Я не привыкла за него волноваться. Переживать за Джеймсона Винчестера Хоторна так же бессмысленно, как спорить с ветром. Волноваться за Хоторна, который славится любовью к хейл мэри[1], плохо просчитанным рискам и прогулкам у самого края пропасти, – то же самое, что орать на ураган. Я это хорошо понимала.

Как бы широка ни была эта самая пропасть, Джеймсон всегда ухитрялся ее перепрыгнуть.

– Эйвери? – позвал меня Орен, глава моей службы охраны, заодно будто бы предупреждая о своем появлении. Впрочем, это была пустая формальность: я и так знала, что он всегда где-то рядом. – Скоро рассвет. Могу еще раз отправить своих ребят в обход и…

– Не надо, – тихо возразила я. Трудно было избавиться от ощущения, что Джеймсон не хочет, чтобы я его искала. Это никакие не прятки. И не «Поймай меня, если сможешь».

Интуиция уверенно твердила – здесь дело… в другом.

– Прошло уже четырнадцать часов, – напомнил Орен выдержанным, сухим тоном военного, который всегда готов к худшему. – Он исчез без предупреждения. Не оставил следов. Пропал мгновенно. Попахивает криминалом. Это необходимо проверить.

Таковы уж были его обязанности – прорабатывать самые гнусные и страшные сценарии. Как-никак я – наследница Хоторнов. Джеймсон – один из Хоторнов. Мы привлекали внимание, а нередко и потоки угроз. Но мой внутренний голос все повторял одну и ту же мысль, которая пришла мне на ум сразу же, как только я узнала, что Джеймсон пропал. Это можно было предвидеть.

Последние дни в Джеймсоне накапливалась какая-то мощная, разрушительная энергия – он весь был точно наэлектризован. Тайна. В моей голове стремительно пронеслись воспоминания – кадры событий, произошедших после моего приезда в Прагу.

Шпиль.

Нож.

Часы.

Ключ.

Хоторн, что ты задумал? Что за тайну ты прячешь? Расскажи!

– Выждем еще час, – сказала я Орену. – Если Джеймсон не появится, отправляйте своих людей.

Когда стало понятно, что мой телохранитель – а по совместительству порой и отец – не собирается со мной спорить, я отправилась в прихожую нашего шикарного номера. Королевского номера. Опустилась там на стул, обитый красно-черным бархатом, и впилась взглядом в стену – точнее, в очередную загадку, которую уже в сотый раз пыталась разгадать.

На меня смотрела золотистая фреска в декадентском стиле.

Джеймсон, где же ты? Что я упускаю?

Я нашла на стене тщательно замаскированные швы. Потайная дверь! Она мгновенно напомнила о том, что этим отелем когда-то владел почивший дед Джеймсона, Тобиас Хоторн, большой фанат изощренных загадок, а королевский номер был создан по его чертежам.

«Ловушка за ловушкой, – подумала я. – Загадка за загадкой». Это были чуть ли не первые слова, которые я услышала от Джеймсона в те дни, когда он пытался совладать с отчаянием и все искал себе загадки посложнее, лишь бы ни о чем и ни о ком больше не думать.

Когда шел на риск отчасти потому, что жаждал боли.

Я сидела, смотрела на стену и потайную дверь и все твердила себе, что тот прежний Джеймсон имеет мало общего с тем Джеймсоном Хоторном, который накануне нежно убрал пряди волос с моего лица так, что они полукругом рассыпались по матрасу.

Мой Джеймсон по-прежнему не боялся рисковать – но всегда возвращался.

Да, переживать о Джеймсоне Хоторне бессмысленно. Но все же…

Я молила, чтобы потайная дверь отворилась. Чтобы из-за нее показался Джеймсон.

И наконец – на исходе отведенного мне часа – мои мольбы были услышаны. Дверь открылась. На пороге стоял он – Джеймсон Винчестер Хоторн.

Первым, что бросилось мне в глаза, когда он вышел на свет, была кровь.

Три дня назад…

Изображение на открытке, которую я держала в руке, полностью совпадало с видом из иллюминатора. Прага на рассвете. На фоне золотистого неба, подернутого дымкой тумана, темнели очертания многовековой истории, а края грозных туч над домами уже окрасились алым.

Джеймсон отправил мне эту открытку точно в напоминание о своем дяде, который когда-то слал открытки моей матери. Стоило заметить эту параллель, и я тут же задумалась, а что бы сказала мама, увидь она меня сейчас посреди частного джета и с внушительной стопкой документов, которые мне пришлось просмотреть в полете. У меня и самой по-прежнему иногда дух захватывало, стоило только вспомнить, что это не сон, а реальность.

Прага на рассвете. Мы с мамой часто говорили, как здорово было бы объездить весь мир. Это была единственная мечта, которую я не перечеркнула после маминой смерти, но в пятнадцать, шестнадцать и семнадцать я не позволяла себе надолго уходить в мир грез. Не позволяла желать путешествий – и не только их, а чего угодно! – всей душой.

А теперь… Я провела подушечкой большого пальца по краю открытки. Теперь я мечтала не просто увидеть, а покорить весь мир. И уже ничего не могло меня остановить.

– Когда-нибудь ты ко всему этому привыкнешь, – заметила девушка, сидящая напротив в салоне моего частного джета, и положила на столик между нами три журнала. С обложки каждого из них смотрело мое лицо.

– Нет, – коротко возразила я Алисе. – Не привыкну. – Я не могла прочесть ни одной надписи на обложках. И сомневалась даже, что верно определю язык в двух случаях из трех.

– Тебя там окрестили «святой Эйвери», – сообщила Алиса и вскинула бровь. – А как Джеймсона назвали, знаешь?

Алиса Ортега была юристом – моим личным и нашего фонда, – но блестяще разбиралась не только в юридических тонкостях. Если положение срочно нужно было спасать, она приходила на помощь. В этом смысле наши роли были четко очерчены: я – юная филантропка, наследница миллиардного состояния. Она – тушит пожары.

А Джеймсон Хоторн подливает бензина в огонь.

– Угадай, как они назвали Джеймсона, – упрямилась Алиса, пока самолет шел на посадку.

Я прекрасно понимала, к чему она клонит, вот только я отнюдь не была святой, а Джеймсон – чертенком, строящим мне козни. Мы, скорее, были двумя сторонами одной медали.

– Даже не знаю, может, «Не останавливайся»? – с серьезным видом уточнила я.

Алиса озадаченно сдвинула брови безупречной формы.

– А, пардон, – все тем же серьезным тоном продолжала я. – Это я его так зову.

Алиса фыркнула:

– Чушь какая.

Меня так и подмывало улыбнуться – лукаво, по-хоторнски, – но я справилась с собой и опять посмотрела в иллюминатор, на черные шпили, которые пронзали золотисто-серо-алое небо вдалеке.

«Алиса ошибается, – подумала я. – К этому невозможно привыкнуть. Это ведь предел мечтаний. Как и Джеймсон Хоторн».

– Вовсе я не святая Эйвери, – сказала я Алисе. – Сама прекрасно знаешь.

Мне досталось такое огромное наследство, что за всю жизнь даже сотой части не истратить, но многие обращали внимание на суммы, которые я отдавала на благотворительность. Как правило, во мне видели либо образец добродетели, либо наивную дурочку.

– Может, ты и не святая, но излишеств себе не позволяешь, – заметила Алиса.

– В отличие от… Джеймсона, – сказала я. Если Алиса и заметила, что одно его имя оставляет на моих губах тень улыбки, то не подала виду.

– Ну еще бы. Он же Хоторн. Откуда ему знать о скромности, – проворчала Алиса. У нее с этим семейством были свои счеты. – Фонд набирает обороты. Сейчас нам скандалы ну совсем ни к чему. Как увидишься с Джеймсоном, передай ему: в этот раз чтобы никаких щенков. Никаких проникновений со взломом. Никаких крыш. Никаких «взял на слабо». И пусть только посмотрит в сторону светящейся выпивки! И если хотя бы упомянет про кожаные штаны, сразу же звони мне. И помни…

– Я уже никакая не Золушка, – перебила ее я. – И пишу свою историю.

В семнадцать моя жизнь навсегда изменилась. Меня, девочку, выросшую на обочине жизни, по воле эксцентричного миллиардера переселили в ее эпицентр. И что же теперь? Теперь я и сама стала эксцентричным миллиардером.

Теперь я действовала по своей воле. А весь мир, затаив дыхание, наблюдал.

Святая Эйвери. Я покачала головой. Тот, кто придумал это прозвище, не понимает одного: когда речь заходит о загадках, играх и судьбоносных мгновениях, мы с Джеймсоном оказываемся в неравном положении. Потому что меня гораздо сложнее поймать.

Через несколько минут мы уже высадились из самолета: сперва охрана, потом Алиса и я. Едва я сошла на землю, прилетело сообщение от Джеймсона. Вряд ли это было случайным совпадением.

Джеймсону вообще было чуждо все случайное.

Я прочла сообщение, и меня накрыло волной кипучей энергии и благоговения – нечто похожее я испытывала, пока смотрела в иллюминатор на старинный город. По моему лицу медленно расплылась улыбка.

Всего пара фраз от Джеймсона Хоторна. Этого оказалось достаточно, чтобы мое сердце взволнованно заколотилось.

Добро пожаловать в Город Сотни Шпилей, Наследница. Сыграем в прятки?

У нашей версии пряток было три правила.

Тому, кто прячется, нельзя избавляться от мобильника.

GPS-отслеживание необходимо включить.

Тому, кто ищет, дается час.

За последние полгода мы с Джеймсоном успели поиграть на Бали, в Киото, Марселе, на Амальфитанском побережье, в лабиринтах марокканских рынков. Отследить местоположение при помощи GPS – дело нехитрое, и сегодня с этим тоже трудностей не возникло. Сколько бы раз я ни проверяла пульсирующую синюю точку на экране, она оставалась в одном и том же квартале, рядом с Пражским Градом.

Тут-то и начинался самый каверзный этап.

Когда мы играли в прятки, мне всегда труднее всего было не отвлекаться на окружающую обстановку, не потеряться в моменте, а сегодня, когда взгляду открылся такой вид, это было особенно трудно. Пражский Град. Еще до приезда в Прагу я знала, что это один из самых больших замков в мире, но одно дело – знать, и совсем другое – видеть и уж тем более чувствовать.

Стоя в тени многовекового, величественного строения, я чувствовала себя совсем крошечной – чем не магия! Пространство же и возможности, которые оно дарило, казались огромными. Я дала себе пару минут насладиться моментом – не только прекрасным видом, но и утренней прохладой. А тем временем на окрестных улицах уже появлялись люди.

Вскоре я продолжила поиски.

Судя по навигатору, местоположение Джеймсона варьировалось в пределах нескольких точек, расположенных в саду при замке, или же сразу за его стенами. Я пошла вдоль ограды сада в поисках входа, но довольно быстро поняла, что это не один сад, а несколько, но все они закрыты – по крайней мере, для посетителей.

Но стоило мне подойти к главному входу, и железная калитка открылась передо мной.

Словно по волшебству. Тогда, в самолете, я была с Алисой совершенно искренна. Я никогда к этому не привыкну. Я зашла в сад. Орен направился за мной, выдерживая значительную дистанцию. Когда мы оба оказались на территории, калитка захлопнулась.

Я встретилась взглядом с ассистентом, который ее закрыл. Он улыбнулся.

«И как только Джеймсон это все провернул», – подумала я, но, поразмыслив немного, поняла, что ответ меня не слишком интересует. Меня переполнял азарт. Я углубилась в сад и вскоре дошла до лестницы, крутой и узкой, – казалось, стоит подняться по ней, и перенесешься в прошлое.

Я поднялась, заглянула в телефон, оглядела цветущие вокруг многоярусные сады и пошла покорять новую лестницу. Так я постепенно забиралась все выше и выше. В какой-то момент мозг стал на автомате подсчитывать число ступенек и ярусов.

Я снова сверилась с телефоном, свернула с протоптанной тропы, пробежала немного вперед, опять свернула. Но, как только две синие точки, обозначавшие наше с Джеймсоном местоположение на карте, сблизились настолько, что почти соприкоснулись, точка Джеймсона вдруг погасла.

Что ж, выходит, у наших пряток не три правила, а четыре.

И погоня началась.

– Нашелся! – объявила я. Когда-то я была гораздо скромнее, но теперь праздновала свои победы с поистине хоторнским ликованием.

– Что-то ты в этот раз идешь впритык, Наследница, – заметил Джеймсон из-за дерева, стоявшего неподалеку. Его совсем не было видно, но я чувствовала его присутствие, ощущала близость его высокого, стройного тела. – Пятьдесят восемь минут девятнадцать секунд, – уточнил он.

– Аж минута сорок одна секунда в запасе осталась, – возразила я и, обойдя дерево, остановилась совсем рядом с Джеймсоном. – Как ты их уговорил так рано открыть парк?

Его губы изогнулись в улыбке. Джеймсон повернулся на девяносто градусов и сделал три неспешных шага к тропинке.

– А что, разве у них был вариант не согласиться?

Еще три шага – и он вышел на тропинку, опустился на колено и поднял что-то с земли, засыпанной мелкими камушками. Я поняла, что это, еще до того, как Джеймсон выпрямился и показал свою добычу. У него в пальцах блеснула монетка.

Джеймсон перекинул ее с одного пальца на другой.

– Орел или решка, Наследница?

Я сощурилась, а вот зрачки, наверное, расширились – до того жадно я смотрела на Джеймсона. Наслаждалась нами. Джеймсон. Я. Наш язык. Наша игра.

– Ты сам ее туда подбросил, – сказала я, кивнув на монетку. У меня уже набралась целая коллекция таких вот монеток – по одной из каждого путешествия, а иногда и больше. И с каждым экспонатом коллекции были связаны свои воспоминания.

– Да ну, брось, с какой стати мне таким заниматься? – проворчал Джеймсон.

«Если выпадет орел, я тебя поцелую, – сказал он мне однажды, – а если решка – ты меня, и в обоих случаях это будет что-то значить».

Я протянула руку и забрала у него монетку – а Джеймсон и не стал сопротивляться, хотя это бы ему все равно не помогло. Я посмотрела на свою добычу. По краю монетка была бронзовой, а вот центр у нее был золотой, и на нем отчеканили изображение замка. На обратной же стороне был изображен золотистый зверь, напоминавший льва.

Я легонько перекинула монетку с одного пальца на другой, а потом еще раз – как Джеймсон пару минут назад, и, наконец, зажав ее между большим и указательным пальцем, подбросила в воздух.

Потом поймала тыльной стороной ладони. Распрямила пальцы и посмотрела на Джеймсона.

– Орел.

Через сорок минут мы уже были на крыше. Прости, Алиса. Я все держала монетку в руке.

– Можно желание загадать, – сказала я Джеймсону, поигрывая своим трофеем. Губы у меня опухли и приятно побаливали – да и было от чего. Я взглянула вниз, на цветущие сады. – Там же столько фонтанов!

Джеймсон на них даже не посмотрел. Он всем телом льнул ко мне. Здесь, на крыше, да и рядом друг с другом, мы сохраняли идеальное равновесие.

– Это слишком просто, – парировал он. – Никаких тебе игр, каверзных задачек, а просто… вуаля – и все на блюдечке приносят.

Чисто хоторнский взгляд на желания. На жизнь в целом. Джеймсон вырос в блистательном мире элиты, где все было доступно, только руку протяни. И в день своего рождения он вовсе не свечки на торте задувал. Каждый год ему давали десять тысяч долларов, которые нужно было инвестировать по своему желанию, загадывали головоломку, которую нужно было решить, и позволяли выбрать один навык для совершенствования. При этом цена вопроса никого не интересовала, а отговорки не принимались.

Сперва я подумала, что эту тему стоит замять, но потом решила немного надавить на Джеймсона. По моему опыту, он это любил.

– Да тебе просто загадать нечего, – подметила я не терпящим возражения тоном.

– Возможно, – уклончиво ответил Джеймсон и лукаво взглянул на меня. – Просто я о другом думаю. О множестве восхитительных игр, в которых непременно одержу победу.

Провокация еще более дерзкая, чем «орел и решка»!

«Держись, еще немножечко», – сказала я себе и достала из заднего кармана открытку, присланную мне Джеймсоном. Она успела немного помяться и затереться.

Но не утратила своей реальности, в отличие от грез большинства людей.

– Я получила твою открытку, – сказала я. – Ни слова на обратной стороне.

– Долго ты пыталась понять, использовал я невидимые чернила – или все-таки нет? – спросил Джеймсон. И снова этот лукавый взгляд.

– Да, кстати, что за марка чернил? – парировала я.

Пусть у меня и не получилось их найти, это вовсе не значило, что чернил там не было.

Джеймсон, стоящий рядом, приподнялся на локтях и снова посмотрел на Пражский Град.

– Может, я хотел что-то написать, а потом передумал. – Он невинно пожал плечами – типичный хоторнский жест! – Как бы там ни было, дело сделано.

Несколько десятилетий другой Хоторн заваливал похожими открытками мою маму. Их любовь можно было бы назвать несчастной, но она была реальна.

Как помятости на моей открытке.

Как мы с Джеймсоном.

– Вопрос только – кем, – тихо заметила я.

До окончания годового отпуска, который Джеймсон себе взял, оставалось всего три месяца. И день ото дня в нем крепла тревога – я это чувствовала. За долгое время знакомства с Хоторнами я успела понять, что истинное наследство их деда-миллиардера – это вовсе не гигантские суммы на банковском счете, отписанные мне. А шрамы, которыми он наградил всех своих внуков. Незримые, болезненные отметины.

Джеймсону Винчестеру Хоторну досталась ненасытность. Он хотел всего и сразу и отчаянно нуждался в чем-то, и это заветное что-то всегда ускользало из рук и оставалось за гранью обыденного – таковы уж они, Хоторны.

И сам он был чужд обыденности.

– Вопрос «кем?», значит, – проговорил Джеймсон, и на его губах заиграла фирменная, дерзкая и хищная улыбка. – Пора бы уже понять, Наследница, что опасно дразнить меня такими вот загадками. И брать меня на слабо.

– Это запрещено, – заметила я, улыбнувшись в ответ.

– Смотрю, ты успела с Алисой поболтать, – сказал он, выгнув бровь. – Святая Эйвери.

Джеймсон умел читать по меньшей мере на девяти языках – и то только по моим сведениям. И почти наверняка точно знал, что о нем судачат.

– Не называй меня так! – возмутилась я. – Я вовсе не святая.

Джеймсон распрямился и убрал непослушные прядки с моего лица. Прикосновения его пальцев словно бы растворяли напряжение в каждом моем мускуле. В висках. В черепной коробке.

– Можно подумать, каждый распоряжается наследством так, как ты, – подметил он. – А вот и нет. Я бы поступил по-другому. И Грейсон тоже. Да что там, все мы. Ты делаешь вид, будто в том, что ты создала фонд, нет ровным счетом ничего особенного, в лучшем случае – признаешь, что фонд занимается большим делом, а своих заслуг в упор не признаешь. Но это несправедливо, Эйвери! Ты делаешь… нечто очень важное.

Нечто, ставшее для меня всем. Вполне в хоторнском духе.

– Я ведь не одна это все делаю, – с жаром возразила я. – Мы все участвуем. – Он с братьями помогал мне в фонде, даже взял себе в работу несколько кейсов и нашел надежных людей в попечительский совет.

– И все же… – чеканя каждое слово, парировал Джеймсон. – На деловые встречи сегодня позвали тебя одну.

Раздавать миллиарды – эффективно, осмысленно и справедливо – задача не из простых. Я была не настолько наивна, чтобы полностью взвалить ее на себя, но и чужую кровь, пот и слезы проливать не хотела.

Это была моя история. И я сама ее писала. Это мне выпал шанс изменить мир.

А пока… Еще пару минут… Побудем только вдвоем… Я коснулась щеки Джеймсона. Здесь, на крыше, казавшейся вершиной мира (хоть она и сильно уступала в высоте Пражскому Граду), трудно было отделаться от ощущения, что, кроме нас, во всей Вселенной никого больше нет.

Что внизу нас не охраняет Орен. Что Алиса не ждет меня у ворот. Что я просто Эйвери, а рядом – просто Джеймсон, и этого достаточно.

– Встречи начнутся только через час, – уточнила я.

Джеймсон улыбнулся мне опасной улыбкой с привкусом адреналина.

– Тогда, может, я смогу заинтересовать тебя фигурными кустами, статуей Геркулеса и белым павлином?

Я догадывалась, что сады внизу еще закрыты, – можно было и не проверять. Пока что это волшебное, словно бы окутанное безвременьем место принадлежало только нам.

В этот раз адреналиновая улыбка заиграла уже на моих губах.

– Алиса просила тебе передать: больше никаких выходок с щенками!

– Павлин – не щенок, – невинно проговорил Джеймсон, а потом легонько, едва ощутимо коснулся губами моих губ – и это было и приглашение, и вызов, и просьба.

Да. Рядом с Джеймсоном другого ответа и быть не могло.

От его поцелуев по телу словно бы разлилось пламя, но я не сопротивлялась ни этому огню, ни Джеймсону. Мне казалось, что я стою у подножия чего-то монументального, куда больше, чем старинный замок.

Мир представлялся огромным, а мы – крошечными, как песчинки, и ничего важнее не существовало.

– И вот еще что, Наследница, – добавил Джеймсон, спускаясь поцелуями по моей скуле, а потом и по шее. – К твоему сведению…

Каждая клеточка моего тела наслаждалась его прикосновениями. Ногти мягко царапнули его шею.

– …я бы ни за что в жизни не спутал тебя со святой, – хрипло прошептал он.

Следующим утром

К

ровь алела у Джеймсона на шее и на груди. Только спустя пару мгновений я поняла, что она засохла, и еще одна короткая вечность потребовалась, чтобы найти источник – глубокий порез рядом с ключицей, у самого основания шеи.

Я кинулась к Джеймсону, осторожно обхватила ладонями его шею и увидела, что помимо короткой, но глубокой раны есть еще алые линии, протянувшиеся по обе стороны от ключиц, – мелкие порезы, точно кто-то хотел начертить треугольник.

Кто же это с тобой сделал? Я не могла проронить ни слова. Такое увечье можно нанести только ножом, зажатым в уверенной, опытной руке.

Ножом? От одной мысли о том, что кто-то поднес лезвие так близко к сонным артериям Джеймсона, по спине побежали мурашки. Голос по-прежнему не слушался. Я осторожно ощупала его шею повыше раны, скользнула взглядом по засохшим кровавым дорожкам на груди и обратила внимание на рубашку.

Перед исчезновением Джеймсон был одет в рубашку, застегнутую на все пуговицы, но теперь верхних четырех не было – их срезали? – а из-под ткани выглядывала кожа.

– Джеймсон, – сорвалось с моих губ. Еще никогда мой голос не звучал так тревожно.

– Знаю, Наследница, – низким, хрипловатым голосом ответил он, хитро улыбнувшись. – Кровавые раны мне идут.

Он неисправим.

Сердце забилось чуть медленнее. Я уже открыла рот, чтобы расспросить Джеймсона, где же он, черт возьми, пропадал и что с ним случилось, но не успела произнести ни слова, как поняла…

Что от него пахнет дымом. Костром. А рубашка перепачкана пеплом.

Три дня назад…

После напряженного рабочего дня все мысли устремились только к одному человеку. С той самой секунды, когда я впервые увидела наш отель, со всех сторон окруженный старинными домами, во мне проснулось нетерпение – и стало нарастать с каждым шагом.

Я вошла в лобби.

Потом в лифт.

Вышла из него.

Наш номер занимал целый этаж. Я заметила в коридоре двух охранников из команды Орена. Третий занял пост в лобби. Вроде бы больше никого он в Прагу не брал.

Потому что поток угроз в мой адрес наконец прекратился.

Но это не помешало Орену перегнать меня на пути к номеру. Он первым открыл дверь, проверил прихожую и соседние комнаты и только потом разрешил мне войти. Первым делом я заметила удивительную особенность: из коридора дверь в королевский номер казалась самой что ни на есть обыкновенной, но стоило зайти внутрь и закрыть ее, она сливалась с большой золотой фреской на стене, создавая ощущение, что отсюда нет выхода, что ты попал в отдельный замкнутый мир.

Пол был сделан из белого мрамора, а чуть поодаль лежал ярко-красный ковер, на вид такой пушистый и мягкий, что я позволила себе сбросить обувь и ступить на него босыми ногами. Неподалеку стояли два стула, повернутые к фреске. Между ними расположился мраморный столик – без преувеличения настоящее произведение искусства. На мраморе было выбито изображение – приглядевшись, я поняла, что оно в точности повторяет гравировку на монетах. Лев. Это герб.

– Все чисто, – сообщил мне Орен. Выходит, остальные комнаты он уже проверил. Отсюда вопрос…

– А где Джеймсон? – спросила я.

– Я могу ответить, – сказал Орен, – но что-то мне подсказывает, что ответ вам совсем не понравится. – Он поднял руку к уху – видимо, просигналила гарнитура и ему что-то передали. – Алиса уже поднимается, – доложил он.

Алиса, наверное, будет расспрашивать, как прошла последняя на сегодня встреча – у нее самой не получилось ее посетить. А Грейсон, брат Джеймсона, уже наверняка требует отчета обо всех мероприятиях, подумала я, но справилась с собой и не стала доставать мобильник.

«Я могу ответить, но что-то мне подсказывает, что ответ вам совсем не понравится», – предупредил меня Орен. Кому-то такие слова могли бы показаться зловещими, но я уже давно научилась подмечать, когда мой телохранитель старательно прячет улыбку.

Я пересекла прихожую и вошла в столовую, украшенную хрустальной люстрой. Стол был накрыт на двенадцать персон фарфоровой посудой с золотой каймой. Во всех двенадцати бокалах для шампанского поблескивали маленькие кристаллы.

Тысячи крошечных бриллиантиков! Я стала обходить стол, но вдруг остановилась, заметив в одном из бокалов промельк цвета – зеленого, совсем как глаза Джеймсона.

Я осторожно, но быстро высыпала кристаллы и выловила среди них крупный камень. Это что, изумруд? Шириной он был примерно с ноготь на моем большом пальце. А когда я взяла свой трофей и поднесла его к свету, то увидела кое-что у него на поверхности.

Маленькую стрелку.

Я повертела камушек в руках, и стрелка тоже пришла в движение. Нет, это не драгоценность, догадалась я. У меня на ладони лежал крохотный, изящно сделанный компас.

Мне понадобилось от силы три секунды, чтобы понять, что «компас» указывает вовсе не на север.

А на Джеймсона. Мои губы изогнулись в улыбке, озарившей все лицо, а тело вмиг наполнилось энергией. До встречи с Джеймсоном я не умела вот так улыбаться.

Я двинулась туда, куда указывала стрелка.

Вошла в гостиную – тут висела еще одна люстра, пол был устлан еще одним красным ковром, а из окна открывался изумительный вид на реку. Я огляделась и наткнулась взглядом на еще один кофейный столик, который смело можно было назвать произведением искусства.

На нем стояла ваза.

Я задержала взгляд на цветах. Розы. Пять черных. Семь красных. Обернувшись к комнате, я стала выискивать похожую комбинацию цветов – или те же числа, но тут осознала, что попалась-таки в ловушку Хоторнов.

Что снова все усложняю.

Я наклонилась, сунула руку в букет. Победа. Пальцы нащупали маленький металлический цилиндр.

– Мне стоит вообще об этом знать? – спросила Алиса у Орена в соседней комнате.

– Может, и спрашивать не так уж обязательно? – парировал он.

Фонарик. Я поднесла находку поближе к глазам, повертела и уточнила вслух:

– Ультрафиолетовый.

Испытание оказалось несложным, а значит, смысл был не в нем. А в предвкушении.

– А можно свет выключить? – крикнула я Орену и Алисе. Оглядываться и проверять, кто из них исполнил просьбу, я не стала.

Слишком уж была занята фонариком.

В ультрафиолетовом свете на полу проступили стрелки. Джеймсон не постеснялся невидимо изрисовать самый роскошный гостиничный номер, что я только видела в жизни.

– Ключевое слово – невидимо, – прошептала я и пошла за стрелками. Они провели меня еще через две комнаты, а потом и на балкон. Затем пришлось подойти к самому краю балкона – и снова залюбоваться видом на реку. Потом развернуться и… вскарабкаться вверх по ближайшей стене.

Снаружи отель был каменный, а не кирпичный, иными словами, было за что ухватиться руками и на что поставить ноги. Вот они, возможности.

И я полезла – как была, босиком.

– Точно помню, что запретила тебе по крышам шастать! – крикнула мне вслед Алиса.

Мне сейчас было не до ответов, но Орен неплохо справился за меня.

– Да ладно, угроз там все равно не обнаружено, – заметил он. Я спрятала усмешку, но она снова появилась на губах, когда глава моей службы охраны продолжил: – Кстати, Алиса, я, кажется, видел на кухне бутылку шампанского, подписанную твоим именем. Иди глянь.

Это Джеймсон постарался, подумала я. Он уже в совершенстве освоил искусство отвлекать Алису. Последним, что я услышала, пока цеплялась за край крыши, был ответ моего юриста на плохо замаскированные насмешки Орена:

– Иуда.

Я бы посмеялась над всей этой ситуацией, если бы в этот момент передо мной не открылся вид на крышу. Черепица тут была красновато-оранжевая – цвета закатного солнца. Посреди возвышался металлический купол, а над ним высился шпиль.

На куполе, держась за этот самый шпиль рукой, стоял Джеймсон Винчестер Хоторн.

Только скругленность углов крыши и тот факт, что под куполом имелась маленькая каменная терраса, отдаленно оправдывали утверждение Орена о том, что тут безопасно. А может, он просто знал, что мы с Джеймсоном везунчики и всегда приземляемся на ноги.

Я аккуратно пересекла крышу и попала на каменную террасу. Отверстия в ее стенах напоминали бойницы, сквозь которые лучники в стародавние времена могли отстреливаться от врагов. Я огляделась, любуясь видом.

Джеймсон постоял на куполе еще несколько секунд, а потом спрыгнул ко мне.

– Нашелся, – пробормотала я. – Второй раз за день.

Уголки губ Джеймсона неспешно приподнялись – лениво и немного дерзко.

– Должен признать, Прага начинает мне очень нравиться, – сказал он.

Я жадно впилась в него взглядом. От меня не укрылось напряжение в мускулах – казалось, Джеймсон готов в любую секунду броситься в битву – или все еще пытается удержаться на куполе.

– Можно узнать, как ты провел день? – спросила я.

В одном я была уверена точно: на крыше он все это время не торчал. Скорее всего, на подготовку спектакля, в котором мне пришлось поучаствовать, у него ушло от силы полчаса. Интуиция подсказывала: что-то толкнуло его на это. Неспроста в нем проснулось желание поиграть.

Я чувствовала кипучую энергию, затаившуюся в его теле.

– Ну попробуй, – с усмешкой разрешил он. Истинный смысл от меня не укрылся: попробуй, если тебе так интересно, вот только…

– Ты не расскажешь.

Джеймсон посмотрел на реку Влтаву, а потом огляделся, как я за несколько минут до этого. Обвел взглядом городской пейзаж.

– Есть у меня одна тайна, Наследница.

«Есть у меня одна тайна…» Это была одна из самых любимых игр моей мамы, и именно в нее мы играли дольше всего. Правила были такими: один человек объявляет, что у него есть тайна. Второй пытается угадать – какая. Самые главные мамины секреты мне удалось раскрыть только после ее смерти, когда меня затянуло в мир Хоторнов, а вот мои она всегда угадывала.

Я внимательно посмотрела в ярко-зеленые глаза Джеймсона.

– Ты что-то нашел, – предположила я. – Сделал что-то запретное. Кого-то встретил.

Джеймсон одарил меня ослепительной улыбкой, но она тут же сошла с губ.

– Да, – коротко ответил он.

– Что именно – «да»? – попыталась уточнить я.

Джеймсон изобразил невинность слишком уж старательно.

– Как встречи прошли?

Я буквально слышала, как плещется адреналин у него в крови. Прямо сейчас, стоя на крыше передо мной, он лучился энергией и энтузиазмом, и волны, исходящие от него, были такими мощными, что накаляли воздух.

Да, тайной Джеймсон и впрямь обзавелся.

– Продуктивно, – ответила я и сделала шаг в его сторону. – Завтра встреч уже не будет.

– И послезавтра. И послепослезавтра, – продолжил он, понизив голос до хрипловатого шепота. – Может, сыграем?

Я расплылась в улыбке, но мне хватило ума (и опыта, все-таки я не первый день общалась с Хоторнами) вовремя вспомнить об осторожности.

– А что за игра?

– Наша. Хоторнская. Чтобы от одной подсказки ко второй, а потом и к третьей. Как субботним утром.

Джеймсон покосился на каменную ограду у меня за спиной. Я обернулась и увидела, что на ней лежат два предмета. Первый я узнала мгновенно, а второго раньше не видела.

Нож. Ключ.

Нож принадлежал Джеймсону. Это был трофей, который он получил в одной из субботних игр, устроенных дедом-миллиардером. А ключ был старинный, из кованого железа.

– Всего два предмета? – спросила я, вскинув бровь. Обычно в таких играх их было больше. Рыболовный крючок. Ценник. Стеклянная балерина.

– Я этого не говорил, – подметил Джеймсон и тоже поднял бровь.

Когда-то он считал меня лишь деталью загадки, придуманной дедом. Но сегодня рассматривал исключительно как самостоятельного игрока – и даже помыслить не мог об ином.

– Игра… – задумчиво проговорила я, рассматривая нож и ключ.

– Вообще, я подумал, что можно сыграть в две игры: одну придумаю я, а другую ты.

Две игры. Придуманные нами.

– Мы будем в Праге еще три дня, – напомнила я.

– Точно подмечено, Наследница. – Джеймсон умел сохранять иллюзию невозмутимости, но сегодня это тяжело ему давалось.

– Ты-то свою игру уже придумал, да? – спросила я.

– Можно сказать, этот город сделал все за меня. – И снова это кипучее воодушевление в голосе. Такое чувство, что Джеймсон не просто хочет поиграть, подумала я. Что-то случилось.

Есть у меня одна тайна…

– Один день на мою игру, – предложил красавчик-Хоторн, глядя на меня полными адреналинового нетерпения глазами. – Второй – на твою. В каждой игре – не более пяти этапов. Тот, кто быстрее пройдет все испытания, решает, что мы будем делать в последний день в Праге.

По тону Джеймсона несложно было догадаться, какой план он подготовит для нас, если победит. Я не понимала, что с ним произошло за последние несколько часов, но волнующий, мучительный привкус нетерпения растекся и по моему языку, и кровь в жилах тоже будто бы вскипела.

«Тайна у тебя и впрямь есть», – подумала я. А вслух сказала:

– Хорошо, Хоторн. Я в игре.

Следующим утром

Я

поднесла руку к пеплу на ткани белой рубашки, но прикоснуться к нему не решилась.

– От тебя дымом пахнет, – сказала я.

– Я не курю, Наследница.

Джеймсон Хоторн, виртуоз по части смены тем.

– Я не про такой дым говорю, – уточнила я, хотя Джеймсон прекрасно это понимал – как и я понимала по выражению его лица, что он ни словом не обмолвится о том огне, который едва не наградил его ожогами.

Что же случилось? Я вопросительно заглянула ему в глаза, потом скользнула взглядом по ране у шеи – глубже всего она была у нижнего края, а потом потихоньку сужалась. Кто это с тобой сделал?

Я не стала ни о чем спрашивать вслух, а просто провела пальцами по засохшим кровавым полосам на груди. Еще недавно капли крови стекали по коже, точно слезы, а теперь от них остались только яркие дорожки. Лоб до сих пор поблескивал от пота, а на лице застыло непроницаемое выражение.

Джеймсон все еще улыбался, но интуиция громко подсказывала, что эта улыбка лжива.

– Кровавые раны мне идут, – язвительно повторил он.

– У меня вопросы еще не закончились, – предупредила я.

Джеймсон протянул руку и легонько коснулся моей щеки – точно это я была ранена, а вовсе не он.

– Иного я от тебя и не ждал, Наследница.

Рядом послышались шаги, и я вспомнила об Орене. Глава моей службы охраны появился из-за угла и окинул быстрым взглядом место действия, Джеймсона, меня, кровь.

Потом скрестил руки на груди и произнес:

– У меня тоже вопросы имеются.

Два дня назад…

На второе утро в Праге я проснулась с рассветом. Джеймсон еще спал рядом. «Одну игру придумаю я, другую – ты», – объявил он накануне.

После долгих переговоров в стиле «18+» мы пришли к компромиссу по части правил. Игру, придуманную Джеймсоном, мне нужно было пройти до полуночи. Соблазн подольше поваляться в кровати был велик, но я понимала, что Джеймсон вряд ли придумал мне щадящее испытание, так что чем раньше начну распутывать загадки, тем лучше. Каждая минута – на вес золота.

Я перекатилась на другой бок, приподнялась и потянулась через Джеймсона к прикроватной тумбочке, точнее, к предметам, которые на ней лежали. Нож. Ключ. Я придвинула второй поближе к первому, чтобы удобнее было брать, и уже сомкнула пальцы на добыче, как вдруг Джеймсон зашевелился подо мной. Мой взгляд упал на мгновение на его голую грудь и неровный длинный шрам, который по ней тянулся. Я знала каждый его дюйм.

Как знала и то, что Джеймсон Винчестер Хоторн всегда играет исключительно ради победы.

– Доброе утро, Наследница, – сонно проговорил Джеймсон. Он не стал открывать глаза, но губы уже изогнулись в улыбке.

Всего секунда, чтобы принять решение, что лучше: и дальше опираться на локоть или переместиться так, чтобы обрести опору понадежнее?

Я предпочла второй вариант. И когда Джеймсон открыл глаза, я уже сидела на нем, упираясь одной рукой ему в грудь, а в другой крепко сжимая предметы, с которых и должна была начаться его игра.

Все-таки позиция сверху – более выигрышная, как ни крути.

Джеймсон не попытался даже приподняться на локтях. Только смотрел на меня со своей хоторнской ухмылкой.

– Тебе меня не сбить, Хоторн.

– Да я о таком даже не мечтаю, – с усмешкой возразил он. – Хотя сомнения, если честно, мучают.

– Знаю, – ответила я. – Ну и напрасно.

В Джеймсоне засело глубинное убеждение, что до звания «славного парня» или «героя» ему очень далеко, что он вовсе не тот, кто принимает верные решения. В самые мрачные дни он смотрел на меня и не мог отделаться от мысли, что я заслуживаю лучшего.

Но сегодня, решила я, я такого не допущу.

Я уселась на нем поудобнее и положила ключ ему на живот, твердый, как скала, а сама пока переключила внимание на нож. Мне и раньше доводилось его разглядывать – и даже держать в руках. Я знала, что в рукояти есть маленький тайник.

И за пару секунд догадалась, как он открывается.

Я повернула нож, и из тайника выпал маленький кусочек бумажки – как из надломленного печенья с предсказанием. Первой моей мыслью было скатиться с Джеймсона и только тогда прочитать, что там написано, но в последний момент я передумала. Крепче стиснув коленями его бедра, я подалась вперед, развернула тонкую бумажную полоску и положила ему на живот, рядом с ключом.

Обрывок бумаги был исписан каракулями Джеймсона. Он оставил подсказку. Стихотворение.

– Получается, первый этап я уже прошла? – спросила я Джеймсона. Накануне мы договорились, что у наших игр будет пять этапов.

Джеймсон заложил руки за голову и улыбнулся самой беззаботной на свете улыбкой. Точно в его теле не было и капли напряжения.

– А ты сама как думаешь? – лукаво спросил он.

Я-то думаю о том, что если не слезу с тебя, то вообще из этой комнаты не выберусь.

Я скатилась с него и спрыгнула с кровати на красный мягкий ковер.

– Думаю, прошла.

Я пробежалась взглядом по стихотворению, а потом медленно, строчка за строчкой, перечитала.

Я подошла к высокому окну, распахнула тяжелые шторы и взглянула на Влтаву и город, раскинувшийся за ней.

Потом услышала, как Джеймсон встает с кровати и шагает ко мне.

– Ну, что нашла? – поинтересовался он, и сразу стало понятно, что он интересуется вовсе не деталями городского пейзажа, а моими выводами из загадки, написанной на бумаге. Его загадки. Это была проверка.

Я снова посмотрела на слова на бумаге.

Внимание особенно крепко уцепилось за одно из слов, и шестеренки у меня в голове начали потихоньку вращаться. Может, я и рисковала стремглав ринуться по неверному пути, но, если играешь с Хоторном, не стоит пренебрегать интуицией.

Я еще немного посмотрела на Влтаву, набираясь решимости, а потом вернулась к Джеймсону и его вопросу: что же я в самом деле нашла? На какой детали подсказки лучше сосредоточиться в первую очередь?

Мы встретились взглядами, и я нанесла первый удар.

– Войну.

Я вбила в поисковик слова «Прага» и «война», и Интернет щедро выдал длинный список результатов. Большинство материалов касалось одной войны – Второй мировой. Пражское восстание. Освобождение Праги.

Мне снова и снова попадались разные описания одного и того же исторического события. Даты не совпадали с теми, что фигурировали в стихотворении – ни месяц, ни день, ни год, но я уже столько раз играла в хоторнские игры, что точно знала – «дата», упомянутая в загадке, может оказаться и не датой вовсе. А, скажем, цифровым кодом. И, пускай Пражское восстание произошло не в 1561 году, оно совпало с концом войны.

Нынче, сэр, выиграна война.

Я снова пробежалась глазами по строчкам стихотворения. Если чутье меня не обманывало и я нашла, с чего стоит начать поиски, то смысл остальных строк вполне мог обнаружиться позже, когда я уже подберусь ближе к ответу.

Буквально ближе.

Джеймсон упомянул, что город сделал чуть ли не всю работу за него и очень помог спланировать всю эту игру. Иными словами, засиживаться в номере не стоило. Цель моих поисков – где-то за его пределами.

Город тысячи шпилей. Золотой город. Прага. Я торопливо настроила поисковик таким образом, чтобы мне выдавались только результаты, связанные со Второй мировой, и добавила в строку поиска еще два слова: памятник и мемориал.

И уже совсем скоро на экране высветилось ровно то, что мне было нужно: карта с шестью адресами.

– Держитесь, – довольным голосом проворковал Джеймсон. – Она выходит на охоту!

Первые три локации никаких открытий мне не принесли, но на четвертой я разговорилась с пожилой женщиной в платке ярко-красного цвета. Я рассказала ей, что изучаю памятники, посвященные Второй мировой, и ищу один конкретный, но мои поиски никак не увенчаются успехом.

Женщина оценивающе – и без капли смущения – оглядела меня, выдержала долгую паузу и, сдержав улыбку, выдала скупое:

– Вы, должно быть, одну из табличек ищете.

– Табличек? – переспросила я.

– Да, в честь погибших героев. – Она посмотрела куда-то вдаль. – Известных. И безымянных. Они в этом городе повсюду – если знать, где искать.

Повсюду? Я уже два часа рыскала по Праге и за это время успела еще сильнее влюбиться в этот город, но так и не приблизилась к разгадке.

– А сколько всего этих табличек? – уточнила я.

Женщина покосилась на меня.

– Тысяча. Или больше.

Женщина в платке оказалась права: как только я стала осознанно искать таблички, оказалось, что они повсюду – как правило, они были бронзовые и совсем небольшие. На некоторых были выбиты конкретные имена. Некоторые прославляли неизвестных героев. Но было ясно одно: пока я не придумаю, как сузить поиски, я обречена.

Я снова внимательно перечитала подсказку, взвешивая каждое слово.

В этот раз внимание зацепилось за единственную последовательность цифр в подсказке: 1561. Если это не год, то, вероятно, адрес? Или это слишком уж очевидно?

Я вернулась к началу стихотворения.

Украсть – или взаймы взять?

Я оторвала взгляд от записки. Улицы уже стали людными и шумными. Я направилась к ларьку уличного торговца, купила булочку и решила еще разок испытать удачу.

– А у вас тут, случайно, нет улицы, название которой на чешском как-то связано с ограблениями? – спросила я у продавца. – Я тут пытаюсь загадку разгадать.

Украсть – или взаймы взять… Ну а чем не вариант?

– С ограблениями? – переспросил продавец. На мое счастье, он говорил по-английски. – С ворами, что ли?

– Именно, – подтвердила я.

Он не стал расспрашивать, над какой это загадкой я бьюсь, а просто повернулся к следующему покупателю.

Но, когда я была уже на грани отчаяния, снова ко мне обратился.

– Если в этой вашей загадке речь о ворах, то вам не улица нужна, – отрывисто сообщил он и кивнул на шпиль вдалеке. – А рука.

Базилика Святого Иакова была настоящим шедевром барочной архитектуры, величественным и громадным. Стоило мне переступить порог, как у меня перехватило дыхание. Казалось, я попала в совершенно иной мир. А как только я подняла взгляд, сразу увидела ее – руку.

Руку вора. Чуть ниже потолка из стены торчала палка с цепью, к которой была подвешена самая настоящая мумифицированная рука. Я с содроганием оторвала от нее взгляд и оглядела церковь.

Может, это означает, что нужно поднять голову повыше и искать какие-то приметы войны?

– Я догадывался, что ты сюда наведаешься.

Джеймсон. Я обернулась, и мы тут же встретились взглядами. Зеленые глаза Джеймсона отыскали меня в толпе так быстро, точно он был создан ровно для этого.

– Продолжай поиски, Наследница.

Я решила, что это намек. Я шла верной дорогой, но в какой-то момент свернула не туда. И забрела в тупик. Джеймсон наблюдал за мной и усмехался.

– Палишься, Хоторн, – подметила я.

Джеймсон отступил на шаг назад.

– Поймай меня, если сможешь, Наследница, – сказал он и в мгновение ока выскочил из церкви.

Я поспешила следом: вынырнула на улицу, побежала, петляя по людному тротуару, завернула за угол, где…

Меня ничего особенного не ждало.

Ни табличек. Ни адреса с цифрами 1561. Ни Джеймсона.

Он точно сквозь землю провалился.

Я остановилась. Куда же ты делся, Хоторн? Я торопливо огляделась. Задрала голову, уже готовая к тому, что увижу, как он лезет по стене одного из соседних зданий, но снова ошиблась.

Стены тут были гладкие – не ухватиться. Я всмотрелась вглубь улицы. Спрятаться там тоже было особо негде.

Где же ты? Я пошла обратно, рассудив, что больше ему деться некуда, и снова завернула за угол, гадая, не решил ли разум сыграть со мной злую шутку.

И снова неудача. Джеймсона нигде не было.

«Поймай меня, если сможешь», – сказал он мне тогда. Кажется, он заранее знал, что у меня ничего не выйдет. У него был какой-то план, вот только сейчас мне некогда было его разгадывать.

Эта тайна подождет.

Я попыталась снова сосредоточиться на насущной задаче. Вспомнила, что Джеймсон сказал мне в базилике. Продолжай поиски.

Так он дал мне понять, что я пошла по ложному следу. Но когда? Когда стала искать таблички? Руку вора? Намеки на Вторую мировую? Или весь мой путь состоял из ошибок?

Почти целую минуту я стояла неподвижно, погрузившись в размышления. Орен молча ждал меня у начала улочки. Глава моей службы охраны прекрасно знал – если я на чем-то сосредоточилась, не стоит меня отвлекать.

Опыт подсказывал: когда пытаешься решить такую вот головоломку, но забредаешь в тупик – буквальный и образный, лучше всего вернуться к началу и еще раз критически проанализировать все свои предположения и решения.

Я дошла до церкви, но заходить в нее не стала. Я закрыла глаза и вспомнила, как впервые забила в поисковик Прагу и войну – еще в номере отеля.

Большинство результатов, которые мне выпали, касались Второй мировой. Большинство – но не все.

Со словосочетанием «Пражская битва» было связано два исторических события: одно произошло в 1648 году[2], а второе – в 1747-м[3]. Мне удалось найти три памятника, посвященные этим событиям.

До третьего – Карлова моста, одной из самых узнаваемых пражских достопримечательностей, – я добралась около полудня. Туристов тут было навалом. Старинный каменный мост начинался и заканчивался башнями. На одной из них была выбита памятная надпись в честь Битвы за Прагу.

И, как только я нашла ее, меня нашел Джеймсон.

Интересно, подумала я, как давно он меня ищет – и как вообще вышло, что я скрылась из его поля зрения.

«Поймай меня, если сможешь, Наследница!» – снова пронеслось в голове, но я постаралась выбросить из головы воспоминания о тех минутах и собраться. Меня ведь вот-вот опять начнут отвлекать.

Джеймсон встал рядом со мной, так, что наши плечи соприкоснулись, и, кивнув на слова, выбитые на башне, стал переводить вслух:

– «Отдохни здесь, путник, и возрадуйся: ибо можешь остановиться по доброй воле…»

Джеймсон с усмешкой прервался и перевел взгляд с надписи на меня.

– А дальше можешь и сама догадаться, – объявил он, крайне довольный собой и своей игрой. – Главная мысль – в том, что злодеев тут остановили вопреки их воле. Победа! Ура!

Я подозрительно сощурилась.

– Ура?

Джеймсон прислонился к каменной стене.

– К твоему сведению, Наследница, уже гораздо теплее.

Однако его интонация совсем не внушала спокойствия.

– К твоему сведению, – парировала я, – я все по глазам вижу.

В его взгляде отчетливо читалось: «Победа точно будет за мной. Ты не видишь того, что лежит на поверхности! Признай, что у меня блестящий ум».

С этим трудно спорить.

Вот только мой ничуть не хуже.

– Про войну в подсказке упомянуто, чтобы сбить меня, – проговорила я, внимательно разглядывая его лицо, читая так, как никто, кроме меня, не умел.

Обманный маневр вполне в хоторнском стиле, учитывая, что мы оказались в городе с тысячей памятных табличек. Я достала телефон и вбила в поиск одну только дату.

^{2 января 1561.}

Среди результатов снова и снова мелькало одно имя: Фрэнсис Бэкон. Некоторые источники утверждали, что «отец эмпиризма», как называли этого философа, родился 2 января 1561 года.

Я подняла глаза на Джеймсона. Он смотрел на меня с предвкушением.

Нахмурившись, я вернулась к поискам и вбила сочетание «Фрэнсис Бэкон» и «Прага». И менее чем за минуту узнала про ирландского художника с точно таким же именем.

