не поверил. Свердлова на неделю посадили в карцер, а потом отправили к месту назначения под более бдительным конвоем. 26 июня 1911 года Свердлов прибыл в село Колпашево.

На пристани Якова Свердлова ожидала пестрая публика — все политические ссыльные Колпашева вышли встречать знаменитого собрата по наказанию. Оказалось, что неделей раньше они точно так же встречали пароход с незадачливыми конвоирами и двумя перепуганными ссыльными.

Дорога нелегко далась Свердлову, о комфорте подконвойных полицейские стражники совершенно не заботились: держали в темном трюме, загруженном, кроме людей, рыбой и вонючими мокрыми кожами. Ни пищи, ни воды не давали.

Но пообщаться встречающим и новоприбывшему конвоиры не дали. Как только Якова привезли в Колпашево, его тут же засадили в каталажку — таково было распоряжение томского исправника и жандармского начальства. Впрочем, деревенская камера для особо провинившихся ссыльных — это не «Кресты», не Екатеринбургский централ и не Нижнетурьинское исправительное арестантское отделение. Это была попросту охраняемая изба — маленькая и темная. Поэтому Свердлова ежедневно навещали товарищи и, как сами потом признавались, «просиживали с ним целые дни». Тогда у некоторых горячих голов родилась идея — а не взять ли каталажку штурмом?

Спонтанно родившийся план Краевский и его друзья незамедлительно изложили самому узнику. Тот внимательно выслушал своих нечаянных доброжелателей. Яков был заметно напряжен. И только когда бунтари закончили, перебивая друг друга, излагать план побега, Свердлов встряхнул своей взлохмаченной головой, как бы просыпаясь от сна, и надел упавшее пенсне. Он обнял переминающихся от нетерпения заговорщиков, а потом легким кивком указал на дверь, напоминая, что за ней стоит стражник. Тихим шепотом Яков произнес: «Прольем много крови и ничего не добьемся, да и другие ссыльные пострадают» (135).

Вскоре события показали, что Свердлов был абсолютно прав в своем скептицизме относительно успешности боевых действий против властей в этом глухом уголке Сибири. По Нарыму пошел слух, что эсдеки мутят воду и готовятся штурмовать каталажку ради освобождения товарища Андрея. Местный пристав собрал у себя и нарымчан, и представителей ссыльных из Колпашева и других сел. Им он доходчиво объяснил, что бузить не нужно — полиция в курсе всех их злоумышлений, карать будет беспощадно, а условия жизни всех без исключения политических будут заметно ухудшены в случае малейших беспорядков. Агентурная работа и круговая порука, господа, давайте-ка лучше жить дружно. Колпашевцы, разумеется, все обвинения отрицали, но понимали, что «в действительности же рыльце у нас было в пуху, нас поймали за руку да на горячем» (135).

Тем не менее ссыльные эсдеки продолжали проводить дни напролет со Свердловым. Агент ЦК оказался невероятно полезным человеком. Прежде всего, он передал колпашевцам многочисленные связи с комитетами в Екатеринбурге, Перми, Нижнем Новгороде, Москве и Санкт-Петербурге. Яков буквально требовал, чтобы товарищи непрерывно поддерживали переписку с означенными адресатами, а также при наличии малейшей возможности информировали его обо всех новостях. «У Якова Михайловича была невероятная память. Помню, как поражал он нас, называя имена, фамилии, клички и адреса товарищей, разбросанных в разных концах России, причем записей он никогда не вел» (135).

Прошение Я. М. Свердлова Томскому уездному исправнику о выдаче ему довольствия в виду неимения средств к существованию. 17 июня 1911 года. Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 4]

А Свердлов продолжал в бешеном ритме создавать полноценную партийную организацию, находясь за решеткой, — пермский опыт снова ему пригодился. Он побеседовал со всеми местными активистами и за шутками-прибаутками, за обсуждением новостей незаметно для окружающих выстроил стройную схему склонностей и талантов инициативных социал-демократов. Яков, с юных лет обнаруживавший в себе недюжинные психологические таланты, за долгие годы отсидок стал матерым практиком, способным потягаться со знаменитыми современниками Фрейдом и Юнгом.

Меньше чем через неделю пребывания в Колпашеве он наметил молодых «первоходов», годных для подпольной работы. Свердлов указывал, кого куда направить, от кого получить деньги для организации побегов, и отдавал десятки других подробных наставлений (136). Мирное и сонное сибирское болотце было взболтано и взбудоражено. Если бы томское жандармское начальство могло заранее узнать о содержании мозговых штурмов в колпашевской каталажке, право же, проще было бы дать сбежать этому неугомонному и столь неудобному ссыльному.

Колпашевские социал-демократы идею побега так и не оставляли. Было уже понятно, что в этом селе Свердлова не оставят. А раз так, нужно было заранее предусмотреть все детали. И Яков всецело был за — умные и тихие дела он еще в отрочестве предпочитал шумному маршу на рожон. Краевский вспоминал, что подготовка велась согласно всем тонкостям конспиративной науки: «Мы установили с ним по какой-то книге шифр, снабдили его разными кислотами для химического письма и условились, что будем исподволь подготовлять его побег» (135). Наиболее вероятным новым местом ссылки должно было стать село Тогур. Но вмешались непредвиденные обстоятельства, к коим Свердлов в свое время сам приложил руку.

Петр Карлович Гран не был эдаким опереточным царским сатрапом, несмотря на его впечатляющую карьеру тюремщика. Зимой 1920 года последним эшелоном из Иркутска в Харбин ему помог бежать некий аноним-большевик, которому несколькими годами ранее спас жизнь бывший иркутский губернатор

В середине лета 1911 года жандармы вычислили и разгромили Нарымскую подпольную организацию РСДРП, которой управлял веселый собутыльник Якова и его хороший приятель Валериан Куйбышев. Были закрыты библиотеки, театр, столовые, пекарни.

Новый томский губернатор П. К. Гран после этого самолично специально приехал в Нарым, чтобы установить заметно более жесткий режим ссылки — без прежних поблажек политическим. Петр Карлович не был новичком в противодействии не в меру шустрым социал-демократам. Три года до текущего назначения он служил иркутским губернатором, а в 1913 году он станет начальником Главного тюремного управления и будет занимать этот пост до Февральской революции. Затем он возглавлял аналогичное ведомство в правительстве Колчака, а в эмиграции по данному направлению числился советником короля Румынии. В общем, Петр Карлович был определенно одним из лучших специалистов пенитенциарной системы своего времени. И он внимательно изучил личные дела всех ссыльных.

Гран оказался первым, кто в Сибири воздал Свердлову по достоинству. «Дважды бежал! После его прибытия у вас здесь эсдековская ячейка заработала. За три месяца пребывания всего-то-навсего! Что ж вы, соколики, птицу столь высокого полета до сих пор не разглядели да в клетку понадежнее не засадили?» — распекал своих нерасторопных служивых губернатор. По приказу Грана место ссылки Свердлова было изменено. Губернатор не мог своей властью отправить политического ссыльного на каторгу или запереть в одиночке в тюрьме, но выбрать самое глухое место в подведомственной ему губернии — имел полное право. Теперь Якову предстояло отправиться за 600 верст вверх по реке Кети в село Максимкин Яр, бывшее тогда «остяцкой столицей».

Деревня эта и по сей день находится посреди первозданной тайги. А тогда там насчитывалось всего 14 дворов, при полном отрыве от привычной хоть сколько-нибудь цивилизованной жизни. Все население Максимкина Яра состояло из двух-трех десятков остяков и самоедов, двух русских купцов, скупавших пушнину, одного допотопного попа с попадьей и «коллекцией» детей (135). Бегство оттуда было почти невозможным делом (137).

Кроме того, что бежать было невозможно, там некого было агитировать и вовлекать в революцию. По замыслу Петра Карловича Грана смутьян Свердлов ближайшие три года всю свою кипучую энергию мог бы употребить исключительно для того, чтобы выжить.

В Максимкин Яр была снаряжена целая экспедиция. Флотилию составляли две большие парусные лодки, заполненные различным товаром в сопровождении приказчика. В качестве пассажиров путешествовали Яков Свердлов, двое приставленных к нему по приказу губернатора стражников, а также… жены конвоиров. Надзиратели, как бывало ранее, хотели вернуться до ледостава, но начальство воспретило оставлять опасного ссыльного без надзора, а потому сотрудники тюремного ведомства готовились как минимум перезимовать в Максимкином Яру, а с супругами — все веселее. Томский уездный исправник тем временем отправил доклад Грану: «Во исполнение личного указания Вашего превосходительства… Свердлов отправлен в отдаленную местность края село Максимоярское; названного Свердлова до места назначения сопровождают надзиратели — Приставка и Мунгалов, которые там и останутся для наблюдения за Свердловым. Надзиратели снабжены оружием, боевыми патронами и соответствующей инструкцией» (138).

К отплытию конвоя вся община ссыльных вышла на берег, чтобы проститься с товарищем Андреем. Провожающие были угрюмы и заметно расстроены, а Яков — один из всех на пристани — держал марку: смеялся и подшучивал по поводу «торжественной экспедиции». Он звучным голосом пафосно произносил: «Мы несем дары цивилизации диким аборигенам — кандалы, плетку да водку! Остяки должны быть благодарны всемилостивейшему государю-батюшке и его верным наместникам в земле Сибирской!» — а эхо широко разносило насмешливые слова по стылой водной глади.

Лояльность коренных народов Сибири издревле обеспечивала торговля жизненно необходимым припасом — порохом, скобяным товаром, чаем, солью, а также в том числе табаком и водкой. Взамен остяки сбывали пушнину — главную статью российского экспорта с начала истории. А кроме того, что имело решающее значение для обустройства безопасности каторги и ссылки, не пропускали беглых чужаков через свою территорию. Ведь чисто теоретически хорошо подготовленный и вооруженный крестьянин-северянин, каковые встречались среди ссыльных, мог бы пройти 400 верст через тайгу до Енисея или Оби, да и провести целую группу беглецов. Лояльные властям коренные народы лишали арестантов малейшей надежды. Они в тайге были у себя дома, от них невозможно было укрыться, а премия за поимку преступников была куда весомее расплывчатых обещаний светлого будущего.

Остяками тогда называли представителей двух отдаленно родственных языковых групп: хантов из финно-угорской, селькупов и кетов из самодийской. В верховьях реки Кеты жили как представители одноименного народа, так и селькупы. Тысячелетиями предки этих людей жили в тайге. Они слыли непревзойденными охотниками и отважными путешественниками. По одной из современных палеоисторических версий, более десяти тысяч лет назад бесстрашные и любознательные предки самодийцев преодолели существовавший тогда Чукотско-Аляскинский перешеек и осели в Северной Америке, став прародителями этнокультурной общности индейцев на-дене: народов навахо, атабасков, апачей, тлингитов и других. Остяки, как и их американские родичи, славились неразговорчивостью, суровостью, аскетизмом и непредсказуемостью. Свердлов не то чтобы робел в предвкушении встречи с самыми коренными сибиряками, но понимал — в Максимкином Яру нужно будет тщательно обдумывать каждый свой шаг, каждое произнесенное слово.

Подъем по Кети был небыстрым. Две смены гребцов неохотно налегали на весла, пытаясь выжимать хоть какой-то ход из парусов. Прихотливое течение реки извивалось вокруг невысоких скалистых сопок, многочисленные протоки путали непривычных к глухой тайге пассажиров, и только опытный кормчий безошибочно определял правильный фарватер. Лелеемый Яковом побег представлялся все более и более сложным предприятием, а решение губернатора Грана — все более обдуманным и безжалостным. Однако Свердлов не унывал и задорно кричал конвоирам: «Эх, братцы, спасибо вам от всей души и Петру Карловичу поклон передавайте, что такой красотой сейчас наслаждаюсь!»

Экспедиция прибыла в Максимкин Яр в первых числах августа. Яков по мере приближения к месту ссылки оживлялся все больше — невероятная глушь, сердце тайги, куда он забрался, возбуждала его воображение. Чем это не заповедные джунгли Экваториальной Африки, истоки Амазонки или дебри Борнео, описывавшиеся в популярных приключенческих романах Луи Буссенара и Райдера Хаггарда? А само это село — ну чем для европейского глаза оно не удивительнее и экзотичнее деревень зулусов и папуасов? Разве что климат попрохладнее будет. Да, пожалуй, первым делом необходимо обзавестись добротной шубой, шапкой и обувью — решил для себя Яков. Хоть и середина лета на дворе, а зима уже на носу.

Непростым делом было в небольшой деревушке найти место для постоя. Приставка и Мунгалов ходили по всем домам и спрашивали, кто возьмет ссыльного на постой. В итоге Свердлова поместили в доме бездетного плотника Кудрина. Избушка была чуть ли не меньше одиночки в Нижней Туре. Ее в деталях Яков описал в письме Клавдии от 13 октября 1911 года: «Представь узкую комнату в 3 шага ширины и 7 длины, почти то же, что и камера в предварилке. По одну стену — два маленьких оконца, по другую — одно. К одной стене, выходящей на улицу, приделана кровать на манер одиночных нар из досок, далее сундук, столик и бок другого стола у другой стены, рядом с окошком, к другой стороне которого примыкает полочка, на ней лежат мои книги. Стену внутреннюю изображает деревянная перегородочка, не доходящая до потолка, и бок русской печки, затем крохотная дверь, ведущая в хозяйскую половину. Стол, за которым пишу, довольно удобный, покрыт клеенкой. Горит небольшая 7-линейная лампочка. Я уже привык к такому свету, который раньше считал бы слишком скудным. Комната низкая, оклеенная мною снизу доверху газетами… Вот тебе моя обстановка» (139).

Впрочем, не теснота была главной проблемой Свердлова. Ему отчаянно не хватало денег. Местные жили натуральным хозяйством, а для товарно-денежных отношений им хватало выручки от добытой пушнины. В отдаленной деревне на все привозные товары были дикие цены — сложная многоступенчатая логистика приводила к многократному удорожанию. Стоимость транспортировки в Верхнекетский район, приравненный к Крайнему Северу, между прочим, оставалась значительной и учитывалась в отпускных ценах для населения даже в советскую эпоху, когда это дотировалось государством. А для ссыльного в октябре 1911 года только и оставалось, что затянуть пояс потуже: «Ничего нельзя купить: ни мяса, ни даже рыбы, которой не будет, пока не станет окончательно река. Нет молока, нет белого хлеба, ни яиц, ни масла… ничего. Живу так: раньше ели дичь — уток, тетеревов, потом — рыбу, а теперь вот дня 4 пьем чай, варим картошку и едим с квасом, есть у нас только ржаной хлеб, но и тот стоит 1 рубль 70 копеек пуд, белая же мука — крупчатка III сорт — 2 рубля 45 копеек. Еще с неделю придется жить на одном чаю, а там на рыбе, лишь изредка добывая мясо. Курю махорку, иного табаку и в продаже здесь нет. Можно бы доставать крупчатку, да денег нет — до 20 ноября у меня осталось 3 рубля 20 копеек. Правда, мне хозяин должен больше 10 рублей, но их можно будет получить не ранее декабря. Но проживу, ибо рыба мне не будет стоить, так как принимаю участие в ловле, а муки у меня еще больше пуда. Притом же пользуюсь кредитом, уже должен в лавочку чуть ли не 3 рубля» (139).

Финансовые возможности ссыльных были, на первый взгляд, совсем неплохими. Царский судебник запрещал им любую деятельность, поэтому ссыльным выплачивали из казны по 6,48 рубля в месяц. Также им причиталось единовременное пособие на летнюю и на зимнюю одежду по 18 рублей. По столичным меркам, где булка черного хлеба стоила 2 копейки, а крынка молока 4 копейки, это были неплохие средства. Например, в изобильном Минусинском крае, где ссылку отбывал Ленин, он на это пособие мог себя регулярно баловать и мясом, и медом. Свердлову же повезло меньше.

Трудно жилось Свердлову в Максимкином Яру. Он и не подозревал, что столкнется с такой дороговизной. О плане приобрести теплую меховую одежду, пригодную для сего студеного края, пришлось позабыть. А ведь в первых числах октября уже ударили первые заморозки, и затяжная семимесячная зима начала вступать в свои права.

Не замерзнуть Якову помогал тяжелый физический труд. Непривычный к деревенской жизни, тем более в жестокую сибирскую зиму, Яков с большим интересом и энтузиазмом вливался в местную жизнь. Весь октябрь и ноябрь он помогал квартирному хозяину в заботах по хозяйству и промысле, ходил на охоту и рыбалку.

При этом Свердлов серьезно рисковал здоровьем и жизнью. Многие опасности, к которым местные жители были привычными, для него были внове, он их не ожидал, а потому попадал в опасные ситуации: «Здоровье мое сносно, ни разу по-настоящему-то не хворал, хотя недавно и со мной случился казус такого свойства: был на неводьбе и долбил лед, морозу было свыше 20°, и я провалился под лед, но не весь, вымок выше пояса. Шубы у меня нет, и я до сих пор хожу в демисезонке, а по селу — так даже в летнем пальто, одевая на себя лишь жилет да пиджак». Городская одежда совершенно не годилась для местного климата. «Да что, всякое бывало за это время, один раз отморозил ухо, другой раз — нос, третий — щеку, а теперь опять все в порядке, и кожа перестала шелушиться; вот только руки не оправились, сильно растрескались до крови во многих местах» (139). У Якова начинали закрадываться сомнения — а хватит ли ему здоровья пережить эту зиму и две следующие?

Местное население поначалу приняло чужака настороженно. Однако уже в скором времени плотник Кудрин односельчанам — и русским, и остякам — сказал, что его постоялец — парень свойский и хваткий. Доброй души человек и великого ума. И в декабре 1911 года он стал своим человеком в деревне и был всегда нарасхват: «Вечером же, кроме того, и урок, помимо всего, еще приходится иногда заходить к больным, я здесь за врача, у меня кое-какие медикаменты, присланные товарищами больше для меня самого, но я раздаю другим. Ни за работу на хозяина, ни за какие-либо услуги другим я никогда денег не беру. Даже за квартиру хозяину плачу по-старому. Мог бы, конечно, и наниматься, да до сих пор еще крайности такой не было, хотя и сижу часто без денег с тех пор, как нет парохода и посылок. Я уже писал тебе, что цены на все чрезвычайно высоки. В общем же и целом жить можно, хотя и не то, чтобы очень хорошо» (140).

Вот это бескорыстие Свердлова, его готовность всегда помочь приводили местных в совершеннейшее изумление. Добрых бессребреников в этой глуши доселе не водилось — не выживали они в сибирской тайге. Мало-помалу сельчане начинали отвечать на открытость и доброту Якова: «Уходит время и на добывание пищи. И с деньгами не все достанешь. Никому, кроме меня, не продают молоко, но я добываю, когда мне надо. Мне не отказывают, ибо почти всех перелечил или оказал другие услуги, как, например, написал письмо, прошение и т. п., за что никакой мзды не беру, чем до сих пор привожу в изумление всех, не привыкших к бережливому отношению к их карману» (140).

Яков Свердлов быстро освоился в Нарымской ссылке. с. Тогур, 1912 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1 Д. 139. Л. 51]

Мало того, что Свердлов был в Максимкином Яру за врача, писаря и юридического консультанта, он умудрялся находить время нести культуру в массы. Вокруг него начала группироваться местная молодежь. Яков преподавал им математику, географию, не забывал и о любимой политэкономии. Он затеял даже постановку чеховского «Медведя» и очень сильно увлекся режиссерским ремеслом. Самодеятельные артисты поначалу играли кто в лес, кто по дрова. Упрекать их в недостаточной квалификации руководитель и не помышлял, ведь буквально за пару недель до того Свердлов объяснил ребятам — что такое театр, в чем смысл этого древнего искусства. И его энтузиазм оказался весьма заразительным, вскоре количество желающих участвовать в спектакле превысило число ролей, включая эпизодические и массовку, — вся максимояровская молодежь поголовно заболела театром.

Несколько репетиций позволили отобрать на главные роли наиболее одаренных максимоярцев и рабочих, расширявших Обь-Енисейский канал. Дело дошло до грима — тут справились подручными средствами из ягод, овощей и муки, — а потом понадобился и парик. Яков тогда обвел своих артистов шальным взглядом и воскликнул: «Ну, что же, товарищи. Как говорится, искусство требует жертв!» После этих слов он не колеблясь остриг свои пышные волосы, затем ловко наклеил их на бумагу, и самодельный парик был готов. Возможно, реквизиторы императорских театров сделали бы кислые мины, но этот эпизод произвел большое впечатление на публику — находчивость, решительность и умелость Свердлова в тот вечер принесли ему немало новых сторонников. Квартирная хозяйка Дарья Кудрина после революции вспоминала: «Молодежь полюбила Якова Михайловича — чуть не каждый вечер собиралась у него. Он игры всякие знал. Часто пел, любил петь революционные песни. Ребята говорили друг дружке — наш это парень, сибирский. С таким и в избе весело, и в тайге надежно будет» (138).

К Дарье Васильевне и ее ближайшей подруге Марфе у Свердлова было особое отношение. В этих молодых женщинах Яков разглядел искреннюю тягу к знаниям в сочетании с рассудительностью и авторитетом в сельской общине. Их Свердлов решил подготовить в качестве учительниц начальной школы. Крестьянкам вера в их таланты очень льстила, они учились всерьез и со всей ответственностью. Пытались даже составлять Якову компанию в изучении французского языка. Женщины понимали, что перед ними открываются перспективы, о которых они и мечтать не смели, — максимояровцы давно мечтали о собственной школе, но учителя к ним ехать не спешили.

Но не все обитатели Максимкиного Яра были очарованы энергичным чужаком. Свердлов нажил себе в деревне влиятельного врага — священника Покровского. Яков не раз прохаживался во время своих лекций в адрес служителей церкви, делал это остроумно и едко. Противостояние со священником достигло апогея на Святки — дюжину праздничных дней «от звезды и до воды», от Рождества до Крещения. Деревня, обычно шумно гуляющая и веселящаяся, на сей раз была тише. А в избе Кудриных происходило что-то непонятное, подозрительное. И вот к Свердлову внезапно нагрянули оба надзирателя — Приставка с Мунгаловым. Надзирателям сопутствовал успех — они застали Свердлова и его учеников тщательно рисующими непонятные значки в тетрадях. рекомендовал бдительным стражам порядка спешно отправить улики преступной деятельности Свердлова исправнику Овсянникову в Томск. Выполнившие долг надзиратели запретили впредь сборы в доме Кудриных и с нетерпением ждали заслуженной похвалы и поощрения от начальства.

Ответ пришел через три недели. Он изобиловал столь нетипичными для официальной переписки в полицейском ведомстве выражениями, как «остолопы», «дуболомы», «неучи» и даже «бараны». Разгневанный Овсянников выписал Приставке и Мунгалову первосортный нагоняй (125). В изъятых тетрадях не было ни «сатанинской каббалы», ни «эсдековской тайнописи», а лишь геометрические фигуры и формулы. На том самом уроке Свердлов разъяснял молодежи теорему Пифагора.

Охранка регулярно получала донесения о связях Раиды Анисимовой с политссыльными (140)

Поставленные в дурацкое положение надзиратели были очень злы на попа-баламута. Запрет на встречи в доме Кудриных, на работу театрального кружка и просветительского общества был незамедлительно снят. Случайно встретившись с Покровским в момент его неловкого объяснения с Мунгаловым и Приставкой, Свердлов не преминул издевательски поклониться и произнести ехидную здравицу: «Поздравляю вас с новым товарищем по службе! В России так и полагается: крест и шашка — большая родня» (138). Надзиратели переводили хмурые взгляды со своего опасно умного подопечного на священника, а Покровский затаил обиду. Через несколько дней на воскресной проповеди священник попытался было восстановить паству против революционера, но безуспешно — половина прихожан попросту ушла из церкви. Даже здесь, на краю земли, бесправный ссыльный умудрился одержать убедительную победу над своими недоброжелателями.

Между тем Свердлов ухитрился наладить связь со своими товарищами в Колпашеве. Писарю Кетского волостного правления Петру Анисимову помогала в работе его старшая дочь Раида. Умная девушка не могла рассчитывать на полноценную ставку, но власти ей доплачивали как почтовому курьеру. Раида Анисимова часто ездила в Томск, а оттуда вместе с официальной корреспонденцией везла письма и газеты ссыльным Тогура и Колпашева. Охранка ее подозревала в негласной помощи эсдекам и эсерам, архив жандармского управления пестрит донесениями о частых контактах Анисимовой со ссыльными. Но никаких активных мер против Раиды полицейские не принимали, предпочитая, судя по всему, негласно контролировать этот канал связи. С установлением санного пути вездесущая девушка оказалась в Максимкином Яру. При ней было послание Якову Свердлову. Борис Краевский и другие товарищи спрашивали — не передумал ли он бежать? (135)

Трудно передать, как Яков обрадовался этой весточке. Первым делом он условился с Раидой — каким образом устроить регулярную почтовую связь в обход Приставки и Мунгалова. Девушка пообещала, что пусть и не будет его переписка скоростной и бесперебойной, но гарантированно конфиденциальной. После этого Свердлов написал Краевскому, что рассчитывать на побег зимой не приходится. Тому было несколько причин. Надзиратели в то время продолжали бдительно контролировать перемещения Якова. А кроме того, зимой бежать можно было только на лыжах. С учетом того, что выследить беглеца по торному следу не составило бы труда, а путь был весьма далекий — несколько сот верст, — поэтому горожанам без соответствующей сноровки грозила бы неминуемая опасность замерзнуть в тайге, быть настигнутыми погоней или погибнуть от волков. Свердлов предлагал готовиться к летнему побегу на лодках.

Он разработал подробный план. Согласно ему колпашевцы должны были достать лодку человек на восемь-десять, добыть огнестрельное оружие и солидный запас боеприпасов — с учетом возможной необходимости проделать весь путь пешком и выходить к людям либо в нижнем течении Оби, либо на юге в районе Транссиба. Яков предусмотрел и необходимость легкого, но калорийного и долгохранящегося продуктового запаса — сухарей, сушеного мяса и рыбы.

Настаивал, чтобы ребята обязательно подготовили на каждого участника побега по солидному шмату «мурцовки» — таежного аналога пеммикана арктических исследователей, который Яков распробовал в Максимкином Яру. Это гениальное изобретение остяков и сибирских охотников представляло собой смесь из толченых сухарей, соли и сала, скатанную в плотный шар и тщательно высушенную. Такой шар мог храниться в сумке годами в качестве неприкосновенного запаса, и он был пригоден в пищу, даже если сало прогоркало. Охотничьи вылазки с плотником Кудриным если и не сделали из Якова гуру выживания, во всяком случае помогли ему наглядно представить все возможные сложности беглецов в тайге.

Свердлов отправил несколько подробных писем с инструкциями Краевскому. Молодой большевик пользовался полным доверием Якова, он был его главным связным, правой рукой на условной «воле». В письмах Яков Михайлович прислал подробно разработанный план и даже собственноручно нарисованную им карту реки Кети с ее извилистыми рукавами, а также и план расположения Максимкина Яра. Особо была помечена квартира и окно, возле которого он спал. Спасители должны были, не доезжая пяти-восьми верст, сойти с лодок, спрятаться в тайге, тайно установить со Свердловым связь и в заранее назначенное ночное время бежать. А если спящие стражники спохватятся и погонятся вслед — прибегнуть к оружию (135).

Свердлов предусмотрел и тот момент, что любое мероприятие требует финансирования. А откуда же взять деньги нищим ссыльным? При том условии, что губернская партийная организация социал-демократов, подконтрольная меньшевикам, от спонсирования побегов и помощи товарищам по партии на нелегальном положении полностью отмежевалась. Яков пишет колпашевцем, что необходимые деньги дадут сами «таежные леса, изобилующие хвойными, кедровыми лесами, озерами, поставляющая собольи меха, мясо диких животных и птиц, рыбу, кедровые орехи, грибы и лекарственные травы». Он увидел в своей глухой ссылке активность купцов, скупающих дары тайги у местного населения, а теперь спешил поделиться сведениями с товарищами.

Краевский и его друзья решили заработать средства сбором осокори — тополиной коры, которую местные использовали, например, для наплавников в неводах. Собранную кору продавали местным кулакам. Работа была крайне тяжелая, и, чтобы собрать нужную сумму, ссыльные работали на износ. На заработанные деньги приобрели все необходимое для побега по плану Якова Михайловича. Кроме того, участие в промысле помогало легализовать в глазах колпашевских надзирателей длительное отсутствие поднадзорных. Ссыльные эсдеки с чистым сердцем говорили, что на пару-тройку недель уходят в тайгу, собирать осокорь или на какой иной промысел. Активное включение в местную жизнь, с точки зрения жандармского начальства, свидетельствовало о благонадежности ссыльных — на всякую блажь вроде политических кружков, не говоря о побегах, у работающих ссыльных попросту не должно было оставаться времени.

А между тем подпольщики высчитали, что им понадобится около 14–16 дней для подъема вверх по Кети и скоростного возвращения назад со Свердловым на борту. При благоприятном стечении обстоятельств Приставка с Мунгаловым не спохватились бы раньше, чем их поднадзорный оказался бы на Оби, где в отсутствие тревоги мог спокойно воспользоваться пассажирским транспортом: «По нашему расчету, обратный путь из Максимкина Яра мы должны были совершить на лодке, плывя днем и ночью и делая вниз по течению шестнадцать-восемнадцать верст в час. Добравшись на лодке до села Колпашево, мы думали двинуться дальше уже на пароходе» (135).

Однако сразу после обыска, спровоцированного священником Покровским, а потом и последовавшего запрета надзирателей на ведение просветительской работы Свердлов слег. Похоже, дали знать о себе неоднократные обморожения и прогулки на рождественском морозе в осеннем пальтишке. Яков захандрил и отправил письмо в Колпашево Краевскому: «Мы получили от Якова Михайловича коротенькую записку с просьбой не приезжать. Он писал, что заболел и чувствует себя чрезвычайно слабым. Медицинскую помощь оказать было некому, так как в Максимкином Яре не было даже фельдшера, и он опасался, что не будет в состоянии бежать» (135). Теперь Свердлов понимал, почему другие ссыльные так боялись отправки в Максимкин Яр, считая село гиблым местом. Местный климат в буквальном смысле убивал его.

Яков был далек от той черной депрессивной ямы, в которую погрузился в нижнетурьинской одиночке напротив Шайтан-горы. Но его начинают посещать мысли о возможной смерти. Впереди еще самые суровые месяцы, весна заглянет в этот стылый угол не раньше конца апреля. Сможет ли он протянуть эти бесконечные дни взаперти в темноте? Не вернется ли то заболевание легких, что приняли за туберкулез два года назад питерские тюремные врачи? Он не боится погибнуть здесь и сейчас. Даже в медвежьем углу ему удалось сплотить вокруг себя хороших отзывчивых людей. Жаль лишь, так мало успел еще сделать!

Свердлов пишет жене: «Эх, кабы знать, что письмо дойдет наверняка, просил бы списаться и с Над. К. и с Мих. Ст. и другими, вроде Сергея, написал бы и сам им…» (39) «Над. К.» — так незатейливо Яков шифрует Надежду Константиновну. «Мих. Ст.» — это про Михаила Степановича Ольминского. Если уж суждено ему сгинуть в сибирской ссылке, хотелось бы передать последний привет Ильичу, да и с легендарным народовольцем проститься хотелось бы. Ольминского Свердлов вспоминал чаще других, называл его своим близким другом и жалел, что прекратилось столь интересное общение. Самой Клавдии он ни слова не написал о предчувствиях и накатившей хандре. Ей и без того приходилось сейчас несладко. Он ведь сам писал супруге, что жалобы на холод и голод бессмысленны, равно как и сожаления, что в другом месте ему было бы лучше, ведь «…исхожу из факта, а раз зимовка стала фактом, то нечего и говорить» (73).

Нечастый случай — Свердлов недооценил людей. Он не до конца осознал, сколь решительные достались ему новые соратники из Колпашева. Получив письмо от Якова, заговорщики возмутились — пока они тут летний побег готовят, их вожак того и гляди зачахнет и помрет. Краевский со товарищи немедленно написали обращение на имя томского пристава Овсянникова с требованием перевести Свердлова из Максимкиного Яра по медицинским показаниям. Поддержать акцию по вызволению товарища Андрея колпашевцы призвали всю обскую ссылку — весточки разлетелись вверх и вниз по реке: «Получив это письмо, нарымские товарищи нажали на пристава Овсянникова, чтобы он разрешил Якову Михайловичу вернуться в Нарым. Переговоры об этом велись уже давно, но пристав Овсянников не соглашался ни под каким видом на его переезд» (135).

Подключение нарымчан оказалось той самой соломинкой, что переламывает хребет верблюду. Валериан Куйбышев развернул энергичную, активную кампанию за возвращение Свердлова в Нарым. «Вы не даете нам общаться, вы мешаете заниматься нам самообразованием, но вы не смеете хладнокровно убивать нас холодом и голодом!» Запахло неповиновением, протестами, того и гляди — митингами. Овсянников дрогнул. Он направил губернатору Грану письмо, в котором предлагал перевести Свердлова в Нарым. Правда, мотивировал ловкий тюремщик это предложение тем, что ежемесячно доставлять единственному революционеру пособие за тысячу верст почти — крайне обременительно для должностных лиц и нерационально с точки зрения экономии. На экспедирование почтового агента расходуется кратно больше самого размера пособия ссыльному. На рационально мыслящего немца Петра Карловича Грана этот довод возымел веское действие — он распорядился вернуть главного смутьяна томской ссылки обратно в цивилизацию.

В Максимкин Яр это сообщение пришло через неделю после выволочки Овсянникова не в меру ретивым надзирателям. Приставка и Мунгалов сами примчались к Свердлову с сияющими от радости лицами: «Ну, что ж, Яков Михалыч, вот и счастья выпало на нашу долю — возвращаемся!» Всегда хмурые и недоверчивые, грубо-бесцеремонные стражники от всей души обнимали своего везучего подконвойного. Через него удача улыбнулась и им — оба надзирателя с женами возвращались в свои дома. Ссылка в гиблую глушь заканчивалась для целого коллектива вчерашних врагов и нынешних счастливых попутчиков.

Прибывший в феврале 1912 года в Нарым Яков Свердлов стал главной звездой местного политического бомонда. Ссылка восторженно встретила Свердлова — он сумел выжить в Максимкином Яру, его не удалось сломить ни надзирателям, ни попу-дуболому. Он сумел наладить просветительскую и подпольную работу в самом суровом уголке тайги. Нашел общий язык с остяками. Это был настоящий подвиг в глазах людей, не понаслышке знавших, как трудно было бы добиться хоть одной победы из этого списка. Свердлов был нарасхват, ему были рады представители всех партий и течений.

Как говорили тогда нарымчане-ссыльные, «Яков не только выдающийся революционер и прекрасный организатор, но и чудесный товарищ как в работе, так и по жизни». Находясь постоянно в центре внимания, он не уставал быть душой компании. Все хвори отлетели как бы сами собой, Свердлов щеголял цветущим видом и здоровым румянцем. А кроме того, постоянная приверженность учению Мюллера помогла ему завоевать репутацию самого активного и незаурядного спортсмена Нарыма. Краевский утверждает, что Яков особенно любил состязаться в верховой езде, в беге на лыжах и на коньках.

Свердлов по возвращении в Нарым активно погрузился в местную политическую жизнь. Я. М. Свердлов, В. В. Куйбышев, В. М. Косарев, З. И. Филановский, И. Я. Жилин в Нарымской ссылке. 1912 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 62]

Впрочем, предаваться одним увеселениям Яков не собирался. Вернее, как раз таки планировал — ему остро требовалось перевести дух после заточения в глуши, но привычка взяла свое. В феврале Свердлов пишет жене: «Около двух недель как приехал… Вначале я собирался вести замкнутую жизнь, обложился книжками, в особенности периодическую литературу охота пересмотреть, ведь Максимка не менее тюрьмы отрывала от всех и всего. Но это не удалось. При бедности в интеллигентных силах, при моем общественном темпераменте я не мог выдержать и сдался на просьбы, уговоры, приставания товарищей: согласился читать и лекции по политической экономии и рефераты, а теперь проявил инициативу и сам затеял собеседования по таким живым вопросам, как оценка момента, избирательная кампания и прочее, причем взял на себя роль докладчика» (16).

Большего в письме опытный подпольщик, разумеется, сообщить не мог. Свердлов был не просто лектором-докладчиком. Его крепко обнял Куйбышев — после первых восторгов и тостов за свободу и победу революции Валериан тихо предложил приятелю возобновить работу подпольной партийной школы. После зачистки, устроенной Граном, нарымские большевики полгода сидели тихо, как мыши под метлой. И эта праздность уже порядком приелась деятельному Куйбышеву. Он брался найти надежное помещение и обеспечить безопасность, а Свердлову досталась роль ректора и главного лектора — профессора революционных наук и прикладного марксизма. От студентов и вольнослушателей не было отбою — за осень-зиму количество молодых ссыльных заметно прибавилось.

Борис Краевский с нетерпением ожидал прибытия Свердлова в Колпашево. В Нарыме Яков заслужил впечатляющую репутацию лучшего оратора среди обских ссыльных

Разумеется, на партшколе Свердлов и Куйбышев останавливаться не стали. Они возродили и Нарымский комитет социал-демократов — негласный, игнорирующий вышестоящих томских партийцев, но оттого не менее деятельный и влиятельный. Тандем нарымских лидеров установил связь со многими партийными организациями страны. Санкт-Петербург, Москва, Екатеринбург, Пермь, Уфа, Самара, Нижний Новгород, Верный, Бишкек, Воронеж, Ковно — с организациями этих городов велась постоянная переписка и обмен новостями.

Свердлов был очень благодарен своему спасителю — активному и бесстрашному Борису Краевскому. Одним из первых решений Нарымского комитета стало создание в феврале 1912 года работающей по всей обской ссылке глубоко законспирированной организации, специализирующейся на организации регулярных побегов большевиков. Яков говорил, что такие мероприятия должны быть поставлены на поток, так как «длительное пребывание деятельных партийцев вдали от фронта подготовки грядущей революции слишком дорого обходится партии»! (141)

Председателем «Бюро побегов» комитет назначил Бориса Краевского: «У Якова Михайловича зародилась мысль о создании специальной организации по устройству побегов, так как побеги совершались обычно неорганизованно и потому в большинстве случаев были неудачными. По предложению Якова Михайловича я был избран организатором этих побегов как по зимнему, так и по летнему пути. Новая организация помогала бежать многим товарищам. Тогда же мы стали думать о новом побеге Якова Михайловича, но, так как зимняя дорога не была нами еще достаточно проверена, решили отложить его побег до конца лета» (135).

Не напрасно пристав Овсянников был готов идти на компромиссы со ссыльными, опасаясь нового витка эскалации протестного движения. Пять лет подавления инакомыслия завершились с гибелью Столыпина в сентябре 1911 года. Убийство премьера в городском театре Киева на глазах у императора и августейшего семейства было воспринято с плохо скрываемой радостью не только представителями левого сегмента политического спектра, но и монархистами, и радикальными националистами. Деятельный и влиятельный политик утомил всех. Убийца Дмитрий Богров формально действовал в одиночку, но билет в театр был выдан Богрову начальником Киевского охранного отделения Н. Н. Кулябко с санкции киевского губернатора П. Г. Курлова и начальника императорской дворцовой охраны А. И. Спиридовича. А столь расположенные к политическому террору эсеры не торопились в данном случае брать на себя ответственность за акцию члена своей партии: «Смерть же Столыпина произвела очень хорошее впечатление на всех, хотя с. р. сегодня (спустя 8 дней после покушения) официально заявляют, что Богров действовал без санкции какой-либо партийной с. р. организации» (142).

Многие преобразования, начатые Столыпиным, постепенно нивелировались. Поддерживавшаяся им активизация оперативно-агентурной работы полиции, профилактика деятельности политических активистов, неусыпный надзор за лидерами подполья — все это, лишившись вдохновителя, буксовало и начинало тормозить. Дворцовые интриги в конечном итоге перевесили жизненно необходимые для нездорового организма империи реформы. Выдающийся юрист А. Ф. Кони уничижительно высказался тогда по поводу убийства Петра Аркадьевича: «Неоднократно предав Столыпина и поставив его в беззащитное положение по отношению к явным и тайным врагам, „обожаемый монарх“ не нашел возможным быть на похоронах убитого, но зато нашел возможность прекратить дело о попустительстве убийцам» (143).

Тонко чувствующие общественные настроения революционеры видели новые возможности, раскрывающиеся перед ними. Переписка между региональными комитетами нелегальных партий заметно активизировалась. В январе 1912 года в Праге прошла VI конференция РСДРП. Это был подлинный триумф сторонников Ленина, отыгравшихся наконец за унизительный проигрыш меньшевикам двумя годами ранее. Фактически именно в тот момент произошел окончательный раскол единой партии на большевиков и меньшевиков. В ЦК вошли перспективные новички — Григорий Константинович Орджоникидзе по прозвищу Серго и Иосиф Виссарионович Джугашвили, известный как Коба. Партия готовилась к новому революционному подъему, и это был лишь вопрос времени — когда неуклюжие власти подарят революционерам подходящий повод громко заявить о себе.

В конце февраля на приисках Ленского золотопромышленного товарищества вокруг городка Бодайбо началась забастовка рабочих. Формальным поводом стала то ли продажа протухшего мяса, то ли использование поварами мертвечины — мяса павших лошадей, — то ли жульничество приисковых лавочников, всучивших женам рабочих половые органы под видом филейной мякоти.

Через две недели после начала забастовки в ней уже участвовало свыше шести тысяч человек, а список выдвинутых требований насчитывал 18 пунктов. Среди основных — повышение заработной платы, социальные гарантии, уважение человеческого достоинства рабочих. Лидером восставших был 27-летний вятский рабочий и член РСДРП Тимофей Соломин.

Раздосадованные столичные полицейские чины дали команду на силовой разгон забастовщиков (144).

Директор Департамента полиции С. П. Белецкий, назначенный на эту должность тремя месяцами ранее, 30 марта отправил телеграмму начальнику Иркутского губернского жандармского управления: «Предложите непосредственно ротмистру Трещенкову непременно ликвидировать стачечный комитет…» (145) Исполнительный заместитель главы губернской полиции Николай Трещенков приказал взять под стражу десятерых рабочих депутатов с Соломиным во главе. Арест руководителей стачечного комитета на следующий же день вывел на улицы более двух тысяч рабочих. Шествие направилось к приисковому управлению, к протестующим постоянно присоединялись люди. Когда толпа вышла к цепи вооруженных солдат, в ней насчитывалось не менее трех тысяч человек. Жандармский ротмистр Трещенков отдал приказ солдатам открыть огонь на поражение.

Комиссия Государственной думы, которую возглавил малоизвестный тогда адвокат А. Ф. Керенский, отправилась для расследования произошедшей трагедии. Параллельно с думской комиссией работала и правительственная под руководством сенатора С. С. Манухина. И на месте столичные расследователи убеждались в том, что последствия равнодушной жестокости еще долго будут аукаться властям. Понимали это и высшие сибирские чиновники, что отмечал в своих записках Керенский: «Местные власти не мешали нашей работе. Напротив, генерал-губернатор Восточной Сибири Князев относился с симпатией к нашей работе, а иркутский губернатор Бантыш и его чиновник для особых поручений А. Малых оказали нам немалую помощь» (146).

Выводы обеих комиссий были ужасающими. Во время печального события 4 апреля 1912 года от выстрелов воинской части, призванной для содействия гражданской власти, в толпу рабочих пострадало 372 человека, из которых умерло 170 (147). Ротмистра Трещенкова вместе со штабс-капитаном Санжаренко два года продержали под следствием, а в итоге разжаловали в рядовые и отправили служить в пешее ополчение. Но протестное движение было уже не остановить.

Стачка на приисках продолжалась до середины августа, свыше 80 % рабочих уволились, около девяти тысяч человек покинули эти негостеприимные места. В знак солидарности с погибшими рабочими по всей империи больше 300 тысяч человек присоединились к забастовкам, стачкам и митингам. Размах стачечного движения, как отметил Ленин, стал не меньшим, чем в 1905 году.

Разумеется, нарымчане не могли оставаться равнодушными к происходящему у них по соседству. Свердлов и Куйбышев готовились продемонстрировать властям, что социал-демократа можно загнать в ссылку, но нельзя его лишить революционного пыла. Масштабную акцию Нарымский комитет подготовил к Первомаю. На демонстрацию пролетарской солидарности вышло больше двухсот человек — все поголовно ссыльные и немало сочувствующих местных. Местом сбора назначили расположенный неподалеку Колин бор. C раннего утра ссыльные стали готовиться к маевке: прикололи красные банты, договорились пойти на берег Протоки и там отпраздновать 1 Мая. Так как ссыльные всю зиму держались двумя группами: большевики — с одной стороны, меньшевики, эсеры, анархисты и прочие — с другой, то поэтому они пошли в лес отдельно, хотя и в одном направлении. Все знали, что полиция намерена наблюдать. Но это никого не смущало (136).

Взвились алые стяги, зазвучали революционные песни, на трибуну первым вышел Куйбышев. Прошло около часа, когда появились стражники. Они подошли с разных сторон, записали участников маевки, посмотрели на знамя и пошли к приставу с докладом (124). Собравшиеся высматривали Свердлова — где же он, товарищ Андрей, золотой голос нарымской ссылки? К удивлению многих, лидер местных большевиков в тот день на маевке так и не появился.

О том же писали Овсянникову его агенты. Мол, митинг прошел буйно, наговорили крамолы сверх всякой меры допустимого, Свердлов отсутствовал. Дело в том, что, подготовив мероприятие вместе с Куйбышевым, Яков решил добиваться перевода в Колпашево. Если власти попытаются нанести удар, такое разделение руководства помешает противнику обезглавить Нарымский комитет. И раз уж Свердлов отбыл дальнюю ссылку, теперь очередь подставляться досталась Валериану. В конце апреля Яков отплыл в Колпашево.

Борис Краевский познакомил своего руководителя с весьма интересным семейством. Дилевские происходили из полтавских дворян, но с конца XIX века жили в Москве. Строгая шатенка Ольга по выпуску из гимназии вступила в ряды социал-демократов. Входила в военную организацию Московского комитета РСДРП, где отвечала за транспортировку оружия, сидела в Таганской тюрьме (148). В ссылку она попала вместе со своей младшей сестрой Верой — начинающей актрисой Московского Художественного театра.

Ольга Дилевская была выслана в Колпашево с сестрой Верой на четыре года. Молва приписывала Ольге роман с Иосифом Джугашвили, во всяком случае, именно у нее скрывался будущий «отец народов» после побега

К своим дочерям в Колпашево приехала и их мать Любовь Николаевна — вдова агронома с обширными знакомствами в артистической среде. В ссылке Ольга продолжила активную подпольную работу. Она входила в «Бюро побегов» Краевского, для заработка и официального прикрытия преподавала русский язык в сельской школе. Мама же и младшая дочка были творческими натурами. Вера организовала было в Колпашеве самодеятельный театр, но он был разгромлен по приказу губернатора Грана вместе с партшколой в Нарыме. Однако она не унывала. Вместе с Любовью Николаевной Вера открыла в своем же доме, где квартировали Дилевские, своеобразный светский салон, самый модный на обской ссылке. Яков сразу же после прибытия стал завсегдатаем этого клуба.

Впрочем, поначалу Яков больше общался с Ольгой Дилевской — она была правой рукой Бориса Краевского, и с окончанием ледохода «Бюро побегов» планировало начать активную работу. За зиму-весну подпольщики провели огромную подготовительную работу. По предложению Свердлова в сети организации заманивали сочувствующих местных жителей, а также профессиональных речных и таежных проводников, готовых рискнуть за звонкую монету. «Бюро побегов» решило развить среди местных крестьян новый нелегальный промысел — перевозку беглых. Была продумана технология: летом возить на лодках, зимой — на специально оборудованных возах, когда на сани ставилась скамейка, под нее прятался беглец, а сверху конструкция заваливалась дровами. Была определена и средняя стоимость перевозки одного беглеца — 5 рублей. Фактически государство одним-единственным месячным пособием должно было оплачивать услуги внештатных сотрудников обской сети «Бюро».

К числу крупных побед Краевского стоило отнести вербовку Федота Тобольжина — приказчика нарымского купца Завадовского. Федот Александрович наладил пересылку нелегальных изданий и конфиденциальной партийной переписки прямо на адрес хозяйской лавки в Колпашеве. Коробейник из Нарыма Иван Мельников вел торговлю по всему среднему течению Оби, курсируя по реке от Томска до самого Сургута. Иван Николаевич, будучи человеком рисковым, и вовсе привозил оружие — револьверы, спрятанные в кулях крупчатки. Доставлял он и книги, даже брал роль финансового курьера, передавая за небольшую комиссию деньги от соратников с воли (125). Ольга Дилевская провела большую работу с теми, кто сдавал углы и комнаты ссыльным. Они и без того зачастую высказывали сочувствие постояльцам, но Ольга искала тех, кто будет готов в случае чего спрятать от погони беглецов. И понимание было найдено в доме Василия Перемитина. Этот мещанин даже повышенной арендной платы за укрытие беглых брать не хотел — пусть, дескать, платят, как обычные жильцы, а денег не будет, так потом рассчитаетесь за них. Идейные сообщники, подобные Василию Степановичу, составляли золотой фонд «Бюро побегов».

В Колпашеве Яков Свердлов намеревался создать дублирующий центр подпольной жизни обской ссылки — на тот случай, если Куйбышева в Нарыме возьмет в оборот охранка. Амбиции у ссыльного агента ЦК оказались будь здоров! По его инициативе в Колпашеве начало работу чисто большевистское Центральное бюро по руководству партийной работой в Нарымском крае — в противовес дискредитировавшему себя Томскому комитету РСДРП. Однако склонность к громким названиям и претензии на политическое лидерство не остались без внимания охранки. Пристав Овсянников доложил агентурные сведения губернатору Грану. Петр Карлович, в свою очередь, написал объемное письмо Владимиру Толмачеву, командиру Отдельного корпуса жандармов: «По сообщению директора департамента полиции, в среде гласно-поднадзорных Нарымского края наблюдается будто бы подъем революционного настроения, устраиваются партийные чтения и рефераты, поддерживаются сношения с укрывающимися за границей единомышленниками». Необходимо было принимать срочные меры по нейтрализации распоясавшихся ссыльных большевиков.

За участие в нарымской маевке полицией было арестовано 18 человек с Валерианом Куйбышевым во главе.

Гран дал добро Овсянникову взять и Свердлова. В конце мая за Яковом в Колпашево прибыла группа — полицейский урядник и двое конвойных солдат. 2 июня Свердлов был доставлен в Томск и помещен в пересыльную тюрьму. Началось следствие по делу о первомайской демонстрации в Нарыме.

Яков оказался в привычной обстановке. Поскольку в пересыльную тюрьму постоянно прибывали этапированные, не хватало камер для раздельного содержания подследственных. Нарымские большевики занимали две большие камеры, практически беспрепятственно обмениваясь информацией и всяческими предметами — от чая и табака до книг и периодики. Яков занял соседние нары со своим закадычным приятелем Валерианом. Их знакомство, начавшееся в нарымской каталажке, словно подпитывалось тюремными стенами. Когда у них появлялась прорва свободного времени, но при этом Куйбышев был лишен возможности поддавать, тогда друзья сутками напролет дискутировали о новейших тенденциях в политике, обсуждали прочитанное, просто болтали и фантазировали. Они себя чувствовали как рыбы в воде, без тени намека на какой-либо дискомфорт.

Зато у следствия все складывалось далеко не так радужно и бравурно, как при открытии дела. Никаких улик найдено не было, свидетельские показания отсутствовали. На одних агентурных данных же строить обвинение было недопустимо — время военно-полевых судов уже миновало. 22 июня 1912 года начальник Томского губернского жандармского управления полковник И. П. Мазурин доносил губернатору Грану, что «среди ссыльных существует „Центральное бюро ссыльных“, деятельность которого направлена к сплочению ссылки для планомерных выступлений против правительства» (101). Несмотря на личный контроль за ходом расследования со стороны Ивана Мазурина, результатов добиться не удалось. Не было со стопроцентной гарантией выявлено руководство пресловутого «Бюро». Иван Петрович предполагал, что все нити были в руках у Свердлова и Куйбышева, но предположения к делу не подошьешь.

Между тем 22 июля в Нарым был доставлен новый ссыльный — известный полиции своей связью с боевыми группами экспроприаторов и многочисленными побегами из тюрем и ссылок Иосиф Джугашвили. Охранка располагала сведениями, что этот брюнет с взрывным характером после Пражской конференции был введен в состав ЦК РСДРП. Амбициозный лидер активно знакомился со ссыльными, нащупывая членов свердловского детища — Центрального бюро по руководству партийной работой в Нарымском крае. Было очевидно, что в ближайшее время в отсутствие Свердлова и Куйбышева именно к Джугашвили перейдет руководящая роль местным подпольем. Собственно, Иван Мазурин и Петр Гран получили наглядное подтверждение, что большевистская организация подобна гидре — взамен срубленной головы непременно вырастает новая. И в случае с новоприбывшим Джугашвили, пожалуй, поядовитее отрубленных.

3 августа жандармское управление закрыло производство дела. Свердлова, Куйбышева и остальных большевиков этапировали в Нарым, чтобы в дальнейшем их снова рассортировать вдоль течения Оби. А двое товарищей первым делом отправились знакомиться со знаменитым организатором кавказских эксов, Кобой, который совсем недавно выбрал себе новый звонко звучащий псевдоним — Сталин. Остановился высокопоставленный ссыльный в доме местного рыбака Алексеева, снимал закуток в большой избе многодетного и шумного семейства. Хозяева Свердлова и Куйбышева приняли радушно — о них по Нарыму шла добрая слава как об отзывчивых, щедрых и влиятельных людях.

Сталин делегацию принял с подобающим достоинством — да, товарищи прославленные и на Оби старожилы с репутацией, но он-то полноправный член Центрального комитета. Да и по возрасту Иосиф был старше Якова на шесть лет, а Валериана на все девять. Но шумные и хмельные от вольного воздуха сидельцы на чины и регалии ни малейшего внимания не обращали. Они набросились на Кобу, словно изголодавшиеся псы на сочную кость, — перед ними был участник триумфальной Пражской конференции, очевидец важнейших событий в партии. Оба ссыльных нарымчанина изголодались по живым новостям. В тот вечер в доме Алексеевых долго не гас свет и все звучали приглушенные голоса — бас Свердлова, баритон Куйбышева и низкая гортанная речь Сталина.

К сожалению, к настоящему времени не сохранилось достоверных документов, хронографически точно фиксирующих обстоятельства пребывания Сталина в нарымской ссылке, во всяком случае — в открытом для ученых доступе. Однако, как мы увидим дальше, имеются некоторые свидетельства, позволяющие предположить дальнейшее развитие событий.

Через пару дней Свердлову было назначено местом дальнейшего отбытия ссылки Колпашево. Он, как гостеприимный хозяин, некоронованный владыка местного подполья, пригласил Сталина прокатиться вместе с собой. А чтобы местный урядник не счел это побегом, у Свердлова была готова хитрая отговорка, которая могла бы звучать так: «В августе по Оби оживленная навигация, через неделю-другую можно будет вернуться. А властям Валериан скажет, что ушел ссыльный Джугашвили на охоту, скоро вернется». Свердлову не терпелось показать новому товарищу, члену ЦК, и «Бюро побегов», и большевистский салон Дилевских — познакомить с новой столицей обской ссылки, созданной его руками.

Оказавшись в Колпашеве, Яков первым делом проверил, как идут дела у Краевского. До него дошли слухи, что «Бюро побегов» работало все лето на полную катушку. Однако Борис был встревожен, сотрудники господ Овсянникова и Мазурина буквально обкладывали его со всех сторон. Он начал настаивать, если Свердлов все еще намеревается бежать, то необходимо это сделать в текущую навигацию. И чем скорее, тем больше шансов на успех.

Но Яков хотел окунуться в светскую жизнь, потому с бегством не торопился, обсуждение плана откладывал. Возможно, за три месяца разлуки он успел соскучиться по вниманию Верушки, по тому, как она смотрела на героя, выжившего в одиночной ссылке, на революционера, которому все нипочем. Но яркая и красивая актриса, судя по всему, пришлась по душе и большевистскому аристократу, темпераментному горцу 33 лет от роду — мужчине и воину в самом расцвете сил.

Иосиф Джугашвили интересовал многих ссыльных социал-демократок — впечатляющая биография, яркая внешность, загадочная сдержанность манер. Именно к периоду посещения салона Дилевских относится один комичный эпизод, о котором Сталин впоследствии вспоминал с улыбкой: «Как-то выступал я на одном собрании. Там молодая дама с большим интересом слушала мою речь, казалось, читала каждое слово с моих губ. Когда же мы познакомились, оказалось, что эта дама не слушала моих слов, а только смотрела на мои губы» (137). Оба вождя были в центре дамского внимания, купались в лучах славы.

О той ситуации в Колпашеве, о первом столкновении двух могучих и харизматичных характеров впоследствии писал секретарь Политбюро и доверенный помощник Сталина — Борис Бажанов: «В месте, куда была сослана Вера Александровна, были сгруппированы видные большевики… И Сталин, и Свердлов увлеклись молодой и красивой артисткой и изо всех сил за ней ухаживали. Вера Александровна без колебаний отвергла мрачного, несимпатичного и некультурного Сталина и предпочла культурного и европейски образованного Свердлова» (149).

Это предположение мы можем рассматривать не более чем одну из версий возможного конфликта между Сталиным и Свердловым. Бажанов не был очевидцем событий в доме Дилевских, в тот момент Боре было 12 лет и он был учеником гимназии в Могилеве-Подольском.

Что любопытно, в тот период Клавдия Новгородцева постоянно писала мужу о том, что она готова приехать с маленьким Андрюшкой в Нарымский край и хочет этого больше всего на свете. А между тем разумное зерно в этом стремлении присутствовало. После воссоединения с семьей Яков автоматически попадал бы в глазах жандармского управления в число более благонадежных ссыльных, и его нельзя было бы высылать в отдаленные поселки, вроде Максимкиного Яра, дабы не ухудшать условия проживания его близких. Семейство Свердловых спокойно жило бы в Нарыме, а его глава, даже натворив совершенно крамольных непотребств, мог бы быть заключен под замок в каталажку, но не подлежал высылке.

Но несмотря на заманчивость смягчения режима ссылки, Яков писал Клавдии: «Да, я мечтал о возможности жить вместе, продолжаю мечтать и теперь, но это не стоит в непосредственной связи с возможностью превратить мечту в действительность… Я же чувствую себя настолько годным для живого дела, что реализацию моей мечты вижу не в твоем приезде…» (96) Официальная историография относила этот отказ к подготовке побега. Однако, как мы видим, Свердлов бежать не торопился, невзирая на уговоры Краевского. А если принять версию Бажанова, то просьба к жене оставаться в Петербурге предстает совершенно в ином свете. Ах, красавицы-актрисы, скольким политикам вы подпортили безукоризненные биографии!

Мы не знаем, как развивались отношения между двумя вспыльчивыми и самолюбивыми мужчинами, по всей видимости, схлестнувшимися в нешуточном соперничестве за право обладать первой красавицей обской ссылки. Можно предположить, что Иосиф переключился на старшую сестру и начал ухаживать за Ольгой Дилевской. Но подобное предположение вряд ли вяжется с характером Сталина — не умевшего смиряться и принимать поражение, довольствоваться утешительным призом. Да и Ольга в тот момент переписывалась с нареченным женихом — Николаем Авдеевым, с которым познакомилась во время отсидки в Таганской тюрьме. Через семь лет молодых супругов расстреляют колчаковцы, и они до последнего, по словам очевидцев, будут держать друг друга за руки. Сильные чувства цельных личностей. Вряд ли такая барышня стала бы затевать скоротечную интрижку с отвергнутым ухажером ветреной младшей сестрицы. Но что мы знаем наверняка, так это тот факт — ссыльный Джугашвили вскоре снова был в Нарыме.

В то же самое время, пока лидеры большевистской ссылки боролись за сердце мхатовской красавицы, в губернаторе Гране рачительный немец-хозяйственник боролся с надзирателем за огромным беспокойным краем, администратором с прекрасным чутьем истинного оперативника. Стоило ли тратить немалые средства и жертвовать удобством нескольких сотрудников ради того, чтобы изолировать главного смутьяна на вверенной попечительству Петра Карловича территории?

Губернатор обстоятельно взвесил все за и против и 9 августа 1912 года предписал томскому уездному исправнику Овсянникову «в интересах охранения государственного порядка и общественного спокойствия отправить Свердлова в наиболее отдаленные местности Нарымского края» (54). Означало же сие новую ссылку в Максимкин Яр — на сей раз до полного истечения срока.

Но о черных тучах, сгущающихся над его головой, Свердлов не подозревал. Жизнь кипела вокруг. Борис Краевский становился все настойчивее, драгоценное время уходило, и Якову необходимо было решать — хочет ли он дожидаться становления зимнего пути, более долгого и рискованного, или же вообще оставаться на очередную зимовку. Так уж совпало, что раздумья томского губернатора и сонная неповоротливость полицейской машины дали «Бюро побегов» небольшую фору, но наблюдение за ссыльными с каждым днем становилось все сильнее и сильнее. Плюс стояла скверная погода. «Тюмень» был последний пароход в этом году, на котором у «Бюро» имелись связи, и если ими не воспользоваться, то опять нужно будет пережидать осеннюю распутицу, опять сидеть месяцами без почты и газет, опять быть оторванным от революционного движения (135).

Свердлов решился к концу августа. Как бы ему хорошо ни было в Колпашеве, как бы он ни был увлечен актрисой, но все же он в первую очередь был профессиональным революционером, агентом Центрального комитета. И его долг перед партией был превыше всего остального. Краевский нашел своему патрону идеального товарища по побегу. Им оказался бывший матрос торгового флота батумец Константин Коплатадзе по прозвищу Капитон — сильный, решительный, прекрасный гребец, умевший ориентироваться на воде даже в кромешной тьме. Эти качества имели решающее значение для реализации плана побега — отчаянные авантюристы решили удрать из Колпашева на маленькой утлой лодчонке, годной для прибрежного плавания, которую местные называли «обласок».

Пожалуй, все же Свердлов слишком затянул с отправкой. Погода резко испортилась, осень шла ранняя, промозглая и штормовая. Краевский вспоминал, что все члены «Бюро побегов» принялись отговаривать своего вожака, слишком уж неприемлемым казался риск. Ночь была ветреная и темная. Не было видно ни зги. Неприятно было даже стоять на берегу, не говоря уж о поездке на обласке (135). Но товарищи Андрей и Капитон решительно отчалили вверх по Оби.

В выборе направления движения и заключался главный просчет плана побега. Согласно оному беглецы должны были подняться на обласке до села Новалинска, расположенного в 30 верстах от Колпашева вверх по Оби. Шедший из Томска в это время пароход «Тюмень» у лесной пристани в Новалинске должен был причалить, чтобы пополнить запасы топлива. В суматохе погрузки двоим молодым мужчинам ничего не стоило при помощи доверенных членов команды проникнуть на борт, притаиться в трюме и спокойно доехать через полтора суток до Тобольска. Однако течение великой реки, вступившей уже в период осеннего полноводья, оказалось чересчур сильным. Кроме того, едва лодка отошла на пару верст от Колпашева, разразился настоящий ураган, и ветер, как назло, был юго-восточным — противным движущейся лодке.

Свердлов и Коплатадзе вступили в отчаянную и неравную борьбу с разбушевавшейся стихией. Крепкие гребцы, не страшащиеся ночных штормовых волн, они упорно пытались пробиться вверх по Оби к лесной пристани, но ветер и течение практически держали лодку на одном и том же месте. Целую ночь напролет Яков и Константин упорно работали веслами, а на рассвете, оглядевшись, осознали, что вверх по течению им не выгрести. Ничего иного не оставалось, кроме как вернуться в Колпашево, покуда их спохватилис ь надзирающие полицейские. Но признать поражение? Отступить? Отважный тандем принимает неожиданное решение — попытать удачу ниже по реке.

Пароход должен был дойти до Новалинска уже следующей ночью, стало быть, вариант пристать к берегу и добраться до лесной пристани по суше отпадал. Загрузка топлива, последующая дневная стоянка в Колпашево — в сумме давали еще сутки форы. Итого у беглецов было около трех суток, чтобы спуститься до крупного старинного села сибирских староверов Парабель, а там уже попытаться проникнуть на пароход. Яков рассчитывал, что в этом случае ему сможет помочь сормовский рабочий Иван Чугурин, с которым они вместе были на знаменитой нижегородской маевке 1902 года, строили партийную организацию в Мотовилихе, сидели в Пермской губернской тюрьме. Виделись они в последний раз в Перми в сентябре 1909 года. Чугурин тогда тоже только-только отбыл свой срок, и Свердлов дал ему ответственное задание заехать в Екатеринбург и Уфу, чтоб добыть денег на побег из Сибири для товарищей, которые были приговорены к вечному поселению и к каторге (67). Теперь Иван отбывал пятилетнюю ссылку в Нарымском крае, он прошел обучение в ленинской школе в Лонжюмо и считал Якова своим старым другом и соратником. Но до Парабели от Колпашева насчитывалось почти сто пятьдесят верст по бурлящей реке. Преодолеть такое расстояние было немыслимой, почти самоубийственной затеей.

Следующие двое суток Яков и Константин, словно стальные механизмы, практически без передышки работали веслами. Они гребли, невзирая на проливной дождь, который беспрерывно заливал обласок. Приходилось постоянно бороться с сильной волной, то и дело грозившей опрокинуть утлое суденышко. Приставать к берегу беглецы не рисковали. Самым их главным страхом была не вероятная погоня, не встреча с медведем или волчьей стаей, а боязнь пропустить пароход. Вдруг их расчеты окажутся неверны? Конечно, незаметно забраться на борт идущего под всеми парами судна было бы маловероятно осуществимой затеей. Но измотанные товарищи уже не могли мыслить здраво. Мысли путались, тягучая усталость лишала последнего тепла, приходилось грести, чтобы попросту не погибнуть от переохлаждения. Даже после пятиминутной остановки промокшая насквозь одежда под пронизывающим ветром начинала давить подобно ледяному панцирю, утягивая в гибельную апатию. «Греби, Капитон! Скоро приплывем!» — раскатистым басом ревел Свердлов, бешено кося на напарника пылающим взором.

На самом деле Яков потерял уже счет времени, он не имел ни малейшего представления, где они находятся в данный момент. Свердлов даже не был уверен, что они с Копталадзе движутся по правильному руслу. Вроде бы лодка не покидала главного фарватера, но в темноте, за дождевой завесой или в утреннем тумане горе-путешественники могли легко уйти, например, в Копыловскую Кеть — рукав Кети, через Басмасовскую протоку Оби делающий замысловатую 70-километровую речную петлю. В таком случае беглецы прошли бы мимо долгожданной Парабели и угодили в Нарым — аккурат в руки местного пристава. Сомнения терзали продрогшего и смертельно измученного запредельной физической нагрузкой Свердлова.

Тем временем несколько припозднившийся пароход наконец причалил к колпашевской пристани. Борис Краевский ринулся на борт, чтобы убедиться — Свердлов и Копталадзе благополучно сели на корабль и путешествуют в Тобольск. Но там его ждало ужасное известие, что Якова Михайловича на пароходе нет. Стало ясно, что обласок потерпел аварию (135).

Ранним утром слева показалось большое село. Сложно было понять, была ли то искомая Парабель или какая-то другая деревня. На беду, лодка шла вдоль правого берега — необходимо было пересекать разбушевавшуюся Обь.

На пристани сидели Чугурин со ссыльным эсдеком Кучменко и несколько крестьян — они ожидали пароход «Тюмень», который должен был прибыть этим днем. Вдруг они увидели, что у другого берега, верстах в трех, показалась лодочка и направляется к их берегу. В тот день дул сильный ветер, и на Оби были высокие волны. Но у крестьян глаз был наметан хорошо. Они сразу заметили лодочку и внимательно следили за ней, пока ссыльные сидели, стараясь сохранять беспечный вид. И тут один из крестьян спросил: «А где, паря, лодка?» Лодка исчезла. Может, она подъехала к островку? (67)

Маленькая легкая лодочка, вымотавшиеся гребцы, сильное быстрое течение, штормовой ветер с дождем и высокая волна на полуторакилометровом русле Оби — каждый из этих факторов мог оказаться губительным, а в сочетании они предвещали неминуемую катастрофу. Беглецы очутились в ледяной воде. И в этот самый момент Капитон закричал: «Яков, спаси! Я не умею плавать!» Оказалось, что моряк из Батума держался на воде, как утюг. Мокрая одежда и обувь тянули на дно, холодная вода ледяными иглами колола мышцы, норовя пронзить самое сердце, но Яков продолжал отчаянно бороться за жизни свою и товарища. Он ухитрился подгрести к перевернувшемуся обласку, таща за ворот захлебывающегося Капитона. Уцепившись в лодку, они огляделись — берегов не было видно: стена ливня и волны перекрывали горизонт. И тогда Яков во всю силу своих легких закричал.

Громкий поставленный голос в очередной раз сослужил добрую службу Свердлову. «Вдруг мы услышали крик о помощи. Голос Якова Михайловича очень ясно был слышен. В нашем распоряжении не было спасательных средств; у крестьян были два ботничка недоделанных — они сейчас же сели в один из ботничков и, подъехав к утопавшим на расстояние двух-трех саженей, бросили им привязанное к веревке весло. Минута была отчаянная. Лодка перевернулась вверх дном. Свердлов и его товарищ висели — один на корме, другой на носу. Они окоченели… и боялись оторваться от лодки, не надеясь, что сумеют плыть: одежда сильно тянула их вниз. Крестьяне не могли сразу притянуть их к берегу, так как лодку отбивало».

Рисковать с пересаживанием спасенных в лодку посреди реки парабельцы не стали. Опытные речники, они прекрасно осознавали, что высока вероятность перевернуть и их ботничек, а потому буксировали обласок с еле держащимися утопающими назад до самой пристани: «C огромным трудом они подогнали ее к берегу. Наши товарищи до того измучились, что упали на землю. Крестьяне развели костер и принялись их отогревать. Немного отогрев спасенных, крестьяне перевезли их к нам. Согрели, довезли до квартиры Кучменко. Тотчас заявилась полиция. Упросили полицейских на эту ночь оставить товарищей у нас. Утром они оба были взяты и на лодках увезены в Нарым» (67).

Казалось бы, после пережитого Свердлов придет в себя не скоро. Он фактически выбрался, будучи обеими ногами на том свете, спас товарища, но отдал при этом последние силы. Во всяком случае, примерно так рассуждали полицейские чины. 1 сентября 1912 года Свердлова перевезли в Нарым и заключили в местную каталажку. Но вступиться за своего любимца и лидера вышли все большевики Нарыма, к ним, в поддержку некоронованного принца ссылки, присоединились и многие ссыльные из других партий — всего больше сотни человек. Подогретая гневом толпа отправила депутатов, которые потребовали от пристава, чтобы Якова Свердлова сей же час перевели из сырой камеры в более пригодное помещение и незамедлительно оказали медицинскую помощь. Пристав, оценив количество собравшихся, согласился, будучи уверенным, что после такого неудачного вояжа по реке Свердлов будет отлеживаться пару недель как минимум. А потому с чистым сердцем приказал конвою перевести беглеца в сельскую больницу.

Между тем Яков о большей милости со стороны властей и мечтать не смел. Дело в том, что нарымскую больницу возглавляла женщина-врач Кузнецова, гражданская жена ссыльного социал-демократа Мелик-Мнацаканова, больничным сторожем также был ссыльный. Муж Кузнецовой погиб предыдущей зимой — он нуждался в срочной хирургической операции, которую могли произвести только в Томске. Но начальник Томского губернского жандармского управления Иван Мазурин отказал в эвакуации Мелик-Мнацаканова, и тот умер в Колпашево (141). Смерть любимого человека сделала из политически индифферентной женщины настоящего борца с режимом, имевшего в качестве медика немалый ресурс для противодействия властям. Именно об этой больнице и ее заведующей томский пристав Овсянников доносил еще в апреле 1912 года, дескать, она «в теперешнем ее виде, с ее персоналом представляет особое учреждение, где ссыльные себя чувствуют как дома, агенты же власти встречаются с видимой неприязнью». В случае со Свердловым так и осталось недоказанным — помог ли ему кто-то из медперсонала, или же сам товарищ Андрей оказался настолько неукротимым, — но в ту же ночь пациент нарымской больницы скрылся в неизвестном направлении.

Яков ухитрился разжиться чужой приличной одеждой, раздобыл денег и сумел попасть на пароход «Сухотин», следовавший в Томск. И понятное дело, сумевший договориться, или подкупить, если точнее, кого-то из членов команды. Нарымский пристав, поутру заявившийся в больницу проведать особого пациента, обнаружил пустую палату, после чего состряпал беспомощное донесение в Томск своему шефу Овсянникову: «Во что Свердлов одет — неизвестно, так как он бежал из Колпашева, тонул в Оби, где оставил одежду. Куда он направился — также остается до сей поры неизвестным. Впрочем, движется он или вверх по Оби, или же вниз» (150).

Сообщение Томского уездного исправника в Полоцкое городское полицейское управление о побеге Я. М. Свердлова из ссылки. 17 сентября 1912 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 139–140]

А Свердлов 3 сентября был уже в Парабели, где снова встретился с Иваном Чугуриным. Сормовец был рад увидеть своего именитого земляка: «Здоров же ты жандармов за нос водить, Яков Михайлович!» — искренне восхищался Иван. В Парабели Якову Михайловичу удалось с помощью Чугурина сесть на другой пароход. Тот ради брата-нижегородца расстарался и не поскупился на оплату тройной цены самого дорогого билета. Чугурин и Свердлов простились быстро, но от всей души — Яков даже прослезился. Волжанин волжанина посреди Сибири второй раз спасал на протяжении одной недели. Дерзкий план испортила лишь одна досадная случайность — слишком известным человеком стал Свердлов за последний год в Нарымском крае: «Пароход пришел ночью. Чтобы Свердлова было труднее узнать, он снял пенсне. Я осторожно провел его по мосткам на палубу. И тут навстречу нам появился волостной писарь. Он посмотрел вслед Якову Михайловичу, а потом, подойдя ко мне, сказал: „Кажется, Свердлов прошел?“ Я сразу понял, что дело провалено, но сказал, что никакого Свердлова не видел: „Разве вы не знаете, что он бежал? — Нет, не знаю“. Но мой ответ, похоже, не обманул писаря» (67).

Через сутки Свердлов уже был в Колпашеве, до Томска оставалось еще сутки ходу. Но писарь успел донести властям, и полиция решила устроить тотальный досмотр парохода. На сей раз, вопреки обыкновению, им было приказано проверить все помещения судна без исключения. Когда досмотровая группа, робея, зашла на палубу первого класса, из-под койки в одной из кают невозмутимо выбрался Свердлов. Отряхнув пиджак, он спокойно посмотрел на опешивших стражей порядка и воскликнул: «Колпашево? Спасибо, господа, что разбудили. Представьте себе, чуть не проспал свою остановку!» После чего споро направился к выходу. Полицейские опомнились только тогда, когда Свердлов уже сошел с парохода. Его задержали на пристани — еще минута, и находчивый беглец сумел бы раствориться в переулках большого села (16).

