За окном громыхнуло, и тьму над городом разрезала слепящая молния. Яркая вспышка озарила деловой центр: строгие линии стеклянных небоскрёбов, влажный асфальт набережной и тёмную гладь медленно текущей Исети, отражавшую городской свет. Молния, отразившись в окнах башен, словно ненадолго выхватила город из рутины, пробежалась бликами по офисам на верхних этажах и исчезла, оставив за собой только глухой гул.

Альбину это выдернуло из задумчивости. Она сделала быстрый глоток густого эспрессо, переключаясь с тревожных мыслей на предстоящее утро. Телефон, с утра раздражающе вибрировавший, был переведён в беззвучный режим — больше не хотелось слушать ни уведомления, ни звонки.

Она подняла взгляд на тех, кто входил в её кабинет — просторный, светлый, с панорамными окнами, из которых открывался вид на центр города, широкие улицы и медную крышу Оперного. Кабинет находился на 34 этаже стеклянной башни «Исеть», в самом сердце делового квартала, где офисы соседствовали с бутиками и ресторанами с мишленовскими амбициями.

Вошли восемь человек — костяк её команды. Их обувь бесшумно ступала по мягкому ковру. Элегантные костюмы с безупречным кроем, туфли, которые стоили как хороший отпуск, часы, украшения — ничто не выбивалось из образа уверенных в себе и своём месте людей. В их взглядах было всё: опыт, холодная расчетливость, усталость и блеск цинизма. Они умели работать — жестко, без сантиментов, но безупречно.

Никто не суетился. Каждый занял своё привычное место за овальным столом переговоров — так было уже много лет, и никто это не обсуждал. Всё происходило спокойно, почти ритуально. Секретарь принес кофе и чай, и расставил чашки точно и молча, как в дорогом театре, где каждая деталь выверена до миллиметра.

Как обычно, последним вошёл Дима. Альбина не смогла не усмехнуться: он, как всегда, проигнорировал дресс-код, явившись в выцветших джинсах, белоснежной рубашке и кроссовках, которые стоили как чья-то месячная зарплата. За внешней небрежностью скрывались тонкий вкус и инвестиции в стиль — вещи были не просто дорогими, а подобранными до мелочей. Он быстро прошёл к своему месту по правую руку от неё и, не сказав ни слова, швырнул на стол несколько папок. Их взгляды пересеклись — лёгкая улыбка, еле заметный кивок: союз, проверенный временем.

Одним движением Альбина включила огромный экран на стене. На нем замигали окна видеосвязи — к совещанию подключались пятеро участников из других городов. Лица, окружённые тем же холодным светом офисов, замерли в ожидании.

— Утро добрым не бывает, коллеги, — сказала Альбина, перебрасывая ногу на ногу. — Давайте сразу к делу. Что у нас нового и поганого?

— Ну что сразу так-то, Альбина Григорьевна, — улыбнулся Виктор, руководитель отдела политики, — у нас все…. Стандартно.

— Это, Вить, у вас стандартно в Новосибирске кандидат обосрался на пресс-конференции на всю область? — ледяным тоном поинтересовалась Альбина, не отрывая взгляда от планшета, куда ей только что пришла подборка мемов с упомянутым "героем".

Виктор ухмыльнулся, как человек, которого уже трудно чем-то удивить.

— Работаем с этим, — отозвался он, откинувшись на спинку кресла. На нем был идеально сидящий тёмно-синий костюм с тонкой полоской, из-под рукава виднелись золотые часы. Голос его был спокоен, но сдержанно раздражён. — Кать, — повернулся он к экрану, где на одной из панелей появилась девушка в строгом пиджаке и с хвостом, затянутым так туго, что придавало ей почти военную выправку.

— Космонавты запущены, Виктор Анатольевич, — моментально отозвалась Екатерина, выдав профессиональную улыбку. — Альбина Григорьевна, интернет мы подчистили, кампанию по сливу информации в паблики запустили. Этого дебила отмоем, почистим, заставим текст выучить наизусть и сдадим репортёрам. Он у меня к пятнице программу помощи детям будет знать лучше, чем как его маму зовут.

В комнате раздалось несколько сдержанных смешков. Альбина холодно усмехнулась, отложив планшет.

— Переломай ему ещё коленные чашечки и после встречи — вырви язык, — негромко произнесла она, постукивая массивным кольцом Cartier по деревянной поверхности стола. — А остальные интервью дашь сама. Пусть на видео только рот свой поганый открывает, дебилушка, а звук потом наложим.

На экране Екатерина кивнула с легким смешком:

— Идея хорошая, Альбина Григорьевна. Но нам ещё с избирателями встречаться. Я на следующую неделю запланировала выезды по коррекционным школам. Пообщается с электоратом, так сказать, поднимет социальные темы.

Альбина прищурилась, подумав.

— Найми тогда ему дефектолога, — сварливо отозвалась она. — И пусть по офису ходит с орехами в пасти — тренируется дикцию. И это, — она сделала пометку на планшете, — запланируй пару ДДИ.

— Зачем? — Екатерина искренне удивилась, моргнув. — Там наших избирателей нет. Там одни брошенки, да ещё и несовершеннолетние.

Альбина откинулась в кресле, поставив локти на подлокотники и сцепив пальцы в замок.

— Перебьём один скандал другим. Тема яркая, скандальная и тяжёлая. Дави на эмоции, Кать. У вас в округе баб до ебеней хрени, а бабы — существа жалостливые. Им бы эмоций побольше, да мозгов поменьше.

— Поняла, Альбина Григорьевна. Сделаю, — коротко кивнула Екатерина. Лёд в её голосе ничем не уступал начальнице.

— И это, — Альбина с отвращением скривилась, глядя на изображение с последней поездки кандидата, — переодень его… что ли. На дворе не 90-е, чай. Сними ты с него эту цепь пудовую, как у рэперов средней руки.

— А если не захочет? — хохотнула Катя, прикрывая рот рукой с тёмно-красным маникюром.

— Тогда на ней же и повесь, — спокойно и лениво бросила Альбина, беря новую чашку кофе, — всё дешевле обойдётся.

Телефон на столе завибрировал, высвечивая на экране навязчивое имя, вызывающее только зубную боль. Альбина поморщилась и перевернула телефон экраном вниз.

— Оренбург, что у вас? — безэмоционально продолжила она, пролистывая файлы на экране планшета, будто готовясь увидеть там что-то ещё более безумное.

— Веселуха, Альбина Григорьевна, — тут же отозвался молодой парень с хищным лицом и вызывающей уверенностью в голосе. Он откинулся на спинку кресла, сверкнув оправой дорогих очков Cartier в свете потолочной панели. На нём был приталенный черный костюм от Tom Ford, а на безымянном пальце — кольцо с гравировкой. — Эти две курицы муженька готовы на части разорвать. Там дичь, как в реалити-шоу.

По кабинету снова пронеслась волна смеха — короткая, глухая, деловая. Приключения Степашина давно стали ходячей байкой в агентстве «Чистый лист». И хотя ситуация выходила из-под контроля, у всех в голосе звучал азарт.

— В общем-то, в любом другом случае, я бы на это с удовольствием посмотрела, — Альбина подняла глаза и прищурилась, — но пока, Вадик, он наш клиент.

— Поэтому жену предлагаю запихнуть в психушку, любовницу — сдать ментам за шантаж, — спокойно предложил Вадим, откидываясь ещё дальше, сложив руки на груди. — Можно, кстати, поменять местами, если хотите. Или жребий бросим, кого — куда. Справедливо и демократично.

— Для начала, — голос Альбины стал тонким и холодным, — поговори с тётками спокойно. Мягко. Вежливо. Деликатно. Как ты умеешь. Напои дур чаем, пожалей, по головке погладь. Не уймутся — сдавай. Развод инициируем сразу после кампании. Пока пусть играет роль безутешного супруга с ранимой, нежной женой, у которой поехала крыша от стресса.

Она бросила взгляд на одну из панелей с видео — на ней как раз висело лицо того самого Степашина. Пухлое, потерянное, глупое. Альбина невольно скривилась.

— А что делать с прошмандовкой — решай сам. Главное, чтобы шум не перешёл в федеральную повестку. Слушайте, мужики, что, так сложно свой член в руках держать?

Вторая волна смеха пронеслась по комнате. Женщины захихикали, мужчины заулыбались с лёгким стыдом. Только Дима сидел с каменным лицом, неспешно делая глоток кофе из тяжёлой керамической чашки.

— Инстинкты вас и погубят, дядьки, — насмешливо заметила Альбина, поднимая руку и поправляя идеально уложенные рыжие волосы, отливавшие медью в свете ламп. — Попомните мои слова.

— Вот поэтому, Альбина, Дима и не женится! — веско, почти с победной интонацией, прокомментировал Виктор, решив перевести огонь на заместителя Альбины.

— Ты б помалкивал, ловелас, — фыркнул Дмитрий, не глядя на него, — это тебя вчера в баре красотка по роже стукнула?

— Не поверишь, даже имени не помню, — невозмутимо отозвался Виктор, поглаживая подбородок. Его запонки блеснули при повороте руки. — Я ж не виноват, что молодое поколение баб без тормозов. Только часы за пару тысяч баксов углядят, даже имя не скажут — уже на колени лезут. А потом — бац! — и в лицо.

— Легко отделался, — заметила Альбина, глядя на своего подчиненного, красивого, яркого брюнета с яркими зелеными глазами, ухмыльнулась и села чуть боком, — Но если ты мне, Витя, в офис заразу притащишь… в виде прослушки, вируса, беременной фанатки — неважно какого еще дерьма, — я тебя своими руками на органы распилю. А часы твои — в металлолом сдам.

— Я предохраняюсь, Аль, — криво улыбнулся тот.

— Я надеюсь… — фыркнула она, поправляя на запястье браслет из белого золота с сапфиром. Ее серые глаза на мгновение сверкнули. — Это, кстати, всех касается.

Телефон снова настойчиво завибрировал. Дима вопросительно посмотрел на подругу, но ее глаза оставались непроницаемыми.

— Саранск? — отстранённо бросила она, бросив взгляд за окно, где разыгралась настоящая буря.

— Ой, у нас вообще тишина и покой, Альбина Григорьевна, — заговорил плотный мужчина с южным акцентом, поправляя пиджак цвета мокрого асфальта. Его щеки сияли, как будто он только что вышел из сауны, — возникла небольшая проблема по сборам подписей, но уже всё решили.

— М? — Альбина лениво подняла голову, приподняв бровь.

— Не переживай, — спокойно вмешался Дмитрий, бросая взгляд через стол. — Там руководитель ЦИК слегка охуел и решил, что мы ему мало дали. Пришлось добавить. Сейчас сидит и думает, как бы шкуру свою поганую спасти. Не до нас теперь.

— Эту страну погубит коррупция, дамы и господа, — с философской ноткой произнесла Альбина, опустив взгляд обратно в планшет.

— Зря вы так, Альбина Григорьевна, — отозвалась Марина, яркая блондинка на одном из экранов. Её алый брючный костюм бросался в глаза, словно алый флаг на белом фоне. Она сидела в безупречном порядке — ровная спина, идеальная осанка, на губах тёмно-вишневая помада. — Коррупционеры — это же шик. С ними и работать удобно, и за яйца взять всегда можно. Главное — держать ближе к телу и не забывать про их маленькие слабости.

— Маленькие слабости — большие проблемы, — заметила зам. по финансам, пожалуй самая возрастная женщина в команде. — Альбина Григорьевна, как проведем расходы на поездку зам главы Тюмени на Мальдивы?

— Как транспортировку негабаритных грузов, — спокойно бросила она, делая пометку.

— Вот уж в точку, — заржал Виктор, слегка подавшись вперёд. — С габаритами там беда! Отожрался на народных денюжках — сейчас в бизнес-класс не влезает. В кресле как котлета между булок.

Комната взорвалась смехом — сдержанным, но бодрым. Даже Валентина Павловна не удержалась, позволив себе короткий смешок и кивок, словно говоря: «ну хоть шутить умеете, черти».

— У них в Тюмени по выходным некому с людьми побегать, — с усмешкой добавил Дмитрий, потягивая воду из стакана с прозрачной крышкой. — Там сразу вторая часть программы: чай с пирогами. Без спортивного насилия, не то что у нас.

— Привет передай, — всё ещё улыбаясь, сказала Альбина, чуть откидываясь назад в кресле.

— Сама и передавай, — отозвался тот, склонив голову. — В субботу опять побежим, присоединяйся. Я уже кроссовки заказал с амортизацией — колени сдаются.

— А можно я тоже, как в Тюмени, сразу ко второй части перейду? — усмехнулась Альбина, уже что-то быстро помечая в кожаной записной книжке с инициалами. Почерк у неё был ровный, короткий, как приказы. — Узнай, может, чем помочь сможем… — добавила она уже тише, и голос стал мягче, почти нехарактерно для неё.

Дмитрий чуть приподнял брови, уловив перемену в интонации, но кивнул.

— Это для PR-а, Альбина Григорьевна? — лениво уточнил Виктор, всё ещё посмеиваясь, покусывая дорогое перо — старая дурная привычка, с которой даже Альбина давно смирилась.

— Это для души, Вить, — ответила она спокойно, убирая браслет назад под рукав. Брильянтовые глаза кошек сверкнули, прежде чем исчезнуть из виду. — На том свете зачтётся. Может, сковородку поудобнее выбрать сможем.

— Тебе бы тоже не помешало… — добавила она спустя паузу, сверля его взглядом поверх планшета.

Виктор картинно развёл руками:

— А что, хорошие PR-щики в аду тоже нужны. Им ведь там ещё репутацию долгие века отмывать. Согласитесь, коллеги, — он повернулся к участникам совещания, — лучшая информационная кампания за всю историю человечества — и всего в одной книге! Уровень PR-а — бог.

По кабинету прокатилась новая волна веселья. У кого-то вырвался смешок, у кого-то — одобрительный кивок. В этой комнате такие шутки были нормой. Люди, управлявшие образами и смыслами, давно потеряли границу между иронией и реальностью.

— Шутник, бля…. — усмехаясь, заметил Дмитрий, — смотри, чтоб не привлекли… за оскорбление чего-то там….

— Да ладно тебе… Это всё для народных масс, — беззлобно отмахнулся Виктор, накидывая ногу на ногу. — Нам-то можно. Мы ж — теневые служители демократии. Альбина Григорьевна, нас тут, кстати, ещё хотят. Соседи по региону активно к сотрудничеству в сомнительных позах склоняют. Очень настойчиво и с намёками на массаж.

— Нет, — ни один мускул не дрогнул на лице женщины, но тон стал таким, что все поняли — шутки кончились. — Там мы не работаем, — продолжила она, не повышая голоса. — Вить. Я тебе уже говорила: в тот регион не лезем. Ни одним ботом, ни одной СММ-душой.

— Но… почему? — Виктор нахмурился, подался вперёд. — Шикарно же всё… Деньги хорошие… Кампании всегда тихие, без срача… Пресса ручная.

— Там вотчина Илоны, — отрезала Альбина, не моргнув. — Мы с ней не пересекаемся. Дороги параллельны, мостов нет. Договор был — и он остаётся.

Её взгляд непроизвольно скользнул к телефону, экран которого продолжал светиться. Экран дрожал от входящих уведомлений и отражался на идеально полированной древесине стола, словно сигнал о чём-то незакрытом.

— Это вы ей скажите, — буркнул Виктор, разочарованно хмыкнув. — А Хабаровск?

— Это было недоразумение, которое мы выяснили, — холодно, но терпеливо произнесла Альбина. Она сделала акцент на каждом слове. — Вить, тебе и твоим бандерлогам мало работы? Хочешь, добавлю? Нас ещё Грозный приглашает. Поедешь?

— Да ну…. Бл… — заматерился Виктор.

— Могу ещё Краснодарский край предложить, — продолжила Альбина с лёгкой, но убийственной доброжелательностью. — Там вон прокуратура в отпуске, можно разгуляться.

— Да идите вы… — протянул Виктор обречённо. — Альбина Григорьевна… по бутикам!

— Так, друзья-заразы, еще вопросы есть? Нет? Тогда всем спасибо, все свободны, переходим в режим текущих задач, — она слегка поморщилась, словно от головной боли и снова посмотрела на телефон.

Дмитрий, чуть прищурил глаза.

Альбина молча ему кивнула, давая понять, чтобы остался, пока остальные собирали свои вещи и тихо перешучиваясь, выходили из кабинета.

Ярославцев внимательно смотрел на Альбину, пока они не остались наедине. В её глазах отражалась усталость, смешанная с той же упрямой решимостью, которую он знал с тех самых пор, как всё началось. Семь лет прошло с того момента, как они вдвоем покинули родной город, оставив за спиной не только обветшалую однушку, проданную Димой, и небольшие, наскребённые Альбиной накопления, но и куда более тяжёлый груз — предательство близких, боль, унижение. Они ушли не просто с мечтой начать новую жизнь — они ушли отомстив.

Семь лет изнурительного труда. Семь лет, когда силы казались на исходе, когда каждый новый проект мог стать последним — физически, морально, финансово. Альбина моталась по всей стране, от одной безнадёжной затеи к другой, берясь за самые рискованные, грязные, токсичные задачи, которые другие обходили стороной. Потому что за них платили. Потому что отказываться было нельзя. Потому что каждую победу они вырывали зубами — и выигрывали.

Её креативность, умение вывернуть безвыходную ситуацию в свою пользу, соединялись с его аналитическим умом и инженерной чёткостью — вместе они были почти непобедимы. Но не только талантами — их союз держался на чём-то более мрачном: холодной расчётливости, жестокости и полной беспринципности. Они не стеснялись идти по головам — потому что знали: проигравших не жалеют, а победителей не судят. Этот девиз стал их внутренним кодексом.

— Хреново выглядишь, — пробормотал Ярославцев, всматриваясь в бледное лицо подруги, в тени под её глазами, едва прикрытые макияжем. — Может, пора сделать паузу?

— Закончим этот цикл — и уеду, — отозвалась она, не поднимая головы от кипы распечаток и планшета. Пальцы быстро перелистывали страницы, будто от этого зависела её жизнь.

— Я слышу это уже семь лет… Свежо преданьице, — вздохнул он, машинально потирая губы указательным пальцем — старый жест, оставшийся с тех далёких времён, когда его лицо ещё носило шрам от заячьей губы.

Того юноши давно не существовало. Исчез и зажатый, неуверенный в себе мальчишка, и даже обаятельный, ранимый 24-летний парень. Остался только он — мужчина с прямым, тяжёлым взглядом, широкими плечами и ослепительно синими глазами, которые когда-то смущали людей, а теперь — подавляли. От дорогих костюмов он давно отказался: предпочитал джинсы итальянского кроя и мягкие, но дорогие футболки, подчёркивающие фигуру. Он больше не прятался. Ему не нужно было.

— Варя, — женщина нажала кнопку селектора. — Принеси мне кофе. И воду.

— Какая это по счёту чашка за утро? — лениво поинтересовался Дмитрий.

Альбина подняла на него глаза, в которых уже давно обосновалась хроническая усталость.

— Четвёртая…

— А потом снова будешь жаловаться на бессонницу и мигрень, — усмехнулся он, с притворной укоризной качая головой.

— Уже, — выдохнула она, с силой отшвырнув от себя бумаги. Тонкая стопка с хрустом распалась по столу. Она откинулась на спинку кожаного кресла, прикрыв глаза на секунду — позволив себе слабость.

— Аль, ты что такая дерганная? — Ярославцев навалился руками на стол, наклоняясь ближе к ней. — Что-то не так? И почему ты третий раз отказываешься от перспективной и…. что уж врать, легкой работы? Только не заливай мне сейчас про Илону, ладно? Она все равно не сможет охватить всю область, там выборы на всех уровнях. И уж точно не ври про то, что ты бы с ней не договорилась… Вы друг друга всегда с полуслова понимали.

Альбина молчала, пока Варя не вошла с подносом — кофе, бутылка воды, и зелёный чай для Димы. Она кивнула, поблагодарила и пододвинула к себе чашку.

— Нам работы мало? — отрезала она, отпивая кофе. — Не хочу распыляться. Особенно сейчас.

— Аль… — он сделал паузу, всматриваясь в неё пристальнее. — Знаешь, как тебя называют за глаза?

— Проще сказать, как не называют, — усмехнулась она, не поднимая взгляда. — Всё остальное уже слышала.

— "Королева лжи", — тихо сказал он. — Не просто потому что ты пользуешься новостями — ты их создаёшь, Аль. Ты режиссёр всего, что происходит вокруг. Но мне врать не надо. Не сейчас. Что не так с этой работой?

— Дим… заебал… честно! Не хочу я! Не хочу туда лезть! Там поле Илонки, пусть она и играет….

Договорить Альбина не успела — снова завибрировал телефон на столе. Она бросила быстрый взгляд и чертыхнулась.

— Что с тобой, Аль? ты третий раз за утро срываешься, как шифер с крыши….

— Мать звонила уже три раза, — Альбина высыпала на ладонь таблетки и проглотила, запивая водой из стакана.

— И что ей нужно? — в голосе Ярославцева послышался лед.

— Полагаю экзорцизм. Ну или новый денежный перевод. Не знаю, Дим. Обычно она так дает мне знать, что у нее кончились деньги. Я пересылаю, и мы забываем друг о друге на пол года. Идеальная схема наших внутрисемейных отношений.

— Что не так в этот раз? — Дима облокотился на широкий стол руками, глядя на Альбину невероятными синими глазами.

— То, что деньги я ей перевела еще на прошлой неделе. Должна бы отвалить. Поэтому вариант Б: вызываем инквизиторов, — она резко встала и хлопнула папками по столу.

За окном сверкнула молния. Снова зазвонил телефон, оглашая кабинет женщины тяжелой симфонией похоронного марша.

— Шутки у тебя, Альбина Григорьевна, — поморщился Дима. — Возьми трубу и узнаешь новости.

— И испорчу и так хреновое настроение на целый день, — Альбина забросила папку на шкаф и стряхнула с рук невидимую пыль. — Может мне отослать похоронку домой? И соболезнования в несвоевременной кончине? — она поправила рыжую прядь в безупречно уложенных волосах.

Дима посмотрел на нее очень выразительно.

— Ладно. Черт с ней, — вздохнула Аля, и нажала кнопку приема. — Анна, что ты хотела? Коротко и по делу.

Выходя из широких, тяжёлых дверей зала заседаний областного правительства, Альбина чувствовала, как внутри неё начинает закипать злость — вязкая, концентрированная, сдерживаемая усилием воли. На лице, как всегда, оставалась идеальная маска: доброжелательная улыбка с оттенком яда, к которой все уже привыкли и которую мало кто осмеливался игнорировать. Стремительным, уверенным шагом она прошла по коридору, отстукивая каблуками по отполированному мрамору. Мозг уже был занят следующим ходом, а тело — на автопилоте, машинально кивая и улыбаясь встречным.

Её совершенно не интересовало, что Виктор, застрявший где-то позади, пытался одновременно нагнать её и отмахиваться от охотящихся за ним чиновников и советников, которых хлебом не корми — дай урвать минуту внимания.

— Яйца бы оборвать этим дебилам, — высказалась, наконец, Альбина, когда они оказались наедине в закрытом пространстве лифта, нетерпеливо выстукивая длинными ухоженными ногтями по металлическим перилам. — Сука, опять затягивают внесение этих поправок….

— Наши IT клиенты будут недовольны…. — прокомментировал Виктор.

— Капитан очевидность, — фыркнула женщина. — Витя, какого хрена?

— Хотят денег…

Альбина повернулась к нему:

— Я, по-твоему, похожа на внебрачную дочь Алтушкина? — ледяным тоном поинтересовалась она. — Блядь, запускай информационную кампанию, Витя! — ее ярость хлестнула, как плеть. — Её ещё вчера надо было запустить. Вчера! До этого убогого мюзикла, который они устроили под видом совещания! А не теперь, когда они сидят и жуют сопли! Мне что, тебя учить, как воздух раскачивать?

Виктор чуть отступил вглубь кабины, подняв руки в примиряющем жесте:

— Оу-оу-оу, Альбина Григорьевна, давай без жертв среди союзников, с таким настроем, пойдем к губернатору, ты его как грелку порвешь и будет нам счастье. Ты такой злой была только когда у нас кандидат с собственным спойлером на камеры подрался. Давай спокойнее… Время терпит, до рассмотрения еще несколько недель. — Бросил быстрый взгляд на свои Audemars Piguet. — Опять затянули совещание больше чем на час…. — констатировал он.

Они вышли из лифта и быстро пересекли холл, выходя из здания прямо под холодный, пронизывающий ливень.

— Ну что за блядская погода для весны, а? — вздохнул Виктор, раскрывая свой зонт над собой и Альбиной, пока шли до машины.

Альбина не ответила, поджав губы и в очередной раз сбрасывая телефонный звонок. За последние две недели она делала это с завидной регулярностью.

— Что у нас есть на этих…. — чуть более спокойно спросила она уже в машине, когда Виктор, проклиная погоду сел за руль.

— Чего нету — найдем, — ответил он, заводя свой Audi. — Что не найдем — придумаем.

— Я скажу Диме, чтоб своих ребят на этих мартышек натравил, — согласилась Альбина, отворачиваясь и глядя в окно. — Itшники платят нам слишком хорошо, чтобы мы просрали их заказ. Поправки должны быть внесены и приняты на ближайшем заседании, — она ухмыльнулась. — Поднимем IT отрасль в области….

И с силой сжала телефон.

Виктор прищурил свои зеленые глаза, украдкой бросая взгляд то на сидевшую рядом женщину, то на телефон в ее руке.

— И кто тебе так давление поднимает последние две недели? — как бы невзначай спросил он, делая музыку в машине чуть громче.

— Приветы с того света, — Альбина не собиралась скрывать своего недовольства. — Веди машину, Вить, и дай мне подумать.

— Я-то не против, — пробормотал он, поправляя ремень и чуть ослабляя галстук. — Но ты стала злее вурдалака. Самой не надоело?

Она повернула к нему голову с такой скоростью, что он чуть не вздрогнул.

— Ты что, исповедником моим заделался, Вить? — рыкнула Альбина.

— Ладно-ладно… — поднял он руки в примиряющем жесте, в глазах промелькнула смешинка. — Если хочешь меня покусать — могу подставить пятку. Но остальных-то не трогай. Они уже боятся к тебе заходить. Даже Варя.

И он был прав, Альбина сама это ощущала всем своим существом. Звонки матери били по нервам, стучали по вискам, вызывая головную боль и жуткое раздражение. Деньги она перевела почти сразу после разговора, и на несколько дней забыла о проблеме. Но мать позвонила снова, плача прося еще средств — Эльвире нужен был дорогостоящий уход. Альбина прищурила глаза и послала мать по известному маршруту. Та позвонила снова — Альбина вызов сбросила.

А после, дней через семь, звонки начались с пугающим постоянством, словно мать решила взять дочь измором. Альбина сбрасывала — мать звонила. Она снова сбрасывала — Анна неустанно повторяла свои попытки.

За этот день пропущенными оказались уже пять звонков.

В офис женщина вошла уже изрядно на взводе.

— Альбина, — Ярославцев перехватил их с Виктором около ресепшна, — есть разговор….

— И не один, Дим…. — рассеяно ответила она. — Пойдемте в кабинет…. Витя….

— Вить, — обратился к Казанцеву Дмитрий, — будь другом, повремени. Дай нам поболтать наедине с генеральной?

Альбина удивленно подняла голову на друга, но ничего не сказала, только нахмурилась. Виктор ожидающе смотрел на нее, пока она не кивнула, подтверждая слова Ярославцева.

— Дим, ты совсем охамел? Что случилось?

— Мама звонила, Аль, — они вошли в ее кабинет, пахнущий кофе и сиренью, и Ярославцев плотно прикрыл за собой двери, наблюдая как Альбина грациозно-небрежным движением бросает на стул сумочку.

— Что-то случилось? — в серых глазах вспыхнули искорки тревоги, настоящей, теплой, искренней. — Тетя Катя в порядке?

— Ей Анна звонила, Аль, — сухо ответил Дмитрий, не садясь за стол, но облокачиваясь на него руками.

— Что…? Вот сука! — сквозь зубы выругалась она. — Еще и твою маму приплела….

— Аль, постой, — Ярославцев был максимально собран, — послушай. Она маму умоляла с тобой поговорить. Прощения за все у мамы просила… Аль, похоже Анна в полном отчаянии.

— Скажи мне когда я должна пустить слезу, — холодно оборвала его женщина. — Потрясающая наглость — звонить той, кого едва не засадила…. Я херею в этом зоопарке!

— Ну… ты преувеличиваешь… мама максимум бы штраф заплатила….

— Дим! — Альбина круто развернулась к нему, — напоминаю: Анна написала заявление на тетю Катю из-за того, что та, защищая тебя, врезала малолетней прошмандовке по морде! И забрала заявление только после моего а-ля примирения с этой козой, моей типа сестричкой! А теперь, через семь лет, она звонит и просит ее простить?

Ярославцев молчал, опустив голову и глядя на блестящую поверхность дерева. Понимал, что разговор Альбину бесит и раздражает, она ходила по кабинету как запертая в клетку пантера — только не фыркала при этом. Говорить с ней в таком состоянии было почти бесполезно, поэтому он терпеливо ждал, пока к ней вернется ее знаменитое хладнокровие.

— Хорошо, — Альбина остановилась посреди кабинета. — Она позвонила твоей маме, извинилась и…? От меня-то ей что нужно? Опять денег?

— Помощи… — хмуро отозвался Дмитрий. — Поговори с ней… она сама все объяснит.

Альбина вздохнула, качая головой.

— Тете Кате Нобелевскую премию мира надо выдать… — пробормотала она, садясь за свой стол и доставая телефон. — Ну что стоишь, как пень? Сядь уже. Я же не одна буду говорить. Раз решился стать голубем мира, так и воркуй вместе со мной на эти слезные излияния.

С этими словами женщина нажала кнопку вызова.

Анна словно ждала звонка, ответила сразу.

— Альбина….

— Анна, если ты еще раз позволишь себе побеспокоить хоть кого-то из моего окружения, — без предисловий начала женщина, дернув щекой, — я поставлю твой номер в черный список и навсегда удалю из своей жизни. Теперь к делу?

— Альбина, дочка, я виновата перед тобой, я знаю, — голос Анны дрожал в трубке. — Но мне нужна помощь….

Альбина коротко рассмеялась, выпрямляясь в кресле.

— Какой сюрприз, Анна! Прям неожиданность…. А то тебе раньше что-то другое требовалось….

Она резко выпрямилась, поставив локти на стол. Её глаза были холодны, губы сжаты в тонкую линию. Ярославцев, сидевший напротив, едва заметно поморщился, поджав губы и опустив взгляд. Одним лёгким движением он показал, что она перегибает — что надавливает сильнее, чем нужно. Но Альбина не обратила на это внимания. Или не захотела.

— Аля…. Дочка…. Прошу тебя… умоляю… Альбина…. Я не знаю что делать….

— Тоже мне новость… Анна, так и будешь причитать? Из отведенных для разговора с тобой 10 минут три уже истекли. Ближе к делу, крокодильи слезы меня не волнуют.

— Аля… я совершила ошибку…

— И не одну…

Анна на секунду замолчала, собираясь с мыслями.

— Аля…. У Эльвиры есть ребенок, дочка…

— С ее образом жизни удивлена, что не пять, — равнодушно пожала плечами женщина, потирая лоб.

— Это… — голос матери стал совсем тихим, словно она боялась признаться, — это ее ребенок и …. Артура. Девочка….. ей сейчас чуть больше шести лет….

Всего лишь на долю секунды у Альбины потемнело в глазах, но она быстро подавила это безобразие и бросила быстрый взгляд на друга. Дмитрий сидел неподвижно, чуть подался вперёд. Лицо его побледнело, но оставалось внешне спокойным. Слишком спокойным. Словно… он знал. Словно это не было для него неожиданностью.

— Меня это как касается? — произнесла Альбина ледяным, мёртвым голосом. Каждое слово звучало, как выстрел.

— Послушай… — голос матери дрогнул, и в нём появилось что-то отчаянное. — Когда на Элю напали… ей сильно ударили по голове. Проломили череп. Она в коме, в больнице. А Настенька — она сейчас со мной. Она знает меня, Аля. Она ко мне тянется, она меня любит, хоть её глазки от слёз не просыхают… Для Эли Настя была всем. Светом, счастьем, смыслом. И, поверь, Эльвира… она изменилась. Очень. Она… она сожалела. Сильно. За всё, что сделала. За то, как с тобой поступила. Она хотела всё исправить…

— Анна, — глухо произнесла Альбина, проверив экран телефона, — осталось четыре минуты. Не трать их на паузы и сопли.

На том конце провода мать, казалось, споткнулась о собственные эмоции. Голос её дрогнул, срываясь то на шёпот, то на всхлипы:

— Для Эльвиры… нужны операции… сложные… уход, обследования… Я… — она судорожно вдохнула, — я истратила всё, что было. Все накопления. И то, что ты перевела… но этого недостаточно. Аль… я… я взяла кредит… но ты же понимаешь, сколько мне дадут. Инвалид… одна… И я…

— Пошла просить денег? — спокойно, без удивления догадалась Альбина, приподняв бровь и откидываясь в кресле. — То, что ты умеешь лучше всего, правда, Анна? Клянчить. Просить. Унижаться, когда нужно, и делать это красиво. К кому на этот раз?

Наступила тяжёлая, затянутая пауза. А затем, почти неразличимо, мать выдохнула:

— К Ярославу…

Имя упало между ними, как камень в воду, и разошлось глухими кругами по комнате. Альбина машинально потянулась к запястью, поправила серебряный браслет с кошками — тот, который носила, не снимая, уже несколько лет. Глаза её на мгновение потемнели.

— Ну конечно, — процедила она себе под нос. — А к кому ещё-то, в самом деле…

— Понимаешь, — попыталась продолжить Анна, — после свадьбы… Артур сразу подал на развод…

— Вы, простите, ожидали чего-то другого? — с ядовитой мягкостью уточнила Альбина. — Верности? Вернувшейся любви? Преображения?

— А через неделю… — голос матери стал еле слышным, — выяснилось, что Эля беременна…

Альбина прищурилась, на губах появилась лёгкая, насмешливая улыбка.

— Не повезло Артурику, — медленно протянула она, тихо прицокнув языком, а у самой в животе словно ком льда образовался. — Какой неловкий поворот событий…

— Аля… когда Эльвира попыталась ему сказать… он не стал слушать. Он… — голос Анны вновь дрогнул, — он бросил ей на стол сто долларов… на аборт. Он наговорил ей тогда много всего…

— Ну а Эля, конечно, решила рожать, — перебила Альбина, уже не скрывая горькой иронии в голосе. — Вдруг, думает, Артурик, глядя на младенца, растрогается. Узнает в нём себя — или ее, или чёрта лысого, — и в припадке благородства, как истинный рыцарь, упадёт перед ней на колени. "Ах, это всё происки твоей злобной старшей сестрицы, я всё понял! Прости меня, Эля, я всё испортил, но теперь я готов исправить — вот тебе кольцо, платье, карета, карты, счета, дом за границей…"

Она замолчала на секунду, потом усмехнулась.

— Так, Анна? Я всё верно описала? Или у вас был альтернативный сценарий? Хотя, в крайнем случае, можно было бы стрясти с него алименты — не маленькие, между прочим. Особенно если пустить это в прессу: красивую, сочную, эмоциональную драму. Ты же умеешь, ты бы справилась.

Слова были точны, как удары скальпеля — не крик, не истерика, но хирургически отточенная жестокость. Ярославцев, всё это время молча сидевший напротив, провёл рукой по лицу, но не вмешался. Он знал: сейчас — не тот момент, когда Альбину можно останавливать. Всё, что в ней копилось, искало выход.

— После Артура, — глухо отозвалась Анна, не пытаясь оправдываться, не возражая ни словом. — К нам приехал Ярослав…

Альбина коротко хохотнула, но в этом смехе не было веселья — только холодный сарказм и легкая усталость.

— Птица обломинго… — бросила она, качнув головой. — Ну конечно.

— Это было… страшно, Аль, — голос Анны стал глухим, ломким, как старое дерево, готовое треснуть от одного неловкого слова. — Я… я тогда по-настоящему поняла, на что он способен. Он был не просто зол… Он был пуст. Его лицо… оно было мёртвым. Абсолютно. Ни одной эмоции. Он сказал, что если я или Эльвира хотя бы раз пересечёмся с ним или его сыном — нам не жить. Ни ей, ни мне.

Альбина не перебивала. Лишь сидела с выпрямленной спиной, сжав пальцы в замок, как будто удерживала нечто внутри, не позволяя эмоциям вырваться наружу.

— Он… — продолжила Анна, голос её едва не срывался, — он сказал, что не станет терпеть рядом с собой и с Артуром «нагулыша». Так он выразился. Ублюдка, сделанного «в подворотне» кем попало. От каждого его слова Эльвира бледнела, будто кровь из неё уходила. Он словно вытягивал из неё саму жизнь. А потом выложил на стол семьдесят тысяч долларов. На пачки даже не смотрел. Сказал, что это — расплата. И напоминание. Чтобы мы обе забыли, что вообще что-то между нами когда-то было. И если посмеем прийти снова…

Она замолчала, будто сама боялась вслух произнести, что последовало бы за этим «если».

— Аля, — продолжила она после паузы, — я поняла тогда, он нас просто… уничтожит. Не в переносном смысле. Реально. Без следа.

Альбина кивнула, медленно, почти равнодушно, как человек, которому не нужно объяснять очевидные вещи.

— Этот может, — спокойно согласилась она. — Эличке надо было хорошенько подумать, прежде чем в ту семью соваться.

Анна снова замолчала, но теперь в её тишине слышалась не вина, а подавленность, почти апатия.

— После этого… — прошептала она, — мы жили тихо. Она жила как мышка, Аля. Она… его боялась. Ярослава. Ни на алименты не подала. Ни отцовства не признала. В свидетельстве о рождении Настеньки — прочерк стоит. Просто пустое место. Как будто её отец — это не человек, а тень, которую нельзя назвать.

— И ты сейчас поперлась к Ярославу…. — вздохнула Альбина. — Я вот одного не понимаю, ты совсем на всю голову отбитая? Готова бабки просить у самого черта лысого?

— Аля… у меня выбора не было….Иначе Эля…. Или умрет, или овощем останется…

— Ну… за грядками ходить ты всегда умела. Тебе не впервой….

— Альбина! Меня можешь оскорблять сколько угодно! Я заслужила, я….. столько ошибок с вами обеими совершила…. Но дослушай до конца, умоляю тебя. Сначала меня к Ярославу, конечно, не пустили…. Но я ждала… ждала его. И он остановился, когда я поймала около машины. Посмотрел своими черными глазами, а там тьма была, Аля….Я ему всё рассказала, — продолжала Анна, — про нападение, про кому, про врачи́, про Настю… Я… я на колени перед ним встала. Просила, умоляла, чтобы помог… хоть чем-то. Он молчал, смотрел сверху вниз, как будто решал — стоит ли вообще тратить на нас даже слова.

Ярославцев всё это время молчал, не двигаясь, но мышцы на его лице напряжённо застыли. Руки он сцепил в замок, сжав так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Он тебя послал?

— Нет… — ответила мать, и теперь её голос был почти сдавленным. — Он дал денег. Много. Покрыл часть расходов на лечение… А потом уехал, даже не попрощавшись. Я думала, что на этом всё. Но через несколько дней… — голос сорвался, — Аля… он хочет забрать Настю.

— Что? — выдохнула Альбина, Дима изумленно поднял голову, тревожно глянув на женщину.

— Он…. Он сейчас хочет восстановить отцовство Артура и забрать Настю под свою опеку. Артур далеко, в Штатах…. Настя ему не нужна, но Ярослав решил ее забрать….

— Повезло девочке, — пожала Альбина плечами.

— Нет! Ты не понимаешь! Аля. Он сразу дал понять, что после того, как опеку отдадут ему, ни я, ни Эльвира, если она в себя придет, больше Настю не увидим.

— Хорошее решение, — Альбина даже огрызнулась машинально.

— Аля!!! — крик матери был не просто голосом — это был вой. Настоящий, дикий, как у раненой волчицы, у которой отнимают последнего детёныша. — У меня, кроме неё, никого нет! Эля… она умирает. Ты… ты больше не моя. А Настя — единственное, ради чего я ещё жива!

Альбина вздохнула. Не от жалости. От пресыщенности, от усталости, от многолетнего эмоционального выгорания. Её голос был холоден, как лёд.

— Закономерный результат твоей жизни, Анна, — произнесла она, не поднимая глаз. — Если ради одной дочери ты с лёгкостью бросаешь вторую под паровоз, то не стоит удивляться, что рано или поздно ты останешься одна. Это… банальная арифметика.

На другом конце снова повисла тишина. Тяжёлая, сдавленная, полная рыданий и хриплого дыхания. А потом — почти шёпотом:

— Аля… что мне сделать, чтобы ты… хоть немного меня простила?

Альбина усмехнулась, горько, безрадостно. Она даже не потрудилась задуматься над ответом — он был готов годами.

— Ничего, — сказала она, и в этом слове было всё. — Ничего, Анна. Живи с результатами своих решений. Это называется ответственность. Запомни наконец это слово, усвой его — пусть будет последним, чему ты научишься на седьмом десятке. Ярослав заберёт Элькиного шпи́здрика — и всё. А ты останешься одна. Будешь коротать вечера за вязанием и уходом за тыквой в своей облезлой кухне, где пахнет лекарствами и заплесневелыми обидами. Смирись.

Рыдания, вспыхнувшие в трубке, заглушили её последние слова. Анна уже не пыталась сдерживаться — просто плакала, громко, без слов, как плачут тогда, когда надеяться больше не на что.

Альбина поморщилась, потёрла виски, чувствуя, как боль снова давит в черепе, словно изнутри.

— Аля… — голос матери вдруг прозвучал снова, хриплый, едва слышный. — Настя… она его совсем не знает. Он ей чужой. И она ему не нужна. Я не знаю, зачем он это делает… Он увезёт её. За границу. Навсегда. Аля, помоги. Богом прошу.

Альбина медленно подняла голову, её глаза были пустыми, но в них вспыхивал гнев, опасный и почти первобытный.

— Анна, — выдохнула она медленно, с нажимом на каждое слово, — ты сейчас всерьёз предлагаешь мне схлестнуться с Ярославом? Лично. Лоб в лоб. Рискнуть своим бизнесом, репутацией, контактами, своей жизнью, в конце концов — ради чего?

Она сделала короткую паузу, наклонившись чуть ближе к столу, будто подчеркивая серьёзность момента.

— Ради тебя? Ради Эльвиры, которая сделала всё, чтобы уничтожить меня и мою жизнь? Ради… — она осеклась, почти презрительно усмехнувшись. — Ради кого? Приведи мне хоть одну причину, по которой я должна это сделать.

Она устало закрыла глаза, прислушиваясь к шуму дождя и ветра за окном.

— Нет, Анна, живи с тем, что создала сама, — резюмировала устало. — Научись принимать решения, борись, если надо сама. Я не стану влезать в войну с Миитой из-за бляденыша моей сестрички, тем более, что подальше от тебя и Эльки ей будет далеко не плохо….

— Аля…. Настенька потеряла мать, сейчас она и меня потеряет…. Ярослав холоден, она будет совсем одна…

— Ничего, привыкнет, — пожала плечами женщина. — Все, Анна, твое время вышло, исповедь рыдающей мамани я услышала, свой долг отработала, до созвона через пол года. Пакуй чемоданы Элькиному отродью и всего хорошего.

С этими словами она нажала отбой. Долго смотрела на телефон в своих руках, а потом в криком ярости швырнула его на стол, вскакивая с места и закрывая одной рукой лицо.

Дмитрий молча смотрел на Альбину, не говоря ни слова. Его красивое лицо было угрюмым и замкнутым. Как всегда, он машинально водил пальцем по губам, глядя на ходящую из стороны в сторону женщину.

— Так все и оставишь? — наконец, поинтересовался он.

— Ты все знал, да? — круто обернулась она от окна и ее серые глаза потемнели от гнева. — Ты знал, что Эльвира родила? Знал, что ребенок от Артура?

— Да. Мать сказала, — он не стал отпираться, поправляя на руке Hoblot.

— Давно знал?

— С самого начала. Когда она еще к матери переехала, беременная. Мама тогда, помнишь, дом продавала, но жила еще в деревне. Видела и Эльвиру с животом, и то, как Ярослав приезжал. Сроки совпадали, Аль, а измены не было — мы с тобой оба это знаем….

— И мне ты ничего не сказал….

— А что бы это изменило? Ты бы сожалела о том, что сделала на свадьбе? Или…. Аля или возненавидела ее еще сильнее? — он обернулся к ней и посмотрел в упор, не собираясь прятать глаз.

— Моя жалость, Дима, — зло отрезала Альбина, — утекла в унитаз… семь лет назад…. В офисе «Миита-строй». С кровью и душой! И кому как не тебе это знать!

— Но Эльвира этого не знала, Аля! Никто, кроме меня не знал! И нет, я не осуждаю тебя, но я задаю себе один вопрос, единственный: девочка сейчас в чем виновата? Она потерла мать…. Давай будем честными, и ты и я уже справки навели: у Эльвиры нет шансов…. Вообще ни на что! Она фактически сирота, потому что мать — овощ! В прямом смысле слова! И не ври мне, что ты не узнавала, знаю, что знаешь! Она ходит под себя и так и будет дальше, сколько бы бабла не влили Анна или ты, или Ярослав. Девочка пойдет в систему. Анна не сможет стать опекуном: у нее возраст, инвалидность, старый дом и полная бесхребетность. Она разве что и могла всегда хорошо, так это перекладывать ответственность на других!

— Ярослав заберет ублюдка, только и всего, — скрипя зубами ответила Альбина.

— Ярославу дела нет до девчонки! Он сбагрит ее на мамок-нянек. Она его не знает, а Анну знает и любит. И Анна, при всей ее глупости, девочку обожает. Она все эти годы рядом с ней была…. Она ее на руках вынянчила, выкормила. Она ей матерью была намного лучшей, чем вам обеим.

Альбина пораженно смотрела на друга.

— Ты все это время…. Дима…. Ты ее до сих пор любишь? — вдруг вырвалось у женщины. — Даже после предательства? Даже после….

Ярославцев взгляда снова не отвел.

— Твою мать…. Дим, ты ебанулся? Вокруг тебя сотни умных, красивых женщин, а ты до сих пор любишь эту проблядь, которая никогда тебя ни во что не ставила? — она всплеснула руками, не зная то ли смеяться, то ли плакать.

— На себя посмотри, — буркнул он, потирая лицо.

— Я. Не. Люблю. Артура! — отчеканила Альбина, выделяя каждое слово и с силой шлепнула по столу ладонью. Дорогое кольцо коснулось поверхности с глухим стуком. — Мне. Плевать. На. Анну! Мне. Плевать. На. Этого ребенка! И я не влезу в спор с Ярославом из-за этих…. Хочет новую игрушку — пусть забирает! И не благодарит!

Дмитрий медленно поднялся из кресла — движение было спокойным, но в этой внешней уравновешенности чувствовалась нарастающая внутренняя буря. Его ладони с тихим, но весомым звуком легли на лакированную поверхность стола, отражая в идеальном глянце дрожание мускулов на предплечьях. Он немного помолчал, словно проверяя собственную решимость на прочность, будто собирался прыгнуть с высоты в бездну, где не было страховки.

— Значит, Аль, — ответил тихо и уверенно, нисколько не пугаясь ее гнева от которого вздрагивали даже ее клиенты — люди богатые и властные. — Влезу я.

Он смотрел на неё прямо, не моргая. Его голос, низкий, без повышения интонации, словно обнажил меч и аккуратно положил его между ними.

В глазах Альбины, цвета ртути, вспыхнул холодный блеск — они напоминали теперь два тонких, наточенных стальных клинка, разрезающих пространство между ними. Атмосфера в офисе, некогда строгом и выверенно спокойном, теперь наэлектризовалась до предела, как перед грозой. Они стояли, разделённые лишь широким, светлым столом для совещаний — безликой границей, на которой шла негласная дуэль.

— Я тебя уволю… — прошипела она, каждый слог звучал, как укус, ядовитый и личный. — Я не поставлю под удар то, что собирала по крупицам семь лет, из-за мелкой тварины…

— Ты забыла, Аля, что сорок процентов компании — мои, — холодно, почти безучастно напомнил он, не двигаясь с места. Он говорил ровно, как хирург, выносящий приговор.

— Ты не посмеешь…

— А ты проверь, Аля… — его голос теперь был ледяным, бледность лица стала почти мертвенной, но это не было признаком страха — это была концентрация. Он не отступал, не сдвинулся ни на миллиметр, словно врос в пол, как бетонная плита.

— Ты… Ты меня меняешь на… На кого? Дима? — голос её предательски дрогнул, — На кого ты готов променять меня, нашу жизнь?

— На совесть! — отрезал он, будто швырнул в неё камень. — И я не собираюсь менять, Альбина. Я люблю тебя больше всех на свете, но я прошу тебя хотя бы съездить и постараться понять, что там происходит. Зачем Ярослав заитересовался ребенком, который все эти годы ему был не нужен? Я бы понял, если бы это сделал Артур, но тот вообще знать не хотел и не хочет про девочку!

Её губы дрогнули, но остались сжатыми. Она смотрела на него, как на чужого человека — на того, кого вчера знала до самой последней привычки, а сегодня не могла распознать. И то, что этот человек, которому она доверяла бизнес, мысли и тайны, теперь ставил ей условия — было равносильно предательству.

— Хорошо… — медленно проговорила она, не отводя взгляда, — Сколько ты хочешь за свою долю?

Раздался внезапный, гулкий удар — Дмитрий с яростью опустил ладонь на стол. Глухой звук, отдающийся в стенах как выстрел, прокатился по офису, заставив дрогнуть даже висящую картину.

— Нисколько! Аля, не дури! — крикнул он, голос сорвался на ярость. — Я не собираюсь сам уходить. И не хочу терять тебя!

— Ты уже это сделал, — прохрипела она, — поставив мне ультиматум!

— Ты пообещала меня уволить! — вскричал он в ответ.

— Потому что война с Ярославом…

— Что, Аля? Что сделает? Что он сделает тебе?! — теперь он шагнул вперёд, и в голосе его не осталось ни спокойствия, ни отстранённости. — Ты не войны с ним боишься! Ты его боишься! До сих пор! Ты! Взрослая и сильная женщина! А теперь представь маленькую девочку, которой скажут, что она больше любимую бабку не увидит, а этот человек — ее опекун!

Он встал прямо перед ней, почти вплотную, и теперь между ними не было даже стола. Только слова. Только боль. Только невыносимая, застарелая правда.

— Взгляни правде в глаза, — выдохнул он, тише, но от этого ещё страшнее. — Ты не суёшься в наш регион не потому, что не хочешь переходить дорогу Илоне, не потому что не хочешь вспоминать свою семью… а из-за него! Ты с ним не хочешь больше пересекаться. Почему, Альбина? Что произошло между тобой и им? Там ведь всё гораздо сложнее, чем я знаю. Правда ведь?

Альбина тяжело дыша, зло смотрела на друга, но ничего не говорила.

— Уходи, — приказала она. — Пошел с глаз моих. Пока я тебе твои не выцарапала!

— Никуда я не уйду, маленькая, — ответил он неожиданно мягко, и прежде чем она успела отпрянуть, заключил её в объятия — крепко, почти насильно, но с тем самым беззащитным упорством, которое разрушает даже гранитную броню.

— Никуда, — повторил он, уткнувшись носом в её рыжие волосы. — Можешь меня избить, отматерить, можешь угрожать — ты всё равно ничего мне не сделаешь. Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Аль, не ради матери, не ради Эльвиры, даже не ради меня… ради себя, съезди. Узнай, что там происходит… Разбирись в ситуации, прежде чем рубить с плеча!

Она тяжело дышала, всё ещё стоя в его руках, словно в клетке, которую сама же давно заперла. Но из объятий не вырывалась. Лишь спустя несколько долгих, напряжённых секунд, её лоб мягко опустился ему на плечо. Она ощущала кожей мягкую, дорогую ткань его тёмного поло от Lacoste, чувствовала едва уловимый запах его парфюма — тот самый, который всегда казался ей неприлично интимным: древесные ноты с намёком на перец и кожу. Он был слишком близко. Слишком тёплый. Слишком… родной.

— Это подлый прием, Дим….

— Знаю….

— И ты поедешь со мной, — прошептала она наконец, не отрываясь от него.

— Велю Варваре заказать нам два билета на ближайший рейс, — спокойно, без торжества, ответил он, как будто они договаривались о деловой встрече.

— Гостиница с тебя, — буркнула она, не теряя яда даже в капитуляции. — И мне не хостел нужен, а нормальный отель!

— Могу даже коттедж снять, моя госпожа, — в голосе его проскользнул знакомый, тёплый сарказм — тонкий, как лезвие бритвы, но нежный.

— Иди ты…

— С тобой, — перебил он мягко, легко коснувшись пальцами её волос. — Хоть на край земли.

— Сволочь ты, Дим! — вскинулась она, но без прежнего накала. — Ты втягиваешь нас в феерическое дерьмо и делаешь это с умилительной улыбочкой…

— Знаю, — с почти печальной улыбкой ответил он. — Но пора распутать этот узел, маленькая. И жить дальше.

Она резко отстранилась, будто опомнилась, и решительно подошла к рабочему месту. Движения были резкими, собранными, как у военного перед последним броском. Села в кресло, положив руки на стол, и нажала кнопку селектора, словно завершая бой.

— Варя, подготовь приказ о назначении и.о. генерального директора Казанцева Виктора Анатольевича сроком на… одну неделю. И вызови Витю ко мне. Обрадуем нашего кота сметаной. А ты что стоишь тут как жена Лота? — рыкнула она на Диму. — Иди, занимайся своей работой. Копай мне, чем занимался наш енот-потаскун последние года три. Или думаешь, я тебя только в качестве няньки с собой беру? Уж если готовимся искупаться в говне, то хоть купальники наденем!

В мягком, полумраке ночного рейса бизнес-класса, где гул моторов служил фоновым шумом для уставших душ, Альбина, удобно устроившись в широком кресле, лениво пролистывала информацию, собранную аналитическим отделом. Планшет светился холодноватым светом, отражая едва заметные морщинки у глаз и отблеск жемчужного лака на ухоженных ногтях. Изящные туфли Jimmy Choo она без церемоний сбросила, поджав ноги под себя, словно была дома, а не на десяти тысячах километров в воздухе. Пространство вокруг — полностью их, чужих нет, да и стюардессы интуитивно держались на расстоянии.

Дмитрий, устроившись рядом, с видом полного равнодушия полулежал в кресле, прикрыв глаза, но по сжатию челюсти и лёгкому движению пальцев было ясно — не спит. Просто ждал, когда она заговорит.

— Не начиталась ещё? — лениво осведомился он, не открывая глаз.

Альбина раздражённо фыркнула, отодвинув планшет и потянувшись, словно сбрасывая с плеч усталость. Её шёлковая блузка слегка задралась, обнажив тонкую полоску кожи над поясом брюк.

— Не понимаю, — буркнула она, глядя в иллюминатор, за которым ночное небо уже начинало сереть, подёргиваясь первыми намёками на рассвет. — На хрена козе баян!

— Что именно? — Дима приоткрыл один глаз, наблюдая, как она устраивается в кресле, подогнув под себя ноги, как кошка.

— За последние годы Ярослав — самый сильный игрок в строительном бизнесе. Он как танк по своим конкурентам прошёлся, вытеснив почти всех… — она зевнула, прикрывая рот ладонью, — ещё и в соседние регионы влез. Играет на федеральном уровне….

На мгновение её голос стал сухим, аналитическим, лишённым эмоций — привычная маска деловой хищницы.

— Не могли взять билеты на утро? Почему на ночной?

— Ты сказала на ближайший… Взяли, что было в бизнес-классе. — Дмитрий потянулся, затем жестом подозвал стюардессу. — Видела, у него сложности с городской администрацией?

— Ага, зато с областной — любовь-морковь, — фыркнула она, вновь заглянув в планшет. — Губернатор сам мэра едва терпит. Следующие выборы через два года… Ярослав, думаю, упрочит представительство и в Думе, и в областном парламенте. И на федеральном у него связи — что надо. Нда… — она задумчиво почесала нос. — Не радужный расклад. Он в области — царь и бог. Плохо, Дим… Но зачем ему никому не известная девчонка, про которую он и не думал шесть лет?

— Может, личное? — предложил он, глотая первый глоток только что принесённого кофе.

— Личное? У Ярослава? — Альбина усмехнулась уголком рта, не глядя на него. — Пошутил, да? Дим… Он никогда ничего не делает просто так, под влиянием эмоций. Можешь мне поверить. Что у нас по Артуру?

Дмитрий откинулся назад, скрестив руки на груди. Его тёмные волосы слегка растрепались, но он выглядел так, будто ему всё равно — хоть самолёт, хоть переговорная.

— Ну, он уже семь лет живёт в США. В Лос-Анджелесе. Уехал практически сразу после… хм… свадьбы. Примерно недели через три, когда получил на руки свидетельство о разводе с Эльвирой.

— Чем занимается?

— Да ничем особенным, Аль, — пожал плечами он. — Компания у Артура в Штатах, зарегистрирована как LLC. Поставки и аренда строительного оборудования, в основном для подрядчиков на местном уровне. Обороты — около двух миллионов в год. По американским меркам — крепкий средний бизнес, но не гигант. Основана, разумеется, не им — Ярослав вложился через цепочку юрлиц, чтобы не светиться напрямую. Сейчас Артур — номинальный владелец. Полный пакет. Но на деле — компания часть схемы. Ярослав через неё выводит деньги из России: "оплата за логистику", "консультации", "лицензии". Всё выглядит чисто, а деньги уходят за границу без лишнего шума. Компании сотрудничают, да. И регулярно. Артур — просто безопасный канал. Женат, дочь, вторая беременность. Живут в пригороде Чикаго. Внешне — идеальная картинка. Но за фасадом всё контролирует Ярослав.

— Всё страньше и страньше, — усмехнулась Альбина, щёлкнув ухоженными пальцами, как будто подытожив спектакль абсурда, разыгрывающийся на её глазах. Она небрежно забрала у него чашку, сделала глоток и, не отрывая взгляда, продолжила: — У Ярослава уже есть внучка, скоро появится ещё один наследник. Я бы поняла, если б других детей не было в семье. Но тут-то с чего вдруг такая настойчивость? Почему именно эта девочка? И — особенно — от такой матери, как Эльвира? Артуру-то, похоже, вообще на девчонку наплевать….

— Судя по всему — да. Он, судя по всему, слышать о ней не хочет…

— Ярослав уже подал документы на опеку?

— Пока нет, — спокойно ответил он, — по крайней мере, информации об этом нет ни в системе, ни в окружении. Формально ему сначала нужно добиться признания Эльвиры недееспособной — а это дело только через суд, и не за один день. Плюс восстановление родства: с юридической точки зрения, он пока никто. А процедура — сам понимаешь — не из простых.

Он поднял палец, словно подчёркивая главное:

— Но! Аль… ты же понимаешь, как это работает. Один звонок, один щелчок пальцев — и органы опеки выстроятся в шеренгу. Они скажут и подпишут всё, что Миита им укажет. Он не спешит, потому что может себе это позволить. Двигается медленно, выверенно. Область у него — в кармане.

— А у нас тут — никого… — Альбина прикусила губу, глядя перед собой. — Чертовски неприятный расклад.

Самолёт пошёл на снижение. Из динамиков раздался голос пилота, сообщающий о прибытии. Альбина потянулась всем телом, подняв руки вверх, и с усталостью в голосе спросила:

— Сколько времени?

— Семь утра.

— В десять я должна встретиться с Анной. Понять, чего ей нужно и насколько она уже успела загнать себя в ловушку…

— Поедешь к ней сама?

— Ещё чего! Пусть садится на первый автобус и несёт свою задницу ко мне, раз уж ей так нужна моя помощь. Каблука моих Лабутенов не будет в той жопе мира! Прилетим — позвони ей, передай, чтобы тащилась в город.

— А сама?

— Дим, избавь меня от лишних разговоров с ней, а? — отозвалась она раздражённо, пристёгивая ремень безопасности и убирая волосы с лица. — Ещё наемся по самые уши. Быстрее — разберемся, быстрее — уедем.

Анну они ждали в лобби-холле, вяло перебрасываясь редкими фразами. Альбина чувствовала себя не комфортно. Расположившись около панорамного окна, выходящего на улицу, где все так же лил дождь, она то и дело рассматривала прохожих, спешащих под зонтами по своим делам.

Ярославцев листал присланные документы, периодически сообщая начальнице новости. Но мысли обоих были далеки от работы.

Чувство дискомфорта росло в Альбине, как заноза, загнанная слишком глубоко: казалось бы, всё идеально — кресло мягкое, кардиган тёплый, прическа безупречна, макияж — выдержан, как всегда. Но внутри всё ползло, двигалось, сжималось — какая-то внутренняя нервная дрожь, которую невозможно было вытравить ни кофе, ни привычной отстранённостью.

На низком кофейном столике перед ними стояли две чашки — одна с тонкой корицей на пенке, вторая — чёрная, как ночь за стеклом. Они были почти нетронуты. Остывающие, как и сам разговор, как и всё, что витало в воздухе между ними. Нерешённое. Застарелое. Обречённое.

Анна вошла в лобби, словно в чужую страну, где не знала языка, обычаев и, самое главное, — своего места. Она ступила на сверкающий мрамор с такой осторожностью, будто опасалась, что тот не выдержит веса её старых, давно вышедших из моды сапог. Её взгляд, быстрый, тревожный, метался по сторонам: слишком много света, зеркальных поверхностей, холёных лиц, глянца, запаха дорогого парфюма и кофе — всего того, что неизменно сопровождало места, где решались большие деньги и холодные судьбы.