А еще выяснила, что в Праге есть галерея, которая купила на аукционе внушительную коллекцию работ этого самого Фрэнсиса Бэкона.

Дорога к галерее пролегала через Староместскую площадь. Затем нужно было свернуть в лабиринт переулков и еще немного пройти. К счастью, мне удалось найти нужный дом относительно быстро.

Не успела я зайти внутрь, как меня пригвоздил взглядом сотрудник галереи в очень дорогом костюме. В глазах отчетливо читалось: «Подросткам в джинсах и мятой футболке не место в таких изысканных местах!», но стоило Орену зайти в здание следом за мной, и взгляд сотрудника переменился.

Все-таки появление телохранителя, да еще с военной выправкой, – веский повод пересмотреть первое впечатление.

Я пошла по галерее в поисках хоть какой-то подсказки. Надменный сотрудник украдкой следил за мной, а потом вдруг округлил глаза – видимо, понял, кто я такая. Я же к этому моменту уже успела сделать вывод о том, что вокруг ничего полезного нет.

Опять свернула не туда. Пока работник галереи не додумался расстелить передо мной красную ковровую дорожку – как же, ведь сама наследница Хоторнов в музей пожаловала! – я выбежала из здания. В толпе туристов мелькнул Джеймсон. Я бросилась за ним, стараясь не отставать и лавируя между людьми, но на Староместской площади опять потеряла его из виду.

Оглядевшись, я обратила внимание, что все люди вокруг смотрят в одну сторону.

На часы. Массивные старинные часы с несколькими циферблатами – золотым, оранжевым, бирюзовым. Настоящее произведение искусства!

– Через несколько секунд пробьет новый час, – рассказывал экскурсовод у меня за спиной. – Вы увидите, как движется процессия апостолов. Скелет справа символизирует смерть. Остальные фигуры, размещенные вокруг часов, это католические святые. Астрономические часы в соответствии со своим названием показывают не только обычное время. Второй по величине циферблат – астрономический, по нему можно отслеживать положение солнца и луны, а…

Часы пробили один раз.

Я вместе с толпой стала наблюдать за «процессией». Статуи появлялись из-за маленького окошка в часах. Все повыхватывали мобильные телефоны и включили камеры в надежде запечатлеть момент.

А я думала об одном – о фразе «без девяти минут семь». Все прочие мысли вдруг куда-то исчезли. В подсказке было упомянуто время, и вот я оказалась перед часами, причем весьма известными.

Тут я усилием воли остановила бег мыслей. Больше нельзя ошибаться. Я и так уже много времени истратила. Осталось всего одиннадцать часов, а я все топчусь на первой подсказке. Надо сосредоточиться. Увидеть суть.

Я упускаю что-то очень важное.

На загадки Тобиаса Хоторна всегда были четкие ответы. Наверняка то же можно было сказать и о головоломке, придуманной Джеймсоном. В этом я не сомневалась. И все же уже не первый час натыкалась на одни тупики.

Процессия апостолов продолжала движение, а я сосредоточилась на дыхании и постаралась выбросить из головы все лишние мысли. Я справлюсь.

Без девяти минут семь. Если записать цифрами, 6:51. Тут меня что-то зацепило. Повинуясь интуиции, я опять достала записку с подсказкой и прочла:

Я уставилась на последнюю строчку стихотворения. 1561. Сердце пропустило удар. Те же цифры, что в 6:51, плюс еще одна.

Я обернулась к Орену.

– Есть ручка?

В итоге ручку мне дал кто-то из туристов – у Орена ее не нашлось. За неимением другой бумаги я перевернула записку с подсказкой и нацарапала на обратной стороне год, время и еще две цифры: 2 – означало «второй день», 1 – «января».

Получилась такая последовательность: 1651, 6:51, 2 и 1.

И тут меня осенило. Я переставила цифры и записала их еще раз: сперва год, потом день, потом месяц и, наконец, время.

Я вернулась на Карлов мост, точнее, к башне на восточной стороне, и отыскала там заветные цифры.

Два дня назад…

Петршинская башня, не совсем точная, уменьшенная в пять раз копия Эйфелевой, располагалась на самом высоком холме Праги, напротив замка. Расшифровать вторую подсказку, данную Джеймсоном, оказалось совсем несложно.

Труднее было понять, что делать, когда я поднимусь на самую вершину Петршинского холма.

Я подошла к башне и еще раз посмотрела на серебристый шарм, лежащий у меня на ладони, а потом сравнила его с постройкой, возвышавшейся впереди. Мелкие различия, конечно, имелись, но общее сходство было неоспоримо. Я в правильном месте. Осталось разобраться, что именно искать – и где.

Внутри башни? Снаружи? На холме?

Мне представился Джеймсон. Волосы треплет ветер, во взгляде – безумные искорки. Он бы точно взобрался на холм сам, а не на фуникулере, как я. А потом наверняка бы полез на самую крышу башни, хотя с холма и без таких геройств открывается потрясающий вид на весь город.

Джеймсон обожал высоту.

Я купила входной билет – стоил он совсем недорого, – зашла в башню и стала подниматься наверх по винтовой лестнице из двухсот девяноста девяти ступенек. Все выше, выше, выше. А когда вышла на смотровую площадку, полностью переключилась в режим наблюдения.

Как бы поступил Джеймсон?

Я тщательно ощупала деревянную обшивку стен, рассмотрела рисунки в рамках, которые их украшали, просканировала взглядом каждый миллиметр пола.

А потом выглянула на улицу.

Пока я шла к железной ограде смотровой площадки, ветер с силой трепал мне волосы. Удивительно, но утром небо было пасмурным, а теперь вдруг стало ясным. Вдалеке раскинулась панорама Праги. С этой точки открывался вид на многие мили вокруг.

– Красиво, правда? – спросил Джеймсон, возникший откуда-то сбоку, и прислонился к ограде.

Я повернулась к нему.

– Не то слово. – Я дала себе пару драгоценных секунд, чтобы полюбоваться другими красотами: изгибом его губ, опасным блеском в глазах, и отвернулась, чтобы получше разглядеть верхушку башни.

Ее венчала стальная решетка, по которой нетрудно было вскарабкаться.

– А если чисто гипотетически, сколько законов мне придется нарушить, чтобы найти следующую подсказку? – спросила я.

Джеймсон ослепительно улыбнулся и достал яблоко. И где он только его раздобыл?

– Ноль, – сообщил он, откусил кусочек и протянул яблоко мне. – Ты голодная?

Сощурившись, я взяла яблоко, но откусила кусочек только после того, как внимательно изучила лицо Джеймсона и поняла, что он не лукавит. М-м-м, сочное, хрустящее, сладкое! Раз вторую подсказку можно найти «законным» путем, лезть по внешней стороне башни не потребуется.

Джеймсон подошел к ближайшему телескопу, приделанному к ограде, наклонился, посмотрел в него, а потом стал настраивать вид.

Особое приглашение мне не потребовалось.

Я подошла сзади и наклонилась, чтобы тоже заглянуть в окуляр. Джеймсон подвинулся, уступив мне место, и опустил телескоп еще ниже. Я ощутила жар его тела, но постаралась не обращать на него внимания.

Почти получилось.

Теперь телескоп смотрел не на городской пейзаж, а на склон холма.

– Я приготовил пикник, – сообщил Джеймсон и, повернувшись, шепнул мне на ухо: – Разыщи меня, как найдешь коробочку.

Коробочка. У меня екнуло сердце. А Джеймсон поспешил удалиться.

Окрыленная новой подсказкой, я снова обыскала смотровую площадку, поднялась по оставшимся ступенькам на самый верх, проверила эту часть башни. Ничего. Никаких тайников в стене или в полу, и среди прутьев решетки тоже ничего.

Никакой коробочки.

Спускаться нужно было по другой лестнице, и ее я тоже всю обыскала. Ничего! Она привела в сувенирный магазинчик на первом этаже. Я застыла на пороге. Мне живо представилось, как Джеймсон прячет подсказку среди сувениров и других безделушек на продажу.

Я бросилась проверять полку за полкой, разглядывая все товары по очереди. Джеймсон уточнил, что искать надо коробочку, но под это описание подходило слишком много всего.

У большой стеклянной витрины, в которой была выставлена фарфоровая модель хитро устроенного лабиринта с арочными дверьми, я застыла как вкопанная. На коробку это было совсем не похоже. Казалось бы, незачем мне тут задерживаться.

А я не могла сдвинуться с места.

Через минуту – а может, и больше – я заметила, что кто-то идет в мою сторону, и то только благодаря тому, что Орен поменял положение.

Это оказался продавец.

– Нравится? – спросил он, кивнув на сувенир, приковавший мое внимание.

– А что это такое? – спросила я.

– Зеркальный лабиринт, – ответил продавец. Видимо, по моему лицу тут же стало понятно, что я не понимаю, о чем речь. – Как в соседнем домике, – торопливо уточнил он.

Зеркальный лабиринт. Звучит предельно по-хоторнски, но радоваться рано, решила я. Я и так уже потратила зря несколько часов из-за своей импульсивности. Предыдущая подсказка от Джеймсона – вторая в этой пятиступенчатой игре – привела меня именно сюда, в башню.

И я не уйду отсюда, пока не удостоверюсь, что тут больше нет никаких зацепок.

Зеркальный лабиринт подождет.

Я осмотрела оставшуюся часть магазинчика. В последней витрине было выставлено три сувенира: две елочные игрушки из коричневого стекла.

И шкатулка из кованого железа шесть дюймов в ширину и столько же – в глубину. Она была украшена причудливыми узорами, но куда больше меня заинтересовал железный замок, висевший на ней.

Ведь эта игра началась с двух предметов: ножа и ключа.

Когда я разыскала Джеймсона, он лежал на темно-зеленом покрывале – будто нарочно выбранном под цвет глаз. Вокруг него были тарелки с угощениями. Все это изобилие можно было бы назвать пикником, но куда лучше подошло бы слово «пир». Я насчитала шесть видов сыра, девять разных фруктов, пять разных намазок, восемь соусов, с полдюжины разных видов колбас, гигантское разнообразие хлеба и крекеров и полный ассортимент небольшой элитной кондитерской.

Я плюхнулась на покрывало рядом с Джеймсоном, скрестила ноги и поставила железную шкатулку на колено, а через секунду достала и ключ.

Джеймсон протянул мне половинку граната. Его алые зернышки поблескивали, словно драгоценные камни.

– Что это ты, в Аида решил поиграть?[5] – сухо спросила я.

Джеймсон оперся на локти. В лучах солнца его каштановые волосы казались почти золотыми.

– Ладно тебе, Персефона! Какой вред от нескольких зернышек?

Я не сдержала улыбки. Джеймсон Хоторн – это соблазн во плоти, тут не поспоришь, но в тот миг сама загадка соблазняла меня куда больше.

Как и игра.

Наша игра.

Я вставила ключ в замок шкатулки и повернула. Железная коробочка вдруг пришла в движение и стала вытягиваться и сплющиваться, пока наконец не превратилась в плоский черный квадрат. Не шкатулка, а шедевр инженерной мысли!

На том участке, который когда-то был дном шкатулки, было вырезано имя: JOEL.

А под ним лежало два предмета. Первый – маленький стеклянный пузырек с мутной белой жидкостью и биркой, на которой значилось: HN₄O.

Я подняла взгляд на Джеймсона, а потом посмотрела на второй предмет и потянулась за ним, отложив пузырек в сторонку. Это был небольшой картонный куб с крохотной металлической ручкой сбоку. Я зажала ее между большим и средним пальцами и осторожно повернула.

Заиграла короткая мелодия – я насчитала четыре ноты. Четыре… Я отпустила ручку, а потом снова стала ее крутить. Повторилась та же комбинация звуков. Вот только песня была незнакомая.

Мелодия из четырех нот. Пузырек с каким-то составом. Имя.

– Ты точно не голодная, Наследница? – спросил Джеймсон.

Ничего не ответив, я схватила несколько кусков сыра. Потом немного шоколада. И горсть граната. С прошлой подсказкой оказалось легко разобраться, но эта больше напоминала первую, а до полуночи осталось всего восемь часов. Пора подкрепиться.

А еще – взглянуть на полную картину.

Через несколько минут я подготовила себе на покрывале что-то вроде рабочей зоны: разложила рядом с плоской шкатулкой и ее содержимым то, что получила в самом начале игры. Нож я уже использовала. Ключ – тоже.

Мне вспомнилась реакция Джеймсона на мое предположение, что предмета будет только два. «Я этого не говорил». Ну конечно! Еще один фокус!

Мой арсенал ведь и впрямь не ограничивался ножом и ключом.

Открытка! Если Джеймсон планировал эту игру не один день, а дольше, наверняка отправил ее мне не просто так! Я достала ее из заднего кармана и положила на покрывало рядом с другими предметами.

Ключ. Нож. Открытка. И… Я напрягла память и ругнулась.

– Ультрафиолетовый фонарик! – Его я с собой не взяла.

– К твоему сведению, я очень щедрый, Наследница, – сообщил Джеймсон. У него в руке поблескивал тот самый фонарик. Джеймсон небрежно им поигрывал.

Я выхватила фонарик у него из пальцев.

– Итак, четыре предмета, – резюмировала я вслух. – Нож. Ключ. Открытка. Ультрафиолетовый фонарик. Нож и ключ уже использованы.

Я включила фонарик и направила его на пузырек с жидкостью. Луч преломился и расползся по всему черному квадрату, который когда-то был шкатулкой. Ничего примечательного. Тогда я взяла открытку и посветила на нее. Снова пустой номер. Я призадумалась.

Мне вспомнился разговор на крыше дворца, над садами… Джеймсон ведь не отрицал, что подписал открытку невидимыми чернилами. Он выбрал слово «может».

Может, он передумал использовать невидимые чернила, потому что уже проворачивал такой трюк.

«А может, и нет», – подумала я и, отложив фонарик, открыла пузырек и вылила немного белой жидкости на краешек своей футболки. Но, когда собиралась уже протереть влажной тканью открытку, Джеймсон меня остановил:

– Чуть позже, Наследница.

Чуть позже? Чувство было такое же, как в минуту, когда он подсказал мне, что надо искать коробочку: тебе вроде и дали откровенную подсказку, но ты все равно не понимаешь, что делать дальше.

Очень в духе Джеймсона Хоторна.

Он посмотрел на меня обманчиво-ангельским взглядом.

– Меня можно развести еще на пару подробностей, соблазнительница, – вкрадчиво подметил он.

Мои губы изогнулись в улыбке, но это не помешало вернуть Джеймсону его же слова.

– Чуть позже.

Я еще зацелую его так, что с лица сгинет эта самодовольная ухмылка.

Но сперва заставлю его показать во всех подробностях, отчего же он так доволен собой.

Но это потом. А пока…

– Я сразу вижу, когда меня пытаются отвлечь, – заявила я, раздумывая не столько о самом Джеймсоне, сколько о содержимом стеклянного пузырька и о фразе «чуть позже». Если еще рано наносить жидкость на открытку, то что остается?

Музыкальная шкатулка. Имя Joel. И бирка на пузырьке с надписью HN₄O.

Я мысленно пробежалась по этому списку. Раз, второй, третий. Задержала взгляд на бирке.

– Это всё буквы, – сказала я и обернулась на Джеймсона. Выражение его лица едва уловимо изменилось: улыбка стала чуточку шире.

Значит, я на верном пути.

Я перевернула фонарик и начертила его кончиком несколько букв на земле.

– Joel, – пробормотала я. – HN₄O. – Я подняла взгляд на Джеймсона. – Нет, это не N₄, а четыре буквы «N»!

В этот раз Джеймсону удалось сохранить невозмутимость, но это его не спасло. Я всегда безошибочно чувствовала, когда попадала в яблочко.

Шум воды в душе не мог заглушить назойливого гула в моих ушах – и круговорота мыслей в голове. С Джеймсоном случилась какая-то беда, но он просил меня замять эту тему.

А я совсем этого не хотела.

Таити. Наш пароль так и вертелся на кончике моего языка, пока я шла в ванную. Достаточно было сказать это короткое слово, и Джеймсон отбросил бы всю мишуру, снял все маски, позабыл бы о всяком притворстве.

И между нами не осталось бы секретов, одна лишь неприкрытая правда.

Заветное «Таити» так и не сорвалось с моих губ. Я просто молча остановилась неподалеку от душевой кабины и стала смотреть на Джеймсона, стоявшего по ту сторону стекла. Сквозь стенку кабины угадывался только его силуэт. Мне мучительно хотелось к нему присоединиться, но я справилась с собой.

Пусть смоет кровь спокойно.

Все в порядке. Я понимала, что переживать о Джеймсоне Хоторне не стоит. Что бы там ни случилось, он точно справится с последствиями. Но мне важно было узнать правду.

Я нуждалась в ней – как и в самом Джеймсоне.

А он тем временем выключил воду. Полотенце, висевшее на дверце, исчезло. Наверное, он вытирает им последние капли крови на груди, подумала я.

Он вот-вот выйдет наружу. Я стала считать свои вдохи. Четыре. Пять. Наконец стеклянная дверца открылась, и Джеймсон вынырнул из кабины. Полотенце было повязано у него на бедрах.

Я оторвала взгляд от полотенца и скользнула им по кривому шраму на торсе и по новым порезам у шеи.

– Все промыл, – доложил мне Джеймсон.

Я осторожно коснулась его груди.

– Даже шрамов не останется, – добавил он, точно это могло хоть как-то примирить меня с тем, что на него напали.

Я взглянула на него так, что он наверняка понял, что я обо всем этом думаю, и осторожно провела пальцами по коже там, где еще недавно была кровь. От его тела шел влажный жар.

– Все промыл, – повторила я.

И повернулась к полке, на которой уже разложила все для перевязки. Первым я взяла дезинфицирующий гель. Выдавила немного на палец и подошла к Джеймсону, а потом легкими, как перышко, движениями нанесла состав на его раны. Всего их было три: короткая, но глубокая у ключицы – она была не длиннее ногтя на моем мизинце, и две совсем неглубокие – даже не раны, а, скорее, царапины, довершавшие псевдотреугольник.

«Нет, – подумала я, опустив руку. – Никакой это не треугольник. А стрела».

Стена Джона Леннона радовала глаз яркими цветами. По всей видимости, тут поработал не один художник, вооруженный баллончиком с краской. Любуясь этим изобилием оттенков, узоров и рисунков, я гадала, сколько же раз ее вообще красили.

– Когда-то любой желающий мог оставить тут свой рисунок, – пояснил Джеймсон. Он подошел ближе и приложил ладонь к стене рядом с ярким неоновым портретом Леннона. – А сейчас рисовать можно только маркерами и на определенном участке. Пользоваться баллончиками могут только приглашенные художники. А если кто-то другой рискнет… служители закона примут его с распростертыми объятиями.

Уж кто-кто, а Джеймсон точно не мог похвастать особой законопослушностью. Я огляделась. Камер вокруг было предостаточно.

Я ждала, что он начнет меня подначивать, попробует взять на слабо, но Джеймсон молчал. Разум подсказывал очевидное: следующая зацепка – где-то на этой стене.

«Учитывая размеры этого гигантского холста, найти тут подсказку не проще, чем иголку в стоге сена», – подумала я.

Где-то минуту я обдумывала, какую стратегию лучше применить, а потом выбрала ту секцию стены, которая была исписана словами, и начала читать с нижнего края. Взгляд скользил по надписям на самых разных языках. Но ничего похожего на почерк Джеймсона мне так и не встретилось.

И на следующем куске стены.

И на следующем.

В конце концов я переключила внимание с той части стены, где разрешалось писать всем, на те участки, где без особого разрешения рисовать было нельзя.

– Надеюсь, ты не попал на камеры, – сказала я Джеймсону. – Алиса придет в ярость, если узнает.

Он улыбнулся.

– Упаси бог.

Покачав головой, я вернулась к работе. За поисками прошел целый час, а потом и второй. Я с головой ушла в море красок, символов, надписей, искусства. А потом вдруг услышала мелодию – это заиграла уличный музыкант. Девушка.

Причем выбрала она именно «Do You Want to Know a Secret?».

Я направилась к ней. Она встретила меня почти хоторнской, магнетической улыбкой. Проследив за ее взглядом, я увидела, что сверху на стене кое-что есть.

У самого краешка стоял баллончик с краской.

Казалось бы, взобраться на такую стену невозможно: она была футов двадцать в высоту, без выступов, за которые можно было бы уцепиться, к тому же кругом висели камеры.

Но я, как никто другой, знала: некоторые живут ради того, чтобы проворачивать невозможное. Например, Джеймсон. И я.

Если я попаду в выпуск новостей, Алиса прибьет меня на месте. И Джеймсона тоже. И, возможно, Орена – за то, что не стал всему этому мешать. Но разве можно жить без риска?

Я дождалась сумерек. Продумала план. Исполнила его.

И заполучила баллончик. Скорее всего, думала я, даже просто стоять с краской в руке у стены достаточно, чтобы меня арестовали, вот только сомнения – это непозволительная роскошь, если до полуночи нужно разгадать еще две загадки.

Я оглядела стену – наверное, уже в сотый раз. Ну что, краска у меня, а дальше как быть? В голове яркой молнией сверкнула догадка.

Я подняла левую руку ладонью вверх, а правой пшикнула на нее из баллончика. Интуиция не подвела! В баллончике – совсем не краска. Готова спорить на деньги, что это химический состав для проявления невидимых чернил. Но возникает еще один вопрос. На какой участок стены его наносить?

Сердце замерло в груди, и, прежде чем оно снова застучало, ко мне пришел ответ. Ни на какой.

Когда я хотела нанести жидкость из пузырька на открытку, Джеймсон остановил меня словами «чуть позже», из чего нетрудно было сделать вывод, что… время открытки еще не пришло.

Повинуясь интуиции, я отошла от стены футов на десять и достала из заднего кармана открытку – она успела еще сильнее измяться. Правой рукой я потрясла баллончик и пшикнула его содержимым на заднюю сторону открытки.

Почти сразу же проступили три буквы, из которых мгновенно сложилось слово. ЛЕД.

Я сразу вспомнила, что в Праге есть знаменитый бар, в котором все сделано изо льда.

На входе охранник протянул мне длинную парку и пару белых кожаных перчаток.

– Их можно оставить себе, – сообщил он таким тоном, что сразу стало ясно, что так бывает далеко не везде и не всегда.

Я накинула парку. Она была белоснежная и доставала мне до лодыжек. Капюшон был отделан искусственным мехом – потрясающе мягким на ощупь. Потом я натянула перчатки – они пришлись точно впору. Ну что ж, утеплилась по-зимнему – теперь можно и в бар.

Какой он маленький! И как тут морозно! От инея все блестит!

Я накинула капюшон и огляделась. Все кругом и впрямь было ледяным: барная стойка, одинокий столик посреди комнаты, стены, скульптуры, смотревшие на меня со всех сторон.

На месте бармена меня ждал Джеймсон. Он поставил на стойку стакан – тоже, как выяснилось, ледяной.

Тут свет в помещении неожиданно поменялся: лед окрасился синевато-фиолетовым. Хоть комнатка и была совсем маленькой, казалось, будто я очутилась среди арктических просторов.

Будто мы с Джеймсоном перенеслись на край света.

– Чем тебя угостить? – поинтересовался он, уперев локти в барную стойку и наклонившись вперед. Хорошо же он вжился в роль бармена! Парки на нем не было, но, если он и замерз, никак этого не показывал.

Я подалась вперед и скинула капюшон, закрывавший часть лица.

– Как насчет пятой, последней, подсказки? – напомнила я.

– Ради нее придется потрудиться, – с улыбкой сказал Джеймсон. Было так холодно, что изо рта шел пар – и у меня и у него. Нас разделяла лишь тоненькая ледяная стойка, и мы стояли так близко, что наше дыхание смешивалось – пусть и едва уловимо.

– Чем тебя угостить, – повторил Джеймсон, – из напитков?

– Удиви меня.

Джеймсон отвернулся, чтобы взять стеклянную бутылку с ледяной полки, а я задержала взгляд на его штанах, точнее, на стамеске, заткнутой за пояс.

Итак, лед плюс стамеска, плюс упоминание, что ради подсказки придется потрудиться… Совсем несложно было просчитать, что все это значит, но легко ли будет добыть стамеску?

Пока Джеймсон наливал загадочный напиток в ледяной стакан, я придумала план.

Я сняла перчатку и обвела пальцем край стакана. Нарочито медленно. Джеймсон впился взглядом в мою руку. Я взяла стакан и сделала глоток. Напиток оказался ледяным – и в то же время обжигал горло.

Джеймсон налил и себе немного. Нужно было как-то выманить его из-за барной стойки.

Я поставила стакан и натянула перчатку – снова нарочито медленно. Джеймсон следил за каждым моим движением.

– Может, потанцуем? – предложила я. Музыки, правда, не было, но ничего, главное, что мы наедине.

Джеймсон перепрыгнул через барную стойку.

Я протянула ему руку. Он взял ее и притянул меня к себе. Даже сквозь ткань парки я чувствовала его мускулистое тело. Если знаешь человека так же близко, как я Джеймсона Хоторна, каждое прикосновение пробуждает воспоминания о тысяче других.

Я предугадывала каждое его движение. Наше дыхание смешивалось и повисало в воздухе белой дымкой. А когда мы начали неспешный, плавный танец, в ушах у меня заиграла призрачная музыка. Я чувствовала ее всем телом – как и магнетическую силу между нами, которая с каждой секундой только крепла.

Как и моя любовь к Праге.

– Не хочешь сыграть в «Есть у меня одна тайна»? – спросил Джеймсон. – Ты мою так и не разгадала.

Я сразу поняла, что он хочет сбить меня с мысли, но отмахиваться от темы не стала. Мы оба прекрасно понимали, что играем разом в несколько игр, а далеко не в одну.

В самом начале я сделала три предположения, связанные с его тайной: что он что-то нашел, что-то сделал или кого-то встретил.

– Ты что-то нашел, – предположила я вслух, решив остановиться именно на этом варианте.

– Не что-то, а много чего, – поправил меня Джеймсон. Повинуясь его движениям, я откинулась назад. В комнатке было очень холодно, но, когда Джеймсон потянул меня на себя, заставив выпрямиться, и оказался так близко, что его шепот обжег мне губы, по моему лицу разлился жар. – Ты можешь и лучше, Наследница.

Когда меня пытаются взять на слабо, я безошибочно чувствую это.

– А как давно ты в Праге? – спросила я таким тоном, что он просто не мог не ответить.

Джеймсон Хоторн ведь тоже падок на провокации.

– Недавно, – уклончиво ответил он и закружил меня, вытянув руку, а потом опять притянул к себе. – В сравнении с вечностью это сущие мелочи.

Иными словами, в масштабах месяцев, лет и веков он тут недолго. Не очень-то информативно. Учитывая, что до встречи в Праге я не видела его три дня, скорее всего, их он провел именно здесь.

– Но ты же не за день к этой игре подготовился, – заметила я.

– Я этого никогда и не утверждал, – напомнил Джеймсон. Его улыбка не вызывала и капли доверия. «Ну что, попалась?» – вот что отчетливо читалось в ней.

Тут мне в голову пришла мысль, которой стоило бы меня посетить гораздо раньше.

– А когда же мне свою игру готовить?

Сегодня мы играли по его правилам. Завтра же Джеймсон должен был пройти мое испытание. Кажется, я упустила ключевую деталь во время наших ночных переговоров.

В свою защиту могу сказать только одно: Джеймсон – гениальный дипломат.

– Всегда нужно читать то, что прописано мелким шрифтом, Наследница.

«И искать подвох», – мысленно добавила я. Для Джеймсона, который рос под опекой деда, миллиардера Тобиаса Хоторна, это было насущной необходимостью. Старик вечно искал и находил хитрые лазейки.

– Так не честно! Ты все подтасовал в свою пользу! – возмутилась я.

– Разумеется, Наследница, только не говори, что еще не придумала мне ни одного каверзного испытания. Наверняка ведь у тебя уже мозг кипит от идей, пока ты мои задания выполняешь.

Он снова попал в яблочко, но я не собиралась ему в этом признаваться. Я смогла отвлечь его внимание – а это был первый пункт моего плана. Осталось только сохранить этот эффект еще на какое-то время.

– Ты же за мной весь день следишь! Видишь каждый мой шаг! – продолжала я. Моя рука, лежавшая на поясе у Джеймсона, украдкой продвинулась чуть ближе к стамеске. – Придумывать загадки я могу, но вот сделать что-то – вряд ли.

– Я слежу за тобой не для того, чтобы помешать, – возразил Джеймсон. – Мне просто хочется увидеть процесс игры твоими глазами.

Мы все танцевали. Моя голова покоилась у Джеймсона на груди, чуть ниже его подбородка. Я смотрела вверх, а он – вниз.

– Я ведь весь мир объездил, Наследница. Чего только не видел. И давно пресытился. А ты… ты совсем не такая. Видела бы ты, какой неподдельный азарт и интерес горит у тебя во взгляде, когда ты впервые где-то оказываешься…

Его голос хотелось слушать бесконечно, но я не забыла о своем плане. Осторожно вытянув руку, я сомкнула пальцы на стамеске.

Получилось! Мне не хотелось ни прерывать танец, ни отстраняться, но желанием уступить сопернику стамеску я тоже не горела. Тело отчаянно возражало против такого расклада, и все же я отступила от Джеймсона на шаг.

Он опустил взгляд на стамеску.

– Замыслила убийство? Наследница устроила резню стамеской в баре!

– Уж поверь мне, Хоторн, если я что-то такое задумаю, ты первым узнаешь, – с улыбкой парировала я. Я огляделась. Судя по всему, барную стойку и полки установили давно и с тех пор не переделывали, стены – тоже, остаются только скульптуры.

Замок. Дракон. Лебедь. Женщина. У пятой и последней фигуры, той, что стояла ближе всего к входной двери, я остановилась. Она была куда проще остальных – нехитрый символ без особой детализации.

– Восьмерка, – сказала я и обвела пальцем контур фигуры, а потом склонила голову набок. – Или знак бесконечности. – Я оглянулась на Джеймсона. В голове ярко вспыхнуло воспоминание. – Мост через Уэстбрук!

Нам ведь с Джеймсоном уже попадалась очень похожая подсказка.

– Я тогда говорил, что это знак бесконечности, – тихо напомнил он. – А ты – что это восьмерка.

– И я оказалась права.

– Ты почти всегда права, Наследница.

Я оглянулась на скульптуру.

– А сейчас передо мной бесконечность, – объявила я. В самой верхней части скульптуры, глубоко подо льдом, что-то таилось. Что-то золотое!

Вооружившись стамеской, я приступила к работе. Через пять минут на ладони у меня уже лежало кольцо. Только украшено оно было не драгоценным камушком или узелком, а знаком бесконечности.

Джеймсон забрал у меня украшение и сам надел его на безымянный палец моей правой руки.

У меня перехватило дыхание. Может, от его скользящего прикосновения к моей коже. А может, от осознания, что мне надел кольцо на палец сам Джеймсон Хоторн. А может, от взаимного предчувствия, которым пропитался, казалось, сам воздух между нами, предчувствия, говорившего, что это не последнее кольцо, которым Джеймсон украсит мою руку.

– Нравится?

– Сам знаешь, что да. – Я заглянула ему в глаза и сощурилась. Я тебя насквозь вижу, Джеймсон Хоторн. Хочешь убить целую стайку птиц одним камнем.

Я сняла кольцо с пальца, чтобы рассмотреть внутреннюю сторону.

На золоте была выгравирована надпись: «ПРОВЕРЬ КАРМАН».

Я вернула колечко на безымянный палец правой руки и выполнила инструкцию.

В кармане обнаружился тетрадный лист, сложенный вчетверо, – мне это сразу напомнило записки, которыми перебрасываются школьники.

Я развернула его. От слов, оставленных Джеймсоном на листке, перехватило дыхание.

Я потянулась за бинтами, лежавшими на полке, и в ту же секунду Джеймсон коснулся меня.

Я уставилась на Джеймсона. Кольцо на правой руке будто бы жгло кожу. Бесконечность. И даже смерть не разлучит нас.

– Это не предложение, – тихо пояснил Джеймсон. – Это обещание.

– Мне всего восемнадцать, – напомнила я, – а тебе девятнадцать.

– Ты прагматик, – заметил он. – А я – нет.

Бесконечность. И даже смерть не разлучит нас. Это не предложение.

– Старик любил говорить, что я незавершенный эскиз, – продолжал Джеймсон. – Он так про каждого из нас говорил. Словно однажды мы все – и Нэш, и Грейсон, и Ксандр, и я – придем к финишу. Станем достаточно хороши, по его мнению. Но этого так и не случилось.

– Ты гораздо больше, чем… – начала я, но Джеймсон мягко прижал два пальца к моим губам. По всему моему телу разлился жар.

– Эскиз еще не доделан, Наследница, – отчеканил он. – Я пока не тот, каким стану однажды. Я это понимаю. Но я своего добьюсь. – Он взял меня за руку. – Стану тем, кем хочу, ты же останешься такой же прекрасной, как сейчас. И вот что нас ждет. – Он выразительно посмотрел на кольцо.

– Бесконечность, – проговорила я. И даже смерть не разлучит нас. Однажды.

– Теперь и у тебя есть секрет. – Джеймсон нежно убрал прядь с моего лица и подвел вплотную к ледяной стене. – А вот времени до полуночи уже почти не осталось.

– Ловушка за ловушкой… загадка за загадкой… – проговорила я.

Джеймсон меня не обманывал. Кольцо нужно было не только для того, чтобы меня отвлечь. Его обещанию можно было верить. И в то же время все это – и записка, и кольцо, и остальное – служило деталями головоломки, придуманной для меня.

Нашей игры.

– Это не тот секрет, который ты загадал для игры «Есть у меня одна тайна», – объявила я. Раньше я предположила, что он что-то нашел, но Джеймсон поправил меня: не что-то, а много чего. И все же вряд ли в этот список входило кольцо. Да и записка точно не из этой оперы.

Но из этих двух предметов складывалась пятая подсказка.

Я расстегнула парку и уронила ее на пол, позабыв о холоде. Достала ультрафиолетовый фонарик – единственный предмет, который я пока так и не применила в сегодняшней игре. Я включила его и направила свет на записку Джеймсона – признание в любви.

В синевато-лиловом свете бара проступило четыре слова:

– Искренние слова, – признала я вслух. – Но у них есть второй, потайной смысл.

– Прекрасно, Наследница.

Я еще раз взглянула на последовательность слов. Солнце. Луна. Святая. Смерть. И тут же все поняла.

Следующим утром

Р

ука Джеймсона легла мне на плечо. Мои пальцы замерли над коробкой с бинтами. Ладонь Джеймсона соскользнула мне на лопатку. Он не стал поворачивать меня к себе, но я сама обернулась, напрочь позабыв про перевязку. Как тут удержаться?

Я опустила руку вдоль тела, а Джеймсон коснулся моего плеча. Ткань моей рубашки тут же показалась мне тонкой, как бумага… нет, как дым.

Казалось, нас вообще ничего не разделяет.

Руки Джеймсона заползли под кончики моих волос и заскользили по спине вверх, к самой шее. У меня перехватило дыхание. Через пару мгновений он уже подобрался к самой моей голове и легонько приподнял ее ладонями, намотав несколько прядей на пальцы. Наши взгляды встретились, и дышать стало еще труднее, потому что в его взгляде я увидела…

Жажду. Он не хотел моей заботы. Ему сейчас было нужно кое-что другое. Отчаянно. Безмерно.

Он пробежал большими пальцами по моим щекам, а потом ладони вдруг заскользили по ключицам, спускаясь все ниже.

Обещание. Намек. Приглашение.

– Нет, – вдруг проговорила я. Уверенно, но тихо и с легкой хрипотцой.

Джеймсон тут же остановился. Но не успел он отстраниться, как я сама положила руки ему на шею и притянула ближе к себе. Сама погладила его по щекам, покрытым щетиной, – и от этих прикосновений едва не забыла, что у Джеймсона есть секрет.

– Да, – выказал он свое согласие чуть тише, чем я, и тоже хрипло.

Я привстала на цыпочки, а Джеймсон подался вперед, и мы соприкоснулись лбами. Я выгнулась, и он тоже. Мои ладони переместились ему на грудь и заскользили вниз.

– У тебя волосы по-прежнему дымом пахнут, – тихо сказала я. Главное, что он рядом. Что не сильно пострадал. Пусть и не хочет ничего рассказывать.

Как не хочет и слышать от меня секретный пароль «Таити».

Я все крутила в голове это слово, когда вдруг почувствовала, как у него подскочил пульс. Я снова заглянула ему в глаза. Что же с тобой случилось?

Джеймсон молчал. Я потянулась за бинтами.

В такой поздний час на Староместской площади никого не было. Я остановилась под астрономическими часами. Джеймсон быстро нагнал меня, а Орен занял позицию чуть в стороне. На часах поблескивали фигурки Смерти и католических святых. Астрономический циферблат отслеживал положение солнца и луны.

Солнце, луна, святая, смерть.

– Вот и конец игры, – сообщил Джеймсон, и в его интонации было что-то неуловимое, но пробирающее до глубины души.

Я прошла испытание, придуманное Джеймсоном, но нас с ним ждало еще много игр. Такие, как мы, без них просто жить не могут.

– Подождем, пока часы пробьют полночь? – предложила я.

– Вообще, они в полночь молчат, – пояснил Джеймсон. – Процессия последний раз появляется в одиннадцать, а сейчас одиннадцать сорок четыре. – Он многозначительно на меня посмотрел.

Что ж, к финишу-то я пришла, но почти в самый последний момент.

– Кажется, у меня блестящие шансы на победу, – заметил Джеймсон.

Я увидела в этих словах намек на дальнейшие переговоры.

– Дай мне время подготовиться до полудня, – попросила я. – А я взамен сделаю три раунда вместо пяти. Ты должен будешь их пройти до полуночи.

Джеймсон внимательно смотрел на меня в темноте. Его лицо тонуло во мраке, но моя память без труда дорисовывала недостающие черты.

– Теоретически меня можно уломать на такое, – сообщил Джеймсон. – Продолжай.

– Ну… – Я вытянула руку, поймала его за рубашку и потянула к себе. – Если не дашь мне время до полудня, придется мне всю ночь уделить подготовке. А значит, я с тобой в отель не вернусь.

– Вот это удар под дых! – воскликнул Джеймсон. – Я согласен.

Я вскинула бровь.

– То есть даешь мне время до полудня?

Джеймсон улыбнулся.

– Да, смирюсь как-нибудь с твоими условиями.

Тут я безо всякого предупреждения толкнула его и понеслась прочь, быстро растворившись во мраке.

– Поймай меня, если сможешь, Хоторн!

Пока я перевязывала рану над ключицей Джеймсона, у меня и самой сердце заколотилось как сумасшедшее – его неумолимый, бескомпромиссный стук отдавался пульсацией в шее. Закончив перевязку, я снова положила ладони на обнаженную грудь Джеймсона.

– Наследница, – прошептал он, умоляя меня продолжать. Умоляя отдать ему всю себя.

С таким же успехом можно было попросить у солнца, чтобы оно сияло. Я не знала, какие секреты он от меня скрывает и что с ним произошло за последние двенадцать часов, но нас крепко связывала неизбежность.

Я мягко прижала Джеймсона к стене, задев его бедра своими.

– Скажи, что ты в норме, – потребовала я.

– Куда лучше, чем в норме, – с жаром возразил он.

Мы почти соприкасались губами. Таити. Таити. Таити. Как же трудно было не проронить это слово. Чтобы отвлечься, я заскользила руками по его груди. Ниже. Ниже. Ниже. Сердце заколотилось еще быстрее. А время замедлилось.

Джеймсон оттолкнулся от стены и впился в мои губы своими.

А потом, резко отстранившись, приказал таким тоном, что сразу стало ясно – он совершенно этого не хочет:

– Ну же, говори, Наследница.

Он не хотел, чтобы я произнесла заветное слово. Но выбор оставался за мной.

Один день назад…

Пока я готовила для Джеймсона серию загадок в хоторнском стиле, я убедилась в его правоте. Прага – это особенный город, и он как нельзя лучше подходит для наших игр.

Когда мы снова поднялись на крышу отеля, взобрались на вершину купола и встали у шпиля, я вручила Джеймсону четыре предмета. Нож и ультрафиолетовый фонарик я позаимствовала из его инвентаря, но добавила еще кое-что от себя: а именно отпариватель и маркерную ручку. На подготовку у меня было несколько часов – тут уж не до разгула креативности.

Но некоторые коварные замыслы воплотить все-таки получилось.

Джеймсон внимательно изучил все предметы. Начал он с ручки и первым делом рассмотрел крупные буквы, выгравированные на ее корпусе. A Very Risky Gamble. Весьма рискованная игра. Удивительно, но Алиса даже не стала меня ни о чем расспрашивать, когда я попросила, чтобы она раздобыла мне такой вот маркер.

Джеймсон открыл его и поднял на меня взгляд.

– Маркер с твоим именем? – И действительно, если переставить буквы, получится Avery Kylie Grambs – Эйвери Кайли Грэмбс. – Дай-ка руку, Наследница.

Я старалась сохранять невозмутимость, чтобы ни один мускул на лице не выдал моего торжества. Джеймсон понял все ровно так, как мне было нужно.

– А какую именно? – невинно спросила я.

За полтора часа Джеймсон успел прийти к выводу, что маркер пишет невидимыми чернилами, которые можно обнаружить при помощи ультрафиолетового фонарика. Еще он убедился, что на моей коже нет никаких подсказок – что на открытых участках тела, что на… закрытых.

Он… очень тщательно это проверил.

– Какое коварство, Эйвери Кайли Грэмбс. Я, конечно, понимаю, тактика отвлечения, все дела, но это совсем несправедливо!

Я пожала плечами.

– Веду грязную игру, что поделать.

– Знаешь, как Нэш говорит? – сказал Джеймсон. – Если выигрываешь, то о грязной игре не идет и речи. – Казалось, даже упоминание о братьях пробудило в Джеймсоне соревновательный дух. Он снова переключил внимание на ручку. – А чисто гипотетически – что будет, если я попрошу тебя что-нибудь ею написать?

– Чисто гипотетически это будет зависеть от того, когда именно ты об этом попросишь и сколько времени пройдет с начала игры.

Джеймсон беззастенчиво разглядывал мое лицо. Дольше всего его взгляд оставался на моих губах.

– Иными словами, маркер вступит в игру позже, – заключил он.

Он с ухмылкой отложил ручку в сторону, а вскоре к ней присоединился фонарик. Минут пять Джеймсон возился с отпаривателем, а потом переключился на нож. На этот раз в потайном отсеке лежала бронзовая цепочка, на которой висело одиннадцать маленьких бронзовых шармов-буковок.

Алиса, кстати, тоже не стала донимать меня расспросами, когда я попросила найти мне ювелира, готового сделать такое украшение.

Джеймсон расстегнул цепочку и приподнял за край. Буквы одна за другой стали соскальзывать с нее прямо ему на ладонь.

A, O, U, I, Y, X, W, V, T, M, H.

Нескончаемые колонны и арки обступили нас стеной. Казалось, мы вдруг перенеслись в сказку или легенду, где магия – вовсе не выдумка, а лабиринты – живые и бесконечные. Умом я понимала, что это все – иллюзия, что бесконечны тут лишь мы с Джеймсоном.

Но зеркала были ужасно убедительны.

Джеймсон повернулся на триста шестьдесят градусов, и его отражение сделало то же самое.

– Зеркальный лабиринт, – проговорил он. – Как похоже на нас.

Я усмехнулась.

– Мне тоже так показалось. – Я даже представить себе не могла, что перемена наших ролей окажется такой приятной. – Я попросила подготовить нам все для пикника, если вдруг проголодаешься, – сообщила я.

И оставила его бродить по лабиринту в одиночестве в поисках подсказки, спрятанной среди зеркал.

Я начинала понемногу понимать, почему миллиардер Тобиас Хоторн так любил утренние субботние головоломки.

Через три часа поиски Джеймсона увенчались успехом. Мы встретились неподалеку от замка. Джеймсон уселся рядом со мной на покрывало, расстеленное для пикника, достал фонарик и посветил им на свою руку, где зарисовал найденную подсказку.

Я заглянула Джеймсону в глаза.

– Ну и сколько тебе понадобилось времени, чтобы догадаться, что надо использовать отпариватель?

Он взял с подноса клубнику в шоколаде и бросил ее в меня.

– Как по мне, многовато, но могло быть и хуже. Потом ведь еще нужное зеркало искать пришлось, на это тоже понадобилось время. А потом я еще непозволительно долго пытался использовать твою подсказку как карту.

Я выхватила у Джеймсона фонарик и снова направила его свет на его руку.

Я спрятала улыбку.

– Если сейчас сверяться с компасом, стрелка показывает на запад, – продолжал он. – А в лабиринте она клонилась на северо-северо-восток. И привела в итоге еще к одному зеркалу, а не к выходу.

– То есть выбраться не помогла? – спросила я с вызовом, и от Джеймсона это не укрылось.

Вместо ответа он встал на колени и подобрался вплотную ко мне. Наши губы почти соприкоснулись.

– Не выход… – низким, бархатным голосом произнес он, разглядывая мое лицо.

Я, не мигая, смотрела ему в глаза.

– Наследница, тебе когда-нибудь говорили, что ты превосходно держишь покерфейс?

Опыт подсказывал: вестись на эту лесть не стоит. Раз Джеймсон говорит такое, он все-таки что-то заметил.

– Что видишь? – полюбопытствовала я – и снова с вызовом.

– Ты торжествуешь, – ответил он и поудобнее уселся на покрывале, вытянув длинные ноги. – Ну и без самодовольства не обошлось. – Он еще раз скользнул взглядом по моему лицу. – Мягко говоря!

Я пожала плечами.

– Я-то и впрямь собой довольна, а ты немного выбиваешься из графика.

* * *

Мы поели. Потом Джеймсон продолжил работать над разгадкой, а я – наблюдать за ним.

– «Не выход». Not out, – проговорил Джеймсон, внимательно отслеживая мою реакцию. Мы точно стоили друг друга. – Антоним выходу – вход, а предлогу «out» – предлог «in».

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я была уверена, что ничем себя не выдаю.

– In, – продолжал Джеймсон. – Если произнести вслух, будет созвучно букве N.

Он подобрался к ответу так близко, что уже чувствовал его вкус. И я тоже.

– N, – резюмировал Джеймсон. – И стрелка, или arrow.

N плюс arrow равно… Ох и трудно было удержаться от подсказки, но я справилась с собой и продолжила наблюдать за Джеймсоном, приняв почти такую же позу, как он накануне, – поудобнее разлеглась на покрывале и приподнялась на локтях.

– N. Arrow, – произнес он и улыбнулся. – Если соединить… – Джеймсон взял с тарелки последнюю клубнику. – Получится narrow. Узкий.

Ответ найден верно. Но остается еще вопрос: поймет ли он, на какой из улиц Города ста шпилей ему теперь надо оказаться?

Джеймсон плавно поднялся на ноги.

– Давай наперегонки.

Пока мы с Джеймсоном возвращались в спальню, я не проронила заветного слова «Таити». Оно не сорвалось с моих губ и когда я толкнула его на кровать. И когда уселась на нем сверху.

И когда он перехватил у меня инициативу и я оказалась внизу.

Кровь. Волосы, пропахшие дымом. Есть у меня одна тайна.

Можно было надавить на него, но я не стала. Я не собиралась этого делать – ни сейчас, ни потом. Ведь порой любить человека – значит доверять ему. Принимать ответ «нет», даже если знаешь, как добиться ответа «да». Видеть, что его потребность сейчас важнее твоего желания.

Я хотела узнать ответ. А он нуждался в том, чтобы я не задавала вопросов.

– Если хочешь сказать, говори, – хрипло напомнил Джеймсон.

Я резко подалась вперед. Целовать его было все равно что дать волю приливной волне, урагану, пламени, которое надвигается стеной. Я чувствовала силу, жар и… не только.

– Он как солнце и луна, – прошептала я, касаясь его губ своими. Каждый вздох Джеймсона волновал меня, каждое прикосновение растекалось по коже электричеством. – И я его любила.

Джеймсон посмотрел на меня так, будто это я была неукротимой стихией. Главной загадкой в истории. Словно он готов был всю жизнь посвятить тому, чтобы меня разгадать.

– Эйвери, – прошептал он. – Наследница.

Мы были единым целым, к добру или к худу.

Мы.

Мы.

Мы.

В Праге есть известная улочка – Винарна Чертовка, ширина которой и двадцати дюймов не составляет. Больше она похожа на узкую лестницу, по которой и один-то человек с трудом спустится. На ней даже пришлось повесить светофор, чтобы пешеходы, идущие навстречу друг другу, не застряли посередине.

Джеймсон прибежал на место первым. Он ждал меня у светофора, в самом сердце старейшего района Праги. При виде меня он сразу нажал на кнопку, чтобы те, кто подходит к улице с другой стороны, знали, что он сейчас по ней двинется.

Я сомневалась, что он найдет следующую – и последнюю – подсказку, спрятанную мной, с первого раза. И хоть я уже давно привыкла к секретным ходам и потайным комнатам, на этой лестнице даже мне стало неуютно – уж больно она тесная.

На подступах к дальнему концу улочки Джеймсон вдруг остановился – и не просто сбавил шаг, а встал как вкопанный, будто все его тело вдруг обратилось в камень.

– Джеймсо… – начала я, но не успела договорить его имя, как он дернулся вперед. И побежал.

Я бросилась следом, выскочила из узкой улочки – секунды на две позже, чем он, – огляделась, но Джеймсон будто сквозь землю провалился.

Он исчез.

Я решила его подождать – вдруг он скоро появится?

Я ждала.

Ждала.

Но он не вернулся.

– Ты так и не закончил мою игру, – сказала я, положив голову на грудь Джеймсону. Я слушала, как стучит его сердце, и ждала, что он мне ответит. – Я ждала, а ты не вернулся. И не нашел последнюю подсказку.

– А она еще у тебя? – с ноткой недовольства спросил Джеймсон.

Нет, она осталась на узкой лестнице, с которой Джеймсон поспешил скрыться.

– Ладно, может, хотя бы расскажешь, как ты это провернул? – спросила я, решив сменить тему.

Он молчал так долго, что я уже потеряла надежду на ответ, но он все же последовал.