Раздосадованный пристав Овсянников на сей раз приказал доставить нахального беглеца в Томск и закрыть его в одиночной камере пересыльной тюрьмы. Этапирования в Максимкин Яр главный смутьян обской ссылки дожидался в надежно охраняемом месте. Тем более что во время эпопеи с поимкой и повторным побегом Свердлова полиция получила еще один унизительный щелчок по носу — из Нарыма без лишнего шума бежал Иосиф Джугашвили, особо строго охраняемый член ЦК РСДРП.

Свердлов еще перед поездкой в Колпашево предлагал своему новому приятелю обустроить побег с помощью «Бюро» Бориса Краевского. Однако размолвка между партийными вожаками, произошедшая за кулисами большевистского салона Дилевских, намерения Сталина несколько изменила. Он по-прежнему хотел бежать, «Бюро побегов» было к его услугам, так как товарищеская взаимовыручка была выше любых личных антипатий — вспомнить хотя бы Теодоровича, отправившего Свердлова на питерскую квартиру к собственной жене, невзирая на споры и соперничество в тюремной камере. Но в данном случае самолюбие джигита было задето, и ему во что бы то ни стало требовалось доказать, что он и сам по себе чего-то стоит.

В Нарыме Сталина опекал А. П. Смирнов по прозвищу Фома, на Пражской конференции утвержденный кандидатом в члены ЦК. Фома Кобу кормил, подыскал ему квартиру, которую Джугашвили делил с молодым латышским большевиком Эрнестом Озолиньшем.

Сталин сам организовал свой побег. Гостеприимная семья Алексеевых безо всякой дополнительной платы подрядилась помочь своему постояльцу — им оставались деньги, уплаченные за проживание до конца года. Старший сын хозяина дома — Яков Алексеев, Александр Смирнов и Эрнест Озолиньш на таком же обласке, на каком речной вояж совершили Свердлов и Копталадзе, довезли Иосифа до рыбного промысла пятью верстами выше по реке. В этом месте проходящие пароходы делали остановку по требованию. Когда судно приблизилось, провожатые Сталина выгребли на середину Оби и поднятыми веслами дали сигнал остановки, пароход замедлил ход, и команда приготовилась принять пассажира на борт. Но тут произошло непредвиденное: «Когда мы подошли ближе, то застыли, пораженные: на палубе стоял нарымский полицейский! Он принялся расторопно помогать матросам, чтобы скорее опустить трап и принять нас на борт. Стражник узнал нас и уже радостно предвкушал хорошие наградные за поимку беглых. Мы тотчас оценили ситуацию. Раздались крики: „Назад!“ Снова все были на своих местах, и лодка быстро заскользила к берегу. Матросы какое-то время медлили в растерянности. Охранник был явно недоволен. Затем пароход все же тронулся дальше» (151).

Сталин был очень встревожен этой неудачей. Без тени сомнения, полицейский напишет отчет приставу, тот доложит начальнику ГЖУ Мазурину, и за попытку бегства ссыльного Джугашвили ожидала бы либо тюрьма, либо отправка в Максимкин Яр. Но ему повезло. Как раз в эти дни Свердлов и Копталадзе устроили побег, на их поимку была ориентирована вся полиция Нарымского края. Выводы по поводу нежданной встречи посреди реки и последующие кары были отложены до лучших времен. А раз так, нельзя было терять время. На сей раз решено было бежать из самого Нарыма. Сметливый крестьянский сын Яков Алексеев договорился с командой стоявшего у пристани судна, чтобы те взяли до Тюмени еще одного пассажира. Между прочим, это был тот самый пароход «Сухотин», на котором Свердлов беспрепятственно прокатился от Колпашева до Парабели.

«Сухотин» оказался везучим и для Сталина: его спрятали матросы (137).

Как ни странно, надзирающего полицейского, обнаружившего во время поверки отсутствие поднадзорного, вполне устроило весьма незатейливое объяснение, что он уехал в Колпашево снова. Обещал, что скоро вернется (125). Невозмутимая крестьянка Алексеева еще долго отвечала полиции, что «ждет Езефа со дня на день». В итоге в розыск Иосифа Джугашвили объявили только 3 ноября (138). Столь спокойная реакция властей на мнимое путешествие Джугашвили в Колпашево является довольно весомым косвенным свидетельством того, что Сталин и Свердлов предпринимали-таки августовский вояж в Колпашево. Власти, судя по всему, на такие поездки смотрели сквозь пальцы. Как тут усидишь, когда выше по реке такая клубная жизнь — похоже, слава о салоне Дилевских достигла даже полицейских.

Донесение полковника Томского губернского жандармского управления Томскому уездному исправнику с просьбой об отправке Я. М. Свердлова «в особую отдаленную местность Нарымского края». 19 сентября 1912 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 95. Л. 106]

Пока довольный своей ловкостью Сталин катил на запад, чтобы затем перейти границу по поддельному паспорту и отправиться в Швейцарию на встречу с Лениным, Свердлов ждал новой отправки в остяцкую столицу на реке Кеть — стылый Максимкин Яр. И удача к нему пришла, откуда он не ждал. Хотя он и отговаривал свою вторую половину, но Клавдия все решила по-своему. В середине сентября она вместе с полуторагодовалым Андрюшей объявилась в Томске. Яков своеволию жены, пришедшемуся так кстати, был искренне рад. Счастлива была и молодая мать, хоть через тюремную решетку, но увидевшая наконец мужа: «Невозможно передать всю радость этого свидания. Мы смотрели друг на друга, — пишет Новгородцева, — и не могли насмотреться, говорили — и не могли наговориться. Пусть в тюремной камере, пусть на окне решетки, а у двери торчит надзиратель: но мы были вместе, снова вместе. Ведь год и десять месяцев прошло с того далекого ноябрьского дня, когда Яков Михайлович ушел с нашей петербургской квартиры и не вернулся. Не ему, а жандармам я открыла тогда захлопнувшуюся за ним дверь. С тех пор мы не виделись. Здесь, в полумраке одиночной камеры томской пересыльной тюрьмы, Яков Михайлович впервые увидел своего сына, которому было уже без малого полтора года» (2).

Как ни странно, обрадовались приезду супруги своего беспокойного подопечного и полицейские. Пристав Овсянников немедленно написал обращение на имя губернатора Грана: «Почтительнейше ходатайствую о поселении Свердлова, ввиду окончания навигации, в с. Парабель; к Свердлову прибыла жена Клавдия Тимофеевна Новгородцева с полуторагодовалым ребенком, которая предполагает остаться с Свердловым в ссылке добровольно» (54). И суровый Петр Карлович ходатайство удовлетворил — задача транспортировки Свердлова в Максимкин Яр, обеспечения его охраной и ежемесячным денежным довольствием отпадала за ненадобностью. Ну куда он теперь с бабой да дитем побежит?

А что же с недавним увлечением ветреной актрисой? Как утверждает Борис Бажанов, Свердлов ухитрился не испортить отношения с женой, сохранить товарищеское общение с Верой Дилевской и впоследствии даже… принять ее в свою семью: «По возвращении из ссылки Яков Свердлов вернулся к семье (у него была жена, Клавдия Новгородцева, и сын Андрей) и к своим новым высоким государственным функциям, и Вера Александровна перешла, так сказать, на холостое положение. Но когда ее увидел Вениамин Свердлов, он немедленно ею пленился, и они поженились. Брачный союз их продолжался и во время моего с ними знакомства» (149).

Свердловым новое место жительства определили поближе к Нарыму — в 30 верстах выше по течению в деревне Костарево, примыкающей к селу Парабель. Достаточно далеко от шумной политической общины Нарыма и Колпашева, достаточно близко к надзирающему оку, но притом и достаточно комфортно для того, чтобы не вызывать искушения протестовать или каким иным способом нарушать спокойствие охранки. Полицейские удовлетворенно рапортовали — Свердлов выписывает много книг и периодики. Только в сентябре он получил 24 номера «Правды» и 3 номера «Звезды». Секретный агент доносил: «Объект целиком посвятил себя семье. Постоянно играет с сыном, берет его с собой на прогулки вдоль реки. Помогает жене по хозяйству. Время от времени выходит на рыбный промысел с обывателями, охотится. В контактах со ссыльными с.-д. — ми из Парабели за истекший отчетный период не замечен» (152). Овсянников, Мазурин и Гран могли с облегчением выдохнуть — их беспокойный подопечный обрел счастье и пригасил свой революционный пыл.

Иван Чугурин 3 апреля 1917 года удостоился вручить партбилет за № 600 самому Ленину на Финляндском вокзале при возвращении его из эмиграции. Правда, этот знаменательный эпизод биографии не помог ему в период репрессий — бывший красный директор индустриальных гигантов всю войну до самой смерти работал простым жестянщиком в кустарной артели

Впоследствии Свердлов всегда с удовольствием вспоминал то короткое время, что он провел с семьей в Костареве. Однако через два месяца он списался с Краевским — пора было готовиться к новому побегу. Ближайшим помощником и связным товарища Андрея стал Иван Чугурин, живший в соседней Парабели. Встречались земляки-нижегородцы вне поля зрения шпиков — на охоте или рыбалке. Яков Михайлович снова собрался бежать. Чугурин советовался с другими товарищами, как это сделать, и помогал в организации (67). Предполагалось отправить Свердлова зимним санным путем по Оби. До Томска предстояло преодолеть по навалившимся декабрьским морозам более 400 верст. Немалый риск представляла и вероятная погоня — у крестьян-проводников, в отличие от полицейских, не было возможности гнать лошадей во весь опор, рассчитывая на подмену на почтовых станциях. План бегства тщательно разрабатывался Борисом Краевским и Ольгой Дилевской.

Побег был назначен на Николин день. В ночь с 5 на 6 декабря 1912 года Свердлов, простившись с женой и сыном, был готов отправиться в дальний путь. Первую часть дороги обеспечивал Иван Чугурин: «Я поздно вечером зашел в избу крестьянина-ссыльного, дяди Семена… и завел разговор о том, что нужно увезти одного человека. Дядя Семен не поинтересовался даже, кого именно, и только спросил: — Когда? Сегодня? Я ответил, что да. В три часа утра он зажег фонарь и пошел готовить лошадь. Дело было сделано. Я бросился к Якову Михайловичу, сказал, что все готово» (67).

Пока Свердлов обнимал Клавдию, играл с Андрюшей, крестьянину изменила выдержка. Он прекрасно понимал, какими последствиями ему грозит участие в побеге вожака большевиков. Если план бы раскрылся, Семен с Яковом отправились бы не на юг, а на северо-восток — в таежную глушь. А то и на каторгу. Семен заартачился и наотрез отказался везти Свердлова. Ситуация была патовая.

Находчивый Чугурин прибег к старинному российскому методу убеждения. Лошадь уже была запряжена. Дядя Семен вдруг начал трусить. Одумался и испугался, что если узнают, то будут неприятности. Увидев, что дело осложняется, Чугурин вынул бутылку водки и сунул ее дяде Семену за пазуху. Тот крякнул, перекрестился, пошел на двор. Яков Михайлович лег в корзину, закутался в тулуп. Семен должен был доставить Свердлова до Колпашева. Там эстафету принимал на себя энергичный Краевский. Однако теперь необходимо было во что бы то ни стало оттянуть погоню, дать беглецам солидную временную фору.

Иван предусмотрел и этот момент. Главной задачей было сделать так, чтоб полиция как можно дольше Свердлова не хватилась. А это было непросто, потому что каждое утро полицейские обходили квартиры ссыльных и проверяли, не бежал ли кто из них. Но получилось договориться со старичком ссыльным дядей Петром, чтобы, когда к нему придет полицейский, он пригласил бы его присесть и угостил выпивкой: выпившему полицейскому на квартиру Якова Михайловича идти неудобно. Так дядя Петр задерживал полицейского три дня. Но потом тот сообразил: тут что-то неладно. Явившись на квартиру поднадзорного, полицейский спросил: «Где Свердлов?» А Свердлова поминай как звали (67).

В тот самый момент, когда всполошились парабельские полицейские, когда они только писали срочное донесение о побеге, чтобы доставить с нарочным начальству в Нарым, Свердлов уже въезжал в Колпашево. 160 верст по льду за три перегона при самом коротком световом дне в году — это была поистине курьерская прыть. Борис Краевский выложился на все сто, обеспечивая побег своего вожака и учителя: «В самом срочном порядке мы предупредили наших ямщиков, чтобы они подготовили по всей линии Колпашево — Томск смены лошадей. Для побега мы воспользовались казенными ямщиками, то есть теми, которые возили почту». Погоня уже не грозила Свердлову, но это не означало, что все опасности позади.

Хотя Яков и завершил романтические отношения с Верой, но отправился он прямиком в салон Дилевских. В тот вечер там не было случайных гостей — Борис предупредил хозяек клуба об особенном госте заранее. Они со Свердловым оживленно разговаривали, когда вдруг распахнулась дверь и вбежал дозорный, предупреждая, что идет полиция. Скрыться из квартиры было невозможно, так как ночь была очень светлая, кругом лежали глубокие сугробы снега, а полиция уже подходила к дому. Что тут было делать? (135)

Но недаром же Верочка была актрисой, да не какого-то погорелого театра, а Московского Художественного. Она все взяла в свои руки, показав себя подлинным мастером революционной импровизации. Свердлов лег на кровать под матрац, Дилевская нырнула под одеяло и стала стонать, изображая больную (124). Остальные присутствовавшие подхватили идею. Когда через несколько минут вошли стражники, все вскочили из-за стола и подняли шум: «Что за безобразие — даже ночью не дают покоя! В квартире больной человек, но даже с этим не считаются». В итоге визит ограничился лишь поверхностным осмотром квартиры и погреба, после чего стражники удалились восвояси (135). Как этот поступок назвать? Пример подлинного большевистского товарищества? Подвиг актрисы? Самоотверженный поступок любящей женщины? Как бы там ни было, именно Вера Дилевская спасла и Якова, и сестру с матерью, и других подпольщиков.

С дальнейшей отправкой задерживать не стали. Рано утром Яков простился с колпашевцами и тронулся дальше: «Доставку Якова Михайловича из села Колпашева в Томск взял на себя ямщик Алеша». На пятый день Свердлов прибыл в Томск. Он не стал обращаться в городской комитет — память о шантаже меньшевистских лидеров полуторагодовой давности была еще свежа. Краевский к тому времени наладил в Томске свою агентуру. Свердлова ждали поддельный паспорт и билеты до Санкт-Петербурга.

Настойчивость Свердлова, умение вербовать соратников и косность неповоротливой полицейской машины сделали удачный побег просто вопросом времени. Замечательный знаток истории революционного движения писатель Анатолий Рыбаков вывел чеканную формулу — почему же большевики неизменно одерживали верх в противостоянии с карательной системой: «Царская власть не допускала сменяемости, слабость ее была в тупости и самоуверенности, бюрократизм сводил на нет ее беспощадность, боязнь мирового общественного мнения ослабляла свирепость, фикция законности позволяла действовать ее противникам, революционеры чувствовали себя сильными, а противник, чувствующий себя сильным, опасен для власти» (153).

А после Рождества покинуть Костарево решила и Новгородцева с сыном. В Томске ее встречал вездесущий Краевский — вскоре после побега Свердлова его по болезни отправили в Томск. Туда же приехала и Клавдия Тимофеевна с маленьким Андреем. Она решила ехать в Питер (135). Клавдия ехала в столицу, надеясь на скорую встречу с ненаглядным мужем. Суждено ли им было хотя бы в этот раз урвать немного времени для тихого семейного счастья?

В Петербург Свердлов прибыл во второй половине декабря 1912 года. Первым делом он разыскал там свою любимую младшую сестру Сару. Двадцатидвухлетняя девушка совсем не походила на тощую верткую девчонку, которую запомнил Яков. Она получала высшее медицинское образование в университете и уже проходила интернатуру. Не изменилась она в главном — Сарра все так же обожала своего брата, готова была выполнять его поручения и делать это с немалым для себя риском. Яков попросил сестричку первым делом разыскать его старшего друга Ольминского. Оставаться долго на ее квартире было нельзя — охранка со дня на день могла получить донесение из Томска об очередном, пятом по счету, побеге Свердлова из Нарымского края. Да и работа не ждала — у Якова буквально руки горели. Он истосковался по большим, настоящим делам.

С Михаилом Степановичем удалось встретиться через несколько дней. Ольминский радушно принял гостя, он внимательно выслушивал все сибирские новости Якова, и лишь когда тот выдохся, огорошил его невероятной новостью. «Ну что, товарищ Андрей, думаешь, не закис ты во глубине сибирских руд? Хватит ли силенок взяться за настоящее дело?» — нахмурив кустистые брови и выпятив вперед окладистую бороду, он вперил суровый взгляд в раскрасневшегося и взволнованного гостя. «Михал Степаныч, ну что вы, конечно же, я готов! Хоть прямо сейчас! Разве вы сомневаетесь?» — принялся восклицать Яков.

С юношеским пылом он заводился больше и больше каждую секунду, с жаром доказывая, что не подведет, а лукавый Ольминский все силился сохранить серьезный вид. Наконец он не выдержал и расхохотался: «А знаешь ли ты, что некий Яков Михайлович Свердлов кооптирован в состав ЦК РСДРП и вошел в состав Русского бюро ЦК?» Свердлова словно гром поразил. С минуту он не мог собраться и только потом, шутливо грозя пальцем разыгравшему его товарищу, расхохотался в ответ (154). Это была поистине волшебная новость — Яков наконец вошел в высшее руководство партии. Все эти годы тюрьмы, ссылки, побеги, руководство боевиками, проведение эксов, митинги и лекции, постоянное пребывание на краю и готовность шагнуть за него — принесли долгожданное, честно заслуженное вознаграждение. Отныне он был не просто выразителем воли партии, он становился самой этой волей, способной влиять на судьбы тысяч рядовых большевиков.

Опытный и тактичный Ольминский дал немного времени Свердлову пережить восторг от ошеломительного известия, насладиться триумфом. Но после начал вводить его в курс текущей политической ситуации, объясняя, что новые регалии — это не расчет за выполненную работу. А напротив — аванс за то, что еще только предстоит сделать. А задача стояла архисложнейшая, как видел ее глава большевиков. «Видишь ли, дорогой товарищ, — начал Михаил Степанович. — То дело, что мы начинали с тобой два года назад, разрослось, оно должно стать по-настоящему массовой. Теперь выпуск популярной большевистской легальной газеты — это самое главное, чем мы можем обеспечить будущее партии. Ленин нам с тобой поручает это дело». Свердлов сразу собрался, он весь превратился во внимание. Его способность моментально переключаться на серьезный лад была поистине впечатляющей. Теперь наступил черед Ольминского рассказывать (155).

После победной Пражской конференции Ленин настоял на принятии Центральным комитетом решения о выпуске легальной массовой рабочей большевистской ежедневной газеты. Деньги на ее издание в том числе собирали по заводам и фабрикам среди рабочих. Ленский расстрел стал катализатором для скорейшего запуска собственного СМИ.

Именно это событие Сталин назвал ключевым в передовице к десятилетнему юбилею главной партийной газеты: «Достаточно было расстрела рабочих в далекой сибирской глуши (Бодайбо на Лене), чтобы Россия покрылась забастовками, а питерский пролетариат, выйдя на улицу, одним взмахом смел с пути хвастливого министра Макарова с его наглым лозунгом „так было, так будет“… Подъем нового революционного движения был налицо» (156).

Однако имевшихся уже у большевиков возможностей газеты «Звезда» для открывшейся возможности оседлать новый массовый протест рабочих явно не хватало. Во-первых, нужно было менять редакционную политику и стратегию расширения аудитории. Для чего на ключевых постах Ленин намеревался поставить наиболее проверенных и надежных людей. Во-вторых, требовался, говоря современным языком, ребрендинг.

В 1910 году, став цековским издателем, Троцкий приобрел немалый вес в РСДРП и средства для безбедной жизни в Вене

Сталин, мастер коротких чеканных формулировок, так объяснил ключевые требования Ленина к новому изданию: «Физиономия „Правды“ была ясна: „Правда“ была призвана популяризовать в массах платформу „Звезды“. Разница между „Звездой“ и „Правдой“ состояла лишь в том, что аудиторией „Правды“, в отличие от „Звезды“, служили не передовые рабочие, а широкие массы рабочего класса. „Правда“ должна была помочь передовым рабочим сплотить вокруг партийного знамени проснувшиеся к новой борьбе, но политически отсталые широкие слои русского рабочего класса» (157). И эту газету можно было либо создать с нуля, либо воспользоваться чьим-то уже раскрученным именем.

У социал-демократического издания «Правда» была непростая судьба. Изначально с 1903 года на протяжении трех лет это был ежемесячный литературно-публицистический журнал, издаваемый Валентином Кожевниковым, бывшим как толковым инженером-путейцем, так и одаренным искусствоведом. Из социал-демократов в первой «Правде» публиковались Александр Богданов (Малиновский), Анатолий Луначарский, Юрий Стеклов (Нахамкис). Неудивительно, что внутри РСДРП «Правда» считалась меньшевистским изданием. Однако на страницах журнала немало места отводилось и литературной прозе — в частности, несколько своих рассказов для первой публикации отдал Иван Бунин. В разгар Первой русской революции цензура отвадила от острого и полемичного журнала авторов, и тот прекратил свое существование (151).

В 1908 году бесхозное, но заманчивое название перехватил Л. Д. Троцкий (Бронштейн) — постоянный оппонент Ленина, докучавший вождю большевиков назойливой и весьма едкой критикой. При этом Лев Давидович сохранял за собой практически безраздельный контроль за редакционной политикой, выражая свои интернационалистические взгляды и регулярно нападая на Ленина (158).

После Пражской конференции Ленин планировал продолжить наступление на своих оппонентов в социал-демократическом движении. Большевики нуждались в новом печатном органе. И тогда Ильичу пришла в голову дерзкая мысль перехватить красивое название газеты «Правда» у Троцкого — одним выстрелом уложить сразу двух зайцев. Поручение Ленин дал Ольминскому и редактору «Звезды» Николаю Полетаеву, которые споро организовали редакционную коллегию будущей газеты (157).

Недружественная выходка большевиков взбесила Троцкого до невозможности. Он на следующий же день после выхода в Петербурге новой «Правды» в своей «венской» старой «Правде» опубликовал крайне ядовитую заметку, в которой обвинял большевиков в краже чужих идей. Ответ Ленина был лаконичен: «Напрасно трудитесь посылать склочные и кляузные письма. Ответа не будет».

Свердлов следил за этой полемикой во время осеннего семейного ренессанса в деревне Костарево. Направление редакционной политики он смог почувствовать и понять даже без объяснений Ольминского. Но о новых задачах он не имел ни малейшего представления. А дело было в том, что сложившаяся редколлегия к зиме 1912 года начала заметно раздражать Ленина. Депутаты, литераторы, легальные цекисты почувствовали свою силу, вошли во вкус влиятельности — ведь уже начала складываться особая партийная группировка «правдистов», бравшая как руководство к действию призывы, публикуемые в газете. Члены редколлегии стали вести себя так, словно «Правда» не голос партии, а обычная газетная редакция. На инструкции из Женевы они смотрели периферическим зрением, публикуя то, что сами считали актуальным и интересным. Не нужно было близко знать Владимира Ильича, чтобы понять — он с таким положением вещей долго мириться не станет.

Михаил Степанович показал Якову письмо от Ленина. Ключевой фрагмент он отчеркнул ногтем — обрати на это первоочередное внимание: «…Дела в Питере плохи больше всего оттого, что плох „День“… Если верно, что №№ 1-й и 3-й или 3-й и 6-й стоят за осторожность с реформой „Дня“, т. е. за промедление изгнания теперешних редакторов и конторы, то это очень грустно… Необходимо посадить свою редакцию „Дня“ и разогнать теперешнюю. Ведется дело сейчас из рук вон плохо… Надо покончить с так называемой „автономией“ этих горе-редакторов. Надо Вам взяться за дело прежде всего… Взять редакцию в свои руки…» (119) Ольминский дал необходимые пояснения. Под «Днем» подразумевалась «Правда», а под номерами указаны депутаты Госдумы: 1-м был официальный издатель газеты Алексей Егорович Бадаев, под 3-м значился Роман Вацлавович Малиновский, а 6-й — Григорий Иванович Петровский. Задача переформатирования органов управления редакцией изначально Лениным возлагалась на Сталина, но в отсутствие Иосифа Виссарионовича Ольминский решил поставить на пост тайного главного редактора своего протеже — Якова Свердлова.

Беглец получил по протекции Ольминского самую лучшую и надежную квартиру, на какую только мог рассчитывать, — Яков поселился у депутатов А. Е. Бадаева и Ф. Н. Самойлова. Их жилище, в силу статуса владельцев, было неприкосновенным для полиции, и Свердлов мог не беспокоиться более о собственной безопасности, сосредоточившись на руководстве «Правдой». Он был в розыске, а потому никуда не выходил из комнаты и целыми днями возился с газетными рукописями (159).

Впрочем, как оказалось чуть позже, Ольминский просто предвосхитил прямые инструкции Ленина. Это письмо Свердлов получил, когда уже жил у Бадаева и Самойлова. Алексей Егорович привез конверт с Краковского совещания, куда ездил вместе товарищами по фракции — Григорием Петровским и Николаем Шаговым. И это было первое личное послание вождя партии Якову Свердлову: «Надо Вам взяться за дело прежде всего. Засесть в „бест“ (то есть убежище, от персидского термина „права неприкосновенности для некоторых мест“) к № 1. Завести телефон. Взять редакцию в свои руки. Привлечь помощников. Вы один — часть подобных сил, простые исполнители, — при нашей работе отсюда, вполне сможете поставить дело… Еще и еще раз: гвоздь всей ситуации в „Дне“. Здесь можно победить и тогда (только тогда) наладить и местную работу. Иначе все провалится» (119). Как мы помним, «бест» у № 1 — это квартира Бадаева, где Свердлов уже вполне обустроился. Да и все остальное по ленинскому списку он уже начал делать самостоятельно.

Первым делом Яков решил нанести решительный удар по конкурентам — газете «ликвидаторов», начавшей выходить в сентябре 1912 года под названием «Луч». К декабрю тираж этого издания удвоился, а тираж «Правды» с пиковых 60 тысяч экземпляров провалился до уровня 15–17 тысяч. «Луч» активно отбирал аудиторию у «Правды», но никто из «правдистов» не имел понятия — как этому помешать?

Алексей Бадаев сделал успешную карьеру при советской власти, возглавляя Верховный Совет РСФСР. Но в 1943 году лишился всех постов по причине полного морального разложения (160). На пенсию Бадаев ушел с должности руководителя треста «Главпиво»

В ответном письме к главе большевиков Свердлов излагал свои наблюдения и соображения: «Рекламирует себя „Луч“ порой до безобразия. Притом играет все время на словах „единство“, „объединение“ и использует их так, что у широкого круга читателей впечатление, что „Луч“ — за единство, а большевики — за „раскол“. По существу, это положительно не верно, но большевики не могли использовать самое слово, да и до сих пор не могут — нет годных для этого людей — выбить это сомнительное оружие из рук ликвидаторов, а между тем это необходимо» (16).

И Свердлов придумал, как ему бороться с сильным конкурентом. Он организовал длинную серию материалов, разоблачающих «ликвидаторство». Депутаты-большевики с почтением смотрели на этого невысокого, но невероятно умного и энергичного малого. Вскоре тайный редактор «Правды» уже активно влиял и на деятельность думской фракции, да и Центрального комитета тоже: «Многие товарищи, в том числе и члены ЦК, работали в Питере те или иные сроки, но мало от кого мы получили так много, как от Якова Михайловича Свердлова. Он активно участвовал в обсуждении всех вопросов, всегда был готов помочь советом и указанием. Я лично получил от него очень много, больше, чем от кого-либо другого в тот период. Яков Михайлович не только редактировал все материалы „Правды“, но и верстал газету, отлично понимая, что техника подачи статей и заметок играет огромную роль» (161).

О внезапном, но заметном для всех зимой 1913 года росте влияния до сей поры мало кому знакомого Свердлова сохранилось довольно комичное свидетельство. Лазарь Каганович после революции вспоминал, что Петровский до крайности уважал организаторский талант Свердлова, выражая это простонародной экспрессией: «Время бегить, дело стоить, надо к Свердлову иттить!» (162) По словам же самого Петровского, Свердлов и вовсе взял в свои руки всю большевистскую власть в столице — «руководил Петербургским комитетом» (163).

Хотя Ленин и предписывал Свердлову не покидать надежный «бест», тот активно перемещался между депутатскими квартирами. Яков считал, что менее заметным и подозрительным для полиции будет одному человеку ходить по разным адресам, чем водить одни и те же лица на неизменную явку. Более того, он внедрил любопытный принцип обмана наружного наблюдения, основанный на особом отношении охранного отделения к депутатам-эсдекам. Григорий Петровский эту уловку раскрыл в мемуарах: «У меня на квартире Свердлов неоднократно собирал работников „Правды“, проводил совещания Бюро ЦК, вызывал пекистов. Я на этих совещаниях присутствовал редко. Обычно он собирал товарищей тогда, когда меня не было дома. Объяснялось это просто. Хотя я и был депутатом Государственной думы, лицом, так сказать, неприкосновенным, но за мной по пятам ходили шпики, торчавшие возле моей квартиры, когда я бывал дома. Я уходил из дому, увязывались за мною и шпики, а Яков Михайлович этим пользовался и проводил совещания, когда я уводил „своих“ шпиков».

Пекистами в ту пору в большевистском подполье называли работников Петербургского комитета. Свердлов, судя по всему, плотно взял в свои руки все ниточки руководства этой организацией, чувствуя себя на квартире у Петровского как дома: «Располагался Яков Михайлович и вызванные им товарищи в моей комнате, именовавшейся кабинетом. Помню, как несколько раз, возвратясь домой, я заставал кабинет полным народу. Доменика Федоровна, моя жена, организовывала товарищам чай, закуску. Правда, на нескольких наиболее ответственных совещаниях я присутствовал. Всех, кто бывал у Якова Михайловича, я не запомнил, но помню, что заставал Еремеева и Ольминского, как-то раз застал М. И. Калинина и других пекистов, приходивших к Якову Михайловичу» (161).

Тем временем в редколлегию «Правды» и Русское бюро ЦК вошел московский приятель Якова — Филипп Голощекин. Еще одним надежным союзником стало больше, учитывая, что товарищ Филипп одновременно с товарищем Андреем был введен в состав ЦК. При его участии было принято важное решение: избрать из состава редакции трех членов для редактирования газеты и предоставить Свердлову право вето и право цензуры всех статей в «Правде». Теперь Яков был уже не тайным, а вполне себе явным, облеченным доверием коллективного руководства партии, редактором главной газеты большевиков. И с этим нововведением дела в редакции «Правды» стали заметно улучшаться. Ленин, придирчиво отслеживавший малейшие изменения в курсе газеты, с особым удовлетворением отмечал позитивные перемены в письмах в «Правду» в феврале 1913 года. Он не ленился поздравлять коллектив с каждым удачным материалом, направленным против «ликвидаторов».

Помимо субъективного одобрения Лениным нового курса газеты, объективные показатели правильности управленческих решений Свердлова также присутствовали. Чуть больше чем за месяц руководства «Правдой», к началу февраля 1913 года, он смог увеличить ее тираж до 28 400 экземпляров. К концу февраля тираж воскресных выпусков «Правды» стал достигать 35 тысяч. Привычно шифруя персоналии, нововведения Свердлова хвалила Надежда Крупская: «Теперь уже ясно, что все налаживается и пойдет хорошо, когда все взялись за дело, и А., и номера» (161). «А» — это товарищ Андрей. «Номера» — большевики-депутаты. Даже старина Горький, процветавший на Капри и спонсировавший фракционное сектантство внутри РСДРП, был вовлечен его давним нижегородским знакомым в жизнь «Правды». Литератор начал присылать свои статьи, публиковать рассказы, своим знаменитым именем повышая авторитет новой газеты и читательский интерес к ней.

Успехом Яков делится с сестрами Дилевскими: «Начнете получать „Правду“, и увидите, что она улучшается. Четверо большевиков, членов с.-д. фракции думской, ушли из „Луча“, теперь дело обстоит так: в „Правде“ большевики, впередовцы, меньшевики-партийцы во главе с Плехановым, а „Луч“ в своем оголенном ликвидаторском виде. Это чрезвычайно хорошо. Ликвидаторы лопаются от досады и мобилизуют свои силы — не пролетарские, их нет, а литераторские. В борьбе с ними есть теперь и моя капля меду. Работы по горло. Тяжело порою, милый друг. Слишком много приходится иногда брать на себя» (16). Официальная историография всегда утверждала, что письмо было адресовано Ольге. Но откровенность финала письма, да и обращение в нем, позволяет нам предположить, что конверт и его содержимое предназначались Верушке. Тому, что былая зазноба оставила след в сердце Якова, мы еще увидим весьма значимые подтверждения.

Казалось бы, Свердлову только и оставалось, что не высовывать носа из безопасной квартиры-«беста» да разгонять рост тиражей и влиятельности газеты. Но его неугомонная натура не позволяла постоянно жить взаперти, не принимая участия в живой партийной работе. Яков был вездесущ. С одной явочной квартиры кочевал на другую. Пару ночей он оставался в гостях у рабочего Василия Усова: «Яков Михайлович пришел ко мне действительно поздно ночью. „Вы не возражаете против моей ночевки? — сказал он, входя ко мне. — Шпиков за собой я, кажется, не привел. Можно будет спокойно поспать. Я сегодня смертельно устал. Хочу спать“. Я посоветовал ему перед сном выпить чаю и закусить. „Чтобы ночью шпики не снились“, — заметил я. Яков Михайлович рассмеялся. Раздеваясь, на ходу он выпил стакан чая, съел бутерброд и лег в постель. Он почти сразу заснул. На второй день он также пришел после полуночи. Вчерашней усталости в нем не было. Мы вместе пили чай и разговаривали на разные современные темы. Настроение у него было бодрое. Эту бодрость в настроении он приобрел, по его же словам, здесь, в Петербурге, убедившись в новом нарастании революционного движения в рабочих массах в Петербурге» (39).

Для чего нужны были Свердлову эти скитания по городу с немалым для себя риском? Возможно, он просто хотел, что называется, держать руку на пульсе. Как бы он мог руководить газетой под говорящим названием «Правда», не имея представления о том, чем живет страна, к чему стремится и о чем мечтает простой народ? Поэтому Яков ежедневно заводил новые знакомства, жадно впитывал информацию, задавал десятки вопросов: «Он расспрашивал меня о моей прошлой революционной деятельности в Туле, откуда я был родом, интересовался настроениями балтийских моряков, спрашивал, много ли рабочих среди матросов, много ли крестьян, как мы ведем среди них революционную работу. Помню, как на ряде простых примеров Яков Михайлович ясно и убедительно показывал, как надо использовать самоуправство офицеров и царящую на флоте несправедливость для повседневной большевистской агитации среди матросов и привлечения их на свою сторону» (164).

Не стоит забывать о том, что Якову тогда было только 27 лет. Он был молодым человеком, полным энергии, любящим шумно повеселиться в хорошей компании, азартно поспорить, поболтать. Ему было попросту интересно после таежной зимовки снова очутиться в большом и прекрасном городе, полном удивительных знакомств, интересных людей. В ту пору Свердлов возобновил одно из самых интересных старых знакомств. Еще во время работы в Екатеринбурге молодого партийного лидера несколько раз прятали в большом двухэтажном доме А. А. Эгон-Бессера — дворянина, профессора-энтомолога и лесовода, сподвижника самого Менделеева. Александр Александрович, хоть и был старше Якова почти на двадцать лет, душой был молодым и очень активным человеком. Лесничий Шайтанского завода и Монетной дачи ведомства Уральского горного управления обладал энциклопедическими знаниями и был первоклассным полемистом. Через Ольминского Яков разыскал старого знакомого еще в декабре.

У Эгон-Бессеров подрастала дочка Кира — тогда ей исполнилось четырнадцать лет. На нее приятель родителей произвел неизгладимое впечатление, которое она пронесла через всю свою долгую жизнь: «В конце 1912 года в темный зимний день к нам пришел какой-то таинственный человек. Я была очень робкой, и меня еле заставили выйти в столовую. Там я увидела Якова Михайловича, который снова бежал из ссылки. Он крепко потряс мою руку. C этого времени мы подружились» (165).

Наблюдательная и одаренная девочка, получавшая образование в одной из лучших столичных гимназий, составила один из наиболее подробных и точных портретов Свердлова — не только его внешности, но и сложной натуры профессионального революционера: «Яков Михайлович был удивительно прост, умел легко сходиться с людьми и быстро располагал к себе. В этот свой приезд в Питер Яков Михайлович бывал у нас не раз. Неожиданно появлялся, жил несколько дней и так же неожиданно исчезал. В общей сложности он провел у нас сравнительно много времени, и я запомнила его хорошо. Он был небольшой, крепкий, подвижный и в то же время собранный, без лишних жестов. Лицо у него было матовое и от шапки иссиня-черных волос и черной косоворотки, которую он часто носил, казалось темным. По вечерам изредка играл с отцом в шахматы и с веселым безразличием относился к проигрышу. Я тогда часто болела. Яков Михайлович пододвигал стул к кровати, усаживался рядом со мной, и начинался долгий разговор. Мои мрачные мысли немедленно подвергались беспощадной критике и рассеивались без следа. Никто не умел так заражать верой в жизнь и в людей. „Эх, хорошая штука жизнь!“ — часто восклицал он. Когда мне было лучше, мы усаживались около печки. Яков Михайлович называл ее „камельком“. Ясно помню сгущающиеся зимние сумерки, его темный силуэт, поблескивают очки и попыхивает папироса. Прежде чем закурить, он долго постукивал ею о ноготь большого пальца» (165).

Конечно, яркий мужчина, добродушный и обаятельный, полностью покорил воображение гимназистки. Он в реальной жизни пережил приключения, о которых писали в книжках с мягкой обложкой. Кира воспринимала Якова как супергероя, как человека, способного в одиночку противостоять всей карательной системе государства: «Рассказывал он мне о своих многочисленных побегах. Я слушала затаив дыхание. Не все побеги удавались, но все поражали своей смелостью… Вспоминая о том, как он тонул, Яков Михайлович говорил: „Я не помню точно, но предполагаю, что думал в эту минуту: `Могла бы быть и более тяжелая смерть`“. Обо всем этом Яков Михайлович рассказывал не в трагическом тоне, а с легким юмором. Потешался над растерявшимися, недоумевающими жандармами, из рук которых он внезапно и таинственно выскальзывал» (165).

А теперь, изучив воспоминания разных людей, общавшихся с Яковом в зиму 1912–1913 годов, давайте попробуем ответить на очень простой вопрос. Мог ли Свердлов при таком не самом осторожном и осмотрительном поведении, чрезмерно бравируя своей хитростью и ловкостью, ежедневно бросая вызов пусть и косной, но профессиональной системе розыска и оперативного контроля, надолго задержаться на свободе? Кажется, этот вопрос — риторический.

Роман Малиновский сам отдал себя в руки одержавшим победу в России большевикам. На суде он заявил: «Я сам себе противоречу, раздваиваюсь и согласен, чтобы меня расстреляли!» (169)

Тем временем популярность «Правды» начинала пугать официальные власти. В феврале 1913 года владимирский губернатор Иван Сазонов направил министру внутренних дел Николаю Маклакову документ с весьма характерным названием: «Об авторитете и влиянии газеты „Правда“ среди рабочих Владимирской губернии». Губернатор жаловался, что статьи, опубликованные под именем Федора Самойлова, депутата от Владимирской губернии, или же при его участии, производят «сильное впечатление на рабочих, возбуждают рабочее население против фабрикантов и правительственных органов» (166). Сазонов умолял Маклакова принять незамедлительные меры, ибо в противном случае повторение событий 1905–1906 годов представляется ему неизбежным. Министр не стал откладывать дело в долгий ящик, он прекрасно знал, что необходимо делать.

Все дело было в том, что для охранки никакого секрета личность тайного редактора «Правды» не представляла. И о том, где живет Яков Свердлов по прозвищу Андрей, жандармы тоже были в курсе. Секретным агентом Департамента полиции в то время числился человек, вхожий в самые высшие круги большевиков. Один из «номеров» — социал-демократический депутат Государственной думы от Московской губернии, член Центрального комитета РСДРП, № 3 в ленинском шифровальном блокноте — Роман Малиновский. Он был завербован Московским губернским жандармским управлением в 1910 году. Как выяснилось после революции, причиной стали не идейные соображения или жестокий шантаж со стороны охранки, а банальная корысть. Жалованье столь ценного провокатора составляло 8400 рублей в год — на полторы тысячи больше, чем у самого директора департамента! (167)

Насколько был Малиновский полезен охранке, настолько же он был опасен для ничего не подозревавших большевиков. Благодаря полученным от агента сведениям полиция арестовывала, например, в 1910 году Николая Бухарина, а в 1912-м — Серго Орджоникидзе. Между прочим, Ленин, по воспоминаниям самого Орджоникидзе, на Пражской партийной конференции предлагал не выбирать Малиновского в депутаты. Но большинство делегатов к прозорливому Ильичу не прислушались и «сели в галошу». Впрочем, вождь большевиков тогда не предполагал связь Романа Вацлавовича с охранкой. Он просто считал, что человек с откровенно уголовным прошлым, неоднократно судимый за воровство, будет дискредитировать большевиков в парламенте (168).

Председатель Украинского ЦИК, член Политбюро Григорий Петровский вошел в историю как один из подписантов договора об образовании СССР, а его фамилия стала составной частью названия города Днепропетровска, уже бывшего

Охранка вела Свердлова с момента его заселения у Бадаева и Самойлова, но брать его не спешили. Директор Департамента полиции Степан Белецкий лично распорядился, чтобы нового члена ЦК товарища Андрея «пасли» подольше — дабы завязались новые связи, пришли самые свежие инструкции от Ленина, перебравшегося поближе к российской границе — в австро-венгерские Татры, в галичанское местечко Поронин. Сложно сказать, получили бы жандармы ту оперативную выгоду, на которую рассчитывали, или же время работы Свердлова на свободе приносило неизмеримо больше пользы большевикам. Фактически же власти в очередной раз продемонстрировали свою неуклюжесть, запутавшись в собственной замысловатой игре.

Белецкий ценил Малиновского, но на все сто ему все же не доверял, руководствуясь известным принципом спецслужб, что «лучше перебдеть». Его орлы-агенты решили тщательно проверить сведения о жильце-нелегале. И не мудрствуя сверх положенной инструкцией меры, задали все интересующие вопросы в лоб дворнику дома № 44–6 по Шпалерной улице. Всполошившийся дворник, который мог поплатиться местом за провороненного незаконного жильца, вероятного преступника к тому же, направился прямиком к ответственному съемщику квартиры Федору Самойлову. «Непорядок, Федор Никитич! Полиция говорит, дескать, у вас жилец появился. Кто таков? На каком основании живет? Что ж вы меня под монастырь-то подводите, Федор Никитич!» — обрушил поток подозрений и упреков на сановного арендатора несчастный дворник.

Самойлов был в глубине души крайне признателен ретивым служакам — и тому, что приказ отдал, и тому, что исполнил его, и тому, который сейчас в дверях стоял: «Дворник сказал, что во дворе дома появились агенты тайной полиции, которые, мол, „следят за вашим товарищем“, и если они его арестуют, то придется отвечать за то, что допустили проживать без прописки. Я ответил дворнику, что ему нет никакого дела до того, кто у меня проживает, а сам, как только он вышел, тотчас же созвал депутатов-большевиков, и мы в присутствии самого Якова Михайловича решили переправить его на квартиру Малиновского» (159).

Депутаты-большевики были по-настоящему сплоченными товарищами — на зов Самойлова и Бадаева откликнулась вся фракция. «Неприкасаемые», защищенные особым статусом депутаты решили прорываться целым отрядом. Вечером, когда стемнело, они группой вышли во двор. Закрыв собой Свердлова со всех сторон, всей толпой подошли к выходившему на Неву деревянному забору. Там, согласно уговору, их ждал с извозчиком Малиновский. Товарищи помогли Якову Михайловичу перескочить через забор, и он с Малиновским уехал к тому на квартиру. После этого шпики исчезли (159).

Малиновскому, разумеется, с одной стороны, было на руку держать у себя Свердлова — так агент получал полный доступ к контактам целевого объекта, к его переписке и записям, мог попытаться выведать планы. С другой стороны — возрастала вероятность разоблачения провокатора. Малиновский паниковал, его руководство размышляло. Роман решил, что спасение собственной драгоценной шкуры нельзя доверять в чужие руки, и передал куратору разговор, который у него якобы состоялся со Свердловым: «Андрей немало размышляет относительно слов, сказанных дворником. Он полагает, что за ним ведется наблюдение по наводке кого-то из с.-д. — ов то ли из редакции, то ли из фракции. А раз так, то полиции не составит труда проверить и квартиры других депутатов. Роман Вацлавович, говорит, ненадежно мне у тебя долго задерживаться. Съеду куда-нибудь за город на неделе».

Сейчас уже сложно сказать, действительно ли Яков хотел съехать от Малиновского, или же монолог целиком сочинил депутат с двойным дном, но это донесение возымело действие. Белецкий счел чрезмерным риск того, что свердловское «за город» может оказаться довольно растяжимым — тайный главред мог бы руководить «Правдой» даже из Финляндии. Малиновскому был отдан приказ спровадить Свердлова на другую квартиру. Готовилась операция по задержанию беглеца-рецидивиста (167).

Судьба благоволила Роману Малиновскому. Ему не пришлось ничего особо выдумывать. Свердлов сам к нему обратился, разбирая утреннюю почту 8 февраля. Он получил телеграмму от Клавдии, что та приезжает на следующий день. Яков попросил Романа организовать встречу жены и спросил — нет ли возможности переехать в квартиру побольше? Малиновский ютился в довольно скромных апартаментах — дореволюционном прототипе нынешних студий. А вот Григорий Петровский с супругой и тремя детьми, а также его соратником по большевистской фракции депутатом Николаем Шаговым, снимали большую пятикомнатную квартиру — достаточно просторную, чтобы легко спрятать еще одну небольшую семью. К нему-то и обратился с просьбой Малиновский — выручай, брат, твоя очередь спасать Свердлова. Так что 9 февраля Яков Михайлович переехал на квартиру к Григорию Петровскому; туда же прибыла и его жена с ребенком (159).

Перед переездом к Петровским и встречей с Клавдией Свердлов еще раз навестил Эгон-Бессеров — вечером 8 февраля. Эта прощальная встреча с фотографической точностью отпечаталась в памяти девочки-подростка Киры, очарованной Яковом: «В феврале 1913 года Яков Михайлович — опять у нас на Широкой. Прежде чем уйти, Яков Михайлович попросил меня постоять у окна и посмотреть, нет ли на улице шпиков. Гордая таким поручением, я прильнула к окну. Улица была пуста. Яков Михайлович ушел, а я все еще продолжала стоять у окна. Ясно помню его удаляющуюся фигуру: руки в карманах потертого пальтишка, крупные, быстрые шаги, устремленный вперед корпус. Я внимательно смотрела ему вслед и никого не заметила. Сказала об этом маме, и мы успокоились. Но он не вернулся ни в тот день, ни на следующий. Он снова был арестован…» (165)

Григорий Иванович и Доменика Федоровна встретили гостей с истинным широким малоросским радушием. Семье предоставили самую большую и светлую комнату — гостиную. А когда поздно вечером товарищи привезли Клавдию с Андреем, радости не было предела — Петровские ликовали так, словно Свердловы были их ближайшими родственниками. Видимо, столь теплая атмосфера подтолкнула Клавдию к тому, чтобы признаться практически на пороге, что она ждет ребенка. «Яков Михайлович был и смущен, и горд, и рад неимоверно. Я за всю свою жизнь, наверное, не видал более счастливого человека, чем он в ту ночь».

Когда веселье немного стихло и все начали готовиться ко сну, во входную дверь громко забарабанили: «Немедленно откройте! Полиция!» (161) Парни-подростки Леня и Петя бросились к отцу, семилетняя Тоня заплакала, Григорий Иванович пошел к двери — полный решимости остановить посягнувших на депутатскую неприкосновенность служителей закона: «Ночью в квартиру Петровского явилась полиция и арестовала всех троих: и Якова Михайловича, и Новгородцеву, и их ребенка (как известно, Малиновский был провокатором, и он сам подстроил всю эту историю и выдал Свердлова охранке)».

Полицейские действовали, словно их коллеги с Дикого Запада. Они выломали двери, двинувшегося им навстречу хозяина прижали к стене, целеустремленно направившись к цели. На протесты Григория Ивановича и заявления, что он депутат, полиция не обратила никакого внимания. Его даже не пустили к телефону, когда он хотел позвонить, куда следует, и сообщить о противозаконном насилии полиции (159). Свердлова снова разлучали с женой и сыном. Он отправился прямиком в «Кресты», а Новгородцева с ребенком — в полицейское отделение.

На дело Свердлова директор Департамента полиции Белецкий отрядил лучших следователей. Благодаря агентурным сведениям, добытым Малиновским, истинная роль Якова для оперативных служб была как на ладони. А вот для органов правосудия все обстояло иначе. Никаких весомых материальных улик, свидетельских показаний, иных задокументированных свидетельств жандармы раздобыть не успели. На рассказах же секретного сотрудника дело построить было нельзя — любой адвокат камня на камне не оставил бы в подобном деле.

При всем желании тайно сфабриковать улики следствию бы не удалось. Разгневанные друзья-депутаты Свердлова устроили форменную истерику в парламенте. Неприкосновенность жилища народного избранника, гарантированная ему законом, была грубо попрана. Исходя из базового нарушения законодательства при проведении следственно-оперативных мероприятий, депутаты называли незаконным и задержание «находившегося там знакомого депутата Петровского — Якова Михайловича Свердлова и г-жи Новгородцевой с ребенком» (159). Вполне логичный и обоснованный, по крайней мере в логике европейского правосудия того времени, запрос поддержали 73 депутата.

С 12 февраля «Правда» начала целую серию материалов по этому вопросу. Каждый номер начинался с разгневанного обличения угнетателей России, на каждом шагу безнаказанно преступающих закон и его же именем карающих ни в чем не повинных журналистов и типографских работников — одним из каковых в публикациях преподносился Яков Свердлов. Газета особенно смаковала провокации правых депутатов в стенах Думы. Во время речи депутата-большевика Шагова, когда он, между прочим, сказал, что живет в одной квартире с Петровским, Пуришкевич крикнул: «Это видать по морде!» После этой хулиганской выходки лидера черносотенцев депутаты подняли сильный шум. Они кричали по адресу Пуришкевича: «Вон его, хулигана-погромщика!.. Гоните его отсюда, или мы сами его выкинем!.. Шпик! Наемник!» Шум и крики все усиливались, непрерывный звонок председателя не помогал. Назревала драка. В зал ворвались шесть думских приставов и принялись успокаивать особо буйных (159).

Этот информационный шум показывал властям, что процесс будет непростым, а потому к делу комар носа не должен подточить. Министр внутренних дел Николай Маклаков требовал, чтобы следователи работали тщательно и аккуратно. Следствие затягивалось.

Понимая, что следствие будет перлюстрировать все его письма, Свердлов из «Крестов» писал немногим и практически исключительно об эмоциональных и личных вещах. Конечно же, Яков больше всего беспокоился о беременной жене, своими терзаниями он делился с Эгон-Бессерами: «Порою задумываюсь о жинке, — сообщает он в следующем письме семье Бессер. — Ей труднее приходится. Нелегко, должно быть, с младенцем в камере. Вот это печалит меня. О себе не горюю. Мне что? Сил, энергии хватит еще надолго» (16).

Вопреки мрачным предположениям Якова, Клавдию Новгородцеву освободили в течение недели. Не значилось за ней ничего такого, за что можно было бы держать с малышом за решеткой. Высшие чины МВД требовали как можно быстрее решить ее дело, чтобы не давать поводов левой прессе клеймить власти штампами вроде «средневековых сатрапов» и «палачей женщин и детей». Единственное обвинение, которое удалось предъявить Новгородцевой, — отъезд без спроса и уведомления властей с прежнего места поднадзорной высылки, из Екатеринбурга. За это нарушение снова назначили два года высылки под гласный надзор полиции. Принятый порядок не предусматривал немедленной отправки в ссылку, так что Клавдия могла дождаться того момента, когда решится участь ее мужа. Выйдя из заключения, она поселилась у Сары Свердловой.

Но всего этого Яков долгое время не знал. Письма от родных задерживало следствие. Клерки скрупулезно искали малейшие зацепки, могущие дать им нить к связям и доказательствам. Вполне вероятно, пытка неизвестностью судьбы семьи была отдельным инструментом воздействия на подследственного, хотя и незаконным, но оттого не менее эффективным. Тем удивительнее неувядающий оптимизм Свердлова. Упорный беглец, пробыв два месяца едва на свободе, арестован. Его определенно предали, предал кто-то из близких ему людей. Он оторван от главного дела своей жизни, от того захватывающего момента, когда наконец удалось добиться впечатляющего успеха. Ему светит суровое наказание — хуже, чем по предыдущим приговорам. Его многострадальная жена и сынишка сейчас томятся в застенках, и неизвестно, как долго их будут мучать. Им лишь несколько часов дали на то, чтобы разделить радость ожидания второго ребенка, а теперь будущее не родившегося еще существа — туманно и тревожно. Этот страшный груз Яков словно бы не замечает.

Свердлов демонстрирует несгибаемый дух. На сей раз даже не тюремщикам — чего на них тратить время. Он пишет друзьям — людям, способным понять его образ мышления, оценить и разделить мощь человеческого жизнелюбия: «Жизнь моя довольно богата. Если же добавить ко всему „силу духа“, дающую возможность чуть ли не в любой момент переноситься в наиболее желательный пункт земного шара, то я иногда и с друзьями беседую. Хорошо, Лидия Ивановна, жить на свете! И дочери своей должны сие внушить. Жизнь так многообразна, так интересна, глубока, что нет возможности исчерпать ее. При самой высшей интенсивности переживаний можно схватить лишь небольшую частицу. И надо стремиться к тому лишь, чтобы эта частица была возможно большей, интересной…»

Как видим, Яков все продолжал бороться с мрачным подростковым упадничеством у юной Киры, даже из тюрьмы мотивируя девчонку держать по жизни нос кверху. И ей он честно писал, что и сам порой поддается пессимизму, но временное отступление не означает поражения, пока ты сам не сдашься: «Он говорил о неизбежных жизненных трудностях, о том, что в его сердце тоже порой закрадывается „грусть-тоска“. Но обо всем этом он говорил как о чем-то временном, преходящем, над чем господствует „научная уверенность в неизбежности победы гармоничной жизни“. Словами „гармоничная жизнь“ он называл социалистическую революцию, о которой в то время нельзя было писать открыто» (165).

У Свердлова наготове имелся проверенный рецепт — как с пользой коротать в тюрьме сколь угодно затяжное следствие. Он снова садится с завидным прилежанием за немецкий и французский. Об этом он упоминает в письме заочному знакомому — Винцасу Мицкявичюсу-Капсукасу, отсидевшему шесть лет и ожидавшему во Владимирской каторжной тюрьме амнистии по случаю трехсотлетия дома Романовых: «нашему брату необходимо знание трех, по крайней мере, иностранных языков». А Александру Эгон-Бессеру он шлет просьбу выслать книг: «Есть у меня французские, немецкие книги. Но не только учебой в буквальном смысле занимаюсь, пополняю и общие знания… Побывал у меня Шелли, Верхарн, Верлен, Эдгар По, Бодлер, Кальдерон… Перечитываю частенько Гейне, он у меня в подлиннике…» (165)

Донесение департамента полиции Енисейскому губернатору об аресте и высылке Я. М. Свердлова в Туруханский край Енисейской губернии. 19 апреля 1913 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 100. Л. 1–1 об]

Близкая подруга Крупской, «хранитель традиций партии», по уважительному определению Ольминского, и будущая руководитель секретариата Свердлова — Елена Стасова по прозвищу Гуща именно своего шефа называла примером подлинного совершенного революционера: «Перечислить все аресты и ссылки Якова Михайловича более чем трудно — столько раз он им подвергался. Каждый вынужденный перерыв в партийной работе Яков Михайлович использовал для пополнения своих знаний. В тюрьмах Яков Михайлович изучил иностранные языки, политическую экономию, математику. Все прочитанное он конспектировал, делал выписки. Память у него была отличная, а записанное он часто помнил наизусть. Читал он в тюрьме без конца, так что тюремный день у него был большой, спал он не больше пяти-шести часов в сутки. В тюрьмах и на воле Яков Михайлович выковывал из себя профессионального революционера. Попав в тюрьму или ссылку, Яков Михайлович всегда стремился поскорее вернуться к партийной работе, сразу же думая о побеге. Относительно того, где Яков Михайлович сидел и куда он ссылался, можно было бы написать отдельную брошюру, тем более что большинство его ссылок кончалось побегом и возвращением к партийной работе» (170).

Cледствие по делу Свердлова продолжалось три месяца. Как ни старались чиновники, но доказательной базы для громкого процесса над лидером антиправительственного движения собрать не удалось. Яков угадывал опытным взглядом, чутьем, что расследование находится в завершающей стадии. Он знал, что его снова ждет Сибирь, но это ожидание, вопреки стремлениям тюремщиков, в Свердлове пробуждало подъем душевных сил. Об этом он сам писал своей юной корреспондентке Кире: «Из тюрьмы Яков Михайлович прислал нам еще одно письмо. Это было уже весной. „…Чуть не со дня на день ожидают отправки, — писал он. — Почти уверен, что в последних числах апреля распрощусь с Питером. Надолго ли? Аллах ведает. Думаю, что попаду на этот раз подальше. Хотя и занимает этот вопрос, но не останавливаюсь долго на нем. Гадай не гадай — толк один. Начинает весна действовать. Хочется скорее на воздух вольный, на солнце. Его здесь так мало, пара жалких лучей нет-нет пробьется через решетку. Вижу немного зелени на прогульном дворе. Но что за зелень?! Три-четыре чахлых деревца. Наряду с этим передо мной возникают картины могучих сибирских лесов, по которым идешь-идешь — и конца им нет… Заниматься начинаю меньше, чаще является желание прогуляться шесть шагов вперед, шесть назад, мурлыкая песенку… О себе не горюю. Мне что? Сил, энергии хватит еще надолго. Так сильна `воля к жизни`, что буду жить, жить, поскольку возможно полнее“» (165). Ха-ха, думали напугать Свердлова Сибирью? Напрасно…

В апреле 1913 года Особое совещание при министре внутренних дел рассмотрело дело беглеца и увеличило срок ссылки Свердлова до пяти лет вместо предложенных Департаментом полиции четырех. Обсуждался и вопрос выбора места ссылки — изначально рассматривался прежний Нарымский край. Однако, ввиду закоренелости политической неблагонадежности ссыльного и его пяти побегов на протяжении двух лет, местом пребывания Свердлову было определено самое отдаленное и суровое место царской политической ссылки — Туруханский край.

Туруханский край — нынешний север Красноярского края. Земля совершенно бескрайняя, в представлении городского обывателя Европейской России, труднопроходимая. В сравнении даже с отнюдь не курортным Нарымским краем, Туруханский был и остается ощутимо более суровым местом. Практически вся его территория находится в зоне вечной мерзлоты, зима здесь может длиться до десяти месяцев в году, температуры регулярно падают ниже шестидесяти градусов, тундровые и лесотундровые равнины пронзают насквозь убийственные ветра с Ледовитого океана. Климат в административном центре края селе Монастырском (ныне Туруханске) и окрестностях классифицируется как резко континентальный субарктический. И действительно, дыхание Арктики ощутимо там круглый год. Пять лет ссылки в эти негостеприимные земли были значительно более суровым наказанием, нежели это изначально представлялось романтичному узнику «Крестов».

В мае Свердлова этапировали в Красноярск. Там он несколько недель провел в пересыльной тюрьме, пока полиция дожидалась открытия навигации по Енисею. В Красноярской пересыльной тюрьме в тот момент среди арестантов преобладали бундовцы, литовские и польские социалисты, а также националисты всех сортов. Яков активно обзаводился новыми знакомствами, незаметно завоевывал сторонников и людей, способных быть полезными для него лично или дела революции в целом. Уже к тому времени в его памяти формировался «отдел кадров партии большевиков», которым он в дальнейшем производил неизгладимое впечатление на всех, кому доводилось работать вместе с главным организатором партии.

Донесение начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице Енисейскому губернатору о высылке Я. М. Свердлова в Туруханский край под надзор полиции на 5 лет. 4 мая 1913 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 100. Л. 3–3 об]

Здесь же Свердлов лично познакомился с Винцасом Мицкявичюсом-Капсукасом, с которым прежде вел переписку. Вместе они дожидались этапирования вниз по течению. Восьмилетнее тюремное заключение видному литовскому социалисту было изменено на бессрочную ссылку. Винцас, или же Викентий, как он представлялся на польский манер, предложил сокамернику объединить усилия и бежать вместе. Свердлову такая прямота пришлась по душе. Товарищи договорились, если им доведется жить в одной деревне или поблизости, искать возможность сбежать вместе. А пока тянулись одинаковые тюремные дни, Мицкявичюс-Капсукас поделился с Яковом Михайловичем своей мечтой — создание сборника о политической ссылке. Сокамерники даже успели начертать схему этого исследовательско-публицистического труда, когда наконец началась навигация и ссыльных повезли на север по великой сибирской реке. В итоге литовский большевик смог завершить этот труд и издать книгу «В царских тюрьмах» лишь в 1929 году.

По прибытии в Енисейск — уездный город в 350 верстах вниз по реке, в недавнем прошлом являвшийся культурным центром всей губернии и главной пушной ярмаркой Сибири, — Яков и Викентий разделились. Решением властей Мицкявичюс-Капсукас должен был отбывать ссылку здесь, а Свердлову предстоял долгий путь к полярному кругу. Приятели обнялись и попрощались, в дальнейшем они до самого побега Винцаса поддерживали переписку, но увидеться смогли только в революционном Петрограде, четыре года спустя.

Отдельный пристав Туруханского края. Иван Кибиров — в центре в нижнем ряду

Почти две недели Яков плыл на баркасе на север. После отплытия из Енисейска конвоиры предоставили ему полную свободу передвижения по судну — куда он, мол, денется. До любого берега — не меньше версты вплавь, вода студеная, течение сильное, окрестности дикие. Да и месяц июнь на дворе — с каждым днем пути на север ночи становились все короче и светлее. Бежать при таких условиях — только надзирателей веселить да жизнью играть понапрасну. Великая река то открывала перед пассажирами свои гигантские просторы — у Подкаменной Тунгуски ширина Енисея расплескивалась до четырех километров, — то сжималась узкой ревущей лентой в каменистых ущельях. Вот и бродил по палубам Свердлов, все более убеждаясь, что по-настоящему безлюдной и бескрайней Сибири, несмотря на полгода жизни в Максимкином Яру, он еще не видел. «Четыре с половиной тысячи верст провезли меня по железной дороге, то есть везли 10 дней подряд до города Красноярска, затем 2 дня везли на пароходе по реке Енисею до города Енисейска и 14 дней ехали без останова на лодках, и за эти 14 дней проехали 1100 верст», — вспоминал свой этап член ЦК РСДРП большевик Сурен Спандарян, вслед за Яковом тоже сосланный в Туруханский край (171).

По прибытии в село Монастырское конвоиры доставили Свердлова к туруханскому отдельному приставу Ивану Кибирову. Тот, забрав документы, вполне доброжелательно разрешил Якову прогуляться по улицам, познакомиться с местными, «с позволения молвить, коллегами и товарищами по режиму особого надзора», а вернуться часам к пяти вечера, дабы получить предписание места жительства. Бывалый арестант заметно удивился такой демократичности нравов, но счел за лучшее не вдаваться в подробности, без промедлений воспользовавшись предоставленной возможностью.

В то время в Туруханском крае находилось около сотни политических ссыльных, из которых свыше тридцати имели честь принадлежать к партии большевиков. Разыскивать товарищей по большому селу Свердлову не пришлось — многие сами явились посмотреть на свежеприбывших. Пароходы не так уж часто посещали Монастырское, новички с Большой земли неизменно попадали в центр внимания всей пестрой колонии. За время, отпущенное ему любезным приставом, Яков успел выяснить следующие важные сведения.

Монастырское, невзирая на его внешнюю неказистость, было единственным пригодным для жизни местом на всей Туруханке. В селе имелись школа, больница, почта, отделение банка и телеграф. Именно это достижение цивилизации крайне невыгодно отличало Туруханский край от Нарымского. О любом беглеце полиция молниеносно извещала свое начальство в Красноярске.

На единственном пути вверх по Енисею, где Туруханский край граничит с Енисейским уездом, находился сильный кордон, на котором располагался полувзвод военных егерей. У них была телеграфная связь с Енисейском, пара десятков коней, недавнее техническое новшество, по достоинству уже оцененное на широкой и быстрой реке, — быстроходные моторные лодки. Заставы располагались по обоим берегам Енисея около станка (так здесь называли небольшие хутора) Ворогово. Кордон бдительно проверял всех передвигающихся по реке, проскочить мимо было нереально. Поэтому из Туруханского края никто даже не пытался бежать. Обескураживающая новость, ничего не скажешь.

Вернувшись в полицейское отделение, Яков столкнулся с Кибировым: «А-а-а, голубчик, вот вы где! — с лукавинкой произнес пристав. — Уж даже беспокоиться начали, не сбежал ли? Вы ведь, полагаю, убедились, что не стоит?» Свердлов улыбнулся, отметив про себя, что пристав тут не так прост и с ним стоит держаться настороже, и ответил в тон: «Ваше благородие, я очень любознателен от природы и не скрою — люблю путешествовать. Но вверенный вашему догляду, не стану, пожалуй, предпринимать дальних экспедиций. Ибо не экипирован необходимым образом — и это как минимум».

Заявление Я. М. Свердлова начальнику почтовой конторы с. Монастырского об отправке корреспонденции на его имя в Селиваниху. 25 июня 1913 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 5. Л. 1]

Иван Игнатьевич легко рассмеялся, собеседник его не разочаровывал, в полной мере соответствуя своему описанию в личном деле: «Одной амуницией, батенька, в наших землях жив не будешь. Вот, например, господин Нансен — атлет и лыжник — он, как говорят, у себя в Норвегии дом не отапливает, льдом умывается. До чего уж человек закаленный и крепкий, но давеча тут гостил у нас и сказал, что на лыжах Енисейскую губернию пересекать бы не рискнул. Гренландию, говорит, сдюжил, а тут зимы суровее будут. И он прав, прав господин Нансен». Яков заметно оживился: «Неужели сам Фритьоф Нансен посещал Туруханский край, а мы с ним разминулись?» Пристав развел руками: «Авось вернется еще. Понравилось ему тут. С остяками много времени проводил. Вы здесь надолго у нас, дождетесь еще. А раз у нас с вами полное понимание, то местом пребывания назначаю вам Селиваниху».

Селиваниха была ближней деревней — всего-то три десятка верст от Монастырского. И пока Якова туда везли на лодке, он все думал о знаменитом путешественнике. Полярный исследователь, дипломат высокого ранга, доктор зоологических наук и основатель новой науки — физической океанографии — и все это один человек, сильный, умный и целеустремленный. Свердлов в свои гимназические годы увлеченно читал о захватывающих экспедициях отважного норвежца через Гренландию, о его попытке покорения Северного полюса. Когда он сам принимал активное участие в Первой русской революции, Нансен боролся за независимость Норвегии от Швеции и вместе с другими патриотами смог одержать победу. А еще в память Якова врезались слова Нансена об эскимосах Гренландии, которые, по мнению исследователя, «живут в условиях подлинного коммунизма, а так называемый „прогресс“ разрушает их по-своему совершенную традиционную культуру, в которой нет запретов, насилия и даже бранных слов» (172). Теперь, когда Якову самому предстояло близко познакомиться с коренными народами Севера, наблюдения Фритьофа Нансена ему казались особенно любопытными и заслуживающими более глубокого исследования. А пока требовалось осмотреться. Впереди еще оставались пара летних месяцев, чтобы понять, каким образом Свердлов совершит невозможное — побег из Туруханского края.

Копия Письма Я. М. Свердлова Р. Я. Малиновскому с сообщением адреса для отправки литературы и денег, снятая особым отделом. Примечательно, машинистка добавляет еры, которые сам Свердлов игнорировал. 27 сентября 1913 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 6. Л. 1–1 об]

Свердлов быстро нашел лазейку, как ему получить свободу передвижения внутри огромного края. 27 июня он написал в заявлении туруханскому приставу: «Ввиду полной невозможности достать какие-либо продукты в Селиванихе, прошу разрешить мне приезжать раз в неделю в село Монастырское за продуктами» (45). Первым же делом Яков обзавелся небольшой, но ходкой и устойчивой лодкой. Волжанин придирчиво выбирал, показывая продавцу, что его-то, знатока, не объегоришь, как какого иного горожанина «с России». Лодка была на Туруханке главным залогом независимого перемещения, залогом выживания, о чем Яков написал жене в одном из первых писем: «Енисей здесь широк — считают, пять верст. Дух захватывает, когда пересекаешь реку! Я теперь могу за день добираться до Монастырского, а при известной сноровке и возвращаться в Селиваниху тем же днем» (2).

А тем временем Роман Малиновский продолжал выслуживаться перед Департаментом полиции. После ареста временного тайного редактора «Правды» из-за кордона спешно вернулся редактор постоянный — Иосиф Джугашвили. Он спешно принимал инициированные Свердловым грандиозные начинания, с такой же энергией, что и Яков, вникал в дела Петербургского комитета, подминал под себя большевистскую фракцию в Думе. В отличие от обходительного и коммуникабельного Свердлова, Сталин был категоричен, резок и не терпел возражений. Поэтому предатель избавился от неудобного руководителя, что называется, «с чувством глубокого удовлетворения». В марте 1913 года Сталина арестовала охранка — меньше месяца он прожил в Петербурге на свободе. Особое совещание при МВД по накатанной уже схеме — большевик? член ЦК? «Правда»? — присудило Джугашвили четыре года ссылки в Туруханский край.

Ловкий провокатор умудрился даже бросить тень подозрений на свою жертву. О Джугашвили поползли глухие слухи, что он сам связан с охранкой. Отголоски этой истории тянулись за Сталиным всю его жизнь. Об этом, например, после разоблачения культа личности вспоминал Никита Хрущев, якобы Сталин в личной беседе сокрушался: «И на меня, дескать, есть показания, что тоже имею какое-то темное пятно в своей революционной биографии… Поясню, о чем шла речь. Тогда хоть и глухо, но бродили все-таки слухи, что Сталин сотрудничал в старое время с царской охранкой и что его побеги из тюрем (а он предпринял несколько побегов) были подстроены сверху, потому что невозможно было сделать столько удачных побегов. Сталин не уточнял, на что намекал, когда разговаривал со мной, но я полагаю, что эти слухи до него как-то доходили. Он мне о них не сказал, а просто заявил, что чекисты сами подбрасывают фальшивые материалы» (173, 174).

В Монастырское Иосиф Джугашвили прибыл одновременно с радостным для Якова Свердлова известием — в середине июля у него родилась дочь. Счастливый отец своим громоподобным басом провозгласил на всю пристань: «Назову мою малышку Верушкой!» Сложно сказать, было ли это импульсивным решением услышавшего вдохновляющую весть родителя, или же Свердлов давно заготовил это имя на случай рождения дочки.

В Туруханском крае собралась тогда весьма представительная и примечательная компания. К пожизненной ссылке в Сибирь был приговорен член ЦК РСДРП Сурен Спандарян. Пятью годами раньше он входил в состав Бакинского комитета, которым тогда руководил Джугашвили. В Баку товарищ Тимофей, как называли Спандаряна подпольщики, был членом редколлегий газеты Союза нефтепромышленных рабочих «Гудок» и нелегального издания «Бакинский пролетарий», а затем и «Бакинский рабочий». За год до этой встречи товарищ Тимофей был арестован с прокламацией «За партию», написанной Джугашвили, но ее автором полиция объявила Спандаряна, и тот лидера не выдал. Коба и Тимофей были очень рады видеть друг друга. Спандарян до самой своей смерти в 1916 году был одним из тех немногих, кого Сталин мог называть другом (175). В ссылке Спандарян находился со своей гражданской женой Верой Швейцер, которая тоже была активной большевичкой: «Коба при встрече улыбался, и по нему видно было, насколько он рад меня видеть, но все время я чувствовал, что он о чем-то молчит» (171).

О чем же молчал соратник Спандаряна? Мы можем только догадываться. Возможно, Сталин молчал о том, что наверняка знал — их со Свердловым руководство партии будет пытаться вытащить. Пусть Спандарян был членом ЦК, пускай он был его настоящим другом, но Коба не собирался даже обсуждать с Тимофеем план побега, не говоря уже о том, чтобы пригласить его бежать вместе. В отличие от компанейского Свердлова, Сталин знал точно — енисейский Боливар вынесет лишь двоих. И он не ошибался. Когда еще Иосиф Джугашвили находился в пути, Ленин из Кракова направил ему денежным переводом 120 франков из своих личных невеликих средств, что по тогдашнему курсу составляло около 60 рублей — эти деньги предназначались для организации побега. А через неделю с небольшим, 27 июля, в Поронино состоялось совещание зарубежной части ЦК РСДРП, на котором верховный орган партии постановил — выделить средства, оказать всю возможную организационную поддержку, обеспечить побег И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова. И только их. А товарищу Тимофею предстояло оставаться во глубине сибирских руд навечно.

Сталину определили местом пребывания деревню Костино в 50 верстах от Монастырского на правом берегу Енисея. В архивах Енисейского ГЖУ содержалась информация, что изначально Джугашвили поселился в 25 верстах от туруханской столицы на станке Мироедиха. Но там он якобы присвоил имущество утонувшего в Енисее Иосифа Дубровинского или же товарища Иннокентия, если на большевистский манер. Кстати, этого члена ЦК и кратковременного руководителя Московского комитета тоже выдал Малиновский. Другие ссыльные этот поступок новичка не одобрили будто бы в столь категоричной форме, что Коба был вынужден спешно переезжать в более отдаленное селение (173).

Но Свердлов, к тому моменту разъезжавший по Енисею, как по Волге от Нижнего до Сормова, отыскал своего компаньона по предстоящему побегу. Он был крайне заинтригован обрывочной информацией, полученной от Сталина при первой встрече, и был твердо намерен довести дело до конца. Он протоптал надежные дорожки и вдоль берега реки, на всякий случай. На суше-то как раз за Свердловым и сумели проследить негласные полицейские агенты, тут же доложившие о подозрительном поведении начальству. 31 августа Иван Кибиров, туруханский отдельный пристав, в свою очередь, докладывал начальнику Енисейского охранного отделения ротмистру Алексею Железнякову, что «административно-политический ссыльный Яков Свердлов ежедневно ходит в лес рубить дрова, а между прочим уходит в село Монастырское». Через неделю в Енисейск ушла новая депеша: «Административно-политический ссыльный Яков Свердлов, крадучись лесом, удалился в Монастырь» (176).

Иосиф Джугашвили с особым шиком позировал полицейским фотографам. Из материалов личного дела ссыльного И. В. Джугашвили в Енисейском ГЖУ

Однако опытный надзиратель за ссыльными, знаток душ человеческих не догадывался, с кем именно искал встречи неугомонный Яков Свердлов. Товарищ Андрей надоумил Кобу облегчить им обоим возможность передвижения и встреч. Сталин написал такое же ходатайство на имя Кибирова, как и Свердлов. 17 сентября он добился требуемого результата — туруханский пристав направил предписание надзирателю станка Костино о том, что административно-ссыльному Джугашвили дано разрешение на отлучку в село Монастырское для покупки продуктов (63).