Она чувствовала себя нелепой, как забытая в витрине луженая кукла. Поношенное пальто, сшитое ещё в прошлом десятилетии, казалось особенно унылым на фоне остро скроенных пальто из кашемира и шелковых шарфов, небрежно перекинутых через плечо. Рядом с ней проходили мужчины в костюмах, которые стоили больше, чем её месячный доход, женщины в туфлях на тончайших каблуках, с сумками, цена которых звучала бы для неё как насмешка. Она сразу почувствовала взгляды. Не открытые, нет — здесь никто не позволял себе прямого презрения. Но взгляды были. Скользящие, скользкие, с прищуром, с лёгким поднятием бровей, с этой особенной смесью недоумения и почти благожелательной жалости, как если бы в вестибюль оперного театра зашла продавщица семечек.

Маленькая ручка, застывшая в ее руке, тоже сжалась сильнее.

Альбина, повинуясь тихому замечанию спутника, подняла голову и посмотрела на мать. Ее серые глаза сверкнули холодом, но лицо не дрогнуло. А после она перевела взгляд на маленькую фигурку, так же растеряно жавшуюся к Анне, как она сама растеряно озиралась по сторонам, выискивая глазами старшую дочь.

Анна узнала скорее не Альбину, которую не видела семь лет, а Дмитрия, который, чуть сжав губы и бросив беглый взгляд на подругу, поднялся с кресла, жестом приглашая женщину и девочку присоединиться. На девочке его глаза задержались чуть дольше, но не выражали злости, скорее любопытство смешанное с теплотой.

Чего нельзя было сказать об Альбине.

Она по-прежнему сидела неподвижно, словно глыба льда, не намеренная таять ни под взглядами, ни под фактами. Она смотрела на ребёнка, как смотрят на источник проблемы, которую ещё предстоит разложить по пунктам. Там не было враждебности — но и не было ни капли принятия. Для неё девочка пока была ничем — строкой в деле, каплей в грязном прошлом, неразгаданной переменной в уравнении, которое она предпочла бы не решать. И только внутри, глубоко в самом нутре, что-то неприятно царапнуло, точно кошка коготок вонзила.

Анна, наконец, сделала шаг. Один, второй — не отпуская маленькую руку, которую чувствовала всё более отчётливо. И девочка шла рядом, прижимаясь к бабкиной одежде, тихо, не плача, но в каждом её движении читалась тревога.

— Доброе утро, — тихо прошептала она, робея перед дочерью, которую никак не могла узнать. Перед сильной, стильной, хищной и опасной женщиной, сидевшей в кресле и даже не подумавшей встать, чтобы приветствовать мать.

— Зачем ты притащила с собой это? — ледяным тоном спросила Альбина, не дав себе труда даже поздороваться. — Я велела тебе приехать одной.

Дмитрий едва заметно вздохнул, и глазами велел Анне сесть. Та бросила быстрый благодарный взгляд мужчине, и села напротив Альбины, на самый краешек кресла. Девочка сильнее прижалась к бабушке, пряча маленькое личико у той на плече.

— Аля… я… — начала Анна неуверенно, отчаянно подбирая слова, — мы… Мне не с кем было её оставить… Мы сейчас живём у Эльвиры, в квартире… и в городе у меня нет никого… А у Эли не было друзей и…

— В том, что твоя дочь не умеет дружить, Анна, я убедилась ещё семь лет назад, — отрезала Альбина, холодно усмехнувшись. В её тоне скользнуло нечто ядовитое и острое. — Её подружки сдавали её с такой лёгкостью и мстительностью, что даже меня это тогда удивило. Что, Анна, не знала? Я не была первой, с кем Эличка поступила подобным образом. Так что — не удивлена. Сукой была, сукой и осталась.

— Аля! — Анна вскинулась, голос её стал резче. — Здесь же ребе… — но договорить не смогла. Один взгляд. Один медленно поднятый изгиб тонкой, безупречной брови — и слова застыли в горле, как лёд. В этом взгляде было всё: угроза, презрение, сила. И абсолютная власть.

— Меня вообще мало колыхает, кого ты с собой притащила, — отмерила Альбина, чеканя каждое слово с ледяной точностью, не сводя взгляда с лица матери. Её голос не повышался — он бил точно в цель. Девочка вздрогнула, её хрупкое тельце сжалось, и она обняла бабушку обеими руками, словно не только ища в ней защиту, но и пытаясь защитить её саму.

Анна сглотнула и съежилась. Альбина смотрела на мать и не чувствовала ничего: ни жалости, ни любви, ни ненависти. Мозг отмечал детали, как постарела Анна за эти годы, как выцвели ее некогда яркие зеленые глаза, как волосы из каштановых стали почти седыми.

— Аль… — тихо заметил Ярославцев, одними глазами прося быть чуть спокойнее. — Анна, познакомь нас, — вежливо попросил он, едва заметно улыбнувшись.

— Это… Настя, — прошептала Анна, чуть- чуть отстраняя от себя внучку. — Настя, это твоя тетя Альбина….

— Альбина Григорьевна и без теть, — ледяным тоном отрезала женщина, но на этот раз без язвительных замечаний.

— И…. Дмитрий Николаевич….

— А меня можно просто Димой звать, — Ярославцев осторожно улыбнулся девочке, снова бросив предостерегающий взгляд на спутницу.

Девочка посмотрела сначала на него, потом робко перевела глаза на Альбину.

Лицо ребёнка нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле: узкое, чуть вытянутое, с острым подбородком и высоким лбом, усыпанным неровным россыпью веснушек. Черты лица, хоть и тонкие, были ещё не сформированы, и потому казались неопределёнными, как набросок художника, оставленный без завершения. Светло-рыжие волосы небрежно выбивались из резинки, напоминая тонкие искры на солнце, а светлые, почти невидимые брови оттеняли пушистые рыжие ресницы, создавая странный контраст с тем, что скрывалось под ними.

Альбина невольно задержала взгляд на глазах девочки. Глубокие, густые, насыщено карие — глаза, в которых не было лёгкости, присущей детям.

Но они были хорошо ей известны.

Девочка не унаследовала ни выразительной, почти вызывающей красоты матери, с её бездонными, изумрудно-зелёными глазами, в которых всегда плескалась смесь соблазна и вызова, ни светлых, прозрачных, как рассветное небо, глаз отца, с их легкой, отстранённой теплотой. Она не была похожа на них — ни чертами, ни светом, ни даже энергетикой. Она смотрела на тетку и на мир глазами своего деда.

Ярослава Мииты.

Ярославцев это тоже заметил, покачав головой на немой взгляд спутницы. Оба прекрасно поняли, что девочка — действительно внучка Ярослава, что любой тест ДНК подтвердит это родство.

— Настя, — Дмитрий протянул девочке широкую ладонь, — любишь мороженое? Пойдем, узнаем, есть здесь что-нибудь для тебя. Может у них, — он кивнул в сторону ресепшна, — есть даже игровая комната.

Девочка смотрела настороженно, не понимая, что в Альбине копится раздражение. Но это прекрасно чувствовала Анна, поэтому слегка подтолкнула внучку к Ярославцеву.

— Иди, Насть, — произнесла Анна ровно, ласково, стараясь придать голосу ту лёгкость, которую не чувствовала. — Сходи с дядей Димой. Я немного поговорю с Альбиной, а потом мы пойдём домой.

Настя на мгновение застыла. Она не капризничала, не жаловалась, не цеплялась за пальто. Только один взгляд — быстрый, испуганный, влажный, будто в ней уже поднималась волна слёз, которую она изо всех сил старалась не выплеснуть наружу. Она посмотрела на бабушку — в этом взгляде была растерянность, надежда и то странное, жуткое чувство вины, которое порой рождается в ребёнке, когда взрослые рядом ведут себя так, будто именно он виноват в их злобе.

Альбина не сказала ни слова. Не сделала ни движения. Но не отводила глаз.

И девочка, чувствуя эту тяжесть, всё же шагнула вперёд и вложила свою маленькую, тёплую, невесомую ладонь в большую руку Дмитрия. Он сжал её легко, символически, и повёл в сторону. И только тогда напряжение в кресле напротив Анны чуть спало — не исчезло, но стало менее острым.

Альбина сидела в одиночестве у окна, словно часть интерьера этого безупречно оформленного ресторана — изысканного, полного стекла, блеска и приглушённого света. Всё в её образе — от строго сдержанной осанки до выверенной грации движения — выдавало женщину, давно приучившую мир подстраиваться под себя. Она не суетилась, не всматривалась в меню, не озиралась в поисках официанта. Она уже сделала выбор — и знала, что этот выбор будет исполнен идеально.

За панорамным окном раскинулся городской пейзаж: высотки, затянутые хмурым облачным светом, казались серыми глыбами в молочной пелене дождя. Где-то внизу, в суете улиц, торопились люди, но здесь, на высоте, царила отстранённая тишина, в которой каждый звук — лёгкий звон бокала, шелест салфетки — казался тщательно выверенным аккордом. Огни города отражались в серой тягучей воде Камы.

Альбина прищурилась, будто прислушиваясь к музыке за пределами слышимого, и едва заметно улыбнулась — уголком губ, лениво, но не без смысла. Словно отметила что-то приятное в собственных мыслях или — в чужом внимании. Она не оборачивалась, но знала: на неё смотрят. Не просто взгляд — весомый, обволакивающий, мужской. Знакомый. Тот, в котором не было неуверенности, но было желание. И память.

Она сделала неспешный глоток белого вина — лёгкого, прохладного, с тонким минеральным оттенком. Тонкое стекло бокала, как и сама она, держалось изящно и властно. Её взгляд скользнул вдоль линии горизонта, пока она позволяла себе молчаливую игру, игру, в которой тело говорит за разум, а молчание весит больше слов.

Мужчина, наблюдающий за ней, не отводил взгляда. И этот взгляд был не жадным, не вульгарным — он был внимательным, как у коллекционера, который увидел утерянный артефакт, когда-то принадлежавший ему. Он смотрел с паузой, с акцентом: сначала на лицо — тонкое, с чёткими скулами и высоко поднятой линией бровей; затем по шее — плавной, гордой, гладкой, словно резанной из фарфора; оттуда — на вырез темно-синего платья, сдержанно откровенного, подчёркивающего не столько тело, сколько ее силу. Плечо — обнажённое, округлое, чуть повернутое. Руки — изящные, хрупкие, с тонкими запястьями, на одном из которых сверкал тонкий браслет белого золота. Пальцы — безупречные. Идеальный, нейтральный маникюр, без показной кричащей роскоши. Всё — про точность, про контроль, про стиль.

Альбина знала, что делает. Она давно знала, как обращаться с мужским вниманием — особенно тем, которое имело вес. Она чувствовала его, почти кожей, как чувствуют взгляд в темноте. Она позволяла ему скользить по себе, зная, где притормозить жест, как повернуть голову, как чуть задержать руку на бокале, чтобы подчеркнуть изгиб запястья. Она не флиртовала — она вела диалог на ином, куда более сложном уровне.

— Позволишь? — услышала, наконец над ухом то, что ожидала. Чуть повернула голову, улыбаясь одними губами и молча кивнула.

Ярослав, только что покинувший свой столик и оставивший там спутника, сел напротив нее. Несколько мгновений оба смотрели друг на друга, словно два хищника. А затем, почти не сговариваясь, улыбнулись друг другу.

— Невероятно рад тебя видеть, — Миита жестом подозвал официанта и быстро велел тому принести обед и для себя.

— Так рад, что несколько дней твои помощники меня откровенно динамили? — усмехнулась Альбина, приподнимая тонкую бровь.

Ярослав нахмурился.

— Вот только не говори мне…. — хрустально рассмеялась она.

— Вот заразы, — выругался он, быстро набирая сообщение на телефоне, и судя по выражению его по-прежнему красивого лица, кого-то вечером ожидал лютый пиздец. — Прости, Альбина, вышло действительно не красиво.

— Проехали, Ярослав. Я же нашла способ тебя увидеть, все остальное мелочи.

— Невероятно приятный способ, — улыбнулся он, снова скользнув взглядом по ней. — Выглядишь незабываемо…

— А тебя, видимо, даже гравитация побаивается, — отозвалась Альбина, крутя ножку бокала между пальцами и невольно рассматривая его: темные глаза, с сетью морщинок, волосы в которых седины стало чуть больше, но при этом она его совершенно не портила, все такое же подтянутое, уверенное лицо и массивная высокая фигура. — Сколько тебе сейчас, напомни? Если мне не изменяет память — пятьдесят два?

— Будет. Через месяц, — усмехнулся он чуть в сторону, даже не пытаясь скрыть удовольствия от её точности. — И не верю, что ты могла забыть дату.

— Ты отлично сохранился, — сухо, но не без уважения, заключила Альбина, отпив из бокала и вернувшись к нему взглядом, в котором уже теплилось нечто, гораздо более опасное, чем прямая угроза — интерес. Сдержанный, продуманный, осознанный.

Ярослав не отводил глаз, и в воздухе между ними, тонком и прозрачном, как воздух на верхнем этаже дорогого ресторана, начал складываться новый диалог — не в словах, не в мимике, а в том напряжённом пространстве, где двое всё ещё взвешивают: союз или бой.

— Ты проделала длинный путь из Екатеринбурга, чтобы обменяться со мной комплементами, Аль? В разгар сложных избирательны кампаний?

Альбина снова рассмеялась.

— Ого… Значит, всё-таки знаешь, — протянула она, не скрывая удовлетворения.

— Конечно, малышка, — ответил он с тем же оттенком нежно-насмешливого покровительства, который в иных устах звучал бы оскорбительно, но в его — был лишь ещё одной формой власти. — Твой доклад на Питерском форуме три года назад заставил заёрзать многих, особенно тех, кто до этого полагал, что контролирует повестку. Я, признаться, даже начал опасаться за твою безопасность — уж слишком уверенно ты наступила московским бонзам на их ухоженные хвосты.

— Я ж не Ходорковский, чтобы меня сажали за маленькие шалости, — легко бросила Альбина, опуская взгляд в бокал, в котором вино медленно стекало по стенкам тончайшего стекла. — Зато их лица были… незабываемыми. Поверь.

— Верю, — Ярослав кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Видел. И, признаться, получил от этого ровно то же самое эстетическое удовольствие. Не все федералам нас иметь…

— Значит, был там, — бросила она с тенью удивления, которую не успела скрыть даже от самой себя. Под её идеально гладкой кожей что-то едва заметно дрогнуло — напряжение, не страх, но осторожность, как у игрока, неожиданно пойманного на просчёте.

— Разумеется, — Миита даже не попытался притвориться. — Я бываю там почти каждый год, ты же знаешь — мероприятие хоть и до зубовного скрежета протокольное, но всё ещё необходимо, чтобы держать руку на шее рынка. И, конечно, не мог пройти мимо твоего выступления. Скажу честно, был впечатлён. За каких-то семь лет — из ничего, из пепла, из шепота — создать одно из самых влиятельных в стране агентств, способных не только «отмыть» репутацию, но и перекроить чужую реальность в нужную форму…

— PR, Ярослав, — мягко, но с нажимом, перебила она, прищурив глаза. — Пиар. А не отмывание.

— Аля, — усмехнулся он, не скрывая удовольствия от игры. — Мы же свои. Почти.

Последнее слово повисло в воздухе с двойным смыслом. Она уловила его моментально и, сделав ещё один глоток, чуть склонила голову набок, будто разглядывала раритет, выставленный в музей — не с презрением, нет, с интересом, в котором перемешались и уважение, и воспоминания, и старая, вечно актуальная осторожность.

— Полагаю, — продолжил он, — из-за этого «почти» ты и здесь….

— Увы, Ярослав, — вздохнула женщина, — увы. Кровь — не водица…. К сожалению.

— Жаль… — протянул он, привычным жестом поправляя на руке Vacheron Constantin. — Я надеялся, что соскучилась…

Альбина выразительно посмотрела на Мииту, и оба снова синхронно улыбнулись друг другу. Долго молчали, глядя на медленно текущую реку.

— Зачем она тебе? — спросила Альбина наконец, и голос её прозвучал резко, как щелчок ножа о край тарелки.

— Она — моя внучка, — просто и не громко ответил Ярослав, глядя в глаза, не моргая.

— О которой ты не вспоминал семь лет, — парировала Альбина с ледяной точностью хирурга. — Семь лет, Ярослав. Ни письма, ни звонка, ни копейки. Только тень. И вдруг — «моя внучка»?

— У неё была мать, — пожал он плечами с деланной медлительностью. — Плохая, невыносимая, безответственная. Но — мать. Я не вмешивался.

— Что изменилось сейчас? У неё есть бабка. Живая. Глупая, да. Сломанная, возможно. Но — настоящая. И Настя её любит. А тебе… тебе этот ребёнок не нужен, Ярослав. Не ври себе. Не начинай старость с самообмана.

Он напрягся мгновенно, как спрут, ощутивший запах угрозы. Его расслабленная поза исчезла в одну секунду, словно сгорела под лучами внезапного яростного света. Он выпрямился, приблизился, и его глаза уже не улыбались. В них было что-то стальное, выточенное временем, страхами, кровью и привычкой к власти.

— Аля, если ты прилетела, чтобы говорить со мной об этом — можешь сразу собирать чемодан. Я девочку заберу. С согласия или без. Если понадобится — через суд. Если будет мешать твоя мать — её просто признают недееспособной. У меня есть всё, чтобы это произошло быстро и тихо. Она — моя кровь. Мне не нужны экспертизы, чтобы это знать. Думаю, ты и сама в этом убедилась, не так ли?

Альбина на секунду отвела глаза. Достаточно, чтобы он понял: да, поняла.

— Ярослав…. Я верну тебе все, что взяла у тебя моя мать…. Дай мне номер счета и деньги будут у тебя в течение получаса….

— Верю, малышка. Охотно верю. Но ты серьезно считаешь, что я это из-за полумиллиона делаю? Аль, не разочаровывай и не оскорбляй меня…. Это чревато, знаешь ли… — внезапно он накрыл горячей рукой ладонь женщины, властно переплетая их пальцы.

— Ярослав, я не ссориться пришла, а договариваться, — вздохнула Альбина, не забирая руку, чувствуя, как от властных прикосновений мурашки бегут у нее по спине.

— Не о чем договариваться, Альбина, — сухо отрезал он, и контраст с горячей ладонью был просто невыносим. — Вопрос решен и закрыт. Твоя семья достаточно поломала жизни моей семье. Больше этого не будет. Девочка — моя. Твоя мать не будет иметь к ней никакого отношения…. Я и близко ее к девчонке не подпущу. Она уже изуродовала двух дочерей, я не дам ей сделать это и с моей внучкой.

Внутри женщины поднималась ослепительная, ни с чем несравнимая ярость, но внешне у нее на лице и мускул не дернулся.

— Без вариантов, Ярослав?

— Без вариантов, Альбина. Девочка как-нибудь переживет разлуку, дети и не такое переживали….

— А если нет?

— У нее нет выбора. Переживет, — повторил он, холодно и расчетливо глядя в глаза женщины.

Она быстро забрала свою руку у него.

— Жаль, — коротко и хлестко бросила она.

— Не вставай у меня на пути, — темные глаза стали черными. — Аля, тебя я уважаю, но не вставай у меня на пути. Ты стала очень сильной, Альбина, но не здесь…. Здесь моя территория на которой у тебя нет власти… а я не хочу ломать тебя….

— Я услышала, Ярослав, — холодно ответила Альбина. — Я тебя хорошо услышала.

Миита молчал. Он потёр лицо ладонью, как будто пытался стереть с себя то, что только что сказал, но не мог. На его лице на миг появилась не привычная сила, не ледяное спокойствие и не властная уверенность, а усталость. Настоящая, глубокая, как у человека, который знает: всё могло бы быть иначе, но не будет.

— Не хотел тебя обидеть, — сказал он наконец. Голос прозвучал иначе: тише, глуше, как будто через усилие. — И не хочу расставаться на такой ноте…

Он замолчал, ожидая, даст ли она хоть намёк на ответ, на разрядку, на ту самую паузу, которая могла бы вернуть диалог в более мягкое русло. Но Альбина не двинулась. Не сделала ни одного лишнего жеста, не подалась вперёд и не отвела взгляда. Она просто смотрела. Смотрела, как на карту, в которой прочитывает возможные ходы. Не уходила, не бросала фразы напоследок — она слушала, дожимала, анализировала. Она хотела знать всё, что скрыто за этой попыткой примирения. Хотела понять до конца, в какую игру он играет.

— Вижу, — наконец проговорил он, переводя взгляд на её руку. — Носишь…

— Он напоминает мне, в каком мире я живу, Ярослав. — немного грустно отозвалась она, тоже посмотрев на браслет с кошками. — И с кем имею дело….

Мужчина усмехнулся одними уголками губ. Лёгкая, горькая улыбка без радости.

Он медленно покачал головой, будто в очередной раз убеждаясь, что с ней невозможно легко. Затем, без слов, протянул официанту карту, даже не взглянув на счёт. Всё происходило в молчании, где каждый жест был подчеркнуто прост, но оттого не менее выразителен.

И всё же, несмотря на очевидную завершённость встречи, он не спешил уходить. Остался сидеть, словно оттягивая неизбежный момент. Как будто что-то не было сказано. Или как будто он, впервые за долгие годы, позволял себе слабость — желание просто остаться рядом ещё хоть на несколько мгновений.

А потом все-таки встал и быстро наклонился к ней.

— Прошу, уезжай и забудь. Ты ничем не обязана ни сестре, ни матери… — его дыхание, с знакомым ментоловым запахом холодило шею, около уха. Он помолчал недолго, жадно вдохнув ее знакомые духи с запахом сирени, а потом быстро, не дав женщине ни секунды опомниться, коротко поцеловал в губы и быстро ушел прочь.

Альбина тихо заматерилась.

Но быстро совладала с эмоциями, достала телефон. Пальцы на секунду замерли над экраном, но тут же набрали нужный номер.

— Дима, — Ярославцев ответил почти сразу. — Запускай космонавта — переговоры пошли по пизде.

Квартира Эльвиры располагалась на окраине города — район, типичный для тысяч подобных ему: серые дома, выцветшие фасады, унылые пейзажи за окном, но при этом не запущенный, не угрожающе маргинальный. Здесь не витал запах безысходности, но и вдохновляющей атмосферы не наблюдалось. В этом месте жили — просто жили, стараясь выживать без лишнего пафоса, без роскоши, но и без угрозы на каждом углу.

Дом был обычной панельной десятиэтажкой, как будто сошедшей со стандартного архитектурного шаблона конца восьмидесятых. Лифт — тесный, медленный, с заевшей кнопкой и тусклой лампочкой, — лениво дополз до седьмого этажа, скрипнув дверями, словно выражая недовольство. Подъезд, разрисованный маркерами, фломастерами и кое-где приклеенными объявлениями, вызывал в Альбине не раздражение, а лишь равнодушие. Она бывала в местах и хуже — намного хуже, и виденный здесь хаос даже не удостоился её внутреннего комментария.

Подойдя к нужной двери, она не стала медлить. Позвонила в звонок — коротко, уверенно, как человек, который не собирается отступать.

Дверь приоткрылась с характерным скрипом — чуть, на ладонь. Из щели показалось усталое, потускневшее лицо Анны, с которой они не виделись несколько дней, с той встречи в отеле. Она тут же распахнула дверь шире, впуская Альбину внутрь. Женщина прошла, не сказав ни слова, её каблуки мягко простучали по линолеуму в прихожей, и она тут же отметила всё: запах — немного аптечный, немного старый, как от давнего одиночества; мутные стекла, сероватые обои, старая, но аккуратная мебель и легкий беспорядок, свойственный домам, где ребёнок — единственная радость и центр всего.

Анна, по-матерински беспокойная, нервно поправила платок, потом сразу убрала его, вытирая влажные ладони о подол своей поношенной юбки.

— Ты одна? — коротко спросила Альбина, оглядываясь.

— Настя в комнате… рисует, — шёпотом ответила Анна. — Я сказала ей, что ты придёшь, но она… немного испугалась.

Альбина кивнула, проходя дальше, вглубь квартиры. Всё было в ней тихо, сдержанно, потерянно, с налётом беззвучной бедности. Без ярко выраженной нищеты, но и без намёка на настоящее достоинство. Место, в котором каждый день — выживание.

— Садись, — предложила Анна, указывая на старенький диван, покрытый вязаным пледом. — Чаю хочешь?

— Нет, — отрезала Альбина, цепко рассматривая редкие фотографии на трюмо: мать, девочка, совсем еще крохотная, старое фото Анны. И ни одного ее, Альбины, и ни одного его, Артура. Тихо хмыкнула себе под нос, повернувшись к Анне. — Ярослав настроен решительно, и он девочку заберет. Будешь подпрыгивать — закроет тебя в психушке, а Эльвиру тихо придушит в больнице. И это, Анна, я не образно сейчас говорю.

Анна побледнела, пальцы на коленях сцепились в мертвую хватку, а глаза заскользили по полу, будто надеясь найти там спасение или хоть какую-то опору. Но пола было мало, слишком мало, чтобы спрятаться от такого взгляда и таких слов.

Альбина стояла у трюмо, не двигаясь, только пальцем провела по пыльной рамке одного из снимков. Вздохнула. В этой квартире было слишком много тишины, впитанной в стены, слишком много прошлого, от которого никак не избавиться, и слишком мало настоящего — живого, яркого, хоть как-то обещающего завтра. Всё, что здесь дышало, дышало усталостью.

— Он не имеет права, — выдохнула наконец Анна, но голос её звучал глухо, как у человека, который сам не верит в произнесённое. — Я… я опекун. Я…

— Ты ее бабка, но не опекун, — отрезала Альбина. — Ты даже документы не подала на временную опеку.

— Но я…. думала…

— Анна, не делай то, чего не умеешь — не думай.

Женщина вздрогнула от жестоких слов дочери и закрыла глаза. Альбина чертыхнулась под нос, считая до десяти.

— Собирай вещи девочки, — холодно сказала она. — Завтра я ее заберу….

Анна вскинула голову в ужасе.

— Ты отдашь ее…. Ее Ярославу?

— Анна, ты совсем ку-ку? — взорвалась таки Альбина, у которой один вид матери вызывал глухое раздражение. — Я забираю ее с собой, в Екатеринбург.

— Аля… — посерела Анна, — я не понимаю…

— Ну ещё бы…. — вздохнула Альбина. Она уже хотела развернуться к двери, но вдруг, боковым зрением, зацепила взглядом одну из полок. Там, пылясь среди никому не нужных безделушек, лежали крохотные серьги с зелёными камнями — серьги, которые, казалось, остались в какой-то прошлой жизни. Те самые, что много лет назад подарил ей Артур: её первая любовь, её первый мужчина, её первое предательство. Она, глупая и наивная, когда-то дала их на время младшей сестре — так, бездумно, из доброты и желания поделиться счастьем. Эльвира их не вернула. Как не вернула и Артура, которого увела так же буднично, как забрала и серьги.

Альбина едва заметно вздрогнула, но в следующую секунду снова вернулась в настоящий момент — с той внутренней концентрацией, которую оттачивала годами.

— Я виделась с Ярославом пять дней назад, — сквозь зубы пояснила она матери, — и он прав в одном: здесь у него шансов забрать девочку больше, он даже не спешит. Поэтому, пришлось устроить ему небольшой вояж в Киров, а я оформила по ускоренной процедуре временную опеку по праву родства. Скорее всего, он уже в курсе, и вернется из командировки в бешенстве. Хочешь, чтобы он нагрянул сюда?

Анна смотрела на дочь во все глаза.

— Анна, после того финта, который я провернула, чтобы отправить его из города и из региона, он больше сюсюкаться с тобой не будет: просто приедет и заберёт девчонку, ты и тявкнуть не успеешь. Мне уйти, или ты начнешь собирать вещи?

— Сейчас… мы быстро соберемся…. Я тоже….

— Нет, — отрезала Альбина, не моргнув. — У меня едва хватит сил, чтобы хоть как-то вытерпеть этого ребёнка, с которым я едва знакома и чьё существование в моей жизни уже переворачивает всё вверх дном. Тащить ещё и тебя я точно не собираюсь. Ты останешься здесь. До конца судов.

Анна пошатнулась, будто под её ногами внезапно исчезла опора. Слова дочери резали не грубо, а тонко, аккуратно, как делают опытные хирурги — точно по больному месту, чтобы не оставить ни иллюзий, ни лишних вопросов.

— Аля… Но… как же… Я же… Я ведь сама хотела… — голос её был сломан, и каждое слово звучало так, будто она выцарапывала его из горла с усилием.

Альбина прикрыла глаза и снова медленно сосчитала до десяти, стиснув челюсти, чтобы не дать волю раздражению, которое пульсировало в висках. Всё происходящее казалось ей абсурдным спектаклем, в котором актёры давно забыли текст, но всё ещё стараются изображать смысл.

— Никто тебе опекунство не отдаст, Анна, — словно глупому ребенку раздельно пояснила она матери, — при прочих равных условиях, а Ярослав подтвердит свое родство моментально, суд присудит девочку ему. Без вариантов. Он богаче, моложе, у него нет проблем со здоровьем, — Альбина усмехнулась одними губами, вспоминая информацию, которую ей прислали о Миите. — У него возникнут ровно те же права, что и у тебя: ты старая, нищая бабка девчонки, он — сильный и богатый дед, у которого сам губернатор на посылках. Чуешь разницу? — она звонко щелкнула пальцами.

Анна, до которой доходил весь ужас ситуации, молчала.

— Единственный способ, — чуть спокойнее продолжала Альбина, угрюмо глядя на свои ногти, — оставить девку с тобой — оформить опекунство на того, кто имеет равные шансы с Ярославом. И за каким-то хреном я это делаю сейчас.

Альбина чуть прикрыла глаза, вспоминая ссору с Димой по телефону. Его доводы, его слова, его просьбы звучали логично, но саму женщину от осознания того, что она помогает матери едва наизнанку не выворачивало. И все же впервые в жизни, она позволила другу себя уговорить. Почему?

Ответа на этот вопрос у нее не было.

Просто внутри сидел маленький червяк, который твердил ей, что так будет правильно.

И он не замолкал ни на минуту, ни на секунду, доводя ее до головной боли и ярости.

Проклятое чувство, которому она не давала хода семь долгих лет.

— Я увожу её не потому, что она мне нужна, — продолжила Альбина, и в голосе её прозвучала почти злая откровенность. — Честно? Она мне на хрен не сдалась. У меня нет иллюзий по поводу этой роли. Но на моей территории, на моих условиях, с моими контактами и знакомыми, с моим опытом и хваткой — судиться с Миитой мне будет проще. Там, в Екатеринбурге, шансы у нас с ним хотя бы равные.

Она выпрямилась, наконец посмотрела на мать, и в этом взгляде не было ни жалости, ни вины — только спокойная решимость и точный расчёт.

— Я — самая молодая из всех, кто может претендовать на опеку. У меня высокий и стабильный доход, большая квартира, никаких медицинских отклонений, и, что немаловажно, я — прямая родственница. В отличие от тебя, Анна, и от него — я не просто формально подхожу, я ещё и в выигрышной позиции. Потому что, как бы это ни звучало, я моложе вас обоих. А суды смотрят на возраст гораздо внимательнее, чем на слёзы. Ну и суды с опекой перекупить там ему будет гораздо сложнее, — пробурчала она напоследок. — Как только стану официальным опекуном, верну тебе твое сокровище, поставлю автоплатеж на счет, и надеюсь, забуду про вас обеих как про страшный сон. Поняла меня?

— Аля…. — голос Анны дрожал, на носу повисла хрустальная слеза, которую она даже не замечала. — Аля…. Спасибо…

— Анна, — Альбина устало потерла шею. — Избавь меня от себя и своих благодарностей. Как только все закончится, будь добра, забудь уже о моем существовании. Хорошо?

— Аля… неужели ты никогда…. Никогда не простишь? я столько раз просила прощения… Я ведь…. Я не понимала…. Не знала, что…. Я думала, ты сильная, ты справишься….

— А я и справилась, Анна, — усмехнулась Альбина. — Справилась. И ты мне — не нужна. Запомни это раз и навсегда. И проваливай собирать вещи этого ребенка. У тебя есть два часа.

С этими словами она хозяйкой ушла на кухню.

— Аль, меняем план действий, я взял вам билеты на ночной рейс, — голос Дмитрия, как обычно, был спокоен, деловит, без лишних интонаций, будто он зачитывал расписание совещания. — Вылет в 00:30.

Альбина в это время стояла на кухне, в одной руке держа ложку с дешёвым растворимым кофе, другой — опираясь на край стола. Кофе, как всегда, был мерзкий, но привычный. Она налила кипяток в кружку, сделала первый глоток — и только после этого села прямо на подоконник, подтянув ноги.

— Это с чего вдруг? — бросила она через плечо, глядя в чёрное, как смола, окно, в котором отражался её собственный, уставший силуэт.

— Ярослав взял билеты на утренний рейс, — спокойно ответил Дмитрий. — Прилетает около семи утра. К счастью, более ранних рейсов не нашлось.

— Ого, — усмехнулась Альбина, приподняв брови, — вот это скорость распространения информации. Я, между прочим, только днём документы получила, а к вечеру, значит, уже доложили наверх…

— Начальница районной опеки, — подтвердил Дима без колебаний. — Наше предположение оказалось верным: именно она на связи с ним. Нам повезло, что на момент подачи заявки она была в отпуске. Иначе за три дня, отведённые по регламенту на рассмотрение, она бы нам всю малину испортила, не сомневайся.

— Не можешь как-то задержать его там подольше? — в голосе Альбины прозвучала усталость, но с оттенком упрямой надежды, что мир, возможно, хотя бы раз сыграет по её правилам.

— Аль, я не бог. И Витя тоже, как ни странно. Всё, что могли, сделали. Настроение ему подпортили, проблемы на объекте создали, пара публикаций, встречи с губернатором и мэром…. Но, боюсь, он уже понял, кому именно он обязан этой внезапной рабочей прогулкой по провинциям.

— Ну, не знаю… — Альбина сделала ещё глоток кофе, — может, рейс как-нибудь задержать?..

— Аль, ты в своём уме? Ты улетаешь в час ночи, он прилетает в семь утра. Ваши траектории не пересекутся. Всё идёт по плану.

— Да бл…., Дима! Ночью с ребенком… тот еще квест!

Из-за тонкой стены донёсся сначала визг — громкий, острый, будто разорвали воздух, — а затем — плач, судорожный, захлёбывающийся, который вмиг подействовал на нервы, словно кто-то ногтями провёл по стеклу. Почти сразу раздался и голос Анны — дрожащий, вымученный, натужно ласковый, с той фальшивой, натренированной мягкостью, за которой скрывается паника.

— Что у вас там происходит? — поинтересовался Дима с настороженностью в голосе.

— Истерика у двух идиоток, — устало бросила Альбина и с силой опустила пустую кружку на подоконник. — Твою мать, Дима, что мне с ней делать? Ты мне няню нашёл, нет?

— Ищу, — коротко ответил он. — И Варька тоже ищет. Тут полный… пушной зверь, ну, ты понимаешь.

— Супер, — процедила она, поднимаясь. — Просто прекрасно. Ближе к катастрофе, как всегда.

Она нервно поправила воротник своей рубашки-поло — дорогой, идеально отглаженной, символа порядка и контроля, которых в эту минуту ей самой катастрофически не хватало. Плач за стеной усилился — теперь он был как сигнал бедствия, неотключаемый и намеренно игнорируемый. Альбина с раздражением поморщилась, встала и быстрым шагом направилась в узкую комнату, где девочка, доведённая до грани, продолжала заливаться слезами, а её бабушка тщетно пыталась восстановить хоть какое-то равновесие.

— Да что у вас, мать вашу, происходит? — в голосе злости хватало на десятерых.

Настя подняла на тетку маленькое, острое личико, залитое слезами. Карие глаза сверкнули обидой, страхом, неуверенностью и в то же время знакомым женщине упрямством. Маленькие ручки обвивали шею Анны.

— Маленькая моя… заинька моя… — шептала Анна, зарываясь в рыжие волосы внучки.

— Я не хочу, баба… — навзрыд плакала та, — не хочу уходить…. Я с тобой хочу….

— Маленькая, так нужно…. — голос Анны ломался, — понимаешь, так нужно…. Зайчик мой…. Это ненадолго, правда же, Аль?

Она подняла умоляющие глаза на дочь.

— На сколько понадобится, — скрипя зубами ответила та. — Собирайтесь быстрее!

— Баба…. Я не хочу…. Баба….

— Анна, или ты сейчас прекращаешь эту истерику, или я разворачиваюсь и решайте свои проблемы сами.

Анна, словно не услышав ультиматума, продолжала покачивать внучку на руках, как будто этим могла защитить её от грозы, что надвигалась в лице собственной дочери. Настя цеплялась за неё изо всех сил, уткнувшись носом в её плечо, а хрупкие плечики вздрагивали от рыданий.

— Аля… — голос Анны дрогнул, — она же кроха. Она только-только мать потеряла… Она тебя не знает… Она боится… — И, словно ища ещё хоть один довод, который мог бы растопить лёд, прошептала, обнимая девочку крепче: — Пожалуйста… она очень боится….

Альбина глубоко вздохнула, вжав пальцы в переносицу, будто надеялась таким образом вытолкнуть из головы нарастающий гул раздражения. Она смотрела в пол, считала до пяти, до десяти, и только потом — резко, без лишних слов — заговорила.

— Спусти-ка её с рук, — сказала она тихо, но с такой стальной ноткой, что возразить было невозможно.

Анна, колеблясь, всё же подчинилась: поставила девочку на пол, медленно, осторожно, как будто выпускала из рук не ребёнка, а осколок последней своей стабильности. Настя, не отпуская бабушкиной руки, испуганно вжалась в её бок, попятилась назад, но Альбина уже сделала шаг вперёд. Она наклонилась, крепко взяла девочку за подбородок и приподняла его, заставляя ту посмотреть ей прямо в глаза.

— Слушай внимательно, — произнесла она ледяным, бесстрастным голосом, от которого в комнате стало ещё душнее. — Тебе почти семь. Это много. Это достаточно, чтобы понять. У тебя два пути. Первый — ты едешь со мной, ведёшь себя спокойно, не кричишь, не плачешь, не устраиваешь сцен. Терпишь. Через пару месяцев возвращаешься к бабушке. Всё просто. Второй — я выхожу из этой комнаты, оставляю вас, и через день, неделю, может быть, месяц тебя забирает твой дед. Официально. С документами. И тогда бабушку ты больше не увидишь вообще. Никогда.

Настя смотрела в глаза Альбине, и в её собственных — карих, больших — быстро, как облака на ветру, сменялись чувства: сначала недоумение, затем страх, паника, ужас и, наконец, то смятение, которое возникает только у детей, впервые оказавшихся перед настоящим выбором, в котором нет ни правильного ответа, ни защиты.

Губы её задрожали, подбородок повело, как это бывает перед очередной волной слёз. Маленькие руки потянулись к Анне, но та не двигалась, словно и сама окаменела.

— Аля… — прошептала Анна, голосом, в котором сплелись и мольба, и боль, и безнадёжность.

Альбина не обернулась, не сдвинула взгляда ни на миллиметр — она смотрела только на девочку, хищно, точно, как следователь, который не имеет права на сочувствие.

— Решай. Живо, — коротко приказала она, и голос её был холоден, как лезвие ножа.

Настя стояла между двумя женщинами, как между берегами, что вот-вот разорвёт бурей: её взгляд метался от лица бабушки к лицу тётки, туда и обратно, по кругу, будто надеясь, что в чьих-то глазах найдётся ответ. Но ответа не было. Был только выбор.

— Я… — прошептала Настя, с трудом выдавливая из себя единственный, словно обугленный звук, — и её голос был не столько голосом, сколько дыханием, дрожащим, ломким, будто рождённым на грани рыдания. Она не закончила фразу — слова потеряли смысл, обрушились в груди, и девочка, не в силах больше вынести холодного, безжалостного взгляда тётки, уткнулась лицом в подол бабкиного платья, в серую ткань с вытертым узором.

Анна, чьи руки тут же обняли её, прижали к себе, склонилась над внучкой, почти не дыша. Голос её был едва слышен, как шорох.

— Мы сейчас, Аля… — прошептала она. — Сейчас, родная…

— Много вещей не собирай, — Альбина бегло осмотрела комнату, и чуть дрогнула внутри: что-то в этой комнате было не так. И только через несколько мгновений она поняла — почти не было игрушек. Никаких мягких игрушек, никаких паззлов, никаких кукол. Она медленно оглядела стены — сероватые, выцветшие, с обоями, местами отклеенными, где-то подрисованными ручкой. В углу стоял стол, некрупный, строгий, больше похожий на учительский. На нём — аккуратно расставленные пластиковые органайзеры: дешёвые фломастеры, многие из которых, как сразу стало ясно, давно уже засохли; коротко обгрызенные цветные карандаши; блокноты с обложками, пожелтевшими от времени.

Над столом — полка. На ней книги, не новые, кое-где с облупленными корешками. Альбина узнала среди них свои старые любимые томики: «Сказки народов мира», «Денискины рассказы», сборник стихов Остера, "Незнайка"….

Она перевела взгляд на кровать и едва не матюгнулась в голос.

Анна, опустившаяся на колени у шкафа, складывала вещи внучки в старую, видавшую виды спортивную сумку, из тех, что продавались десятилетиями на китайских развалах, — тонкая ткань, замятые углы, растянутые молнии. Вещи были чистые, аккуратные, даже отглаженные — всё, как всегда у Анны. Но они были явно поношенные, некоторые — потёртые на вороте или с выбившимися нитками. Не один из этих предметов не был новым.

— Так, — резко рыкнула она, — стоп! Перестали собирать! Девочка, — развернулась она к Насте, так и стоящей у стола и молча глотающей слезы, — есть что-то, что точно нужно взять?

Настя медленно подняла голову. Карие глаза на секунду метнулись в сторону кровати, затем на полку, но взгляд был пустой, тусклый. И, словно испугавшись самой возможности выбора, она резко покачала головой. Быстро, отчаянно — будто любое "да" могло стоить ей чего-то страшного.

— Анна, — Альбина выдохнула, понимая, что не дождется ответа от племянницы, — собери только трусы, носки и…. пару наборов одежды. Все остальное купим на месте.

Глаза Анны забегали.

— Аля… я переведу тебе…

— Анна, — перебила Альбина, с трудом подавляя вспышку — не злости даже, а той внутренней дрожи, которая возникает, когда тебя в который раз тянут обратно в чужую беспомощность. — Не пори чушь. Я сейчас отвечаю за неё. Мне твои копейки без надобности.

Она хотела отмахнуться, закончить разговор, закрыть тему, но что-то всё же заставило её остановиться, сделать паузу. Вновь — выдох. Промедление длиною в совесть.

— Есть у неё что-то, без чего никак? — проговорила Альбина уже чуть тише, стараясь говорить не голосом прокурора, а человека, которому важно не упустить деталь. — Ну там… мишка какой-нибудь? Или зайка? Не хочу потом разбираться с истерикой, что любимую штуку не взяли…

Анна, не глядя на дочь, вздохнула, словно под тяжестью не слова, а целой жизни, и медленно, виновато, потянулась к нижнему ящику стола. Оттуда она достала мягкую игрушку — вязанный шерстяной силуэт белки из «Ледникового периода». Игрушка была старая, с местами вытянутыми петлями, шерстью, кое-где сбившейся в комки. Ухо подшито другим цветом ниток. Один глаз перекошен. Но белка была явно живая — не по виду, а по тому, как Настя, увидев её, тут же метнулась вперёд и сжала в руках, прижав к груди, словно к талисману.

И в этот момент Альбина вдруг вспомнила. Она уже видела эту белку. Видела её в гостинице, в первый день, когда приехала. Настя тогда вцепилась в неё так же крепко, как теперь. Значит, таскает с собой повсюду.

Женщина нахмурилась, чуть наклонив голову. Мысли её завихрились, соскользнули в ту сторону, в которую она не хотела идти — слишком личную, слишком липкую. Ей не нравилось то, что она видела. Совсем. Это была уже не просто бедность, не бережливость и не скромность. Это была нищета: старая сумка, выцветшие вещи, игрушка, которую в нормальных условиях давно бы заменили новой.

И всё это — в окружении серых стен, облупленных обоев, книжек, оставшихся, по сути, от её же детства. Всё это было слишком… застрявшим. Слишком беспомощным.

История, в которую она ввязалась, всё больше напоминала ей не задачу, не временную миссию и даже не обязанность. А болото. Вязкое, липкое болото, в которое она уже влезла обеими ногами и где каждый шаг вперёд тянул за собой не выход, а только всё большую глубину.

Девочка, наконец, уснула.

Это случилось неожиданно — так, как засыпают дети после бури: внезапно, будто выключаясь из мира. Она устроилась в кресле самолёта, закутанная в мягкий плед, заботливо подоткнутый под подбородок внимательной стюардессой. В одной руке — сжата до белизны вязаная белка с перекошенными глазами, другая — подогнутая ладонь, спрятанная под щекой. Губы чуть подрагивали даже во сне, на ресницах ещё не высохли последние слёзы. Рыдания уже давно стихли, остались только тихие посапывания, свидетельствовавшие о том, как вымотано было это крохотное, напряжённое тело.

Альбина отложила планшет с резким, уставшим вздохом — те же документы, что она читала накануне, вдруг показались пустыми, скучными, как фон. Она сделала знак стюардессе — ещё кофе, чёрный, без сахара. Было около трёх ночи, а в голове гудело, как будто ей вслух кричали с двух сторон.

Она видела, конечно, что девочка плачет. И слышала — как не слышать в мёртвом зале вылета, где даже шаги отдавались гулом. Но делала вид, что не замечает: так было проще. Так было правильно. Пусть Настя думает, что она одна со своим горем, — это честнее, чем обещания, которые не будут сдержаны.

В аэропорту Анна всё ещё пыталась говорить. Слова высыпались из неё, как крупа из прорванного мешка — мелкие, беспорядочные, нелепо важные, в которых чувствовалось отчаянное желание передать всё и сразу, за оставшиеся секунды.

— Аля… — торопливо шептала она, глядя на внучку. — Она рисовать любит… очень. Я ей купила альбом, но она всё равно рисует быстро. Но ничего не портит… она аккуратная… И читает много… Мы брали книги из библиотеки… Она сама уже читает — я её научила, представляешь? И аллергий у неё нет, всё ест, кроме яиц… яйца не любит, совсем… и ещё…

— Анна! — голос Альбины резко вспорол воздух, как нож — на грани крика, но всё же сдержанный. — У неё язык есть! Мы как-нибудь сами разберёмся! Довольно!

Анна замолчала мгновенно, будто ей дали пощёчину. На секунду она остолбенела, а потом лишь кивнула, глядя в пол. Её пальцы всё ещё держали Настину ладошку, тоненькую, растерянную, влажную от слёз, — ту самую ладошку, которую спустя мгновение пришлось отпустить.

Настя больше не кричала, не держалась за бабушку, покорно отпустила ее и побрела следом за теткой, шаркая ножками, как маленькая старушка.

Когда у стойки регистрации были подписаны последние документы и получены посадочные талоны, Альбина, уже привычно проверив содержимое папки и сумки, бросила короткий взгляд через плечо, туда, где всё ещё стояла мать. Её лицо оставалось непроницаемым, но голос, когда она заговорила, приобрёл сухую деловитость, в которой угадывалась подспудная тревога:

— Ярослав возвращается завтра, — она мельком посмотрела на часы, затем, уточнив, поправила себя, — вернее, уже сегодня утром. И, можешь не сомневаться, будет в бешенстве.

Не делая паузы, Альбина сунула руку в сумку и извлекла плоский белый конверт, аккуратно вложив его в руку матери. За ним последовал второй — чуть пухлее, с явно ощутимыми купюрами внутри.

— Здесь путёвка в санаторий, — её голос был ровным, как в зале суда, где эмоции лишь мешают делу. — Один месяц. Без обсуждений.

Анна чуть раскрыла рот — то ли чтобы возразить, то ли просто от волнения, но Альбина, предугадав этот порыв, тут же пресекла его, не позволяя ни единой фразе родиться.

— Анна, — отрезала она, и это имя прозвучало уже как приказ, — или ты делаешь так, как я велю, или я не стану помогать. Ни тебе. Ни ей. Вообще. Совсем.

Она кивнула в сторону конверта.

— Берёшь путёвку. Берёшь деньги. И месяц — ни ногой в город. Не звонишь, не пишешь, не мелькаешь. Для Ярослава не будет секретом, где ты находишься — это ясно. Но, по крайней мере, я надеюсь, что ему будет лень переться за сто пятьдесят километров, чтобы устроить допрос, когда все и так очевидно. Ясно?

Анна медленно кивнула, пальцы сжались вокруг конверта так крепко, что костяшки побелели. В её лице не осталось ничего, кроме усталости — глубокой, неизлечимой, как запущенная боль. На фоне ярких огней аэропорта, механического гула и равнодушных лиц пассажиров она казалась фигурой, вырезанной из другого времени — старой женщины, которая всё ещё стояла там, где от неё уже ничего не зависело.

— Аль…. Позвоните… как устроитесь, — в спину уходящей дочери лишь попросила она.

Альбина даже не обернулась, сжав в руке руку племянницы.

— У вас красивая дочка, — внезапно вывел ее из задумчивости приятный голос стюардессы, поставившей перед ней чашку с кофе.

— Что? — женщина вернулась в настоящее.

— У вас очень красивая дочка, — повторила та и улыбнулась отнюдь не дежурной улыбкой. — И на вас похожа, как две капли воды.

Альбина скрипнула зубами, едва не огрызнувшись, но сдержалась. Свои эмоции посторонним она показывать не желала. А жизнь ее научила никогда не грубить обслуживающему персоналу. Только молча кивнула, погружаясь в чтение документов. Но ее мысли вольно или невольно снова возвращались к девочке.

Настя говорила крайне мало, чем сильно отличалась от других детей, выглядела замкнутой и отчужденной. Напуганной. И старалась вести себя как можно тише. В самолете, когда ее пристегнули к креслу, сжалась в комочек, лишь изредка бросая короткие взгляды на Альбину, а на вопрос стюардессы, нужны ли ей конфеты, испуганно вздрогнула.

Было что-то не правильное во всем этом, в поведении, в реакциях. Альбина ожидала капризов от усталого ребенка, но та лишь тихо глотала слезы, укрывшись пледом с головой. Отказалась и от конфет, и от мультиков, спрятав лицо в вязанную игрушку. Рыжие пряди выбились из хвостика, карие глаза закрылись через несколько минут после взлета — девочка крепко уснула, вымотавшись за этот чудовищно длинный день.

Альбина не могла не задавать себе вопросов о том, как жила ее племянница. Одно было очевидно: Анну Настя любила глубоко, безоговорочно, почти слепо — это читалось в каждом её жесте, в каждом взгляде, в том, как она пряталась за бабушку, вцеплялась в её руки, как в якорь посреди шторма. Ребёнок, вырванный из утраты, тянулся к единственному, что осталось живым. Альбина видела это и не сомневалась: привязанность между ними была настоящей, не театральной, не вызванной страхом. Но именно это, странным образом, только усиливало тревогу.

О том, как Настя жила с матерью, с самой Эльвирой, Альбина не знала ровным счётом ничего. Анна несколько раз пыталась рассказать, какой хорошей матерью стала Эльвира, девочка и правда была хорошо развита: читала, отлично рисовала — Альбина успела рассмотреть несколько рисунков. В них уже чувствовалась рука художника.

Но вот то, что Альбина увидела в той квартире, пусть и мельком, между делом, — серые, облупленные стены, отсутствие игрушек, запах застоявшегося воздуха, сумка с поношенными вещами, детская полка, собранная из книг её собственного детства, — всё это било по нервам с неожиданной точностью. Внутри нарастал дискомфорт — не от жалости, а от осознания, что что-то не сходится. Что-то было не так.

Впрочем, мельком Альбина просмотрела и вещи самой Эльвиры — роскошью они тоже не отличались: простые джинсы, несколько платьев, рубашки — стандартный набор. Ни дорогих украшений, кроме тех, что дарил Артур, ни вызывающих нарядов. Разве что белье она покупала хорошее. Но и его было ничтожно мало… Дорогими были разве что телефон и ноутбук, который Эльвира, со слов матери, использовала, чтобы учиться. Долгов за коммуналку тоже не наблюдалось — со свойственным ей любопытством и дотошностью, документы Альбина тоже глазами пробежала.

Но, возможно, впервые с самого начала этой истории, Альбина невольно закусила губу, ощущая, как в ней поднимается сомнение: а не прав ли, в конечном счёте, был Ярослав? Его методы были отвратительны, манера — хамская, взгляд на мир — лобовой, без тонкостей, но… разве не прав он был в самом главном? Разве не ясно было, что ребёнку нужно больше, чем вытертые пледы и пожилое тепло в ссохшемся доме? Разве можно было закрыть глаза на нищету, на отсутствие простого — стабильности, личного пространства, ощущения будущего? Что в конечном итоге важнее: любовь без возможностей или возможности без любви?

Ярослав….

Она залпом выпила свой кофе и попросила еще.

Ярослав…

Значит он не выпускал ее из поля зрения, как и она его.

Семь лет. Семь проклятых лет они жили, как разведчики по разные стороны границы — почти не касаясь друг друга напрямую, но неизменно ощущая присутствие противника. Она не раз ловила себя на том, что инстинктивно отслеживает его — в новостях, в отчётах, в служебных пересечениях, и, судя по его осведомленности о ее деятельности, он делал то же самое. Они играли в молчаливое наблюдение, как в шахматы на расстоянии, где каждый ход был предсказуем, и всё же — полон скрытого напряжения.

Она едва заметно усмехнулась, коротко, почти горько. Их странные отношения с Миитой напоминали ей не вражду и не охоту, и тем более не роман. Это был танец. Медленный, выматывающий, с оголённой сталью вместо партнёрства, где каждый шаг — на грани, каждое движение — по лезвию ножа. Опасный, мучительный, почти гипнотический.

Альбина всегда знала, что такие мужчины, как Ярослав Миита, не позволяют себе роскоши эмоций. Они просчитывают, планируют, не оставляют за собой следов, не действуют сгоряча. И когда-то, семь лет назад, он сам же и преподал ей этот урок — жёсткий, холодный, но, как ни странно, необходимый. С тех пор она не питала иллюзий.

Тогда она села в машину Димы, ощущая на губах вкус поцелуя Ярослава, а внизу живота тлеющий огонь настоящего, дикого желания. И только позже, гораздо позже призналась себе, что на какое-то мгновение почти сдалась ему. Почти сожалела о том, что не послушала его, не отступила от намеченного и….

Сожаления давно прошли.

Нужно готовиться к войне. Как бы Миита к ней самой не относился, как бы не уважал, подобной оплеухи он не простит. И дело даже не в том, что ему нужна девчонка, нет. Дело в том, что теперь для него вопрос принципа наказать наглую выскочку, бросившую ему вызов. Приструнить ее, показав, что лев еще в силе и может одним ударом перебить хребет жертве.

Женщина вздохнула, закрыла глаза, откидываясь на спинку кресла.

Посмотрим, кто кому еще хребет переломает. Она давно уже не косуля, давно отрастила и когти, и клыки. И битва будет на ее территории. Первый раунд остался за ней.

— Ты можешь шевелиться быстрее? — рявкнула Альбина, подгоняя девочку, практически волоча ее за собой в сторону офиса.

Новый город пугал. Не гулом транспорта и даже не высотой домов, а отсутствием опоры. Он не знал её, и она не знала его. Здесь не было запахов, которые можно любить. Не было тёплой кружки с облупленным узором, не было шершавого одеяла, не было бабушкиного голоса, зовущего к ужину. Здесь всё было другое. Слишком большое. Слишком светлое. Слишком чистое.

Квартира, в которую её привезли ночью, — просторная, современная, идеальная — вызывала у Насти не восхищение, а тревогу. Она была неестественно ровной, как выставочная, с белыми стенами, блестящими поверхностями, где нельзя было дотронуться ни до чего, не оставив следа. Даже запах — тот особый, смешанный из свежего ремонта, стекла и дорогой бытовой химии — был чужим, давящим.

Новая одежда, аккуратно разложенная на кровати, с этикетками, с ровными складками, с запахом магазина, — казалась ей не подарком, а костюмом, выданным для роли, которую она не понимала. Эти вещи не были её. В них не было запаха бабушкиного порошка. Не было ни одной заплатки, ни одной растянутой резинки, ни следа на локте, оставленного подоконником.

А сама Альбина — быстрая, точная, сильная, резкая, — и правда была похожа на мать. Настолько, что в полумраке или в боковом свете Настя иногда ловила знакомую линию подбородка, поворот головы, движение руки — и сердце замирало. Но эта женщина не была её мамой.

Она не кричала — почти никогда, и уж точно не так, как бывало дома, когда тон Эльвиры срывался до визга. Она не поднимала руку. От неё не пахло липкими, душными духами из ларька у вокзала, не тянуло сигаретным дымом или уставшей кожей. Напротив — она всегда была безупречна: чистая, собранная, гладкая, как обложка глянцевого журнала. От неё пахло чем-то до боли хорошим — свежим, весенним, как бабушкин сад в начале мая, когда сирень только зацветает, а на утренней траве ещё держится прохлада.

И иногда, в редкие моменты, когда Настя закрывала глаза, забываясь, ей становилось невыносимо ясно, как сильно ей хочется подойти — просто подойти и обнять эту женщину. Не спрашивая разрешения. Просто уткнуться в неё лицом, вдохнуть этот запах и задержаться там, в её руках, в её тепле, как будто это могло стереть всё, что было раньше. Боль, страх, утрату, одиночество.

Но каждый раз, открывая глаза, Настя сталкивалась с реальностью, резкой, как сквозняк: Альбина была холодна. Не злая — нет. Не равнодушная. Но чужая. В каждом её взгляде, в каждом точном и немного усталом движении чувствовалось: она делает то, что считает нужным, но не то, чего хочет. И девочка — острая, чуткая, как все дети, которые слишком рано научились слушать тишину — это ощущала. Она чувствовала, что этой красивой женщине, ухоженной, сильной, пахнущей сиренью и травами, она не нужна.

И если страх перед Ярославом был страхом животным, ледяным, давящим на грудь, как камень — тот самый ужас, что охватывает, когда тебя собираются увезти навсегда, — то страх перед Альбиной был другим. Мелким, липким, почти невидимым, но постоянным. Страхом не быть замеченной. Не быть нужной. Быть чем-то временным. Неподходящим. Лишним.

Ей хотелось плакать.

Не всхлипывать украдкой, не прятать лицо в подушку и глотать слёзы, чтобы никто не услышал, — а по-настоящему расплакаться: громко, с захлёбыванием, с тем отчаянным всхлипом, который прорывается из самой глубины и говорит: "Я не хотела. Я не виновата. Я не знала, как иначе." Ей хотелось объяснить, пусть даже запинаясь, сбиваясь, путая слова, — что она не специально уронила вчера тот хрустальный шар, не специально разбила его на крошечные, сверкающие, как лёд, осколки. Что ей просто хотелось дотронуться, посмотреть поближе, подержать в ладонях. Она не знала, что он такой хрупкий.

Ещё больше ей хотелось сказать, что и ночью всё случилось не по воле. Что она не виновата в мокрой постели, что это всё из-за снов — страшных, длинных, вязких, в которых она всегда куда-то бежит, спотыкаясь, сбивая дыхание, но никуда добежать не может. Что в этих снах темно, и пахнет пылью, и кто-то сзади кричит, а она знает, что если обернётся — станет ещё страшнее. И больнее… намного больнее….

Она заметила, как утром Альбина поджала губы, увидев мокрые простыни, — быстро, почти незаметно, как человек, который борется с раздражением и всё же одерживает над ним победу. Никаких слов. Ни окрика, ни вопроса. Только короткий, усталый вздох — и женщина аккуратно, без суеты, сняла бельё, молча отнесла в ванную и включила стиральную машину.

А вчера, когда Настя уронила шар, тот, с золотыми вкраплениями и тяжёлым стеклом, девочка застыла — сжалась в комочек, как это бывало раньше, в старой квартире. Она ждала. Ожидание было хуже самого наказания: оно висело в воздухе, жгло кожу, от него начинали ныть суставы. Но Альбина тогда лишь бросила на неё быстрый взгляд, даже не осуждающий — скорее оценивающий — и, не сказав ни слова, пошла за веником и совком. Подмела. Выбросила.

И всё.

Лучше бы накричала, — подумала Настя тогда. Лучше бы ругалась, как бабушка, ударила, как делала мама. Тогда было бы понятно: я плохая. Меня наказывают. Всё правильно.

А эта тишина, ровная, чужая, почти вежливая — она была страшнее любого крика.

Сегодня всё пошло иначе. Не так, как раньше, не по привычному, уже почти успокаивающему сценарию, когда её оставляли дома под присмотром строгой, но молчаливой женщины. Утро началось с того, что Альбина вошла в комнату, подняла Настю с ещё тёплой, мокрой постели, ничего не объясняя. Только сухо велела идти в душ, и, пока девочка мылась, быстро и решительно собрала вещи. Всё происходило молниеносно, без лишних слов, без взгляда, который мог бы дать хоть какую-то опору. Они вышли из квартиры и поехали — куда, Настя не знала. Она не смела спрашивать. Но страх уже начал нарастать, липкий, холодный, обволакивающий изнутри.

В голове путались мысли. Может быть, наказание за разбитый хрустальный шар всё-таки впереди? Может, Альбина — Настя боялась даже в мыслях называть её тётей — решила избавиться от неё окончательно? Ведь она чужая, неудобная, с ней слишком много мороки. Может, всё это время, пока её кормили, одевали, укладывали спать в чужой, но мягкой постели, всё это было только подготовкой к какому-то решающему действию — последнему шагу? Ведь Альбина молчала. Она вела машину, не оборачиваясь, глядя только вперёд, на дорогу. Иногда говорила по телефону — громко, раздражённо, какими-то резкими, деловыми словами, но ни разу не взглянула в зеркало, не поинтересовалась, как Настя себя чувствует. Будто в машине её не было вовсе.