– Через тайный ход, как еще? – сказал Джеймсон. Судя по голосу, на его губах играла легкая улыбка, но было в интонации еще что-то едва уловимое, что-то такое, что он пытался скрыть от меня.

Я припомнила свои догадки о его тайне – о секрете, который наполнил его неописуемой энергией, подбил на то, чтобы мы затеяли эту игру.

– Ты что-то нашел. – Я повторила свою версию событий, а потом исправилась: – Точнее, много чего.

Множество тайных ходов.

– Они в этом городе повсюду – если знать, где искать, – тихо проговорил Джеймсон.

У меня по спине пробежали мурашки, только я не сразу поняла почему. А потом вспомнила женщину в ярко-красном платке, которая рассказала мне о мемориальных табличках.

Она ведь использовала ровно те же слова.

– Ты победила, – сообщил Джеймсон. Мне пришлось выгнуть шею, чтобы увидеть его лицо, не вставая. – Прошла мою игру до полуночи. А я твою так и не закончил.

Что же ты такое увидел в конце узкой улочки? Почему бросился бежать? И что было потом? С чем же ты, черт возьми, столкнулся, Джеймсон?

– Уговор был такой: победитель решает, чем мы займемся в последний день в Праге, – напомнила я и, отстранившись от его груди, села рядом на кровати, скрестив ноги. – А ты вообще хочешь тут остаться еще на день?

Или нам лучше отсюда уехать?

Джеймсон ответил таким спокойным тоном, будто его в этой жизни ровным счетом ничего не тревожило.

– Я слышал, в Белизе в это время года очень красиво, – сказал он, глядя на меня с такой знакомой улыбкой.

Сделать вид, что это все не важно. Что ему вовсе не нужно уезжать. В этом был весь Джеймсон.

Я встала, быстро написала сообщение Алисе, потом вернулась в постель к юноше с бинтами у шеи.

Джеймсон Винчестер Хоторн.

– Ну что ж, Белиз так Белиз, – объявила я.

Быть незаметной – это целое искусство. Не так уж и просто оставаться невидимкой в этом городе, да еще и с моей фамилией. Я вела себя тихо. Никогда не носила косметику. Следила, чтобы длина волос была ровно такой, чтобы их можно было завязать в неприметный хвостик – и не короче. А распускала их с единственной целью – чтобы они закрывали мне лицо. Но самый главный секрет крылся в другом – просто я старалась держаться от мира в стороне.

Я виртуозно умела быть наедине с собой – но не в одиночестве. Одиночество – чувство, которое делает тебя уязвимым, а я понимала, чем это может закончиться, недаром же я носила фамилию Руни. Любая слабость – все равно что лужица крови для стаи акул. До своих двадцати я дожила благодаря тому, что вела себя тихо и не высовывалась. Если бы не это, я не смогла бы вырваться из дома – и из оков семьи.

Во всех значимых смыслах, кроме одного.

– Кэйли, – тихонько позвала я сестру. Она в это время с энтузиазмом отплясывала на бильярдном столе. За разговорчиками местных пьянчуг меня трудно было услышать, но мы с Кэйли всегда тонко чувствовали друг друга.

– Анна! – не прекращая танца, воскликнула она. Кэйли вот так же радовалась мне и в те далекие времена, когда ей было всего три, а мне – шесть и она любила меня больше всех на свете. – Потанцуй со мной, а, красотка!

Кэйли всегда была оптимисткой. Иначе и не объяснить, почему она вдруг решила, что есть хоть крошечный шанс, что я захочу к ней присоединиться. Этот самый неоправданный оптимизм стал одной из причин того, что у Кэйли начались проблемы с законом. Другая причина крылась в том, что у меня не получалось спрятать ее от мира, хотя сама я пряталась мастерски. Казалось, Кэйли создана для того, чтобы плясать на столе и громогласно выражать свою радость – а порой и злость. Ее бесстрашие было на руку нашей матери.

Временами.

– Может, как-нибудь в другой раз, – ответила я.

– Ну и зря, у тебя прекрасно бы получилось! – Кэйли закружилась по столу, ловко огибая полудюжину бильярдных шаров. Трое парней с киями в руках, казалось, нисколько не возражали против вынужденного перерыва в игре.

Классические рубашки. Дорогая обувь. Похожи на учеников какой-нибудь дорогущей частной школы. Точно не местные. А значит, в этом баре им находиться небезопасно.

– Давай лучше до дома наперегонки, – предложила я, чтобы Кэйли только слезла со стола. Она очень любила соревноваться.

– Насколько я помню, ты там больше не живешь, серьезная наша, – напомнила она и, раскинув руки, прошлась вдоль края стола. Ее длинные волосы красиво рассыпались по спине. Дойдя до конца, она наклонилась и положила руку на плечо одному из игроков.

– Моя сестра куда проворнее, чем кажется, – театрально-громким шепотом поведала она.

Проворнее. Сильнее. Умнее. Список качеств, о которых не стоило бы болтать попусту, можно было продолжать. К счастью, парень, к которому Кэйли обращалась – на вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, не больше, – вряд ли внимательно ее слушал, он не мог отвести глаз от ее груди, обтянутой кожаным нарядом. Его дружки тоже не отставали: один тоже глазел на Кэйли и наслаждался видом сзади, а другой…

Другой поднял неспешный взгляд на меня.

Волосы у него были рыжевато-каштановые и такие длинные, что почти закрывали глаза, но все равно невозможно было не заметить, как внимательно он меня изучал, задержав взгляд на потрепанных синих медицинских брюках, на губах и русых волосах.

– Интересно узнать поточнее: с какой скоростью ты бегаешь, а, Анна? – полюбопытствовал он тоном человека, который во всем видит повод для мрачных шуток.

Интуиция, вышколенная многолетними наблюдениями за миром и попытками от него спрятаться, подсказала два вывода: во‑первых, он либо пьян, либо под веществами, а может, и то и другое, во‑вторых, даже в этом состоянии ничего из внимания не упускает.

Я сохраняла внешнее спокойствие. Оно у меня было незыблемым. Непоколебимым.

Он все не сводил с меня темно-зеленых глаз, которые горели недобрыми – и это еще мягко говоря – огоньками.

– Приятно познакомиться, – сухо процедил он.

Не то чтобы знакомство вообще намечалось.

– А ты не местный, да? – предположила я. Это было скрытое предупреждение. Но он так не считал.

Взяв кусок мела, лежавший на бильярдном столе, он повертел его в пальцах.

– Ух ты, и что же меня выдало? – насмешливо спросил он.

Вопрос явно был риторический, но мой мозг сгенерировал автоматический ответ. У тебя загар слишком ровный. А на руках нет мозолей. И рубашка классическая. Три верхние пуговицы были расстегнуты, воротник приподнят скорее по небрежности, чем нарочно, и помят. Парень с ухмылкой облокотился на стол. Казалось, он возомнил себя полубогом, решившим поразвлечься беседой с ничтожными смертными. В его движениях угадывалась поразительная легкость, а в теле будто бы совсем не было напряжения. Не составляло труда представить его древним правителем, который нежится на роскошных носилках, пока их тащат рабы.

Или солдаты, подумалось мне. Что-то подсказывало, что он любит нарываться на драку. Что ж, в этом баре у чужака были все шансы в нее ввязаться.

Только это не мои проблемы.

– Кэйли, – позвала я. Окружающие вряд ли заметили бы перемену в моем голосе, но сестра сразу ее уловила. Нас с ней выковали совсем в другой печи. Кэйли спрыгнула со стола и направилась ко мне. Поравнявшись с парнем, который разве что дырку во мне не прожег своим взглядом, она сбавила шаг.

– Может, еще увидимся, – сказала Кэйли с улыбкой, не сулившей ничего доброго.

– Нет, не увидитесь, – возразила я так, чтобы чужак точно услышал.

– Что, правда? – Он снова впился в меня взглядом и поставил стакан с виски на самый краешек стола, точно решил бросить вызов самой гравитации и проверить, существует ли она вообще.

Стакан, как ни странно, не упал.

– А ты, девочка-палиндром, – продолжал незнакомец. Волосы по-прежнему падали ему на глаза, отбрасывая тени на острые будто лезвие скулы. – Анна. H-A-N-N-A-H. Может, хоть с тобой мы еще увидимся? Зажжем от души, так сказать, развлечемся. – Он положил руку на сердце и понизил голос: – Если твое имя пишется без h на конце, я ничего не хочу об этом знать[10].

Буква h в моем имени писалась и в начале и в конце, а еще я должна была сохранять невидимость. Так что никаких новых встреч. И уж точно никакого «зажжем от души».

Даже этого разговора вообще не должно было случиться.

Через пятнадцать минут Кэйли уже вышагивала по каменистому берегу с той же грацией, что и по бильярдному столу, – будто вся ее жизнь была прогулкой по канату, натянутому высоко-высоко. Она шагала и даже не глядела себе под ноги – куда больше ее интересовало ночное небо. А я шла следом. В Кэйли жила кипучая, неутомимая энергия, удивительная жажда жизни.

– Ты им карманы успела обчистить, да? – спросила я, заранее смирившись с ответом.

Кэйли обернулась и расплылась в улыбке.

– Только у одного кошелек стащила.

Спрашивать, у кого именно, было бы лишним. Недаром она сбавила скорость, когда проходила мимо него. Какой яркий контраст – от него веет мраком, а Кэйли излучает свет; у него черты такие острые, что страшно порезаться, а у нее – пухлые, манящие губы.

– Хочешь узнать, как его зовут? – улыбнувшись еще шире, спросила Кэйли, помахивая трофейным кошельком. На щеках у нее проступили ямочки.

– Нет, – быстро ответила я.

– Лжешь! – Сестра снова улыбнулась – только теперь коварно. У меня имелась сотня поводов не доверять этой улыбке.

– Ты поосторожнее, – тихо попросила ее я. – С твоими-то приводами в полицию…

Мне нужно было, чтобы она не попадала в неприятности до конца года. Всего-то. А там уже я доучусь на медсестру, Кэйли исполнится восемнадцать, и я смогу ее забрать. Мы уедем далеко-далеко, туда, где никто и не слыхивал про Роквэй-Вотч и семью Руни.

Нужно только залечь на дно ненадолго.

– Анна, ты серьезно? Это не мне тут осторожничать надо! А той, у кого нет приводов! – Кэйли сделала пируэт и повернулась ко мне. В лунном свете блеснули ее синие-синие, как васильки, глаза, густо подведенные черным карандашом. На губах темнела помада, которую ей каким-то чудом удалось не размазать. – Лучше беги, пока мы еще к дому не подошли. А то еще кто тебя увидит! С глаз долой – из сердца вон.

Кэйли была единственной брешью в моей броне. Всю жизнь. Сегодня я поддалась импульсу – разыскала ее, чтобы удостовериться, что все в порядке, но мы обе понимали: в ореоле ее сияния меня проще всего заметить.

– Кэйли, будь осторожна, – повторила я, и на этот раз речь шла не только о краже кошельков и танцах на столах. Но и обо всем остальном. О семейном бизнесе.

Моя сестренка – отважная, дерзкая, неуязвимая, но лишь до поры до времени, – только глаза закатила и снова стала любоваться звездами. А может, все думала я, надо было оставить ее в баре – пусть себе пляшет на столах и на проблемы нарывается. Но даже если бы Кэйли удалось не угодить в неприятности, даже если бы она ушла оттуда целой и невредимой, пусть и на адреналине, кое-кто непременно узнал бы о ее вылазке. Как и всегда.

Свободолюбие и неудержимый нрав Кэйли были крайне выгодны для моей матери – и для всех Руни, – но и у этой выгоды был предел.

Честно признаться, квартирка у меня была крохотная: до кухонного стола можно было дотянуться, лежа в кровати. В шкафчике с тремя хлипкими ящиками хранились в основном книги, а не посуда. В хорошие вечера я любила читать, пока не усну, – я укутывалась в выдуманные миры, словно в одеяло. Но сегодня дала о себе знать давняя привычка. Я вырвала пустой лист из учебной тетради и загнула верхний правый уголок. А потом продолжила заворачивать страничку.

В детстве уходить с головой в книгу иногда было небезопасно. Приходилось искать другие способы, чтобы отвлечься, перенестись в выдуманные миры, но не утратить бдительности и связи с реальностью. Так я приучилась всегда носить с собой в карманах обрывки бумаги. Благодаря этому фокусу у меня всегда было чем занять руки.

Хоть я уже два с половиной года жила отдельно, меня по-прежнему успокаивали эти знакомые движения – когда снова и снова заворачиваешь кусок бумаги и всякий раз на свой лад. Сегодня вот у меня получилась странная, угловатая фигурка.

Я выбросила ее – и легла спать.

Посреди ночи меня разбудил голос – чувство было такое, будто меня ледяной водой окатили.

– Вставай.

Голос был строгий и беспощадный. Это точно не сон. Как я открывала глаза, не помню – просто вдруг поймала себя на том, что они открыты и в них бьет свет кухонной лампы. Мать нависла надо мной. Она пришла не одна.

– Поднимайся, тебе говорят, – рявкнула мать. Иден Руни была не из тех, кто просит дважды. Я тут же уловила предостережение и соскользнула с кровати, потом отступила на несколько шагов, чтобы увеличить дистанцию между нами, и присмотрелась. Кого это она привела?

Оказалось, что рядом с матерью стоит мой кузен Рори. Весь в крови.

– Залатай его, – приказала мать.

Я скользнула взглядом по его ранам, но все мысли были о другом. Я съехала из дома два с половиной года назад, не спрашивая у матери разрешения. И тогда она за мной не явилась. Оставила меня в покое, позволив жить своей жизнью, а теперь вот…

Залатай его. Стараясь унять подскочивший пульс и сохранить внешнюю невозмутимость, я сосредоточила все внимание на ранах. Самая серьезная из тех, что были видны, – на щеке. Довольно глубокая и длиной дюйма два. С такими мать и ее подельники церемониться не привыкли. Однажды я видела, как мой дядя выковыривает у приятеля пулю из плеча ложкой.

Это явно была проверка.

Я еще только училась на медсестру, но опыт работы в больнице у меня был большой: я начала практиковаться чуть ли не с первого дня учебы. Мать дала мне вполне посильную задачу, но вовсе не для того, чтобы я продемонстрировала свои навыки. Она хотела узнать, стану ли я сопротивляться. Я понимала, что, если дам ей отпор, навечно утрачу невидимость для Иден Руни – и для всех Руни вообще. Меня уже не оставят в покое.

– Медикаменты принесли? – спросила я бесцветным, ровным голосом. Уж кто-кто, а я умела делать вид, будто меня не существует, даже под пристальным взглядом. Никаких слабостей. Никакого бунта. Никаких эмоций.

Мать молча кинула на мою кровать черную сумку. Я открыла ее. Внутри оказался простенький набор для оказания первой помощи: ножницы, скальпель, щипцы, игла, хирургическая нить.

– Надеюсь, от твоей помощи будет прок, Анна, – сказала мать.

На самом же деле за этими словами крылось другое: я тебя отпустила, потому что мне это было выгодно. Но ты по-прежнему моя, душой и телом. И так было всегда.

– Тут нет никаких обезболивающих, – сказала я.

– Они ему не нужны. – Мать перевела пристальный взгляд с меня на Рори. – Как и мне не нужно было, чтобы этот соплежуй ввязывался в драку в баре. Именно сегодня, это ж надо! Другого времени не нашлось?

Драка в баре. Мне тут же вспомнился мрачноватый зеленоглазый парень в щеголеватой рубашке, глубокие тени на его скулах, стакан, оставленный на самом краю стола.

– Мне надо руки помыть, – сказала я и пошла к кухонной раковине. Я выиграла немного времени – этого хватило для того, чтобы сосредоточиться на мысли, что моя мать, кажется, задумала проучить вовсе не меня. А Рори.

Он был старше меня на пять лет и тяжелее фунтов на сто, и все же ему придется безропотно сидеть на стуле, пока я снова и снова буду вонзать иглу ему в кожу безо всякой анестезии, потому что альтернатива гораздо, гораздо страшнее.

Я выключила воду и пошла обратно. Мне совсем не хотелось его зашивать. Если кто-то узнает об этом, меня выгонят с учебы. Хуже того, я стану соучастницей семейного преступления, которое подтолкнуло Рори вступить в драку в баре именно сегодня назло моей матери.

Но, если я откажусь, думала я, она разозлится еще сильнее, и Рори придется совсем туго. Кузен смотрел на меня так, будто хочет плюнуть мне в лицо, а потом сблевать – именно в таком порядке.

– Садись, – велела я Рори. Оставалось надеяться только на одно: что, если я безропотно выполню приказ матери, без тени слабости или бунта, она успокоится настолько, что снова обо мне позабудет, ну или хотя бы отвлечется на время.

Чтобы я успела закончить учебу. И придумать, как увезти Кэйли.

Рори сел. Я приподняла его голову. Потом пошла в ванную за антисептиком – а заодно выкроила себе еще немного времени на раздумья. Обработала руки и инструменты, потом вскрыла иголку и нить. Они, к счастью, уже были продезинфицированы.

– Давай уже за дело, – сказала мать и шагнула ко мне.

«Вперед», – сказала я себе, но приступить к работе было не так-то просто. Ситуацию осложнял Рори, который постоянно дергался. Я поднесла иглу к ране и решила отвлечь его разговором – потому что совет расслабиться вряд ли бы помог.

– Кто это тебя? – спросила я.

– Че? – спросил он. Как ни крути, а Рори не был самым умным из моих кузенов.

– Сегодня в баре тусовались богатенькие ребята, – уточнила я. – Кто из них тебя так разукрасил? – Вопрос переманил на себя все его внимание, и я смогла начать.

Работала я уверенной рукой. Иголка ведь самая обычная. А кожа – это просто кожа.

– Да не важно, – тихо ответил Рори, едва шевеля губами. – Я всех троих придушу. Ух, подонки!

В моей семье такими угрозами попусту не сыпали.

– Анна, стой. – Приказ матери отскочил от стены, будто пуля. Но у меня в голове крутилось: «Не навреди». Я наложила последний стежок и только тогда остановилась.

Мать наклонилась к Рори так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Потом с силой нажала большим пальцем на раненую щеку – чуть ниже шва.

– Ты хоть знаешь, кто эти мальчишки? – спросила она. Рори не ответил. Мать усмехнулась. – Ну и ну.

Она еще сильнее вдавила палец ему в кожу, а потом перевела взгляд на меня.

– Посмотрим, догадается ли Анна. Слушай. К нам в Роквэй-Вотч приехали богатенькие мальчики. Высокомерные до усрачки. И завтра утром хотят лодку арендовать. Кто это? – Последний из наложенных мною швов затрещал и лопнул.

Я постаралась сосредоточиться. Лодка. Поблизости есть только одна локация, куда можно добраться вплавь. Остров, принадлежащий миллиардеру. Остров Хоторнов.

Кто это?

– Хоторны, – ответила я.

– Ну хоть у этой мозги на месте. – Мать снова воззрилась на Рори. – Один Хоторн с двумя дружками. Если точнее, Тобиас Хоторн Второй. Тоби. Единственный сын богатейшего человека нашей страны. И, даже если он будет умолять, чтобы его убили, мы не станем исполнять это желание, ты меня услышал, а, Рори?

– Да, – сквозь зубы ответил он.

Мать отняла руку от его щеки.

– Поправь последний стежок, – приказала она мне совершенно невозмутимым тоном.

Меня замутило, но я справилась с собой и стала доделывать работу. Чтобы хоть как-то помочь себе, я с головой ушла в мысли. Тобиас Хоторн Второй. Тоби. И снова перед глазами появился парень с рыжевато-каштановыми волосами и развязными движениями императора, лениво разлегшегося на носилках. Я ни капли не сомневалась, что именно он носил фамилию Хоторн и, судя по всему, был виноват в моих сегодняшних бедах. Спасибо, конечно, выскочка привилегированная.

Я доделала шов, и мать заторопилась к выходу. Рори поспешил следом, как верный пес. В дверях она остановилась и обернулась ко мне.

– У тебя уверенная рука, – сказала она.

И это был вовсе не комплимент. А обещание. Обещание вернуться во что бы то ни стало.

В ту ночь я больше не уснула, а на рассвете вышла из дома. У меня был выходной, но мне не сиделось на месте. Нужно было немного проветрить голову, так что я отправилась в магазин, а потом на самую окраину города. Я тоже жила на окраине – аренда жилья в других городках, поближе к моему колледжу или к больнице, чем Роквэй-Вотч, была мне не по карману, так что я решила поселиться на отшибе. Дальше моего дома был только заброшенный маяк и прилегающая территория, до того недружелюбная, что вряд ли здравомыслящий человек туда бы сунулся.

И все же это произошло.

Я знала, что к хижине Джексона лишний раз приближаться не стоит, так что оставила покупки на ступеньках маяка, построенного в далеком девятнадцатом столетии. Выглядел он так, будто с тех пор его каждый божий день норовили разрушить соленая вода и штормовые ветра. Крыша когда-то была синей, башенка – светлой, почти белой, а теперь вся краска слезла, а ползучие растения захватили стены. Вот уже несколько десятилетий маяк не работал. Он буквально рассыпа́лся на кусочки.

Это было мое самое любимое место в Роквэй-Вотч.

Маяки всегда казались мне сказочными строениями, они будто бы предостерегали: «Не приближайся!», служили переходным пространством между «здесь» и «там». Сюда нелегко было пробраться, но я каждые две недели совершала этот подвиг с полными пакетами продуктов.

– Вот пристрелю тебя когда-нибудь, – пригрозил мужской голос, принадлежавший рыбаку с окладистой бородой.

– Не надо, пожалуйста, – спокойно сказала я, обернувшись к нему.

Чисто теоретически Джексон Карри не был отшельником: он совершал регулярные вылазки на своей лодке, общался с людьми, чтобы распродать свой улов, но глубоко презирал их, причем всех, включая меня.

Он задержал взгляд на пакете, стоявшем на ступеньках маяка.

– Я же просил: хватит.

– Как ваш артрит? – спросила я. Джексону было всего сорок – сорок пять, но многолетний рыбацкий труд изуродовал его руки.

– Не твое собачье дело.

– Значит, примерно так же, – предположила я и, взяв его правую руку, осторожно осмотрела: пощупала суставы пальцев, бережно согнула запястье, провела большим пальцем по нему и смежной кости. – Крем еще нужен? – Ответ нетрудно было угадать по выражению его лица: не твое собачье дело.

Я осмотрела вторую руку. Я думала, после этого Джексон сразу же уйдет – с продуктами, – но нет. При этом он не стал крыть меня ругательствами и сыпать угрозами.

– Скоро шторм начнется, – глядя вдаль, сообщил он. Хотя небо было ясное, а под ним мирно поблескивали сине-зеленые воды Тихого океана. – И такой, что мало не покажется.

Что-то в его тоне внушало доверие, хоть на небе пока не было и облачка.

– Раз погода скоро испортится, значит, вы сегодня дома? – спросила я. – Или уйдете, но вернетесь пораньше?

Джексон фыркнул. Он был из тех, кто охотно сразился бы с самой молнией врукопашную, если б смог. Он внимательно посмотрел на меня. В карих глазах мелькнуло подозрение.

– Что с тобой сегодня такое? – спросил он.

Когда я привозила Джексону Карри продукты, у меня не было чувства, будто я открываюсь внешнему миру, тем более что Джексон презирал человечество, и меня в том числе. Его вопрос прозвучал грубо, но то, что он вообще его задал, глубоко меня поразило.

– Ничего, – поспешила ответить я. Если отвлечься от мыслей о том, что случилось накануне, хотя бы на несколько часов, – может, внимание ко мне поутихнет.

Джексон только коротко кивнул.

– Не мое собачье дело, – заключил он.

Через несколько часов я зашла в больницу, располагавшуюся в паре городов от Роквэй-Вотч, несмотря на свой выходной и на данное самой себе обещание сюда не приезжать. Будь у меня лицензия, можно было бы взять рабочую смену, но за неимением такой возможности я поплелась в столовую.

В больницах проще простого исчезнуть. У всех тут свои дела и заботы.

Ближе к вечеру небо не просто потемнело – а стало почти черным. Дождя пока не было, но ветер разъярился не на шутку. Больница располагалась не в прибрежной зоне, так что отсюда океана не было видно, но я живо представила себе грозные волны. Над головой вспыхнула молния.

Наверняка Джексон не станет рыбачить в такую погоду. Правда же?

Я встала, взяла свой поднос, и мой взгляд случайно снова упал на окно – как раз в то мгновение, когда вдалеке в небо взмыл огромный огненный шар.

Что это, взрыв? Шар поднялся как раз где-то в районе Роквэй-Вотч. Я бросилась бежать со всех ног под бешеный стук сердца. Я рекордно быстро добралась до своего старенького автомобиля и погнала в город. Я не сбавляла скорости, пока не увидела океан. Вдалеке от берега ярился огонь, точно там кто-то зажег факел высотой с дом.

Пожар на острове Хоторнов!

Примерно через полтора часа ко мне на порог заявился Джексон, промокший до нитки.

– Анна… – начал он сразу же, как я открыла дверь.

А ведь он никогда раньше не звал меня по имени – и домой не заглядывал. Он вообще ни к кому вот так не заявлялся, насколько мне было известно.

– Ты должна пойти со мной, – объявил рыбак-отшельник непривычно хриплым голосом. Объяснять свое требование он не спешил.

А я ни о чем не стала расспрашивать.

На полпути к маяку Джексон снова заговорил.

– Думаю, у меня есть почти все, что тебе потребуется, – процедил он сквозь зубы.

– Для чего потребуется? – уточнила я. Дыхание у меня сбилось – я едва поспевала за Джексоном.

– Парнишка едва живой, – сказал Джексон, прибавив шагу. Говорил он тоже быстро и сбивчиво. – Травма головы. Ожоги. Вдобавок чудом не утонул.

Ожоги. Чудом не утонул. Парнишка.

– На острове Хоторнов? – выпалила я, хотя разум еще не успел прийти к этому выводу.

– Там что-то взорвалось, и он упал со скалы, – прорычал Джексон. – Я его из воды выловил.

Один из приезжих. Мне снова отчетливо вспомнился парень с темно-зелеными глазами, в которых плясали недобрые искорки. Я услышала его голос, призывавший «зажечь от души».

– Чудо, что малец выжил, – хриплым голосом продолжал Джексон. – Я там неподалеку рыбачил, потому что у той части острова хороший клев, особенно в грозу. Когда полыхнула молния, дом взлетел на воздух – вот только вряд ли это из-за капризов природы.

– Что вы такое говорите? – Я резко остановилась. – Джексон, пострадавших надо срочно везти в больницу! – Ну почему я не купила себе мобильник? Раньше казалось, что это пустая трата денег, и все же… – Поворачиваем назад. Надо вызвать службу спасения.

– Нельзя, – отрезал Джексон, и это слово было как удар под дых.

– Это еще почему?! – возмутилась я, и впервые в моем голосе не было ни сдержанности, ни спокойствия.

Джексон схватил меня за руку и потянул за собой.

– С тех пор как я его выловил, он твердит, вернее, кричит только одно слово – керосин.

Керосин. Зажжем от души. Вряд ли это из-за капризов природы. Мысли бушевали у меня в голове, будто штормовые волны.

– Их было трое, – сказала я. – Трое приезжих. Остальные…

– Нет больше никаких остальных, – ответил Джексон надтреснутым, как лед, по которому ударили молотком, голосом. – Только он и выжил.

«Кто – он?» – пронеслось у меня в голове, но я не стала задавать этот вопрос вслух. Какая разница?

– Надо вернуться в город, – упрямо повторила я. – Надо вызвать…

– Их было четверо. – Джексон резко остановился. Я уставилась на него, не понимая, о чем он вообще толкует. – Утром я видел лодку, в которой они плыли на остров, – глухо пояснил рыбак. – В ней было не три пассажира, Анна. А четыре.

И вдруг я все поняла. Поняла, почему у Джексона так дрожит голос. Почему он снова и снова зовет меня по имени. И кто этот самый четвертый гость острова Хоторнов. «Может, еще увидимся», – сказала моя сестра тогда, в баре, одному из приезжих парней.

– Кэйли… – прошептала я.

Пусть Джексон Карри и жил отшельником, у него были знакомые в городе. А семейство Руни знали все.

Тем более Кэйли… она ведь сияла, как звездочка.

– Нет, – сказала я. Джексон так говорит, будто никакой возможности выжить там не было, а ведь на острове Хоторнов достаточно места. И если Кэйли была на приличном расстоянии от дома, когда грянул взрыв…

Я вырвалась из рук рыбака. Надо поскорее найти лодку. Надо разыскать сестру.

– Там сейчас береговая охрана – они тушат пожар, – сообщил Джексон. – Копы тоже скоро приедут, если еще не успели. Анна, поверь мне… шансов ноль. – Он закрыл глаза. – В дом зашли четверо. И только один успел выйти – аккурат перед взрывом.

Только один – и не Кэйли. Дышать было больно, легкие кололо, будто иглами. Голова кружилась.

В этот раз Джексон поймал меня обеими руками и заставил заглянуть ему в глаза.

– Анна, он в агонии. При смерти. И раз уж он вместе с дружками погубил члена семьи Руни…

В ушах у меня зазвенело. Да кем Джексон Карри вообще себя возомнил? Кто дал ему право рассуждать о моей сестре так, будто она умерла?

Кто угодно, но не Кэйли.

Не моя Кэйли.

– Как ты думаешь, что случится, если я повезу его в больницу? – допытывался Джексон. – Или вызову скорую или полицию? Что, по-твоему, будет дальше?

Мне не хотелось выслушивать все эти вопросы, не хотелось забивать ими голову. Мне нужно было другое: во что бы то ни стало доказать себе, что Джексон ошибается. Что Кэйли не ездила с парнями на остров Хоторнов. А если и поехала, то выжила. И сейчас отплясывает где-нибудь – самозабвенно и отчаянно. А может, спит дома, свернувшись калачиком под одеялом, – привычка, оставшаяся с раннего детства. Заливисто хохочет, а может, страдает от похмелья – или даже и то и другое.

С ней все хорошо.

Но мой мозг все же ответил на вопрос Джексона, ответил так, будто свыкся с мыслью, что Кэйли больше нет. Что, по-твоему, будет дальше?

Кровь за кровь. Так звучал главный девиз моей семьи. Мать запретила Рори трогать приезжих. Ей совсем не нужны были проблемы, так что она не горела желанием навлекать на себя гнев миллиардера – от этого мог пострадать и наш городок, и семейный бизнес. Но, если Джексон прав и одна из Руни действительно погибла, если Кэйли сейчас не танцует, не спит, не смеется, если ее вообще больше нет, если моя сестра мертва, – оковы сорваны. Виновника не спасут даже больничные стены. И не защитят полицейские. Моя семья торговала наркотиками и оружием и пользовалась огромным авторитетом на всем побережье. Она, можно сказать, купила копов.

Кровь за кровь.

И, если моя сестра погибла, а виновник тому уцелел, это очень ненадолго.

Я все-таки пошла за Джексоном. Делать этого мне совсем не хотелось, внутренний голос настойчиво требовал, чтобы я бросила пострадавшего – пусть умрет, пусть мучается в агонии, это не мое дело. Но на задворках сознания мерцала та же мысль, что не давала мне покоя ночью, когда мать явилась ко мне с приказом. Не навреди.

Еще я думала о Кэйли и всеми силами пыталась отвлечься.

По пути я так и не спросила Джексона, кто из трех приезжих выжил: меня это мало интересовало, но, когда мы зашли в металлическую дверь его хибары и на дощатом полу поверх кучи одеял я увидела неподвижное тело, первым делом обратила внимание на волосы.

Рыжевато-каштановые.

Вот только они не падали на глаза, а облепили кожу – бледную-бледную, как у мертвеца. Повинуясь инстинкту, я опустилась рядом на корточки. Нужной квалификации у меня не было. Врачом я не была. Никогда не работала в ожоговом отделении – и в реанимации тоже. Я и на медсестру-то еще не выучилась.

Но сейчас ему не мог помочь никто, кроме меня.

Я прижала указательный и средний пальцы к его сонной артерии. Пульс зашкаливал. От каждого удара сотрясалось все тело. Потом я поднесла ладонь к его рту. Он дышал. Я нагнулась, приблизилась к его лицу и стала слушать вдохи.

Дышал он чисто, без хрипов, хоть и тяжело.

Я слегка отстранилась, подняла руку и надавила ему на подбородок. Он открыл рот. В тот же миг во вторую руку мне вложили фонарик.

Джексон.

– Скажи, что еще нужно, – прорычал рыбак.

Желательно доктора, медсестру с дипломом, опытных специалистов, но, раз уж их негде взять, надо осмотреть дыхательные пути моего пациента. Чисто.

Теперь что? Я стала искать рану на голове, нырнув пальцами в густые, спутанные, влажные волосы. Осторожно прощупала череп и вскоре нашла, что искала. Затылочная область. «Если произошло внутреннее кровотечение, дело плохо», – подумала я, но тут же отмахнулась от этой мысли. Раздвинув пальцами его волосы, я оценила размер раны.

– Ее нужно промыть, – сказала я Джексону. – Мне понадобятся ножницы, чистое полотенце, антисептик, пластырь-стяжка, если есть. – Я убрала руки с головы пострадавшего и осмотрела тело. – На руках и над ключицами ожоги второй степени.

От рубашки почти ничего не осталось. Я сорвала с него оставшиеся лоскуты – кроме тех, что присохли к ожогам.

– Это все тоже нужно обработать и перевязать, – продолжала я, указывая на область грудной клетки. – Тут ожоги третьей степени, но они поменьше. В этой области лучше кровообращение, не то что в конечностях, и риск развития инфекции ниже.

Я нервно вздохнула и вернулась к вопросу Джексона. Что мне нужно?

– Марля, чистая ткань, холодная вода. И все обезболивающие, что у вас только есть, – ответила я и напряженно задумалась. Что еще? – Если б мы были в больнице, я поставила бы ему капельницу – сперва с физраствором, потом с антибиотиками.

Джексон молча вышел на улицу, а я осталась наедине с потерявшим сознание Тоби Хоторном.

H-A-N-N-A-H. В моих ушах отчетливо отдавался его голос, диктующий мое имя по буквам. Если твое имя пишется без h на конце, я ничего не хочу об этом знать.

Гораздо легче мне было, пока я воспринимала тело на полу как пациента, как коллекцию ран, но стоило только подумать о нашем коротком знакомстве в баре, как мне тут же вспомнилась улыбка Кэйли в тот вечер.

Потанцуй со мной, а, красотка!

А я отказалась. Я не потанцевала с ней. Не проводила ее до самого дома. Не убедилась, что там она и останется. Ну и зря, у тебя прекрасно бы получилось!

Ветхая дверь распахнулась, и Джексон опустил на пол потрепанный чемодан.

– Что это? – с трудом спросила я – слова так и застревали в горле.

– Нужно быть готовым ко всему, – проворчал Джексон. В его голосе по-прежнему слышалась хрипотца. Может, пожар на острове Хоторнов и ему навредить успел? Насколько близко он был к острову?

Может, он отравился угарным газом? Впрочем, тут я ничем помочь не могла – баллонов с кислородом у меня не было, ни для Джексона, ни для Тоби.

«Сфокусируйся на том, что в твоих силах», – сказала я себе. Я дрожащими руками расстегнула чемодан, принесенный Джексоном, и высыпала содержимое на пол. Внутри оказалось целое море всяких медикаментов. Первым мне попался на глаза крем от артрита, который я недавно ему купила, но это была лишь верхушка абсолютно хаотичного и беспорядочного айсберга. В иных обстоятельствах тот факт, что отшельник хранит у себя столько медицинских примочек и инструментов, насторожил бы меня и включил паранойю, но даже сломанные часы дважды в сутки показывают верное время.

Я стала вылавливать из этого хаоса то, что могло мне пригодиться. Марлевые салфетки трех размеров, стерильные. Бинты. Обезболивающие, которые продают без рецепта: парацетамол и ибупрофен. Марля в рулонах. Йодовые салфетки, спиртовые салфетки…

– Физраствор! – Я так удивилась своей находке, что произнесла это вслух. Ну зачем отшельнику пакет физраствора (и не один), да еще с трубками? Я посмотрела на Джексона. – Если еще покопаться, наверное, и катетер с иглой найду?

– Я же сказал: нужно быть готовым ко всему, – проворчал Джексон.

Стоило ли удивляться, учитывая, что его хибара удивительно похожа на бункер?

– А вы вообще умеете со всем этим управляться? – спросила я.

Джексон раздраженно всплеснул руками.

– Если б умел, разве стал бы тебя звать?

Ровно в эту секунду парень на полу шумно вдохнул и простонал.

– А вы дали ему что-нибудь от боли? – спросила я.

– Как-то не до того было: я жизнь ему спасал.

Я схватила пузырек с таблетками, раздумывая, получится ли усадить моего пациента, но рассудила, что этого лучше не делать – из-за ожогов ему станет только больнее, если он приподнимет корпус. Пришлось осторожно подложить ладонь ему под голову и легонько повернуть к себе.

– Сейчас я тебе рот открою, – пояснила я Тоби Хоторну, не зная, слышит ли он меня вообще. Впрочем, я не была уверена, что хочу, чтобы он меня слышал. – И буду класть туда таблетки по одной. – Я покосилась на Джексона. – Дайте воды. – Делать нечего: пока у меня на руках нет морфия, придется перебиваться большими дозами безрецептурных лекарств.

Я положила Тоби на язык первую таблетку. Его дыхание обдало мою ладонь теплом. Я поднесла к его губам стакан воды и налила в рот немного. Закрыла его в надежде, что Тоби сам проглотит лекарство.

Тут он вдруг открыл глаза – зеленые, но такие темные, что нетрудно было представить их черными. Остановил взгляд на мне. Я думала, что он будет стонать, извиваться, кричать, – но Тоби не издал ни звука. Таблетку он проглотил.

Пока я давала ему вторую, все никак не могла отделаться от мысли, что лицо у него совсем не пострадало от огня.

Тоби Хоторн повторно потерял сознание еще до того, как я обработала ему ожоги, состригла волосы на затылке и забинтовала рану и поставила капельницу.

«Нам нужны еще медикаменты», – подумала я. Прямо сказать об этом Джексону я не могла – отчасти потому, что убедила себя, что нет и не может быть никакого «мы». Я сделала, что могла. Не навредила. Чего никак нельзя сказать о моем пациенте.

Керосин.

Я встала и медленно направилась к выходу из хибары, но не успела открыть дверь, как сзади послышался голос Джексона:

– Ты еще вернешься?

– Когда физраствор закончится, возьмите второй пакет, – ответила я, не оборачиваясь. Голос у меня был невозмутимым, но то была лишь иллюзия спокойствия. – Менять бинты лучше почаще, только не протирайте кожу холодной водой. Нужна именно прохладная. Хорошо помогут средства от ожогов – лучше взять крем с ионами серебра, если найдете.

Иными словами: нет, я не вернусь.

Хотя, если говорить честно, в глубине души мне не хотелось уезжать с маяка. Ведь тогда мне уже никто не помешает вернуться в город и узнать, прав ли был Джексон, уплыла ли Кэйли на остров Хоторнов, пропала ли она.

Я не хотела знать правду, но это значило, что в некотором смысле она мне уже известна.

Ведь мы с Кэйли всегда очень тонко чувствовали друг друга.

У дома моей матери не стояло ни одной машины. Пока я шла по подъездной дорожке вдоль примыкающего проволочного забора, на него бросалась разномастная стая собак. В основном это были питбули, скрещенные с более крупными породами. Последний пес сидел на цепи, обмотанной вокруг столбика крыльца.

Имен у этих собак не было. Их держали не как любимых домашних питомцев. Когда я приблизилась к дому, пес дернулся вперед, натянув до предела цепочку, и предупреждающе зарычал. Не доходя до него нескольких шагов, я опустилась на корточки, чтобы мы с псом оказались на одном уровне, и пристально посмотрела ему в глаза.

– Ты меня знаешь, – уверенно произнесла я, хоть и не знала, так ли это на самом деле.

Пес мгновенно успокоился. Я всегда хорошо ладила с животными, а сегодня мне даже не пришлось прятать страх – как и прочие чувства. Словно в оцепенении, я пересекла крыльцо и взялась за ручку входной двери.

Не заперто. Как и всегда.

Отца я нашла на кухне. Во всем доме царила тишина. Отец стоял у плиты, хотя на ней ничего не было.

– Она так и сказала: что ты придешь, когда узнаешь, – не оборачиваясь ко мне, произнес он.

Голос у отца был ниже, чем у матери, и в то же время мягче. Из моей памяти еще не стерлись те удивительные дни, когда он пел, а она танцевала, пусть это и было в далеком детстве. Семейный бизнес недаром так зовется. Семья остается превыше всего иного.

Я не стала спрашивать, куда делась мать со своим войском. Я только перевела дыхание и спросила:

– Что узнаю?

Пусть сам мне все скажет. Пусть это окажется неправдой.

Отец повернулся ко мне.

– Ты знала, что твоя сестра сдружилась с этими мальчишками, – с укором процедил он и неожиданно влепил мне пощечину. Я не видела, как он замахивается, и лишь по счастливой случайности устояла на ногах. – А что задумали эти богатенькие ублюдки, ты тоже знала, а, Анна?

Отец в жизни меня не бил. Когда-то он был главным добытчиком в нашей семье, но потом мать отвоевала всю власть себе, а ему ясно дала понять, что от его мозгов будет куда больше прока. Отец знал слишком много, чтобы пускать его на линию огня, поэтому присутствовал дома гораздо чаще – и излучал больше спокойствия.

Я схватилась за щеку. Удивительно, но внутри не было ни капли злости или обиды. Я даже обрадовалась, что он вот так на меня сорвался. Это значило, что ему не наплевать. Что он переживает за Кэйли.

– Ничего я не знала, – непослушным голосом возразила я.

Тут отец вдруг притянул меня к себе и обнял – как никогда прежде.

– Это я недосмотрел, – с горечью прошептал отец, зарывшись лицом мне в волосы. – Эти мальчишки же язык за зубами не держали – всему городу растрезвонили, что закупились горючим. Чтобы «немножечко поиграть в поджог». – С каждым словом его голос все сильнее ожесточался.

Поиграть в поджог. Мне вспомнился Тоби Хоторн, лежащий на полу в хижине Джексона. Поиграть. Моя сестра погибла из-за того, что какой-то богатенький мальчишка вздумал поиграть.

– А ты уверен… – начала я.

– Анна, – отец приподнял мою голову за подбородок, – от нее осталась только горстка пепла. – Он быстро-быстро заморгал, но потом сумел взять себя в руки. – Твоя сестра мертва, и всю вину теперь свалят на нее. Вот увидишь, так и будет.

– Поджог, – повторила я, наконец догадавшись, к чему он клонит. Обвинение, по которому Кэйли была признана виновной в суде по делам несовершеннолетних. Правда, на это преступление ее толкнула мать: так она хотела запугать одного из должников.

Мать.

– Где она? – спросила я, и мой голос тоже в один миг стал жестче и злее. Отец сразу понял, что вопрос касается главы семейства Руни, а не останков моей сестры. – Где?

Моя мать явно не собиралась тратить время на оплакивание дочери, и что-то мне подсказывало, что в эти минуты она не плывет на остров Хоторнов, чтобы потребовать у полицейских правды о случившемся. Еще накануне стало ясно: она запланировала на сегодня какое-то важное дело.

Отец разжал объятия и опустил руки.

– Так ты снова часть нашей семьи?

Я отвела глаза.

– Нет.

Он выдержал долгую паузу, поцеловал меня в лоб и отстранился.

– Так я и думал, – сказал он, ясно давая понять, что разговор окончен. Он любил Кэйли. И, может, даже меня. Но этого было недостаточно.

Я пулей выскочила из дома.

Вскоре я уже была на берегу и смотрела, как океанские волны разбиваются о скалы, поднимая в воздух целую тучу брызг. Небо уже прояснилось. Дымку над океаном можно было бы принять за туман, но я-то знала – она сгустилась из-за пожара. Из-за нее разглядеть остров Хоторнов с берега было совершенно невозможно.

Поиграть в поджог. Ветер был такой сильный, что глаза заслезились. Я и сама не заметила, как зашла в воду – сперва по лодыжки, потом по икры. И, только когда вода уже плескалась у самых колен, я наконец остановилась.

Где-то там моя сестра. Живая ли, мертвая (я уже знала, что Кэйли погибла, но никак не могла смириться с этой мыслью) – я должна ее найти во что бы то ни стало.

Даже если от нее осталась только горсть пепла.

Остров был далеко от берега – вплавь не добраться, а у меня еще не настолько поехала крыша, чтобы рискнуть, поэтому я вернулась в бар. Стоило мне открыть дверь, и в помещении почти мгновенно повисла тишина. К добру или к худу, но я утратила невидимость.

Теперь я снова одна из Руни, гроза Роквэй-Вотч, и в нашей семье случилась смерть.

– Кто-нибудь, отвезите меня на остров, – сказала я.

Все взгляды были прикованы ко мне. Повторять просьбу я не стала. Вскоре один из посетителей поднялся с места.

Когда до острова оставалось около сотни ярдов, береговая охрана развернула нашу лодку. Пожар еще не закончился – на острове еще дымилось несколько очагов. С остальным справились то ли пожарные, то ли дождь.

Я смотрела на обугленный остов роскошного поместья, а из динамика снова и снова звучало предупреждение:

– Разворачивайтесь. Выживших нет. Повторяю, выживших нет.

Выживших нет. Эти слова преследовали меня до глубокой ночи. Береговая охрана явно никого не искала. Не прочесывала акваторию в поисках Тоби Хоторна. Его сочли погибшим.

Где-то на задворках моего сознания зазвучал вопрос: жив ли он?

Утром у меня была смена в больнице. Я вышла на работу в выстиранной форме и с темными кругами под глазами. Начальница тут же отвела меня в сторону для разговора.

– Тебе сегодня тут делать нечего, Анна, – сказала она. Моя начальница была строгим и требовательным человеком, но сегодня в ее тоне слышалась непривычная мягкость.

«Она знает, – догадалась я. – Знает про Кэйли». Я ведь так и не поменяла фамилию. Неужели все это время я напрасно думала, что никто в больнице не знает, из какой я семьи? Неужели я никогда не была невидимкой?

– Пожалуйста, мне очень нужно, – как можно спокойнее попросила я.

– Нет, Анна, ступай домой, – сказала начальница, и это была вовсе не просьба. – Отдохни недельку-другую. Я поговорю с твоим куратором, попрошу, чтобы тебя не наказывали. И чтобы я тебя не видела – по меньшей мере неделю.

Хотелось возразить, но я не стала. Я вышла из больницы с мыслями о том, что поеду прямиком к себе в квартиру, а в итоге оказалась у хибары Джексона. Я трижды постучала в металлическую дверь.

– Что надо? – спросил Джексон. Этот параноидальный вопрос заменял ему обычное человеческое «кто там?».

– Это я, – сказала я. Трудно было сказать, что мне надо. Я и сама сомневалась, что знаю ответ. Дверь наполовину приоткрылась, а когда я протиснулась внутрь, тут же за мной захлопнулась. Впервые за долгое время я обратила внимание, какой же Джексон на самом деле высокий – примерно шесть футов и шесть дюймов[11], настоящий великан. Но меня это никогда не пугало.

Куда страшнее становилось от мысли о том, что же я увижу за его спиной.

А увидела я матрас, постеленный прямо на пол. На нем лежал Тоби Хоторн. Обнаженную грудь прикрывал только тонкий слой марли. Рядом с матрасом высилась целая гора влажных тряпок.

Стало быть, выжил. Тобиас Хоторн Второй выжил благодаря стараниям Джексона, обрабатывавшего ему ожоги.

– Вы раздобыли крем с ионами серебра? – спросила я бесцветным тоном.

– Ага, раскопал немного. – Он протянул мне банку, и, только увидев грязные пятна на этикетке, я догадалась, что «раскопал» – совсем не фигура речи.

С матраса донесся звук, похожий на скрип двери – не то стон, не то скрежет.

– Вернулась-таки, – сказал Джексон.

Зря, конечно, но мне нужно было убедиться самой, что Тоби выжил. Стон еще раз это подтвердил. Мне захотелось развернуться и уйти, но никак не получалось избавиться от чувства, что Кэйли это не одобрила бы.

Она совершенно не умела затаивать зло и обиды.

Я усилием воли заставила себя шагнуть вперед, ближе к человеку, чьи «игры в поджог» стоили моей сестре жизни. Власти были уверены, что не выжил никто. Если бы Тоби Хоторн умер, они б оказались правы.

Впервые в жизни я задумалась о том, что, возможно, тоже способна на убийство. Что я воистину одна из Руни. Кровь за кровь. Ничего сложного. Одной рукой зажать Тоби Хоторну рот, другой – нос.

В нынешнем состоянии он не смог бы сопротивляться.

Я опустилась на колени рядом с матрасом и пригвоздила убийственным взглядом парня, на чьих холеных, нежных ручонках алела кровь моей сестры. Сглотнула, вытера слезы, оглянулась на Джексона.

– Принесите прохладной воды.

Вскоре рядом со мной уже стоял полный таз. И как Джексон только смог оборудовать водопроводом этот барак? Вопрос, который так и останется без ответа. На столике неподалеку возвышалась кипа кусков чистой ткани, а рядом стоял чемодан с медикаментами. Я взяла марлю одной рукой, а в другую набрала ткани и приступила к работе.

Пропитывая ткань прохладной водой, я думала только об одном: «Как же я тебя ненавижу, Тобиас Хоторн Второй».

Я сняла с ожогов старые повязки. Ненавижу тебя.

Положила на пострадавшие участки новые куски ткани, и Тоби судорожно вздохнул. Я снова и снова повторяла одно и то же движение, а он за все это время так и не открыл глаз. Даже когда я открыла баночку с кремом. Когда нанесла его на бицепсы, ключицы, ожоги третьей степени на груди и животе.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Мои прикосновения были бережными – куда бережнее, чем он заслуживал.

Я видела, что ему больно: под чистой кожей вокруг ожогов заметно напрягались мышцы. «Ну и хорошо. Он этого заслуживает», – хотелось бы мне думать. Но мои прикосновения не стали грубее.

И, даже закончив менять повязки, я не утратила бдительности. Ночью я несколько раз проверяла его состояние, отслеживала малейшие признаки заражения.