Только получив на руки это разрешение, Сталин срочно засобирался в дорогу. Свердлов подобрал его за деревенской окраиной и отвез к себе домой. С 20 по 27 сентября 1913 года Сталин находился в Селиванихе у Свердлова. Забыв прежние разногласия, два выдающихся партийных организатора все свои таланты обратили на единственный проект — их побег из Туруханского края.

Прежде всего они внимательно изучили — какие еще направления, кроме южного по Енисею до Красноярска, могут быть использованы для побега. Существовал долгий кружной путь по Ангаре до Иркутска, где никто не ожидал бы бежавших из Туруханского края. В низовьях и особенно в среднем течении Ангара была заметно более дикой, безлюдной рекой, чем Енисей, — это годилось для беглецов. Но к глубокому своему сожалению, с помощью карты Яков и Иосиф убедились, что кордон Ворогово находится ниже по течению стрелки Енисея и Ангары. Точно так же егерский заслон отсекал и юго-западный путь — через Обь-Енисейский канал по родной уже Свердлову Кети до Колпашева. Ссылку в Туруханке обустраивали все же профессионалы своего дела.

Был и северо-западный путь — сто сорок с лишком верст через леса до реки Худосей. Из нее в длинную тундровую реку Таз и восемьсот верст до моря. А потом долгий и опасный переход по Тазовской и Обской губам — с приливами, сильными ветрами и большой волной — протяженностью почти в тысячу верст до Обдорска. Даже в наши дни для подготовленных туристов-экстремалов, увешанных надежным оборудованием, оснащенных легкой и теплой экипировкой, такой маршрут представляется крайне сложным и рискованным. Поэтому после продолжительных сомнений он был отклонен компаньонами. Хотя в дальнейшем Яков периодически возвращался к этой идее, пробуя разведать путь с помощью остяков и самоедов. В конце концов, кочевал же по этой тундре на нартах со своим оленьим стадом в то самое время финский этнограф Кай Доннер. Свердлов помнил о своем недавнем с ним знакомстве и был готов, по его примеру, тоже бросить вызов Северу!

Наконец, был еще один, восточный путь. Отправиться в путь не по Енисею, а по Нижней Тунгуске — самому длинному притоку великой реки. Правда, путь от Монастырского до истоков реки на Ангарском кряже составил бы почти три тысячи верст — самый длинный из всех вариантов бегства, наряду с дорогой по Ангаре. В верхней части Нижняя Тунгуска — река беспокойная, с перекатами, сильным и бурным течением. Кроме того, после долгого водного перехода беглецам предстоял бы путь в сто с хвостом верст через горную тайгу до Лены. А оттуда еще не менее пятисот верст либо вниз до Ленских приисков, либо вверх до крупных деревень Иркутской губернии. Сложнейшая экспедиция! Но все же не столь самоубийственная, как гиблый путь через грозные врата Ледовитого океана.

Свердлов и Сталин убедились, что единственный реалистичный вариант побега лежит только через кордон Ворогово. Стало быть, им нужны поддельные паспорта высочайшего качества, много денег и тщательно продуманный план действий. На помощь населения можно было не рассчитывать. Жители редких прибрежных селений на Енисее были настроены отнюдь не сочувственно к ссыльным. Поэтому помощников в организации побега нужно было подбирать очень осторожно и тщательно. А пуще прочего беречь информацию от братьев-революционеров. Не только Сталин молчал при своем адъютанте Спандаряне-Тимофее, точно так же Свердлов поступил и со своим другом Шаей Ицковичем, или же Филиппом Голощекиным, если по-партийному. Член ЦК прибыл в Монастырское в конце августа, Свердлов был с ним приветлив, но ни словом не обмолвился о готовящемся побеге.

Заговорщики немедленно приступили к сбору денег, начали писать в столицу — депутатам-большевикам. Те-то уж точно смогут изыскать средства. Ничего не подозревающий Свердлов отправил это письмо Малиновскому: «Дорогой Роман! Не знаю, успеет ли дойти это письмо до начала распутицы… Только простился с Васькой, он гостил у меня неделю. Получил наши письма, отправленные неделю назад? Завтра утром он уже уедет из Монастыря домой. Теперь сюда придвинулся телеграф. Через месяц, вероятно, все будет уже закончено. Если будут деньги, мы пошлем вам в Питер телеграмму. Теперь вот наша просьба. Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай по следующему адресу: Туруханск Енисейской губернии, с. Монастырское, Карлу Александровичу Лукашевичу. И больше ничего, никаких пометок для кого и тому подобное не надо. Одновременно пошли или мне, или Ваське открытку с сообщением об отправке и пометь при этом цифру. Вот и все. Еще раз всего доброго. Яков» (16).

Провокатору пишет и Сталин. Спустя два месяца, в конце ноября 1913 года, после отправки безответного письма Свердлова, Иосиф умоляет Малиновского о помощи. Он недоумевает, почему же товарищи декларируют всемерную поддержку, но не присылают ни копейки: «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… Дело это надо устроить сегодня же и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дальше — значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край Енисейской губернии, деревня Костино. Иосиф Джугашвили». Пронзительное письмо. Похоже, что Сталин действительно погружался в отчаяние (177).

И не он один. Атмосфера апатии в ту зиму царила на всей туруханской ссылке. Свердлов в конце 1913 года писал про своего еще недавно закадычного дружка Филиппа Голощекина, записного остряка и любителя веселых розыгрышей: «Он стал форменным неврастеником и становится мизантропом. При хорошем отношении к людям вообще, к абстрактным людям, он безобразно придирчив к конкретному человеку, с которым приходится соприкасаться. В результате — контры со всеми… Он портится, создает сам себе невыносимые условия существования. Скверно, что у него почти нет личных связей…» (178)

Донесение начальника Енисейского губернского управления Енисейскому губернатору о планах побега Я. М. Свердлова и И. В. Джугашвили из ссылки. 18 декабря 1913 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 100. Л. 10]

Почему же большевики оказались в такой глухой изоляции? По какой причине ЦК и многочисленные партийные бонзы игнорировали мольбы Свердлова и Сталина о финансовой помощи? Разгадка крылась в том, что Малиновский прилежно извещал Департамент полиции и о решениях ЦК, и об отправке денег и жалобные письма доверяющих ему товарищей показывал кураторам.

Поэтому уже зимой из Петербурга за подписью и. о. директора Департамента полиции Алексея Васильева в адрес Енисейского ГЖУ: «Гласноподнадзорные ст. Мироединского Иосиф Виссарионович Джугашвили и ст. Селивановского Яков Мовшев Свердлов в непродолжительном времени предполагают совершить побег. Желательно поставить их в невозможность побега, почему полагал бы перевести Джугашвили и Свердлова в село Монастырское, где установить за ними строгое наблюдение, а также установить наблюдение за получением кем-либо из ссыльных или подозрительных крестьян крупных сумм денег, которые по всей вероятности будут предназначены для побега Джугашвили и Свердлова» (179).

Телеграмма и перевод на 100 руб. политическому ссыльному В. М. Свердлову. 24 декабря 1913 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 117. Л. 1]

Секрет же пропавших денег был прост. Их задерживали по приказу ротмистра Железнякова. Шефу Владимиру Федоровичу прилежно рапортовал Кибиров: «На имя административно-высланного в Туруханский край Иосифа Виссарионовича Джугашвили в Туруханском почтовом отделении получено 3 перевода по телеграфу: один из Петербурга — на 50 руб., второй из Тифлиса — на 10 руб. и третий из Петербурга от А. Бадаева на 25 руб., всего восемьдесят пять рублей. И. Джугашвили лишен казенного пособия за февраль, март, апрель, май, июнь и июль 20 дней, хотя Джугашвили их еще не получил из почты, но это обстоятельство, по моему мнению, не может препятствовать лишению пособия». На это обстоятельство стоит обратить внимание. Пристав укоряет начальство, что, так наглухо перекрывая денежный поток к ссыльному, можно и уморить его начавшейся суровой зимой (134). Такое явно не понравится начальству повыше — в Красноярске и Петербурге. Похоже, Свердлов и Сталин поздней осенью 1913 года действительно оказались на грани голодной смерти.

Удивительно, но примерно в это же время в Нарым был сослан другой революционер, брат Якова — Вениамин. Яков не забыл брата, несмотря на то что он бежал в США и там был банкиром. Председатель ВЦИК пригласил его в РСФСР, где дал высокие чины — Вениамин стал членом Президиума ВСНХ, заведующим научно-техническим отделом ВСНХ, ответственным секретарем Всесоюзной ассоциации работников науки и техники. Но в 1939 году он был расстрелян как троцкистский террорист.

Беспокойство Кибирова, вполне вероятно, спасло жизнь его поднадзорным. Железняков нехотя санкционировал выдачу денежных переводов и выплату причитавшегося Свердлову и Сталину пособия. Но это не значит, что охранка оставила в покое готовящихся к побегу большевистских лидеров. На них решили воздействовать через хитроумного агента. Малиновский предложил отправить деньги от ЦК не Сталину, как было условлено заранее, а Свердлову. Иосифу Виссарионовичу пришла от Романа Вацлавовича открытка следующего содержания: «Брат, пока продам лошадь, запросил 100 руб.». А деньги отправились Якову Михайловичу. Расчет был на то, что подозрительный Сталин расценит это как решение ЦК вытаскивать с Туруханки одного лишь Свердлова (83).

Но Свердлову и Сталину было не до раздоров. Внезапно разбогатев, они все усилия и средства бросили на подготовку к побегу. Вечного ссыльного в Туруханский край Мартына Зелтыня, который служил управляющим Енисейского представительства парижской фирмы торговцев пушниной братьев Ревильон, Яков подверг самой тщательной проверке. Выяснил, что тот надежный товарищ, член РСДРП, симпатизирующий большевикам. Через него Свердлов раздобыл все, что нужно для побега и долгой дороги: муку, сахар, чай, табак, купил порох, дробь и даже жаканы — в побег Яков и Иосиф не собирались уходить без ружья. Доктор Алюнин из Монастырского согласился продать необходимые медикаменты с запасом — составить аптечку беглого на дальнюю дистанцию. А упоминавшийся в письме Малиновскому купец Лукашевич согласился принимать на свое имя почту и деньги для Свердлова. Карл Александрович даже фальшивые паспорта, высланные из Красноярска, передал своим новым обаятельным друзьям. Он вообще сильно симпатизировал большевикам. Например, Спандаряну и Швейцар бесплатно разрешил жить у себя, отдав им целый флигель большого дома.

При всех своих существовавших недостатках иногда жандармам удавалось действовать достаточно тонко. Ведь то, что Сталин ничего не высказал Свердлову лично, не означало того, что охранка сделала холостой выстрел — семя сомнений и соперничества среди двух тигров в холодной клетке упало на подготовленную почту: «Месяцев пять тому назад я получил от одного товарища из Питера предложение приехать — переселиться в Питер… Я ему написал ответ еще месяца четыре назад, но от него нет никакого ответа до сих пор. Не можешь ли ты в двух словах разъяснить мне это недоразумение. Месяца три назад я получил от Кости открытку, где он писал: „Брат, пока продам лошадь, запросил 100 руб.“. Из этой открытки я ничего не понял и никаких 100 руб. не видел. Да, по другому адресу тов. Андрей получил их, но я думаю, что они принадлежат ему и только ему. С тех пор я не получил от Кости ни одного письма». Это письмо Сталин отправлял Петровскому с просьбой, чтобы тот передал Малиновскому. Но на самом деле хитрый манипулятор попросту выносил проблему на публичное обсуждение. И перехитрил себя сам.

Малиновский это письмо показал кураторам из департамента, отправил пятьдесят рублей Сталину, и закрутилась эстафета карательно-надзорной системы. Начальник Енисейского губернского жандармского управления полковник Михаил Байков, родной брат Леонида Семеновича из Пермского ГЖУ, 31 января 1914 года телеграфировал жандармскому ротмистру в Енисейск: «Высланным по постановлению г. министра внутренних дел в Туруханский край под гласный надзор полиции Иосифу Виссарионовичу Джугашвили и Якову Мовшеву (Михайловичу) Свердлову высланы 28 сего января, кроме ранее посланных ста рублей, еще пятьдесят рублей для организации побега их из Туруханского края. Сообщаю на предмет принятия мер к предупреждению побега Джугашвили и Свердлова».

Ротмистр Владимир Железняков, разумеется, в бессмертном стиле «внимание, всем постам» отправил сигнал держать ухо востро дальше по цепочке: «Особо тщательное наблюдение за всеми лицами, едущими через Вороговский кордон, дабы воспрепятствовать побегу». Теперь даже поддельные паспорта бы не помогли Свердлову и Сталину просочиться мимо стражи. Ревность Иосифа Виссарионовича к предполагаемому более высокому положению в партии Якова Михайловича обоих революционеров наглухо запирала в Туруханке.

И это было лишь началом настоящих неприятностей компаньонов по побегу. За ними был усилен надзор, к ним приставили самых опытных шпиков и оперативников. Результат не замедлил проявиться — уже 24 февраля секретный сотрудник Енисейского розыскного пункта Кирсанов сообщил Железнякову: «Гласно-поднадзорные Джугашвили и Свердлов предполагают с места высылки бежать. Если не удастся на юг, то на первом же из ожидающихся летом к устью Енисея пароходе». Сложно сказать, с какой целью Яков и Иосиф бежали бы к Ледовитому океану, оставим это предположение на совести агента. Но значение имела результативная часть этого донесения. У Железнякова начальством были развязаны руки — опасных цекистов нужно удержать в ссылке любой ценой. Поэтому начальник Енисейской охранки наложил резолюцию: «Джугашвили и Свердлова выселить на станок севернее с. Монастырского, где нет других ссыльных, и специально для наблюдения за ними приставить двух надзирателей». Учитывая, что все ведомство туруханского пристава состояло из «двух офицеров, трех урядников, 10 казаков и 20 надсмотрщиков за ссыльными», это была максимальная мера надзора, какую исполнитель приказа Кибиров мог себе позволить (179).

В середине марта 1914 года Иван Игнатьевич распорядился перевезти Сталина и Свердлова в самое дальнее селение Туруханского края — Курейку, что была на 180 верст севернее Монастырского, в Заполярье. Ошарашенный внезапной и крайне неприятной новостью Свердлов только и успел, что написать сестре Саре несколько строчек: «…Пишу на лету лишь пару строк. Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее полярного круга. От почты оторвали. Последняя раз в месяц через ходока, который часто запаздывает, практически не более восьми-девяти почт в год». Кроме того, Свердлов просил прислать денег на имя купца Лукашевича. Его Кибиров за получение ста рублей от Малиновского наказал лишением пособия на четыре месяца (180). Ссылка в Максимкин Яр, в сравнении с Курейкой, теперь представлялась Якову не такой уж отдаленной, суровой и безрадостной.

Подстроенная высылка Свердлова и Сталина в самый холодный уголок Туруханки стала лебединой песней Романа Малиновского в качестве секретного агента. Официальная историография в советскую эпоху трактовала прекращение операции Департамента полиции незыблемостью ленинского курса и монолитностью сплоченных рядов большевиков — якобы «убедившись в невозможности при помощи провокатора изменить политическую линию большевистской фракции, которая вырабатывалась и проводилась под непосредственным руководством ЦК партии во главе с В. И. Лениным, товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский предложил Малиновскому сложить депутатские полномочия и немедленно покинуть Россию» (168). Если честно, звучит не очень убедительно. Как мы можем убедиться на примере Свердлова и Сталина, агент охранки, внедренный в ЦК, а в конце 1913 года и вовсе возглавивший думскую фракцию большевиков, приносил постоянную и ощутимую пользу. Скорее всего, истинная причина была иной.

Весной 1914 года каким-то образом о том, что пламенный большевик Малиновский является агентом-осведомителем охранки, стало известно депутату-монархисту Пуришкевичу. Он не удержался от искушения унизить и уничтожить принципиального врага и противника в парламентских схватках, Пуришкевич вообще отличался повышенной импульсивностью: «Последний во время выступления с трибуны Думы Малиновского поднялся, подошел и, сильно хлопнув им по деке, оставил на кафедре перед оратором круглый рубль. „Сребреник Иуды!“ — крикнул из зала депутат Марков-второй. Малиновский все понял и, покинув трибуну, сразу же сложил с себя полномочия депутата Думы» (181).

Владимир Джунковский, устранивший Малиновского как политическую единицу, в 1918 году с удовольствием свидетельствовал против Романа Вацлавовича на его процессе. А потом бывший паж великого князя и главный жандарм империи долгие годы был негласным консультантом ВЧК. И это не так уж удивительно, ведь Джунковский «в октябрьские дни 1905 года, будучи московским вице-губернатором, вместе с революционерами-демонстрантами под красным флагом ходил от тюрьмы к тюрьме для того, чтобы освобождать политических заключенных» (182)

Какой вывод можно сделать из произошедшего в парламенте? Скорее всего, имела место контролируемая утечка информации. Кто-то очень расчетливый в МВД, возможно тот же Владимир Джунковский, недавно ставший командующим Отдельным корпусом жандармов, избавлялся от агентуры директора Департамента полиции Степана Белецкого. Ловкий идущий в гору карьерист, с ранних лет имеющий придворную закалку, легко обставил своего тяжеловесного, спивающегося конкурента, правда, близкого к Распутину, а потому трудноуязвимого. Тактическая победа осталась за Владимиром Федоровичем. Слитая Пуришкевичу информация была обречена на публичное оглашение, а ценнейший тайный агент — на раскрытие и вынужденное бегство.

Еще одним свидетельством ценности и надежности Малиновского в качестве агента стала реакция большевиков. Они попросту не поверили демаршу Пуришкевича, сочтя его обвинения пустой клеветой. А оставление Романом Вацлавовичем поста и бегство за границу — эмоциональным выгоранием. Ленин отказывался принять тот факт, что его глава парламентской фракции — банальный платный информатор спецслужб: «Из рассмотрения обстоятельств ухода Малиновского и его личных объяснений руководящее учреждение приходит к убеждению, что поступок Малиновского не имеет под собой политической подкладки и является всецело результатом обостренной нервозности, душевной усталости, временного затмения, в состоянии которого Р. В. Малиновский совершил это вопиющее нарушение дисциплины» (119).

Впрочем, такая удивительная политическая близорукость тоже имела логичное объяснение. Просто надо принимать во внимание, что в то время в политическом подполье «царила прямо-таки эпидемия слухов и подозрений о провокации». Эпидемия эта в Москве, например, характеризовалась такими фактами, что следует из Заключения следственной комиссии по делу Р. В. Малиновского от июля 1914 года, что москвичи-марксисты Одиссей и Аркадий, встречаясь, сообщали друг другу о взаимных подозрениях в провокации! Другой марксист, Химик, ставил тогда условием работы прекращение разговоров о провокации — настолько эти разговоры были несерьезны (183). Как говорится, если некий мальчик будет постоянно кричать «волки», при появлении настоящей волчьей стаи на его крики никто не обратит внимания.

С уходом Малиновского вся прозорливая агентурная работа против Свердлова и Сталина рухнула. В марте 1914 года начальник московской охранки сообщил начальнику Енисейского губернского жандармского управления, что «Свердлов — беглый административно-ссыльный Туруханского края, по сведениям агентуры отделения, временно после побега скрывался в гор. Москве. Произведенной разработкой выяснить местопребывание Свердлова не представлялось возможным. По сведениям из того же источника, названный Свердлов 15-го минувшего февраля выехал из Москвы за границу, но куда именно, неизвестно. Отъезд его на вокзалах наружным наблюдением отмечен не был» (101).

Начальник Енисейского ГЖУ Байков реагировал как положено, отписывал розыскное начальнику охранки Железнякову в Енисейск, тот во исполнение приказаний высокого начальства слал гневные распоряжения туруханскому приставу Кибирову — проворонил Свердлова? А Джугашвили тоже сбежал? Немедля проверить местонахождение! Затем неповоротливая машина раскручивалась в обратном направлении — дескать, «меры к предупреждению их побега приняты». Потерявши нить, ведшую их в самое сердце большевистских замыслов, жандармы стали слепы, а карательный механизм — медлительным и неэффективным.

В мае Байков поднял новую тревогу: «Ссыльно-поселенец Перовской волости Сурен Спандаров Спандарян собирается бежать, и кроме того ему поручено организацией подготовить материал для съезда в Вене в августе месяце». О связи товарища Тимофея с товарищами Кобой и Андреем жандармам было хорошо известно. Если планирует бежать один, нужно проверить всю компанию — до сих пор ли они пребывают в ссылке. И Московское охранное отделение не замедлило включиться в общий хор паникующих жандармов (73).

13 ноября 1914 года полковник Байков из Красноярска вновь, уже в категорической форме, предписал ротмистру Железнякову в Енисейске точно проверить, находится ли на месте водворения административно-ссыльный Яков Мовшев (Михайлов) Свердлов или же бежал. А о результатах проверки подробно донести (101). Репутация Свердлова как отъявленного беглеца и непримиримого врага государства наконец-то была оценена государством с должным уважением. Но как только пропал доносчик с объективной информацией, репутация зажила своей собственной жизнью, делая из Свердлова пугало, а из жандармов — форменных дураков.

А Свердлов и Сталин в то время были уже очень далеко от шпионских интриг в столице и даже от хлопот местного жандармского начальства, «как бы чего не вышло». Несостоявшимся компаньонам по побегу, а ныне товарищам по несчастью нужно было обустраивать свою жизнь в этом лишенном надежды месте. Невысокие горы, невысокая предтундровая тайга, всего восемь дворов и на сотню верст вокруг — более ни человека.

Поселились Свердлов и Сталин в доме большой семьи Тарасеевых — крепких и справных крестьян. Свободной оказалась лишь одна небольшая комната, да и та проходная. Хозяйские ребятишки постоянно толклись у постояльцев. Ни о каком уединении в таких условиях речь не шла. В ту трудную пору Свердлов написал своему другу Ольминскому строки, весьма глубоко передающие его внутреннее состояние: «самое тяжелое — это оторванность от всего живого, что надо обладать сильным источником внутренней бодрости, чтобы не подвергнуться воздействию мертвечины» (184).

Хотя оба ссыльных и жили в тесноте, но явно не в обиде, первое время — во всяком случае. Их квартирный хозяин Федор Андреевич был щедр и радушен по отношению к постояльцам, даже рискуя ради них собственной свободой: «Я, как и другие, часто Сталину и Свердлову давал лодку. Жандарм хотел взять подписку, чтобы я им лодку не давал, но я подписку не дал. Меня хотели посадить в тюрьму». Но чрезмерная бдительность надзирателей могла стоить жизни поднадзорным. Магазинов в Курейке не было (129). И вопрос добычи пропитания ложился на плечи самих ссыльных. Полностью же жить на всем хозяйском двум здоровым мужчинам было и совестно, и попросту невозможно — Тарасеевы не потянули бы двух нахлебников при всем желании.

Сталин впоследствии так описывал свой быт со Свердловым: «Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала нам казна: три рубля в месяц. Еще партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили» (185). Указанный размер казенного пособия вызывает сомнения, но с остальным все так и обстояло.

Понятное дело, что поначалу Яков вряд ли рисковал уходить в незнакомые дали в одиночку, скорее всего, он составлял компанию братьям Тарасеевым, но его спортивная подготовка и отвага внушают уважение: «Вот мы с приятелем бросили „пометы“ на зверей. Через день приходится ходить на голицах за 9–10 верст. Погода чудесная, природа восхитительная, воздух прелесть. Очень хорошо пройти около 20 верст. Я настолько привык к голицам, что двигаюсь на них совершенно свободно и не устаю» (165).

Сталин же, судя по воспоминаниям жителей Курейки и его друзей, с большим интересом вникал в заполярный крестьянский быт. Он, как и Свердлов, легко находил общий язык с местными, был любителем народных песен, помогал Тарасеевым строить дом. А квартирная хозяйка Якова и Иосифа Анфиса Степановна вспоминала о своих знаменитых квартирантах: «Есиф веселый парень был, плясал хорошо, песни пел, со стражником дружбу водил, а тот ему письма куда-то отправлял» (186).

Что-что, а праздники любили оба — и Свердлов, и Сталин. Здесь, на задворках цивилизации, это был единственный способ развеяться, хоть на часок забыть о своей горькой доле. На вечеринках Свердлов всегда выходил плясать, хотя плясать и не умел (187). Казалось, что Яков и Иосиф полностью адаптировались к сложной и пугающей многих жизни в условиях полярной ночи и сумасшедших морозов, к оторванности даже от провинциальных новостей. Но деятельная натура Свердлова, привыкшая за долгие годы к интенсивному умственному труду, осталась без подпитки и начала давать сбои: «Было скверно. Я дошел до полной мозговой спячки, своего рода мозгового анабиоза. Мучил меня этот анабиоз чертовски» (96). Об этом Яков мог рассказать только Клавдии — единственному человеку, которому он доверял самое сокровенное.

В этот самый момент былые противоречия между Свердловым и Сталиным резко обострились. Яков писал об этом Кирочке: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Одно то уже, что я живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда» (165).

Одетый по таежной моде Свердлов среди товарищей

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1 Д. 139. Л. 40]

По воспоминаниям Анфисы Тарасеевой, квартиранты от них съехали на Пасху. Всего лишь месяц два тигра смогли прожить в одной клетке. Что же стало причиной размолвки? Биографы и историки по сей день не имеют однозначного ответа. И Яков, и Иосиф не очень много распространялись по этому поводу. Товарищам по партии было заготовлено сухое и официальное коммюнике. Так, своему приятелю и последователю Борису Иванову Свердлов через полтора года дал такое пояснение: «По прибытии в ссылку я поселился в его хижине, но вскоре он не стал со мною разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны, и я тогда стал жить отдельно от него» (188).

Яков Михайлович переселился к местному охотнику и старожилу Ивану Филипповичу Салтыкову. Сталин перебрался в дом сирот Перепрыгиных. По рассказам односельчан, это был самый бедный и убогий дом во всем станке.

Теперь революционеры старательно обходили друг друга, делая вид, что в Курейке живет только один политический ссыльный. Из-за чего же они поссорились?

Письмо Я. М. Свердлова из Курейки своей жене К. Т. Свердловой (Новгородцевой). Часть текста не прошла цензуру. 12 августа 1914 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 3. Л. 52–52 об]

Причиной мог стать неудавшийся побег. Или могли обостриться бытовые разногласия. Судя по всему, так и произошло. Джугашвили сетовал: «…мы слишком хорошо знаем друг друга. Что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С товарищем теперь мы на разных квартирах, редко и видимся» (189).

То же чувствовал и Свердлов, о чем вспоминал, переписываясь с женой: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись» (2).

Что ж такого мог сказать или сделать Сталин Якову Михайловичу, что тот скудные условия обуславливает поведением соседа? Ответ на этот вопрос частично дал Хрущев в своих мемуарах. Якобы во время традиционных долгих ужинов Сталин ему рассказал байку из курейской ссылки: «У меня была собака, я ее назвал Яшкой. Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. Так вот, Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля» (185).

Клавдия Новгородцева косвенно подтверждала хрущевскую версию: «Якову Михайловичу было совершенно чуждо мелкое, мещанское чувство собственности, жадность, эгоизм. Он всегда готов был всем, что мы имели, поделиться с товарищами. В то же время Яков Михайлович не терпел и мелкобуржуазного нигилизма, распущенности, небрежности. Еще в ссылке он охотно отдавал любую вещь тому из товарищей, кто действительно нуждался, но сурово порицал тех, кто ложно понимал коммунистическое отношение к предметам личного обихода, без спросу брал чужие вещи, обращался с ними неряшливо, небрежно. То же требовал и от окружающих. Он беспощадно высмеивал каждого, кто считал чуть ли не достоинством революционера невнимание к своему внешнему виду, к одежде» (2). Если верить Хрущеву, неряшливость Сталина могла достигать весьма чувствительного для Свердлова порога. Поэтому ссора грязнули и чистюли представляется вполне вероятной.

Писатель Анатолий Рыбаков немало времени провел в архивах, работая над трилогией «Дети Арбата». А кроме того, многие эксклюзивные подробности туруханской ссылки он узнал от своего друга — Михаила Швейцера. Тот приходился племянником Вере Швейцер, гражданской жене Сурена Спандаряна. И от тетушки он немало узнал об истинном характере «отца народов». Собственно, образ Сталина Рыбаков в своем романе выстраивал в том числе и по воспоминаниям Швейцера: «Споры и расхождения не мешали ссыльным общаться. И только Сталин никогда не делал шага к примирению — идейный противник становился для него личным врагом. Он считал само собой разумеющимся, если товарищ отдавал ему валенки, в которых нуждался сам. Но он никогда бы не взял валенок у того, с кем спорил накануне. Со своими капризами, обидами, тягостными недоразумениями он был несносен. Другие ходили на охоту, на рыбалку, только он никуда не ходил, сидел вечерами у окна и занимался при свете керосиновой лампы. Этот одинокий непримиримый грузин в глухой сибирской тайге, в крестьянской избе на краю деревни, среди местных жителей, с которыми трудно уживался, вызывал сочувствие. И товарищи многое прощали ему» (190). Тяжелый характер Сталина, его неумение прощать и мириться тоже могли сыграть весомую роль в отчуждении от него Свердлова.

Яков Свердлов же не чувствует себя одинокой. Он раскрывает свою душу приятельнице по переписке — Кирочке Эгон-Бессер. Возможно, она была влюблена в Якова первой девичьей любовью. Но он-то себя воспринимал исключительно как старшего друга, наставника и доброго гида в дебрях неразрешимых подростковых вопросов. Много ли Кира значила для Якова? Нет никаких сомнений — очень много. Кира Эгон-Бессер — второй по объему переписки, после его жены Клавдии, адресат в жизни Якова Свердлова. Не вождь партии Ленин, не умный друг Ольминский, не Вера Дилевская или Ольга Чачина, не даже любимая сестра Сара, а пятнадцатилетняя дочка ученого лесника со смешными рассуждениями о смысле жизни — именно она стала очень важным собеседником для застрявшего в ссылке Якова.

Открытка Я. М. Свердлова милой Кирочке — К. А. Эгон-Бессер. 12 марта 1914 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 4. Л. 7–7 об]

Кира рассказывала в письмах о самом сокровенном, доверяла своему другу по переписке то, о чем не рассказывала родителям. С каждым новым письмом Свердлов становился ей все ближе и дороже. Ведь он не говорил с ней, находясь на пьедестале умудренного взрослого, а искренне старался вникнуть в ее переживания, помочь советом: «Милая Кирочка! Попробуйте жить проще, без постоянного самоанализа. Последний — зло огромное, когда принимает большие размеры. Он лишает нас способности к непосредственным переживаниям… Самоанализ способен отравить самые лучшие, красивые переживания. Мучительная штука» (16).

Свердлов интуитивно нащупывал тонкие струны души Кирочки, воздействуя на них нужными словами: «…Ваш пессимизм — является в значительной степени болезнью роста. Формы этой болезни крайне разнообразны и не зависят только от возраста. Вот я, например, немного старше Вас. А тоже иногда хвораю той же болезнью… Ваш возраст переходный по пути к зрелости. Близится полная зрелость, и духовная и физическая. Вы уже освободились от детских представлений, переживаний, но еще не успели создать себе какой-либо прочный внутренний мир. Ваше миросозерцание еще только складывается, закладываются только первые его основы…»

«…Вы помните притчу о талантах? Кому много дано, с того много и спросится. Жизнь сложна, многообразна. Но в то же время можно идти к одному и тому же различными путями. И важно всякому человеку найти именно свой путь. Только тогда он сможет достигнуть максимальных результатов, сможет получить удовлетворение от своей деятельности. Инстинктивно всякий человек стремится к гармонии. На первом плане стоит личная гармония. Необходимо избегать разлада с самим собою». Интересно, сохранил бы Яков Михайлович столь широкие взгляды на индивидуализм и допустимость поиска разных путей в период партийной борьбы в молодом Советском государстве?

А как бы он воспринял культ личности?

«Не ищите кумира, идеала в конкретном, живом человеке, в отдельной личности. Это грозит большими разочарованиями. „Не сотворите себе кумира“. В современной жизни не может быть совершенного человека, не таковы условия, чтобы он мог развиваться. Но уже в настоящее время у ряда людей можно найти отдельные черты, которые переживут современную антагонистическую жизнь. Будущий гармоничный человек как тип может быть провиден из этих черт отдельных людей. Изучение истории развития человечества порождает уверенность в пришествии царства этого человека. И не в самоусовершенствовании теперь дело, а в уничтожении условий, порождающих скверное, некрасивое в людях» (16). Возможно, именно в письмах к Кирочке, как ни в каких иных документах, и раскрывается подлинная причина антагонизма Свердлова и Сталина.

С другой стороны, открытым остается вопрос, смог бы Свердлов сохранить в себе такого чистого идеалиста и мечтателя, пронести его через годы Гражданской войны, голода, разрухи? Но сомнений нет, он действительно верил в коммунистическую идею: «Мы родились в хорошую пору. В такой период человеческой истории, когда приближается последнее действие человеческой трагедии. Взгляните, как много страданий кругом. И не только в бедности дело. Важное значение имеет невозможность полного развития индивидуальности. Особенно в низах народных… Теперь лишь слепые могут не видеть или же те, кто умышленно не хочет видеть, как вырастает сила, которой предстоит играть главную роль в последнем действии трагедии. И так много прекрасного в росте этой силы, так много бодрости придает этот рост, что, право же, хорошо жить на свете» (16). Надо понимать, что этот заряд оптимизма Свердлов отправлял из темной низкой избушки, заметенной снегом, затерянной посреди невообразимых полярных просторов.

Однако ж, Яков не только мечтал о будущем, но и жил днем сегодняшним. В глазах Киры он не желал выглядеть умудренным дедом, говоря с нею на одном языке: «Молодость рождает много прекрасных образов, порождает сильные порывы и т. д. Но молодость измеряется далеко не одними годами. Человек и в полсотни лет может быть молод и в тридцать стар. Притом же период молодости находится еще в начальной стадии, пока не затронуты все фибры души, пока не пробуждены такие струны, о существовании которых юношеский возраст дает знать лишь в смутных, неясных формах. И чем полнее жизнь, тем ярче, смелее, богаче работает творческая мысль».

Что уж тут, иногда Свердлов все-таки позволял себе выходить из образа старшего товарища без страха и упрека. Яков немножко флиртовал с Кирочкой, не переступая, впрочем, грани приличий: «Разрешите поцеловать Вас при встрече, а я обязательно встречусь с Вами и Л. И. Все равно расцелуемся, хотите ли, нет ли» (Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3 т. Т. 1–3. М.: Госполитиздат, 1957–1960). А Кире Бессер вот этого «немножко» хватало с избытком. Писем с Севера она ждала больше всего на свете.

Возможно, сдержанного в чувствах, галантного и вежливого Якова раздражало отношение Сталина к молодым девушкам — поговаривали, что он сожительствовал с малолетней хозяйкой того сиротского дома, куда от Тарасеевых переехал Сталин: «Со старшей из них, Лидией Перепрыгиной, девочкой лет четырнадцати или пятнадцати, Иосиф Джугашвили вступил в связь, и она родила от него сына» (191, 192).

Впрочем, спустя некоторое время Яков Михайлович возобновил эпизодическое общение со Сталиным. Он вообще был человеком отходчивым и незлопамятным. Раз уж выпало жить соседями на краю географии, то худой мир куда лучше доброй ссоры: «Мы с приятелем (Сталиным) во многом рознимся. Он очень живой человек и сохранил, несмотря на свои сорок лет, способность живо реагировать на самые различные явления. Во многих случаях у него возникают новые вопросы там, где для меня их уже нет. В этом смысле он свежее меня. Не подумай, что я ставлю его выше себя. Нет, я крупнее, это он сам сознает. Теоретические вопросы вызывают мало споров. Да и нет особого интереса спорить с ним, ибо у меня значительный перевес… Поспорили, сыграли партию в шахматы, я дал ему мат, затем разошлись за поздним временем. А утром снова встретимся, и так каждый день: нас на Курейке только двое…» (193) Как видим из этого документа, от некоторой пренебрежительности к Кобе-Ваське избавиться до конца товарищ Андрей все же не смог.

Чувствовал ли Сталин изменившееся к себе отношение Свердлова? Несомненно. Иосиф Виссарионович славился своим тонким чутьем на полутона и намеки. Проявлял ли он ответно свою неприязнь? Совсем не факт. Так, например, вспоминая Якова Свердлова, в 1924 году Сталин писал: «Я далек от того, чтобы претендовать на полное знакомство со всеми организаторами и строителями нашей партии, но должен сказать, что из всех знакомых мне незаурядных организаторов я знаю — после Ленина — лишь двух, которыми наша партия может и должна гордиться: И. Ф. Дубровинского, который погиб в туруханской ссылке, и Я. М. Свердлова, который сгорел на работе по строительству партии и государства» (194). Иосиф Дубровинский — это тот утонувший в Енисее большевик, в присвоении имущества которого Джугашвили обвинила мироедихинская общественность. Учитывая, что с обоими усопшими Сталина связывали не самые приятные воспоминания, искренность этого отзыва вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее вождь никогда публично не отзывался о Свердлове негативно.

Оба ссыльных постепенно налаживали свою жизнь в Курейке.

Однако как же решался вопрос с оружием? Ведь ссыльным строжайше было запрещено владеть им. Даже за предоставление лодки Свердлову и Сталину их квартирного хозяина Тарасеева надзиратель Лалетин грозился упечь в тюрьму. Этот вопрос был решен к обоюдному удовольствию и жандармов, и ссыльных. Дочь Марины Цветаевой переводчица и искусствовед Ариадна Эфрон в конце сороковых отбывала ссылку в Туруханске. Она вспоминала встречу с местным жителем из коренных народов Севера Афоней Тетериным. Тот утверждал, что был приставлен к Сталину, дабы Иосиф Виссарионович не сбежал из ссылки: «с ним Сталин и рыбачил, и охотился, но ружье за ним носил только Афоня — Сталину это запрещалось» (195).

Если Сталин не отходил от Курейки дальше чем на пятнадцать верст, довольствуясь ближними окрестностями станка, Свердлов жадно изучал безграничный край. Он постоянно вспоминал короткий рассказ пристава Кибирова о пребывании в Туруханке живой легенды арктических исследований Фритьофа Нансена. Особенно его цепляла фраза, повторенная Иваном Игнатьевичем, что сам Нансен «на лыжах Енисейскую губернию пересекать бы не рискнул. Гренландию сдюжил, а тут зимы суровее будут». Свердлова распаляла, зажигала мысль о соперничестве со знаменитым норвежцем. Каждый раз, отправляясь в дальнюю поездку, он словно бросал заочный вызов своему безмолвному конкуренту.

Яков и в Курейке первым делом купил лодку, достаточно вместительную и ходкую, чтобы осмеливаться на полутораста-двухсотверстные рейды. Надзиратель Мерзляков к этому относился с истинным северным спокойствием — куда он денется из Туруханки, вернется рано или поздно, коли не потопнет. Ну, а Яков дозволенной возможностью пользовался очень активно, возвращаясь в Курейку лишь передохнуть да пополнить припасы. Он мотался взад-вперед, спускаясь по Енисею до станков Горошиха и Ангутиха, по реке Курейке поднимался высоко на север — до озера Дюпкун, до самых отрогов массива Путорана. Яков проходил на своей лодке свыше пяти-шести сотен верст, останавливаясь по пути в селениях остяков и тунгусов (кетов и эвенков).

Кто-то из местных поведал Свердлову о невероятно высоком водопаде, который можно увидеть далеко-далеко на озере. Яков загорелся мечтой увидеть это чудо природы. Исследовать столь уникальный объект — это уже не мальчишеский, а вполне себе взрослый вызов товарищу Нансену. Однако до того места от устья реки Курейки было более 800 километров. Свердлову рассказали о Тальниковом водопаде, высочайшем не только в России, но и всей Азии. Каскадный, пятнадцатиступенчатый гигант высотой от 600 до 700 метров — он был должным образом исследован лишь в 1990 году экспедицией Петра Кравчука. К сожалению, нет никаких сведений о том, смог ли добраться до Тальникового водопада Свердлов.

Яков путешествовал с большой аптечкой, которую они со Сталиным готовили для побега. Она ему оказалась очень полезной, чтобы наладить контакт с аборигенами. Европейская медицина в то время заканчивалась на Енисее в Монастырском. Редко-редко фельдшер совершал объезд енисейских станков, а к коренным народам Севера никогда и не помышлял заглянуть. Немудрено, что Свердлов без особых медицинских знаний и опыта прослыл на Курейке «большим доктором». Пробовал себя Яков также в качестве этнолога и лингвиста. Он пытался самостоятельно выучить кетский и эвенкийский языки. Постоянно выписывал в книжечку новые слова, повторял фразы. Через некоторое время он мог уже каким-то образом объясняться с остяками и тунгусами.

Легенды о встречах Свердлова с местными краеведы и журналисты собирали в конце 50-х и в 60-х годах — с новым ростом общественного интереса к зачинателям революции популярность Якова Михайловича в СМИ и у писателей резко выросла. Сотрудники знаменитого журнала для детей и юношества «Уральский следопыт» отправились в командировку за статьей по местам енисейско-курейских вояжей Свердлова. О дружбе своего отца с Яковом Михайловичем рассказал бригадир рыболовецкого колхоза Никифор Ламбин: «Вижу, неподалеку стоит незнакомый человек. Росту невеликого, черная бородка с завитушками, на носу — два стеклышка. Я прикрикнул на собак, и незнакомец вошел в чум. — Здравствуйте, — сказал он приветливо. Я даже вздрогнул. Ну и голос!» Гостя пригласили войти, ему налили полную чашку ухи, дали лепешки. В ответ тот поделился табаком — товаром в этих краях ценным и всегда долгожданным. Начали знакомиться: «Как звать-то тебя? — Яков Михайлович. — Якоп, значит, по-нашему? Гость улыбнулся. — Да, да, Якоп. А фамилия — Свердлов. Потекла тихая, степенная беседа. Об охоте, о нашем житье-бытье… До позднего вечера засиделся у нас Яков Михайлович. После его ухода отец говорил, прищелкивая языком: — Э-эх, какой хороший гость! На других сапсем не похож!..» (196)

Бригадир енисейского рыболовецкого колхоза Никифор Ламбин в 50-е годы рассказал уральскому журналисту Степанову о том, как любознательный Свердлов исследовал быт народа кетов

В следующий раз встретились Свердлов и Ламбин уже зимой. Яков тогда купил шесть ездовых собак и нарты — так путешествовать по руслам рек получалось еще быстрее, чем на лодке. Никифор утверждал, что как раз перед той встречей у отца всю пушнину отобрал лично пристав Кибиров, всучив ограбленному остяку взамен три бутылки водки. Позволим себе усомниться. То ли у старого кета разыгралось воображение, то ли журнальный редактор решил не отступать от лубочного изображения жандармов в детской литературе, но фразы вроде «золоченые пуговицы и погоны так и горели на солнце» не выдерживают столкновения с реальностью — в парадных мундирах грабить трудовой народ отправлялись совсем уж сказочные «беляки». Надзиратели, конечно, кормились на вверенной их попечению территории, рассматривая неравноправную торговлю с коренными народами как своеобразные дополнительные командировочные. Но Иван Игнатьевич свою долю от перепродажи пушнины если и брал, то получал ее с самих надзирателей, поэтому выступать первобытным сатрапом и разбойником главному силовику края не было ни малейшего резона.

Тем не менее остяк горевал. В пересказе Никифора та беседа отца со Свердловым проистекала следующим образом: «Ничего, Ламбин, не горюй, получишь назад свою пушнину. — Эх, Якоп, Якоп… Разве худая собака отдаст добычу? Разве зимой бывает теплый дождь? — причитал отец. — Бывает, бывает, — твердо сказал Яков Михайлович». Через неделю обещал вернуться полицейский, чтобы снова удачно поменять казенку на шкурки, но его уже поджидал Свердлов: «Будто гром зарокотал, послышался голос нашего гостя: — А ну, прекратите издевательства над человеком! Грабитель повернулся к Якову Михайловичу. — Что-о?! Мы съежились от страха. Казалось, дюжий полицейский вот-вот бросится на Свердлова, сомнет его. Но тот смело смотрел ему в глаза и продолжал: — Да, да, прекратите грабеж и насилие. И немедленно верните все шкурки, или это вам так не пройдет!..»

По словам Никифора, пламенная речь ссыльного революционера произвела столь обескураживающее впечатление на оборотня в погонах, что тот «притих, потом чертыхнулся, залез в балок и стал выбрасывать шкурки» (196). Конечно, в таком изложении история заступничества Свердлова за коренного енисейца перед алчным полицейским выглядит, пожалуй, более фантастичной, нежели его дерзкий план покорить Тальниковый водопад. Тем не менее юридически подкованный и знакомый с иерархией правоохранительной системы Туруханского края человек действительно мог отвадить потерявшего совесть стражника. Жалоба как раз таки Кибирову от ссыльного могла причинить немалые неприятности надзирателю, и ему не могло не быть известно, что с Иваном Игнатьевичем поднадзорный Свердлов хорошо знаком лично.

Следующей весной охочий до всего нового Свердлов освоил новый потрясающий способ передвигаться по воде. После ледохода он помышлял было стаю своих лаек оставить своему квартирному хозяину Ивану Филипповичу. Но то ли благодарный Ламбин, то ли кто-то другой из его друзей-остяков поделился с ним местной хитростью. Разумеется, первой, с кем Яков поделился удивительным открытием, стала Кирочка Бессер: «Из Туруханского края он продолжал писать нам. Рассказывал о своих поездках вверх по Енисею на лодке, в которую были впряжены… собаки. Делал он это так. Надевал на собак упряжь, которая называлась „алык“, к этому алыку привязывал веревку, а другой конец ее прикреплял к лодке. Собаки бежали берегом и тянули лодку, а Яков Михайлович сидел на корме и правил. А вниз по течению спускался на веслах» (165). Не так быстро, как егеря на моторках с кордона Ворогово, но с весьма приличной скоростью, открывшей перед Свердловым новые горизонты.

Теперь Яков Свердлов, полностью экипированный, натренировавшийся быстро и эффективно передвигаться на значительные расстояния, разжившийся припасами, медикаментами и даже оружием, — именно теперь он мог рискнуть бежать с Туруханки не через охраняемый рубеж на Енисее. Сейчас Якову было по силам пройти одним из трудных и опасных путей, рассчитанных им вместе со Сталиным. Другое дело, что именно со Сталиным он бы ныне даже прогуляться до околицы не отправился бы. Свердлову был нужен новый компаньон — достаточно авантюристичный, чтобы решиться поставить на кон свою жизнь.

Похоже, что свой выбор Свердлов остановил на Шае Голощекине. Он был на короткой ноге со Свердловым, тот ему вполне доверял, товарищ Филипп был тоже членом ЦК и чуть не загнулся за год до того от зимней туруханской депрессии. Ссыльный финский социал-демократ Адольф Тайми утверждал, что Свердлов сам на двух лодках предпринял путешествие на Подкаменную Тунгуску. Это невероятное путешествие состоялось ранним летом. «В июне Яков Михайлович исчез почти на месяц. Когда он возвращался, мы встретились случайно. Он сказал, что проделал с собаками на лодках почти полторы тысячи верст в оба конца. Звучало это, конечно, совершенно невероятно, но Свердлов не уставал удивлять обитателей Туруханки» (197).

Что же это было? Неудавшаяся попытка бегства? Пожалуй, нет. Больше всего эта экспедиция похожа на дальнюю разведку, эдакую пристрелку перед полноценным рывком на свободу. Кто-то из местных подсказал Свердлову хитрый, контрабандистский путь в обход кордона Ворогово. Можно было ниже заставы уйти на Подкаменную Тунгуску, а из нее повернуть на юг — в реку Вельмо. По Вельмо нужно было подниматься до истоков пятьсот верст, затем тащить лодку коротким волоком — чуть больше трех верст — до реки Лендаха, по ней, берегом преимущественно, сто верст до реки Большой Пит, а оттуда уже вниз по течению четыреста верст. В конце концов беглецы должны были бы вернуться в Енисей близ села Анциферово — всего пятьюдесятью верстами ниже Енисейска и почти четырьмя сотнями выше непроходимого кордона Ворогово, далеко за спиной у стражи. В Енисейске можно было бы спокойно пересесть на пароход, благо поддельный паспорт у Свердлова был все еще при себе. Или же дойти до Красноярска своим ходом, не рискуя себя обнаруживать в относительно небольшом городе.

Такой переход составил бы чуть больше двух тысяч верст — значительно короче и безопаснее, чем предыдущие географические изыскания двоих большевиков. Эту дорогу можно было бы проделать за короткое сибирское лето. Собаки помогли бы преодолевать течение, а уж на волоках их помощь была бы просто неоценима. Но прежде Свердлову нужно было понять проходимость порогов на Подкаменной Тунгуске и Вельмо. Расстояние в полторы тысячи верст, о котором упоминал Тайми, означало, что товарищи Андрей и Филипп поднялись до устья Вельмо и немного прошли вверх по этой таежной речке. Похоже, что компаньоны убедились в реальном существовании маршрута и вернулись обстоятельно готовиться к большому путешествию на свободу следующим летом.

В тот период в письмах Свердлова полярная окраина Сибири перестала выглядеть мрачным и гиблым краем. Он описывал ширь енисейских просторов, северные белые ночи — «настоящие белые, не петербургские». Он увлеченно писал об огромных лесных богатствах края, о залежах угля, графита, месторождениях слюды, золота, об обилии рыбы и пушного зверя, о возможности плавания Северным морским путем — в Свердлове говорил пробуждающийся знаток и патриот Туруханского края.

Судя по всему, он не упускал возможности произвести дополнительное впечатление на Киру Бессер, дескать, будучи «большим любителем поездок по реке, арендовал крохотную лодчонку, на которой ни один человек, кроме него, не осмеливался ездить по Енисею — она была для поездок по озерам». Свердлов просто умалчивал, что к тому времени разжился уже целым флотом. По Енисею он ходил на обычной длинной лодке, а маленькую озерную он припас для волока и мелких верховьев Вельмо и Лендахи. Собственно, вот этот фрагмент в переписке — косвенное свидетельство тщательной подготовки к побегу.

О планируемом побеге Свердлов, наученный горьким опытом, никого не предупреждал, ничьего содействия не просил. Меньше посвященных — меньше шансов, что кто-то проболтается. Он лишь немного бравировал перед очарованной им корреспонденткой: «А я посмеиваюсь над страхами, пророчествами товарищей, старающихся уверить меня, что рыбы давно дожидаются, когда попаду к ним. Но я знаю, что не буду для них лакомым куском, слишком тощ и невкусен, потому и езжу. Хорошо так забраться одному подальше вверх, а потом сидеть и мечтать». Да просил постепенно высылать ему необходимые для побега вещи — компасы, карты, теплую вязаную одежду, деньги. Распределенные на несколько посылок, эти вещи не настораживали бдящих жандармов: «Большой радостью было для меня и для моей матери собирать посылки Якову Михайловичу. Отправляла эти посылки его сестра Сара. Яков Михайлович очень любил ее и с нежностью всегда называл „сестренка“» (165).

Свердлов осенью 1914 года убедил каким-то неведомым способом пристава Кибирова, что не планирует бежать. Обаятельный, когда нужно, Яков сумел упросить Ивана Игнатьевича вернуть его из Курейки обратно в Селиваниху. Зимой Свердлов переселился в Монастырское — поближе к своим снабженцам и почте. Сталин тоже приезжал в столицу края, но лишь для закупки продуктов и редких посиделок с Суреном Спандаряном. Ему Кибиров доверял явно меньше, чем Свердлову. При том, что Сталин, в отличие от своего бывшего соседа, о побеге даже не помышлял. Пожалуй, эта ситуация наглядно иллюстрирует, как же страшно далеки от понимания своих поднадзорных были царские полицейские.

Статья Я. М. Свердлова «Очерки Туруханского края». Октябрь 1915 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 8. Л. 1–2]

В Монастырском Свердлов арендовал две комнаты в большом доме. Вскоре к нему подселился питерский большевик Борис Иванов, который еще по яркой «правдовской» зиме 1912–1913 годов помнил негласного руководителя Петроградского комитета товарища Андрея. В Сибири же Яков произвел на Бориса совершенно ошеломляющее впечатление — насколько этот хрупкого телосложения интеллигент прекрасно адаптировался к сибирской жизни. Иванов практически сразу же стал одним из адъютантов Свердлова: «Помню, как-то в самый разгар полярной ночи он появился в моей комнате и начал меня тормошить. — Да разве можно так долго спать? — говорил он. — Ведь этак ты наживешь цингу. Вставай, вставай! Одевайся быстрее!»

В тот момент Яков как раз осваивал искусство управления собачьей упряжкой и частенько приглашал Бориса составить ему компанию в рискованных дальних поездках. На лыжах или собаках он совершал сравнительно далекие прогулки, заезжал в кочевья местных жителей — остяков. Его нередко приглашали в гости, угощали кирпичным чаем, смешанным с рыбьим жиром. Для непривычного человека вкус такого чая был отвратителен, но Яков Михайлович пил, чтоб не обидеть хозяев. Говорил с ними о рыбной ловле, охоте и о том, что происходит на отдаленных кочевьях. На основе этих сведений он писал статьи, которые изредка печатались на страницах томской газеты «Сибирская жизнь» (184).

Свердлов в Туруханской ссылке примеряет взгляд Наполеона. А может, просто неудачная точка начинающего фотографа. 1915 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 56]

В ту пору Свердлов единственный раз в жизни отошел от сотрудничества с партийной прессой. Он писал статьи познавательно-публицистического толка — для широкой аудитории, практически не затрагивая политические вопросы. За два года, вплоть до Февральской революции газета «Сибирская жизнь» опубликовала под разными псевдонимами больше двух десятков интересных материалов Свердлова, вызвавших немалый читательский интерес. Спектр затрагиваемых тем был очень широк: «Повышение цен», «Цинга и голод», «Недостаток товаров», «Купцы и инородцы», «Туруханский графит», «Северный морской путь», «К изучению Сибири». Для той же «Сибирской жизни» он написал большой очерк об английской экспедиции по изучению Сибири, а его авторства обстоятельный обзор географического положения, природы, экономики и народонаселения под названием «Туруханский край» опубликовал авторитетный столичный толстый ежемесячник «Вестник Европы».

И это был настоящий триумф Якова как журналиста. Его статьи печатали не за идеологическую выдержанность и пропагандистскую эффективность, не по партийной принадлежности, а за вдумчивый анализ и немалые литературные достоинства. Зачастую свои статьи Свердлов, как он признавался в этом в письмах жене и Кире, обдумывал во время долгих водных поездок — течение могучей реки как будто бы подталкивало течение его мыслей.

Большевистская фракция IV Думы в 1915 году практически в полном составе отправилась в вечную ссылку в Туруханский край. Но и на краю географии Петровский, Муранов, Бадаев, Самойлов и Шагов оставались верными товарищами и настоящими друзьями

Тем временем депутатов-большевиков — всю фракцию в полном составе — суд приговорил к пожизненной ссылке в Туруханский край. Это стало неизбежным следствием открытой агитации партии за поражение российского правительства и пропаганды приоритета классовой борьбы перед межнациональной. Ленинский лозунг «превращения войны империалистической в войну гражданскую» привел к закрытию «Правды» и последовавшему запрету легальной деятельности РСДРП(б) (198).

Свердлов пораженческой позиции большинства не противоречил, но дипломатично ее избегал. В письмах жене он довольно прагматично высказывался о начавшейся мировой войне: «Влияние войны ведь должно сказаться далеко за пределами воюющих сторон. Разве на все развитие Америки данная война не наложит своего отпечатка? Разве она не скажется на крупных азиатских территориях, как Китай или Индия? Огромная европейская война, сама составляя эпоху в развитии человечества, должна провести определенную линию между временем до войны и после нее. Россия независимо от исхода войны переживает большой перелом. Необходимо готовиться к возможности жизни на воле» (16). Вероятно, именно вот этот, так никогда и не озвученный Свердловым, внутренний протест против самоубийственной линии партии переключил его с партийной журналистики на краеведческую.

Группа ссыльных большевиков в Туруханске. Среди них члены ЦК — Сурен Спандарян, Иосиф Сталин, Лев Каменев и Яков Свердлов

Когда Свердлов и Голощекин в июле 1915 года вернулись из разведывательной экспедиции на Подкаменную Тунгуску, в Монастырском ожидали прибытия «парламентской делегации». Свердлов встретил старых знакомых с особым енисейским шиком. Он подплыл к пароходу на лодке и поднялся навстречу друзьям: «Ну, завершили круг своей работы на пользу революции и рабочего класса хорошо, очень хорошо. Садитесь в лодку, и поедем на новое местожительство».

Первую ночь большинство вновь прибывших переночевало на квартире у Якова Михайловича (73).

Свердлов с присущей ему энергичностью организовал расселение депутатов по квартирам ссыльных-старожилов. У себя дома он оставил Самойлова. Иваново-вознесенский ткач дивился непривычной необъятности местных пейзажей и одновременно уважал крестьянскую основательность обустройства быта Свердлова в чуждых и жутких условиях. Федор Никитич по прозвищу Архипыч всецело доверился горожанину, оказавшемуся покрепче многих деревенских ребят: «Только при мысли о приближающейся длинной десятимесячной туруханской зиме в шестьдесят, а иногда и более градусов мороза становилось жутко. Но присутствие Якова Михайловича быстро рассеивало эти мысли» (159).

Цвет туруханского большевизма образца 1915 года. Сталин и Свердлов стоят порознь. Эта знаменитая фотография будет ретушироваться в 30-е — после расстрела Льва Каменева и других присутствующих на снимке «врагов народа»

Прибытие депутатов Бадаева, Петровского, Самойлова, Шагина и Муранова, а также примкнувшего к ним Льва Каменева, в дополнение к уже присутствовавшим в туруханской ссылке членам ЦК РСДРП(б) Свердлову, Сталину, Спандаряну и Голощекину создало критическую массу революционеров. Необходимо было провести некое формальное собрание, чтобы показать центру — не существует столь глубоких сибирских руд, чтобы похоронить подполье. На конференцию, а тем более съезд кворума не хватало, потому мероприятие назвали просто совещанием большевиков в селе Монастырском. На встречу приехало около 18 человек, среди которых были Свердлов, Спандарян с Верой Швейцер и специально приехавший на это собрание Сталин (159).

Сталин до конца совещания задерживаться не стал. Сложно сказать, избегал ли он общества Свердлова или же в депутатах-большевиках подозревал неразоблаченного провокатора. Однако он объяснил свой отъезд в Курейку удобной оказией. Вполне возможно, что это и была истинная причина его отбытия. Правда, именно в тот приезд в Монастырское он отправил некое письмо Ленину, содержание которого до сих пор остается неизвестным. Ленину же была адресована и довольно бестолковая результативная часть собрания ссыльных большевиков Туруханки.

Депутатов-большевиков вскоре вернули обратно на юг, сочтя ссылку в Туруханский край чересчур жестокой и не заслуженной ими. Местом ссылки им определили окрестности Енисейска. Это решение властей как нельзя кстати играло на руку Якову Свердлову — теперь он получал надежный тыл для своего плана побега. Вместо того чтобы пробираться в Красноярск, он мог отсидеться у товарищей и через них организовать свое дальнейшее передвижение в столицу. Но против судьбы, видимо, восставать было бессмысленно. Еще одно обстоятельство встало поперек тщательно продуманного и подготовленного плана бегства. К Свердлову на край земли приехала вся его семья.

Началась эта история, как не раз бывало у Якова, с его проникновенных писем — с осени 1914 года каждое письмо звучит все отчаяннее. В краткий момент душевной слабости и упадка сил Свердлов признался Новгородцевой, что он раздавлен разлукой, разбит, размазан. Разумеется, написано оно было в долгую и безрадостную полярную ночь 19 ноября 1914 года в 2 часа утра: «Ты и представить не можешь, как сильно хочется видеть деток. Такая острая, острая боль щемящая. Адькина карточка предо мною на столе. Тут же и ты. Смотрю, смотрю часами, закрою глаза, пробую представить Веруньку. Почти не удается. Думаю до боли в голове. Глаза делаются влажными, готов разрыдаться. Эх, Кадя, Кадя! Родная моя, любимая… Как-то сложится наша дальнейшая жизнь?» (Собрание сочинений Свердлова. Т. 1. С. 140. Главное Издательство Политической Литературы, М. 1957) Железный Яков, вечный неунывающий оптимист, жилистый волжанин, готовый бросать вызов царю, Сибири, Нансену, да хоть самому черту, на непродолжительный миг утратил контроль над чувствами.

4 марта 1915 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 3. Л. 68–68 об]

18 февраля 1914 года он пишет Каде: «Совместная жизнь для нас для всех все же лучше. Давно мечтаю об этом. Да и ты., родная, наверное не прочь пожить вместе». Собрание сочинений Свердлова. Т. 1. С. 140. Главное Издательство Политической Литературы, М. 1957)

Прошел всего месяц, а практичный и стремительный в своих желаниях Яков пишет: «Все время мечтаю о приезде, строю планы нашей жизни. Облюбовал и квартиру». Письмо Я. М. Свердлова из Туруханской ссылки (Селиванихи) своей жене К. Т. Свердловой (Новгородцевой).

И Клавдия, любящая и верная, отозвалась на призыв мужа.

С двумя маленькими детьми Новгородцева летом 1915 года, подобно образцовой жене декабриста, снова отправилась в сибирскую глушь, дабы разделить ссылку с супругом: «Чем ближе было Монастырское, тем больше я волновалась. Ведь свыше двух лет прошло с той злосчастной февральской ночи, когда я в последний раз видела Якова Михайловича, слышала его голос. Маленький Андрей уже совершенно забыл отца, а Верушка — та вообще никогда его не видала. Прошли сутки… Еще сутки — и вот на высоком берегу вдали возникла белая колокольня, а рядом — церковь с пятью маленькими куполами. Вправо от церкви, в глубину и влево, вдоль по берегу, виднелись домишки. Монастырское!..» (2) И снова, как и с депутатским пароходом, но уже без вальяжности, а изо всех сил к уходящему с фарватера кораблю стремилась длинная лодка. Яков Свердлов, не жалея сил, спешил увидеться со своими родными.

Клавдия Тимофеевна, полгода жившая со Свердловым на окраине обской деревушки Парабель, всей суровости значительно более северного и оторванного от коренной России Монастырского все же не представляла. Выросшая в купеческой семье пусть на холодном, но все же сытном Урале, она оказалась в краю, где элементарные удобства и привычные товары проходили по разряду малодоступной роскоши: «Продукты стоили невероятно дорого, мизерного пособия едва хватало на полуголодную жизнь. Если кому-либо из ссыльных и удавалось иногда тяжелым физическим трудом заработать за лето сорок-пятьдесят рублей, это считалось редкой и большой удачей. Хлеба, круп, овощей ссыльные почти не имели, не было иного мяса, кроме оленины, не было яиц, муки. Редкостью считалось масло, картошка, молоко. Трудно было достать сахар, соль, спички, табак… Лишенные средств к существованию, ссыльные сами добывали себе на пропитание. Помогала охота и рыбная ловля» (2).

Эту цитату все же не стоит воспринимать дословно. Все дело в том, что семейные ссыльные, к которым с момента прибытия Новгородцевой и детей относился Яков Михайлович, получали даже не по пятнадцать — по 19 рублей 16 копеек в месяц. Те самые 50 рублей счастливого летнего заработка, о которых с таким надрывом пишет Клавдия Тимофеевна, а скорее всего, ее редакторы, — эти деньги, даже большие, их семья получала просто в виде пособия. Но и это лишь вершина айсберга благополучия Свердловых на Крайнем Севере. Дело в том, что по дороге к мужу Клавдии повезло завербоваться в качестве заведующей Туруханским отделением Иркутской метеорологической обсерватории. Помимо жалованья в 20 рублей ежемесячно, иркутяне согласились оплатить покупку дома для офиса и квартиры своей новой заведующей. Вот уж неимоверная удача! А прибавить к этому пусть и не постоянные, но тоже весьма увесистые газетно-журнальные гонорары товарища журналиста — и вот в сумме их семейный доход достигал 50 рублей в месяц! Похоже, Свердловы стали первым семейством на полярном круге, кто ехал в ссылку, а приехал за «длинным рублем».

В этом доме при метеостанции в селе Монастырском Яков, Клавдия, Андрей и Вера прожили полтора года. Ныне это Туруханский мемориальный дом-музей Я. М. Свердлова

Яков принял свершившиеся перемены с истинно библейским смирением Иова. Он отказался от своих сумасшедших исследовательских вояжей по ледяному краю. А напротив, взял на себя все метеорологические наблюдения: требовалось несколько раз в сутки проводить измерения температуры воды и воздуха, силы ветра, количества осадков. Взвалил он на себя и львиную долю домашних дел: колол дрова, убирал за коровой и задавал ей корм, топил печку, готовил завтрак, умывал и одевал детей. Да-да, Свердловы совсем обустроились в Монастырском — для пропитания малышей они купили корову. Просто невероятно, как отчаянный рубаха-парень товарищ Андрей, лихой соперник самого Нансена в арктических делах, вдруг превратился в самого идеального мужа, о каком только может мечтать русская женщина. За ним в этой заснеженной пустыне Клавдия Новгородцева действительно была — как за каменной стеной.

Бродяжью натуру Свердлова все же нельзя было упокоить в один миг. Как потом вспоминала Клавдия Новгородцева, зуд приключений Яков успокаивал во время прибытия пассажирских и торговых судов: «Яков Михайлович не пропускал ни одного парохода. Он переходил от пассажира к пассажиру, со свойственным ему уменьем завязывал беседы с людьми, неизменно находил интересных собеседников и, что называется, вцеплялся в них с такой силой, устоять против которой было невозможно. Сутками Свердлов разговаривал со свежими людьми, и, когда пароход уходил, Яков Михайлович знал обо всем, что творилось на свете… По кусочкам, по крупинкам, из писем и газет, из бесед с живыми людьми Свердлов собирал обширную информацию о событиях в стране, о жизни партии. Всеми полученными сведениями он спешил поделиться с товарищами по енисейской ссылке» (2).

Раз уж у него закончились протяженные разъезды, Свердлов обратился к политической научной работе. За зиму 1915–1916 годов и до Февральской революции он успел написать три довольно увесистых труда: «Царская ссылка за десять лет (1906–1916 гг.)», «Туруханский бунт» и «Очерки по истории международного рабочего движения». Последнюю работу он планировал развить до объема полноценной книги, но не успел ее завершить до падения режима в стране. Однако Свердлов успел на основе свежих статей и книг Каутского, Гильфердинга, Паннекука собрать и сверстать две остроактуальные брошюры — «Раскол в германской социал-демократии» и «Крушение капитализма». Стоит отметить, что кандидат исторических наук, архивист Ольга Эдельман считает, что он не был особо талантливым публицистом: «Это типичные посредственные тексты, выходившие из-под пера социал-демократов того времени, скучно и вяло написанные, совсем непримечательные по мысли. Примеры из местной жизни встроены там в обыкновенную марксистскую схему» (191). Вероятно, можно сказать, что Свердлов был крепким ремесленником, уверенно владеющим пером.

Все это немалое количество авторской и редакторской работы плюс статьи для «Сибирской жизни», а в довесок метеостанция и полноценное крестьянское хозяйство отнимали у Якова массу времени. В письме к М. С. Ольминскому он писал, что «работать приходится по ночам, урывая время у сна. На сон остается только около 4 часов в день» (2).

А уж на фоне своего товарища-соперника Свердлов был и вовсе неутомимым, да и продуктивным при этом, тружеником. Сталин, засев в Курейке, словно бы превратился в обычного сибиряка-северянина. Он делал вид, что участвует в активной политической жизни ссылки (довольно безрезультативно, как мы помним). Он обещал написать статьи, рецензии, заметки. Он просил прислать книги и периодику. Строил размашистые планы. Но несмотря на видимость активной работы, результат оставался нулевым. Сталин охотился, рыбачил, вел хозяйство, но так и не написал ни строчки. «В общем, складывается картина сплошных длинных каникул. В редких письмах за границу Владимиру Ленину или Григорию Зиновьеву Сталин обещал новые статьи по национальному вопросу, но тексты их неизвестны: вероятнее всего, он так ничего и не написал» (191).

Зато эпистолярному жанру Иосиф Виссарионович уделял по-прежнему немало времени. В начале 1916 года он отправил письмо за границу в большевистский центр, где говорит о безделье и просит «поделиться денежками» (173).

Наверное, по причине того, что его ссылка была больше похожа на каникулы, Сталин не любил вспоминать Курейку в публичном пространстве. Когда осенью 1942 года в Красноярском краевом издательстве вышла книга «И. В. Сталин в сибирской ссылке» под редакцией будущего генсека К. У. Черненко, она вызвала у «отца народов» резкое недовольство и раздражение (199). Иные ссыльные и арестанты писали толстенные книги.

Его сосед и соперник Свердлов наваял и статей, и очерков, и исследований, и брошюр. А «бессмертным наследием» самого Сталина за четыре года в Сибири остались только жалобные и нетерпеливые письма «вышли денег, твой Джугашвили». И очевидно, это стало еще одной причиной зависти и обиды, которую злопамятный грузин затаил на Свердлова.

Охота, рыбалка и кулинария — вот на что он тратил свое время. Всегда отличавшийся хлебосольностью и вообще умением создавать и поддерживать вкусное уютное застолье, Сталин и на сей раз произвел неизгладимое впечатление на своих друзей-южан: «Мы не успели снять с себя теплую полярную одежду, как Иосиф куда-то исчез. Прошло несколько минут, и он снова появился. Иосиф шел от реки и на плечах нес огромного осетра. Сурен поспешил ему навстречу, и они внесли в дом трехпудовую живую рыбу. „В моей проруби маленькая рыба не ловится!“ — пошутил Сталин, любуясь красавцем-осетром. Оказывается, этот опытный „рыболов“ всегда держал в Енисее свой „самолов“ (веревка с большим крючком для ловли рыбы). Осетр еле помещался на столе. Сурен и я держали его, а Иосиф ловко потрошил огромную рыбу» (200).

Навык обращения с северной рыбой, приготовления строганины и других традиционных сибирских блюд Сталин сохранил на долгие годы. «В 1939 году первый секретарь ЦК Компартии Грузии Кандид Чарквиани увидел на столе у вождя в Кремле удивительное блюдо — крупного замороженного сырого лосося, с которого Сталин „острым ножом ловко срезал тоненькие стружки“, сказав, что привык к такой пище в Курейке» (191). Даже если бы срок ссылки Сталину увеличили, судя по всему, он без проблем бы мог жить на Крайнем Севере еще долгие годы.

Свердлов в кулинарных талантах ничуть не уступал своему главному сопернику. Ловкий и умелый, он с большим интересом осваивал рецепты северной кухни. По словам жены, еду тоже готовил он, и «готовил превосходно»; один из ссыльных даже утверждал, что Свердлов «перещеголял в этом „искусстве“ всех туруханских хозяек». Более того, его пельмени «славились далеко за пределами Монастырского, и немало товарищей с дальних станков собирались в Монастырское на свердловские пельмени» (191). Рецепт, к сожалению, так никто и не удосужился записать. Сохранилось лишь упоминание, что Яков смело экспериментировал с различными начинками, пуская в ход и разную дичь, и благородную рыбу, и первую нежную зелень.

Свердловы тоже отличались радушием и гостеприимством. Их домик-метеостанция стал главным клубом ссыльных Монастырского: «Вечера проходили в шумных беседах, спорах, обсуждениях последних событий и часто заканчивались прогулками с возней, снежками и пиханием друг друга в сугроб. Любили петь хором — как революционные, так и народные песни. Часов в девять-десять все расходились по домам, а Яков Михайлович садился за работу. Поздним вечером и ночью для него наступала самая напряженная часть суток. Не менее четырех-пяти часов он сидел над книгами и материалами. Читал, конспектировал, делал выписки и заметки, писал».

При всей своей загрузке Свердлов помогал жене стирать белье и штопать вещи. Более того, этому же он учил и детей. Совсем еще малыши, они имели свои домашние обязанности, и отец строго следил за тем, чтобы ребята не отлынивали от хлопот по хозяйству. Он решительно пресекал у детей всякие проявления иждивенчества, развивал у них самостоятельность, уважение к труду. Требовал, чтобы ребята сами убирали свои кровати, чтобы соблюдали опрятность и чистоту в комнате, держали в порядке свои вещи, игрушки. C непередаваемой иронией он высмеивал сына, если тот просил кого-нибудь пришить оторвавшуюся пуговицу. И так во всем. В то же время он никогда не ставил перед детьми непосильных задач, чтобы не отбить у них охоты делать что-то самостоятельно (2).

Яков очень много занимался с детьми. Он словно старался компенсировать те годы, что прожил с сыном и дочерью в разлуке. С ними он говорил на равных, как со взрослыми. «Часов в восемь вставали ребята. Яков Михайлович умывал и одевал их. Возня с ребятами также осталась за ним, и, несмотря на мои неоднократные протесты, он не давал мне в это дело вмешиваться. Примерно в половине девятого мы завтракали, и я уходила по урокам. В это время и к Якову Михайловичу приходило двое учеников — ребята местных жителей». Кстати, с ранних лет Свердлов приучал и своих детей, и деревенских ребят к гимнастике по Мюллеру, закаливал их. В отношении здорового образа жизни он оставался верен себе.

Насколько хорошим был Свердлов педагогом, хорошо ли он понимал детскую психологию? Пожалуй, лучшим ответом на этот вопрос будет воспоминание его жены: «У меня сохранился в памяти забавный эпизод из туруханских времен, когда Андрею было пять, а Верушке три года. Андрей иногда дразнил сестру, пугал ее и порою доводил до слез. Несколько раз и я и Яков Михайлович пытались внушить сыну, что так поступать нельзя, но нашего внушения хватало на несколько дней, а потом все опять шло по-прежнему. Однажды, когда Андрей начал с серьезным видом уверять Веру, что под нашими окнами ходит страшный старик с мешком и собирается ее забрать, и Вера готова была разреветься, Яков Михайлович, слышавший через стенку разговор, быстро вошел в комнату, опустился на четвереньки, взъерошил волосы, распушил бороду и двинулся на Андрея с таким грозным рычанием, что мальчишка заревел в голос. Яков Михайлович поднялся, поправил волосы и своим обычным голосом сказал: — Что, брат, страшно? Не нравится? И Верушке не нравится, когда ты ее пугаешь. Так и условимся: будешь пугать Веру — я буду пугать тебя» (2). Современные детские психологи могут оспорить приемлемость воспитательных методов Свердлова, но тем не менее, по словам Новгородцевой, с того случая Андрей действительно перестал пугать свою сестричку.

В 1916 году Свердлов, совсем уже освоившийся в Монастырском, завоевавший авторитет среди местных жителей, провел большую кампанию по организации первого кооператива потребителей. По сути, он бросил вызов олигополии местных купцов, состоявших в ценовом сговоре. Свердлов призывал жителей Туруханки объединиться и самим обеспечить завоз и продажу товаров первой необходимости с фиксированной наценкой, а производить скупку у населения мехов, пушнины и рыбы по справедливым расценкам. Эта революционная активность пришлась, мягко говоря, не по душе воротилам местного бизнеса. И те, как водится, задействовали административный ресурс. Пристав Кибиров разрешил созвать в Монастырском общее собрание членов кооператива. На него пришли и ссыльные во главе со Свердловым. Но в разгар собрания, когда нужно было принимать устав, в помещение ворвались стражники и начали выгонять ссыльных, якобы не имеющих права быть членами кооператива. Собрание сорвалось. Однако Свердлов предвидел возможный произвол полиции и заготовил телеграмму с протестом (93).