В салоне машины, как и в квартире, было светло, вкусно пахло — духами, кофе, чем-то миндальным. Настя чувствовала себя странно среди этих запахов, слишком чистых и новых, совсем не похожих на привычные ароматы бабушкиной кухни или старой мебели. Но едва они вышли на улицу, как страх вернулся с удвоенной силой. Они оказались в центре города — людей было много, и все они куда-то спешили, гудели, двигались быстро, не обращая внимания на других. Настя старалась поспевать за Альбиной, но та шла слишком быстро, и каждый её шаг, каждый короткий оклик по телефону казался девочке командой. Приказом.

И тут перед ними выросло здание. Огромное. Зеркальное. Слепящее на солнце стекло, бесконечно высокие двери, холл с блестящими полами. Настя таких никогда не видела. И уж точно никогда не бывала внутри. Сердце сжалось. Может, это и есть детский дом? Тот самый, о котором мама говорила, когда Настя, по её мнению, вела себя плохо. "Вот отдам тебя туда, вот там тебя быстро научат уму-разуму…" Эти слова мама повторяла часто. И Настя запомнила: детский дом — это где всё по правилам. Где тебя больше не любят. Где ты один.

Внутри здания они поднялись на лифте и прошли по длинному коридору с большими окнами, заходя в просторный зал. Когда Альбина подошла к большому столу в углу, Настя не выдержала. Лёд внутри прорвался в движение, и девочка судорожно вцепилась в её руку, сжала её изо всех сил, будто если отпустит — исчезнет. Слово сорвалось само собой, хрипло, почти шёпотом:

— Нет…

Альбина замерла, повернулась к ней, нахмурившись.

— Что? — спросила она строго, как будто Настя прервала важное. — Что такое, Анастасия?

Альбина всегда звала её полным именем. За всю неделю — ни разу не назвала просто "Настей". Ни "зайкой", ни "малышкой". И это отчуждение, завернутое в вежливость, резало тоньше, чем любое холодное слово.

— Пожалуйста…. - выдавила Настя. — Я не хочу…. Я…

— Ты можешь не мямлить? — в голосе Альбины появились холодные металлические нотки. — В чем дело?

Настя опешила от этого голоса, испугалась, как обычно.

— Альбина Григорьевна, — тихо заметила девушка за столом, к которому они подошли, — по-моему девочка чего-то боится.

— Анастасия? — холодно поинтересовалась Альбина, чуть приподнимая бровь. — Здесь нет ничего страшного.

Губы Насти задрожали. Перед кабинетом врача мама тоже говорила, что нет ничего страшного, а потом ей было больно.

— О господи… — едва слышно пробормотала Альбина, закатывая глаза и откидывая волосы за плечо резким, нервным движением. — Это моя работа, Анастасия. Понимаешь? Мне нужно работать. Варя, — она обернулась к девушке за столом, резко изменив тон, — если ты в ближайшее время не найдёшь мне няню, с мозгами и базовым терпением, я лично назначу тебя сидеть с этим недоразумением круглосуточно.

— Альбина Григорьевна, — послышался вдруг с другой стороны холла спокойный, насмешливо-игривый голос, в котором сквозила давняя привычка к её резкостям, — я смотрю, сегодня у нас гостья?

Мужчина, высокий, с открытым лицом и тёплой, в меру ироничной улыбкой, приблизился к ним, не спеша, словно появление ребёнка в этом стеклянном улье его ничуть не удивило.

— Я так понимаю, на встречу с руководителем администрации губернатора вы сегодня её отправите вместо себя?

Он остановился рядом с Настей и медленно, без резких движений, опустился на корточки, стараясь выровняться с ней по глазам. От него пахло вкусно — дымом, деревом, какой-то древесной смолой, что-то в этом запахе было уютное, настоящее, далёкое от стерильных ароматов офиса.

— Привет, кроха. Меня зовут Виктор, — сказал он, протягивая ей руку. Его лицо улыбалось — мягко, дружелюбно. Но взгляд оставался внимательным, настороженным, оценивающим — как у человека, привыкшего к людям, но всё же предпочитающего сначала прочитать их, прежде чем довериться.

Настя стояла, будто приросшая к полу. Она не знала, что делать. Руку не подала. Взгляд прятала. Внутри неё снова поднималась волна страха, смешанного с какой-то непрошеной надеждой — на то, что этот человек, может быть, скажет что-то простое и понятное, что развеет её тревогу. Но вместо этого снова раздался голос Альбины — уже с холодной настойчивостью.

— Её зовут Анастасия, — сухо поправила она мужчину, даже не взглянув на девочку. Затем наклонилась ближе, её пальцы чуть коснулись плеча Насти, будто пытаясь передать не тепло, а команду. — Не вежливо, Анастасия, не отвечать, когда с тобой здороваются.

В этом «не вежливо» звучал не упрёк, а требование. Как будто речь шла не о живом испуганном ребёнке, а о чётко прописанном протоколе поведения. Настя вскинула на неё глаза, полные непонимания, но послушно кивнула — едва заметно — и осторожно протянула ладошку Виктору.

— Смотрю дома вы тоже полевой командир, госпожа директор, — Виктор не сдержал ехидной ухмылки и осторожно пожал маленькую ладонь. — Не волнуйся, кроха, не ты одна нашу Альбину Григорьевну боишься. Я так перед каждым совещанием с ней трясусь, — он подмигнул Насте.

— Клоун, — прокомментировала Альбина под нос, бегло просматривая бумаги в красной папке, поданные девушкой.

— Ого, — на этот раз от нового голоса Настя не вздрогнула, напротив, ей стало немного спокойнее. — Привет, зайчонок, — к ней стремительно шел дядя Дима, которого она уже знала. Он протянул руки и аккуратно взял ее на руки. — Пришла помогать? Отлично, без тебя мы тут не справимся, правда, Аль?

И в этот момент, обвив руками теплую шею, Настя вдруг громко заплакала от облегчения — никто ее сдавать в детский дом не собирался. Альбина сказала правду — они пришли к ней на работу.

Альбина сидела за своим столом, выстукивая пальцами нервную, сбивчивую дробь по гладкой поверхности лакированного дерева, будто пытаясь заглушить внутреннее напряжение этим ритмичным, механическим звуком. Её взгляд, острый и тяжёлый, снова и снова возвращался к углу приёмной, где, устроившись на пуфе у стены, скрючилась Настя — с альбомом и набором цветных карандашей, выданных кем-то из сотрудников в безмолвной попытке отвлечь ребёнка от страха, а себя — от чувства неловкости. Девочка сидела тихо, сосредоточенно, чертила что-то в альбоме, опустив голову, — и эта внешняя покорность только сильнее раздражала Альбину.

Успокаивали девочку всем офисом. Но всё это стало цепной реакцией, хаотичным, неуместным спектаклем, окончательно сорвавшим утренние планы, встречи, совещания. Всё пошло под откос. И чем дольше длилось это утро, тем сильнее в Альбине нарастало не просто раздражение, а именно глухая, вязкая злость — на всех, на обстоятельства, на саму себя… но больше всего — на ребёнка.

Девчонка. Маленькая, молчаливая, вроде бы совсем безобидная. Но в каждом её движении, в каждом взгляде — Альбина видела тень той, кого старалась навсегда вычеркнуть из своей жизни. Как и Эльвира всегда хотела быть в центре внимания, так и этой нужно было тоже самое.

И не помогал даже любимый кофе, принесенный заботливой Варей, которая видела, что начальница на грани буйного помешательства.

— Ты не права, — тихо заметил Ярославцев, поднимая на нее глаза от документов и прослеживая за взглядом.

— Ты о чем? — Альбина сделала вид, что не понимает.

— Она на Эльку не похожа. Совсем, — покачал он головой, продолжая смотреть в ту же сторону, где Настя рисовала, слегка наклонив голову, сжимающая карандаш так, будто он был единственным, что у неё осталось. — Ты просто ищешь сходство там, где его нет. Хочешь увидеть — и видишь.

Альбина раздражённо фыркнула, откинувшись на спинку кресла, с трудом сдерживая зевок, в котором смешались усталость и нежелание вступать в откровенные разговоры.

— Я вообще ничего не ищу, — зло отрезала она, глядя на экран ноутбука, но не видя на нём ни одного слова. — Я сейчас стараюсь просто выжить. Хотя… вру. Ищу. Няню. Желательно — не очередную Фрекен Бок, которых присылает агентство, а нормального человека, без неврозов и с базовой эмпатией.

— И кто бы, интересно, про эмпатию говорил… — лениво протянул до сих пор молчавший Виктор, откинувшись на подлокотник кресла и сцепив пальцы на животе. Его тон был насмешлив, но в голосе ощущалась лёгкая укоренившаяся досада — не на Альбину, как таковую, а на её хроническую неспособность допускать людей ближе, чем на вытянутую руку. — Вы, Альбина Григорьевна, могли бы мисс Эндрю мастер-классы давать. По части системного сволочизма. Строго, чётко, методично, без истерик — но так, чтобы у окружающих щеки сводило.

Альбина вскинула голову резко, словно её плеснули холодной водой, и зло прищурилась:

— Ты, часом, не охуел, Виктор Анатольевич?

Сказано было тихо, но с таким металлом в голосе, что воздух в комнате на миг стал ощутимо плотнее. Однако Виктор, как всегда, остался невозмутим. Он просто усмехнулся, чуть приподняв бровь — с тем выражением лица, которое она особенно ненавидела: с нахальной уверенностью человека, которому всё равно ничего не сделаешь.

— А кто вам ещё правду в глаза скажет, Альбина Григорьевна? — негромко хмыкнул он. — Вы ж, как бронепоезд: несётесь вперёд, не замечая, кого сшибаете по пути. А девчонка — живой человек, не мебель в прихожей.

— Вообще, Витька прав, Аль, — наконец подал голос Дмитрий, отрываясь от экрана планшета и оглядываясь на Настю. — Девочка — ещё совсем кроха, а ты обращаешься с ней как с чемоданом без ручки: носить тяжело, выбросить жалко. А она, между прочим, не просила быть здесь. Ни у тебя, ни у судьбы.

— А то я, бля, просила, — проворчала Альбина, но без злости. — Это вообще ты настоял, чтобы я помогала! Больно я знаю, как с ней обращаться!

— Знаешь, Аль! — вдруг тихо рявкнул Ярославцев. — Знаешь, мать твою! Но не хочешь, потому что до сих пор зла. Не на нее, на ее мать. Но Эльвиры больше нет! Нет ее, Аля! Там овощ лежит, вместо человека, в больнице.

— Ты был? — поразилась женщина. — Ты был в больнице?

— Да, был. И что? — синие глаза Дмитрия загорелись опасными огоньками.

Виктор тихо вздохнул, не желая влезать в ссору двух друзей, да еще и начальников.

— Дебил, — выдохнула Альбина, глядя на Дмитрия с такой смесью боли и досады, будто он действительно только что подвёл её под удар. — Оба вы… два дебила — это сила!

— Ага, — лениво отозвался Виктор, почесывая нос и с деланным интересом наблюдая за их перепалкой. — Аргументы, я смотрю, закончились. Начались классические нападки. Давайте, Альбина Григорьевна, аргументируйте! Иначе расценю это как давление на подчинённого. Или… харрасмент, кстати. Хотя нет, это другое… хотя почему бы и нет? Я, между прочим, мужчина видный, вы явно теряете голову от моей харизмы. Просто не знаете, как подступиться… Вполне в духе драматической офисной романтики…

— Витя! — рыкнули одновременно и Альбина, и Дмитрий, в один голос, как репетировали.

— Что? — невинно развёл руками Виктор.

— Заткнись! — снова в унисон, и уже почти хором.

— Я строю линию защиты, — наигранно обиженно сообщил он, принимая позу вольготного философа, раскинувшегося в кресле. — Вы нападаете, я обороняюсь. Всё в рамках закона. Причём трудового. Или — морального. Или нравственного… хотя с вами и это уже туманно.

— Ты натягиваешь сову на глобус, — поджала губы женщина, ощущая, как отступает злость.

— Главное — помогает, — усмехнулся тот, расстегивая пиджак и откидываясь на спинку кресла. — Вы уже улыбаетесь.

— Суки, — резюмировала женщина угрюмо. — Не знаю я, что с ней делать. Она практически не говорит, и… — женщина потерла бровь, морщась от усиливающейся головной боли, — она…. Короче, она писает в кровать по ночам…. Это ведь не нормально в шесть с лихуем лет…. И….я вообще не уверенна, что она — нормальная!

— Нормальная она, — вздохнул Дмитрий. — Ты сама подумай, какой у девчонки шок: мать — почти мертва, бабка — далеко, ты…. Ну ты вообще отдельная песня. Еще и дед нарисовался, словно хрен с горы, и грозит ее от бабушки — единственной, кого она знает и любит оторвать. А ей всего шесть, Аль! Ее бы психологу показать….

— Сейчас это опасно, — заметил Виктор, садясь прямо. — Сейчас любой шаг — поле для атак. Если ваш этот, как его… Миита, — он слегка скривился, словно имя имело неприятный привкус, — действительно не дурак, а вы сами так и говорите, то он сейчас ищет лазейку. Малейшую. Чтобы выставить вас, Альбина Григорьевна, еще большей сукой, чем оно есть. Вот представьте, что скажут заголовки: “Малышка с посттравматическим синдромом в руках женщины, не способной обеспечить ей ни внимание, ни безопасность. Девочка деградирует. Где органы опеки?” До чего ребенка довели! Ох как это подать на прессу можно…. Мммм! Конфетка!

— А если через фонды… анонимно? — поднял голову Ярославцев.

— Дим, ну ты-то хоть чушь не пори. Нам ли не знать, как покупают? Мы бы через что зашли?

— Ну да…

— Полный пушной зверь! — Альбина откинулась в кресле и сжала голову руками.

В кабинете повисла длительная пауза.

— Он вообще-то появлялся? — тихо спросил Ярославцев. — Были телодвижения?

— Пока — ничего, — буркнула Альбина, тяжело поворачиваясь к нему и черкая дорогим пером в блокноте. — И это меня напрягает куда больше, чем если бы он действовал. Уже неделя прошла с тех пор, как мы сбежали, а от него — ни слуху, ни духу. Даже матери — ни слова. Абсолютная тишина. Я, между прочим, уже успела здесь документы в опеку подать, и всё пока идёт гладко. И это тоже, знаешь ли, пугает…

Снова воцарилась тишина, на этот раз напряжённая, почти звенящая. Виктор медленно снял очки, протёр стёкла, затем надел обратно и, прищурившись, сказал ровным, деловым голосом:

— Я правильно понимаю, что вариант “он сдался” никто здесь даже теоретически не рассматривает?

В ответ — два молчаливых, но весьма выразительных взгляда. Один — сдержанный, напряжённый, другой — полный ироничного сарказма и негласного “ты серьёзно?”.

— Доходчиво, — кивнул Виктор. — Альбина Григорьевна, вам бы камеры в квартиру поставить. С нормальной системой удалённого доступа, тревожными уведомлениями и архивом. Если “оно” такое, как вы описываете, сюрпризы могут быть очень… разноформатными.

— Согласен, — тут же поддержал Дмитрий. — Не в стиле Ярослава оставить все на самотек. Я максимально почищу все, что смогу, Аль. А ты…. Начинай контактировать с Настей. Потому что, если на суде девочка скажет, что ты — стерва, это будет полное фиаско, мать.

Альбина устало закрыла глаза, понимая, что оба мужчины правы, будь они оба неладны!

Маленькая, узкая ладошка почти утонула в её руке — холодная, чуть влажная от напряжения, но сжимающая пальцы Альбины с неожиданной силой. Не держалась — вцепилась, будто цеплялась за последний оставшийся в этом шумном, пугающем мире якорь. Альбина скосила взгляд в сторону и посмотрела на Настю, шагавшую рядом — молча, чуть пригнув голову, прижав к груди свою неизменную ободранную белку.

Погода, словно пытаясь загладить вину за свою затянувшуюся, злую весну, неожиданно расщедрилась на солнце и лёгкий, ласковый ветерок. Тот играл в рыжих прядях Альбины, трепал кудряшки Насти, щекотал кожу, разгоняя усталость. Воздух был прозрачен, свеж и напоминал о том, что жизнь, вопреки всему, продолжается. Но внутри Альбины всё бушевало — день выдался тяжёлым, вечер не предвещал ничего хорошего, и единственное, чего ей хотелось, — это закрыть за собой дверь квартиры, включить кофе-машину и провалиться в тишину.

Однако что-то — едва уловимое, нерациональное, сродни импульсу, который не поддаётся логике, — заставило её изменить маршрут. Вместо того чтобы свернуть в сторону дома, как подсказывали и навигатор, и здравый смысл, она резко повернула руль, с глухим вдохом выруливая на боковую улицу и спустя несколько минут припарковалась у кованой ограды дендропарка. На удивление — не в духе самой себя — она молча открыла дверь, обошла машину и, склонившись к девочке, протянула руку.

Настя посмотрела на неё снизу вверх, будто не веря. А потом молча вложила свою ладонь — маленькую и цепкую, в её

— Пошли, — тихо сказала Альбина, и не дожидаясь ответа, повела вперёд, в парк, где шумели молодые кроны деревьев, блестели капли на скамейках и пахло свежестью.

Настя шла за теткой, хлопая большими карими глазами. Она шагала чуть боком, краем глаза следя за лицом женщины, у которой всё ещё боялась спросить слишком много.

— Здесь есть утки, — сказала Альбина, снижая темп шагов, чтобы не торопить ребёнка, — знаешь, целая семья. Вон там, у озера. Любишь птиц?

Настя не ответила сразу. Она кивнула — крохотное, едва заметное движение подбородка. Губы дрогнули, будто хотели сказать больше, но слов не нашлось. Вместо этого девочка сильнее прижала к себе вязаную белку и повернула голову в сторону, где через деревья уже проглядывала водная гладь, покрытая лёгкой рябью от ветерка.

— А ты? — вдруг спросила она, почти шёпотом, глядя на уток, но имея в виду совсем другое. — Ты любишь?

Альбина помолчала минуту.

— Я давно здесь не была, — ответила она, наконец. — Но, когда была маленькой — любила животных. Твой дед… — она заметила, как вздрогнула девочка, вжимая голову в плечи, — другой, не Ярослав, он уже умер…. Был ветеринаром. Знаешь, что это?

Настя кивнула, чуть расслабляясь.

— Я помогала ему, — глухо продолжала Альбина. — Лечила, ухаживала… овцы, коровы, поросята. Кошек и собак тоже к нему приносили, если что…. Один раз принесли олененка…

Девочка подняла на нее глаза.

— Настоящего?

— Да. Охотники в лесу мать убили, а лесник нашел и принес. Мы с папой его выходили, а потом его увезли в заповедник, — Альбина вздохнула, возвращаясь мыслями на много лет назад.

Они медленно шли вдоль пруда, любуясь бликами солнца на воде.

— А как звали твоего папу? — тихо спросила Настя.

— Мама тебе не говорила? — удивилась Альбина.

Девочка снова опустила голову и отрицательно покачала головой. Женщина откровенно нахмурилась.

— Григорием. Мое отчество — Григорьевна, как и у твоей мамы, должна была догадаться, — она недовольно хмыкнула, хмуро глядя на девочку. — Твое — Артуровна, значит папу звали…

— Артур? — неловко спросила Настя.

Альбина молча кивнула, недоумевая про себя. Они снова медленно двинулись вдоль пруда.

— Почему ты боишься Ярослава? — внезапно спросила женщина, вспомнив реакцию девочки на упоминание деда.

— Он злой… — едва слышно прошептала Настя. — Он очень злой….

Альбина вдруг остановилась как вкопанная, пораженная этими словами.

— Настя, — она обернулась к племяннице и впервые назвала ее коротким именем. — Тебе мама так про него сказала?

Настя вздрогнула и сжалась в комочек.

— Мама его боялась… кричала….

— Кричала…. На кого? — очень осторожно спросила Альбина.

— На меня…. — Настя прикрыла глазки. — Говорила… много плохих слов….

— Стоп, — Альбина прикусила губы. — Давай ка разбираться. Ты его самого видела?

Настя медленно кивнула, в глаза задрожали слезы, губы сами собой стали кривится в жалкой гримаске.

— Он… он приезжал к вам? Или….

Новый кивок и откровенная дрожь. Глаза Насти расширились в страхе.

Альбина почувствовала, что земля у нее под ногами шатается.

— Постой. То есть мама ходила к нему? Так?

Слезы полились по щекам девочки. Маленькое тельце затряслось в плаче.

— Да е-мое! — в сердцах выругалась Альбина, понимая, что больше ничего от племянницы не добьется. А мысли путались. Картинка, еще пол часа назад целостная и понятная, разбилась на мелкие осколки. Девочка знала Ярослава, не просто знала — боялась. И зачем-то Эльвира ходила к нему, но Анна или умолчала об этом или не знала сама.

Альбине и самой захотелось заорать. Тряхнуть Настю как следуют, вытащить из нее правду. С трудом сдерживая головокружение, она заставила себя успокоиться.

Положила руку на плечо племянницы и чуть сжала ее.

— Хочешь мороженого? — не зная, как еще успокоить ребенка, беспомощно спросила она. А потом достала влажную салфетку и стала вытирать мокрое, напуганное лицо.

Уже в отделении полиции, сидя на неудобном пластиковом стуле в маленькой комнате для временного содержания, Альбина впервые за долгое время ощутила, что её по-настоящему подташнивает. И не от боли — кровь на коленке давно засохла, да и ладони почти не ныли — и не от страха. Не от паники, нет, потому что паника была ей чужда, но от холодного, липкого осознания того, насколько нагло, демонстративно ей нанесли удар. Она повидала многое: подставы, интриги, закулисные войны, шантаж и ложь. Но ещё никогда удар не был нанесён так точно и так близко к сердцу. Почти филигранно. И именно это не давало ей покоя.

Она знала: ситуацию из-под контроля не вышла. Есть связи, есть ресурсы, есть, в конце концов, мозги — и если действовать быстро, спокойно и по всем правилам, то из этой истории можно выйти. С потерями — безусловно. Но и без катастрофы. Тем не менее, мысль о том, как легко можно было её подловить, поймать в уязвимый момент — с ребёнком, с полным отсутствием контроля над происходящим, — жгла изнутри как кислота. А больше всего вызывало ярость то, насколько предсказуемо это выглядело. И она проморгала. Позволила себе быть уязвимой.

Настя тем временем сидела в углу комнаты, тихая, сжавшаяся в комочек, прижав к себе свою ужасную белку. Глаза у девочки были испуганные, огромные, и смотрели на тётку с тревожной настороженностью, как будто она боялась, что теперь и Альбина исчезнет — так же, как мать, бабушка и прежняя жизнь. Женщина заставила себя выпрямиться, придала лицу подобие спокойствия и даже натянула на губы некое подобие улыбки, хоть внутри всё кипело. Эльвира. Опять она. Даже будучи вне игры, даже лежа овощем в больнице — эта женщина умудрялась рушить её, Альбинину, жизнь. Теперь — через дочь.

В коридоре послышались голоса, среди которых Альбина явственно услышала голос Виктора Казанцева и своего юриста — Валерия Николаева. И слегка выдохнула.

Дверь распахнулась без стука, как и следовало ожидать, и в комнату шагнул Виктор, ухмыляясь, как кот, укравший сметану.

— А почему не в наручниках, Альбина Григорьевна? — лениво протянул он, оглядывая её с головы до ног. — Всю жизнь мечтал увидеть вас именно так: уставшей, в крови, на грани. Романтика, черт возьми. Теперь и с криминальным налетом.

— Витя, — Альбина встала и сверкнула глазами, — твой мультипликационный юмор сейчас, как бы, не уместен! Звонил Рябову?

— Ну, — с ленцой ответил он, бросая на стол тяжёлую барсетку и неторопливо проверяя циферблат золотых часов, — он вам, кстати, передавал привет. Сказал, что вы умеете весело жить, Альбина Григорьевна. И ему скучать не даете.

В этот момент Валерий, юрист с лицом человека, которого трудно удивить даже ядерной войной, шагнул вперёд, открывая папку с документами.

— Нам нужно поговорить, — сухо бросил он, не дожидаясь приглашения. — И очень быстро, пока дело не получило ход. На данный момент, Альбина Григорьевна, хоть Рябов, как начальник отдела полиции, может помочь, но я бы хотел знать всю картинку целиком.

— Кроха, — Виктор позвал Настю, — иди ко мне, в углу интересного ничего нет, а у меня — есть, — он достал из кармана телефон и, посадив девочку на колени, протянул ей. — Поставил Angry Birds, смотри, как тут птичек замочить можно! Только перья в стороны летят!

Альбина выдохнула и спокойно рассказала мужчинам свою историю, начиная с захода в парк и завершая задержанием.

— Значит, — подытожил Валерий, — вели вас с самого начала, от офиса…. Если прогулка была спонтанной, значит наблюдение давно идет.

Виктор хмыкнул, но его зеленые глаза выдавали беспокойство и как бы говорили: «я предупреждал». Альбина чертыхнулась.

— Вот говнюк! — вырвалось у нее.

— Серьезный дядька, — кивнул Виктор. — Рябов ничего не знал, значит шли не через район, а через город. Я завтра утром с прокурором города встречаюсь, ему, на самом деле тоже ситуация не нравится — пробьём тех двух ментяр, что вас брали, уж сильно быстро они сработали.

Комната снова наполнилась густой, напряжённой тишиной, в которой шорох ручки по бумаге звучал почти неприлично громко. Валерий неспешно делал пометки в плотном кожаном блокноте, иногда приподнимая бровь и сверкая позолоченной оправой очков, будто фиксируя не только слова, но и реакцию самой Альбины.

— Что мне предъявят? — глухо, сдержанно спросила она, не убирая руки от лица, словно кожей ощущая нависшее над ней обвинение.

— Если в пакете окажется то, что я думаю, — 228, часть первая, — отозвался Валерий всё тем же бесстрастным тоном, как будто речь шла о погоде или расписании поездов. — Хранение без цели сбыта, но в вашем статусе и при ваших связях… любой намёк на "оборот" вызовет бурю. Будет шумно. Но мы оттянем предъявление…. Потребуем проверку. В парке повсюду камеры, этот ваш «мальчик» хоть на какой-нибудь, да засветился. Найдем….. да и ваших отпечатков на пакете, по идее, быть не должно. Отобъемся, Альбина. Даже не сомневайтесь.

— Народная статья, Альбина Григорьевна, — вставил Виктор, усаживаясь поудобнее на скрипучем металлическом стуле. — Хотели быть ближе к электорату — вот и стали. Поздравляю.

Альбина медленно опустила плечи, качая головой. Она прикрыла лицо рукой, стараясь справиться с нарастающей тошнотой и злостью. Её грудь тяжело вздымалась, как у человека, которому не хватает воздуха.

— Пиздец… — выдохнула она наконец, без эмоций, почти как диагноз.

— Я уже связался с нашими ребятами из пула, — продолжил Виктор, деловым голосом, не давая ей погрузиться в панику. — Журналисты поднимут волну. Сейчас всё через соцсети, подключим нужные площадки. Будем раскачивать как "дело Голунова"*, только с местным акцентом. Ты — известное лицо, много лет в публичной плоскости. И наркотики? Никто не поверит. Даже если кто-то сомневался — не в такую чушь. Но это не главное. Главное — удар в ответ. Или отступят, или просчитают риски. Если не удастся договориться кулуарно, начнём медийную бойню.

— В администрации это знают, — кивнула женщина. — Свяжись с благотворительными фондами, которым мы помогали, обрисуй ситуацию. Все, как есть. Выродок хочет запугать, получит волну в ответ. И, Витя, пошукай, может кто в том регионе у нас есть, сразу бить будем по двум направлениям. Я этот порошок ему в задницу кувалдой заколочу!

В этот момент двери к комнату открылись, на пороге возник дежурный полицейский, а с ним мужчина без формы.

— Старший следователь Степанов, — сразу представился он, протягивая женщине руку. — Просим прощения за недоразумение, Альбина Григорьевна. Вы свободны.

— Что? — она встала со стула и недоверчиво переглянулась с адвокатом.

— Простите, говорю. Но кто ж знал, что вы свою сахарную пудру в такой мешочек поместите? Уж простите, выглядело это…. Сами понимаете….

— Что? — переспросила Альбина, ощущая, что внутри у нее бушует уже не просто ярость, а самое настоящее бешенство.

— Сахарная пудра… — невинным тоном пояснил следователь. — Вот результат экспертизы, Вадим Павлович приказал максимально быстро провести — мы сделали. Сахароза. В чистом виде….

А в следующую секунду Виктора буквально сложило пополам. Он согнулся в кресле, зажимая живот, разразившись таким хохотом, что тот отдался в стенах и потоком понёсся в коридор. Настя, сидевшая у него на коленях, испуганно вздрогнула, а потом с удивлением посмотрела на всех.

— Пудра?! — прохрипела Альбина, вырывая у следователя листок и сверяясь с его содержанием. — Вы… вы серьёзно?!

— Увы, — подтвердил Степанов. — Проверка прошла. И вы, как я понимаю, в дальнейшем… будете аккуратнее с выбором упаковки для кондитерских нужд?

— СУКА! — от бешенства у Альбины потемнело в глазах. — Тварь! — прорычала она, — уничтожу!

— Меня? — охренел следователь, даже сделав шаг назад, — вы в своем уме, Альбина Григорьевна?

— Да причем вы-то здесь? — рявкнула она, от души приложив ногой в сломанной туфельке по табурету на котором только что сидела.

— Так, всё! — вмешался Валерий. Его голос был холоден, как хирургический скальпель. — Альбина Григорьевна, на выход. Сейчас. Пока вам тут ещё статью за порчу имущества МВД или, не дай бог, за угрозу следствию не припаяли.

Он шагнул вперёд, быстро, уверенно взял её под локоть, чуть сжал — не больно, но жёстко, чтобы привести в чувство.

— 317 и 318 — это, если вы забыли, «угроза жизни должностному лицу» и «применение насилия к представителю власти». Нам их сейчас ну очень не надо, согласны?

Альбина, всё ещё дыша тяжело, сжала губы в тонкую линию. Её пальцы дрожали, а лицо медленно, по миллиметру, собиралось в ледяную маску. Она наклонилась, поправила ремешок туфельки и выпрямилась.

Виктор подхватил на руки девочку, и пошел следом за Альбиной мимо очумевшего следователя.

У Альбины тряслись руки от злости. А на улице ее уже ждали несколько журналистов.

Она натянула улыбку на лицо, но комментарии попросила отложить на чуть более позднее время, хотя позволила сделать несколько своих снимков. Виктор, словно бы невзначай, встал чуть позади нее, держа на руках Настю. Оба действовали не сговариваясь, отточенными движениями: улыбка, полуоборот, удачные ракурсы.

А после, оставив отдуваться Валерия, поспешила к машине Виктора, в которую тот уже усаживал девочку.

— Альбина Григорьевна, — позади нее послышался сдержанный голос.

Она обернулась и с удивлением обнаружила позади себя одного из курьеров Яндекс.

— Да?

— Вам просили передать, — он протянул ей огромный букет белых пышных роз, источающий одуряющий аромат.

— От кого? — спросила резко, цедя слова сквозь зубы.

Курьер пожал плечами:

— Не сказали. Только адрес, имя, и пожелание вручить лично. Всё по правилам. Там, кажется, открытка внутри.

Она не сразу взяла букет, секунду просто смотрела на него, как на подброшенную гранату. Затем всё же протянула руку и осторожно приняла цветы. Виктор вышел из машины, внимательно наблюдая за происходящим.

Среди великолепных, почти идеальных роз была действительно вложена записка. Альбина развернула ее и тот час узнала почерк: быстрый, четкий, стремительный.

«Хорошего вечера и сладких снов, любимая, — она крепко сжала зубы, машинально оглядываясь по сторонам, — Твой Ярослав.»

Ублюдок и не думал таиться.

* Дело Ивана Голунова — это резонансное уголовное преследование российского журналиста-расследователя в июне 2019 года, которого обвинили в попытке сбыта наркотиков. Широкая общественная поддержка, включая митинги, заявления СМИ и правозащитников, привела к беспрецедентному решению — обвинения были сняты, а Голунов освобождён через несколько дней. Позже было доказано, что наркотики ему подбросили сотрудники полиции, пятеро из которых впоследствии были осуждены.

В машине ехали молча. Альбина с трудом сдерживала эмоции, поглядывая краем глаза на заднее сидение, где притихла Настя и валялся подаренный Ярославом букет. Боялась, что если откроет рот, то вся ее сдержанность и выдержка слетят в одно мгновение.

Виктор вёл уверенно, одной рукой, не глядя по сторонам. Его лицо было сосредоточенным, профиль — резким и чётким, как на старинной медали. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, чуть припорошенные сединой. Он выглядел спокойным, но Альбина знала — за этим спокойствием пряталась работа мысли, анализ, планирование. Он тоже просчитывал ходы, покусывая нижнюю губу.

И вдруг, будто выдернув мысль из тишины, он сказал:

— Может, вам отпуск взять, Альбина Григорьевна? — Голос его был негромким, нейтральным, но взгляд — внимательный, изучающий, как будто он пытался заглянуть в неё глубже.

Альбина повернулась к окну, пряча напряжение за привычной маской ехидства:

— Спишь и видишь покомандовать?

— Ага, — легко согласился он и чуть усмехнулся. — А ещё — жениться на вас и стать законным владельцем всех ваших заводов, пароходов и империи зла.

— Не выйдет. Фирма частично принадлежит Диме. Придётся и на нем жениться.

— Ну, тем лучше, — фыркнул Виктор. — Будем жить большой, крепкой, нетрадиционной семьёй. Вам хорошо: два мужика в доме. А нам с ним — не скучно. Жена красавица, мозги как бритва… только шуток не понимает и кофе пьёт как пехотинец на марше. Ну и в мозг трахает как никто другой.

— Высокая оценка, — вздохнула Альбина, и больше до дома не проронила ни слова.

Ярославцев уже ждал их в квартире, куда Виктор проводил начальницу и донес на руках измотанную девочку.

— Настя, живо в душ и спать, — холодно приказала Альбина племяннице, бросая букет на столик в прихожей.

Та молча, не поднимая глаз прошмыгнула в ванную, отчетливо понимая всем своим маленьким существом, что тетка сильно в плохом настроении. Оба мужчины покачали головой и переглянулись.

— Камеры мы тебе установили, — Ярославцев прошел на кухню и привычными, хозяйскими движениями начал готовить кофе на троих. Казанцев же внимательно осмотрелся — был в гостях у Альбины первый раз.

Просторная светлая квартира, стильная, яркая, дорогая, как сама Альбина.

— В подъезде тоже, Аль, — продолжил Дмитрий, — хватит сюрпризов…

Альбина устало упала в кресло.

— От кого цветы? — негромко спросил Ярославцев, подходя ближе и протягивая кофе женщине. Его голос был мягким, но взгляд цепкий, внимательный.

— От Мииты, — сжав губы, процедила она и метнула взгляд на брошенный на стол букет, как на змею.

— Качественная работа, — усмехнувшись, прокомментировал Виктор, с любопытством рассматривая на стене гербарии. — Ботаникой интересуетесь, Альбина Григорьевна? Кстати, — он обернулся к Дмитрию, — этот ваш Ярослав оказывается тот еще затейник. Кофе угостишь, Дим?

Ярославцев кивнул, наливая еще одну чашку.

— Чует мое сердце, — продолжил Виктор после короткой паузы, — что не рассказали вы мне, господа начальники, в какое говно мы наступили на этот раз.

— Мы? — сухо спросила женщина. — Ты вообще не у дел, Витя. Это частная история….

— Уже врезавшая по репутации нашего агентства, — закончил он, пристально глядя на нее холодным взглядом. — Утром, Альбина Григорьевна, все издания области будут обсасывать новость как собака кость: что за порошок, а пудра ли, а не отмазали ли….

— Значит дадим пресс-конференцию, — пожала плечами женщина. — "Бизнес-класс" очень хотели моего эксклюзивного интервью — давай дадим. И уже завтра.

Виктор взял в руки записку и бесцеремонно прочитал.

— Он вас зовёт «любимая», — голос его прозвучал непривычно глухо. Его обычная насмешливость исчезла, сменившись чем-то иным — колючим, очень личным. Он посмотрел на Альбину пристально, долго, как будто выискивая в её лице хоть тень эмоции, которая могла бы выдать, что всё происходящее для неё хоть сколько-то значимо.

— Ярослав себе не изменяет, — усмехнувшись, вздохнул Дмитрий, забирая записку из рук Виктора и тоже перечитывая. — Похоже, Аль, так и не закрыл гештальт семилетней давности.

Альбина прикрыла глаза, сжимая зубы.

— Виктор, завтра же организуй пресс-конференцию, — процедила она, — ответим на все вопросы, касающиеся сегодняшнего происшествия. И личное интервью…. Чем быстрее, тем лучше. Запретных тем нет — так журналистам и передай. Пусть атакуют вопросами, найду, чем ответить.

— То есть я пояснений не получу? — холодно уточнил Казанцев.

Альбина внимательно посмотрела на его бледное лицо.

— Витя…. Я что-то не поняла, ты сейчас чего от меня требуешь? — ее голос опасно понизился.

Он глаз не отводил, глядя на нее зло, крепко сжимая губы в тонкую линию.

— Простите, — процедил он сквозь зубы, подхватывая сброшенный пиджак и резко дёргая его на плечо. — Всё сделаю, госпожа директор. Прессу соберу. Интервью подготовим. Описание дня в аду — по часам. Будут ещё распоряжения?

— Нет, — лед в голосе Альбины мог заморозить любого. — Езжай домой. Мы все устали.

— Как прикажете, госпожа, — Виктор церемонно поклонился, схватил барсетку и вылетел из квартиры, приложив дверями и оставляя друзей одних.

Альбина посмотрела на Дмитрия.

— И что это сейчас было?

— Ревность обыкновенная, — пожал тот плечами. — Я давно тебе говорил….

— Плохо, — холодно заметила Альбина. — Очень плохо. Если Казанцев не умеет сдерживать свои эмоции, нам придется расстаться с ним.

Дмитрий встал и отошел к окну.

— Иногда, Аль, ты бываешь потрясающей сукой. Витька побелел, когда узнал, что произошло. Рванул к тебе со встречи в администрации губернатора, куда поехал, кстати, вместо тебя.

— Тебе, Дим, напомнить, чем закончился мой последний служебный роман? — ровно спросила Альбина. — И что все дерьмо, которое сейчас происходит — растет оттуда? Этот ребенок, который на хрен не сдался вообще никому, кроме моей матери! Эта война, в которую я влезла из-за… а напомни, Дим, из-за чего? Ах, да, потому что ты просил! Сегодня я чуть не заехала на несколько лет…. А ты сейчас еще предлагаешь подумать о… о чем?

— Я предлагаю, Альбина, не отталкивать тех, кому ты дорога!

— Я дорога только тебе, Дима! Только тебе, и немного твоей маме! Все! Для Казанцева я — выгодная партия, для моей матери — спасательный круг, для этой девки в ванной — страшная тетка, для Ярослава… — она осеклась. Бросила быстрый взгляд на цветы, белые, чистые, идеальные. — Не ебу вообще кто…. — закончила, пробурчав под нос.

Из ванной послышались шаги детских ножек, шлепающих по полу. Альбина обернулась и бросила злой взгляд на девочку в пушистом халате.

— Живо в постель, — приказала она, резко, отрывисто.

Губы Насти дрогнули, но она тут же подчинилась приказу.

Дима снова покачал головой.

— У вас так каждый вечер? — тихо спросил он.

— Как?

— «Живо в постель!» — процитировал он.

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я ее укладывала? Сказки ей читала? В лобик целовала? У меня не об этом сейчас голова болит! Я всю неделю живу…. Как на бочке с порохом! Ждала привета от Яра — дождалась, эта еще все время рядом…. Смотрит на меня так…. И молчит! И ссыт в постель каждую ночь! И няни нормальной не найти! И…. Дим, лучше б я восемь избирательных кампаний еще взяла, чем вот это вот все! А ты еще с Казанцевым и его чувствами!

Ярославцев откинулся на спинку дивана и грустно посмотрел на потолок.

— То ли еще будет, Аль, — вдруг тихо сказал он. — Ты вот гадаешь, кто ты для Ярослава, а я скажу: женщина, которую он забыть так и не смог. Скорее всего пытался. Скорее всего тогда, семь лет назад, искренне считал тебя одной из сотен, которую легко можно было стереть из памяти и заменить. И похоже… не смог.

Альбина зло хмыкнула.

— Ты сейчас сильно мою значимость преувеличил.

— Аля….. — он посмотрел ей в глаза. — А ведь Витька-то тоже это понял, поэтому и взбесился. Сколько раз тебя при нем мужики и почище Яра обхаживали? С деньгами, связями, возможностями… Была такая реакция? Нет. Потому что это все игра была. Если бы Ярослав хотел тебя уничтожить….. ты бы сегодня в камере ночевала, как минимум. Как не погано это признавать — удар мы пропустили, и это фиаско, сестренка. И мы оба достаточно хорошо знаем, что такая подстава — лучший способ навсегда вывести человека из игры. Но он не хотел тебя уничтожать, он лишь дал понять, что может это сделать. Что ты в поле его зрения. Отшлепал как котят нас всех, за то, что ты ему по носу щелкнула, забрав девочку и подстроив его вояж. И цветы эти…. Возможно именно признание. Не случайно он тебя любимой назвал…. Ох, не случайно… А Витька это почуял. Носом соперника уловил.

— Бред, — фыркнула Альбина, но голос её дрогнул. — Я же сказала этому старому еноту "нет" ещё семь лет назад! Не собираюсь играть и сейчас! Я получу опеку, оформлю всё как надо — и забуду про него! И про девчонку, будь она неладна! И…

Она осеклась. Воздух вдруг стал плотным, как перед грозой. В комнате повисло гулкое молчание. Где-то за дверью в ванной тихо капнула капля, а из спальни донёсся тонкий, сдерживаемый плач. Настя плакала тихо — как те дети, которые уже научились не мешать взрослым. Альбина больше не смогла продолжать — голос застрял в горле.

— Как всегда, великолепна, Альбина Григорьевна, — заметил Виктор, внимательно глядя на экран большого телевизора, висящего на стене конференц-зала в офисе, в котором женщина давала интервью Ирине Шихман *.

Альбина не ответила, рассеяно теребя край шейного платка.

— Ты же знаешь, что они это сожрут, — продолжил Виктор, — заголовки уже в сети: «Громкое задержание — нелепое недоразумение». Комментарии идут, лайки — летят. Ты в выигрыше.

— Угу, — глухо отозвалась Альбина, не глядя на экран. В её голосе не было ни победы, ни удовлетворения.

Мысли вернулись в утро. Комнату окутывал запах мокрой ткани, влажных простыней и чего-то горького, тревожного. Настя опять промолчала, не оправдывалась, не заплакала. Просто стояла с виноватым видом, ссутулившись и сжав кулачки. Альбина, стоя в дверях, в который раз поняла: проблема не просто в ночных страхах. Девочка замыкалась, исчезала в себе.

И даже упреков не требовалось — её молчание само было криком.

Альбина смотрела на нее, замерев в дверях, и в который раз чувствовала, как внутри всё сжимается от странной, глухой злости. Нет, не на девочку — не совсем. Не напрямую. Но именно её присутствие, её беспомощность, её навязчивое «рядом» вызывали почти физический дискомфорт, зуд под кожей, желание закричать, выставить, избавиться. Словно Настя рвала что-то внутри, давно, по её мнению, надёжно зашитое.

Альбина давно уже поняла что именно — неделю назад, той самой ночью после унизительного задержания. Когда, не зная зачем, зашла в комнату племянницы и застыла у кровати, глядя на её лицо во сне. Свет ночника отбрасывал тёплые блики на мягкие детские черты. Настя спала с тем выражением полной беззащитности, которое бывает только у детей, не знающих, проснутся ли они в добре или в страхе.

И тогда, в этой тишине, где тикали только её собственные мысли, Альбина позволила себе впервые задать вопрос, который тщетно пыталась вытравить годами.

А если бы тогда, в том белоснежном туалете «Миита-строй», всё сложилось иначе?

Если бы кровь не пошла, если бы она не перегрелась, если бы она… родила. Если бы не потеряла. Был бы ее ребенок похож на эту девочку? Смотрел бы так же исподлобья? Спал бы, обняв подушку с такой же трогательной решимостью спрятаться от мира?

Тошнота подступила к горлу, и она тогда вышла, не выдержав. Не из жалости. От ужаса. От того, что Настя — живая, пугающая тень не случившегося, и каждый раз, когда Альбина смотрела на неё, в ней что-то кричало: «Почему мой? Почему тогда? Почему — эта выжила, а мой — умер?».

В ночных снах вернулось прошлое.

Артур. Её первая и, пожалуй, единственная настоящая любовь. Яркая, ослепительная, как вспышка магния: вспыхнула и сгорела за мгновение, оставив после себя ожог на всю жизнь. Сейчас, спустя столько лет, Альбина с трудом могла вспомнить его лицо целиком. Оно ускользало, как размазанный портрет под дождем. Но глаза… светлые, наивно добрые, смотрящие на неё с какой-то неуместной верой. А после — когда она разбила его счастье — с невыносимой болью. Единственный взгляд, пойманный ей на той злосчастной свадьбе — его она помнила хорошо, ведь он задавал единственный, наивный, глупый вопрос: "за что?"

Эльвира. Сестра и соперница, вырвавшая всю наивность из души глупой девчонки.

Ярослав.

Холодный, как январское утро. Опасный, как лёд под ногами, едва покрытый тонким снегом. Его возвращение не было сюрпризом — она ждала. Боялась, и потому не выпускала из виду долгие семь лет. Никогда не позволяла себе расслабиться — не с ним. Для Ярослава не существовало понятий «любовь» или «привязанность». Только выгода. Только ход и противоход. Он считал людей — как фигуры на доске. Просчитывал — и двигал. Даже белые розы, принесенные курьером, были не знаком внимания, а точкой в партии: «твоя очередь, Альбина».

И всё же была одна загадка, которую она так и не разгадала. Что связывало Эльвиру и Ярослава? Он ненавидел её. Альбина помнила, с каким презрением он говорил о сестре. Как будто каждый раз при упоминании её имени у него внутри срабатывало что-то гнусное, отталкивающее.

Но Настя не лгала. Эта девочка, слишком маленькая, чтобы так искусно обманывать, знала Ярослава. Лично. Знала настолько, чтобы бояться. Не просто настороженность, не просто детская неуверенность — страх. И это, пожалуй, беспокоило больше всего.

Потому что Альбина понятия не имела, что двигало Ярославом в этой партии, и зачем он все это затеял.

Она устала от интервью за эти несколько дней, давая эксклюзив самым значимым изданиям. Имени Мииты не упомянула, но с точной, четко выверенной расчётливостью дала понять, что несет сейчас ответственность за маленькую девочку. В этих интервью Альбина предстала стальной розой: изящной, опасной, безупречно собранной. Но за каждым её словом, жестом, взглядом сквозила тщательно дозированная мягкость. Как будто под броней нашлось место для нежности. Как будто за деловой хваткой — затаённая забота. И это сработало.

Особенно у Ирины Шихман.

Образ железной леди остался. Та, кто знала о политике, управляла медиа, умело проводила кампании. Женщина — скала, женщина — броня. Женщина, которая делала себя сама. Но рядом с этим — новая черта: женщина, которая умеет любить. Которая не просто руководит, а защищает. Не просто отвечает за миллионы, а несёт ответственность за одного — маленького, испуганного, зависимого от неё человечка.

Никаких прямых слов о Насте. Только — «близкий ребёнок». Только — «новый этап жизни». Только — «важность семейных ценностей в турбулентное время». Эти фразы произносились твёрдо, но голос становился чуть мягче. Взгляд — теплее. Пауза — чуть длиннее. И люди верили, потому что она хотела, чтобы они верили.

Королева лжи создавала на экране образ, который сбрасывала только приходя домой, с неприязнью глядя на совершенно чужого ей ребенка. Ребенка, который старался при ней быть почти незаметным. От того хрупкого понимания, что родилось между ними во время прогулки в парке, не осталось и следа.

Она просто делала то, что обещала матери.

Дима мрачнел с каждым днем.

Вот и сейчас влетел в конференц-зал с абсолютно мрачным выражением лица.

— Что такое, Дим? — Альбина словно вынырнула из омута собственных мыслей.

Ярославцев схватил пульт от экрана и быстро нажал пару кнопок, переключая каналы.

— Любуйтесь, — бросил он сквозь зубы.

И они увидели.

В уютной, выверенной до последней детали студии одного из известных и уважаемых блогеров, облитый мягким светом, восседал он — Ярослав Митта, гладко выбритый, в тёмно-синем костюме, с тем самым холодным взглядом, который она знала лучше, чем хотела бы помнить. Улыбка на лице — вежливая, сдержанная, почти благожелательная. Он говорил ровно, спокойно, как умеет только тот, кто привык держать под контролем не только речь, но и последствия.

— Вот… сука! — вырвалось у Альбины. — Он у Гордеевой**?

— Ярослав, — приятная женщина, с мягким голосом, проникающим в самое сердце, голосом, которому верили миллионы, голосом, что всегда звучал на стороне света, правды, человеческой боли, задала вопрос. — Вас знают как сильного бизнесмена, искусного политика, но есть и иная сторона вашей жизни, не так ли?

— О которой я никогда не горел желанием говорить, Катя, — спокойно парировал он. — Эта та сторона, которая остается личной, родной, нужной только мне…

— Я не стану настаивать, но все же…. Вы много помогаете детям, ваш фонд «Твори добро» один из крупнейших в России, вы часто продвигаете законопроекты, которые расходятся с официально принятой повесткой, не боясь задевать самые болезненные для нашего общества вопросы, касающиеся детей и их здоровья. Не боитесь утратить ваше влияние и поддержку федерального центра?

— Катя, я в том возрасте, — улыбнулся Миита, — когда нет смысла бояться. Я скажу лишь одно: дети — наше будущее, дети — вот то, ради чего стоит жить. Семья, любовь и дети — это истинный смысл жизни любого человека, вне зависимости от его статуса и положения. Мы часто…. И я тоже… недооцениваем все силу этих понятий, этих слов, но чем дольше живем, тем больше понимаем, что именно это — самое ценное.

— В вас словно боль живет, — улыбнулась Гордеева.

— В каждом из людей она живет. Каждый совершает ошибки — я — не исключение. Много лет назад я совершил много ошибок, потерял то, что любил. Сейчас стараюсь их исправить. Помочь тем, кто сам себе помочь не в силах.

— Потрясающе, — прошептал Виктор, иронично улыбнувшись. — Браво. Просто… браво.

Ярославцев молчал. Его лицо было хмурым, почти мрачным. Он прекрасно понимал, что только что произошло. На глазах всей страны Ярослав сыграл роль кающегося великана. Не просителя, нет — слишком гордый. А человека, который заслуживает второй шанс.

— Вы говорите о семье с такой любовью…. — заметила Екатерина.

Ярослав чуть развернулся к экрану, занял такое положение, чтобы его резкий, до сих пор красивый профиль был показан с идеального ракурса. Посмотрел прямо в камеру.

— А я и люблю, Катя. Редко кто разрешает признаться, что любит. Но разве не это чувство — самое сильное в мире? Разве не оно двигатель как мира, так и войн. И мне не стыдно признать это. Кто люди без любви? Роботы? Машины? Что угодно, но только не люди.

Он не повышал голос. Не давил. Не строил из себя жертву. Просто говорил — и в этих словах было всё: и возраст, и опыт, и тщательно выверенная подача, и глубокая, театральная, но чертовски убедительная искренность.

Альбина почти физически почувствовала, как миллионы зрителей у экранов сделали то же, что она — задержали дыхание. Кто-то вздохнул, кто-то утер слезу, кто-то мысленно повторил его слова. Это был идеальный медиамомент, из тех, что входят в учебники политической коммуникации и остаются в памяти.

Интервью текло своим чередом, а Альбина только и могла, что кусать губы.

— У вас, знаю, что есть и новые проекты, не так ли? — Екатерина на экране снова улыбнулась.

— Да. Один из них — восстановление здания онкологического центра в Екатеринбурге, — ответила Миита, отпивая чай. — По соглашению с областью, мы хотим взять на себя ответственность по доведению до ума этого проекта, который недобросовестные подрядчики заморозили в прошлом году. Будем участвовать в тендере и, надеюсь, победим.

Альбина уронила голову на стол.

— Почему Екатеринбург? — хитро улыбнулась Гордеева.

— Потому что, — ответил Миита, снова глянув в экран, — это город, который покорил мое сердце. Если хотите, украл его.

Финальные титры шли в полном молчании. Пока Виктор не встал на ноги и не захлопал в ладоши.

— Когда это вышло? — сквозь зубы процедила Альбина.

— Три часа назад, — обронил Дмитрий. — Почти одновременно с твоим интервью у Шихман. И просмотры у вас идут ноздря в ноздрю. Могу поспорить, что он сейчас на тебя любуется с экрана.

Виктор бросил быстрый взгляд на друга.

— И ведь ни ту, ни другую не купить — люди это знают… — пробормотал он. — Вы точно мысли друг друга читаете….

В кабинете повисла новая напряжённая тишина, которую прервал вошедший без стука юрист.

— Не кабинет, а проходной двор! — внезапно взорвалась Альбина. — Валерий, у вас что?

На юриста ее взрыв не произвел ни малейшего впечатления.

— Только что звонили из службы опеки, Альбина Григорьевна. Некто Ярослав Миита подал документы на опеку над Анастасией Ковалевой.

— Мы этого ожидали, — предотвращая очередной взрыв, быстро сказал Дмитрий, кладя руку на плечо женщины. — Выдыхай, Аль! Выдыхай!

Но ответить она не успела, холодный надрывный телефонный звонок прервал общение. На экране высветилась морда енота и подпись «Енот-потаскун».

Поднимаясь в прозрачной стеклянной кабине лифта на 51-й этаж, Альбина поймала в зеркальной стенке своё отражение — собранное, безупречное, холодное. Темно-изумрудное платье, открывающее плечи, в меру скромное, но подчеркивающее ее рыжие волосы, забранные в простую ракушку и придающие серым глазам глубины. Из украшений — лишь маленькие изумруды в ушах и памятный браслет на руке. Она выглядела именно так, как привыкла себя показывать миру: сдержанно элегантно, опасно красиво. Но усмешка, мелькнувшая на губах, выдавала её мысли.

Вспомнился Виктор — его колкий выпад, шутка, обёрнутая в сарказм, на первый взгляд безобидная, но с хорошо знакомым ей ядом под тонкой обёрткой. Улыбка на его лице была прежней — насмешливой, уверенной, ленивой. Но глаза… глаза были другими. Холодные, жесткие, тёмные — они смотрели на неё не отрываясь. Так он глядел только в моменты самых сильных кризисов и сложных кампаний. Альбина видела это выражение на его лице не раз — в периоды острых политических боёв и закулисных игр. Но сейчас оно было личным. Личнее некуда.

Он едва сдерживал себя, и она это чувствовала всем телом. Виктор был натянут, как струна, поведение его выбивалось из привычной роли верного заместителя и хладнокровного профессионала, и именно это беспокоило.

И впервые Альбина позволила себе не просто признать, а принять слова Димы. Принять, что Виктор действительно ревнует. Не напоказ, не мимолётной завистью, а глубоко, болезненно, до удушья. Ревнует так, как ревнуют те, кто любит — по-своему, без слов, часто неуклюже, но до конца. И самое страшное — не может вмешаться. Не имеет на это ни прав, ни полномочий. Потому что не муж. Не любимый. Не тот, кому она когда-либо говорила: «останься».

А Ярослав… Он вызывал в Викторе не просто раздражение. Его фигура рождала ярость — глухую, тлеющую, первобытную, которую невозможно облечь в слова или спрятать за деловым лицом. Ярослав был тем, кто одной лишь тенью своей мог разрушить всё — карьеру, доверие, саму систему координат, в которой Виктор держался годами. Она не хотела чувств Виктора, не способная принять их, но не способная и развидеть. Она не хотела давать ни надежд, ни обещаний, но и терять помощника и, как ни крути, друга — тоже не хотела.

Одним только возвращением в её жизнь Миита уже успел пошатнуть всё то, что Альбина так кропотливо строила семь лет. Всё, что казалось прочным, оказалось иллюзией. И в этом лифте, поднимающем её на самый верх, она вдруг почувствовала, как рушится не только уверенность — рушится контроль.

Лифт замедлился. Тихий сигнал, мягкий щелчок, и двери распахнулись. Перед ней — ресторан, залитый рассеянным золотистым светом. Витражные окна от пола до потолка открывали завораживающий вид на вечерний Екатеринбург — огни, движущиеся огоньки машин, неоновые вывески, всё казалось далеким и чужим, как будто за стеклом другой мир.

Ярослав ждал ее за одним из дальних столиков, с потрясающим видом, но удаленным от общего зала. Перед ним дымилась чашка с кофе, на столе лежали цветы — бордово-алые розы — явно предназначенные ей. Темные глаза зафиксировали ее тонкую фигурку сразу, как только она оказалась в зале, и больше не отпускали ни на секунду.

— Удивительная точность, — он поднялся, заметив вместо приветствия.

— Не привыкла опаздывать на деловые встречи, — сухо отозвалась Альбина, тоже не утруждая себя политесом.

— А на свидания? — Ярослав отодвинул ей стул, позволяя сесть, и сам сел напротив.

Альбина посмотрела в глубокие карие глаза, в которых светились и насмешка, и уважение, и острый ум собеседника.

— Ярослав, — не позволила выбить себя из равновесия, не поддержала игривый тон разговора, — напоминаю тебе, что дома у меня малолетний ребенок. И я не хочу тратить время на пустую болтовню. Ты хотел встречи, ты ее получил.

Мужчина усмехнулся и откинулся на спинку кресла, жестом веля официанту разлить им белое вино в бокалы.

— Вижу, ты все еще слегка сердита на меня за маленькую шалость, — заметил он, поправляя на руке часы.

— Она была…. Неожиданной, — призналась Альбина, покачивая в бокале золотистый напиток.

— Ой, ну брось, Альбина, — рассмеялся Ярослав низко, интимно, — максимум, что тебе грозило — пара ночей в СИЗО. Даже если бы я слегка перегнул палку. Кстати, мои поздравления твоим бойцам — те двое, что тебя задержали, уже отхватили служебное взыскание. Не жалко парней? Они ведь просто исполняли приказ.

— Может, хоть это научит их вежливости, — ответила она ледяным тоном, быстро просматривая меню, делая вид, что выбирает блюдо. Ей не хотелось есть — организм протестовал, сжатый тревогой и раздражением, — но показывать слабость перед Ярославом было бы ещё большей ошибкой.

Он смотрел на неё с тем особым вниманием, как на противника, которого уважаешь… и которого не прочь поставить на колени.

— Аль, — наконец, улыбнулся Миита, — оставь парней в покое. Они не виноваты, а исполнителя я все равно тебе не отдам.

— А я все равно его найду, — продолжила женщина, поднимая глаза на собеседника. И улыбнулась. Мягко, хищно и зло.

— Мне начать разбираться с твоим окружением? — Ярослав удержал ее взгляд. Тихо спросил, спокойно. — В Киров при Никите* я ездить любил, а сейчас там полное дно, Аль.

— Как тебе новый мэр? — с лёгким прищуром спросила она, не отводя взгляда.

— Унылое говно, — коротко бросил он, усмехнувшись уголком губ. Не без удовольствия.

— Согласна, — Альбина тоже позволила себе усмешку, кривую, лукавую. — Но признай, как исполнитель не так уж и плох…

— Согласен. — Он кивнул, уже без иронии. — И чем ты его взяла?

— Блеском своих прекрасных глаз — не прокатит? — приподняла бровь она, делая ленивый глоток вина, будто всё происходящее её утомляло.

Молчание. Он не ответил. Она вздохнула.

— Ладно. Пообещала следующую кампанию в думу с пятидесятипроцентной скидкой. Придётся моим поработать за еду… и немного романтики.

Он выдержал паузу, позволяя словам осесть, как пепел. Потом чуть склонился вперёд, опершись локтями о стол.

— Хорошие у тебя ребятки. Давай, поэтому, — проговорил он мягко, почти по-доброму, — оставим наши команды в покое. Иначе это всё превратится в мясорубку.

Оба быстро сделали заказ, позволяя себе и друг другу краткую передышку.

— Что ты предлагаешь, Ярослав? — наконец, спросила Альбина.

Он не ответил сразу. Сначала повернул голову к огромным панорамным окнам, за которыми медленно погружался в ночь город. Река серебрилась отражениями мостов и фар, небо, уже тёмно-фиолетовое, пылало последними отблесками уходящего заката. Город дышал жизнью, а внутри зала — будто всё замерло. Даже официанты ступали бесшумно, будто понимая, что за этим столом решается нечто куда большее, чем просто семейный спор.

— Альбина, нам нет смысла воевать, — произнёс Ярослав, голос его звучал сдержанно, примирительно. — Давай оформим совместную опеку над Настей. Без лишнего напряжения. Всё цивилизованно.

— Хорошее предложение, — кивнула Альбина, не сразу, будто пропустив его слова через фильтр внутренней недоверчивости. Она сделала глоток воды из тонкого стеклянного стакана, поставила его обратно на стол, точно, беззвучно. — Конечно, возникнут технические нюансы — графики, юридические аспекты, логистика, — но, я полагаю, как два взрослых, разумных человека, мы сможем их решить. Моя мать без проблем даст тебе видеться с девочкой….