– Анна, – тихо, почти мягко позвал меня Джексон.

– Не вздумайте, – процедила я. Не надо говорить, что соболезнуете моей утрате. Не надо спрашивать, в порядке ли я.

Джексон замолчал. Через час, на рассвете, он ушел по своим делам. А я, предоставленная самой себе, опять сменила Тоби Хоторну повязки с мыслью о том, что такой поворот событий наверняка покажется ему крайне мрачной шуткой – как, впрочем, и все остальное.

«Поиграть в поджог», – злобно подумала я.

Я потянула за кусок марли, чтобы снять его с раны, но тут Тоби поймал меня за запястье. Его хватка оказалась удивительно сильной. Губы шевелились. Он пытался что-то сказать.

Я сняла с себя его руку и, наперекор самой себе, наклонилась, чтобы лучше разобрать его слова.

– Дай… – рвано прошептал он. Даже это короткое слово стоило ему большого труда. – Дай…

Я думала, он сейчас попросит воды – или еще чего-нибудь, но не угадала.

– Дай… – в третий раз прошептал он. – Мне… – Тут у меня перехватило дыхание. – Умереть.

Ярость проснулась во мне и встала на дыбы, точно дикий зверь. Моя сестра погибла, а ему хватает наглости просить меня, чтоб дала ему умереть?

Я наклонилась пониже и прошептала ему на ухо:

– Никто тебе умереть не позволит, ублюдок.

А потом продолжила бережно обрабатывать ему раны в надежде, что мои слова пронесутся по его сознанию оглушительным эхом. Проникнут в каждый его закоулочек.

В хибарке Джексона я провела три дня. Больше мне податься было некуда. А тут хоть было чем заняться – я меняла повязки, кормила моего пациента таблетками, проверяла жизненные показатели. После недельного «отпуска» меня все равно с головой поглотит работа в больнице, а пока можно убить время здесь – так я рассудила.

В кармане моей медицинской формы нашелся один-единственный обрывок бумаги. Я свернула и развернула его на разные лады раз сто. И утвердилась в своем решении: Тоби Хоторн выживет, даже если мне придется вытаскивать его из хищных когтей смерти. Да, пусть живет с осознанием, что он натворил.

– Тебе бы поспать, – пару раз в день напоминал мне Джексон.

– Обойдусь, – упрямилась я. За эти дни я успела урвать несколько часов на сон между делами, а большего мне и не требовалось. Джексон меня подкармливал – наверняка теми самыми продуктами, которые я же ему и привозила.

– Малютка Анна, тело рано или поздно тебя подведет, – говорил он.

Кто бы мог подумать, что отшельник, который любил пострелять в воздух, чтобы к нему не приближались, и буквально прогонял людей с заброшенного маяка, однажды начнет сюсюкаться со мной, как курица-наседка.

– Мое тело в полном порядке, – отрезала я.

Тут с матраса послышался голос, скрипучий, как наждак.

– Чего не скажешь о моем.

Мы с Джексоном потрясенно замолчали. Я первой оправилась от шока.

– Проснулся, значит?

– К сожалению, – ответил Тоби Хоторн. Ему хватило ума отказаться от попыток встать. Он даже глаза открывать не стал. – Если сама спать не хочешь, – с трудом продолжал он, – то будь так добра, заткнись, ладно? – Боль в его скрипучем голосе могла сравниться разве что с дерзостью.

Мне тут же вспомнился бар, ухмылка Тоби, его небрежная поза, стакан, зависший на самом краешке стола.

Я стиснула зубы, пересекла комнату и стала проверять его показатели. Сперва пульс: положить два пальца на шею. Потом дыхание: понаблюдать, как поднимается и опускается грудная клетка, поднести ладонь ко рту. Реакция зрачка на свет. Тут пришлось коснуться его лица. Тоби по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но я раздвинула ему веки пальцами.

– Когда я просил тебя заткнуться, я не это имел в виду, – огрызнулся он. Голос был куда ниже, чем тогда, в баре, и звучал гораздо грубее.

– Будешь еще мне приказывать, – процедила я, осматривая его зрачки. – Следи глазами за фонариком.

– А что мне за это будет?

Мне впервые выпала возможность провести что-то вроде неврологического осмотра, но этот недоумок явно не собирался облегчать мне задачу.

– Быстрая и милосердная смерть, – проворчала я.

Он проследил глазами за светом фонарика. Потом я проверила чувствительность пальцев на руках и ногах, легко провела кончиком ручки по стопам. Все рефлексы сохранились.

– Ну что, я жду оплату, – заявил мой пациент.

Ах да, я обещала ему быструю смерть.

– Так уж вышло: я солгала.

– А имя у тебя есть, лгунья? – Его голосовые связки сильно пострадали от дыма, но вопросы по-прежнему звучали как вкрадчивые требования. Я не ответила. – Хотя ладно, – продолжил он, закрыв глаза и обращаясь словно бы к потолку. – Лучше мое назови.

– Твое что? – процедила я.

– Имя.

Я потрясенно уставилась на него в полной уверенности, что он надо мной издевается, но мой пациент замолк, и меня стали терзать смутные сомнения.

– Назови мое имя, – повторил он, и теперь это было даже не требование, а самый настоящий приказ.

– Гарри, – сказал Джексон, грозно нависнув над нами. Только спустя пару мгновений я осознала, что он дал Тоби неверный ответ. Впрочем, у меня не было уверенности, что Джексон Карри в курсе, кто отлеживается у него в хибаре.

– Гарри, – эхом повторил Тоби таким тоном, что сразу стало ясно, что он вовсе не устраивает спектакль.

А действительно не помнит своего имени.

– А фамилия? – уточнил он.

– Уж этого не знаю, – с полуусмешкой проворчал Джексон, давая понять, что не просто не знает ответа – ему попросту наплевать. – А я Джексон. – Его грубый голос стал еще грубее. – А это Анна.

– Анна… – повторил юноша с ожогами хриплым, пропитанным дымом голосом. – Одинаково пишется и слева направо, и наоборот, если только в конце есть буква h, так ведь?

Я снова перенеслась в бар. А ты, девочка-палиндром. Анна. H-A-N-N-A-H. Может, хоть с тобой мы еще увидимся? Зажжем от души, так сказать, развлечемся…

Тогда он уже знал – прекрасно знал, зачем поедет на остров Хоторнов. Ради игры. Мне было невдомек, зачем парнишке, у которого есть все, играть с огнем. Что это? Ярость? Беспечность? Но я точно знала, что для него это было игрой, не больше.

– Да что с тобой не так, черт возьми? – невольно вырвалось у меня.

Причина моей злости только усмехнулась.

– Ты у нас доктор. Ты мне и скажи.

– Медсестра, – на автомате поправила я.

– Mendax, – парировал он. Потом, выдержав паузу, пояснил: – Это «лжец» на латыни. – Его черты исказились от боли, но он словно бы твердо решил не обращать на нее внимания. – Кажется, я из тех, кто мгновенно распознает ложь. Ты не совсем медсестра. – Он снова прервался и перевел дыхание. – Если б нужно было сделать логическое предположение об обстоятельствах, из-за которых я тут оказался – сдается мне, с логикой я тоже дружу, – я бы сказал, что я, скорее всего, отвратительный, страшный человек и кто-то очень хотел моей смерти. Уже теплее, а, не-медсестра Анна?

– У тебя память отшибло, – заключил Джексон – он пришел к тому же выводу, что и я.

– Амнезия, – сказала я вслух и подумала про травму головы. Все мое внимание было сосредоточено на ожогах – а может, зря?

– Скажи-ка, Анна Слева Направо и Справа Налево, это ты мне голову раскроила? – спросил Тоби и попытался сесть.

Я рефлекторно схватила его за плечи и случайно задела обожженную кожу.

– Это у меня еще впереди, если ты не ляжешь, – пригрозила я.

Он подчинился моему приказу – а может, очередной вспышке боли. Его веки отяжелели, и на миг мне даже показалось, что он сейчас потеряет сознание, – но, увы, не повезло.

– Не знаю, кто ты такая – и кто вон тот бородач, – продолжал Тоби. – Черт побери, да я ведь не знаю даже, кто я. Но есть ощущение, что я из тех, кто может стереть в порошок весь твой мир. Вот так, в один миг.

Он щелкнул пальцами, не поднимая руки.

Да ты его уже стер. Я отогнала эту мысль – и рой воспоминаний о сестре, которые так и подступали. Кэйли пять лет, она сидит на заборчике в купальнике и боа из перьев. А вот ей семь, и она ходит на руках. А вот семнадцать – и она обнимает меня за шею.

Тоби Хоторн уже украл весь мой мир, но это не помешало ему продолжить.

– Так что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы кто-нибудь мне объяснил, что вообще происходит, – объявил он приказным тоном – снова почувствовалось, что перед нами сын миллиардера.

И тут во мне вдруг созрело решение. Я поняла, что больше не хочу видеть в нем Тоби Хоторна. Пускай будет Гарри, какая разница. Да хоть пустое место, главное – научиться смотреть на него и не вспоминать про все то, что я потеряла.

– Произошел взрыв, и тебя сорвало со скалы в океан, – бесцветным тоном пояснила я. – Бородач выловил тебя из воды, и теперь, кроме нас, о тебе позаботиться некому. Так что заткнись и выпей вот это. – Я потянулась к пузырьку с болеутоляющими.

Темно-зеленые глаза распахнулись шире и впились в белые таблетки у меня на ладони.

– Не откажусь, – сказал он и едва заметно улыбнулся. – Кажется, я большой фанат таблеточек. Но эти… – Он медленно повернул голову и присмотрелся к пузырьку. – Сплошное разочарование.

Ну еще бы. Я сощурилась, прикидывая, к каким наркотикам, скорее всего, пристрастился этот мальчишка.

– Не навреди, – тихо процедила я и поднесла лекарства к его рту. Он будто бы нарочно задел губами мою ладонь.

Давала воду я ему без особой бережности.

– Послушай мудрый совет, Гарри, – как можно спокойнее произнесла я. – Порой полезно привыкнуть к разочарованиям.

На четвертый день Джексон раздобыл для меня кофе. Я не рискнула спрашивать, где он его взял, потому что всерьез подозревала, что жестяная банка со следами земли – коричневыми, будто шоколад, – была выкопана где-то неподалеку. Фильтры для кофе нашлись в сумке с медикаментами – но для Джексона это было совершенно нормально. Он выудил старинный кофейник откуда-то из-под раковины.

Я по-прежнему не понимала, как ему удалось провести в свою бытовку воду и электричество, но факт оставался фактом. Кофе я пить не стала, но все равно приготовила, а когда Джексон кинул на стол мешочек, полный пакетиков сахара из какого-то ресторана, я приняла и это угощение.

День ото дня, от часа к часу моя убежденность в том, что Гарри выживет, только крепла. Его ожоги затягивались крайне медленно, но никаких следов инфекции не было. Закрадывались подозрения, что травма головы могла привести не только к амнезии, но и к неврологическим последствиям, от которых пострадали двигательные возможности нижней части его тела. Но разум не притупился, и часть времени Гарри проводил в сознании. Глотал он самостоятельно и лишь один раз рискнул испытать мое терпение, отказавшись от воды. Иногда он бредил, и боль, казалось, не проходила – совсем наоборот, усиливалась, но жизненные показатели улучшались. Организм у него был сильным.

Он был сильным.

– Не можем же мы его тут вечно держать, – понизив голос, сказала я Джексону, высыпав пакетики с сахаром на маленький столик, за которым мы оба сидели. Обрывок бумаги, который я носила в кармане брюк и постоянно складывала, уже порвался на кусочки. Нужно было чем-то занять руки.

– Держать? – Джексон фыркнул. – Больно он нам тут нужен. С ним же возни выше крыши!

Справедливое замечание. Гарри (я все пыталась привыкнуть к этому новому имени), даже лишившись воспоминаний, не утратил хоторнского высокомерия, негласной, но неоспоримой уверенности в том, что весь мир просто обязан лечь к его ногам.

И совершенно напрасно. Я-то пресмыкаться совсем не привыкла.

– Скоро кому-то из нас придется выбраться в город: запасы на исходе, – тихо проговорила я. Впрочем, если бы объект моей ненависти проснулся, он бы все равно меня услышал. Площадь всего бункера составляла от силы шесть сотен квадратных футов[12].

– Под городом ты имеешь в виду не Роквэй-Вотч, – заметил Джексон и выразительно на меня взглянул.

Как я ни старалась отвлечься от мыслей о мире за пределами стен бункера, трудно было забыть об опасности нашего нынешнего положения. Если моя семья узнает, что, точнее, кого мы тут прячем, плохо дело.

Не поздоровится всем.

– Да, лучше наведаться в другое место, – тихо согласилась я и, взяв два пакетика с сахаром, поставила их на столешницу, соединив концы – получилось что-то вроде перевернутой буквы V. Пакетики удерживали равновесие с завидным успехом.

Я повернулась к матрасу. Во сне Гарри обманчиво казался настоящим ангелочком. Какой контраст: безупречное личико и страшные, кровоточащие ожоги на почерневшей коже, спрятанные под марлевыми повязками. Гарри мерно дышал. Я взяла еще два пакетика и продолжила строить замок, который мог обрушиться в любую секунду.

– Я сама съезжу за припасами, – объявила я. – Завтра.

– Мне нужно что-то покрепче, – заявил Гарри. Злость, снисходительность и боль слились в нем воедино. Наверняка он втайне обдумывал мое убийство.

Я пригвоздила его взглядом.

– А мне – чтобы ты не мешал работать, – отрезала я. Незадолго до этого я дала ему максимальную дозу обезболивающих, которые продаются без рецепта, но они у нас уже почти закончились. А вариант «что-то покрепче» был категорически исключен.

Я продолжила обрабатывать его ожоги. Прохладные компрессы на ключицы и руки. Далее – мазь с частичками серебра и марля. И то и другое тоже заканчивалось.

– Такое чувство, будто с меня заживо кожу сдирают, – скрипя зубами, пожаловался он.

Так проходила каждая перевязка: сперва боль делалась невыносимой, а затем потихоньку шла на спад. Пару минут я работала в тишине, а потом…

– Боль повсюду, – простонал Гарри, и голос у него был какой-то нечеловеческий – скорее даже звериный. Я уже собралась звать Джексона, чтобы помог усмирить моего пациента – а то еще нанесет себе непоправимый вред при его-то травмах, – но стоило нам с Гарри встретиться взглядами, и его тело расслабилось.

На этот раз, вместо того чтобы разглядывать его радужку, я обратила внимание, до чего же у него ясный взгляд, как серьезно он на меня смотрит, точно это я – пациент, а он – нечто совершенно иное.

– Правда? – тихо произнес он. Боль повсюду. Правда?

У меня сдавило грудь. Затхлый воздух застрял в легких, стоило только услышать его вопрос. Да, он прав. Боль повсюду. Поэтому я здесь. Вот от чего я прячусь.

Кэйли.

– Не отвлекай меня своими вопросами, – отрезала я и сама удивилась, до чего мой собственный голос похож на звериный стон. Я с детства приучилась прятать свои эмоции, становиться как можно меньше и незаметнее, но сейчас у меня не получалось.

Я ненавидела его, и в то же время спасала, и, чтобы хоть как-то это оправдать, еще пуще распаляла в себе ненависть.

Продолжай. Ты не закончила работу. Помягче. На несколько минут повисла блаженная тишина.

Гарри закрыл глаза.

– Ты строишь маленькие замки из пакетиков с сахаром.

Я сделала вид, будто его не слышу, но увы. Слышала, и еще как отчетливо.

– Милота, честное слово. Сахарные замки. – Изгиб губ не давал ясного ответа: что это – сарказм или искренность? – Ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Ну вот, опять это дурацкое прозвище. Да он прямо-таки одержим палиндромами.

Я открыла банку с кремом.

– Я верю в злодеев, – равнодушно ответила я.

– Злодеев, – повторил он и выдохнул. По лицу пробежала тень боли, задев скулы, брови, челюсть, такая отчетливая, что я глаз не смогла отвести. – Забавно. Я ни черта о себе не помню, но с удовольствием бы за это выпил.

Даже не сомневаюсь. Возможно, когда он просил что-нибудь покрепче, дело было не только в боли. Он хотел таблеток и спиртного. Озноба и судорог я у него не замечала, так что ломки, возможно, и не было. Во всяком случае, физической.

– Кроме воды, ты ничего пить не будешь, – стальным голосом отчеканила я.

И если после этих слов я стала для него злодейкой… прекрасно.

Когда я собралась в город и вышла на улицу, Джексон выскользнул за мной. Ему явно хотелось мне что-то сказать. Я немного выждала.

– Не мне тебе про секреты рассказывать, Анна, – сказал он, не изменяя своей манере. Сама угроза осталась непроизнесенной, но остро чувствовалась. Никто не должен знать обо всем этом.

– Если разболтать и так некому, то какой же это секрет, – ответила я. Так, очередной повод вспомнить о своем одиночестве.

Которое я давно приручила.

Я прошла пешком три мили, а потом на двух автобусах добралась до сетевой аптеки в городке, где меня никто не знал. На мне была широкая фланелевая рубашка и медицинские брюки – те самые, в которых я ходила уже не первый день. Никто не обращал на меня особого внимания.

Оплатить покупки я собиралась наличными. Работала я с четырнадцати лет и до самого переезда, и стажировка, на которую меня взяли на втором курсе, тоже была оплачиваемой. Денег на ежемесячную оплату квартиры хватало, и семейная привычка всегда хранить при себе наличку тоже давала свои плоды. Никто из Руни не держал денег на банковской карте – исключая случаи, когда зачем-то нужно было оставить бумажный след.

Была еще одна мера предосторожности – вдобавок к нужным нам лекарствам я набрала еще всякой всячины: дезодорант, батончик на перекус, прокладки, импульсивно схватила блокнот на спирали, набор ручек и колоду карт.

В очередь встала к кассиру-мужчине и первыми на ленту выложила именно прокладки. После этого он уже особо не присматривался к остальным покупкам.

Через два с половиной часа, когда я зашла в бункер Джексона, я застала своего пациента в необычном положении: он слегка приподнялся на матрасе, ровно настолько, чтобы удобнее было осушить стакан с виски.

– Соскучилась? – иронично поинтересовался у меня Гарри.

Я возмущенно уставилась на Джексона.

– У нас таблетки закончились, – проворчал он в свое оправдание.

– Вот пополнение, – процедила я и бросила на пол пакеты из аптеки. – Удачи.

Просто чудесно. Я из кожи вон лезу, чтобы спасти эту неблагодарную тварь, а он набухивается себе спокойненько.

Я поспешила к выходу. За спиной раздался гулкий, слегка вялый от виски голос:

– Бородач, не волнуйся. Она вернется.

Я не была у себя в квартире несколько дней. Наверное, будь я нормальным человеком, мое исчезновение бы заметили, вот только, по сути, я мало чем отличалась от Джексона с его тягой к отшельничеству. Я переступила порог в твердой уверенности, что никто меня не хватился, и вдруг увидела записку.

На листе заглавными буквами было выведено имя моей сестры. КЭЙЛИ. Чуть ниже значилось время, старательно подчеркнутое тяжелой рукой: 8 вечера.

Кто и когда подбросил записку, я не знала, но ни капли не сомневалась, что ее написала мать – и что игнорировать это послание не стоит. В лучшем случае в нем говорилось о сегодняшнем вечере. В худшем – если я все-таки пропустила общий сбор – нужно было срочно придумывать правдоподобное объяснение, где же я пропадала.

В восьмом часу я пошла к машине. А когда свернула на грунтовку, которая вела в тупик, где и стоял дом Руни, сразу поняла, что ничего не пропустила. И что на встречу позвали не только меня.

Намечался семейный сбор.

Я вошла в дом. На кухне сидели мои родители и еще с десяток родственников. На плите и на кухонной стойке были расставлены угощения – их тут было целое море. Все были одеты в черное. И только я явилась в джинсах и застиранной серой толстовке. Никто не обращал на это особого внимания, пока мать ко мне не повернулась. Тогда все мгновенно изменилось.

Если Иден Руни что-то замечала, никто не оставался в стороне.

– Рада, что ты выбралась на поминки родной сестры, – непроницаемым тоном проговорила мать. – Надеюсь, желтушные репортеры тебя не атаковали на входе.

Репортеры? Давний инстинкт потребовал скрыть даже тень изумления.

– Я никого не видела.

– Ну надо же, – произнесла мать и едва заметно улыбнулась уголками губ. Я невольно подумала о том, как изощренно моя семья умеет избавляться от нежеланных гостей.

– А где собаки? – спросила я.

– Это частная территория, – подметила мать. Ох уж этот ее талант отвечать на вопросы, не отвечая на них. – Не моя вина, если кто-то игнорирует знак «Вход воспрещен».

Никто из местных журналистов (ни из нашего городка, ни из соседних) не пошел бы на такой риск. Так ведь и новость не рядовая, сообразила я. И почему я раньше не подумала о том, что пожар на острове Хоторнов попадет на первые полосы газет по всей стране?

А может, и по всему миру…

Частный остров. Трагедия миллиардера. Юные жизни, оборвавшиеся так рано. Я постаралась не думать о том, какой медиацирк начнется после возвращения Тоби Хоторна, и сосредоточилась на других словах матери.

Сегодня – поминки моей родной сестры.

Руни похорон никогда не устраивали. Тела всегда сжигали – легально или еще как-нибудь, – чтобы никаких улик не осталось. Кэйли уже обратилась в пепел, так что вопрос уже улажен. Не будет ни официального захоронения, ни могилы, ни проповеди, ни священника.

В нашей семье устраивались только поминки.

– Ей бы не понравилось, что все в черном, – заметила я, нарушив правило невидимости номер сто один: всегда отмалчиваться.

– Думаешь, серый ей бы больше понравился? – спросила мать. Голос у нее был бесцветный, но во взгляде сквозило что-то почти человечное.

– Вряд ли, – признала я. Скорее всего, Кэйли пришла бы в ужас при виде моей толстовки.

Красотка. Само изящество. Кэйли смотрела на меня особенным взглядом. Видела во мне то, чего не замечала я сама.

Мать внимательно посмотрела на меня, потом поднялась и подошла ближе.

– Анна, я тебя знаю, – начала она, и я испугалась, что она о чем-то догадывается, но тут последовало неожиданное: – Тебе нужно услышать правду от меня. – Мать заглянула мне в глаза. – Она погибла.

Нет, она не догадывалась, где я пропадала, чем занималась и кому помогала. Но знала, что, пока сама не скажет мне эти жуткие слова, я не смогу – не смогу, не смогу – до конца принять смерть Кэйли.

Я знала, что ее больше нет. Чувствовала это. Но вот уже много дней скрывалась от этого осознания.

– Знаю, – хрипло ответила я.

– Знаешь, Анна? – Она изучающе смотрела на меня. Нетрудно было догадаться, что она ищет в моем взгляде. Пламя. Гнев. Иден Руни надеялась рассмотреть во мне хоть искорку ярости, хоть каплю желания отомстить.

А я все это скрывала. Не важно, что все эти чувства были мне знакомы. Не важно, что все они обрушивались на меня каждый раз, когда я смотрела на Тоби Хоторна, не успев напомнить себе, что передо мной Гарри.

Нет. Я не маменькина дочка.

– Иден. – Из-за спины матери послышался непривычно мягкий голос отца. – Пусть девочка поест.

Стоило мне выйти из кухни, и на меня тут же перестали обращать внимание. Вскоре я забрела в маленькую комнатку, где собрались мои дяди, «дяди», кузены и «кузены», чтобы перетереть злободневные темы и выпить пивка.

– …посредники. Минимум трое из них на Хоторнов работают!

Беседа была в самом разгаре. Контекст оставался для меня туманным. Участники разговора один за другим накидывали новые подробности.

– Копы гребаные нас отшили. Видимо, предложеньице получше поступило.

– Вот если б полиция штата не вмешалась, никаких бы проблем не возникло.

– Чертовы федералы тоже уши навострили.

Мне было ни капельки не интересно, но я понимала: если уйду, привлеку лишнее внимание.

– Так и что же?! – рявкнул Рори, брызжа слюной. – Им все с рук сойдет, только потому что денежек много? Мы позволим им такое писать о нашей Кэйли? – Он гневно швырнул на стол газету.

Мне вспомнились жалобы матери на репортеров и слова, сказанные отцом несколько дней назад: всю вину теперь свалят на нее. Вот увидишь, так и будет.

Я вынырнула из тени – возможно, это была ошибка, но все ошибки, которые я совершала, были сделаны ради Кэйли. Я потянулась за газетой и быстро прочла статью на первой странице.

Картина, которая в ней обрисовывалась, была однозначной донельзя: неблагополучный подросток – наркоманка с приводами в полицию. Трое юношей, которых могло ждать блистательное будущее, если бы не безвременная гибель.

– Они винят в пожаре Кэйли! – сказала я вслух. Но ведь трое парней сами решили отправиться на остров – себе на беду, да еще керосин с собой прихватили…

– Чушь полная, – прорычал Рори. – Зря Иден мне не позволила…

– Рори, – остановил кузена его отец, когда в комнату зашла моя мать.

– Как по мне, конкретно эта проблема решилась сама собой, – медленно проговорила она. – Мальчишки мертвы. Мусор, так сказать, вынес сам себя.

Я опять вспомнила, как обрабатывала ожоги Тоби Хоторну. Гарри. Это имя помогало возвести в сознании прочную стену. Его зовут Гарри. Он никого в этой комнате не интересует. Он никто.

– Анна, ты что, язык проглотила? – неожиданно спросил Рори, и его голос сочился обидой и негодованием. Еще бы: ведь я видела его слабым, наказанным. Такое мне простят не скоро, особенно теперь, когда моя мать снова его заткнула.

Я недолго раздумывала над ответом. Всего-то и нужно было, что притвориться, что я не предаю свою семью каждую секунду своего существования.

– Мы на поминки собрались, – начала я. Руни одинаково хорошо умели и мстить и скорбеть. – Кэйли была… – Ну как, как описать ее словами? – Она умела любить, – тихо произнесла я.

Моя сестра никогда никого не отталкивала. Она любила свою семью, хоть та и состояла сплошь из монстров.

– Когда Кэйли родилась, сразу же заорала во все горло, – сказала мать. Пришел и ее черед говорить скорбные речи. – А первый раз она улыбнулась в пять недель. И с тех пор улыбка не сходила с ее лица.

Рори внимательно взглянул на меня, а потом поднял свой стакан с пивом.

– За Кэйли, – громко процедил он.

Все подхватили этот тост. Кто-то сунул и мне бутылку.

– За Кэйли, – прошептала я.

Через несколько часов, когда всех уже порядком развезло, я тайком выскользнула из дома, в котором прошло мое детство. По пути к машине я думала о том, что теперь, после смерти Кэйли, меня уже ничто не держит в Роквэй-Вотч и можно в любой момент сесть за руль, поехать на восток, чтобы больше уже не вернуться. Можно перевестись в колледж в тысяче миль отсюда, так далеко, что семья решит не тратить силы на то, чтобы меня вернуть.

После смерти Кэйли родня, наверное, не слишком-то удивится моему побегу. Главное – просто уехать.

Но почему же я в итоге поехала не на восток, а к себе в квартиру? Почему пошла в душ и долго ревела под струями воды, вместо того чтобы свалить поскорее из этой чертовой дыры? А потом вышла из душа, оделась и решила вернуться в барак?

К нему?

– Вы бухали, – с укором сказала я, как только Джексон впустил меня внутрь. От рыбака так несло, что, казалось, я попала на ликеро-водочный завод.

– Ну, Гарри ты бухать запретила, – напомнил он и пожал плечами. – Тут уж одно из двух: или самому допить, или выливать, – пояснил он таким тоном, что сразу стало понятно: вариант «выливать» всерьез никогда не рассматривался.

Ладно, подумала я, даже к лучшему, что Джексон напился. Будь он трезв, наверняка бы заметил красные пятна на моих щеках, воспаленные глаза.

Кэйли всегда плакала красиво – чего ну никак не сказать обо мне.

Через несколько минут Джексон отрубился. Гарри тоже крепко спал. Я опустилась на пол рядом с его матрасом и подытожила в уме все, что услышала на поминках. Отец моего пациента, миллиардер Тобиас Хоторн, выслал в Роквэй-Вотч своих людей, чтобы замять скандал. А это означало, что у меня появилась прекрасная возможность избавиться от бремени, разлегшегося на соседнем матрасе. Для этого нужно было как-то связаться с одним из агентов Хоторна. И тогда за считаные часы, если не за минуты, дорогого наследничка перевезут на вертолете в какую-нибудь элитную клинику в сотнях миль отсюда, и моя семья будет ему уже не страшна.

Я вспомнила о прессе и попыталась представить, как журналисты обставят воскрешение Тоби Хоторна. «Предположит ли хоть кто-нибудь, что ты причастен к пожару? – тихо спрашивала я. – Свалишь ли ты все на «трудного подростка»?»

Ярость, которую я сдерживала в присутствии матери, снова пробудилась и захватила тело. Ладони сжались в кулаки, мышцы в животе налились свинцом. Зубы сжались так, что аж челюсть свело. Невыносимо было думать, какой моя сестра запомнится этому миру.

Ненавижу тебя. Эти слова заземляли, притупляли боль. Я повторяла их снова и снова, опустив ладонь Гарри на грудь – туда, где не было ожогов.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

И тут я услышала едва различимое бормотание. Я тут же отдернула руку и схватилась за край матраса. В комнате было темно, но я слышала, как он шевелит губами. Увы, разобрать слов не получилось. А потом он начал дергаться. Извиваться.

«Знать бы, когда он в последний раз пил обезболивающее», – подумала я.

Знать бы, почему меня это заботит.

Я взяла с пола фонарик и включила его. Мой пациент лежал с закрытыми глазами, а его голова дергалась из стороны в сторону – так резко, что все тело подрагивало от этих движений.

Ожоги. Обездвиживать его мне не хотелось.

– Проснись, – сказала я, пытаясь совладать с гневом.

Он не проснулся.

– Просыпайся!

Его губы снова зашевелились, а голос стал чуть громче – настолько, что получилось разобрать слова.

– Дерево…

Теперь уже главный злодей в моей жизни не просто извивался. А рисковал навредить самому себе.

Я поймала ладонями его лицо. Большие пальцы легли на скулы.

– Не в мою смену, придурок.

Мне пришлось напрячь все силы, чтобы обездвижить его голову, а через пару мгновений и тело замерло.

– Дерево – это яд, – произнес он и распахнул глаза. Наши взгляды тут же встретились. Я выронила фонарик на матрас. Его тонкий луч почти не рассеивал тьму, но мне удалось разглядеть – а может, представить – каждый изгиб лица Тоби Хоторна. Челюсть, будто высеченную из гранита. Острые как лезвие скулы. Глубоко посаженные глаза.

Боли я в них не увидела. Только ярость, отчаяние и что-то еще. На миг мне даже показалось, будто я смотрю в зеркало.

А потом он окончательно проснулся. Выражение лица переменилось, точно гладь озера под порывами ветра, и губы снова зашевелились.

– Танат… – прошептал он.

Я сперва решила, что мне почудилось, но потом снова услышала его голос, пробивающийся сквозь тьму, ничуть не рассеявшуюся от слабого света фонарика.

– Доход. Мадам. Потоп, – перечислил Гарри, не сводя с меня глаз цвета ночного леса. – Ротатор. Шабаш.

Этот самодовольный ублюдок перечислял слова-палиндромы. Прибить его захотелось еще сильнее.

Скоро мне разрешили вернуться в больницу. И я пошла. Я много работала. Иногда спала.

Но снова и снова возвращалась к Джексону.

Я решила, что не стоит выходить на связь с посредниками Тобиаса Хоторна. Как только станет известно, что наследник Хоторнов выжил, все, включая мою мать, тут же зададутся вопросом – как. Я боялась, как бы команда миллиардера не прислала свой вертолет прямо к скалам, у которых стоял бункер Джексона. Подставлять его под удар мне совсем не хотелось. Оставался единственный вариант: подлечить моего пациента до такой степени, чтобы его и самой можно было транспортировать.

Девять раз из десяти у меня получалось думать о нем как о Гарри. Но тот единственный раз, когда это не выходило, высасывал из меня все соки. Я готова была поклясться, что главная тягота моего существования безошибочно чувствует, когда мне в голову приходит его настоящее имя – пускай сам он его, судя по всему, не помнил.

– Червы или пики? – спросил Гарри, даже не потрудившись открыть глаза. Его голос уже полностью восстановился от воздействия огня и дыма, и в нем появилось что-то плавное, текучее, шелковое; он одновременно и ласкал слух, и лениво царапал его, и игнорировать его было совершенно невозможно, что страшно меня раздражало.

– Тебе интересно, что мне больше нравится? – уточнила я, размазывая крем по воспаленной, красной коже на бицепсе. Ожоги второй степени уже выглядели гораздо лучше. А вот те, что алели на груди, заживали плохо. Я сосредоточилась на работе – лишь бы не думать о нем и не чувствовать под своими уверенными, бережными пальцами его мускулы. – Я бы предпочла пики.

– Чтоб заколоть врагов насмерть?

Крем был ужасно жгучий, но по изгибу губ Гарри сложно было понять, больно ли ему. «Ты бы так не шутил, если б знал, что у меня отнял», – подумала я.

Еще у Гарри имелась отвратительная привычка в упор не замечать моего молчания.

– Ладно, не будем про твои преступные замыслы, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Я вообще-то про карточные игры спрашивал. Ты же купила колоду. Наверное, замки из карт всяко круче, чем из пакетиков сахара.

Казалось, ему особенно приятно постоянно напоминать мне, что он все видит, все замечает.

– Так скажи же мне, Анна Слева Направо и Справа Налево, – скрипучим и в то же время шелковистым голосом произнес он. – Какой он, твой яд? Червы или пики? Что выберешь?

Яд. Это слово напомнило о фразе, сказанной им во сне. Дерево – это яд…

– Ничего, – проворчала я, мысленно раздавив это воспоминание, как букашку. – Некогда мне в твои игры играть. У меня полно дел. – Я переместилась от бицепса к ключице – значительно ближе к груди.

Гарри шумно вздохнул, стиснув зубы, но боль ненадолго отвлекла его от разговора.

– Если так ненавидишь игры, почему не хочешь мне рассказать, почему я до сих пор здесь торчу?

«Здесь – это на этом свете? Или в бараке?» – подумала я, но уточнять не стала.

– В наказание за мои грехи смертные, – только и проворчала я.

Он резко выдохнул – почти хохотнул.

– Почему я здесь, а не в больнице, mentirosa?

Я быстро раскусила его игру.

– Это «лгунья» по-испански? – предположила я.

Он ни подтвердил, ни опроверг мою догадку.

– Это из-за меня или из-за тебя? – не отставал он.

– Из-за нас обоих, – отрезала я.

Он наконец открыл глаза.

– Ну наконец-то чистая правда, – заметил он. Во взгляде Тоби Хоторна неизменно читалась власть.

– В больнице тебе находиться опасно, – сказала я и тут же поспешила снова возвести в сознании стену, убедить себя, что передо мной просто Гарри.

– Нельзя вот так вбросить такое и больше ничего не пояснять, Анна Слева Направо и Справа Налево.

«Еще как можно», – подумала я, поправляя марлевую повязку.

– Готово.

– До следующего раза, – помрачневшим тоном произнес он, а потом расплылся в улыбке, опасной, как наточенное лезвие. Доверять ей точно не стоило. – Будет так обидно, если в попытках встать с постели я покалечу себя, а заодно и старания твои перечеркну.

Я скрестила руки на груди.

– Да ты все равно далеко уйти не успеешь. Мигом сознание потеряешь от боли.

– Кажется, мне нужна утка, – с хитрецой произнес он. – Вот-вот приспичит!

– Джексон скоро вернется.

– Может, я хочу, чтобы именно ты мне помогла.

– А может, просто блефуешь, – предположила я.

– Блефую, – повторил Гарри, смакуя это слово. – Может, тогда в покер сыгранем? Всего один раунд.

Что-то подсказывало: если я сейчас откажусь, он со мной поквитается. Ну или с собой.

– Ладно, один так один, – отчеканила я.

– Давай в пятикарточный? – предложил он. Я уловила в голосе легкий техасский акцент.

– Ладно, – процедила я, взяла колоду, перетасовала и раздала карты. Что ж, победа над ним будет иметь терапевтический эффект. Я посмотрела, какие карты мне выпали, и две из них отложила лицом вниз на самый край матраса. – Возьму две.

Пока я брала дополнительные карты из колоды, Гарри приоткрыл глаза – едва-едва, но я готова была поклясться, что он видит все. Ни одна мелочь от него не укроется.

– А я воздержусь, – тихо проговорил он.

Опять блефуешь. Я потянулась за следующей картой, но тут он меня остановил:

– Нет-нет-нет, Анна Слева Направо и Справа Налево, погоди. Сперва сделай ставку.

– Ну уж нет, – проворчала я. – Обойдешься.

– А давай так. Если я выиграю, ты мне дашь лист бумаги. – Это предложение застало меня врасплох. При всей своей неоднозначности Гарри точно никак не мог сойти за скромнягу.

– А если я выиграю, что ты мне дашь? – парировала я.

– Подарю тебе тишину, – тотчас ответил он. – Целый день буду помалкивать.

Целый день без его докучливых комментариев! Звучит соблазнительно!

– Два дня, – начала торговаться я.

Гарри едва заметно кивнул.

– Принято.

Я показала свои карты.

– Две пары. Короли, – объявила я.

– И у меня две, – эхом повторил он и положил свои карты рядом с моими. – Вальты. – И снова едва заметная, лукавая улыбка. – Кажется, ты победила!

Прозвучало это зловеще.

Потом у меня выпало два долгих дежурства в больнице, так что некогда было насладиться наградой. Но Гарри остался верен своему обещанию и в ночь, когда я вернулась и стала делать ему перевязку, не позволил себе ни одного насмешливого комментария, как и на следующую.

Он просто молча наблюдал за мной, так внимательно и неотрывно, что я прямо-таки кожей чувствовала его взгляд, такой же плавный и шелковый, как голос, которому он не давал волю. Но чем пристальнее он меня разглядывал, тем упорнее я пыталась сконцентрироваться на работе – и ни на чем больше.

Рана на голове затянулась. Вокруг нее начали отрастать волосы. В этом месте они были гораздо темнее, чем у рыжевато-каштановых кончиков – наверное, потому что те выгорели на солнце. На ощупь новые волоски были удивительно жесткими. Впрочем, с чего бы им быть мягкими?

И с чего мне вообще их трогать.

Ожоги третьей степени на груди внушали мне опасения. Они все никак не хотели заживать, в отличие от остальных. Некоторые участки кожи пугающе побелели, некоторые, наоборот, почернели. У самого края раны, где ожог третьей степени плавно переходил в ожог второй, образовались страшные волдыри. Нервные окончания чувствительности не утратили, так что боль, наверное, была умопомрачительной, но больше всего меня пугала область в самом центре торса – именно там повреждения могли быть глубокими и спровоцировать развитие инфекции.

Я закончила работу и отвернулась, но ни капли не сомневалась, что он по-прежнему на меня смотрит, в его темно-зеленых глазах плещется боль, а на губах играет усмешка.

Когда дни тишины миновали, Гарри, видимо, решил за них отыграться – и завести разговор.

– Ты работаешь в больнице, – начал он.

– Блестящее умозаключение.

– Вот сейчас обидно было, Анна Слева Направо и Справа Налево.

– Не зови меня так.

Гарри задержал взгляд на моих губах и едва заметно улыбнулся.

– Мне кажется, ты не прочь еще что-нибудь выиграть.

Джексон оставил меня вдвоем с нашим пациентом. У меня выпал выходной в больнице, а рыбаку нужно было на что-то жить, и он поплыл работать. Я понимала: чем лучше у него получится выдерживать привычную рутину, тем ниже вероятность, что он привлечет к нам внимание. Правда, меня это напрочь лишало свободы. Я должна была сидеть в бункере и присматривать за Гарри.

Оставлять моего пациента в одиночестве было рискованно.

– В пятикарточном покере? – спросила я. – Давай так: если выиграю я, ты засунешь это дурацкое прозвище куда подальше и три дня не будешь ни говорить со мной, ни пялиться.

– Не пялиться? Какая высокая цена. – Он скользнул взглядом по моему лицу: глазам, губам, скулам, вновь по глазам. – А ты мне что взамен?

Я скрестила руки на груди.

– Лист бумаги.

– Какая жесткая сделка! – Он нарочито медленно улыбнулся. – Ладно, принимаю твои условия.

Я раздала карты. Посмотрела, что выпало мне, и решила лишний раз не рисковать – ведь соперник точно пойдет другим путем. Положила две карты лицевой стороной вниз.

– Вечно забираешь по две, – подметил он с нескрываемым удовольствием. Это уже перебор, ей-богу.

– Дай угадаю, – сказала я. – А тебе ни одна не нужна.

– Любишь ошибаться? – парировал он, взяв из колоды еще две карты. Как только он посмотрел, что ему досталось, по лицу разлилось торжествующее выражение. Все это не сулило мне ничего доброго.

– Вскрываемся, – скомандовала я.

Гарри показал свои карты.

– Фулл-хаус.

Я выложила свою пару тузов.

– Вот это поворот, Анна Слева Направо и Справа Налево. Прозвище остается.

Я подошла к столу, вырвала лист из блокнота, купленного в аптеке, вернулась к матрасу и швырнула его. Лист приземлился по соседству с лицом Гарри.

– Я тебя чем-то обидел, лгунья моя?

«Вовсе я не твоя», – подумала я, но вслух этого не сказала. Мое спокойствие было непоколебимым. Непобедимым.

– Тебе список продиктовать? Хочешь?

Он ответил не сразу – словно вертел мой вопрос в голове, как вертел когда-то в ловких пальцах кусочек мела.

– По-моему, я уже не в состоянии хоть чего-то хотеть, – ответил он наконец, и его голос был тихим и глубоким, как затишье перед бурей, как волны под покровом ночи.

И тут стены, которые я так старательно возводила в своем сознании, в один момент обрушились. Я увидела перед собой того же парня, с которым мы встретились в баре, того, что поставил свой стакан на самый край стола, чтобы проверить, упадет ли он, твердо зная, что этого не случится. Парня, который даже тогда уделил мне слишком много внимания. Парня, который купил керосин. Тоби.

А потом я подумала о моей сестре, бесстрашной, улыбчивой, так любящей танцевать. Представила, как ее объяло пламя.

Я встала и отошла подальше от парня, лежащего на матрасе. «Пока не вернется Джексон, уйти нельзя, – подумала я. – И если не я буду направлять разговор, контроль останется у него».

Гарри. Представь, что перед тобой просто Гарри.

– А что это было за дерево? – спросила я тихим, ровным голосом – вероятно, именно это от меня и ожидалось.

– Это какая-то загадка? – спросил он, и по тону сразу стало ясно: Гарри обожает загадки.

– Ты говоришь во сне, – сказала я и тут же подумала: «Интересно, услышит ли он за моим внешним спокойствием ту ярость, которую я чувствую всякий раз, когда имя сестры проносится на задворках памяти?»

– Говорю во сне? – повторил Гарри почти так же сухо, как я. – О дереве?

– Причем отравленном, видимо, – продолжала я.

Гарри ответил незамедлительно, тем же тихим, глубоким голосом, каким рассуждал про желания.

– Как и мы все?

В свой следующий выходной я приехала к бункеру только после заката. Металлическая дверь была слегка приоткрыта.

Такого еще ни разу не было! С тяжело колотящимся сердцем я распахнула дверь и увидела, что Джексон отчаянно пытается поднять Гарри с пола – а тот яростно сопротивляется, выпучив глаза, как безумец.

Я тут же подумала про ожоги – еще немного, и тоненькая, едва наросшая на раны кожица порвется и все лечение обернется прахом. Еще чего, придурок.

– Прекратите! – крикнула я, не успев осознать, что делаю. – Немедленно!

Принц агонии неожиданно замер – было в этом даже что-то зловещее.

– А тебя всегда все слушаются, не-медсестра Анна?

Джексон смотрел на него так, будто подумывает об убийстве. В этом он был не одинок. Мое сердце по-прежнему оглушительно стучало о ребра. Когда я увидела приоткрытую дверь, в голове сразу же мелькнула мысль, что моя семья нашла барак.

Нашла его.

– Сложный вопрос, – сказала я, не сводя глаз с Гарри. – Я обычно помалкиваю.

– И как, помогает? – с очередной ухмылкой уточнил он. Боже, сколько же у него еще хитрых улыбок в запасе?

– Обычно да, – отрезала я. Но не с тобой. – Марш в постель, – скомандовала я, и мы вместе с Джексоном уложили Гарри на матрас.

– Не в моих правилах отклонять предложения хорошеньких девушек, – мрачно подметил Гарри, – особенно если в них упоминается слово «постель».

Трудно сказать, что задело меня сильнее – «постельный» намек или то, что он назвал меня хорошенькой – таким тоном, будто это был искренний комплимент.

– Разберись с ним, – рявкнул мне Джексон.

Ответить я не успела – рыбак пулей поспешил к выходу.

Я кинулась за ним.

– Что случилось? – спросила я, не дав Джексону Карри раствориться в ночи.

– Этот упрямый сукин сын решил встать. И пройтись. И упал. – Силуэт Джексона трудно было разглядеть в лунном свете. – А потом как психанет.

Почему-то меня совсем не удивила новость о том, что Тоби Хоторну тяжело принимать неудачу.

Я вышла на крыльцо, понимая, что уйти дальше никак не могу, не могу оставить Тоби, нет, Гарри – думай, что это Гарри, – одного.

– Джексон, а мы правильно поступаем? – прошептала я во тьму, неожиданно для самой себя.

– Иногда нет никакого «правильно». Есть только Смерть и попытки ее прогнать.

– Ее? – переспросила я.

– Ага. Смерть – та еще стерва.

Я вернулась в барак. Гарри неподвижно лежал на матрасе, раскинув длинные руки и ноги. Мышцы в них взбухли – и во всем теле читалось напряжение. Глаза были закрыты. Он походил на прекрасную скульптуру, выбитую в граните яростной рукой гения. Но, когда я подошла чуть ближе, я увидела, что на его лице блестит влага. Новая слезинка отделилась от глаза и пробежала по щеке до самой челюсти.

Может, он и сам не замечает, что плачет. От боли? Из-за неудачи? Из-за того, что заперт в этих стенах? Не проронив ни слова, я стала его осматривать, чтобы оценить степень урона. Он тоже молчал, пока я не закончила.

– Ну что ж, получается, придется еще побыть у вас в плену, – наконец сорвалось с его губ.

Про плен он сказал дрогнувшим, колючим голосом, и я попыталась поставить себя на его место. И впрямь незавидная участь: потерять память, мучиться от страшной боли, да еще угодить в руки к незнакомцам.

– Поверь мне, как только ты окрепнешь настолько, что тебя можно будет транспортировать, я с огромным удовольствием увезу тебя за триста миль отсюда и высажу, а дальше сам будешь выкручиваться.

– Удивительно, но я тебе верю. Наверное, я мазохист или вроде того. – Он выдержал долгую паузу, а потом спросил: – А зачем уезжать за триста миль?

Честный ответ дался мне удивительно легко.

– Некоторые люди хотели твоей смерти. И пока что все они думают, что ты уже погиб.

– Вряд ли ты мне расскажешь, кто эти самые люди и почему хотят ускорить мою трагичную, неизбежную гибель…

Слезы по-прежнему бежали у него из глаз, только не градом, а по одной. Должно быть, правда от боли.

Я потянулась за таблетками.

– Знал бы ты, кто ты такой, – небрежно бросила я и стала проверять табличку, которую по моей просьбе вел Джексон – он записывал туда лекарства, которые давал Гарри. Я взяла упаковку с нужными таблетками и достала из нее на две больше, чем обычно. Этот препарат был полегче предыдущих, тут не так страшно было перебрать с дозировкой.

Гарри проглотил таблетки одну за другой, несколько раз коснувшись губами кончиков моих пальцев. В эти секунды я старалась ни в коем случае на него не смотреть. Отведя взгляд, я заметила на полу рядом лист бумаги и нагнулась, чтобы получше его разглядеть.

На нем неровным, небрежным почерком было нацарапано два слова: бурбон и лимоны.

– Это еще что такое? – спросила я.

Боль волнами разливалась по его телу, но не смогла стереть усмешки с губ.

– Список покупок, – ответил он и, подняв правую руку, похлопал по краю матраса. – Садись!

Нет, он точно хотел, чтобы я его убила.

– Не куплю я тебе ни бурбона, ни лимонов!

Зачем ему вообще понадобились лимоны, черт возьми?

– Знаешь, как говорят: когда жизнь подбрасывает лимоны, сделай лимонад, – заметил он. В голосе слышалась не только боль – было в нем что-то дразнящее, нарочитое.

Я стала ждать, пока подействуют обезболивающие. Потом подошла к столу, вырвала из блокнота еще одну страницу и стала складывать. Прошло несколько часов. Гарри почти не двигался и ничего не говорил – но оставался в сознании.

Только когда снаружи послышались шаги Джексона, мой пациент снова подал голос.

– На друга злился своего; излил я гнев – и нет его, – проговорил он певуче и вместе с тем – мрачно. – И на врага гнев в сердце нес, но промолчал, и гнев возрос.

Что-то подсказывало, что он говорит далеко не своими словами.

– Я не понимаю, – сказала я.

– Готов поспорить, что это не так, моя маленькая лгунья, – выдохнув, прошептал он.

Я держалась несколько дней, а потом все же вбила в поисковик слова, которые произнес Гарри. Оказалось, что он цитировал стихотворение, причем довольно старое. Автора звали Уильям Блейк. Стихотворение посвящалось мести. Я раз десять прочла его от начала и до конца и, как Гарри и предсказывал, поняла все.

Прочувствовала каждое слово.

Называлось оно «Ядовитое дерево».

В тот вечер после смены я пошла за продуктами. Лекарств сегодня в списке покупок не значилось, так что я решила не заморачиваться и обойтись без марафона в три мили и поездки на двух автобусах и выбрала супермаркет у больницы. Только когда я встала со своими покупками в очередь на кассу, я поняла, что за мной следят.

За мной встал мужчина. В слишком уж новых джинсах и простой футболке – было заметно, что он чувствует себя в ней неловко, будто больше привык носить костюмы. Он внимательно меня разглядывал – не как страницу в раскрытой книге, а, скорее, как молекулу под микроскопом.