Эту телеграмму Яков Михайлович в тот же день отправил в столицу — персонально министру внутренних дел Александру Протопопову. Тот был видным думским политиком-октябристом, а потому бытовую самоорганизацию граждан рассматривал как допустимый и необходимый «выпуск пара», увод протестного движения в рациональное и управляемое русло. Кибиров получил из Петербурга нагоняй, а Свердлов — благословение. Поэтому без промедления той же осенью было создано потребительское общество в Монастырском. Дабы укоротить возможности мстительных торговцев, по предложению хитроумного Якова потребобщество «Единение — сила» возглавил местный мировой судья Петров. С таким уважаемым председателем вынужден был считаться и пристав Кибиров. Свердлов с этой идеей опередил свое время. Ведь его детище было прообразом потребкооперации, которая активно развивалась в Советском Союзе с 20-х до середины 60-х годов ХХ века.

Почему же Свердлов пустил корни в ссылке и оставил попытки бежать? Ведь, как мы помним, у него все было наготове, он потратил немалые средства и огромные усилия, чтобы неслыханный по дерзости и сложности побег из Туруханского края состоялся. Только ли прибытие семьи остановило Якова? Четырьмя годами ранее он без колебаний оставил жену с сыном в Нарымском крае. Разве могли профессионального революционера остановить семейные обстоятельства? Пожалуй, что нет. Причина оставаться на труднодосягаемой окраине империи в 1916 году появилась и была очень весомой — мясорубка Первой мировой войны требовала все новых и новых призывников. Кадровая армия была выбита, резервы были основательно истощены. На тыловые работы в прифронтовой полосе начали мобилизовывать дехкан бывших Хивинского и Кокандского ханств, Бухарского эмирата. Трещавший по швам режим уже скреб по сусекам в недавно завоеванной и еще толком не освоенной Средней Азии. Когда очередь дойдет до ссыльных — это был только вопрос времени. И в данном статусе было куда безопаснее находиться в Туруханском крае, чем бегать с одной конспиративной квартиры на другую в столице. Ведь в случае поимки — фронт был совсем рядом.

Прогнозы большевиков оказались верны. В конце 1916 года их стали призывать в армию прямиком из ссылки. В декабре были призваны Борис Иванов, Василий Панюшкин по прозвищу Моряк и Иосиф Джугашвили. Перед отправкой былые соперники пожали друг другу руки и обнялись. Свердлов искренне желал Сталину остаться в живых. На высоком берегу Енисея собралась толпа в 20–25 человек. Сквозь метель на льду видны подводы — чалдонские лошади, впряженные в легкие сибирские санки-нарты. Примерно 13–14. Подводы ждут призывников. Минуты прощания, крепкие рукопожатия, товарищеские объятия, поцелуи, и сквозь завывания метели слышен громкий бас Свердлова:

— До свидания, друзья! Крепче держите в руках ружья и знайте, против кого они должны быть направлены! Не за горами день нашей близкой встречи! (93)

Впрочем, большевики на войну совсем не торопились. Наивные царские стратеги с призывом ссыльных крепко просчитались — не на тех напали. Из Монастырского ссыльные выехали двумя партиями и ехали не спеша. Подолгу гостили у товарищей. Например, в Енисейске большевики-призывники славно провели время у Алексея Бадаева. В Красноярске они оказались лишь после Нового года. И здесь удача снова улыбнулась Иосифу Джугашвили — он был признан негодным к военной службе. Срок его ссылки истекал через полгода, поэтому он исхлопотал разрешение не возвращаться обратно в Курейку, а отбыть оставшиеся месяцы в Ачинске. Там в тот момент жил Лев Каменев, туда же переехала Вера Швейцер — в сентябре она похоронила Сурена Спандаряна, ее муж скоропостижно скончался от туберкулеза. «Сталин захаживал в гости на чай к семейному Каменеву, а к самому Сталину вечерами частенько приходила Швейцер. „Она не стучала в дверь, — рассказывала спустя годы квартирная хозяйка, — выходили они тихо, старались не стучать, но я слышала. Они шли через мою комнату, мимо моей койки. Сидели долго“» (191).

Немало написано о том, что большевики не ожидали Февральской революции. Этот государственный переворот для профессиональных революционеров оказался еще большей неожиданностью, чем даже для свергнутого монарха. Исследователь ленинского наследия и биограф вождя революции Лев Данилкин приводит два убедительных довода того, что большевики никакого отношения к Февралю не имели. Вопреки официальной историографии, Владимир Ильич совершенно опустил руки в тот момент и на штурвале руководства подпольным движением явно их не держал: «Трудно сказать, что более показательно: то ли что еще 28 декабря 1916-го Ленин внес в Кантональный банк 100 франков — колоссальную для него сумму, для разрешения на проживание в Цюрихе на 1917 год; то ли знаменитый финал январского, 1917 года, „Доклада о революции 1905 года“: „Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции“. Ничего подобного, что характерно, Ленин раньше не говорил… Можно предположить, что именно в Цюрихе 46-летний „Старик“ максимально приблизился к отчаянию: похоже, он окончательно превратится в библиотечного городского сумасшедшего, помешанного на том, чтобы достать еще и еще и еще и еще одну книгу. В общем, про Февральскую революцию он не знал — и, похоже, не позволял себе особо надеяться» (201).

Точно такие же свидетельства есть относительно второго «отца революции», каковым его рисовали в советских учебниках истории. В действительности же Сталин был в тот момент провинциальным сибирским обывателем, только что удачно откосившим от армии и организовавшим свой быт на новом месте. Большевичка Александра Померанцева запомнила изумление и шок, когда Иосиф Джугашвили узнал о событиях в Петрограде: «Когда мы получили телеграмму о февральском перевороте, мы не были организованы и не успели собраться. После мы устроили собрание в доме Долина. В день, когда мы получили телеграмму, был базарный день. Я решила, что крестьяне с базара разъедутся и ничего не узнают, побегу к ним и скажу, что царя нет, царя свергли, — вспоминала. — На пути я встретила товарища Сталина. Товарищ Сталин посмотрел на мое возбужденное лицо и спросил: „Куда вы бежите?“ Я говорю: „Бегу на базар, надо сказать крестьянам о перевороте“. Он одобрил, и я побежала скорее известить крестьян». Похоже, сам Сталин именно в этот момент узнал о революции (191).

Пожалуй, единственный из вождей крупного масштаба, только Свердлов не комплексовал по поводу того, что не сумел напророчить революцию. Он по этому поводу высказывался следующим образом: «…нельзя предсказать хода революции… нельзя ее вызвать. Можно только работать на пользу революции. Если работаешь последовательно, если работаешь беззаветно, если эта работа связана с интересами угнетенных масс… то революция приходит, а где, как, в какой момент, по какому поводу, сказать нельзя» (16). Он, как и все, не ожидал судьбоносного перелома истории. Но он оказался к нему готов лучше прочих.

Секретарь и помощник Ленина, партийный лидер, претендовавший после смерти вождя на верховную власть в Советской России, Григорий Зиновьев дал меткую и точную оценку — насколько Свердлов был готов включиться в подготовку нового, уже чисто большевистского, переворота: «Иногда казалось, что как В. И. Ленин явился в Россию после победы Февральской революции с готовыми политическими чертежами всей революции, так Я. М. Свердлов явился из далекой ссылки с готовыми организационными чертежами всей работы партии и с готовым планом распределения основных групп работников по отраслям работы» (202).

Весть о Февральской революции в Монастырское пришла лишь 2 марта. Из Енисейска была получена совершенно невероятная телеграмма, молниеносно разнесшаяся по всему большому селу: «Старая власть уничтожена до Ледовитого океана. Председателем Совета Рабочих и Солдатских депутатов избран В. Н. Яковлев — сопроцессник депутатов Государственной думы. Огромной популярностью пользуется взгляд, что русская революция должна стать сигналом к всемирной революции» (180). Пока ссыльные бегают друг к дружке в гости, обмениваются восторженными комментариями и фонтанируют фантазиями, поют песни и пьют горькую, лишь один человек, не теряя времени, начинает действовать.

Свердлов не вступает в борьбу за туруханский престол. Ему это попросту неинтересно. Покуда товарищи избирают революционным комиссаром края молодого большевика Александра Масленникова, Свердлов выколачивает из старой власти 50 рублей «прогонных» денег, которые полагаются по закону всем отбывшим ссылку. Ему эти деньги пригодятся, чтобы добраться до ревущего Питера — вот где Якову надлежит быть как можно быстрее. Именно там сейчас решается вопрос, кто будет править всей огромной страной.

Якову Свердлову присылают личную телеграмму солдаты 14-го Сибирского стрелкового полка: «Среди борцов и кузнецов великого будущего вы, изгнанники, находящиеся вдали от нас, являетесь активнейшим отрядом, который работал над делом раскрепощения страны. Мы сожалеем, что вы не находитесь среди нас в этот славный исторический момент» (39). Адресат тоже сожалеет, что он сейчас не в Красноярске, и куда больше, чем служивые. Но они отправляют Свердлову деньги — то, что нужно!

Свердлов отправляет одного из мальчишек-учеников к Шае Голощекину. Пусть готовится в дорогу. Теперь это будет не побег, а вполне себе законное путешествие, но оттого — ничуть не менее сложное и опасное. Ведь теперь главную опасность представляли не егеря с кордона Ворогово, а непредсказуемый весенний Енисей.

Весна 1917 года была ранней и теплой. Если в Монастырском задувала пурга и держался крепкий мороз, то в верховьях великой реки уже начинал таять снег. Лишний день промедления мог запереть путешественников в какой-нибудь береговой деревушке до конца ледохода — на два-три месяца. И это в лучшем случае. В худшем — большевистские лидеры попросту бы отправились под лед.

Отъезд был назначен на следующее утро — 3 марта. Яков был экипирован по всем канонам заполярной моды. На нем был олений сакуй — длинная меховая куртка, не стесняющая движения. На ногах были бокари — высокие, до самого паха, сапоги из выделанной лосиной шкуры. Венчала гардероб мохнатая волчья шапка, надежно закрывающая и голову, и шею. Это был уже не тот полураздетый интеллигент, в осеннем пальтишке бедовавший в Максимкином Яру. Сам Нансен бы не смог придраться к добротной зимней одежде Свердлова.

Яков без колебаний и сомнений попрощался с женой. Клавдия и не пыталась его удержать. Она видела, как муж физически страдает взаперти, вдали от центра событий: «Не в первый раз расставались мы с Яковом Михайловичем, но как не похоже было это прощание на все предыдущие! Ведь теперь нас разлучали не жандармы, не в новую ссылку ехал Свердлов. Он уезжал, свободный и счастливый, в сердце России, в гущу борьбы» (2).

Трое саней тронулись по льду. Компанию Свердлову и Голощекину решил составить железнодорожник Бальбатов. Лошади споро несли пассажиров. За неполный день они отмахали 50 верст до станка Костино — места неудачного сватовства Сталина. Свердлов вел себя крайне решительно. Потрясая телеграммой о свержении царской власти, он разоружил стражника Хорева. Отобранные у оторопевшего полицейского винтовку, револьвер и шашку Яков наказал передать в Монастырское комиссару Масленникову. Затем он споро провел митинг. Но оставаться с ночевкой в селе не стал: «Видно было, что Яков Михайлович спешил… Пока он проводил собрание, а затем пил чай, лошади уже были готовы, и он сразу же выехал».

Свердлов с Голощекиным в деревнях меняли лошадей, ямщиков, покупали припасы и без промедления двигали дальше. Спали прямо в санях — благо одежда позволяла, да и теплые меховые пологи надежно укрывали от холода и вьюги. Меньше чем за две недели они сумели добраться до села Анциферово — той самой точки выхода на Енисей из кружного контрабандистского маршрута по таежным речкам. Позади было больше 1200 верст, впереди оставалось всего-то четыреста. Но у компаньонов вышли все деньги.

Голощекин растерялся: «Андрей, мы же с тобой теперь тут застряли. Пока вышлют деньги, пока получим — лето настанет». Яков сделал успокаивающий жест: «Не паникуй раньше времени, Жорж. Я знаю, что делать!» Свердлов прямиком отправился к новоизбранному волостному комиссару. Им был ссыльный аристократ — внук графа Корфа. Ему Свердлов предъявил единственный имевшийся у него документ — телеграмму Исполнительной комиссии Енисейского общественного управления, которая начиналось торжественно: «Ко всем властям и населению свободной России». Далее в документе «говорилось, что Я. М. Свердлов возвращается к общественной деятельности, и содержался призыв оказывать ему всемерное содействие. Подписали удостоверение Н. Полуян и В. Яковлев. Комиссар Корф начертал на этом документе: „Выдано десять (10) рублей“» (180).

От Анциферова Свердлов и Голощекин ехали втрое медленнее. Уже пошла талая вода с верховий, появились полыньи и промоины. Каждый раз приходилось уламывать опытных ямщиков, сулить им приплату. Несколько раз казалось, что никто не согласится на безумный риск, что вот здесь-то и застрянут путешественники. Но пламенная харизма Свердлова делала свое дело.

Они мчались в санях по скованному белому Енисею, по тонкому предательскому льду, не тратя времени на сон и отдых. Та телеграмма от 2 марта, содержавшая известия о внезапном и полном крахе самодержавия, продолжала наполнять его маниакальной энергией и силами. Свердлов повторял вслух: «Нужно торопиться!» — он понимал, что, несмотря на успех, большевики были рассеяны и разобщены, победу предстояло удержать, закрепить и обратить на свое благо.

Евгений Колосов, потомственный политический ссыльный, дворянин и литературовед, вместе с женой Валентиной прошел через царские и сталинские тюрьмы и лагеря. Удивительно, но супруги постоянно встречались в местах лишения свободы. Их даже расстреляли вместе и похоронили в одной могиле

На Енисее начинался ледоход. Лед буквально трещал и проламывался у них за спиной, угрожая утопить революционеров в ледяной воде. Но дьявольская удача не оставила Свердлова и здесь — что называется, «тютелька в тютельку» успели они проскочить до Енисейска. А отсюда на юг был проложен сухопутный тракт. 21 марта Свердлов и Голощекин прибыли в главный город на Енисее, столицу губернии — Красноярск.

Здесь Свердлов с немалым для себя неудовольствием узнал, что Сталин отбыл в Петроград двумя неделями раньше. Иосиф Виссарионович успел побывать на митинге и на нем здорово сцепиться с Каменевым. Лев Борисович тогда наговорил с трибуны совершенно небольшевистских глупостей: «Царя нет, есть теперь временное правительство, к которому депутатам надо обращаться. Он говорил, что, вероятно, нужно избрать царя, и предложил Михаила Романова. Он сказал, что нашему собранию нужно с таким призывом обратиться и депутаты должны послать какую-то телеграмму». В этот момент и проявил себя член ЦК, мирно стоявший где-то сбоку от президиума: «Сталин отозвал Каменева за кулисы и там ему что-то крепко сказал, а присутствующим объяснил вредность позиции Каменева, объяснил, что революцию надо двигать дальше и поднимать ее на высшую ступень» (191).

Свердлов был готов немедленно садиться в поезд и катить в Петроград, но товарищей Андрея и Филиппа, как и обогнавших их Сталина, Каменева и Муранова, местные товарищи потянули на трибуны — начинался пленум Красноярского совета. В тот момент лидирующие позиции в Красноярске занимали эсеры. У социалистов-революционеров в целом по стране было в несколько раз больше активных членов партии, чем у большевиков. А в радикальности и желании взять власть в свои руки они конкурентам ничуть не уступали. Самыми яркими представителями красноярского эсерского бомонда были супруги Колосовы.

Евгений Колосов, сын народовольца, рожденный в ссылке, отстаивал тезис эсеров и Временного правительства о войне до победного конца. На робкие возражения красноярских большевиков, что это даст возможность буржуазии окрепнуть и заполучить лавры победительницы. Эсерский оратор был увереннее и убедительнее оппонентов: «Русская буржуазия щенок по сравнению с германским тигром», — говорил Колосов. Он призывал «нести свободу на своих штыках в деспотические, порабощенные страны». Это-де не будет захват чужой земли, это будет ниспровержение всех тиранов, освобождение всех народов… и так далее, в этом же духе. «Вот во время этой-то речи вдруг раздается густой бас: „Я прошу слова!“ Все обращаются в сторону произнесшего эти слова. В нем мы узнаем товарища Свердлова».

Колосов попросту не представлял, кто ему бросил вызов. Все его же тезисы, казавшиеся ему несокрушимыми, железобетонными, Свердлов обернул против него: «Яков Михайлович начал с шутки. Русскую буржуазию назвали щенком, но она может вырасти в большую собаку. Об этом свидетельствовал сам Колосов, который призывал „освобождать народы“ под знаменем русской буржуазии. „Война — империалистическая, — говорил Свердлов, — она затеяна в интересах буржуазии, а народ, кроме страданий, ничего не получает“» (203).

Свердлов своей зажигательной речью переломил ход пленума, симпатии большинства делегатов и выборных Красноярского совета склонились на сторону большевиков. Но Яков прекрасно понимал, что на одних лишь симпатиях далеко не уедешь. Поэтому, прощаясь 23 марта с сибиряками на вокзальной площади, он шепотом добавил Борису Шумяцкому пару дельных инструкций: «Бросьте все силы в рабочие массы и в части гарнизона. Сила нашей партии — в массах. Я уверен, уверен не только по информации из газет, но и по чутью своему, что в Петрограде сейчас борьба ведется не за завоевание большинства в Советах, а за влияние на массы, в результате которого Советы как органы революционной борьбы будут наши» (203).

В одном купе со Свердловым в Петроград ехал Филипп Голощекин. Делегатом от Красноярского совета в центр отправлялся старый надежный друг Якова — Иван Теодорович. С ним они немало спорили в темной камере Екатеринбургского централа, а теперь устремлялись в столицу — вместе строить светлое будущее.

Свердлов и Филипп Голощекин по пути интересуются гораздо больше свежими газетами, чем пищей и кровом. После долгой ссылки он с жадностью поглощает всю доступную информацию — слухи и новости о развивающихся в Петрограде событиях, и легко представить, насколько он стремился и жаждал принять в них участие как можно скорее, прекрасно понимая, что завоеваниями революции могут воспользоваться конкуренты.

Первым делом после долгой дороги Яков и Филипп нагрянули к Саре Свердловой, и едва успев попить чаю, уже спешили дальше — в Таврический дворец, где уже размещался секретариат РСДРП.

Яков Михайлович появляется в революционной столице ровно в разгар Всероссийского совещания партийных работников, и сразу же в день прибытия его фамилия уже значится в протоколах совещания по персональному списку. Свердлову удалось выступить на съезде дважды — 29 и 30 марта 1917 года. После чего настало время готовиться к новой дороге — Михалыч был снова нужен на Урале, там, где однажды он уже совершил невероятное организационное усилие, восстановив из руин пермскую революционную организацию в далеком теперь 1906 году.

В этот раз ситуация была не менее тяжелой, большевики на Урале были разгромлены и дезориентированы. После Февральской революции большевики массово покидали тюрьмы и места ссылок и возвращались домой, подчас совершенно не понимая ситуации, сложившейся в стране. Такой могучей и пассионарной, но сбитой с толку революционной массе был просто необходим пламенный лидер и неутомимый вездесущий организатор. Именно такой организатор покинул бурлящий Петроград и, вооруженный небольшой суммой в 100 рублей, выданной ЦК партии, отправился обратно на восток.

Удостоверение Соединенного комитета по эвакуации политический ссыльных об освобождении Я. М. Свердлова из-под стражи и ссылки. 1917 год. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 90. Л. 1–1 об]

Свердлов и не подозревал, что его срочный отъезд вновь помешает встрече с человеком, вместе с которым ему будет суждено определять судьбу России, — Владимиром Лениным. Вождь в это время, напротив, спешил в Петроград, навстречу своей исторической речи с броневика и апрельским тезисам, которые Свердлову также услышать вживую не удалось.

«Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче-завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!» (204)

Но несмотря на некоторые разночтения историков, документы из фонда ЦК РСДРП и свидетельства современников ясно говорят, что историческая встреча Свердлова и Ленина в тот день так и не состоялась. Но перед Яковом Михайловичем стояла задача, которая вряд ли была по силам кому-то другому. Большевики в Екатеринбурге переживали сильный упадок, перед Февральской революцией практически все представители партии были схвачены, отправлены в тюрьмы и ссылки. К началу весны, после чисток, по всему Уралу на свободе оставалось едва ли три сотни человек, разбитых на мелкие группы и даже одиночек. Организация между ними практически отсутствовала, партийный центр был уничтожен, и восстановить его не представлялось возможным.

Теперь, после падения царского режима, перед РСДРП стоял новый, не менее опасный враг — конкуренты в борьбе за ослабевшую власть. Пермь, город очень хорошо знакомый Михалычу еще по работе над сетью тайных организаций в 1906 году, — теперь находилась под полным влиянием меньшевиков и эсеров. Бывшие партийные товарищи по всей области, возвращаясь из ссылок, зачастую объединялись с меньшевиками, это же касалось и без того немногочисленных группировок РСДРП, выходивших из подполья. Превосходство эсеров и меньшевиков в Нижнем Тагиле и Уфе было подавляющим. Всего в регионе большевики проигрывали по численности меньшевикам в два раза, и это не считая эсеров, контролировавших, кроме прочего, Совет губернского центра.

«В дни Февральской революции на Урале численность партийных организаций всех направлений была невелика. Например, действовало всего 12 большевистских организаций, насчитывающих 306 человек. Если общую численность социал-демократов на Урале историки определяют в начале 1917 года примерно в 900 человек, то получается, что в рядах меньшевиков находилось порядка 600 партийцев, или в 2 раза больше, чем у их оппонентов-большевиков» (205).

Переломить это положение за считаные дни, внести ясность в ряды союзников, устыдить сомневающихся, хлестко высмеять оппонентов в прямой дискуссии — все это товарищ Андрей мог и умел. Он повзрослел, заматерел за годы ссылок, прочитал много книг и здорово прибавил к своей ораторской харизме. И главное — теперь ему не нужно было больше скрываться, что давало невиданную доселе свободу.

С первых же дней он выступает на заводских митингах, яркий, пламенный, знающий место простой, иногда грубой, шутке, но главное, простой и понятный простому рабочему, знакомый по славным временам 1905 года. Безусловно, он имел огромный успех. Но помимо агитации необходимо было также разобраться с партийной организацией, был необходим масштабный съезд большевиков всего Урала. И он состоялся уже 14 апреля, под именем «Свободная Уральская областная конференция партии». Действительно, эта конференция была первой на Урале, которой не грозила судьба быть разогнанной нагайками.

Следует отметить, что воспоминания очевидцев о Свердлове из этого (впрочем, как и из многих других) периода, изложенные в советской истории, очевидным образом идеализированы. Штампы старых большевиков про «зычный голос», «пламенный взгляд», аскезу и неутомимость — в этом, безусловно, есть правда. Но все же не стоит приписывать все заслуги этого большевистского прорыва одному ему.

«В советской историографии возвеличивали фигуру Я. М. Свердлова и замалчивали факт выступления с докладами на конференции Н. Н. Крестинского и Л. С. Сосновского. Н. Шушканов подчеркивал, что „товарищ Андрей был центральной фигурой съезда. Он выступал докладчиком по большинству вопросов, в том числе и по аграрному“. Протоколы конференции свидетельствуют, что по основным тактическим вопросам на ней выступил Н. Н. Крестинский (об отношении к Временному правительству, о войне). Он также подготовил резолюцию по вопросу „О займе свободы“, по которому сделал доклад Л. С. Сосновский» (206).

Как бы то ни было, очевидно, что Свердлов в Екатеринбурге доминирует абсолютно, и никто из товарищей по партии не смотрится для него конкурентом. По итогам Свободной конференции Яков Михайлович единогласно избирается делегатом, в этот раз на Всероссийскую конференцию большевиков, а это значит, что нужно немедленно отправляться обратно в Петроград. После себя он оставляет картину потрясающего успеха — вместо десятка рабочих кружков большевистская партия на Урале теперь представляла собой могучую политическую силу. Безусловно, сверхъестественный дар Свердлова был использован в нужное время и в нужном месте, и у РСДРП появился мощный штаб в ключевом регионе.

«Опираясь на большевистскую гвардию Урала — И. М. Малышева, С. М. Цвиллинга, Н. Г. Толмачева, Л. И. Вайнера, П. М. Быкова, Я. С. Шейнкмана и других крупных руководителей, Свердлов сплотил большевистскую организацию Урала. К середине апреля здесь, по данным Свердлова, было уже не 10, а 43 партийные организации, а число членов партии возросло от нескольких сот до 14–16 тысяч. Решающее значение имела связь члена ЦК Свердлова с самыми широкими массами рабочих» (16).

Яков Михайлович, выступая с речью на VII (Апрельской) конференции, и сам подробно отчитается о своем успехе, ведь ему действительно есть чем гордиться, вопросов много и острых, но уверенность в своих силах у Свердлова теперь просто колоссальная.

Но конференция и триумфальное выступление в украшенном красными флагами дворце Матильды Кшесинской, знаменитой балерины Императорских театров, — все это еще впереди, а сразу по приезде Свердлова ждало событие гораздо более важное и для него, и для истории всей страны — встреча с Владимиром Ильичом Лениным.

Обстоятельства этой встречи истории неизвестны, не сохранилось ни очевидцев, ни свидетельств, ни каких-либо документальных подтверждений. В различных биографиях сохранились многократные упоминание о том, как Яков Михайлович стремился к этому знакомству, как жаждал встречи и как был восторжен фигурой Ленина. Так ли это было на самом деле, нам неизвестно, но определенно одно — встреча эта имела для Свердлова совершенно головокружительные карьерные последствия. Яков Михайлович Ленину понравился чрезвычайно, произведя большое впечатление, и с этого момента они стали определенным образом неразлучны.

«Он был одним из тех, кого Владимир Ильич ценил очень высоко — не только как человека, но и как тип революционера, ибо всего себя он отдал нашему рабочему социал-демократическому движению, нашей Коммунистической партии. Другие интересы жизни почти не касались его. Он даже не любил говорить о них» (207).

Видимо, Свердлов действительно оказался для Ленина тем, что нужно, — заразительный, прямой, фанатично преданный делу, идущий к цели во что бы то ни стало. А главное — имеющий революцию в качестве основного и единственного жизненного интереса. Такой человек был необходим Ленину для воплощения задуманного, и теперь у него был такой человек. И очень вовремя, ведь события в Петербурге начали развиваться стремительно и неожиданно.

Итак, повторное возвращение Свердлова в Петроград было триумфальным. Его успехи на Урале обеспечили его авторитетом и поддержкой, превратив в одну из ключевых фигур большевистской партии. Часто можно встретить яркое воспоминание соратницы Якова Михайловича М. М. Костеловской, что уральцы с Я. М. Свердловым во главе поражали своей спайкой, организованностью и крепкой преданностью Ильичу. С их приездом сразу повеселело. Они стали организующим центром на конференции (208).

Действительно, Свердлов выглядел представителем силы новой и энергичной, силы, которую необходимо было срочно брать под контроль. Поэтому во время Апрельской конференции большевиков Ленин незамедлительно включает Свердлова в президиум, поручая ему большую часть организационной работы.

Как прекрасный оратор, Свердлов произвел на этой конференции большое впечатление своими докладами о развитии партийной организации на Урале, а главное, зарекомендовал себя как верный и преданный соратник Ленина и непримиримый, язвительный враг любой оппозиции. Владимир Ильич, очевидно, быстро понял, насколько сильным и полезным союзником он обзавелся, — триумф «ленинской линии» на конференции был полнейшим, способности и опыт Свердлова сыграли в этом далеко не последнюю роль. Он действительно поражал своей эффективностью.

Матильда Кшесинская летом 1917 года лично являлась в свой бывший дом, чтобы потребовать у Свердлова освободить занимаемый большевиками особняк. Яков Михайлович, к удивлению соратников, пошел на уступки и действительно освободил для балерины несколько комнат

Из скромного подпольного работника, не теоретика и не писателя, вырос в короткий срок организатор, который завоевал абсолютно непререкаемый авторитет, организатор всей советской власти в России и единственный по своим знаниям организатор работы партии. Только благодаря тому, что был такой организатор, как Свердлов, партия могла в обстановке войны работать так, что не было ни одного конфликта, который заслуживал бы внимания (209).

В начале лета 1917 года большевики переживали непростой период. Партия, много лет просуществовавшая в подполье, теперь должна была научиться действовать на легальных условиях. А это означало огромную административную работу. По всей стране создавались новые органы управления, партийные организации, профсоюзы, заводские комитеты, земства — все те, кого еще недавно разгоняли нагайками, теперь зачастую представляли собой единственную власть на местах, причем внутри самих Советов шла постоянная борьба за умы и сердца рабочих, которая проходила между большевиками и их оппозицией.

После многих лет, проведенных в подполье, Свердлов активно избирался в официальные органы и, как правило, имел там большой успех. Летом 1917 года он подал заявление баллотироваться в Учредительное собрание

Свердлов в эти переломные дни приложил все свои способности и нечеловеческую энергию для организации этих процессов. Сразу же после Апрельской конференции Ленин назначил Свердлова главой Секретариата ЦК — ответственнейший пост, должность дирижера во все разрастающемся оркестре. В то время секретариат состоял из шести работников, включая руководителя, а работы предстояло непаханое поле. Справиться с этой ситуацией казалось невозможным — об этом Ильич честно говорил Крупской, но супруга напомнила вождю, что их нижегородский пострел никогда не подводил. Вот и на сей раз Свердлову снова удалось совершить невозможное.

Сотрудники секретариата потом вспоминали, что ежедневно сотни и сотни документов, отчетов, писем, заявлений, с каждой страницы, из каждой строки которых била кипучая жизнь партии, стекались в Секретариат ЦК. Кажется просто непостижимым, как могла столь маленькая группка работников справляться со всей этой работой. У Свердлова был свой рецепт успевать все. И эту тайну раскрыла секретарь Петербургского комитета РСДРП Людмила Менжинская, сестра одного из первых руководителей Якова — Вячеслава Менжинского:

«Живость без суетливости, — вспоминала она, — давала возможность Якову Михайловичу переделать массу дел, с большой интенсивностью и легкостью проработать материал Секретариата и затем отправляться на вечернее заседание, где он председательствовал или выступал. Стоило появиться Якову Михайловичу, как всем становилось весело. Он все делал так легко, так быстро, отличался таким отсутствием мелочности, что и другим становилось легче и веселее работать» (2).

О том, какую роль Менжинский сыграл в становлении юного профессионального революционера, мы рассказывали в главе о работе Свердлова в Северном комитете партии в 1905 году.

На тот момент Вячеслав Рудольфович занимал пост министра финансов молодой Советской республики. Несомненно, он был рад успехам своего протеже и отрекомендовал Свердлова сестре наилучшим образом. Она стала одним из важнейших помощников Якова Михайловича на протяжении всего бурного 1917 года.

Перед акцией 18 июня 1917 года большевики провели большую агитационную кампанию. Результат был внушительным — до 90 процентов пришедших на митинг так или иначе поддерживали Ленина

В то же время Свердлов избирается в думу Петроградского района. Не самый значимый участок работы, прямо скажем. Но Яков с одинаковой ответственностью и энергией подходит к баталиям в районном парламенте. Он председательствует, активно оппонирует эсерам и меньшевикам, последовательно завоевывая большинство в думе.

Эта маленькая победа тоже не прошла мимо внимательного взора Ленина. Ему предстояла битва за большинство в Учредительном собрании, и обкатывать технологии доминирования среди конкурентов и удержания власти требовалось прямо сейчас — в таких вот районных и городских думах, Советах и т. д.

Лето 1917 года наступило под знаком смуты и неопределенности. Большевики к этому времени уже имели в Петрограде очень сильные позиции среди солдат и заводских рабочих. Власть на многих заводах и фабриках уже фактически перешла к фабзавкомам — большевистским ячейкам. И между прочим, автором идеи создания таких органов управления, перехватывающих власть у собственников, также стал Свердлов.

В воинских частях активно действовали большевики и анархисты — их идея немедленного прекращения войны и противодействие отправке новых частей на фронт, разумеется, находили у солдат искреннюю поддержку и одобрение.

Свердлов с успехом вел агитационную работу среди солдат еще в Перми в далеком 1906-м, в этот раз ему предстояла гораздо более сложная задача — удержать под контролем целый столичный гарнизон

Пока что меньшевики и эсеры, отчаянно пытавшиеся укрепить позиции Временного правительства и предотвратить народные волнения, по-прежнему составляли большинство на съездах и конференциях Советов. Но соперники большевиков теряли время, превращая органы власти, по выражению Новгородцевой, в «пустую говорильню». Управлять возбужденными народными массами, вкусившими ветер перемен и свободы, с помощью постановлений и директив было попросту невозможно.

Демонстрация 18 июня на Марсовом поле, которая задумывалась съездом Советов в поддержку правительства, в итоге вылилась в большевистскую акцию под лозунгами: «Долой десять министров-капиталистов» и «Вся власть Советам».

Радикализации настроений в обществе способствовало ухудшение обстановки на фронте. Армия находилась в таком же полуразложенном состоянии, как и Петроградский гарнизон. А ведь поначалу наступление русских войск — в результате огромного численного перевеса, тщательной артиллерийской подготовки и низкого боевого духа противостоящих австрийских сил — было поразительно успешным. Однако «одновременно от командующих дивизиями поступали зловещие по смыслу секретные донесения, в которых говорилось об общем нежелании сражаться, массовом дезертирстве и коллективном невыполнении приказов…»

Статья Я. М. Свердлова «События 3–6 июля в Петрограде». Июль 1917 года. Подлинник. Автограф

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 21. Л. 12–13]

Такая мрачная картина большей частью скрывалась Временным правительством от широкой общественности, «во избежание паникерства и усиления антивоенной агитации». Всю последнюю неделю июня ежедневные официальные военные сводки продолжали рисовать обстановку в розовых тонах. Однако уже к началу июля, за несколько дней до массированного контрнаступления германских войск, даже «в официальных сообщениях появились намеки, что первоначальное наступление русских остановлено» (210).

Сложилась парадоксальная ситуация: ослабление Временного правительства было на руку большевикам, но резкое крушение официальной власти им было невыгодно. По этому поводу сам Ленин в те дни писал так: «Один неверный шаг с нашей стороны может погубить все дело… Если и удалось бы сейчас власть взять, то наивно думать, что, взявши ее, мы сможем удержать» (119). И здесь речь шла даже не о противостоянии с праволиберальными партиями или монархической реакцией, а о внутривидовой конкуренции среди левых сил. Народный протест следовало сдержать, но взять под контроль происходящее в столице было уже невозможно.

Роковую роль в событиях, получивших название Июльские дни, сыграл 1-й пулеметный полк, расквартированный в Петрограде. Это было крупное военное подразделение, насчитывавшее более десяти тысяч человек, — не полк, а полностью укомплектованная дивизия, к тому же и вооруженная чуть ли не лучше всех в российской армии.

Толчком, который привел к тому, что 1-й пулеметный полк оказался флагманом июльского восстания, стал приказ командования от 20 июня. Документ предписывал немедленную отправку на фронт 500 пулеметов и до двух третей личного состава, что фактически означало расформирование полка в Петрограде. Дыры на фронте приходилось затыкать последними резервами, не думая о политических последствиях таких решений.

Солдаты «придворного» полка, привыкшие к непыльной службе элитного подразделения, были уже порядком разогреты анархистскими агитаторами. Эти тыловые воины были готовы к немедленному уничтожению законного Временного правительства, лишь бы не отправляться во фронтовую мясорубку.

21 июня на собрании 1-го пулеметного полка была принята взрывоопасная резолюция: «Если Совет рабочих и солдатских депутатов будет угрожать этому или другим революционным полкам насильственным роспуском, в ответ мы не остановимся перед применением вооруженной силы для разгрома Временного правительства и других поддерживающих его организаций» (211).

Большевистское руководство оказалось в довольно щекотливом положении. На словах они решительно против бессмысленного истребления тысяч рабочих и крестьян на империалистической войне. А на деле неуправляемая солдатская стихия того и гляди погубит все, что партия кропотливо строила всю весну и половину лета. Чью сторону выбрать?

Взбесившаяся дивизия с тяжелым вооружением в столице — это была серьезная сила. Восставшие не замедлили предъявить большевикам их же лозунги — дескать, мы повернули оружие против буржуйской власти, давайте же, руководите нами. На второй день массовых выступлений, 4 июля, на улицы вышли, по разным оценкам, до полумиллиона человек. Вечером вооруженная толпа направилась к особняку Кшесинской, ожидая, что большевики возьмут на себя руководство немедленным восстанием. Встречать взбудораженную толпу, готовую проливать чужую кровь, на балкон особняка отправился главный кризисный менеджер большевистской партии, умелый специалист по связям с солдатами и рабочими и, пожалуй, один из наиболее доходчивых ораторов — Яков Свердлов.

Компанию Якову составил Анатолий Луначарский. Так они и стояли вдвоем на балконе, украшенном знаменами Центрального и Петроградского комитетов партии. Обращаясь к кронштадтцам, возглавлявшим колонну, Свердлов выкрикнул: «Мы в Центральном комитете партии большевиков никогда не сомневались в том, что в исторические минуты революционные моряки придут на помощь питерскому пролетариату». Этот панегирик был встречен восторженным ревом. С первых же секунд выступления Свердлов завоевал симпатии толпы и начал ею управлять.

Перед исторической речью Владимир Ильич заметно нервничал и не сразу захотел выходить на балкон дворца Кшесинской к толпе. Впрочем, слова, сказанные Лениным в этот день, так и не возымели должного эффекта

Затем Яков Михайлович обратился к головной части демонстрации с просьбой пройти вперед, стать плотнее и дать возможность другим отрядам демонстрантов послушать ораторов. Тысячи людей перемещались по площади, словно завороженные ловким манипулятором. Разогрев аудиторию до предела, Свердлов сделал шаг в сторону, уступив место Ленину. Толпа зашлась в овации: Владимиру Ильичу несколько минут не давали начать речь восторженными криками. Он призвал рабочих, солдат и матросов к выдержке, стойкости и бдительности, «…наш лозунг „вся власть Советам“ должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути» (16).

Свердлов Я. М. Прокламация Петербургского комитета РСДРП об июльских днях 1917 года. Июль 1917 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 23. Л. 1]

Однако все речи, сказанные в этот день с исторического балкона, вызвали у демонстрантов лишь недоумение и разочарование. ЦК желал загнать джинна обратно в бутылку и превратить вооруженную революционную толпу в «мирную демонстрацию». Собравшиеся хотели крушить и ломать, а не слушать речи ораторов, пусть и выдающихся.

3, 4 и 5 июля 1917 года на улицах Петрограда происходили перестрелки и боевые столкновения между революционно настроенными солдатами Петроградского гарнизона, вооруженными рабочими и кронштадтскими матросами с одной стороны и с другой — войсками, поддерживавшими правительство, в основном донскими казаками, юнкерами и конными артиллеристами. С обеих сторон погибли сотни и были ранены тысячи человек, огонь велся как из винтовок, так и из пулеметов, орудий. Толпой едва не был захвачен Таврический дворец вместе с заседавшими там министрами. Успешному штурму помешало только отсутствие организации восставших и общая неразбериха.

А что же большевики? Неужели они оставались простыми наблюдателями? Как бы не так. Ленин понимал, что для большевиков важнейшей задачей было показать сильным мира того, что они не теряют контроля над массами даже в критической ситуации и с полной гражданской ответственностью пытаются остановить кровопролитие. Шансов на успех восстания было немного, вожди партии трезво оценивали свои невеликие на тот момент возможности. И им необходимо было отмежеваться от возможных последствий неизбежного поражения протестующих.

Однако нельзя было упускать и выгоду, саму идущую в руки. Свердлову было поручено освоить внезапный удачный прорыв и закрепить успех. Он занимался инструктажем и рассылкой агитаторов, работой с заводскими рабочими и солдатами. Что он им говорил? На эту тему существуют весьма любопытные исторические свидетельства.

Так, например, на заседании Петербургского комитета 27 августа 1917 года Калинин предположил вслух, что в июле большевистские агитаторы лишь внешне пытались сдерживать массы, а на самом деле подталкивали их к выступлению. До безоговорочного принятия ленинской позиции будущему «всесоюзному старосте» оставалось еще больше месяца. И вот из-за этой задокументированной оппозиционности Михаил Иванович будет крепко нервничать в страшные 30-е годы.

Речь от 2 июля, в которой явственно звучала позиция «повернуть оружие против убийц в преступном правительстве», приписывалась и Николаю Семашко. Учитель Якова, на тот момент один из руководителей Военной организации большевиков, «не только не пытался успокоить солдат, но всячески утверждал их в мысли о необходимости переходить к действиям» (212).

В общем, одной рукой большевики создавали себе алиби, а другой раздували пожар восстания. Получится — будем смотреть, что с этим делать. Не получится — сохраним статус-кво. Это стремление большевистского руководства усидеть на двух стульях обошлось дорого восставшим. Прибытие с фронта регулярных частей армии, верных правительству, помогло остановить беспорядки. Петропавловская крепость была захвачена кронштадтскими матросами, и лишь длительный переговорный процесс убедил их сдаться.

Многие жертвы Июльских дней пострадали от случайных пуль в неразберихе и панике. Несколько раз демонстрация подвергалась обстрелу неизвестными из окон домов

Но лицедейство лидеров большевистской партии победители не сочли достаточно убедительным. Отряды Красной гвардии повсеместно разоружали, большевиков арестовывали. Случившееся вызвало в обществе реакцию и усиление правых настроений. Властям удалось возложить ответственность и вину за произошедшее на большевистскую партию. Это был один из последних контрпропагандистских успехов Временного правительства.

РСДРП(б) снова оказалась в опале, и краткий период официальной работы закончился и для Якова Свердлова — ему, как и всем его соратникам, предстояло возвращение в подполье.

Остатки старой властной вертикали дали последний бой новому порядку. Сохранившийся каркас уголовной и политической полиции, последние лояльные воинские части и краткий миг единения позволили одержать убедительную победу разношерстному кабинету министров и удержать на некоторое время власть в своих руках.

7 июля Временное правительство издало указ об аресте Ленина. После того как Владимир Ильич лишь чудом сумел уйти от преследователей, во время разгрома юнкерами редакции газеты «Правда», Свердлову стало ясно — меры нужно принимать решительные и делать это надлежит немедленно. Реакция Свердлова была молниеносной и безошибочной.

«Власть концентрируется в руках контрреволюции, — негодовал Яков Михайлович. — Эсеры и меньшевики, возглавлявшие Советы, предали дело революции и отдали всю власть военщине. Принимать бой нельзя, значит, надо вывести из-под удара силы большевиков и раньше всего спасти драгоценную жизнь Ленина!» (16)

Обратите внимание на чеканность формулировки — в трех предложениях Яков Михайлович анализирует сложившуюся ситуацию, объясняет ее причины и определяет ключевые цели. Свердлов в ходе Июльских дней перед большевистским руководством раскрывается в новом качестве — непревзойденного кризисного менеджера.

На самом же деле у Якова просто сработали его старые рефлексы, отточенные еще во время руководства подпольем в Екатеринбурге и Перми. Свердлов прекрасно осознает — потеря Ленина, даже простое его водворение за решетку перечеркнет для РСДРП(б) малейшие шансы одержать верх в борьбе за власть. Партию объединяет авторитетная личность ее создателя. Центробежные силы, неизбежная борьба за лидерство разорвут организацию на части. Стоит фигуру Ленина убрать с доски — партия проиграна.

Товарищ Андрей погружается в знакомую ему стихию противоборства с полицией, игры в кошки-мышки, в которой он был весьма хорош: «Утром, когда мы только еще вставали, — писала в своих воспоминаниях Мария Ульянова, — к нам пришел Я. М. Свердлов и, рассказав о происшедшем ночью, стал настаивать на необходимости для Ильича немедленно скрыться… Яков Михайлович накинул на брата свое непромокаемое пальто, и они тотчас же ушли из дома совершенно незамеченными» (16).

Владимир Ильич нашел убежище близ Питера — в Разливе. Он стал недосягаем для охранки, но вовсе не потерял связи с соратниками. Записки с тезисами и указаниями великого вождя революции доставлялись с завидной регулярностью по сложным конспиративным каналам, которые наладил и лично контролировал сам Свердлов.

Шалаш Ленина в Разливе под Сестрорецком, в котором Владимир Ильич скрывался вместе со своим секретарем Григорием Зиновьевым, стал одним из культурных символов революции. Шалаш подчеркивал аскетизм вождя и тяжесть опасных испытаний, выпавших на его долю. Пребывание в Разливе действительно было достаточно тревожным — несмотря на принятые меры, политическая полиция не утратила еще навыков. Ленина вполне могли выследить и расстрелять на месте, согласно имевшемуся приказу.

Конспирация, уход от слежки, маскировка и запутывание следов — Яков Михайлович в совершенстве владел этим арсеналом средств подпольщика по своим поволжским и уральским делам. Вообще, на фоне своих соратников, испуганных и сбитых с толку, в ситуации, где вчерашняя легальность и законность обернулась вдруг арестами, погромами и новым уходом в подполье, Свердлов выглядел наиболее адаптированным и ловким — словно рыба в воде. Его уверенность в своих действиях для товарищей была лучшей рекомендацией — именно Якову Михайловичу перепоручить ответственность, выдвинуть его вперед. Говоря без экивоков — спихнуть на него все непонятное и пугающее.

Свердлов был готов брать на себя ответственность. Он ради этого выбрался из Заполярья. Неудивительно, что именно он, в отсутствие главного большевика, взял на себя основные организационные функции. И первое, что предстояло сделать, — немедленно организовать съезд РСДРП. В условиях, когда Ленин и Зиновьев были в бегах, а Троцкий арестован, основными докладчиками съезда стали Свердлов и Сталин.

В президиуме VI съезда РСДРП собралась теплая «правдовская» компания образца 1912–1913 годов: Ольминский, Юренев, Ломов. Руководили съездом Сталин и, конечно, Свердлов. Ленин и Зиновьев были в подполье, Троцкий и Каменев находились под арестом, Луначарский и Коллонтай также скрывались — потому были выбраны в заочный почетный президиум

Как бы ни пытались в дальнейшем борзописцы Иосифа Виссарионовича переписать историю и выдвинуть на передний план фигуру Сталина, однако же глашатаем и представителем воли Ленина стал именно Яков Михайлович. Свердлов зачитывал резолюции, переданные ему связными, и говорил от лица вождя: «…хотя Ленин и лишен возможности лично присутствовать на съезде, он невидимо участвует и даже руководит его работой» (213). Впрочем, это была лишь ритуальная формула. Всем было вполне очевидно, кто руководит работой съезда на самом деле.

Не исключено, что именно отсутствие многих лидеров большевиков способствовало радикализации решений съезда — без привычной оглядки на возможные последствия, без стремления усидеть на двух стульях, угодив и власти, и электорату. Под руководством Свердлова делегаты утвердили важнейшее постановление — о борьбе за власть посредством вооруженного восстания рабочих и крестьян.

Решения, принятые съездом, были вполне в «свердловском» духе: национализация промышленности и банков, конфискация земли у помещиков. Из этих решений следовал неизбежный вывод: большевикам необходимы управляемые и подготовленные вооруженные силы (214).

Яков был готов повторить опыт пермской герильи. И на сей раз он был не за решеткой, а на свободе. Да и в подчинении у него был не одинокие боевики-фанатики, а доступ к имперским арсеналам и возможность привлекать на свою сторону закаленных ветеранов Великой войны.

История, разумеется, не имеет сослагательного наклонения, но, если бы не решительность Свердлова во время съезда, большевики могли бы так и остаться ни с чем.

Агитировать солдат уже не было большой необходимости — три года нелегальной контрпропагандистской работы левых партий в войсках дали мощные всходы. Главной задачей было теперь перехватить контроль над стихией армейского неповиновения.

Как писал Троцкий, стихийный большевизм солдат вовсе не отождествлялся в их сознании с определенной партией, с ее Центральным комитетом и вождями. Свидетельства этому можно найти не только в мемуарах политиков. Солдатские письма того времени очень ярко выражают состояние армии: «Помните, господа министры и все главные руководители, мы партии плохо понимаем. Только недалеко то будущее и прошлое: царь вас ссылал в Сибирь и садил в тюрьмы, а мы вас посадим на штыки». И они, увы, не преувеличивали.

Для солдат русской армии среди крайне разношерстного и пестрого политического спектра 1917 года нет никаких «своих». Крайняя степень ожесточения против верхов, которые непрестанно обманывают, соединяется в этих строках с признанием своего бессилия: «мы партии плохо понимаем». Против войны и офицерства армия бунтовала непрерывно, пользуясь для этого лозунгами из большевистского словаря. Но не более того. Троцкий с горечью констатировал: «Поднять восстание для того, чтобы передать власть большевистской партии, армия далеко еще не была готова» (215).

Вот почему Военная организация, консолидирующая под своим началом все нелегальные и полулегальные околовоенные и боевые структуры большевиков, была настолько необходима ЦК. Свердлов подчеркивал, что ее значимость росла каждый день, вместе с количеством участников. Еще месяц назад, с 16 по 23 июня 1917 года, на Всероссийской конференции фронтовых и тыловых военных организаций таковых было представлено более 60, и объединяли они 26 тысяч солдат и офицеров. В июле же под красные знамена были готовы встать как минимум еще столько же разочаровавшихся в старой армии военнослужащих.

В середине августа 1917-го, когда атмосфера стала особенно напряженной, ЦК отдал приказ о назначении главой Военной организации Якова Свердлова, а его заместителем — Феликса Дзержинского. Новый руководитель видел задачу агитации в армии не только в сиюминутном результате, но и в работе на перспективу. Большевикам нечего было и думать о возможной победе без привлечения на свою сторону широких крестьянских масс. Поэтому Свердлов настаивал, что интенсивность подготовки солдат-агитаторов нужно наращивать еще более, пропуская через курсы не сотни, а тысячи. Ведь эти курсанты-солдаты будут лучшими агитаторами-большевиками в деревне! (216)

Генерал Лавр Корнилов — герой многих войн, путешественник, разведчик и истинный патриот Российской империи — стал символом спасения Отечества для всех правых сил

К концу августа обстановка в Петрограде накалилась до предела, в городе установился тяжелый дефицит хлеба, царила разруха и неопределенность — все это играло на руку большевикам. Ряды их сторонников каждый день пополняли тысячи рабочих, матросов, солдат, которые теперь видели за ними могучую силу, способную изменить наконец ситуацию безвластия.

Однако не только РСДРП(б) готовилась взять власть в свои руки. Пехотный генерал Лавр Георгиевич Корнилов, уже некоторое время заявлявший политические амбиции, выставил ультиматум Керенскому. Политическая программа полководца была немудреной — установление независимой и от Временного правительства, и от большевиков власти с опорой на вооруженные силы. Корнилов выступил на Петроград вместе с верными ему войсками. Главной ударной силой считалась «Дикая дивизия» — кавалерийское подразделение, имевшее в составе черкесские и ингушские полки. Командовал горцами генерал Крымов, который так же, как и Корнилов, придерживался радикально правых взглядов.

27 августа о выступлении Корнилова стало известно в Петрограде, что вызвало панику и переполох. Да, конечно, планы корниловцев были смутными, но неизбежность резни и погромов в столице ни у кого сомнений не вызывала. Единственной силой, которая могла контролировать положение в Петрограде, стали большевики. Организация обороны города и, как ни парадоксально, защиты Временного правительства легла на плечи Военной организации РСДРП(б).

Свердлов и Дзержинский показали, что даже за короткое время руководства они смогли качественно усилить Военную организацию. По воспоминаниям очевидцев тех событий, прошло всего несколько часов после опубликования заявления о Корниловском мятеже, и на всех заводах и фабриках Петрограда раздались тревожные гудки (217). Заводской комитет Сестрорецкого оружейного завода передал Красной гвардии несколько тысяч винтовок и боеприпасы. Получили оружие и из арсенала Петропавловской крепости, и от солдат гарнизона, однако спрос далеко превосходил возможности его удовлетворения.

В дни корниловского кризиса многие новобранцы Красной гвардии учились обращаться с оружием под руководством солдат, выделенных для этих целей большевистской Военной организацией. После ускоренной подготовки часть красногвардейцев занимала спешно возведенные оборонительные сооружения в Нарвском и Московском районах, другие устанавливали колючую проволоку, рыли окопы, помогали разбирать железнодорожные пути, ведущие к столице, готовясь встретить наступающие части генерала Крымова.

Свердлов планировал кризис с Корниловским мятежом использовать максимально выгодно для большевиков. Временному правительству попросту не на кого было больше положиться. Беспомощные «министры-капиталисты» отчаянно нуждались в помощи любого союзника для защиты Петрограда. Репутация спасителей столицы должна была стать для большевиков важным агитационным инструментом.

Тем временем ситуация развивалась стремительно — армейские генералы один за другим заявляли о поддержке Корнилова, конный корпус Крымова занял Лугу и разоружил местный гарнизон. Казалось, до Петрограда оставался последний рывок, но сделать его так и не удалось. Уже 29 августа, на третий день мятежа, продвижение сил корниловцев на основном направлении Вырица — Павловск было остановлено — революционно настроенные железнодорожники разобрали полотно под Лугой, полностью остановив сообщение с городом. Простая диверсия полностью перечеркнула амбициозные планы самозваного освободителя Отечества.

И с направлением контрудара Свердлов и Дзержинский тоже не просчитались. Против самой боеспособной части корниловцев начинающие полководцы бросили свои элитные подразделения. На станции Антропшино всадников Туземной дивизии встретили плотным пулеметным огнем солдаты Петроградского гарнизона, при поддержке лучших красногвардейских отрядов.

Наступление остановилось, встретив решительный отпор. Одновременно с этим корниловцы потеряли основных своих лидеров — генерал Крымов застрелился после разговора с Керенским, а 1 сентября сам Корнилов и его ближайшие сподвижники были арестованы генералом Алексеевым прямо в своей ставке.

При этом одну из наиболее заметных ролей в подавлении Корниловского мятежа сыграли агитаторы Якова Свердлова.

Навстречу корниловским войскам, двигавшимся на Петроград, выступили рабочие отряды, революционные батальоны и полки, матросы. Десятки, сотни большевистских агитаторов — рабочих, солдат шли впереди революционных отрядов, проникали в корниловские полки и эскадроны. И войска дрогнули, заколебались, остановились. Предприятие Корнилова рухнуло. Влияние большевиков несоизмеримо возросло (2).

Да, Свердлов предвидел, какую роль могут сыграть ораторы с подвешенным языком. Разлагающуюся армию не было нужды убеждать в том, что интересы высшего командования и простых солдат не имеют точек соприкосновения. Солдаты за три года уже навоевались досыта, и больше всего они хотели вернуться к мирной жизни. Им только следовало сказать, в какой момент нужно опустить оружие или повернуть его против своих командиров: «Слава тебе, Господи, настрелялся досыти!» — как пел герой Гайдара Бумбараш в одноименном фильме.

Подтверждение эффективности идеологических диверсий Свердлова приводил в своих мемуарах генерал Краснов: «Почти всюду мы видели одну и ту же картину. Где на путях, где в вагоне, на седлах у склонившихся к ним головами вороных и караковых лошадей сидели или стояли драгуны и среди них — юркая личность в солдатской шинели» (215).

Имя этой «юркой личности» скоро стало легион. Со стороны Петрограда продолжали прибывать многочисленные делегации от полков, выдвинутых навстречу корниловцам: прежде чем драться, все хотели объясниться. У революционных войск была твердая надежда, что дело обойдется без драки. Это подтвердилось: казаки Краснова охотно шли навстречу переговорщикам. Команда связи корпуса, захватив паровоз, отправила делегатов по всей линии. Каждому эшелону разъяснялось создавшееся положение. Шли непрерывные митинги, на которых рос вопль: «Нас обманули!»

Вместо кровавой битвы за Петроград в воинских частях происходило повсеместное братание солдат и большевистских ополченцев. Триумф Свердлова и Дзержинского был полнейшим. Хотя Троцкий и не был их союзником, предпочитая вести собственную игру, но он отдавал должное успеху выдвинувшихся руководителей. Петроградский Совет обнаружил столь резкий большевистский крен, что удивил оба лагеря: и правый, и левый. В ночь на 1 сентября, под председательством Чхеидзе, Совет проголосовал за власть рабочих и крестьян. Рядовые члены соглашательских фракций почти сплошь поддержали резолюцию большевиков (215).

Подводя итоги бурной второй половины лета 1917-го, остается констатировать, что Свердлову, действуя фактически в одиночку — в отсутствие Ленина и многих других ключевых руководителей партии, — удалось невероятное. Он отразил серьезную угрозу с реакционного правого фланга. Он смог полностью дискредитировать центристских и либеральных политических конкурентов, которые во время мятежа Корнилова действовали нерешительно и противоречиво. Больше ни эсеры, ни Керенский, ни Временное правительство не могли помешать большевикам. Стараниями Свердлова Красная гвардия вышла из подполья, и теперь, отлично вооруженная и организованная, воодушевленная недавним успехом, она была готова к действиям. Прямая дорога к Октябрьской революции была открыта. Не хватало только главного действующего лица.

В середине сентября 1917 года Ленин, почувствовав резкую перемену в раскладе сил, переезжает в Выборг. Теперь он готов появиться в Петрограде в любую минуту. Письма от вождя революции поступают к Свердлову сплошным потоком, и содержание этих писем таково, что для их обсуждения немедленно собирается Центральный комитет. На повестке то, чего большевики ожидали начиная с VI съезда. Ленин ставил перед ними задачу — немедленно приступить к непосредственной подготовке вооруженного восстания. Заглавие одного из писем гласит однозначно: «Большевики должны взять власть» (218).

У Ильича был готов рабочий план, как достигнуть поставленной цели: «Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки». Ленин, анализируя ситуацию, осознавал, что теперь нет нужды в бессмысленных дискуссиях со всеми заинтересованными сторонами, нет необходимости выстраивать коалиции с членами стремительно упускающего власть Временного правительства. Так как активное большинство революционных элементов народа обеих столиц достаточно, чтобы увлечь массы, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать ее. Зачем разговаривать с конкурентами, если на них можно натравить измученный войной народ?

Пожалуй, единственным организационным вопросом оставался тот, как сделать задачу ясной для партии: вооруженное восстание в Питере и в Москве с областью, завоевание власти, свержение правительства. Владимир Ильич собирался «обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати… Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно…» (219)

Лев Каменев оказался одним из немногих товарищей Ленина, способных составить ему оппозицию. Свердлов совершенно не переносил нападок на своего кумира и к Каменеву относился неприязненно

Тем не менее ошибочно было бы представлять РСДРП(б) эдаким сплоченным монолитом. Например, Лев Каменев и его единомышленники не оставляли попыток противостоять резолюциям Ленина. Поэтому с ЦК по этому вопросу пришлось поработать, чтобы каменевская идея бойкота вооруженного восстания была отвергнута большинством. Однако оставалась опасность, что перегретые революционные массы допустят фальстарт и из-за этого не смогут выступить единовременно одним фронтом. Память об июльских событиях, когда вооруженных матросов буквально приходилось уговаривать не пытаться захватить власть немедленно, была еще свежа. Важнейшую задачу по работе с «казармой и заводом» ЦК поручил своему лучшему агитатору и организатору — Якову Свердлову.

Яков Михайлович немедленно вызвал к себе руководителей крупных заводских партийных ячеек, представителей районных большевистских организаций и отрядов красногвардейцев. Повестку совещания он взял из последнего письма Ленина. Вождь давал прямые инструкции: чтобы совершить революционный переворот, одной пропаганды недостаточно, но нужно превратить Красную гвардию в настоящую организованную и обученную военную силу, способную противостоять регулярным войскам. Роль организатора вооруженного восстания, примерявшаяся Свердловым еще десять лет назад во время заключения в пермской тюрьме, была принята им с задором и уверенностью — эта роль ему явно шла и нравилась.

Советские биографы Свердлова упоминали, что начал он мероприятия по усилению Красной гвардии на Путиловском заводе. Очевидно, в данном случае им тоже двигал прошлый удачный опыт — нелегальной работы на Сормовском и Верх-Исетском заводах, которые стали бесперебойными конвейерами по поставке боевиков. Свердлов буквально засыпал путиловцев вопросами. Как поставлена боевая подготовка на заводе? Сколько отрядов Красной гвардии? Как с вооружением, сколько в отрядах винтовок, научились ли рабочие-красногвардейцы использовать артиллерийские орудия, есть ли среди них настоящие артиллеристы?

Богданов и Шевцов не смогли ответить, мол, все силы уходят на агитацию.

— Недалекий у вас прицел, товарищи, — заметил Свердлов. — Давно уже прошло время одной агитации и разговоров. Нужны действия, нужна тщательная подготовка восстания. А вы как будто в стороне от этого дела. Путиловскому заводу вдвойне не пристало отставать. Завод огромный и притом пушечный. Этого нельзя забывать. Нужно точно подсчитать свои силы, учесть всех способных сражаться (16).

Сам же вождь большевиков пока что предпочитал руководить партией дистанционно. Если уж какие выводы Ленин и сделал за почти два десятка лет у руля нелегальной организации — с безопасностью лучше перебдеть. Поэтому он скрывался в Выборге, и сведения о его возвращении в Петроград у партийной верхушки были весьма противоречивыми.

Ильич и сам до последнего запутывал следы, стараясь, чтобы даже ближайшие соратники не имели точной информации. История с Малиновским стала хорошим уроком, отучившим большевистское руководство от излишней доверчивости. Даже Свердлов, который с конца сентября находился в непрерывной переписке с вождем и знал о его планах больше любого другого человека, до последней минуты был не в курсе обстоятельств его возвращения. Яков Михайлович, безусловно, хотел разместить важного гостя поближе к себе, но Ленин счел подобное соседство опасным и разместился на квартире сельской учительницы Маргариты Фофановой. Это жилище в итоге и станет его последней конспиративной квартирой — следующим жильем вождя станет кабинет в Смольном.

Итак, в начале октября Ленин, пока еще тайно, вернулся в Петроград. Вопрос стоял о немедленном заседании ЦК, на котором должно было быть вынесено четкое решение о начале вооруженного восстания. Оно состоялось уже 10-го числа, также тайно, на квартире у жены меньшевика Суханова. Присутствовали 12 членов ЦК из 24. Среди них были: Ленин, Сталин, Дзержинский, Троцкий, Зиновьев, Каменев и, конечно, Яков Михайлович Свердлов. Председательствовал Свердлов — он организовал это заседание, он же и открыл его. Речь шла о настроениях на фронте, готовности армии поддержать революцию. Армия оставалась главным силовым ресурсом революционных событий — на нее рассчитывали большевики, на нее рассчитывал Керенский, на нее же надеялись опереться правые силы. Впрочем, хотя речь Свердлова вызывала одобрение и аплодисменты соратников, она была всего лишь прелюдией — собравшиеся ждали выступления Ленина, которого не видели в столице с Июльских дней.

Тайное заседание в квартире на набережной реки Карповки, как и многие другие тайные встречи, организовал Яков Свердлов. Для него это была одна из последних возможностей проявить свой талант конспиратора — в скором времени нужда таиться для большевиков исчезнет «Заседание ЦК партии 22 октября 1917 г.», художник Юрий Белов

Ленин выступать не торопился. Он внимательно выслушал доклад Свердлова о положении дел в большевистских организациях в провинциальных городах и на фронтах. По Владимиру Ильичу было заметно, что он доволен оратором — еще бы, сам же его и подготовил.

Ленин и Свердлов осторожничали. Основную тему — поднимать ли вооруженное восстание или отложить его на неопределенное время — в первом докладе решено было не затрагивать вообще.

Только убедившись, что бойкий отчет о достигнутых успехах произвел на цекистов запланированное впечатление, слово взял Ленин. И тут-то он огорошил соратников простыми и безжалостными выводами — ситуация дозрела, пора брать власть в свои руки. Он требовал, ни много ни мало, как сейчас же, немедленно выступить с оружием в руках, в крайнем случае завтра, послезавтра, но не позже:

«…Пришел час выработать детальный план боевых действий и осуществить революцию, потому что массы устали от бесконечных обещаний и резолюций; они рвутся в бой под лозунгом: „Вся власть Советам!“ Проволочки немыслимы, поскольку именно в данный момент международная обстановка работает на большевиков. Еще в июле большевики могли взять власть, но они не смогли бы ее удержать. Теперь же массы поддерживают большевиков, назрел момент сменить власть» (220).

Ильич находился в состоянии крайнего возбуждения, опасаясь, что благоприятная ситуация переменится и победа снова ускользнет из рук. Всю ночь длился яростный спор, и лишь под утро десятью голосами против двух была принята секретная резолюция о необходимости вооруженного восстания. Выступление должно начаться до 25 октября, прежде чем начнется заседание Учредительного собрания, которое могло изменить ситуацию не в пользу большевиков.

Два голоса против — Зиновьева и Каменева, видных членов ЦК, — оказались для Ленина тяжким ударом. Ильич до конца жизни не мог простить недавним друзьям и соратникам «предательства революции», тем более в такой переломный момент, когда их мнение было как никогда важно для Ильича. Эту «оппозицию революции» многие годы спустя использует Сталин в борьбе за лидерство в партии. Зиновьеву и Каменеву очень дорого обойдутся эти «два малодушных голоса».

Но тем не менее решение было принято. Самым главным теперь было — насколько это возможно, сохранить планы большевиков в тайне. Что было не так-то просто, учитывая весьма и весьма бурную подготовку к восстанию, которую проводил именно Свердлов. На съезде 10 октября Яков Михайлович в очередной раз убедил Ленина в своей безусловной преданности. Свердлов оказался одним из немногих, кто не стал оспаривать решение о немедленном восстании, а напротив — поддержал горячо и безапелляционно. После предательства Зиновьева и Каменева лояльность приобрела особенную значимость в глазах вождя. К тому же Свердлов был непревзойденным специалистом по организационной работе в рабочей и солдатской среде, что за последние месяцы не раз с блеском доказал.

Официальным прикрытием подготовки восстания стали мероприятия по организации обороны Петрограда от якобы вероятного нападения германских войск. Бурную деятельность в данном направлении развернул свежесозданный Петроградский военно-революционный комитет под руководством Троцкого. Но яркий «трибун революции» был лишь декоративной фигурой, отвлекающей на себя внимание властей и политически активной публики. Львиная доля практических задач по подготовке будущей революции легла на плечи Свердлова.

Яков Михайлович занимался оповещением партийных ячеек и организацией вооруженного выступления в регионах — в первую очередь в Москве и на Урале. Главный партийный организатор рассылал бесчисленные письма губернским и городским комитетам, направлял местным лидерам обязательные к исполнению резолюции Центрального комитета. Он лично постоянно общался с представителями заводских комитетов и гарнизонов, планировал тайные встречи и съезды, на которых сам и председательствовал, — по-настоящему держал руку на пульсе событий. Во всех публичных выступлениях и частных беседах он последовательно, решительно и однозначно поддерживал позицию Ленина.

Ловкость, с которой Яков Михайлович преодолевал любое сопротивление, предупреждая даже возможность его зарождения, отмечали биографы: «В своем выступлении председатель собрания Свердлов заявил, что резолюция ЦК — это приказ, суть дела в том, что вопрос из области политической перешел в область техническую…

…Свердлов твердо заявляет, что „соотношение сил в нашу пользу“, „в Питере сила наша“, нужно только сохранить за собой инициативу, выступить первыми — в успехе он не сомневается. Все участники этого исторического собрания знают — у Свердлова точные данные, никто эти данные не опровергнет. В его выступлении характерная для революционера-большевика логика — если и есть слабые стороны в подготовке восстания, то из этого следует только одно: „нужно предпринять более энергичную работу!“» (16)

Оппозиция не собиралась покорно принимать решение большинства. По-настоящему обескураживающий удар последовал 18 октября в виде публикации Каменева в газете «Новая жизнь». В этой публикации он не только обозначал свое и Зиновьева несогласие с решением ЦК, но и оповещал общественность об этом решении. Хуже того, Каменев даже открывал сроки восстания, до которого оставались считаные дни. Ленин был в ярости. Более коварной и вместе с тем действенной диверсии нельзя было даже предположить.

На помощь Ильичу, по сложившейся уже доброй традиции, пришел верный Свердлов. На собрании ЦК 20 октября он в отсутствие вождя громит его недругов, добивается отставки Каменева. Подписанное постановление ЦК в этот день звучит довольно экзотично и при этом весьма категорично:

«Вменяется в обязанность Каменеву и Зиновьеву не выступать ни с какими заявлениями против решений ЦК и намеченной им линии работы» (220).

Но на тот момент для подобной резолюции были основания — уж слишком болезненно Ленин переносил критику главного дела всей его жизни, получившего наконец шанс быть свершенным. В ответ Ильич разразился целым потоком писем и заявлений из подполья, которые для ЦК зачитывал его верный глашатай Свердлов:

«Трудное время. Тяжелая задача. Тяжелая измена. И все же таки задача будет решена, рабочие сплотятся, крестьянское восстание и крайнее нетерпение солдат на фронте сделают свое дело! Теснее сплотим ряды, — пролетариат должен победить!» (119)

Ленин пишет Свердлову 22 или 23 октября 1917 года. Характерное возмущение Ильича: «Только вчера вечером узнал, что Зиновьев письменно отрицает свое участие в выступлении Каменева в „Новой Жизни“. Как же это Вы ничего мне не присылаете??? Все письма о Каменеве и Зиновьеве я посылал только членам ЦК — Вы это знаете; не странно ли после этого, что Вы точно сомневаетесь в этом». Письмо В. И. Ленина Я. М. Свердлову. 22 или 23 октября 1917 года

[РГАСПИ Ф. 2. Оп. 1. Д. 24300. Л. 1]

Но основные события теперь зависели не от Ильича. Решение о восстании прошло точку невозврата. В Петрограде, с виду продолжающем жить обычной жизнью, подспудно происходили стремительные и тревожные необратимые изменения. ВРК Троцкого, находившийся в Смольном, предпринимал новые все более решительные шаги — комитетские комиссары назначались на все сколь-либо значимые военные и гражданские объекты уже вполне себе промышленным потоком.

Троцкий принимал решения — Свердлов исполнял их. Если рассмотреть, какое количество удостоверений, мандатов, постановлений он подписал, со сколькими людьми пообщался, на скольких митингах, встречах и съездах председательствовал и выступал, останется только изумление и неверие — неужели такое под силу одному-единственному человеку?!

Потрясающая острота и новизна момента, соответствие всего его жизненного пути этой точке кульминации, беспрецедентное доверие Ленина — все это наполняло Якова Михайловича поистине дьявольской энергией, невероятной выносливостью и исключительной остротой ума. Эти качества отмечали все, кто в те дни каким-либо образом пересекался со Свердловым.

Комиссары с мандатами ВРК заполонили город. Ставленники Свердлова и Троцкого взяли под свой контроль военные заводы, гарнизоны, склады оружия. В последующие дни они стали появляться в банках, на электростанциях и телефонных узлах, объявляя их подвластными большевикам именем все того же Военно-революционного комитета. Фактически происходил «бархатный» захват власти, а Керенский так и не предпринял практически никаких ответных шагов, чтобы защитить Временное правительство.

И лишь менее чем за два дня до восстания, под давлением потока предупреждений о грядущем выступлении большевиков, глава Временного правительства отдает приказы о привлечении из Царского Села специального штурмового батальона. Одновременно из Павловска выдвигаются артиллерийские части, а крейсер «Аврора», на котором давно уже шли революционные бурления, получает приказ выдвинуться из Петрограда — подальше в море.

Утром 24 октября в Смольный приходит обескураживающее известие — ночью юнкера разгромили редакцию газеты «Рабочий путь», сожгли тираж газеты и опечатали помещение. В ту же ночь саперы перерезали телефонные провода, ведущие в Смольный, оставив ВРК без связи. Именно такой «провокации» давно ожидал Троцкий. Теперь у него были развязаны руки, чтобы с формальными основаниями немедленно перейти к активным военным действиям. Во все гарнизоны Петрограда немедленно рассылается декрет: «Этой ночью враг народа предпринял попытку наступления. Военно-революционный комитет возглавил сопротивление вылазке заговорщиков» (221).

На освобождение захваченной типографии немедленно были высланы латышские стрелки, а в Смольный начали стягиваться силы Красной гвардии. Прозвучали первые выстрелы революции.

Весь день 24 октября проходил в смятении. Керенский предпринял сильно запоздавшие попытки удержать за правительственными войсками хотя бы центр города. Юнкера берут под контроль мосты. К середине дня почти все мосты оказываются разведены, а движение в городе сильно затруднено.

В тот момент, когда Ленин писал знаменитую декларацию «К гражданам России», Зимний дворец еще не был взят и многие моменты революции были еще неясны. Поэтому в рукописном тексте содержалось большое количество помарок и исправлений

Но успех закрепить не удается, уже к вечеру, практически без боя (во многом благодаря внушительной молчаливой поддержке пушек «Авроры», к тому времени уже перешедшей на сторону революции), красногвардейцам удалось отбить механизмы мостов и вернуть себе свободу передвижения по городу. К утру следующего дня большевики уже владели всеми значимыми объектами в городе, кроме Мариинского и Зимнего дворцов. Сопротивления они практически не встречали, войска Временного правительства сбегали либо переходили на сторону восставших.

Наступивший день ясно показал — Петроград захвачен большевиками, и настало время закрепить эту власть. Ленин в спешке пишет свое знаменитое послание «К гражданам России» и готовится к историческому заседанию II съезда Советов.

Свердлов в этих действиях уже практически не участвовал — его роль сводилась к коммуникациям с матросами Гельсингфорса и прочим техническим функциям. Он продолжал двигать революцию дальше, захватывая новые территории. Публичными героями дня были, безусловно, Ленин и Троцкий. Именно им достались основные лавры, когда вечером 25 октября в Смольном началось заседание съезда Советов, а «Аврора» дала холостой залп по Зимнему дворцу. Несправедливое распределение ролей так и закрепилось в массовом историческом сознании. Но Свердлов, пожалуй, искренне бы рассмеялся, если б ему кто сказал, что ему недодали славы. В тот момент громкие титулы и звания для него не имели никакого значения. В его руках было средоточие новой власти. Революция свершилась.

Итак, революция свершилась. Казалось бы, наш герой отступил на второй план, уступив место публичным лидерам октябрьских событий — Троцкому, Овсеенко, Ломову и другим. При формировании правительства, названного по новой революционной моде Советом народных комиссаров, Свердлова обошли вниманием. Якову Михайловичу достается место в Президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета и привычные задачи: мобилизация рабочих и солдат, коммуникация с регионами. Но организационный гений Свердлова не мог остаться невостребованным — уже через несколько дней он становится руководителем ВЦИК, сменив отстраненного за новую попытку раскола Каменева.

Инициатором этого назначения стал сам Ленин, который хотел видеть во главе большевистской фракции не только талантливого функционера, но и в первую очередь своего верного соратника, который на сто процентов подчинялся ленинской политической линии и от которого можно было не ожидать удара в спину.

Свердлов взялся за дело со свойственной ему энергией и организованностью. Среди товарищей-большевиков, заброшенных революционной волной на вершину власти, но не имевших к грамотному ее использованию ни опыта, ни способностей, Яков Михайлович действительно выделялся немалым профессионализмом. Немаловажный момент: новоявленному председателю предстояло руководить ВЦИК, в котором две пятых составляли меньшевики и эсеры. Они, очнувшись от октябрьского шока, вовсе не собирались сдавать позиции. Тут Свердлову предоставлялась возможность проявить еще один свой талант — талант оратора и публичного политического борца.