Ярослав провёл ладонью по скатерти — медленно, почти ласково, как будто гладил ткань, но на самом деле, казалось, что он ощупывает поверхность в поисках опоры или выверяет вес слов, которые собирался произнести. Его взгляд был опущен, голос — ровный, без интонаций.

— Ты не совсем поняла, Альбина, — прервал он, тихо, но намеренно, не поднимая на неё глаз. — Твоя мать не будет иметь никакого отношения к ребёнку. Ни морального, ни юридического. Это моё основное условие. Я уже говорил тебе это, и повторю снова — она искалечила жизни двух девочек. Я не позволю ей искалечить третью.

Повисла тишина. Альбина не сразу отреагировала, только едва наклонила голову — как кошка, уловившая запах опасности. Затем её голос прозвучал чуть ниже обычного, глубже, с той особой интонацией, которая заставляла самых дерзких подчинённых молча выходить из её кабинета.

— Ярослав… — медленно произнесла она, — ты переходишь границы. И делаешь это слишком уверенно. Давай уточним: как именно ты себе представляешь совместную опеку, если с порога диктуешь, кто будет "в круге", а кто — вне?

— Моё предложение, то самое, семилетней давности, оно всё ещё в силе, — ответил он, пристально глядя в ее глаза.

Альбина даже не сразу поняла, что он имеет в виду. Сердце коротко, предательски сжалось, будто в детстве, когда уронил вазу и слышишь шаги родителей. Она чуть наклонилась вперёд, всматриваясь в его лицо.

— Что, прости? — спросила глухо, не веря, что услышала правильно.

Миита посмотрел на неё прямо. Угрюмо, серьёзно, без насмешки, без флирта, без привычной маски, которую он носил, словно другую кожу. Только усталость и… нечто более глубокое.

— Ты станешь моей женой, Настя получит полную семью. Нормальную семью. Мы оба можем дать ей все, чего лишила ее Эльвира — дом, стабильность, настоящее и будущее.

Альбина застыла, будто её окатили ледяной водой. Несколько секунд она просто сидела, не в силах вымолвить ни слова, даже не дыша. А потом вдруг рассмеялась. Не сдержанно, не светски — а по-настоящему. Громко, хрипло, захлёбываясь от собственных эмоций, будто из неё вырывался годами сдерживаемый ком. Смех перешёл в почти истерический приступ, и слёзы выступили на глазах — не от счастья, не от радости, а от изумления и злой иронии.

— Ярослав! — выдохнула она, хватаясь за бокал, будто за спасение. — Ты нормальный вообще?

Он не ответил. Лишь побледнел и плотно сжал губы, как человек, получивший пощёчину, но слишком гордый, чтобы показать, что больно.

— Я абсолютно серьезно, — ответил ровно, старательно сдерживая голос. — Разумное предложение…. Единственное разумное решение нашего вопроса.

— Ты как себе это представляешь? — продолжала веселиться Альбина. — Я сейчас кинусь к тебе на шею и с обожанием крикну, что ждала этого все годы? А потом с удовольствием улечу с тобой в другой город, другую область, брошу здесь свою жизнь и бизнес, и буду, как послушная жена строить твою семью? Ты меня еще босой и на кухне представь! — она не могла остановиться, не понимая, от чего пылает все сильнее — от злости или от идиотизма ситуации. — Артурик будет счастлив услышать о новой мачехе, которая моложе его на два года, да еще и бывшая любовница! А уж как обрадуются твои любовницы! Сколько у тебя их за семь лет сменилось? Пять, кажется? Как станешь нас разводить с последней? График составишь? Тебя на всех-то хватит?

— Ого. Видимо, ты не просто так вела счёт моим любовницам всё это время. Какие точные данные, Альбина. Впечатлён. — Он откинулся на спинку кресла, не сводя с неё взгляда, с лицом, белее мела. — А вот у тебя, как я вижу, с личной жизнью полный швах. Три раза в месяц, по пятницам? Двадцать один тридцать, да?

Слова ударили, как пощёчина. Альбина вздрогнула — не телом, лицом. Словно он на глазах у всех сдёрнул с неё маску.

— Ах ты… — выдохнула она, не веря, что он действительно перешёл эту грань.

— А что, думала, я не умею работать с информацией, любимая? — его голос стал тише, колючее. — Или ты действительно забыла, кто я. Кстати, ты в курсе, что проституция — это всё ещё уголовно наказуемо? Ты и твой мальчик можете влететь….

— А ты не боишься, что тебя хватит инфаркт прямо на одной из твоих шлюшек? — холодно бросила она, резко выпрямившись. — Возраст всё-таки, Ярослав. Не мальчик давно. Хоть и молодишься, бегая за двадцатилетними, будто хочешь всем доказать, что у тебя ещё не всегда "на полшестого". Так? Или сам себе доказываешь? У меня хоть мужчина, у которого всегда стоит, проблем с этим нет, — ее слова как зубья змеи впивались в его кожу, впрыскивая яд.

Ярослав едва сдерживался, Альбина видела это отчетливо.

— Да уж, — наконец, прошептал он. — Не слабо тебя приложил мой сын, Аль. Ох, не слабо. Размазал по асфальту, как я вижу. До сих пор простить не можешь, что он выбрал не тебя? Всему миру мстишь?

— Твой сын здесь не при чем, — холодно ответила она. — Да, Яр, я любила его. Любила настолько сильно, насколько никто и никогда не будет любить тебя! Пусть мальчишка, он умел чувствовать, умел быть добрым — это я сейчас отчетливо вижу, — Альбина внимательно следила за визави, у которого от каждого ее слова темнели глаза, а лицо наливалось кровью.

— А девчонка-то тебе зачем, такой молодой и успешной, с мужиком-проститутом по пятницам? — прошипел, перебивая ее Ярослав. — Или что, она для тебя сублимация того, что ты потеряла в моем офисе?

В её взгляде что-то дрогнуло, как ртуть в колбе под давлением, она пошатнулась, будто тело её на мгновение ослабло под грузом воспоминаний, а серые глаза мгновенно потемнели, зрачки расширились так стремительно, что взгляд стал почти чёрным — бездна, готовая поглотить всё.

— Ты… ты знал… — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность, почти испуг. — Ты всё это время знал…

— Разумеется, знал, — ответил он с такой холодной уверенностью, что воздух вокруг словно сгустился. — Или ты что, меня совсем за идиота принимаешь? Думала, я отступил тогда, испугавшись твоих угроз и манипуляций? Кто ты была, Альбина? Глупая, истерзанная, использованная девочка, которой мой сын поигрался, как кошка с мышью, и выбросил, не задумываясь. Думаешь, я не мог бы поступить с тобой точно так же? Думаешь, меня остановили какие-то твои истерики? Угрозы? Нет. Не в них было дело. Хочешь знать правду? О святая наивность! Да, Альбина, я понял, что ты беременна моим внуком! Твоя тошнота, бледность, сонливость, когда ты едва заставляла себя сфокусироваться на совещаниях. Я что, по-твоему, дебил, как Артурик, что ли? Именно поэтому я тебя оставил в покое. А потом….

Он наклонился ближе, в его лице читалось то, чего Альбина, возможно, никогда прежде не видела — презрение, усталость, и искренняя злоба.

— Я просто пожалел тебя. Да, именно пожалел. Жалкую, сломанную, истекающую своей болью женщину, потерявшую ребёнка. Моего внука. По собственной глупости и дурости. Скажи я тогда под фонарем, другие слова, и ты сама упала бы ко мне в руки. Ты готова была это сделать…. Но мне стало тебя жаль.

Руки Альбины дрожали — не от страха, а от неконтролируемой, разъедающей ярости. Она резко опрокинула в себя бокал вина, будто надеясь, что крепкий алкоголь размоет границы между прошлым и настоящим, а затем рывком поднялась, как будто пол внизу внезапно начал обжигать ноги.

— Вытянул это дерьмо на свет, да, Яр? — прошипела она, и губы её дрожали, будто замёрзли. — Прекрасно. Тогда слушай внимательно: я тоже кое-что могу отыскать. И, поверь, докопаюсь. До всего. До того, что действительно связывало тебя и мою сестру. До того, почему Настя до сих пор писается по ночам и сжимается в ужасе от одного упоминания твоего имени, ты, дряхлый енот-потаскун!

Голос её не дрогнул — напротив, с каждой фразой он становился всё твёрже, точнее, словно наточенный скальпель, врезающийся в плоть без колебаний.

— Или ты и вправду настолько низко пал, что стал доедать объедки за собственным сыном? Эльвира, да? После того как я отказала тебе — ты просто взял другую сестру, как будто у нас с ней была одна оболочка на двоих? Чем ты её сломал, Ярослав? Ребёнком? Виной? Или тем же самым шантажом, которым сейчас, в этой комнате, пытаешься прогнуть меня? Только вот подумай хорошенько: Настя… ты уверен, что она твоя внучка? Артур-то вон, что-то не очень рвется ее заполучить! Думаешь, я не знаю где он, что с ним? Плевать он хотел на этого ребенка! Так может она и не его совсем… а твоя? Что ты сделал с Эльвирой, Яр? И что ты сделал с девочкой, что ее трясет от одного твоего имени?

Она подалась вперёд, и её глаза сверкнули — уже не от слёз, а от ледяной, хищной решимости.

— У неё твои глаза, Ярослав.

Словно подстреленный зверь, Миита вскочил, в одно мгновение потеряв весь нарочитый покой, и с такой силой оттолкнулся от кресла, что стол перед ним закачался, едва не опрокинулся.

— Сука! — выдохнул он срывающимся голосом, схватив ее за руку, сжав тонкое запястье настолько сильно, что Альбина вскрикнула от боли. — Не смей… даже произносить это в контексте ребёнка!

— Ах да, Яр, — с хищной, перекошенной ухмылкой произнесла она, и губы её вытянулись в гротескную гримасу, где сплелись ненависть, презрение и жгучее, безысходное отчаяние. — Я, конечно, забыла… У тебя же выраженная олигозооспермия, верно? Врач ведь так и сказал — живчиков кот наплакал. Артур-то чудом получился. И куда тебе второго ребёнка, когда и первого родила за тебя природа, вопреки всему, включая тебя самого?

Он на долю секунды застыл, но в этой паузе, напряжённой, как струна перед разрывом, было страшнее, чем в крике. Альбине показалось — нет, она почти уверена была — что вот сейчас он схватит её за горло, сдавит, раздавит, уничтожит физически, просто чтобы заставить замолчать. Пульс бешено стучал в сжатом запястье, боль отдавала в плечо, в ключицу, в висок.

Где-то сбоку с глухим звоном на пол рухнула огромная ваза — та самая, в которую официант с неуместной любезностью поставил розы, предназначенные ей. Хрусталь распался на крупные осколки, вода растеклась по мраморному полу тёмным пятном, а алые лепестки рассыпались рядом, как запоздалые капли крови.

Они стояли друг напротив друга, не дыша, не отводя взгляда, в изломанной, жуткой тишине, наполненной только гулом собственных сердец. Он — с дикой яростью в глазах, с рукой, сжавшей её запястье до белых костяшек, как будто стремясь не просто удержать, но стереть сам факт её сопротивления. Капельки пота выступили на его висках, яростно билась жилка на шее. Она — с затуманенным от слёз взглядом, но с прямой, упрямой спиной, отказывающейся сдаться даже тогда, когда боль сжигает мышцы. Побледневшая, с темными от боли глазами.

Он резко дёрнул её на себя, втянув в свою орбиту, как будто мог силой гравитации подчинить чужую волю. Их лица оказались почти вровень — он дышал ей прямо в губы, и его дыхание обжигало кожу, как пламя, лишённое тепла.

— Жаль, — произнёс он, и это слово упало между ними с беззвучной, пугающей тяжестью, как осенний лист на могильную плиту. — Если бы ты хоть на секунду удосужилась пошевелить мозгами в своей упрямой, строптивой, рыжей башке, Альбина…

Голос его звучал глухо, ровно, будто исходил из-под земли — лишённый эмоций, сухой, мёртвый. А губы приблизились еще ближе, почти касаясь ее губ.

— …ты бы, возможно, поняла простую вещь: мы с тобой, при всём этом аду, вполне совместимы для жизни. Не идеальны, не спокойны — но реальны. Настоящие. А ты… Ты позволила собственной ненависти затуманить всё. Она проела тебя изнутри, как ржавчина. И теперь ты, Альбина, своими же руками разрушаешь всё хорошее, что когда-либо к тебе тянулось. Всё — в клочья.

Он не отпускал её, продолжая держать за запястье, его глаза были близко — слишком близко, в них больше не было злости, только усталость.

— Я думал, что за семь лет ты изменилась. Повзрослела. Что ты смогла перебороть ту сломанную девочку, которая дрожала у меня в кабинете с пустыми глазами. Но ты не выросла, Альбина. Ты не воскресла. Ты просто озверела. Выжгла в себе всё живое, оставив только красивую, холодную оболочку. Витрину. Манекен.

Альбина смотрела на него, не отводя взгляда, и в ней в этот момент бурлило всё то, что невозможно было назвать одним словом. Всем своим иссечённым болью сердцем она ненавидела этого человека — за его жестокость, за прошлое, за те слова, что ранили точнее скальпеля. Но в то же самое время, на каком-то извращённом, противоестественном уровне, её тело хотело — нет, не ласки, не утешения, — оно хотело уничтожить границу между ними. Хотело оказаться ближе, чем позволено. Хотело упасть в этот омут и выжечь всё до конца.

Она склонила голову ближе, так, что дыхание пересеклось, коснулось его губ, но оставив между ними миллиметры — висело в воздухе, натянутое, как нить.

— Ты тоже, Яр, ничего не понял, — прошептала она. — Я никогда не играла по твоим правилам. И тебя это убивает изнутри, ломает и корежит! Ты так и не понял, что я — не твоя монета в коллекции, не твоя игрушка, которых у тебя множество и которые ты ломаешь с маниакальной точностью.

Они смотрели друг на друга, не отпуская и не приближаясь. Смотрели так, что само время застыло на несколько мгновений.

А потом он резко разжал руку.

Альбина взяла сумочку и пошла прочь.

Не убегала. Шла спокойно, чуть покачивая бедрами, понимая, что теперь столкновение неизбежно.

Вышла из зала, зашла в лифт. Точно так же, с ровной спиной спустилась к машине и села внутрь.

И упала головой на руль, позволяя себе задрожать.

Закусила пальцы, чтобы не закричать от ярости и боли.

Ярослав в ярости раздавил бокал в своей руке, не ощущая, как острые осколки впились в шершавую, твердую ладонь, а кровь капает на белоснежную скатерть стола.

* Имеется ввиду Никита Белых — в 2009–2016 годах занимал пост губернатора Кировской области. В 2016 году арестован за получение крупной взятки, в 2018 приговорён к 8 годам лишения свободы.

Альбина гнала машину по пустым, вымершим вечерним улицам, как будто хотела уехать от самой себя, вырваться из капкана мыслей, впившихся в череп, словно иглы. Кровь глухо и навязчиво пульсировала в висках, отдаваясь эхом внутри черепа, а в голове — с болезненной, машинальной навязчивостью — снова и снова прокручивался недавний разговор, каждое слово, каждый интонационный удар.

Она чувствовала, как в груди поднимается, расправляя огненные крылья, бессильная ярость — густая, вязкая, затуманенная. Но вместе с ней — и обида. Горькая, горше самой полыни, впитавшаяся в неё за эти годы так глубоко, что уже стала частью плоти. Миита, сам того не понимая, ударил точно в самое уязвимое, тщательно скрытое, ни с кем не обсуждаемое место. Он задел то, с чем она жила каждый день — с невозможностью простить. Ни себя. Ни Эльвиру. Ни Артура.

И особенно — не могла принять. Принять то страшное, нелогичное, разрывающее — что её ребёнок погиб. А ребёнок Эльвиры — выжил. Почему? За что? Чем она так согрешила? Где была её вина? В чём её наказание?

Мысль о том, как могла бы сложиться её жизнь, если бы её малыш остался с ней, не просто не отпускала — она прожигала всё сущее внутри. Нет, тогда, в юности, будучи наивной, испуганной, ни в чём не опытной девочкой, она пережила потерю почти спокойно, как будто не до конца поняла масштаб произошедшего. Боль пришла позже. Намного позже. Годы спустя, когда ей было уже под тридцать, когда карьера шла вверх, проекты сменяли друг друга, деньги не были проблемой… но пустота внутри росла, и стало очевидно: она добилась всего, кроме главного.

Ей не удавалось построить ни одних настоящих, тёплых отношений. Не потому, что не хотела. А потому, что не верила. Не верила, что её можно любить просто так. Без заслуг. Без борьбы. Без вычета. За силу — да. За ум, за устойчивость, за деловую хватку — конечно. За перспективы, статус, финансы — само собой. Но её, как женщину, как человека, как живую и уязвимую — разве кто-то когда-либо выбирал?

Разве кто-то, кроме Димки…

Она даже не заметила, как сжала руль до онемения в пальцах. Может быть, если бы тогда её ребёнок выжил, она бы и не стала такой успешной, амбициозной, почти железной. Но, возможно, была бы хотя бы чуть-чуть счастливее? Ведь дети любят не за силу, не за правильность и не за достижения. Они любят потому, что ты — их мать. Потому что ты рядом.

Она пыталась гнать эти мысли прочь, понимать, что на месте одной боли была бы другая — иные тревоги, иная усталость, другие потери. Но даже это осознание не спасало: образы возвращались. Упрямо. Неотвратимо.

После того случая она больше не смогла забеременеть.

Ни естественным путём.

Ни с помощью лучших репродуктологов, протоколов, инъекций и бесконечных анализов.

Об этих попытках не знала ни одна живая душа.

Даже Дима.

Словно только Артур смог когда-то давно разбудить ее тело, ее дремавшую до времени женскую суть. Артур, который после поганой свадьбы, уехал на другую сторону планеты, подальше и от нее, и от ее сестры, и от отца. Он не унаследовал болезнь Ярослава, Альбина знала, что у него растет дочка, третья по счету за семь лет с хвостиком. Ревности она не чувствовала. Как и злости к той, другой девочке, со светлыми глазами отца и пепельными волосами матери.

А вот глядя на Настю испытывала почти звериное бешенство. Пыталась справиться с собой, снова и снова и снова повторяя себе, что ребенок не виновен в грехах взрослых, что она не имеет права так поступать с малышкой, но ничего не могла с собой поделать.

Резко затормозила у дома, ударившись крылом о бордюр, но даже не посмотрев на вмятину. Вышла из машины и глубоко вздохнула воздух, наполненный ароматом распускающейся сирени.

Она стояла, не двигаясь. Замерла посреди дорожки, как будто вкопанная, и смотрела в темнеющие окна своего дома, зная: там её ждут. Там — те самые большие, карие глаза. Глаза ребёнка, которого она не просила, не выбирала, но который оказался рядом. Который каждую ночь ждал.

Она боялась идти внутрь. Боялась, что не справится, что сорвётся, что сделает то, о чём потом пожалеет. Потому что не верила себе больше — не доверяла своей способности сдерживаться и заботиться. Всё это будто было стёрто с внутренней карты.

Настя никогда не ложилась спать, пока Альбина не возвращалась. Ни одна няня, ни ласковая, ни строгая, ни из самых опытных, за эти две недели так и не могли уломать девочку. Она просто сидела на своей кроватке — тихо, неподвижно, со своей неизменной, страшной плюшевой белкой в руках. Смотрела в пустоту, вслушивалась. И только когда в прихожей раздавался знакомый звук ключей и шагов — выходила. Молча.

Как вышла и сейчас, когда Альбина с размаху швырнула свои туфли в угол.

— Почему ребенок не спит? — зло бросила женщина няне — молодой девушке лет 25. — Ваша задача, следить за ней!

— Альбина Григорьевна, — пробормотала та, тушуясь и съеживаясь под взглядом Альбины. — Я уложила, и сказки читала, и песню пели и Машу и медведя смотрели… она никак не спит….

Альбина проглотила ругательства, бросив злой взгляд на девочку.

— Быстро спать! — резко бросила Альбина.

Настя кивнула и, молча, не споря, прошлёпала босыми ногами в сторону своей комнаты — бывшей библиотеки, временно переоборудованной под детскую. Всё в ней было «временно»: занавески, складной столик, игрушки в коробке и даже сама кровать, будто говорившая, что девочка здесь не навсегда.

— Уво…. — Альбина круто развернулась к няне, и замолчала на полуслове. — Идите домой, — приказала она уже спокойнее, какой смысл злиться на то, с чем не мог справиться никто. — Завтра жду в восемь.

— Х… хорошо, — закивала та радостно головой, слухи о том, что эта клиентка избавилась уже от пятерых, расходились по агентствам, как круги по воде. — Альбина Григорьевна…. Там…. ужин….

— Что? — круто развернулась Альбина.

— Ужин…. Вы поздно… Настюша все равно не спала…. Вот и решили приготовить…. — зачастила девушка. — Там ничего сложного…. там мы пирожки пожарили…. И….

— Идите домой, — весомо повторила Альбина.

— Она…. — девушка быстро накинула на себя куртку, — она умница… она многое умеет.

Альбина почувствовала, как звереет. Тон няни, этот мягкий, неловкий лепет, этот наивный восторг от «умницы» — всё это бесило её больше, чем можно было объяснить словами.

— Мне плевать! — внезапно рявкнула она, и голос прозвучал так резко, что девушка инстинктивно отступила назад. — Ваша задача — присматривать за девчонкой! Чтоб была одета, обута, накормлена и выгуляна! Всё! Больше от вас ничего не требуется!

Няня опустила глаза, запинаясь, начала перебирать связку ключей, словно надеялась спрятаться за их металлический звон.

— Но… Альбина Григорьевна… ей в сентябре в школу… и она… ну, то есть, я подумала, может, её начать готовить… с ней заниматься понемногу…

— Осенью она пойдёт в школу в другом городе, — отчеканила Альбина, холодно и безапелляционно, как приговор. — Там её и подготовят. Это не ваша забота. Я не ясно выразилась?

Тишина, в которую провалились последние слова, была тяжёлой, как свинец. Няня только молча кивнула и поспешила к выходу, даже не оборачиваясь.

Альбина осталась в прихожей, ощущая, как под кожей ноет злость, которую не удаётся ни приглушить, ни направить. Всё происходящее — слова, лица, даже запах еды из кухни — действовали, как наждачная бумага по оголённому нерву.

— Альбина Григорьевна, — няня остановилась в дверях. Хлопнула большими серыми глазами. — Я завтра не приду. А Настя вас любит. Хоть я и не понимаю за что.

С этими словами девушка вышла из роскошной квартиры, плотно притворив за собой дверь.

Ночью женщина практически не спала, ворочаясь в своей огромной, пустой кровати, прислушиваясь к звукам за окнами и в соседней комнате. Никогда раньше она не замечала, как спит город: шумом ветра за окном, редкими визгами автомобильных сигнализаций, чьими-то пьяно-веселыми криками. В какой-то момент встала, босыми ногами ступила на прохладный паркет. Подошла к окну и распахнула створки, впуская в комнату влажный ночной воздух — он тянул с Исети, пах рекой, листвой и чем-то железным, городским. Комар, залетевший с потоком воздуха, тут же нашёл её шею. Она поймала его в ладонь, смачно прихлопнула, выругалась сквозь зубы — и тут же затихла. Звук был слишком громким в этой гулкой тишине.

На кухне часы показывали три ночи. Альбина, не включая верхнего света, налила себе воду, потом подумала и заварила кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Горечь согревала горло, но не снимала внутреннего напряжения.

На столе с вечера стояла глубокая керамическая тарелка, накрытая вафельным полотенцем. Она даже не подошла к ней вчера, проигнорировала. Теперь — подняла край ткани. Внутри аккуратно лежали пирожки: румяные, мягкие, с хрустящей корочкой, как из детства. Альбина достала один, осторожно, как будто это было нечто хрупкое, и откусила.

Глаза закрылись сами собой от удовольствия.

Он был ещё тёплым. С картошкой, чуть сладковатый — наивный, домашний вкус, такой, который умеют готовить только те, кто по-настоящему хочет угодить. Впервые за сутки желудок болезненно напомнил о себе. Она осознала, что последний раз ела почти двадцать часов назад, где-то между совещанием и поездкой к нотариусу. А после схватки с Ярославом даже думать о еде не могла.

Ярослав…

Где он сейчас? Спит, раскинувшись на безупречно выглаженных простынях в роскошном номере лучшего отеля города? Или… сбрасывает напряжение в постели своей новой любовницы? Девушки, которой едва исполнилось двадцать пять — той самой, с мягкими губами и глазами дикой серны, на которой он, по привычке, лечит себя от старения и злобы. Секс как способ забыться, как акт власти.

Альбина видела фотографии этой девочки. Как и других, бывших до неё — за эти семь лет он сменил пятерых. Яркие. Эффектные. Фигуристые. Всегда ухоженные. И, что особенно странно — всегда рыжие.

Инна, умная, расчетливая, сильная Инна, живущая теперь в Испании, счастливая мама двоих трехлетних близнецов, была последней блондинкой в его окружении.

— А у него пунктик, — задумчиво заметил Виктор, когда принес ей в папке информацию.

Пожала плечами — иллюзий она не питала. Да, женщины были похожи на нее, но еще больше они были похожи…. На Эльвиру. И от осознания этого Альбине стало горячо внутри.

Ни с одной из них он не оставался дольше нескольких месяцев.

Ревности не было.

Было странное, сосущее чувство, определение которому она дать так и не могла. И уж точно, только он мог настолько выбить ее из колеи, нанести точный удар, резать по живому.

И вопрос, что связывало ее сестру и этого человека настойчиво стучал в висках, не давал покоя, царапал изнутри.

Что она вообще знала о жизни сестры за последние годы?

Ничего.

Не хотела знать. Не желала знать. Не позволяла себе знать. Вычеркнула ту из своей жизни раз и навсегда после злополучной свадьбы. Понятия не имела на что та жила, чем занималась. Это было абсолютно белое пятно, полное отсутствие информации.

И это было слабостью.

Потому что даже взяв на себя ответственность за Настю, Альбина не позаботилась выяснить ничего о Эльвире.

Страх?

Или вина?

Разве не замечала она странности в поведении девочки? Полное нежелание той привлекать лишнее внимание? Эти оплошности по ночам. А сколько раз краем глаза улавливала она, как сжимается девочка в комочек от резких слов. Поношенные вещи. Отсутствие игрушек.

Неужели всё действительно было так плохо? Эльвира… она что, действительно едва сводила концы с концами? Или пыталась скрыть нечто худшее?

Альбина сжала в ладони телефон, как будто он мог дать ответы. Сделала глубокий вдох и набрала Диму.

Он ответил сразу, несмотря на четыре утра.

— Что у тебя? — его голос прозвучал чётко, без тени сонливости.

— Ты вообще, что ли, не спишь? — отозвалась Альбина, устало и зло, одновременно вгрызаясь в очередной пирожок, будто могла заесть этим вкусом нарастающее чувство тревоги.

— Судя по голосу, мы в заднице, — констатировал Ярославцев со вздохом. — По десятиуровневой шкале на каком уровне?

— На сотом, — буркнула Альбина, потирая лоб. — Переговоры переросли в войну, Дим….

Медленно, выдавливая из себя слово за словом Альбина рассказала другу о том, что произошло. Сухо, сдержанно, со свойственной ей скрупулёзностью, не смягчая и не пытаясь оправдаться.

Дмитрий долго молчал, после того как она закончила.

— Теперь, Дим, — подытожила она, — он не остановиться ни перед чем….

— Еще бы, — вздохнул тот. — Вы друг друга знатно мордами по асфальту повозили. Ярослав такого не простит.

— Я знаю, — коротко и жестко ответила она. — Поэтому мы должны быть готовы. Ко всему. И к самому худшему — тоже.

Он снова замолчал, но на этот раз — не из замешательства. Пауза была иной, наполненной чем-то личным, тонким, болезненно интимным. В его следующей реплике прозвучала осторожность, будто он сам не до конца понимал, зачем это говорит, но чувствовал — промолчать было бы предательством.

— Аль… — начал он, чуть сбивчиво, как будто впервые вслух произносил давно назревавшую мысль. — Он тебя, похоже, любит.

Альбина рассмеялась. Смех её был коротким, ломким и горьким, как ржавчина на железе. Он прозвучал неожиданно громко в тишине её кухни, где тускло мерцал экран телефона и пахло остывшим кофе.

— Нет, Дим, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, будто от усталости, — не любит. И никогда не любил. Хочет — да. Я ему интересна — возможно. Но это не любовь….Он и брак мне предложил исключительно, чтобы не заморачиваться. Словно я его очередная шлюха.

— Он предложил тебе брак, потому что по-другому не умеет, — вздохнул Ярославцев. — Ты себе представляешь романтичного Ярослава?

— Дим… — Альбина вздохнула. — Это ты воспринимаешь брак, как серьезный шаг… он — нет. Для него это способ сохранить или усилить или восстановить контроль. Да, и смысла спорить нет, я бы все равно на этот идиотизм не согласилась. Более тупого решения проблемы придумать вообще сложно!

— Может, он надеялся, что…. что ты тоже чувствуешь к нему хоть что-то…

— Ага, раздражение! Я семь лет жила своей жизнью, а тут: «привет, Альбина! Я тот мужик, который хотел тебя трахнуть, но ты не дала. Попробуем снова?».

— Или врешь ты сейчас самой себе, — она почти увидела, как Дима пожал плечами. — Аля, ты многого мне тогда не рассказала о вас. И не вздумай сейчас все это отрицать! — в голосе Ярославцева послышался редко звучащий металл. — Я не слепой. Что-то на свадьбе между вами произошло, что-то, что ты старательно скрывала все эти годы. Я не спрашивал, не лез, не выяснял, понимая, что это слишком личное. Но хотя бы, Аль, признай тот факт, что ни ты, ни он друг друга так и не отпустили.

Альбина молчала, покусывая губы. Хотелось кричать, сказать, что все это — бред и ложь. Но разве правдой это не было?

— Дим, — она вздохнула. — Я хочу тебя попросить….

— Да кто бы сомневался, — пробормотал он. — Давай….

— Выясни все, что можешь, о жизни Эльвиры за последние семь лет…. Знаю, это…. — она закусила губу. — Больно. Особенно тебе…

— Аля….

— Послушай, как и я, ты тоже бежал от прошлого. Как и я, ты тоже все эти годы носишь в себе чувство вины за то, что мы сделали. Все мы: ты, я и Ярослав. Тогда мы с тобой были полны ярости и ненависти, Яр действовал, исходя из своих расчётов. Но прошлое настигло нас всех.

— О чем ты сейчас? — осторожно спросил Ярославцев.

— О девчонке, — выдохнула Альбина. — Насте. В ней что-то не так. Что-то глубоко сломанное. Я пыталась списывать всё на стресс, на переезд, на то, через что она прошла. Да, она мочится по ночам — я ещё могла бы объяснить это нервным срывом. Могла бы. Но есть другое… более пугающее. Её реакция на Ярослава. Дим, она боится его. По-настоящему. Стоит мне даже вскользь упомянуть его имя — в разговоре, по телефону, случайно — она сжимается, как под ударом. Плечи, спина, лицо — всё в ней буквально съёживается, как будто она ждёт… наказания. Как будто знает, что…. бывает больно.

Альбина на миг замолчала, закрыв глаза и глубоко вдохнув, словно от этих слов самой становилось нехорошо.

— Господи, — выдохнул Дмитрий, сжав в пальцах трубку так, что та тихо хрустнула. — Ты хочешь сказать, что…

— Она его знает, — тихо, но твёрдо сказала Альбина. — Не просто видела. Знает. Сама сказала мне об этом. Помнишь, неделю назад, когда меня подставили, мы с ней гуляли? Разговор случайно зашёл об Эльвире, и потом — о Ярославе. И Настя… она как будто забылась, сорвалась. Сказала, что знает его. И что боится.

— Алька… — выдохнул Дмитрий, и в этом одном слове было больше, чем можно выразить словами: тревога, страх, вина, непонимание.

— Дим, — продолжила она, и голос её стал ниже, почти глухим, — я не знаю, что между ними. Не знаю, что их связывает. Но меня это пугает до черноты в глазах. Я не святая, ты знаешь. Могу быть резкой, жесткой, да. Но, чёрт побери, я никогда бы не ударила ребёнка. А в её страхе — что-то совсем иное. Не бытовое, не ситуативное. Этот страх… древний. Он идёт издалека, из какого-то глубокого, выученного ужаса. Понимаешь?

Повисла долгая, глухая пауза. На другом конце провода не было слышно ни дыхания, ни звуков — словно Дмитрий окаменел.

— Я не могу поверить, что он…. Не тот человек…

— А я вот уже ни в чем не уверенна, — почти простонала Альбина, внезапно ощутив такое непривычное покалывание в носу. — Дима, я была убеждена, что Ярослав, при всем своем сволочизме, не станет… но реакция Насти на него…. Она говорит об обратном. А что, если его маниакальное желание взять ее под опеку, не что иное, как желание сохранить что-то в тайне? Что-то такое, о чем никто знать не должен? Чему стала свидетелем девочка?

— Тогда он бы не предложил тебе совместную опеку, Аль, — в голосе мужчины послышался скептицизм.

— Или знал, что я откажусь. Спланировал все так, чтобы сыграть на моих триггерах. И ему это удалось… Вспомни, как хитро он все спланировал на свадьбе? Как подтолкнул нас сделать всю грязную работу за него? Дим, он просчитал тогда все… Дима, он психанул, когда я назвала Настю его дочерью! Я что-то задела в нем по-настоящему, понимаешь?

Ярославцев молча переваривал информацию.

— Это потребует времени, — наконец, сказал он.

— Хорошо, — тут же согласилась Альбина. — Никому другому я это бы не доверила. Дим, я до сих пор не могу простить Эльвиру… не за то, что увела у меня Артура — у нас с ним будущего все равно не было бы. Но за ее эгоизм и полное равнодушие. Но теперь я хочу знать, во что мы с тобой влезли. И чему именно свидетелем стала Настя. Я не люблю этого ребенка. Но раз уж влезла в эту историю — пойду до конца.

Она замолчала, борясь с желанием опустить голову на стол и немного подремать. Солнце всходило над городом, заливая кухню розовым светом.

Няня свою угрозу выполнила — утром она не появилась. Альбина молча подняла Настю с кровати и резким кивком головы приказала идти в ванную, сама же бросила грязные простыни в стиральную машинку, начиная привыкать к этому.

Повторилось все и на следующее утро, и на следующее.

Не смотря на свое раздражение, Альбина сдерживалась, только тяжело вздыхала, одевала девочку и брала с собой на работу.

Радовало одно — Настя никогда не истерила, ничего не требовала, сидела мышкой в углу кабинета и рисовала. Рисовала много, рисовала постоянно. Вся команда Альбины, видя эту страсть, дарили ей все, для этого увлечения. Собственно, и сама Альбина старалась племяннице помогать в этом: заказывала альбомы, краски, карандаши, признавая в глубине души несомненный талант девочки. Не нежничала, просто клала на маленький столик в углу своего кабинета, у самого окна, где освещение было лучше всего, и холодно кивала на тихое «спасибо», тоскливо отмечая что эта часть делового мира все больше напоминает детскую: столик и стул, маленький пуфик, где иногда Настя спала после обеда, все так же обнимая свою неизменную страшную белку.

— Я так понимаю, — заметил Виктор, заходя к ней, — вы извели очередную няню, а теперь взялись за нас, Альбина Григорьевна?

— Ты по делу или просто побесить? — Альбина подняла голову от экрана ноутбука.

— Все готово, — ухмыльнулся он мартовским котом, — ждем отмашки, капитан.

Альбина стиснула зубы, посмотрев на маленькую рыжую головенку, склонившуюся над своим мольбертом, машинально отмечая, что Насте нужно купить еще альбом для акварели. Прошедшие со встречи в ресторане дни казались затишьем перед бурей, а встреча в отделе опеки — нажала спусковой крючок.

Они были равны в правах.

Они были равны в финансах.

Они были равны в степени родства.

— Суд назначит экспертизу, — сказал Валерий, когда они вышли из мрачного здания администрации, где располагался отдел опеки и попечительства. Ветер с реки шевелил его рубашку, он говорил без эмоций, будто оглашал прогноз погоды. — И она подтвердит: Миита — биологический дед Насти.

— Судье достаточно одного взгляда на этих двоих, — буркнула Альбина, закрывая лицо солнцезащитными очками. — Глаза у них как под копирку. Опека пока на нашей стороне…

— Пока, — подчеркнуто повторил Валерий и галантно распахнул перед ней дверь машины. — Альбина Григорьевна, вчера Миита ужинал с руководителем аппарата губернатора. Они выиграли тендер по строительству новой больницы — с условиями, выгодными для области. Сегодня вам улыбается опека, а завтра они получат звонок и будут улыбаться ему. Без лишних вопросов.

Альбина коротко кивнула, мысленно составляя список: кто, где, когда и зачем. Люди, с которыми надо поговорить. Люди, которых придётся убедить.

— Что официально играет против меня? — спросила она уже внутри машины, сухо, деловито.

— Статус незамужней, — ответил Валерий, не задумываясь. — Возможный компромат, если таковой найдётся… И, пожалуй, самое неприятное — если он ударит по финансам.

— Налоговая, — тихо выдохнула она, потирая лицо ладонями. — Вот где он может копнуть…

— Именно, — подтвердил Валерий. — Однако…. здесь ему сложновато этот трюк провернуть. Все-таки в Екате у него не такие прочные связи….

— Какие у меня козыри?

— Возраст и здоровье. Ему пятьдесят два, вам тридцать один. Для опеки это важно. Но, — он снял солнцезащитные очки и посмотрел на неё искоса, — нужные справки он может "нарисовать" в трёх экземплярах и заверить в облмедцентре.

— Может… — Альбина медленно улыбнулась. Улыбка вышла опасной, хищной. — И нарисует. Но не всё в этой жизни решают справки. Значит ударим превентивными мерами, чтоб стало не до этого. А на крайний случай Настю Рыбку* помнишь?

— Помню, — мрачно сказал Валерий. — Много чего интересного она рассказала… И долго потом сидела.

— Главное — вовремя рассказать, — не переставая улыбаться, сказала Альбина. — И кому надо.

Виктор терпеливо ждал, пока начальница вернется из воспоминаний. А она на несколько секунд заколебалась.

Ударить первой — шанс на победу. Но и открытая война, которая сейчас горела только внутри нее самой и, возможно, Ярослава.

Женщина сама с собой покачала головой: разве она питала иллюзии? Он уже обхаживает губернатора, значит нанесет удар в ближайшие дни.

— Давай, Вить, жги, — сказала Альбина спокойно, но в голосе её звенел металл. — Да так, чтобы вся страна полыхнула. Пусть у него ни секунды свободной на нас не останется.

На лице Виктора расцвела ухмылка — довольная, ехидная и злая. Словно он только этого и ждал.

Он подошёл к Насте, легко подхватил девочку на руки, и та в ответ обняла его за шею, несмело улыбнувшись. Он подмигнул ей, заговорщически понизив голос:

— Ну что, кроха? Заставим енотиков маяться от изжоги, а?

Настя фыркнула, не понимая смысла, но угадывая игру — и это было достаточно.

Альбина лишь хмыкнула.

Виктор держал девочку уверенно, легко — как будто это было делом привычным, не требующим усилий. Настя обвила его за шею, уткнувшись в воротник белоснежной рубашки, и его ладони крепко, надёжно удерживали её, не сжимая, но охраняя. Губы мужчины улыбались — тепло, сдержанно, но искренне. А вот глаза… глаза были другими. Умные, внимательные, выжидающие. Он смотрел на Альбину не как подчинённый, не как заместитель или коллега, а как мужчина. С любопытством. С напряжённой внутренней оценкой.

Виктор был красив — не той яркой, броской красотой с глянцевой обложки, а породно-сдержанной, уверенной. Высокий, стройный, с прямой осанкой и лёгкой, небрежной пластикой тех, кто много лет занимается спортом. Альбина знала — слухи ходят не зря: и он, и Дима действительно не пропускают пробежки у Ройзмана**, при любой погоде. Смуглая кожа, тёмные волосы с едва заметной сединой у висков, аккуратная щетина. Сильные руки. Уверенные ладони, в которых Настя смотрелась невесомой.

Поймав ее взгляд, он приподнял брови в немом вопросе.

Альбина внезапно смутилась. Никак не показала этого внешне — не изменилась в лице, не дёрнулась. Просто резко опустила глаза, вернулась к документам, пробежалась по ним взглядом с преувеличенной сосредоточенностью, словно вспомнила о срочном пункте в контракте.

Она изо всех сил старалась скрыть лёгкое внутреннее смятение. Надеялась — даже молилась, — чтобы Виктор со всей своей врождённой проницательностью не понял, что сейчас, впервые, она смотрела на него не как на надёжного помощника, не как на умного мужчину с безупречной хваткой, с тонким аналитическим умом, не как на инструмент.

А как на него самого. Просто мужчину. С тёплым голосом, с выжидающим взглядом, с сильными руками, уверенно держащими ребёнка.

— Альбина Григорьевна… — его голос прозвучал мягко, но на полтона ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой. — Вы с крохой вообще обедали сегодня?

Он подошёл ближе и, как делал уже десятки раз, привычно присел на край её стола. Раньше это её раздражало до предела — нарушал границы, как будто нарочно. Она делала ему замечания, хмурилась, отодвигала папки. Он усмехался и всё равно садился.

Он вообще часто делал то, что считал нужным. Не из наглости, а из какой-то устойчивой, уверенной внутренней независимости. Он не конфликтовал, но и не прогибался.

И вдруг, к своему собственному удивлению, Альбина поняла: сегодня ей не хочется его выгонять. Не хочется напрягаться, защищаться, возмущаться. Напротив — она ощутила неуловимое облегчение, что все идет в привычном ей ритме.

— Девочке я заказала пиццу, — отозвалась Альбина ровно, не поднимая взгляда от монитора. Голос звучал привычно сухо, по-деловому, без интонационных уступок. — Вить, мне нужно ещё раз пройтись по финансовым отчётам. Потаскун в любой момент может ударить с этой стороны. — Она устало потерла глаза, покрасневшие от напряжения. — Кому, как не тебе, знать: самый эффективный способ выбить противника с поля — инициировать налоговую проверку. Эти падальщики из моды не выходят.

Виктор молча кивнул, и, разжав объятия, аккуратно поставил Настю на пол. Легким движением головы указал ей вернуться к своему уголку — девочка поняла, не задавая вопросов, и послушно направилась обратно к своему столу, уже по-своему взрослой походкой маленького солдата, которому доверили тыл.

Он чуть наклонился к ней — настолько близко, что Альбина уловила аромат его парфюма. Сдержанный, не броский — древесный, сухой, с едва уловимой горчинкой. В нём было что-то от тёплого мыла, что-то от свежевыглаженной рубашки и чистоты, которая не имеет запаха, но которую чувствуешь.

Мужской запах.

Женщина резко дернула головой, отгоняя от себя подобного рода мысли.

— Когда начнутся первые ласточки, Вить? — спросила она, поднимая к нему голову, и вдруг осознавая, что невольно оказалась в положении, когда он смотрит на нее сверху вниз.

Казанцев улыбнулся.

— Сегодня вечером полетят, Альбина Григорьевна. Завтра-послезавтра слухи захлестнут все регионы, где объект имеет интересы. Люблю зеленых активистов: мозгов — ноль, энтузиазма — вагон, причём из каждой дырки прёт. Таких даже уламывать не надо — сами все сделают, дай только повод для движухи.

Его рука едва заметно скользнула в ее сторону и задела ее руку.

Альбина мысленно чертыхнулась, проклиная собственную слабость. Слишком давно у нее не было секса, чтобы расслабить тело и голову. Сначала пришлось забирать Настю, после — вообще было не до этого: пятничные встречи пришлось отменить. А теперь их точно не будет еще долго время — слишком велика опасность быть пойманной.

Едва заметно перевела дыхание, даже не вздох — скорее, сброс внутреннего напряжения. Как будто пыталась сбить с себя сны, цеплявшиеся за неё ночами после встречи с Ярославом. Эти сны…

Они возвращались к ней, как лихорадка, как болезнь, которую она давно считала побеждённой. Телесные, горькие, пропитанные ядом и опасным, болезненным желанием. В них было всё: его голос, его взгляд, его прикосновения, что жгли кожу, как раскалённое железо. Она не видела таких снов уже годы — с тех самых пор, как научилась запирать свои слабости в стальной клетке холодной логики и чётких границ.

Чёртов Миита. Одним своим появлением он вгрызся в её жизнь, как нож в дерево. Взломал всё, что она строила. Порушил с хрустом все тщательно возведённые барьеры. Перевернул привычный порядок. Вернул ту самую уязвимость, от которой она давно научилась отстраиваться — холодом, логикой и чёткими рамками.

Женщина резко поднялась с места, нарушая интимную близость между собой и Виктором.

— Пришли ко мне Валеру, — сухо приказала она, возвращая самообладание. — И до вечера, пока не пойдут первые реакции, меня никто не беспокоит. Понял?

Виктор, всё ещё сидящий на краю стола, посмотрел на неё с лёгкой, насмешливой улыбкой, но в его глазах мелькнуло тепло и… понимание? Он поднялся, отряхнув несуществующую пылинку с рукава, и кивнул.

— Конечно, Альбина Григорьевна, — ответил он, и его голос был мягким, но с едва уловимой иронией, как будто он знал больше, чем говорил. — Закажу вам ещё ужин. И не смейте возражать, — добавил он, быстро пресекая любые попытки протеста, и стремительно вышел из кабинета, оставив за собой лишь лёгкий шлейф своего одеколона и звенящую тишину.

* Настя Рыбка — эскорт‑работница, модель, писательница и блогер, получившая известность благодаря книге и Instagram‑аккаунту, связанным с её "секс‑тренингами" и общением с олигархами, в частности с олигархом Дерипаской и чиновником Приходько, что вызвало «Рыбка‑гейт» — медийный резонанс и блокировки.

** Евгений Ройзман (признан иностранным агентом) — российский политик и общественный деятель, бывший мэр Екатеринбурга (2013–2018), основатель фонда «Город без наркотиков» и активный борец с наркоманией. Вел огромное количество благотворительных проектов, прием граждан, где давал и практическую помощь и юридические консультации, а так же активный поборник утренних пробежек и чая с пирогами после.

Кампания стремительно набирала обороты. Все шло по плану — слишком точно, почти с математической точностью. Альбина не пыталась скрыть довольную усмешку, когда на экранах, в сводках, в утренних дайджестах новостей один за другим всплывали скандалы. Скандалы, словно тщательно расставленные мины, разрывались в тех самых регионах, куда Ярослав за последние годы запустил свои щупальца — инвестиционные, строительные, политические.

Всё, как она и рассчитывала: экологические протесты, возмущённые жители, тревожные отчёты о несоответствии норм, тревога по поводу санитарных зон, угрозы для водоснабжения. Одно за другим — точечные удары, кажущийся хаос, но под ним — точная система. Ритм давления.

Именно так действуют на хищника — медленно, последовательно, отсекая воздух, пространство, ресурсы.

И Ярослав, каким бы опытным и расчётливым ни был, не мог не заметить. Не мог не чувствовать, как земля под ним начинает дрожать.

Символично, горько иронично, что именно тема экологии, миллион лет назад — в той далёкой, чужой жизни — стала отправной точкой для самой Альбины. Именно с неё начался её путь в компании Миита, когда она, ещё идеалистичная, острая на язык, с горящими глазами и юношеской верой в справедливость, ворвалась в их мир, как искра в сухую траву.

Она задействовала всё. Всё, что могла. Всё, что научилась использовать за годы, проведённые в тени корпоративных интриг и жёстких игр.

Городские паблики, кипящие от агрессивных постов и комментариев, где вопросы, пропитанные тревогой и гневом, множились, как искры в пожаре: «Кто позволил застраивать заповедник?», «Почему молчит администрация?». Урбанистические блоги, чьи авторы, словно археологи, раскапывали грязные схемы, накладывая планы застройки на карты заповедных территорий, на объекты культурного наследия, анализируя и критикуя архитектурные решения Миита-строй, распространяя слухи и недовольство. Оппозиционные каналы, жадно подхватывающие любой информационный «вброс», если он пах угрозой для «простого народа» и обещал громкий скандал.

Утечки. Сливы. Анонимные жалобы, отправленные в нужные инстанции. Видеофрагменты со стройплощадок, где нарушались экологические нормы — кадры, снятые дрожащей камерой, показывающие, как тяжёлая техника уродует землю, а рабочие сбрасывают отходы в безымянные овраги. Скрытые интервью с рабочими, чьи усталые голоса, полные страха и безнадёжности, рассказывали о давлении сверху. Записи телефонных разговоров, вырванные из контекста, но достаточно красноречивые, чтобы подлить масла в огонь.

В ход шло всё. Каждый обрывок информации, каждый контакт, каждая крупица, которую она могла выкопать, вырвать, украсть. Альбина работала, как паук, плетущий сеть: терпеливо, методично, но с холодной яростью, которая не оставляла места для ошибок.

Ярослав бился как разъяренный зверь.

Он действовал так, как умел всегда: спокойно, методично, строго по системе, которую оттачивал десятилетиями. Расчищал завалы, отдавал чёткие, как выстрелы, команды, сглаживал репутационные провалы, словно опытный хирург, зашивающий рваные раны. Но это была оборона, реакция на её удары, а не игра на опережение. Он тушил огонь, но не успевал разглядеть, где загорится следующий. Он терял инициативу — и это было её победой.

Альбина изучала его, как охотник изучает зверя. Каждый раз, когда он появлялся в новостях, на прямых эфирах с форумов или круглых столов, она подмечала то, что раньше ускользало от её внимания: кожа, чуть бледнее обычного, выдающая бессонные ночи; скулы, очерченные резче, как будто высеченные усталостью; тень под глазами, почти незаметная, но красноречивая. И всё же в его взгляде, несмотря на всё, горело то самое непримиримое пламя — дикое, неукротимое, как у зверя, загнанного в угол, но готового драться до конца. Он худел, сгорал изнутри, но не падал. Он горел — и это делало его ещё опаснее.

Её удары не были смертельными для его империи — она этого и не хотела. Контракты не рушились, партнёры не разбегались, фасад его компании оставался прочным, как гранит. Но каждый её ход наносил точечный, болезненный урон: отрывал ресурсы, рассеивал внимание, заставлял его суетиться, тратить силы на то, чтобы удержать равновесие. Ее цель была одна — отвлечь внимание Мииты от нее и от Насти. Это было её главной задачей: она выигрывала время, пространство и, шаг за шагом, власть.

Утром, когда Альбина вошла в офис, ведя за руку Настю, её шаги, уверенные и лёгкие, эхом отдавались в гулком холле. У стойки администратора её уже ждал огромный букет белых лилий — холодных, величественных, словно вырезанных изо льда. Цветы, завёрнутые в дорогую шуршащую упаковку, источали тонкий, почти одуряющий аромат — смесь свежести, роскоши и чего-то неуловимо опасного, как предупреждение, завуалированное красотой. Её губы дрогнули в едва заметной, горькой усмешке. Она провела пальцами по лепесткам, холодным и гладким, как шёлк, и почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок.

" Ты невероятна, любимая" — прочла она на гладком картоне беглый, стремительный почерк.

Чуть прикрыла глаза, вдыхая резкий запах цветов, на лепестках которых до сих пор бриллиантами сверкали капли росы.

Маленькая ручка в ее руке сжалась чуть сильнее.

— Что такое, Настя? — нахмурившись, спросила Альбина, глянув на племянницу. За весь прошедший месяц девочка почти не изменилась, но по крайней мере, перестала вздрагивать от каждого обращенного к ней вопроса, видимо привыкнув к холодной манере тетки.

— Красивые, — тихо заметила она, не протянув, однако, руку, чтобы потрогать, что сделал бы на ее месте любой нормальный ребенок.

— Видела уже такие? — очень осторожно спросила Альбина, приказав глазами своей помощнице молчать. Варвара прикусила губу.

Настя отрицательно покачала головой.

Альбина облизала губы.

— А маме…. Маме кто-нибудь…. Цветы присылал? — она била в слепую, стараясь вытащить из племянницы хоть какие-то зацепки относительно отношений Эльвиры и Ярослава.

Девочка снова отрицательно качнула головой, и внезапно Альбина ощутила облегчение. По крайней мере с Эльвирой Ярослав не играл так же, как с ней самой.

— Знаешь, от кого эти цветы? — спросила она, внимательно следя за реакцией племянницы. Офис, с его знакомыми звуками — шорохом бумаг, тихим гудением кофемашины, мягким светом ламп — был для Насти почти вторым домом, безопасным убежищем. Альбина надеялась, что эта обстановка поможет девочке расслабиться, но её следующие слова разрушил всё.

Настя покачала головой, её глаза всё ещё были прикованы к лилиям. Альбина сделала глубокий вдох, готовясь к удару.

— Они от твоего деда, — сказала она, её голос звучал ровно, но каждое слово падало, как камень в воду, создавая круги. — От Ярослава. Он прислал их мне в подарок.

В ту же секунду карие глаза Насти широко распахнулись, потемнели, как будто в них ворвалась буря. В них вспыхнула отчаянная паника, страх, такой глубокий и неподдельный, что Альбине стало не по себе. Девочка моментально подобралась, сжалась в комочек, её худенькие плечи задрожали, а нижняя губа задёргалась, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Она вырвала свою маленькую ручку из ладони тётки с такой силой, что Альбина невольно пошатнулась. Настя отскочила в сторону, как напуганный зверёк, убегающий от невидимой опасности, её дыхание стало частым, судорожным.

— Настя… — начала Альбина, но её голос дрогнул, и она замолчала, потрясённая реакцией девочки. Сама того не желая, она явно разбередила в Насте какую-то старую, глубоко спрятанную рану. Шагнула вперёд, протянув руку, но Настя отпрянула ещё дальше, прижавшись к стене, её глаза, полные слёз, смотрели на тётку с такой смесью страха и боли, что Альбина почувствовала, как её собственная броня трескается.

Выпрямилась и посмотрела на помощницу.

Та не отрывала глаз от девочки, потрясенная реакцией.

— Ты это тоже видела? — спросила Альбина едва слышно.

Варя кивнула головой.

— Убрать цветы? — только и спросила она.

— Да. Выброси. Анастасия, — женщина вернула себе контроль над голосом. — Идем. Работы много.

Настя недоверчиво посмотрела на тетку, ожидая реакции. Но Альбина уже была спокойна и уверенная как всегда, и девочка невольно снова подчинилась ей. Подошла, бочком, опасливо, неуверенно взяла протянутую холеную и холодную руку, нетерпеливо потянувшую ее из приемной в кабинет.

А после, убедившись, что девочка заняла привычное место, пошла в кабинет Дмитрия, в его царство железа и высоких технологий. В коридоре она одним жестом велела Варваре следовать за собой, и та, не задавая вопросов, пошла следом.

— Дим, — голос Альбины прозвучал резко, почти как оклик, когда она стремительно вошла в кабинет, прерывая его работу за мониторами. — Есть что-то по Ярославу и Эльке?

Ярославцев, не отрываясь от экрана, кивнул. Если он и был удивлён её резкостью, то виду не подал. Двигался быстро, чётко, как всегда. Без лишних эмоций.

— Вскрыл почту его зама, — сказал он, на ходу переключая окна. — Ничего особенного, кроме тех финансовых отчётов, которые тебе уже передал. По основной почте Ярослава пока глухо — стоит очень сильная защита, почти военного уровня. Безопасник у него — не идиот. Элька, кстати, почтой почти не пользовалась. Пусто и спам.

Он встал, чтобы не торопясь включить кофемашину, и пригласил женщин сесть. Варя молча опустилась в кресло. Альбина осталась стоять.

— Телефон, который Анна тебе передала, — продолжил Дима, — я взломал. Внутри — типичный хлам: личные фото, кстати, фотографий Насти почти нет, переписка с подругами… — он отвел глаза и вздохнул. — Не очень хорошего содержания, Аль….

— Какого? — холодно спросила женщина.

Ярославцев покачал головой.

— Сплетни. Пьяный бред. Обсуждение мужиков…. грязь, Аль. Я… — он сглотнул, поморщившись, — не думал, что…. так может случиться…

— Она работала где-то?

— Да, в магазине косметики продавцом. Зарплата не высокая, но стабильная. На работу выходила всегда, хотя иногда, как мне сказал директор, видно, что с похмелья.

Альбина хмурилась все сильнее, ощущая тошнотворное, отвратительное чувство внутри груди — точно хищная птица скребла своими острыми когтями.

— То есть, жила она как придется, — подвела итог.

— Хуево она жила, Альбина! — внезапно взорвался Дмитрий. — Хуево! Почти на дно улетела! Мы с тобой сломали ее тогда, по полной программе сломали, Аль! Лишили всего: жизни, любви, семьи, шанса на счастливую жизнь! Ты разве этого не понимаешь?

— Не мы её сломали. Она сама себя поломала. Мы тогда просто вскрыли нарыв — её, свой, моей матери, Ярослава. У неё, как и у меня, был шанс. Шанс начать всё с чистого листа. И она его прое… — Альбина оборвала себя, но её глаза сверкнули, как будто она всё равно произнесла это слово. — А мы с тобой, между прочим, были с пятнадцатью тысячами долларов на двоих в чужом городе, который встретил нас плевками и закрытыми дверями. А ей, как Анна сказала, Ярослав дал семьдесят на старте. Семьдесят тысяч, Дим!

Её голос, хоть и не громкий, резонировал в помещении с такой силой, что Варвара, сидевшая за столом, невольно вжала голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этого шквала. Альбина не кричала, но каждое её слово било, как хлыст, оставляя невидимые следы.

— Мы с тобой пахали, как кони. Без выходных. По двадцать часов в сутки. Спали на матрасах в съёмной комнате, жрали лапшу из пакетов, потому что на большее не хватало. А она? — Альбина чуть наклонила голову, её голос стал ещё тише, но от этого только более пугающим. — Она плакала на плече у маменьки, жалела себя, ждала, что кто-то придёт и всё за неё исправит. Так вот, Дим, её жизнь — это результат её выбора. Не твоего. И уж точно не моего!

Она замолчала, словно поставив жирную точку, её грудь чуть вздымалась от сдерживаемого напряжения, но лицо оставалось каменным. Все в комнате замерли, даже воздух, казалось, стал гуще. Через секунду, как будто вспомнив что-то, Альбина добавила — сухо, без тени эмоции, как будто выносила приговор:

— А теперь я снова разгребаю последствия. Да, возможно, и своих ошибок. Но точно не твоих. Так что давай на этом закончим. А после — сходи, наконец, к психотерапевту — подлечи голову!

Ярославцев плотно сжал зубы, тяжело вздыхая. Внезапно, карем глаза Альбина уловила, как большие зеленые глаза Вари наполняются не слезами, но тоской и острым одиночеством. Женщина невольно моргнула, быстро глядя то на друга, то на помощницу.

— Есть, что еще? — она заставила себя вернуться к делу.

— Телефон Ярослава у неё был записан, — продолжал Дмитрий, глядя в экран, — как и американский номер Артура. По обоим есть зафиксированные вызовы. Артуру она звонила всего трижды за последние пять лет. Не больше. Прости, данных за более ранний период у оператора уже нет — всё сгорает.

Он сделал паузу, обернулся к Альбине.

— Судя по логам, он не брал трубку. Ни разу. Все три вызова — без ответа.

Альбина кивнула. Жёстко, сдержанно. Лицо её не выдавало ничего, но щеки начали предательски пылать. Она чувствовала, как гнев и тревога смешиваются где-то под кожей, заставляя сердце отбивать нервный ритм.

— А с Ярославом? — спросила она ровно, но в голосе проскользнуло напряжение.

— Вот тут интереснее, — сказал Дмитрий и открыл таблицу вызовов на экране. — Сначала звонила она. Раз в год, иногда раз в девять месяцев. Короткие разговоры — три-четыре минуты. А потом — он стал звонить ей. Уже стабильно. Раз в полгода, а иногда и чаще. Всегда примерно в одно и то же время: конец мая и ноябрь.

Он щёлкнул мышкой, увеличив ячейки со временем и продолжительностью.

— Средняя длина звонка — три-пять минут. Иногда меньше. Никаких сообщений, никакой переписки. Никаких переводов. Банковские счета — пустые. Только перечисления с работы, стандартная бухгалтерия.

Альбина молчала. В комнате звенела тишина, напряжённая, как струна. В висках ломило, стучала кровь, а во рту она ощущала настоящую горечь.

— Аль, что-то произошло? — осторожно спросил Ярославцев, бросив беглый взгляд на притихшую Варю. — Ты вломилась ко мне с такими вопросами….

Женщина тяжело опустилась на кресло, положив локти на стол и обхватив голову.

— Варвара, — приказала она.

— Да, Альбина Григорьевна, — девушка тут же подобралась, готовая выполнить распоряжение начальницы.

— Что, да? — фыркнула та. — Рассказывай.

— Что… что рассказывать?.. Но… почему я?.. — Варя растерялась, глаза метнулись к двери, к Дмитрию, к пустой кружке на кофемашине. — Что говорить?

— Варя, — медленно, с той особой интонацией, от которой её подчинённые обычно начинали молиться о спасении, проговорила Альбина и резко повернулась к девушке в полоборота. — Ты, прости, ради чего сюда устроилась? Чтобы всю жизнь кофе носить и на звонки отвечать? Это твой потолок?

Варвара покраснела, смущённо сдвинув плечи.

— Нет… ну то есть… у вас я могла… увидеть, как работает настоящий…—

— Вот и увидела, — безжалостно перебила её Альбина, уже поднимая голову и выпрямляясь в кресле. Голос её был холодным, но в нём звучала та самая сила, за которую ей подчинялись. — Увидела, заметила, зафиксировала. А теперь — рассказывай Дмитрию Николаевичу. Я тебя воспитываю не за тем, чтобы ты документы перешивала степлером.