Интересно, подумала я, кто он. Уж не посредник ли Тобиаса Хоторна? И если так, почему задержался в городе? А может, это репортер, решивший дождаться, пока новость о пожаре сойдет с первых полос, и представить ситуацию под другим углом.

Как бы там ни было, я решила не показывать, что заметила его интерес. Он дождался, пока кассирша начнет пробивать мои покупки, и только тогда заговорил:

– Мне тут сказали, что ты Руни.

Я рассовывала продукты по пакетам, не поднимая на него глаз.

– Не стоит верить всему, что говорят.

Я вернулась к себе в квартиру и выждала какое-то время – я боялась, что за мной по-прежнему ведется слежка. По пути к маяку я через каждый десяток шагов тревожно оглядывалась, но в бараке ни словом не обмолвилась о подозрительном мужчине из магазина. Только принялась молча распаковывать покупки.

– Где мои лимоны? – спросил Гарри со своего матраса.

Джексон подошел ко мне и, понизив голос, спросил:

– А где бурбон?

Я едва заметно покачала головой. Бурбона я не купила.

– Ему больно, Анна. – Джексон и в лучшие времена не славился красноречием, а сейчас ему тем более было не до витиеватых фразочек. – Ему все хуже, – без обиняков заявил он. – Все хреновее и хреновее.

– Так быть не должно, – тихо ответила я. Правда же? С непривычной робостью я подошла к пациенту.

– Не трогай меня, – сказал он. В этот раз в голосе не было ни плавности, ни мрачности, ни многозначительности.

Черт, ну почему я не купила ему этот гребаный бурбон?!

Я коснулась ладонью его щеки, а другую руку положила на лоб. Какой горячий.

– Не особо-то и хочется, честное слово, – пробормотала я, а сама продолжила осматривать и ощупывать раны.

Уже скоро стало понятно, что любое прикосновение, даже самое что ни на есть бережное, причиняет ему нестерпимую боль.

Что-то не так. Я проверила все, кроме ожогов на груди. Пока я собиралась с духом для этого рывка, взгляд зацепился за что-то у самого краешка матраса. Там лежал крошечный, причудливый бумажный кубик. Этот лист он раз тридцать сложил, а то и больше.

– Это ты сложил, – сказала я отнюдь не с вопросительной интонацией.

– Ага, бумагу у Джексона выиграл, – отозвался Гарри. Он смотрел на меня слегка остекленевшими глазами.

Я снова коснулась его лица, и подозрения подтвердились. У него жар.

– Вопрос вот в чем, Анна Слева Направо и Справа Налево, – хрипло прошептал Гарри. – Сможешь ли ты развернуть его, не порвав бумагу?

Пока он не забылся прерывистым сном, я не притрагивалась к кубику. К этому моменту я уже успела осмотреть ожоги на груди.

И увиденное меня совсем не обрадовало.

На следующий день, в обеденный перерыв, я пошла не в столовую, а в отделение неотложной помощи. Неподалеку от входа стоял торговый автомат – и я направилась к нему. Подобраться ближе к приемному покою и не вызвать подозрений у меня вряд ли бы получилось.

Нужно было придумать, как мне проникнуть за двойные двери. Как поговорить с кем-то из травмпункта. А главное – как вынести тайком приличный запас физраствора, полный курс внутривенных антибиотиков и, если повезет, немного морфия.

У меня в голове не укладывалось, что я и впрямь сюда пришла, что обдумываю рискованный план, который, возможно, перечеркнет всю мою жизнь, и все ради него, – но другого выхода не было, разве только признать, что мы с Джексоном попали в капкан и бескровным путем из него не выбраться.

Спасти Кэйли я не смогла, но, может, хоть теперь справлюсь… У меня нет выбора.

Когда я покупала в автомате уже третью пачку печенья «Орео», на соседний стул села моя начальница.

– Вас кто-то сюда позвал? – осторожно спросила я.

Она многозначительно на меня покосилась.

– Думаешь, я и сама не вижу, что происходит в моей больнице?

Большинство докторов, наверное, оспорили бы утверждение, что больница принадлежит одной-единственной медсестре из онкологического отделения, но мне хватило ума не возражать.

– Может, расскажешь, что ты тут вьешься? – спросила она.

Я покосилась на заветные двери, за которые так хотела попасть.

– Подумываешь пойти практиковаться в неотложку, когда придет время сменить отделение? – предположила она. – В травму? А может, лучше в ожоговое?

У меня перехватило дыхание. Нет, она точно не знает. Не может быть.

– Анна, ты не смогла бы ее спасти.

Ее. Она решила, будто дело в моей сестре. В моем горе.

– Возможно, – ответила я. – Но, может, смогу помочь кому-то другому. – Я сглотнула и добавила: – В следующий раз.

Начальница смерила меня взглядом.

– Так уж вышло, что кое-кто в ожоговом передо мной в долгу, – наконец сказала она.

В тот день в ожоговом отделении я узнала много нового, но больше всего меня поразило вот что: оказывается, самую сильную боль пациенты испытывают, когда им делают перевязку. Мне вспомнилось, как Гарри жаловался, что ему кажется, будто с него заживо сдирают кожу, как он смотрел на меня, пока я обрабатывала его раны, и молчал.

А ночь я провела у Джексона. Как смогла, перебинтовала Гарри, а потом несколько часов разворачивала злосчастный кубик. Спать я так и не легла. Интересно, гадала я, сколько раз Гарри наблюдал за тем, как я складываю бумагу. Ощущение было точь-в-точь как в тот раз, когда он упомянул про замки из пакетиков сахара – он будто бы напоминал, что неусыпно следит за мной.

У меня получилось. Я расправила все складочки до единой, не порвав лист. В самом центре страницы Гарри крупным, неровным почерком написал четыре слова:

ВСЮДУ БОЛЬ. ПРАВДА ЖЕ?

Рано утром я ушла в больницу. «Это ошибка, – думала я. – Впрочем, не важно. Мне уже никуда не деться».

Под конец смены я пробралась на третий этаж, где располагалась аптека, и успела подставить ногу под дверь, когда на этаж заходил кто-то еще. Морфия в открытом доступе не было, но мне удалось разжиться антибиотиками и раствором для капельницы. Меня непременно сцапают! А даже если нет – от боли все это не поможет!

Пока я набивала сумку крадеными лекарствами, я все думала про «Ядовитое дерево». Про крошечный, изящный бумажный кубик. Про то, как мой пациент дергается и мечется во сне, про его агонию, которая только крепнет от раза к разу.

А уже по пути к машине, когда стало ясно, что меня не поймают – во всяком случае, в ближайшие минуты, – я вспомнила еще про одно местечко, где можно раздобыть наркотики. Не морфий, конечно, но кое-что другое из опиоидов.

Окси[13].

– За мной какой-то мужчина следил, – рассказала я матери. Эту историю я решила использовать как предлог для своего появления. – В супермаркете у больницы.

Она внимательно посмотрела на меня, помолчала пару секунд и спросила:

– Как он выглядел?

Я описала.

– Похож на хоторнских ребят. Никак они не уймутся. Что ему от тебя нужно было?

Хороший вопрос. Они вообще знают – или хотя бы подозревают, что все не так просто? А следователи? Должны же они в какой-то момент недосчитаться одного трупа на острове.

– Не знаю, – сказала я матери. – Я ушла оттуда, не стала допытываться. А почему посредники задержались в городе?

Уж кто-кто, а моя мать мастерски умела напоминать окружающим о том, что существует не ради того, чтобы давать ответы на их вопросы. Она поймала меня за подбородок и приподняла мою голову, хотя я и так смотрела ей в глаза.

– А ты-то что здесь забыла, Анна? – спросила она.

Сказать что-нибудь честно, но спокойно.

– Я пришла из-за Кэйли. У нее в комнате… – Я показала слабость, но едва-едва – не для того, чтобы мать ею воспользовалась, а чтобы вспомнила, что она сильнее. – Ты не…

– Поднимись туда. – Про мою мать много можно рассказывать, но бессмысленной жестокостью она никогда не отличалась. Она проявляла жестокость с конкретной целью, а чаще – с несколькими. То же самое было и с милосердием.

И я это знала. Знала еще до того, как переступила сегодня порог этого дома. Но пути назад уже не было.

Я поднялась по лестнице, стараясь ступать и дышать размеренно, и направилась в самый конец коридора. Я напряженно прислушивалась – вдруг за мной кто-то увяжется? – но этого не случилось.

Я зашла в комнату Кэйли, и горло больно сдавило. Ее шкаф по-прежнему был распахнут. Некоторые вещи висели на вешалках, а некоторые – лежали кипами на полу.

Я медленно двинулась вперед, подошла к вещам и опустилась на пол. Взяла в руки кожаную рубашку, в которой Кэйли была в нашу последнюю встречу. Потанцуй со мной, а, красотка! Рубашка оказалась жестковатой на ощупь, зато ночнушка, которую я взяла следом, была удивительно мягкой. Я поднесла ее к лицу, вдыхая аромат. Цитрус и роза. Эти запахи не слишком-то сочетаются, но Кэйли это не волновало.

Ее хаос таил в себе красоту – и был необычайно стабильным. Комната выглядела так, словно ее кто-то разгромил, но таким было ее нормальное состояние. Оставалось надеяться, что никто не успел влезть сюда раньше меня.

Что никто из родственников не посмел обворовывать мертвую дочь Иден Руни.

«Никакое это не воровство, мы же сестры! – зазвучал у меня в голове голос Кэйли. – Ты просто берешь взаймы, решив заранее, что ничего не вернешь!»

В этот раз я не стала глушить воспоминания. В этой комнате это было попросту невозможно. Временами мне казалось, что Кэйли сейчас со мной, пока я рыскала по карманам вещей, разбросанных по полу. Мне удалось найти две таблетки. Уже что-то – но этого мало. Я проверила шкаф, наволочку, заглянула под простыню и даже под матрас.

В нашей семье действовало такое правило: нельзя таскать «товар» без разрешения. Бизнес – это бизнес. А кайф – это кайф, и смешивать их не стоит. Но я знала свою сестру.

В итоге мне удалось найти расшатанную половицу, а под ней – тайник с маленьким пакетиком, в котором лежало несколько десятков белых таблеток. Под пакетиком Кэйли припрятала кошелек.

В последнюю ночь своей жизни она успела украсть лишь один.

Я открыла его. Внутри лежали водительские права на имя Тоби Хоторна. Он уставился на меня с фотографии. Эту усмешку я узнала бы повсюду, только глаза на снимке были какие-то другие – точнее, их форма. Они были открыты куда шире, чем обычно. Тут он не пьян и не под веществами.

Тоби улыбался глазами, в них будто бы читалось даже не «иди-ка сюда», а, скорее, «хочешь, расскажу лучшую шутку на свете?».

Вдруг я услышала шаги в коридоре.

И тут же судорожно запихала кошелек и пакетик с таблетками под пояс медицинских штанов и прикрыла сверху рубашкой. Когда – спустя семь секунд – дверь в комнату распахнулась и показался мой отец, я снова сидела среди вещей Кэйли и прижимала к себе ночнушку.

Цитрус и роза.

Мой – наш – отец уставился на меня с порога.

– Понимаю тебя, – тихо произнес он.

Он понимал мою скорбь. Понимал, что Кэйли я любила всем своим существом. Но чего ты точно не понимаешь – так это зачем я пришла на самом деле. И что натворила.

– Только вот, Анна…

Я поднялась и заглянула отцу в глаза.

– Если хочешь свободы… – Он понизил голос на октаву. – Больше сюда не возвращайся. Я не смогу долго ее сдерживать.

– А вот и наш ангел мести вернулся! – сказал Гарри вместо приветствия.

– Я развернула кубик, – сообщила я ему, поставив сумку на пол, и начала разбирать сворованное добро. – К твоему сведению, ты не прав, – сказала я, а потом обратилась к Джексону, который стоял у стены и наблюдал за нами. – Надо сделать еще одну капельницу. Продезинфицируйте иглу чем-нибудь.

Работала я в тишине. Через тридцать секунд после установки катетера в вену Гарри я уже начала вводить в нее антибиотики. Потом опять полезла в сумку – за окси.

– Не прав? – переспросил Гарри. – В чем же?

– Боль не всюду. Иногда она сменяется оцепенением, – ответила я и открыла пакетик. – И порой так даже лучше.

В этот миг я говорила и о нем и о себе.

– Анна, что ты натворила? – тихо и встревоженно спросил Джексон.

Не оборачиваясь на него, я дала Гарри таблетки.

– Что должна была.

Целых пять дней мы с Гарри почти не разговаривали. Я приходила ночью, приносила ему таблетки, а он оставлял мне маленькие «подарки» на полу у матраса. Половина «даров» представляла собой причудливые фигурки, сложенные из бумаги, – с каждым разом Гарри становился все изобретательнее. А другая половина – списки покупок.

Окси не отбил у него тягу к бурбонам – и лимонам.

Гребаные лимоны.

Антибиотики одолели инфекцию, которая просочилась к нему в организм, а окси глушил боль, давая мне возможность не только менять повязки. Вооружившись скальпелем из аптечки Джексона и знаниями, полученными в ожоговом отделении, я стала потихоньку удалять участки мертвой кожи.

Иногда пациент проклинал меня за это. Иногда я не обращала на него внимания. Иногда сыпала проклятиями в ответ.

С каждым днем Гарри требовал все больше и больше таблеток. Когда его состояние стало улучшаться, я начала урезать дозировку, и тут он решил пустить в ход все свое очарование.

– А ты, наверное, девственница? – неожиданно выдал он.

Ответа эта бестактность не заслуживала, так что я промолчала.

Он заглянул мне в глаза, а потом опустил взгляд на мои губы.

– Как же легко с тобой добиться своего, – подметил он, но по тону было ясно – теперь уже речь идет не о сексе. А о попытках вывести меня из себя.

Я никак не отреагировала на его провокацию, а он держался так, словно у меня на лице все было написано.

– Не любишь, когда на тебя смотрят? – спросил Гарри и едва заметно улыбнулся. – Когда смакуют твою красоту, как хорошее вино?

Если он рассчитывал, что я накачаю его таблетками, чтобы он заткнулся и перестал на меня так смотреть, то его ждало горькое разочарование.

– Лучше быть вином, чем барбекю, – отрезала я. Он не сразу уловил суть моей подколки.

А когда понял, что я намекаю на ожоги, его лицо тут же переменилось.

Гарри фыркнул.

– Засчитано, Анна Слева Направо и Справа Налево, – сказал он и приподнялся на локтях, едва-едва оторвав спину от матраса. – Когда я под веществами, со мной гораздо приятнее общаться. И – вот так совпадение – ты тоже становишься подобрее!

– Неправда, – процедила я.

Его стальные мышцы напряглись (по приказу железной воли, не иначе), и он сел.

«Ему, наверное, чертовски больно», – подумала я, но по лицу понять было невозможно.

– Мам, смотри! – скрипучим, как наждак, голосом воскликнул он. – Руками не держусь!

– Горжусь тобой, – невозмутимо ответила я.

И тут он вскочил на ноги. Я инстинктивно выставила руки и, стараясь не задеть самые серьезные из ожогов, подхватила Гарри, когда он пошатнулся. Мы оказались близко-близко, настолько, что, наклонившись, Гарри смог прошептать мне на ухо:

– А разве не пришло время… – Его дыхание призраком пробежало по моей щеке. – …снова закупиться в супермаркете? – Я уложила его обратно на матрас. На его губах опять играла усмешка, черт бы ее побрал. – Мой список покупок уже у тебя.

В итоге я все-таки купила ему эти треклятые лимоны и высыпала прямо на матрас. Вот только мой пациент так и продолжил клянчить таблетки. Дергать за все ниточки, до которых только мог дотянуться.

Ожоги заживали хорошо – даже те, что раньше вызывали у меня опасения.

– Что думаешь о мужчинах, покрытых шрамами? – как-то полюбопытствовал Гарри.

– О мужчинах? – уточнила я и покосилась на него. – Ну, если встречу таких, расскажу.

Время отмерялось бумажными фигурками – кубиками, пирамидами, коробочками, метательными звездочками и маленькими птичками, сложенными в технике оригами. Гарри мастерил их, а я, не в силах совладать с собой, всякий раз поддавалась искушению и разворачивала его поделки. В глубине души мне хотелось увидеть еще одно послание. Прочесть, что всюду боль. Но все до единой странички из блокнота оказывались пустыми.

Я складывала их в кошелек, который Кэйли у него украла. В прошлой жизни мой пациент не слишком-то любил носить с собой наличку. Я нашла внутри одну только стодолларовую купюру – а кроме нее, ничего, если не считать маленького плоского металлического кругляшка, похожего на монету в двадцать пять центов. На кругляшке было выбито несколько концентрических кругов.

Казалось бы, зачем мне таскать с собой эту непонятную «монетку» – и все же я положила ее в карман. И днем, в больнице, и ночью, в бараке Джексона, она всегда была со мной, и всякий раз, когда я вскользь касалась ее рукой, я думала: ну когда уже мы сможем его вывезти?

Когда уже можно будет забыть обо всем, что случилось? И о нем?

Как-то ночью, пока я, сидя у себя в квартире, разворачивала очередной бумажный кубик, я вдруг почувствовала запах. Едва уловимый запах лимона.

Я поднесла бумагу поближе к лицу и принюхалась, потом подобралась поближе к ночнику, чтобы рассмотреть лист. Сперва он показался чистым, но стоило жару лампы его согреть, как сверху проступили слова.

MINIM.

MURDRUM.

AIBOHPHOBIA.

– Невидимые чернила, – процедила я таким тоном, словно это было страшное ругательство. – И палиндромы.

– Долго же ты думала, – подметил Гарри. И откуда он узнал, что я обо всем догадалась?

– Очень остроумно, – съязвила я.

– Лимонный сок, – продолжал он. Так вот почему в списках покупок постоянно появлялись лимоны.

– Поднимайся, – потребовала я. Последние дни мы не раз пытались поставить Гарри на ноги, но без моей помощи он не справлялся.

И не оставался в вертикальном положении надолго.

– Minim – это одна капелька жидкости. К примеру, бурбона, – пояснил Гарри, наслаждаясь каждым словом и не выказывая и тени желания встать. – Murdrum – убийство неизвестного человека. Кстати, у нас оно не намечается?

Я гневно уставилась на него.

– Все к этому идет.

– А aibohphobia – это боязнь палиндромов, – продолжал он. Сколько же удовольствия приносил ему этот разговор!

– Ты это все выдумал.

– Вовсе нет, – заверил Гарри с таким невозмутимым лицом, что трудно было понять, блефует он или нет. Я снова потребовала, чтобы он встал.

В этот раз он повиновался. Я привычными движениями подхватила его. Мои руки знали, как спасти его от падения. А его тело – как принять эту помощь.

– Попробуй шагнуть, – деловито велела я, приготовившись к новой порции острот. Но, как это ни удивительно, фанат палиндромов в этот раз обошелся без драмы. Он перенес вес тела на одну ногу, а вторую попробовал приподнять.

Не получилось. Стопа проволочилась по полу.

– Он был сама грация и красота, – невесело протянул Гарри. Нотки сарказма чувствовались скорее в выборе слов, чем в интонации.

– Это все из-за травмы головы, – сказала я. Я не знала, насколько его мозг пострадал от падения, но это предположение представлялось мне самым логичным. На ногах не было ожогов, симптомы травм позвоночника тоже отсутствовали.

Я хотела было уложить его обратно на матрас, но Гарри стал сопротивляться. Светлая кайма вокруг его темно-зеленой радужки сегодня была заметнее, чем в прочие дни.

– Можно немного отдохнуть, – сказала я.

Его зрачки тут же расширились. Чернота надвинулась на темную зелень, точно полуночная волна на край песчаного пляжа.

– Покажи, что у тебя в кармане, – попросил он. – И тогда я решусь на еще одну скромную попытку.

«Если у Гарри есть хоть капелька скромности, то я – английская королева», – подумала я.

– Сядь сначала, а потом покажу.

Гарри сел. Поколебавшись секунду, я достала кругляшок, найденный у него в кошельке.

Он уставился на него.

– Откуда это у тебя? – спросил он тоном, которого я не слышала с тех самых пор, как он по моей милости терпел страшнейшую боль. Голос был грубый. Хриплый.

– Узнал, значит, – сказала я, посмотрев на «монету».

– Откуда? – повторил он, рассекая воздух своим вопросом, точно ледяным мечом.

– Из твоего кошелька, – сказала я, сама не понимая зачем. Почему-то я даже не стала сопротивляться, когда он забрал из моих рук кругляшок и со всей силы швырнул его в стену.

Впервые в жизни я вздрогнула и отшатнулась.

Дверь в барак распахнулась. Джексон застыл на пороге, переводя взгляд с меня на Гарри и обратно.

«Никакой это не Гарри», – шепнул внутренний голос. Уже не получалось избавиться от пронзительного осознания, что передо мной Тоби.

– Ты узнал этот диск, – сказала я. – Что это такое? Что ты вспомнил?

– Ничего, – ответил он и не солгал. Я всегда остро чувствовала, когда он лжет, и это было взаимно. – Я ни черта не помню, но твердо знаю одно: тебе эта вещь ни к чему.

Я долго-долго смотрела на него, пытаясь понять, что же происходит у него внутри. Не пробудились ли в подсознании воспоминания о том, кем он был раньше?

– Забирай себе, – предложила я тихо и пошла за «монеткой».

– Нет, – отрезал он. И снова этот тон: грубый, хриплый, даже отчаянный. – Спрячь где-нибудь. Главное – чтобы больше никто его не увидел.

Той ночью – и утром, пока я прятала кругляшок под половицей в бараке, – я думала: зачем Тоби Хоторн вообще приехал в Роквэй-Вотч – да еще под алкоголем и веществами? Зачем ему нарываться на неприятности? И тут мне в голову впервые пришла догадка: а что, если сын миллиардера от чего-то бежал?

Что, если у него были причины сжигать поместье?

Прошло недели две. Гарри перестал мастерить бумажные фигурки, но бумагу по-прежнему просил. Как-то раз, в свой выходной, я пришла в бункер и обнаружила, что на одной из бумажек он вывел единственное слово:

SEA[14]

– Эта игра, Анна Слева Направо и Справа Налево, называется «Два хода», – пояснил он. – Она довольно простая. Твоя задача – составить пять слов. Sex[15]не считается!

«Нет, он просто невыносим, – подумала я. – И стоит только допустить, что это не так…»

– Ладно, попробую, – сказала я. – Если встанешь.

Он уже мог стоять без моей помощи. Я лишь страховала на случай, если потеряет равновесие – не больше.

– Дай-ка мне веселенькую таблеточку, – попросил Гарри, – и морочиться с игрой не придется!

Окси ему уже не требовался – прежняя боль давно отступила.

– Лучше попробуй сделать шаг, – парировала я. – Тогда послушаю твой рассказ о том, почему же игра так называется.

В этот раз у него все получилось – а стопа уже не волочилась по земле. Я выжидающе вскинула бровь.

С Гарри ожидание всегда было недолгим.

– В этой игре все буквы представляют собой комбинации прямых линий. Поэтому О напоминает прямоугольник. А у R заостренные очертания. – Воспользовавшись нашей близостью, он потянулся ко мне и взял за руку. Не успела я ее отдернуть, как он уже вырисовывал символы на тыльной стороне:

Его касание было легким, но ощутимым. Даже слишком.

– Чтобы сделать ход, надо добавить, убрать или переместить одну линию, – тихо продолжал он. – К примеру, можно легко превратить E в F.

Я всем телом, каждым нервным окончанием почувствовала, что сейчас он снова начнет рисовать пальцем по моей коже, и поспешила высвободиться.

– Ты задолжал мне еще два шага, – напомнила я, смерив его строгим взглядом.

Правда, такого уговора у нас не было, но я не оставила ему выбора. Левая нога у него была куда слабее правой. Трудно было представить, как скоро он вообще окрепнет настолько, что сможет пересечь комнату – а не то что пройтись пару миль по каменистому берегу. Сажать его в мою машину в Роквэй-Вотч было нельзя – слишком рискованно, да и вряд ли мы с Джексоном сумели бы протащить его на себе так далеко. Этот путь ему предстояло проделать самостоятельно.

– Еще пять шагов – и я сыграю в твою игру, – пообещала я.

Я была уверена, что он не справится, даже если будет опираться на меня для равновесия. Но чутье меня подвело.

– Ну что, жги, – сказал он, опустившись на пол с моей помощью. – Только помни: надо составить пять слов, sex не считается.

Пять слов. Два хода. Один шанс стереть с его лица эту самодовольную ухмылку. Я схватила листок, оставленный на матрасе.

SEA

Я мысленно разбила каждую букву на отдельные линии, потом взяла ручку и сделала первый ход: переместила нижнюю перекладину буквы «E» выше. Получилось:

SPA[16]

– Первое слово засчитано! – приподняв бровь, сообщил Гарри. – Осталось четыре, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Я снова посмотрела на буквы, нарисованные Тоби. Как легко было бы составить запретное слово – убираешь перекладину у A, а оставшиеся две палочки скрещиваешь. Получается SEX. Дьявольская игра.

Да и сам Гарри чертенок тот еще.

В итоге я взялась за букву «S» и переместила две линии. Вышло:

PEA[17]

Еще три. Я написала слово SEA своей рукой, скопировав линии, выведенные Тоби, надеялась, что это подстегнет мою фантазию. Хорошо, дальше-то что? Взгляд снова переключился на чертову А, из которой так легко было сделать X.

«Гарри – худший человек на свете, ей-богу», – подумала я.

«Лжешь», – прошептал внутренний голос, но я не стала обращать на него внимание. Я презирала Гарри. Ненавидела его. И не могла дождаться, когда же он уже окончательно встанет на ноги. Чем скорее, тем лучше.

Я переделала букву A. Одну линию убрала. А другую переместила на самый верх.

SET [18]

– Кривоватая T получилась, но засчитаю, так уж и быть, – протянул Гарри.

Я снова переписала слово SEA и впилась взглядом в оставшиеся буквы. Чтобы сделать из E букву K, понадобится три хода. Чтобы превратить E в F – всего один, но слова sfa не существует.

«Зачем ты вообще согласилась?» – негодовал голос разума, но я не обращала на него внимания. В семействе Руни не одна Кэйли могла похвастаться азартностью. И почему-то меня не оставляло ощущение, что она бы одобрила мою затею.

«А именно – надрать этому богатенькому мальчишке задницу в его же игре», – уточнила я про себя.

Чтобы сделать из А букву H, нужно два хода. Из А букву V – столько же, только это мне ничего не даст. Винтики у меня в голове завращались быстрее. Еще можно превратить A в W, но понадобится три хода, поэтому слово sew[19]ну никак не вырисовывается. Еще из А можно за два хода состряпать N, но такого слова, как sen, я отродясь не слышала.

– А часики-то тикают, Анна Слева Направо и Справа Налево.

И тут я наконец разглядела очевидное решение.

– Ты сказал, что линии можно сдвигать, убирать и добавлять.

Гарри сохранял внешнюю невозмутимость, но я нутром чуяла: он понимает, что проиграл.

Я добавила к SEA букву L, состоящую всего из двух линий. А потом T – по тому же принципу. И seat[20]и seal[21]– вполне себе существующие слова.

– Список из пяти слов, в котором нет варианта sex! Я впечатлен! – с усмешкой прокомментировал Гарри.

Я мрачно посмотрела на него и встала.

– А я вот не очень. Давай еще разомнемся.

«Он у меня пойдет как миленький, чего бы мне это ни стоило», – подумала я.

К тому дню, когда Гарри научился проходить по целых пять шагов без помощи, у нас закончился блокнот. В следующую нашу встречу он решил использовать вместо бумаги тыльную сторону моей руки.

– А я-то думала, тебе жизнь дорога, – мрачно подметила я.

– Да ладно, Анна Слева Направо и Справа Налево. Ты же прекрасно знаешь, что это не так, – подметил он легко и насмешливо, хоть наблюдение и было правдивым. Иногда я видела в нем Гарри, а иногда в интонациях отчетливо угадывался Тоби, и от этого никак не получалось отмахнуться. Воспоминания к нему так и не вернулись – это я знала точно, но день ото дня все отчетливее видела, что он уже чувствует тьму, сгустившуюся за вуалью беспамятства.

Вопрос, что таится в этой тьме, не оставлял меня. Какие секреты стерла его амнезия? Иногда мне вспоминалось, как он умолял отпустить его на тот свет. Я приложила все силы, чтобы помешать ему там оказаться. Он выжил. И креп с каждым днем.

А еще невыносимо меня раздражал.

– Если хочешь меня помучить, не-медсестра Анна, или хуже – мотивировать, то дай хотя бы закончить эту штуку. – Он кивнул на рисунок на моей руке.

Я посмотрела на его «художества». Круг получился удивительно ровный – даже трудно было поверить, что так вообще можно нарисовать.

– А что это вообще такое?

Гарри улыбнулся одной из своих самодовольных улыбочек, в которой так и читалось: «Один из нас победит в этой игре, но это будешь не ты».

– Не знаю, Lügnerin[22]. А ты как думаешь?

Я не смогла бы сказать точно, на каком языке он в этот раз говорил, но смысл был мне предельно ясен, и Гарри был прав: я лгунья. Каждый день я приходила к нему, делая вид, что он не убивал мою сестру. Иногда мне почти удавалось в это поверить.

– Час. Целый час жесткой тренировки, – объявила я тоном, не допускающим никаких возражений. – Вот цена за то, что я разрешу тебе дорисовать этот дурацкий кружок.

– Устроишь мне жесткий марафон, – протянул он, и уголок губ опять изогнулся в той самой улыбке.

– Еще бы, ведь я терпеть тебя не могу и хочу поскорее от тебя избавиться. Договорились?

Он потянулся к моей руке.

– Сама знаешь, что да.

Над самой верхней точкой круга – во всяком случае, так казалось при том угле обзора, что был у меня, – он нарисовал букву W. Кончик ручки легонько щекотал кожу. А вот прикосновения его пальцев были куда ощутимее.

«Ненавижу тебя», – думала я, пока он вырисовывал следующую букву.

Ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Внутренний голос едва слышно шептал эти слова (а ведь когда-то твердил их громогласно, как клятву), но я цеплялась за них что было силы, пока он вырисовывал букву за буквой; секунду за секундой, касание за касанием.

Гарри закончил и надел колпачок на ручку. Мой взгляд упал на его бицепсы и предплечья. Больше не нужно было прятать их под бинтами. Ожоги второй степени прекрасно заживали. Шрамы после них не будут сильно бросаться в глаза.

Чего не скажешь об отметинах на груди.

– Двадцать букв, – подсчитала я, сосредоточившись на своей руке. – Не буду спрашивать, что они значат.

– Ну и прекрасно, – сказал он и встал с матраса, готовясь выполнить свою часть уговора. – Я бы все равно тебе не ответил.

В тот вечер, лежа в кровати перед сном, я решила немного почитать и взялась за пересказ истории о Красавице и Чудовище.

Поместье, полное чудес. Краденая роза с часовым механизмом. Проклятие. Чего там только не было! Но мое внимание зацепило именно Чудовище – да так, что я одолела зараз сто с лишним страниц. Этот персонаж привык грубо отталкивать других. Его надменность была неистребима, как и его проклятие. Он понимал, кто он такой, знал, что любовь к нему может погубить Красавицу, если и произойдет чудо и она окажется той самой спасительницей.

Захлопнув книгу – куда грубее, чем она того заслуживала, – я снова услышала голос Гарри, рассуждавшего о моих «сахарных» замках. Ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Нет. Ни капельки. Я откинулась на подушку и зажмурилась, надеясь, что меня вот-вот унесет в страну сновидений, но упрямые глаза так и норовили открыться. Черт. Я стала разглядывать свою руку.

Начала с первой буквы, которую изобразил Гарри. С W.

– W, Y, I, E, H, – шепотом прочитала я. Если произнести эти звуки подряд, получится что-то похожее на why[23], так? Дальше шло noc, а следом – nuh.

Проще говоря, очередная абракадабра. Я разглядывала буквы и гадала, не запрятаны ли среди них палиндромы. Я насчитала три N, три H, две E и еще по две U, W и Y.

Nun. Ewe. Eye[24]. Я живо представила себе губы Гарри, изогнувшиеся в усмешке, и меня накрыла ярость. Нет уж. Больше ни минуты на эту тупую игру не потрачу.

Ни минуты!

И все же на следующей день, в больнице, обнаружив, что чернила начали стираться от многократного мытья рук, я весь обеденный перерыв восстанавливала рисунок Гарри.

W, Y, I, E, H, N, O, C… Тот факт, что я запомнила всю последовательность, слегка действовал на нервы, но гораздо больше бесило то, что головоломку я пока так и не решила.

* * *

– Подсказку хочешь? – спросил Гарри.

Опять это самодовольное лицо. Я раздраженно уставилась на него.

– Ну ладно, нет так нет. – Гарри подмигнул мне. – Надеюсь, ты ценишь мое великодушие! Я же мог бы удариться в злорадство!

– А то ты в него не ударился, – съязвила я, заканчивая перевязку. При виде ожогов на груди и торсе я невольно задумывалась о том, что скоро гладкая кожа будет изрыта шрамами, и от этих мыслей нелегко было отрешиться. Иногда мне казалось, что шрамы останутся из-за меня.

Я помогала ему в полную силу, хоть он и не заслужил такой помощи, но этого оказалось недостаточно.

– Я злорадствую, но сдержанно, – уточнил Гарри. – Уверяю тебя, в противном случае я бы проявил свои чувства так, что ты запомнила бы это надолго.

На это я ответила милой улыбкой, которая насторожила моего пациента – и совершенно справедливо.

– Могу узнать, какие пытки у тебя запланированы на сегодня? – сухо спросил он.

В тот день у меня был выходной.

– Сегодня прогуляемся по неровной поверхности, – ответила я.

– Можно надеяться, что это метафора?

– Метафора чего? – переспросила я и мрачно на него взглянула. – Ладно, не уточняй. Сегодня мы пойдем на улицу.

– Что, средь бела дня? – Гарри удивленно выгнул бровь, а у меня тревожно заколотилось сердце. Несколько недель весь его мир – наш мир – существовал лишь в границах барака. Идти на улицу было рискованно – и вместе с тем необходимо.

– В такую даль все равно никто не заходит, – заверила я его, а заодно и себя и направилась к металлической двери. Слегка приоткрыла ее – чтобы проверить собственную правоту, а потом распахнула, чтобы и Гарри мог убедиться, что все в порядке. На побережье не было никого – только маяк возвышался в сотне ярдов от нас.

Гарри понадобилось какое-то время, чтобы дойти до порога барака, но его движения были плавными. Я первой вышла на каменистый берег. Он последовал за мной, вернее, попытался. Если бы я не подхватила его и не прижала к себе, Гарри непременно упал бы. И, только когда его пальцы с силой сдавили мое плечо, я догадалась, что его ослепило солнце.

«В бараке нет окон!» – тут же вспомнила я. Мне-то проще простого было об этом забыть. Я не жила там неделями, а наведывалась только по выходным; причем и приходила и уходила исключительно под покровом ночи.

А Тоби Хоторн полтора месяца прожил в комнате, где был только искусственный свет. «Давно надо было вывести его на улицу», – подумала я, но тут же отогнала эту мысль. Что и впрямь надо было сделать – так это держаться от него подальше.

– Как живописно! – щурясь от света, восхитился Гарри – да, пусть он и остается Гарри в моем восприятии. – Я, кстати, неравнодушен к полуразрушенным маякам!

Я уже собиралась саркастически ответить на его сарказм, но тут он продолжил:

– Может, я слишком сентиментален, но я вижу в них особую красоту. В том, что они продолжают жить, хоть и больше не могут исполнять ту цель, ради которой построены.

Не знаю, что на меня нашло в тот миг, но мне срочно понадобилось задать один вопрос. Это было так же необходимо, как дышать.

– Ты что-нибудь вспомнил о прошлой жизни?

Гарри двинулся вперед, осторожно переступая с камня на камень и стиснув зубы от напряжения. Солнце играло на его каштановых волосах, окрашивая кончики в рыжий.

– Первое, что мне вспомнилось, Анна Слева Направо и Справа Налево, это ты.

Я решила, что не лягу спать, пока не решу головоломку. Я уже пробовала читать буквы и по часовой, и против часовой стрелки, но в этот раз аналогия с циферблатом заставила меня по-новому взглянуть на весь круг.

Сперва я думала надписать все буквы цифрами, но не хватило места. W и H располагались на месте двенадцати и шести часов соответственно. N и Y – на трех и девяти, но оставалось слишком много свободных букв, куда больше, чем отметок на циферблате.

Я вернулась к верхней точке круга и букве W и провела пальцем вниз, до H. Эта комбинация букв – wh – служила началом для множества вопросов.

Who?

What?

When?

Where?

Why?[25]

Взгляд снова переключился на верхнюю часть круга. Рядом с W располагалась буква Y. Я схватила ручку и нарисовала на коже две линии, ведущие от этих букв вниз, к H.

Why. Зачем. Я выдержала паузу. А дальше что? Сердце застучало быстрее. Я провела пальцем прямую линию до буквы, расположенной напротив Y.

– Еще одна H, – заметила я. Все еще сомневаясь в своих догадках, я вернулась в верхнюю правую часть круга, затем спустилась к нижней левой, а потом схватила ручку, чтобы зарисовать эту траекторию.

H, I, D… Я снова поднялась наверх, где обнаружила очередную E. Так получилось второе слово.

WHY HIDE…

ЗАЧЕМ ПРЯТАТЬСЯ…

Я продолжила соединять букву за буквой, пока на тыльной стороне руки не появилось что-то вроде чернильной паутинки – или взрывающейся звезды. Узор был до того сложным, что сложно было поверить, что Гарри вот так легко, с ходу составил нужную комбинацию букв. Он ведь нарисовал их на мне без единой паузы, точно его разум в эти минуты перенесся совсем в другое измерение, точно он четко видел перед собой всю головоломку, которой, словно капканом, надеялся меня поймать, да не вышло.

WHY HIDE WHEN YOU CAN RUN.

ЗАЧЕМ ПРЯТАТЬСЯ, КОГДА МОЖНО СБЕЖАТЬ.

Следующей ночью я пришла в барак с начисто вымытой рукой и квадратным стикером, на который переписала решение головоломки и перерисовала получившуюся диаграмму. Этот листок я приклеила Гарри на лоб – ровно посередине.

– А я-то думал, до завтра не разгадаешь, – сказал он и, отклеив бумажку, сложил ее пополам, даже не удосужившись проверить мой ответ.

– Что это вообще значит? – вскинулась я, кивнув на листок. – Зачем прятаться, когда можно сбежать.

– Я думал, это очевидно, – поднимаясь с матраса, ответил он и хищно склонил голову набок. – Ты же вечно прячешься. За волосами. За невозмутимым выражением лица. За стеной лжи.

Он все пытался поймать мой взгляд, а я нарочно отвернулась и только тогда поняла, что тем самым лишь доказала, что он был прав.

– Я не лгала тебе с тех пор, как назвалась медсестрой, – возразила я.

– Ты только учишься на медсестру, – напомнил он. – И учишься блистательно. Но лжешь мне часто – почти так же часто, как самой себе. Но вот чего я не понимаю… – Его взгляд и ухмылка стали в тысячу раз хищнее. – Почему ты так старательно прячешься от мира? Есть у меня свои догадки, конечно.

– Замкнутость – не преступление, знаешь ли.

– Ты чувствуешь очень многое. И глубоко, – продолжал Гарри. Его голос смягчился. Нет, участливым он не стал, но ласкал слух, будто шелк – кожу. Он изучающе заглянул мне в глаза, даже не скрывая своего интереса. – Наблюдать за тем, как ты прячешь свои чувства, все равно что смотреть, как за дамбой бушует шторм.

Его глаза – темно-зеленые, со светлой каймой с внешней стороны радужки – впились в меня. От этого взгляда невозможно было спрятаться.

– Ты горюешь, – тихо проговорил Гарри. – И злишься – так сильно, что я почти чувствую вкус этой злости. – Он выдержал паузу, давая мне шанс возразить, а когда я им не воспользовалась, продолжил: – А еще боишься – и не только потому, что тебе опасно сюда приезжать.

Я вскинула голову и посмотрела на него свысока.

– Ты понятия не имеешь, о чем болтаешь.

– Моя жизнь – это четыре стены, матрас на полу, бородатый рыбак с сомнительными наклонностями выживания и ужасным вкусом по части дизайна и ты. – Он выдержал очень короткую паузу. – Знаешь, что я недавно понял? Как ни крути, а свободного времени у меня навалом, размышляй – не хочу. Так вот, я изголодался, Анна, – наконец он назвал меня по имени, не присовокупив дурацкого прозвища. – Мой мозг наслаждается каждой деталью пейзажа. И тобой.

Я отшатнулась.

Гарри решил, что это просьба – просьба не подойти ближе, а подробнее рассказать, что он видит, когда наслаждается мной.

– Ты часто витаешь в своих мыслях. Точно мечтательница, запертая в циничном теле, в циничной жизни. Твои руки не знают покоя, но никогда не дрожат. А лицо… такое чувство, что ты контролируешь все мышцы до единой, даже те, о которых большинство людей и знать не знает.

Он придвинулся чуть ближе ко мне, а губы слегка приоткрылись. Лицо приняло совершенно новое, непривычное выражение.

«Он хочет меня поцеловать», – догадалась я. Мысль была мерзкой и неожиданной. Я отчитала себя, мол, хватит выдумывать, но… Приоткрытые губы. Пристальный взгляд. И самое страшное: в этот раз я не отступила.

Мое сердце мерно стучало в груди. Каждая клеточка тела горела. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу.

– Можно рассказать тебе одну историю, Анна? – Его слова окутали меня, словно одеяло. Я с мучительной отчетливостью чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка – и моя тоже. – Сказку. Расскажу, пожалуй, а ты потом ответишь, хороший ли я сказочник. Так вот, жила-была на свете принцесса, дочь короля, давно утратившего свою власть, и злой королевы. – Гарри отступил назад – сперва на шаг, потом на два, точно хотел, чтобы мне было проще дышать, а ему – увидеть меня в полный рост.

Мне вспомнилось, как мой отец пытался сдерживать мать – его возможности были ограничены, и если б не гибель Кэйли, его и вовсе никто бы слушать не стал. Вот только мне не хотелось показывать своему противнику, что он не так уж далек от истины.

– Ты знаешь хоть одну принцессу, чьей матерью была злая королева? – спросила я.

– По больному задел, да? – Он многозначительно, недобро улыбнулся. – Принцесса Анна сияла, как маяк во мраке, никто не мог ее затмить. Добрая. Самоотверженная. – Последние слова он произнес с таким надрывом, что стало понятно: это не то чтобы комплименты. – Но, увы, самоотверженность в сказках добром никогда не заканчивается.

– Самоотверженность – это не про меня, – парировала я. – Ты же сам сказал – я вечно прячусь. – За многолетнюю невидимость пришлось заплатить страшную цену. Я бросила Кэйли в том доме. Оставила ее на милость матери. Обещала себе, что скоро увезу ее, но не смогла.

«Из-за тебя», – думала я, буравя убийственным взглядом человека, рассказывающего мне историю моей жизни.

– Не про тебя? – переспросил Гарри. – Ну смотри, ты сейчас стоишь рядом. Я даже по собственным меркам тот еще козел, а ты приезжаешь ко мне день за днем. Прячешь глаза. Или стараешься смотреть сквозь меня. Но все равно приезжаешь. Ты меня спасла.

– Потому что ты умереть хотел, – выпалила я.

– Однако принцесса, возможно, затаила злобу. – Гарри едва заметно пожал плечами. – Ведь ее мать – злая королева.

У меня на щеке дрогнула мышца.

– Что тебе Джексон наговорил, пока меня не было?

Иначе и не объяснишь, как мой пациент – козел, тут не поспоришь! – смог состряпать такую правдоподобную историю. Вряд ли возможно быть настолько проницательным.

– Рыбак словно язык проглотил. Этого бородача невозможно вывести из себя. Но ты… – Гарри улыбнулся. – Ты как замо́к, который открывается семью ключами и каждый устроен сложнее предыдущего. – Он опять легонько пожал плечами. – Всерьез подозреваю, что раньше обожал взламывать замки.

– Пора тренироваться, – процедила я. – Иди. Разрабатывай ноги. Скоро будем по всему побережью гулять. – Я твердо решила, что на этой неделе мы дойдем до маяка, чего бы мне это ни стоило.

– Вечно в роли надсмотрщицы и никогда – ученицы, – подметил он, цокнул языком и вернулся к пересказу моей жизни. – Еще в юности принцесса Анна научилась прятаться ото всех. Видите ли, у нее был один секрет. Магия. Она боялась, что злая королева отнимет у нее этот дар.

У меня сдавило горло. Не ту сестру он описывал. Вовсе не я обладала магией.

– Вот принцесса и спряталась. Построила башню, возвела вокруг нее еще и еще одну, но так, чтобы эти стены больше никто не видел. Окружила себя замка́ми и ключами. Уединилась, чтобы никто не мог причинить ей вреда – и чтобы ее магия никому не навредила.

Нет, во мне не было и капли магии. Ничем не примечательный человек. Пустое место.

Так не пора ли уже от меня отвязаться?!

– И это все, на что ты способен? – процедила я. Голос прозвучал хрипло, а вовсе не гневно, как мне бы хотелось.

Гарри направился к двери, медленно, но уверенно. Он не сводил с меня глаз.

– Я тебя насквозь вижу, Анна Слева Направо и Справа Налево. Всю, целиком.

Уж лучше бы он меня поцеловал, честное слово. Я поверила ему – и это было страшнее всего.

– А я тебя, – отчеканила я стальным тоном, несмотря на бешеный стук сердца. – Вижу перепуганного маленького мальчика, который бежит что есть духу.

Я больше не сомневалась, что он пытался от чего-то скрыться – и именно поэтому оказался в нашем городе. При чем тут ядовитое дерево и металлический кругляшок – это другой вопрос, и на него у меня пока не было ответа.

– Я вижу труса, – беспощадно продолжала я, пригвоздив его взглядом, – который участвует лишь в бессмысленных битвах, потому что значимые слишком уж трудны. Тебе ни разу не приходило в голову, что ты не можешь вспомнить, кто ты такой, просто потому что не хочешь, а, Гарри?

И вот он уже оказался напротив меня.

– Ну так расскажи мне, кто я, Анна.

Я вдруг поняла, что, возможно, цель, с которой он вообще завел весь этот разговор, была именно в этом. Он давил, давил, давил – чтобы в какой-то момент встретить отпор.

– В сказках часто бывает, что сила героя сокрыта в его имени, – продолжал Гарри.

Он остановился совсем близко, и я вдруг отчетливо поняла: он снова хочет меня поцеловать.

«Он не посмеет, – сказала я себе. – Я не позволю». Раз он так увлекся историями, я ему тоже одну расскажу. Со всеми подробностями, которых он так жаждет. Назову его имя. Раскрою происхождение. И правду о пожаре. И о том, что его руки – по локоть в крови.

Я открыла было рот, но в ту же секунду Гарри отступил и шумно вздохнул, точно его ножом пырнули.

Перемена была такой разительной и быстрой, что мне тут же вспомнилось, как он отреагировал, увидев металлический кругляшок.

– Хотя нет, не говори, – попросил он.

А ведь это он открыл ящик Пандоры. Он вскрыл правду обо мне. Он решил давить до последнего. А теперь пришла пора пожинать плоды.

– Тебя зовут…

– Прошу тебя.

Такого я никак не ожидала.

В этот раз пришла его очередь отводить взгляд.

– Я тут подумал… лучше я останусь для тебя просто Гарри, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Следующие три дня мы вообще не разговаривали. Никто не хотел нарушать молчание. На четвертый день я обратила внимание, что он почти ничего не ест. А ведь я не для того с таким трудом спасала его из лап смерти, чтобы теперь смотреть, как он чахнет.

Я раздраженно поставила ему на матрас тарелку с едой и стала ждать.

Гарри поднял на меня глаза.

– Я немало сказок прочел и знаю, что угощения от волшебных существ лучше не принимать.

Нет уж, хватит с меня болтовни о сказках.

– Поешь – и я сыграю в игру. Любую, какую выберешь – конечно, в разумных пределах, – бесцветным голосом сказала я.

– И ты еще утверждаешь, что не самоотверженная, – заметил Гарри и взял пластмассовую вилку. – Что в тебе нет магии. Что ты вовсе не луч бескомпромиссного, неугасимого света.

– Ешь, – велела я, – и замолчи!

– За последние несколько дней мы могли убедиться в том, что сочетать эти задачи я не могу.

Кажется, в этих словах было скрыто самое искреннее признание, что он только делал, – он будто бы намекал, что для него есть только два режима: либо он закрывается от мира и теряет интерес ко всему, даже к еде, либо впускает в свою жизнь все и сразу.

– Ешь, – повторила я. – А то мы никогда до маяка не дойдем.

Сперва до маяка, а потом еще и еще дальше, пока ты наконец не уйдешь навсегда.

Гарри начал есть.

– «Виселица», – объявил он.

– Виселица?

– Вот во что мы сыграем. Только сделаем ставки, чтобы было интереснее. Сдается мне, моя родня, кем бы она ни была, любила азартные игры. А рискованные ставки – особенно.

Меня так и подмывало рассказать ему про родню, но я помнила – он сам не желает этого знать.

Его мозг противится этому.

– И какие же будут ставки?

– Я предлагаю следующие условия… – объявил он, неспешно пережевывая еду. – У тебя три дня на то, чтобы разгадать мое слово. И неограниченное количество попыток. Вместо висельника, которого обычно рисуют, когда игрок ошибается, буду, не знаю, волоски тебе на голове пририсовывать, если понадобится. Если ты так и не угадаешь мое слово, расскажешь мне все про злую королеву.

Про мою мать.

Кажется, он заметил мое возмущение, потому что тут же предложил альтернативу.

– Ну или можешь рассказать о том, кого ты потеряла.

– Потеряла? – переспросила я.

– Да. О том, по кому ты так горюешь. Кого так сильно любишь. – Он поймал мой взгляд. – Такие глаза бывают лишь у тех, кто потерял дорогого человека, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Такие глаза? Они же самые обыкновенные, болотно-карего цвета, ничем не примечательные, вечно настороженные.