Свердлову не нашлось места в первом правительстве большевиков — Ленин приготовил для него гораздо более значимую роль. Первый Совет народных комиссаров был избран на II Всероссийском съезде рабочих, солдат и крестьянских депутатов 26 октября 1917 года

Как позже вспоминал давний ленинский соратник Владимир Бонч-Бруевич, кто-то из эсеровских депутатов, воспользовавшись отсутствием председателя, сколотил группу своих единомышленников и вел куда-то в отдельное помещение, где хотел начать обсуждение новых кандидатур в председатели ВЦИК. Очевидцам было совершенно ясно, что это повлечет за собой новые склоки, новые препирательства и волнения. И в этот момент у двери той комнаты, где должна была совещаться новоявленная оппозиция, появился Яков Михайлович.

— Позвольте, позвольте, куда вы, товарищи, зачем вам идти в ту комнату, переговорим здесь, здесь просторнее и к нам могут присоединиться другие! — и Свердлов, встав на стул, начал разъяснять собравшимся, многие из которых знали его лично, что наш молодой государственный аппарат еще не оформился как следует, что всегда могут быть некоторые колебания, шатания, перебои, но из этого еще не следует, что если шатаются отдельные лица, то должны шататься целые группы рабочих и крестьян (221).

Членский билет № 1 председателя ВЦИК Я. М. Свердлова. 1918 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 90. Л. 10]

На трибуне ВЦИК Свердлову приходилось противостоять таким известным мастерам политической риторики тех лет, как Юлий Мартов, Федор Дан, Николай Суханов (Гиммер), Владимир Карелин, и многим другим представителям меньшевиков и эсеров.

Однако деятельность Якова Михайловича на этом посту не сводилась исключительно к полемике с оппонентами. Задачей руководителя ВЦИК была разработка и строительство всей структуры новой государственной власти практически с нуля. И надо понимать, что эта задача была практически невыполнимой в сложившейся ситуации. Аппарат царского периода был практически разрушен, Временное правительство так и не сумело создать ничего эффективно работающего. Без надежной исполнительной власти все ленинские декреты так и оставались бы просто словами на бумаге.

Объем нормативной работы был гигантским. Председатель ВЦИК Свердлов вместе с председателем Совнаркома Лениным подписывает важные законодательные акты пролетарской революции: декреты об уничтожении сословий и гражданских чинов, о создании Высшего совета народного хозяйства, о страховании на случай безработицы, о нормах оплаты труда железнодорожников и др. (16)

Под руководством Свердлова ВЦИК утвердил такие исторические акты, как «Положение о рабочем контроле», декреты о печати, о борьбе с саботажем, о праве отзыва делегатов, об аресте вождей гражданской войны против революции, о национализации банков. Большая часть этих декретов была написана Лениным.

Один из первых и наиболее значимых документов, утвержденных Свердловым, — Декрет ВЦИК и СНК об уничтожении сословий и гражданских чинов. 11 (24) ноября 1917 года

[РГАСПИ Ф. 2. Оп. 1. Д. 4693. Л. 1–1 об.]

Подлинник. Машинописный текст, подписи — автографы Я. М. Свердлова, В. И. Ленина, В. Д. Бонч-Бруевича, Н. П. Горбунова, правка — автограф И. А. Теодоровича

Протокол заседания ЦК РСДРП(б) 10 октября 1917 года с резолюцией о подготовке восстания. Первым выступает председатель — Свердлов с сообщением о с.-д. конференции на румынском фронте

[Ф. 17. Оп. 1а. Д. 59. Л. 86–94] Беловая копия

Серьезной проблемой перед большевиками встал грядущий съезд Учредительного собрания. Выборы в этот орган, призванный определить государственное устройство будущей России, были запланированы сразу после Февральской революции. Они должны были состояться в ноябре 1917 года. Но Ленин к этому времени уже перехватил пусть пока и весьма шаткую, но вполне реальную власть. Конкурент в лице Учредительного собрания, в котором доминировали бы эсеры и кадеты, был вождю большевиков совершенно не нужен.

Тем более что новая форма государственного устройства была уже официально определена. В сентябре 1917 года Россию провозгласило республикой Временное правительство, и большевики это решение признали. Позже Ленин включит пункт о провозглашении России Советской республикой в свою «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», чтобы окончательно перехватить инициативу в этом вопросе. Свердлов, полностью разделяя ленинскую точку зрения, считал, что «Учредилку» нельзя воспринимать всерьез, но и препятствовать выборам недопустимо. Столь явная узурпация власти могла вызвать ненужное недовольство широких масс, а этого допустить было никак нельзя.

Победить на выборах в честной борьбе, насколько честной она вообще могла быть в сложившихся условиях, представлялось затруднительным. Главным образом благодаря тому, что основным избирателем являлось крестьянство, среди которого последние годы активно «проповедовали» эсеры. Свердлов, со свойственным ему трезвым практическим подходом, еще в июле 1917-го представлял план предвыборной агитации среди крестьян с целью переломить создавшуюся ситуацию. В своей речи на Петроградской партийной конференции он предлагал многократно опробованные им методы: подготовку к выборам надо начинать сейчас же — организовать при заводах курсы агитаторов для посылки их по деревням, организовать ходоков! Пусть районы и подрайоны выяснят и выберут, кого послать с агитацией по деревням! (216)

Но последовавшие тем летом события затормозили его инициативу, и теперь Ленин не питал иллюзий, понимая, что Учредительное собрание будет «не за нас». Над шаткими институтами, которые с таким трудом выстроили большевики, нависла угроза — Учредительное собрание должно было обладать немалым авторитетом и народной поддержкой, и его решения вполне могли лишить Советы официальной власти.

Тем временем выборы, продлившиеся почти месяц, завершились предсказуемой победой правого крыла эсеров. Из 715 мандатов они получили 279 и в союзе с центристами имели подавляющее большинство. РСДРП(б) набрала 159 мандатов (222). Это означало, что для спасения Советов необходимы внепарламентские методы борьбы, в которых большевики были необычайно сильны и изобретательны. Меры были приняты незамедлительно.

Первым делом было решено, насколько возможно, задержать грядущее заседание. Выборы проходили медленно, требовалось много времени для регистрации депутатов и еще больше для прибытия их в Петроград. Этим воспользовался Ленин, уже 23 ноября назначив Моисея Урицкого, переметнувшегося летом от меньшевиков к большевикам, «комиссаром по выборам» с единоличным правом выдачи депутатских мандатов. Понятно, что подобное вмешательство могло только замедлить работу комиссии. Параллельно с этим был издан декрет «К открытию Учредительного собрания», который устанавливает необходимый кворум для открытия собрания в 400 человек. Это дало большевикам необходимую отсрочку, чтобы максимально дискредитировать будущее собрание и разобраться с основными противниками, вошедшими в его состав.

Началом решительных действий стало подписание Свердловым декрета «Об аресте вождей гражданской войны против революции». Текст декрета был прост и ясен:

«Члены руководящих учреждений партии кадетов, как партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов.

3 января 1918 года ВЦИК принял подписанную В. И. Лениным „Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа“. Она уже содержала все решения, которые должно было принять Учредительное собрание. Делегатам съезда, под большим давлением, предлагалось обсудить и одобрить ее

На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной против революции…» (223)

У кадетов было достаточно политических противников, и никакой надежной защиты и поддержки они не получили. Но правое крыло эсеров было куда активнее и пассионарнее. Они немедленно попытались обезопасить себя, создав «Союз защиты Учредительного собрания», объединявший антибольшевистские силы. В дальнейшем этот союз занимался организацией печально известного митинга в поддержку собрания и даже планировал вооруженное выступление в его защиту. Однако ввиду слабой поддержки в войсках (не было у правых такого талантливого агитатора, как Свердлов) от выступления пришлось отказаться.

Параллельно приходилось вести борьбу и внутри РСДРП(б). Лев Каменев, Алексей Рыков, Давид Рязанов (Гольдендах), Виктор Ногин и прочие «раскольники» продолжали атаки на ленинские позиции, теперь используя Бюро партии большевиков в Учредительном собрании. Свердлов нанес сокрушительный контрудар. Он организовал срочное заседание ЦК в Смольном — чтобы гарантировать участие максимального числа сторонников. На этом мероприятии и последующем съезде большевистской фракции Яков Михайлович декларирует ленинские тезисы относительно Учредительного собрания. Эти тезисы четко обозначили смутную до этого момента позицию партии. Свердлов был весьма убедителен. Когда он понял, что на его стороне большинство, председатель ВЦИК разгромил оппозиционный блок и окончательно подавил его инициативы. Теперь ему ничто не мешало развернуть масштабную работу по дискредитации Учредительного собрания.

Помимо действий идеологического характера, большевики не забывали и о силовой составляющей. Опасаясь, и небезосновательно, что конкуренты попытаются спровоцировать народные выступления в поддержку собрания, они создают Чрезвычайную комиссию по охране Петрограда. Официально — чтобы противостоять вторжению контрреволюционных войск. Фактически — для подавления вероятных народных волнений. Во главе комиссии встает опять же вездесущий Свердлов — без него теперь не обходится ни одно ответственное дело. Вместе с Яковом Михайловичем в числе руководителей оказался Урицкий, а также Николай Подвойский — давний приятель Свердлова по Северному комитету партии. Так была создана первая спецслужба молодого государства — прообраз будущей грозной ВЧК. Заслуга Свердлова в создании новой тайной полиции несомненна, хотя в дальнейшем все лавры достанутся его сподвижнику — Феликсу Дзержинскому. Увы, и в данном случае история обошлась с Яковом Михайловичем, как мачеха с нелюбимым пасынком!

С приближением назначенного дня заседания 5 января обстановка накалялась все сильнее. В Петрограде и Москве готовились антибольшевистские митинги, красногвардейцы и матросы с оружием в руках патрулировали столичные улицы. Латышские стрелки взяли под охрану Таврический дворец, в котором должно было собраться Учредительное собрание. Формально — чтобы обеспечить его защиту. На самом же деле «большевистский спецназ» должен был не позволить правым партиям вести подготовительные встречи. А день все близился.

3 января, накануне заседания, Свердлов собирает ВЦИК и оглашает ленинскую «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Эта декларация, которую предлагалось принять Учредительному собранию, фактически предлагала готовый свод основных необходимых законов, разработанный Лениным, что делало работу собрания и его решения бессмысленными. Вряд ли Ильич всерьез рассчитывал, что декларация будет принята собранием. Поэтому, когда 5 января Яков Свердлов открывал своей речью Учредительное собрание (в соответствии с ленинским декретом это должен был сделать представитель большевиков, и они выставили своего лучшего оратора), латышские стрелки уже давали залпы по наступающей толпе демонстрантов, а плакаты и транспаранты в поддержку правых партий большевистские боевики жгли в уличных кострах.

Клавдия Новгородцева вспоминала впоследствии, что инициативу у конкурентов ее муж перехватил спокойно, даже как-то буднично. На трибуне стоял старый эсер, начинавший еще народовольцем, Сергей Швецов. К нему подошел Свердлов, властным и уверенным жестом отстранил незадачливого претендента на роль председателя и решительно взял из его рук колокольчик. Это было сделано так меланхолично, с таким чувством достоинства, что зал замер, и в наступившей тишине раздался мощный, глубокий голос Свердлова:

— Исполнительный комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов поручил мне открыть заседание Учредительного собрания. Центральный исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…

— Фальсифицированный! — раздался из зала истерический выкрик.

Растерявшиеся в первый момент правые эсеры подняли вой и свист, пытаясь сбить оратора, не дать ему говорить. На лице Свердлова не дрогнул ни единый мускул. Слегка повысив голос, легко перекрывая истошные вопли, он с железным спокойствием продолжал:

— Центральный исполнительный комитет выражает надежду на полное признание Учредительным собранием всех декретов и постановлений Совета народных комиссаров.

В полной тишине зачитал Свердлов текст декларации, и едва он произнес последние слова, как на хорах загремел «Интернационал», его подхватили большевики-депутаты, весь зал встал, и никто не осмелился сесть, пока под высокими сводами гремел пролетарский гимн (16).

Несмотря на эпическое полотно, описанное женой Якова Михайловича, в действительности оппоненты с возмущением отвергли зачитанную декларацию. Прения в Таврическом дворце продолжались до следующего утра. Было даже принято несколько законов, но уже в отсутствие большевистской фракции и левого крыла эсеров, покинувших дворец, что делало работу собрания совершенно бессмысленной и нелегитимной.

В 4.40 утра начальник охраны дворца матрос Анатолий Железняк положил руку на плечо председательствующему Чернову и произнес историческую фразу: «Караул устал. Прошу прекратить заседание и разойтись по домам». Депутаты в спешке покинули зал. На следующий день декретом Ленина Учредительное собрание было распущено. Проблема политической конкуренции со стороны правых сил была решена большевиками радикально.

Следующие два с половиной месяца прошли для Свердлова в непрерывной работе по созданию Советского государства. Об этой его роли тоже не говорилось широко, когда советская власть установилась в стране незыблемо. Однако именно Яков Михайлович стал как создателем государственного аппарата, так и автором многих законодательных инициатив. Многие решения и декреты, написанные и принятые впопыхах, на временной основе, необходимо было теперь доработать и легитимизировать. Теперь, когда угроза для большевиков со стороны Учредительного собрания исчезла, все это можно было осуществить.

III съезд Советов, собравшийся во все том же Таврическом дворце спустя всего пять дней, принял наконец ранее отвергнутую «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Это разрешило многие накопившиеся противоречия и очень сильно упрочило официальную позицию большевиков. Свердлов, на правах главного организатора, председательствовал на съезде, открывал и закрывал его, оглашал исторические декреты и результативную часть.

На этом съезде родилось название нового государства — РСФСР. ЦИК (то есть Яков Михайлович) получает задание по разработке конституции. Главенство Свердлова, который уже прочно стал верным глашатаем и орудием Ильича, было неоспоримым. Новый ЦИК третьего созыва избирает его председателем безо всяких споров, на первом же заседании.

III съезд Советов, помимо прочего, открыл перед Лениным свободные возможности для подписания долгожданного мира с Германией. Русская армия больше не имела ни физических, ни финансовых ресурсов для продолжения войны. Мир был необходим, переговоры о нем велись уже давно и безрезультатно, но внимание лидеров революции было сконцентрировано на борьбе за власть. Откладывать далее решение было нельзя.

10 февраля Троцкий, отвечавший за внешнюю политику РСФСР, вернулся с известием о том, что он не смог подписать мирный договор. Странная формула Троцкого «ни мир, ни война» не сработала. Прекращение русскими войсками боевых действий в одностороннем порядке привело лишь к тому, что германская армия перешла в наступление на Восточном фронте и теперь напрямую угрожала Петрограду.

Ленин, зажатый в угол этими обстоятельствами, вынужден был пойти практически на любые новые условия мира, которые готовила германская сторона. Но чтобы убедить в этом своих соратников, особенно их левое крыло, Ильичу требовалась поддержка его верного помощника.

21 февраля Свердлов собирал пленум ВЦИК, чтобы принять тяжелое решение о подписании мира на унизительных условиях, которых закономерно ожидали от германского правительства. Якову Михайловичу, скорее всего, было неприятно использовать свой авторитет для поддержки столь непопулярного решения, но на кону стояло выживание молодого государства с партией большевиков у его руля. Не было той цены, которую бы не заплатили сорвавшие банк революционеры.

Через три дня, когда была наконец получена телеграмма с условиями подписания мира, уже практически все члены ВЦИК понимали — выбора уже нет.

Свердлов огласил германские условия мирного договора. Он говорит глухо и напряженно: Прибалтика… Белоруссия… Карс, Батум, Ардаган… отходят к немцам и их союзникам. Вывести советские войска из Финляндии и Украины… Заключить мир с Радой… Условия должны быть приняты в течение 48 часов…

Молчание… И первым его нарушает Ленин. Он ультимативно заявляет, что политика революционной фразы окончена. Если эта политика будет теперь продолжаться, то Владимир Ильич выходит и из правительства, и из ЦК. Для революционной войны нужна армия, ее нет. Значит, надо принимать условия (16).

После тяжелых ночных прений, под волевым давлением Ленина и Свердлова, ВЦИК принял условия мира. Об этом мы расскажем более подробно в следующей главе. Сам же мирный договор будет подписан лишь 3 марта. Яков Михайлович встретит это событие уже в Москве.

Вряд ли можно ошибиться, если сказать, что Свердлов был локомотивом революции. В то время, пока сопартийцы обсуждали, решали, дискутировали и полемизировали, сотрясали воздух, Свердлов — делал. Состоялось бы без его неустанной работы Советское государство как признанный и полновластный преемник старой власти на большей части территории империи? Этот вопрос вожди последующих поколений предпочитали трактовать в свою пользу. Сталин, вряд ли забывший ссору в Курейке, требовал, чтобы его изображали правой рукой Ленина, исполнителем воли гениального теоретика. Фактически Иосиф Виссарионович переписал на свое имя заслуги Якова Михайловича. Эта фальсификация истории продолжила жить и после разоблачения культа личности. Свердлов словно бы оказался в тени сотен многотомников, исказивших реальность в угоду сиюминутной конъюнктуре. Слишком много им было сделано, чтобы никто из преемников не покусился на столь завидное наследие. После переезда в Москву время в жизни Свердлова словно спрессовалось. Может показаться, что событий, которые окружали его в течение последнего года жизни, хватит на целый век.

Истинный масштаб политической фигуры Свердлова в РСФСР 1918–1919 годов можно понять по косвенным свидетельствам. Лев Троцкий, пожалуй, наиболее авторитетный очевидец, оставивший обширные мемуары о событиях тех дней.

«— А что, — спросил Льва Давидовича совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?

— Авось не убьют, — ответил Бронштейн, смеясь.

— А черт их знает, — сказал Ленин и сам рассмеялся…

…Ленин назвал только Свердлова и Бухарина. Другие имена не пришли ему в голову» (224).

Эта оценка Ленина и вывод, который из нее сделал Троцкий, помимо оценки того положения в структуре власти, которое занимал Свердлов, говорят и о заботах, занимавших Ильича, но не выносившихся им в публичное пространство. Став главой государства, Ленин поневоле задумался и о столь важном вопросе, как престолонаследие. Кому передавать власть? Кто сможет продолжить начатое дело из представителей более молодого поколения? Ленин неспроста назвал Бухарина — блестящий оратор, золотое перо, любимец широких масс. Годится в качестве публичной персоны номер один. К тому же Николай Иванович был чистокровным русским, а Ленин, несомненно, понимал, что это серьезный аргумент в борьбе за народные симпатии. В силу целого комплекса исторических причин среди большевиков было немало евреев и представителей иных народов. И если для самих партийцев, исповедовавших интернационализм, происхождение соратников не имело никакого значения, для широких масс дело обстояло иначе.

А вот роль «серого кардинала» для Свердлова вполне годилась. На него можно было оставить аппарат — душу и суть любого государства, механизм исполнения решений, принятых краснобаями из ЦК. Ленин давал поручения Свердлову, чтобы предложить принять ту или другую спешную меру, и в большинстве случаев получал ответ: «уже!» Это значило, что мера уже принята. В правительстве часто шутили на эту тему, говоря: «А у Свердлова, наверно, уже!» (225) Поэтому из этих воспоминаний о Ленине можно сделать вывод, что вождь большевиков уже весной 1918 года рассматривал Якова Свердлова как возможного своего преемника.

Неудивительно, что Ленин всеми силами способствовал продвижению своего протеже. Так, например, Ильич протолкнул Свердлова во главу Секретариата ЦК — на пост, прежде считавшийся чисто административным и маловажным. Историки считают, что именно усилиями Якова Михайловича аппарат Центрального комитета обрел вес и значимость: «На этом посту как раз Свердлов явился родоначальником известной номенклатурно-кадровой политики коммунистов — систематического продвижения „верных“ людей на те или иные ключевые должности» (226).

Свердлов опережал на полшага самые актуальные политические тенденции государства. Более того, он их задавал и обеспечивал. Когда советское правительство только готовилось к переезду в Москву, Яков Свердлов уже был в будущей столице социалистического государства. Клавдия Новгородцева свидетельствовала, что они с супругом переехали в новую столицу первыми: «Сразу после окончания VII съезда партии Советское правительство переехало из Петрограда в Москву. Поезд ВЦИК, в котором ехали и мы с Яковом Михайловичем, отправился из Петрограда 9 марта 1918 года и прибыл в Москву 10 марта. Владимир Ильич и Надежда Константиновна приехали 11 марта, с поездом Совнаркома» (2).

«Всем Советам. О переезде правительства из Петрограда в Москву. 12 марта 1918 г. В понедельник 11 марта Правительство отбыло в Москву. Всю почту, телеграммы и прочее присылать в Москву Совету Народных Комиссаров. Председатель СНК В. И. Ленин (Ульянов), Управляющий делами СНК В. Д. Бонч-Бруевич» (123)

А сподвижник Свердлова Варлаам Аванесов (настоящее имя — Сурен Мартиросов) считал, что без Якова Михайловича переезд правительства из Ленинграда в Москву попросту бы провалился (227).

Между тем Свердлову предстояло решить немало чисто бытовых проблем. По словам коменданта Кремля Павла Малькова, Кремль к моменту переезда советского правительства из Петрограда в Москву был основательно запущен. Часть зданий значительно пострадала еще в дни боев в октябре 1917-го и никем не восстанавливалась. Во дворе Арсенала громоздились груды битого кирпича, стекла, мусора. Верхний этаж огромных казарм, тянувшихся чуть ли не от Троицких ворот почти до самого подъезда Совнаркома, выгорел полностью.

Москва встретила советское правительство в неприглядном виде. Разбитые здания Кремля и некоторые особняки вокруг него всю зиму простояли в запустении после Октябрьского восстания. Курско-Нижегородский (ныне Курский) и Александровский (ныне Белорусский) вокзалы были сплошь покрыты отметинами революционных боев. Центральные улицы и площади испещрены окопами и завалены остатками баррикад.

Но внешний вид не имел для большевиков решающего значения, в отличие от внутренней обстановки в городе. В сравнении с бурлящим Петроградом, колыбелью трех революций, Москва выглядела значительно спокойнее. Это Свердлов отметил незамедлительно по прибытии. На следующий же день после приезда Яков Михайлович, Аванесов и ряд других сподвижников отправились осматривать Кремль, так как еще до отъезда из Питера было решено разместить там Совнарком и ВЦИК.

Закончив осмотр, Яков Михайлович пришел к выводу, что Совнарком и ВЦИК лучше всего разместить в здании Судебных установлений. Рядом с Совнаркомом он присмотрел квартиру для Ленина, чтобы тому было меньше ходить (2).

Свердлов продолжал решать любые задачи, поставленные перед ним. Он немедленно осваивал те властные рычаги, которые переходили в его руки. Современные историки утверждают, что психологически Яков был подготовлен для восхождения по лестнице партийной карьеры более всех его соратников и совершенно сознательно с юных лет готовил себя не просто в руководители, а в вожди революции. Это был фанатик революции. Он шел во власть очень уверенно, опираясь и на личные качества психофизические, и на то, что он в себе воспитал (228).

Яков Михайлович старался быть с Владимиром Ильичом «на короткой ноге». Всегда был рядом. Всегда держал руку на пульсе событий. Всегда был готов предложить свою помощь. Была ли это искренняя забота о гении революции или что-то другое? Не мог ли Свердлов иметь амбиций стать абсолютным вождем Советской России?

С переездом в Москву Ленин все более и более проникался симпатией и доверием к Свердлову. Владимир Ильич с Надеждой Константиновной прожили в «Национале» недолго и вскоре переехали в Кремль, не ожидая, когда будет окончен ремонт их квартиры. Поселились они поначалу в так называемом Кавалерском корпусе, на Дворцовой улице, в двух небольших комнатках. Вслед за ними и Новгородцева с мужем перебрались в Кремль.

Яков Михайлович постоянно бывал у Ленина не только в кабинете, но и дома. Их отношения становились все ближе и ближе (2).

Разумеется, советские жизнеописатели представителей пантеона революции не могли это сближение Свердлова и Ленина характеризовать иначе, нежели искренние дружеские отношения. Однако постсоветские исследователи дают несколько более сдержанную оценку. Вожди большевиков не были наивными и прекраснодушными людьми, они не раз обжигались на неправильной оценке товарищей по партии. Ленин, Троцкий, Свердлов — они были очень разными, но у них было одно единое свойство — они легко могли отказаться от своих друзей, которые у них, безусловно, были. Один из многих примеров — старый большевик Александр Сванидзе, который был со Сталиным не просто в дружеских, а в братских отношениях — был братом его первой жены. Но несмотря на многолетнюю дружбу с вождем, был арестован в 1937-м и расстрелян в 1941 году (228). Власть меняет людей, меняет их отношение в том числе и к дружбе.

Может быть, привязанность Свердлова к Ленину носила другой характер? Не бескорыстно-дружественный, а расчетливый. Вот небольшой пример из воспоминаний Крупской: «В „кавалерские покои“ к нам часто заходил Яков Михайлович Свердлов. Наблюдая, как Владимир Ильич строчит свои работы, он стал убеждать его пользоваться стенографистом» (229). Эти слова Надежды Константиновны можно истолковать и как заботливую опеку со стороны Свердлова, и как стремление окружить лидера партии и государства своими людьми.

На тот момент Свердлов продолжал оставаться исполнителем. Упрощая, его можно было бы назвать завхозом партийного аппарата. Во главе революционной машины по-прежнему стояли Ленин и Троцкий. Причем Лев Давидович за истекшие с осени 1917-го полгода, по свидетельствам очевидцев, поднялся очень высоко в иерархии партии, где еще совсем недавно был чужаком: «Троцкий все больше набирает силу и ведет в настоящий момент, — вероятно, даже в большей степени, чем Ленин, — основную внутреннюю и внешнюю политику» (230).

Свердлову, конечно же, отводилась роль «правой руки» Ильича, но устраивала ли такая роль самого Якова Михайловича? С одной стороны, он много раз делом на протяжении полутора десятков лет подтверждал свою незыблемую приверженность ленинской линии. С другой стороны, Свердлов не мог не осознавать, что именно здесь и сейчас у него есть шанс реализовать все свои амбиции. Второго шанса может более не представиться. Быть тенью первого лица — та ли цель, к которой стремился Яков? Была ли на самом деле лестна ему такая характеристика из уст вождя: «Товарищи, шутя, называли его „записная книжка Ильича“, — так часто Владимир Ильич обращался к нему за разными справками. Сам Владимир Ильич говорил: „Когда со мной Яков Михайлович, я ничего не записываю: все, что надо, он мне напомнит“» (231).

Свой «офис» Свердлов обустроил в пешей досягаемости от Кремля — возглавляемый им Всероссийский центральный исполнительный комитет избрал для своих заседаний зал ресторана «Метрополь». На помосте, где размещался оркестр, поставили большой стол президиума и привезли кафедру для оратора. Секретарь Свердлова, семнадцатилетняя на тот момент, Елизавета Драбкина так вспоминала о рабочих буднях ВЦИК: «Большевики занимали места слева от председателя, левые эсеры сидели в центре, меньшевики и правые эсеры расположились в правой части зала. Председательствовал всегда Свердлов» (232).

Яков Свердлов в 1918 году частенько одевался по полувоенной моде, крайне актуальной в ту эпоху

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 92]

Весной 1918 года на политической арене страны выступало несколько относительно крупных партий: конституционные демократы (кадеты), анархисты, социалисты-революционеры (эсеры), социал-демократы, в лице меньшевиков и большевиков, и прочие. Большинство партий имели легальный статус, но наиболее дальновидные политики понимали, что их партии могут стать нежелательными организациями в любой момент. Любой публичный протест против власти большевиков мог послужить поводом для перевода оппозиционной партии и всех ее членов в стан контрреволюции.

В хитросплетении межпартийных взаимоотношений, открыто и по существу, историки начали разбираться лишь после крушения советской власти. Каждая партия тянула одеяло на себя. В представлении кадетов большевики являлись узурпаторами власти, что в свою очередь освобождало их от всяких обязательств вести политическую борьбу конституционными средствами. ЦК РСДРП принял резолюцию, объявляющую «захват власти большевиками путем военного заговора насилием над волей демократии и узурпацией прав народа».

Президиум ВЦИК. Я. Свердлов, Г. Смолянский, В. Аванесов. 1918 год

Российские анархисты отличались от представителей других партий и течений своей пестротой, идейной разобщенностью и организационной неразберихой (233).

Политическая мозаика Советской республики образца 1918 года отличалась невиданной прежде пестротой и постоянной сменой конфигураций.

В начале года большевики не только переехали из Петрограда в Москву, но и сменили 8 марта название своей партии. Вместо прежней Российской социал-демократической рабочей партии большевиков — РСДРП(б), они начали именовать себя Российской коммунистической партией большевиков — РКП(б).

В этой череде постоянно меняющихся обстоятельств, наименований, приоритетов Свердлов умело лавировал, зарабатывая авторитет, усиливая влияние. Одной из таковых успешных для него операций стало уже упоминавшееся заключение Брестского мира. В контексте внутрипартийной борьбы за власть мы разберем эту трагическую страницу отечественной истории подробнее.

Напомним, что Свердлов всецело поддерживал Ленина в вопросах заключения мира с Германией, в то время как Троцкий отстаивал иную позицию. Сам Лев Давидович годы спустя вспоминал о своих разногласиях с вождем большевиков: «Я пришел в Брест-Литовске к мысли о той политической демонстрации, которая выражалась формулой: войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем…

…Выявились три точки зрения. Ленин стоял за то, чтобы попытаться еще затянуть переговоры, но, в случае ультиматума, немедленно капитулировать. Я считал необходимым довести переговоры до разрыва, даже с опасностью нового наступления Германии, чтобы капитулировать пришлось — если вообще придется — уже перед очевидным применением силы. Бухарин требовал войны для расширения арены революции» (224).

Подписание перемирия между немецкой и советской делегациями в декабре 1917 года

Троцкий на тот момент занимал пост наркома по иностранным делам. Он сильно рисковал и тотально проиграл. Разрыв переговоров привел к наступлению Германии. А когда Советы вновь призвали к переговорам, противник выдвинул жесткие и унизительные для Советской России требования: отторжение Польши, Литвы, части Белоруссии, вывод войск из Лифляндии и Эстляндии (Латвии и Эстонии), сохранение за Германией Моонзундских островов и Рижского залива.

Правительство созывает IV Всероссийский чрезвычайный съезд Советов для ратификации Брестского договора.

Этот мир нужен был Ленину как воздух, и Свердлов это понимал. Но немалое число делегатов во главе с Николаем Бухариным и левым эсером Борисом Камковым (Кацем) были настроены решительно против позиции Ильича. На IV Всероссийском чрезвычайном съезде Советов (март 1918 года) левоэсеровская фракция голосовала против ратификации мирного договора с Германией (233).

Каким бы грабительским ни был Брестский мир, большевики смогли склонить съезд к его ратификации. Ведь на кону стояла судьба России и в первую очередь — власть РКП(б). «Большевики торопят дебаты. Они вызывающе бойкотируют всех ораторов от оппозиции, крикуны заглушают их выступления, как только кто-то позволяет себе самую незначительную критику политики правительства. Достаточно произнести два слова „Учредительное собрание“, чтобы вызвать бурю негодования и быть вынужденным сойти с трибуны. Председательствующий Свердлов, прозванный „затыкальщиком“, совершенно серьезно заявил, что произнесение этого выражения должно рассматриваться как провокационный акт по отношению к съезду» (230).

Подписание документов о перемирии в Брест-Литовске 3 марта 1918 года

Емельян Ярославский свидетельствовал, что именно Свердлов был проводником воли вождя большевиков. Именно он лучше всех и отчетливее всех выражает мысли Ленина о Брестском мире, потому что это и его мысли. Нужна огромная выдержка в эти дни, и олицетворением этой выдержки, этого революционного спокойствия является Свердлов (234).

На этом примере мы можем увидеть, как Яков Свердлов использовал малейшие возможности для собственного продвижения. Исполнительность, решительность, лояльность, готовность действовать на упреждение, ярко выраженный талант к подбору кадров — все эти качества делали его бесценным помощником в глазах Ленина. Возвращаясь к упоминавшимся в начале главы мыслям Ильича о Свердлове как о своем вероятном преемнике, мы можем предположить — Яков Михайлович сделал все от него зависевшее, чтобы занять неформальное место одного из руководителей партии и правительства.

В конце марта 1918 года Свердлов наконец осознал, что за истекшие полгода большевики основательно укрепились у власти. Этому есть хотя и косвенное, но весьма надежное свидетельство. В 20-х числах Яков Михайлович предпринял рядовую командировку в родной Нижний Новгород. Целью поездки стало инспектирование местного комитета, утверждение кадровых назначений, которым Свердлов придавал немалое значение. Кроме того, он выступил там на собрании партийного актива с докладом о VII съезде партии.

А вот после этого, как свидетельствует Клавдия Тимофеевна, ее муж позволил себе на короткое время забыть о том, что он одно из первых лиц государства, став снова веселым, справедливым и любящим главой семейства: «Возвращаясь в Москву, Яков Михайлович забрал с собой ребятишек, которые все еще жили в Нижнем, у деда. Наконец-то наша семья была в сборе!» (2)

Якову Свердлову, как принципиальному и искреннему революционеру, трудно было быть примерным семьянином. Бесконечные ссылки и аресты, перманентная подпольная жизнь, постоянные преследования и скитания оставляли время лишь для коротких встреч с женой и детьми. И это крайне печалило Свердлова, ведь он хотел воспитывать своих детей лично. Хотел сделать из сына жесткого и решительного человека, каким он видел человека будущего.

Собственно, до сей поры у Якова Михайловича был лишь непродолжительный отрезок семейной жизни в нарымской ссылке и чуть более долгий период — в Туруханском крае. Но то были моменты вынужденного спокойствия. Тогда Свердлов был фактически выключен из масштабной революционной борьбы, имел возможность посвящать все свободное время жене и детям.

Митинг красноармейцев в Нижнем Новгороде в апреле 1918 года

Эпизод неудачного воссоединения с женой и сыном на квартире депутата Григория Петровского крепко засел в памяти Свердлова. Он не хотел более подвергать опасностям жизни профессионального революционера своих самых близких и дорогих людей.

Теперь, когда дым революционного восстания начал рассеиваться, Свердлову не приходилось скрываться от власти, ведь он ею стал сам. Сам мог выдать себе любой документ, хоть на листке из блокнота. Сам мог арестовать кого угодно, уже не опасаясь, что арестуют его.

Кстати, о документах, написанных от руки на клочке бумажки, — это не авторская гипербола, а доподлинные реалии молодого государства, не обросшего еще формами бланков, печатями и прочей бюрократической мишурой. Вот так, например, Свердлов назначил Павла Малькова на одну из высших должностей: он быстро набросал несколько слов у себя в блокноте, вырвал листок и протянул Малькову. Тот прочел: «Дано сие удостоверение тов. МАЛЬКОВУ в том, что он является комендантом Кремля. Председатель ВЦИК Свердлов» (235).

Свердлов, как отец-основатель государственного аппарата, прекрасно осязал необратимую ценность времени. Ему было попросту жаль тратить драгоценные минуты и часы на исполнение пустых формальностей. И он мог себе позволить пренебречь протокольными тонкостями.

Яков Свердлов и Клавдия Новгородцева. 1918 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1 Д. 139. Л. 96]

Яков Михайлович поручил подчиненным установить связь с различными учреждениями. Чтобы не тратить время на писание бумаг, писем, мандатов, он на бланке председателя ВЦИК красными чернилами поставил свою подпись: «Я. Свердлов». Эта бумага с одной подписью открывала все двери (236).

Сейчас сложно однозначно сказать, чем он руководствовался, избрав подобный канцелярский аскетизм в качестве своего стиля работы. То ли банальный дефицит квалифицированных кадров и расходных материалов не позволял ему наладить делопроизводство по всем правилам. То ли в Свердлове говорил человек действия, презиравший никчемную бумажную возню. То ли начиная с апреля 1918 года он дорожил каждой минутой, стараясь проводить как можно больше времени в кругу семьи. Может, он предчувствовал, что времени этого оставалось все меньше?

Ведь теперь, когда тяготы гонений оказались позади, между ним и его семьей выросло новое препятствие — власть. Власть, которой Свердлов был обременен и к которой продолжал стремиться. Власть, которой он был обязан полнотой своей нынешней жизни, осуществлением самых несбыточных грез недавнего прошлого и которая предъявляла на него, главного административного работника Советской республики, свои права.

Новгородцева, судя по ее воспоминаниям, именно в Москве наконец-то в полной мере ощутила тихое семейное счастье. Это было уже не Заполярье, где она в любой момент могла лишиться мужа — бесправного ссыльного. Здесь Клавдия Тимофеевна стала полноправной хозяйкой, получившей возможность давать детям самое лучшее, создавать уют домашнего очага, каждый вечер ожидать мужа с работы. А он пользовался каждой возможностью, чтобы повозиться с ребятишками, побыть с ними вместе.

Тем не менее и про первую дочь Яков не забывал. Пишет ей на официальном бланке, вероятно обычного листа под рукой не было, а может и для солидности. Письмо Я. М. Свердлова своей дочери Евгении. 12 июня 1918 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 136. Л. 4]

В спальне лежал большой пушистый ковер, и что только они на нем не вытворяли! То Свердлов превращался в коня, становился на четвереньки и бегал по комнате, а ребята сидели на нем верхом, то начиналась «французская борьба» с сыном, по всей квартире неслись воинственные крики и громкий хохот.

Разговаривал он с ними всегда вполне серьезно, никогда не сюсюкал и не подделывался под ребячий разговор. Сыну шел только восьмой год, а дочери — шестой (2).

А сам Яков, возможно того и не ожидая, потихоньку превращался в кругу семьи в копию своего отца — такого же ветхозаветного патриарха. Строгого, но справедливого. Принципиального, но любящего. Как когда-то Моисей Израилевич, Свердлов-младший стремился вырастить из своих детей достойных людей, способных самостоятельно мыслить и отвечать за свои поступки.

Дочь однажды насорила в комнате и не хотела прибрать. Вдруг входит отец.

Отец Якова Михаил Израилевич и мачеха Мария Александровна Свердловы с детьми: Германом (слева) и Александром. К сожалению, до почтенного возраста уважаемого деда Якову дожить не удалось. Не позднее 1921 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 108]

Узнав, что произошло, он нисколько не рассердился, а просто удивился: «Не понимаю, как человек может не прибрать за собой. Я бы такого человека не стал уважать».

Мигом все было убрано: ведь Верочке очень хотелось, чтобы папа ее уважал (237).

Свердлов любил порядок. Как мы помним, пристрастие к чистоте, вероятно, могло рассорить его со Сталиным. Свердлов всегда был предельно аккуратен — и в делах домашних, и в делах государственных. Теперь, когда самое сложное в революционной борьбе осталось позади, ему нужно было навести порядок в создаваемом им механизме государственной власти.

Весной 1918 года Москва была чем угодно, но не главным городом огромной страны. Древняя столица еще не осознала, что вернула себе вожделенный статус. Город продолжал пребывать в суетливой полудреме, метко описанной великим русским писателем Иваном Буниным: «23 марта. Вся Лубянская площадь блестит на солнце. Жидкая грязь брызжет из-под колес… У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие» (238).

Бунин не принял революцию, и эта его неприязнь сквозит в строках дневника. Но чумазость новой столицы была объективной реальностью. Москва, как и вся страна, была неухоженной, требующей обновления. Ставленник Свердлова, кремлевский комендант Мальков в своих мемуарах подтверждал слова классика: «На улицах была несусветная грязь. Весна стояла в 1918 году ранняя. Уже в конце марта было по-апрельски тепло, и по улицам Кремля разливались настоящие озера талой воды, побуревшей от грязи и мусора. На обширном плацу, раскинувшемся между колокольней Ивана Великого и Спасскими воротами, образовалось такое болото, что не проберешься ни пешком, ни вплавь…» (235)

Главные действующие лица в тот период разделяли все трудности, переживаемые страной и народом. Люди, пришедшие к власти под лозунгами социальной справедливости, в тот момент искренне верили в отстаиваемые ими принципы. Такие приметы эпохи развитого социализма, как спецснабжение сотрудников партийного аппарата, номенклатурные привилегии, были немыслимы в стане идейных революционеров.

Клавдия Новгородцева, описывая обустройство вопросов питания высших руководителей страны, считала, что в туруханской ссылке они с Яковом питались лучше, чем в Кремле. Во всяком случае, там в Сибири все были всегда сыты, а вот в Кремле не всегда… C переездом правительства в Москву столовую перевели в Кремль. Из этой же столовой получал жидкий суп да пшенную кашу и Владимир Ильич (2).

Впрочем, по меркам того времени, у Ленина и Свердлова был еще относительно налаженный быт. Другие руководители не могли похвастать даже тем, что получают хотя бы такой сверхаскетический паек: «Феликс Эдмундович согнулся над бумагами. На столе стакан, до половины наполненный какой-то мутно-серой жидкостью. Небольшой кусочек черного хлеба. В комнате холод. Часть кабинета отгорожена ширмой…

…Мы просидели у Дзержинского около часа и ушли. Свердлов был сосредоточен, задумчив. Некоторое время шли молча.

— Плохо живет Феликс, — заговорил наконец Яков Михайлович, — сгорит. Не спит по-человечески, питается отвратительно. Нельзя так дальше» (2).

Яков Свердлов, по мере своих возможностей и сил, старался обеспечить хоть сколько-нибудь сносные бытовые условия для своих ближайших соратников. И одновременно он приступил к разработке основного закона нового государства — первой советской конституции. 30 марта ЦК РКП(б) поручил ВЦИК заняться разработкой конституции: «Я. М. Свердлов, со свойственной ему энергией, взялся за выполнение поручения ЦК. Уже через день, 1 апреля 1918 г., он выступил на заседании ВЦИК с докладом о создании комиссии для разработки Конституции Советской Республики» (239).

Речь Свердлова была лишена малейшего пафоса. В своем выступлении он констатировал сложившуюся политическую обстановку и поставил перед сотрудниками задачу: «Первый период нашей советской жизни можно считать более или менее законченным. Мы перенеслись в новый период, в фазу строительства, что и толкает нас к выработке более подробной конституции Советской республики» (216).

До ближайшего съезда оставалось всего три месяца. Работа предстояла авральная. На заседании ВЦИК была образована комиссия для разработки конституции Советской республики. В нее вошли большевики Михаил Покровский, Иосиф Сталин, Яков Свердлов, левые эсеры Дмитрий Магеровский и Григорий Шрейдер, а также прочие товарищи. Свердлов позаботился, чтобы законотворцы работали в настолько комфортных условиях, насколько они вообще были возможны в Москве 1918 года. И на разработчиков конституции забота Якова Михайловича произвела неизгладимое впечатление: «Трудно забыть участникам первой конституционной комиссии светлые номера в угловой части бывшего „Метрополя“, где Яков Михайлович собирал нас для общей работы» (240).

«Свердлов: В председатели намечены 2 кандидата т.т. Свердлов и Покровский. Покровский снимает свою кандидатуру. Итак, остался один кандидат тов. Свердлов. Возражений не встречается» (241)

При разработке основного закона Свердлов не забывал о своей стратегической игре за власть. Председатель ВЦИК стремился подчинить себе Совнарком: «Нам сейчас необходимо построить таким образом, чтобы превратить комиссариаты в Отделы ЦИК» (242).

Правда, формулировки «отделы ЦИК» не нашли поддержки комиссии. Однако Свердлов продолжил отстаивать свою позицию, и в результате СНК все же не остался верховной властью страны в финальной редакции конституции.

«Разношерстность» идей, взглядов и мнений членов конституционной комиссии вносили немалую долю деструктивности в ее работу. «Одни приносили в заседание Комиссии священные книги буржуазной науки… Другие думали создать в виде Советов федерацию трудовых синдикатов, нечто вроде анархического союза профессиональных объединений. Третьи готовы были с первых дней превратить федерацию Советов в союз бесчисленных российских наций. Четвертые стремились перешагнуть эпоху и сразу же приблизиться к преддверию коммунистического общества» (240).

По этой причине за неделю до съезда Советов проект конституции не был готов. Другой бы руководитель признал свое поражение. Но Свердлов даже в такой ситуации сумел найти приемлемый компромисс: «Сегодня у нас в ЦК партии, отдельные товарищи, в том числе т. Ленин, полагали, что нужно этот вопрос снять с порядка дня в виду того, что конституция в целом не готова. Но мне удалось настоять на том, что отдельные части этой конституции, в частности часть о советах в организационном отношении может быть принята теперь» (243).

Стенограмма 3-го заседания ВЦИК IV созыва об избрании комиссии по выработке конституции Советской Республики под председательством Я. М. Свердлова и с его выступлениями. 1 апреля — 15 мая 1918 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 31. Л. 28, 42]

Кстати, стоит обратить внимание на впервые зафиксированное документально отстаивание Свердловым своей позиции — вопреки мнению Ленина. Можно констатировать, что именно в конце июня 1918 года Яков Свердлов перестал быть просто «тенью» вождя большевиков и исполнителем его воли, обнаружив себя как самостоятельного политика.

Свердлов торопит. Очень сырой документ — тем не менее это основной закон, в котором так нуждается молодое государство. Этот документ для его принятия нужно было непременно представить V съезду. До первого заседания Советов оставалось чуть более недели.

Телеграмма Я. М. Свердлова губернским, уездным, волостным советам с информацией о докладе В. И. Ленина «Об очередных задачах Советской власти» на заседании ВЦИК 29 апреля 1918 года. Позднее 29 апреля 1918 года. Заверенная копия

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 32. Л. 1–4]

Меж тем малопредсказуемая политическая обстановка продолжала преподносить сюрпризы. Месяцем ранее VIII Совет партии социалистов-революционеров, проходивший в Москве с 7 по 16 мая 1918 года, решил окончательно разойтись с большевиками. Партийное руководство назвало ликвидацию большевистской диктатуры «очередной и неотложной» задачей всей демократии, равно как и замену «комиссародержавия действительным народовластием». Эсеры готовились действовать в своем стиле — решительно, безжалостно, не считаясь с потерями:

«Решения VIII Совета явились сигналом для начала партией эсеров открытой вооруженной борьбы с большевизмом. Знамя борьбы было поднято на Востоке: в Среднем Поволжье, Приуралье и в Сибири. За короткий срок это огромное пространство оказалось под властью эсеров.

В начале июня 1918 г. эсеры, опираясь на поддержку восставших чехословацких легионеров, установили свою власть в Самаре.

Эсеры имели большинство и в Сибирской областной думе, располагавшейся в Томске. Дума объявила Сибирь автономной областью» (233).

Такая позиция вчерашних влиятельных единомышленников крайне затруднила переход всей реальной власти в регионах в руки большевиков и заметно озадачила многих высших руководителей РКП(б). Те, похоже, искренне полагали, что пассионарные социалисты-революционеры, еще недавно бывшие самой влиятельной левой силой страны, безропотно согласятся на роль хора ленинских подпевал. А вот для председателя ВЦИК развод с эсерами сюрпризом не стал, он этого ожидал и подспудно готовился, о чем мы говорили в предыдущих главах.

Свердлов ставит на рассмотрение вопрос об изгнании из всех властных структур представителей небольшевистских взглядов: «Партия меньшевиков повсюду выступает солидарно с партией правых эсеров, контрреволюционной кампанией против Советской власти.

Центральный Исполнительный Комитет постановляет: исключить из своего состава представителей означенных партий, а также предложить всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов удалить представителей этих фракций из своей среды» (244).

Это постановление стало первым решительным шагом к монополизации власти, к переходу к однопартийной системе де-факто. Грядущему съезду Советов было уготовано совершить второй шаг на этом пути — легализовать демонтаж реальной демократии де-юре.

Большевики хорошо усвоили урок Учредительного собрания. Игры в демократию вымывают реальную власть из рук коммунистической партии. Поэтому, дабы не уподоблять пятый съезд Советов четвертому, нужно было сделать так, чтобы основная борьба с оппозицией была проведена вне рамок самого съезда. И для этого были приняты простые, но весьма действенные меры.

По предложению Свердлова инициатива была якобы передана низовым организациям, но на самом деле их курировали высокопоставленные ответственные работники.

На Курском вокзале Москвы к поездам выходили представители рабочих с красными повязками на рукавах. Им было поручено встречать делегатов съезда. Они сразу спрашивали: «Вы за кого, товарищи, будете? За Ленина, за мир или против?» (39)

Хоть Брестский мир и был подписан, но число несогласных и до крайности возмущенных этим обстоятельством революционеров было огромным. Большевики опасались, что работа съезда будет попросту остановлена недовольными партийцами. Если снова начнется публичная полемика на эту неудобную тему, то все еще шаткий мир может попросту рухнуть. Требовалась негласная работа, которую при царском режиме проводила ненавистная всем революционерам охранка. И снова функции главы не существующей еще спецслужбы были возложены на Якова Свердлова.

Я. М. Свердлов в рабочем кабинете. 1918 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 92]

Мандатная комиссия съезда Советов помещалась в гостинице «Метрополь» (246). В глубине зала стоял небольшой стол, окруженный толпой делегатов. За этим столом сидел Яков Свердлов и, с присущим ему спокойствием, быстро разбирался в том, какие мандаты выданы правильно, а какие — нет: «Решение этих вопросов имело громадное значение, так как меньшевики, эсеры и анархисты старались воспользоваться неразберихой, чтоб незаконно протащить на съезд своих людей. Когда Яков Михайлович не признавал делегатов, как выбранных без оснований, они поднимали крик» (39).

Результаты работы мандатной комиссии будут оглашены позже — в самом начале V съезда Советов. И это станет одним из поводов для очередного революционного восстания.

26 июня, через несколько дней после того, как исключили из Советов правых эсеров и меньшевиков, рабочие комнаты Президиума ВЦИК были перенесены в бывшую гостиницу «Метрополь». Свердлов сам поехал во второй Дом Советов и выбрал для своей приемной угловой номер на втором этаже, выходивший окнами на площадь, которая впоследствии была названа его именем: «У входа в гостиницу, рядом с вертящейся стеклянной дверью, повесили фанерную доску с надписью красными чернильными буквами: „Приемная Председателя ВЦИК. Комната № 237“» (246).

Помимо прочих дел, Свердлов занимался агентурной работой. Да, советской спецслужбы еще не существовало, но необходимость в ней уже была, и весьма острая. Немалая сеть тайных агентов, которая им контролировалась, ежедневно прибывала в комнату № 237. Об этом вспоминала работник Секретариата ЦК Берта Станкина: «Была еще… группа посетителей, это — связные подпольных организаций, с которыми имели дело главным образом Клавдия Тимофеевна (Новгородцева) и Яков Михайлович…» (247)

Берта Захаровна немножко недоговаривала, разумеется. Ну какие еще подпольные организации в Советской России, подчиненные одному из создателей нового государства? Если называть вещи своими именами, то вот эти связные были секретными сотрудниками, сексотами. Теми, кого еще год назад Свердлов со товарищи презрительно именовал «провокаторами». Теперь же он сам стал их главным шефом. В очередной раз отмечаем, что заслуги Якова Михайловича в формировании спецслужб нового государства дружно замолчаны его биографами советского периода.

Кстати, Берта Станкина в шпионских играх была не случайным человеком. Чуть позже она станет одним из организаторов военной разведки в РСФСР — инспектором регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики (248). Эта структура в дальнейшем трансформируется в Главное разведывательное управление Генштаба — легендарное ГРУ.

Зато о другой, публичной, роли председателя ВЦИК официальная историография разливалась соловьем. Тысячи крестьян и рабочих устремились поговорить с советской властью. И олицетворением этой власти был Яков Свердлов, сутками напролет сидевший в комнате № 237.

Сотни жалоб на голод и кулаков, о разделе земель и собственности помещиков между крестьянами. Ходоки, делегаты, представители несправедливо обиженных вереницей шли и шли в комнату на втором этаже гостиницы «Метрополь»: «Особенно запомнился мне день 28 июня, пятница. Вдруг со стороны лестницы послышался шум, и из-за угла показалась толпа человек в тридцать — сорок. В этот день у Свердлова был обычный прием. Он встал и сказал:

— Я Свердлов! Если я вам нужен, заходите…

Когда они заговорили, гнев, который их привел, вырвался наружу. Голод. Хлеба нет. Детишки мрут» (246).

Описаний добрых поступков Свердлова, его неравнодушия, его открытости к нуждам простого народа сохранилось немало. Яков Михайлович лично разбирался с проблемами простых граждан, ездил на заводы успокаивать голодных рабочих. Да, конечно, не стоит скидывать со счетов тот факт, что эти рассказы были составной частью мифа о героях революции, «самых человечных людях». Тем не менее такое поведение одного из лидеров и создателей Советского государства не идет вразрез с его психологическим портретом, составленным по рассказам очевидцев дореволюционного периода.

«На фабрике Жако, легко вскочив на бочку, Свердлов объяснял, почему нужна хлебная монополия, почему нельзя допустить свободу торговли. Слова его уже встречались одобрительными репликами: „Правильно! У одного мешками запасы, а у другого вовсе ничего!“ И когда он спросил, кто за хлебную монополию, поднялся лес рук» (246).

Мог ли так поступить знакомый нам товарищ Андрей? Да, разумеется. Более того, тот горячий и отзывчивый парень, знакомый нам по предыдущим главам этой книги, попросту не мог бы отреагировать иначе. Он получал запрос масс и предлагал вариант решения.

Понимал ли Свердлов, каковы будут печальные экономико-политические последствия внедрения хлебной монополии? Возможно, что выраженное чувство справедливости порой оказывалось слишком эмоциональным помощником для принятия взвешенных исторических решений.

Долгожданный V съезд Советов должен был проходить в зале Большого театра. После переезда советского правительства в Москву все крупные собрания проходили именно здесь — рукой подать до Кремля и ВЦИК в «Метрополе». Но противники большевистской узурпации власти решили нанести упреждающий удар. Накануне ночью Свердлов срочно отправился… под сцену Большого.

«В четвертом часу появился начальник охраны Большого театра. Он сообщил, что под сценой обнаружена адская машина. Яков Михайлович пошел вместе с ним в театр. Он вернулся через полчаса, сказал, что адская машина разряжена, и спросил, видел ли кто из присутствующих в постановке Большого театра „Евгения Онегина“» (246).

В данном случае в Якове Свердлове проснулся не театрал, а следователь. По горячим следам он намеревался найти злоумышленника в составе труппы или работников сцены Большого театра. Безуспешно. Но почему же именно классическая опера Чайковского привлекла особенное внимание председателя ВЦИК и негласного главы еще не существующей тайной полиции? К помпезному оформлению официальных мероприятий советская власть придет лишь в довольно отдаленном будущем, а в середине 1918 года позади президиума обычно ставились какие-нибудь декорации, из имевшихся в Большом:

«Для завтрашнего заседания были установлены декорации, изображавшие гроты и развалины замка. Яков Михайлович велел убрать всю эту средневековую чертовщину и выбрал из всего предложенного декорацию первого акта „Онегина“.

Делегаты V Всероссийского съезда Советов стоят перед входом в Большой театр, где проходили заседания. 1918 год

Это всех развеселило. Тут же кто-то изобразил, как Спиридонова с Камковым исполнят дуэт: „Слыхали ль вы, слыхали ль вы, как боль-боль-боль-большевики…“» (246)

Мария Спиридонова и Борис Камков (Кац) были лидерами фракции левых эсеров. Отношения коммунистической партии и недавних союзников по революционной борьбе к июлю накалились до предела. Собственно, левые эсеры были главными подозреваемыми в несостоявшейся диверсии. Индивидуальный террор был излюбленным тактическим средством партии социалистов-революционеров на протяжении почти двух десятков лет. Взрывам и выстрелам ничего не смогла толком противопоставить царская охранка. Эсеры небезосновательно полагали, что и у большевиков в арсенале не окажется ничего убедительного против точечных политических убийств.

4 июля 1918 года в Москве начался V съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов. Именно его делегатам, помимо прочего, отводилось утверждение конституции. Съезд торжественно открыл Яков Свердлов: «Свердлов: По поручению Ц. И. К. Совета рабочих, красноармейских, крестьянских, казачьих, депутатов, объявляю 5-й Съезд Советов открытым» (249).

Однако с первых минут работы стали закрадываться сомнения, что съезд будет проведен так, как было заказано Лениным и задумано Свердловым.

Вильгельм фон Мирбах был потомственным прусским аристократом

Многочасовые дебаты большевиков с представителями других партий в 1917 году и первой половине 1918-го считались нормальной практикой. Но после ухода левых эсеров из Совнаркома всяческие признаки конструктивного взаимодействия с оппозицией пропали. Теперь партийная принадлежность перевешивала любые иные аргументы, и большевикам их конкуренты оппонировали, попросту чтобы утопить взаимодействия в бесконечных прениях. Свердлову было предельно ясно, что для полноценного развития и претворения в жизнь политического курса, который диктовал Ленин, нужно свести к минимуму влияние других фракций на съезде Советов.

Между тем левые эсеры были заметной и весьма влиятельной силой, объединявшей более 25 процентов голосов: «Данные мандатной комиссии следующие: членов рос. ком. партии — 678, лев. с.-р. — 269, на все остальные группы, в том числе на беспартийных, приходится 88 человек» (249).

Но за большевистскими делегатами на съезде было больше 65 процентов голосов. Этот внушительный перевес не отражал реального соотношения сил, ведь социалисты-революционеры продолжали доминировать в деревне. Поначалу эсеровская фракция попыталась выразить протест бойкотированием большевистских инициатив, оставаясь в рамках парламентских норм поведения: «Ц. И. К. создал, организовал Верховный Революционный Трибунал. Но после первого же приговора, вынесенного Верховным Трибуналом, левые с.-р. заявили о своем уходе из этого Трибунала, тем самым снимая с себя всякую ответственность. (Аплодисменты, крики, звонок)» (249).

Но большевистским делегатам демарш эсеров пришелся не по вкусу. Они немедленно обвинили коллег в предательстве идеалов революции. Что, в свою очередь, вызвало бесконечную череду пререканий в ходе всего съезда, где в каждом выступлении ораторы упрекали друг друга, скатываясь уже в полнейшее непотребство. Бурные дни V съезда живописала Елизавета Драбкина, впоследствии работавшая секретарем Свердлова: «Доклад прерывали выкрики с мест. Порой перепалка превращалась в устную дуэль между большевистским докладчиком и меньшевистско-эсеровской оппозицией…

Борис Камков в 1918 году среди левых эсеров считался одним из наиболее радикальных членов партии

…На второй день съезда с докладом Совета Народных Комиссаров выступил Ленин. К этому моменту левые эсеры подготовили обструкцию. Они топали, визжали, прерывали Ленина выкриками: „Керенский!“, „Мирбах!“» (246)

Упомянутый в мемуарах Драбкиной граф Вильгельм фон Мирбах был назначен германским послом в России в апреле 1918 года. Многие воспринимали его как наместника, который управлял Россией «руками германского империализма». Разумеется, эсеры, не принявшие Брестский мир, не упускали ни одной возможности, дабы осветить связь узурпаторов с кайзеровскими поработителями страны, а заодно промуссировать лишний раз тему о «германском золоте» и его роли в захвате власти большевиками.

Между тем фон Мирбах не отказывал себе в удовольствии, как бы сейчас сказали, «троллить» своих противников. Несмотря на тяжесть положения германской имперской армии на Западном фронте, на Востоке немецкие части оставались наиболее боеспособными воинскими соединениями. Большевистское руководство страны понимало всю шаткость собственного положения — в случае военного конфликта с немцами устоять и сохранить власть станет нереальной задачей. Поэтому фон Мирбаху никто не осмеливался препятствовать, хотя и присутствие надменного аристократа-захватчика на съезде Советов было подобно красной тряпке на корриде: «Все поворачиваются к дипломатической ложе, где сидят несколько атташе германского посольства, которым, видно, с трудом удается сохранять самообладание.

Мария Спиридонова имела репутацию „бешеной фурии“ партии социалистов-революционеров. Она провела больше десяти лет в тюрьмах: и на каторге до революции, и почти двадцать после нее — до самого расстрела осенью 1941 года

Неистовое негодование, возмущение особенно заметно на скамьях левых эсеров. Крики „Долой Брест!“, „Долой Мирбаха!“, „Долой германских прислужников!“ раздаются со всех сторон. Дипломатической ложе грозят кулаками» (230).

Левые эсеры умело разогревали градус противостояния. Ненавистные немцы, против которых Россия доблестно сражалась почти четыре года, стараниями большевиков были представлены на съезде. Они олицетворяли собой все те унижения и страдания, которые пришлось пережить стране за последние годы. И эту эмоциональную связь большевистского правительства и немцев лидеры эсеров изо всех сил старались укрепить в общественном сознании.

Классик отечественной литературы Константин Паустовский тогда был молодым 26-летним газетным журналистом, он освещал ход съезда согласно редакционному заданию: «Камков подошел почти вплотную к ложе, где сидел Мирбах, и крикнул ему в лицо: „Да здравствует восстание на Украине! Долой немецких оккупантов! Долой Мирбаха!“

Левые эсеры вскочили с мест. Они кричали, потрясая кулаками. Потрясал кулаками и Камков. Под его распахнувшимся пиджаком был виден висящий на поясе револьвер.

Мирбах сидел невозмутимо, не вынув даже монокля из глаза, и читал газету» (250).

Камков добился успеха. Пусть четверти голосов эсеров явно не хватает, чтобы формулировать повестку съезда, но их достаточно много, дабы заглушить оппонентов: «В зале буря. Левые эсеры почти все время стоят и то кричат, то аплодируют своим ораторам. На трибуне Мария Спиридонова. Она трясет в воздухе маленьким кулачком, слышны только ее выкрики и рев зала» (246).

Коммунисты пребывали в растерянности. Да, они обладали подавляющим большинством голосов. Да, они здесь власть. Но главной диверсией со стороны эсеров оказалась не примитивная и уже обезвреженная бомба, а мощная идеологическая атака, развенчивающая образ большевиков как «борцов за народное счастье». И этой атаке ничего не смог противопоставить проверенный кризисный менеджер РКП(б), столько раз бравший под контроль разбушевавшуюся аудиторию: «Даже Свердлов своим мощным голосом не мог справиться с залом. Он непрерывно звонил, но этот звонок слышали только журналисты в оркестре. До зала он не доходил, остановленный волной криков» (250).

В кои-то веки у Свердлова появился равный ему противник в ораторском искусстве — хрупкая изящная женщина, словно сошедшая с классической миниатюры Викторианской эпохи: «Спиридонова нападает разом и на политику, и на людей. Она выражает сомнение в честности Ленина и Троцкого. Обвиняет их в том, что они жертвуют крестьянскими массами ради рабочего класса» (230).

И надо отдать должное отважной Марии Александровне. Ее протест против узурпации власти большевиками был ярким, наполненным точными и смелыми образами. Она не побоялась направить открытое письмо в ЦК РКП(б): «Своим циничным отношением к власти советов, своими белогвардейскими разгонами съездов и советов и безнаказанным произволом назначенцев-большевиков вы поставили себя в лагерь мятежников против советской власти, единственных по силе в России…

…Вы настолько приучили народ к бесправию, создали такие навыки безропотного подчинения всяким налетам, что авксентьевская американская красновская диктатура могут пройти, как по маслу. Вместо свободного, переливающегося, как свет, как воздух, творчества народного, через смену, борьбу в советах и на съездах, у вас — назначенцы, пристава и жандармы из коммунистической партии» (251).

Спиридонова обладала не только звонким голосом и несомненным литературным талантом. Историки отмечают, что в хрупких руках этой 33-летней женщины к лету 1918 года была сконцентрирована немалая власть. Мария Александровна Спиридонова возглавляла Исполком крестьянской секции ВЦИК, со своим аппаратом, со своей газетой «Голос трудового крестьянства», то есть по сути дела она была вторым человеком после Свердлова во ВЦИК (252).

Яков Блюмкин — террорист, мистик и наемный убийца № 1 своего времени

Как мы уже упоминали ранее, партия левых эсеров делала упор на крестьянство. Одним из аспектов оппозиционных настроений был факт большевистской заботы о пролетариате в ущерб деревне. И в этих обстоятельствах возникал парадокс: левоэсеровская фракция решительно наступала в отношении неприемлемости Брестского мира, позабыв о том, что крестьянину нет дела до войны. По всей вероятности, электорат уже не столь сильно заботил оппозиционную фракцию, когда речь заходила об их амбициозных устремлениях.

Елизавета Драбкина описывала в мемуарах, какую игру вели левые эсеры в действительности. Шоу, устроенное в зале съезда, было лишь прелюдией и некоей публичной легализацией последующего акта: «Тем временем левые эсеры подготовили удар, при помощи которого они задумали поставить революцию перед свершившимся фактом и против воли народа втравить страну в войну с Германией. Этим ударом было убийство Мирбаха» (246).

Покушение было тщательно спланировано заранее. После выступления Камкова и Спиридоновой посол прожил лишь несколько часов: «Двое левых эсеров, Блюмкин и Андреев, появились в три часа в посольстве Германии. Как только Мирбах появился в комнате, он был убит Блюмкиным выстрелом из револьвера. Преступники выскочили через окно, взорвав при бегстве две бомбы» (230).

Фигура Блюмкина заслуживает отдельного повествования. Этот человек проявил себя как отменный диверсант и ярый революционер. Был приговорен к расстрелу за убийство Мирбаха, но не расстрелян. Сдал своих товарищей по партии коммунистам и стал агентом Дзержинского. Тогда к смерти его приговорили уже эсеры, но и этому вердикту не суждено было осуществиться.

Блюмкин стал одним из отцов-основателей советской разведки. Владел арабским, китайским, турецким и монгольским языками. Участвовал в персидской революции, в диверсиях на Украине и в Китае, в революционном движении в Сибири и Поволжье на стороне большевиков. Впоследствии Блюмкин стал героем многих исторических и оккультных книг. Несметное число ранений и покушений на его жизнь оказывались тщетными, будто смерть не желала не спешила забирать столь выдающегося авантюриста. Лишь сталинская пуля настигла его в казематах НКВД в далеком 1929 году.

Существует версия, что Яков Блюмкин был перевербован большевиками и действовал в их интересах. Якобы одним убийством Мирбаха они хотели подстрелить сразу двух зайцев: устранить неудобного посла и избавиться от оппозиции на съезде. Сторонников этой версии в настоящее время немало.

По другой же версии, классической, перед убийством Мирбаха Блюмкина инструктировала лично Спиридонова, желавшая стопроцентной гарантии выполнения миссии.

Итак, Блюмкин проник в посольство по документу, подписанному Дзержинским. Председатель ВЧК (которая на тот момент еще не была грозной спецслужбой, а лишь следственным органом) прибыл на место преступления, где ему вручили портфель с документами, который боевики бросили в посольстве. Вручили ему и пропуск с его же подписью. Сам Феликс Эдмундович утверждал, что доказательств причастности эсеров к убийству фон Мирбаха было много и что они были очевидными: «Прибыв на место преступления и увидев подложные документы Чрезвычайной комиссии, я сейчас же догадался, что это могло быть делом рук эсеровцев» (253).

Однако современные исследователи констатируют, что на самом деле доказательств слов Дзержинского, равно как и любой реальной причастности левых эсеров к убийству германского посла, в открытом доступе не существует: «Впоследствии говорилось, будто Блюмкин подделал подпись начальника. Так ли это, проверить невозможно, ибо глава ВЧК, прибыв в посольство, сразу изъял документы „в интересах следствия“, и с тех пор их никто не видел» (254).

Не возьмемся утверждать, но просто напомним о том, что на тот момент именно Свердлов руководил агентурной работой в новой столице. Как свидетельствовала Клавдия Новгородцева, «с Яковом Михайловичем Феликса Эдмундовича связывала большая, горячая дружба» (2). Так что на прикрытие со стороны следственных органов Свердлов мог вполне рассчитывать. Свои же кровожадные намерения левые эсеры обнаружили еще до начала съезда — вспомнить хотя бы эпизод с обезвреженной бомбой.

Активный политический игрок, неплохой шахматист, Яков Михайлович мог в сложившейся конфигурации сделать и самостоятельный ход, инспирировав убийство фон Мирбаха. Тем более что именно он и его друг Дзержинский стали основными выгодоприобретателями в данном кризисе — как покажет дальнейшее развитие событий.

Даже если отложить в сторону версию о деятельном участии председателя ВЦИК в самом громком политическом убийстве лета 1918 года, Свердлов не был бы самим собой, не увидь он в этом трагическом событии новых крайне важных политических возможностей. Убийство фон Мирбаха должно было поставить точку в набившем оскомину вопросе присутствия эсеров в советском правительстве.

Но формально участие социалистов-революционеров в ликвидации германского посла доказано не было. Ход развития событий нужно было подтолкнуть. И повод дали все те же действующие лица — Блюмкин и Дзержинский.

Убийца благополучно скрылся с места преступления. Но где его искать? В тот момент Блюмкин состоял на службе в отряде ЧК под началом эсера Попова. Классическая версия советской историографии описывает следующее развитие событий: «В шестом часу Ленин и Свердлов появляются в посольстве, чтобы принести немецкой стороне соболезнования от имени советского правительства. Выслушав сообщение Дзержинского, Ленин предлагает послать в штаб Попова вооруженный отряд» (255).

Между тем сам Феликс Эдмундович в своих воспоминаниях утверждал, что ситуацией руководил Свердлов. Яков Михайлович убедил Владимира Ильича, что нужно действовать тоньше. Для разведывательной миссии хватит одного безоружного Дзержинского: «Свердлов был также уверен, что личная моя поездка к отряду Попова даст возможность установить не только местопребывание убийцы, но выяснить, насколько это убийство не личный акт эсеровца, а заговор всей партии» (253). Свердлов предстает поистине настоящим провидцем… или же человеком, точно знающим, какого результата он добивается.

Дзержинский прибыл в отряд Попова. Он обнаружил там представительный слет верхушки эсеров и… был арестован: «Меня окружили со всех сторон. Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня» (253). Собственно, именно в этот момент социалисты-революционеры перешли рубикон и бросили открытый вызов своим бывшим союзникам. Возможно, что и не Свердлов был дирижером июльского кризиса, но арест Дзержинского был именно тем результатом, которого Яков Михайлович стремился достигнуть.

Убийство фон Мирбаха, арест Дзержинского — руководство левых эсеров было отнюдь не новичками в борьбе за власть. Они осознавали, что вольно или невольно точка невозврата пройдена. А потому эти события стали сигналом к восстанию левых эсеров. Попытка перехватить власть и обезопасить себя от большевиков сводилась к перевербовке вооруженных отрядов. Вот как те события описывали сами мятежники: «В наиболее надежные совнаркомовские части — латышские полки — отправлены были воззвания ЦК ПЛСР латышским стрелкам — письменное заявление полковых комитетов…

…В расположенные неподалеку Покровские казармы отправились для агитации Черепанов и Фишман…

…Небольшой отряд без сопротивления занял телеграф. Прошьян, под охраной нескольких десятков матросов, арестовал находившихся там комиссаров-большевиков и отправил составленные ЦК партии телеграммы: „Всякие депеши за подписью Ленина, Троцкого и Свердлова задерживать, признавая их вредными для советской власти вообще и правящей в настоящее время партии левых социалистов-революционеров в частности“» (256).

Узник левых эсеров, беспомощный в тот момент председатель ВЧК Дзержинский, констатировал, что на стороне мятежников были готовы выступить наиболее боеспособные части. Складывалась возможность опрокинуть не устоявшуюся еще власть большевиков одним решительным ударом: «Черепанов и Саблин с триумфом сказали: Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами; с нами Покровские казармы, с нами весь отряд Венглинского, с нами авиационные части; Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами» (253).

В это время делегаты V съезда Советов находились в недоумении. Президиум был почти пуст. Заседание не начиналось. Константин Паустовский, обсуждавший с десятком коллег-репортеров затянувшуюся паузу, вдруг увидел внезапное оживление в толпе: «Стуча каблуками, к рампе подбежала женщина в черном платье. Алая гвоздика была приколота к ее корсажу.

Женщина сжимала в руке маленький стальной браунинг. Она высоко подняла его над головой, застучала каблуками и пронзительно закричала:

— Да здравствует восстание!

Зал ответил ей таким же криком:

— Да здравствует восстание!

Женщина эта была известная эсерка Маруся Спиридонова» (250).

Казалось бы, большевики потерпели публичный и безоговорочный крах. Власть выбили из их рук более дерзкие и удачливые конкуренты. Вот он, один из лидеров коммунистов, «черный дьявол» Яков Свердлов собственной персоной — беззащитный и растерянный. Куда ему деваться, кроме как капитулировать? И только его секретарь, Елизавета Драбкина, знала о том, что Яков Михайлович и не помышлял сдаваться в этот момент: «Моей обязанностью было принимать срочные пакеты, которые могли быть доставлены, и передавать их в президиум.

В одних сообщалось о подробностях убийства Мирбаха; в других — об аресте Дзержинского; в третьих — донесения о сосредоточении частей Красной Армии.

Яков Михайлович сунул мне записочку, чтобы я передавала пакеты только ему, и притом понезаметнее. Он читал их уголком глаза.

Члены президиума — большевики то наклонялись к Свердлову, то переговаривались между собой. Иногда один из них вставал, отходил в глубину сцены, потом возвращался» (246).

Никто даже не заподозрил, что Свердлов, спокойно сидя за столом президиума на сцене Большого театра, организовывал массовый арест всей фракции левых эсеров прямо у них на глазах. Станиславский сказал бы: «Верю!» Собственно, в свой триумф и поражение коммунистов поверили сотни заговорщиков: «Пока продолжаются дискуссии, выдвигаются все новые предположения, понемногу, под предлогом заседаний различных фракций, интернационалисты, большевики, все партии, кроме левых эсеров, вызываются из зала. К восьми часам вечера в зале, не считая нескольких журналистов, остаются только делегаты левых эсеров и их сторонники. Хочу выйти. Театр окружен красногвардейцами. Выходы охраняются. Мы — пленники» (230).

Михаил (Моисей) Гайсинский — в будущем преподаватель спецвузов в системе ОГПУ и Наркомата обороны, профессор марксизма-ленинизма — отмечал, что в подавлении мятежа левых эсеров важную роль сыграл Свердлов: «В дни левоэсеровского мятежа т. Свердлов проявляет обычную для него революционную инициативу. По имеющимся сведениям, ему принадлежит чрезвычайно важный маневр в отношении к левоэсеровской фракции съезда, когда она была неожиданно арестована в помещении съезда при попытке устроить цитадель из помещения съезда советов» (257).

Обычная революционная инициатива или же все-таки нечто большее? Разыгранная за сутки, как по нотам, четырехходовая партия — убийство фон Мирбаха, арест Дзержинского, мятеж и поголовный арест — выглядит чересчур ловко и стремительно исполненной, чтобы быть импровизированным ответом на случайным образом сложившиеся обстоятельства.

Пока Свердлов занимался обезвреживанием мятежной фракции, председатель ВЧК Дзержинский в роли пленника стал невольным наблюдателем за происходящим в штабе отряда Попова: «Вечером прибежали к нам Саблин и растерянный Попов. Они сообщили, что на съезде принята резолюция о подавлении левых эсеров. Затем Попов сказал: фракция левых эсеров, а с нею Спиридонова арестованы. Он грозил снести пол-Кремля, полтеатра и пол-Лубянки» (253).

Но слова Попова так и остались пустыми угрозами. Пока он сотрясал воздух, пытаясь оправиться от шока, неумолимый Свердлов продолжал действовать. Репортер Константин Паустовский, охваченный азартом, покинул съезд и направился в самую гущу событий. В столице разгорались первые всполохи будущей гражданской войны: «Со стороны Городской думы бежали к „Метрополю“, пригнувшись, красноармейцы, быстро ложились, почти падали на мостовую, а из винтовок начинали вылетать короткие огоньки. Потом где-то налево, в стороне Лубянской площади, зачастил пулемет и ахнул орудийный выстрел» (250).