— Дмитрий Николаевич, — она не поднимала глаз на мужчину, но покраснела так, словно была на экзамене. — Утром в офис доставили цветы для Альбины Григорьевны…

Ярославцев удивленно поднял брови и посмотрел на Альбину, но та лишь плечами пожала.

— А потом пришли Альбина Григорьевна и Настюша, — девушка довольно точно пересказала Ярославцеву сцену в коридоре.

Тот молча слушал, выбивая дробь пальцами по столу. Варвара, чуть осмелев, с точностью хирурга, с наблюдательностью сильного аналитика расписала реакцию Насти на имя Ярослава.

Дмитрий молчал, поглядывая на Альбину.

— Умница, — похвалила девушку та. — Сечешь, Дим? Если я еще раньше думала, что это случайность или игра моего воображения, или… мой загон, то сейчас это и Варя уловила. Настю трясет от одного имени Ярослава.

— Альбина Григорьевна…. — пискнула Варя, — простите….

— Да, слушаю.

— Мне показалось…. — девушка совершенно смутилась, боясь посмотреть на женщину. — Простите…. Мне показалось…. что она… она и вас боится….

Дмитрий только хмыкнул.

Альбина фыркнула и махнула рукой.

— Смею уверить, я ее и пальцем не тронула, — холодно обронила она. — Но и нянькаться не буду.

— Да кто бы сомневался, — пробормотал Ярославцев, едва заметно, машинально улыбнувшись Варе, отчего та внезапно стала пунцовой.

— Понял, теперь, да? Почему я должна понять, что связывало мою сестру и этого енота? Что было между ними? Почему девочка его боится? — Альбина не замечала, как горят злостью ее серые глаза. — Неужели, Дима…. Неужели они…. — слова, от которых все ее нутро разрывалось, прилипли к горлу. Слова, которые рушили ее изнутри, хоть она в этом и не признавалась.

Договорить она не успела, двери кабинета распахнулись и влетел Виктор.

— Простите, начальники, что прерываю ваш тройничек, но у нас проблемы! И, — он посмотрел Альбине в глаза, — довольно серьезные!

Поздним вечером, выходя из самолета, Альбина почувствовала, как сжимается ее грудь от горячего летнего воздуха, не смотря на то, что ночной ветер дул со стороны реки. Виктор, шедший рядом, не произнося ни слова, уверенно поддержал её за локоть, позволяя опереться на себя при спуске. Альбина машинально приняла помощь — не как жест вежливости, а как необходимость, данную молча, без обсуждений. Она была ещё не до конца в себе, не до конца проснувшаяся — мысленно всё ещё находилась там, в салоне, в темноте короткого ночного перелёта, где ей, вопреки всему, удалось заснуть почти сразу, едва взлетели.

Медленно прошли к машине, поданной для бизнес-класса, молча вышли из здания аэропорта. Внезапно Альбина обомлела и зло прищурила глаза.

Возле терминала, в отблесках огней аэропорта их уже ждали: Варвара, с неестественно выпрямленной спиной, на руках у неё — полусонная Настя, прижавшаяся щекой к плечу и цепко обнявшая девушку за шею. Чуть в стороне стоял Дмитрий, расслабленно, но настороженно наблюдая за ними, одновременно следя за выходом из сектора прилёта.

Увидев их, Альбина замедлила шаг, но всего на долю секунды — ровно настолько, чтобы не вспыхнуть сразу. А когда всё же приблизилась, усталость, раздражение и тревога, скапливавшиеся в ней всю дорогу, вырвались наружу в привычной, отточенной форме командного гнева.

— Это ещё что за новости? — рыкнула она, сбрасывая с плеча ремень сумки и вперяя взгляд в Варвару. — Час ночи, Варвара! Почему, чёрт побери, ребёнок не в постели?

Глаза Варвары расширились, в них появилась отчётливая растерянность — глаза молодого оленя, загнанного в тупик: влажные, испуганные, до нелепости честные.

— Альбина Григорьевна… — пробормотала она, поёживаясь. — Она… ей… Насте было плохо без вас. Она не могла заснуть…

— Да вы, бл… — Альбина зашлась дыханием, гневный вздох вырвался с резким хлопком ладоней по бёдрам. — Охренели, что ли, все гуртом?! Нам, сука, мало проблем? Анастасия! — резко повернулась она к девочке, чьи глаза, уже раскрывшиеся, смотрели прямо на неё. Тихо. Тоскливо. Так, как смотрят на человека, который вот-вот уйдёт и не вернётся.

— Так, всё, хватит, — отрезал Виктор, нахмурившись, и уверенно забрал девочку из рук Варвары. Настя почти безвольно прижалась к нему, уткнулась носом в его шею, но ни на секунду не отвела взгляда от Альбины. В её тёмных, детских глазах стояло отчаяние — глухое, немое, глубинное.

— Настя, — голос Альбины дрожал от усталости, но она всё ещё держалась. — Я не твоя мать. Я не собираюсь… — она оборвала себя, сжав челюсти. — Я же тебе что велела? Слушаться Варю. А ты? Ты что устроила?

Девочка чуть сильнее прижалась к Виктору, но не проронила ни слова. Ни слезинки, ни оправдания.

— Альбина Григорьевна, она правда ни в чём не виновата, — вмешалась Варвара, голос которой звучал испуганно, но твердо. — Она слушалась. Она просто скучала, правда. Не капризничала, не требовала. Просто… не спала. Ни ночью, ни днём. Я уже не знала, что делать…

— То есть, ты — взрослая женщина — не смогла справиться с шестилетним ребёнком? — Альбина уже шла к машине, не оглядываясь, но голос её резал воздух, как бич. В каждом слове — укор, ярость, бессилие.

— Альбина, — вмешался Дмитрий, следуя за ней, — Варя вообще-то не няня. Ты всех нянь в этом городе извела подчистую.

— А ты вообще помолчи! — рыкнула на него женщина, ныряя в салон и подвигаясь, чтобы уступить место Варваре и Насте. Девочка, которую Виктор бережно передал Варе, как-то чудом переползла с коленей той и устроилась между двух женщин. Нет, она не прижалась к Альбине, не лезла под руку, она просто сидела максимально близко к ней. Сонная, уставшая, тихая, как мышка.

— Домой, Аль? — тихо спросил Ярославцев.

— В офис, — коротко отрезала она, не раздумывая. — А с кем я это чудо оставлю, по-твоему? Варя, распорядись насчёт закуски для всех. Настя… — её взгляд метнулся на девочку, — чтоб я тебя не видела и не слышала, пока работаю. Ясно?

Настя резко и послушно кивнула, прижав подбородок к плечам. Ни капли обиды, ни капли непонимания — только бессловесная покорность, тревожно зрелая для шестилетнего ребёнка.

В офисе не было почти никого, кроме руководящего состава фирмы. Люди появлялись медленно, в полусне, молча принимая кофе и бегло кивая. А Настя, сев на свой привычный, уже домашний, ярко-синий пуфик в углу кабинета, не съев ни крошки, свернулась калачиком и мгновенно заснула. Обняв страшную белку, спрятав в ней лицо, словно в коконе от всего окружающего, девочка ушла в сон без борьбы, без перехода — просто выключилась, как перегоревшая лампочка.

— Судя по всему новости у вас поганые, — Дмитрий быстро разлил кофе по чашкам.

— Приволжский округ мы потеряли, — сухо прокомментировала Альбина. — Потаскун зашел со стороны полпреда. Не знала, что у них настолько хорошие отношения… мать их.

— Или заносит лучше, чем мы, — пробурчал Виктор, потирая уставшие глаза.

— Однозначно, — подтвердила Альбина. — Всем нашим клиентам тактично дали понять, что работа с нами — провал на выборах. Вне зависимости от партийной принадлежности. Отсюда и все отказы, и разорванные контракты. Валентина Павловна, скольких мы потеряли?

— Пятерых крупных заказчиков, Альбина Григорьевна. Из них трое — стратегически значимые для второго квартала. Два региональных проекта приостановлены. По словам курьеров — даже коробки с бумагами обратно вернули.

На языке Альбины вертелся один лишь крепкий, матерный комментарий, но она его сдержала. Пальцы чуть сжались на ручке кресла.

— Ладно, — выдохнула она, как будто сбрасывая с себя лишний груз, — не смертельно. Ужмёмся по второстепенным направлениям, пересчитаем затраты, перераспределим людей. Главное сейчас — сохранить команду. Отзывайте людей из регионов. Я не хочу, чтобы кто-то из наших пострадал.

— Ты была в администрации президента? — тихо спросил Дмитрий.

— Угу, на завтраке с Кириенко*, - зло откомментировала Альбина. — Пошутил? Кто б меня еще туда пустил, Дим? — она потерла воспаленные глаза. — Я обедала с сенатором, передала ему всю информацию по теме. Надеюсь донесут… до кого надо, что кто-то личное кресло использует вопреки политике партии и рулевого. Полпред совсем охамел, старая сволочь! — она поднялась с кресла, не в силах просто сидеть.

Три дня непрерывных переговоров, нескончаемых обедов, тонких уговоров. Намёков, едва прикрытых воспоминаниями. В руках у неё были аккуратно собранные папки, досье, флешки с данными — всё, что только можно было достать, не переходя черту. Альбина методично стучала в старые двери, уверенно демонстрируя союзникам: она стоит твёрдо, не отступает, не боится. Спала по три, максимум пять часов в сутки, срываясь на встречи в любое удобное для собеседников время — утро, ночь, неважно.

Даже Виктор, этот кремень, работавший последние трое суток на износ, с изумлением наблюдал за её выдержкой. Ни жалобы, ни капли сожалений. Только холодная злость и цель, за которую она, казалось, готова была вцепиться зубами.

Бросила быстрый беглый взгляд на спящую Настю, ощущая привычный уже, быстро подавляемый приступ злости.

А после, посмотрела на собравшихся.

— Что у вас? — спросила она глухо, сквозь стиснутые зубы.

— Не очень… — тяжело вздохнула Валентина Павловна. — Насколько мне известно, в городе пара наших клиентов… подумывает о расторжении договоров.

— Кто? — холодно спросила Альбина, взгляд стал стальным.

— Металлурги и лесопереработка, — отозвалась финансист, не поднимая глаз.

— Не критично, — кивнула женщина, словно отсекая лишнее. Внутри поднялась волна страха — липкая, ледяная, но она задавила её. — Мелкая рыбёшка, испугавшаяся слухов. Справимся.

— Предварительное судебное слушание, Альбина Григорьевна, — подал голос Валерий, аккуратно, будто готовился к буре, — было назначено на вчера.

Альбина замерла. В комнате воцарилась густая тишина.

— И? — голос её стал резким, коротким, как удар стекла об камень.

— Мы успели вовремя подать ходатайство о переносе, — спокойно ответил Валерий. — Но нас уведомили в последний момент. Я узнал только потому, что у меня девочка в суде работает — позвонила, предупредила.

Альбина медленно выдохнула, схватилась за спинку кресла, как за опору в шатающемся мире.

— Ни хрена себе новости, — прошептала она. — Это уже даже не подлость… это наглость. Почему нас не уведомили официально?

— Сослались на почту, — ответил он, разведя руками, как будто это объясняло всё. — А как же ещё? Якобы письмо затерялось. Техническая ошибка, говорят.

Альбина усмехнулась — коротко, горько, почти беззвучно. Её взгляд метнулся к окну, где за стеклом расстилался черный, спящий, такой же холодный и безжалостный, как игра, в которую её втянули. Ярослав не просто тушил пожары, которые она разжигала. Он бил в ответ, и бил точно, зная, где её слабые места.

Резко заболела голова, заставив женщину поморщиться.

Ярослав взялся за нее всерьез. Он не просто мешал ей, он стремился разрушить, уничтожить и ее самое и ее работу и ее жизнь.

Она нетерпеливо махнула рукой собравшимся, отпуская всех по домам. Где-то в приемной часы пробили три часа ночи.

Дмитрий, собиравшийся было задержаться, вдруг уловил в её взгляде — усталом, выжженном, отрешённом — ясное, безмолвное требование одиночества, как последнего безопасного пространства, куда она никого, даже его, не пускала. Он кивнул, не произнеся ни слова, и, шагнув за дверь, исчез без следа, оставив её наедине с тишиной и неизбежностью.

Оставшись одна, она подошла к столу, где, аккуратно сложенная, словно последняя надежда на контроль, лежала папка с документами, подготовленными преданной, безотказной Варей. Попыталась читать, вдуматься, сосредоточиться, но слова сливались, тексты превращались в мутные потоки, не поддающиеся разуму, как будто усталость решила окончательно перекрыть доступ к мысли.

Поднявшись, механически налила в бокал немного коньяка — не ради вкуса, не ради удовольствия, а как простую, физическую попытку хоть на мгновение унять тянущую, тупую боль в спине и шее, превратившуюся в постоянный фон, уже незаметный, но всё же существующий.

Залпом осушив бокал, едва поморщившись от крепости, она снова села, провела ладонями по лицу — устало, медленно, как будто пытаясь стереть с себя не столько грим напряжённого дня, сколько отпечаток чужой игры, навязанной и опасной.

И вдруг поняла, что невероятно устала. Устала до состояния тихой, внутренней истерики, которую никогда бы не показала своим подчиненным.

И почему-то не удивилась раздавшемуся прямо над ухом телефонному звонку.

— Яр…

— Аль… Как Москва?

— Стоит, что с ней будет-то… — она тихо выдохнула, стараясь унять стучащее от ярости сердце. — А как тебе Уфа?

— Шиханы там красивые… — протянул он, и в его голосе скользнула тень мечтательности, тут же сменившаяся привычной иронией. — Природа, воздух. Место, знаешь, вдохновляет.

— Гулять на старости лет тянет? — бросила она, её тон был острым, как лезвие, но она держала себя в узде, не позволяя яду полностью выплеснуться.

— Местечко для нашего дома присматриваю, — ответил он, и в его словах была такая наглая уверенность, что Альбина невольно сжала кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Тебе бы начать в другом месте присматривать, — её голос стал тише, но яд всё же прорвался сквозь её выдержку, как трещина в плотине. — Метр на два. Возраст, как-никак…

Ярослав рассмеялся — низко, хрипло, и этот смех, такой знакомый, пробрал её до мурашек, несмотря на всю её злость. Она ненавидела, как он умел выводить её из равновесия одним лишь звуком своего голоса.

— Давно есть, — ответил он лениво, почти равнодушно, но в его тоне чувствовалась скрытая угроза, как в шорохе змеи в траве. — Там и тебе хватит, Аль. Семейное достояние, так сказать.

Она замерла, её дыхание на мгновение сбилось, но она тут же взяла себя в руки, выпрямив спину, как будто он мог видеть её через тысячи километров. Её губы изогнулись в холодной усмешке.

— Не надоело ещё, Ярослав?

— Болтать с тобой? — протянул он с усталой нежностью. — Нет, не надоело. Малышка… — вздохнул тяжело, будто действительно устал, но не от разговора, а от чего-то гораздо большего, более личного. — Как ни крути, а беседа с тобой — одна из немногих по-настоящему хороших вещей в моей жизни.

Он выдержал паузу — короткую, театральную, как будто давая ей время осознать, оценить, взвесить.

— Кстати… ты зря полпреда такими словами обложила. Он, конечно, реальный гандон, спору нет, но, увы, из той породы, что всё помнит и люто обижается.

Альбина почувствовала, как ладони предательски вспотели — внезапно, почти мгновенно, как будто тело раньше головы уловило, куда ведёт этот разговор.

— Уже донесли? — прошипела она сквозь зубы, будто ядовитая змея, загнанная в угол.

— В администрации ему, скажем так, пришлось пережить пару малоприятных минут, — спокойно и лениво ответил Ярослав. — И он прекрасно знает, кому этими минутами обязан.

— Тебе! — сорвалось с её губ, прежде чем она успела себя остановить. — Не жаль было подставлять?

— Родная… — хрипловато рассмеялся он в трубку, и смех этот был каким-то полым, глухим, словно отдавался эхом в пустоте. — Тебе, а не мне. Я его за всю жизнь, может, раза два живьём видел.

Он помолчал, позволив её сознанию переварить сказанное.

Вот теперь Альбине стало по-настоящему дурно. В голове резко зашумело, кровь запульсировала в висках дикой болью.

— Но…. - она судорожно сглотнула, проклиная все на свете. — Это же он…

— Не совсем, любимая. Ты ошиблась… с кем не бывает? Он ни слова твоим заказчикам не говорил…. ну упс, правда?

Альбину затошнило, кофе, выпитый накануне, подкатил к горлу.

— Не бери в голову, малышка, — продолжал Ярослав, по-прежнему невозмутимо, с тем самым непрошибаемым спокойствием, от которого хотелось бросить трубку об стену. — Он уже сбитый лётчик. От него избавиться хотели давно. Так что… спасибо за папочку с компроматом. Упростила задачу.

Он помедлил, и в этой паузе вдруг прозвучала угрожающая снисходительность.

— Ничего он тебе не сделает. Я прослежу за этим.

От ярости Альбина едва не завыла. Её трясло. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать, а в глазах выступили злые, унизительные слёзы — не от слабости, нет, а от яростного, почти физического чувства: её использовали. Грубо, цинично, со знанием её слабостей.

Она резко сбросила звонок, не слушая прощального «Аль…», и, не в силах больше сдерживать взрыв, закричала — коротко, глухо, словно изнутри вырывалось всё то, что она сдерживала слишком долго. Рывком встала и с размаху смахнула со стола всё, что находилось на нём: стопки документов, расставленные Варей по порядку; тяжёлый стакан с виски, опрокинутый, он ударился о край и разбился, оставляя тёмное пятно на ковре; ручки, папки, подставки — всё полетело вниз с глухим грохотом и звоном, как будто этот хаос мог хоть на мгновение уравнять внутреннюю боль с окружающим её порядком.

А после уронила голову на стол и затряслась в беззвучном плаче.

Внезапно на затылок легла чья-то теплая, очень мягкая рука.

Женщина подняла глаза, сфокусировалась с удивлением замечая, что перед ней стоит Настя. Сонная, щурящаяся от света ламп, с растрепанными волосами.

— Что надо? — зло, хрипло, резко бросила Альбина, её голос был как удар кнута, отгоняющий не столько племянницу, сколько её собственную слабость, которая, как яд, растекалась по венам. Она выпрямилась, её лицо исказилось в гримасе раздражения, но за этим гневом пряталась боль, которую она не хотела признавать.

— Ты… плачешь… — прошептала Настя, её голос был едва слышен, как шелест листвы, но от этой тишины он резал сильнее любого крика. В её словах не было осуждения, только робкое, почти детское удивление, и это сделало их ещё более невыносимыми.

— Да! — выкрикнула Альбина, сорвавшись, как будто внутри неё лопнула давно натянутая струна. — Пошла отсюда! Живо!

Слова вылетали, как удары, острые, беспощадные, пропитанные яростью и отчаянием:

— Как же ты меня достала! Как же ты меня бесишь! Вся моя жизнь из-за тебя покатилась в задницу!

Настя пошатнулась, будто от физического удара, её лицо моментально побледнело, губы задрожали, а в глазах, широко распахнутых, застыла не обида, а что-то гораздо хуже — страх, смешанный с детским отчаянием, которое Альбина ненавидела, потому что оно отражало всё, что она сама себе запрещала чувствовать. Девочка сделала шаг назад, её худенькие плечи сжались, как будто она пыталась стать меньше, незаметнее, исчезнуть. И в этот момент Альбина почувствовала, как её собственный гнев оборачивается против неё, как нож, вонзённый в собственное сердце.

— Господи… — выдохнула она, низко склонив голову, обхватывая её руками, вжимая пальцы в череп, словно пытаясь заткнуть крик, рвущийся изнутри. — Почему? Почему сначала твоя мать… потом ты… почему вы всё время поперёк дороги?! Почему вы всё время рушите всё, чего я пытаюсь добиться?..

Её голос сорвался, превратившись в глухой, разорванный стон, как звук сломанной струны, натянутой до предела. Она уже не кричала — не могла. Слёзы, которые она так долго сдерживала, жгли глаза, но она не позволяла им пролиться, стиснув зубы так, что челюсть заныла.

— Уберись ты от меня! — рыкнула она на девочку. — Иди в свой угол и там исчезни! Поняла! Быстро!

Настя, бледная и растрёпанная, побрела на свой пуфик, легла на него, обхватывая руками. Маленькие ножки прижались к груди, она отвернулась в сторону панорамного окна.

Альбина снова уронила голову на стол, чувствуя на щеках слезы — горячие, солёные, обжигающие. Они не были криком. Они были истощением, абсолютной перегрузкой, в которой не осталось уже ни воли, ни контроля, ни даже злости. Только сгоревшая женщина, уткнувшаяся лбом в холодную деревянную поверхность — и маленькая, молча отвернувшаяся девочка в углу кабинета.

И между ними — ровно та тишина, из которой происходят настоящие катастрофы.

* Сергей Владиленович Кириенко — первый заместитель главы Администрации президента, курирует внутреннюю политику, информационные проекты и организует форумы.

Ныла шея, болела спина, в голову, казалось напихали ваты, пропитанной ацетоном и спиртом. Метиловым. Когда чья-то рука — жёсткая, тяжёлая, знакомо-невежливая — потрепала её по плечу, Альбина с трудом, будто с усилием поднимая голову, приоткрыла воспалённые, налитые болью глаза. Было ощущение, будто в них кто-то засыпал мелкие, острые крупинки туши, превратив зрение в расплывчатое, жгучее пятно.

— Твою… — выдохнула она, срываясь на стон, и попыталась выпрямиться, но каждый миллиметр движения отдавался в теле звоном. Солнце, безжалостное и чужое, лилось в кабинет через панорамные окна, заливая пространство потоками нестерпимо белого света — как будто весь мир решил её ослепить, придавить светом, стереть остатки ночи.

Боль ударила в голову, словно молот, стучащий в висках, и она зажмурилась, морщась, уткнулась лицом в ладони, едва не вскрикнув.

— Мммм… — вырвался сдавленный, неосмысленный звук, будто внутри не осталось слов — только реакция тела, плачущего без разрешения. Слёзы — не горькие, а солёные и тусклые, от боли и истощения — выступили на глазах, дополняя и без того удручающую, почти постыдную картину утреннего пробуждения.

— Господи, Аль, — голос Димы ворвался в сознание, — вы что, так домой и не уезжали вчера?

— Отвянь… — слабо простонала она, не открывая глаз, одной рукой потирая лоб, другой — нащупывая точку, где, казалось, концентрировалась тошнота, готовая вырваться наружу. — Принеси кофе… и воды….

— Альбина, мать твою… — начал он, в голосе зазвучала ярость, прикрывающая тревогу, — ты живёшь на одном кофеине и таблетках! Это уже не смешно. Ладно, чёрт с тобой, коза упрямая… но девочку-то пожалела бы! Она же…

Настя.

Имя прозвучало в сознании Альбины не как мысль, а как хлёсткая пощёчина. Она резко, почти вслепую поднялась на ноги, едва не опрокинув кресло, и метнула взгляд в тот самый угол — в тот самый пуфик, где вчера, свернувшись, как щенок под ливнем, лежала девочка, брошенная всеми, и в первую очередь — ею.

Маленькое, хрупкое существо, которое она вытолкала за границы своего выжженного мира, не подумав, не обернувшись. Чувство вины вспыхнуло как укус собаки.

— Настя… — хрипло позвала она, голос срывался, будто горло пересохло от боли и ужаса. — Нас…

Но фраза оборвалась. Повисла в воздухе, оборванная знанием, которое уже догоняло сознание быстрее слов.

Ярославцев, до этого продолжавший ворчать вполголоса, тоже застыл. Его лицо вытянулось, синие глаза расширились, на мгновение в них отразился чистый, неприкрытый ужас. Затрепетали крылья носа, дыхание сбилось.

— Настя! — закричала Альбина, внезапно громко, резко, как будто только крик способен пробиться сквозь глухую реальность. — Настя! Господи, Настя!

Она бросилась к углу — но там, где ещё несколько часов назад была Настя, теперь зияла пустота. Ни девочки, ни следов. Только смятый пуфик, брошенный, как пустая оболочка.

Альбина вылетела из кабинета, совершенно не соображая куда.

— Варя! — сорвалось с её губ, и уже в следующую секунду она почти врезалась в помощницу, сидевшую за столом с сонным, чуть помятым лицом, всё ещё зевающую, с кружкой в руках, как будто жизнь шла обычным, ничем не нарушенным ходом.

— Где Настя?! — крикнула она, голос сорвался, стал высоким, сдавленным, и даже самой Альбине показалось, что кричит она не Варе, а в пустоту, в пространство, в котором только что исчезло что-то хрупкое, невозвратимое.

— Эээ… — Варя встала, недоумённо распахнув глаза, медленно поставила кружку, — я думала… она с вами…

— Блядь! Настя! — выдохнула Альбина, но уже не как восклицание, а как взрыв, как гнев, направленный не на кого-то, а на саму себя, на боль, что стремительно подступала, не оставляя ей ни капли контроля. — Настя! — теперь уже в полный голос, на весь офис, не обращая внимания ни на стены, ни на двери, ни на чужие взгляды.

— Варя, сколько ты здесь? — бросилась она снова к девушке, хватая её за руку, вцепившись в панике. — Она выходила? Видела?!

— Примерно… минут сорок назад, как я пришла… — пробормотала та, испуганно оглядываясь. — Из вашего кабинета никто не выходил. Я точно бы заметила, Альбина Григорьевна…

И тут паника, до этого только поднимавшаяся, как прилив, перешла в настоящую, полную силу: резким, ледяным потоком обхватила грудную клетку, вдавила внутрь, как будто стальной обруч начал сжиматься всё туже и туже. Альбина почувствовала, как её дыхание сбивается, каждая попытка вдохнуть — короткая, прерывистая, с привкусом металла на языке.

— Аля… — тихо, но с угрожающей глухотой произнёс Ярославцев, стоявший за её спиной. Его голос опустился до такой опасной, чужой тональности, что волосы на затылке встали дыбом. — Что… что ты сделала?

— О, Боже… Боже… — прошептала она, уже не различая, говорит ли вслух или только мысленно, — я… я не думала… я не знала…

Слова рассыпались, как осколки, не складываясь в оправдание. В голове грохотал один-единственный ритм: она ушла, она ушла, она ушла.

— Что у вас… — в приемную вошел уставший, но уже переодевшийся с ночи Виктор, но тут же осекся и рванул к Альбине, перехватывая ту за талию, прижимая к себе, не давая упасть. — А ну садись и быстро говори!

Альбина, задыхаясь, рухнула на стул, который Варвара, побледневшая от ужаса, поспешно подставила для нее. Руки дрожали, пальцы судорожно цеплялись за подлокотники, а глаза, полные паники и вины, метались по комнате, не находя опоры.

— Вчера… — выдохнула она, её голос был хриплым, рваным, как будто каждое слово выдиралось из груди с болью. — Вы ушли… он позвонил…

— Кто? — Виктор наклонился к ней, его лицо стало жёстким, глаза сузились, как у хищника, почуявшего кровь.

— Миита! — завыла Альбина, её голос сорвался в почти звериный крик, полный отчаяния и ярости. — Будь он проклят! Он позвонил, чтобы сообщить мне… Он подставил нас с полпредом! Подставил! Слил нам ложную информацию, и нашими же руками убрал его!

Виктор заматерился — грязно, яростно, такими словами, которых от него, всегда сдержанного и профессионального, никто никогда не слышал. Его кулаки сжались, вены на шее вздулись, а лицо исказилось от гнева.

— Дальше! — рыкнул он, хватая её за руки, сжимая её ладони так сильно, что она почувствовала боль, но эта боль была единственным, что удерживало её от полного падения в безумие.

— Я психанула… сорвалась… — Альбина задыхалась, её голос дрожал, слова путались, как будто она пыталась вырвать их из себя. — Я накричала на неё! Сказала, что ненавижу… Что… Что она разрушила мою жизнь…

— Да твою же мать, Альбина! — вырвалось у Ярославцева. Он со всей силы приложил ладонями об стол.

— Я потом меня выключило…. Настя ушла на свой пуфик…. Она там была, когда я уснула….

Повисшая в приемной тишина, не смотря на собравшихся сотрудников, была густой и тяжелой. Каждый из присутствующих осознавал всю глубину ужаса ситуации.

— Так, — Дмитрий быстро взял себя в руки, — я пошел смотреть камеры, сейчас охватим все здание и близлежащие улицы….

— Может в полицию… — робко заикнулся кто-то в коридоре.

— Ты у меня сейчас уволен будешь! — рявкнул Виктор, резко поднимаясь с колен, на которых он стоял перед Альбиной. Его глаза сверкнули такой злостью, что говоривший невольно отступил назад. — Полиция — последнее, что нам сейчас нужно! Мозги включаем, народ! Девочку надо найти максимально быстро и тихо, и чтоб ни одна падла в городе не догадалась, что у нас тут происходит!

Он повернулся к Альбине, его лицо всё ещё было искажено гневом, но в его взгляде мелькнула тень сочувствия. Она сидела, сгорбившись, её руки дрожали, а глаза, пустые и полные вины, смотрели в никуда. Она знала, что это её вина — её срыв, её слова, её слабость. И теперь Настя, маленькая, хрупкая Настя, была где-то там, одна, напуганная, а она, Альбина, не могла даже пошевелиться, чтобы исправить это.

— Аля, — произнёс Виктор шепотом, но с такой силой, будто вкладывал в это имя всю концентрацию, всю волю, всю непозволительную себе нежность, — мы найдём её, слышишь? Мы её найдём.

Он крепко, но осторожно и бережно взял её лицо в ладони — белое, бескровное, с затвердевшими скулами и потухшими глазами, — и смотрел прямо в неё, вглубь, пытаясь вернуть, собрать заново из осколков ту Альбину, которая, казалось, в один миг перестала существовать.

— Я подниму всех наших, — продолжал он, не отрываясь, — прочешем каждый квартал, каждый подземный переход, каждый проклятый двор. Если потребуется — обхватим весь город. Взломаем все полицейские системы..

— Уже и давно, — глухо вставил Дмитрий, опускаясь рядом. — Аль, я взломал систему городского наблюдения ещё тогда, когда тебе наркотики подбросили, помнишь?

Он говорил спокойно, сухо, почти буднично, и от этого слова звучали страшнее, чем если бы кричал:

— У нас доступ ко всем камерам, ко всем каналам трафика. Мы видим весь город. Варя, — коротко повернулся к девушке, — ты тут сейчас за старшую.

— Конечно, Дмитрий Николаевич.

— Пошли, — Виктор уже выходил из приемной, отдавая быстрые приказы сотрудникам.

Альбина смотрела на все словно со стороны. Не она больше была директором компании, ее разумом и сердцем, она стала только сторонним наблюдателем, как быстро начал работать созданный ею когда-то механизм.

Разум твердил, что надо собраться, взять себя в руки, снова стать стальной Альбиной которую знали, уважали и боялись сотрудники, но она не могла. Что-то совершенно чуждое ей, вдруг проснулось в ее теле, в ее душе, что-то, чего она сама не понимала. Что-то, что не давало ей снова стать холодной королевой пиара. И не было у нее названия этому состоянию.

Она вообще не могла ни о чем думать, кроме того, что девочка, ее маленькая, хрупкая девочка, с огромными глазами где-то одна, на улицах огромного города.

Она старалась мыслить логически, а видела одну страшную картину за другой. Бешенные потоки машин, злые и хитрые люди, бродячие собаки — бич любого крупного мегаполиса. Дети пропадали всегда, часто безо всяких следов, так и не найденные взрослыми — ей ли не знать статистику?

Так и сидела, глядя в одну точку, пока кто-то не принес ей стакан с водой от которого исходил резкий запах корвалола.

— Альбина Григорьевна, — женский, настойчивый голос заставлял выпить воду. — Давай. Пей.

— Валентина…. — она подняла голову на финансиста, бледную, но почти спокойную.

— Они ее найдут, Альбина Григорьевна. Наши мужики найдут даже бородавку на жопе лошади, если ты им прикажешь. Да если и не прикажешь — тоже.

— Я…. — ее голос сорвался… руки постоянно теребили ткань белых брюк, — я не могу думать…. Не могу….

— Эх, поздравляю, Альбина, — женщина присела напротив нее на пустое место Вари, которая носилась по офису. — Это материнским инстинктом называется. Добро пожаловать в наш клуб матерей.

Альбина сидела в кабинете, почти не двигаясь, будто в ней отключились даже базовые сигналы тела — только локти, выдвинутые на край стола, и пальцы, стиснувшие виски, словно пытались сжать разорванное мышление в некое подобие целого. В её виде не осталось ничего от прежней, выверенной, собранной до миллиметра женщины: растрёпанные волосы прилипли к влажному лбу, тушь поплыла, оставив под глазами грязноватые следы, босые ноги прижимались к холодному полу, и мятая, скомканная одежда висела на ней, как оболочка, надетая не по размеру — слишком тяжёлая, слишком ненужная. Даже мысль о том, чтобы умыться или почистить зубы, не возникала — вернее, возникала и исчезала, как чужая, нелепая, неуместная в той реальности, где ребёнок мог погибнуть просто потому, что она, взрослый человек, позволила эмоциям взять верх.

На диване неподалёку сидела Валентина — молча, с той женской сосредоточенностью, что приходит в критические минуты, когда уже не до слов, не до анализа, а только — быть рядом. Она, не делая резких движений, то и дело вставала, выходила в приёмную, чтобы вернуться — всё с тем же отсутствием новостей в глазах. В её молчании не было осуждения — только забота, из которой выветрились все формы. Она просто присматривала, как смотрят за больным: не мешая страдать, но не позволяя окончательно провалиться.

Альбину колотило. Лёгкая, почти незаметная дрожь шла от плеч к лопаткам, от поясницы к шее, пробегала по рукам, как будто её тело всё ещё находилось в бегстве, в котором сознание давно сдалось. Разум говорил — логически, чётко, по-военному: команда работает. Команда делает всё. Дмитрий мобилизовал всех, кто был в доступе, бросив их на просмотры камер, распределив потоки, задействовав системы, к которым имели доступ лишь немногие. Виктор — хищный, выносливый, безжалостный в таких вещах — собрал своих, и уже несколько часов прочёсывал город: дворы, парки, торговые центры, остановки, по периметру и в глубину. Да, она знала. Она даже могла воспроизвести весь ход операции — блоками, именами, маршрутами.

Но никакое знание, никакой хладнокровный контроль в прошлом — ни опыт, ни власть, ни способность управлять чужими страхами — не могли сейчас остановить тот внутренний ад, в котором горела она сама. Потому что всё, что шептало её подсознание, било в одну точку, одну мысль, один образ: Настя одна. На улице. В огромном городе. И ты не с ней.

И никакая логика не могла заглушить тот животный, первобытный ужас, который поднимался снизу вверх — не из сердца, нет, а из самой червоточины души, где не было слов, только образы: ночные улицы, фонари, подворотни, стеклянные остановки, разбитые бутылки, холодный ветер, чужие руки, чьи-то глаза.

Солнце уже давно перевалило за полдень, стало неумолимо приближаться к горизонту. Альбина кусала пальцы, сгрызла ногти до основания — привычка, от которой, казалось, избавилась много-много лет назад. Хотелось встать, выбежать из кабинета, и искать, искать, искать самой, и только невероятным усилием воли она не стала этого делать, понимая, что сейчас не имеет ни малейшего права отвлекать своих людей от поисков. Тех, кто руководствуется не чувствами, а разумом и желанием найти девочку.

А в голову лезли непрошенные мысли о том, что с каждой минутой утекает шанс найти Настю не пострадавшей.

Часы в приемной пробили шесть, вызвав тихий стон из горла. Уже шесть вечера….

К херам гордость! К херам все.

Альбина потянулась за телефоном, замирая над экраном. Закрыла глаза, осознавая, что сейчас подпишет самой себе полный тотальный конец.

Одним звонком. Одним признанием.

Но в глубине этого внутреннего падения — холодная, ясная мысль: если объединить усилия, если отбросить всё лишнее, весь сор, боль, гордость, привычку к одиночеству, — они смогут вести поиски быстрее. Жёстче. Глубже. До самого дна.

Ярослав.

Имя вспыхнуло не как имя врага — как имя ресурса. Имя силы, которую она так долго отталкивала, потому что знала, чем она грозит.

Знала, он через пару часов пригонит людей из другого региона, если надо — организует самолеты и привезет всех своих сотрудников на поиски.

К чёрту гордость.

К чёрту все конструкции, что годами удерживали её в иллюзии автономности. Сейчас осталась только цель, и цель эта была простой до боли: вернуть Настю живой. Пусть даже не целой — пусть с трещинами, со шрамами, с болью — но живой.

И если для этого нужно стереть с себя имя, статус, авторитет — она сотрёт.

Решение уже оформилось, осталась только механика. Она потянулась снова за телефоном, пальцы дрожали, губы прикусаны до крови — и в тот самый момент, когда должна была начаться необратимость, когда она уже собиралась нажать контакт, в приёмной раздался шум — резкий, внезапный, как разряд тока, как выстрел в спину.

Глухой звук падения, голоса, шаги — и этого оказалось достаточно, чтобы её пальцы разжались, и телефон, как в замедленном кадре, выпал из руки и с глухим щелчком ударился о стол, задребезжал, и замер. С ужасом она выскочила из кабинета, готовая к любым новостям, к любым хоть каким-то новостям. И леденеющая от ужаса.

В приемную зашел Виктор, неся на руках девочку. Рыжие растрепанные волосы, немного мятая одежда, заплаканные карие глаза, испуганные, панические. Грязная до ужаса белка в руках.

Альбина замерла, ощущая шум в ушах. Замерла, не в силах поверить своим глазам. Замерла, не понимая, что через мгновение на нее обрушиться страшный поток эмоций.

Шагнула к ним.

И прошептала.

— Не мог позвонить, дебил?

А потом — словно прорвало плотину — она метнулась к девочке, вырывая её из рук Виктора с такой яростью, будто хотела разорвать само пространство, разделявшее их. Она прижала Настю к себе с отчаянной силой, всем телом, до скрипа костей, так, что девочка только тихо пискнула — от боли, от страха, от невозможности сразу поверить в реальность. Пальцы Альбины сжались в спазме на спине ребёнка, и она зажмурила глаза, прижав Настину голову к себе, к груди, туда, где всё ещё билось сердце, которое так долго молчало в пустоте ожидания.

И вдруг — ответ. Тёплое, крепкое объятие. Настя вцепилась в неё с такой силой, с таким животным отчаянием, будто всё это время только и ждала этого момента — объятий. Её тоненькие ручки обвились вокруг шеи, сжались в кольцо, и стало тяжело дышать. Но Альбине было всё равно. Она не чувствовала боли, она не ощущала веса, она даже не плакала — потому что всё внутри неё горело ярким, мучительным, счастливым огнём: Настя была рядом. Настя была жива.

Варя плакала не скрывая слез, Дмитрий устало опустился на диван в приемной, откидываясь на спинку и закрывая глаза. Виктор стоял рядом, гладя рыжие, абсолютно одинаковые пряди Насти и Альбины.

— Прости, — ухмыльнулся он на поднятый к нему взгляд, — телефон сел, — и продемонстрировал темный, давно погасший экран.

Квартира встретила обеих тихой, спокойной, размеренной тишиной. Виктор напрашиваться в гости не стал, помог открыть двери, пропустив женщину, быстро попрощался и ушел, понимая, что обе измотаны в край.

Альбина осторожно поставила Настю на пол.

— Подожди немного, — прошептала тихо, обнимая девочку за плечи.

Настя слегка отстранилась, всматриваясь в лицо тётки с напряжённым, тревожным ожиданием. В её взгляде читалось всё: страх, вина, предчувствие бури. Альбина увидела это — и поняла. Девочка боится, что теперь, когда всё закончилось, начнётся самое страшное: упрёки, обвинения, крик.

— Не бойся, — сказала она снова, проводя рукой по рыжим, спутанным прядям. — Не бойся, моя хорошая… моя кроха. Ты, наверное, голодная? Ты ведь ничего не ела с утра…

— Нет… — едва слышно прошептала Настя, опустив голову. — Прости меня…

Альбина закрыла глаза и резко сбросила туфли. Потом расстегнула и скинула на пол рубашку, как сбрасывают груз — непереносимый, липкий, прилипший к коже. Она опустилась рядом с девочкой на колени, уткнувшись лбом в её плечо.

— Это ты меня прости, — хрипло проговорила она, срываясь. — Прости, что не поняла, что не уберегла… Настя… я так, так страшно испугалась… Я думала… Господи, я уже не знала, жива ли ты…

Настя, не поднимая головы, тихо произнесла:

— Я не хотела больше портить тебе жизнь… Я думала… если уйду… будет легче. От меня одни беды. Все так говорят…

Альбина почувствовала, как что-то внутри сжалось в болезненный узел — такой острый, что на секунду потемнело в глазах. Мир качнулся. Сердце будто провалилось куда-то в пустоту.

— Нет, милая… нет. Это мы, взрослые, умеем создавать беды. Мы, не ты, — прошептала она, прижимая ребёнка к себе, словно заслоняя её от всего мира.

Потом, не произнося ни слова, Альбина аккуратно подняла девочку на руки — бережно, словно боялась потревожить хрупкое равновесие, и понесла в свою спальню. Настя прижалась к ней всем телом, но, когда они пересекли порог, приподняла голову и огляделась по сторонам с недоумением.

— Альбина?.. — голосок был тихий, хрипловатый от усталости, почти сонный, но всё же в нём звучала тревога. Она никак не могла понять: почему они не в её комнате? Зачем тётя несёт её сюда, в чужое — взрослое, строгое — пространство?

Когда Альбина осторожно усадила её на кровать и начала расстёгивать и снимать грязное, скомканное платье, Настя вскинулась, словно в ней проснулся запоздалый страх:

— Тётя… нет… моя же комната… — голос срывался на мольбу. В нём звучала не капризность, а какое-то растерянное чувство вины и недоверия: ей казалось, она снова делает что-то не так.

Альбина мягко, не повышая голоса, перебила:

— У тебя температура, солнышко. Сегодня ты спишь со мной. Я не оставлю тебя одну…

И в этих словах не было ни сантимента, ни пафоса — только твёрдое, безоговорочное решение. Слишком многое уже случилось. Слишком многое теперь требовало близости, постоянного присутствия, касания, дыхания рядом.

Настя съёжилась, когда с неё сняли платье, оставив в одном лишь нижнем белье. Тонкая кожа на руках и ногах мгновенно покрылась мурашками — не столько от холода, сколько от стеснения и чувства обнажённости, не физической даже — внутренней. Альбина, не колеблясь, укутала девочку в своё большое, пахнущее ею одеяло — мягкое, тяжёлое, защищающее.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, усаживаясь рядом.

Но Настя снова прошептала, почти в панике:

— Тётя… я не… я же не специально… правда…

Альбина вздохнула, провела рукой по горячему лобику и наклонилась, прижав губы к её виску:

— Я знаю. Я всё знаю, моя хорошая. Тихо… Тише, родная…

Настя замерла, прижавшись ближе, но через пару секунд снова подала голос — дрожащий, тонкий, как стекло на грани трещины:

— А если я… снова… вдруг… описаюсь?

Альбина даже не улыбнулась — просто спокойно, как будто обсуждали завтрак:

— Тогда утром мы вместе пойдём в душ, и постираем бельё. Разве это страшно, кроха?

Девочка устало закрыла глаза, прижимая грязнущую белку.

— Насть, — тихо позвала Альбина. — Давай твою страшилу постираем? Она очень уж грязная….

Девочка с тоской вздохнула.

— Знаю, — Альбина прилегла рядом с ней, как была в лифчике и брюках, — ты любишь ее. Я сейчас поставлю на быструю стирку и сушку и утром она тебя будет снова ждать. После стирки принесу сюда, чтобы до утра досохла… ладно?

Настя молча кивнула. Ручка ослабла, позволяя Альбине осторожно забрать игрушку. В эту секунду между ними снова возникла та самая хрупкая нить доверия — не словесная, не объяснимая, а настоящая.

Альбина осторожно приподнялась с кровати, словно боялась разбудить не только девочку, но и то что только что зародилось между ними. В груди с непривычной силой пульсировало чувство, которому она не могла найти имени — нечто странное, дикое, обжигающее. Оно было похоже и на счастье, и на боль одновременно. На нестерпимое желание лечь обратно, прижать Настю к себе, укутать собой, защитить, не отпуская ни на миг. Это было абсолютно чуждо её прежнему «я» — холодному, рациональному, привыкшему держать дистанцию даже с самой собой. Это чувство шло вразрез с её характером, с логикой, с прошлым. Оно пугало своей силой.

Она уже почти встала, отрывая себя от кровати, когда вдруг за спиной услышала тихое:

— Тётя…

Альбина обернулась и сразу села обратно. Девочка смотрела на неё полусонными глазами, в которых дрожала робкая неуверенность.

— Да, малыш?

— А ты… завтра… будешь ругаться?

Вопрос прозвучал так просто и так больно, что Альбина на мгновение потеряла дар речи. Потом покачала головой и мягко ответила:

— Нет. Не буду. — Она взяла маленькую ладошку в свою и чуть сжала. — Только ты пообещай мне, что больше никогда так не сделаешь. Никогда, слышишь? Не сбежишь.

Настя кивнула, глядя в потолок, а потом еле слышно прошептала:

— Обещаю… Прости меня…

Альбина закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Погладила девочку по горячему лбу и спросила почти шёпотом:

— Ты… ты скучаешь по бабушке, солнышко?

Настя слегка пожала плечами, будто сама не была уверена в ответе, и тихо призналась:

— Немного… Бабушка… она добрая. Она… меня… любит. Я думаю.

— Любит, — кивнула Альбина, почувствовав, как внутри всё сжалось. — Конечно, любит.

Она замолчала на секунду, с трудом подбирая слова, не зная, куда приведёт эта тропинка.

— Если хочешь… — сказала она наконец, неуверенно, ломая себя изнутри, — я могу… привезти её. К нам. Чтобы ты её видела, чтобы она была рядом.

— Ты… — карие глаза наполнились слезами, — ты хочешь меня ей отдать?

Альбина замерла. Вопрос был прямым и точным, вопрос, которые еще несколько дней перед ней даже не стоял.

— Насть…. — она не могла подобрать слова. — Я хочу… чтобы ты… была с теми, кого любишь. Понимаешь? Твоя бабушка просила меня помочь вам быть вместе… и я…. я сделаю для этого все, что могу… малыш…

— А если…. — голос Насти был едва слышим, — если я хочу быть с тобой?

Альбина с трудом вдохнула. Слова девочки ударили в самое сердце, как молоток — точно в тонкую трещину.

— Зачем? — она говорила почти беззвучно. — Настя, я ведь не мама. Я… я холодная. Строгая. Я не знаю, как быть с тобой. Я не умею… Я…

Она запнулась, потому что дальше были только разрывы, только страх и невозможность.

— Я тебе мешаю, да? — прошептала девочка, опуская голову. — Я мешаю тебе жить…

— Нет. Нет… — Альбина быстро наклонилась к ней, обхватила лицо ладонями, чувствуя, как горят глаза. — Милая…. Ты ничего не портишь. Ты не мешаешь. Просто… я сама не понимаю, как это вышло. Почему ты… почему ты хочешь быть со мной?..

Настя не ответила сразу. Вместо этого она обняла её за руку, крепко, изо всех сил, и прижалась щекой к её ладони — как к чему-то единственно родному и настоящему.

— Потому что… с тобой хорошо, — выдохнула Настя, и голос её дрожал, как хрупкое стекло, вот-вот готовое треснуть, но при этом звучал с удивительной для ребёнка уверенностью, будто в этом признании заключалась последняя надежда.

— Тепло, — повторила она тише, уткнувшись щекой в ладонь Альбины.

Она замолчала на мгновение, словно собиралась с силами, будто каждое следующее слово давалось ей с боем — не из-за страха, а потому что в ней, маленькой, не было ещё словарного запаса, способного вместить весь тот хаос чувств, что сейчас клокотал внутри. Но она пыталась — изо всех сил.

— Я знаю… знаю, что могу быть плохой… — прошептала она, и в этих словах прозвучало не столько раскаяние, сколько тяжёлое, почти взрослое осознание своей уязвимости. — Но я… я правда постараюсь. Буду тихой… честно. Буду слушаться. Не буду мешать… не буду плакать, даже если будет страшно… я… не буду… ну… писаться, — она замялась, покраснела, но всё же договорила, с трудом преодолевая стыд и страх быть отвергнутой. — Постараюсь. Очень. Только… только не отдавай меня… пожалуйста.

Эти последние слова вылетели уже почти в рыдании, и не потому, что она ожидала немедленного отказа, а потому что вложила в них всё: страх быть ненужной, покинутой, забытым чемоданом на чужом вокзале жизни.

Альбина не могла сразу ответить. Она не могла ни понять, ни объяснить себе, что именно сейчас произошло, — потому что логике происходящее не поддавалось. Но она всей кожей, каждой клеткой тела ощущала, что девочка впервые открылась ей — робко, неловко, как умеет только ребёнок, ещё не испорченный искусственными фразами. Открылась не потому, что доверяет до конца — нет, до этого было ещё далеко, — а потому, что внутри накопилось слишком много страха, одиночества, желания быть рядом с кем-то, кто не прогонит. И Настя не умела, не могла иначе рассказать о своей боли, не знала, как объяснить взрослой женщине, что для неё это не просто дом и кровать, а единственный остров в море непредсказуемого мира.

— Я не умею с детьми… Насть… — призналась Альбина. — Я кричу…

— Кричи… — кивнула девочка.

— Я могу быть жестокой и резкой…

И снова едва заметный кивок, который показал, что Настя и это знает.

Альбина прижалась своим лбом ко лбу племянницы.

— Хочешь чего-нибудь? — прошептала она, отстранившись ровно на сантиметр, заглядывая в распахнутые, блестящие от лихорадки глаза.

Настя медленно покачала головой, не проронив ни слова. Она словно говорила: мне не нужно ничего, только будь рядом.

— Почитать тебе… — Альбина на миг оживилась, но тут же замолчала, споткнувшись на полуслове. В голове прокрутилась мысленная инвентаризация: детских книг в доме не было. Ни одной. Только отчёты, статьи, юридическая макулатура. — Или, может, поставим мультики? Посмотрим вместе. Пока ты не уснёшь?

Вместо ответа Настя просто обняла её за руку и прижалась всем телом, как котёнок, которому наконец позволили быть тёплым, нужным, не лишним. Альбина на миг замерла — и потом не стала больше говорить. Только положила свободную ладонь на узкую детскую спинку, укрытую одеялом. Так они и лежали, укутанная девочка, вместо грязной, валяющейся теперь на полу белки, обнимающая руку Альбины, и женщина, так и не переодевшаяся, не умывшаяся. Медленно садилось солнце, погружая комнату в спасительный, теплый летний полумрак.

Ночью Альбина проснулась от того, что Настя начала стонать и биться, крутилась волчком на смятых, чуть влажных от детского пота простынях. Сначала девочка тихо постанывала — коротко, сдавленно, как от боли или липкого, пугающего дискомфорта. Казалось, всё её тело сжалось в попытке спрятаться, исчезнуть, уйти от чего-то, что только ей было видно в этом внутреннем кошмаре. А затем, внезапно, будто вырвавшись из чьих-то рук, Настя резко села. Её глаза распахнулись, но сознания в них не угадывалось. Она точно спала с открытыми глазами.

Альбина, ошеломлённая, сама ещё не до конца проснувшаяся, машинально села на кровати рядом, протирая лицо ладонями, моргая и с усилием выгоняя остатки сна. Сердце её забилось чаще, почувствовав, что нечто происходит — не просто сон, а что-то большее, глубже, страшнее, спрятанное за гранью слов и объяснений.

— Настя… — мягко позвала она, наклоняясь вперёд и осторожно касаясь тонкого, напряжённого плечика девочки. — Насть, родная…

— Нельзя! — отчётливо, почти резко произнесла та, всё ещё не приходя полностью в себя. Голос её прозвучал неожиданно взрослым, чужим, словно выученным наизусть — чужой интонацией, чужим страхом. — Нет. Нельзя.

Альбина замерла. Сердце громко, гулко ударило где-то в висках, захлебнулось тревогой. Она посмотрела на Настю, пытаясь понять, пробуждена ли та окончательно, и тут девочка повернула к ней лицо. Глаза были раскрыты, зрачки расширены, взгляд — прямой, упорный, но как будто не видящий, сквозной. В нём — не было настоящего, только память о чём-то другом.

— Что нельзя, малышка? — спросила Альбина.

— Выходить нельзя, — прохрипела девочка, сжимая руками одеяло. — Терпи. — Говорила отрывисто, словно командами, как будто за этими словами скрывался чей-то чужой голос, чужое правило, вбитое в сознание. — Терпи. Нельзя.

Альбину осенило. Как вспышка, как электрический разряд — простое, страшное понимание:

— Ты хочешь в туалет?

— Нельзя! — повторила Настя, почти выкрикнула, и её спина мгновенно покрылась мурашками, словно волна ужаса прошла сквозь всё тело. Она втянула голову в плечи и стала дрожать, будто ожидала удара, наказания, чего-то знакомого и неизбежного. — Темно. Нельзя… нельзя…

Альбина тряхнула головой, сбрасывая остатки сна, и её волосы, растрёпанные, упали ей на плечи и спину. Она быстро, но бережно подхватила девочку на руки, стараясь не делать резких движений.

— Можно, котёнок. Слышишь? Можно. Всё хорошо. Пойдём, я с тобой.

Но стоило ей только поднять Настю, как та судорожно рванулась из рук, будто ожогом обожгло, и вцепилась в одеяло. Её маленькое тело задрожало сильнее.

— Нет… — прошептала девочка, голос стал совсем тихим, срывающимся. — Темно… нельзя…

Альбина крепче прижала Настю к себе, прижав её голову к своему плечу, и, не прекращая укачивающих движений, стала медленно гладить по спине, будто пытаясь вытеснить страх лаской, телесным теплом.

— Тише, киса моя… тише, солнышко… — прошептала она, нащупывая свободной рукой выключатель ночника. Комната мягко озарилась тёплым, неярким светом, разрушая тени. — Смотри, уже нет темноты. Всё видно. Я с тобой. Ты в безопасности.

Она слегка отстранилась, чтобы Настя могла увидеть свет, увидеть, что всё как прежде, что ночь больше не пугает.

— Пойдём, котёнок. Я рядом. И мы включим свет везде, где ты захочешь.

— Тетя? — голос Насти стал знакомым, другим. — Я… я…

— Все хорошо, солнышко, пойдем, — теперь Альбина легко подняла девочку на руки и понесла в туалет, включая по пути свет, чтобы та перестала дрожать.

И все же чувствовала рукой, которой держала малышку, как напряжена у той спина.

Девочка быстро спустилась с рук и сделала все свои дела, стараясь не смотреть на женщину. Механически подошла к раковине, чтобы помыть руки. И тут Альбина едва подавила тихий вскрик.

Там, где заканчивались белые трусики, на тонкой пояснице девочки белел большой рубец. А на одном из бедер она углядела белые пятна, точно оставленные ожогами: круглыми и очень характерными.

Ребёнок ничего не замечал — продолжал сосредоточенно тереть ладошки под водой, будто в этой обычной процедуре был спасительный ритуал, привычный, безопасный.

Альбина подхватила малышку снова на руки и понесла к себе в спальню, ощущая как дрожат теперь уже ее собственные руки.

Они шли медленно, не торопясь, растворяясь в зелени огромного городского парка, раскинувшегося вдоль берега Исети — живого, цветущего, полного ароматов летних трав, пыльцы и едва уловимого запаха тёплой реки. Над листвой колыхался прозрачный, лёгкий ветер, а солнце, уже высокое, мягко скользило по лицам, заставляя прищуривать глаза и лаская кожу. Парк дышал — не шумно, а глубоко и спокойно, как будто знал: сегодня им нужно просто быть здесь, среди деревьев, камней, цветов и покоя.

Миновали Плотинку, перешли мост, и, не сговариваясь, направились в сторону сада камней — того самого, где словно осталась детская сказка, застывшая в камне и мхе. Настя вертелась вокруг, не в силах устоять на месте: то убегала вперёд, увлечённо разглядывая клумбы и прохожих, то вдруг возвращалась, хватала Альбину за руку и шептала: “Пойдём быстрее, смотри, там утки!”

Та лишь улыбалась, позволяя девочке ускользать и возвращаться, сама становилась частью её игры. Пока, наконец, не села на одну из кованых лавочек, в тени раскидистого вяза, откинувшись спиной и прикрыв глаза, позволяя телу отдохнуть, а разуму — замедлиться. День был на редкость ясный и солнечный.

Утром обе проснулись отдохнувшими и посвежевшими, после тяжелого предыдущего дня и ночи. Настя открыла глаза раньше тети и тут же затрясла ту за плечо:

— Ты проспала! Проспала на работу!

Альбина что-то нечленораздельно пробормотала, а потом хрипло — и почти философски — выдохнула:

— Да и хрен с ним…

Повернулась на другой бок, зажмурившись от солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы, и укрылась одеялом до подбородка.

— Спи… рано ещё…

Настя подумала немного и снова прижалась к женщине, закрывая глаза.

А потом они пошли гулять. Бродить по парку. Позавтракали в скромном, но уютном кафе недалеко от аллеи, с видом на тихий уголок парка. Настя ела с аппетитом — яичницу, хлеб с маслом и вишнёвый компот, — и каждый кусочек как будто впитывала в себя это новое чувство: уют, безопасность, простоту момента. Альбина пила кофе, терпкий и обжигающий, и молчала, время от времени улыбаясь — не Насте даже, а просто себе. Она не спешила, хоть иногда на часы и поглядывала. Но не потому что собиралась в офис, а потому что не хотела заставлять себя ждать.

— Ты как всегда во время! — разгоряченный утренней пробежкой Дима упал на скамью рядом с ней.

— Настя! — окликнула женщина, — к реке не подходи!

Та помахала им рукой и кивнула, снова начиная исследовать огромные глыбы парка.

— Ну как пробежка? — спросила Альбина, не глядя на Диму.

— Отлично. И передали тебе, между прочим, — он с трудом перевёл дыхание, — что ты лентяйка, безвольная и абсолютно испорченная хорошей погодой.

— Лучше бы мне пирожок передали, — фыркнула она, скосив на него взгляд и улыбнувшись краем губ. В глазах сверкнула прежняя ирония — та, которую он знал и любил.

— Держи, — торжественно произнёс Дмитрий, доставая из рюкзака аккуратный бумажный пакет, от которого тут же потянуло невероятным, домашним запахом ванили, масла и корицы. Вслед за пакетом появился и небольшой металлический термос. — Переходим сразу ко второму пункту повестки: чай с пирогами.

Альбина рассмеялась, но угощение взяла.

— Почему здесь, Аль? Почему не в офисе? — спросил Ярославцев, откусывая кусочек.

— Потому что выходной, Дим. И у нас тоже, — ответила она. Помолчала, пережёвывая мягкое воздушное тесто с тающей во рту начинкой. — И потому что то, что я тебе расскажу…. Сильно личное. И касается только тебя и меня. И ее, — она кивнула на девочку, которая впервые за этот месяц улыбалась.

Они молча сидели рядом, погружённые каждый в свои мысли, наблюдая, как Настя, изредка бросая в их сторону любопытные взгляды, с увлечением собирает в ладони солнечные одуванчики, постепенно складывая их в пышный, немного неуклюжий, но удивительно живой букет.

— Она совсем не похожа на Эльвиру, — внезапно нарушил тишину Дима, его голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, будто он всё ещё не решался вслух признать эту мысль. — Элька бы ни за что не стала возиться с цветами… Она бы больше переживала за то, как сядет платье. Настя скорее напоминает тебя… Ту, прежнюю. Помнишь, как ты плела для нас венки? Белые, жёлтые… ты даже в плетение одуванчиков умудрялась вкладывать душу.

Альбина невольно улыбнулась — мягко, сдержанно, словно позволила себе роскошь, от которой давно отучилась: вспомнить своё детство. То самое, которое, несмотря ни на что, было свободным, солнечным, пропитанным ароматом трав и звоном жизнерадостного смеха. Летние дни, когда всё казалось возможным — потому что отец был рядом: сильный, спокойный, как скала, несокрушимый. Тогда на её плечах ещё не лежал груз решений, не тянули вниз чужие ожидания и обязательства.

— А ещё ты, рискуя поцарапаться до локтей, лезла в самую гущу малинника, чтобы найти самые спелые и крупные ягоды, — продолжал Ярославцев, не сводя с неё взгляда. — И ныряла за раками, не задумываясь, что в воде темно и холодно. Алька, ты была отчаянно смелой, жизнерадостной… такой настоящей.

— Только с тобой, — произнесла она с грустной теплотой, которую может подарить лишь воспоминание о человеке, в чьём присутствии было позволено быть собой. — С остальными… мне всегда было сложно.

Она сняла тёмные очки, словно сбрасывая защиту, отгораживавшую её от слишком яркого света — не столько солнечного, сколько внутреннего. Её глаза, открытые, серьёзные, встретились с его взглядом.

— Дим… Мне нужно, чтобы ты поехал в наш город.

Он вздохнул, потер переносицу, как будто хотел встряхнуться, проснуться, проверить, правильно ли он услышал.

— Ого, — тот потер переносицу. — Вот это новости. Зачем?

Женщина медленно достала из сумки маленький фотоаппарат, по типу мыльницы, включила его и показала спутнику несколько снимков.

Белая, тонкая детская поясница, перечеркнутая багровым шрамом, бедра, покрытые мелкими белыми точками — следами ожогов.