– А что будет, когда я выиграю? – уточнила я.

– Когда? Твоя уверенность, пусть и неуместная, восхищает.

– Вообще-то я две головоломки твои разгадала, верно? – парировала я. А еще развернула все бумажные фигурки, которые он мастерил, и ни разу не порвала бумагу. Словом, прошла все испытания, какие он мне только устраивал.

– А какую награду ты хочешь, лгунья моя?

Хочу… Я никак не могла выжать из себя окончание этой фразы, даже просто сказать: я хочу, чтобы ты дошел до самого маяка. Нет.

– Не знаю.

– Неведомый дар? – Гарри вскинул брови. – Ну, поистине сказочный сюжетец, Анна Слева Направо и Справа Налево!

– Страшно? – полюбопытствовала я. Такой Гарри нравился мне куда больше, чем тот, что молчал три дня.

– До смерти, – с улыбкой ответил он. – По рукам.

Бумаги у нас так и не появилось, так что Гарри начертил задание на салфетке.

Я оценила количество черточек и пробелы между ними.

– Это одно слово?

– Да, одно.

Я сощурилась. Не случайно он дал мне неограниченное количество попыток. В алфавите всего двадцать шесть букв.

– Е, – начала я.

Гарри достал еще одну салфетку. Я думала, сейчас он начнет рисовать виселицу, как и полагается, а он изобразил овал.

– А.

На салфетке появилась плавная, изогнутая линия – наметка для будущего глаза.

Кому-то из нас было не занимать уверенности в себе. Кому-то, но не мне. Я сощурилась и перечислила остальные английские гласные, включая Y.

Тем временем глаз принял более отчетливую форму, и я с удивлением поняла, что Гарри – весьма неплохой художник. Это был вовсе не человечек с палочками вместо рук и ног, а эскиз довольно детального портрета. Мне вспомнилось, как он обещал пририсовывать мне по волоску, если придется.

– Слов без гласных не бывает, – заметила я.

Гарри только пожал плечами.

– А я не говорил, что слово будет написано буквами.

– Ну а чем же тог… – Я осеклась. – Цифры. У нас тут что, шифрованная «Виселица»?

– Кажется, у меня в крови любовь не только к азартным играм, но и ко всяким коварным уловкам, – подметил Гарри, поигрывая ручкой, будто миниатюрной дубинкой. – В свою защиту хочу напомнить, что у тебя столько же попыток, сколько волосков на голове, звезд на небе или потенциальных способов стереть с моего классически прекрасного лица самодовольную ухмылку. Наверняка ты часто об этом размышляешь.

– Не такой уж ты и красавчик, – мрачно возразила я.

Он улыбнулся.

– Кстати, по-итальянски «лгунья» будет bugiarda, ты знала об этом?

Я стала перебирать числа от одного до двадцати шести, и быстро стало ясно, что код, придуманный Гарри, будет ой как непросто взломать. Только четыре догадки не обернулись новым штрихом на салфетке: 5, 3, 7 и 2. Каждая цифра использовалась лишь один раз, а остальные слоты так и остались незаполненными.

– А чисто теоретически, – начала я, многозначительно взглянув на Гарри. – Какой числовой диапазон ты выбрал для своего шифра?

– Теоретически? От двух до трехсот десяти.

Трехсот десяти? Наверняка это тоже не случайно.

– Еще догадочки будут? – насмешливо спросил Гарри. Я старалась не думать о том, насколько же детальным станет его рисунок, пока я переберу все оставшиеся варианты.

Я уставилась на салфетку с заданием.

Не стоит спешить. Надо обдумать головоломку со всех возможных сторон, пока он не направил меня по выгодному ему одному пути.

– Положи ручку и встань, – приказала я. – На сегодня хватит.

Днем у меня было дежурство в больнице, а потом я пришла в барак и продолжила трудиться над разгадкой. Я назвала все числа между двадцатью семью и тремястами десятью. За время работы я не смогла придумать стратегии выигрышнее.

Пока на одной салфетке появлялись новые цифры, мой портрет на другой становился все реалистичнее. Я ошиблась, мысленно назвав Гарри прекрасным художником.

Правильнее было бы сказать – выдающийся художник.

И дело не в том, что он мастерски уловил мои черты. А в том, как он их передал. Мои широко расставленные глаза словно бы смотрели куда-то вдаль. Выражение у них было почти мечтательное, и это слишком уж резко контрастировало с напряжением, которое угадывалось в челюсти. Губы Гарри изобразил слегка приоткрытыми, а между бровей наметил две тонкие складки – как будто я почти хмурюсь. Скулы нарисовал острыми, но щеки при этом казались мягкими. Шею он нарисовал длинной, волосы – распущенными и слегка растрепанными, точно я стою на краю обрыва, а ветер дует мне в лицо.

И все же общее впечатление от портрета не навязывалось отдельными деталями – его нельзя было назвать мягким, или жестким, или острым, или мечтательным. Скорее, живым.

Уж не знаю, как ему удалось нарисовать меня, не приукрасив ни одну из моих черт и не навязав мне несуществующих эмоций (тогда можно было бы говорить хоть о какой-то художественной вольности). Этого не было и в помине. Ни один штришок не вызывал ощущения, что это вовсе не я, при этом рисунок никак нельзя было назвать невыразительным.

– Что думаешь? – спросил он, отвлекая меня от размышлений.

Я сказала себе, что он интересуется вовсе не моим мнением о портрете, и сосредоточилась на загадке.

Сколько я себя помню, плакать я себе позволяла только в душе. Тот, что стоял у меня в квартире, был совсем маленьким, но это не помешало мне юркнуть за шторку и тут же задвинуть ее до самой стены.

Слезы – признак слабости, но если рыдаешь в душе, это не считается.

Я включила воду. Все мышцы в теле были напряжены до предела, точно натянутая резинка, которая вот-вот порвется. Даже не подождав, пока кабинка прогреется, я встала под струи.

И содрогнулась.

А потом дала себе волю.

«Нет, я не плачу», – твердила я себе. Слезы смешивались с каплями, летящими из лейки, и потому получалось поверить, что их и в помине нет. С какой стати мне вообще плакать? Если кто на этой планете и заслуживает заболеть раком, так это моя мать. Если она умрет, что мне с того?

И какая мне разница, какую миссию она планировала поручить мисс Кэйли?

Разве важно, что моя сестра ее любила?

Почему это все имеет значение?

Мое дыхание стало рваным. «Но нет, – твердила я себе, – я вовсе не плачу». Я отрешилась от своей боли. Скоро дыхание выровнялось, и одна-единственная мысль затмила все прочие, напомнив о том, что пора бы выключить воду: сегодня мне нужно победить в игре.

– Поздновато ты, – заметил Гарри, открыв мне дверь в барак. Внутри было темно хоть глаз выколи.

– Еще не спишь?

– Да я вообще не сплю. Сон для смертных, – пожав плечами, пояснил он. Даже в темноте я чувствовала на себе его внимательный взгляд. – Ты плакала.

В небе сияла полная луна, но ее света было недостаточно, чтобы он детально рассмотрел мое лицо.

– Совсем сбрендил? – Я фыркнула. – У меня, кстати, готов ответ. Ты загадал слово uncopyrightable[26]. – Именно оно считалось самым длинным словом в английском языке (не считая медицинских терминов), состоящим из букв, которые ни разу не повторяются. Его-то я и успела найти в Интернете, прежде чем появление матери в больнице разделило мою жизнь на до и после. – А где Джексон?

Мне не хотелось оставаться с Гарри наедине – я сама не понимала почему, а может, понимала, только признавать не хотела.

– Бородач последнее время часто оставляет меня одного, когда думает, будто я уснул, – нечитаемым тоном сообщил Гарри.

– А я-то думала, сон для смертных, – подметила я.

И почти что услышала, как его губы изгибаются в одной из фирменных ухмылок.

– Ответ правильный, Анна Слева Направо и Справа Налево, но разгадала ли ты шифр?

Я переступила порог и включила свет – слушать его голос во мраке было утомительно.

– Да какая разница? Я все равно выиграла.

– Ты что, еще не поняла? – спросил Гарри. – Все имеет значение. Все – или ничего.

Третьего не дано. Я отчетливо осознала, что приходить сюда сегодня не стоило. А еще поняла, что не уйду.

На Гарри была старая рубашка Джексона. Ее ткань так истончилась, что под ней угадывались бинты. Но мне пока не хотелось делать перевязку.

И быть одной тоже не хотелось. Одиночество – искусство, которое я освоила в совершенстве, но сегодня готова была от него отказаться.

– Ты спрашивал про мою потерю, – хриплым голосом начала я. Мне срочно нужно было выговориться, а Гарри как раз оказался рядом.

Очень близко.

– Грустно это признавать, но я ведь проиграл, Анна Слева Направо и Справа Налево, – напомнил он. Иными словами – я вовсе не обязана была раскрывать ему душу.

– У меня есть сестра, – выпалила я. Эти слова на вкус были точно пыль. Очередная ложь. – Вернее, была.

Встреча с матерью выпустила наружу всю мою скорбь, все горе, которое я не позволяла себе прожить до конца. А он был рядом. Так близко.

– Мне очень жаль.

В голосе слышалась искренность. Гарри сочувствовал моей боли. Сочувствовал, что я потеряла сестру, – но не знал, что именно он в этом виноват.

– Ты не обязан мне сочувствовать, – отрезала я и, пока он не успел спросить почему, повернулась к двери. Ее еще не успели закрыть. На улице по-прежнему серебрилась полная луна. – Маяк, – процедила я.

– Что – маяк? – мягким – настолько, что мне даже стало не по себе, – голосом уточнил он.

– Вот какая мне нужна награда, – уверенно отчеканила я. – За победу в игре. Мы пойдем по каменистому берегу до самого маяка. Нужно уложиться в пять минут. И ты весь путь пройдешь без моей помощи.

Ответил он не сразу.

– Это и есть твоя награда? Я разочарован.

– А я предупреждала, что придется привыкнуть к разочарованиям, – огрызнулась я и вышла на улицу.

– Да, где-то я это слышал, – подтвердил Гарри и пошел за мной. В этот раз я не подавала ему руки и никак не помогала удерживать равновесие. Пусть сам справляется, черт побери. – Только вот знаешь что, Анна?

Я уже торопливо шагала сквозь мрак, разбавленный светом луны.

– Я ни разу не разочаровался в тебе, – сказал Гарри. Он не отставал от меня, хоть идти ему наверняка было безумно больно.

Мне вспомнилось, как он говорил, что первым его воспоминанием была я. Я ни разу не разочаровался в тебе. Да какое он вообще имеет право говорить такое мне, если именно из-за него мой мир разлетелся на осколки?

А какое я имею право это все слушать? Думать о моем портрете, который он нарисовал? Разве я вправе испытывать хоть что-то, кроме жгучей ненависти?

– А как ее звали? – спросил Гарри у меня за спиной. Его голос был тихим, но я бы его и за милю услышала. До маяка оставалось ярдов десять, а он еще ни разу меня не коснулся, не попросил помощи. – Твою сестру.

– Кэйли, – ответила я.

Он ответил не сразу. Я даже не поняла, в чем дело: то ли ему трудно ступать по камням, то ли он молчит из уважения, ведь имя сестры так много для меня значит. Впервые за все время нашей прогулки я обернулась.

Даже в слабом свете луны было видно, как взбухли мышцы у него на шее. Идти было нелегко, но он шел.

– А как она умерла? – спросил он. Тон не был ни жестким, ни мягким. Спокойным – и все.

Ты ее убил. Я снова повернулась к маяку и продолжила идти, только уже чуть быстрее.

– Ты проиграл в нашей игре, – напомнила я. – Я не обязана отвечать на твои вопросы.

А вскоре он уже шел рядом со мной – хотя этого точно не стоило бы делать. «Надо сбавить темп», – подумала я. Никому лучше не будет, если он еще сильнее травмируется из-за меня. Но я почему-то не могла притормозить.

Удивительно, но он успевал за мной, хоть и движения были резковатыми.

– Я хоть раз давал тебе повод думать, будто я умею проигрывать?

О нет. Конечно нет. Он ведь сам Тоби Хоторн. Вот только для меня его зовут Гарри, и он теперь слишком близко, а мне не хочется оставаться одной.

– Ты вовсе не обязана мне ничего рассказывать, Анна Слева Направо и Справа Налево. Но я приму все, чем ты только меня одаришь.

Я ни разу не разочаровался в тебе.

Приму все, чем ты только меня одаришь.

Это все ошибка – и то, что я пришла с ним повидаться в таком состоянии, и то, что вытащила его на улицу и заставила напрячь все силы. Сплошная ошибка, а я все не могу остановиться.

Гарри споткнулся. Я подхватила его. Мои пальцы вцепились в его руки, чуть повыше локтей. Я и не думала, что могу держать так крепко. Через пару секунд он выправился, и моя хватка ослабла. Мы оба замерли в лучах лунного света и просто глядели друг на друга.

Я и богатенький наследник, убивший мою сестру и даже не знавший об этом.

Его неуловимый, точно прикосновение ветра к моим волосам, запечатленное на том портрете, взгляд ласкал меня.

– Слезы тебе не к лицу, – тихо заметил он. – Как ни крути.

От такой наглости я покачала головой. Ну да, куда он без этого.

– Тебе больно? – спросила я, отпустив его.

– Это не важно, – отрезал Гарри. – А тебе?

– До маяка доберешься? – продолжила допрос я, решив, что о своей боли не скажу ему ни слова.

Гарри снова хитро улыбнулся.

– Мы сами наделяем агонию смыслом, – заметил он и сделал шаг вперед, а потом и еще один.

Какое-то время мы вдвоем молча шагали по камням. На половине пути к маяку я – и сама не понимаю зачем – прервала молчание.

– У моей матери рак. Я не должна была об этом узнать, но так уж вышло.

– И переживать, наверное, не должна была? – уточнил Гарри, и его тон напомнил мне о той сказке, которую он придумал, взяв за основу мою жизнь. О том, как он меня описал.

– Хватит, – перебила я. – Хватит делать вид, будто я… – Самоотверженная. Добрая. И пришла к нему вовсе не из-за мазохистской тяги к саморазрушению.

– Будто ты – это ты? – уточнил он, и его голос эхом разнесся над каменистым берегом.

– Ты меня совсем не знаешь, – грубо напомнила я.

– Ты просто мне не веришь.

Он был совершенно прав: я действительно не верила.

– Моя мать – убийца, – продолжала я. – Она не одну жизнь загубила.

– А тебя она когда-нибудь била? – спросил Гарри изменившимся голосом – низким, выдержанным. Это был голос человека, готового за меня отомстить.

Это все страшная ошибка. От начала и до конца. Ошибка, и все же мы шаг за шагом подбирались все ближе и ближе к маяку, и пути назад у нас уже не было. Его не было с той самой секунды, как он открыл мне дверь в барак.

– Мать никогда не поднимала на меня руку, – тихо ответила я. – В этом не было необходимости.

– Мне кажется… я понимаю, каково это. – Гарри остановился. Волосы у него уже так отросли, что почти закрывали глаза. В свете луны они казались скорее черными, чем темно-рыжими. Он выдержал долгую паузу и продолжил путь, осторожно переставляя ноги. Я тоже пошла следом.

Семьдесят процентов пути позади.

Восемьдесят.

– Иногда, когда я смотрю на тебя, – начал Гарри хриплым, гулким голосом, – я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно.

Этого не может быть. Ни за что на свете. Но я ведь разгадала все его загадки. Пора остановиться. Это просто необходимо. Но, черт возьми, я продолжала идти.

И он тоже.

– Но потом ты делаешь что-нибудь, полное доброты и самоотверженности, Анна Слева Направо и Справа Налево, – и я понимаю, что ты другая. Не такая, как я. Что ты такая одна во всем мире, будь он проклят.

– Замолчи, – дрожащим голосом приказала я. Может, у меня и все тело дрожало. В памяти вновь зазвучал голос Гарри, описывавшего мои эмоции: наблюдать за тем, как ты прячешь свои чувства, все равно что смотреть, как за дамбой бушует шторм. – Хватит.

До маяка оставалось всего ничего – ярдов десять от силы.

– Я не умею останавливаться, – тихо произнес Гарри. – И, кажется, никогда не умел.

Я подумала о нашей встрече в баре. О керосине. О множестве невыносимых мгновений, последовавших за нашим знакомством.

Я его ненавидела.

Честное слово.

Но, когда Гарри дошел до самого маяка и ударил ладонью по его ветхой каменной стене, точно пловец, первым добравшийся до финиша, я поймала себя на том, что верю ему. Он не умеет останавливаться. И сейчас он рядом.

А мне не хочется оставаться одной.

Проклятие всей моей жизни смотрело на меня сквозь тьму так пристально, будто кругом было светло как днем.

– Я не знаю, как выйти из этой игры под названием «Ты», – сказал он.

«Выйти? О чем это он?» – подумала я, но не смогла спросить это вслух, потому что мне тут же вспомнились бумажные фигурки, лимоны, палиндромы, загадки…

– Наверное, я гребаный эгоист, да? Я бы не вышел из этой игры, даже если бы знал как.

Я положила ладонь на стену маяка, совсем рядом с его рукой.

– Насчет гребаного эгоиста – в точку. Да и нет никакой игры, – сказала я.

– Лгунья, – ответил Гарри. Когда он поймал ладонями мое лицо и нырнул пальцами мне в волосы, я не стала сопротивляться.

А ему оказалось мало моей покорности. Он приблизился ко мне – так, что наши губы почти соприкоснулись, но только почти. А потом, черт бы его побрал, стал ждать.

Меня.

Прости меня, Кэйли. Я подалась вперед, уничтожив расстояние между нами. Как только наши губы соприкоснулись, Гарри прижал меня к стене маяка. И весь мир будто бы перестал существовать.

Остались только лунный свет, он и наш поцелуй.

Я еще ни разу не целовалась. И к своим двадцати даже вообразить не могла, что в реальности…

– Это ошибка, – прошептала я, едва отстранившись. – Ты…

– Просто монстр, – закончил он за меня и снова впился в мои губы.

Монстр.

– Да, – сказала я.

– И мне нечем это искупить, ведь во мне нет ничего хорошего, – продолжал он, а я тем временем повернулась и прижала его к маяку.

– Верно.

Он отвел мою голову назад, покрывая поцелуями скулы и шею.

– Ты меня ненавидишь.

«Ненавижу», – подумала я, изогнувшись.

Ненавижу.

Ненавижу.

Ненавижу.

Проснулась я внутри маяка, рядом с Гарри. Во сне наши ноги переплелись. Я осторожно высвободилась и на ощупь нашла выход. Оказалось, что ночь еще не закончилась. В небе по-прежнему сияла луна.

Маяк построили на самом краю скалы, и можно было услышать, как где-то внизу волны разбиваются о камни. Если бы мы пришли сюда во время прилива, меня наверняка окатило бы брызгами, но в этот час я чувствовала на себе только груз вины за то, что делала с Гарри. За то, что никак не могла прогнать из мыслей его лицо, тело, шрамы.

Я сделала ему больно?

Неужели это и правда важно?

Я прижалась спиной к старому маяку, рвано выдохнула, всмотрелась во тьму, в небо, усыпанное звездами и подсвеченное луной, подумала о цене, которую пришлось выложить за то, чтобы победить одиночество. Одна звезда на небосводе сияла ярче остальных.

– Так-так-так, кто это у нас тут такой пристыженный? – спросил голос откуда-то сзади.

Принадлежал он не Гарри. И не Джексону. Я знала его как свой собственный, и сегодня в нем звучали насмешливые нотки.

– Кэйли? – позвала я, не оборачиваясь. Этого просто не может быть.

– Я так тобой горжусь, моя шаловливая, дерзкая красавица!

Тут я не выдержала и обернулась. Передо мной и впрямь стояла она. Кэйли.

Она пришла. А как же пожар? Не может быть… Я протянула к ней руку, но она прошла сквозь тело.

– Прикольный фокус, скажи? – беззаботно улыбаясь, прощебетала она.

У меня сдавило горло.

– Ты…

– Такая же, как и прежде, – заверила она.

Это невозможно.

– Это невозможно, – сказала я вслух. Слова рвались из меня, точно зверь из клетки.

– Возможно все, если любишь кого-то без сожалений, – возразила Кэйли.

Ее нет. Мне это все только чудится. Я нафантазировала себе этот разговор и ее тоже, а может, это просто сон. Все это было не важно, потому что Кэйли была точь-в-точь как настоящая.

Моя сестра вернулась ко мне.

– Я состою из одних сожалений, – сказала я.

– А я, Кэйли Руни, не одобряю таких высказываний! – объявила она, уперев руки в бока. Узнаю свою Кэйли… – Ты же моя сестренка! Долой сожаления! – Она заразительно улыбнулась – точно так же, как тогда, на бильярдном столе. Эта улыбка могла бы покорить весь мир. – Потанцуй со мной, Анна.

В тот вечер я ей отказала. Она хотела со мной потанцевать, а я сказала «нет». А вскоре Кэйли не стало.

Повторять ошибку я не собиралась.

– И это ты называешь танцем? – уточнила она, запрокинув голову назад, а руки вскинув над собой. Ее бедра двигались так красиво и плавно, что казалось, что танец – это самое естественное из ее состояний. – Дай себе волю. Почувствуй музыку.

– Но ведь никакой музыки нет, – сказала я. Из нас двоих я всегда была голосом разума. Голосом логики. Такова была динамика нашего сестринства. От воспоминаний снова стало больно, а на глаза навернулись слезы. Я привыкла рыдать только в ду́ше, но сейчас не смогла справиться с собой.

– Меньше слез, больше неистовства! – властно отчеканила Кэйли.

«Дай себе свободу. Слушай музыку», – велела я себе. В глубине души я знала: музыка – это она. И все это не взаправду. Иначе просто быть не может. И все же отдалась танцу так самозабвенно, словно была рождена для того, чтобы выплескивать счастье и гнев, открывать луне всю свою душу.

– А теперь скажи вслух: никаких сожалений! – наставляла Кэйли.

Возможно все, если любишь кого-то без сожалений. Вот только я не могла выдавить из себя ни слова.

– Никаких сожалений, Анна. Ни обо мне. Ни о нем. Ни о свободе, которую ты себе подарила. Скажи вслух. Так надо.

У меня сдавило горло.

– Не могу.

– Не прекращай танца, ладно?

Я и не хотела останавливаться. Боялась, что тогда она исчезнет.

– Хорошо.

– Ловлю тебя на слове! Только учти, красотка моя, обещание касается не только танцев! – продолжала Кэйли. Ветер играл ее волосами. Почему он смог к ней прикоснуться, а у меня ничего не вышло?

Как это все вообще возможно?

– Не прекращай жить. Любить. Танцевать. Даже думать не смей, поняла? – с чувством потребовала Кэйли.

Я вспомнила о Гарри. О маяке. О наших поцелуях, о ласках.

– Он ведь убил тебя.

– Это был несчастный случай.

Дамба чувств внутри меня прорвалась. Я уже не в силах была остановиться и страшно боялась снова потерять сестру и потому попыталась выразить в танце всю бурю эмоций, которые прежде так старалась подавить.

– Я всегда знала, что буду сиять ярко, но недолго, – сказала Кэйли. Ее движения стали медленнее, точно она танцевала в ином измерении и гравитация не имела над ней власти. – И знаешь еще что, Анна, если бы ты и впрямь любила меня, то не стала бы тратить и секунды своей жизни на сожаления.

«Я люблю тебя. В настоящем времени», – подумала я.

– Никаких сожалений, – повторила Кэйли. Ее голос заглушал ветер. – И, к твоему сведению, он мне нравится.

Он. Это она про Гарри.

– Ну еще бы, – фыркнула я.

– Он тебя понимает, – беспощадно продолжала сестра. – И вызывает неподдельные чувства.

Я вдруг не смогла выдавить из себя ни слова. Призрак моей сестры притих, и я испугалась, что Кэйли вот-вот исчезнет.

– Пообещай, что не перестанешь танцевать, – слабеющим голосом попросила она.

У меня уже все лицо было мокрым от слез.

– И дня не пройдет без танца.

– Уверена, с каждым разом будет получаться все лучше и лучше! – с деланой серьезностью подметила Кэйли. Ее голос на мгновение снова набрал громкость. – И не тоскуй по мне слишком уж сильно, ладно?

Кажется, это прощание. Нет.

– И детей в честь меня называть не вздумай, – продолжала сестра, раскинув руки пошире и исполнив очередной пируэт. – Что-то можешь еще со вторым именем придумать, так сказать, в напоминание, но чтобы никаких Кэйли!

Мысль о новом расставании была невыносима.

– И не сожалей ни о чем, – прошептала она, становясь все прозрачнее.

– Никаких сожалений, – повторила я, надеясь, что тогда она вернется ко мне.

Но Кэйли исчезла. А я осталась совсем одна. Надо мной простиралось небо, и одна звездочка на нем сияла ярче всех прочих.

А через мгновение я проснулась.

Оказалось, что наши с Гарри ноги вовсе не переплелись, как было во сне. Я лежала на боку, прижав колени к груди, а он обвился вокруг меня. Моя голова покоилась у него на плече.

Я испугалась, не больно ли ему, и меня накрыло дежавю. Это чувство было таким же осязаемым, как воспоминания о танцах Кэйли. Никаких сожалений.

Свет пробивался сквозь трещины в стенах маяка. Уже рассвело. Я осторожно высвободилась из его объятий.

Это – реальность. А никакой не сон. Я уцепилась за это осознание, за тихое дыхание Гарри, за тепло его прикосновений. И в полной тишине вышла на улицу, в тихое, безветренное утро.

Я пришла ровно на то место, где танцевала во сне, но моя сестра так и не появилась. Призраков не существует. И сны тоже – сплошная иллюзия. Но хоть призрак и был моей выдумкой, сходство с Кэйли было таким разительным, что и обещание, которое я ей дала, казалось самым что ни на есть настоящим.

Никаких сожалений. Эти два слова как нельзя лучше описывали мою сестру. Если бы она о чем-нибудь сожалела, может, научилась бы осторожности, смогла бы утаивать обиды, анализировать прошлое и будущее, а не жить одним только «здесь и сейчас».

«Пообещай мне… – просил ее голос у меня в памяти. Глаза тут же защипало, и захотелось опустить голову, но я победила себя и посмотрела в утреннее небо. – Не прекращай жить. Любить. Танцевать».

Дыхание сбилось, а по щекам медленно побежали слезы. Тут-то я и услышала позади звук шагов.

Я обернулась. Он медленно шел ко мне.

– Ты смерти моей захотела, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Сперва я подумала, что Гарри намекает на прошедшую ночь, но тут он поднес руку к моему лицу и вытер с щеки слезу большим пальцем.

– Забираю назад свои слова про то, что слезы тебе не идут, – пробормотал он. Мое предательское тело тут же подалось вперед, ему навстречу. – На это просто смотреть невозможно. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Мой нежный взор оскорблен!

– Нет в тебе ничего нежного, – возразила я.

– Лгунья, – сказал Гарри, и это слово на несколько секунд повисло в воздухе. – Если это – из-за меня… – Он смахнул с моей щеки еще одну слезу.

– Нет, – сказала я.

– Тогда, вероятно, ты не горишь желанием это обсуждать…

– Верное предположение.

– Может, еще разок расскажешь мне, какой я ужасный? – Он выгнул бровь. Такую провокацию ни с чем не спутать. Вот только при свете дня я уже не ощущала отчаянной тоски по чужой ласке. Он уже не был мне нужен так, как накануне.

Мне нужно было другое – танцевать. Каждый день. И чувствовать – так, как чувствовала все Кэйли. Она всю жизнь пыталась вытащить меня на свет, навстречу беде – и вот я ее встретила, свою главную беду.

Нетрудно было догадаться, что бы сейчас посоветовала мне сестра.

– Я бы с удовольствием описала тебе твои недостатки. Во всех подробностях, – чеканя каждое слово, проговорила я.

Во взгляде Гарри заплясали яркие искорки. С ним творилось что-то неописуемое.

– Вот только мне надо на работу, а тебе – в барак, и чтобы в этот раз вообще не спотыкался!

– Снова надсмотрщица… – протянул он.

Я вдохнула, выдохнула и снова вдохнула.

– Никаких сожалений.

За всю смену я ни разу не пересеклась с матерью. В голову закралась мысль, что она, возможно, выписалась, но, если так, уж не вопреки ли советам врачей? Знать бы еще, какой у нее прогноз.

И сколько у меня самой времени.

Я приняла решение. В день, когда Тоби Хоторн покинет Роквэй-Вотч, я тоже уеду – но не с ним. Я не настолько наивна, да и здравомыслия пока не лишилась. Стоит Гарри узнать, кто он на самом деле, а слугам его отца – получить информацию о его местоположении, мы расстанемся.

И, вероятно, уже никогда не увидимся. Он пойдет своей дорогой, я – своей.

Это будет скоро, но чуть позже. Пока он не готов. У нас еще есть время.

В барак я вернулась под покровом ночи. Меня ждало два выходных дня, и я точно знала, что уеду отсюда только в самый последний момент.

– Возвращаемся на маяк, – сказала я Гарри вместо приветствия, едва он успел открыть дверь. На этот раз Джексон был дома – сидел за столом у дальней стены барака. Вот только рыбак не сказал нам ни слова.

– Твое желание – закон! – протянул Гарри и вышел за порог.

По пути сюда я проверила, что за мной нет слежки. Внимательно оглядела окрестности. Мы были одни.

– Всякий, кто читал сказки, знает, что доверять таким заявлениям не стоит, – заметила я.

Гарри прошел мимо и зашагал по камням. В этот раз он двигался уверенно и совсем не спотыкался. Что-то подсказывало, что ему по-прежнему больно, но эта боль не имела значения – во всяком случае, для него.

– Как хорошо, что я никогда не пытался сойти за надежного, – крикнул он мне.

Когда человек впервые ошибается, это еще можно назвать осечкой, случайностью, промашкой. Но вторая ошибка – уже закономерность. Она намеренна.

Разрушительна, хоть и приятна.

Но оттого не перестает быть ошибкой. Я понимала это, и у меня не было никаких оправданий. Я не могла свалить все на сон. Дело было именно во мне. Вот что случилось, стоило только кому-то меня заметить, стоило мне пофантазировать на тему «а каково это – избавиться от одиночества?».

Не было такого, чтобы я решила его к себе подпустить. Просто в какой-то момент я перестала лгать себе, и он тут же проник – сперва под мою броню, а потом и под кожу. Ох уж этот несносный мальчишка, которого я сперва ненавидела всей душой – а потом перестала ненавидеть.

Вторую ночь на маяке я проспала без снов. Уснули мы в обнимку, но, когда я открыла глаза, Гарри уже не было рядом.

Он исчез. А вдруг он сбежал? Эта мысль обожгла меня, словно электричество. Ему хватило сил добраться до маяка. Вдруг он решил, что может уйти и дальше? Что же теперь будет? А как же наша история, как же я, как же ожидание?

Что, если он скрылся в городе?

Я выскочила на улицу и тут же увидела его.

Под скалой, на которой стоял маяк, был небольшой песчаный островок, точнее, участок пляжа. Гарри, видимо, спустился туда по скале – какая беспечность. Я разглядела его силуэт в лунном свете.

Он стоял на коленях и что-то рисовал на песке.

«Тебя ведь могут увидеть! – подумала я, а потом поправилась: – Вернее, нас!» Я нашла нужную тропинку и спустилась к нему. «Нет, – рассудила я, – риск не так уж велик. Издалека его вряд ли кто разглядит, даже под луной».

Я и сама бы его не увидела, не окажись я так близко.

Вскоре я разглядела, что Гарри не рисует, а пишет крупные буквы. Переписывает весь алфавит.

Тут я вспомнила, что выиграла в «Виселицу», а код так и не разгадала. Как там звучала его подсказка? Можно начать с выписывания всех букв алфавита. Вдруг это наведет тебя на размышления?

Он заметил меня, когда уже дорисовывал букву Y.

– Думала, что я сбежал, да, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Волны разбивались о берег у нас за спиной и набегали на песок, а останавливались всего футах в пяти от Гарри. А он и дальше невозмутимо чертил буквы под этот природный, ритмичный саундтрек.

– Сбегать надо с умом, а то погибнуть можно, – сказала я, пока он эффектным жестом вычерчивал букву Z.  Еще одна волна разбилась рядом с нами. – А заодно и меня в могилу свести.

Я впервые облекла этот страх в слова. Если мир узнает, что я наделала, если об этом узнает моя семья, если то, что я осталась в живых, будет воспринято другими как признак слабости…

– Рассказывай, – потребовал Гарри и поднялся на ноги.

Я посмотрела на его алфавит, залитый лунным светом.

– Что рассказывать? Ответ на загадку или правду? – спросила я. Шифр – или причину, по которой нужно быть осторожнее?

– Сама выбирай.

Я села на колени, чтобы лучше рассмотреть буквы, одну за другой. Казалось бы, в этих его Z, Y, X, W не было ничего примечательного…

– Тех, кто переходит дорогу моей семье, убивают, – коротко и по делу отчеканила я.

– Наркота? – предположил Гарри и прочел ответ на моем лице, хотя на него падал один только слабый свет луны. – Но я-то… – неспешно продолжал он, – бизнесу не мешаю. Тут более личная история.

Он так и норовил подобраться к теме, которую никто из нас не смог бы выдержать.

– Это мы обсуждать не будем, – сказала я.

– Да уж, для меня игры куда проще таких вот вопросов. Загадки. Головоломки. Шифры. – Гарри посмотрел на алфавит, начерченный на песке. – Моя память – как чистый лист, но вот что удивительно – я забыл далеко не все. Помню, как завязывать шнурки. Как дышать, несмотря на боль. Как прятать ее в воображаемый сундук у себя в голове. А еще я точно знаю, что до тебя с этим никто не справлялся.

Оставалось гадать, что он имеет в виду под этим – шифр или себя самого. Но слова «до тебя» погрузили меня в воспоминания о том, как его дыхание согревало мою кожу – и наоборот.

Когда-то ненавидеть его было проще всего на свете.

– У тебя буквы такие геометричные получились, – заметила я и, сделав несколько шагов, притронулась к U, а потом к S.

– Они состоят из прямых линий, как будто мы опять в «Два хода» играем, – продолжала я.

– И о чем это тебе говорит? – уточнил Гарри.

– Что тут есть взаимосвязь, – машинально ответила я и тоже стала рисовать на песке. Гарри занял почти весь сухой участок, так что мне пришлось сместиться туда, где песок был слегка влажным. Я окунула в него палец и стала по памяти восстанавливать цифры из «Виселицы».

С трудом сдерживая улыбку, я написала над цифрами разгадку – UNCOPYRIGHTABLE – и опять переключила внимание на алфавит. Прошлась по пляжу к самому началу.

К букве А.

Рядом с ней я нарисовала цифру 3 – правильную, если верить коду.

– В шифре есть много чисел, которые начинаются с тройки, – прокомментировала я вслух и обернулась к цифрам и ответу на загадку. – С двойки начинаются только два числа.

И они соответствуют буквам L и T.

– Теперь понимаешь? – спросил Гарри.

Я нахмурилась.

– А почему B – семерка? Такого не может быть.

Он пожал плечами.

– Это уж как нарисовать.

Я посмотрела на алфавит. Букву B Гарри изобразил при помощи параллельных и перпендикулярных линий.

Семи линий.

– А – это три, потому что буква состоит из трех линий. B – это семь, если рисовать по-дурацки, как ты. Если бы буква вышла более угловатой, как R в прошлой игре, было бы пять.

– А если длинную линию разбить на две поменьше, будет вообще шесть, – уточнил Гарри. Казалось, он ни капельки не стыдится своих махинаций. – Я ведь предупреждал: мухлевать меня учили лучшие!

На самом деле он говорил немного другое. Интуиция подсказывала, что сейчас он намекает на своего отца, даже если и не осознает этого. На миллиардера. Вряд ли можно разжиться таким огромным состоянием, если не умеешь поворачивать игру в свою пользу.

– А ты знаешь, кого конкретно имеешь в виду? – тихо спросила я.

Я увидела, как дернулась мышца у него на щеке. Он надолго замолчал. А когда заговорил, голос был ровный и безупречно спокойный, точно он решил взять с меня пример.

– Ты говорила, что мать ни разу не поднимала на тебя руку. Потому что не приходилось. Мне это хорошо запомнилось.

На это он сказал, что понимает, каково мне было.

– Когда мне было девять… – Я сглотнула и посмотрела вдаль, туда, где простирался бескрайний океан, черный, как сама ночь. – Я слышала, как мать швырнула какого-то человека собакам. Он был весь в крови, а они с ума сходили от голода. Тогда-то я и поняла, что их нарочно не кормят и злят.

Скорее всего, мать в тот день не знала, что я дома. А вот Кэйли, к счастью, не было.

– Ты была права, когда назвала меня трусом, – неожиданно сказал Гарри.

Что же за проблески воспоминаний пробудились в нем из-за моих секретов?

– Я осознаю, что бежал. Но не знаю от чего – или от кого, – продолжал он, открыв глаза и поймав мой взгляд. – Начинаю понимать твою концепцию «пряток». Спрятаться от мира не так уж и плохо. – Он шагнул мне навстречу по влажному песку. – И я не прочь быть маленькой постыдной тайной, если она твоя.

Мы долго молчали, а потом я снова переключилась на буквы, выведенные на песке. Рядом с А я уже написала цифру 3. С B – семерку. Чтобы изобразить C в том же стиле, что и остальные буквы, потребовалось три линии. Я сверилась с шифром. Буква C соответствовала числу 32.

Я написала его.

– Тридцать два, – сказала я вслух. – Между цифрами 3 и 2 можно поставить черточку. 3–2. Вторая буква, изображенная тремя линиями.

– На самом деле довольно много букв можно нарисовать тремя линиями.

Я взломала код. Всем своим существом я ощущала присутствие Гарри и гадала, взаимно ли это. И что мы вообще творим. Что я творю.

Никаких сожалений.

– Я прочла стихотворение, – вдруг сообщила я – сама не знаю зачем. – То, что ты мне несколько недель назад цитировал. «Ядовитое дерево» Уильяма Блейка.

Гарри направился ко мне. Шаг, другой, третий, и вот он уже остановился в каком-нибудь футе от меня.

– А ну повтори.

– «Ядовитое…»

– Имя поэта, – перебил он. Никогда еще я не слышала в его голосе такого нетерпения.

– Уильям Блейк, – напомнила я и уставилась на него во мраке, гадая, что же он вспомнил такое – или вот-вот вспомнит.

– Почти поймал, да уцепиться никак не могу, – хрипло сказал Гарри.

– О чем ты?

– Что-то крутится в голове. – Он отвернулся от меня и стал расхаживать, вернее, бродить из стороны в сторону. – Ядовито то древо – ты сам посуди. С. и З., и меня уже не спасти, – произнес он тихо-тихо, но я все равно услышала.

Он что-то вспомнил. Я поразилась тому, сколько сопротивления во мне вдруг проснулось. Но я не могла ему помешать.

– Что это значит? – спросила я. – «Ядовито то древо…»

– Не знаю, – процедил он.

– С. и З., – тихо припомнила я. – У тебя есть сестры. – Эту информацию я успела почерпнуть из новостных заметок, прежде чем обнаружила, что трагедию на острове Хоторнов поспешили свалить на мою сестру. – Одну зовут Скай, другую – Зара.

– А я их вообще любил? – резко спросил Гарри. – Своих сестер. Любил так, как ты любишь Кэйли?

Имя Кэйли он произнес со значением, будто она и для него была важна. Мою любовь к Кэйли он описывал в настоящем времени, а свою к сестрам – в прошедшем: «А я их вообще любил?»

Точно человек, о котором мы говорили, умер безвозвратно.

– Не знаю, – честно ответила я: он все равно мгновенно поймал бы меня на лжи, реши я слукавить. – Но они наверняка по тебе скучают – как я по Кэйли.

Он покосился на меня.

– Да ладно тебе, Анна Слева Направо и Справа Налево, с чего бы кому-то по мне скучать?

В эту секунду он проходил мимо. Я поймала его за руку. Гарри остановился и посмотрел на наши сплетенные пальцы, а потом сжал мою ладонь и потянул меня к воде.

«Иногда, когда я смотрю на тебя, я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно», – пронеслось у меня в памяти.

Я попыталась отвлечься от этих слов, но им на смену пришли другие. Обещай мне…

Я посмотрела в ночное небо. Одна звездочка по-прежнему сияла ярче других.

Кэйли.

Я дала ей обещание. Наяву или во сне – не важно. Я его не нарушу. Волны зашипели у моих ног. Я дернула руку, высвободив ее из пальцев Гарри, и подняла над головой.

– Ты что делаешь? – спросил он, глядя на меня сквозь мрак.

– Танцую, – ответила я, вспоминая наставления сестры. Прочувствуй музыку.

Гарри выгнул бровь.

– И это, по-твоему, танцы? – Он неспешно улыбнулся.

И неожиданно присоединился ко мне. Его тело двигалось легко, словно давно выучило все движения. Мы танцевали и танцевали, понемногу сближаясь, истребляя дистанцию между нами. Влажный песок. Ночное небо. Бриз, долетающий с океана. Я чувствовала это все – и нашу близость. Мы двигались в одном ритме, долго-долго, а потом целовались в лунном свете и в этот раз никуда не спешили, а наши движения были напрочь лишены грубости или злости. Он целовал меня плавно, как целует землю набегающий прилив, понемногу захватывая пространство.

Никаких сожалений.

– Что мы творим? – шепнула я ему в губы.

– Все – или ничего, – ответил Гарри, обжигая дыханием мою щеку.

Для него, а может, и для меня третьего пути не существовало.

Прошла неделя. Невозможно было не заметить, что Гарри день ото дня становится все сильнее. А еще через неделю я осознала: совсем скоро он уже сможет в одиночку пересечь каменистый пляж.

«Когда он уйдет, все закончится. И я тоже отсюда уеду», – снова и снова обещала я себе.

А однажды утром, после очередной ночи на маяке, я проснулась и с внезапной отчетливостью поняла, что на работу сегодня не пойду – а может, вообще больше не появлюсь в больнице.

Куратор меня не осудит. Она сама не своя с того дня, как моя мать появилась в больнице. На учебе меня тоже поймут – по крайней мере, те, кто в курсе, что я из семьи Руни, и представляют, что это значит.

Мне не хотелось терять ни минуты.

– А что ты тут делаешь целыми днями? Как убиваешь время? – спросила я Гарри. Мы остались наедине в бараке Джексона, пока он сам уплыл рыбачить (этому он посвящал дневные часы, а в последнее время – еще и ночи).

– Ну… если становится скучно, строю замки из сахара, – ответил Гарри.

Я покосилась на него.

– Все можно превратить в игру, Анна Слева Направо и Справа Налево, если знаешь, как играть.

С того дня мы каждый день придумывали игры.

К примеру, «Трещины на стене». В нее нужно было играть, лежа на полу. Один выбирал какую-нибудь трещинку, а второй должен был угадать какую – и неправильные ответы карались очень приятными штрафами.

Или «Половицы». По правилам на некоторые из них можно было наступать, а на некоторые – нет. Так Гарри заодно тренировал равновесие, четкость движений и контроль за ними, а мне эта забава немного напоминала игру «Пол – это лава»… Только, опять же, со штрафами за неправильные шаги.

Мы оба обходили стороной половицу, под которой я спрятала металлический кругляшок из его прежней жизни. Видимо, Гарри знал, где находится тайник, но нам обоим хотелось оттянуть момент, когда прошлое придется выпустить на волю.

Но больше всего Гарри любил игру под названием «Ни единого взгляда!». Он мастерски пытался вывести меня из себя, а я старалась сохранить невозмутимость и изобретала всевозможные способы поставить его на место… не пригвоздив убийственным взглядом.

Еще мы нашли у Джексона старые шашки и играли в них. Гарри мухлевал. Я тоже.

Игра под названием «Закрой глаза» тоже помогала Гарри восстановить равновесие и проверить себя, проверить способность тела реагировать на неожиданные раздражители. Я пряталась где-нибудь в комнате и замирала, а он должен был найти меня с закрытыми глазами, переступая через разные препятствия и огибая их и прислушиваясь к моему дыханию.

Каждый раз я зачарованно наблюдала, как он медленно движется по комнате с закрытыми глазами, и старалась дышать как можно тише, хоть и понимала, что он все равно меня слышит. Когда Гарри меня ловил, он всегда говорил одну и ту же фразу:

– Наконец-то и мне повезло!

А вот когда наступала моя очередь искать, Гарри отрывался по полной. Он никогда не стоял столбом, а либо забирался повыше, либо, наоборот, опускался на колени; принимал причудливые, неестественные позы, коварно дожидаясь меня. А я, зажмурившись, напрягала слух, пытаясь уловить любой сигнал: дыхание, удары сердца, малейшие движения. И всякий раз, когда я подбиралась ближе, Гарри тихо-тихо менял положение. Иногда я даже ловила колебания воздуха от этих самых движений.

Временами, когда я вот так гонялась за ним, закрыв глаза и навострив слух – и прочие чувства, – я вспоминала сказки. Русалочку, потерявшую голос, Рапунцель, лишившуюся волос. Иногда исчезновение опоры, на которую ты всю жизнь привык полагаться, может быть даром. Если подавить в себе одно чувство, обострится другое.

В один из таких дней – наших последних дней – мы тоже играли в эту игру, и в какой-то момент я замерла, чувствуя, что Гарри совсем близко. Я прислушалась, но моя жертва нарочно затаила дыхание. Тогда я принюхалась. Мы оба пользовались одним и тем же дешевым мылом, но от Гарри почему-то пахло еще и морской водой, океанским бризом и летней травой – или еще чем-то землистым.

Я повернулась и сделала пару шагов вбок.

– Попался! – сказала я и коснулась ладонью его щеки, потом переместила руку на затылок и открыла глаза.

– Это мухлеж! – тихо возмутился он.

Нет, самая что ни на есть честная игра.

– Ты вообще не умеешь проигрывать.

Гарри пожал плечами и потянулся губами ко мне.

– А я никогда не утверждал обратного!

А была еще игра «Не смотри вниз». Два дня спустя, уже за полночь, когда у меня закончились все оправдания в ответ на вопрос, почему же я не уезжаю, мы стояли на высоком выступе, неподалеку от маяка, свесив пальцы ног над бездной, точно стакан виски, который балансировал на краю бильярдного стола в тот роковой вечер.

– Мы стоим на вершине Эйфелевой башни, – сказал Гарри. Из нас двоих он, вне всяких сомнений, достиг большего мастерства в искусстве обмана. У него был особый дар – говорить так, что каждое слово казалось неоспоримой истиной. – На высоте тысячи футов. Не смотри вниз, – продолжал он. А ветер тем временем все набирал свою силу.

Я не стала смотреть вниз, но слегка подалась вперед. Прежняя Анна ни за что не пошла бы на такой риск – в этом я была совершенно уверена. Как, впрочем, и в том, что Гарри не допустил бы моего падения.

– Зачем мне туда смотреть, – парировала я. – Я и так знаю, что мы вот-вот сорвемся со сторожевой башни! – Эта картина представлялась мне так живо, так отчетливо.

– Сторожевой башни? – переспросил Гарри. – Это из тех, что ты вокруг себя настроила?

Когда Гарри пересказывал историю моей жизни в форме сказки, он упомянул, что я возвела вокруг себя башню, а вокруг нее – еще и еще одну. Но сейчас между нами совсем не было стен, наши тела уже ничего не разделяло, осталась одна только реальность, от которой я неустанно открещивалась.

– Не смотри вниз, – прошептала я и сглотнула, когда земля, как мне показалось, слегка пошатнулась у меня под ногами. Маленький камешек сорвался и полетел вниз, громко ударяясь о скалы.

Я не видела волн, но слышала, как они грозно ревут где-то далеко внизу.

Не смотри вниз.

Не смотри вниз.

Не смотри вниз.

Гарри ловко опустился на корточки и, даже не опуская головы, поднял еще один камешек. Плавность его движений напоминала, какой большой путь он проделал, чтобы восстановиться. Не проронив ни слова, Гарри швырнул камень подальше в океан.

Не смотри вниз. Мне вспомнился день, когда он швырнул металлический кругляш в стену с такой силой, что показалось, что поблизости грянул выстрел. Я нагнулась и тоже взяла камешек.

Ветер все крепчал, и где-то вдалеке вдруг блеснула молния. Я мысленно перенеслась в больницу, в тот день, когда увидела, как в небо поднимаются языки пламени.

– Будет шторм, – заметил Гарри. «Интересно, – подумала я, – а он хоть что-нибудь помнит о тех событиях?»

– И, кажется, сильный, – добавила я и швырнула свой камень в волны, не сводя глаз с бархатистого мрака у горизонта.

Надвигалась буря. Никто из нас не смотрел вниз.

Гарри отступил от края на шаг. Обнял меня со спины, зарылся носом мне в волосы и вдохнул мой аромат.

– А по-моему, шторм – это ты, Анна Слева Направо и Справа Налево.

Он уже давно не называл меня лгуньей – ни на каком из известных ему языков. Все изменилось с тех пор, как я безоглядно отдалась чувству, возникшему между нами. Все – или ничего.

Я зажмурилась и прижалась к нему. Ветер принес запах дождя. Что-то подсказывало мне, что шторм – это знак. Я всем своим существом чувствовала, что больше медлить нельзя.

Гарри уже готов. И, когда погода улучшится, он сможет пересечь каменистый пляж. Мы сможем.

Наша история началась с бури – ею же и кончается.

Мы так никуда и не ушли. Вскоре начался дождь. Он шел стеной, но мы и не думали от него прятаться.

Наверное, Гарри, как и я, понимал: это наша последняя ночь.

Дождевые капли летели в нас со всех сторон, и вскоре мы промокли до нитки, но никто не сделал и шага к двери маяка – и уж тем более к бараку.

– Ты на мокрую кошку похожа! – перекрикивая рев стихии, сказал Гарри.

– А ты – на собаку! – парировала я, а он, точно в доказательство моих слов, потряс головой, как промокший пес. Волосы у него уже так отросли, что закрывали почти все лицо. Меня так и подмывало откинуть их со лба, но Гарри опередил меня и убрал с моих глаз налипшие влажные пряди.

– Нет, ты похожа на сказку, – тихо сказал он и смерил меня долгим взглядом, точно хотел нарисовать еще один портрет – или запомнить этот миг на всю жизнь.