Те самые латыши, на которых так рассчитывали левые эсеры, выполняли приказы председателя ВЦИК. Будущий командарм Иоаким (Юкумс) Вацетис участвовал в штурме последнего бастиона левых эсеров: «Командир латышской батареи подкатил к штабу Попова на 200 шагов два орудия и первый же снаряд запустил в окно штаба, где проходило заседание. Бывшие вожаки мятежа были совершенно огорошены. Следующие снаряды заставили их бежать» (258).

Унижением своих тюремщиков в полной мере насладился Феликс Дзержинский: «Когда загремели пушки и первый снаряд попал в их штаб, весь Центральный комитет продефилировал перед нашими окошками в бегстве (уже в штатском платье, раньше они были в военном)» (253). Сложно сказать, предвидел ли Железный Феликс такое развитие событий, но нет никаких сомнений в том, что мятежники не предполагали столь стремительного собственного разгрома.

Штаб эсеров был захвачен. Главный чекист страны освобожден и временно отстранен от руководства ВЧК. Мятеж подавлен. V съезд Советов от оппозиционной партии «очищен». Теперь оставалось «очистить» от левоэсеровских элементов все Советы страны: «По инициативе Свердлова, большевистские делегаты были направлены в районы для руководства движением рабочих масс против левоэсеровских мятежников» (257).

Обращение «Ко всем рабочим и крестьянам, всему трудовому народу, всем Советам, всем, всем, всем!» о созыве V съезда Советов и о крайне тяжелом положении Советской республики. Июль 1918 года. Автограф Я. М. Свердлова

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 43. Л. 1–2]

То есть Свердлов не помышлял об одном лишь наказании заговорщиков, им был задуман тотальный демонтаж из органов власти последних конкурентов большевиков, с последующим фактическим переходом к однопартийной системе. По сути, именно Яков Михайлович в ходе подавления мятежа левых эсеров выступил в качестве архитектора политической системы Советского Союза.

Именно с этого момента начинается история широкомасштабного политического террора. В ночь на 7 июля Ленин телеграфирует Сталину в Царицын о событиях в Москве:

«У нас в заложниках сотни левых эсеров… Повсюду необходимо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов, ставших орудием в руках контрреволюционеров… Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще» (259).

Перед подготовкой к массовым репрессиям и окончательному подавлению так называемой «троцкистско-зиновьевской оппозиции» газета «Правда» в 1936 году организовала публикацию целой серии исторических документов

К вопросу о том, было ли эффективное средство против индивидуального террора социалистов-революционеров? Вот оно — массовый террор. Невиданное доселе устрашающее оружие политической борьбы.

Оставалось лишь констатировать, что операция Свердлова по зачистке политического поля оказалась блестящей — одной из наиболее результативных в современной истории: «Лишенные права участвовать в работе съезда, исключенные из правительства, частью арестованные и политически уничтоженные, левые эсеры уже не представляли из себя для большевиков какой-либо опасности» (260).

Один лишь вопрос и по сей день остается без однозначного ответа: а существовал ли заговор левых эсеров на самом деле? Или же это как раз они вынуждены были пытаться импровизировать в крайне неудобных обстоятельствах, лишившись в итоге всего?

Через пару дней V Всероссийский съезд Советов возобновил свою работу и принял первую советскую Конституцию 10 июля 1918 года.

Странное дело, ведь всего две недели назад документ еще не был готов, за исключением некоторых статей. Но по всей видимости, именно эти статьи были так важны для Свердлова, что принятие основного закона он не желал откладывать. Четыре статьи конституции законодательно утверждали председателя ВЦИК первым лицом государства.

«ст. 24. Всероссийский съезд Советов является высшей властью Российской Социалистической Федеративной Советской Республики».

«ст. 30. В период между съездами высшей властью республики является Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов».

«ст. 31. ВЦИК является высшим законодательным, распорядительным и контролирующим органом РСФСР».

«ст. 41. Все постановления и решения Сон. Нар. Ком., имеющие крупное общеполитическое значение, представляются на рассмотрение и утверждение ВЦИК» (261).

Проект Конституции РСФСР, принятый V съездом Советов

Яков Свердлов, уверенно справившись с опасным политическим кризисом, вполне мог полагать, что эти четыре статьи будут приняты. Он занимал должность председателя ВЦИК, что фактически делало его первой фигурой государства в аспекте принятия законодательных решений. Кроме того, Совнарком оказывался в подчинении ВЦИК. Товарищ Андрей окончательно превращался в одно из первых лиц в государстве.

Меньше года потребовалось молодому государству, чтобы преодолеть пропасть от представительной классовой демократии рабочих и крестьян до классической олигократической диктатуры: «Составители Конституции ухитрились ни в одном разделе, описывающем форму государства, не упомянуть термины „демократия“, „демократический“ и другие однокоренные слова» (262). Участие Якова Свердлова в данной трансформации политического устройства государства было деятельным и решающим.

Яков Свердлов возвращается с V съезда Советов в июле 1918 года

А во внутреннем раскладе сил и вовсе интересно получилось: Исполнительный комитет стал законодательным органом, а Совет комиссаров — исполнительным: «Президиум ВЦИК почти единолично тогда воплощался в фигуре Я. М. Свердлова, главную работу в нем вел он» (39).

Хотя сам Свердлов четырьмя месяцами ранее публично заявлял о недопустимости разделения власти: «Разделение властей исполнительной и законодательной не соответствует деятельности Советской республики. Совет Народных Комиссаров — это непосредственный орган власти как таковой: и законодательный, и исполнительный, и административный» (263).

Однако факты говорили совсем об ином. В Конституции четко и ясно написано: ВЦИК является высшим законодательным органом Советской республики. Двойного толкования статьи 31 быть не могло. Что же это означало? Лишь то, что председатель ВЦИК и руководитель комиссии по разработке основного закона страны вел свою собственную политическую игру и одерживал в ней убедительную победу.

С момента утверждения Конституции РСФСР Яков Свердлов официально становится главой республики. Причем отныне ему для того, чтобы править, не нужны были съезды, совещания ВЦИК и любая другая бюрократическая волокита: «Только Свердлову удалось завоевать, — говорит Ленин, — такое положение, что достаточно было одного его слова — и без всяких совещаний, без всяких формальных голосований вопрос разрешался навсегда» (257).

Уже осенью 1918 года работа ВЦИК станет носить сессионный характер. Но до этого остается еще несколько месяцев, а пока Якова Михайловича довольно сильно беспокоило еще одно немаловажное обстоятельство, способное стать мощной объединяющей силой в борьбе за власть. И обстоятельством этим был бывший царь, император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский, адмирал британского флота и фельдмаршал британской армии Николай Александрович Романов.

Республика Советов горела в огне Гражданской войны. Зимой на ее фронтах повисло напряженное затишье. Белогвардейские силы разрозненны и неорганизованны, но с наступлением весны стало заметно их активно движение на юге и востоке России. Бывший царь Николай Романов находился в тот момент в Тобольске, который не был глубоким тылом.

Свердлов, как и его соратники, воспринимал Николая как человека, который мог воодушевить «белые силы» и повести их на Москву. Как лидера, в руках которого будет сконцентрирована вся власть, если Белое движение наберет силу. Та власть, которая сейчас в руках у Свердлова. Мог ли Яков Михайлович опасаться этого обстоятельства? Могло ли его отношение к Николаю Романову стать сугубо личным, как властителя настоящего к властителю прошлому и, возможно, будущему?

Еще до переезда в Москву Совет народных комиссаров намеревался доставить Романова в Петроград.

«Перевезти Николая Романова в Петроград для предания его суду. Исполнение этого поручить комиссариату юстиции согласно резолюции исполнительного комитета Всероссийского совета крестьянских депутатов II созыва» (264).

Однако спустя некоторое время Совнарком отказался от этой затеи. Нерешенный вопрос с Брестским миром и другие проблемы не оставляли достаточно внимания к бывшему царю. Но после переезда правительства в Москву этот вопрос снова был заострен и поднят товарищами большевиками.

Семья императора Николая II в последнем спокойном году на престоле — 1913-м. Справа налево: Ольга, Мария, Николай, Александра, Анастасия, Алексей и Татьяна

Апрель 1918 года. В Москве полным ходом шло создание конституции. И в это же время остро стоял вопрос о Романове. История с его расстрелом до сих пор тревожит умы исследователей прошлого и разделяет их на сторонников различных версий. Потому что эти события довольно обширно покрыты белыми пятнами в самых ключевых эпизодах.

На тот момент Романов с женой Александрой Федоровной, сыном Алексеем и четырьмя дочерями был арестован и содержался в Тобольске в доме бывшего губернатора. При них сохранялись остатки свиты из 45 человек.

Бывшего царя охранял отряд более чем из 300 солдат из царскосельских гвардейских полков под началом полковника Евгения Кобылинского. Причем охраняли гвардейцы Николая скорее не как узника, они больше защищали его от агрессии извне.

23 февраля 1918 года полковник Кобылинский получил от комиссара по Министерству Двора Карелина телеграмму. В ней говорилось, что «у народа нет средств содержать царскую семью». Она должна жить на свои средства. Советская же власть дает ей квартиру, отопление, освещение и солдатский паек (265).

Отряд, охранявший бывшего царя, также лишился средств. К апрелю охрана стала высказывать недовольство и угрожала покинуть посты. Питание отряда стало хуже, и возникала угроза ослабления надзора за отрекшимся самодержцем. Их сдерживало лишь то, что этот отряд состоял из царскосельских гвардейцев и присягал царю на верность. Но если честь русского солдата даст трещину и Николай Романов с семьей останется без охраны, то была большая вероятность, что его убьют уральцы. Враждебно настроенные к бывшему царю местные боевики неоднократно высказывались о его уничтожении.

Губернаторский дом в Тобольске, где жила царская семья

Помимо прочего уральцы были обеспокоены возможностью побега Николая Романова.

Вопрос о положении Романовых в Тобольске и возможности их побега начал ставиться в частных совещаниях партийных организаций и областного Совета с февраля 1918 года. Сообщения товарищей о наплыве в Тюмень и Тобольск офицерства и существовании там организации, поставившей целью освобождение Романовых, заставили еще внимательнее отнестись к этому вопросу (266).

Ситуация становилась критической. Слухи о готовящемся побеге, волнения в охране бывшего царя — крайне беспокоят Уральский облком Советов.

В Москву, куда в это время переехало центральное советское правительство, был командирован член президиума Совета — областной военный комиссар И. Голощекин. На заседании ВЦИК им был сделан доклад о положении дел в Тобольске и о необходимости принятия срочных мер по отношению к царской семье. Президиум ВЦИК согласился на перевод Николая Романова в Екатеринбург (266).

Шая (Филипп) Голощекин, как мы помним, был давним приятелем Свердлова — еще с Московского комитета образца 1909 года. Именно Яков Михайлович отправил работать на Урал своего товарища в июне 1917 года.

Филипп Голощекин (Шая Ицикович) был весельчаком и балагуром, а также организатором раскулачивания в Казахстане. Политэмигрант Владимир Бурцев давал ему такую характеристику: «Это человек, которого кровь не остановит. Эта черта особенно заметна в его натуре: палач, жестокий, с некоторыми элементами дегенерации»

В письме к А. Белобородову Я. Свердлов писал: «К вам на Урал поехал товарищ Филипп, бывший член ЦК. Человек очень энергичный, с правильной линией…» (267)

Вскоре после Октябрьского восстания, 24 ноября, он становится руководителем отдела по управлению всеми делами местного гарнизона.

Ссылки политических заключенных имели двойственный эффект. С одной стороны, они избавляли действующую власть от назойливых выскочек, а с другой — готовили прочные революционные кадры, ковали сплоченный субстрат для восстания. В ссылках люди сближаются, сдруживаются, как нигде. Свердлов и Голощекин прошли через Туруханку, готовились вместе бежать, они были именно такими товарищами — надежными и понимающими друг друга с полуслова.

8 апреля 1918 года Советом народных комиссаров был принят «Декрет об учреждении волостных, уездных, губернских и окружных комиссариатов по военным делам». Декрет был утвержден 22 апреля 1918 года ВЦИК.

С этого момента Филипп Голощекин становится комиссаром Уральского военного округа.

В конце апреля, когда остро встает опрос о перевозке Николая II из Тобольска, Свердлов поручает сделать это… не Голощекину, а другому человеку, в Тобольск отправляют эмиссара Константина Мячина. Он должен царя по заданию Ленина и Свердлова привезти в Москву для суда.

Появление Яковлева на Урале выглядело странным по той причине, что там работало огромное количество товарищей Свердлова, где всего год назад каждый большевик был ближайшим соратником Свердлова, с которыми он рука об руку с головой утопал в революционной борьбе, не говоря уже о Филиппе Голощекине. Для чего же Свердлову нужен был еще один комиссар?

Василий Яковлев, он же Константин Мячин, он же К. А. Стоянович, по прозвищам Финн и товарищ Николай, был одним из уфимских боевиков из команды легендарных революционных разбойников братьев Кадомцевых

В Тобольске к тому времени уже были уральские красногвардейские отряды (С. Заславского, А. Авдеева и другие), и, казалось бы, чего проще при доверии к уральцам поручить эту миссию им? Но нет. Председатель ВЦИК Я. Свердлов возлагает ее на чрезвычайного комиссара В. Яковлева, давно и хорошо известного ему лично (268).

Сразу после отъезда Голощекина из Москвы председатель ВЦИК вызывает Яковлева к себе и дает поручение специального назначения — вывезти Романовых из Тобольска пока на Урал. А также вручает мандат за подписями своей и Ленина — с правами до расстрела, кто не исполнит распоряжений (269).

Сразу же Свердлов пишет Уралоблсовету о переводе царской семьи в Екатеринбург:

«Сегодня по прямому проводу предупреждал Вас о поездке к Вам подателя т. Яковлева. Мы поручили ему перевезти Николая II на Урал. Наше мнение: пока поселите его в Екатеринбурге. Решайте сами, устроить ли его в тюрьме или же приспособить какой-либо особняк. Без нашего прямого указания из Екатеринбурга Николая II никуда не увозите. Задача Яковлева — доставить Николая II в Екатеринбург живым и сдать или председателю Белобородову, или Голощекину» (270).

В Уфе в распоряжение Яковлева был предоставлен конный отряд и еще 60 уфимских боевиков с несколькими пулеметами. Голощекин сделал распоряжение о подчинении Яковлеву в Тобольске Хохрякова, Заславского, Авдеева и вообще всех уральских отрядов (266).

10 апреля в Тобольск из Москвы для эвакуации Романовых отбывает чрезвычайный комиссар Яковлев, а 16 апреля Гусятский собирает отряд в поход на Тобольск.

«6 апреля за 31/2 часа утра к подъезду губернаторского дома были поданы экипажи. То были сибирские „кошевы“ — тележки на длинных дрожинах, без рессор. Выяснилось, что с Государем и Государыней выедут Великая Княжна Мария Николаевна, Долгоруков, Боткин, Чемодуров, лакей Иван Седнев и горничная Демидова. Яковлев сказал: „Мне это все равно“…

Руководители Уральского облисполкома одевались по самому последнему писку постреволюционной моды. Слева направо: Н. Томачев, А. Белобородов, Г. Сафаров, Ф. Голощекин. 1918 год

…Яковлев стоял на крыльце… и держал руку под козырек, когда Государь садился в экипаж» (265).

Яковлев по прибытии в Тюмень тут же телеграфирует Свердлову и Голощекину.

«Екатеринбуржцы дали мне намек, что багаж довозить до места не надо. Они просили меня, чтобы я не сидел рядом с багажом. Это было прямым предупреждением, что меня могут тоже уничтожить» (271).

«В ваших отрядах одно желание — уничтожить тот багаж, за которым я послан. Вдохновители: Заславский, Хохряков и Гусяцкий. Они принимали ряд мер, чтобы добиться отбить Николая II в Тобольске, а также в дороге. У меня есть один арестованный из отряда Гусяцкого, который во всем сознался».

«На телеграфе я пробыл около пяти часов, пока определенно не сговорился со Свердловым, который дал мне инструкцию немедленно ехать в сторону Омска. Яковлев» (273).

Свердлов отвечает: «У аппарата Свердлов, у аппарата ли Яковлев? (Интервал.) Сообщи, не слишком ли ты нервничаешь, быть может, опасения преувеличены и можно сохранить прежний маршрут. Считаешь ли возможным ехать в Омск и там ждать дальнейших указаний?

Телеграмма комиссара В. В. Яковлева и командира отряда П. Гузакова военному комиссару Уральской области Ф. И. Голощекину о попытках подчиненных Голощекину отрядов „уничтожить багаж“, о недоверии Заславскому, с запросом о наличии надежного охраняемого места (272)

Поезжай в Омск, по приезде телеграфируй. Явись председателю Совдепа Косареву Владимиру. Вези все конспиративно, дальнейшие указания дам в Омск. Двигай. Ушел» (274).

По какой причине Свердлов изменил маршрут? Зачем нужно было поворачивать в Омск?

Яков Михайлович до революции долгие годы был вынужден вести подпольную деятельность. Но и после нее такая привычка никуда не делась. Агенты, которые посещали его наряду с рабочими и крестьянами в комнате № 237, не скрывались от посторонних глаз.

Не исключено, что Свердлов вел двойную игру и после революции. Что если он отдает официальный приказ о перевозе бывшего царя Яковлеву, а неофициально приказывает убить Романова Голощекину?

Ведь последний был в Москве в дни решений о перевозе, а значит, мог поговорить со Свердловым о деталях.

Велика вероятность того, что после заседания старые приятели Голощекин и Свердлов, по своему обыкновению, отправились ночевать домой к председателю ВЦИК.

«Кто у нас только не бывал, — вспоминает жена Свердлова. — Кто не останавливался на день-другой, а то и неделю! Нередким гостем был Филипп Голощекин, работавший в 1918 году секретарем Уральского областкома партии» (2).

Там, дома у Свердлова, они могли приватно поговорить об обстоятельствах перевода Николая II. Конечно же, никаких свидетельств факта этого разговора и уж тем более проливающих свет на его детали — нет и быть не может. Но то, что происходило в Тобольске, а потом и на Омской железной дороге в конце апреля 1918 года, говорит совершенно определенно: Яковлев хочет выполнить приказ Свердлова и доставить Николая Романова живым, а уральцы имеют совершенно обратное намерение. Кто направлял эти отряды? Неужели у Голощекина в гарнизоне царила анархия?

Резкий разворот в Омск мог означать и то, что люди Голощекина не смогли выполнить «скрытую» задачу, а в Омске отряды были понадежнее и командиры порешительнее. Или же Свердлов, наоборот, хотел сохранить жизнь Романову и боялся, что Екатеринбург сейчас потерял контроль? На этом этапе сумятица, которая создалась в маршруте движения высокородных арестантов, со всей своей туманной сыростью передалась массам красноармейцев и комиссаров советского Урала.

Ночь с 27 на 28 апреля 1918 года. Поезд на первом пути станции Тюмень стоит под парами и готов отправляться. Паровоз прицеплен в сторону Екатеринбурга. Маневрировать опасно, и Яковлев, никому не сообщив своих намерений, двигает состав ранним утром в 4 часа 15 минут. На первой же узловой станции распоряжается: перецепить паровоз к составу с хвоста и двинуть в обратную сторону. И тут началась паника. Зачем он развернулся? Куда он едет? Что у него на уме?

Уральцы судорожно телеграфируют в Москву об измене Яковлева и принимают все меры к задержанию состава: «Ваш комиссар Яковлев привез Романова в Тюмень, посадил его в поезд, направился в Екатеринбург. Отъехав один перегон, изменил направление. Поехал обратно. Что это значит?» (275)

Ситуация была на гране взрыва. В любой момент могла начаться пальба. Уральцы были готовы штурмовать поезд Яковлева.

«Областной Совет Урала предлагает всем советским революционным организациям, в особенности Омскому совдепу, принять самые решительные экстренные меры, включительно до применения вооруженной силы, для остановки поезда бывшего царя. Комиссар Яковлев должен быть арестован вместе с лицами его отряда, которые будут сопротивляться» (276).

Яковлев ехал в Омск и не знал, что на его пути уже восстает нерушимая преграда из красноармейских отрядов.

«До Омска ему не удалось доехать. На станции Куломзино, ближайшей к Омску, его поезд был остановлен и окружен силами красных.

Яковлеву было заявлено, что Екатеринбург объявил его вне закона за то, что он пытается увезти Царя за границу. Отцепив паровоз, Яковлев поехал в Омск» (265).

Запись переговоров по прямому проводу председателя ВЦИК Я. М. Свердлова и комиссара В. В. Яковлева о разрешении Яковлеву ехать в Омск и ждать дальнейших указаний, явиться к председателю Омского совдепа В. Косареву и вести все «конспиративно» (277)

«Начиная с моста вся железнодорожная линия была усеяна вооруженными людьми. На паровоз вскочили вооруженные люди. Как только вагон остановился, люди Яковлева вышли на перрон. Их окружила густая масса, и первое время все удивленно смотрели друг на друга.

— Ты ли это?! — вскрикнул от удивления подошедший Косарев.

— Здорово, Владимир! Так это ты председатель Омского Совета, — узнал Яковлев, наконец, своего старого товарища. — Скажи, дружище, чего это вы так ощетинились и даже пушки выкатили на платформу, — обратился он к нему за разъяснением.

— А это против тебя, контрреволюционер, — захохотал Косарев» (269).

Потрясающе! Пушки на перроне! Революционные силы Урала были готовы расстрелять поезд из артиллерии, только бы не дать сбежать плененному императору.

Свердлов прекрасно знал о настроениях уральцев — у них горели глаза при мысли об убийстве бывшего царя. Яковлев, который находился на месте и понимал всю обстановку вокруг, советовал Свердлову изменить маршрут. Он говорит по телефону:

«Я отвезу багаж туда, куда скажете. Если Вы отправите багаж в Симский округ, то Вы всегда и свободно можете его увезти в Москву или куда хотите. Если же багаж будет отвезен по первому маршруту (в Екатеринбург), то сомневаюсь, удастся ли Вам его оттуда вытащить. Итак, еду по первому маршруту. Багаж сдам. Поеду за другой частью. Прощай. Будь здоров» (277).

Прозорливость Яковлева не может не удивлять. Он был на Урале, он видел этих людей. Он знал, что Николай II никогда не покинет Екатеринбург живым. Но тем не менее глава ВЦИК настойчиво желал, чтобы Николай II оказался в Екатеринбурге.

Телеграмма председателя Уралоблсовета В. Ленину и Я. Свердлову от 30 апреля 1918 года

Свердлов отвечает телеграммой:

«Немедленно двигай обратно в Тюмень, с уральцами сговорился, приняли меры. Передай весь груз в Тюмени представителю Уральского областкома, так необходимо. Поезжай сам вместе с ними, оказывай содействие представителю. Задача прежняя. Ты выполнил самое главное. Привет» (278).

Созданная обстановка была накалена до предела. Только чудом Романов остался в живых. Благодаря отваге и смекалке Яковлева или трусости уральских отрядов — только остается гадать. Было ли все это случайностью или намеренностью?

Свердлов изначально создавал миф о якобы самостоятельных действиях уральских властей в отношении царской семьи, чтобы объяснить ими остановку ее в Екатеринбурге (279).

Николай был задержан в Екатеринбурге 30 апреля. Владелец дома, где была семья бывшего монарха, Ипатьев очистил его к 3 часам дня 29 апреля (265).

После сдачи Романова Уральскому Совету Яковлев уехал в Москву. Оттуда он прислал своему телеграфисту телеграмму: «Собирайте отряд Уезжайте. Полномочия я сдал. За последствия не отвечаю» (265).

Свердлов встретил его очень дружелюбно, признал все действия правильными и тут же назначил Яковлева главнокомандующим Самаро-Оренбургским фронтом (269).

Романовых привезли в Ипатьевский дом, который стал их последним пристанищем.

Совнарком дает в печать сообщение Свердлова: «По всем сообщениям, доходившим из Тобольска, не могло быть уверенности, что Николай Романов не получит возможности скрыться из Тобольска. Президиум ВЦИК сделал распоряжение о переводе бывшего царя Николая Романова в более надежный пункт, что и было выполнено. В настоящее время Николай Романов с женой и одной из дочерей находится в Екатеринбурге, Пермской губернии, надзор за ним поручен областному Совдепу Урала» (280).

Свердлов готовил Екатеринбург как плацдарм для продолжения революции, если она провалится в Петрограде. Поэтому он был вполне уверен, что там будет достаточно сил, чтобы удержать Романовых в плену.

Тем временем в Москве волнения по поводу участи бывшего царя набирали все большую амплитуду.

«Т. Свердлов сообщает, что в президиум ЦИК стоит вопрос о дальнейшей участи Николая, тот же вопрос ставят и уральцы и эсеры. Необходимо решить, что делать с Николаем. Принимается решение не предпринимать пока ничего по отношению к Николаю, озаботившись лишь принятием необходимых мер предосторожности. Переговорить об этом с уральцами поручается Свердлову» (281).

Дом инженера Ипатьева в Екатеринбурге, на месте которого теперь стоит Храм на Крови

«Охрана в доме Ипатьева была создана уже Голощекиным. Она и подчинялась ему как областному комиссару» (265).

Свердлов с уральцами поговорил. Ипатьевский дом оградили забором и усилили охрану.

На улицах и ближайших к дому перекрестках расставлены посты. На колокольне Вознесенского храма разместился пулемет.

Вопрос с участью Николая оставался открытым до тех пор, пока в соседнем с Екатеринбургом Челябинске не загорелось пламя контрреволюции.

Еще осенью 1917 года в составе Русской армии был сформирован Чехословацкий корпус. Он состоял из трех полков и насчитывал около 39 тысяч солдат и офицеров. Это были добровольцы — убежденные противники Австро-Венгрии и Германии. Они мечтали провозгласить свои земли Чехословацкой республикой и отбить свою самостоятельность у австро-венгров. Сильным помощником в этом начинании они видели Российскую империю.

Когда случилось Октябрьское большевистское вооруженное восстание в Петербурге, бойцы Чехословацкого корпуса оказались в сложной ситуации, ведь новая власть не желала вести войну с державами Тройственного союза: Германией, Австро-Венгрией и Италией.

Протокол заседания Пленума ЦК РКП(б) от 19 мая 1918 года отражает нерешительность цекистов относительно судьбы царя и его семьи — принято решение не принимать по отношению к нему никаких мер, кроме необходимых мер предосторожности. 19 мая 1918 года. Подлинник. Автограф Я. М. Свердлова

[РГАСПИ Ф. 17. Оп. 2. Д. 1. Л. 15–16]

Раз Россия теперь больше не помощник чехам в их борьбе, то Чехословацкий национальный совет решил, что теперь им стоит объединиться с французскими силами, которые находились с Австро-Венгрией в состоянии войны. Потребовался срочный вывод чехословацких вооруженных частей во Францию. Но на тот момент, в середине февраля 1918 года, германские войска заняли Украину, где базировался Чехословацкий корпус, и поэтому он был вынужден отступить.

Из опасений чехов быть перехваченными германцами, они не придумали ничего лучше, чем отправиться через всю Россию до Владивостока, чтобы потом пробраться во Францию по Тихому океану. Советское правительство заключило с чехами соглашение о разоружении и отправке чехословацких подразделений на Дальний Восток.

«Я говорил с представителями советской власти, которые докладывали об этом председателю Совета Народных Комиссаров Ленину. Совет постановил разрешить содействовать скорейшей отправке [эшелонов] во Владивосток для следования во Францию» (282).

Движение многотысячного чехословацкого легиона растянулось по всей России. В то время как первый эшелон достиг Иркутска, последний только отправлялся в далекий путь.

Германия, понимая, что у Франции появится 40 тысяч отчаянных бойцов, начала оказывать давление на советское правительство — немедленно остановить чехословацкие отряды. А также потребовала эвакуировать германских военнопленных, что вызвало сильное возмущение чехов.

Нарком иностранных дел Чичерин дал телеграмму в Красноярский совдеп: «Опасаясь японского наступления в Сибири, Германия настоятельно требует немедленного начатия и скорейшего проведения эвакуации германских пленных из Восточной Сибири в Западную или в Европейскую Россию. Просим принять все меры. Чехословацкие отряды не должны продвигаться на восток» (283).

14 мая 1918 года на переселенческом пункте под Челябинском произошел инцидент, повлекший за собой целый ряд событий, которые станут крупными историческими вехами Гражданской войны в России начала XX века.

При отправке трех вагонов с военнопленными с переселенческой ветки бойцу чехословацкого полка Д. Франтишеку кто-то из австрийцев то ли случайно, то ли из хулиганства, то ли нарочно бросил из окна чугунную ножку от печки, которая угодила солдату в голову и чуть не убила. Жизнь ему спасла теплая шапка (284).

Озлобленные чехословаки нашли виновного и расстреляли (285).

Юной советской власти не хватило мудрости просто промолчать и закрыть глаза на стихийный самосуд, было проведено расследование этой казни, виновные были арестованы, и это всколыхнуло всю немалую массу чехов. Вечером 17 мая 1918 года все квартирующие в городе чехословаки, в полном вооружении оцепив Уфимскую и прилегающие к ней улицы и часть советских учреждений, потребовали от исполнительного комитета освобождения арестованных (286).

Чехословацкие легионеры настолько рассвирепели от действий челябинцев, что захватили город. Комиссариат был арестован, охрана обезоружена, затем чехи заняли и станцию, арестовали там коменданта станции и некоторых комиссаров (285, 287).

Пленных, конечно, выдали, и чехи удалились восвояси. Но тут в дело вмешался Троцкий. 25 мая 1918 года нарком по военным делам отдает приказ всем совдепам и военным комиссариатам по пути следования Чехословацкого корпуса:

«Все Советы по железной дороге обязаны под страхом тяжкой ответственности разоружить чехословаков. Каждый чехословак, который будет найден на железнодорожной линии, должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный чехословак, должен быть выброшен из вагона и заключен в лагерь для военнопленных» (288).

Как оказалось — чехи очень скоры на принятие решений. Теперь можно было говорить, что Чехословацкий корпус восстал против советской власти. Приятель Свердлова по нарымской ссылке Косарев в панике телеграфировал не в меру воинственному Льву Давидовичу:

«Чехословаки заняли все станции от Челябинска до Омска, с оружием требуют хлеба и продвижения эшелонов во Владивосток. Наши силы слабы, как быть? Просим ответить немедленно по прямому проводу» (289).

Под натиском дисциплинированных и хорошо вооруженных профессиональных военных красногвардейские части разлетались, как тополиный пух.

«Омская железная дорога от ст. Марьяновки до Челябинска исключительно захвачена чехословаками. 27 утром чехословаки двинули два эшелона на Екатеринбург, прошедшие до ст. Аргаяш. На участке Аргаяш — Кыштым разрушен путь для задержания движения чехословаков» (290).

События разворачиваются стремительно. Фактически вожделенную Чехословакию взбунтовавшиеся братья-славяне создают между Уралом и Иртышом.

«Чехословацкие эшелоны захватывают железнодорожный телеграф и станции. Переговариваются на своем языке по телеграфу. Созывают в Челябинске военный чехословацкий съезд. Заявляют, что между Омском и Челябинском не допустят никакого движения поездов. В Омске дело дошло до кровопролития; шедший эшелон красногвардейцев чехословаки встретили огнем. Много раненых» (291).

Глупый демарш челябинских властей, поддержанный Троцким, обходился Советам по очень высокой цене.

«По линии Омской дороги стоит 30 эшелонов чехословаков. [В] Челябинске, Исилькуле уже создались вооруженные конфликты. В Челябинске пытали пленных интернационалистов, держали город в руках четыре часа, захватив оружие полка» (292).

Свежеиспеченная власть была вынуждена фактически капитулировать и отдать огромный участок Транссиба в руки чехословацких частей.

Сообщение военного комиссара Уральского ВО С. А. Анучина в Челябинский совдеп 20 мая 1918 года гласит: «Сообщаю, что областной Совет Комиссаров находит, что против чехо-словак при их дисциплинированности и вооружении, при разрозненности наших сил, объявить открытую борьбу не представляется возможным» (293).

На тот момент в революционной России Красная армия была только в состоянии формирования. Равно как и белая. Единственным нормально подготовленным вооруженным формированием явились сплоченные в бою, прошедшие войну чехи. Не встретив особого сопротивления, они стали силой добиваться своей цели — продвижения на французский фронт.

Как только белочехи двинулись на Екатеринбург, местные власти крайне обеспокоились. Они знали — Голощекин со всем своим гарнизоном не способен противостоять обученным бойцам Чехословацкого легиона. Поэтому Филипп снова отправился в Москву. Однако санкции Всероссийского центрального исполнительного комитета на расстрел семьи Романовых ему получить не удалось. Свердлов советовался с В. И. Лениным, который высказывался за привоз царской семьи в Москву и открытый суд над Николаем II (294).

Открыто своих намерений Свердлов не озвучивал. Но, по всей вероятности, его позиция отличалась от мнения Владимира Ильича. Иначе зачем бы Ленину нужно было отстаивать перед Свердловым свою точку зрения?

«— Именно всероссийский суд! — доказывал Ленин Свердлову, — с публикацией в газетах. Подсчитать, какой людской и материальный урон нанес самодержец стране за годы царствования. Сколько повешено революционеров, сколько погибло на каторге, на никому не нужной войне! Чтобы ответил перед всем народом! Вы думаете, только темный мужичок верит у нас в „доброго“ батюшку-царя? Не только, дорогой мой Яков Михайлович! Давно ли передовой наш питерский рабочий шел к Зимнему с хоругвиями? Всего каких-нибудь 13 лет назад! Вот эту-то непостижимую „расейскую“ доверчивость и должен развеять в дым открытый процесс над Николаем Кровавым…» (294)

Комендант дома Ипатьева Я. М. Юровский дослужился до заместителя директора завода «Богатырь», выпускавшего калоши. Из архива Свердловской области

На прощанье Свердлов сказал Голощекину: «Так и скажи, Филипп, товарищам: ВЦИК официальной санкции на расстрел не дает» (294).

Германское правительство пристально наблюдало за судьбой бывшего царя. Вероятно, немцы опасались, что смерть Николая может остановить Белое движение и Россия освободится от поднимающегося кровавого шторма гражданской войны, а это находящемуся на грани военной катастрофы Берлину было совсем некстати. Германия хотела бы видеть Россию слабой и растерзанной страной (295).

Екатеринбуржцы уже давно были готовы расправиться с Николаем. Но их сдерживала Москва. Обстановка накалялась с каждым днем. Местные власти прогнозировали любое развитие событий вплоть до побега Романовых. Подозревали всех по поводу и без повода. Меняли охрану Ипатьевского дома при малейшем намеке на их ненадежность.

Телеграмма председателя Екатеринбургского совдепа А. Белобородова председателю ВЦИК Я. Свердлову и Ф. Голощекину 4 июля 1918 года:

«Москва. Председателю ЦИК Свердлову для Голощекина.

Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний Центра, опасения напрасны. Авдеев сменен, его помощник Мошкин арестован, вместо Авдеева назначен Юровский, внутренний караул весь сменен, заменяется другими. Белобородов» (296).

Упоминавшийся в телеграмме Белобородова Сыромолотов — это тот самый товарищ Федич, правая рука Свердлова в Екатеринбурге в 1905 году, лидер боевых дружин. С Яковом Юровским связь Свердлова до революции не прослеживалась в советской историографии. Однако существует запись в личном деле Юровского, что «5/VI 1912 года Юровский Яков Михайлович был арестован, обыскан и заключен под стражу в Томское исправительное арестантское отделение по обвинению в принадлежности к Томской группе РСДРП» (297).

Та самая телеграмма, решившая участь царской семьи

И вот это уже четкий след. Мы помним, что в июне 1912 года Яков Свердлов содержался в Томской пересыльной тюрьме после Первомая в Колином бору, что в Нарыме. Вероятно, именно там и тогда двое тезок и могли познакомиться. В любом случае совершенно очевидно, что посторонних людей вокруг царя не остается. Свердлов их заменяет на тех, кого знает давно, кому может полностью доверять.

«Когда Яков Юровский внедрился в дом Ипатьева, Шая находился в Москве и жил на квартире у Свердлова» (265).

Угроза захвата Екатеринбурга противником была крайне велика. Большевики ни в коей мере не могли допустить освобождения «особого пленника». Поэтому Уральский облком срочно телеграфирует Ленину и Свердлову.

«Условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам не терпит отлагательства. Ждать не можем. Если ваши мнения противоположны, сейчас же вне всякой очереди сообщите. Голощекин. Сафаров» (298).

Художник Левченков картиной «Преисподняя Ипатьевского дома» попытался реконструировать последние мгновения жизни царской семьи и их верных слуг

Текст телеграммы непосвященным может показаться странным. Ведь никакого Филиппова ни в Москве, ни в Екатеринбурге нет. Зато этот шифр был понятен Якову Свердлову и Филиппу Голощекину. Имелся в виду «Филиппов суд», как позднее окрестили его историки. Именно так могли условиться два старых товарища назвать план «Б» в ситуации, если возникнет какая-нибудь угроза. Приказа вывозить Николая в Москву нет, белочехи уже бряцают оружием на подступах к городу, но что же центр? Почему молчит? Вероятнее всего, потому, что Свердлов знал о существовании запасного плана, и скорее всего даже был его автором, и еще знал, что уральцы с великой радостью исполнят его.

Фронт с начала июля приближался все ближе и ближе и, наконец, уже находился в 35–40 верстах от города, это неизбежно приближало и развязку (299).

Уральский Совет был в панике. Что делать? Москва молчит. Но почему? Может быть, телеграф слишком загружен и нет возможности получить ответ? Или товарищ Андрей никак не хотел отдать команду?

Комендант Кремля это подтверждает: почта и телеграф работали в 1918–1919 годах зачастую из рук вон плохо. Телеграммы, в том числе подписанные наркомами, порою часами, если не сутками, лежали на телеграфе, ожидая отправки. Не то было с телеграммами, на которых стояла подпись Свердлова. Любая такая телеграмма отправлялась мгновенно, не задерживалась ни минуты (235).

Свердлов молчал. А вот сообщения с юга летели одно за другим. Белочехи наступают. Им никто не сопротивляется. Они превратились в неодолимую силу, которую никто не может сдержать. Еще неделя-другая, и они ворвутся в Екатеринбург.

Полуподвальная комната в Ипатьевском доме, где была расстреляна царская семья

Обсудив все обстоятельства, Екатеринбург принимает решение нанести два удара: ликвидировать две монархические подпольные офицерские организации, могущие нанести удар в спину частям, обороняющим город (на эту операцию выделяется чекист Исай Родзинский), и казнить семью Романовых (294).

Теперь оставалось решить чисто техническую сторону дела. Как казнить? Может быть, когда уснут, забросать комнаты гранатами? Юровский предложил зарезать всех кинжалами в постелях. Ждем, когда уснут. Перевалило за полночь, стало прохладнее. Юровский вернулся в комендантскую и предложил третий вариант: посреди ночи разбудить Романовых и попросить их спуститься в комнату первого этажа под предлогом, что на дом готовится нападение анархистов (294).

Шифрованная телеграмма А. Белобородова из Екатеринбурга об участи царской семьи

Семья и остатки свиты оделись и спустились в подвал. Подвальный холод и звенящая тишина затаились в напряженном ожидании.

Комендант сказал Романовым, что Уральский райисполком постановил их расстрелять. Николай повернулся спиной к команде, лицом к семье, потом, как бы опомнившись, обернулся к коменданту с вопросом: «Что? Что?» (299)

Юровский хочет ему что-то ответить, но Медведев уже всаживает первую пулю в царя. Одновременно с его вторым выстрелом раздается первый залп латышей. Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая почти в упор. На пятом выстреле Николай II падает на спину. Падают женщины, Боткин, у стены оседает лакей и валится на колени повар (294).

«Пули от наганов отскакивали от чего-то рикошетом и, как град, прыгали по комнате. Когда одну из девиц пытались доколоть штыком, то штык не мог пробить корсаж» (299).

Уже на следующий день после убийства царской семьи Свердлов выступил с заявлением о казни по приговору Екатеринбургского совета депутатов и об утверждении этого приговора Президиумом ЦИК (пункт 3). 18 июля 1918 года

[РГАСПИ Ф. 2. Оп. 1. Д. 6643. Л. 1–2.]

От предсмертного крика горничной очнулся и застонал легко раненный Алексей — он лежит на стуле. К нему подходит Юровский и выпускает три последние пули из своего маузера. Парень затих и медленно сползает на пол к ногам отца (294).

Это была кровавая бойня. Участники ликвидации не стеснялись подробностей и впоследствии гордились содеянным. Но на тот момент широкая огласка содеянного почти наверняка стоила бы жизни всем участникам этого отвратительного преступления. Необходимо было срочно заметать следы, прятать улики, не забывая, разумеется, отчитаться перед высоким руководством.

Белобородов телеграфирует секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову 17 июля 1918 года, «чтобы Свердлову передали: что все семейство постигла та же участь, что и главу, официально семья погибнет при эвакуации» (300).

В двум часам ночи приехал грузовик, чтобы отвезти трупы подальше от города и захоронить их — тайком, чтобы из мощей не создали культа (301).

Жуткое захоронение тел в шахте с использованием бензина целиком на совести Голощекина, Свердлов же к этому не имел никакого отношения.

Голощекин был на руднике, когда там уничтожались трупы. В последний раз он поехал туда вечером 18 июля и возвратился в Екатеринбург утром 19 июля, пробыв на руднике всю ночь (265).

Работали с душой. Вспоминают Родзинский и Юровский: «Мы сейчас же эту трясину расковыряли. Она глубокая бог знает куда. Ну, тут часть разложили этих самых голубчиков и начали заливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал, проложили маятник, через самую трясину. Разложили этих шпал в виде мостика такого заброшенного через трясину, а остальных на некотором расстоянии стали сжигать».

«На месте сжигания вырыли яму, сложили кости, заровняли, снова зажгли большой костер и золой скрыли всякие следы.

Прежде чем сложить в яму остальные трупы, мы облили их серной кислотой, яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, несколько утрамбовали шпалы и поставили точку» (302).

Авторитет Якова Свердлова на Урале не вызывал никаких сомнений. Но кто же распоряжался судьбой Николая Романова и его семьи на самом деле? Почему тобольско-екатеринбургский отрезок его жизни покрыт тайнами и оброс слухами? И наконец, кто принял решение убить бывшего царя? Если присмотреться к фактам, то на эти вопросы можно найти ответы.

Свердлов понимал — если он доверит перевоз Романова уральцам, то они его «не довезут». Ярое желание уничтожить бывшего царя было столь навязчиво, что превратилось в паранойю. Свердлов это знал и опасался гибели Николая II. Опасался потому, что поддерживал Ленина, который был за народный суд над отрекшимся самодержцем. Поэтому Яков Михайлович отправил для эвакуации царской семьи из Тобольска Яковлева — человека, который был в контрах с уральскими большевиками, которые не приняли его как военкома в январе 1918 года, которые считали его двойным агентом. Яковлев не пошел бы на сговор с жаждущими смерти «багажу особого назначения». Вот в чем был организаторский гений Свердлова.

Еще одним немаловажным обстоятельством для такого решения Свердлова стали отношения охраны Николая II в Тобольске с вооруженными революционными массами Урала. Екатеринбургский Совет отозвал туда свой отряд и хотел увезти Романовых — ничего не вышло, охрана не дала. Омский Совет со своим отрядом также не мог ничего сделать (269).

Свердлов организовал перевоз семьи низвергнутого императора без конфликтов с Белобородовым и Голощекиным, омичами и царской охраной и добился положительного исхода этого мероприятия.

Можно с уверенностью утверждать, что Свердлов смог бы организовать доставку Романова в Москву. Но такого решения либо никто не принимал, либо они были умело скрыты. Поэтому планы вождя мирового пролетариата о народном суде над «палачом и тираном» не осуществились, и уральские «управители» управились сами, когда запахло порохом. Чехословаки подходили к городу, и это дало отличный повод расстрелять пленников Ипатьевского дома. В Москве понимали, что произойдет, если промолчать в решающую минуту, и они промолчали.

Был ли согласованный с центром план «Б» под кодовым названием «Филиппов суд» — так и останется домыслом без документальных подтверждений.

Но не будет лишним сказать, что воля Уральского облисполкома, когда рабочие и крестьяне узнали о расстреле, не встретила в народе протестов и негодований. И это молчаливое согласие довольно красноречиво говорило о настроениях народных масс тех лет.

Опасения уральцев, что в Тобольске готовится побег бывшего царя, оказались напрасными. Никто его не собирался спасать.

«Спекулируя на чувствах кругов, близких к бывшему царю, так называемые „заговорщики“ (зять Г. Е. Распутина — Б. Н. Соловьев, тобольский священник А. Васильев и другие) присвоили себе большие суммы денег и драгоценностей царской семьи, не делая никаких попыток для ее спасения» (303).

Утром 25 июля восставший Чехословацкий корпус подошел к станции Екатеринбург и захватил город. Красная армия и большевики к этому моменту покинули его.

Увы, популярность Николая II была на нуле. Если бы Николай II был политически ценной фигурой, то после взятия Екатеринбурга белые бы подняли Николая II и убийство его как свой флаг, объединяющий русское общество с богоборческой властью. Но они этого не сделали (304).

Вокзал в Екатеринбурге после взятия города частями Сибирской армии и Чехословацкого корпуса, 1918 год

Адмирал Колчак провозгласил себя Верховным правителем России. Его, кстати, чехословаки, на штыках которых он набрал обороты, и сдали в середине января 1920 года иркутским большевикам. Они это сделали в обмен на безопасный путь на восток — подальше из России, страны, из которой они всего лишь хотели уехать домой, но наделали столько шума, что он до сих пор не умолкает на страницах истории.

Как бы там ни было, наступление Чехословацкого корпуса и Сибирской армии Колчака летом 1918 года по-настоящему напугало борцов за социальное равенство. В Кремле царили паникерские настроения.

Свердлов в постановлении ЦК РКП(б) от 26 ноября 1918 года «Об укреплении Южного фронта» заявляет: «без успехов против чехословаков Советская республика будет ликвидирована в более или менее короткий срок… Все части Красной Армии должны понять, что дело идет о жизни и смерти рабочего класса, и потому никаких послаблений не будет. Командный состав должен быть поставлен перед единственным выбором: победа или смерть» (305).

Как будто этого было мало, в Мурманске и Архангельске высадился английский десант. На Дальнем Востоке американские оккупанты в содружестве с англичанами и японцами заняли важнейший порт — Владивосток. Чехословацкий корпус с Колчаком двинул в сердце России. Вся эта агрессия против большевизма выглядела настолько устрашающе для обитателей Кремля, что они всерьез задумывались о сдаче власти и бегстве за границу.

Советское правительство очень рассчитывало на помощь Германии в удержании власти. Но войска из стран Антанты растворяли эту надежду все сильнее и сильнее, стягивая свои силы на перифериях страны.

В начале августа 1918 года на секретном заседании в Кремле Ленин предложил специальному комитету большевистских лидеров временно проиграть игру и покинуть Москву. Троцкий был не согласен и в крайних случаях выступал за присоединение к Антанте. Когда большевики наконец почувствуют, что приближается их последний час, они взорвут Москву или хотя бы Кремль.

1 августа агент (который получил конфиденциальную информацию о деятельности посольства России от вице-консула России Воронова в Берлине) сообщил, что большевистское правительство через свое посольство в Берлине отправляло значительные суммы денег для перевода в швейцарские банки курьером, который уехал в тот же вечер (306).

Планы большевиков сбежать из России в случае острой опасности подтверждают находки в несгораемом шкафе Якова Свердлова, который был обнаружен под слоем исторической пыли спустя семнадцать лет после описываемых событий.

«На инвентарных складах коменданта Московского Кремля хранился в запертом виде несгораемый шкаф покойного Якова Михайловича Свердлова. Ключи от шкафа были утеряны. 26 июля с/г этот шкаф был нами вскрыт и в нем оказалось:

1. Золотых монет царской чеканки на сумму 108 525 рублей.

2. Золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями, — 705 предметов.

3. Семь чистых бланков паспортов царского образца.

4. Семь заполненных паспортов.

Кроме этого обнаружено кредитных царских билетов на 750 тысяч рублей» (307).

Один из семи заполненных паспортов был на имя председателя ВЦИК. У Свердлова всегда был запасной план, который мог осуществиться в любую секунду в революционных условиях полного отсутствия стабильности и предсказуемости.

Однако это еще не все. Ходили упорные слухи, что Алмазный фонд Российской империи (или его наиболее ценная часть) хранился долгое время у Клавдии Новгородцевой. Борис Бажанов, который был на короткой ноге с вдовой Свердлова, его братьями и детьми, ссылается на Германа и Андрея Свердловых: мол, видели, один ящик в письменном столе матери всегда закрыт. В нем оказалась куча каких-то фальшивых камней, очень похожих на большие бриллианты. Но, конечно, камни поддельные. Откуда у матери может быть такая масса настоящих бриллиантов?

Ящик он снова закрыл и положил ключи на прежнее место.

Герман был того же мнения — это какие-то стекляшки. Яков Свердлов, кажется, стяжателем никогда не был, и никаких ценностей у него не было. Я согласился с Германом — конечно, это что-то ничего не стоящее.

Политбюро, считает Бажанов, выбрало для хранения Алмазного фонда частное лицо, к которому Политбюро питало полное доверие, но в то же время не играющее ни малейшей политической роли и совершенно незаметное. Это объясняло, почему Клавдия Новгородцева нигде не служила и вела незаметный образ жизни, а кстати — и почему она не носила громкого имени Свердлова, которое бы ей во многом помогало во всяких мелочах жизни, и продолжала носить девичью фамилию. Очевидно, она была хранительницей фонда (впрочем, я не думаю, что это затем продолжалось много лет, так как падение советской власти с каждым годом становилось более маловероятным) (149).

Действительно, Свердлов, как и его жена, никогда не были людьми алчными, никогда не были уличены в тяге к роскошной жизни. Но вот в их готовности рисковать этой самой жизнью во имя революции — товарищи, совершенно очевидно, не сомневались.

Надежные люди, преданные партии до мозга костей, в то лихое время были даже не на вес найденного золота или пресловутых бриллиантов. Предательства, расколы, слияния, снова расколы и снова предательства — на осколках полностью рухнувшей многовековой государственной системы ничего прочного и надежного не осталось.

Союзы, общность интересов, схожесть идеологии, обещания и декларации не стоили ровным счетом ничего. На политической арене битва всех против всех продолжалась второй год и начинала переходить в горячую фазу гражданской войны. Да и внутри самой партии велись постоянные склоки и тихие подковерные схватки за влияние и власть.

Даже на старых проверенных товарищей, прошедших ссылки, тюрьмы и каторги, что называется, огонь и воду, — даже на этих людей руководству государства нельзя было положиться до конца. Слишком многие из них не выдерживали испытания медными трубами — властью, славой и почетом. Слишком многие из них либо хотели играть самостоятельную роль, либо были тертыми калачами и не желали снова рисковать жизнью.

Партии жизненно необходимы были молодые кадры: преданные делу революции, горящие желанием проявить себя, не размышляющие об опасности и морали. Более того, этот источник квалифицированных исполнителей и управленцев должен был работать бесперебойно. Случайных людей и временных попутчиков необходимо было просеивать сквозь мельчайшее сито, прежде чем допускать до задач государственной важности.

Все это прекрасно осознавал Яков Свердлов. Да, он сам был таким молодым кадром, некогда взращенным соратниками и друзьями Ленина. И теперь он собирался поставить подготовку перспективной молодежи на качественно иной уровень. Свердлов собирался создать первое в стране учебное заведение для подготовки управленческих кадров. Но выпускники не должны были становиться простыми аналогами нынешних обладателей дипломов бизнес-школ. Свердлову нужны были в первую очередь умелые идеологи. Он хотел создавать людей нового типа — истинных коммунистов.

Назревшую кадровую проблему Свердлов публично озвучил еще 1 апреля 1918 года: «Посмотрите, что делается в ЦИК. Он избирается каждые три месяца. Основное ядро остается неизменным, но состав ЦИК меняется. Если мы каждого члена исполкома заставляем принимать участие в непосредственной работе по управлению страной, то мы через каждые три месяца можем выпускать кадр работников на места» (308).

Как мы помним, у Якова Свердлова был весьма неплохой собственный опыт подготовки партийных кадров. Правда, первая созданная им школа подпольных агитаторов на Среднем Урале так и не принесла ожидаемых плодов. Но тому виной была подавленная революция 1905 года и последовавшая жестокая столыпинская реакция, когда полиция повсеместно преследовала политически радикально настроенных граждан. Да и Свердлову приходилось слишком часто перемещаться по уральским городам.

Зато в заключении в Перми и Екатеринбурге двадцатилетний парень, с еще не выработанной толком педагогической методикой, успешно обучал юных новичков. Многие из этих студентов, как мы знаем из предыдущих глав, стали вернейшими соратниками Свердлова, которым тот поручал самые ответственные задания и самые темные делишки.

Но теперь, когда царской полиции больше не существовало, выросла другая проблема — многопартийность. Яков Свердлов твердо понимал, что одними административными мерами от конкурентов не избавиться. Тот факт, что ему удалось зачистить от левых эсеров Советы и правительство, вовсе не свидетельствовал о том, что партия социалистов-революционеров прекратила свое существование. В конце концов, царский режим после начала Первой мировой войны тоже изгнал из Думы большевиков. А меньше чем через три года изгнанники захватили власть во всей стране.

Свердлову, разумеется, не требовалась помощь, дабы провести соответствующие аналогии и сделать надлежащие выводы. Вскоре секретарь Бюро ЦК Елена Стасова, знакомая с Яковом еще по Северному комитету партии, докладывала руководству партии о новой инициативе Свердлова: «По указанию Якова Михайловича создается школа агитаторов ВЦИК, где молодежи читаются лекции и она готовится к тому, чтобы ехать в провинцию и проводить работу как по партийной, так и по советской линии. Позднее эти курсы превратились в Коммунистический университет, долгие годы носивший имя Я. М. Свердлова» (309).

Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова — главная кузница партийных кадров Советского Союза, 1923 год

После раскола идейных революционеров на V съезде Советов перед Свердловым встал вопрос: как избавиться от левых эсеров так, чтобы Советы на местах не обезлюдели совершенно? Он решил вспомнить еще один свой старый трюк — когда он в далеком 1904 году на волжском левобережье, в лугах близ Моховых Гор под Нижним, переманивал к большевикам юных бундовцев, революционную еврейскую молодежь. Собственно, почему нет? Бывших соперников можно превратить в сторонников, поглотить послушное большинство и «перепрошить» их в большевиков.

Яков Михайлович точно знал, что делал. Массы, низовые исполнители охотно переходят на сторону победителя, на сторону сильнейшего: «Мы знаем, что уход целого ряда „левых“ эсеров тяжело отразится на местной работе; поэтому мы должны дать возможность продолжать работу тем из „левых“ эсеров, которые могут работать с нами, привлекать их к работе, а не руководствоваться тем соображением, что никого из „левых“ эсеров допускать к работе невозможно» (216).

Стасова в своих мемуарах подтверждала, что расчет Свердлова полностью оправдался: «Часть левых эсеров стала в 1918 году отходить от своей партии и желала вступить в ряды Коммунистической партии. По инициативе Якова Михайловича было решено, что целесообразно объединить их и создать партию Революционных коммунистов. Эта партия должна была повести агитацию среди левых эсеров, и затем все вовлеченные в ряды Революционных коммунистов должны были вступить в нашу партию…» (309)

Первые программы школы агитаторов и инструкторов ВЦИК, созданной Я. М. Свердловым. Позднее 22 июня 1918 года. Подлинник

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 76. Л. 4, 9]

Ленин поддержал начинания своего незаменимого Свердлова. Владимир Ильич охотно приступил к работе в школе агитаторов и читал там цикл лекций. И это еще одно свидетельство безграничного кредита доверия, которым Яков пользовался у лидера, а заодно и показатель невероятной энергичности главы государства. Ведь кроме чтения лекций студентам, Ильич неутомимо выступал на митингах с разъяснениями по поводу новой конституции, Красной армии, о положении Советской республики и гражданской войне.

К концу августа Ленин проводит митинги с речью «Две власти: диктатура пролетариата и диктатура буржуазии». Эти собрания назывались «партийными пятницами». Как правило, они проводились на крупных предприятиях, где собиралась многотысячная аудитория. Завод Михельсона стал местом, на митингах которого регулярно появлялся Ленин.

После восстания левых эсеров миновало почти два месяца. Феликс Дзержинский, после неудачного расследования убийства Мирбаха угодивший в опалу, был отстранен от руководства ВЧК. Более того, Железный Феликс даже подвергся пристальному разбирательству при расследовании вероятной причастности Чрезвычайной комиссии к убийству немецкого посла. Почти полтора месяца решалась участь Дзержинского. 22 августа он был восстановлен в должности. Ровно через неделю, в одну из партийных пятниц, 30 августа 1918 года, спустя несколько минут после выступления перед рабочими, в Ленина стреляли.

Раны Ильича выглядели смертельными. И врачи, и соратники тем более были уверены, что часы жизни вождя сочтены. Ленин сразу после покушения находился без сознания. При осмотре в больнице хирургическая бригада обнаружила у него опасное ранение в шею под челюстью. Вторая пуля попала Ленину в руку. У него была большая кровопотеря, и довольно много крови попало Владимиру Ильичу в легкие.

Это покушение на жизнь вождя стало одним из наиболее часто упоминавшихся событий в учебниках истории, в советском культурном наследии. Певец революции, поэт Владимир Маяковский посвятил этому трагическому событию звонкие и пронзительные строки:

«Эсер с монархистом шпионят бессонно — где жалят змеей, где рубят сплеча. Ты знаешь путь на завод Михельсона? Найдешь по крови из ран Ильича» (310).

Вместе с тем в отечественной истории найдется не так много столь загадочных покушений и столь неубедительно расследованных вместе с тем.

Согласно устоявшемуся советскому историческому канону, как только до Свердлова долетела новость о покушении на горячо любимого вождя, он оповестил, не медля ни секунды, о случившемся всю Советскую республику:

«Всем Советам рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем!

Тов. Ленин, выступавший все время на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсона в Замоскворецком районе гор. Москвы. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен.

На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит беспощадным массовым террором против врагов Революции.

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Я. Свердлов» (311).

Однако это было не единственным покушением на высокопоставленных большевиков. Утром того же дня в Петрограде студентом-социалистом был убит первый председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий. Глава ВЧК Дзержинский сразу же отправился туда для расследования обстоятельств дела.

Решение, откровенно говоря, не укладывающееся даже в рамки формальной логики. Разумеется, расследование убийства коллеги, второго по значимости чекиста в стране, имеет высший приоритет. Но покушение на главу государства несоизмеримо значимее, именно на него должен был бросить все силы председатель Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Более контрреволюционного акта, чем стрельба в Ленина, и представить невозможно!

Однако осмотр места преступления и предварительное следствие поручается всего лишь навсего начальнику одного из московских районных управлений ЧК… Якову Юровскому. Человек Свердлова, только что расправившийся с царским семейством в Екатеринбурге, снова вовлечен в таинственные политические игры вокруг жизни первого лица государства. Юровский также проводит следственный эксперимент, а точнее — инсценировку покушения на Ленина. Сделанные Юровским фото ложатся в уголовное дело в качестве доказательств. Вместе с тем эта инсценировка довольно заметно разнится с показаниями очевидцев.

Современные исследователи называют инсценировку Юровского «обвинительным заключением», поспешность и тенденциозность выводов которого сложно объяснить даже непрофессионализмом Якова Казимировича в следственном деле: «Очевидные нестыковки получают безапелляционные объяснения. Почему найденные гильзы „попадали ненормально, несколько вперед“? А потому что „таковые отскакивали от густо стоящих кругом людей“. Позже станет известно, что пули были выпущены из двух пистолетов. Но в материалах „глубокого“ следствия нет данных трассологической и баллистической экспертиз. Нет опроса потерпевшего, то есть Владимира Ильича, — хотя в подобных случаях это главный документ… Нет ничего, кроме пролетарского чутья» (312).

По делу о покушении на Ленина в одно из помещений Замоскворецкого военкомата доставляется 28-летняя женщина Фанни Каплан: «При обыске найдено у Каплан в портфеле: браунинг, записная книжка с вырванными листами, папиросы, билет по ж. д., иголки, булавки, шпильки и тому подобная всякая мелочь» (313).

Воззвание ВЦИК к Советам от 30 августа 1918 года было отпечатано в типографиях по всей стране

И вот это наличие браунинга из портфеля Каплан в числе вещественных доказательств идет вразрез со свидетельскими показаниями по делу. Ведь Степан Гиль, шофер Ленина, утверждал, что стрелявшая бросила пистолет на месте покушения: «Злодейка, стрелявшая в Ленина, кинула свой браунинг мне под ноги, быстро повернулась и бросилась в толпу по направлению к выходу» (314). Конечно, можно допустить, что у задержанной «киллерши» было при себе два браунинга. Могла же она, полуслепая инвалид царских тюрем, планировать садить по Ильичу с двух рук по-македонски?

Но и этой несообразностью перечень странностей в следственном деле не исчерпывался: «После обыска Дьяконов допросил Каплан, сообщившую, что она стреляла в Ленина „по собственному убеждению“. Протокол подписать отказалась, тогда по просьбе Дьяконова на нем расписался Батулин и рабочий А. Уваров, отметивший: „Показания Фанни Каплан сделаны при мне“. По указанию Петерса ее отправили на Лубянку в ВЧК» (315).

Яков Юровский до революции был профессиональным фотографом и даже держал собственное ателье в Екатеринбурге

Пожалуй, любой хоть сколько-нибудь сведущий беспристрастный юрист назвал бы подобный подход к ведению расследования как минимум «глубоко непрофессиональным». А уж если за подобной халатностью пытаться разглядеть некий умысел, небрежность легко превращается в грубую фальсификацию улик и показаний.

Протокол допроса Фанни Каплан от 31 августа 1918 года вызывает у современных историков обоснованные сомнения в искренности «чистосердечной явки с повинной»

В протоколе допроса Гиля черным по белому написано: «Я приехал с Лениным около 10 часов вечера на завод Михельсона… По окончании речи Ленина, которая длилась около часа, из помещения, где был митинг, бросилась к автомобилю толпа, человек 50, и окружила его». Получается, что покушение произошло около 11 вечера (316).

Между тем подписанное Яковом Свердловым «Воззвание ВЦИК в связи с покушением на В. И. Ленина», начинающееся со слов «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина…», появилось уже в 22.40 и было передано ночью по радио всему миру. Что это? Молниеносная реакция политика на резонансное покушение, которому могли бы позавидовать современные СМИ со всеми средствами мобильной связи?

Или же у Свердлова была припасена заготовка статьи, потому что он был в курсе предстоящего теракта? Такие версии, не имеющие под собой доказанных фактов, бытуют в среде некоторых современных историков, и автор считает необходимым поделиться этой теорией.

Радиотелеграмма председателя ЦИК Я. М. Свердлова создателю Красной армии Л. Д. Троцкому с сообщением о покушении на Ильича

В это время Фанни Каплан в статусе главной подозреваемой в покушении на жизнь Ленина находится на допросе у первого заместителя председателя ВЧК Якова Петерса. Стоит отметить, что на эту высокую должность Яков Христофорович попал как раз во время разгрома мятежа левых эсеров. Судя по всему, именно его, латыша по происхождению, посредничество помогло Якову Свердлову перехватить латышских стрелков у чекиста-эсера Дмитрия Попова и тем самым сорвать все планы заговорщиков. Якову Петерсу глубокой ночью Фанни Каплан подписывает признательные показания: «Стреляла Ленина я. Решилась на этот шаг еще в феврале. Эта мысль моя созрела еще в Симферополе и с тех пор я начала подготавливаться к этому шагу» (317).

Отметим присутствие в расследовании покушения на Ленина уже двоих людей, многим обязанных Свердлову и подконтрольных ему, — Юровского и Петерса. Поскольку Дзержинский находился в Петрограде, следствием руководил Свердлов, выполнявший, как мы помним, обязанности и секретаря ЦК партии, и председателя ВЦИК. По его приказу Каплан допрашивают наркомвнудел Петровский вместе со своим заместителем Тихомирновым и наркомом юстиции Курским, а затем переводят из Лубянки в Кремль (226).

Странное совпадение или везение, а может, и спланированная акция, но Свердлов оказался единственной значимой фигурой в Кремле, способной принимать экстренные меры по стабилизации обстановки.

Впрочем, через сутки стало ясно, что Ленин выживет. На стол Свердлову легло заключение, подписанное народным комиссаром социального обеспечения РСФСР Александром Винокуровым: «Одна пуля, произведя перелом плечевой кости, застряла вверху у лопатки. Но другая пуля прошла через шею, задев верхушку левого легкого и вызвав внутреннее кровотечение в полость плевры. Каким-то чудом пуля не задела важных для жизни органов» (318).

В эти дни разыгрывалась военная катастрофа в Поволжье: части Красной армии под командованием Троцкого потеряли контроль над Казанью. Но когда наркомвоенмор узнал о покушении на Ленина, он забыл о своих обязанностях, бросил фронт и срочно отправился в Москву. Опытный политик понимал, что именно сейчас в столице происходит передел власти и ему необходимо во что бы то ни стало успеть заявить свои права.

Но и Свердлов не собирается отдавать кому бы то ни было инициативу в политической игре. Яков Михайлович резко взвинчивает ставки: «По предложению Свердлова ВЦИК постановил применять для защиты революции самые жесткие и суровые меры» (39). В его руках находится созданный им карательный механизм. ВЧК наконец получает полный карт-бланш для подавления контрреволюции и того, что Яков Михайлович решит назвать «контрреволюцией»:

«На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов» (319).

Поиск внутренних врагов, их истребление, поддержание риторики ненависти, создание атмосферы тотальной неуверенности в завтрашнем дне — что у обывателей, что у высоких руководителей — такой рецепт выхода из кризиса на сей раз создал Яков Свердлов. На сей раз он никому его не предлагал, ни с кем не советовался. Возможно, Яков Михайлович считал, что во время схватки с эсерами и другими потенциальными мятежниками нет места для дискуссий. А могло быть и так, что громче всех «держите вора» кричал тот, на ком горела шапка.

И вот в самом начале сентября 1918 года настал момент, когда место Ленина должен был кто-то занять. Троцкий или Свердлов. Или же тандем вождей. Оба они планировали сконцентрировать в своих руках максимум власти и способной поддержать ее вооруженной силы. Трибун революции Лев Троцкий решил выступить на поле своего необъявленного соперника за первенство — на заседании ВЦИК под председательством Свердлова.

— Мы стоим, — импульсивно заявлял Лев Давидович, — перед концентрированным бешенством мирового империализма, который сегодня повернулся к нам своим англо-французским и японо-американским лицом, мы обязаны Советскую республику превратить в один вооруженный лагерь, и все наши средства, все силы, все достояние страны, личное достояние граждан и каждый гражданин в отдельности должны быть прямо поставлены на защиту Советский республики! (320)

При этом Лев Давидович не забывал, разумеется, тянуть одеяло на себя. Вопрос распределения полномочий в тот момент стоял как никогда остро: «Во главе всех вооруженных сил и средств Советской Республики должен быть поставлен один руководящий орган в лице Революционного Совета и один главнокомандующий» 320.

Пожалуй, сам факт этого публичного выступления свидетельствовал, что дуэт Троцкого и Свердлова уже состоялся. Яков Михайлович в данном случае выступал как старший. Троцкий испрашивает полномочий, Свердлов ими наделяет. Но стоило измениться соотношению сил на политической арене — вождю на короткий срок отойти от управления страной, — как Свердлов при поддержке Троцкого создает антиконституционный орган. Новую структуру назвали Реввоенсоветом и наделили его безграничной властью: «Свердлов: Позвольте предложить вам назначить председателем Революционного Военного Совета т. Троцкого. (Аплодисменты.) Других кандидатов не имеется. (Голосует.) Принято единогласно» (321).

Резолюция ВЦИК по поводу покушения на В. И. Ленина и ответе рабочих и крестьян на белый террор контрреволюции красным террором от 2 сентября 1918 г. Правки железной рукой вносит сам Свердлов

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 49. Л. 1–4]

Других кандидатов и не могло иметься. Члены ВЦИК не ожидали такого поворота, который выглядит как заранее заготовленная схема действий и передел власти. Современные историки оценивают это именно как акцию, продуманную и спланированную Свердловым: «Голосование большинства членов ВЦИК „за“ Троцкого являлось вотумом доверия Свердлову, который занял место рулевого у партийного и государственного штурвала и уже именовал себя „председатель ЦК РКП“» (322).

Свердлов, бывший до покушения на Ленина фактически вторым человеком в большевистской иерархии, теперь переместился на первое место. И, по мнению ряда исследователей, останься этот расклад таковым и дальше — вся история России могла сложиться иначе: «В целом в том, что в условиях ранения вождя его место временно занял Свердлов, не было ничего удивительного: в 1917 г., после провала июльской попытки военного переворота, он уже вставал у руля большевистской партии. Однако если летом 1917 г. Ленин навязал Свердлову во временные соправители Сталина, который руководил, наряду со Свердловым, VI съездом РСДРП(б), то в конце лета — начале осени 1918 г. руководитель Секретариата ЦК выбрал себе „соправителя“ сам…» (322)

Свердлов не собирался более делить власть с бывшим туруханским соперником. Ему нужен был лишь один союзник — за которым стояла реальная военная сила. К тому же Лев Давидович был, с точки зрения Свердлова, более гибким и договороспособным лидером, нежели Иосиф Виссарионович. Под авторитетным влиянием Свердлова и Троцкого на заседании ВЦИК 2 сентября общим голосованием принимается постановление о тотальной трансформации Советской республики. Теперь страна становилась жестко централизованной и гораздо более управляемой:

«Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов постановляет: Советская республика превращается в военный лагерь.

Во главе всех фронтов и всех военных учреждений Республики ставится Революционный военный совет с одним главнокомандующим» (323).

В это время в Кремле Виктор Кингисепп — член ВЦИК, следователь Верховного Ревтрибунала РСФСР — в последний раз допрашивает Фанни Каплан. На следующий день комендант Кремля Павел Мальков, верный человек Свердлова, получает устный приказ расстрелять Каплан без суда.

Аванесов предъявил постановление ВЧК: Каплан — расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

— Когда? — коротко спросил тот.

— Сегодня. Немедленно (324).

Существовал ли в действительности документ, который Варлаам Аванесов якобы предъявил Малькову, или нет — по сей день остается тайной. Историки констатируют, что архивы пусты: «В протоколах заседаний Президиума ВЧК никаких сведений (постановлений) о расстреле Каплан не имеется. Мальков свидетельствует, что непосредственный приказ о расстреле Каплан он получил от Свердлова и Аванесова — руководства ВЦИК» (325). По всей видимости, Мальков после смерти Свердлова, не желая остаться крайним в этой истории, выдумал упомянутое постановление.

У Малькова возник резонный вопрос: если казнить Каплан немедленно, то нужно это сделать прямо сейчас и прямо в Кремле. Возить пленную эсерку по неспокойному городу — затея довольно рискованная и откровенно бессмысленная. Но что делать с ее трупом? На этот простой вопрос Аванесов не смог найти ответа. И сложившаяся ситуация, потребовавшая вмешательства человека, облеченного властными полномочиями, стала еще одним косвенным доказательством того, что за покушением на Ленина стояли отнюдь не эсеры.

Варлаам Александрович повторил Якову Свердлову вопрос Малькова: где хоронить Каплан? Тот в ответ жестко, раздельно произнес:

— Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа (324).

Пытаясь в дальнейшем выгородить себя, Мальков с головой выдавал своего шефа. Ох, как же был прав Яков Михайлович, утверждая, что партии жизненно необходимы умные и бесстрашные молодые кадры, готовые брать на себя ответственность в сложных ситуациях!

Интересен факт, что записки Малькова публиковались в двух редакциях. Первая называлась «Записки коменданта Московского Кремля», и там было упоминание свердловских слов об уничтожении тела Каплан, но во второй редакции книга называется немного иначе — «Записки коменданта Кремля», и в ней эти строки уже отсутствуют: «По моему приказу часовой вывел Каплан из помещения, в котором она находилась, и мы приказали ей сесть в заранее подготовленную машину.

Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков, — собственноручно» (324).

Тело Фанни запихнули в бочку из-под смолы, облили бензином и подожгли. Так без суда и практически без следствия была уничтожена террористка, посягнувшая на жизнь вождя мирового пролетариата. На что это похоже больше: на горячо-эмоциональную месть коварной эсеровской злодейке или на хладнокровное заметание ложных следов в шитом белыми нитками деле о покушении?

С позиции вдохновителей гипотетического внутрибольшевистского заговора подобная спешка была весьма логичной и оправданной. Ведь на следующий день после расправы над Каплан стало ясно — Ленин выживет. Врачи давали оптимистичные прогнозы: самочувствие хорошее. Дышит свободно. Рука не беспокоит. Ночь провел спокойно (326).

Постановление Совнаркома от 5 сентября 1918 года развязало страшный красный террор по всей стране, унесший сотни тысяч жизней

Но пока эскулапы не давали Ильичу вставать с постели, новым первым лицам государства необходимо было успеть многое для закрепления перестановок во власти. Еще через день, 5 сентября, Совет народных комиссаров, председателем которого временно стал Свердлов, публикует новое постановление:

«Совет Народных Комиссаров находит, что обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью.

Подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам» (327).

Расплывчатая формулировка «о прикосновенности» полностью развязывала руки борцам за власть рабочих и крестьян. Фактически открывалась прямая конфронтация с контрреволюционными силами. Ответная диктаторская реакция на убийство Урицкого и покушение на жизнь Ленина, которая носила название «красный террор». И наши современники единодушны в оценке того, на ком лежит основная ответственность за массовые показательные казни по классовому принципу без суда и следствия: «Яков Михайлович является одним из организаторов красного террора» (328).

В двадцатые годы о красном терроре говорить еще не стеснялись. Это уже в более гуманные годы после разоблачения культа личности власти начали ощущать некоторую неловкость в признании бесчеловечного уничтожения значительной части граждан нашей страны другими гражданами. И руководящую роль в этом людоедстве отцов революции, ставших своеобразными иконами чистых и светлых изначальных идей коммунизма, стали заметать под ковер. Но тем не менее совершенно вымарать из истории неприглядные дела Якова Михайловича было уже невозможно: «Фактически, Свердлов в гражданской сфере, а Троцкий в военной, определяли уровень необходимых репрессий» (329).

Владимир Бонч-Бруевич, давний и близкий соратник Ленина, отмечал, что органы государственной власти в сентябре 1918 года обрели полную автономность от главы государства: «Совнарком учился делать свое дело без своего гениального вождя.

— Вот, Владимир Дмитриевич, — сказал мне как-то Свердлов, — и без Владимира Ильича мы все-таки справляемся» (330).

По всей вероятности, Ленин получал сигналы от своих верных людей и о том, как ловко управляют его партией и государством Свердлов с Троцким, и о том, как молодые вожди наливаются уверенностью и властностью. Но до поры до времени Владимир Ильич был выведен из игры.