Дмитрий побелел, не смотря на жару.

— Что это? — тихо спросил он, внимательно рассматривая снимки.

— Я сделала их сегодня ночью, Дим, — ответила Альбина. — Специально снимала на портативную камеру без доступа к интернету — они не должны никуда уйти ни в коем случае. Их нет на моем ноутбуке, нет ни на одной флешке. Сейчас сотру их и здесь. А теперь, Дим, сообрази, это как нужно было ударить ребенка, чтобы рассечь ей поясницу до келоидного рубца? И даже не лечить его?

Лицо Ярославцева было похоже на маску из гнева, недоверия и злости. Он снова и снова листал снимки, не в силах поверить глазам.

— Ожоги… они… Аль…. Это похоже на…. Да, бл….

— На следы от сигарет? Да. Я тоже так подумала. Характерные, да? Но они старые…. Просто кожа у нее слишком нежная, поэтому следы остались. А еще, Дим…. Мы думали, что она писается в кровать ночью от стресса: болезнь матери, угроза потери бабушки, переезд…. Нет, Дим. Она боится идти ночью в туалет. Ее трясет от страха, что нужно выйти из комнаты. Это как установка. Страх и правила.

Ярославцев откинулся на спинку скамьи с вздохом, больше похожем на сдержанную злобу.

— Кто? Кто это мог сделать?

— Вот это мне и надо, чтобы ты выяснил. Дим, девочка…. Явно было что-то в ее жизни, чего быть не должно! Я… не могу поверить в то… что… — Альбина встала со скамейки, не в силах сидеть.

— Думаешь… — синие глаза Дмитрия стали холодными-холодными, — ее… с ней…. Ее…. Могли….

— Не знаю… — холодные, липкие слова прилипали к губам. — Не думаю… Тогда бы она… боялась сильнее… всех… но… Дим, я не врач! Не психолог, не психиатр, не терапевт…. Я показала и рассказала тебе то, что увидела сама…. По уму нужно идти к врачам, обследовать ее…. Но сейчас… когда Ярослав постоянно на шаг впереди меня… Дим… я не уверена, что на этот раз могу выиграть…. А она зачем-то нужна ему…

Ярославцев тоже вскочил со скамьи.

— Аля! До чего мы дошли?! Ты его сейчас обвиняешь… сама хоть понимаешь в чем?

Альбина закрыла рот рукой, стараясь сдержать эмоции. И боль, и страх, и невероятное притяжение.

— Дим, а что мы знаем о нем? Что мы вообще знаем об этом человеке? — она и сама не верила, что произносит эти слова вслух. Выдавливает их из себя, как крючки — по живому, с мясом. — Он хочет заполучить Настю… он постоянно опережает меня, но при этом не бьет наповал. Останавливается в шаге до… не доводит удар до конца! Ощущение, что мы нужны ему обе: и я, и она. Зачем? Откуда такая одержимость? Ты бы стал называть почти незнакомую женщину "любимой"?

— А может, Аль, — вздохнул Дима, — все намного проще? Может… он действительно тебя любит?

— О боже, Дим…. Не сходи с ума. Ярослав слишком расчетлив для любви. Семь лет он и не думал обо мне… Ни одного…. Звонка или…. Знака…. Ничего… нет…. Это бред какой-то…. И факт остается фактом, Дим, Настя боится Ярослава!

Она снова упала на скамейку и закрыла лицо ладонями. Дима стоял, прислонившись к дереву.

— Мы с тобой, Дим, влезли во что-то очень мерзкое…. — глухо констатировала женщина, поднимая голову. — На следующей неделе начнутся суды…. Справки у меня и Ярослава одинаково сильные: мы оба более чем обеспечены, оба одиноки, оба дееспособны и имеем все возможности для воспитания девочки. Степень родства у нас одинаковая. Моим минусом является то, что я не замужем, его — условно возраст, но при наличии справок…. А их у него целый набор…

— Что ты собираешься делать?

— Ударю тем, что есть, — она невесело усмехнулась. — По самой болевой и личной точке. В паблике. Мы били по его компании, но сейчас…. Мне нужна дискредитация его самого, Дим…. Так, чтобы глядя на него, люди, от судьи до юристов, от службы опеки до губернатора видели не сильного, опасного бизнесмена, а…. — она выдохнула, понимая, что назад дороги не будет, — старика. Смешного и… немощного…. Старика с проблемами с сердцем, печенью, и всем остальным….. Старика, а не мужчину… Чтоб обсуждали не его проекты, а…. его потенцию! Чтоб смотрели на справки и понимали — они нарисованы! Чтоб в случае апелляции, мы бы вынесли суд в публичную плоскость! — каждое слово давалось с трудом. Альбина переходила на самый подлый уровень борьбы и знала это. И только перед Димой могла показать, насколько не просто в этот раз дается такое решение.

— Аль… он тебе этого не простит…. Это тебе не тупой региональный депутатишка, за которого все решает администрация губернатора. Миита — игрок более высокого уровня. Ярослав не суется на федеральный уровень, не потому что не может, а потому что не хочет. Но это не значит, что он такое спустит…. Настя Рыбка закончила плохо…. Очень плохо…

— Знаю…. и ответка будет…. Жестокой. Но у меня нет других вариантов, Дим. А ты поедешь туда, где все началось, и постараешься выяснить, что происходило в жизни Эльвиры, Насти и Ярослава. И как они связаны. Только тебе это под силу…. Только ты…. Лично заинтересован в этом, как и я…. Дим…. Прошу.

— Я сделаю, Аль, — кивнул он головой. — Сделаю. Найду все, что смогу.

Он хотел добавить что-то еще, но в этот момент к ним подбежала Настя, и, неуверенно улыбаясь, протянула им два венка, сплетенных красиво, очень аккуратно, словно плела не шестилетняя девочка.

Дима тут же наклонил голову и желтые цветы словно засияли на фоне черных волос.

Альбина не сдержала улыбки и наклонилась сама, ощущая странное чувство, когда цветы коснулись волос, точно на пару кратких мгновений вернулась в счастливое детство.

— Лер…. Ну ты на этих кадрах просто звезда! А почему расстались то?

— Алену, блин! Ну понимаешь… четыре месяца, я честно, вот честно пыталась…. Пыталась раскочегарить его…

— Раскочегарить?

— Ну да… Думала, ну, олигарх, такие дома строит, мосты, целые города, неужели с этим не справится? Ага, щас! Понимаешь, что только не перепробовала… все полный штиль на балтийском море! — рыжая красотка распахнула огромные серые глазищи.

Альбина, несмотря на то, что внутри всё сжалось в тяжёлый, острый комок — от ужаса, от боли, от осознания того, кто именно стал объектом насмешек, — не удержалась: прыснула, пытаясь скрыть нервный смешок. Виктор бросил на нее быстрый, предупреждающий взгляд, веля молчать.

А на экране шоу продолжалось с нарастающей интонацией скандала:

— Лер, ну как так-то? Он же, как-никак, один из богатейших мужчин страны! Всё — на высшем уровне…

— Алена, на высшем уровне у него только счета в банке и французский шансон в колонках, — отрезала Лера, и в голосе её мелькнула не просто обида, а презрение. — Я в какой-то момент всерьёз подумала: у него сердце прямо на мне прихватит! Так сказать в процессе! Пятьдесят два года, Алён! А здоровье — полный провал. Всё у него стресс, санкции, курс доллара… Я чуть не заржала. Он мне говорит: "санкции давят". Я ему: это Байден тебе лично потенцию заблокировал, да?

Альбина зажала рот рукой, чтобы не заржать в голос, хотя на глазах выступили слезы ужаса и смеха одновременно.

На экране продолжалось шоу. Его смотрели более пяти миллионов человек в прямом эфире. Вырезки уже расходились по Telegram-каналам, YouTube, TikTok и Instagram. И пусть имён никто не называл, это и не требовалось: фотографии в Instagram звезды были более чем узнаваемыми. Там был он — в дорогом костюме, с фирменной ухмылкой, с тем самым часами на запястье и яхтой на фоне.

То, что начиналось как региональный скандал, медленно, но верно превращалось в национальный мем.

— Где ты это чудо нашел-то? — тихо спросила Альбина у Виктора.

— Одна из бывших Мииты. Сказал, что нам нужно — она согласилась, за весьма неплохой гонорар. Но мамой клянусь, текст я ей не писал — это голая импровизация. Ну хороша же? — В его голосе звенело плохо скрытое ехидство — почти подростковое удовольствие от того, как ловко всё сложилось. Как враг оказался раздет на глазах всей страны.

За две недели слухи, случайные фразы и обрывочные намёки в социальных сетях превратились в полномасштабное шоу, которое смотрела уже половина страны. Рейтинги росли, заголовки становились всё более хлёсткими, телеграм-каналы соревновались в остроте формулировок.

— Девочка-то хоть в безопасности? — Альбина продолжала смотреть на экран, где хохмила Лера Волошина, получившая свои три минуты славы.

— Обижаешь. У нее израильское гражданство, евреи своих не выдают. Не достанет он ее там, — пожал плечами Виктор, невольно рассмеявшись над очередной шуткой девушки с экрана. Та своего не упустила, большей частью успеха кампании Альбина была обязана внезапно прорезавшемуся чувству юмора бывшей любовницы Ярослава.

А у нее от ужаса и понимания того, что все мосты сожжены, в животе скручивался тугой узел. Информационная война вышла из-под контроля — как дикое животное, сорвавшееся с цепи. Её уже никто не вёл — она жила своей жизнью. И теперь Альбине даже не приходилось платить: Лера, однажды почувствовав вкус внимания, стала желанным гостем на всех токсичных, скандальных, хайповых каналах.

Не в первый раз женщина прибегла к подобному методу, но первый раз во рту у нее стоял привкус полыни.

— Что суд? — спросил между делом Виктор, делая звук потише.

— Вчера были готовы результаты экспертизы — родство Яра подтверждено, — отозвалась Альбина хмуро, не в силах отвести глаз от экрана. — Но как обычно, все затягивается. Теперь уже Яр тянет время, чтобы поутих скандал.

Ведущая грохнула над новой шуткой Валерии. Альбина представила, что вместе с ней сейчас хохочет многомиллионная аудитория и поморщилась.

— Что-то мне подсказывает, Альбина Григорьевна, — настроение Виктора было напротив — приподнятым, — что пора тебе немного расслабиться. Настя сегодня с няней?

Женщина чуток улыбнулась.

— Да… готовят ужин…

— А мне можно пригласить вас на ужин? — вдруг в лоб спросил Казанцев.

Альбина онемела. Замерла на несколько мгновений, не веря своим ушам.

— Вить… ты что, на свидание меня зовёшь?

— Ну, не совсем… — он пожал плечами с деланным равнодушием. — Можно и просто как рабочую встречу. Обсудим дела. Под хорошее вино. В спокойной атмосфере.

— То есть свидание? — уточнила она, уже с лёгкой иронией.

Виктор не стал юлить. Его ответ был быстрым, прямым:

— Ну да. Свидание.

Альбина вдруг рассмеялась — неожиданно для себя, громко, с каким-то облегчением, будто долго сдерживаемая пружина внутри наконец щёлкнула. Крутанулась в кресле, закинув ногу на ногу, как подросток, пойманный на чем-то запретном, но не собирающийся оправдываться.

— Казанцев, скажи мне на милость… сколько мы с тобой уже работаем вместе? — спросила она, прищурившись, как будто искала подвох в собственном воспоминании.

— Почти пять лет, — с ленцой протянул он, снимая пиджак и с удовольствием ослабляя галстук, словно наконец признавая: рабочий день закончен, начинается нечто другое. — Хочешь спросить, почему раньше не звал? Да потому что ты бы меня сразу отшила. И, зная тебя, ещё и по почкам пнула бы. Для профилактики.

— Я и сейчас могу, — усмехнулась Альбина, но в голосе уже не было угрозы — только привычная ирония, за которой, как ни странно, проглядывало что-то ласковое.

— Сейчас тебе меня станет жалко, Альбина Григорьевна, — усмехнулся Виктор в ответ, подходя ближе. Он сказал это легко, но глаза оставались внимательными, чуть серьёзнее, чем хотелось бы. — Значит, в восемь? В «Вертикали»?

— Нет… — она вдруг почувствовала легкий озноб, хотя в ее кабинете было довольно тепло и уютно. — Давай не в «Вертикали»…. Не хочу там….

— Castor’ka?

— Давай, — согласилась она. И добавила, — ну все, свободен. Мне еще нужно финансовые документы просмотреть и подписать, иначе Валентина меня съест, — она раскрыла лежащую перед ней папку от фин. директора.

Виктор подошел к ней ближе, наклонился над ухом, щекой почти задевая ее щеку, и тихо прошептал.

— Не лишайте меня премии, госпожа директор, а то мне еще девушку на свидание вести.

— Вот по итогам встречи и посмотрим, — снова рассмеялась она, чувствуя, как горячее дыхание щекочет ухо.

В камине мягко потрескивали дрова — огонь, скорее декоративный, чем обогревающий, не давал жара, но излучал то особенное тепло, которое ощущается не телом, а где-то глубоко внутри: успокаивающее, почти медитативное. Пламя танцевало в обрамлении чёрного чугуна, отражаясь в полированных поверхностях и размытых тенях. На столе между ними горели свечи — неярко, ровно, будто стараясь не потревожить покой. Их свет был золотистым, медовым, в нём не было ни страсти, ни тревоги — только тишина, только пауза. А из воздуха, как из самого пространства, текла музыка: лёгкая, камерная, без слов, словно напоминание о том, что здесь и сейчас можно замедлиться.

Несмотря на скромные размеры зала, ресторан умел дарить ощущение уединения. Пространство было выстроено так искусно, что даже при почти полной заполненности между столиками возникало ощущение невидимой, но прочной границы. Это было место, в котором не слышали чужих разговоров — только свой голос, только голос собеседника, только тишину между репликами.

Виктор не стал усаживать её в центре, ближе к витринным окнам и общей суете. Вместо этого он провёл её в дальний угол, туда, где было меньше света, меньше взгляда и больше тени. Тени, в которой можно было говорить не под протокол. Сегодня им обоим хотелось именно этого: не официоза, не ритуала, не игры. Просто побыть наедине. Просто помолчать. Просто посидеть в спокойной обстановке, набираясь сил перед бурей.

Альбина немного волновалась — няня обещала присмотреть за Настей сколько надо, и женщина доверяла этой девушке, вернуть которую оказалось не так и просто. Но она сделала для этого все, и теперь была спокойна за племянницу, хоть и знала — та все равно не уснет до ее возвращения. Будет тихо лежать на их широкой кровати, которую обе делили уже две недели, и ждать.

Она не стала переодеваться для свидания, пошла в той же дорогой и стильной одежде, что носила в офисе — Витя видел ее такой много раз. Он просто молча зашел в ее кабинет в половине восьмого, и просто взял за руку, уводя с работы. Как мужчина уводит свою женщину.

И она не стала сопротивляться, потому что где-то в глубине души хотела этого: снова ощутить себя живой. Не начальницей, не успешной женщиной, а просто желанной. Такой, какой раньше чувствовала только с …

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, не давая воли сожалениям, сомнениям и страхам. Заставляя выкинуть из головы мысли о….

Снова тряхнула.

— Аль, все в порядке? — Витя сделал заказ и осторожно задел ее за руку.

— Угу, — она сделала несколько быстрых глотков белого вина. — Пытаюсь отключить голову от работы…

— Даже здесь мы с тобой точно двое коллег, — рассмеялся он, тоже отпивая вино.

— Все происходит слишком быстро и всего слишком много, — согласилась Альбина.

— Зато я, наконец-то, вытащил тебя на свидание.

— И притащился на него без цветов, — фыркнула женщина.

— Кто сказал? — Виктор сделал легкий жест официанту и тот быстро вынес к столу букет из роскошных пионов. — Обижаете, Альбина Григорьевна, я все-таки профессиональный PRщик.

Альбина не удержалась от смеха. А Виктор вдруг совершенно неожиданно задел рукой ее щеку. Нежно задел, очень осторожно и ласково. И она не отстранилась. Напротив, чуть прикрыла глаза, позволяя горячим пальцам скользнуть по щеке, линии скул к шее.

— Я устала… — вдруг призналась она в том, в чем не признавалась никому и никогда раньше.

— Я знаю, — кивнул Виктор. — Эта война уничтожает тебя самое, Аль. Мы провели с тобой столько кампаний, из них многие были грязными и подлыми, но именно эта….

Альбина отвернулась, провела рукой по лицу, задержав пальцы на брови, словно пытаясь физически стереть напряжение.

— Эта война… слишком личная, — выговорила она, по слогам. — Я… благодарна вам всем. И тебе, и всей команде — за то, что не усомнились. Что пошли со мной, даже когда стало по-настоящему опасно. Что пашете, будто последний день, не требуя объяснений, не задавая лишних вопросов. Но, Вить… я знаю цену. Ответ будет. И он будет сильным. Болезненным. И если бы это была любая другая ситуация — я бы никогда не подвергла вас такому риску. Ни тебя, ни компанию. Но теперь…

Она замолчала. Слова казались недостаточными, чтобы объяснить всю тяжесть, которую она несла внутри.

Виктор вздохнул, но не отступил — наоборот, в его взгляде появилась усталая, но твёрдая решимость.

— Альбина, — проговорил он с лёгкой, кривой улыбкой, — я работаю с тобой уже пять лет. Никогда не задавалась вопросом, почему я всё ещё здесь? Почему не ушёл? Не стал фрилансером, консультантом, не уехал в Москву, где за такие кампании платят в разы больше?

— У всех свои причины, Вить… и свои скелеты в шкафу, — мягко, но с оттенком напоминания, сказала она, глядя на пламя свечи, будто в нём можно было найти что-то устойчивое. — У тебя — тоже. И я их знаю, не забывай.

Он усмехнулся, кивнув. Но в этой усмешке была благодарность — не ранимая, не сентиментальная, а взрослая, устоявшая.

— Верно, — тихо согласился он. — Тогда, пять лет назад, ты протянула мне руку, когда все остальные отвернулись. Дала не просто шанс — дала почву под ногами. Но… уже два года как я сам стою твёрдо. Всё, что было — давно отработано. И если бы хотел уйти — давно бы ушёл.

Он замолчал, на секунду отвёл взгляд, потом вернулся к ней и добавил, чуть тише:

— Но я не хочу уходить. Потому что хочу быть рядом. Рядом с женщиной, которая не следует правилам — она их создаёт. Которая умеет быть сильной до боли — и слабой, когда никто не видит. Я здесь не из долга. Я здесь потому, что это — моё место. Рядом с тобой. Я понятия не имею, что именно случилось между тобой и Миитой семь лет назад — только в общих чертах. Но отлично вижу то, что он бьется с тобой, как с желанной женщиной. И меня это зверит до состояния бешенства.

Альбина закусила губу, не желая говорить о Ярославе. Не желая, чтобы над этим вечером висела его тень, его сила. Потому что всякий раз когда вспоминала о нем, ощущала, что катастрофа все ближе.

Точно он сам находился где-то рядом, просверливая ее своим тяжелым взглядом.

И это ощущение с каждой минутой становилось все сильнее.

Иногда ей казалось, что он буквально рядом. Что стоит закрыть глаза — и она ощутит его запах, его холодную руку, его голос. И это ощущение не отпускало. Оно нарастало, медленно, неумолимо, как давление перед бурей.

И теперь — даже здесь, в этом тихом, красивом ресторане, где всё было предназначено для уюта и покоя, — она вдруг почувствовала, как дрожит воздух. Как будто он уже где-то здесь. Уже рядом. Уже близко.

Виктор точно почувствовал ее напряжение и осторожно, снова бережно коснулся щеки. В этом прикосновении Альбина почувствовала и нежность и сдерживаемые эмоции. Зеленые глаза смотрели на нее настороженно, но одновременно с этим — восхищенно и с едва скрываемым голодом. А потом он наклонился к ней. Замер на несколько секунд, точно спрашивая разрешения.

И коснулся ее губ своими. Альбина на миг замерла, её дыхание сбилось, но потом она ответила — неуверенно, почти робко, как будто пробуя на вкус что-то давно забытое. Он не давил, не настаивал, он просто ласкал ее, давая привыкнуть.

Внутри Альбины внезапно похолодело. Она отстранилась от мужчины, переведя глаза на стоявшего рядом с ними официанта, державшего в руках блюдо.

— Вить… — её голос вдруг стал глухим, низким, будто плотно лёг в грудь, — я… не заказывала этот десерт.

Официант, безмолвный и безупречный, опустил перед ней изящную чёрную тарелку. На ней — сложная композиция из хрупкого шоколадного купола, покрытого чёрной глазурью с металлическим отливом. Рядом — серебристые лепестки карамели, напоминающие обожжённые перья. Десерт выглядел как нечто театральное, символическое. Внутри, как объяснили ей, — солёная карамель с перцем, фисташковый мусс и капля виски.

— Вы ошиблись… — Казанцев быстро осмотрел зал и замер, сжимая зубы.

— Нет. Даме просили передать….

Альбина резко обвела глазами зал, и её мир на мгновение качнулся — головокружение, как холодная волна, ударило в виски. Из самого тёмного угла ресторана, где свет приглушённых ламп едва пробивался сквозь тени, на неё смотрели знакомые тёмные глаза. Они буравили её, как два раскалённых уголька, пылающие такой яростью, что она ощутила их жар даже через весь зал. В этих глазах, принадлежавших Ярославу, полыхало пламя — не просто гнев, а что-то более глубокое, разрушительное, как будто он был готов испепелить её на месте одним лишь взглядом.

— Охуеть… — вырвалось у Виктора. Его голос был низким, пропитанным злостью, а кулаки, лежавшие на столе, сжались. — Я ему сейчас самым простым образом ебало начищу! Безо всяких интриг.

— Сиди смирно, — приказала Альбина, её голос был резким, как удар хлыста, но в нём чувствовалась стальная выдержка. Она не отводила взгляда от Ярослава, хотя её сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Посмотри на его спутника. Знаешь, кто это?

Виктор, всё ещё кипящий от ярости, едва заметно прищурил глаза, переводя взгляд на мужчину, сидевшего рядом с Ярославом. Его лицо, жёсткое и сосредоточенное, было знакомым, но только через секунду до Казанцева дошло, кто это. Он выдохнул, как будто его ударили под дых.

— Воронов… — пробормотал он, его голос стал тише, но в нём звенела тревога. — Что он делает в Екате? Твою мать, Аля… Твою мать…

Альбина сидела неподвижно, но её лицо было бледнее смерти, кожа казалась почти прозрачной под тусклым светом ресторана. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала, дрожали так слабо, что это было почти незаметно, но внутри неё бушевал ураган — страх, гнев, расчёт, всё смешалось в тугой, болезненный узел.

— Сиди спокойно, — повторила она, её голос был холодным, как лёд, но в нём чувствовалась железная решимость. — Только скандала в присутствии представителя администрации президента нам не хватало.

Виктор стиснул зубы, его взгляд метался между Ярославом, Вороновым и Альбиной. Он явно боролся с желанием встать, подойти к их столу и разнести всё к чертям, но её слова держали его, как цепи.

— Пошли отсюда… — процедил он, его голос был низким, рычащим.

— Сиди, — отрезала Альбина, не повышая голоса, но её тон был таким, что спорить с ней было невозможно. Она выпрямилась, расправив плечи, как будто надевая невидимую броню. — Если Воронов приехал — значит, труба не только нам. Уйти сейчас — показать слабость. Вряд ли встреча с нами была запланирована или подстроена, но она произошла, поэтому не дергайся, Вить. Птица не нашего полёта.

Виктор выдохнул сквозь зубы, его пальцы нервно постукивали по столу, но он остался на месте. Его глаза, горящие злостью, всё ещё следили за дальним углом, где Ярослав и Воронов сидели, погружённые в тихую беседу. Их столик, окружённый аурой власти, казался отдельным миром, куда простым смертным вход был заказан.

— Главное, чтобы не по нашу душу, — прошептал Виктор, его голос был пропитан сарказмом, но в нём чувствовалась тревога, которую он не мог скрыть.

Альбина чуть наклонила голову, её губы дрогнули в едва заметной, горькой усмешке.

— А вот на это я бы не рассчитывала… — ответила она тихо, её взгляд всё ещё был прикован к Ярославу. Его глаза, даже на таком расстоянии, не отпускали её, как будто между ними натянулась невидимая нить, готовая лопнуть от малейшего движения.

— Альбина…. — Виктор тоже сидел бледнее мела, — против лома нет приема…. Ты знаешь, что делает этот человек?

— Элиты через колено ломает, — женщине казалось, что она даже вздохнуть не может.

— Нам с ним не справиться….

— Знаю…. остается молиться, чтоб мы для него были слишком мелкими сошками.

— Которых он и прихлопнет не глядя.

В этот момент за дальним столиком раздался смех — громкий, дружеский, но с какой-то скрытой резкостью, как будто два хищника делили добычу. Альбина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, её движения стали выверенными, механическими. Она заставила себя отломить кусочек десерта, лежавшего перед ней, и положить его в рот, хотя тошнота, заливающая её изнутри, грозила вывернуть желудок. Она жевала медленно, демонстративно, с холодным спокойствием, надеясь, что Ярослав и Воронов просто покинут ресторан.

Но её надежды рухнули, как карточный домик. Она услышала шаги — тяжёлые, уверенные, и её сердце сжалось, как будто его стиснули ледяной рукой. Она подняла взгляд и увидела, как Ярослав и Воронов, оба высокие, оба излучающие власть, как тёмное пламя, приближаются к их столику. Ресторан вокруг них, казалось, затих, как будто все разговоры, звон бокалов, шорох салфеток растворились в их присутствии.

— Альбина Григорьевна, — голос Ярослава был спокойным, но в нём сквозила насмешка и холодная злость. Его глаза, тёмные, как ночное небо, смотрели на неё так, что она почувствовала себя мишенью. — Неожиданная встреча.

Она медленно поднялась, движения были плавными, но внутри она чувствовала, как её сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди. Заставила себя улыбнуться — легко, небрежно, хотя губы дрожали от напряжения. Её взгляд встретился с его, и в этот момент весь мир сузился до их противостояния.

— Ярослав Геннадьевич, — ровно ответила она. — Мир тесен, не правда ли?

Улыбка была холодной, но безупречной, как маска, которую она научилась носить за годы борьбы. Она не смотрела на Воронова, стоявшего чуть позади, но чувствовала его присутствие — тяжёлое, как тень надвигающейся бури. Виктор, сидевший рядом, напрягся, его кулаки сжались под столом, но он молчал, повинуясь её взгляду, который ясно говорил: не рыпайся.

Ярослав чуть наклонил голову, его губы дрогнули в едва заметной усмешке, но в глазах не было ни капли тепла — только холодный расчёт и дикая ненависть. Воронов, молчаливый и внушительный, как скала, просто смотрел на неё, и его взгляд был таким же тяжёлым, как слова Ярослава.

— Действительно тесен, — ответил Ярослав, и голос его приобрел едва заметные бархатистые нотки. — Позволь представить вам моего друга. Воронов Сергей Юрьевич.

Тот молча подал руку женщине, разглядывая ее с насмешливым любопытством.

— Вот значит кому ты обязан столь яркой медийностью, — протянул Воронов, крепко, до боли сжимая узкую ладонь Альбины. И слова его прозвучали так, что она похолодела.

— Рекомендую, — глаза Мииты зло сощурились. — Альбина у нас мастер таких вещей. Королева комбинаций…

— Которые до добра не доводят, — завершил за него Сергей.

Оба мужчины демонстративно игнорировали Виктора, сидевшего рядом. Для них он был пустым местом, несущественным, как тень, которую не стоит замечать. Виктор стиснул зубы, его кулаки под столом сжались так, что вены на руках вздулись, но он молчал, повинуясь взгляду Альбины, который ясно говорил: держи себя в руках. Его лицо покраснело от сдерживаемой ярости, но он не двигался, понимая, что любое его слово, любой жест может стать искрой, которая взорвёт всё.

— Главное, — отозвалась женщина, — чтобы они приводили к цели. Прошу прощения, господа, не представила: мой заместитель, Казанцев Виктор Анатольевич, — она следовала этикету до конца, хотя внутри у нее все трепетало от напряжения.

Воронов едва скользнул глазами по Виктору, а вот Ярослав напротив, посмотрел прямо на мужчину. Ни тот, ни другой руки не подали.

— Твой зам, Альбина? — и голос Мииты стал ледяным от ненависти. — Тот самый, который пять лет назад проигрался в казино?

Альбина даже не дрогнула под жестким взглядом.

— У всех у нас свои ошибки, так ведь, Ярослав Геннадьевич? — она перехватила его взгляд.

— Конечно, — легко согласился тот. А после тонкие губы дрогнули в злой улыбке. — Только вот не каждый проигрывает жизнь своего ребенка, не так ли, Витя?

Альбина вздрогнула всем телом и тревожно посмотрела на Казанцева, белого, точно покойник.

— Вы, Виктор, видимо не просветили Альбину Григорьевну, что деньги, вами проигранные, были на лечение вашего сына… лейкемия, кажется? — продолжил Миита. — Мои соболезнования. Альбина, — он посмотрел на нее, — скоро увидимся….

С этими словами Миита и Воронов развернулись и направились к выходу, оставляя за собой полное пепелище.

Альбина не успела среагировать, не успели ничего сделать, даже понять, что происходит не успела.

С диким криком, не понимая, что между Миитой и ним самим стоит женщина, Виктор бросился на Ярослава. Его кулак, занесенный для удара, должен был смести все на своем пути.

Альбина на полном автомате, движимая скорее инстинктами, чем разумом, рванула ему наперерез, готовая принять на себя весь удар, предназначавшийся Ярославу, предотвратить катастрофу, окончательную и бесповоротную.

Но Ярослав был быстрее.

Всё произошло в доли секунды. Она лишь ощутила, как сильные руки, твёрдые, как сталь, схватили её за плечи и оттолкнули в сторону с такой силой, что её ноги запнулись. Кулак Виктора, полный ярости и боли, врезался в Ярослава с глухим, тошнотворным звуком, как будто кость встретилась с плотью. Альбина отлетела в сторону, её тело ударилось о край стола, и боль, резкая, как вспышка, пронзила бок. Она ахнула, хватаясь за столешницу, чтобы не упасть, её дыхание сбилось, а мир вокруг закружился. Тонкий браслет с тихим звоном слетел с ее руки, падая на деревянный пол.

Ресторан замер. Звуки — звон бокалов, приглушённые разговоры, лёгкий смех — оборвались, как будто кто-то выключил звук. Все взгляды устремились к их столику, где Ярослав, пошатнувшийся от удара, всё же устоял, его рука медленно поднялась к лицу, где уже начинал проступать багровый след. Его глаза полыхнули такой яростью, что Альбина почувствовала, как её кровь стынет. Но в этой ярости была не только злость — в ней мелькнула и тень боли.

Виктор, тяжело дыша, стоял напротив, его кулаки всё ещё были сжаты, как будто он готовился ударить снова. Его лицо, искажённое гневом, было красным, а глаза горели такой ненавистью, что казалось, он готов разорвать Ярослава на куски. Но он замер, увидев Альбину, скорчившуюся у стола, её руку, прижатую к боку, и её бледное, призрачное лицо.

— Аля… — хрипло выдавил он, его голос был полон ужаса, как будто он только сейчас осознал, что натворил.

— Альбина, — Воронов осторожно придержал ее за талию, бережно и аккуратно. — Вы в порядке? — голос был холодным и спокойным и от этого женщине стало дурно по-настоящему. Она зажмурилась, стараясь справиться с подступившими слезами.

— Да… спасибо… — услышала свой собственный голос.

— Тогда разрешите вас проводить, — Воронов ни на секунду не потерял самообладания. — Мой водитель увезет куда скажете. Славка, заканчивай балаган, и поедем. Я, видимо, сегодня еду с тобой.

Не говоря ни слова и даже не глядя на Казанцева, Альбина забрала сумочку и вышла, повинуясь приказу Воронова. Шла рядом с ним, не чувствуя ног, и лишь прикосновение горячей руки к руке заставило ее вздрогнуть. Молча, без единого слова Ярослав поймал ее за запястье и надел свой подарок на руку. Застегнул быстро застежку и тут же отпустил руку. Ни на кого не глядя, она нырнула в черное нутро BMW, понимая, что катастрофа уже случилась

Голова Альбины раскалывалась, боль стальным обручем сдавливала виски, пульсируя с каждым ударом сердца. Она жмурилась, пытаясь справиться с этим мучительным давлением, потирала слезящиеся от боли глаза, но ни малейшего облегчения не приходило. Её пальцы дрожали, когда она пыталась пригладить волосы, вернуть себе хоть тень привычного достоинства, но даже это казалось невыполнимой задачей. Её кабинет, который она обставляла с такой тщательностью, который был не просто рабочим пространством, а частью её дома, её убежищем, теперь выглядел холодным и равнодушным. Ни аромат свежесваренного кофе, заботливо приготовленного Варей, ни мягкий свет настольной лампы, ни знакомые линии мебели не могли смягчить пустоту, поселившуюся внутри. Всё вокруг казалось чужим, как будто стены отвернулись от неё.

С вечера на душе скребли кошки — не просто скребли, а рыли нору, нет, норищу, раздирая всё внутри когтями вины, страха и усталости. Альбина едва помнила, как вчера добралась до дома. Воспоминания о поездке в машине Воронова, с его молчаливым, равнодушным водителем, были размытыми, как кадры старого фильма. Сам Воронов с ней, естественно, не поехал, сел в машину Ярослава, который, после того как надел на нее свой браслет, больше не удостоил женщину ни единым взглядом, ни единым словом, точно ее больше не было в его поле зрения.

Она не помнила, как поднялась в квартиру, как отпустила няню, как оказалась в спальне. Но одно она помнила ясно: Настя, которая, как и ожидалось, не спала, ждала её, свернувшись калачиком на кровати. И когда Альбина, не переодеваясь, не снимая дорогого костюма от Шанель, рухнула рядом, девочка вдруг повернулась к ней и крепко обняла за шею своими тонкими ручками.

— Ты плачешь? — едва слышно спросила Настя, её голос был таким тихим, что казался дыханием, но он резанул Альбину сильнее любого крика. — Не плачь…

Альбина не ответила, лишь вздохнула, зарываясь лицом в рыжие волосы девочки, пахнущие лавандой. Этот запах, такой простой, такой живой, на мгновение заглушил боль в её груди, но не смог унять бурю внутри.

— Ты почему опять не спишь? — спросила она вместо ответа, её голос был хриплым, усталым, но в нём мелькнула непривычная мягкость.

— Не хочу… — зевнула Настя, её глаза, осоловелые от недосыпа, смотрели на тётку с детской доверчивостью, от которой у Альбины защемило сердце.

— Спи… — повинуясь внезапному порыву, Альбина наклонилась и поцеловала племянницу в лоб, её губы едва коснулись тёплой кожи, но этот жест, такой редкий, такой нехарактерный для неё, был как признание в том, что она не знала, как выразить словами. — Я сейчас приду. Переоденусь, приму душ и лягу к тебе…

— Хорошо… — пробормотала Настя, не споря, повернулась на бок и почти мгновенно заснула, её дыхание стало ровным, как будто присутствие Альбины дало ей чувство безопасности.

В душе Альбина сломалась. Она плакала, кусая губы до крови, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания, чтобы шум воды, льющейся из душа, утопил её боль. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с горячими струями, и она стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, чувствуя, как всё, что она так долго держала в себе, вырывается наружу. Она ненавидела себя за слабость, за срыв Виктора, за слова, брошенные когда-то Насте, за то, что не смогла защитить ни себя, ни тех, кто от неё зависел. Но больше всего она ненавидела Ярослава — за его игры, за его власть, за то, как он, словно паук, опутывал её своей сетью.

Выйдя из душа, всё ещё дрожа, она набрала номер Димы. Её пальцы, мокрые и холодные, едва справлялись с сенсорным экраном, но она не могла ждать. Ей нужно было знать, что он нашёл, нужно было хоть что-то, за что можно было бы зацепиться.

Настроение у Дмитрия было не лучше, чем у неё. Его голос, обычно спокойный или с лёгкой иронией, теперь был тяжёлым. Она знала, что он не станет делиться подробностями, пока не соберёт все факты, поэтому не торопила и не пытала. Просто рассказала то, что произошло у них.

— Дебил, бля… — выругался Дмитрий, и было неясно, к кому относилась его злость — к Виктору, к Ярославу или к самому себе. — Аля… Прости… Я втянул тебя в это… В это феерическое дерьмо…

— Что ты нашёл? — её голос был хриплым и надломленным. Она сидела на краю ванны, завернувшись в полотенце, её волосы, мокрые, липли к шее, но она не замечала этого. Ее взгляд был пустым и тяжелым.

— Аль… — Дмитрий замялся, и в его голосе чувствовалось, как трудно ему даются слова. Он точно и сам едва застовлял себя говорить. — У меня не все факты собраны…

— Дим, пожалуйста, не томи… — перебила она, её голос дрогнул, выдавая отчаяние. — Я проигрываю по всем фронтам… Я должна понимать…

Повисла пауза, тяжёлая, как свинец. Она слышала его дыхание — неровное, напряжённое, — и это только усилило её тревогу. Наконец, он заговорил, его голос был низким, безжизненным:

— После развода Эльвира жила замкнуто. Купила квартиру, но при этом цена квартиры меньше, чем дал им Ярослав, поэтому денег хватило еще на два года после родов. С друзьями больше не общалась…. Что не удивительно, учитывая легкость, с которой они ее тебе сдавали. Учебу бросила. Потом вышла на работу в ближайший магазин. Смены не пропускала, но ни с кем из коллег не общалась. Приходила — уходила.

— Ну с кем-то же она общалась…

— Да… — чувствовалось, что на том конце провода Дима нервничает. — Общалась. Очень странные люди. Женщины. Не подруги — приятели. И переписка с ними…. Не приятная, Альбина. Мат, претензии, обсуждались часто… мужчины, скажем так.

Альбина тяжело вздохнула.

— Они были, Аль… но ничего серьезного. Ничего…. Постоянного. Так продолжалось 3 года. Но три года назад она начала звонить Артуру, а после, я уже говорил- Ярославу.

— Это ты мне уже рассказал раньше… что ей было надо?

— Он привозил им деньги. Не один раз и не два. Регулярно и наличностью…. Сначала она звонила — он приезжал, потом он сам стал звонить. И после каждого звонка — или она к нему ездила, или он к ней.

Альбина молчала, чувствуя как стучит в висках.

— Чеки? Переводы?

— Всё чисто… — горько усмехнулся Дмитрий, и в его смехе была такая усталость, такая боль, что Альбине стало ещё хуже. — Узнал от… соседей, Аль. Ты не поверишь, что можно узнать, угостив бабок у подъезда чаем и конфетами… После каждого его визита — я проверил даты — она покупала новые вещи себе и Настене…. И… подруги у нее бывали чаще…. Чем до визитов…

— Бля… это ведь… Дим… это не доказательства… Это бред… вообще… — её голос сорвался, она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли, но они рассыпались, как песок. Слова Дмитрия звучали как приговор, но без твёрдой почвы под ногами она не могла ни принять их, ни отвергнуть.

— Я про это и говорю, — согласился он, его голос стал тише, но в нём чувствовалась та же беспомощность, что раздирала её. — У меня нет, Аль, доказательств! Только слова! И даты… — он сделал паузу, и она услышала, как он тяжело выдохнул. — Ты знала, что у Ярослава две почты?

Альбина нахмурилась, её сердце пропустило удар.

— Шутишь? Откуда? — спросила она, её голос дрожал, но в нём мелькнула искра любопытства, как будто эта деталь могла стать ключом к разгадке.

— Одна рабочая… Её я почти взломал, — ответил Дмитрий, и в его тоне появилась тень профессиональной гордости, тут же смытая усталостью. — Вторая личная. Но там защита, Аль, как в Кремле и на Охотном ряду вместе взятых. Я пока не пробился.

Альбина тихо застонала, прислонившись лбом к холодной плитке стены. Она мысленно прикинула, какой срок они уже наскребли своими действиями — взлом почты, слежка, сбор информации. Это была не просто игра с огнём, это было танцем на минном поле. Но отступать было некуда.

— А самое поганое… — Дмитрий прервал тяжёлое молчание, его голос стал ещё мрачнее, как будто он сам боялся того, что собирался сказать. — Я поднял медицинскую карту Насти, Аль…

— И? — Альбина резко подняла голову, её голос был резким, почти паническим. Она почувствовала, как её сердце сжалось, как будто предчувствуя удар.

— Наша кроха три раза попадала в больницу… — слова Дмитрия падали медленно, как камни в пропасть. — С травмами… И все три раза это совпадало с визитами Ярослава…

У Альбины потемнело в глазах. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, как воздух в лёгких становится густым, почти невыносимым. Она не могла поверить тому, что услышала. Это не укладывалось в голове, не помещалось в её картину мира. Ярослав был жестоким, циничным, подлым — она знала это, она видела это, она чувствовала это на собственной шкуре. Но садистом? Человеком, способным поднять руку на ребёнка? На Настю? Это было за гранью её понимания.

— Дима… Я не могу… — её голос сорвался.

— Я тоже… — угрюмо отозвался он, и в его голосе чувствовалась та же боль, та же беспомощность. — Аль… доказательства только косвенные… Ничего реального… Только даты, слова соседей, медицинские записи… официально — она падала… то со стула, то с лестницы…

— Но она его боится до смерти… — перебила Альбина, её голос дрожал. Кошмар, который до этого был лишь смутным предчувствием, теперь обретал чёткие, ужасающие очертания. Она вспомнила глаза Насти, полные паники, дрожь при упоминании Ярослава, её страх выйти из комнаты ночью. Всё складывалось в картину, от которой тошнило. — Дим… это какая-то херня… Соседи хоть что-то слышали? Крики? Стоны? Может потом что-то… по Насте?

— Ничего. Но, Аль, ты в курсе, что в квартире Эльвира сделала дополнительную звукоизоляцию?

— Пиздец…. — вырвалось у женщины.

— Соседи говоря, что Настя… она всегда была очень застенчива…. И тиха…. Головы не поднимала при встречах. Только когда Анна была с ней, она улыбалась. Анна последний год почти постоянно приезжала к Эльвире и Насте. И Аль…. Они ссорились. Сильно ссорились. Эльвира мать за две недели до ограбления из квартиры ночью выгнала с матом и криками.

— Анна… — проскрипела зубами Альбина. — Напиздела как всегда, Эличку выгораживая. Охуенная мать! — она машинально разломала в руках свою зубную щетку и с раздражением выбросила остатки в мусорку.

— Я знаю, — ответил он, его голос был тяжёлым, как будто он сам не хотел верить в то, что нашёл. — Но, Аль, это всё, что у меня есть. Пока. Я работаю….

Он замолчал, и она услышала, как он стучит по клавиатуре.

— Что будешь делать ты? — спросил через пару минут тишины, которая была необходима им обоим.

— Пойду до конца… — едва слышно отозвалась Альбина. — Если придется — на крайние меры….

И она знала, что так и будет.

Глядя на рисунок малышки, который та оставила у нее в кабинете — большой подсолнух, залитый ярким солнцем, прислушиваясь к шуму летнего дождя за окнами офиса.

— Варя, — позвала секретаря. — Казанцев пришел?

— Да, Альбина Григорьевна, — ответила помощница. — Он у себя… — она помолчала. — Тут он…. Он принес…. заявление…

Альбина тяжело закрыла рукой воспаленные глаза.

— Вызови его ко мне и занеси, что принес.

Он переступил порог кабинета, и его вид был едва ли лучше её собственного. Как всегда, безупречный костюм — тёмно-синий, идеально сидящий, с острыми стрелками на брюках — источал сдержанную элегантность. Терпкий аромат его парфюма смешался с едва уловимым запахом свежесваренного кофе, который он так любил. Но глаза… Его глаза выдавали всё. Пустые, словно выжженные изнутри, они принадлежали человеку, потерявшему в один миг всё, что имело для него значение. И всё же в них тлела искра непреклонной гордости — той, что не позволила ему опустить взгляд или уклониться от её вызова.

Альбина, подавив тяжёлый вздох, перевела угрюмый взгляд на лежавшее перед ней заявление об увольнении. Бумага, аккуратно сложенная, казалась холодной и безжизненной, как и атмосфера, сгустившаяся в комнате.

— Херово выглядишь, — вместо приветствия, Альбина жестом приказала Виктору сесть.

— Ночь была… херовой, — ответил он, садясь напротив.

— Да вообще пиздец, — согласилась Альбина, постукивая пальцами по поверхности стола. — Витя… какого хера?

— Альбина Григорьевна… — он оперся рукой на стол и потер лоб, было видно, что и у него жутко болит голова. — Я облажался….

— Облажался Улюкаев с колбасой, Вить. А ты — утопил нас в пиздеце…. А теперь оставляешь меня одну последствия расхлебывать! — голос Альбины приобрел стальные ноты. — Увидел Воронова и решил свалить от меня?

— Аль… я…. — он изумленно посмотрел на нее. — Альбина, ты же понимаешь, если я останусь…это ослабит тебя в аппаратной войне…. Миита…

— На это и расчёт был, Вить, — отрезала она, её голос стал ледяным. — Оставить тебя в Екате я не могу. Ты не просто Ярославу по ебалу дал, ты это сделал на глазах у представителя администрации президента! — Она повысила голос, каждое слово падало, как удар молота. — Миита тебя провоцировал, а ты, сука, повёлся, как мальчишка. Показал слабость! Как зелёный пацан, которого развели на эмоциях! Где, блядь, твой мозг был, Виктор? — Она резко ударила ладонью по столу, и заявление об увольнении, лежавшее между ними, чуть съехало в сторону.

— В член утек, Аль! — внезапно рыкнул он. — Ты сама-то не понимаешь, что ли? Я люблю тебя! Люблю до черноты перед глазами! Знаю, что ты меня не любишь, знаю, что не позволяешь себе слабости — в нашем деле это катастрофа. А я — позволил! И подставил и тебя и себя! — Он резко вскочил со стула, едва не опрокинув его, и, тяжело дыша, отошёл к окну. Его ладони с силой потёрли лицо, словно он пытался стереть с себя эту муку. За стеклом серый екатеринбургский пейзаж — бетонные коробки и низкое небо — только усиливал гнетущую атмосферу.

— И мало того, Аль… этот выродок был прав! — Его голос дрогнул, в нём смешались ярость и невыносимая боль. — Я убил своего сына! Понимаешь? Убил! Своими руками! Если бы я тогда… если бы я был рядом, если бы не… — Он замолчал, его зелёные глаза, обычно такие живые, потемнели, превратившись в чёрные омуты, полные вины и безнадёжности. — Мне теперь жить с этим всю жизнь… А вчера, когда он бросил это мне в лицо, прямо при всех…

— Он вывел тебя из игры, — ответила Альбина, её голос был ровным, как сталь, без единой трещины. Она сидела неподвижно, глядя на него, но в её глазах не было осуждения — только холодная ясность.

— К херам игру, Аль! — Виктор почти выкрикнул. — Он убил меня! Убил при тебе! Размазал мою душу по полу, а ты… ты стояла и смотрела!

— Нет… — после долгой паузы тихо сказала Альбина, её голос был едва слышен, но в нём появилась незнакомая мягкость.

— Что нет? — Виктор стремительно развернулся, его лицо исказила боль, смешанная с неверием. Глаза лихорадочно блестели, скулы заострились. — Что нет, Альбина? Какая женщина, узнав такое, захочет… иметь со мной дело? Хоть что-то общее иметь вообще?

— Я знала это, Вить… — Альбина смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине зрачков мелькнула тень усталости.

— Что… — прошептал он, его голос сорвался, лицо побелело, как мел. Тени под глазами стали ещё темнее, делая его похожим на призрака. Он замер, словно боясь пошевелиться, боясь, что слова Альбины разорвут его на куски.

— Я знала это… — повторила она, медленно откидываясь на спинку стула. Её руки, сложенные перед собой в замок, казались единственным якорем в этом разговоре. — Вить, у каждого в этой компании за спиной своя история. Трупы, ошибки, провалы. У каждого, Вить. У кого-то не одна такая история, а десяток. Неужели ты думал, что я не проверила тебя, когда мы начали работать вместе? Мне нужно было знать, с кем я имею дело. Знать всё. — Она выдержала паузу, её взгляд стал тяжёлым, но в нём не было ни капли презрения. — Я знала про твоего сына. Знала с самого начала…

Виктор пристально смотрел на нее, дергая щекой. Смотрел, казалось, даже не моргая.

— Как….

Альбина облизала губы.

— Вить, ты не думал, какую роль в нашей берлоге играет Дима? — начала она. — Совладелец… причём его доля ненамного меньше моей. Айтишник, руководитель ботов, мастер цифровых войн… Мой самый близкий друг. — Она замолчала на секунду, её взгляд скользнул к окну, где серое небо сливалось с городским горизонтом. Затем, выдохнув, продолжила: — А ещё, Вить, расследователь от бога. Его талант не только в том, чтобы вскрывать почты, защищать данные или травить в сетке тех, кого мы хотим. Нет. Его дар — вылавливать информацию по крупицам, собирать из разрозненных кусочков объёмную, честную картинку. Картинку, которую я, королева лжи, подаю под нужным мне соусом. Картинку, замешанную на правде.

Она замолчала, повернулась к небольшому столику в углу кабинета и налила себе воды из стеклянного графина. Достала из ящика стола упаковку таблеток, вытряхнула две на ладонь. Одну протянула Виктору, вторую проглотила сама, запив её водой. Её движения были размеренными, но в них чувствовалась усталость — не физическая, а та, что накапливается годами в мире, где каждый шаг может стать последним.

— Пей, — коротко сказала она, кивнув на таблетку в его руке. — От головы. И от того дерьма, что мы с тобой сейчас разгребаем….

— Собирая команду, Вить, я, несколько лет купавшаяся в политике и экскрементах, должна была знать, с кем имею дело. — Она чуть прищурилась, её взгляд стал острым, как скальпель. — Ты, твои ребята — вы все одиночки. Волки и волчицы, которые согласились работать со мной не потому, что я такая уж харизматичная, а потому, что я умела держать вас в узде. Умела организовывать. Согласись, эта работа — сплетать вас всех в одну сеть, держать баланс между вашими эго и амбициями — намного нуднее, чем быть просто политтехнологом? Но и я должна была получить гарантии. Гарантии, что меня не подставят. Поэтому я проверяла всех. Тщательно. Каждого, с кем связывалась. — Она сделала паузу, её пальцы слегка постучали по столу, — Дерьма, Вить, — добавила она с горькой усмешкой, — у нас у всех за спинами вагоны и телеги.

Альбина замолчала, её взгляд на миг ушёл в сторону, к окну, где за стеклом гремела раскатами далекая гроза. Тяжёлая тишина повисла в кабинете, нарушаемая лишь далёким гулом города. Она глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, и продолжила:

— Конечно… я знала про твоего сына. И мне очень жаль…. — Её голос стал тише, почти мягким, но в нём не было жалости — только констатация факта. — Как знаю и то, что ты уже шесть лет близко не подходишь ни к одному казино. Знаю, что львиная доля твоих гонораров уходит в фонды для онкобольных детей. Анонимно, конечно, потому что ты, Вить, не из тех, кто любит светить добрыми делами. — Она чуть наклонила голову, внимательно глядя на него. — И про твою бывшую жену знаю. Про то, как ты до сих пор ей помогаешь, чем можешь. Тоже анонимно. Думаешь, я не вижу, какой ты на самом деле? Думаешь, я не знаю, что под всей этой бронёй — человек, который таскает на себе груз вины, как цепи?

И все-таки села за стол, обхватывая голову руками.

— Я не отпускаю тебя, Витя. Точнее, отпущу, но только не из-за того, о чем ты подумал. Слова Ярослава о тебе значения для меня не имели. Он бил точно, не для того, чтобы унизить фактами тебя передо мной, а чтобы ты сорвался. Сорвался при Воронове, и у меня просто не было бы другого выхода, как избавиться от тебя…

Она выпрямилась.

— Оставить тебя здесь я не могу, ты и сам это должен понимать — наша профессия слабостей не прощает. Ты покинешь Екатеринбург, — продолжила. — Езжай в Оренбург. Возглавь там штаб. Поработай в поле. Вспомни, мать твою за ногу, что такое быть полевым командиром! — Она ударила кулаком по столу, отчего стакан с водой опасно дрогнул. — И как, сука, держать себя в руках! Не вестись на провокации, не поддаваться на дешёвые разводки! — Каждое слово падало, как удар, её голос дрожал от сдерживаемой ярости, но в нём не было ненависти — только требование, почти приказ. — Ты слишком долго сидел в кабинетах, Вить.

Казанцев молча опустил голову. Внезапно он увидел весь расклад карт как на ладони и засмеялся. Тихо, горько, отчаянно. Крутя головой, точно отгоняя от себя навалившуюся боль и тоску. Не давая хода эмоциям.

— Знаешь, Аль…. Я только сейчас понял…. Понял, почему Миита не остановится…. За тебя он будет драться как волк за волчицу…. За свою волчицу…. И ни перед чем не остановится… И меня он устранил…. Одним махом…

— С Миитой бой будет на смерть, — глухо откликнулась Альбина, пропуская мимо ушей слова Виктора. — Специализация Воронова — передел собственности. Все делается быстро, просто, топорно и безвкусно: налоговая, прокуратура, суд… посадка. В городе все элиты присели на жопы и поседели от ужаса… Я — тоже…. Поэтому…. — она закрыла глаза. — Уезжай. Прикрой мне тылы там, где это возможно.

Виктор удивленно поднял голову, глядя в посеревшее лицо Альбины.

— Что ты задумала?

— Если…. Ситуация выйдет из-под контроля, Вить… Я утащу его за собой. А ты мне поможешь. Ты и Дима…. Вы нанесете последний удар.

— Аля…. — Казанцев подскочил к женщине и резко схватил ее за плечи. — С ума не сходи!

— Ничего, Вить… — слабо улыбнулась она. — По крайней мере сидеть с Миитой мы будем друг напротив друга. ИК через реку…. Забавненько, правда?

Виктор смотрел на неё, его зелёные глаза пылали — смесью желания, любви и дикой боли. В них бурлили чувства, которые наконец-то прорвали плотину его выдержки, вырвались наружу, обнажая всё, что он так долго скрывал. Он был открыт, уязвим, и это делало его ещё более сломленным.

Внутри Альбины взорвался комок боли, острый и холодный, как осколок стекла. Она чувствовала его любовь, его тепло, но не могла дать ничего взамен. Не сейчас, когда её жизнь висела на волоске, когда каждый шаг мог стать последним. Её сердце сжалось, но она заставила себя остаться неподвижной, не поддаться этому порыву.

А потом Виктор наклонился и поцеловал её в лоб. Его губы, горячие и дрожащие, прижались к её коже с такой нежностью, что у Альбины перехватило дыхание. В этом поцелуе было всё — огромная, неизбывная любовь, отчаяние, тепло, на которое он был способен. Он вложил в него всю свою душу, словно прощаясь.

— Аль… Я так люблю тебя… — прошептал он, его голос надломился. — Но я проиграл…

— Мы все проиграли, Вить, — глухо ответила она, и её голос был едва слышен.

Удар не заставил себя ждать. В понедельник, ближе к обеду, в офис вошли они. Никаких маски-шоу, никакого крика или лиц в пол — всё было пугающе буднично. Делегация из налоговой инспекции — человек семь, не больше. Впереди шагала женщина лет сорока пяти, в строгом сером костюме, с аккуратно собранными в низкий пучок волосами. Она представилась, протягивая постановление о проведении выемки документов. За ней следовали двое мужчин в штатском — один с усталым взглядом и планшетом в руках, другой с портфелем, из которого торчал угол папки. Остальные — молодые инспекторы, с одинаково невыразительными лицами, держали в руках пустые картонные коробки для изъятия документов.

Офис, обычно гудящий от звонков и переговоров, замер. Сотрудники, сидевшие за своими столами, инстинктивно притихли, бросая настороженные взгляды на вошедших. Кто-то незаметно убрал телефон в ящик, кто-то сделал вид, что поглощён экраном компьютера. Воздух в помещении стал густым, как перед грозой.

Елена Викторовна, не повышая голоса, но с той интонацией, которая не терпит возражений, попросила вызвать руководителя. Альбина вышла из своего кабинета через минуту — спокойная, как мраморная статуя, в чёрном брючном костюме, с идеально уложенными волосами.

Валерий, стоявший рядом, поджал губы так, что они превратились в тонкую линию. Его взгляд был тяжёлым, но он молчал, лишь изредка обмениваясь короткими кивками с Альбиной. Он знал, что любое лишнее слово или движение может быть использовано против них. Его присутствие, как всегда, было якорем — спокойным, но непреклонным.

— Прошу предоставить документы, указанные в постановлении, — ровным тоном сказала Елена Викторовна, листая бумаги на своём планшете. — Бухгалтерские отчёты за последние три года, договоры с контрагентами, первичные документы, платёжные поручения. Также нам потребуются электронные носители с базами данных.

Альбина кивнула, её лицо не дрогнуло.

— Валентина Петровна, — бросила она, не оборачиваясь. Та, бледная, но собранная, тут же направилась в архив, уже зная, что времени на промедление нет.

К полудню пришёл второй удар: счета компании были заблокированы. Альбина узнала об этом, когда Валя, с дрожащими руками, показала ей уведомление из банка. Операции приостановлены, доступ к средствам ограничен — официальная формулировка гласила «в связи с проверкой по подозрению в нарушении налогового законодательства». Альбина стиснула зубы, её пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Это был не просто аудит — это была атака, рассчитанная на то, чтобы парализовать их бизнес в считанные часы.

Инспекторы работали с пугающей скоростью. Они не просто проверяли — они рыли, как ищейки, вынюхивающие добычу. Коробки заполнялись папками с договорами, счетами, отчётами. Один из инспекторов, молодой парень с колючим взглядом, требовал пароли к бухгалтерским программам.

Валерий, стоя у окна, тихо произнёс, не глядя на неё:

— Они знают, где копать.

— Поздравляю, — с ледяным спокойствием отозвалась Альбина, чувствуя внутри полное, тотальное опустошение. — Губернатор нас сдал…. с потрохами, — она развернулась и ушла в свой кабинет.

Скорость работы налоговой поражала.

Вопросы. Допросы. Повторение запросов снова и снова.

За неделю женщина сбросила пять килограммов.

В пятницу, после очередного изнурительного допроса, Альбина вышла из серого здания налоговой инспекции в центре Екатеринбурга. Холодный осенний ветер ударил в лицо, но она едва это заметила. Её шаги были механическими, пока она не дошла до своей машины — чёрного «Мерседеса», припаркованного у обочины. Внезапно её качнуло, ноги подкосились, и она инстинктивно схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть. Ладони вспотели, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Во рту появился тошнотворный привкус ужаса — металлический, горький, как кровь. Она закрыла глаза, заставляя себя дышать глубже, но перед глазами всё ещё стояли лица инспекторов, их вопросы, их взгляды, которые словно просвечивали её насквозь.

Она знала: это не просто проверка. Это был приговор, который ещё не огласили, но уже написали. Счета компании оставались замороженными, партнёры начали отказываться от сотрудничества, а слухи о проблемах разлетелись по городу быстрее, чем она могла их опровергнуть. Миита или сам Воронов запустили этот механизм, и теперь он перемалывал всё на своём пути. Альбина прислонилась лбом к холодному стеклу машины.

Суды за Настю должны начаться со следующей недели. У нее не оставалось времени на маневры.

Против Воронова не попрет ни один начальник налоговой ни в одном регионе страны. И ни один прокурор, если только его не зовут Игорь Краснов*.

Она знала, ее юристы будут биться до последнего. Ее бухгалтерские документы подчищены максимально, но сейчас не стояла задача проверки. Сейчас стояла задача разрушить ее бизнес до основания. Ярославу надоели игры, он показал, кто в доме хозяин.

Разве не поняла она этого ещё тогда, в ресторане, две недели назад? В тот вечер, когда Ярослав, с его ледяной улыбкой и ядовитыми словами, разыграл свою карту, спровоцировав Виктора, выставив её саму уязвимой перед Вороновым. Тогда она почувствовала, как сжимается кольцо, но всё ещё надеялась вывернуться. Теперь надежда таяла, как дым. Счета заморожены, партнёры отворачиваются, сотрудники шепчутся за её спиной. Налоговая роет с такой скоростью, будто им дали приказ закончить всё до конца месяца. И Альбина знала — это не просто приказ. Это был ультиматум.

Она села в машину и завела мотор. Мелкий, отвратительный сентябрьский дождик бил по стеклам, заставлял ежится в ознобе. Сумерки медленно падали на серый город, который только что руками чиновников избил ее по лицу.

Альбина медленно подъехала к дому и поднялась в квартиру, на полном автомате зайдя в ближайший магазин и купив маленькую шоколадку для Насти. Это стало их ритуалом, их традицией — она приходила домой не с пустыми руками. А взамен получала приготовленный чай с травами. Иногда, Настя с Анжеликой готовили печенье или блинчики, или так полюбившиеся Альбине пирожки с картофелем.

Даже с учетом того, что последнюю неделю она почти ничего не ела, а спала по три-четыре часа в сутки. И когда сейчас Настя обняла ее, радуясь такой мелочи, как шоколад с орехами, крепко обняла племянницу в ответ.

— Альбина Григорьевна, — тихо спросила Анжелика, натягивая куртку, — может мне сегодня остаться у вас?

— Нет…. — Альбина мягко сняла пальто и подхватила Настю на руки, едва справляясь с головокружением. — Не надо…. Иди домой, становится темно. Такси себе вызови — я оплачу.

Чуткая девушка больше не сказала ни слова, только поцеловала Настю в щеку и вышла.

— Я чай приготовила… — осторожно касаясь лицо женщины маленькими ладошками сказала Настя.