– Анна Слева Направо и Справа Налево, а давай со мной, – сказал он наконец. – Уедем отсюда вместе.

Эти слова прозвучали так неожиданно, что у меня перехватило дыхание. Во рту вдруг нестерпимо пересохло.

– Я помогу тебе пересечь пляж. За ним уже можно будет вызвать помощь, и…

– Нет. – Гарри убрал назад мои волосы, обхватил ладонями лицо и приподнял. – Уедем вместе, Анна.

Было так темно, что я почти его и не видела, но мне это и не требовалось. С таким же успехом мы могли бы сыграть в «Закрой глаза». Я чувствовала его присутствие, его тело, его всего.

– Я не могу с тобой уехать, – сказала я. Ветер почти заглушил мои слова, но Гарри их услышал.

– Почему? – нетерпеливо спросил он и поцеловал меня – только в поцелуе уже не было нетерпения. Все его ласки были как приглашение, как любовная песня, как предложение испытать нечто большее.

Я понимала, что буду тосковать по нему – как тоскует по воздуху тот, кто тонет; как тосковала бы по солнцу, если б оно погасло. Никаких сожалений.

Я не ответила на его вопрос. В реальном мире он был сыном миллиардера. Человеком, которого считали погибшим. Виновником трагедии, о которой ему лучше было бы не знать, о которой мне невыносимо было думать.

Я дрожала от холода под ледяными струями дождя. Гарри провел большим пальцем по моей щеке, поцеловал в лоб, взял за руку и потянул наверх, ко входу на маяк.

– Ты что творишь? – спросила я. А сама-то я что творю?

– Пришла твоя очередь быть пациенткой, – объявил Гарри. Его голос прорезал шум дождя и проник мне в самую душу.

Мы дошли до двери маяка.

– Теперь наконец разреши мне о тебе позаботиться, – попросил Гарри и завел меня внутрь, подальше от дождя и ветра.

На маяке, где не было ни света, ни тепла, ни даже одеял – только мы вдвоем, возможностей проявить заботу было не так уж и много.

Сперва он выжал мне волосы, а потом осторожно распутал пальцами спутанные пряди, одну за другой. Потом снял с себя и выжал промокшую рубашку и прижал меня к себе, согревая своим жарким телом. Моя рубашка отправилась следом.

Струйки воды сбегали по моей шее, спине, по его пальцам.

Но от былой дрожи не осталось и следа.

– Ты вовсе не обязан этого делать, – сказала я ему, догадываясь, каким будет ответ. Ты разве не знаешь, Анна Слева Направо и Справа Налево, что ради тебя я готов на все?

В барак мы вернулись к рассвету. Джексон был там – и не спал. Рыбак поднял на нас глаза и недовольно заворчал, но быстро осекся.

– Гребаная молодежь, – проронил он и замолчал.

Я предостерегающе взглянула на Гарри и первой завела разговор с человеком, который спас его из воды несколько недель назад:

– Джексон…

– Это не мое дело, – проворчал он. Но наверняка же он заметил, что я больше никуда не уезжаю, что по ночам мы с Гарри куда-то исчезаем. Наверняка заметил, но ни словом об этом не обмолвился.

– Нет, ваше, – возразила я, а когда Джексон не ответил, заставила себя сказать то, о чем совсем не хотелось говорить. – Ему уже лучше. Восстановился пока не полностью, но достаточно, чтобы пересечь каменистый пляж.

Я всерьез сомневалась, что после такого вообще можно полностью восстановиться. Уж шрамы-то точно останутся на всю жизнь.

– Он скоро уйдет, – продолжила я и отвела взгляд. – И я тоже. – Я впервые отважилась произнести эту новость вслух. – Я уезжаю из Роквэй-Вотч, Джексон. Не с Гарри – понимаю, что это невозможно. С ним мы просто отойдем подальше от барака, чтобы никто уже не вышел на ваш след, и вызовем помощь. А как только его заберут помощники его отца, я отправлюсь своей дорогой.

Джексон пристально смотрел на меня. На миг мне даже показалось, что вернулся прежний Джексон Карри, готовый пристрелить любого забавы ради.

– Что ты творишь, малышка Анна?

Я почувствовала, что речь не о моем отъезде. А обо всем остальном. О нас с Гарри.

Мне не хотелось даже пытаться ответить на этот вопрос. У меня и самой пока не было готового ответа. Я покачала головой. Не могу же я сказать ему, что учусь танцевать, жить, отпускать. Не могу даже примерно описать, каково это – когда тебя впервые в жизни замечают, когда в тебе пробуждают чувства.

– Не знаю, – честно призналась я. Другого выхода не было. – Но он правда готов.

Джексон строго взглянул на меня.

– А ты?

Я отвела глаза. Я с самого начала знала: пока Тоби Хоторн живет в рыбацком бараке, мы с Джексоном в опасности.

Но долгое время мне трудно было принять, что Тоби Хоторн и Гарри – это один человек.

– Мне нужно заехать к себе в квартиру, – предупредила я. Она была оплачена до конца месяца, и я ни капельки не сомневалась, что на следующий же день хозяева вышвырнут оттуда все мои вещи, наплевав на юридические нюансы. Да мне и не так уж много было нужно.

Кое-что из одежды.

Важные документы.

Стопка наличных, отложенных на черный день.

В идеале бы еще машину свою из города вывезти, но тогда придется вернуться за ней после того, как переправлю Гарри в безопасное место, а это слишком высокий риск. Куда лучше, чтобы Анна Руни исчезла за пару недель до мистического возвращения Тоби Хоторна, чем после него.

Джексон снова невесело на меня посмотрел. Я думала, что это точка в нашем разговоре, но тут он добавил:

– Из всех Руни ты всегда была самой отбитой.

С тех пор как я решила больше не ходить на работу, я всего один раз заезжала к себе в квартиру – за одеждой. Если бы в тот момент во мне включился голос разума, я бы сразу забрала и остальные вещи.

Но он не включился.

И я их оставила.

Так что теперь, переступив порог квартиры, я сразу же принялась за работу. И за пятнадцать минут почти закончила. А на шестнадцатой входная дверь распахнулась, хоть я и заперла ее, когда приехала.

– Кого это у нас принесла нелегкая, – иронично подметил Рори, занявший собой весь дверной проем. Нетрудно было догадаться, что он нарочно вытянулся во весь рост и расставил плечи пошире – хотел меня запугать, хотел, чтобы я всем своим существом каждую секунду ощущала, что он сильнее и больше.

Чтобы с тревогой думала о том, что он отрезал мне путь к отступлению.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила я. Спокойный голос, спокойное выражение лица – давние привычки тотчас напомнили о себе.

– Серьезно, Анна? – Рори улыбнулся, но эта улыбка нисколько не успокаивала. – Удивительно. А Иден говорила, что ты девочка умненькая.

Мне вспомнилась ночь, когда мать притащила моего кузена ко мне зашивать рану, чтобы преподать ему урок. Рори не знал, что вступил в драку с одним из Хоторнов. И только я обо всем догадалась.

«Нет, – твердо сказала я себе, – он не мог узнать правду. Это исключено».

Если бы он пронюхал, чем я занимаюсь последние месяцы, я бы уже валялась вся в крови.

– Рори, чего тебе надо? – бесцветным тоном спросила я.

– Мы все думали, что ты смоталась из города, – сказал он, взглянув на меня, и его лицо вдруг приняло крайне самодовольное выражение. – У меня тут один человечек присматривает за твоей квартиркой – мало ли что.

– А где ответ на мой вопрос? – спросила я. Голос оставался спокойным, но мысленно я читала все молитвы, что только приходили на память, отчаянно просила высшие силы о том, чтобы ни мой кузен, ни тот, кого он нанял, не догадались, откуда я вернулась.

И чем занималась.

– А кто тебе вообще сказал, что я буду отвечать на твои вопросы? – Рори сощурился. – Анна, где ты пропадала?

Пришло время растормошить внутреннего Джексона.

– Не твое дело.

– Вот чего ты никак не поймешь. Не бывает дел важнее семейных. Семья – это все, – сказал он и кивнул на сумку у меня в руке. – Кажется, кто-то бежать собрался. Интересно почему. Что ты такое узнала?

Напрашивался вывод, что Рори приехал по собственной инициативе, а не по приказу моей матери. Может, заподозрил, что с ней что-то не так.

А я решила сбежать, узнав правду.

– Слушай, Рори, – медленно проговорила я. – Спроси-ка себя, довольна ли будет моя мать, что ты ко мне наведался. – Я кивнула на длинный шрам у него на щеке. – Отлично зажил, кстати.

– Ты что-то задумала, – процедил он.

Это еще слабо сказано.

– Давай поищем плюсы, – парировала я. – Вот уеду, и матери новый наследник понадобится.

– На эту роль и так готовили не тебя, – с ухмылкой ответил он. – И не Кэйли.

– Не смей произносить ее имя! – угрожающе понизив голос, перебила я.

Рори сощурился и покачал головой.

– А кто, по-твоему, присматривал за ней, когда ты свалила?

Единственный удар, на который ему хватило смелости. Он же ни черта не знает и по натуре вовсе не самоубийца, чтобы трогать меня без разрешения.

Значит, надо выиграть время. Надо, чтобы он уехал, а потом сбегу и я. Навсегда. Я быстро прикинула варианты и решила сделать вид, будто ослабила контроль, будто победа – на его стороне.

– Рори, я вообще не хочу с тобой ссориться, – сказала я. Мой голос стал чуть выше, но оставался ровным. – Да, я облажалась. Ты это хочешь услышать?

О, еще как хотел. Так что я продолжила в том же духе:

– Я ноль без палочки. Пустое место. И хочу одного – исчезнуть.

Нолем я себя не чувствовала. Как и пустым местом. И были у меня желания поважнее, чем исчезновение, – я грезила о невозможном и в то же время реальном. Но Рори это было невдомек.

Если провернуть все с умом, никто так ни о чем и не догадается.

– Ну и что с того, если я уеду из города? – продолжала я печально. – Я ведь никогда не была одной из вас. Я ничего не знаю. Ни для кого не представляю угрозы. – А следом я выдала ложь, в которую он просто не мог не поверить – так уж его воспитали: – Я ведь обычная девчонка, что с меня взять.

Рори окинул меня взглядом и шагнул к выходу.

– Не такая уж ты и умная, как оказалось, а, Анна?

Пусть последнее слово останется за ним. Так я решила.

Когда он уехал – и я в этом удостоверилась, – я взяла свою сумку, села в машину и нажала на педаль газа. Отправиться сразу к Джексону я никак не могла. До этого я решила, что заранее прятать машину за пределами города не стоит, но теперь выбор сделали за меня. Ехать из Роквэй-Вотч сразу к Гарри было никак нельзя.

Сперва нужно было хорошенько запутать следы.

Я выехала за пределы города и свернула на большое шоссе. А потом еще долго гнала по нему, пока не стало понятно, что за мной нет хвоста.

Дальше пришлось возвращаться.

Когда я постучала в металлическую дверь барака, уже давно стемнело. Я прошла несколько миль, проехала на нескольких автобусах, потом снова пошла пешком. Но в теле все равно бурлил адреналин. Нам с Гарри нужно было поскорее выбираться из города.

Прямо сегодня.

– Чего надо? – прорычал Джексон свое привычное приветствие.

– Это я, – отозвалась я.

Дверь он открыл не сразу. А когда открыл, я машинально всмотрелась вглубь комнаты. Гарри там не было.

Сердце подскочило к самому горлу.

– Он тебя ждет, – сказал Джексон, тут же положив конец моим тревожным мыслям. – На маяке. – Тут рыбак вдруг сощурился – должно быть, получше меня рассмотрел. – Что с тобой приключилось?

– Гарри нужно бежать. Срочно, – сказала я. – Мой кузен Рори разнюхивает, что да как. Он пока ничего не знает, и за мной точно никто не следил по пути сюда, но…

Джексон меня перебил:

– Мне это знать ни к чему.

Я смерила взглядом человека, который когда-то спас из океанских волн тонущего мальчишку и привез его мне. А затем, я молча развернулась и поспешила по камням на маяк.

К Гарри.

Мое тело выучило этот путь так хорошо, что я могла бы его преодолеть и во сне, вот только теперь было совсем не до сна. Сердце у меня громко стучало, дыхание стало поверхностным, все мышцы напряглись. Казалось, я уже никогда не смогу расслабиться.

Я распахнула дверь и, к своему удивлению, увидела внутри не тьму, как ожидала, а огоньки. Гарри расставил по комнате с десяток маленьких свечей. И где он их только нашел?

Посреди комнаты на полу лежало голубое одеяло. На нем устроился Гарри. Перед ним стояла шахматная доска – но не совсем обычная. Создавалось впечатление, что Гарри позаимствовал у Джексона нож и самостоятельно вырезал каждую клеточку, а потом, заручившись гениальной инженерной задумкой, соорудил поле из нескольких ярусов, которые словно бы парили в воздухе.

– Можно играть сразу в трех измерениях! – сообщил Гарри. Из его уст это звучало одновременно и как вызов и как приглашение.

Я задержалась у порога, любуясь свечами, одеялом и игрой. Что-то во мне будто бы надломилось.

– Нам надо идти, – хрипло проговорила я. – Сегодня. – Я зажмурилась, а фантомная рука словно бы сдавила мне сердце. – Прямо сейчас.

Я услышала, как Гарри встал. Как подошел ближе. Мы будто бы снова играли в «Закрой глаза». Я чувствовала каждый его шаг.

– Это необязательно, – заверил он меня. Голос сперва был нежным и мягким, а потом набрал жар и силу. – Мне ничего не нужно, кроме этого, Анна.

Его голос окутал меня. Гарри стоял прямо передо мной, а у меня не было сил открыть глаза.

– Кроме тебя, – прошептал он.

Тут я не выдержала и открыла глаза. И увидела перед собой знакомые темно-зеленые радужки, в которых плясали искорки недобрых затей.

– Если проблема во мне, Анна Слева Направо и Справа Налево, то к черту его, мое прошлое! – Его голос заполнил собой все вокруг. Я смотрела только на него и чувствовала – он не лукавит. – Плевать мне, кем я был раньше. Та жизнь не имеет для меня значения. Мне важно то, что у нас есть сейчас. Важна ты. Можем остаться здесь, а можем уехать, можем сбежать, а можем спрятаться – я на все согласен, лишь бы с тобой.

У меня сдавило горло, но я приказала себе дышать, несмотря на боль, как учил Гарри.

– Ты не понимаешь. Не представляешь, чем придется пожертвовать.

Я с самого начала знала, что однажды он снова станет Тобиасом Хоторном Вторым, единственным сыном миллиардера, для которого нет ничего невозможного. Я догадывалась, что он узнает и про остров Хоторнов, и про Кэйли, и про все, что случилось.

Но что, если избавить его от этого бремени?

Он ведь от чего-то бежал. Что, если он просто не вернется к этому прошлому? Останется Гарри, а Тоби Хоторн и дальше будет считаться погибшим?

Что, если в этот раз мы сбежим вместе?

– Я никогда, никогда не откажусь от того, кем я стал рядом с тобой. И для тебя, Анна Слева Направо и Справа Налево. – Он потянулся к моему лицу, нежно пробежался пальцами по подбородку, щекам, скулам, вискам, будто хотел «увидеть» меня всеми органами чувств разом. – Для меня это – главная реальность. А прошлая жизнь пускай остается кошмарным сном. Анна, о Анна, кто же тебя так напугал?

Анна, о Анна. Если записать на бумаге, будет очередной палиндром[27]. Если бы не его вопрос, я бы обязательно с ним это обсудила. Кто же тебя так напугал?

А я ведь уже почти что забыла про Рори, про причины, по которым мы больше никак не могли медлить и должны были бежать. Срочно.

– Мой кузен, – честно ответила я. Об этом лгать не хотелось, если уж остаток жизни я и так собиралась провести во лжи, точнее, умалчивать об истинном прошлом Гарри, чтобы мы были счастливы. Как в сказке. Вместе.

– Он тебе угрожал? – Голос Гарри и все его черты в один миг ожесточились. – Руки распускал? Я его убью!

– Нет. – Еще этого не хватало. – Не надо. Нам пора.

– Нам, – повторил Гарри, и это короткое слово утвердило меня в решении.

– Начнем все с чистого листа, – прошептала я. – Далеко-далеко отсюда.

Это ведь и был мой план – распрощаться с этим городом и с семьей и сбежать как можно дальше. Я с самого начала думала, что у меня будет спутник.

– Далеко-далеко, – повторил Гарри и, притянув меня к себе, нежно коснулся губами моих. – Жили-были…

Я ответила на его ласки, стала целовать его так жадно, будто мы оказались под дождем на краю Эйфелевой башни, будто я только-только встретила его во тьме, будто мои поцелуи могли стереть весь остальной мир, чтобы остались лишь мы вдвоем.

Жили-были… Далеко-далеко…

– Сагас, – прошептала я, целуя его в шею. Под кожей быстро бился пульс. – Око. Потоп. – Палин-дромы.

Он ухмыльнулся и нежно прижал меня к стене маяка, стягивая с себя рубашку. С его губ сорвался еще один палиндром, от которого у меня по коже побежали мурашки.

– Ого.

Я ненавидела его, а потом полюбила, и теперь буду любить до конца.

– Жили-были… – прошептала я, покрывая поцелуями его скулы, шею, ключицы, шрамы на груди, – девушка…

– И парень, – продолжал он, щекоча дыханием мою кожу. – А еще боль, чудо, мрак, свет и все это.

«Жили-были мы», – подумала я.

А через мгновение Гарри уже лежал на полу, а я сидела на нем сверху.

Спустя три секунды мы уронили свечку.

Пол на маяке был деревянный и старый. Пламя занялось быстро, в один миг расползлось по половицам. Гарри застыл подо мной, вытянув руки и ноги, даже, кажется, дышать перестал. Я соскочила с него, схватила одеяло и принялась тушить им огонь.

Когда он погас, Гарри так и остался неподвижно лежать на полу.

Вокруг нас сгустился запах дыма – его ни с чем не спутать. Я опустилась на колени и коснулась Гарри рукой.

– Гарри?

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он взял меня за руку, крепко сжал мою ладонь, а потом, закрыв глаза, мягко положил ее на пол рядом с собой и отпустил.

– Гарри…

– Меня зовут не так. – Его голос ничуть не изменился. В нем по-прежнему слышались боль, тьма, буря чувств, готовых прорвать дамбу, как штормовые волны. Все это было неново, но я все равно поняла, в чем дело.

Огонь. Языки пламени. Он вспомнил. Много ли – я не знала. Через секунду он вскочил на ноги и стал метаться от свечи к свече и тушить их, сжимая фитильки пальцами.

Он ведь так ожоги схлопочет.

– Не надо, – попросила я и попыталась его остановить, но он вырвался и ринулся к последней свече. Ее он потушил медленно, будто жаждал боли. – Перестань, – хрипло сказала я. Не для того я лечила его ожоги, чтобы он теперь так легко зарабатывал новые.

Когда погас последний огонек, рука Гарри безвольно повисла. Гарри. Я последний раз назвала его так мысленно, хотя уже понимала: эта личность умерла.

– Никогда не умел останавливаться, – до жути спокойным голосом проговорил Тоби Хоторн и спустя полсекунды ударил со всей силы кулаком в стену. Я услышала хруст костяшек и треск стены – казалось, она вот-вот обрушится прямо на нас.

– Перестань, Тоби. Хватит, – сказала я. Мой голос тоже оставался спокойным и тихим. И впервые за все время я назвала его настоящее имя вслух.

Тоби посмотрел на меня, как на ангела – только не миленького, который парит среди облачков с арфой, а жуткого, иномирного, объятого сиянием, на которое больно смотреть.

Посмотрел на меня так, будто я была его миром – и вот этому миру пришел конец.

– Ты знала, – процедил он и уставился на меня. На его шее вздулись мышцы. – Ты все знала.

– Дыши, – попросила я.

– Кэйли. – Он произнес имя моей сестры, а потом стал повторять его снова и снова. – Кэйли. Твоя Кэйли. Это ведь я ее убил, Анна. Убил их всех. Тот пожар… Я был так зол, ты не представляешь. Я думал спалить только пристань. Но эта ненависть к отцу, ко всем, кто меня окружал, не давала дышать… Этого оказалось мало. И когда Колин предложил поджечь дом…

Он не закончил. Я потянулась к нему, но Тоби вырвался, отшатнулся от меня, как от огня, и нетвердым шагом выскочил в ночную тьму. Я бросилась за ним. С каждой секундой он двигался все быстрее, все увереннее. Он спешил к самому краю скалы, на которой стоял маяк.

Я поняла, что он задумал. Прыгнуть с обрыва. Упасть в воду – или разбиться о скалы. Адреналин вскипел в моих жилах. Я успела накинуться на него, крепко обхватить руками, не давая сделать роковой шаг.

Он отчаянно сопротивлялся. Ни на жизнь, а на смерть. Но я не уступала. И в итоге одержала победу, потому что он просто не мог сделать мне больно, у меня не было в этом никаких сомнений.

Если такова цена спасения – что ж, я готова была причинить ему боль, хоть это и нелегко.

– Помню… Ты как-то… запретила мне умирать… – сказал он. Его дыхание стало свистящим, точно мы только-только спасли его из пожара на острове.

– Да, не вздумай, – сказала я и, поймав ладонями его лицо, заглянула ему в глаза. – Ни сейчас, ни потом, до самой глубокой старости. Слышишь меня, Тоби Хоторн? – Я произнесла его полное имя спокойно, будто бы по привычке. Вдруг имена вообще утратили смысл. Разве важно, как его звать – Гарри или Тоби? Он от этого не изменится.

Так и останется моим.

– Не смей умирать и бросать меня одну! – с жаром заклинала я, понизив голос. – Так нельзя! Сперва влюбляешь, а потом уничтожаешь себя!

Он заглянул мне в глаза.

– Ты меня не любишь. Так не бывает. Я ведь ее убил.

– Это был несчастный случай, – впервые признала я. Он покачал головой, и я повторила: – Несчастный случай, Тоби.

– Ты меня ненавидела, – продолжал он. Я догадывалась, что сейчас он переосмысляет все, что я делала и говорила, и услышала в его голосе: если не этот обрыв, так другой.

– Я ненавидела тебя, а потом полюбила, и буду любить тебя до конца, – сказала я.

А конец еще не настал. Ни для него, ни для меня, ни для нас. Я не допущу этого.

– Так что выброси мысли, которые засели у тебя в голове, – дрожащим голосом просила я, боясь, что и тело меня подведет. – Я пережила столько потерь, Тоби. И просто не могу потерять еще и тебя. Понимаешь?

Понимал ли он, что я уже не могу без него дышать? Несколько недель я провела с мыслью, что потери не избежать, – но теперь, когда мы так близко к сказке…

Жили-были…

Далеко-далеко…

– Пообещай. – Я взяла пример с Кэйли из моего сна. Разве у него был выбор? Это я несколько месяцев свыкалась с реальностью, в которой он оказался причастен к гибели моей сестры. Для него же это было новое чувство.

И вряд ли он смог бы мне отказать.

– Пообещай, что будешь жить, – сказала я. Обещай, ублюдок!

И он пообещал.

В ту ночь мы так и не сбежали, вопреки всем моим просьбам. Вместо побега Гарри молча пошел к бараку Джексона. Рыбака там уже не было – куда он исчез, я не знала. И задавалась вопросом, слышал ли он наш разговор.

Кричали мы громко. Но и ветер был сильный.

– Если теперь, когда ты знаешь, кто ты такой, тебе хочется вернуться, поставить крест на побеге – я понимаю, – сказала я Тоби, когда мы оба зашли в барак.

– Думаешь, дело в этом? – Тоби остановился рядом с расшатанной половицей, которую так старательно обходил всякий раз, как мы затевали игру «Половицы». – Думаешь, теперь, когда я понял, кто я такой и кто мой отец, я хочу вернуться?

– Не знаю, – прошептала я.

Тоби посмотрел на меня с болью.

– Анна, о Анна, я ведь это все всерьез говорил. Про тебя, про меня, про то, что это моя единственная реальность. Единственное, что мне важно. Если бы можно было сменить фамилию по щелчку пальцев, я бы обязательно так сделал. – Он закрыл глаза. – Если бы можно было отмотать все назад…

Пожар. Кэйли. Все, что случилось в тот день.

– Я убийца.

– Неправда, – упрямо отчеканила я и подошла к нему ближе. – Пожар случился не из-за тебя. Ты ни единой спички не зажег. Как и твои спутники. Уверена, ты бы обязательно удостоверился, что вокруг нет людей, прежде чем проворачивать такое.

Керосин. Молния. Трагедия в двух словах.

– Это из-за меня твоя сестра умерла, Анна. Это твоя главная утрата, и случилась она по моей вине. – Его била мелкая дрожь. – Я должен сдаться полиции.

Я осыпала его градом ругательств – припомнила все, что только знала.

– Ты что, не понимаешь? Тебя же убьют! Моя родня прикончит тебя, а ты обещал мне, что будешь жить!

Я схватила его за плечи, мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня, но Тоби только зажмурился, а когда открыл глаза, неожиданно рухнул на колени и опустил голову.

Тоби Хоторн склонился передо мной, точно грешник перед священником. Несколько секунд он вот так стоял на коленях, не давая мне к нему прикоснуться. Его трясло. Чуть погодя он поднял расшатанную половицу, сунул руку в тайник и сомкнул пальцы вокруг металлического кругляшка.

– Ядовито то древо – ты сам посуди. С. и З., и меня уже не спасти, – хрипло проговорил он и со слезами в глазах посмотрел на меня. – Я вспомнил. Все вспомнил. Всю эту горькую, неприглядную правду.

Всю ночь он делился со мной обрывками своей истории. Силой заставлял себя говорить об этом, проживать все заново – точно хотел себя наказать, хотя я вовсе не требовала воздаяния. А я молча слушала, мысленно переделывая это повествование в сказку, как когда-то он переделывал мою историю.

Принц узнал, что он приемный, когда ему было четырнадцать. Слуги его отца ни о чем не догадывались. Его сестры, принцессы, тоже. Оказалось, что в свое время королева, его мать, только изображала беременность. Юный принц долго не мог понять зачем. Долгие годы он гадал, отчего же блистательный король и его прекрасная, жизнелюбивая супруга потратили столько сил, чтобы скрыть правду о единственном сыне.

Но однажды принц нашел труп.

Я попыталась представить, каково было Тоби в те минуты, когда он увидел человеческие останки и понял, что перед ним его биологический отец, человек по имени Уильям Блейк.

Уильям Блейк. Невозможно было вообразить, как ударило по девятнадцатилетнему юноше такое известие. Об этом он не упоминал. На протяжении всего рассказа я все вспоминала, как он однажды признался: «Иногда, когда я смотрю на тебя, я чувствую тебя всем своим существом, а внутренний голос шепчет, что мы – одно».

Моя мать ведь тоже убийца.

Металлический кругляшок – предмет, вызвавший в Тоби столько эмоций, – принадлежал Уильяму Блейку и вместе с останками последнего послужил доказательством тому, что приемный отец Тоби убил его биологического родителя. А еще – тому, что Тоби приходится внуком другому весьма влиятельному и крайне опасному человеку.

Еще одному королю…

Тоби подробно рассказал, как распрощался с прошлой жизнью: перевез останки отца в другое место, сбежал из роскошного техасского дома, где его вырастили, оставив несколько шифрованных посланий, в которых сообщал, что ему удалось разузнать. Как кочевал из города в город, как его занесло в Роквэй-Вотч.

Единственное, чего он не помнил, было наше знакомство в баре.

– Идею с керосином предложил не я, – сказал он, прикрыв глаза. Мы лежали бок о бок на полу в бараке. Я – прильнув к его груди, изувеченной шрамами. Стук его сердца меня успокаивал. Напоминал, что Тоби рядом. Что Тоби жив.

И обещал мне, что будет жить. Что бы ни случилось.

– …но я согласился, потому что я – отрава. – Тоби попытался выбраться из-под меня, но я его не пустила. – Плевать, кто мои родители и чья кровь течет в моих жилах. Я – Хоторн, и отцовское воспитание дает свои плоды. Но тебя нужно сберечь от этого яда, Анна. Ты заслуживаешь…

– Тебя, – процедила я, приподнялась на локтях и заглянула ему в глаза. – Я заслуживаю тебя. Заслуживаю счастья, а с тобой, невыносимый, высокомерный, талантливейший, бесящий до одури и обожающий саморазрушение, чудеснейший ублюдок, я неимоверно счастлива.

Тоби поднес руку к моему лицу, и мне вспомнилось, как он рисовал мой портрет и приговаривал: «Прям как в жизни».

– Я хорошо знаю свою сестру, – с жаром продолжала я. – Кэйли всегда желала мне счастья. – Я твердо решила, что не буду стесняться произносить ее имя вслух. Пусть Тоби знает, что я могу любоваться им и желать его и мне не нужно для этого на время забывать о сестре.

Возможно все, если любишь кого-то без сожалений.

– Она мне нравилась… – сказал Тоби и коротко вдохнул, а потом выдохнул. Я попыталась проделать тот же трюк, которым пользовалась еще в дни ненависти, когда Тоби от боли почти терял сознание. Я поймала его взгляд и стала дышать с ним в такт.

– Твоя сестра стоила десяти таких, как я или мои друзья, – тихо сказал он. – И сама понимала это.

У меня сдавило горло, а в глазах защипало. Я снова улеглась ему на грудь, чтобы еще и на физическом, осязаемом уровне дать ему понять, что никуда его не отпущу, и рассказала про тот сон.

– Никаких сожалений, – повторила я после. – Она взяла с меня обещание.

– Боже, Анна, мне так…

– Не говори, что тебе жаль, – перебила я и зажала ему рот ладонью. Слов всегда мало. А его – достаточно. Нас – достаточно. – Я не хочу, чтобы ты сожалел.

Хочу, чтобы ты был моим.

Он поцеловал меня всего один раз, легонько – это был скорее даже призрак поцелуя, – а потом мы уснули. И только утром, когда я проснулась и увидела на месте Тоби письмо, я поняла…

Что поцелуй был прощальным.

Дорогая Анна Слева Направо и Справа Налево…

Три месяца спустя я, тщательно заметая за собой следы, добралась до городка под названием Нью-Касл, штат Коннектикут – так далеко от Роквэй-Вотч, как только смогла. Я поменяла имя и стала Сарой – с палиндромами было покончено. Иногда мне неделями было больно вспоминать о прошлом, а иногда я могла думать только об играх, головоломках, шифрах и о нем.

Я танцевала каждый день.

Работала в придорожном кафе. Подружилась кое с кем из коллег. Иногда подумывала о продолжении учебы, даже если придется заново поступать, но каждый раз приходила к выводу, что это слишком рискованно. Никакие параллели с прошлой жизнью мне не нужны.

Нельзя, чтобы на мой след вышел кто-то из родственников – моих или Тоби.

Годы шли. Пускай и не быстро, но я перестала ждать, что в новостях снова заговорят о трагедии на острове Хоторнов, что кто-то узнает правду, которая давно известна мне – что Тоби Хоторн жив и где-то скрывается.

Я любила его.

Любила его.

Любила – и ненавидела. Пыталась забыть – и так оказалась однажды в постели другого мужчины, а вскоре выяснилось, что я беременна. Почти с самого начала я считала, что это наш с Тоби ребенок.

Пыталась себя убедить, что это неправильно. Что у моей дочки есть биологический отец, хоть он совсем и не похож на принца. И что именно его фамилию я впишу в свидетельство, когда она родится. Но сердце твердило, что дочка – это и есть та самая сказка, которой оказались лишены мы с Тоби. Что она – начало моей новой жизни. Я поклялась, что стану для нее всем, что научу ее играть и превращать все в игру. И находить поводы для радости. Каждый день.

Поклялась, что она будет расти в танце. И ни за что не станет невидимкой. Что ее всегда будут любить. Что однажды я все ей расскажу. Она узнает мою, нет, нашу историю.

И вот подошла и миновала предполагаемая дата родов, а моя дочь не спешила появляться на свет. Схватки начались только после самого сильного шторма столетия. Такого разгула стихии я никогда не видела, даже в ночь страшного пожара. «А по-моему, шторм – это ты, Анна Слева Направо и Справа Налево», – прошептал голос где-то на задворках сознания.

Шквалистый ветер обрывал провода и выбивал окна. У меня в квартире отключилось электричество – и ровно в этот момент отошли воды. Сесть за руль я никак не могла. Улицы превратились в реки. Попробовала набрать 911, но соединения не было.

Я пыталась себя успокоить, вспоминала, что роды – дело не быстрое, особенно в первый раз, но каждая схватка будто бы раскалывала тело надвое. Я попыталась добраться до двери на ощупь и вдруг столкнулась с ним.

– Гарри! – Это имя выскочило первым, но я быстро исправилась, назвала настоящее. – Тоби.

– Попалась, Анна! – Он осторожно подхватил меня на руки, а я прижалась к его груди. – Слева Направо и Справа Налево.

Схватки возобновились. Такой боли я еще никогда не испытывала – но все равно не закричала, как не кричал он в те мучительные ночи, когда я меняла ему бинты.

Он рядом.

Он рядом.

Он рядом.

А дочка вот-вот появится на свет.

Он принес меня в спальню и уложил на кровать. Я уже почти потеряла сознание, но его голос вернул меня в реальность.

– Я писал тебе.

Замерцал и включился свет, и я наконец увидела его. Как же я мечтала об этом.

– Я тебя ненавижу, – сказала я, но с нежностью, будто пела любовную песнь. Песнь нашей любви.

– Знаю. – Он согнул мои ноги в коленях, подложил мне под голову две подушки, убрал с моего лица мокрые от пота волосы.

– За то, что ты меня бросил, – уточнила я, вспоминая то чертово письмо. – За это, и только за это. А еще, для справки, я очень тебя люблю.

Мой голос сорвался на крик, и он схватил меня за руку. Я сжала его ладонь так крепко, что испугалась, что переломаю ему пальцы, но он даже не поморщился.

Я люблю тебя.

Люблю тебя.

Люблю.

– Сукин ты сын, – прошептала я, как только дыхание немного восстановилось. – Люблю тебя, ублюдок.

– Потерпи еще немного.

Я впилась в него взглядом.

– Мне нужны письма, которые ты мне писал.

Он усмехнулся. Казалось, эту усмешку не изменили ни годы, ни расстояние, которое все это время пролегало между нами.

– Это не письма, а открытки.

Он выглядел гораздо старше, чем в нашу прошлую встречу, – и суровее, что ли. Загар на его коже лежал неровно. Одет он был в поношенную рубашку. На щеках темнела щетина, но я все равно узнала каждую его черточку.

– Отдай… мои… открытки, – сквозь волну боли потребовала я.

– Будешь тужиться – отдам, – пообещал он.

Я люблю тебя.

Люблю.

Люблю.

Я осознала, что сказала это вслух, только когда в ответ услышала то же.

– И я тебя люблю, – сказал мне Тоби Хоторн. – Полюбил с той секунды, как ты высыпала полдюжины лимонов мне на матрас. Нет, даже раньше. Когда впервые увидел, как ты складываешь обрывок бумаги, строишь сахарный замок, и услышал обещание милосердной смерти – лживое, между прочим.

Сил у меня не осталось, но нужно было тужиться. Ради моей малышки. Я с криком напрягла мышцы.

– Я полюбил тебя, – прошептал Тоби, – когда весь мой мир состоял из боли и лишь твои глаза лучились смыслом. Полюбил еще до того, как возненавидел себя, и моя любовь нисколько не померкла.

Я люблю тебя.

Люблю.

Люблю.

Совсем скоро он уже держал ее на руках. Настоящую, живую – на краткий миг стало так легко поверить, что это и впрямь наша дочь. А потом приехала скорая. Совсем не помню, как он ее вызывал. И понятия не имею, как пробрался ко мне в дом.

Любовь всей моей жизни положила мне на грудь мою новорожденную дочку и исчезла.

Как ветер.

Как сон.

Через несколько часов он навестил меня в больнице. Моя дочурка – маленькое, бесценное чудо! – спала у меня на груди. На прикроватном столике лежало ее свидетельство о рождении. Я уже вписала туда фамилию ее биологического отца – Грэмбс – и второе имя.

– Кайли, – тихо прочел Тоби. – Почти как Кэйли, только одну букву заменили.

– Напоминание о сестре, – сказала я. – Это все, что она разрешила.

Тоби задержал на мне взгляд. Я догадалась, что он думает о том моем сне. Никаких сожалений.

Потом он снова повернулся к прикроватному столику. Взял ручку.

– Ты что задумал? – спросила я.

– Хочу расписаться в свидетельстве, – ответил он. Законы и правила приличия никогда его не останавливали. – За него.

Я не стала расспрашивать, откуда он знает имя биологического отца и почему решил поступить именно так. Мне даже хотелось, чтобы он расписался. Радостно было представлять, что это его дочь.

– Останься, – тихо попросила я.

– Не могу, Анна. Мой отец знает, что я выжил. Он глаз с меня не спускает. Хочет, чтобы я вернулся в семью – или вернул то, что забрал. А может, и то и другое. Я не подпущу его к тебе. – Он опустил взгляд на малышку, спящую у меня на груди. – И к ней.

Я понимала: глупо с ним спорить, учитывая, о каком могущественном человеке идет речь. Когда я впервые увидела, как Тоби держит на руках мою дочь, я подумала: а может, нам с ним и впрямь не суждено жить вместе долго и счастливо.

Может, смысл моей жизни – в этой очаровательной малышке.

– Возьми ее на руки, – попросила я. – Подержи немного.

Я думала, он будет сопротивляться, но нет. Тоби взял мою дочку – бережно, как родную. В его руках она казалась совсем крошечной. Он нежно прижал ее к груди.

– Это что у тебя, шрамы? – спросила я.

– Ага, полно, – ответил он, и что-то в его тоне навело на мысль, что Тоби дорожит каждой из этих отметин. Он опустил голову и потерся носом о крошечную макушку моей дочери. Она вдруг открыла глаза и посмотрела на моего любимого мужчину.

– Эйвери… – тихо произнес Тоби. Я не сразу поняла, что он предлагает имя. – Avery Kylie Grambs. – Он с лукавой улыбкой посмотрел на меня. – Переставь-ка буквы.

Мы были бы не мы, если б не сыграли в игру напоследок.

– Avery Kylie Grambs… – медленно произнесла я. – А если переставить буквы… – Мы встретились взглядами. Тоби передал мне малышку – нашу Эйвери. – Получается A Very Risky Gamble. Весьма рискованная игра.

– Знал, что ты справишься. – Тоби опустился на колени у моей кровати. – Ты умница.

Я не хотела класть дочку в кроватку. Не хотела засыпать. Закрывать глаза. Не хотела, чтобы он уходил.

Но он ушел.

Оставив мне стопку открыток, подписанных невидимыми чернилами.

– Осторожнее! – попросила я Эйвери. В свои полтора года она уже вовсю покоряла диванчики кафе, где я работала. Девчушкой она была очень серьезной, но, как и все маленькие дети, сеяла вокруг себя настоящий хаос.

И чистую радость.

Наша дочка. Рики Грэмбс навещал ее всего дважды. А мне было все равно. Эйвери, кажется, тоже. Нам вполне хватало друг друга. Еще немного – и я буду учить ее строить замки из пакетиков сахара.

Но это потом. Смена закончилась, и пришло время отправляться на танцы. Я подхватила дочку, пристроила у бедра и направилась к выходу, но не успела до него дойти.

– Прошу прощения, – окликнули меня.

Посетительница. Можно было направить ее к кому-нибудь из коллег, но некоторые клиенты ни в какую не хотят мириться с тем, что официантам иногда нужен отдых.

– Найти вам столик? – спросила я.

Возраст посетительницы трудно было определить – точно старше меня, но в волосах, покрытых алым платком, нет ни одной седой прядки.

– Давайте присядем, – сказала она таким тоном, что сразу стало ясно – отказы не принимаются.

Инстинкт самосохранения тут же включился на полную мощь. Давайте присядем…

Она сняла свой алый платок и протянула Эйвери, а та немедленно вцепилась в него детской мертвой хваткой.

– Вы, наверное, ждали моего супруга. – Гостья обошла меня и направилась к столику. – Уверена, отец Тоби рано или поздно вас найдет.

Тоби. «Мое спокойствие непоколебимо», – сказала я себе. Я не боюсь. Ее муж? Я же читала, что мать Тоби умерла спустя год после пожара на острове Хоторнов – нет, даже меньше.

И все же…

Все же…

Все же…

– А пока придется иметь дело со мной, – продолжала гостья. Она села за столик и кивнула мне, чтобы я заняла место рядом.

Той ночью мне не спалось. Я придумала для нас с Эйвери новую игру – нужно было только дождаться, пока она чуть повзрослеет. Дочка крепко спала. Я погладила ее мягкие детские волосики. Не хотелось спускать с нее глаз – да что там, даже просто выпустить ее из рук было трудно.

Мне сделали серьезное предложение.

А я отказалась.

Казалось бы, на этом разговор окончен.

Но сон все не шел. Я устроилась вместе со спящей дочуркой в кресле-качалке, купленном в гипермаркете «Гудвилл», и прошептала в ночную тьму слова нашей новой игры:

– Есть у меня одна тайна…

Он почти касается губами моих, безмолвно напоминая о том, что можно обойтись и без слов. Что он никогда не требовал и не потребует у меня того, что я давать не хочу.

Стестами у меня всегда было неважно, но даже я в состоянии пописать на палочку. Покончив с миссией, глубоко выдыхаю, чтобы успокоиться, и кладу тест на полку. Борюсь с желанием погрызть кончик ногтя, покрытого неоново-синим лаком, уже успевшим облупиться. Жду.

И жду.

И жду.

Да, тесты – не мое, но ждать я умею. Некоторые оптимисты при виде стакана с водой утверждают, что он наполовину полон, я же, если мне показать стакан, в котором есть хотя бы капелька воды, уже представляю, как он переполняется газировкой «Маунтин дью». Можно сказать, профессионально воображаю удачный исход, даже если им и не пахнет.

И что теперь? Я стою в просторной, сверкающей, мраморной ванной – такой большой, что в ней бы поместилась моя первая квартира, – и жду, появится ли на пластиковой палочке вторая полоска, то и дело поглядывая на кольцо, которое поблескивает на безымянном пальце моей левой руки. Оно украшено гранатом, а не рубином, причем камешек он обработал сам. Он алого цвета, но иногда, в зависимости от освещения, кажется почти черным.

Идеальное украшение.

Думаю о мужчине, надевшем эту красоту мне на палец, и впервые в жизни отдаюсь не мечтам, а воспоминаниям.

Все вспоминаю.

И вспоминаю.

Ковбой глядит на меня. И это совсем не поверхностный, скользящий взгляд. Такое чувство, будто мозолистый палец бережно гладит меня по щеке чуть ниже синяка под глазом.

– Что тут случилось? – спрашивает он вполголоса. Нэш не строит из себя мачо. Не манерничает. Даже, кажется, не жалеет меня. Но я чувствую, что все его внимание сейчас сосредоточено на мне. Все, без остатка.

Поднимаю голову повыше.

– Я в порядке.

– Это я вижу. – Голос у него спокойный, мягкий и обволакивающий. Думаю о том, что он, наверное, и сквозь стену огня может пройти не моргнув. – Но, если вдруг захочешь назвать конкретное имя… – и снова этот взгляд, осязаемый, точно едва уловимое прикосновение, – я весь внимание.

Глаза у него карие. Внешний край и центр у радужки совсем темный, а внутри этих границ – янтарные вкрапления. Взгляд сдержанный, но глубокий. Ковбою очень бы хотелось, чтобы я назвала имя человека, оставившего на моем лице синяк, но злобы я в нем не чувствую. Интуиция подсказывает, что он не вспыльчивый и не жестокий.

Нэш Хоторн – как безоблачное небо. Как земная твердь, поросшая травой. Спокоен и невозмутим.

А мне и заглядывать в эти прекрасные глаза янтарно-древесного цвета не стоит. Хоть я и мечтательница, каких поискать, но понимаю, что спокойный, мягкий и добрый ковбой ни за что мной не заинтересуется.

– Вот тебе мой совет, милая, думаю, стоит повнимательнее присматривать за младшей сестрой.

Я нахожусь в Доме Хоторнов уже несколько дней – этого оказалось вполне достаточно, чтобы сделать вывод о том, что Нэш Хоторн – не из тех, кто любит указывать другим, что делать, но при этом не прочь поделиться советом, причем в неспешной, будничной манере, мол, мы же просто болтаем за бильярдным столом, а что тут такого?

Будничные советы, черт возьми.

– С Эйвери все в порядке, – возражаю я. Вообще, я не любительница спорить, но а) по поводу моей сестры он ошибается. Подростковый бунт – это вообще не про нее, ей куда интереснее копаться в таких занудных темах, как актуарные расчеты; и б) мне просто нравится пререкаться с Нэшем Хоторном.

Он поправляет кий и готовится к следующему удару – тоже с вполне будничным видом, но меня не проведешь. В делах и разговорах он неспешен – но мы оба заранее знаем, что ход точно будет удачным.

Даже если он вдруг решит сыграть в бильярд с закрытыми глазами, его обязательно ждет триумф.

За какую-то минуту он выбивает еще два шара. Потом снимает свою ковбойскую шляпу и идет к дальнему концу стола.

– За Эйвери глаз да глаз нужен, а то проблем не оберешься, – протяжно подмечает он и ловит мой взгляд. – Не сочти за критику. У меня братья точно такие же.

Это еще мягко сказано.

Пока Нэш готовится к очередному удару, стараюсь на него не смотреть – слишком уж притягательно вздымаются под белой тканью заношенной футболки мышцы рук и спины.

– Никогда никаких проблем у меня с ней не было, – возразила я. – Эйвери уже самостоятельная. – Можно было бы еще добавить, что мне бы даже хотелось, чтобы с младшей сестрой было тяжелее. Чтобы я была сильнее. И умнее. Чтобы у меня был план. Но я молчу.

– Ты о ней заботишься, – говорит Нэш, и в его голосе слышатся мягкие, глубокие нотки.

Я отвожу взгляд.

– Когда она разрешает, – отвечаю я и снова заглядываю ему в глаза.

«Уймись уже», – твержу я себе. Даже партия в бильярд с Нэшем Хоторном – это, скорее всего, ошибка (см. впечатления о его мышцах под тканью футболки). Вот только моя жизнь перевернулась с ног на голову, а в этом роскошном доме поговорить больше не с кем. Сорок тысяч квадратных метров площади, баскетбольный корт, боулинг, два кинотеатра, спа – словом, та еще Страна чудес. И, если я буду путешествовать по ней в одиночку, наверняка потеряюсь, сломаю что-нибудь или, не знаю, начихаю на какой-нибудь бесценный артефакт, который валяется где ни попадя.

Нэш Хоторн – меньшее из двух зол. Он стоит у одного края стола, я – у другого. Отчего-то он совсем не спешит отводить от меня взгляд.

Даже когда делает новый удар.

– Выпендрежник, – тихо ворчу я.

Нэш распрямляется, опускает кий так, что тот упирается кончиком в пол.

– Одно дело – выпендриваться, и другое – решить, что отныне тебя ни капли не заботят люди, ждущие, что ты потушишь собственный свет, чтобы только они сияли, как солнце, – протяжно, с неизменным техасским акцентом говорит он.

Кажется, он толкует не о себе, думаю я.

Он протягивает мне кий.

– Твоя очередь.

Я успела заметить, что он ни разу не промахнулся, так что надежды на победу у меня нет, но я решаю не спорить – хотя бы сейчас.

– Ты ошибаешься насчет Эйвери, – говорю я и тоже бью по шарам. Я надеюсь, что удастся поскорее сменить тему на единственную безопасную, снова завести разговор о том, почему я вообще тут оказалась. – Моя сестра не портит мне жизнь, – говорю я. На глаза мне падает синяя прядь, и я сдуваю ее в сторону. – В свои годы она уже совсем как взрослая. Во многом даже взрослее меня самой.

– Правда? – Нэш плавно – точно решил подойти не к синеволосой девчонке, а к целому стаду диких лошадей – огибает стол. – Мне-то казалось, что ты всем ради нее пожертвовала.

– Ну… – опускаю взгляд. – Этого оказалось недостаточно.

– Многим из нас нужно совсем немного, – понизив голос, продолжил Нэш. – Назвать своим хоть что-то да почувствовать, что мы что-то – что угодно – делаем правильно.

«Да», – шепчет мне внутренний голос, но я тут же останавливаю себя. Либби! Стоять! Держи себя в руках! Нэш Хоторн – внук миллиардера. Он вырос здесь, в этом шикарном поместье, и ему все достается так легко – с самого детства.

Что он вообще знает о маленьких мечтах?

Ковбой словно бы успевает прочесть мои мысли.

– Никогда не любил это все, – говорит он, кивая на высоченный потолок, и жмет плечами. – Мне лучше дайте однокомнатную квартирку над каким-нибудь дешевеньким баром – желательно, чтобы внутри была сломанная мебель, которую можно починить своими руками. И книжки от предыдущего жильца. – Он оперся на бильярдный стол. – И чтобы оттуда можно было любоваться на небо.

– Неужели тебе не по душе все эти богатства? – Вопрос вырывается у меня сам собой – слишком уж хочется понять его, хоть я и осознаю всю опасность этого желания.

Принимать плохие, НЕТ, ОЧЕНЬ ПЛОХИЕ решения – мой талант, если речь о мужчинах. Такое уже случалось. А тут еще и Хоторн…

– Мне по душе совсем другое. – Нэш снова жмет плечами. – Но я тут нужен, так что приходится всякий раз возвращаться, как бы далеко ни уехал.

– Чтобы помогать братьям, – заканчиваю я за него, и это никакой не вопрос, а утверждение. Значит, и ты кое о ком заботишься. Делаю следующий ход, промахиваюсь и возвращаю ему кий.

Ковбой поворачивается спиной к столу и бьет по шарам не глядя. Ему еще хватает наглости мне подмигнуть!

– А вот сейчас я выпендриваюсь, – уточняет он.

Закатываю глаза, но не могу сдержать улыбки. Это плохой знак, но сейчас мне очень нужен друг. «Просто друг», – строго напоминаю я себе.

Друг, который заботится о младших братьях.

Друг, который присматривает за моей сестрой.