Тем не менее Свердлов не мог действовать абсолютно без оглядки на Ленина. Тем более что в обозримом будущем тот мог вернуть в свои руки всю полноту власти. Да и теперь для подобных радикальных решений в глазах партии требовалась легитимизация со стороны вождя. Итак, сразу после покушения Свердлов оказывается в Кремле одним из первых. И тут же он принялся убеждать всех присутствующих, что «у нас с Ильичем все сговорено», поспешив в тот же вечер занять рабочий кабинет Ленина. И сосредоточив в своих руках такую власть, каковую не концентрировал и сам Ильич: руководство Совнаркомом, ЦК партии и ВЦИК Советов (331).

К сожалению, никто не может доподлинно сказать, что происходило в Кремле в начале осени 1918 года. Можно лишь строить догадки на обрывках документальных подтверждений. И то — большой вопрос, какие из них являются подлинниками, а какие сфальсифицированы. Эту лакуну в архивах констатировал профессор Михаил Ирошников еще в 1974 году: «До сих пор, к сожалению, не обнаружен, по-видимому, также не сохранившийся ряд протоколов ЦК партии, относящихся к лету (с 20-х чисел мая до 16 сентября) 1918 г. Вполне очевидно, что известные в настоящее время протоколы ЦК не в полной мере отражают чрезвычайно насыщенную и многообразную деятельность руководящего штаба партии» (332).

Собственно, эти прорехи в архивах партии переводят вопрос об истинном авторстве идей красного террора в разряд неразрешимых. Есть прямые свидетельства того, что еще до ранения Ленин был отнюдь не против решительных мер по расправе с врагами революции: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города» (333).

Может быть, умудренный десятилетиями руководства партией Ильич попросту не хотел брать на себя прямую ответственность за массовые бессудебные казни? В таком случае временная потеря управления была ему очень кстати. И получается, что Свердлов не лукавил, когда произносил знаменитое «у нас с Ильичем все сговорено». Таким образом опытный стратег вполне мог ужесточить положение в стране формально — чужими руками. Косвенным подтверждением служит применение весьма похожей тактики формального «невмешательства» Москвы полутора месяцами ранее при расправе над Николаем Романовым и его семьей. Вся тяжесть вины за содеянное легла на уральских товарищей, но при этом все они вместо взысканий получили продвижение по службе.

Владимир Ильич сам по себе был естественным центром спектра партийных мнений, и его вполне устраивала роль третейского судьи и последней инстанции, что подтверждают современные исследователи: «Позиция Ленина была средней между максималистскими взглядами Троцкого, Свердлова и взглядами „мягких большевиков“ вроде М. С. Ольминского, Л. Б. Каменева, Д. Б. Рязанова» (334). Поэтому не было бы ничего удивительного в том, что он захотел бы перепоручить радикализацию внутренней политики кому-то из молодых товарищей.

В этой логике, что Свердлов оставался быть лишь надежным инструментом в руках Ленина, есть лишь один существенный изъян. Опасения за жизнь Ленина отступали все дальше и дальше, бюллетени о состоянии его здоровья становились все оптимистичнее. 10 сентября больному разрешено было садиться. 12-го — немного вставать с постели. А уже 18-го — заниматься делами. Павел Мальков свидетельствовал, что Ильич полностью восстановил рабочую форму всего за три недели: «16 сентября он впервые после болезни участвовал на заседании ЦК РКП(б) и в тот же вечер председательствовал на заседании Совнаркома. Ильич вернулся к работе!» (324)

Но Свердлов выражал сомнения, что Ленину пора возвращаться в кресло председателя Совнаркома. Он рассуждал о слабости здоровья вождя и склонял к этому мнению и высшее руководство партии. Мальков пишет: «В эти дни меня вызвал Яков Михайлович. Я застал у него председателя Московского губисполкома. Яков Михайлович поручил нам вдвоем найти за городом приличный дом, куда можно было бы временно поселить Ильича, чтобы он мог как следует отдохнуть и окончательно окрепнуть» (324).

Исполнительный Мальков нашел подходящий особняк в Горках. Неподалеку от Москвы, но подальше от Кремля. Однако Свердлов не доверял всецело коменданту Кремля, контролируя быт Ленина лично. Он сам следил, чтобы в Горках было все нужное, раньше часто бывал на квартире Ильича, часто ездил и в Горки. А то посылал Ильичу коротенькие записки, информируя его по важнейшим вопросам, пересылал наиболее важные документы (324).

Повторялась прошлогодняя история с бегством Ленина из Петрограда. Вместо Разлива были теперь Горки, вместо шалаша уютный загородный дом, но вместо Ленина снова был Свердлов, замкнув все контакты с Лениным на себя. И понятное дело, о чем и как информировать, в каком направлении вождю «работать с документами», решал именно Яков Михайлович (2).

Фактически Ленин под предлогом отдыха и восстановления здоровья был заточен в Горках. У главы государства, «красного царя», как его тогда называли, в этот период были контакты лишь с четырьмя соратниками по партии. Павел Мальков подробно описал «каникулы Ильича» в своих воспоминаниях: «Все три недели, что прожил Ильич в Горках, я ежедневно, а то раза по два, по три в сутки, ездил туда. Каждый раз, прежде чем ехать в Горки, я заходил к Якову Михайловичу. Он обычно поручал мне передать Ильичу что-либо устно или писал ему коротенькие записки, которые я и отвозил.

Неоднократно Яков Михайлович и сам ездил в Горки. Однажды я сопровождал его, обычно же он ездил один, без меня. Один раз я возил к Ильичу Сталина, вернувшегося из-под Царицына. Ездили без меня Дзержинский, Бонч-Бруевич» (324).

Если и можно было бы допустить, что до сего момента Ильич не до конца осознавал происходящее, то в октябре все окончательно встало на свои места. Ленин пытался вернуться в Москву как можно скорее, но Свердлов предусмотрел и такое развитие событий. Чтобы вождю попросту некуда было переезжать из Горок, председатель ВЦИК распорядился затеять ремонт в его кремлевской квартире. Эту деликатную миссию Яков также возложил на Малькова. К середине октября Владимир Ильич стал чувствовать себя лучше и все чаще начал интересоваться, как идет ремонт и скоро ли он сможет вернуться в Москву. Свердлов на это отвечал Малькову:

— Тяните, тяните с ремонтом. Иначе не удержать Владимира Ильича за городом, все бросит, не долечившись как следует (324).

Я. М. Сверлов на митинге солдат, отправляющихся на фронт. 1918 год

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 139. Л. 94]

Официальная советская историография изо всех сил ситуацию с отстранением Ленина от управления государством пыталась представить как необходимое лечение после ранения. Фактический домашний арест вождя председателем ВЦИК преподносился в качестве примера невероятной заботы о Ленине. Но забота со стороны Свердлова была, прямо скажем, довольно назойливой, если не сказать — удушающей: «Вырваться из-под его опеки Ленину долгонько не удавалось! Скажем, 3 октября в связи с волнениями в Германии собралось экстренное заседание ЦК. Ленин рвался приехать туда, просил, требовал, умолял, до позднего вечера просидел на обочине в ожидании машины — а ее так и не прислали» (331).

Между тем перед только что обретшим верховную власть Свердловым замаячила перспектива ее потерять — причем вместе с головой. Военные успехи белочехов и интервентов были крайне убедительны. Казалось, что реакционные силы находятся буквально в одном шаге от окончательной победы. Генерал-лейтенант Евгений-Людвиг Миллер красноречиво вспоминал об октябре 1918 года: в критические для большевиков октябрьские дни белые, казалось, через две недели должны долететь до Москвы (335).

К организации ЧК Свердлов тоже приложил руку. Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях. Ранее 31 октября 1918 года. Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф Я. М. Свердлова

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 57. Л. 1–2]

Высшее руководство РКП(б) охватил ужас перед неостановимыми полками противника. После расстрела царской семьи и развязанного красного террора рассчитывать на снисхождение со стороны будущих победителей было бы крайне наивно. Одним из паникеров оказался глава ВЧК — Феликс Дзержинский. Человек, полностью посвятивший себя революции, поэтому хорошо знавший, что происходит во время переворотов. Железный Феликс решил, что не будет дожидаться грозы, и нашел удобный формальный повод для бегства: «Дзержинский был оторван от семьи. Яков Михайлович не успокоился, пока Дзержинский не съездил за границу к семье, а там и Софья Сигизмундовна с Ясиком приехали в Москву» (2).

Конечно, мемуары Клавдии Тимофеевны вряд ли стоит воспринимать буквально и дословно, с учетом того, что их порядком «причесали» перед выпуском в печать, дабы не разрушать светлые образы первостроителей социалистического государства. Но, судя по воспоминаниям других людей, из числа преемников самого Железного Феликса, этот осторожный маневр главного чекиста никого не ввел в заблуждение: «Дзержинский уехал, когда решалась судьба молодого государства. Белый террор, вооруженные заговоры, а он все бросил и уехал, не сказав ни слова ни Ленину, ни членам ЦК, и отсутствовал два месяца» (336). Серго Берия об этих событиях мог знать только со слов своего отца — Лаврентия Павловича. Судя по всему, среди уцелевших в сталинскую эпоху старых большевиков поступок Дзержинского воспринимался именно как дезертирство.

Пока одни лидеры компартии спешно бежали из столицы, другие изо всех сил старались в нее вернуться. Ленин решил идти ва-банк, он поставил Павлу Малькову ультиматум, и комендант Кремля не решился возражать Ильичу: «Ленин: Ремонт в Кремле уже два дня как закончен, я это выяснил. Завтра же я возвращаюсь в Москву и приступаю к работе. Да, да. Завтра. Передайте, между прочим, об этом Якову Михайловичу. Я ведь знаю, кто вас инструктирует. Так запомните — завтра!» (324)

Но возвращение в Кремль вовсе не означало, что Ленин полностью восстановил свою прежнюю власть, и даже что он обрел настоящую свободу. Владимир Ильич находился под надзором верных Свердлову людей. Охране и коменданту Кремля было приказано не выпускать Ленина из Кремля без охраны — то есть без разрешения (336).

Свердлов доверил контролировать перемещения Ленина и доступ к вождю уже не раз проверенному Павлу Малькову. Комендант Кремля ведал вопросами обеспечения безопасности первых лиц государства. И его стараниями отличить телохранителей от конвоиров было очень непросто: «Ответственность за организацию охраны возложили на меня. Я велел устроить специальную сигнализацию. Как только Ильич намеревался покинуть здание Совнаркома, часовой у дверей его квартиры нажимал кнопку, и дежурные сотрудники охраны выходили к совнаркомовскому подъезду, там ожидали Ильича и следовали за ним, если он покидал Кремль.

В загородные поездки должен был ездить с Ильичом я сам. Еще по указанию Якова Михайловича мне была предоставлена для этого быстроходная машина» (324).

Из перечисленных фактов можно допустить предположение, что хитроумный Свердлов пытался контролировать Ленина, подобно серому кардиналу тяжелобольного правителя, но того явно не устраивала такая роль. И в ближайшее время должно было решиться: останется ли Ильич живым, но недееспособным символом партии, или же он поборется за власть со своим талантливым учеником.

Когда Ленин вернулся в Кремль, по счастливому стечению обстоятельств и Красная армия начала делать успехи на фронтах Гражданской войны. Вскоре стало ясно, что кольцо борьбы за выживание Советской республики отступило от Москвы и Петрограда. На этом фоне волнения в рядах коммунистической верхушки утихли. Успокоился и Феликс Эдмундович, который вскоре вернулся из-за границы как ни в чем не бывало, на пост главы теперь уже вполне состоятельной и грозной спецслужбы.

К этому моменту маховик красного террора, запущенный Свердловым, раскрутился до полных оборотов. Вряд ли можно серьезно считать Якова Михайловича алчным до крови маньяком. Зато среди исполнителей высшей политической воли таковых было хоть отбавляй. Свидетельства очевидцев, сохранившиеся в архивах расстрельные дела показывают, что в тот период цена человеческой жизни была окончательно девальвирована: «Молодой прапорщик Семенов арестован за то, что во время крупного пожара летом 1918 года на Курском вокзале (горели вагоны на линии), находясь среди зрителей, заметил, что вероятно вагоны подожгли сами большевики, чтобы скрыть следы хищения. Его арестовали, a вместе с ним арестовали на квартире его отца и брата. Вдруг… „с вещами по городу“. И через несколько дней его фамилия значилась в числе расстрелянных» (337).

«С вещами по городу» — эта фраза во второй половине 1918 года звучала вместо «приговорен к высшей мере наказания — расстрелу». В то время «прикосновенных» к контрреволюции ликвидировали не в тюрьмах, не в специально оборудованных подвалах, а за городом. Обреченных вызывали из камеры ночью словами «с вещами по городу» и на автомобиле доставляли к месту казни, чтобы на рассвете расстрелять. Были и такие случаи, когда люди выходили из камеры, думая, что их освобождают, и сокамерники провожали их, желая удачи. Но через несколько дней фамилии этих «освобожденных» указывались в списке расстрелянных. А сколько было таких, имена которых просто не опубликовывались… (337)

Страна сгорала в красно-белых пожарищах, во взаимном уничтожении разных классов одного народа. А один из основных поджигателей Гражданской войны, Яков Свердлов, тихонечко уступал в аппаратной борьбе своему старшему, гораздо более мастеровитому и авторитетному, товарищу. Владимир Ильич пока что не проделал такого же трюка с Яковом Михайловичем, каковым тот в сентябре-октябре 1918 года попытался выбить власть из рук вождя. Но Свердлов осознавал, что в рамках существующей РСФСР им с Лениным разойтись как ни в чем не бывало вряд ли окажется возможным.

Настало время освежить старую идею Троцкого о мировой революции. В силу вступает новый план — борьба за дело рабочих на международном уровне: «Свердлов, смирившись с утратой значения своих Советов и ВЦИК, пытался освоить другое поприще международное. Он становится главным организатором коммунистической „пятой колонны“ среди бывших пленных, возвращающихся в Германию и Австро-Венгрию, в ноябре 18-го создает из них „Федерацию иностранных групп РКП(б)“, где занимает ключевое положение» (331).

Масштаб задачи соответствовал характеру самого Якова. Как мы помним, он любил бросать вызов самым сильным и самым лучшим. И многие историки полагают, что Яков Михайлович мог стать идеальной кандидатурой на роль вождя не российского, но международного пролетариата. Он был человеком, нацеленным на власть в максимальных объемах. Не он в мировой революции, а он во главе мировой революции (338).

В конце концов, удайся ему невероятный план по экспорту революции из Советской России, он бы безо всяких сомнений заслужил прощение Ленина. Ведь победителей не судят: «Я. М. Свердлов знал, какое громадное значение будет иметь для успеха всей нашей пролетарской революции организация Коммунистического Интернационала» (339).

Подготовительная работа была проделана заранее. 15 сентября 1918 года на совещании представителей подпольных коммунистических организаций было избрано Центральное бюро для руководства их подпольной работы. А уже через месяц было проведено первое масштабное мероприятие с участием коммунистических организаций из отколовшихся от империи осколков: «В связи с нарастанием сопротивления оккупантам 19 октября в Москве была созвана I конференция коммунистических организаций оккупированных областей» (340).

И хотя у него хватает повседневных забот, именно Свердлов берет на себя организацию и руководство этой конференцией. В ней приняли участие почти все подпольные партийные организации — представители Украины, Белоруссии, Литвы, Польши, Эстонии, Латвии: «Что касается настроений и симпатий населения, то оно во всей Эстляндии в подавляющем большинстве за нас, коммунистов. И рабочие в городах, и бедняки в деревнях ждут не дождутся возвращения Советской власти» (341).

Успокоившаяся западная граница РСФСР явилась великолепным плацдармом для формирования ударной силы против Украины, Эстонии, Белоруссии и Литвы. Что немаловажно, наступление должно было вестись под лозунгами освобождения от немецкой оккупации: «Постановления конференции явились для коммунистов оккупированных областей программой подготовки массового вооруженного восстания» (342). Большевики чувствовали, что теперь они могут безнаказанно нарушать условия Брестского мира — Западный фронт кайзеровской армии трещал по всем швам. Теперь уже правительству Германии не из кого было формировать бы карательные экспедиции на востоке.

Но прежде чем осуществились надежды оккупированных подпольщиков, сбылось предсказание Ленина. 3 ноября 1918 года в немецком городе Киль вспыхнуло Ноябрьское восстание матросов, солдат и рабочих. И очень скоро практически во всех городах Германии были созданы революционные советы, принявшие на себя руководство страной. Вслед за матросами на революцию поднялись рабочие и солдаты, которые выдвигали все более жесткие политические требования (343). Спустя всего лишь год революция повторялась по другую сторону фронта.

Многие члены Российской коммунистической партии, а особенно те, кто был против Брестского мира, пребывали в глубоком изумлении. Ленин казался им подлинным пророком. Человеком — хитрый ход которого остановил войну с Германией так, что Россия почти ничего не потеряла: «Гениальное предвидение Ленина о неизбежности революционного взрыва в Германии исторически оправдалось. Еще в марте 1918 года Ленин на основе строго научного анализа политической обстановки в Европе сделал вывод, что „в Германии революция зреет, растет…“» (342)

На этой волне большевики устроили пышные празднества годовщины своего вооруженного восстания. 13 ноября 1918 года Советская Россия аннулировала Брест-Литовский договор и дополнительные соглашения к нему. Вскоре же были урегулированы и все международные негативные последствия сепаратного мира с кайзеровским правительством: «Брест-Литовский договор и все другие соглашения, заключенные Германией с советским правительством, были также отменены 116-й статьей Версальского договора 28 июня 1919 г.» (344).

Это был настоящий триумф Ленина и его сторонников. Из проклятых наймитов, продавшихся за немецкое золото, они в одночасье трансформировались в хитроумных патриотов, дипломатическим способом обдуривших глупых империалистов. Но радости от событий в Германии было столько же, сколько и разочарования. Ведь с падением в Германии монархии развеивались надежды на поддержку патриотов в бывших провинциях Российской империи. Теперь лидеры национальных движений двигались к полному суверенитету своих молодых государств.

Хотя в то же время открывалась другая перспектива — поддержка интернациональных революционеров. Пламя борьбы с буржуазией уже полыхало в Германии. В представлении Свердлова и Ленина оно должно было озарить и воспламенить всю Европу. А для стран Антанты — создать угрозу переворота внутри их государств.

Свердлов предлагает созвать VI чрезвычайный съезд Советов и от его имени обратиться к революционерам всех наций — поддержать огонь восстаний и борьбы за социализм, а также обратиться к интервентам с предложением о мирных переговорах: «Съезд твердо уверен, что начавшееся ныне революционное пробуждение в широких массах неизбежно приведет к победе мирового пролетариата над эксплуататорами и империалистами всех стран» (345).

Язык завуалированных угроз — древнее дипломатическое искусство — спешно осваивали отцы нового государства. Интервентам прозрачно намекали — посмотрите, господа, на Германию. Печальный пример неудавшихся поработителей первого в мире государства рабочих и крестьян. Мы, в перспективе, конечно, на горе всем буржуям — мировой пожар раздуем! Но первым «красного петуха революции» большевики собирались пустить особо недружественным державам, о чем говорили прямым текстом: «Съезд считает своим долгом еще раз перед лицом всего мира заявить ведущим войну против России правительствам Соединенных Штатов Америки, Англии, Франции, Италии и Японии, что в целях прекращения кровопролития, Съезд предлагает открыть переговоры о заключения мира» (345).

Сразу после VI съезда Советов ВЦИК переходит на сессионный режим работы. С этого момента председателя ВЦИК Якова Михайловича Свердлова можно считать номинальным правителем Советской республики. Только он руководит молча. В отличие от адмирала Колчака, который после переворота в Омске 18 ноября публично объявил себя Верховным правителем России.

С началом революции в Германии с плеч советского правительства упали крайне обременительные обязательства по Брестскому миру. Не нужно было выплачивать оставшуюся часть репараций, а самое главное — можно было вернуть под свой контроль территории, которые оставляли деморализованные немецкие войска, но которые еще не успевали занять страны Антанты. И это обстоятельство отчетливо понимали все значимые игроки в сфере международной политики: «Германское правительство отлично отдает себе отчет, что если никакой внешней империалистической силы не будет во всех вновь образованных буферных государствах, они немедленно же станут большевистскими» (346).

Поэтому Свердлов подписывает постановление ЦК РКП(б) о наступлении Красной армии на всех фронтах. Главное средство мотивации — красный террор. В переводе с бюрократического на общегражданский оно означает — военспецов из бывших офицеров заставлять идти в атаку под страхом смерти. Впрочем, тогда язык государства еще не был столь уж выспренним. Все очень даже понятно: «В ближайшие недели наша армия обязана развернуть наивысшую энергию наступления на всех фронтах, прежде всего на Южном.

Красный террор сейчас обязательнее, чем где бы то ни было и когда бы то ни было, на Южном фронте — не только против прямых изменников и саботажников, но и против всех трусов, шкурников, попустителей и укрывателей.

Командный состав должен быть поставлен перед единственным выбором: победа или смерть» (347).

Между тем этот документ свидетельствует о сосредоточении власти в стране в одних руках — Якова Михайловича Свердлова. 26 ноября появилось первое и, видимо, единственное постановление ЦК, подписанное: «Председатель ЦК Я. Свердлов» (348).

Но триумф Свердлова не был продолжительным. Он оказался классическим «халифом на час». Конец ноября 1918 года, судя по всему, — высшая точка взлета Якова Михайловича.

Ленин понимал, что за время лечения от своего ранения Свердлов и Троцкий перехватили под свое управление все сколько-нибудь значимые рычаги управления страной. Поэтому теперь, в очередной критический момент для молодой республики, Ильич решает молниеносно вернуть себе все у него похищенное.

30 ноября постановлением ВЦИК образуется новый высший орган государственной власти — Совет рабочей и крестьянской обороны. Владимир Ильич, разумеется, становится главой СРКО. Под председательством Ленина оказываются Реввоенсовет, Наркомат путей сообщения, Наркомат продовольствия и снабжения, а также ВЦИК. Очень изящный и эффектный маневр: «Совету Оборону предоставляется вся полнота права в деле мобилизации сил и средств страны в интересах обороны. Для всех ведомств и учреждений центральных и местных, для всех граждан постановления Совета Обороны безусловно обязательны» (349).

Фрагмент постановления ВЦИК от 30 ноября 1918 года. Эта бумага снова вознесла Ильича на вершины власти

Да, сомнений нет, Свердлов предвидел, что выздоровевший Ленин отыграет утраченные позиции. Иначе бы Яков Михайлович не готовил для себя запасные карьерные аэродромы и пути отступления. Но вряд ли он мог предположить, что фиаско будет столь скоропостижным и столь полным. В руководстве СРКО для всесильного еще вчера Свердлова не нашлось места. Ленин предпочел опереться на сей раз на Сталина, а не на своего окрепшего ученика. Дело революции продолжалось, но для Свердлова в нем не оставалось более места.

В начале декабря 1918 года Яков Свердлов столкнулся со следующими обстоятельствами. Вероятнее всего, он потерпел поражение при попытке посягнуть на власть в государстве. Не исключено, что эта попытка отягощалась покушением на всецело доверившегося Якову его последнего и главного наставника — главу партии и государства Владимира Ульянова-Ленина. Даже если Свердлов и оставался верным ленинцем, как уверяла советских граждан официальная историография, простая совокупность сложившихся обстоятельств заставляла подозревать его в утрате лояльности к вождю. Стало быть, лишение Свердлова реальной власти, устранение его с позиции формально второго, а на протяжении пары-тройки последних месяцев и первого, человека в государстве — было мерой неизбежной и в чем-то даже вынужденной.

Разумеется, случись такое лет через двадцать, Свердлов, его семья и все его окружение были бы расстреляны и беспощадно вымараны из истории. Но у руля РСФСР тогда стоял не Сталин, а Ленин. Владимир Ильич же не придерживался принципа нулевой терпимости. Он был достаточно великодушным человеком, что подтверждалось на протяжении всей его жизни, способным прощать и давать второй шанс своим бывшим соперникам, хулителям и даже антагонистам. А Свердлов, безусловно, был одним из наиболее талантливых людей, которых знал глава Советского государства.

Яков Свердлов среди своих воспитанников у нового невиданного большевистского идеологического оружия — агитпоезда ВЦИК

В условиях начавшейся Гражданской войны разбрасываться ценными кадрами было непозволительной роскошью. Большевики были самыми убедительными пропагандистами среди всех существовавших партий начала XX века. А одним из главных источников этой силы был Яков Свердлов. Агитация и пропаганда становились залогом выживания молодой власти, значимым оружием на фронте и в тылу. В этот момент кадры, которые готовила свердловская школа агитаторов ВЦИК, пришлись очень кстати: «Вот VI съезд Советов. Вокруг нас огненное кольцо фронтов, блокада. На съезде коренной вопрос — организация Красной Армии. Свердлов… создает целый кадр агитаторов, пропагандистов, рассылает их во все стороны…» (350)

К идеологической борьбе Свердлов приступил с присущим ему размахом. Он весьма уже поднаторел в этом деле. Только теперь его агитаторы не уговаривали солдат бросить винтовки, пристрелить командиров и отправляться по домам, а совсем наоборот — жертвуя всем, завоевать все. Средств на агитпроп партия не жалела: «Большую агитмассовую и просветительную работу проводили агитпоезда, агитпароходы, агиттрамваи (в Москве), агитавтомобили, курсировавшие во многих губерниях „красные повозки“» (351).

Работа с народными массами — один из важнейших аспектов, который позволял большевикам удержать власть. Свердлов знал это, как никто другой. Он становится главным организатором агитаппарата, привлекает к работе виднейших партийных лидеров — настоящих «звезд», популярных в народе, умеющих удерживать внимание широких масс: «По пути их следования рабочие организовывали митинги, конференции, демонстрации, на которых выступали не только видные деятели партии и правительства, такие как Я. М. Свердлов, М. И. Калинин, Н. К. Крупская, но и местные рабочие» (351).

Лекция Я. М. Свердлова о конституции, прочитанная на курсах администрации и политического руководства школы агитаторов и инструкторов ВЦИК. 22 октября 1918 года

[РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 55. Л. 1–2]

Вообще же, большевистское правительство стало первым в мировой истории, практически полностью состоявшим из профессиональных журналистов, публицистов и ораторов. С одной стороны, такой подбор высших руководителей заметно снижал управленческую экспертизу, в сравнении даже с Временным правительством. С другой стороны, вот в такие кризисные моменты первые лица умело мотивировали рядовых сотрудников и простых граждан на энтузиазм в работе, бескорыстие и идеологическую принципиальность.

Вся власть снова в руках у Ленина. Но что же делать теперь главному организатору партии? Неужели сосредоточиться исключительно на агитационной работе? Да, Владимир Ильич действительно был отходчив, и он оставался прагматиком до мозга костей. 16 января 1919 года Яков Свердлов на пленуме ЦК партии избирается в состав Организационного бюро Центрального комитета РКП(б). Эта структура была призвана решать кадровые вопросы — те самые, в которых Свердлов считался признанным экспертом: «Оргбюро образовано по решению ЦК КП(б) от 16 января 1919 г. как постоянно действующий коллективный руководящий орган партии» (352).

Основной функцией Оргбюро стало распределение партийных кадров по губкомам и крайкомам. Можно предположить, что и было оно образовано специально под Свердлова, под его организаторский талант и его знаменитую записную книжку. Не исключено, еще одной негласной функцией Оргбюро было мягкое отстранение Свердлова от управления страной и занятие его исключительно кадровой работой. Планировал ли Ленин постепенно смещать Свердлова с постов председателя ВЦИК и отстранить его от присутствия в Совнаркоме — уже никогда не узнать.

Однако, как показало не столь уж отдаленное будущее, именно в подборе и назначении партийных кадров в регионы и лежал ключ к верховной власти в стране. Ключ, который скоро подберет Иосиф Сталин — давний соперник Якова Свердлова. А пока этот самый ключ товарищу Андрею вручал сам Ильич.

Возможно, Свердлов был все еще очень нужен Ленину, чтобы его руками продолжать раздувать пламя красного террора. На очереди была борьба с целым сословием — с казаками.

Взаимоотношения казачества и большевиков не сложились с самого начала. Казачество отрицательно относилось к левым партиям, а точнее, к их силовому захвату власти через вооруженное восстание. Большевики ответно испытывали неприязнь к казакам, как к постоянным и верным исполнителям царской воли в карательных акциях против революционных протестов.

Казачество же, не осознавая тяжести нависшей над ним угрозы, лило воду на мельницу своих будущих палачей: «Принимая во внимание, что большевистское восстание вносит глубокую и тяжкую дезорганизацию в жизнь государственного организма, Нахичеванская- на-Дону городская дума единогласно постановила:

Оказать всяческую поддержку Временному правительству, Всероссийскому исполнительному комитету Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и Совету республики в скорейшем доведении страны до Учредительного собрания» (353).

Ленин и до этого знал, что казачество не примет большевиков. Ильич видел в казаках угрозу, подобную Вандейскому мятежу во время Великой французской революции: «Что касается до казачества, то здесь мы имеем слой населения из богатых, мелких или средних землевладельцев одной из окраин России, сохранивших особенно много средневековых черт жизни, хозяйства, быта. Здесь можно усмотреть социально-экономическую основу для русской Вандеи» (354).

А когда же казаки открыто выступили против новой власти, их участь была предрешена.

Циркулярное письмо Оргбюро ЦК РКП(б) от 24 января 1919 года предопределило страшную участь казачества во время Гражданской войны и в последующий период

Однако покуда между казаками не было согласия и беднота негативно относилась к казацким старшинам и зажиточному слою — Ленина устраивало такое положение дел. Расколоть казачество вождь большевиков старался многократно: «Горячо присоединяюсь к словам о необходимости победоносно закончить разрастающуюся на Дону борьбу с кулацкими элементами казачества» (355).

Но с началом кровавого 1919 года время призывов осталось в прошлом, настала пора безжалостного подавления любых возможных очагов контрреволюции. Итак, 24 января недавно созданное Оргбюро во главе со Свердловым распространяет циркулярное письмо «Об отношении к казакам». Это не декрет, не постановление законодательного органа. Это письмо, которое имеет рекомендательный характер. Однако его текст воспринимается большевиками и в столице, и в провинции — как прямое указание к действию. Особенно вот эти слова: «Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления» (356).

Между тем директива Оргбюро ЦК РКП(б) о расказачивании была принята в тот момент, когда сам Свердлов отсутствовал, хотя можно предположить, все-таки Яков Михайлович был в курсе планов своих сотрудников: «Все партийные решения кто-то должен подписывать, и Свердлов, как председатель ЦИК, подписывал эту директиву».

Кто же был автором этого страшного документа? Неужели машина красного террора настолько изменила веселого и добродушного парня из Нижнего? Того самого, который помогал другим, отдавал последнее, не жалея себя, в нарымской и туруханской ссылках?

Есть предположение, что на Свердлова впоследствии просто свалили чужую вину: его подписи под обоими дошедшими до нас копиями этого документа нет. Можно предположить, что основным проводником идеи расказачивания на Дону был Сергей Сырцов — 25-летний председатель Донского бюро РКП(б) и фактический руководитель Гражданского управления (Гражданупра) (357).

С другой стороны, краткое сопроводительное письмо, сопровождающее циркуляр, датированное 29 января 1919 года, было подписано Я. М. Свердловым. «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах. Необходимо, учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость недопустимы. Полагаю, что приведенная мною выдержка ясно и точно отвечает на все ваши вопросы» (358). Это наиболее убедительный факт о роли Свердлова, который не могут опровергнуть никакие теории.

Если под чудовищным красным террором лежала в основании логика классовой борьбы и устрашения враждебного большевикам класса, посредством истребления части видных его представителей, то кого и чему могло научить выкашивание целиком казачьих станиц без разбору возраста, происхождения и социального положения жертв? Сейчас исследователи практически единодушны в оценке характера этого циркулярного письма: это приказ о геноциде людей, живущих на территории своей страны, только потому, что они родились казаками. Дата принятия циркуляра — 24 января отмечается как День памяти жертв геноцида казаков, пока неофициально, но предложение узаконить эту трагическую дату уже прозвучало в Госдуме (359).

Полгода бушевавший красный террор успел наложить свой страшный отпечаток на органы власти — выдвинулись слепые исполнители, некомпетентные, неспособные задаваться элементарными вопросами об этичности распоряжений сверху.

В нескольких номерах «Известий Народного комиссариата по военным и морским делам» печатается статья главнокомандующего Вооруженными силами Республики И. Вацетиса «Борьба с Доном». «Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции. Стомиллионный русский пролетариат не имеет никакого нравственного права применить к Дону великодушие… Дон необходимо обезлошадить, обезоружить и обезногаить и обратить в чисто земледельческую страну» (360).

Для молодой Советской республики этот документ был откровенно вредительским. Он не приводил к ней союзников, пусть даже силой принуждения и страха, но создавал на ровном месте смертельных врагов. И реакция из казачьих областей последовала незамедлительно: кровь полилась рекой.

Стихийное расказачивание, очевидно, стало оборотной стороной мечты Свердлова о подготовке идеальных исполнителей воли партии. Своевольные палачи, догматики и фанатики, которым Свердлов вручил в руки карающий меч революции, находились повсеместно — во всех уголках страны. Например, пьяный Богуславский, председатель ревкома в станице Морозовской, требует список арестованных, вызывает по порядку номеров 64 сидевших в камерах казаков и всех по очереди расстреливает. В дальнейшем Богуславский даже не утруждал себя приходом в тюрьму — вызывал для расстрела в ревком, а то и к себе домой (361).

Вполне возможно, что Свердлов был бы и рад остановить инициативу своего не в меру кровожадного выдвиженца, но семена ненависти упали на хорошо удобренную почву: «Это была фактически красная месть казакам за белый террор. Осуществлялось расказачивание как ответ на разбольшевичивание режимом Краснова. Сырцов участвовал в подавлении Вешенского восстания» (362).

Донбюро ЦК РКП 8 апреля 1919 года обнародовало свою директиву: «Насущная задача — полное, быстрое и решительное уничтожение казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной его ликвидации». Здесь впервые в истории Гражданской войны предписывается взятие заложников из числа авторитетных и уважаемых казаков, даже не замешанных в контрреволюционных действиях (363).

Инициатива на местах оказалась откровенно вредной для большевиков в условиях Гражданской войны. Ее последствия проявились уже через неделю после отправки письма и принятия его к исполнению.

До восстаний на юге России в 1918 году в большевистской партии преобладала первая точка зрения о «мягком» отношении к казакам. Это помогло привлечь достаточно большое число казацкой молодежи, вернувшейся с Первой мировой войны, а также казачью бедноту. К февралю 1919 года на Южном фронте воевало девять красноказачьих полков общей численностью до 8 тысяч человек. Письмо Оргбюро буквально бросило казаков под белые знамена (364).

Ленин и Свердлов в президиуме I Всероссийского съезда комбедов и сельхозкоммун

Россию лихорадило от крайне жестких, откровенно жестоких методов управления. Со стороны красных главным проводником этих методов был Свердлов. Но жесткость и жестокость вовсе не были равны эффективности. Одним из наиболее провальных проектов Свердлова стала аграрная политика. Вернее, примат классового подхода над здравым смыслом. Отдать всю власть в деревне комитетам бедноты — это означало полностью утратить управляемость сельскими общинами. Позиции советской власти на селе зашатались.

Декретом ВЦИК от 11 июня 1918 года, подписанным В. И. Лениным и Я. М. Свердловым, в деревнях РСФСР организовывались «комбеды», в обязанность которых входило «оказание помощи местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков» (365).

Декрет полугодовой давности к зиме 1919 года привел к голоду в городах. Цепочки снабжения были разрушены: «Губернские и уездные Совдепы должны принять самое активное участие в организации комитетов бедноты. В круг деятельности волостных и сельских комитетов бедноты входит следующее:

1) распределение хлеба, предметов первой необходимости и сельскохозяйственных орудий,

2) оказание содействия местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков из рук кулаков и богатеев» (366). а не 365

Декрет ВЦИК и СНК РФСР о единовременном чрезвычайном революционном налоге от 30 октября 1918 года. Подписано Свердловым, Лениным и Енкуидзе

Российский государственный архив социально-политической истории

[Ф. 2. Оп. 1. Д. 7343. Л. 4–5.]

Подлинник. Машинописный текст, подписи — автографы Я. М. Свердлова, В. И. Ленина, А. С. Енукидзе

И это был не единственный прокол Якова Михайловича на аграрном направлении. Под нажимом Свердлова в конце октября 1918 года СНК и ВЦИК приняли декрет о повышенном налоге, чтобы изыскать средства для вооружения Красной армии: «Городская буржуазия и деревенские кулаки за годы империалистической войны сумели приобрести и еще продолжают приобретать путем хищнической спекуляции предметами первой необходимости и особенно хлебом — огромные денежные средства.

Богатства эти необходимо немедленно и целиком взять у паразитических контрреволюционных элементов населения и обратить на неотложные нужды революционного строительства и борьбы» (367).

Однако в Кремле, по всей вероятности, не осознавали, что требуемого количества кулаков, которые бы прокормили Красную армию, после четырех с половиной лет войны в России попросту не осталось. Под этот декрет неминуемо подпадали крестьяне-середняки — то есть большая часть крестьянства, большая часть населения страны, если уж на то пошло. И это уже были не те безропотные хлеборобы, которые веками горбатились на помещиков. Они хлебнули лиха на германских фронтах, научились крепко держать винтовки в руках и делиться кровно нажитым не собирались. Большевики балансировали на грани полной потери массовой социальной базы поддержки в стране.

Вероятно, Ленин понял, что «руки» революции не должны быть ее «мозгом». Организатор не может быть стратегом. Однако характерно, что все эти ошибки Свердлова, но только в большем масштабе и с неизмеримо более значительными жертвами, будут повторены в период коллективизации в стране. Хотя Яков Михайлович и вступил в черную полосу своей партийной карьеры, каждый его шаг все равно продолжал отпечатываться в истории.

Однако в начале 1919 года у Свердлова хватало завистников в партии, которые никак не могли равнодушно отнестись к его стремительному взлету из простых членов ЦК на второе, а когда и первое, место во властной вертикали. Ему непременно припомнили бы при удобном случае карательные инициативы, резко вскрывшие вены русского казачества и крестьянства. Припомнили бы и оголтелую агитацию за хлебную монополию, в конечном итоге приведшую к тысячам голодных смертей в городах. Вокруг Свердлова начал образовываться политический вакуум.

А вокруг Москвы снова начинало стягиваться огненное кольцо врагов революции. Пролетарский поэт Демьян Бедный так описывал жизнь в столице тревожной той зимой:

«Еще не все сломили мы преграды, Еще гадать нам рано о конце. Со всех сторон теснят нас злые гады. Товарищи, мы — в огненном кольце!» (368)

Огненное кольцо вокруг Москвы действительно могло привести к падению власти большевиков. В некоторые моменты казалось, что крах коммунистов неизбежен. Но их спасла дезорганизованность действий, разобщенность белочехов, казаков и интервентов. В то время как у руля Советов был, пожалуй, лучший организатор во всей стране — Яков Свердлов.

Яков Свердлов и его верный лейтенант Варлаам Аванесов слушают борзописца революции Демьяна Бедного

В бессильной злобе его родной брат Залман-Зиновий Пешков слал из Парижа гневные сообщения: «Яшка, когда мы возьмем Москву, то первым повесим Ленина, а вторым — тебя, за то, что вы сделали с Россией!» (369) Старший брат, приведший Яшу в революцию, теперь был готов его убить. И этот смертельный разрыв между двумя сыновьями владельца типографской мастерской Моисея Израилевича, пуще всего мечтавшего вывести детей в люди, — был олицетворением всей эпохи, небольшой иллюстрацией братоубийственного кошмара, в который погрузилась Россия.

Впрочем, даже если бы французы и добрались до Москвы с оружием в руках, Зиновию не суждено было увидеть брата живым. Ровно через два месяца Яши не станет.

В 1934 году вышел легендарный киношедевр братьев Васильевых «Чапаев». Действие фильма происходило как раз в грозном 1919 году. Примечателен следующий диалог главных героев картины:

«— Василий Иванович, а ты за какой? За второй или за третий?

— Чего за второй?

— Интернационал.

— Ну, за тот, за который нужно, за тот и стою.

— Ну а все-таки, за второй или за третий?

— А Ленин в каком?

— В третьем. Он его и создал — третий большевистский.

— Ну и я за третий» (370).

Образование III Интернационала было логичным развитием идей экспорта революции, которые Свердлов начал раскручивать осенью 1918 года. За четыре года до того Ленин высказался по этому поводу в манифесте партии социал-демократов. Это стало одним из наиболее ярких пророчеств вождя: «Рабочие массы через все препятствия создадут новый Интернационал. Нынешнее торжество оппортунизма недолговечно. Чем больше будет жертв войны, тем яснее будет для рабочих масс измена рабочему делу со стороны оппортунистов и необходимость обратить оружие против правительств и буржуазии каждой страны» (371).

Разумеется, Яков Свердлов, искавший для себя возможность достойного отступления в руководство международным революционным движением, принимал самое активное участие в подготовке I конгресса Коммунистического Интернационала в Москве. Коллеги из высшего руководства партией и страной, Емельян Ярославский (Губельман) в частности, отмечали смену приоритетов у Якова Михайловича: «Я. М. Свердлов знал, какое громадное значение будет иметь для успеха всей нашей пролетарской революции организация Коммунистического Интернационала. Как радовался он первым шагам его, первым его успехам!» (372)

Ленин в президиуме I конгресса Коминтерна в Кремле, март 1919 года

Однако возможности почетной капитуляции Свердлову не оставляют. Это было первое крупное большевистское мероприятие в России, на котором Яков Михайлович не занимал кресло председателя: «С 2 по 6 марта 1919 года в Москве проходит 1-й учредительный съезд Коминтерна — а Свердлова, явно претендовавшего на роль международного лидера, не оказывается даже среди делегатов! Как раз в эти дни он очутился вообще в Харькове, на III съезде КП(б) Украины и III Всеукраинском съезде Советов. И Коминтерн, возникший на базе его „Федерации иностранных групп РКП(б)“, возглавил, разумеется, Ленин» (373).

Похоже, Владимир Ильич к марту 1919 года окончательно решил сделать из своего бывшего любимчика партийного кадровика. Никакой реальной власти руководитель государства отныне Свердлову доверять не собирался.

Председателем бюро исполнительного комитета Коммунистического Интернационала становится Зиновьев. Да, Григорий Евсеевич крепко разозлил Ильича осенью 1917 года, но Ленин, как мы уже не раз упоминали, был отходчивым. Место наследника и правой руки вождя с этого момента закрепляется за Зиновьевым. А Свердлов был командирован Лениным подальше от Москвы, вне всяких сомнений, намеренно. Отныне круг его компетенций ограничивался подбором региональных руководителей. Ленин четко давал понять Свердлову — каков теперь у него потолок ответственности и амбиций.

Может быть, это дисциплинарное взыскание обернулось конечным провалом Коминтерна как проекта. Если бы Свердлов занялся организацией мировой революции, вполне возможно, выступления спартакистов в Берлине и Баварская социалистическая республика не были бы подавлены столь стремительно. Яков Михайлович успел создать вполне представительную и компетентную резидентуру, к примеру, в Мюнхене. Но после его отстранения от международных дел финансирование подготовки коммунистических восстаний в Германии практически сошло на нет, о чем сохранились свидетельства самих нелегальных агентов влияния: «Мое предсказание, что эти идиоты недолго продержатся, по-видимому, уже оправдалось. По газетам, „Советская Республика“ Бавария уже пала.

P. S. Помимо марок, мне и вообще нужны деньги, ибо те 65 тыс., что я получил от т. Свердлова, уже на исходе» (374).

К сожалению агентов Коминтерна, лучшего организатора среди большевиков сменил демагог и весьма посредственный руководитель Григорий Зиновьев. На посту председателя исполкома он поощрял фракционные склоки и не сумел добиться хоть сколько-нибудь значимых результатов за семь лет руководства. Среди сотрудников Коминтерна он не пользовался ни малейшим авторитетом. Например, Айно Куусинен, супруга самого знаменитого финского коммуниста Отто Куусинена, характеризовала своего руководителя следующим образом:

«В коминтерновских кругах у Зиновьева было два прозвища: „ленинградский царек“ и второе, придуманное Отто, — „сатрап“…

Личность Зиновьева особого уважения не вызывала, люди из ближайшего окружения его не любили. Он был честолюбив, хитер, с людьми груб и неотесан…

Это был легкомысленный женолюб, он был уверен, что неотразим. К подчиненным был излишне требователен, с начальством — подхалим» (375).

Секретарь Коминтерна Анжелика Балабанова давала Зиновьеву еще более уничижительную характеристику: «После Муссолини, которого я все-таки лучше и дольше знала, я считаю Зиновьева самым презренным человеком, с которым я когда-либо встречалась…

…Впервые я увидела Зиновьева в действии в Циммервальде. Я заметила тогда, что всякий раз, когда нужно было осуществить какой-нибудь нечестный фракционный маневр, подорвать чью-либо репутацию революционера, Ленин поручал выполнение такой задачи Зиновьеву» (376).

Сместив Свердлова с поста руководителя иностранной экспансии российской компартии и назначив на его место Зиновьева, Ленин тем самым похоронил саму идею экспорта революции в страны Европы. Вероятно, это была одна из самых значительных кадровых ошибок Владимира Ильича.

Конечно же, Свердлов сильно переживал свою опалу. Три месяца назад он руководил огромной страной, а теперь в его задачи входило кураторство украинских коммунистов, готовившихся к броску на запад — отвоевывать земли у Украинской народной республики. Никогда прежде не жаловавшийся на недостаток энергии и повышенную утомляемость, теперь он выглядел измотанным. Через пять лет Емельян Ярославский так описывал последний отрезок жизни Якова Михайловича: «В начале марта 1919 года Свердлов поехал в Харьков на съезд Советов. От бессонных ночей, от невероятно лихорадочной работы, от всей этой тревожной кипучей жизни он невероятно устал. Ему советовали отдохнуть. Он отмахивался от этих советов: „Вы знаете, — говорил он, — что я не устаю и не болею“» (377).

Спустя несколько дней председатель ВЦИК, председатель Секретариата ЦК РКП(б), член Бюро и Оргбюро ЦК РКП(б), недавний фактический правитель РСФСР внезапно умер.

18 марта 1919 года страна прощалась с Яковом Свердловым. Решением Совнаркома и Центрального комитета партии местом погребения выдающегося революционера и политика был выбран новый почетный некрополь у Кремлевской стены. С ноября 1917 года на Красной площади провели несколько массовых захоронений останков павших борцов за дело революции. Свердлов первым удостоился быть похороненным не в братской, а отдельной могиле. С этого момента был дан отсчет традиции погребения наиболее выдающихся государственных деятелей у Кремлевской стены.

В тот же день в Круглом зале здания бывших Судебных установлений Кремля начал работу VIII съезд РКП(б). Открыл его глава государства Владимир Ульянов-Ленин:

«Товарищи, первое слово на нашем съезде должно быть посвящено т. Якову Михайловичу Свердлову. Товарищи, если для всей партии в целом и для всей Советской республики Яков Михайлович Свердлов был главнейшим организатором, о чем сегодня на похоронах высказывались многие товарищи, то для партийного съезда он был гораздо ценнее и ближе. Здесь мы потеряли товарища, который последние дни целиком отдал съезду. Здесь его отсутствие скажется на всем ходе нашей работы, и съезд будет чувствовать его отсутствие особенно остро. Товарищи, я предлагаю почтить его память вставанием» (378).

Все прежние счеты между Лениным и Свердловым отныне были закрыты. Ленин искренне скорбел о потере своего ученика и несостоявшегося преемника. Владимир Ильич не жалел теплых слов и возвышенных эпитетов в адрес покойного. Возможно, причиной тому была необходимость поддерживать авторитет руководства партии, подчеркивать единомыслие и сплоченность рядов — ведь о состоявшейся размолвке двух высших лидеров страны и опале Свердлова знали очень немногие приближенные, а для подавляющего большинства Яков Михайлович так и оставался вторым после Ленина.

Траурная процессия с гробом Свердлова Я. М. За гробом идут [Владимирский М. Ф.], Ленин В. И., [Зиновьев Г. Е.]. Общий план. 18 марта 1919 года. Москва. Негатив 9 х 12 см.

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 450]

Может быть, Ильич и в самом деле не помышлял надолго отлучать Свердлова от власти: в конце концов, он принес за два неполных года пользы больше, чем добрая половина всего ЦК, вместе взятого. Простил же Ленин склочного кляузника и жалобщика Зиновьева, чуть было не погубившего Октябрь.

Наконец, вождь мог попросту испытывать угрызения совести. На сегодняшний день существует несколько версий смерти Якова Свердлова разной степени документальной достоверности и исторической вероятности. И почти во всех просматривается косвенная, а то и прямая вина Владимира Ленина.

Во вступительной и одновременно прощальной речи Ленин отметил, что съезд без Свердлова будет другим. Несмотря на неформальное понижение в должности, председатель ВЦИК должен был выступить с докладом об организации исполнительной власти и взаимодействии между партией и Советами. Страна вступала в один из наиболее напряженных периодов своей истории. Все жарче разгоралось пламя Гражданской войны. Повсюду на местах рушилась хрупкая еще власть большевиков. Разбитые было соперники поднимались снова — еще более яростными и непримиримыми врагами.

На похоронах Свердлова 18 марта 1919 года его наставник, руководитель и соперник Ленин выступил с эмоциональной прочувствованной речью: «Миллионы пролетариев повторят над свежей могилой Свердлова торжественную клятву бороться за свержение капитала, за полное освобождение трудящихся» (379)

Руководители большевистской партии и Советского государства в этот отрезок времени испытывали нечеловеческое напряжение, работая на износ. Что если оценка Емельяна Ярославского была верной, и Свердлов попросту сгорел на работе? Если быть точнее, Ярославский повторял слова своего патрона — Иосифа Сталина. Тот тоже в мемориальной статье называл крайнее переутомление причиной смерти Якова: «Из всех знакомых мне незаурядных организаторов я знаю — после Ленина — …Я. М. Свердлова, который сгорел на работе по строительству партии и государства» (380).

Конечно, и в те годы, и особенно сейчас смерть от рабочего переутомления не такое уж редкое явление, а в Японии, например, кароси и вовсе — одна из главных бед нации и своеобразная визитная карточка тамошней корпоративной культуры. Но во-первых, Якову Свердлову было не привыкать жить в авральном режиме. А во-вторых, нагрузка на него с начала 1919 года заметно уменьшилась. Поэтому сталинское «сгорел на работе» — не более чем уважительный некролог и, пожалуй, завуалированное предупреждение товарищам не ворошить обстоятельства смерти Свердлова.

Политическая обстановка в партии и в стране была довольно жаркой. Конкурентная борьба интересов всегда имеет место быть в таких обстоятельствах. И физическое устранение оппонентов — довольно частое явление в борьбе за власть. В связи с этим можно предположить, а вдруг Свердлов умер не своей смертью?

Официальная версия причины смерти Свердлова, устоявшаяся в более поздний советский период, — испанский грипп, эпидемия которого в 1918–1919 годах поразила не менее 550 миллионов человек, или 29,5 % населения планеты, и унесла жизни, по разным оценкам, от 17,4 до 100 миллионов человек, или же 0,9–5,3 % населения Земли. По массовости и смертности испанка была сопоставима с пандемией коронавируса сто лет спустя. Даже клинические картины течения болезней во многом совпадали: «Испанка — тогдашняя тяжелая форма гриппа — дала осложнение: воспаление легких. Организм Якова Михайловича был слишком истощен и подорван» (381).

Полина Виноградская сопровождала Свердлова в его последней командировке и свидетельствовала, что Яков Михайлович где-то в дороге подцепил злосчастную испанку. Однако официальная версия причины смерти Свердлова неоднократно ставилась под сомнение исследователями в период демократических преобразований России:

«Совершенно ясно, что лидеры политических партий или командующие армиями — никогда не умирают в разгар событий от гриппа. Яков Михайлович участвовал в этой гражданской войне в качестве вождя. Он был очень азартен. Он был на верху власти, и большевики уже побеждали. Я не верю, что в этот момент человек может заболеть гриппом и от гриппа умереть» (382).

Некоторая ирония судьбы заключается в том, что автор этих строк писатель, журналист и историк Александр Самоваров сам скончался от последствий тяжелой вирусной инфекции летом 2021 года на пике своей карьеры и в зените славы. Увы, ни для испанки, ни для коронавируса масштаб личности их жертв и нацеленность на успех не имеют ни малейшего значения.

Тем не менее версия смерти Свердлова от испанки не более убедительна, нежели гибель от кароси — смертельного переутомления на работе. В 1919 году уже было прекрасно известно, что контактировать с инфицированными больными крайне опасно. Но никакой санитарной изоляции предположительно заразного Свердлова не произошло. Когда было ясно, что он сильно заболел, якобы с ним пришли проститься Троцкий, Владимирский, Сталин (383).

Более того, глава государства, только недавно оклемавшийся от тяжелых ранений, тоже не отказался посетить соратника по революционной борьбе: «Быстро пройдя через толпу товарищей, Владимир Ильич вошел к Якову Михайловичу. В этот момент к Свердлову на мгновение вернулось сознание…» (2) Это фрагмент воспоминаний Клавдии Новгородцевой. Очень важный и интересный фрагмент, к которому мы вернемся несколько позже. А пока мы можем заключить, что даже Ленину, о чьем здоровье соратники пеклись ежеминутно, никто не стал препятствовать посещать умирающего от смертоносной заразной болезни товарища.

Более того, у историков нет никаких сведений, что эпидемия испанки затронула хоть кого-то еще из высших партийных руководителей в те дни: «Документов московского губернского исполкома более чем достаточно. Но при этом нигде не говорится о том, что в Кремле была испанка. То есть как-то очень странно, что только один человек был болен „испанкой“. Ладно, заболел он в поездке, но ведь он приехал в Кремль. У него там были контакты» (384). Действительно, крайне маловероятно, что Свердлов мог заразиться испанкой и погибнуть от нее, не распространив инфекцию далее, учитывая, что никаких даже элементарных противоэпидемических предосторожностей не предпринималось — напротив, квартира Якова Михайловича стала местом паломничества.

Что ж, официальная версия смерти Свердлова не выглядит убедительной. В таком случае нельзя исключать возможности насильственной гибели — Якову Михайловичу могли помочь покинуть мир. Из всего окружения Свердлова в последние часы были только Ленин и Гетье — лечащий врач. Он же лечил и семью Троцкого, причем с последним был в приятельских отношениях.

Некоторыми исследователями рассматривалась версия отравления Якова Михайловича. Мог ли Гетье отравить Свердлова? Но по чьему поручению? Троцкого?

Могла ли быть выгодной смерть бывшего партнера по дуумвирату — Реввоенсовету образца осени 1918 года — Троцкому? Лев Давидович, как глава Рабоче-крестьянской Красной армии, занимал крайне важную и весьма устойчивую позицию в коммунистической иерархии. Интересы Свердлова и Троцкого, особенно после маневра Ленина по возвращению власти, не пересекались. Зато их радикальные взгляды, в том числе на мировую революцию, во многом сходились. Троцкого называли «демоном революции», а Свердлова «черным дьяволом революции». Этим двоим партийным лидерам выгоднее были союзнические взаимоотношения. Собственно, как показало развитие событий после покушения на Ленина, Свердлов и Троцкий прекрасно сумели договориться и разделить власть на двоих.

Кроме того, с начала весны 1919-го на Восточном фронте разворачивалось противостояние Красной армии с Колчаком. В день смерти Свердлова, 16 марта 1919 года, Троцкий вынужден отбыть в расположение частей в районе Казани. Льву Давидовичу было явно не до византийских интриг с ядами в тот момент. Да и в дальнейшем он закулисным интригам всегда предпочитал честное лобовое столкновение.

Заключаем, что Троцкому смерть Свердлова не была выгодна, и крайне маловероятно, что он вообще мог бы подстроить политическое убийство.

Тем не менее у Свердлова были недоброжелатели. Те самые, которые намеревались добить опального политика, вырвать из его слабеющих рук остатки власти. Противостояние с ними явно беспокоило Якова Михайловича, даже на пороге смерти: «В бреду он все время говорил о VIII съезде партии, пытался вскочить с кровати, искал какие-то резолюции. Ему казалось, что резолюции украли „левые коммунисты“, он просил прогнать их прочь…» (2)

Валериан Оболенский, также известный под псевдонимом Осинский, был одним из таких скрытых противников Свердлова. В 1917 году он стал первым председателем Высшего совета народного хозяйства — влиятельного органа при Совнаркоме, определявшего промышленную и экономическую политику страны. Но после заключения Брестского мира Осинский в знак протеста подал в отставку. Никогда в дальнейшем ему не удавалось достичь такого же карьерного пика, что казалось ему несправедливой местью за открытое выражение оппозиционного мнения. И именно Свердлова Осинский винил в уничтожении партийной демократии. На VIII съезде Валериан Валерианович готовился дать бой узурпаторам, и его не остановила даже смерть его противника:

«Тт. Ленин и Свердлов решали очередные вопросы путем разговоров друг с другом и с теми отдельными товарищами, которые опять-таки стояли во главе какой-нибудь одной отрасли советской работы. Все решения были частными решениями. У нас было не коллегиальное, а единоличное решение вопросов. Организационная работа ЦК сводилась к деятельности одного товарища — Свердлова. На одном человеке держались все нити» (385).

Осинскому явно не нравилось, что на одном человеке держались все нити. Вопрос в другом — был ли он достаточно решительным человеком, чтобы эти нити оборвать? Критиковать Свердлова Валериану Валериановичу смелости хватало: «Я один из редакторов центрального органа „Правды“, и я должен констатировать, что никаких руководящих указаний от ЦК нами не получалось. Отсутствие циркулярных писем, таким образом, показывает только то, что ЦК организационной работы не вел. Сведения с мест получались в виде бесед т. Свердлова с представителями с мест» (385).

Однако вся биография Осинского свидетельствует, что он любил примыкать к разного рода оппозиционным течениям, тем не менее во время Первой и Второй революций он предпочитал репортерскую работу активным боевым действиям, во время Первой мировой войны служил интендантом. В общем, не был яростный критик Свердлова ни боевиком, ни диверсантом. А что насчет его соратников?

Известно, что на VIII съезде остро стоял вопрос о так называемой военной оппозиции. Это была разношерстная группа влиятельных партийцев, выступавшая за сохранение партизанских методов управления армией и ведения войны, против строительства регулярной армии, тем более с привлечением «буржуазных» военных специалистов, и даже против приветствий красноармейцами военных начальников (386).

Левые коммунисты Абрам Каменский, Климент Ворошилов, Николай Толмачев, Валериан Осинский, Георгий Пятаков и другие стояли на стороне военной оппозиции. Интересен факт, что к этим заговорщикам примыкал и недавний закадычный друг Свердлова Филипп Голощекин, с которым они вместе совершили невероятное путешествие по енисейскому льду весной 1917 года.

Формально Сталин журил военную оппозицию: «Ввиду отсутствия дисциплины, ввиду отсутствия стройности старой добровольческой армии ввиду того, что приказы не исполнялись, ввиду дезорганизации в управлении армии мы терпели поражения…

…Перед нами стоит основной вопрос о том, чтобы наше решение, решение центра о необходимости, о неизбежности организации регулярной армии, армии строго дисциплинированной, подчинявшейся приказу, было исполнено.

…Я должен сказать, что те элементы нерабочие, которые составляют большинство нашей армии, — крестьяне, они не будут драться за социализм, не будут! Добровольно они не хотят драться» (387).

Но деятельным участником военной оппозиции был Емельян Ярославский, уже тогда втянувшийся на орбиту сталинского влияния. И ему досталось поручение Ленина возглавить работу согласительной комиссии, чтобы не позволить военной оппозиции расколоть партию. Возможно, Сталин был готов поддержать оппозицию, но не пожелал афишировать своих намерений до определенной поры. Во всяком случае, главный субъект нападок военной оппозиции — Лев Троцкий — дипломатичностью Иосифа Виссарионовича не обманывался: «Сталин держал себя, однако, так, чтобы в любой момент можно было отскочить» (388).

Разумеется, речь шла не только о форме организации Красной армии — быть ей регулярной или добровольчески-партизанской. И уж точно копья ломали не из-за воинских приветствий. Шел очередной виток внутрипартийной борьбы за власть. Против могучего и влиятельного Троцкого выступил очень осторожный и весьма изощренный в интригах соперник: «Академик Минц, в свое время много сделавший для раздувания культа Сталина и превозношения его заслуг в Гражданской войне, в период перестройки, естественно, изменил свои взгляды на 180 градусов и стал доказывать прямо противоположное тому, что писал ранее. Так, по его мнению, Сталин на словах поддерживал линию Ленина, а на деле вдохновлял оппозицию и руководил ею» (389).

Троцкий последовательно выступал против воззрений левых коммунистов, равно как и Свердлов. Формально Сталин никогда не обнаруживал в своих взглядах левого уклона. Более того, впоследствии он развернул широкомасштабные репрессии против левых уклонистов. Но в тот момент Иосиф Виссарионович видел неорганизованную, но довольно деятельную внутрипартийную группу — заманчивый ресурс для борьбы за власть. На съезде военную оппозицию возглавили: Филипп Голощекин, Розалия Землячка, Климент Ворошилов, Емельян Ярославский и другие: «То, что Сталин был духовным главой „военной оппозиции“, доказывает и тот факт, что потом, при режиме Сталина, все они сделались либо членами ЦК или ЦКК, либо занимали высокие посты в государственном аппарате» (390).

Кроме того, у Сталина был и личный мотив оппонировать наркомвоенмору, пытаться свалить его. Иосиф Виссарионович откровенно ненавидел Троцкого. Об этом свидетельствует яркий факт открытой конфронтации. Летом 1918 года, при обороне Царицына (ныне Волгоград), Сталин и Ворошилов поссорились с наркомвоенмором Троцким.

На юге России шли бои за хлеб. Москва нуждалась в поставках зерна, в то время как генерал Краснов хотел завладеть Царицыном, как плацдармом для будущего наступления на север. Поэтому ЦК принял экстренное решение: направить чрезвычайного уполномоченного в Царицын для решения продовольственного вопроса: «Член Совета Народных Комиссаров, Народный комиссар Иосиф Виссарионович Сталин назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем продовольственного дела на юге России, облеченным чрезвычайными правами» (391).

Сталин прибыл в Царицын, окруженный свитой проверенных бойцов, и взялся за дело. Белогвардейская пресса того времени обличала эмиссара большевистского ЦК: «Приезд народного комиссара по продовольствию Сталина-Джугашвили, начавшего производить всевозможного рода реквизиции, поднял не только цены, привел к исчезновению товаров, но и усложнил политическую жизнь города. Сталин не стесняется в выборе путей для достижения своих целей. Всевозможные реквизиции, выселения из квартир, обыски, сопровождающиеся беззастенчивым грабежом, аресты и прочие насилия над мирными гражданами стали обычным явлением в жизни Царицына» (392). Обратим внимание, что даже плохо знающие Сталина люди по другую сторону фронта отмечают его решительность и готовность идти напролом, то, что тот «не стесняется в выборе путей для достижения своих целей».

О всех своих действиях Сталин немедленно докладывал в Москву. При этом он не щадил креатуры Свердлова: «Шестого прибыл в Царицын. Несмотря на неразбериху во всех сферах хозяйственной жизни, все же возможно навести порядок. Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов» (393). Ревкомы в массе своей — это назначенцы из «записной книжки Свердлова» и подотчетные его ВЦИК структуры. А наркомами путей сообщения в первой половине 1918 года были Алексей Рогов, он же Трофим Рябов, один из красноярцев, поддержавших Якова Михайловича, и… Вениамин Свердлов. Младший брат вернулся из Америки по приглашению Якова и тут же получил пост наркома — человек, практически не имевший никаких заслуг перед революцией и не обладавший ни малейшим весом в партийной иерархии. Определенно такой яркий пример кумовства со стороны председателя ВЦИК раздражал многих большевиков, в том числе — и Сталина.

Чуть позже Сталин приступил к швырянию «камешков в огород» Троцкого: «Линия южнее Царицына еще не восстановлена. Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим. Можете быть уверены, что не пощадим никого, ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные „специалисты“ (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им» (394).

Из письма видно негодование Сталина по поводу работы военспецов. В то время как Троцкий стоял на необходимости их привлечения в Красную армию. На этой почве разгорелся конфликт: «Осенью 1918 члены РВС Юж. фронта Сталин, Минин и Ворошилов, необоснованно не доверяя командующему фронтом П. Сытину, выступили за коллегиальное решение оперативных вопросов, игнорировали указания партии об использовании военных специалистов» (395).

Сталин, которого командировали в Царицын за продовольствием, стал активно вмешиваться в военные дела. Причем он игнорировал распоряжения Льва Давидовича, когда наркомвоенмор стал во главе Реввоенсовета: «Троцкий не Военный революционный совет Республики, а приказ Троцкого — не приказ Реввоенсовета Республики» (396).

Троцкий был в ярости. Забыв о том, что отныне он — глава высшего органа власти в стране, Лев Давидович по привычке жаловался восстанавливающему здоровье Ильичу: «Я считаю покровительство Сталина царицынскому течению опаснейшей язвой, хуже всякой измены и предательства военных специалистов…» (397)

Ленин, на тот момент изолированный в Горках, не стал углубляться в суть конфликта, поручил Свердлову разобраться в вопросе и помирить товарищей. Яков Михайлович, чувствуя, что выведенный было из игры вождь в скором времени может вернуться на свое месту, предпочел выступить относительно нейтральной стороной в этом вопросе:

«Сегодня состоялось заседание бюро Цека, затем всего Цека. Среди других вопросов обсуждался вопрос о подчинении всех партийных товарищей решениям, исходящим центров… Все решения Реввоенсовета обязательны Военсоветам фронтов. Без подчинения нет единой армии… Убедительно предлагаем провести в жизнь решения Реввоенсовета… Никаких конфликтов не должно быть» (398).

Формально Свердлов все же поддержал Троцкого, подчеркивая необходимость соблюдения субординации и более высокое положение в иерархии председателя Реввоенсовета. Сталин вынужден был подчиниться и уступить, Троцкий праздновал победу: «Я решил в Царицыне навести порядок. После нового столкновения командования в Царицыне я настоял на отозвании Сталина. Сталин был отозван из Царицына во второй половине октября 1918 г. Ленин хотел свести конфликт к минимуму, и был, конечно, прав» (399).

Очевидно, что Сталин избрал путь «хлебного добытчика» с единственной целью: укрепить свое положение в партии. Троцкий и, опосредованно, Свердлов ему в этом помешали. Правда, каких-либо дальнейших недружественных действий со стороны Якова Михайловича в адрес Иосифа Виссарионовича не последовало. Более того, Зиновьев свидетельствовал, что перед VIII съездом Свердлов планировал продвижение Сталина на один из заметных руководящих постов: «У нас есть декрет относительно комиссариата социалистического контроля, который был составлен при ближайшем участии т. Свердлова. Предполагается, что во главе социалистического контроля станет член ЦК т. Сталин» (400).

Да, левые коммунисты вставляли палки в колеса Свердлову. Да, военная оппозиция пыталась скинуть Троцкого и теоретически могла стремиться ослабить административный ресурс председателя Реввоенсовета через устранение содействовавшего ему Свердлова. Да, Сталин негласно верховодил в этих оппозиционных фракциях, и он был достаточно решительным человеком, чтобы физически расправиться с оппонентом. Кроме того, Сталин был в числе посетителей у больного Свердлова. Можно ли эти факторы рассматривать как косвенные свидетельства покушения Сталина на Свердлова?

Вряд ли. У Сталина не было убедительного мотива. Да, они недолюбливали друг друга, находясь в туруханской ссылке. Мы эту историю подробно разбирали в соответствующем разделе нашей книги. Возможно, Свердлов и относился к грузину свысока, хоть и называл своим товарищем. Но это никоим образом не мешало им конструктивно взаимодействовать на протяжении революционного 1917 года. Да и в начале 1919-го наблюдалось сближение их позиций.

Определенно Сталин уважал Свердлова за ум и организаторский талант. Учился у него решительности, осторожности и скорости принятия решений. Настолько, что многие из новаций Якова Михайловича будут затем развиты в конце 20-х и в 30-е годы. Да, не в последнюю очередь с благословения Иосифа Виссарионовича создатели его культа личности передвинули в тень фигуру покойного Свердлова. Такая историческая картина как нельзя более устраивала Сталина, так как позволяла ему самому занять в массовом сознании второе место после Ленина в рядах революционных вождей. Но свидетельствует ли это хоть о какой-либо неприязни к Свердлову со стороны Сталина? Нет, судя по всему, «отец народов» годы спустя испытывал искреннюю симпатию к своему давнему товарищу по ссылке: «Есть люди, вожди пролетариата, о которых не шумят в прессе, может быть, потому что сами они не любят шуметь о себе, но которые являются, тем не менее, жизненными соками и подлинными руководителями революционного движения. К числу таких вождей принадлежит Я. М. Свердлов…» (401)

Помимо всего прочего, в 1940 году на советские экраны вышел масштабный байопик «Яков Свердлов». Авторы этой картины были награждены Сталинской премией второй степени. За исполнителем главной роли Леонидом Любашевским была на десятилетия закреплена почетная должность представлять Свердлова на экране — всего он за свою карьеру играл роль Якова Михайловича восемь раз. С ведома и одобрения Сталина Свердлов вошел в пантеон героев революции. О Свердлове издаются десятки книг, публикуется множество статей. Наконец, в ноябре 1924 года при полной поддержке Сталина город Екатеринбург меняет имя на Свердловск. Практически в каждом городе Советского Союза появляется улица Свердлова. Промышленные гиганты, военные корабли — фамилия легендарного товарища Андрея становится настоящим брендом. Ни малейших следов неприязненных отношений со стороны всесильного Сталина, как мы можем видеть.

При этом в том же 1940 году агентом советской внешней разведки Рамоном Меркадером был убит в Мексике Лев Троцкий. Имя легендарного наркомвоенмора было вымарано из истории. Его сторонников репрессировали десятками тысяч. Участь других товарищей по партии, к которым Сталин испытывал неприязнь, была столь же незавидной. Стал бы делать «отец народов» исключение только ради своего дружка-соперника по ссылке? Вряд ли. Выходит, что Иосиф Виссарионович вряд ли мог быть причастен к смерти Свердлова.

Впрочем, с другой стороны, это лишь косвенные свидетельства — ничто не мешало бы Кобе расправиться с бывшим товарищем-каторжанином, а потом проливать крокодиловы слезы.

Вот тот же Троцкий подозревает Сталина в отравлении Ленина ядами из спецлаборатории. Вполне могло оказаться так, что первый тест был проведен именно на Свердлове, а после получения успешного результата — дело встало на рельсы.

«С какого именно времени лаборатория ядов вошла в административную систему Сталина? Этого я не знаю. Может быть, именно Ленин своей просьбой натолкнул Сталина на мысль, что при соответствующих условиях яд может быть очень действенным средством для устранения препятствий…» (402) Однако эта версия выглядит крайне шаткой, не имеющей под собой реальных доказательств.

Остается еще один человек, весьма решительный и влиятельный, чтобы расправиться со столь крупной и влиятельной политической фигурой, каковой был Свердлов. Более того, у этого человека мог иметься достаточно весомый мотив. Этим человеком, разумеется, мог быть сам Владимир Ильич Ленин.

Свидетельства тому, что с декабря 1918 года Яков Свердлов решительно был отодвинут от власти — неоспоримы. Крупные промахи, вроде расказачивания и аграрной политики, в условиях Гражданской войны, борьбы Советского государства и коммунистической партии не на жизнь, а на смерть — весомыми причинами для опалы лучшего организатора большевиков стать явно не могли. Более того, Ленин не пустил Свердлова и в руководство Коминтерна, что говорит о существенной утрате доверия вождя. Ведь без Свердлова во главе мировая революция теряла шансы осуществиться.

Несомненно, Ленин хорошо понимал, что Свердлов и Троцкий пытались перехватить государственную машину под свое управление. Причем, если развить эту метафору, за рулем сидел именно Свердлов, а Троцкому, несмотря на его звания и полномочия, досталось место пулеметчика, хоть и не менее важное, но все же не главное. Но само по себе стремление застолбить за собой первое место в отсутствие вождя, а затем и попытка выздоравливающего вождя держать в изоляции — предосудительны, но еще не преступление. Оставался непроясненным вопрос с загадочным покушением.

Следствие, проведенное людьми Свердлова, было шито белыми нитками — настолько откровенно, что грубые подтасовки фактов нельзя было списать на непрофессионализм чекистов. Фанни Каплан в качестве киллерши, подосланной левыми эсерами, смотрелась крайне неубедительно. Похоже, у нее был талант оказываться не в то время и не в том месте.

Ее история началась в 1906 году. 16-летняя модистка из Одессы Фанни Каплан, при рождении Фейга Хаимовна Ройтблат, перед Новым годом приехала в Киев и поселилась в гостинице «Купеческая». Вечером 22 декабря в одном из номеров на третьем этаже раздался взрыв. Перепуганная и окровавленная Фанни выбежала на улицу. Ее схватили прохожие и доставили в участок.

Сыщики обнаружили в ее номере дыру в полу до второго этажа и решили: девушка уронила бомбу по неосторожности, и та взорвалась. Последствия взрыва не прошли незамеченными. Каплан потеряла зрение. Жандармы обвинили Фанни в терроризме, и суд приговорил ее к бессрочной каторге.

Каплан была задержана благодаря пролетарским детям, не растерявшимся подобно взрослым. Красивая версия эстонского революционера Виктора Кингисеппа, члена Верховного Ревтрибунала РСФСР и сотрудника ВЧК. Расстрелян в 1922 году эстонскими властями, а тело утоплено в Балтийском море

После Февральской революции ее освободили. В том же году в Харькове ей сделали операцию в глазной клинике. Зрение вернулось, но лишь частично. Собственно, все перечисленные факты свидетельствуют о том, что на момент покушения на Ленина Каплан была физически истощенной женщиной, которая практически ничего не видела.

Водитель Ленина Степан Гиль так рассказывал о первых секундах после выстрелов: «Владимир Ильич лежал на земле в двух шагах от машины. Я бросился к нему. Я опустился перед Владимиром Ильичом на колени, наклонился к нему.

— Поймали его или нет? — спросил он тихо» (403).

Его? Выходит, Ленин видел, что в него стрелял мужчина. То же самое видели и многие очевидцы:

«Из 17 свидетелей, приведенных с места покушения председателем Московского ревтрибунала Дьяконовым, только семеро говорили, что стреляла женщина. Остальные же утверждали, что стрелял мужчина или же двое мужчин» (404).

А что же Каплан? Полуслепая, когда оказалась среди бегущих в панике людей — растерялась. По какой-то роковой случайности она снова оказалась не в том месте и не в то время: «Позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание» (405).

С зонтиком и портфелем! Разве удобно носить с собой зонтик и портфель и при этом еще стрелять в лидера большевиков, практически не видя ничего вокруг? Если подобные вопросы задает читатель, нет сомнений, их задавал и Ленин.

Кроме того, перечитывая допросы очевидцев, можно заметить, что все запомнили, как больничная кастелянша Попова спросила у Ильича: «Вы разрешили, а муку отбирают!» В результате именно ее и начали подозревать в покушении и даже задержали вместе с другими пятнадцатью подозреваемыми, несмотря на то что она была ранена. Возможно, это и послужило формированию образа женщины-убийцы, в который потом просто втиснули Каплан (406).

Зато оставались некоторые свидетельства того, что сам Свердлов знал об иной картине покушения. Например, воззвание ВЦИК за подписью его председателя в ночь после выстрелов на заводе Михельсона: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга товарищ Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов» (407).