— Бабушка звонила? — только и спросила Альбина, чувствуя, как приятны эти нежные, такие искренние прикосновения.

— Угу… — пробормотала девочка. — Говорили с ней час… Тетя, она…. Она скучает по мне….

— Знаю, кроха… — вздохнула женщина, проходя на кухню и садясь в кресло. — Скоро…. Будете вместе… — горло перехватило от этих слов. От боли и тоски. От невыносимого осознания собственных ошибок, которые привели к такому результату. От чувств, которые она не должна была питать. От страха, который не испытывала уже давно.

— А ты? — Настя, не дождавшись ответа, снова прильнула к ней, крепко, с отчаянной силой обвив её руками за шею. — Ты с нами будешь?

Альбина сглотнула ком, медленно, болезненно. Ответ был где-то внутри, но его невозможно было произнести, не разрушив что-то окончательно.

— Возможно… когда-нибудь, кроха… может быть…

— Я не хочу так! — вскрикнула девочка, неожиданно резко, с такой яростью, что Альбина вздрогнула. Голос Насти впервые — за всё время их знакомства — сорвался на крик. Детский, высокий, чуть дрожащий от внутреннего надрыва, он звучал не столько сердито, сколько безмерно испуганно. — Я только нашла тебя… Только… Только почувствовала… что ты — это ты… А ты снова… снова меня оставишь… Ты же… ты же моя…

Маленькое лицо исказилось от боли и усилия — она боролась с собой, пытаясь вытолкнуть изнутри слово, которое пугало её, потому что было слишком большим, слишком важным.

— Ты ведь… моя…

Альбина пыталась заговорить, но голос предал её, осел где-то в груди, сдавленный, надломленный.

— Настя… — хрипло прошептала она, — я не…

— Ты — моя! — выкрикнула девочка, стиснув кулачки, и в её голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что Альбина едва не задохнулась. — Я знаю это! Ты — моя…

Альбина зажмурилась, как будто хотела спрятаться от собственных слёз, от этой боли, от невозможности всё объяснить. Слёзы обожгли глаза — не от слабости, а от силы чувств, которые невозможно было больше прятать или подавлять.

— Настя… маленькая моя… родная моя… — прошептала она, прижимая к себе девочку так, как прижимают не просто ребёнка — а спасение.

Она хотела что-то сказать — и не могла. Не могла произнести ни слова. А потом схватила телефон.

Гудок… еще один…. И еще….

Ну же…. Дим…. Возьми трубку….

— Аля… — голос на том конце звучал глухо, едва доносился сквозь шумы.

— Дима — рыкнула она, обнимая девочку одной рукой. — К черту все правила. Делаем то, что решили. Этот ублюдок ее не коснется….

— Аля…. — звук из динамика прерывался, точно Ярославцев находился где-то под землей. — Ничего не…. Аля… длай… ля… ро…

Звук оборвался, оставив за собой только ощущение полной пустоты.

Аля снова и снова набирала знакомый номер и снова и снова слышала в трубке: «Аппарат абонента вне зоны доступа сети».

В животе образовался холодный комок ужаса.

— Тетя… — Настя точно почувствовала ее состояние….

— Тише, кроха, тише….- как заклинание бормотала Альбина, покрываясь холодным потом и быстро набирая сообщение Виктору. Знала, что получит, знала, что дойдет до него.

Сожалела, но больше тосковала. По утраченным иллюзиям, по предающему ее, нет, даже не сердцу, а нутру. Тому черному, глубокому, запрятанному за семью замками нутру, которое сейчас напомнило о себе жуткой болью.

Она не хотела этого. Она не думала, что дойдет до такого. Не могла поверить в то, что отчаянно подсовывали ей факты.

Внезапный звонок прорезал тишину квартиры.

Альбина посмотрела на экран и похолодела, спуская Настю с рук.

— Кроха, иди в спальню, — пустым голосом прошептала она, ощущая как стучит в висках, как трудно становится дышать, как не хватает воздуха в груди.

Настя тенью метнулась к комнате, не заставив себя просить дважды. Увидела имя на экране и побледнела, мышкой убежав в свое убежище.

Альбина медленно нажала кнопку вызова.

Чернота захлестнула сознание, как ледяная волна, гася всё — звуки, свет, мысли. Она была густой, вязкой, и в ней тонуло всё, что Альбина пыталась удержать. Сквозь эту тьму пробивался плач — тонкий, надрывный, на грани ужаса и боли. Он резал её, как нож, выдергивая из забытья.

«Мама!»

Слово, сладкое и горькое, как яд, смешанный с мёдом, вонзилось в сердце. Оно было таким чужим — и таким родным.

«Мамочка! Не умирай!»

Альбина пыталась ухватиться за этот голос, за Настю, но сознание ускользало, мягкое и податливое, как вата. Оно растворялось, оставляя только болезненную нечёткость и холод, который разливался по телу. Сквозь черноту снова пробился крик, полный паники:

«Упала… кровь… много крови…!»

Она почувствовала, как что-то липкое стекает по щеке, тёплое и тяжёлое. Боль пульсировала в голове, острая, как раскалённый гвоздь, вбитый в висок. Альбина попыталась пошевелиться, но тело не слушалось — оно было чужим, неподъёмным. Где-то рядом раздавались рыдания, такие громкие, что они заглушали всё остальное.

«Полотенце… мамочка… пожалуйста!»

Холодное, влажное полотенце коснулось её лица, но это только усилило боль. Альбина вздрогнула, её пальцы судорожно сжались, пытаясь зацепиться за реальность. Горячая капля — слеза Насти — упала ей на щеку, смешавшись с чем-то липким. Кровь. Её кровь. Она чувствовала её металлический запах, видела, как алая струйка расплывается перед глазами, хотя веки были закрыты.

«Нет!» — голос Насти сорвался на визг, полный паники. — «Не приезжай! Нет!!!»

Крик девочки был отчаянным, она с кем-то спорила — с кем-то по телефону. Альбина хотела сказать ей, чтобы она не боялась, чтобы позвала помощь, но язык не слушался, а горло сдавило, как тисками. Она снова проваливалась в черноту, и последним, что она услышала, был плач Насти — такой пронзительный, что он, казалось, будет преследовать её даже во тьме.

«Не надо!»

«Мама!»

Альбина цеплялась за эти крики, как за спасательный круг, пытаясь вынырнуть из вязкой черноты, что засасывала её сознание. Собраться. Открыть глаза. Сфокусироваться. Она заставила себя разлепить веки, но мир перед ней плыл, размытый, как картина под дождём. Боль в голове пульсировала, раскалённая и беспощадная, а во рту был вкус сухой, отвратительной земли, будто её заставили проглотить горсть пыли. Она попыталась заговорить, вытолкнуть слова, но язык едва шевелился.

— Настя… — выдохнула она, хрипло, с трудом, каждое слово царапало горло, как наждачка.

— Мама! — Настя была рядом, её карие глаза — глаза Ярослава, ненавистные, но такие родные и любимые — горели ужасом и слезами. — Мама! — Девочка всхлипнула, её маленькие руки дрожали, касаясь лица Альбины.

Губы Альбины шевельнулись, но звук не шёл. Она собрала все силы, чтобы выдавить:

— Принеси воды…

Настя тут же сорвалась с места… убежала в ванную, только босые ноги зашлепали по полу.

Добраться до телефона… вызвать скорую…

Внезапно в двери кто-то мощно постучал.

Паника и облегчение пришли одновременно.

Она хотела встать, но вместо этого только тяжело перевернулась на бок.

Нужно открыть двери…. Открыть…. Нет, не позволить сознанию ускользнуть снова… нет.

Дверь распахнулась с такой силой, что удар эхом отдался в стенах квартиры, будто кто-то бил тараном. Альбина застонала, пытаясь приподняться на локте, но её тело предало — она рухнула обратно на пол, в лужу собственной крови, тёплую и липкую. Голова кружилась, боль в висках пульсировала, как раскалённый молот, а перед глазами всё плыло, растворяясь в серой дымке.

— Аля… — Мужской голос, низкий и надломленный, прорезал тишину. Ярослав в два шага оказался рядом, опустился на колени и осторожно перевернул её на спину. Его пальцы едва коснулись её лица, горящего от боли, и тут же окрасились алым. — Аля… — простонал он, его голос дрожал от ужаса и вины. — Прости меня…

— Что ты… — выдавила Альбина, каждое слово царапало горло, как битое стекло. — Как… убирайся… Ярослав. Уходи… — Её голос был слабым, но в нём горела ярость, смешанная с отчаянием.

— Нет, — отрезал он, его руки крепко, но осторожно приподняли её за плечи. — Доигрались.

— Пошёл вон… — Альбина хотела закричать, но из груди вырвался лишь хриплый, звериный вой, полный боли и ненависти. Она попыталась оттолкнуть его, но сил не хватало — пальцы бессильно скользили по его рубашке.

Внезапный вскрик заставил их обоих замереть. Альбина и Ярослав синхронно повернули головы. В дверях ванной стояла Настя, её маленькое лицо было искажено животным ужасом, словно увидела чудовище, которое жило только в кошмарах. В руках она сжимала кастрюлю с водой, которая дрожала, пока девочка пятилась назад. Карие глаза, так похожие на глаза Ярослава, были широко распахнуты, полные слёз и страха, который невозможно было передать словами. Кастрюля выскользнула из её рук и с грохотом упала на пол, вода разлилась по паркету, смешиваясь с кровью Альбины.

— Настя… — Ярослав поднялся, его голос дрогнул. Встретился с ней взглядом — и на миг понял, как глубоко провалился. Эти глаза были его. Но не принадлежали ему.

— Не смей… — Альбина, собрав последние силы, вцепилась в его ногу, её пальцы сжались на ткани брюк с такой силой, что ногти впились в ладони. — Не смей к ней приближаться… — Её голос был едва слышен, зрение темнело, чернота снова подступала, но она держалась, упрямо цепляясь за сознание. Она не могла позволить ему подойти к Насте.

Настя замерла, её дыхание было прерывистым, глаза остекленели. Она смотрела то на Альбину, лежащую в крови, то на Ярослава.

Ярослав медленно перевел глаза на Альбину и дернул ногой, стряхивая ее руки. Но та вцепилась из последних сил, так, что слезы брызнули из глаз.

— Не трогай её! — взвизгнула она, её голос сорвался на хриплый крик, полный отчаяния и ярости. Это был крик матери, защищающей своё дитя, даже если она никогда не смела назвать себя так вслух.

Настя тихо всхлипнула, её плечи задрожали, и она сжалась в комочек, прижавшись к стене. Её глаза, огромные и испуганные, не отрывались от Альбины. Она смотрела только на женщину, оцепенев от ужаса.

— Да что у вас, мать вашу, происходит?! — взорвался Ярослав, его голос прогремел, как раскат грома. Он схватил Альбину за плечи и встряхнул её, но не грубо — в его движении была странная смесь злости и отчаяния. — Аля, хватит! Прекрати!

Альбина, цепляясь за его одежду, попыталась подняться. Её пальцы судорожно вцепились в его рубашку, ноги дрожали, но она упрямо тянула себя вверх, игнорируя боль, которая раздирала голову, и черноту, что снова подступала к глазам. Кровь стекала по её виску, капала на пол, но она не замечала этого. Всё, что имело значение, — это Настя, съёжившаяся в углу, и Ярослав, которого она не могла подпустить к девочке.

— Уйди… — прохрипела она, её голос был слабым, но полным ненависти. — Не смей… к ней… — Она задыхалась, но продолжала цепляться за него, как за последнюю преграду между Настей и опасностью.

Ярослав замер, его руки всё ещё сжимали плечи Альбины, но в его взгляде, смягчившемся на миг, мелькнула растерянность, тут же сменившаяся болью. Он посмотрел на Настю, потом снова на Альбину, и его лицо исказилось, будто он пытался найти слова, но они застревали в горле.

— Аля… — начал он, но голос оборвался, словно его душила собственная вина.

Альбина, пошатываясь, сделала шаг к Насте, протягивая дрожащую руку, загораживая девочку собой, как щитом. Её ноги едва держали, кровь продолжала стекать по виску, но она не замечала ничего, кроме Насти, чья фигурка дрожала в дверях ванной.

Вдруг раздалось тихое журчание. Альбина и Ярослав одновременно повернули головы, и их взгляды, полные неподдельного ужаса, остановились на ребёнке. По ногам Насти стекала тонкая струйка воды, её платье намокло, а лицо стало белым, как восковая маска, лишённая всякого выражения. Её карие глаза, обычно такие живые, теперь были стеклянными, пустыми, будто она видела что-то, чего не могли видеть взрослые.

— Не… надо… — едва слышно прошептала Настя, её голос дрожал, как лист на ветру.

— Она… — Ярослава, похоже, затрясло, его руки сжались в кулаки, а лицо побелело. — Что с ней?!

— Настя… — Альбина, игнорируя боль и слабость, почти поползла к девочке, её колени скользили по мокрому полу. Она протянула руки, но Настя отшатнулась от нее, попятилась от протянутой руки и с тихим вскриком упала в угол и сжалась в комочек, закрывая лицо ладошками, как будто защищаясь от невидимой угрозы.

— Не надо… Мамочка… не надо… — повторяла она, её голос был тонким, надрывным, полным животного ужаса.

Мир перед глазами Альбины закружился каруселью, чернота снова подступила, грозя поглотить её. Она слышала голос Ярослава, где-то на грани сознания, хриплый и полный ярости:

— Она… она тебя боится… Что ты с ней сделала, сука?!

— Ни… ничего… — Альбина покачала головой, её голос был слабым, едва слышным. Ей казалось, что весь мир выворачивается наизнанку, что реальность рушится, как карточный домик. — Настя, кроха моя…

Ярослав шагнул к Насте, его лицо было искажено болью и гневом. Он сорвал с себя пиджак и, не обращая внимания на её плач и дрожь, осторожно укутал девочку, прикрывая её мокрую одежду. Настя продолжала всхлипывать, её тело сотрясалось, но она не сопротивлялась, только сильнее сжималась в комок, пряча лицо в коленях.

— Я убью тебя, если ты её… — Ярослав повернулся к Альбине, его глаза горели ненавистью. — Я убью тебя, Альбина.

— Настя! — простонала она, её голос сорвался на хрип. Она попыталась подползти ближе, но силы оставляли её. — Настя… посмотри на меня, солнышко! — Её рука бессильно упала на пол, пальцы скользили по луже воды и крови. Она смотрела на девочку, на её заплаканное лицо, и чувствовала, как сердце разрывается от боли и бессилия.

— Не надо… — закричала девочка, точно Альбина собиралась ударить, — не надо, мамочка…. Не бей… не надо… больно мамочка….

— Настя!!! Я не твоя мать!!!!

Тишина, наступившая в комнате, ударила по ушам, как взрыв. Она была оглушительной, тяжёлой, пропитанной шоком и опустошением. Все трое замерли: Альбина, задыхающаяся от боли, Ярослав, чьё лицо исказилось от смеси гнева и растерянности, и Настя, чьи заплаканные глаза медленно моргнули, будто она пыталась осмыслить услышанное.

— Тётя… Альбина? — Настин голос был тихим, дрожащим, но в нём появилась искра жизни. Она опустила руки, её взгляд, всё ещё полный слёз, стал осмысленным, словно она возвращалась из какого-то кошмарного сна.

— Кроха моя… — Альбина рухнула на пол, силы окончательно покинули её. — Солнышко моё… — Её голос был едва слышен, слёзы мешались с кровью на её лице, но она протянула дрожащую руку к девочке.

Настя сбросила с себя пиджак Ярослава, который всё ещё висел на её плечах, и, не обращая внимания на мокрую одежду, подползла к Альбине. Её маленькие руки обняли её, цепляясь с отчаянной силой.

— Прости… — прошептала Настя, её голос дрожал от слёз. — Ты ведь… прости… Это опять он… опять он… тётя… — Она уткнулась лицом в плечо Альбины, её слова тонули в рыданиях.

Альбина обняла её одной рукой, второй тщетно пытаясь стереть кровь с лица. Она не понимала, о чём говорит Настя, но её слова — «опять он» — резанули по сердцу, как лезвие. Ярослав? Или кто-то другой? Мысли путались, боль и слабость не давали сосредоточиться. Она прижала Настю к себе, чувствуя, как дрожит её маленькое тело, и посмотрела на Ярослава. Он стоял неподвижно, его лицо было бледным, глаза — пустыми, будто он сам не понимал, что только что произошло.

— Что… ТЫ ей сделал? — прохрипела Альбина, её взгляд, полный ярости, впился в Ярослава. Она не ждала ответа, но хотела, чтобы он почувствовал её боль, её страх за Настю.

Ярослав, не отвечая, медленно опустился на пол, прямо в лужу воды и крови, зажимая голову руками. Его пальцы впились в волосы, лицо исказилось, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не развалиться на куски.

— Ничего… — выдавил он, его голос был хриплым, сорванным. — Я никогда… ничего… Я видел-то её несколько раз, и то мельком… Эльвира… не давала…. А я и не настаивал…она же маленькая совсем… не хотел пугать или… — Он закусил губу, его глаза, полные боли, на миг остановились на Насте. — Маленькая… — Очень осторожно, почти невесомо, он коснулся плеча внучки, словно боясь, что она рассыплется от его прикосновения. — Ты меня знаешь? Помнишь?

Настя, заплаканная, с красными от слёз глазами, быстро кивнула, но тут же плотнее прижалась к Альбине, как котёнок, ищущий защиты. Её маленькие руки вцепились в рубашку женщины.

— Я хоть раз тебя обидел? — спросил Ярослав, его голос стал тише, почти умоляющим. Он смотрел на Настю, и в его взгляде мелькнула тень отчаяния.

Девочка молча покачала головой, её губы дрожали, но она не отводила глаз.

— Ты меня боишься? — ещё тише спросил он, его голос был едва слышен, как будто он боялся ответа.

Настя всхлипнула, её маленькое тело задрожало сильнее. Она посмотрела на него, потом на Альбину, и, наконец, тихо, но твёрдо сказала:

— Ты маме плохо делаешь… — Её голос дрожал, но в нём была детская прямота, режущая, как нож. — Она потом злая… Она говорит: я — это ты… что я — это ты… что она ненавидит меня… она кричит… и больно… очень больно…. Потом….

Альбина изо всех сил закусила пальцы, чтобы не застонать. Ярослав сжал зубы.

Оба смотрели друг на друга, не зная, что сказать или сделать.

— Солнышко, — Альбина чуть отстранилась от девочки. — Мама…. Когда ругается… что… она… делает…?

Глаза Насти снова расширились в ужасе, она попыталась отползти, но Альбина крепко обнимала ее за плечи.

— Больно…. Очень больно….

Она показала на ноги в белых шрамиках.

— И оставляет в комнате…. Нельзя выходить…. Нельзя…. Нужно тихо сидеть…. Иначе больно…. — рука Насти прикрыла голову и плечи.

Ярослав резко втянул воздух, его лицо побелело, а в глазах мелькнула такая ярость, что он едва сдержался, чтобы не заматериться. Его чёрные, растрёпанные волосы блестели от пота, прилипнув ко лбу, а руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел на шрамы Насти, и в его взгляде было что-то совершенно бешеное.

Альбина зажала рот рукой, её пальцы дрожали, а в груди разрастался ледяной ком ужаса и вины.

— Это не ты… — выдохнула она, её голос был едва слышен, но в нём звучала смесь облегчения и боли. Она посмотрела на Ярослава, её глаза блестели от слёз. — Не ты с ней это делал… Эльвира…. Она… это она?

Ярослав сжал челюсти, его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Он медленно выдохнул, пытаясь сдержать бурю внутри, и едва слышно, шёпотом, произнёс:

— Жаль, я не могу придушить суку… — Его голос дрожал от сдерживаемой ярости, но в нём была и беспомощность — осознание, что он не может повернуть время вспять, не может исправить то, что уже случилось.

Настя, всё ещё прижимаясь к Альбине, тихо всхлипнула, её маленькие руки обхватили женщину, как будто она боялась, что её отнимут. Альбина гладила её по спине, чувствуя, как собственное сердце разрывается.

Она лежала на полу, с рассеченной бровью, с залитым кровью лицом, едва не теряя сознание, и понимала, что ошиблась. Ошиблась фатально. И цена этой ошибки невероятно огромна.

И вдруг почувствовала, как пошевелился мужчина рядом с ней. Как придвинулся ближе к ней и девочке. Как уложил ее голову себе на грудь. Прямо на полу.

Так и лежали втроем. Настя, дрожа после пережитого шока, Альбина пытающаяся справиться с навалившимся ужасом и осознанием, и Ярослав, которой впервые в жизни не знал, что делать.

Он пошевелился первым.

— Аль…. Вам обеим нужна помощь… — услышала она у себя над ухом. — Настя, котенок, иди сюда, — он поднялся на ноги и взял девочку на руки. Та дернулась, бросив испуганный, затравленный взгляд на Альбину, ожидая чего-то страшного, но та заставила себя улыбнуться девочке. Вложив в улыбку все ту любовь, которую давно чувствовала и носила в себе.

— Не бойся, — прошептала, переворачиваясь на бок.

Ярослав, не обращая внимания на кровь, которая пачкала его рубашку, и на мокрое платье Насти, осторожно перенёс девочку на диван в гостиной. Он опустился перед ней на колени, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать ещё больше.

— Насть… Альбине плохо сейчас, — сказал он, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась боль. — Сначала ей нужно помочь… согласна?

Настя, всё ещё дрожа, медленно кивнула, её маленькие пальцы вцепились в край дивана. Она не отводила глаз от Альбины, как будто боялась, что та исчезнет. Или ожидая ее реакции. Боясь ее.

Ярослав вернулся к Альбине и опустился на колени уже перед ней. Его руки осторожно коснулись её лица, осматривая рану на виске, из которой всё ещё сочилась кровь. Его пальцы дрожали, но он старался держать себя в руках.

— Аль, нужна скорая, — сказал он, его голос был твёрдым, но в нём сквозила тревога. — У тебя до сих пор кровь идёт…

— Просто дай полотенце… — пробормотала она, закрывая глаза. Слабость накатывала волнами, и она уже не могла бороться с ней. Её тело казалось чужим, тяжёлым, как свинец.

Ярослав быстро встал, схватил с кухонного стола чистое полотенце, смочил его холодной водой и вернулся к ней. Он осторожно прижал ткань к её виску, вытирая кровь. Холод полотенца на миг привёл Альбину в чувство, но боль не отступала, пульсируя в голове, как раскалённый гвоздь.

— Помоги ей переодеться… — тихо попросила Альбина, её голос был слабым, угасающим. — Отнеси в спальню… Яр… она боится нас обоих.

— Я вижу… — едва слышно отозвался он, его взгляд на миг стал мягче. — Понял… Аль… — Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, поцеловал её в губы. Это не было поцелуем страсти или желания — это был жест отчаяния, попытка почувствовать её, убедиться, что она всё ещё здесь, живая. Его губы, тёплые и чуть дрожащие, задержались на её губах всего на мгновение, но в этом прикосновении было всё — его боль, его вина, его страх потерять её.

— Прости меня…. Прости….

Альбина замерла, не в силах ответить или оттолкнуть его. Она просто смотрела на него, чувствуя, как усталые слёзы жгут глаза, но не позволяя им пролиться. Настя, сидящая на диване, тихо всхлипнула, и этот звук вернул их обоих к реальности. Ярослав отстранился, его лицо было бледным, глаза блестели.

Он быстро взял подушку с дивана и осторожно подложил её под голову Альбины, стараясь не задеть рану на виске. Кровь всё ещё сочилась, но уже медленнее, оставляя липкие следы на её щеке. Затем Ярослав повернулся к Насте, его движения были мягкими, но решительными. Он подошёл к девочке, всё ещё дрожащей в мокром платье, и тихо сказал:

— Пойдём, котёнок, надо переодеться.

Альбина закрыла глаза, чувствуя, как слабость накатывает волнами, утягивая её в забытье. Сквозь гул в ушах она слышала, как Ярослав унес Настю в ванную. Зашумела вода в душе, мягкий плеск смешивался с тихими всхлипами девочки. Альбина лежала, прислушиваясь к этим звукам, цепляясь за них, чтобы не провалиться в черноту. Через несколько минут шаги вернулись — Ярослав и Настя переместились в спальню Альбины. Дверь осталась приоткрытой, и до неё доносились обрывки их разговора.

Она же лежала, прижимая холодное полотенце к виску, и чувствовала, как её сердце сжимается. Она хотела встать, пойти к Насте, обнять её, сказать, что всё будет хорошо, но тело не слушалось. Боль и слабость приковали её к полу, и всё, что она могла, — это слушать, как Ярослав говорит с девочкой, как он пытается вернуть её к реальности, к безопасности. И Настя отвечает ему. Спокойно, без надрыва, хоть и с опасениями.

Как только Альбина пыталась думать о том, что произошло, как волна боли в голове заставляла ее едва сдерживать тошноту.

— Аль… я ее уложил, — Ярослав снова присел перед женщиной, забирая у нее испачканное полотенце и кладя на горящий лоб новое. — Тебя тоже надо привести в порядок….

— Помоги мне встать…. — на глаза выступили слезы, как только она представила себе, что придется пошевелить головой.

— У меня другая идея…. — Ярослав легко подхватила Альбину на руки и понес в ванную.

— Яр…. Мне нужно переодеться… умыться….

— Решать проблемы будем по одной, — пробормотал он, аккуратно усаживая её на бортик ванны. Включил воду, регулируя температуру, чтобы она была тёплой, но не горячей. На долю секунды замер, его взгляд скользнул по её лицу, по запёкшейся крови, по осунувшимся чертам. Затем, не говоря ни слова, начал расстёгивать испачканную, мокрую рубашку. Его пальцы двигались быстро, но аккуратно, он боялся сделать ей больно.

Альбина не возражала, хотя где-то в глубине души её это злило — эта уязвимость, эта зависимость от него. Но сил спорить не было. Рубашка, пропитанная кровью и водой, упала в корзину для белья, оставив её в одном нижнем белье. Она сидела, слегка покачиваясь, чувствуя, как холод бортика ванны пробирает кожу. Ярослав не смотрел на неё с насмешкой или превосходством — его взгляд был отстранённым, сосредоточенным на задаче.

— Душ ты тоже со мной будешь принимать? — спросила она, пытаясь вложить в голос насмешку, но тут же зашипела от боли, которая вспыхнула в голове, как молния.

Ярослав приподнял одну бровь, и в его глазах мелькнула тень его привычной иронии, но без обычной резкости.

— Ты настаиваешь? — усмехнулся устало, скорее даже по привычке.

— Иди ты… — выдохнула Альбина. — На кухне чай есть…

Он молча кивнул, но уходить не спешил, помедлил несколько секунд, оценивая ее состояние, прежде чем выйти.

Она забралась в ванную и включила воду, позволяя струям упасть на разгоряченное, усталое, изломанное тело. Так и сидела на дне ванной под теплыми потоками, смывающими с нее грязь, кровь и боль.

Двигаться не хотелось. Думать не хотелось. Хотелось сидеть вот так и не шевелиться, позволяя боли уйти на задний план.

Сидела долго, пока стук в двери, сначала осторожный, после — настойчивый, не привел ее в себя.

Вышла, закутавшись в пушистый халат и тут же снова попала в руки мужчины, который ждал ее у дверей и сразу понес в спальню, где уже почти заснула Настя.

Альбина скользнула под одеяло, с облегчением опуская голову на подушки и прижимаясь к девочке. Сознание у нее самой было сбивчивым, уставшим.

И все же она вдруг почувствовала, что Ярослав ложится рядом с ней.

— Что ты…. — прошептала она возмущенно, жадно вдыхая запах геля для душа — судя по всему он, не спрашивая разрешения, и сам побывал в душе.

— Спать ложусь, — ответил Ярослав, тихо фыркнув, его голос был усталым, но с привычной искрой иронии. — На улице ночь, Аль.

— Со мной? — Она повернула голову, игнорируя вспышку боли в виске, и посмотрела на него. Его тёмные волосы, ещё влажные после душа, прилипли ко лбу, а глаза блестели в полумраке комнаты, освещённой только тусклым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь шторы.

— А ты старого человека отправишь спать на жёсткий диван? — ехидно поинтересовался он, устраиваясь поудобнее и подкладывая руку под голову. — А как же моё сердце, Аль? И чего ты боишься с моими-то проблемами, а? У меня ж всё… на полшестого… — Он усмехнулся, но в его голосе не было злобы, только усталое поддразнивание.

Альбина не сдержала слабой ухмылки, несмотря на боль, которая всё ещё пульсировала в голове. Его слова, его наглость, его попытка шутить в такой момент — всё это было так типично для Ярослава, что она почти забыла, как сильно ненавидела его ещё час назад.

— Хорошо я тебя приложила… — язвительно пробормотала она.

— Я в долгу не остался, малышка, — ответил он, и его горячие губы вдруг прижались к её макушке. — Не привык быть должником.

Альбина замерла, чувствуя тепло его дыхания на своей коже. Она хотела оттолкнуть его, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Позволила себе, наконец-то, погрузиться в сон, под спокойное дыхание Насти с одной стороны и Ярослава с другой.

Утром Альбина проснулась, точно ее выдернули из сна — резко и быстро. Открыла глаза, не сразу вспоминая события вечера, ощущая только боль в голове и разбитое состояние. А потом нахлынули воспоминая.

Она рывком села в кровати, игнорируя вспышку боли в висках. Её сердце заколотилось, когда она поняла, что рядом нет ни Ярослава, ни Насти. Кровать была пуста, простыни с его стороны холодные, а детская подушка Насти лежала аккуратно заправленной. Комнату заливал яркий свет осеннего солнца, пробивавшийся сквозь окна, но кто-то заботливо задёрнул шторы, чтобы лучи не били ей в глаза, оставляя лишь мягкое, приглушённое сияние. Этот жест — такой простой и внимательный — только усилил её панику. Где они? Что произошло?

Она ощупала висок и бровь — там, где вчера была рана, теперь чувствовалась корка запёкшейся крови и лёгкая припухлость. Вчерашний хаос — Ярослав, врывающийся в квартиру, Настя, кричащая от ужаса, её собственная слабость — всё это казалось сном, но боль и следы крови на подушке подтверждали: это было реальностью. Альбина сглотнула, пытаясь унять подступающую тошноту, и медленно встала, держась за спинку кровати, чтобы не рухнуть от головокружения.

А потом, как была в одной футболке выскочила из спальни.

На кухне раздавались приглушенные голоса: спокойный, низкий, мужской и тихий, застенчивый детский. Альбина влетела на кухню и застыла от открывшейся картины.

На подоконнике сидела Настя в своей пижаме, почти спокойная, хоть и смущенная. Ярослав, во вчерашних джинсах, в мятой рубашке что-то колдовал у плиты. Вся безупречная кухня была забрызгана багрово-алыми каплями, жидким тестом и чем-то подозрительно напоминающим молоко. У Альбины задергался глаз, когда она представила, что придется это все отмывать.

— Что….

Ярослав обернулся к ней, ухмыльнувшись. А вот Настя напротив, съежилась от страха.

— Блины печем, — сообщил Миита, — воды, Аль?

— Да… — с трудом выдавила она, оббегая глазами поле боя. — Ты…. По-моему перестарался…. — и нежно улыбнулась девочке.

Настя, уловив эту улыбку и поняв, что ругани не будет, тут же спрыгнула с подоконника. Её босые ноги шлёпнули по полу, и она, быстро схватив стакан, налила воды из графина, стоявшего на столе. Осторожно, стараясь не расплескать, принесла его Альбине, её маленькие пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Я ещё твой блендер сломал, — добавил Ярослав, пожав плечами, как будто это была мелочь. Он перевернул блин, который уже начал подгорать, наполняя кухню аппетитным запахом.

Альбина, взяв стакан у Насти, посмотрела на Ярослава, её взгляд задержался на багровой капле на его щеке.

— Яр… кого ты зарезал на моей кухне? — спросила она, пытаясь сохранить насмешливый тон, несмотря на пульсирующую боль в голове. Опустилась на стул, но тут же вскочила с тихим вскриком, почувствовав, что села на что-то мокрое и липкое. — Чёрт!

— А… это… — Ярослав почесал затылок, бросив взгляд на стол. — Замороженную вишню нашли в морозилке. Хотел джем сделать… — Он виновато пожал плечами.

— Знаешь… — Альбина откашлялась, пытаясь переварить сюрреализм ситуации. Она стояла, держа стакан, не решаясь снова сесть, и покачала головой. — Руководитель из тебя лучше… чем повар… Вот чёрт! — Она вдруг замерла, её взгляд метнулся по кухне. — Где телефон?!

— Да вон, на столе, — кивнул Ярослав, указывая лопаткой на аппарат, валяющийся на самом краю столешницы, среди пятен теста и вишнёвого сока.

Альбина бросилась к телефону, схватила его и тут же выматерилась — трубка была липкой от сладких капель, а экран мёртво чёрный. Зарядка умерла безвозвратно.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Она судорожно начала рыться в ящиках, ища зарядное устройство, её пальцы дрожали от раздражения и подступающей паники.

— Зарядка в коридоре, — заметил Миита, спокойно наблюдая за паникой Альбины.

— Хрен с ней! Дай свой телефон! Быстро, Яр! — потребовала Альбина.

— Да на… — Ярослав нахмурился, но послушно протянул ей свой аппарат, выудив его из кармана джинсов. Его брови чуть сдвинулись, как будто он пытался понять, что за пожар заставил её так сорваться.

Альбина выхватила телефон из его ладони. Она быстро, по памяти, набрала номер.

— Ну давай же… давай… — шептала она, кусая губы до крови, пока слушала длинные гудки. Её сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. — Да твою мать, Витя! Возьми ты трубу!

Гудки продолжались, но ответа не было. Через несколько секунд она сбросила вызов, её дыхание было тяжёлым, а взгляд — полным ярости и отчаяния. Ярослав молча смотрел на неё, его лицо выражало смесь удивления и задумчивости. Он открыл было рот:

— Аль…

— Заткнись, если не хочешь сесть всерьез и надолго! — перебила она, её голос сорвался на крик. Она уже набирала другой номер, её пальцы дрожали, но били по экрану с пугающей точностью.

— Ни хрена себе заявление… — пробормотал Ярослав, скрестив руки на груди. Его губы опасно поджались, а взгляд стал тяжёлым, как будто он начал подозревать что-то, чего Альбина пока не хотела объяснять.

— Дима! — крикнула она в трубку, едва услышав щелчок соединения. — Это я! Господи, отбой, Дима, отбой! Ради бога, набери Казанцева и всё отмени!

— Аль… — донёсся из трубки приглушённый голос Димы, напряжённый, с ноткой тревоги. — Ты где, мать твою? Ты какого хрена звонишь с телефона Мииты?!

— Да… бл… — Альбина поперхнулась, её взгляд невольно метнулся к Ярославу, который теперь смотрел на неё с каменным выражением лица. Его руки, сложенные на груди, напряглись, а в глазах застыл немой вопрос, полный подозрения. — Дома я, Дим. Тут такая…

— Дома? — голос Димы стал резким, холодным, как сталь. — Вот и отлично. И, я так понимаю, не одна.

— Да… — обречённо выдохнула Альбина, чувствуя, как вина и усталость накатывают с новой силой. Она снова виновато посмотрела на Ярослава, чей вид — поджатые губы, напряжённая челюсть — не предвещал ничего хорошего. Предстояло много объяснений.

— Дима, пожалуйста, отмени всё… не теряй времени… — почти умоляла она, её голос дрожал.

— Аля, Казанцеву я звонил с утра и приказал сидеть на жопе ровно, — спокойно, но с ледяной твёрдостью ответил Дима. — А то, что ты дома и не одна — хорошо. Я буду у вас через полчаса.

— Ты вернулся? — удивилась Альбина, её брови взлетели вверх.

— Да! И ещё вчера велел тебе ничего не предпринимать! Хорошо хоть Витька мне позвонил! — Голос Димы был жёстким, безапелляционным.

— Да я вчера с тобой не могла связаться! — возмутилась она, её голос сорвался на высокие ноты. — Ты где был?!

— Потому что я в дороге был! Гнал, как ненормальный, всю ночь — ни одного рейса как назло! Сидите и вы оба на жопе ровно, скоро буду! — Впервые за много лет Дима не просил, не советовал — он приказывал. Его тон был таким, что Альбина невольно опустилась на стул, забыв про липкую лужу на сиденье. И тут же снова вскочила, ругаясь и шипя сквозь зубы, как злобная кошка, когда холодная влага пропитала футболку.

— Ничего мне не хочешь сказать? — Голос Ярослава был ледяным, как зимний ветер, его глаза впились в Альбину, требуя ответа. Он стоял у плиты, всё ещё держа лопатку, но его поза была напряжённой, как у хищника перед прыжком.

— У тебя блин горит, — буркнула Альбина, пытаясь уйти от разговора. Она скрестила руки на груди, игнорируя липкую футболку и боль в голове, которая всё ещё пульсировала, но уже не так яростно.

— Да… — Ярослав резко перевернул блин, от которого поднимался едкий дымок, и снова повернулся к ней. — Альбина… — Его голос стал ниже, угрожающе тяжёлым, как будто он сдерживал бурю.

— А чего ты хотел, Яр? — рыкнула Альбина, её ярость выплеснулась наружу, как пламя из перевернутой канистры с бензином. Она шагнула ближе, её глаза горели, несмотря на слабость, которая всё ещё сковывала тело. — Да! Я готовила подставу тебе!

— И по какой статье, позволь уточнить? — его глаза опасно сощурились, а крылья носа затрепетали.

Альбина отвела глаза, облизав пересохшие губы.

— По 242…. Дима взломал твою почту…. одну из…. Туда бы мы отправили снимки…. Порнографические….

На секунду наступила звенящая тишина.

— Ты совсем офонарела?! — рявкнул Ярослав, и его голос сотряс воздух, как удар. — Альбина… мать твою… Ты… ты… — у него не хватало слов. — У тебя вообще мозг есть, идиотка?!

Он не сдерживал себя. Ни в тоне, ни в выражениях. Его злость была настоящей, обжигающей, как раскалённый металл, упавший на кожу.

— А что мне оставалось делать, Яр? — огрызнулась Альбина, — Отдать Настю тебе? Она же тебя боялась до трясучки! Я думала это ты ее…. Обидел! Я должна была ее защитить!

— И не нашла ничего лучше, как переломать мне всю жизнь к херам?! Как в твою башку вообще пришло, что я могу ее обидеть? Альбина, ты настолько меня ненавидишь, что ли?

— Ты же меня тоже за решётку тащишь, Яр! Ты сломал мне бизнес, парализовал работу, чтоб ее заполучить! Что там твои ищейки готовятся мне предъявить? 159? — Она почти выплюнула номер статьи, её голос дрожал от гнева, усталости и боли, которая всё ещё пульсировала в висках.

— Ой, да брось! — фыркнул он с показной небрежностью, резко стянув подгоревший блин со сковороды и с глухим шлепком бросив его на тарелку. Масло брызнуло в сторону, но он даже не вздрогнул. — Всего лишь сто девяносто девятая. Уклонение от налогов. Ну, максимум — субсидиарная ответственность по цепочке, подгонят цифры, тебе припишут миллионов двадцать, может, двадцать пять. Заплатишь — и свободна, как ветер в чистом поле.

Он усмехнулся — резко, без настоящего веселья. Его глаза полыхнули сарказмом, но где-то в глубине на миг мелькнуло нечто иное: возможно, усталость. Возможно — сожаление.

— Сравнила, блин… налоговое давление и распространение детской порнографии! — его голос стал язвительным, как сталь с зазубринами. — У тебя совсем тормоза сгорели? Ну хочешь, я сам всё за тебя заплачу? На, напиши счёт — я оформлю перевод. Хочешь?

— Не хочу! — отрезала Альбина, и голос её хлестнул по нему, как удар кнутом. — Старая ты сволочь!

Она стиснула кулаки, чувствуя, как кровь снова приливает к голове, усиливая боль.

— Вооот! Ты меня на посмешище перед всей страной выставила! — Ярослав ткнул в неё лопаткой, его глаза сузились, но в голосе сквозила не только злость, но и что-то похожее на обиду. — Надо мной даже стерхи, и те ржут! Знаешь, как меня теперь в госдуме за глаза называют?! Думаешь, я не слышу? Думаешь мне в глаза не шутят на грани фола? Думаешь, я — стальной? Да каждая последняя сука в Совете Федерации теперь ржет, глядя на меня! Ты хоть представляешь, что нужно сейчас сделать, чтобы сохранить остатки репутации? Каждая вторая падла меня пытается сейчас на прочность испытать, Альбина! Думаешь мне не приходится давление выдерживать?

— А ты моими руками полпреда убрал! — парировала она, её голос сорвался на крик. — Подставил меня как дуру перед администрацией президента! Да еще и из Приволжского округа вышвырнул как котенка!

— Я по твоей милости по всем регионам как идиот мотался! — рявкнул он в ответ, швыряя лопатку на стол. — Экологическая активистка… мля… С меня прокуратура, правозащитники и Роспотребнадзор восемь шкур сняли, Аля! И штрафов не один миллион, пока рот этим падальщикам затыкал! Показать тебе, на сколько бабла ты меня кинула?

— А ты… — начала Альбина, но её голос утонул в пронзительном крике Насти.

— Хватит! — закричала девочка, зажимая уши руками. Её маленькое лицо исказилось, на глазах навернулись слёзы, которые тут же покатились по щечкам. — Хватит… пожалуйста…

Альбина замерла, её сердце сжалось, как будто его стиснули в тисках. Она бросилась к Насте, рухнув перед ней на колени, не обращая внимания на боль в голове и липкую лужу на полу.

— Насть… — Она мягко коснулась её плеч, её голос задрожал, но она старалась говорить спокойно. — Солнышко… я не ругаюсь… правда… не ругаюсь… Прости меня… прости… — Она притянула девочку к себе, чувствуя, как та дрожит.

Настя обняла её за плечи, спрятав лицо на её плече, её маленькое тело сотрясали тихие всхлипы.

— Тётя… пожалуйста… только не надо… — шептала она, её голос был полон страха, как будто она боялась, что этот крик перерастёт во что-то ещё более страшное. — Не снова….

— Я никогда тебя не трону и пальцем… малышка моя… — Альбина гладила её по спине, её собственные глаза блестели от слёз, которые она изо всех сил сдерживала. Она посмотрела на Ярослава, который стоял неподвижно, его лицо было бледным. Потом он наклонился и сам погладил девочку по хрупкой спинке.

— Полпред сам нарывался… — пробурчал, не поднимая глаз, его голос был полон горечи и усталости. — Тебе ещё и спасибо за это скажут…

— Я не могла позволить тебе её забрать… — Альбина опустила взгляд, её пальцы невольно сжали плечо Насти. Её голос дрожал, но в нём звучала смесь вины и решимости. — Я думала… Яр, всё указывало на то, что ты… Я должна была ее защитить… — Она вдруг мучительно покраснела, её щёки вспыхнули, несмотря на бледность. — Прости… прости, Яр… Я ошиблась… Она тебя боялась… То есть, я думала, что тебя… Насть… Скажи…

Настя подняла голову, её заплаканные глаза посмотрели на Альбину, потом на Ярослава. Её губы задрожали, и она тихо, почти шёпотом, начала:

— Мама… она говорила…

— Довольно… — Ярослав мягко, но твёрдо перебил её, его большая ладонь осторожно легла на голову девочки, поглаживая её волосы. — Котёнок, прости нас… Так случается, что мы, взрослые… переходим границы… — Он замолчал, не находя слов, и беспомощно посмотрел на Альбину. Его глаза, обычно такие резкие, теперь были полны растерянности, как будто он впервые не знал, как выкрутиться.

Альбина смотрела на него так же беспомощно, её сердце сжималось от боли за Настю, за их ошибки, за этот хаос, в который они все попали. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.

— Аль… почему вы к врачу не пошли? — спросил Ярослав, его голос стал тише, но в нём чувствовалась искренняя тревога.

— Потому что я знала, ты используешь это против меня! — выпалила она, её голос сорвался на резкую ноту. — Планировала заняться всем после судов…

— Да твою ж… — Ярослав выругался, качая головой, его лицо исказилось от раздражения и неверия. — Аль, ты в курсе, что мы два идиота?

— Хуже… — вздохнула она, потирая лоб, где боль всё ещё пульсировала, хоть и слабее. — Намного хуже. Яр…

— Что? — Он посмотрел на неё, его брови приподнялись, но в глазах мелькнула тень усталой насмешки.

— Ты мне сейчас кухню спалишь… — Она кивнула на сковородку, от которой снова пошёл едкий дымок.

— Да бл… — Ярослав резко повернулся, хватая сковородку и снимая её с плиты. Напрочь сгоревший блин отправился в раковину, а он выматерился себе под нос, но без злобы — скорее, от абсурдности ситуации.

Настя, всё ещё прижимаясь к Альбине, тихо хихикнула, её маленькая ладошка сжала руку тёти. Этот звук — робкий, но искренний — был как луч света в этой тёмной комнате, полной боли и недосказанности.

— Тетя…. А ты мокрая!

Альбина только вздохнула, а потом машинально, не очень понимая, что делает, задела рукой щеку Ярослава, стирая с нее такую неуместную на его лице капельку вишневого сока.

Ярослав вздрогнул. Быстро накрыл ладонь женщины своей и поцеловал.

По руке Альбины пробежала дрожь — от кончиков пальцев к запястью, предплечью, плечу, как электрический разряд. Она замерла, её дыхание сбилось, но она тут же попыталась взять себя в руки.

— Мне… — Она откашлялась, пытаясь высвободить руку, но Ярослав держал её крепко, не позволяя ускользнуть. — Кажется… надо переодеться… и начать порядок наводить…

— Оставь, — мотнул головой Ярослав, наконец выпуская её ладонь. — Позавтракаем в гостиной, а я потом позвоню в клининг…

Альбина остановилась на выходе из кухни, её брови приподнялись, и она повернулась к нему, скрестив руки на груди.

— Мне кажется, — сказала она, её голос был полон сарказма, — или ты в моём доме командуешь, как в своём?

Ярослав на секунду демонстративно задумался, его губы дрогнули в лёгкой усмешке. Он кивнул, не отводя от неё взгляда.

— Да. Потому что это логично. — Его тон был спокойным, но с ноткой вызова. — Мы, кажется, ждём гостей… — При этих словах его щека недовольно дёрнулась, как будто сама мысль о Диме вызывала в нём раздражение. — Согласись, встретить их за уборкой — плохая идея.

— Дима видел и хуже, — пробурчала Альбина под нос, направляясь к двери, но тут же заметила, как глаза Ярослава потемнели, а его челюсть напряглась при упоминании имени её друга.

— О… не сомневаюсь, что вы очень близки… — прошипел он, открывая холодильник и наливая сок в стакан для Насти. Его движения были резкими, но он старался держать себя в руках, особенно при девочке.

Альбина проглотила ответ, который уже готов был сорваться с языка, опасаясь, что новая перепалка только усугубит всё. Она молча вышла из кухни, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Ярослава, и направилась в спальню. Вчерашний вечер, утро, их ссора, короткое примирение, его поцелуй — всё это кружилось в голове, как осколки разбитого зеркала, каждый из которых отражал вопросы без ответов. Одно она понимала точно: всё изменилось, и игнорировать это было нельзя. Ярослав, Настя, она сама — они теперь были связаны чем-то, что не поддавалось простому объяснению.

Она опустилась на кровать, бросив на пол грязную футболку, пропитанную сиропом и молоком. Её взгляд рассеянно скользнул по комнате, но мысли были далеко. Настя прочно вошла в её жизнь, просочилась, как тонкий, звонкий весенний ручеёк, незаметно, но неотвратимо. Альбина впервые позволила себе признаться: после судов она не готова вернуть девочку своей матери. Это было не просто решение — это стало частью её существа. Настя, с её тёплыми объятиями, с её доверчивым взглядом, с её безусловной любовью, заполнила пустоту, которую Альбина годами выжигала внутри себя. Она привыкла к тому, что дома её ждёт кто-то, кто не спит, кто обнимает за шею, прижимается тёплым боком, кто любит её — изломанную, уставшую, с опустошённой душой.

О Ярославе, который сейчас командовал на её кухне, думать не хотелось совсем. Но отрицать очевидное было глупо и бессмысленно: её тянуло к нему, как магнитом, несмотря на всё — на его резкость, на его способность одним движением разрушить её жизнь, на ту опасность, которую он собой олицетворял. Этот мужчина был как буря — невозможно предсказать, но невозможно и не чувствовать его присутствия. Вспомнилась прошедшая ночь, когда она просыпалась на несколько мгновений и понимала, что Миита рядом не спит совсем. Но и не встает, не уходит на кухню или в гостиную, не уезжает домой. Лежит рядом с ней, положив на нее тяжёлую руку.

Каждый раз, когда она ворочалась или вздрагивала от боли в висках, он чувствовал это. Его рука поднималась к её голове, пальцы легко гладили рыжие пряди, унимая пульсирующую боль. Эти движения были такими нежными, такими не похожими на того Ярослава, которого она знала — резкого, язвительного, готового уничтожить всё на своём пути. Этот Ярослав был другим. Он проникал в её душу, будил давно забытые чувства — тепло, уязвимость, желание довериться. И это было опаснее всего.

Альбина боялась этого Ярослава больше, чем того, кто устраивал налоговые проверки, кто угрожал её бизнесу, кто мог сломать её жизнь одним движением. Тот Ярослав был врагом, с которым она знала, как сражаться. Но этот — тот, кто гладил её по голове в темноте, кто смотрел на Настю с виноватой нежностью, кто целовал её ладонь, — он был угрозой другого рода. Он заставлял её чувствовать, вспоминать, хотеть того, что она запретила себе годы назад. И это пугало её до дрожи, потому что она знала: если она поддастся, если позволит ему стать ближе, он сможет разрушить не только её бизнес, но и её саму.

Звонок в двери прервал тяжелое течение ее мыслей. Женщина быстро натянула свежую футболку и мягкие домашние брюки и направилась к дверям.

Правда ее уже опередили. Мужчина стояли друг напротив друга, и на долю секунды Альбина испугалась, что Ярослав захлопнет двери прямо перед носом Дмитрия. Они пристально смотрели друг на друга как два волка перед схваткой.

— Дядя Дима! — звонкий голосок Насти разрезал тишину, и девочка, не замечая взрослой войны, с разбегу прыгнула в объятия Дмитрия. Тот подхватил её на руки, его лицо мгновенно смягчилось, озарившись тёплой улыбкой.

— Привет, кроха! — Он чмокнул Настю в нос, его голос был полон искренней радости. — Я скучал!

Ярослав побагровел, его лицо исказила судорога гнева. Его глаза сузились, губы дрогнули, как будто он хотел выдать что-то ядовитое, но вместо этого он молча отступил в сторону, пропуская Дмитрия в квартиру.

— У меня сюрприз, кроха, — сказал Дима, демонстративно игнорируя Ярослава, который стоял в стороне, как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Его голос был лёгким, но в нём чувствовалась провокация, как будто он наслаждался реакцией Ярослава.

— Бабуля! — раздался восторженный крик Насти, и Альбина, услышав это, сама вспыхнула гневом. Она шагнула вперёд, её глаза сузились, а в груди закипела ярость.

— Баба! — Настя уже тянула ручки к Анне, стоявшей в дверях.

— Дима, — прошипела Альбина, её голос был низким, полным сдерживаемой злости, — ты какого лешего…

— А ну, тихо! — Дима резко повернулся к ней, его синие глаза сверкнули сталью, и этот взгляд, такой непривычно жёсткий, заставил её замолчать. Он не просил, не уговаривал — он приказывал, и это было так не похоже на него, что Альбина на миг растерялась.

Её взгляд переместился на Анну, которая робко стояла в дверях, обнимая Настю. Мать выглядела так, будто время за три месяца высосало из неё все силы. Её волосы, когда-то тёмные с редкой сединой, теперь были абсолютно белыми, как снег. Глаза, прозрачные, почти выцветшие, смотрели на Альбину с виноватой робостью, словно прося прощения. Лицо, ещё весной сохранявшее хоть тень былой свежести, теперь было изрезано глубокими, тяжёлыми морщинами, которые делали её похожей на старуху. Ей было всего 64, но выглядела она на все 80 — хрупкая, сломленная, как будто жизнь выжала её до последней капли. Альбина почувствовала, как гнев в груди сталкивается с внезапным уколом жалости, и это чувство было таким острым, что она едва не задохнулась.

Ярослав стоял в стороне, его молчание было тяжелее слов. Его взгляд, полный льда и стали, метался между Дмитрием, Анной и Альбиной, он пытался удержать контроль над ситуацией, которая ускользала из его рук. Лицо оставалось каменным, но пульсирующая вена на виске выдавала бурю внутри. Альбина видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как будто он физически сдерживает себя, чтобы не взорваться. И вдруг, неожиданно для самой себя, она поймала себя на мысли, что это выглядит одновременно смешно, глупо и… трогательно. Ей захотелось успокоить его, смягчить этот огонь в его глазах, хотя она тут же одёрнула себя за эту слабость. Перевела взгляд на Диму, который внимательно, хищно наблюдал за всеми, как стратег, оценивающий поле боя.

— Что с бровью, маленькая? — спросил Дима мягко, его голос был тёплым, но с лёгкой насмешкой. Он поднял руку и едва коснулся лица Альбины, его пальцы задержались у её виска, где запёкшаяся рана всё ещё напоминала о вчера.

— Упала вчера… — пробурчала она, краем глаза косясь на Ярослава. Его взгляд, устремлённый на руку Димы, был полон такой яростной ревности, что Альбина почти физически ощутила его жар.

— Вы что, подрались? — ухмыльнулся Дима, не давая Альбине вымолвить ни слова в сторону Анны, которая смотрела на рану дочери с болью и страхом в выцветших глазах, а на Ярослава посмотреть боялась и вовсе. Его тон был лёгким, но провокационным, как будто он нарочно подливал масла в огонь.

— Ты сюда для допроса приехал? — Ярослав, наконец, заговорил, его голос был холодным, как лезвие, но в нём дрожала сдерживаемая ярость. Он шагнул ближе, его глаза сузились, и в них сверкнула смесь насмешки и угрозы.

— Нет, Миита, — Дима круто обернулся, его сапфировые глаза встретили взгляд Ярослава без тени страха. — Я приехал расставить точки над «и». Ты сам-то за столько лет так и не смог этого сделать.

Ярослав замер, его лицо побледнело, но вена на виске запульсировала ещё сильнее. Его губы дрогнули, как будто он хотел ответить, но слова застряли. Альбина вдруг с пугающей ясностью поняла: Дима сейчас доведёт Ярослава до срыва. Как тот когда-то довёл Витю. Потому что Ярослав, впервые в жизни, оказался в положении, где у него не было козырей. Ни одного. Он, привыкший держать всё под контролем, манипулировать, побеждать, стоял перед Димой безоружным — и это бесило его до белого каления. Его гнев, его ревность, его беспомощность были ощутимы, и все в комнате — кроме Анны, обнимающей Настю, и самой девочки — чувствовали это.

— Кофе будешь? — Альбина заставила себя успокоится, обращая внимание на еще одного участника сцены, робко жмущуюся в прихожей фигурку. — Варя?

— Простите, Альбина Григорьевна, — пробормотала та, явно горя желанием оказаться подальше отсюда, от этих трех людей с их могуществом и властью. — Дмитрий Николаевич….

— Дмитрий Николаевич, — перебил ее Дима, — позвал Варю помочь. Ибо разорвать друг друга на глазах у нашей крохи — последнее дело, которое мы можем себе позволить. Все согласны? Да, Насть? — он чуть щелкнул девочку по носу. — Согласись, малышка, взрослых тоже иногда в угол ставить надо за все их выкрутасы.

Настя робко улыбнулась ему, все еще обнимая бабушку.

— Интересно, и кто рискнет это провернуть? — с ледяной насмешкой спросил Ярослав, отходя к окну.

— Я, — точно таким же ледяным тоном ответил ему Дима. — И поверь, Миита, у меня есть что вам всем тут сказать. Нам всем, — поправился он. — Насть, выбирай: зоопарк, кино или выберете котят, которых дядя Женя снова пристраивает?

При волшебном слове «котята» глаза и у Насти стали похожими на два фонарика.

— Дядя Дима… — задохнулась она, но тут же резко сникла и посмотрела на Альбину вопросительно. — Тетя…

— Можно, — улыбнулась Альбина. — И даже нужно. Давно себе кошку хотела. Только выбери, ради бога, именно кошку. Котов в моей жизни и так более, чем достаточно.

— Правда? — Настя казалось, не могла поверить. Анна зажмурила глаза, по щеке стекла слеза.

— Конечно, мое солнышко.

Настя вдруг отбежала от бабушки и бросилась к Альбине, обняв её с такой силой, что та чуть не потеряла равновесие. Альбина прижала девочку к себе, закрыв глаза, и на несколько секунд позволила себе забыть обо всех в комнате — о Ярославе, пылающем гневом у окна, о Диме, чья холодная уверенность держала всех в напряжении, об Анне, чьё молчание было тяжелее слов. Она просто наслаждалась теплом Насти, её доверчивым объятием, её дыханием, которое щекотало шею.

— Я сама за ней смотреть буду… — тихим шепотом на ухо прошептала Настя, — правда… Как ты в детстве….

— Я помогу… — Альбина потерлась щекой о волосы девочки. — Иди переодевайся, бери Варю и идите.

Оставшись одни, четверо взрослых молчали, их взгляды скрещивались, как лучи в запутанной сети. Четыре человека, связанных одной нитью — событиями, поступками, ошибками, которые сплели их судьбы в тугой узел. Тишина в комнате была тяжёлой, пропитанной невысказанными обвинениями, болью и старыми ранами. Дима, не обращая внимания на злые взгляды Ярослава, с уверенностью хозяина прошёл на кухню. Увидев разгром — пятна вишнёвого сока, разлитое тесто, лужи молока, — он лишь присвистнул, но воздержался от комментариев. Через несколько минут он вернулся с четырьмя кружками кофе, расставив их на столике в гостиной с деловой невозмутимостью.

Альбина забралась на диван, поджав ноги под себя, и бросала короткие взгляды на мать, сидящую в кресле напротив. Её губы были поджаты, а в груди боролись противоречивые чувства. Она понимала, что Дима привёл Анну в её квартиру не просто так — это был его ход, его попытка что-то исправить или, наоборот, вскрыть старые раны. Семь лет жгучей злости и обиды на мать всё ещё тлели в её душе, но теперь они были приглушены — не исчезли, но уже не пылали, как раньше. И всё же Альбина не была готова видеть Анну так близко, чувствовать её присутствие, её робкие взгляды, полные вины. Она не знала, как начать этот разговор, и не была уверена, хочет ли его вообще.

Анна сидела в кресле, скромно опустив глаза, её пальцы нервно теребили край кофты. Она старалась не привлекать внимания, но её хрупкая фигура, белые волосы и морщинистое лицо, постаревшее не по годам, сами по себе кричали о её боли. Ярослав бросил на Анну взгляд, полный такой жгучей ненависти и презрения, что Альбина невольно вздрогнула. Его глаза, обычно скрывающие эмоции за маской насмешки, теперь горели неприкрытой яростью, но он молчал, стиснув зубы. Его молчание было громче любых слов.

Он опустился на диван рядом с Альбиной, так близко, что она ощутила тепло его тела, почти касающегося её. Не притронулся ни к кофе, который принёс Дима, ни к своим же подгоревшим блинам, стоящим на столе. Его руки лежали на коленях, пальцы нервно сжимались, выдавая внутреннюю бурю. Альбина чувствовала его напряжение, его гнев, его растерянность — всё это витало в воздухе, как электрический заряд. Она знала, что он хочет сказать что-то, но сдерживается — то ли ради неё, то ли ради Насти, которой, к счастью, сейчас не было в комнате.

Дима, устроившись в кресле напротив, отпил кофе и посмотрел на всех троих с холодной уверенностью. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась стальная решимость — он явно собирался говорить, и это не было бы лёгким разговором.

— Давай, — угрюмо начала женщина, — выкладывай, зачем весь этот цирк с конями. Зачем ты притащил сюда Анну…

— А затем, Аль, что Эльвира умерла.

— Что? — вскинула глаза Альбина. — Когда?

— Два дня назад. Мозг полностью отказался работать.

Челюсть Ярослава сжалась, он медленно закрыл глаза. И Альбина вдруг ощутила боль в затылке от накативших эмоций: предательски защипало в носу, а сердце сжалось от чувства вины и одновременно злости. Она видела, что Ярослав не остался равнодушен к этой новости и впервые за семь лет ощутила то, что ощущать себе запрещала — жгучую, ни с чем не сравнимую ревность.

Ревность и вина, вина и ревность — они сплелись в тугой узел, раздирая её изнутри. Альбина резко отодвинулась к краю дивана, подальше от Ярослава, её тело напряглось, как будто его близость обжигала. Она не хотела даже случайно касаться его — мужчины, который, как и его сын семь лет назад, не смог устоять перед Эльвирой. Её движение было резким, инстинктивным, как попытка защититься от боли, которую она запрещала себе чувствовать.

Ярослав удивлённо повернул к ней голову, его брови нахмурились, а в глазах мелькнула смесь растерянности и боли. Он заметил её отстранённость, её сжатые губы, её взгляд, полный холодной ярости, и, кажется, не понял, что происходит. Приподнял брови, задавая ей немой вопрос.

Но Альбина отвернулась, не желая видеть его лицо.

— Что ты нашел, Дим? — резко спросила она.

— То, Аль, что мы оба ошиблись. И я рад, что эта ошибка, только по счастливой случайности не стала фатальной. Давай, Анна…. Выкладывай все как есть. И больше никакой лжи, — он говорил зло, отрывисто, ударяя старую женщину каждым словом, каждым своим взглядом.

Та сгорбилась в кресле, закрывая лицо руками. А после заговорила.

— Я виновата… я одна виновата во всем, что произошло…. Тогда, семь лет назад, Аль, я воспринимала тебя твою заботу как должное. Считала что ты, как самая сильная и умная…. — она замолчала и ее стало потряхивать.

— Эльвира много болела в детстве, в отличие от тебя Аль. Ты росла папиной дочкой, он таскал тебя повсюду за собой, а я все время находилась с Эльвирой. Так и получилось, что все время боясь за нее, я не заметила как моя любовь к вам обеим изменилась, извратилась…. Как она стала для меня центром жизни, а ты — ее основой.

Альбина замерла, её дыхание сбилось. Каждое слово Анны было как удар, вскрывающий старые раны, которые, как она думала, давно зарубцевались. Она чувствовала, как в груди растёт ком боли, как её глаза жгут слёзы, которые она изо всех сил сдерживала. Она хотела кричать, спорить, но вместо этого сидела, стиснув зубы.

— Мы здесь, чтобы слушать твои причитания, Анна? — прошипела она, но Дима вдруг резко ее перебил.

— Альбина!

— Что?

— Сделай одолжение — заткнись! — никогда еще он не говорил с ней в таком тоне, никогда еще не позволял себе такой резкости. От неожиданности женщина закрыла рот. Ярослав невольно хмыкнул, словно принял во внимание этот факт.

— Продолжай, Анна, — распорядился Дмитрий ледяным тоном.

— Я не видела, как ты страдаешь, Аль… — продолжила она, её голос стал ещё тише, но каждое слово было как нож. — Я видела только Эльвиру, её боль, её слабость… И я… я позволила ей забрать у тебя всё. Твоё счастье, твою жизнь… Я не остановила её, когда она… — Анна запнулась, её взгляд метнулся к Ярославу, и она тут же опустила глаза, не в силах выдержать его ледяной взгляд. — Понимаешь, я ведь тогда думала, что ты, такая серьезная, такая сильная, такая разумная и даже в чем-то холодная…. Ты переживешь эту интрижку…. Миллионы девушек влюбляются… и миллионы расстаются…. Вы же с Артуром были и знакомы всего ничего….

Ярослав резко фыркнул, откидываясь на спинку дивана.

— Интрижку? — тихо переспросила Альбина, её голос был низким, почти шёпотом, но в нём звенела такая ярость, что Анна отшатнулась, как от удара. — Ты думала, это была интрижка? Тебе напомнить, что ты сказала тогда? Ты сказала, что я его недостойна. Что я не подхожу ему. Что я для него — никто. И, господи, ты была права! Как бы мне не больно тогда было понимать это, но ты была права! — внезапно внутри что-то сломалось, Альбина чувствовала, как ее несет на волне воспоминаний и гнева. — Но мама! Это не давало тебе права обесценивать мою боль! Принижать ее! Считать ее ерундой! Мне, черт возьми, было больно!

— Ты не думала… — повторила Альбина, её голос был тихим, но полным яда. — Ты не думала, что твоя дочь, твоя сильная, разумная дочь, может сломаться? Ты не думала, что я любила его? Что я… — Она запнулась, её голос дрогнул, и она отвернулась, не в силах продолжить. Слёзы, которые она так долго сдерживала, жгли глаза, но она не позволила им пролиться.

Ярослав вдруг наклонился ближе, его рука, тёплая и тяжёлая, легла на её плечо, но Альбина резко сбросила её, глаза сверкнули.

— Не трогай меня, — прошипела она, её голос был полон боли и ярости. — Убери от меня свои руки! И жалость свою засунь себе в… — она осеклась, когда он одним коротким движением опасно прищурил глаза.

Но руки убрал.

— Даже он, — Альбина кивнула в сторону Мииты, — даже он, мама, понял, что со мной происходит! Даже он увидел то, что не заметила ты, моя мать! Хотя он — всего лишь посторонний мужик, человек, который всегда плевал на других людей! А ты где была, когда была мне нужна? Когда я умирала одна, в крови, на полу туалета в белоснежном офисе этого вот человека! Когда из меня жизнь выходила капля за каплей! Он понял, ты — нет!

Её голос сорвался, превратившись в хриплый крик, полный боли, которая копилась годами. Анна затрясла головой, её прозрачные глаза расширились от ужаса и непонимания, она смотрела то на бледного, как полотно, Ярослава, то на шипящую, как раненая кошка, Альбину. Её морщинистое лицо стало похожим на маску призрака, хрупкого и сломленного.

Дима, стоя у стола, дрожащей рукой вытащил сигарету и закурил, его пальцы слегка подрагивали, выдавая, что даже его холодная уверенность дала трещину. Дым медленно поднимался к потолку, а он молчал, его взгляд метался между Альбиной, Анной и Ярославом, как будто он пытался удержать эту сцену от окончательного краха. Никто не спешил говорить — точнее, никто не рисковал уронить слова в эту пропасть боли, которая разверзлась между ними.

— О чём ты… дочка? — прошептала Анна, её голос был едва слышен, как шорох осенних листьев. Она смотрела на Альбину, её глаза были полны слёз, но в них читалось непонимание, смешанное с ужасом.

— Да пошла ты! — Альбина резко рванулась с дивана, её тело дрожало от гнева, но Ярослав молниеносно схватил её за руку, сжав запястье до боли. Его хватка была железной, не позволяя ей уйти, вынуждая остаться в этом аду, который она сама вызвала своими словами. Она попыталась вырваться, но его пальцы только сильнее сжались, и она замерла, её взгляд, полный ярости и слёз, встретился с его глазами.

— О том, Анна, — Ярослав заговорил, его голос был ледяным, но каждое слово было пропитано такой глубокой, сдерживаемой яростью, что комната, казалось, сжалась под его тяжестью. — Что у Альбины случился выкидыш. Ваша дочь ждала моего внука или внучку. И потеряла ребёнка. После того, как вы почти силком заставили её примириться с Эльвирой. А после — собирать ебучие ягоды под палящим солнцем! Она предпочла работать в саду, лишь бы не находиться рядом с вами!

Его слова упали, как удар грома. Анна ахнула, её руки прижались к груди, как будто она пыталась удержать сердце, которое, казалось, готово было остановиться. Её лицо стало ещё белее, слёзы текли без остановки, но она не могла вымолвить ни слова, только смотрела на Альбину с таким ужасом, как будто впервые увидела свою дочь.

Ярослав, чей голос был пропитан ледяной яростью, продолжил, его слова резали воздух, как клинок.

— Вы, её мать! Вы — женщина, у которой были двое детей! — Он почти выплюнул эти слова, его тёмные глаза горели, а челюсть дрожала от сдерживаемого гнева. — Альбина правильно сказала: я всего лишь циничный старый мудак, который хотел молодую девочку! Но даже я распознал признаки. — Его голос на миг дрогнул, но он тут же взял себя в руки, его взгляд, полный презрения, впился в Анну. — Она ходила бледная, как смерть, и сонная, её тошнило от любого резкого запаха — еды, парфюма. Я — мужик! Увидел! А вы, Анна, женщина и мать… даже не обратили на это внимания! — Его голос сорвался на крик, но он тут же понизил тон, как будто боялся, что его ярость разорвёт комнату на куски. — Ровно поэтому я не собирался больше давать вам ни малейших прав на Настю. Как можно доверить воспитание внучки той, что не увидела настоящей боли дочери? И воспитала, судя по всему, отборную мразь! — Он сделал паузу, его взгляд метнулся к Альбине, и он добавил, почти тихо, но с убийственной ясностью: — Это я сейчас не про Альбину, если что…

Анна задохнулась, её тело сотрясалось от рыданий, она закрыла лицо руками, как будто пытаясь спрятаться от этих слов, от правды, которая раздирала её. Её хрупкая фигура казалась ещё меньше, как будто она растворялась под тяжестью обвинений.

— Скажи, Анна, — ставшие из карих черными глаза Ярослава впились в женщину. — Ты знала, что Настя…. что Настю…. — Альбина вдруг поняла, что он задыхается. Задыхается от ярости и от боли. Что никак не может выдавить из себя слов, которые нужно было сказать.

Анна сморщилась и стала совсем крохотной.

И медленно кивнула головой.

Ярослав молча протянул руку, и Дмитрий точно так же молча дал ему сигарету. Альбина не говорила этим двоим ни слова — бледная и опустошённая. Анну трясло как лист на ветру.

— Когда ты уехала со свадьбы — был хаос, — глухо начала она. — Эльвира плакала, на коленях умоляла Артура поверить ей, что измены не было. Но твой фильм…. Он показал всю оборотную стороны Эли…. Все то, на что все мы старательно закрывали глаза. Я всегда думала — молодая, перебесится….кто в молодости не совершал глупостей… Ты ударила по самому больному.

— Мы уехали домой. Несколько дней Эльвира пыталась поговорить с Артуром…. Но этот человек, — она бросила быстрый взгляд на Мииту, — точно стеной отгородил от нее сына. Я старалась ей помочь… я старалась ее успокоить… но она…. Она проклинала всех нас: тебя, Диму, меня…. Вас, — снова быстрый взгляд на Мииту. — И я проклинала вместе с ней… — Анна опустила лицо в ладони. — Мне тогда казалось, что твой поступок, Аль — верх подлости и предательства….

Альбина стиснула зубы, но она молчала, её грудь тяжело вздымалась, как будто каждое слово Анны било её под дых. Ярослав, сидящий рядом, медленно выдохнул дым, его глаза сузились, но он не смотрел на Анну — его взгляд был прикован к Альбине, как будто он пытался понять, что творится в её душе. Дима, всё ещё стоя у стола, молчал, его сигарета тлела в пальцах, но его взгляд был тяжёлым, полным холодной ясности.

— Потом, через два месяца, оказалось, что Эльвира беременна. И на несколько дней она ожила…. И тогда…. Аль… она тогда сказала то, что резануло меня по ушам: «никуда он от меня не денется теперь»…. И поехала на встречу… с Ярославом…

— Чья дочь Настя? — вдруг совершенно ледяным тоном спросила Альбина.

— В смысле? — Анна растеряно подняла глаза на дочь.

— В прямом! — отрезала женщина, резко переведя глаза на Ярослава. Тот закашлялся, поперхнувшись дымом и словами. — Чья Настя дочь на самом деле? Артура или…. Твоя? — бросила она в побледневшее лицо.

— Аль… — начала было ошарашенная Анна, но Альбина одним жестом приказала ей замолчать.

— Альбина, ты в своем уме? — Ярослав резко поднялся с дивана. — Ты вообще за кого меня принимаешь? Ты…

— У нее твои глаза…. — медленно, не сводя взгляда с лица Мииты протянула Альбина. — Артур уехал из страны через три недели после свадьбы…. А Эльвира сообщила о ребенке через два месяца…. Тебе…

— Аль… ты… ты совсем, что ли, умом поехала? — взорвался Ярослав. — Я себя на помойке нашел, по-твоему?

— А какая тебе была разница? Эльвира даже симпатичнее меня…. И со злости могла согласиться… на твое предложение…. И отступные ты ей хорошие дал… почти как Инне…. 70 тысяч — это почти как квартира в Испании. И после… ваши встречи….

— Остановись, Альбина! — рыкнул Ярослав. — Твоя сестра кроме брезгливости у меня вообще никаких чувств не вызывала! Никогда! Глядя на вас, я не видел ни малейшего сходства! Насколько ты была сильна, настолько она была ничтожеством! Никогда не любила она Артура! Никогда не смотрела на него как смотрела ты! Мне до хрена лет, из меня идиота сделать сложно, хоть и пытались! Артур был удачной партией, очень удачной. Возможно она убедила себя даже, что влюблена. Но никогда, слышишь, никогда в ее глазах не было столько любви к моему сыну, сколько было в твоих!

Он внезапно схватил ее за плечи и со всей силы тряхнул.

— Дорого бы я отдал, чтоб на меня ты так посмотрела! Хоть один раз!

Альбина моргнула, глядя на Ярослава и не в силах поверить в то, что услышала.

— Ты встречался с ней…. — пересохшими губами прошептала она. — Привозил деньги….

— Да потому что Настя — моя внучка, Аль! Моя внучка! Дочь Артура! Да, семь лет назад я был в ярости, и у меня на это имелось до хрена причин. Я понимал, что Эльвира будет манипулировать ребёнком, что природа за что-то дала ей мощный карт-бланш. Артур уехал в Штаты, не желая ни слышать больше о вас обеих, ни видеть. Да и меня тоже…. Он все-таки не совсем идиот, понял, что на свадьбе я мог остановить тебя…. И не стал. Умом понимал, что выбрал не ту женщину, но чувства гордости, обиды, злости… он тогда весь мир ненавидел, Аль. И меня тоже. И сделал свой выбор. Да, мне было и больно и неприятно, но я уважаю своего сына. И принял его решение…. Может надеялся, что когда-нибудь…. Мы сможем наладить отношения…. Но… — он вздохнул и крепко сжал тонкие плечи. — Этого не случилось. Ты ведь правильно поняла меня: семья — единственное мое слабое место. Единственное, что мне по-настоящему дорого. И Настя…. Хотел я тогда или нет, была ее частью. Поэтому присматривал за сукой. Видел, что она вроде о девочке заботится…. Помогал деньгами…. И подумать не мог, что….. — он задохнулся и снова посмотрел на Анну.

— Эльвира купила квартиру… — тяжело продолжила та. — И на какой-то момент у меня появилась надежда, что Эля сможет наладить свою жизнь…. Что не смотря на произошедшее время лечит. Но…. сначала все было не плохо…. Денег хватило еще и на жизнь… она готовилась к родам… выбирала одежду малышке, что-то вязала… мечтала, что рано или поздно Артур… вернется. Что если не ради нее, то ради дочери…. Читала романы и после улыбалась. Верила, что ребенок воссоединит их…. Часто…. — Анна задыхалась, и Дима молча принес ей воды. — Она часто мечтала… о том…. как он узнает о ребенке… бросит все… будет снова ее завоевывать…. Ну как в тех романах…

— Но ничего не происходило…. Год… другой…. Третий…. Деньги подошли к концу… она устроилась на работу. Зависала на сайтах разных…. Появились странные подружки и…. друзья…. Денег не хватало — она злилась….Тут новый удар — она увидела, что Артур женился в Штатах… тогда же она начала звонить ему, но…. он ни разу не ответил… А еще Настя…. Аль, только ведь слепой не заметит, что глаза у моей маленькой как у….. вас, Ярослав. А внешне…. Ну она же копия Альбина. Даже веснушки те же самые! У самой-то Эльвиры их никогда не было….

Женщина смотрела в одну точку.

— И она начала… срываться… Сначала это не….. ну любая мать ругает своего ребенка… могла шлепнуть по попе… крикнуть…. Я старалась помогать Эле…. Деньгами, сидела с Настей…. Настюша… мое счастье… мой свет…. Моя единственная оставшаяся радость в жизни. Аль, Ярослав…. Я ни разу мою маленькую не тронула и пальцем. Учила ее… Аль… ты же видишь…. Она умная и развита хорошо…

— Только мочится в постель, мам, — с горечью произнесла Альбина. — Боится из комнаты по ночам выйти…. Боится, что ее ударят, съеживается вся…. А от имени Ярослава ее вообще трясло до истерики…. Я подумала… это он с ней сделал… Мама, я человека едва не уничтожила! Ни за что! За твое ебучее вранье, что Эльвира изменилась и была прекрасной матерью! А у Насти шрам на пояснице с мой большой палец! А ноги ее ты видела?! Ты давала ей деньги! Яр давал ей деньги! А она дочери даже игрушек не покупала! Я видела эту квартиру! Я видела эту нищету! Куда, мать твою, куда уходило все, что мы давали?

Анна молча кивала головой.

— Я не знаю… не знаю… одежду покупала — да. Еду… Я пыталась, Аль…. Я ругалась… я хотела забрать девочку, но Эльвира мне не давала. Я умоляла ее отдать мне Настю… Она смеялась надо мной…. Ненавидела вас, Ярослав… считала, что вы — источник всех ее бед…. И…. и…. когда она била Настю…. То говорила о вас… Наверное… поэтому Настя так вас и боится….

Ярослав громко выругался. Казалось, еще минута и он не сможет сдержать эмоции. На висках выступили капельки пота, лицо было смертельно бледным.

Альбина невольно задела его за запястье, стараясь успокоить и себя и его. Он посмотрел на нее болезненным взглядом, но руки не убрал. Только перевернул ладонь и поймал руку самой Альбины.

— А потом… — Анна закрыла глаза, её голос стал ещё тише, как будто она боялась продолжать. — За месяц до… нападения… у Эльвиры появился мужчина… Приходил по вечерам, уходил утром… И я испугалась по-настоящему. Именно тогда кто-то из них ударил Настю ремнём по спинке…

— Почему… ты ничего не сделала… — потрясённо прошептала Альбина, её голос дрожал, а глаза расширились от ужаса. Она смотрела на мать, как будто видела её впервые, и в её взгляде была смесь неверия и боли.

— Я сделала… — Анна подняла глаза, её взгляд, полный слёз, встретился с глазами дочери. — Я приехала к ним и хотела силой забрать Настю… Эльвира выставила меня из квартиры… выгнала… сказала, что ноги моей больше не будет в её доме… Ударила… кричала и толкнула с лестницы… И я… — Она закусила губу, её руки дрожали, но она заставила себя продолжить. — Аля… это я наняла тех молодчиков…

— Что? — хором, синхронно вырвалось у Ярослава и Альбины. Их глаза стали похожи на плошки, полные шока и неверия. Альбина замерла, её дыхание сбилось, а Ярослав, всё ещё стоя, сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от ярости и растерянности.

— Они… это… из нашей деревни… бомжи… дала им пару бутылок водки… Я хотела… чтобы они ее ударили… чтобы она поняла…. Как это больно… чтобы на себе поняла… чтобы она была в больнице… а я бы забрала Настю… но они… перестарались…. Аль… я не хотела такого, я не думала…. Я убила свою дочь!!!! — взвыла она, хватаясь за голову обеими руками. — Я ее убила!!!!

В повисшей тишине тяжело раздавались рыдания старой женщины, раскачивающейся из стороны в сторону. Ни Альбина, ни Ярослав не могли вымолвить ни слова.

— Вы спасли свою внучку, — слова Димы упали как лед в воду. — Анна, как бы это не звучало — вы спасли Настю. Вы сделали свой выбор. Туда уходили ваши деньги, Ярослав, Аль. Мужчина, некто Рустам Альтов, появился не месяц назад. Но его Эльвира тщательно скрывала — знала, Ярослав, что ты присматриваешь за ней. Ровно поэтому Настю не запускала, внешне все чинно и мирно было… В глубь-то ведь ты не лез….

— Я даже подумать не мог…. — глухо ответит Ярослав.

— Знаю. Я тоже, — похоже впервые за день оба мужчины поняли друг друга. — Никто, Ярослав, не лез. Внешне девочка одета, обута, пусть не шикарно, но никто же не знал, сколько реально у Эльвиры денег… Думаю ты тоже дозированно выдавал… Девочка хорошо развивается, читает, считает, хорошо рисует…. А то, что замкнута и молчит — ну характер такой. Глубину ее травмы понять можно было, только живя с ней, как Аля. Я только когда копать начал за голову схватился…. С этой тварью Эльвира два года встречалась. Деньги… большая часть, ему шли. Нарик.

Слово упало как камень в воду.

— Зачем…. — прошептала Альбина.

— А затем, Аль, что криминальной романтики ей захотелось. Раз с крутым бизнесменом не вышло. Вот там любовь была…. На грани фола. Сама не употребляла…. По крайней мере в анализах следов нет. Но он…. Практиковал. И не абы что…. тварь эстетичная.

— Знаешь, кто это уебище? — сухо, по-деловому спросил Миита Дмитрия.

— Да, — так же сухо и по- деловому, Ярославцев протянул мужчине папку. — Здесь все данные твари. Сутенер. Работает под прикрытием местного начальника РОВД. Эльвиру трахал, Настю…. Не трогал, но пару раз избил. Когда девочка вышла в коридор ночью в туалет. Эльвира же ее избивала каждый раз после твоих визитов с деньгами — трижды девочка попадала в больницу…. Остальные разы она сдерживалась, но девочке доставалось все равно. За вскрытую почту — прошу прощения…

— Проехали…. — угрюмо отозвался Ярослав, чьи мысли были далеки от подобных мелочей.

— За личную вскрытую — тоже… — с едва заметной улыбкой заметил Дмитрий.

Тут Ярослав заметно вздрогнул и прищурив глаза посмотрел на мужчину.

— По краю ходишь, мальчик… — голос был спокоен, но Альбине стало не по себе от этого тона.

— Сам все расскажешь… — пожал плечами Дмитрий. — И думаю, уже сегодня. А пока…. — он кивнул на папку.

— Займусь, — согласился Ярослав, и Альбина поняла, что проблема любовника Эльвиры решена и закрыта. Как и его жизнь.

Он, перелистнув пару страниц в папке, замер, его лицо стало ещё бледнее. Медленно поднял глаза на Диму, его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Это всё?

— Всё, что удалось собрать, — ответил Дмитрий, его тон был спокойным, но в нём чувствовалась усталость. — Если нужно больше… могу копнуть глубже.

— Не надо. Достаточно, — уронил Миита.

Посмотрел на Альбину, которая сидела, закрыв лицо руками, бледная и опустошённая. Хотел что-то сказать, но не знал, что именно. Все казалось пустым и не нужным.

— Знаешь, Аль… — Дима опередил его, его голос был спокойным, но с твёрдой ноткой, которая заставила всех в комнате напрячься. Он стоял у стола, скрестив руки на груди, его глаза внимательно изучали Альбину, потом скользнули к Ярославу. — Мы с тобой, ослеплённые собственным предубеждением, изначально пошли не по тому пути. А ведь ответ-то был очевиден, на самой поверхности лежал. После того, как ты заставила меня вернуться в город и начать своё расследование, почту Ярослава я всё-таки вскрыл…

Альбина вздрогнула, её руки медленно опустились от лица, и она посмотрела на Диму, как будто только сейчас услышала, что он уже упоминал это. Её глаза, воспаленные, были полны растерянности и усталости. Ярослав, сидящий рядом, угрожающе прищурился.

— Много чего интересного нашёл, — продолжал Дима, его губы дрогнули в едва заметной улыбке, но в ней не было тепла — только лёгкая насмешка и предупреждение. — А поэтому я забираю сейчас Анну… Ей нужно успокоиться… А вы двое — точно не лучшая компания для неё, как и она для вас. — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее. — А вас оставлю наедине. Потому что вам сейчас нужно решить самый главный вопрос: как вы будете воспитывать вашего ребёнка. — Его слова упали в тишину, как камень в воду, и Альбина с Ярославом одновременно замерли, их взгляды метнулись друг к другу. — И если вы, два идиота, снова решите начать войну… — Дима посмотрел на Ярослава, его тон стал жёстким, почти угрожающим. — Богом клянусь, Ярослав, твои финансовые документы окажутся на одном замечательном оппозиционном канале. Нет, я в принципе только за, что ты поддерживаешь благосостояние своей семьи, но вот эти «белые пальто» не оценят. Обязательно тебя в пару списков затащат, ФСБшников порадуют.

Ярослав глубоко вздохнул. Дима повернулся к Альбине, его взгляд стал чуть мягче, но всё ещё был полон предупреждения.

— А ты, маленькая, не ухмыляйся тут… — сказал он, заметив лёгкую тень эмоции на её лице. — Альбина, станешь свой сучий характер показывать — я выведу свою долю компании из оборота, и справляйся как хочешь сама! Можешь даже его попросить тебя спонсировать. — Он кивнул на Ярослава, его губы дрогнули в насмешливой улыбке. — Он будет только рад! Поняли оба?

Альбина сжала губы, её глаза сверкнули.

Анна, всё ещё сидящая в кресле, продолжала тихо всхлипывать, её хрупкая фигура дрожала, а взгляд был устремлён в пол, как будто она боялась поднять глаза.

Дима подошёл к Анне, мягко, но решительно положил руку ей на плечо.

— Пойдём, — тихо сказал он, его голос был спокойным, почти заботливым. — Тебе нужно отдохнуть. Мама будет рада тебя видеть…. не смотря ни на что… вы ведь когда-то почти подругами были…

Анна кивнула, её движения были медленными, как у сломленной куклы. Она поднялась, опираясь на руку Димы, и, не глядя на Альбину и Ярослава, вышла из комнаты, её шаги были едва слышны. Дима бросил последний взгляд на двоих, оставшихся на диване, его глаза были полны предупреждения, но и надежды, что они найдут способ не разрушить всё окончательно.

— И это…. Настю мы сегодня на ночь заберем…

— Мы? — подняла голову Альбина.

— Я и Варя…. — ухмыльнулся Дима. — И только попробуйте мне испортить ловлю девушки на живца! И да… Ярослав…. Расскажи ей все сам. Иначе это сделаю я, — он вздохнул. — Достали! Оба!

Двери захлопнулись, и Альбина на несколько секунд позволила себе закрыть глаза. Просто закрыть глаза, выпуская усталость и стараясь осознать все, что было только что сказано. Понимала, что впереди долгий путь переговоров и согласований с Ярославом, что они еще не один раз сцепятся по мелочам, но в целом война закончилась. И хорошо, что не закончилась трагедией.

Ярослав, сидевший рядом, пошевелился, нарушая тишину скрипом пружин. Его поза была напряжённой, как будто он всё ещё не мог расслабиться после разговора. Он откинулся на спинку, скрестив руки на затылке, и уставился в потолок, где тени от заходящего осеннего солнца играли в непостижимом танце. Его голова оказалась в нескольких сантиметрах от ее. Наконец, он нарушил молчание, пробурчав с едва уловимой хрипотцой в голосе:

— Он это сделает?

Альбина открыла глаза, медленно возвращаясь в реальность. И повернула голову, встречаясь глазами с темным взглядом Мииты.

— Даже не сомневайся. Если Дима решение принял, он его выполнит.

Ярослав хмыкнул.

— Хороший мальчик, — сухо бросил он, и в его тоне скользнула тень сарказма. — Только из-под контроля вышел, не находишь, Альбина Григорьевна?

Альбина выпрямилась, расправив плечи, и её голос стал чуть резче, с лёгкой ноткой укоризны:

— Яр, угомонись. Дима никогда не был простым исполнителем. Мы с ним партнёры. И всегда ими были.

Ярослав замялся, словно его слова застряли в горле. Тоже выпрямился, садясь так, что его плечо коснулась ее плеча, и в его взгляде мелькнула смесь любопытства и чего-то ещё — то ли обиды, то ли давнего, затаённого вопроса. Он кашлянул, будто собираясь с духом, и спросил, понизив голос:

— А… почему замуж за него не вышла?

Альбина застыла на мгновение. Её брови слегка приподнялись, а затем она чуть наклонилась к нему, и уголок её губ дрогнул в лёгкой, чуть горькой улыбке.

— Потому что мы — друзья, Яр. Открою тебе тайну, — она сделала паузу, словно давая словам осесть в воздухе, — не всё в этой жизни постелью меряется.

Его рука вдруг поднялась, медленно, словно он сам не до конца осознавал, что делает. Пальцы коснулись её щеки, осторожно, невесомо, скользнув по коже, тёплой и чуть влажной от духоты комнаты. Альбина едва заметно вздрогнула, но не отстранилась. Его рука задержалась, поглаживая, а затем скользнула к затылку, зарываясь в её распущенные рыжие волосы, растрёпанные и мягкие, будто огненные нити, ускользающие между пальцами. Вторая рука легла на её лицо, обхватив подбородок, удерживая, словно он боялся, что она исчезнет.

— Знаю… — хрипло прошептал Ярослав, наклоняясь ближе. Его голос дрожал, выдавая внутреннюю бурю. Его глаза, тёмные, с расширенными зрачками, жадно скользили по её лицу, задерживаясь на каждой черте: на тонкой морщинке у уголка рта, на едва заметной россыпи веснушек на скулах, на её губах, которые чуть приоткрылись, словно в ожидании. Время, казалось, замедлилось, и воздух между ними стал густым.

— Кофе будешь? — выдохнула Альбина, её голос был едва слышен, пропитанный смесью неловкости и нарастающего жара, который она пыталась скрыть. Её сердце колотилось так сильно, что ей казалось, Ярослав сейчас почувствует этот ритм, услышит его, как барабан, отдающийся в её груди. Внутри живота разливалось тепло, предательское, волнующее, и она невольно сжала пальцы, вцепившись в край дивана.

— Нет… — выдохнул он, и его губы накрыли её, жёстко, отчаянно, словно он пробивал невидимую стену, что годами стояла между ними. Поцелуй был не нежным — он был голодным, требовательным, срывающим все барьеры, которые они так долго строили. Его руки сжали её лицо крепче, пальцы запутались в волосах, и Альбина почувствовала, как её собственное сопротивление тает, растворяется в этом напоре. Она могла бы остановить его. Могла бы оттолкнуть, сказать что-то резкое, вернуть всё в привычное русло их колючих разговоров.

Но она не хотела.

Её руки, словно сами по себе, поднялись к его плечам, цепляясь за ткань рубашки, сминая её в пальцах, срывая пуговицы, не заботясь ни о чем. Она ответила на поцелуй, сначала неуверенно, а затем с той же страстью, позволяя себе утонуть в этом моменте, в его тепле, в его запахе — смеси табака, кофе и чего-то ещё, такого знакомого и такого чужого одновременно.

Внутри неё словно взорвался вулкан. Альбина не ожидала от себя такой реакции — её тело, будто спавшее годами, проснулось с болезненной, пугающей яркостью. Каждый его поцелуй, каждый рваный вдох отзывался в ней дрожью, электрическим разрядом, пробегавшим от кончиков пальцев до самого сердца. Ярослав покрывал поцелуями её лицо, спускаясь к шее, к ключицам, его губы были жадными, нетерпеливыми. Его пальцы, грубые и горячие, скользнули под край её футболки, срывая её с плеч. Альбина выгнулась навстречу, её дыхание сбилось, стало прерывистым.

Ярослав задыхался не меньше. Его глаза, потемневшие от желания, горели, когда он смотрел на неё — не отрываясь, словно боясь упустить хоть мгновение. Он легко подхватил её за бёдра, его руки, сильные и уверенные, прижали её к себе. Альбина обхватила его шею, её пальцы зарылись в его волосы, пока он нёс её в спальню, не прерывая поцелуев. Его губы скользили по её коже, оставляя за собой горячие следы, а её собственное тело, казалось, пело под его прикосновениями, требуя большего, не в силах ждать.

Ярость, злость, усталость, желание — всё смешалось в один огненный коктейль, бурлящий в её венах, сжигающий остатки разума. Альбина подчинялась его движениям, его ритму, растворяясь в этом вихре ощущений. Ярослав, будто читая её мысли, угадывал каждое её желание — его прикосновения, уверенные и жадные, находили те точки, что заставляли её тело дрожать, а дыхание — срываться в хриплые стоны. Его руки скользили по её коже, горячие, почти обжигающие, оставляя за собой следы, которые, казалось, пульсировали в такт её бешено бьющемуся сердцу.

Она не сдержалась — крик вырвался из её груди, резкий, почти первобытный, и этот звук, казалось, подстегнул его. Ярослав ускорился, его движения стали ещё более напористыми, словно он стремился довести её до края, за которым уже не было ничего, кроме ослепительного наслаждения. Волна удовольствия нарастала внутри Альбины, мощная, неудержимая, затопляя всё — мысли, сомнения, реальность. Её голова отключилась, мир сузился до этого момента, до их сплетённых тел, до его дыхания, тяжёлого и прерывистого, у её виска. Она цеплялась за него, пальцы впивались в его плечи, оставляя красные следы, пока её тело, напряжённое, как струна, не содрогнулось в сладостной агонии, унося её за грань.

И вдруг она услышала его ответный стон — низкий, хриплый, вырвавшийся из глубины его груди. Это был звук, полный такой же неудержимой страсти, что захлёстывала её саму. Тело Ярослава содрогнулось, охваченное огненной волной, и он окончательно потерял контроль, отдаваясь этому моменту без остатка. Его пальцы зарылись в её рыжие волосы, сжимая их, словно он искал в них спасение, пока его губы продолжали покрывать её шею, скулы, губы жадными поцелуями. Альбина чувствовала жар его дыхания, его сердце, бьющееся в унисон с её собственным, и это единение, эта близость была почти невыносимой.

А потом, будто силы покинули его, Ярослав уронил голову ей на грудь. Его тёплое дыхание касалось её кожи, замедляясь, становясь глубже, пока он прижимался к ней, словно ища убежища в её тепле. Альбина замерла, её пальцы невольно скользнули по его затылку, перебирая влажные от пота волосы. Момент растянулся, хрупкий и уязвимый, как тишина после бури. Их тела, всё ещё дрожащие от пережитого, сплелись в этой тишине, и комната вокруг них, казалось, затаила дыхание, растворяясь в мерцании отсветов заката за окнами и их сбившихся ритмах.

Дыхание Ярослава медленно приходило в норму, становилось более спокойным, размеренным. Но он не спешил отстраняться от нее, напротив, прижал к себе сильнее, перевернувшись на спину и почти уложив ее на себя. Когда пошевелилась она — его руки силой удержали женщину рядом. Глаза Альбины закрывались сами собой, думать ни о чем не хотелось. Впервые в жизни она ощутила такое невероятно, полное, сладостное опустошение, на грани полного безразличия к тому, что будет позже. Ни один из ее любовников не приносил чувства такого удовлетворения. Её тонкие пальцы, словно сами по себе, зарылись в тёмные волосы на груди Ярослава, перебирая их медленно, почти бессознательно. А затем, неожиданно даже для себя, она наклонилась и робко, словно девчонка, впервые познающая близость, коснулась губами его кожи — чуть солоноватой, тёплой, пахнущей им самим. Это был не поцелуй страсти, а что-то бесконечно нежное, как признание, которое она не могла выразить словами.

Ярослав вздрогнул под её прикосновением, его грудь поднялась в резком выдохе. Его рука, лежавшая на её плече, чуть сжалась, пальцы впились в кожу, словно он пытался удержать этот момент, не дать ему ускользнуть. В его движении чувствовалась тень удивления — будто он не ожидал от неё такой нежности, такой беззащитной искренности после всего, что между ними произошло. Его взгляд, потемневший и глубокий, скользнул по её лицу, но он молчал. И Альбина отчетливо поняла, что он и сам боится. Боится того, что все, что происходит сейчас уйдет безвозвратно, как только они вернутся к привычным отношениям и насущным проблемам.

Поэтому просто легла снова ему на грудь, прислушиваясь к биению сердца, максимально растягивая мгновения до того, как придет пора разговора.

Почему-то невольно вспомнились слова Инны, о том, что Ярослав нежный и умелый любовник. И от этого на душе стало непереносимо горько. Она все-таки стала одной из….

Альбина села на кровати.

— Ты всё-таки добился своего, Яр, — её голос слегка дрогнул, губы скривились в легкой улыбке. — Я оказалась в твоей постели…

Ярослав нахмурился, его брови сошлись на переносице, и на мгновение в его глазах мелькнула тень чего-то искреннего — растерянности, а может, обиды. Но тут же его лицо разгладилось, и он надел привычную маску — ту самую, насмешливую, с лёгкой полуулыбкой, которая всегда помогала ему уйти от серьёзных разговоров.

— Ну… — протянул он, лениво потягиваясь, его голос был низким, с хрипотцой, но с явной искрой иронии. — Справедливости ради, любимая, это скорее я в твоей….

Он приподнялся на локте, глядя на неё с той же дерзкой уверенностью, но при этом чувствуя досаду.

— Но по-моему, ты не слишком от этого пострадала….

— Совсем не пострадала, — криво усмехнулась Альбина. — Для своего возраста ты еще…. Очень не плох….

— О как! А вот ты, любимая, не слишком-то опытна для той, кто пользовался услугами профессионалов.

Альбина открыла рот, чтобы ответить, но посмотрев в лицо Ярослава, промолчала, тихо засмеявшись.

— Кажется, Яр, наши переговоры переходят в новую стадию….

Ярослав не ответил сразу. Его взгляд потемнел, и в следующее мгновение он потянулся к ней, быстрым, уверенным движением опрокинув её обратно на кровать. Альбина, не удержавшись, взвизгнула — звук вырвался неожиданно, звонкий и почти девчоночий, тут же сменившийся смехом. Она попыталась приподняться, но его руки, сильные и тёплые, уже обхватили её талию, удерживая с лёгкой, но непреклонной силой.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, всё ещё смеясь, но её голос дрожал от смеси удивления и нарастающего жара.

Ярослав наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей коже. Его глаза горели, а губы изогнулись в той самой дерзкой улыбке, которая всегда выбивала её из колеи.

— Согласись, — произнёс он, его голос был низким, с игривой хрипотцой, — договариваться, лёжа в кровати куда удобнее, чем даже на диване.

Его пальцы слегка сжали её талию, и в этом жесте было что-то одновременно властное и нежное, как будто он балансировал на грани между игрой и чем-то более серьёзным.

— Богатый опыт? — поддела его женщина.

Ярослав рассмеялся. От души и громко.

— Если ты, мое счастье, хочешь знать больше о моей личной жизни и предпочтениях — я с радостью расскажу. И для этого не обязательно отращивать иглы, ежишка моя. Нет, Аль, я вообще ни с кем и никогда, кроме тебя сейчас, в постели не разговаривал. И тем более не вел переговоров. Более того, я и любимой никого, кроме тебя, любимая, не звал. Даже жену, даже когда наши чувства еще были живы.

Альбина замерла под его рукой.

— И, представляешь, Аль, я ни одну женщину так настойчиво замуж не тянул. Вообще ни одну не звал, а тебя прошу об этом уже третий раз. Это решение сразу избавит нас от кучи хлопот и проблем.

— Яр… — Альбина попыталась сесть, её голос дрогнул, но в нём звучала смесь протеста и усталости. Она хотела отстраниться, создать хоть какую-то дистанцию, чтобы собраться с мыслями, но его руки, тёплые и сильные, мягко, но непреклонно удержали её, прижимая к своей груди. Её щека снова коснулась его кожи, и она услышала ровный стук его сердца, который, казалось, заглушал её собственные мысли. — Не сходи с ума…

— Слушай, ну не хочешь по любви, выходи за меня как настоящая циничная сука по расчёту. — Его улыбка стала шире, но в ней мелькнула тень горечи, словно он сам не до конца верил в свои слова. — Каких-нибудь двадцать лет — и ты счастливая, богатая, я бы сказал, неприлично богатая, весёлая вдовушка. Представляешь? Свобода, деньги, никаких забот. А я, так уж и быть, постараюсь не слишком тебя раздражать всё это время.

— Ага, а через двадцать лет вернется Артур и….

Она мгновенно ощутила как напряглись мышцы под ее щекой и подняла голову.

Но слова повисли в воздухе, не успев оформиться. Она мгновенно почувствовала, как напряглись мышцы под её щекой, как тело Ярослава, тёплое и расслабленное мгновение назад, вдруг стало жёстким, одеревенело. Альбина подняла голову, её рыжие волосы скользнули по его груди, и она встретила его взгляд — тёмный, неожиданно серьёзный, с едва уловимой болью, которую он не успел скрыть.

— Артур никогда не вернётся, Аль… — тихо ответил Ярослав, его голос был пропитан усталой уверенностью. — Он ясно дал мне понять, что не желает иметь ничего общего ни со мной, ни с этой страной. А когда узнает, что я люблю тебя… — он сделал паузу, его губы дрогнули в горькой усмешке, — боюсь, на наших и без того натянутых отношениях можно будет ставить крест.

Альбина замерла, её пальцы, всё ещё лежавшие на его груди, невольно сжались, вцепившись в кожу. Его слова, такие простые, но такие тяжёлые, ударили её, как холодный ветер. Она смотрела на него, пытаясь найти в его лице намёк на привычную насмешку, но видела только обнажённую правду. Её голос, когда она заговорила, был едва слышен:

— Я не понимаю этого, Яр… — прошептала она, её глаза искали ответа в его лице. — Может, со временем все бы наладилось? Но почему? Почему, если это так, ты всё равно так настойчиво пытаешься…

— Жениться на тебе? — перебил он, хмыкнув. — Да потому что единственное, о чём я сожалею в своей жизни, Аль, это то, что семь лет назад, на той чёртовой свадьбе, не перекинул тебя через плечо, не извинился перед гостями и не потащил в ЗАГС!

Альбина моргнула, её губы дрогнули, и она не удержалась от короткого, удивлённого смеха, несмотря на тяжесть момента.

— Я бы тебе глаза выцарапала!

— Ничего, — парировал он. — Жила бы со слепым мужем. Кормила бы с ложечки, гулять водила… С моими деньгами это бы проблемой не стало. — Он поцеловал ее в макушку.

— Я думала… ты хотел меня в любовницы…

— Я тоже так думал, — серьезно кивнул он. — Пока ты не ушла. Пока не отпустил под тем фонарём. Пока не стал искать глазами повсюду… на каждом совещании, на каждом мероприятии. Пока ложась в постель с очередной куклой не вспоминал тебя. Пока не понял, что каждая новая любовница — отражение тебя. Но не ты…. Ни в одной не было той наглости и дерзости, той решимости, той безбашенной, если не сказать, психованной смелости.

— Почему, Яр? Почему ты не…. Не нашел меня… почему… молчал столько лет?

— И что бы я сказал тебе, малышка? Что ошибся? Что не забыл? Много раз хотел…. Много раз, закрывая глаза, брал билеты и мысленно летел к тебе….. Но, Аль… ты бы меня услышала? Или снова решила, что я играю тобой? К тому же твоя карьера стремительно шла вверх, ты на глазах становилась сильной, решительной и успешной женщиной. О тебе начинали говорить региональные элиты, тебя опасалась сама Илона — мастер политических игр. Я наблюдал и гордился тобой. Гордился глупой, необъяснимой гордостью… Но каждая твоя победа делала тебя все дальше от меня… Аль, я ведь много раз делал тебе предложения о работе, справедливо полагая, что если ты хоть немного, хоть что-то чувствовала ко мне, то приедешь. Делал через подставных лиц, заманивая тебя домой. Думал, если приедешь, если пересечемся… я постараюсь все с начала начать… Хоть малюсенький шажок…. Хоть тень намека, и я бы бросил все силы, чтобы быть рядом. Но ты отклоняла все предложения снова, снова и снова…. Вызывая злость, ревность, бессилие что-то изменить. …

— Я не бралась за работу из-за тебя, Яр… — глухо призналась Альбина, утыкаясь лицом в его плечо. — Я так долго возводила барьеры, чтобы больше ничего не чувствовать. Так долго старалась избавиться от слабостей, вызываемых чувствами, и знала — встреть я тебя снова, и ты снова перевернешь все. Что по итогу и произошло. Ты всегда вызывал у меня эмоции — сильные, неправильные, опасные. Будил во мне огонь…. И это было опасно для меня….

Оба молчали, глядя в потолок.

— Так мы и потеряли семь лет… — подвел итог Ярослав. — А мне оставалось только скрипеть зубами, злиться, порой до ненависти, ревновать к каждому, кто приобнимал тебя за талию, и присматривать за тобой, чтобы не натворила глупостей со своей безбашенностью.

— Ну как-то справилась без тебя… — фыркнула Альбина.

— Да ну? — насмешливо переспросил Ярослав. — Аль, ты хоть представляешь, что с тобой москвичи сделать хотели, после твоего выступления на ПМЭФ? После того как ты им правду матку при международных журналистах фиганула?

— Ой, да ладно… Ничего бы они мне не сделали!

— Конечно! — язвительно бросил Ярослав, его брови взлетели вверх, а в голосе зазвучала смесь раздражения и сарказма. — После того количества коньяка и виски, которые я в себя влил на тех переговорах, они, конечно, смягчились! — Он театрально закатил глаза, но в его тоне чувствовалась неподдельная досада. — Альбина, пожалей печень старого мужика, не делай так больше.

— Что? — Она резко подняла голову, её глаза расширились от шока, и она уставилась на него, словно не веря своим ушам. — Ты серьёзно?

— Аль, а что мне оставалось делать, как не прикрывать твои тылы? — вспыхнул он, его голос стал громче, но в нём сквозила не только злость, но и что-то похожее на заботу. Он приподнялся на локте, его лицо оказалось ближе, и в его глазах горела смесь упрёка и тревоги. — Не спорю, впечатление ты произвела… незабываемое. А я потом два месяца печень восстанавливал, таскаясь по их кабинетам, чтобы они тебя не разорвали!

— Яр!

— Дима бы все равно тебе это рассказал, — пробурчал Ярослав. — Сученыш и правда ведь почту мою вскрыл….Уволю к херам всех айтишников!

Альбина не знала, что сказать.

— Яр… а что ещё… он вскрыл?

Ярослав помолчал, его взгляд, устремлённый куда-то в потолок, стал тяжелее. Тени от почти севшего солнца дрожали на его лице, подчёркивая резкие черты и морщины, которые, казалось, стали глубже в этот момент. Он облизал губы, словно подбирая слова, и наконец ответил:

— Завещание моё… — Он сделал паузу, словно давая ей время осознать. — Оно тоже на почте было.

— Ты спятил? — Альбина резко приподнялась на локте.

— Аль… — Ярослав вздохнул, его рука на её талии дрогнула, но не отпустила. Он снова облизал губы, будто слова давались ему с трудом. — Давай-ка посмотрим правде в лицо. Мне пятьдесят два. Никто не знает, сколько мне ещё отпущено. — Его голос стал тише, но твёрже, словно он уже давно принял эту мысль. — Видишь ли, любимая, Артур… он живёт своей жизнью. Его право. Ему достанутся все активы в Штатах — этого больше чем достаточно на пару поколений безбедной жизни. Да и не потянет он бизнес здесь… нет ни характера, ни упорства…..

— Яр… — начала Альбина.

— Да, знаю. Говорю сейчас не как отец, а как ревнивый мужик. Что поделать, я ревнив. Но всё моё в Европе и России… — Он замолчал, его взгляд стал глубже, почти болезненным. — Я хочу оставить это той, кого обидел….

Она замерла, её дыхание сбилось, а пальцы, всё ещё лежавшие на его груди, невольно сжались, впиваясь в кожу. Его слова были как удар — не резкий, но тяжёлый, оставляющий после себя гул в груди. Ярослав продолжал, не отводя взгляда, и его голос стал ещё ниже, пропитанный виной и решимостью:

— Я не знаю, что было бы, останови я тебя на той свадьбе, не дай я тебе совершить то, что ты сделала. Но факт остаётся фактом — Настя без семьи осталась по моей вине…

— По моей… — глухо отозвалась Альбина, её голос дрогнул, и она опустила глаза, словно не могла выдержать его взгляд. Воспоминания, которые она так старательно хоронила, всплыли, острые, как осколки стекла.

— Нет, — твёрдо перебил он, его рука сжала её талию, притягивая ближе, не позволяя отстраниться. — Тебя ломали все, кому не лень. И я в том числе. Ломали, не задумываясь о последствиях. Я старше, Аль, я опытнее. И я допустил это. Подтолкнул тебя к этому… Моя ответственность. — Его голос стал жёстче, но в нём чувствовалась боль. — Я был зол на Артура за его дурость, на тебя за твоё чёртово упрямство, на Эльвиру за то, что вскружила голову моему бестолковому сыну. Я прошёлся по вашим головам и судьбам, Аль. И моя вина не меньше, чем у твоей тупоголовой мамаши, испоганившей жизнь вам обеим.

Он замолчал, его грудь поднялась в тяжёлом вздохе, и он прижал Альбину ещё ближе, будто боялся, что она растворится.

— Я и правда знать не хотел о девчонке… пока не увидел её, — продолжил он, его голос стал тише, почти шёпотом. — Случайно увидел. Вот уж поистине — судьба. Кисмет. Настюше было года три, она с Анной гуляли в парке перед одним из наших объектов. И меня точно молотком по голове ударило, Аль. Знаешь, что я увидел?

Альбина молча ждала, её дыхание стало неровным, а в глазах застыла смесь страха и ожидания. Она понимала, что не сможет вымолвить ни слова, но её молчание было красноречивее любых вопросов.

— Нашу дочь, — тихо сказал Ярослав, и его голос дрогнул, как будто эти слова разрывали его изнутри. — Нашего с тобой ребёнка. С твоей внешностью — красавицы-мамы — и моими глазами. Тогда я и стал помогать… Эльвира позвонила мне, и я ответил. Сначала передал деньги через помощника, потом…. Потом хотел видеть девочку хоть краем глаза. Старался делать это осторожно, чтобы Эльвира не догадалась, как мне интересна Настя. Пару раз они приезжали ко мне, но чаще — я к ним.

Он почувствовал, как напряглась спина лежащей рядом женщины и быстро погладил ее, стараясь снять напряжение.

— Аль, я никогда не заходил дальше прихожей. Отдавал деньги, быстро видел Настю и все. Уходил. Я с Настей лишь парой слов за это время перекинулся. А надо было забрать! Пойти по головам и забрать! Но я всегда думал, что забирать ребенка у матери… это последнее дело! Самое подлое… то, на что даже у меня совести хватило не делать. Я и подумать не мог, что твоя сестра настолько…. тварь! Кома Эльвиры дала мне право на Настю… Аль… я не надеялся вернуть тебя… Ты четко дала понять, что берешь над ней опеку, чтобы отдать Анне. И я перешел все границы, чтобы хотя бы она была рядом. Наша дочка, наша девочка….

— Все активы, Аль, достанутся Насте. А до 25 лет ты станешь ее душеприказчиком. В любом случае. Хотя… — он вдруг перевернул Альбину на спину и прижал к кровати, — любимая, сейчас я все равно дожму тебя до брака.

— Да твою ж… Яр! — она ощутила, как он снова покрывает ее поцелуями, опускаясь все ниже и ниже. — Отстань!

— Яр! — внутри снова вспыхнуло яростное пламя, тело само выгнулось навстречу горячим рукам и губам.

— Выходи за меня… — прошептал он, чуть приподняв голову.

— Яр!

Ярослав продолжил сладкую пытку, то отступая, то наращивая темп.

— Выходи….

— Яр! — сквозь зубы простонала Альбина, теряя голову и тая под руками, под губами, которые казалось, сейчас сжигали ее до костей. — Пожалуйста….

— Альбина, я могу продолжать долго….

— Я…. да согласна я! — выкрикнула она, не в силах больше терпеть.

А потом ее накрыла горячая волна, уносящая последние мысли и сомнения.

Мелкий, противный моросящий дождь встретил их на выходе из здания суда, серого и холодного, как само утро. Капли оседали на волосах и одежде, оставляя влажные пятна, а воздух пах сыростью и асфальтом. Ярослав тут же подхватил Настю на руки, прижимая её к себе, чтобы укрыть от дождя. Девочка, уткнувшись в его плечо, обхватила его шею тонкими ручками, её рыжие волосы слегка намокли, прилипнув к вискам. Альбина, чихнув, поспешно раскрыла чёрный зонт, подняв его над ними, но ветер тут же попытался вырвать его из её рук.

— В этом году природа нас утопить решила, — пробурчала она, чихнув и плотнее запахнув пальто.

— Будь здорова, любимая, — отозвался Ярослав, его губы растянулись в тёплой, чуть насмешливой улыбке. Он посмотрел на неё поверх головы Насти, и в его глазах мелькнула искренняя нежность, смягчённая лёгкой иронией.

— Будь здорова… м… тётя… — тихо повторила Настя.

— Ага, спасибо, — ответила Альбина, её голос смягчился, и она невольно улыбнулась девочке, поправляя зонт, чтобы та не намокла.

У машины их уже ждал Ярославцев, нетерпеливо постукивая блестящим ботинком по мокрому асфальту. Его тёмный костюм был слегка припорошен дождём, но он, казалось, не замечал ни сырости, ни холода. Увидев их, он шагнул вперёд, распахивая двери чёрного внедорожника с деловой поспешностью.

— Ну что? — спросил он, пропуская Альбину в салон первой. Она нырнула внутрь, стряхивая капли с зонта, и устроилась на заднем сиденье. Ярослав, всё ещё держа Настю на руках, аккуратно забрался следом, усаживая девочку между собой и Альбиной. Дима захлопнул дверь и обошёл машину, садясь за руль.

— Ожидаемо, — пожал плечами Ярослав, его голос был спокойным, но с ноткой усталого удовлетворения. Он поправил курточку Насти, чтобы та не мёрзла, и бросил взгляд на Альбину. — Совместная опека… Тут как бы без вариантов, правда, госпожа Миита?

— Ага, — пробурчала Альбина, откидываясь на спинку сиденья и потирая виски. Её лицо всё ещё хранило следы напряжения, но уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. — Ты бы видел лицо судьи, когда ему Валера свидетельство о браке отдал. Я думала, он очки проглотит.

— Догадываюсь, — хмыкнул Дима, заводя двигатель. Его голос был лёгким, с привычной насмешкой, но в зеркале заднего вида мелькнула тёплая искра в его глазах. — Ну что, всё? Вас в аэропорт? Или успеем кофе выпить?

Ярослав и Альбина переглянулись, одновременно улыбнувшись друг другу.

— Разве что в аэропорту, Дим. До вылета два часа осталось… — спокойно заметил Ярослав, находя своей рукой руку жены. Тонкую ладонь, на которой вот уже неделю поблескивало тонкое золотое кольцо.

Альбина сжала ладонь мужа в ответ. И позволила себе устало вздохнуть — последний месяц был тяжелым. Им обоим пришлось улаживать последствия собственной войны из которой ни один не вышел без потерь — финансовых, имиджевых, эмоциональных.

Альбина вспомнила сколько пришлось работать юристам, сколько раз Ярославу пришлось говорить с Вороновым, сколько ей пришлось давать пояснений налоговым инспекторам, прежде чем компании выписали огромные штрафы и оставили ее в покое. Ярослав и сам разрывался на части, махнув рукой на собственный имидж, но латая дыры там, где Альбина нанесла удары по бизнесу. Оба понимали, что последствия будут разгребать еще довольно долго.

Как-то незаметно для всех, Ярослав больше так и не покинул квартиру Альбины. Сначала остался, чтобы налаживать отношения с внучкой, потом, каким-то образом приучил Альбину к своему присутствию в ее спальне. Почему-то возвращаясь с переговоров или из командировок, возвращался не в снятую им квартиру, а к ней, снова, снова и снова. Альбина не возражала. Она училась принимать любовь и дарить нежность. Потому что, не смотря на весь свой цинизм и сарказм, дома Ярослав почти мурлыкал, когда она отвечала на его ласки, нежные прикосновения и мягкие поцелуи.

И каждый вечер, когда уставший он падал в ее кровать, когда обнимал ее, снова и снова гася раздражение, сомнения, усталость, когда она прислушивалась к его дыханию над своим ухом, когда Настя утром влетала в спальню, без страха пробуждая их обоих — Альбина понимала, что сделала верный выбор. Тот самый выбор, который рано или поздно встаёт перед любой женщиной — между тем, что привычно, и тем, что делает тебя живой.

Накануне вечером она сидела в своём офисе, где свет лампы отражался от деревянного стола, а за окном всё тот же моросящий дождь рисовал узоры на стёклах. Последние бумаги лежали перед ней — документы, передающие кресло генерального директора Виктору. Он приехал незамедлительно, вызванный из своих «полей», с мрачным лицом и тенью обиды в глазах. Виктор, всегда такой уверенный, пытался скрыть своё разочарование за едкими шутками, но его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Альбина не вышла из состава учредителей — она не могла полностью отрезать себя от дела, которое строила годами, — но полномочия передала, поставив подпись с лёгкой, едва заметной заминкой. Её рука на мгновение замерла над бумагой, и в этой паузе, казалось, сжались все её годы борьбы, побед и ошибок.

Никто из присутствующих — ни юристы, ни Дима, ни сам Виктор — не давил на неё. Они молчали, понимая, насколько тяжёлым был этот шаг. Альбина подняла глаза, её губы дрогнули в усталой, но решительной улыбке.

— Всё, — сказала она, ставя последнюю подпись. Ручка тихо щёлкнула, когда она положила её на стол. — Командуйте, мальчики. Няньки над вами больше нет.

— Свобода попугаям! — провозгласил Виктор, его голос был громким, но с ноткой горечи, которую он не смог скрыть. Он скрестил руки, глядя на неё с лёгкой насмешкой, но в его глазах мелькнула тень уважения. — Что, Аль, в тридцать лет на перековку?

— Да полный абзац… — вздохнула она, откидываясь на спинку кресла. Её пальцы невольно коснулись кольца на руке, и она усмехнулась, качнув головой. — Никогда не думала, что придётся учиться на строителя.

— Вот ведь, закатал он тебя в асфальт все-таки… Козел! — Витя посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнула мучительная горечь. Он выдохнул, быстро выходя из кабинета. Следом ушел и Валерий с помощниками, оставляя друзей наедине.

Дима шагнул к ней, обойдя её кресло, и его руки легли на её плечи, сильные пальцы начали мягко массировать затёкшие мышцы.

— Расстроена? — спросил он тихо, его голос был тёплым, с той знакомой заботой, что связывала их годы.

Альбина прикрыла глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этом прикосновении.

— Немного… — призналась она, её голос был мягким, но с лёгкой дрожью. — Сложно закрывать одну страницу и открывать другую.

Дима хмыкнул, его пальцы надавили чуть сильнее, разминая узлы напряжения в её шее.

— Что-то кончается… что-то начинается… — процитировал он, и в его тоне мелькнула тень их старых разговоров, тех самых, семь лет назад, когда они оба стояли на перепутье. — Твоё место с семьёй, Аль. — Он помолчал. — Яр любит тебя…. Любит настолько сильно, что все эти годы жил тобой…

— Ты сейчас про завещание? — тихо улыбнулась Альбина.

— Не только…. — Дима чуть наклонил ее голову вперед, растирая затылок, — он никогда тебе этого не скажет. На его почте было многое о тебе. Он ни на день не выпускал тебя из виду. Всегда страховал…

— Знаю я эту историю с ПМЭФ… — проворчала Альбина.

— Не только тогда… — покачал Дима головой. — Аль… честно, мне кажется ты для него и любимая женщина, и в какой-то мере ребенок, которым он гордится невероятно. В его любви к тебе намешано столько всего, что он порой и сам не понимает себя. Но одно точно — ты для него — все. Вся его жизнь. И он доверяет тебе полностью. Знает, что ты справишься со всем. Всегда справлялась. Не зря он сразу сажает тебя в кресло своего первого зама.

— Буду восстанавливать то, что разрушила… — Альбина зажмурилась, её голос стал тише, почти шёпотом, но в нём чувствовалась решимость. — Имидж компании, имидж мужа… Блин, Димка… — Она усмехнулась, качнув головой. — Я всё-таки стала Миитой. Вот ведь… судьба. — Её пальцы невольно коснулись кольца на руке, и она вздохнула, её мысли унеслись к прошлому. — Я за эти дни… много раз Элю вспоминала. Что, если бы тогда я согласилась на предложение Ярослава? Что, если… мы бы обе нашли своё счастье?

Дима замедлил движения, его руки на мгновение замерли, и в тишине офиса, нарушаемой лишь шорохом дождя за окном, его голос стал серьёзнее:

— Не знаю, Аль, — честно признался он. — История не знает сослагательного наклонения. А моё мнение… — Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Любить по-настоящему вы с Ярославом оба научились, только потеряв очень многое. А Эльвира… она взрослой так и не стала. Ты права была тогда — у неё шансов встать на ноги было куда больше, чем у нас с тобой. У неё была любящая мать, здоровая дочь, стартовый капитал… Всё у неё было. Но она сама ничего не хотела, предпочтя строить из себя жертву, читать романы и ждать того, кто решит все ее проблемы.

— Не любишь её больше? — Альбина открыла глаза и мягко положила свою руку на его, лежащую на её плече. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась искренняя забота.

Дима кашлянул, и она почти кожей ощутила, как жар волной прошёл по нему — он покраснел, как мальчишка, пойманный на чём-то сокровенном.

— Нет, — ответил он, и в его голосе была твёрдая уверенность. — Избавился от рефлексии, когда понял, что она с собой и с Настюшей сделала. Аль… я… — Он запнулся, и его пальцы на её плече слегка дрогнули. — Я Варьку с мамой познакомил…

Альбина замерла на мгновение, а затем рассмеялась — звонко, заливисто, как в юности, когда мир казался проще, а смех мог разогнать любую тьму. Её смех эхом отразился от стеклянных стен офиса, и она повернулась, чтобы взглянуть на Диму. Его лицо, обычно такое сдержанное, теперь светилось смесью смущения и облегчения.

— И что тётя Катя? — спросила она, её глаза искрились весельем, но в них была и тёплая поддержка.

— Сказала, что будет откармливать ребёнка, потому что мы с тобой, два изверга, девочку загоняли… — Дима усмехнулся, его руки снова заработали, разминая её шею, но теперь в его движениях чувствовалась лёгкость.

— Вот и хорошо… — выдохнула Альбина, закрывая глаза и позволяя себе на мгновение расслабиться под его прикосновениями.

— С вас с Яром алаверды… мы на вашей свадьбе свидетелями были, теперь ваша очередь…

— Заметано.

Дорогие читатели,

вот и завершилась еще одна моя история.

Я не стану писать о том, откуда прилетали ко мне идеи для нее, скажу лишь одно — почти все ситуации (в т. ч. медийные) взяты из реальной жизни и моего опыта работы.

Но сейчас мне хотелось бы отдать дань уважения человеку, который пусть опосредованно присутствовал на станицах этой книги.

Человеку с огромным сердцем и железными принципами.

Человеку, спасающему жизни детей.

Человеку, раздающему котят.

Человеку, который поменял мое мировосприятие.

Человеку, который смело смотрел в глаза опасности.

И от которого я, как и многие жители Екатеринбурга и РФ, мечтаем снова услышать: быстро не побежим, а потом чаю с пирогами попьем!