Можно предположить, что, увидев этот документ, Ленин мог сделать логичный вывод: Свердлов знал о покушении заранее, равно как и то, что его должны были осуществить два стрелка. Поэтому, когда ему сообщили о задержании, он решил, что это те самые два стрелка. Председатель ВЦИК не знал, что это была женщина.

Ленин знал, как никто другой, что Свердлову заранее было известно — где и когда у Ильича планируются выступления. Путевки выписывал Агитпроп, то есть фактически Свердлов сам.

Большая часть современных исследователей полагает, что все же не Яков Михайлович стоял за покушением на Ильича, но, когда оно произошло, постарался выжать максимум из сложившихся обстоятельств: «Интересами расследования и поиска возможных сообщников Свердлов пренебрег, поскольку ему, как политику, значительно важнее было использовать удобный случай для эскалации и легитимации красного террора» (408).

Вполне вероятно, что к таким же выводам пришел и сам Владимир Ильич. В конце концов, он хоть и лишил большей части влияния своего не в меру прыткого вундеркинда революции, но не отрешил его от власти окончательно. Скорее всего, у Ленина до самой смерти Свердлова оставались вопросы к Якову. И следующее свидетельство Клавдии Новгородцевой говорит о том, что какие-то важные ответы Владимир Ильич получил у одра умирающего:

«Он узнал Ильича и ласково, но жалобно, как-то по-детски беспомощно, улыбнулся. Владимир Ильич взял его за руку и нежно, ласково стал гладить эту ослабевшую руку. В страшной, мучительной тишине прошло десять, пятнадцать минут… Рука Якова Михайловича безжизненно упала на одеяло. Владимир Ильич как-то судорожно глотнул, низко опустил голову и вышел из комнаты… Через несколько минут Якова Михайловича не стало» (409).

Конечно, эти строки прошли через строжайшую цензуру. Величие главных фигур революционного пантеона ни в коем случае не должно было пострадать в угоду неудобной правде. Но слова Клавдии Тимофеевны, пожалуй, дают нам возможность утверждать, что Ленин попрощался со Свердловым с чистым сердцем. Что Владимир Ильич, если и таил в душе какие-то претензии к Якову Михайловичу, в последний момент простил своего ученика.

Кроме того, обстоятельства прощальной встречи Ленина и Свердлова, скорее всего, свидетельствуют о том, что глава государства не желал смерти своему соратнику. И уж совсем маловероятно, что он мог стать заказчиком убийства председателя ВЦИК. А также, повторим еще раз, представляют несостоятельной версию о кончине Свердлова от испанки — крайне заразной и опасной формы гриппа.

Хотя… Вполне может быть, что лаборатория по изучению ядов поначалу была в распоряжении Владимира Ильича — речь идет о «спецкабинете» при председателе Совнаркома Ленине, шефом которого назначили профессора Игнатия Казакова. Формально Казаков занимался «лизатотерапией» — методикой омоложения организма, которая во все времена очень интересовала большевистских вожаков, — но это было только прикрытием. В декабре 1937-го был арестован и расстрелян по обвинению в отравлении многих героев нашей книги: председателя ОГПУ Вячеслава Менжинского, председателя ВСНХ Валериана Куйбышева и писателя Максима Горького. В 1919 году Владимир Ильич опробовал яд на Свердлове, но потом утратил власть над лабораторией — она перешла в ведомство Сталина, который начал использовать ее возможности по полной программе. Но это — всего лишь предположения… (410)

Так от чего же умер Яков Свердлов? Одно время бытовала версия о том, что председатель ВЦИК мог пасть жертвой народного гнева, что Якова Михайловича якобы убили в пути крестьяне — об этом писала даже зарубежная пресса (411).

Действительно, 7 марта 1919 года около 10 часов утра поезд Свердлова остановился в Орле. Железнодорожники перекрыли пути, устроив забастовку. В городе царил голод. Свердлов решил лично поговорить с рабочими, но разговор перешел в перепалку. Сначала на повышенных тонах, а потом дело якобы дошло до рукоприкладства. И по этой версии, причиной смерти Свердлова могли стать побои, приведшие к тяжелой черепно-мозговой травме.

Пожалуй, разбирать долго эту версию нет смысла. Свердлов, одно из первых лиц государства, охранялся красноармейцами-бронеотрядовцами — хорошо вооруженными и проверенными в деле бойцами. И если бы подобная стычка имела место быть, то, без сомнения, имелись бы жертвы и замять такое дело уже бы не удалось.

Еще один факт, который опровергает версию бунта и побоев, — Свердлов по приезде в Москву, 8 марта, участвовал в заседании Совета народных комиссаров. Да не просто участвовал, но еще и провел заседание Президиума ВЦИК. Смертельно побитым он это явно не смог бы сделать.

Единственное разумное предположение — Свердлов действительно говорил с рабочими на повышенных тонах и довольно долго, в результате чего мог простудиться.

Об этом свидетельствовала Полина Виноградская — его помощница: «Мне кажется, что во время этой беседы он простудился. Переходя из вагона в вагон, он не надел как следует, а лишь накинул на плечи свое знаменитое „подбитое ветром“ демисезонное пальто, между тем стояли еще морозы, было ветрено» (411).

Те же сведения в мемуарах приводила и Клавдия Новгородцева, только роковым местом называла не Орел, а Белгород: «В Белгороде, узнав о проезде Свердлова, на станции собрались сотни крестьян, ходоки от сел и деревень. Яков Михайлович вышел к ним в демисезонном пальтишке, в котором он ходил постоянно; это свое единственное пальто он получил еще в 1909 году, в Екатеринбурге, по выходе из тюрьмы… Другого Свердлов так и не приобрел…» (2)

Да-да, это было то самое худое пальтишко, из-за которого Яков Михайлович чуть было не отправился на тот свет еще в Максимкином Яру — самом студеном и глухом месте Нарымского края. Глава РСФСР, создатель основного закона государства, архитектор политической системы, лучший управленец страны так и оставался все тем же неприхотливым в бытовых вопросах человеком, бессребреником и нестяжателем. Похоже, это самое демисезонное пальто и стало главной причиной ранней смерти Якова Свердлова.

Клиническая картина, опубликованная наблюдавшим Свердлова доктором Гетье, тоже ложится убедительным доказательством в основу версии о банальной простуде, осложнившейся пневмонией:

Воспоминания врача (автор неизвестен) о последних днях жизни Я. М. Свердлова

[1922 г. РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 120. Л. 1]

«В ночь с 10 на 11 марта температура, начавшая уже опускаться, вновь поднялась до 40,3°, и на следующее утро появился воспалительный фокус в правом легком. Начиная с этого дня, болезнь приняла очень тяжелое течение: воспаление, быстро распространяясь, заняло всю нижнюю и часть верхней доли правого легкого, а затем перешло на левое легкое, постепенно занимая все большую и большую поверхность. Одновременно с развитием воспаления стали быстро падать силы больного, появились бред, сопровождающийся галлюцинациями, беспокойное состояние, бессонница, и болезнь приняла форму тяжелого геморрагического воспаления легких, или так называемой испанской болезни. 14 марта сердце, все время работавшее вполне удовлетворительно, начало слабеть: пульс стал слабее и чаще, дыхание участилось, появилась синюха губ и ногтей. Пущенный в ход весь арсенал сердечных средств мало достигал цели, улучшая лишь на короткое время сердечную деятельность, и 16 марта в 4 часа 55 минут дня Яков Михайлович скончался при явлениях паралича дыхательных центров и слабости сердца» (412).

7 ноября 1918 года. На площади Революции до и после открытия временного памятника Марксу и Энгельсу. На переднем плане слева направо: Ленин В. И., Свердлов Я. М., Владимирский М. Ф., Смидович П. Г., Аванесов В. А. Затем — на Красной площади в день празднования 1-й годовщины Октябрьской революции, Свердлов идет впереди Ленина. И — у Кремлевской стены во время демонстрации. На каждом фото — во рту неизменная папироса (на последнем фото — в руке). Похоже, Яков Михайлович одну от другой прикуривал (413)

Прибавим к этому изношенные никотином легкие от курения нескольких пачек сигарет в день. В начале ХХ века медицина еще не била в набат о вреде курения, и, конечно, курильщики с трудом бросали эту привычку.

Суммируя изложенное в последней главе, можем сделать вывод, что ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин, ни кто-либо еще, вероятнее всего, не стали прямыми виновниками или организаторами смерти Свердлова. Нервное потрясение, вызванное опалой, одежда не по сезону, курение, несвоевременное обращение к врачу — вот, пожалуй, что убило Якова Михайловича.

16 марта 1919 года, не дожив двух месяцев до своего тридцатичетырехлетия, из жизни ушел один из наиболее ярких и неоднозначных государственных деятелей за всю историю новой России.

Во время политических гонений царской России он сумел стать успешным нелегальным пропагандистом и агитатором, распространить свой опыт среди сотен последователей и внести свой вклад в падение ненавистного режима.

Именно он был причастным к самым трагичным страницам истории молодой Страны Советов — казни царской семьи, красному террору, геноциду казаков. Если бы Свердлов смягчил свои приказы или вообще не отдал бы их — наша история пошла бы по другому пути и сейчас мы бы жили совсем в другом государстве.

За неполные полтора года у руля РСФСР Яков Свердлов создал с нуля государственный аппарат исполнительной власти. В режиме постоянного цейтнота и активного противодействия влиятельных политических сил Яков Михайлович сумел наладить взаимодействие центральной и местной власти. Также Свердлов инициировал создание разведывательных служб и органов государственной безопасности, эффективно координируя их работу в течение года. Он стал и основным соавтором Конституции РСФСР, по которой страна жила до 1936 года и многие положения которой оставались неизменными на протяжении всего существования Советского государства.

Многие из идей Свердлова так и остались нереализованными. Можно только предположить, какой импульс получило бы международное коммунистическое движение с таким энергичным, умелым и талантливым организатором во главе. Политическая карта Европы в 20–30-е годы могла выглядеть совершенно иначе, если бы революционная экспансия удалась в 1919 и 1920 годах. Вполне вероятно, что национал-социализм, обретший сторонников в результате ответной реакции на неудачи и ошибки немецких коммунистов, не получил бы ни малейшего шанса на восхождение по ступеням власти и не принес бы всех тех бед миру, кои свершились. Остается лишь констатировать, что история не имеет сослагательного наклонения.

Яков Свердлов стал и одним из создателей политической системы, определившей развитие общественно-политического взаимодействия на последующие семьдесят лет. А если учесть, что многие институты советского периода прошли лишь декоративную трансформацию в эпоху демократических преобразований, можно смело утверждать, что дело Свердлова живет и по сей день.

1885, май, 23 (июнь, 4) — в Нижнем Новгороде в семье гравера Моисея Свердлова родился сын Яков.

1896, август — Яков поступает в нижегородскую гимназию.

1900, осень — смерть матери Свердлова Елизаветы Соломоновны. Яков уходит из гимназии и поступает учеником в канавинскую аптеку.

1901, осень — зима — начало нелегальной революционной деятельности Я. М. Свердлова в Нижнем Новгороде. Я. М. Свердлов вступает в члены РСДРП.

1901, ноябрь, 7 — Я. М. Свердлов принимает участие в организации и проведении демонстрации протеста против высылки А. М. Горького из Нижнего Новгорода.

1901, декабрь, 3–5 — первый арест Я. М. Свердлова за участие в демонстрации.

1902, февраль, 16 — третий арест Свердлова.

1902, весна — Я. М. Свердлов ведет организационную и агитационно-пропагандистскую работу среди рабочих Сормовского завода.

1902, май, 5 — арест Я. М. Свердлова за участие в демонстрации на похоронах Б. И. Рюрикова.

Конец 1902 — начало 1903 — Я. М. Свердлов по поручению Нижегородского комитета РСДРП организует подпольную типографию в Сормове, ведет в ней активную работу.

1903, апрель, 13 — обыск и арест Я. М. Свердлова, заключение под стражу в первый корпус Нижегородской тюрьмы.

1903, август, 11 — Я. М. Свердлов освобожден из-под стражи.

1903, сентябрь, 18 — Я. М. Свердлов арестован по подозрению в убийстве провокатора Пятницкого.

Конец 1903 — арест Я. М. Свердлова за принадлежность к РСДРП, за хранение и распространение нелегальной литературы.

1904, март, 10 — Я. М. Свердлову объявляется постановление Департамента полиции о гласном надзоре на 2 года, начиная с 11 (24) февраля 1904 г.

Вторая половина ноября — Я. М. Свердлов скрывается из Нижнего Новгорода, полностью переходит на нелегальное положение и по поручению Северного комитета РСДРП посещает Москву, Ярославль, Кострому.

1905, февраль — июль — Я. М. Свердлов посещает Ярославль, Казань, Москву, Саратов, Нижний Новгород, Пермь.

1905, июль — рождение дочери Я. М. Свердлова и Е. Ф. Шмидт — Евгении.

1905, сентябрь — декабрь — Я. М. Свердлов работает в Екатеринбурге в качестве агента ЦК РСДРП. Возглавляет Екатеринбургский комитет РСДРП.

1906, январь — переезд Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой в Пермь.

1906, июнь, 10 — арест Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой в Перми.

1906, ноябрь — Я. М. Свердлова переводят в арестантские николаевские роты Нижней Туры.

1907, сентябрь, 23 — Я. М. Свердлов Казанской судебной палатой осужден на 2 года крепости.

1907, сентябрь — Я. М. Свердлова переводят в екатеринбургскую тюрьму.

1909, сентябрь, 23 — Я. М. Свердлов освобожден из екатеринбургской тюрьмы.

1909, октябрь — ноябрь — Я. М. Свердлов живет в Териоках (Финляндия) у С. И. Гусева (Драбкина).

1909, вторая половина ноября — по указанию Центрального комитета партии Я. М. Свердлов с документами на имя И. И. Смирнова выезжает в Москву. Работает над восстановлением Московской партийной организации.

1909, декабрь, 13 — арест Я. М. Свердлова на расширенном заседании Московского комитета партии и заключение под стражу в Арбатском полицейском доме.

1910, март, 11 — постановление министра внутренних дел о высылке Я. М. Свердлова на 3 года в Нарымский край за принадлежность к Московской организации РСДРП.

1910, март, 31 — Я. М. Свердлова высылают по этапу в Нарымский край на 3 года.

1910, апрель — июль — Я. М. Свердлов вместе с В. В. Куйбышевым создают в Нарыме большевистскую ячейку и просветительский кружок.

1910, июль, 27 — Я. М. Свердлов бежит из нарымской ссылки.

1910, конец августа — Я. М. Свердлов с К. Т. Новгородцевой посещает Екатеринбург и Нижний Новгород, где навещает отца.

1910, сентябрь — ноябрь — Я. М. Свердлов ведет подпольную работу в Петербурге.

1910, ноябрь, 14 — арест Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой в Петербурге.

1911, апрель, 17 — рождение сына Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой — Андрея.

1911, конец мая или начало июня — Я. М. Свердлова высылают из Петербурга в Нарымский край Томской губернии сроком на 4 года, считая с 5 мая 1911 г.

1911, 3 июля — Я. М. Свердлов отправлен в селение Максимкин Яр, в 600 км от Нарыма.

1912 — после Пражской (VI) конференции РСДРП (январь 1912 г.) Я. М. Свердлов кооптируется в члены Центрального комитета РСДРП и вводится в состав Русского бюро ЦК.

1912, февраль — Я. М. Свердлов при активном участии Б. И. Краевского переведен в Нарым.

1912, март — август — Я. М. Свердлов создает «Бюро побегов Нарымского края» с Б. И. Краевским во главе.

1912, август — Я. М. Свердлов знакомится с И. В. Сталиным.

1912, август — сентябрь — две неудачные попытки побега из ссылки Я. М. Свердлова из Колпашево на лодке и из Нарыма на пароходе.

1912, декабрь, в ночь с 5-го на 6-е — побег Я. М. Свердлова из ссылки.

1912, декабрь — 1913, февраль — Я. М. Свердлов ведет партийную работу в Петербурге. Как член ЦК руководит социал-демократической фракцией IV Государственной думы и редакцией «Правды».

1913, февраль, 10 — арест Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой на квартире депутата IV Государственной думы большевика Г. И. Петровского. Я. М. Свердлов заключен в петербургскую одиночную тюрьму («Кресты»).

1913, май, 6 — Я. М. Свердлов высылается по этапу в Туруханский край на 5 лет.

1913, июль — рождение дочери Я. М. Свердлова и К. Т. Новгородцевой — Веры.

1913, август — ноябрь — подготовка к побегу из села Монастырского Я. М. Свердлова и И. В. Сталина.

1914, март — высылка Я. М. Свердлова и И. В. Сталина из Монастырского за полярный круг — в отдаленное селение Курейка.

1914, сентябрь — возвращение Я. М. Свердлова в Монастырское.

1915, май — июль — экспедиция Я. М. Свердлова и Ф. И. Голощекина на Подкаменную Тунгуску.

1915, июль — организация Я. М. Свердловым совещания членов ЦК РСДРП(б) и ссыльных депутатов Государственной думы в селе Монастырском.

1915, июль — переезд К. Т. Новгородцевой с детьми Андреем и Верой в Монастырское, работа в качестве заведующей Туруханским отделением Иркутской метеорологической обсерватории.

1916, на протяжении года — Я. М. Свердлов посылает заметки и статьи в сибирские газеты. В газете «Сибирская жизнь» в течение года было помещено около 20 его корреспонденций о жизни ссылки, о бедственном положении народностей Сибири. Написание работ «Царская ссылка за десять лет (1906–1916 гг.)», «Туруханский бунт» и «Очерки по истории международного рабочего движения». Создание брошюр «Раскол в германской социал-демократии» и «Крушение капитализма».

1917, начало марта — Я. М. Свердлов получает от солдат и офицеров 14-го Сибирского стрелкового полка телеграмму о победе Февральской революции и на следующий день вместе с Ф. И. Голощекиным выезжает в Красноярск.

1917, март, 21–23 — Я. М. Свердлов выступает на пленуме Красноярского совета.

1917, март, 29 — Я. М. Свердлов приезжает в Петроград. В тот же день принимает участие в работе большевистской фракции Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов.

1917, апрель, 14–15 — Я. М. Свердлов руководит работой I свободной Уральской областной партийной конференции; выступает с рядом докладов и речей. Конференция избирает Я. М. Свердлова в состав областного комитета РСДРП(б) и делегатом на VII (Апрельскую) Всероссийскую партийную конференцию.

1917, апрель, 24–29 — Я. М. Свердлов принимает активное участие в paбoтe VII (Апрельской) партийной конференции. Выступает с докладом о работе Уральской организации РСДРП(б).

1917, июнь, 3–24 — Я. М. Свердлов руководит работой большевистской фракции I Всероссийского съезда Советов.

1917, июнь, 6, 29 — июль, 26 — Я. М. Свердлов руководит организационным бюро по созыву VI съезда РСДРП(б).

1917, июль, 26 — август, 3 — Я. М. Свердлов председательствует на большинстве заседаний VI съезда РСДРП(б), руководит закрытым заседанием, на котором избирается состав Центрального комитета партии.

1917, август, 6 — на заседании узкого состава ЦК РСДРП(б) Я. М. Свердлов избирается в состав Секретариата Центрального комитета. На этом же заседании Я. М. Свердлову поручается организация при ЦК группы для работы в профессиональном движении.

1917, октябрь, 10 — Я. М. Свердлов председательствует на историческом заседании Центрального комитета партии, принявшем по предложению В. И. Ленина решение о вооруженном восстании, и выступает с докладами о положении на фронтах.

1917, октябрь, 16 — Я. М. Свердлов председательствует на расширенном заседании Центрального комитета партии.

1917, октябрь, 24 — на заседании ЦК принимается решение поручить Я. М. Свердлову организовать наблюдение за Временным правительством и его распоряжениями.

1917, ноябрь, 8 — по предложению В. И. Ленина Я. М. Свердлов на заседании ВЦИК избирается председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета.

1917, ноябрь, 29 — на заседании ЦК В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и И. В. Сталин избираются в состав Бюро ЦК, которому предоставляется право решать все экстренные дела.

1918, начало января — Я. М. Свердлов вместе с Н. И. Подвойским, М. С. Урицким и др. входит в военный штаб, созданный для предотвращения выступлений контрреволюции.

1918, январь, 5 — Я. М. Свердлов от имени ВЦИК по поручению большевистской фракции открывает Учредительное собрание.

1918, февраль, 21 — Я. М. Свердлов возглавляет созданный в Петрограде Комитет революционной обороны страны против наступления немцев.

1918, февраль, 23 — на заседании ЦК Я. М. Свердлов выступает и голосует за принятие условий немецкого правительства и немедленное подписание мира.

1918, март, 6 — Я. М. Свердлов по поручению ЦК партии открывает VII съезд РСДРП(б), избирается в президиум съезда, председательствует на всех заседаниях съезда.

1918, апрель, 1 — Я. М. Свердлов избирается ВЦИК председателем комиссии по выработке Конституции РСФСР.

1918, май, 25–30 — начало восстания Чехословацкого корпуса, приведшее к активному сопротивлению власти Советов в ряде губерний, ставшее фактическим началом Гражданской войны.

1918, июль, 5 — по инициативе Я. М. Свердлова в Москве открывается школа агитаторов и инструкторов ВЦИК (в дальнейшем была преобразована в Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова).

1918, июль, 6–7 — убийство германского посла графа В. фон Мирбаха левыми эсерами Н. А. Андреевым и Я. Г. Блюмкиным. Я. М. Свердлов подавляет восстание левых эсеров.

1918, июль, 10 — V Всероссийский съезд Советов принимает первую советскую Конституцию.

1918, июль, в ночь с 16-го на 17-е — расстрел царской семьи в Екатеринбурге группой большевиков, находившихся в близких и доверительных отношениях с Я. М. Свердловым.

1918, август, 30, 10 часов 40 минут вечера — Я. М. Свердлов по поручению ЦК партии пишет воззвание по поводу покушения на В. И. Ленина: «Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов. Всем армиям, всем, всем, всем».

1918, сентябрь, 2 — создание по инициативе Я. М. Свердлова высшего коллегиального органа управления и политического руководства — Революционного военного совета Республики (РВСР, Реввоенсовета) с Л. Д. Троцким во главе. Концентрация в руках Я. М. Свердлова и Л. Д. Троцкого всей высшей власти в стране.

1918, сентябрь, 5 — публикация «Постановления о красном терроре» как ответа контрреволюционным силам, предложенного Я. М. Свердловым. Проведение массовых расстрелов в городах РСФСР.

1918, сентябрь — первая половина октября — Я. М. Свердлов председательствует на заседаниях Совета народных комиссаров в связи с болезнью В. И. Ленина.

1918, ноябрь, 6 — по предложению Я. М. Свердлова VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов принимает обращение к правительствам, ведущим войну против Советской России, с предложением начать переговоры о заключении мира.

1919, январь, 16 — на заседании ЦК партии Я. М. Свердлов избирается в состав Организационного бюро Центрального комитета РКП(б).

1919, январь, 24–29 — начало кампании по расказачиванию, подписание Я. М. Свердловым секретной директивы «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах».

1919, январь — февраль — Я. М. Свердлов участвует в подготовке I конгресса Коммунистического Интернационала, в организации проведения первых съездов Советов Белоруссии, Латвии и Литвы.

1919, март, 7 — Я. М. Свердлов выступает на многолюдном митинге железнодорожных рабочих в Орле. Это было последнее выступление Я. М. Свердлова.

1919, март, 8 — Я. М. Свердлов приезжает в Москву. В тот же день в последний раз принимает участие в заседании Совета народных комиссаров и проводит заседание Президиума ВЦИК.

1919, март, 16, 4 часа 55 минут — Я. М. Свердлов скончался.

1919, март, 18 — экстренное заседание Всероссийского центрального исполнительного комитета, посвященное памяти Я. М. Свердлова. На заседании с речью выступил В. И. Ленин.

1. Алексеев Е., Бурденкова Е. «Иконография» товарища Андрея (Якова Свердлова) и механизм советского мифотворчества // Quaestio Rossica: Vol. 4. № 2 / 2016. С. 45–79.

2. Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. 3-е изд. М.: Молодая гвардия, 1976.

3. Гиляровский В. А. Москва и москвичи. М., 2005.

4. Городецкий Е. Н. Свердлов. М., 1970.

5. Доклад министра народного просвещения И. Делянова «О сокращении числа учеников в гимназиях и прогимназиях и изменении состава оных», 1887 г.

6. Биографическая статья Президентской библиотеки им. Б. Н. Ельцина. https://www.prlib.ru/history/619285

7. Исторический архив. № 4. М., 2012.

8. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 520. Оп. 478. Д. 904. Л. 1–2.

9. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 520. Оп. 478. Д. 1033а. Л. 22 об. — 26.

10. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 520. Оп. 478. Д. 960. Л.82.

11. ЦАНО. Ф. 520. Оп. 478. Д. 1039. Л. 5 об., 7 об.

12. С. Медведева. «Мещанин Яков Свердлов». Официальная советская историография утверждает, что ухудшившееся материальное положение семьи вынудило ее главу забрать из гимназии троих старших сыновей и отправить их работать (Панкратов В. А. Я. М. Свердлов. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1970).

13. «Зиновий Пешков, Яков Свердлов. Братья по крови». ТРК «Цивилизация», 2004.

14. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1400. Л. 758 об. — 759.

15. Свердлова С. М., Авербах-Свердлова С. М., Свердлов В. М. Брат // Рассказы о Свердлове. M., 1982.

16. Городецкий Е. Н., Шарапов Ю. П. Я. М. Свердлов. 2-е изд. Свердловск: Средне-Уральск. кн. изд-во, 1981.

17. Пархомовский М. Сын России, генерал Франции: об удивительной жизни Зиновия Алексеевича Пешкова и необыкновенных людях, с которыми он встречался. М., 1987.

18. Некрасов В. Ф., Полубинский В. И. Энциклопедия МВД России. М.: Олма-Пресс, 2002.

19. Шиловский В. М. Роль каторги и ссылки в заселении и освоении Сибири в XIX — начале XX в.

20. Стеклов Ю. Борцы за социализм. Т. 1–2. М.: ГИЗ, 1924.

21. Наш товарищ Андрей: Воспоминания уральцев о Я. М. Свердлове. Свердловск, 1985.

22. Андрей Радьков. «История Нижегородского сыска 1894–1922». Esparza History Chanell

23. М. Горький в воспоминаниях современников / под ред. В. Э. Вацуро, Н. К. Гея, С. А. Макашина, А. С. Мясникова, В. Н. Орлова. М.: Художественная литература, 1981.

24. Искра. 1901. № 13. 12 декабря.

25. «Засекреченные списки». «Объединенные медиа. Креатив энд продакшн хаус», 2017.

26. Савельев М. В. Металлические промыслы Нижегородской губернии. Н. Новгород: Нижегородское печатное дело, 1916.

27. Государственный общественно-политический архив. № Р-1866. Коллекция документов губернской и краевой комиссий по истории Октябрьской революции и Истпарт Нижгубкома ВКП(б), воспоминания А. И. Пискунова о деятельности социал-демократической рабочей партии в Н. Новгороде в 1900–1905 гг.

28. Из воспоминаний заслуженного работника культуры РФ Ирины Леонидовны Дорожновой, внучки Луки Зотова // Красный Сормович. 1994. № 51.

29. Иван Щеголихин. Бремя выбора: Повесть о Владимире Загорском (серия «Пламенные революционеры»). М.: Политиздат, 1979.

30. Центральный архив Нижегородской области. Ф. 916. Оп. 1. Д. 31.

31. Очерк об истории завода «Красное Сормово». http://krsormovo.nnov.ru/o-predpriyatii/istoriya.html

32. Макаров Л. О., Замышлевский В. Д. Сормовское паровозостроение // Техника железных дорог. 2014. № 1 (25).

33. Александр Пыжиков. Корни сталинского большевизма. М.: ИД «Аргументы недели», 2016.

34. Блохина В., Либединская Л. В старом Сормово // Костер. 1972. № 10.

35. Сергеев В. Выдающийся большевистский организатор. К 25-летию со дня смерти Я. М. Свердлова // Партийное строительство. 1944. № 5.

36. Заломов П. А. Петька из вдовьего дома: Автобиогр. повесть. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1977.

37. Нелидов Н. Металлический человек Я. М. Свердлов. («Рабочая б-ка школьника», биографическая серия). М.-Л.: Госиздат, 1930.

38. Мильчик И. И. Комсомолу о Я. М. Свердлове. М. — Л.: Молодая гвардия, 1931.

39. Я. М. Свердлов. Сборник воспоминаний. М.: Знание, 1959.

40. Валерия Жидкова. Заломовы // Красный Сормович. 2008. № 31.

41. Горький М. Собрание сочинений. Т. 7. М., 1960. Комментарии к роману «Мать».

42. Попов Н. Талант борца [О Я. М. Свердлове (1885–1919)], в кн.: «У истоков партии. Рассказы о соратниках В. И. Ленина». М.: Госполитиздат, 1963.

43. Второй съезд РСДРП. Протоколы // Протоколы и стенографические отчеты съездов и конференций Коммунистической партии Советского Союза / Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1959.

44. Сергеевич (Титов) В. Я. М. Свердлов. Рассказы о замечательных людях // Молодой большевик. 1933. № 21. (Городецкий Е. Н., Шарапов Ю. П. Я. М. Свердлов. 2-е изд. Свердловск: Средне-Уральск. кн. изд-во, 1981)

45. Зеликсон-Бобровская Ц. С. Профессиональный революционер. Очерк жизни и деятельности Я. М. Свердлова. М.: Старый большевик, 1934.

46. Рубцов Б. И. Улицы носят их имена. Нижний Новгород: Деком, 2010.

47. Тютюкин С. В. Меньшевизм: Страницы истории. М.: РОССПЭН, 2002.

48. Виноградская П. Главнейший организатор (к 80-летию со дня рождения Я. М. Свердлова // Молодой коммунист. 1965. № 6.

49. Собрание сочинений Свердлова. Т. 1. С. 140. Из письма к г-ну N. Главное Издательство Политической Ллитературы, М. 1957

50. Выдающийся большевистский организатор (к 70-летию со дня рождения Я. М. Свердлова) // Партийная жизнь. 1955. № 10.

51. Караваев П. Н. Яков Михайлович Свердлов в Костроме. M., 1982.

52. Ленин В. И. Речь при открытии VIII съезда РКП(б), 18 марта 1919 г. // Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 38. М.: Изд-во политической литературы, 1967.

53. Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905–1907 гг. М.: Наука, 1985.

54. Зеликсон-Бобровская Ц. С. К биографии Я. М. Свердлова (по материалам бывш. департамента полиции) // Красная летопись. 1925. № 1 (12).

55. Романов Б. А. Январская забастовка 1905 г. в Петербурге (Материалы для календаря) // Красная летопись. 1929. № 6 (33).

56. Колышко И. И. Великий распад. Воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2009.

57. Невский В. И. Январские дни в Петербурге 1905 года // Красная Летопись. 1922. Т. 1.

58. Тютюкин С., Шелохаев В. Кровавое воскресенье // Альманах «Восток». 2004. № 12 (24).

59. Norman Davies. Gods Playground: A History of Poland. Columbia University Press, 2005.

60. Ленин В. И. Революционные дни // Вперед. 1905. № 4. 31 (18) января.

61. Попов Н. Юность Андрея. Повесть о Я. М. Свердлове. М.: Детская литература, 1965.

62. Степанов Н. T. Подвойский. M., 1989. С. 60–61.

63. Теодор Гладков, Михаил Смирнов. Менжинский. М.: Молодая гвардия, 1969.

64. Подвойский Н. И. Памяти Я. М. Свердлова // Красная летопись. 1925. № 5 (16).

65. Гладков Т. К. Менжинский. М., 1969.

66. Первое советское правительство. М., 1991.

67. Чугурин И. Д. По тюрьмам и ссылкам. М., 1962.

68. Притон разврата и воровства // Казанские новости. 1885.

69. Накоряков Н. Н. Три дня «Казанской республики» // Первый штурм самодержавия, 1905–1907 годы / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. М.: Политиздат, 1989.

70. Сергеевич (Титов) В. Я. М. Свердлов. Рассказы о замечательных людях // Молодой большевик. 1933. № 21.

71. Солдатов В. Яков Михайлович Свердлов на Урале. Свердловск, 1939.

72. Архангельский В. В. Фрунзе. М.: Молодая гвардия, 1970.

73. Городецкий Е. Н. Свердлов. М., 1970.

74. Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности. СПб., 1908.

75. Быков П. М. Мои встречи с Я. М. Свердловым // Урал. 1965. № 6.

76. Хаунен Н. А. Революционер-подпольщик Сергей Черепанов. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1967.

77. Свердлова К. Т. Свердлов на Урале (1905 г.). Из воспоминаний К. Т. Свердловой // ВППиА. 1945. № 5.

78. Ермаков П. З. Митинг в цеху. M., 1982.

79. Уральская жизнь. 1905. № 244.

80. Из выступления на митинге в Екатеринбурге 19 ноября 1905 года // Урал. 1905. № 2454. 29 ноября.

81. Кроль Лев Афанасьевич. За три года: воспоминания, впечатления и встречи / Л. А. Кроль. Владивосток: Тип. Свободная Россия, 1921.

82. Кирьянов Ю. И. Правые партии в России, 1911–1917. М.: РОССПЭН, 2001.

83. Новые документы из жизни Я. М. Свердлова / публикация и предисл. А. Г. Козлова и А. В. Сивкова // Урал. 1965. № 6.

84. Поморский мемориал: Книга памяти Архангельской обл. Архангельск.

85. В годы подполья: Сб. воспоминаний, 1910 г. — февр. 1917 г. / подгот. к печати Ф. Л. Александровым. М.: Политиздат, 1964.

86. Декабрьская репетиция октября // Вокруг света. 2005. № 12 (2783).

87. Давыдов Н. Товарищ Андрей. Из воспоминаний о Я. М. Свердлове // Урал. 1960. № 6.

88. РГАСПИ. Ф. 86. Оп. 1. Д. 137.

89. Жизнь ни во что. Пермь: Новый компаньон, 2010.

90. Панкратов В. А. Я. М. Свердлов: Начало революционной деятельности. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1970. С. 22.

91. Романенко В. Особист генерал Кадомцев // Урал. 1970. № 3.

92. Революционеры Прикамья: 150 биографий деятелей революционного движения, работавших в Прикамье / сост. Н. А. Аликина, Н. Г. Горовая. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1966.

93. Иванов Б. И. Воспоминания рабочего-большевика / предисл. А. М. Савокина. М.: Мысль, 1972.

94. Кадомцев Э. С. Встречи с Андреем // Уральский следопыт. 1965. № 6.

95. Аликина Н. А. Большевик Михаил Туркин (1887–1947). Пермь: Перм. кн. изд-во, 1957.

96. col1_1 Свердлова. Воспоминания. Страницы из жизни отважной революционерки // Урал. 1963. № 6.

97. Панкратов В. А. Яков Свердлов. М.: Политиздат, 1989.

98. Поморцев Е. П. Будни подпольщика: Из жизни Я. М. Свердлова, с доб.: Мурашев П. В. Свердлов на Урале; Шумяцкий Я. Б. Свердлов в Туруханской ссылке. М.: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1930.

99. А. Кудрин. Пермь в столыпинском галстуке. Часть 7: Три товарища. https://zvzda.ru/articles/2f408d526676

100. Отчий край: сб. / ред. — сост. Е. В. Клюева. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1987.

101. Охранка: Воспоминания руководителей политического сыска / пер. с англ. И. А. Никифоровой. Т. 1. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

102. Под красным знаменем: сб. воспоминаний / сост. С. Г. Мухин. Молотов: Молотов. кн. изд-во, 1957.

103. Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3 т. М.: Госполитиздат, 1957–1960. Т. 1. С. 145.

104. Яков Михайлович Свердлов (товарищ Андрей). Екатеринбург: Екатеринбург. губ. ком. РКП(б), 1923.

105. Быков П. М. О товарище Андрее [Из воспоминаний о встречах с Я. М. Свердловым. Публикация В. Старикова. Примеч. Л. Грязнова] // Урал. 1965. № 6.

106. Н. М. Давыдов в воспоминаниях «Вот он какой!» (Из книги: «О Якове Свердлове: Воспоминания, очерки, статьи современников» / сост.: Б. А. Костюковский, А. И. Разгон. М., 1985.

107. Ширинкин И. М. Казнь. Борьба за власть. Т. 2. Годы реакции. Пермь, 1924.

108. Ансимов Н. Н. Борьба большевиков против политической тайной полиции самодержавия (1903–1917 гг.). Свердловск: Изд-во Уральского университета, 1989.

109. Кирсанова Клавдия Ивановна. Революционеры Прикамья. Пермский государственный архив социально-политической истории.

110. Старейшие действующие тюрьмы и СИЗО России. ТАСС. 2015.

111. Митрофанов А. Х. Воспоминания. СОГАСПИ. Ф. 651. Оп. 6. Д. 18. Л. 208.

112. Государственный архив Пермской области. Ф. 65. Оп. 5. Д. 47. Л. 242.

113. Давыдов Н. М. «Вот он какой!» Свердловск, 1984.

114. Владимир Кашин. Тайная жизнь Сергея Ральцевича // ФСБ: за и против. 2019. 5 (63).

115. Петр Мультатули. Изувер: К 100-летию директивы о расказачивании. «Царьград». 2019.

116. Социал-демократическая фракция 3-й Государственной Думы глазами полиции. Записка Петербургского охранного отделения. 1910 г. // Исторический архив. 2003. № 1.

117. Письма П. Б. Аксельрода и Ю. О. Мартова. Берлин, 1924.

118. Ленин В. И. Письма к родным. Из письма Н. Крупской к М. Ульяновой. М.: Партиздат, 1934. С. 353.

119. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1967. Т. 38. С. 74.

120. Партия в период реакции 1907–1910 гг.: Методические советы и материалы в помощь пропагандистам и самостоятельно изучающим историю КПСС. Ростов-на-Дону, 1969.

121. Кардашев Ю. П. Восстание. Броненосец «Потемкин» и его команда. Киров: Дом печати «Вятка», 2008.

122. Московский В. П., Семенов В. Г. Ленин во Франции, Бельгии и Дании. Памятные места. М.: Политиздат, 1982.

123. В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. Федер. архив. агентство, Рос. гос. архив соц. — полит. истории. 2-е изд. М.: Политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2017.

124. Косарев В. М. Воспоминания о Нарымской ссылке и встречах с Я. М. Свердловым / предисл. В. С. Флерова, М. С. Чугунова. «Революционное движение в Сибири и на Дальнем Востоке». Томск, 1970.

125. Нарымская ссылка (1906–1917 гг.): Сборник документов и материалов о ссыльных большевиках. Томск: Зап. — Сиб. кн. изд-во, 1970.

126. Сборник документов «Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936 гг.». М., 1995.

127. Крылов Ф. А. Три года Нарымской ссылки (период 1910–1912 гг.) // БСиб. 1923. № 2.

128. Окулова-Теодорович Г. И. В петербургском подполье. М., 1977.

129. Пучков (Безродный) Ф. М. В черные годы / под ред. Л. И. Мурашко. М.: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1931.

130. Письмо Берте Перельман, 31 октября 1910 года // Свердлов Я. М. Избранные произведения. М., 1957. Т. 1. С. 156.

131. Прокламация по поводу смерти Л. Толстого // Свердлов Я. М. Избранные сочинения. М., 1957. Т. 1. С. 30.

132. Семашко Н. А. Партийная школа под Парижем (1911 г.) // ПРГ. 1923. № 2

133. Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. В преддверии полного раскола. Противоречия и конфликты в российской социал-демократии 1908–1912 гг. // Вопросы истории. 2010. № 6.

134. Девятый вал: К десятилетию освобождения из цар. каторги и ссылки / под ред. В. Виленского (Сибирякова) и др.; с предисл. И. Теодоровича. М.: Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1927.

135. Краевский Б. И. Побег из Нарыма. М., 1930.

136. Сибиряков (Браверман) С. Г. По пути в Сибирь: Тюрем. рассказы. М.: Изд-во политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1928.

137. Эрнест Озолиньш. Каким я помню Сталина // Даугава. 2002. № 4. Текст воспоминаний Э. Озолиньша публикуется по газете «Яунакас Зиняс» с незначительными дополнениями по газете «Латвиешу Балсс».

138. Хазиахметов Э. Большевики в нарымской ссылке. Новосибирск: Зап. — Сиб. кн. изд-во, 1967.

139. Из письма к К. Новгородцевой-Свердловой // Свердлов Я. М. Избранные произведения. В 3 т. М.: Госполитиздат, 1957–1960. Т. 1. С. 201–205.

140. Из фонда 411 Государственного архива Томской области. Приказы по отдельному корпусу жандармов и Томскому губернскому жандармскому управлению.

141. Хазиахметов Э. Ш. Сибирская политическая ссылка на страницах ленинской «Правды» (1912–1914 гг.) // Революционное движение в Сибири и на Дальнем Востоке. Томск: Изд-во ТГУ, 1974.

142. Ольга Эдельман. Профессия — революционер. М.: Логос, 2006.

143. Казарезов В. В. П. А. Столыпин: история и современность. Новосибирск: Рид, 1991.

144. Сидоров А. И. Рассказывают свидетели Ленского расстрела // Записки краеведов: Очерки, воспоминания, ст., документы, хроника. Горький, 1977.

145. Бухина В., Грекулов Е. Ленские прииски: Сборник документов. М., 1937.

146. Троцкий Л. Д. Сталин. В 2 т. Т. 1. М.: ТЕРРА, 1996.

147. Особые журналы Совета министров Российской империи, 1909–1917 гг./1913 год / сост. Б. Д. Гальперина. М., 2005.

148. О заготовлении моск. ком. партии социал-революц. огнестрельного оружия для террористических актов и вооруженного восстания (Московское ГЖУ). Дилевская Ольга. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 202. 7-е делопроизводство.

149. Бажанов Б. Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб.: Всемирное слово, 1992.

150. Земля парабельская: сб. /ред. Я. Яковлев. Томск, 1996.

151. Эрнест Озолиньш. Каким я помню Сталина // Даугава. 2002. № 4.

152. Григорьев Р. В местах отдаленных // Каторга и ссылка. 1930. № 11.

153. Рыбаков А. Н. Страх. М.: Известия, 1990.

154. Ольминский М. С. Сочинения. В 2 т. М.: Старый большевик, 1935.

155. Ольминский М. С. Борьба за партию после 2-го съезда РСДРП. М., 1933.

156. И. В. Сталин // Правда. 1922. № 98.

157. Сталин И. В. К десятилетию «Правды» (Воспоминания) // Сочинения. Т. 5. М.: ОГИЗ, Гос. изд-во политической литературы, 1947.

158. Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Кн. 1. Революционер. 1879–1917 гг. М.: Центрполиграф, 2012.

159. Самойлов Ф. Н. Воспоминания. Истпарт. Отдел ЦК ВКП(б) по изуч. истории Октябрьской рев. и ВКП(б). М. — Л.: Госиздат, 1922–1927.

160. Спичка А. М. Номер первый. Документальная повесть об А. Е. Бадаеве. Л.: Лениздат, 1987.

161. Петровский Г. И. Я. М. Свердлов в «Правде». М., 1962.

162. Феликс Чуев. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. М.: Отечество, 1992.

163. Петровский Г. И. Я. М. Свердлов в Петербурге в 1912–1913 годах. Харьков, 1957.

164. Панюшкин В. Л. Вы должны сколотить социалистический отряд. М., 1955.

165. Эгон-Бессер К. А. Воля к жизни, к борьбе. М.: Детгиз, 1962.

166. Рабочее движение во Владимирской губернии 1910–1914 гг. Владимир, 1957.

167. Розенталь И. С. Провокатор. Роман Малиновский: судьба и время. М.: РОССПЭН, 1996.

168. Рудь А. С. Депутаты-большевики в IV Государственной думе. М.: Просвещение, 1980.

169. Серж В. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера / пер. с фр. Ю. В. Гусевой, В. А. Бабинцева. М.: Праксис, 2001.

170. Стасова E. Д. Воспоминания о Я. М. Свердлове. М.: Знание, 1959.

171. С. С. Спандарян. Статьи, письма, документы. М.: Изд-во политической литературы, 1987.

172. Будур Н. Нансен. Человек и миф. М.: Игра слов, 2011.

173. Островский А. В. Кто стоял за спиной Сталина? М.: Центрполиграф, 2004.

174. Романенко К. К. Борьба и победы Иосифа Сталина. М.: Яуза. Эксмо, 2007.

175. Рейфилд Д. Р. Сталин и его подручные. М.: КоЛибри, 2017.

176. Москавлев М. А. Сталин в сибирской ссылке. Издано Красноярским краевым комитетом ВКП(б), 1942.

177. Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М.: РАН. Ин-т рос. истории, «Междунар. отношения», 2001.

178. Интервью следователя В. Н. Соловьева и Л. А. Аннинского «Расстрельный дом» // «Достоинство» (общественно-политический журнал). 2008. № 1.

179. Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

180. Шумяцкий Я. Б. Туруханка: Очерки из жизни ссыльных Турух. края, 1908–1916. 2-е изд. М. — Л.: Моск. рабочий, 1926.

181. «Судьба двойного предателя», «Единство», 1917.

182. Герасимов А. В. На лезвии с террористами. Париж, 1985.

183. Заключение следственной комиссии по делу Р. В. Малиновского. Июль 1914 г. // Опубликовано: Вопросы истории. 1993. № 12. С. 75–83. РЦХИДНИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 27130. Л. 356–364, 367–393, 418 — автографы Г. Е. Зиновьева, В. А. Тихомирнова и В. И. Ленина.

184. Иванов Б. И. Свердлов в Туруханской ссылке // Исторический архив. 1956. № 5.

185. Хрущев Н. С. Мемуары // Вопросы истории. 1992. № 1.

186. Чебуркин П. Пантеон генералиссимуса // Красноярский комсомолец. 1989. № 112.

187. Адольф Тайми. Страницы пережитого. Петрозаводск: Гос. изд-во Карело-Финской ССР, 1951.

188. Иванов Б. Это на всю жизнь (из воспоминаний о Я. М. Свердлове) // Огонек. 1960. № 22.

189. Белади Л., Краус Т. Сталин. М., 1990.

190. Рыбаков А. Н. Дети Арбата. М.: Советский писатель, 1987.

191. Ольга Эльдман. Путешествие в революцию. // Историк: журнал об актуальном прошлом, НФ «Институт социально-экономических и политических исследований». 2017. № 26.

192. Волкогонов Д. А. Семь вождей. Галерея лидеров СССР в двух книгах. М.: Новости, 1995.

193. Из письма в Париж неизвестной, 1914 год. Государственный архив Красноярского края.

194. Сталин И. В. О Я. М. Свердлове // Пролетарская Революция. 1924. № 11 (34).

195. Федерольф А. А. Рядом с Алей. М.: Возвращение, 2010.

196. Ив. Степанов. Я. М. Свердлов. Якоп // Уральский следопыт. 1965. № 6.

197. Тайми А. Путь рабочего: воспоминания // На рубеже. 1947. № 11.

198. Исачкин С. П. Отношение ссыльных большевиков в Сибири к первой мировой войне // Вопросы истории. 2008. № 8.

199. Комарицын С. Имена не на века // Красноярский комсомолец. 1989. № 1.

200. Швейцер В. Л. Воспоминание рядового подпольщика о Сталине. М., 1945–1946.

201. Данилкин Л. А. Пантократор солнечных пылинок. М.: Молодая гвардия, 2017.

202. Зиновьев Г. Яков Михайлович Свердлов: сборник воспоминаний и статей. М.: ОГИЗ, 1926.

203. Шумяцкий Б. З. Встреча в Красноярске. Сибирь на путях к Октябрю. 2-е изд. Иркутск: Вост. — Сиб. изд-во, 1989.

204. Суханов Н. Н. Записки о революции. Из выступления Ленина на Финляндском вокзале 3 апреля 1917. Петербург: изд. З. К. Гржебина, 1919–1923.

205. Фельдман М. А. Октябрь 1917 года в Уральском регионе: закономерности и отличия // 1917 год в России: социалистическая идея, революционная мифология и практика: сб. научн. тр. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2016.

206. Попова О. Г. Роль Я. М. Свердлова в деятельности Уральского областного комитета РСДРП(б) в 1917 г.

207. Бонч-Бруевич В. А. Воспоминания о Ленине — В. И. Ленин и Я. М. Свердлов. М., 1959.

208. Герои Октября / сост. З. Л. Серебрянский. М.: Московский рабочий, 1967.

209. Троцкий Л. Д. Памяти Свердлова // Яков Михайлович Свердлов: сборник воспоминаний и статей. М.: ОГИЗ, 1926.

210. Рабинович А. Е. Кровавые дни: Июльское восстание 1917 г. в Петрограде. М.: Республика, 1992.

211. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. М.: Гос. изд-во, 1923–1931; Кн. 4. 1931. Июльские дни в Петрограде.

212. Невский В. И. Военная организация и Октябрьская революция // Красноармеец. 1919. № 10–15. С. 39.

213. Панкратов В. А. Я. М. Свердлов. Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1970.

214. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 1. 8-е изд. М., 1970.

215. Троцкий Л. Д. История русской революции. Берлин: Гранит, 1930.

216. Свердлов Я. М. Избранные статьи и речи. Л.: Гос. изд-во политической литературы, 1939.

217. Рабинович А. Е. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде: пер. с англ. / общ. ред. и послесл. Г. З. Иоффе. М.: Прогресс, 1989.

218. Письмо центральному комитету, петроградскому и московскому комитетам РСДРП(б). 12–14 (25–27) сентября 1917 // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. Т. 34. Июль — октябрь 1917. С. 239–241.

219. Из писем В. И. Ленина 12–14 (25–27) сентября 1917 г. // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1967.

220. Роберт Пейн. Ленин. Жизнь и смерть. 3-е изд. М.: Молодая гвардия, 2008.

221. Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М.: Наука, 1969.

222. Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное собрание: История созыва и политического крушения. Л.: Ленингр. отд-ние Ин-та истории АН СССР, 1974.

223. Декреты Советской власти. Т. I. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1957.

224. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин: изд-во «Скрибнер и сыновья», 1929.

225. Троцкий Л. Д. Яков Михайлович Свердлов: сборник воспоминаний и статей. М.: ГИЗ, 1926.

226. Бега Ф., Александров В. Петровский. М.: Молодая гвардия, 1963.

227. В. А. Аванесов // Известия ЦИК. 1924. № 63.

228. Микоян А. И. К моим отношениям со Сталиным // Так было: размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

229. Крупская Н. К. Мой муж — Владимир Ленин. М.: Алгоритм, 2013.

230. Садуль Ж. Записки о большевистской революции (октябрь 1917 — январь 1919) / пер. с фр. С. В. Козицкий. М.: Книга, 1990.

231. Костюковский Б. А. И нет счастливее судьбы: Повесть о Я. М. Свердлове. 2-е изд. М.: Политиздат, 1984.

232. Драбкина Е. Я. Черные сухари. Повесть о ненаписанной книге. М.: Советский писатель, 1963.

233. Политические партии России: история и современность. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000.

234. Ярославский Е. Яков Михайлович Свердлов. К пятилетней годовщине со дня смерти.

235. Мальков П. Д. Записки коменданта Московского Кремля. М.: Молодая гвардия, 1967.

236. Флаксерман Ю. Н. В огне жизни и борьбы. Воспоминания старого коммуниста. М.: Изд-во политической литературы, 1980.

237. Свердлова В. Я. Всегда с товарищами. М., 1970.

238. Бунин И. А., Бунина В. Н. Устами Буниных. Дневники. Франкфурт-на-Майне: Посев, 2005.

239. Чугаев Д. Первая Конституция Советского государства (1918 г.). М.: Изд-во Акад. обществ. наук при ЦК ВКП(б), 1949.

240. Рейснер М. Так рождалась первая Конституция. М., 1970.

241. Стенограмма заседания комиссии по выработке конституции Советской республики от 12 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 6980. Оп. 1. Д. 5.

242. Стенограмма заседания комиссии по выработке конституции Советской республики от 26 июня 1918 года // ГА РФ. Ф. 6980. Оп. 1. Д. 12.

243. Обращение Свердлова к комиссии по выработке Конституции. Стенограмма заседания от 26 июня 1918 года // ГА РФ. Ф. 6980. Оп. 1. Д. 12.

244. Постановление Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, принятое на заседании 14 июня 1918 г. // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

245. Джон Рид. Десять дней, которые потрясли мир / пер. В. Я. Яроцкого. М.: Красная Новь, 1923.

246. Драбкина Е. Я. Черные сухари. Повесть о ненаписанной книге. М.: Советский писатель, 1963.

247. Станкина Б. О работе секретариата ЦК РКП (б) // Исторический архив. 1958. № 3.

248. РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 139. Л. 2–35.

249. Протоколы V Всероссийского съезда Советов. 4 июля 1918 г. // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

250. Паустовский К. Г. Начало неведомого века. М.: Советский писатель, 1958.

251. Мещеряков Ю. В. Мария Спиридонова. Страницы биографии. Тамбов: Центр-пресс, 2001.

252. Я. Леонтьев, д. и. н., из интервью р/с «Эхо Москвы» на тему «Роковое 6 июля 1918 года».

253. Дзержинский Ф. Э. Избранные произведения. М.: Изд-во политической литературы, 1977.

254. А. Кречетников. 6 июля: мятеж, которого не было? Русская служба ВВС, 2008.

255. Кредов С. А. Дзержинский. М.: Молодая гвардия, 2013.

256. Мстиславский С. Д. Не война, но восстание. М.: «Революц. ком.» Центр. ком. партии левых социалистов-революционеров, 1918.

257. Гайсинский М. Г. Яков Михайлович Свердлов. Его жизнь и деятельность: к десятилетней годовщине его смерти. 16 марта 1919 — 16 марта 1929. М.: Гос. изд-во, 1929.

258. Вацетис И. И. Моя жизнь и мои воспоминания // Даугава. 1980. № 3–5.

259. Телеграмма В. Ленина И. Сталину в Царицын // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. Письма: июль — август 1918 г. М.: Изд-во политической литературы, 1958.

260. Фельштинский Ю. Г. Большевики и левые эсеры. Октябрь 1917 — июль 1918. На пути к однопартийной диктатуре. Париж: Ymca-Press, 1985.

261. Конституция (Основной закон) РСФСР // Известия ВЦИК. 1918. № 151.

262. Минжуренко А. В. Первая советская Конституция: три шага назад. История выборов. РАПСИ, 2018.

263. Из доклада Свердлова о разработке Конституции на заседании ВЦИК 1 апреля 1918 г. // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

264. Из протокола заседания комиссии при Совете народных комиссаров. 20 февраля 1918 г. // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

265. Соколов Н. А. Убийство Царской семьи. М.: Советский писатель, 1991.

266. Быков П. Последние дни Романовых. Свердловск: Уралкнига, 1926.

267. Ленинская гвардия Урала / сост. А. С. Яковлев. Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1967.

268. Иоффе Г. Филиппов суд // Наука и жизнь. 2010. № 8.

269. Яковлев В. Последний рейс Романовых // Урал. 1988. № 8.

270. Письмо председателя ВЦИК Я. М. Свердлова Уралоблсовету о переводе царской семьи в Екатеринбург. 9 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 33. Л. 1.

271. Из телеграммы Яковлева 27 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 33. Л. 44–48. Рукопись на телеграфном бланке.

272. ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 33. Л. 37–37 об., 39.

273. Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М.: АСТ, 2013.

274. Телеграфные переговоры председателя ВЦИК Я. Свердлова с комиссаром В. Яковлевым в Тюмени. 27 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 32. Л. 1–2, 3, 83.

275. Телеграфный запрос Екатеринбургского совдепа председателю Совнаркома В. И. Ленину и Я. М. Свердлову о действиях комиссара В. В. Яковлева при эвакуации Николая II из Тобольска. 28 апреля 1918 г. Принято 28.IV.1918 г. [в] 18 ч. 50 м. Из Екатеринбурга // ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 1109. Л. 18, 19–20.

276. Телеграмма Уральского облсовета в Петропавловск и по линии железной дороги 28 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 32. Л. 229–232.

277. Переговоры по прямому проводу комиссара В. В. Яковлева с председателем ВЦИК Я. М. Свердловым о переводе Николая II в Екатеринбург 29 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 32. Л. 1–2, 3, 83.

278. Телеграмма председателя ВЦИК Я. М. Свердлова чрезвычайному комиссару В. В. Яковлеву в Омск о необходимости перевода Николая II в Екатеринбург 29 апреля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 32. Л. 71. Правленая копия расшифровки телеграфной ленты, переданной по аппарату Морзе.

279. Мультатули П. В. Император Николай II. Крестный путь. М.: ФИВ, 2013.

280. Из протокола № 107 заседания Совнаркома РСФСР 2 мая 1918 г. // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

281. Протокол заседания Пленума ЦК РКП(б) с рассмотрением вопроса о дальнейшей участи Николая Романова 19 мая 1918 г. // Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 — февраль 1918 / под общ. ред. М. А. Савельева. М. — Л.: Гос. изд-во, 1929.

282. Запись разговора по прямому проводу секретаря Отделения для России ЧСН Совета Й. Клецанды с членом воронежского губкома В. Люблиным о содействии в продвижении эшелонов Чехословацкого корпуса во Владивосток 16 марта 1918 г. // РГВА. Ф. 1. Оп. 3. Д. 71. Л. 7. Подлинник. Машинопись.

283. Телеграмма наркома иностранных дел Г. В. Чичерина в Красноярский совдеп 21 апреля 1918 г. // Чешско-Словацкий (Чехословацкий) корпус. 1914–1920: Документы и материалы. Т. 2. Чехословацкие легионы и Гражданская война в России. 1918–1920 гг. М.: Кучково поле, 2018.

284. Из показаний бойца чехословацкого полка Д. Франтишека. 16 мая 1918 г. // ОГАЧО. Ф. П-596. Оп. 1. Д. 144.

285. Из показаний военного комиссара ст. Челябинск Ф. Л. Мазура 25 мая 1918 г. // ОГАЧО. Ф. П-596. Оп. 1. Д. 142.

286. Заметка-хроника «Вооруженное выступление чехословаков» // Известия Челябинского Совета рабочих, крестьянских, казачьих и армейских депутатов. 1918.

287. Из телеграммы военного комиссара В. К. Садлуцкого командующему войсками Оренбургского фронта В. К. Блюхеру // РГВА. Ф. 1346. Оп. 2. Д. 25.

288. Приказ наркома по военным делам Л. Д. Троцкого всем совдепам и военным комиссариатам по пути следования Чехословацкого корпуса 25 мая 1918 г. // РГВА. Ф. 25892. Оп. 1. Д. 10.

289. Телеграмма председателя Западно-Сибирского крайсовета Г. Е. Дронина и члена Западно-Сибирского исполкома В. М. Косарева в г. Москву — наркому по военным делам Л. Д. Троцкому // ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 583.

290. Из донесения Уральского окружного военного комиссариата в Наркомат по военным делам РСФСР // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 1. Ноябрь 1917 г. — август 1922 г. М., 1973.

291. Доклад по прямому проводу председателя Западно-Сибирского крайсовета Г. Е. Дронина в Наркомат по военным делам РСФСР // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 1. Ноябрь 1917 г. — август 1922 г. М., 1973.

292. Донесение председателя Западно-Сибирского совдепа В. М. Косарева и военкома С. А. Фурсова наркому по военным делам Л. Д. Троцкому // ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 583.

293. Сообщение военного комиссара Уральского ВО С. А. Анучина в Челябинский совдеп 20 мая 1918 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 1. Ноябрь 1917 г. — август 1922 г. М., 1973.

294. Из воспоминаний участника расстрела царской семьи М. Медведева // РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 12.

295. Из письма полпреда России в Берлине А. Иоффе Ленину 24 июня 1918 года // РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2134.

296. Телеграмма председателя Екатеринбургского совдепа А. Белобородова председателю ВЦИК Я. Свердлову и Ф. Голощекину 4 июля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 28.

297. Государственный каталог Музейного фонда Российской Федерации.

298. Телеграмма В. И. Ленину и Я. М. Свердлову о согласовании вопроса о судьбе царской семьи. 16 июля 1918 г. // ГА РФ. Ф. Р-130. Оп. 2. Д. 653. Л. 12.

299. Из рассказа Я. Юровского о расстреле царской семьи на совещании старых большевиков в г. Свердловске // ЦЦООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 151.

300. Шифрованная телеграмма А. Г. Белобородова секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову 17 июля 1918 г. // ГА РФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 51. Л. 1.

301. Из расшифрованной записи беседы с Г. П. Никулиным в Радиокомитете о расстреле царской семьи. Москва. 12 мая 1964 г. // РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 13. Л. 17–19, 30.

302. Соловьев В. Н. Сравнительный анализ документов следствия 1918–1924 гг. с данными советских источников и материалами следствия 1991–1997 гг. С. 3. Дата обращения: 5 апреля 2013. Архивировано 27 мая 2013 года.

303. Постановление о прекращении уголовного дела № 18/123666–93 «О выяснении обстоятельств гибели членов Российского императорского дома и лиц из их окружения в период 1918–1919 годов».

304. Е. Спицын, из интервью «Фальшивки, спекуляции и загадки в деле о гибели царской семьи». «День ТВ», 2018.

305. Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922): Сб. док. в 4 т. Т. I. Ноябрь 1917 г. — март 1919 г. М.: Воениздат, 1971.

306. Баумгарт В. С. От Брест-Литовска до конца Первой мировой войны.

307. Из докладной т. Сталину от Наркома внутренних дел Г. Ягоды 27 июля 1935 года // Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 — декабрь 1936. М.: МФД, 2003.

308. Доклад Я. М. Свердлова. Третье заседание ВЦИК, 1 апреля 1918 г. // Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета советов р., с., кр. и каз. депутатов II созыва. М.: Изд-во ВЦИК, 1918.

309. Стасова E. Д. Воспоминания о Я. М. Свердлове. М.: Знание, 1959.

310. В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин.

311. Из воззвания ВЦИК к Советам 30 августа 1918 г. 10 час. 40 мин. вечера // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

312. Е. Добрынина, к. п. н. «Дело» Ленина // Исторический журнал «Родина» (Российская газета). 2018. № 8 (818).

313. Из следственного дела Фанни Каплан. Дело № 2807 «ПСР в военной и боевой организации в 1917–1918 гг.». Часть. 1, приложение № 4, стар. № 2162.

314. Гиль С. К. Шесть лет с В. И. Лениным. Воспоминания личного шофера Владимира Ильича Ленина. М.: Молодая гвардия, 1957.

315. Виноградов В., Литвин А., Перемышленникова Н., Христофоров В. Дело Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина? М.: X-History, 2003.

316. Показания Степана Казимировича Гиля. Дело № 2807 «ПСР в военной и боевой организации в 1917–1918 гг.». Часть 1, приложение № 4, стар. № 2162.

317. Из протокола допроса Ф. Каплан 31 августа 1918 года, 2 часа 25 минут утра. Дело № 2807 «ПСР в военной и боевой организации в 1917–1918 гг.». Часть 1, приложение № 4, стар. № 2162.

318. Из показаний нарком-врача А. Н. Винокурова 31 августа 1918 года.

319. Из резолюции ВЦИК, предложенной Свердловым, 2 сентября 1918 года // Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета советов р., с., кр. и каз. депутатов II созыва. М.: Изд-во ВЦИК, 1918.

320. Из речи Троцкого на заседании ВЦИК, 2 сентября 1918 года // Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета советов р., с., кр. и каз. депутатов II созыва. М.: Изд-во ВЦИК, 1918.

321. Из протокола заседания ВЦИК, 2 сентября 1918 года // Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета советов р., с., кр. и каз. депутатов II созыва. М.: Изд-во ВЦИК, 1918.

322. Войтиков С. С. Узда для Троцкого. Красные вожди в годы Гражданской войны. М.: АИРО-XXI, 2016.

323. Из постановления ВЦИК от 2 сентября 1918 года // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

324. Мальков П. Д. Записки коменданта Московского Кремля. М.: Молодая гвардия, 1967.

325. Виноградов В., Литвин А., Перемышленникова Н., Христофоров В. Дело Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина? М.: X-History, 2003.

326. Из бюллетеня о состоянии здоровья Ленина 4 сентября 1918 года // Президентская библиотека им. Ельцина. Ф. Р-130 «Совет народных комиссаров РСФСР (СНК РСФСР)». Оп. 2.

327. Из постановления Совета Народных Комиссаров от 5 сентября 1918 года // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

328. Гайсинский М. Г. Яков Михайлович Свердлов. Его жизнь и деятельность: к десятилетней годовщине его смерти. 16 марта 1919 — 16 марта 1929. М.: Гос. изд-во, 1929.

329. Войтиков С. С., Ратьковский И. С. Массовый красный террор осенью 1918 г.: взгляд старых большевиков // Russian Colonial Studies. 2020. № 2 (6).

330. Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. М.: Наука, 1969.

331. Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. Ч. III. М.: Партиздат, 1933.

332. Ирошников М. П. Председатель Совета Народных Комиссаров Ленин. Л.: Наука, 1974.

333. Из телеграммы В. Ленина пензенскому губисполкому 9 августа 1918 года // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1967.

334. Войтиков С. С., Ратьковский И. С. Массовый красный террор осенью 1918 г.: взгляд старых большевиков // Russian Colonial Studies. 2020. № 2 (6).

335. Миллер Е. К. Борьба за Россию на Севере. 1918–1920 // Белое дело. Летопись белой борьбы / под ред. А. А. фон Лампе. Берлин, 1928.

336. Мальков П. Д. Записки коменданта Московского Кремля. Ч. II. М.: Молодая гвардия, 1967.

337. Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1923. М., 1990.

338. А. Крушельницкий, к. и. н., доцент РГГУ, т/ф «Яков Свердлов. Тайна смерти». ТРК «Звезда», 2019.

339. Ярославский Е. М. Яков Михайлович Свердлов. К пятилетней годовщине со дня смерти // Правда. 1924. № 64.

340. История гражданской войны в СССР. В 5 т. / под ред. М. Горького, В. Молотова, К. Ворошилова, С. Кирова, А. Жданова, А. Бубнова, Я. Гамарника, И. Сталина. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1935–1960.

341. Из доклада представителя коммунистических организаций Эстонии 19 октября 1918 г. на I конференции коммунистических организаций оккупированных областей.

342. История гражданской войны в СССР. В 5 т. / под ред. М. Горького, В. Молотова, К. Ворошилова, С. Кирова, А. Жданова, А. Бубнова, Я. Гамарника, И. Сталина. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1935–1960.

343. Шуман Е. Как Ноябрьская революция свергла кайзера Вильгельма. Deutsche Welle, 2018.

344. Хавкин Б. Л. Революционный выход России из первой мировой войны и Германия // Новая и новейшая история. 2020. № 2.

345. Стенографический отчет 6-го Чрезвычайного съезда советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов. М.: ОГИЗ, 1920.

346. Из письма полпреда России в Берлине И. Иоффе 24 ноября 1918 г. // Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: сб. док-тов, Ин-т гос. упр. и соц. исслед. Моск. гос. ун-та им. М. В. Ломоносова. М.: РОССПЭН, 1996.

347. Из постановления ЦК РКП(б) об укреплении южного фронта 26 ноября 1918 года // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

348. Войтиков С. С. Узда для Троцкого. Красные вожди в годы Гражданской войны. М.: АИРО-XXI, 2016.

349. Из постановления ВЦИК об образовании Совета Рабочей и Крестьянской Обороны во главе с В. И. Лениным // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

350. Ярославский Е. М. Яков Михайлович Свердлов. К пятилетней годовщине со дня смерти // Правда. 1924. № 64.

351. Кресина Л. М., Ненароков А. П., Веселов Г. В. и др. КПСС и рост духовной культуры рабочего класса (1917–1980) / отв. ред. В. Г. Чуфаров, М. С. Кузнецов. Томск: Изд-во Томского университета, 1982.

352. Андерсон К. М. Путеводитель по фондам и коллекциям документов КПСС (25 октября (7 ноября) 1917 — август 1991 гг.). Вып. 4. М.: РОССПЭН, 2008.

353. Из постановления чрезвычайного собрания Нахичеванской-на-Дону городской думы 27 октября 1917 г.

354. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1967.

355. Из приветствия президиуму Первого съезда Советов Донской республики 13 апреля 1918 года // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Изд-во политической литературы, 1967.

356. Из циркулярного письма «Об отношении к казакам» 24 января 1919 года // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

357. Сопов А. В. Расказачивание: факты и смыслы // Вопросы казачьей истории и культуры. Вып. 9. Майкоп: АРИГИ, 2013.

358. Центр документации новейшей истории Ростовской области. Ф. 910. Оп. 3. Д. 670. Л. 1.

359. Сайт фракции «Единая Россия» в Государственной думе. ВИКТОР ВОДОЛАЦКИЙ ПРЕДЛОЖИЛ СДЕЛАТЬ 24 ЯНВАРЯ ДНЕМ ПАМЯТИ КАЗАКОВ — ЖЕРТВ ПОЛИТИЧЕСКОГО, БОЛЬШЕВИСТСКОГО ТЕРРОРА. Публикация от 24.01.2019 12:40:10.

360. Вацетис И. Борьба с Доном // Известия Народного комиссариата по военным и морским делам. 1919. 8 февраля.

361. Зенкович Н. А. Вожди и сподвижники. М.: Олма-Пресс, 1998.

362. Кислицын С. Расказачивание началось после белого террора. ИА «Красная Весна», 2020.

363. Сопов А. В. Расказачивание: факты и смыслы // Вопросы казачьей истории и культуры. Вып. 9. Майкоп: АРИГИ, 2013.

364. Центр документации новейшей истории (Партархив) Ростовской области (ПАРО). Ф. 12. Оп. 23. Д. 51. Л. 11.

365. Декреты Советской власти. Том II. 17 марта — 10 июля 1918 г. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1959.

366. Из декрета ВЦИК об организации и снабжении деревенской бедноты. 11 июня 1918 г. // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

367. Из декрета ВЦИК и СНК РФСР о единовременном чрезвычайном революционном налоге. 30 октября 1918 г. // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

368. Из телеграммы З. Пешкова своему брату Я. Свердлову, январь 1919 г.

369. Из к/ф «Чапаев», Георгий и Сергей Васильевы, Ленинградская фабрика «Ленфильм», 1934.

370. Из манифеста ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия». 1 ноября 1914 г.

371. Ярославский Е. М. Яков Михайлович Свердлов. К пятилетней годовщине со дня смерти // Правда. 1924. № 64.

372. Шамбаров В. Е. Государство и революции. М.: Алгоритм, 2001.

373. Письмо А. Иоффе В. Ленину о положении в Баварии, 5 марта 1919 года // Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: сб. док-тов, Ин-т гос. упр. и соц. исслед. Моск. гос. ун-та им. М. В. Ломоносова. М.: РОССПЭН, 1996.

374. Куусинен А. Господь низвергает своих ангелов (воспоминания 1919–1965). Петрозаводск: Карелия, 1991.

375. Анжелика Балабанова. Моя жизнь — борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938 / пер. с англ. Л. А. Карповой. М.: Центрполиграф, 2007.

376. Ярославский Е. М. Яков Михайлович Свердлов. К пятилетней годовщине со дня смерти // Правда. 1924. № 64.

377. Протоколы VIII съезда РКП(б) // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

378. Городецкий Е. Н. Свердлов. М.: Молодая гвардия, 1971.

379. Сталин И. В. О Я. М. Свердлове // Пролетарская Революция. 1924. № 11 (34).

380. Виноградская П. С. Памятные встречи (серия «Годы и люди»). M., 1972.

381. А. В. Самоваров, т/ф «Кремлевские похороны», ТК «НТВ», 2009.

382. А. Данилов, д. и. н., т/ф «Яков Свердлов. Тайна смерти», ТРК «Звезда», 2019.

383. С. С. Войтиков, т/ф «Яков Свердлов. Тайна смерти», ТРК «Звезда», 2019.

384. Из речи В. Оболенского (Осинского). Протоколы VIII съезда РКП(б) // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

385. Данилевский А. Борьба В. И. Ленина с «военной оппозицией» на VIII съезде РКП(б) // Военно-исторический журнал. 1961. № 4.

386. Из речи И. В. Сталина. Протоколы военной секции VIII съезда РКП(б) // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

387. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин: изд-во «Скрибнер и сыновья», 1929.

388. Капченко Н. И. Политическая биография Сталина. Тверь: Северная Корона, 2004.

389. Авторханов А. Г. Происхождение партократии. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1981.

390. Мандат товарища Сталина от 29 мая 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1951.

391. Из заметок бывшего командира лейб-гвардии Уланского полка А. Носовича // «Донская волна» (журнал). 1919.

392. Телеграмма В. И. Ленину. 7 июня 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1951.

393. Письмо В. И. Ленину 7 июля 1918 г. // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1951.

394. Советская историческая энциклопедия / гл. ред. Е. М. Жуков. М.: изд-во «Советская энциклопедия», 1973–1982.

395. Телеграмма Сталина и Ворошилова Ленину. 3 октября 1918 г. // Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: сб. док-тов, Ин-т гос. упр. и соц. исслед. Моск. гос. ун-та им. М. В. Ломоносова. М.: РОССПЭН, 1996.

396. Телеграмма Троцкого Ленину. 1918 г. // Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: сб. док-тов, Ин-т гос. упр. и соц. исслед. Моск. гос. ун-та им. М. В. Ломоносова. М.: РОССПЭН, 1996.

397. Телеграмма Свердлова Сталину, Минину, Ворошилову. 2 октября 1918 г. // Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927: сб. док-тов, Ин-т гос. упр. и соц. исслед. Моск. гос. ун-та им. М. В. Ломоносова. М.: РОССПЭН, 1996.

398. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Берлин: изд-во «Скрибнер и сыновья», 1929.

399. Из речи Г. Зиновьева. Протоколы VIII съезда РКП(б) // Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях / ред. академик А. Я. Вышинский. М.: Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1939.

400. Сталин И. В. Избранные статьи и речи 1917–1919 // Сочинения. В 13 т. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1951.

401. Лев Троцкий. Сталин. Chalidze Publications. Vermont, 1985. С. 255, 256–257.

402. Гиль С. К. Шесть лет с В. И. Лениным. Воспоминания личного шофера Владимира Ильича Ленина. М.: Молодая гвардия, 1957.

403. К. Морозов. Покушение на Ленина: факты, гипотезы, мифы. Русская служба ВВС, 2018.

404. Показания С. Батулина, задержавшего Каплан. Президентская библиотека им. Б. Н. Ельцина.

405. Из дела о покушении на В. И. Ленина. Президентская библиотека им. Б. Н. Ельцина.

406. Следственное дело ВЧК Фани Каплан. Часть 1, приложение № 4, стар. № 2162.

407. Воззвание ВЦИК за подписью Я. М. Свердлова // Сборник декретов, постановлений, инструкций Совнаркома, ВЦИК’а и других органов Правительственной власти. Ново-Николаевск: изд. Сибирского отделения Центросоюза, 1921–1922.

408. К. Морозов. Покушение на Ленина: факты, гипотезы, мифы. Русская служба ВВС, 2018.

409. Свердлова К. Т. Яков Михайлович Свердлов. 3-е изд. М.: Молодая гвардия, 1976.

410. Кирилл Привалов. Яды. Полная история. От мышьяка до «Новичка». М.: АСТ, 2021.

411. Виноградская П. С. Главнейший организатор (к 80-летию со дня рождения Я. М. Свердлова) // Молодой коммунист. 1965. № 6.

412. Гетье Ф. Г. Известия Моссовета. 17.III.1919.

413. РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 62; РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 71; РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 97; РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 90.