Друг, который носит потрепанные белые футболки, тонкие и мягкие на вид.

– Давай-ка заключим пари, Либби Грэмбс, – предлагает Нэш. Очередной удар отправляет восьмой шар в лузу, а потом ковбой кладет кий. – Если твоя сестра докажет, что я ошибался и она – вовсе не источник бед, я перестану выпендриваться.

«Не стоит соглашаться», – думаю я – и все равно соглашаюсь.

– А что будет, если ты окажешься прав?

– Если я выиграю… – Нэш улыбается – медленно и уверенно, под стать речи, – тогда выпендриваться начнешь ты. Идет? – Он подхватывает свою ковбойскую шляпу, которая лежала до этого у самого края стола. – А еще я шляпу тебе куплю.

Объективно говоря, есть на свете места и похуже, чем частный самолет Нэша Хоторна. Мы сидим на борту, и наши кресла разделяет проход. Мы – взрослые, которые отправились в путь с важной миссией. Ради нее мы уже побывали в моем родном городе, а скоро полетим на Коста-Рику.

Коста-Рика. Уж не знаю, чьей жизнью я сейчас живу, но не своей точно.

Нэш сидит и смотрит в окно на бескрайнее небо. Такой уж он человек, его стихия – открытые пространства и влажная земля, кожаный аромат, жар солнца. Ему давно пора побриться.

Надеюсь, он этого не сделает.

– Лучше тебе самой посмотреть на это письмо. – Голос Нэша проносится по салону, словно ветер по пшеничному полю. – И на конверт. Хоторны обожают использовать невидимые чернила.

Мы открыли охоту на Хоторна. На бездомного мужчину, который когда-то играл с моей сестрой в шахматы в парке, а потом выяснилось, что он тоже – часть знаменитой семьи и вовсе не погиб, как многие думали. И это – еще не самое странное из нынешних обстоятельств моей жизни.

Сейчас у меня… каштановые волосы. Да-да, просто каштановые. Я заплела их в косу, чтобы не падали на лицо, но вышло не слишком-то аккуратно. Вообще, соблюдать приличия мне сложновато. Да что там, я даже не могу сидеть, как обычные люди, опустив на пол обе стопы. Мне непременно нужно подобрать под себя ноги, даже в этом просторном кожаном кресле.

Я очень стараюсь приноровиться к этой новой, непривычной роли – ради Эйвери. Выглядываю в окно, потом смотрю на Нэша. Снова просыпается надежда, что в ближайшее время побриться он не успеет.

– Не пойми меня неправильно, – говорю я, когда наши взгляды встречаются, – но у тебя очень странная семейка. И это я говорю.

Разница между нами в том, что странность Хоторнов похожа на странность Стоунхенджа. Она величественная и необъяснимая. Хоторны любят невидимые чернила. У них дома полно тайных коридоров, и они чтут загадочные традиции. Могут даже – и это реальный пример! – лизнуть работу Пикассо. Зачем-то.

– Хм, ну не знаю. Ты-то мне странной вообще не кажешься, – говорит Нэш.

Мне, любительнице синих волос, черных ногтей, черепов и блесток – во всяком случае, в прошлом.

– Ты так говоришь только потому, что сейчас я пытаюсь сойти за нормальную.

Нэш Хоторн пожимает плечами. Это движение стоит признать смертоносным оружием! Увидишь его – и сразу же представляешь этого красавца без футболки. И ничего с этим сделать нельзя.

– Ты мне и раньше казалась вполне нормальной, – говорит он.

Всю жизнь у меня было две мечты: быть нормальной и особенной. Я хотела разом и одного и другого, хотя это, можно сказать, несовместимые вещи.

– Ладно, я – это я, как ни крути, – тихо говорю я.

– Тебя послушать – так это что-то плохое, милая, – возмущается Нэш и наклоняется вбок, в проход между рядами. Ловит мой взгляд и долго не отпускает.

– Никакая я тебе не милая, – говорю я, а сама тихонько считаю янтарные кольца у него на радужках.

– Прошу прощения, – говорит он, хотя в голосе нет и тени сожаления. Такое чувство, что он даже не прочь сыграть со мной в гляделки – лишь бы я не грустила. – А Либби – это сокращение от Элизабет?

– Нет, – отвечаю я и планирую на этом закрыть тему. Честное слово. Но тут с губ срывается: – Думаю, мама считала, что это – сокращение от Little bitch[28]. – Вот почему я так цепляюсь за оптимизм. У меня нет другого выбора. Иногда единственное, что помогает выжить, – это вера в лучшее, даже если человек этого совсем не заслуживает. – Прости. Кажется, поездка домой не прошла бесследно.

Нэш встает со своего места и садится в соседнее кресло. Приподнимает мою голову за подбородок и заглядывает мне в глаза.

– Не вздумай извиняться за то, что тебе пришлось пережить.

Бывают в жизни моменты, когда время замедляется, а мир исчезает. Остаются только два человека, которые смотрят друг другу в глаза. Нэш. Я.

Спустя целую вечность и еще немного – но все равно недостаточно – он тянется к окну и приподнимает шторку.

– Гляди!

Оборачиваюсь и смотрю на зеленовато-синий, искрящийся океан далеко внизу, хотя хочется любоваться только его лицом. И коснуться щеки, почувствовать под пальцами колкую щетину.

Эй, Либби, полегче!

Выдергиваю себя из этих мыслей. Всматриваюсь в пейзаж за окном. Вижу сушу. Изумрудные деревья, а за ними – высокое, прекрасное, древнее здание, настоящий архитектурный шедевр.

– Что это? – спрашиваю я, хотя думаю совсем о другом. Нэш Хоторн не такой уж и странный, во всяком случае, в сравнении со мной и с братьями. Мистер Ковбой-Мотоциклист, кажется, нисколько не переживает о том, чтобы казаться нормальным или особенным. В отличие от своих братьев он ни разу никого не подбивал лизнуть работу Пикассо.

Он просто живет. Он такой, какой есть, – и напоминает о бескрайних прериях и влажной земле. И он рядом. Его рука ложится мне на затылок, нырнув под спутанную, неаккуратную косу. Он отвечает на мой вопрос так, словно не случилось ровным счетом ничего необычного.

Что это?

– Картаго.

Найти картагскую резиденцию – один из множества домов, которые когда-то принадлежали Тобиасу Хоторну, а теперь достались моей сестре, – несложно. Труднее туда добраться.

– М-да, старик мало что любил так же сильно, как строить дома в скалах, – преспокойно замечает Нэш. – Где-то должна быть тропа, – говорит он, обводя взглядом густую растительность, которая перекрывает все пути наверх. – Что скажешь, Либ? Будем искать потайную дорогу или арендуем мачете и сами проложим тропу?

Я покосилась на него.

– Ну и у кого ты тут арендуешь мачете?

Он снова пожимает плечами, точно говорит: да у кого угодно. И, честно сказать, он прав. Нэш Хоторн как никто умеет находить общий язык с людьми.

Смотрю на крутую, почти вертикальную скалу, на самой вершине которой стоит нужный нам дом.

– Я бы ничего тут не срубала, если можно без этого обойтись.

Тут так красиво. Подлинная природа.

Нэш тоже любуется видом.

– Значит, ищем потайную тропу.

– Давай попробуем… – перевожу дыхание и указываю вперед: – Туда!

– Веди, милая. Я доверяю твоему чутью.

– Ну уж это точно зря, – говорю. – Не стоит.

Нэш внимательно смотрит на меня, потом снова на зеленое море тропических растений, отделяющее нас от цели.

– Занятно, – подмечает он.

– Что?

– Старик предусмотрел в своих планах все… – пояснил Нэш, шагнув в указанную мной сторону. – Но, готов поспорить, тебя он не учел.

Я хмурюсь.

– С какой стати ему меня учитывать? – спрашиваю я. Ну кто я для миллиардера Тобиаса Хоторна? Так, пустое место.

– При этом, уверен, твое появление он предвидел, ведь ты – сестра Эйвери, – рассуждает Нэш, не сбавляя шага. – Иначе и быть не может.

– Тогда о чем вообще разговор? – уточняю я. Наверное, не стоило об этом спрашивать. Но мне очень, очень интересно.

– Я вот сказал, что доверяю твоему чутью, но старик-то наверняка не догадывался, что так будет. Он не знал, что ты – это ты.

Я – это я. Мы с Нэшем одновременно видим брешь в зеленой стене. Я пролезаю под низкими ветвями, ковбой не отстает ни на шаг, и вот перед нами, словно по волшебству, открывается тропа, можно даже сказать, туннель, ведущий все выше и выше.

– Ты как, выносливая?

– Скорее неисправимо оптимистичная и упрямая, – с ухмылкой отвечаю я. – А ты?

Карие глаза задерживаются на мне.

– Я создан для долгих походов.

Целую вечность мы карабкаемся вверх. Никогда еще мне не было так уютно от молчания. Но в итоге мой коварный мозг затевает игру под названием «Что, если он снимет футболку?».

Приходится нарушить молчание.

– А ты тут уже бывал?

– В этом доме или на Коста-Рике? – Нэш оборачивается ко мне, но мы оба продолжаем путь.

– И то и другое, – отвечаю я. Дышать тяжело, но усталость очень приятная.

– В стране бывал, а в доме – нет. Путешествовать с шиком я не люблю. – Я не успеваю спросить почему, как он уже сам поясняет: – Мне больше нравится, когда с тебя сходит семь потов, когда спать ложишься с болью в мышцах, обессиленный от долгого пути, – тогда я чувствую, что сделал что-то полезное. Еще мне нравится самому искать дорогу и общаться с местными на их условиях, а не на моих.

Ну что за мужчина. Не позволяю себе продвинуться дальше этой мысли.

– Общаться с местными и тырить у них мачете, – уточняю я.

Нэш расплывается в улыбке – и мы продолжаем подъем.

Вскоре я снова нарушаю молчание:

– Ты всегда называешь своего деда стариком – и никак иначе.

Это уж точно не мое дело, но почему-то эта мысль давно крутится в голове.

Кажется, Нэша мое наблюдение ничуть не оскорбило.

– Полезно лишний раз вспомнить, что он смертный.

– Смертный, – повторяю я. – В отличие от… Зевса?

Ветка перекрывает нам дорогу. Нэш приподнимает ее, чтобы я могла пролезть, и мы идем дальше.

– Ему бы понравилось это сравнение, но, как по мне, куда больше он походил на Дедала. Вечно изобретал лабиринты, прятал чудовищ, заставлял нас летать у самого солнца.

Нэш поднимает еще одну ветку, и мы выходим на маленькую полянку, заросшую полевыми цветами и ползучими растениями. Они густо оплетают стены маленького, но симпатичного дома. Кажется, будто он стоит тут с начала времен, что его не построили, а он сам вырос из земли.

– Ну вот и пришли, – говорит Нэш и кивает на дверную раму. – Посмотри в левый верхний угол. Он как будто отваливается, но… – Он подходит к двери, поднимает руку и достает из-за рамы ключ.

Ключ украшен сложными, причудливыми, поистине хоторнскими узорами – он совсем не вяжется с простоватой архитектурой домика.

– Возможно, это муляж, – предупреждает Нэш и протягивает мне ключ. – Хочешь испытать удачу, а, Либ?

– Я и без испытаний считаю себя удачливой! – шучу я и забираю ключ. – Жаль только, реальность об этом не догадывается! – В этот раз удача мне улыбается. Я вставляю ключ в скважину, поворачиваю, и дверь открывается.

Мы заходим в гостиную. За ней видно маленькую кухоньку и витую железную лестницу на второй этаж.

– А дальше что? – спрашиваю я. – Что мы ищем?

Этот дом – только часть игры, придуманной почившим миллиардером. Делаю еще шаг вперед, точнее, пытаюсь, но Нэш вдруг хватает меня за руку и заслоняет собой.

– На плите кто-то готовит, – тихо предупреждает он. В мышцах нет и капли напряжения, но это вовсе не значит, что тут безопасно.

На втором этаже скрипят половицы. Нэш плавно меняет положение, надежнее прикрывает меня своим телом. Я украдкой выглядываю из-за него, чтобы узнать, кто же это спускается к нам по лестнице. Сначала видно только ботинки. Мужские.

Вспоминаю о нашей главной цели – охоте на Хоторна.

– Как думаешь, это он? – спрашиваю я шепотом. Это Тоби Хоторн?

– Возможно, – тихо отвечает Нэш. – Ну или мы в лабиринте и к нам идет Минотавр. – Я не успеваю обдумать эти слова, как он повышает голос: – Мы не воры. Мы Хоторны.

– Но я-то нет, – украдкой напоминаю я – так, чтобы слышал только Нэш.

– Ты одна из нас, – отвечает он, не сводя глаз с лестницы. – Он уже совсем близко.

Одна из нас. Наконец «Минотавр» предстает перед нами в полный рост. Это точно не Тоби Хоторн. В нем есть что-то знакомое, но я не понимаю почему.

Может, дело в манере двигаться.

– Здрасте! – говорю я, решив сразу взять быка за рога – отсылка к Минотавру тут случайна. – Меня зовут Либби, а это…

Человек на лестнице коротко кивает.

– Нэш.

Я смотрю на ковбоя.

– Вы что, знакомы?

– Это он себя называет, – отвечает Нэш, не сводя глаз с «Минотавра». – А не меня.

И тут до меня доходит: Нэш – это его фамилия. Наше внезапное появление «Минотавра» ничуть не встревожило. Кажется, что ему все равно.

Что ж, яблочко от яблони недалеко падает.

Через час мы с Нэшем, покончив с делами, находим бар. Мне ни капельки не стыдно, что мы не спешим к самолету. Нэш встретился с отцом. По этому случаю надо совершить возлияние!

Я пытаюсь отвлечь моего спутника.

– Как думаешь, что там? – Я беру в руки маленький стеклянный пузырек, который много лет назад был отдан Джейку Нэшу Тобиасом Хоторном. Джейку велели вручить пузырек первому же Хоторну, который за ним явится. В пузырьке был какой-то пурпурный порошок.

Нэш что-то говорит бармену по-испански, потом садится на стул у стойки и отвечает на мой вопрос:

– Очередной виток головоломки от старика.

Бармен ставит перед нами два шота. Нэш придвигает мне один.

– За тебя! – говорю я и тут же выпиваю все до дна. Спиртное обжигает мне горло. – Так вот, вернемся к твоему отцу.

– Нормальный мужик вроде бы.

Я беру его за руку. Нэш привык быть защитником. Чтобы его самого защищали – нет, это было в новинку, но сейчас он отчаянно в этом нуждается. Я сжимаю его ладонь.

Он сжимает мою в ответ и выпивает свой шот.

– Удивляться, собственно, нечему. Деньги решают все.

Справедливое замечание. Джейк Нэш вот уже два десятка лет припеваючи живет в Картаго, вдали от родного сына.

– А чисто теоретически – тебе, случайно, не хочется наложить проклятие на чьи-нибудь останки? А то я знаю людей, которые могли бы помочь.

– Еще как хочется! – Нэш с усмешкой берет свой пустой стаканчик. – Старик был тем еще мерзавцем, – совершенно спокойно вещает он. – Но на меня он почти не обращал внимания. Я был, можно сказать, плодом коллективного воспитания – мной занимались Зара, Лафлины, прабабушка, бабушка Элис…

– О ней ведь почти не говорят, – подмечаю я.

– Она пила только жасминовый чай и любила закатывать вечеринки. – Нэш едва заметно улыбается. – Помню, ей нравилось наряжать меня в маленькие костюмчики. И, если я при полном параде вдруг принимался готовить пирог из песка, она всегда хвалила рецепт. – Он качает головой. – А больше толком ничего не помню. Она умерла еще до рождения Грэйсона. Тут-то у старика сменился фокус. Грэя, Джейми и Ксана он с колыбели взялся воспитывать, а тут наконец решил и мной заняться, но я сопротивлялся. – Нэш кивает бармену, и нам наливают еще.

Ковбой ловит мой взгляд.

– За нас, – говорит он. – Чтобы мы стали лучше, чем были они.

Они. Его дед. Отец. Мать. И мои родители тоже. Вспоминаю, как Нэш в самолете просил никогда больше не извиняться за пережитое.

За нас. Выпиваю свой шот и решаю, что хватит уже грустить – и за него и за себя. Тыкаю пальцем в Нэша.

– Тебе нужен магический шар! – восклицаю я.

Он приподнимает бровь.

– Это коктейль такой?

По лицу непонятно, шутит он или нет. Улыбаюсь и пускаюсь в объяснения.

– Это такая игрушка. Ну знаешь, задаешь вопрос, трясешь ее, и она выдает ответ. – По телу расползается жар от второго шота. Очень приятное ощущение. – Раньше я часто придумывала ночами миллион разных способов спросить шар, наладится ли моя жизнь.

Я еще никому этого не рассказывала.

– И почти всегда шар подтверждал, что все будет хорошо, – подхватывает Нэш.

– Вероятнее всего, если ответ мне не нравился, я великодушно разрешала себе перетрясти шар, – с улыбкой продолжаю я и снова тычу пальцем в собеседника. Всего два шота выпила, а уже так разошлась! – Ну давай, ковбой! Представь, что я – магический шар. Задай мне свой вопрос.

Это ошибка? Возможно. Но мне начинает казаться, что каждый заслуживает совершить в этой жизни хотя бы одну ошибку, которую не захочется исправлять, даже если представится такая возможность.

– Что ж, магический шар, – начинает Нэш. Он никуда не спешит, как, впрочем, и всегда. – Скажи-ка, удастся ли мне уговорить неприступную мисс Либби на третий шот перед возвращением в самолет?

Беру паузу на то, чтобы посовещаться с высшими силами и обдумать ответ.

– Спроси позже.

– Ладно, – невозмутимо продолжает он. – А с синими волосами я тебя еще увижу?

Борюсь с желанием потрогать кончик моей неаккуратной косы. Я покрасилась ради Эйвери. Чтобы выглядеть респектабельно. Не быть собой.

– Тебе что, не нравится каштановый? – спрашиваю я, не успев сдержаться.

Нэш разворачивается ко мне всем корпусом.

– Мне нравится, что тебе нравится синий, – поправляет он. – Так что же?

Сглатываю.

– Все к этому ведет.

Следующий вопрос меня удивляет.

– А мы с Джейком Нэшем еще увидимся? – спрашивает ковбой, и за этим вопросом чувствуется обида, чувствуется, что ему хотелось бы ближе общаться с человеком, подарившим ему половину ДНК.

Хочется солгать, но я не могу.

– Мои источники говорят: нет.

Он обдумывает эти слова, а потом продолжает:

– А в ковбойской шляпе я тебя когда-нибудь увижу?

Щурюсь.

– На это даже не рассчитывай!

– Умеешь вселить азарт. Кстати, милая, сдается мне, я выиграю в том пари о твоей сестре.

Учитывая, сколько тайн от меня скрывает Эйвери, вряд ли можно с ним поспорить, но и подпитывать надежды на победу не хочется!

– Давай еще один вопрос, – говорю я, чтобы его отвлечь.

– Может, как-нибудь топоры пометаем? – предлагает Нэш и опять расплывается в своей неспешной ковбойской улыбке. – Вместе.

Это точно ошибка. Мы – ошибка. Но я не в силах совладать с собой.

– Звучит интересно.

Может, дело в алкоголе. Или в самом Картаго. А может, в том, что Нэш Хоторн пока в упор не понимает, что мы не созданы друг для друга.

– Моя очередь, – с неизменной улыбкой говорит он. – Спроси о чем-нибудь.

«Что ты видишь, когда смотришь на меня?» – проносится в голове. Но нет, нужен такой вопрос, на который можно ответить односложно: да или нет… Я – просто очередной человек, которого ты решаешь спасти? Ну уж нет. Это тоже спрашивать не буду. Есть еще один вопрос, который я непременно задала бы магическому шару, будь он у меня сейчас под рукой.

– Мама Эйвери гордилась бы мной?

Вопрос, наверное, глупый, но мать Эйвери была единственным человеком, который дарил мне ощущение, что я особенная, когда я была еще маленькой. Особенная – и нормальная. Одновременно. Хотя это совсем не одно и то же.

Нэш задумывается над моим вопросом, подключает связь с космосом, а потом поднимает руку, гладит меня по щеке, ныряет пальцами в растрепанную косу.

– Определенно да.

А ведь ровно такие формулировки выдает и настоящий магический шар! Так ты с самого начала понял, о чем я говорю, ковбой!

– Может, еще выпьем? – предлагает Нэш.

Последний шот – а потом нам придется вернуться. К моей сестре. К его братьям. К реальности.

Кладу руку ему на затылок.

– И это тоже интересно звучит.

– Слишком много капкейков не бывает! – объявляю я и вытаскиваю из духовки уже шестой десяток кексиков – и это все за один день!

Я не избегаю Нэша Хоторна.

Нет. Честное слово. Не…

Он переступает порог кухни. Легок на помине. Стараюсь держаться спокойно, точно никакого полета в Картаго и не было.

– Выбирай вкусняшку! – предлагаю я ковбою. – Только надо еще салфетку взять.

Кажется, я немного перестаралась с глазурью.

– Либ.

Одно-единственное слово – мое имя, сокращенное так, как его не сокращает никто, кроме Нэша Хоторна, – и я понимаю: что-то случилось.

– Что такое? – бросаюсь к нему через всю кухню. На нем очередная заношенная футболка. Только в этот раз темно-зеленого, мшистого цвета.

Все мышцы напряжены.

– Эйвери, – говорит он. Этого достаточно, чтобы я замерла, как статуя. Нэш Хоторн может пройти сквозь стену огня, не моргнув. Если бы почва у него под ногами треснула и разверзлась, он отошел бы в сторонку на пару шагов и спокойно дождался бы, пока землетрясение кончится. Но сейчас в нем нет и капли невозмутимости.

– Что с ней? – обессиленно спрашиваю я.

– Ты только дыши. Ради меня. – Нэш за секунду уничтожает расстояние между нами. Обвивает меня руками.

– Дышу, – лгу я.

– Дыши, Либ. – Он прижимает меня к себе. Вдыхаю полной грудью запах Нэша Хоторна. Чувствую щекой мягкую ткань его футболки.

– Что случилось? – спрашиваю я шепотом.

– Самое главное: она жива. – Голос Нэша не мягче, чем обычно, и я искренне благодарна ему за это. Одной рукой он обнимает меня за плечи, а второй гладит по голове. – И вторая новость: сработала бомба.

Что? Нет.

– Какая еще бомба? – Едва я спрашиваю об этом, как у мозга включается режим самозащиты. – Это метафора, да? Или название какого-то маленького, абсолютно легального фейерверка?

Вижу, как вздымается и опадает грудь Нэша, и вдруг осознаю, что дышу лишь потому, что наши легкие работают в унисон.

– Пожалуйста, скажи, что Эйвери просто снялась в фильме, который провалился в прокате, – умоляю я.

Он обхватывает ладонями мое лицо.

Плохо дело. Я это чувствую.

– Ее самолет взорвался. – Его грудь вздымается и опадает. Моя тоже. Я дышу. С трудом, но дышу. – В момент взрыва он был на земле, – тихо продолжает Нэш. – Эйвери была не внутри, а неподалеку, но ее зацепило взрывной волной.

– Нет. – Я не допущу, чтобы это оказалось правдой.

– Либби…

– Такого просто не может быть. Никак! – Пытаюсь вырваться из его рук, но ничего не получается.

– Спроси, поправится ли она.

У меня во рту так пересохло, что кажется, что язык вот-вот треснет.

– Она поправится?

– Сестра у тебя бедовая. – Нэш прижимается лбом к моему. – Но мы будем за ней присматривать, Либ. Ты и я.

Мое сердце готово на части разорваться, но я держусь.

– Мы о ней позаботимся, – говорю я. Такие уж мы с Нэшем люди. Мы заботимся о других.

– В яблочко. И она непременно поправится.

В его словах я улавливаю несказанное: у нее нет выбора! Может, сейчас о выздоровлении говорить рано, но мы с Нэшем Хоторном, черт возьми, сделаем все, чтобы его ускорить.

Я почти не отхожу от Эйвери – только если нужно побеседовать с врачами. С целой толпой медиков. У меня уже голова идет кругом – хотя, может, это потому, что я давно ничего не ела. Именно поэтому Нэш отправил меня в столовую.

Пообещав, что в мое отсутствие сам присмотрит за моей сестрой.

По пути обратно я еще из коридора слышу его низкий, спокойный голос – и когда я успела так к нему привыкнуть? Он разговаривает с Эйвери.

– Пойми меня правильно, детка, это вовсе не угроза, но если ты хоть на секундочку решишь, что пора сдаваться, то сильно ошибешься. – Нэш говорит с ней тем же тоном, каким обычно строит братьев. – Надо бороться дальше, Эйвери Грэмбс.

Я захожу в палату и вижу, что ковбой держит мою сестру за руку.

– Такова природа любви, детка. Она скрепляет людей. – Нэш видит, что я пришла, но не выпускает руки Эйвери. – И если ты связана с одним из нас, то и с остальными тоже. А Хоторны…

Я сажусь с ним рядом и тоже беру Эйвери за руку.

– Хоторны не отпускают тех, кто им дорог, – говорит Нэш моей сестре, погруженной в кому.

Есть еще один человек, которого Нэш так и не смог до конца отпустить. Это его бывшая девушка, с которой он вырос. Она совсем на меня не похожа, но это еще не все. Она готова играть с жизнью Эйвери, затевать игры, ради которых пришлось выкрасть мою сестру из больницы, пока я сплю неподалеку!

– Ты совсем рехнулась, а, бизнес-леди? – ору я на нее, и это вовсе не преувеличение.

– Спокойно, – деловито осаживает меня Алиса Ортега.

– Не смей меня успокаивать! – Я еще никогда так не кричала на людей, но все бывает впервые. Мы вернулись в Дом Хоторнов – родные пенаты для Алисы (а для меня – совсем нет), но даже здесь я не сбавляю пыла. – Эйвери в критическом состоянии, а ты увозишь ее из больницы!

Меня трясет. Буквально. Как это ей вообще удалось? У нее нет никаких прав! Это я – законный опекун Эйвери. Не она. Я. И я вижу, как ее это злит. Со дня нашего знакомства Алиса видит во мне досадную помеху.

– Я поступила так, как должна была, – говорит Алиса с жаром. «Откуда вдруг столько эмоций?» – думаю я, а потом замечаю, что в комнату вошел Нэш.

– Это маневр ради денег? – уточняет он, медленно приближаясь к ней. – Все эти твои «должна была».

Если бы Эйвери осталась в больнице, она потеряла бы наследство. Вот почему Алиса перевезла ее в Дом Хоторнов, вот почему юристка рискнула жизнью моей сестры.

– Она в порядке, – цедит Алиса, вскинув голову повыше. Она смотрит на Нэша – и только на Нэша, а меня поражает, какие же они разные – и в то же время как сильно подходят друг другу. Он – как земля и теплый ветер. Она – блистает в залах заседаний в безупречном брючном костюме и на каблуках. И их связывает особая история, в которой не место ни теплу, ни прохладе.

Когда-то между ними пылал огонь.

– Эйвери меня еще поблагодарит за это, – чеканит Алиса.

– Будь это в моей власти, – как всегда, не повышая голоса, говорит Нэш, – я бы запретил тебе приближаться к ней.

Как бы Алиса Ортега ни храбрилась, а в эту секунду у нее такой вид, будто кто-то выбил из ее легких весь воздух.

– Нэш.

Интонация, с которой она произносит его имя, вызывает у меня неловкость. Я сразу думаю о том, что мне тут не место – ни на этом разговоре, ни рядом с Нэшем.

– Ты же это несерьезно, – продолжает Алиса тоном юриста, излагающего все свои требования и условия.

– Не тебе судить, серьезно я или нет, Ли-Ли, – возражает Нэш и отворачивается от нее. – У тебя никогда такого права не было.

Я выхожу из комнаты, пока он не успел обратиться ко мне.

А ближе к ночи Нэш заходит в комнату к Эйвери. Она расположена напротив моей, но в эти дни я у себя почти не бываю.

Моя сестра обязательно проснется, твержу я себе.

Все будет хорошо.

Уже скоро она поцелует Джеймсона Хоторна – он ведь каждый день ее навещает. Придется, правда, присматривать за этой парочкой, когда она очнется, но это непременно случится. Все будет хорошо.

– Я тебе принес кое-что, – говорит Нэш и садится рядом со мной у кровати Эйвери.

– Надеюсь, не ковбойскую шляпу, – отвечаю я. Мне тяжело смотреть на Нэша. После их с Алисой ссоры я все еще чувствую себя третьей лишней. – А что это? Суп?

– Нет, не суп. – Нэш кладет к моим ногам пакет.

Я наклоняюсь, сую в него нос, и сердце подскакивает в груди.

– Это что такое?

Вопрос скорее риторический, потому что у меня есть глаза и я сама вижу, что он накупил мне целый набор разноцветных, ярких красок для волос.

– Ты нужна сестре, – говорит Нэш и снова касается моего лица. У меня уже не получается отогнать воспоминания о прошлых прикосновениях, о Картаго. – Ты ей нужна, Либ.

Настоящая я. Вот к чему он клонит. С яркими волосами, черными ногтями, густой подводкой на глазах. В сапогах на платформе, с черными бархатными чокерами. Я не нормальная. И не особенная.

Я – это просто я.

– Не могу, Нэш, – шепчу я.

На пороге появляется Джеймсон, и я уступаю ему место у кровати Эйвери. А сама выхожу в коридор. Нэш выскальзывает следом.

– Не могу, – повторяю я, уже и сама не зная, о чем именно говорю – о покраске волос, о нем, о нас – или о том, что я не в силах сидеть сложа руки, пока моя сестра лежит в медикаментозной коме. Вдруг она уже не проснется?!

Нэш забирает у меня пакет с красками.

– А я могу, – говорит он. – Если ты мне разрешишь.

Теперь у меня на голове – полдюжины ярких цветов. Моя сестра пришла в себя. Все наладилось и стало привычным… если не считать того факта, что я разрешила Нэшу Хоторну помыть мне волосы.

А потом покрасить их.

Я ни разу не была у него в комнате, но дорогу найти получилось.

Дверь распахнута. Вдоль одной из стен стоит длинный деревянный верстак с железным стулом. У одного края верстака лежит не особо большая – что объясняет, почему все его футболки такие поношенные, – стопка вещей. А у другого навалены деревяшки, причем не покупные – все эти кусочки дерева были найдены где-то на улице.

– Либ? – зовет меня Нэш с кровати, сделанной как раз из подобного дерева. Он лежит, вытянув ноги, у колен – старенькая шестиструнная гитара. Наши взгляды встречаются. Нэш откладывает инструмент и встает.

– Она очнулась! – говорю я.

Напряжение волной спадает с Нэша. Я мгновенно замечаю эту перемену. Так выглядит ликование в исполнении Нэша Хоторна.

– Да уж, проблемка с ней вышла, – замечает он и улыбается своей ковбойской улыбкой.

Передо мной стоит парень, который однажды, когда мы были еще едва знакомы, просидел целую ночь рядом с моей кроватью – на случай, если мне начнут сниться кошмары; парень, который сыграл со мной в «магический шар» в Картаго, парень, который ест капкейки, как яблоки, парень, которому пора бы снова побриться – а он все не делает этого.

Проблемка. Я уловила отсылку к нашему пари, но сдаваться без боя не буду.

– Она жива.

– Твоя сестра, – начинает Нэш, неспешно расплываясь в улыбке, и делает шаг в мою сторону, – это просто магнит для бед! Она никогда не упустит возможности вляпаться в историю, готова рискнуть чем угодно, чтобы только узнать правду, да еще и с братьями моими снюхалась! Не человек, а ходячая проблема, согласись, милая!

Шагаю ему навстречу. Нэш ленивым движением захлопывает за мной дверь и при этом еще улыбается, будто Чеширский Кот. Сперва я не понимаю почему, а потом вижу, что на внутренней стороне двери кое-что висит.

Ковбойская шляпа. Аккурат моего размера.

Я нахожу ковбойскую шляпу в печи. Она отделана черной ленточкой, а на ленточке – моднейший принт в виде розовых черепов.

– Нэш! – возмущенно восклицаю я. За последние месяцы он подарил мне уже столько шляп, что я сбилась со счета. Сначала это был наш секрет, но с некоторых пор весь Дом Хоторнов подключился к этой игре.

Словом, ковбой оказался упрямым.

– Обернись, Либ.

Оборачиваюсь и вижу его. Он сидит на кухонном столе, покачивая длинными ногами.

Посмотрите на него, думаю я, и – на меня. Нэш Хоторн – это потертые ковбойские сапоги, дикие лошади, едва уловимые улыбки, грязь под ногтями. То, что он мастерит своими руками. Гитара, на которой он играет.

Он не может не понимать, что мы с ним обречены. Почему же он так на меня смотрит?

Мы с Нэшем не встречаемся. Но раз в неделю обязательно ходим на несвидание. С каждым разом я кидаю топоры все лучше и лучше. Он учит меня играть на гитаре.

Вот только подаренные им шляпы я по-прежнему не ношу.

Я себя знаю. Знаю, что стоит мне только в секунду слабости надеть один из его многочисленных подарков и позволить себе одурманиться самой прекрасной мечтой на свете – мечтой о нас…

Нет, невозможно.

– Скажи-ка, – говорит Нэш, откусив кусочек от моего капкейка, и медленно, коварно улыбается. – А ты вспоминаешь про Картаго?

Вовсе я не дожидаюсь Нэша Хоторна. Да, он где-то пропадает, а я именно сегодня решила найти ответ на вечный вопрос: «Верно ли, что шоколада не бывает слишком много?» – но два этих факта никоим образом не связаны.

И я ни капельки не беспокоюсь. Нэш Хоторн – не тот, за кого стоит переживать.

Скорее тот, кто придет домой в два часа ночи в крови и с щенком на руках.

Нижняя губа у него лопнула посередине. Прямо над левой скулой – порез. Как бы мне ни хотелось разозлиться на него за то, что ввязался в драку, – я не могу.

Совершенно невозможно злиться на мужчину, который держит на руках маленького щеночка, завернутого в футболку. Прижимает его к себе, точно дитя малое.

– У тебя кровь, – говорю я. Губы у него опухли и все в кровоподтеках, не говоря уже о щеках.

Нэш производит впечатление человека, которому ни капельки не больно. Изгибает разбитые губы в улыбке. И хватает же ему дерзости!

– Это все ради нее.

Нее. Это он про собачку. Я подхожу ближе, борясь с желанием вытянуть руку и погладить бархатистые, мягкие ушки.

– Ты нарочно нарвался на драку, да? – спрашиваю я. Я ведь не просто так не спала среди ночи и совсем неспроста обчистила богато оснащенную всевозможными ингредиентами кухню Хоторнов и вымела из нее весь шоколад. У Нэша и его братьев выдались очень тяжелые, болезненные дни. Братья только узнали, что их дед был совсем не таким, как они думали, а Нэш знал про это давно, но вынужден был молчать.

– Нарываться на драку – совсем не мой стиль, Либ, – возражает он и, подняв руку, гладит щеночка по голове. Слово «нежность» даже примерно не описывает Нэша Хоторна. – Я нашел ее в переулке за баром у колледжа. Какие-то бухие студенты хотели побить ее палкой.

Нэш – не любитель открывать душу, но могу представить, что случилось, когда он услышал, как пискнул щенок.

– Пожалуйста, скажи, что обошлось без убийств. Особенно массовых, – говорю я, глядя на его опухшие губы, кровь на скуле, разбитую щеку.

Нэш жмет плечами.

– Скажем так: они очень быстро осознали свою ошибку.

Щенок фыркает во сне, и все мои тщательно выстроенные планы мгновенно меркнут. Нэш Хоторн. Голый по пояс. Щенок. Тревога, тревога, код красный!

Я уже так близко, что могу коснуться его – и ее тоже.

– Как она? – тихо спрашиваю я.

– Теплая, – деловито сообщает Нэш. Даже в приливе нежности он не теряет серьезности. – Теперь она в безопасности. Будет нашей.

– Нашей, – повторяю я. – Ты, наверное, про себя и братьев. – В этой битве мне никогда не выиграть, но надо хотя бы сохранять оптимизм. – Хоторнская собака! – Я глажу мягкую, нежную шерстку.

– Есть идеи насчет имени? – спрашивает Нэш. Щенок ерзает во сне, тычется носиком мне в руку.

Не могу я ее назвать. Как не могу и переместить руку с щенячьей мордочки на теплую грудь Нэша. А потом – притронуться к окровавленным губам.

Впервые в голову приходит мысль, что и Нэшу Хоторну порой нужна забота.

– Я не буду давать ей имя, – говорю я. – Но, если бы пришлось, назвала бы Бедой.

На мне ковбойская шляпа. Я крашу Нэшу Хоторну ногти черным лаком.

Ноготь за ногтем. Большие пальцы – в последнюю очередь.

Потом мы ждем, пока лак высохнет.

– Либ, ты меня убьешь!

Улыбаюсь ковбойской улыбкой – как раз подойдет под шляпу!

– Я всегда умела ждать. – И мечтать. И надеяться. И устала себя за это наказывать.

Нэш смотрит на меня своими карими глазами с янтарными вкраплениями посередине радужки. Сейчас он точно далек от сдержанности.

Черная бархатная ковбойская шляпа на моей голове удивительно хорошо сочетается с моим корсетом.

Когда ногти у Нэша высыхают, он берет меня за руки и поочередно целует запястья, нащупывая губами пульс, который бьется под татуировками, которые я сделала, чтобы не забывать, что я боец. Что могу доверять себе.

И ему тоже.

Я обнимаю его за шею и глажу по щеке. Ему снова надо бы побриться, но я очень надеюсь, что он этого не сделает.

Надежды.

Надежды.

Надежды.

Раньше, когда мне снились кошмары, я спешила поскорее выскочить из кровати, улыбнуться и подумать обо всем хорошем, что может произойти за день, – таким было мое верное средство против тьмы. И вот не осталось ни тьмы, ни страшных снов.

Теперь я просыпаюсь и сразу придвигаюсь к нему.

Даже во сне Нэш обнимает меня, точно хочет защитить от чего-то. Мы в Лондоне. Я здесь впервые, но готова хоть целый день проваляться с ним в постели. Приятно, когда тебя обнимают, когда ты даешь себе право быть обнятой, приятно утыкаться носом ему в шею, чувствовать тепло его тела.

И как же радостно знать, что и ему нравится меня обнимать.

– Доброе утро, – бурчит Нэш и вздыхает. Он не спит, но, судя по сонному дыханию, пока не собирается открывать свои древесно-янтарные глаза.

Запрокидываю голову, и мои радужные волосы рассыпаются по его подушке.

– Доброе, милый, – протяжно отвечаю я басом, изображая его акцент. Уверена, его братья оценили бы пародию!

– Вафли или панкейки? – спрашивает Нэш. – Сегодня я готовлю.

Он превосходный кулинар.

– И то и другое! – требую я.

– И это правильный ответ, – подмечает Нэш и перекатывается на бок. – Слушай, Либ…

Я закрываю глаза. Мне тепло и уютно; я чувствую, как мерно вздымается и опадает моя грудная клетка.

– А?

– У меня кое-что для тебя есть.

Что-то в его голосе заставляет меня открыть глаза. Нэш садится, тянется к прикроватной тумбочке, а мне остается только думать о том, что он идеален. Вот что такое идеал. Мы.

Может, сама я от идеала и далека, но вместе мы безупречны.

Я тоже сажусь на постели. Нэш что-то мне протягивает.

– Магический шар! – восклицаю я с улыбкой, вспоминая Картаго – и все, что случилось потом. – Повезло тебе, что не очередная ковбойская шляпа!

Теперь-то мы уже знаем, что они мне очень идут.

– Да, мне очень повезло, – отвечает он вкрадчивым, слегка пьянящим голосом.

Разглядываю шар. Медленно поворачиваю его. На синем треугольничке, который видно в окошко, написаны четыре слова:

ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ?

Поднимаю глаза на Нэша.

– Это бессрочный вопрос, – чертовски ровным тоном поясняет он. – Можешь пока ничего не говорить, Либби Грэмбс. Сегодня, завтра да хоть еще пять лет. А когда будешь готова дать ответ, потряси шар, пока он не покажет вариант, который тебе понравится. – Он берет меня за руки.

Я знаю каждую мозоль на его ладонях и кончиках пальцев. Знаю каждый шрамик.

– И, каким бы ни был твой ответ – «спроси позже», «очень маловероятно» или «да», – просто покажи мне его. И не сомневайся, что все будет хорошо. Ведь мы вместе.

У меня пересыхает во рту.

– Нэш…

Он почти касается губами моих, безмолвно напоминая о том, что можно обойтись и без слов. Что он никогда не требовал и не потребует у меня того, что я давать не хочу. Всю свою жизнь я будто по минному полю хожу – или по тонкому-тонкому льду, но Нэш надежен и непоколебим. Нэш – это безоблачные небеса. Нэш – это трава, земля, бескрайние просторы, потертая кожа.

Нэш только мой.

– Панкейки, – говорит он и целует меня. – Вафли, – и снова целует. – Лондон. – И еще.

Целует до тех пор, пока каждая клеточка моего тела не пропитывается верой – какой ответ бы я ни дала, все будет хорошо.

Потому что мы рядом.

Я чувствую, что готова. Отвечаю на его поцелуи и трясу магический шар. Потом отстраняюсь и жду, пока выпадет нужный мне ответ.

Всего одно слово. ДА.

Я выждала нужное время. Вердикт уже готов, но я не в силах взглянуть на тест и узнать, беременна ли я. А все потому, что на смену воспоминаниям вдруг пришли мечты. Я мечтаю – мечтаю о маленьком мальчике с каштановыми волосами, о девочке с янтарными глазами и упрямым характером. Мечтаю, что стану самой лучшей мамой – и буду устраивать внезапные праздники с танцами, печь с детьми всякие вкусности, нежно вытирая муку с их маленьких носиков, скатываться вместе кубарем с холмов, поросших изумрудной травой, – просто потому что захотелось!

– Ты плачешь, – говорит Нэш из-за двери. Плакать я привыкла бесшумно. Он точно никак не мог узнать, что по моим щекам струятся слезы.

И все же узнал.

Я открываю дверь. Он нежно обнимает меня, стирает мозолистыми пальцами слезы с моих щек.

– Если знаешь имя, скажи мне, – просит Нэш. Он хочет узнать, кто же довел меня до слез.

Глубоко вздыхаю и смотрю ему за спину, на полочку, на которой лежит заветная пластиковая палочка. Решаю поговорить кое о чем другом.

– Анна, – сглотнув, сообщаю я. – Если будет девочка, давай назовем Анной.

Замечаю, как меняется его взгляд. В нем не остается и следа былого спокойствия и сдержанности. Я понимаю, что…

Он тоже мечтает.

И это прекрасно.

– Возможно, результат отрицательный, – говорю я. – Может, я и не беременна. Но…

– Посмотрим вместе, – говорит он и берет меня за руки. – На счет три.

– Раз… – начинаю я.

– Два. – Нэш улыбается. И я тоже.

– Три.

Двухлетний Ксандр Хоторн свесился вниз головой с самолета, с интересом наблюдая за драмой, разворачивающейся внизу. Да-да, в детской с недавних пор стоял настоящий самолет от компании «Цессна», но такая «игрушка» не казалась Ксандру странной.

Вообще, когда ты двухлетний ленивец, мало что может тебя удивить.

Так вот, внизу его старшие братья, Джеймсон и Грэйсон, затеяли эпичную битву. Если точнее, Супер-Джеймсон гонялся за Грэйсонатером. Ксандр, который предпочел быть ленивцем, а не супергероем, с большим интересом наблюдал за развитием событий.

Грэйсон был крупнее своего противника.

А еще проворнее.

Так что Ксандр прочил ему победу… если только Джеймсон не подключит голову. Недаром дед любил повторять: «Включите голову, мальчики». Итак… да! Джеймсон словно прочел его мысли! Боднул Грэйсона головой, будто тараном! Ты-дыщ! И вот уже оба супергероя взмыли в воздух.

Ксандр смотрел на это как зачарованный. «Интере-е-е-е-е-е-е-е-есненько», – думал он. Это слово пронеслось в голове медленно-медленно – все-таки он ведь ленивец, а не какой-нибудь там марафонец! И этому ленивцу ужасно хотелось, чтобы Джеймсон повторил свой крутой удар головой.

Грэйсон быстро оправился. Ксандр, затаив дыхание, следил за продолжением битвы. Сперва побеждал Грэйсон! Потом Джеймсон! И вот уже опять Грэйсон! Он повалил брата и прижал к полу.

Джеймсон не мог пошевелить ни ногой, ни рукой и потому воспользовался своим фирменным приемом, прекрасно известным двухлетнему Ксандру.

– Берегись смертоносного языка! – проорал Джеймсон.

Грэйсон оскорбился до глубины души.

– Не вздумай лизаться!

Джеймсон выгнул шею и высунул язык. Грэйсон тут же отпрянул. Супер-Джеймсон воспользовался моментом и вскочил, а потом…

– Мальчики. – Тобиас Хоторн остановил битву одним-единственным словом.

Джеймсон так и застыл, высунув язык.

– Вы же Хоторны, – продолжал старик. – Если уж взялись за дело – а рукопашный бой – это вам не шуточки, – так делайте его хорошо. Как следует.

Грэйсон и Джеймсон встали в полный рост.

Дед вскинул бровь.

– А где Ксандр?

– Нету меня, – крикнул Ксандр. Тобиас Хоторн поднял глаза и увидел внука, повисшего на «Цессне». – Я ленивец! – важно сообщил Ксандр. – Гляди, какие у меня пальчики!

Миллиардер почти улыбнулся.

– Славные, ничего не скажешь, Ксандр, – похвалил он и взглянул на Грэйсона с Джеймсоном. – А вы, двое, покажите мне настоящую рукопашку.

– Да ладно, они же просто играют, – подметил новый голос.

Ксандр просиял, когда в игровую зашел их старший брат – Нэш. Он обожал Нэша! Ему уже исполнилось целых десять лет! И он не боялся корчить рожицы дедушке!

Старик перевел взгляд с Нэша на Джеймсона и Грэйсона.

– Мальчики, – обратился он к двум последним. – Кажется, ваш брат вызвался добровольцем.

«Для чего?» – подумал Ксандр.

Джеймсон расплылся в улыбке. Грэйсон шагнул вперед. И тут Ксандр догадался: Нэш будет участвовать в бою!

Супер-Джеймсон и Грэйсонатер сразятся с Доктором Нэштопусом!

Ксандр раскачивался из стороны в сторону, крепче вцепившись в нос «Цессны», и размышлял о мироздании. А может… может, он уже и не ленивец вовсе? Может, он мальчик? Который тоже не прочь потренироваться в рукопашке?

– Встань в стойку, Грэйсон! – крикнул дедушка. – Джейми, а по тебе уже видно, каким будет следующий твой маневр! Смотрите на противника, оба! – Ксандр слушал длинный список дедушкиных претензий вполуха. Он был слишком занят – нужно было тайком подобраться поближе к битве.

И еще.

И еще ближе.

Грэйсон нанес удар снизу, но Нэш отразил его. Джеймсон согнулся и хотел навалиться на соперника, но тот вовремя отскочил. Тогда Грэйсон ринулся вперед…

Ба-дыщ! Ксандр боднул его с разбега! Грэйсон повалился на спину. Ксандр приземлился ему на грудь и радостно запрыгал.

– Как весело! А можно еще? А потом еще?

– Само собой, – с коварной улыбкой заверил его Джеймсон.

– Нет, – возразил Грэйсон и снял с себя непоседливого малыша.

В этот раз старик уже не сдержал улыбки.

– Будет вам урок, мальчики, – сказал он старшим. – Не спускайте глаз с ленивца.

Некоторые ситуации требуют особого изящества. Но этот рассказ будет не о них.

– Ловись, рыбка![29] – воскликнул одиннадцатилетний Ксандр, размахивая своим мечом.

Грэйсон, сидевший за столом напротив, едва заметно сощурился. Этот взгляд он позаимствовал у деда, но на Ксандра он, к счастью, совершенно не действовал.

Грэйсон выдержал долгую, напряженную паузу и все же потянулся за картой – а не за своим мечом.

– Пожалуйста, скажи, что у тебя семерка, – ухмыляясь, попросил Джеймсон.

– Нет. – Грэйсон опять покосился на Ксандра. – Я уверен, что Ксандр блефует и последняя семерка у него.

Ксандр, как и все Хоторны, блестяще владел искусством блефа.

– Будь ты и впрямь уверен в этом, мой смертоносный, блондинистый братец, ты бы выхватил меч.

Таковы были правила «Рыбалки» по-хоторнски. Блеф разрешался. Если игрок говорил «ловись, рыбка», он должен был достать свой меч. В случае если кому-то из соигроков казалось, что он врет и нужная карта у него на руках, он тоже выхватывал оружие, и происходила дуэль.

Клинок на клинок! Брат на брата! Ну что за воскресный досуг без дуэли, ей-богу!

Разумеется, за ложные обвинения полагалось наказание – клеветника разрисовывали перманентным маркером. У Ксандра под носом уже красовались усики. У Грэйсона – нет.

И это упрощало Ксандру задачу.

Он положил меч и расплылся в улыбке.

– Отдай семерки, Грэй.

Грэйсон недовольно простонал. Ксандр сделал вид, что накручивает на палец злодейские усики, которыми его недавно украсил Джеймсон.

– Джеймсон… – продолжал Ксандр, подражая интонациям Джеймса Бонда. – А ты тузы выкладывай.

Джеймсон откинулся на спинку стула, провел указательным пальцем по лезвию своего меча и взялся за рукоять.

– Ловись, рыбка.

В этих словах слышалась неприкрытая угроза.

Ксандр выгнул бровь.

– Думаешь, я маленькой бородки испугаюсь, а, братец?

– Нет, думаю, что туз, которого ты ищешь, прячется у Грэйсона, – небрежно сообщил Джеймсон с непроницаемым выражением лица. – И, кстати сказать, на маленькую бородку рассчитывать не стоит, Ксан.

Ксандр потер подбородок, обдумывая варианты. Если у Джейми на руках и впрямь есть туз, за него придется сразиться. Пускай Джеймсон и не лучший фехтовальщик из всех братьев, но он занимает почетное второе место после Грэйсона.

А Ксандру достались другие таланты.

– Возможно, последний туз – у Грэя! – дружелюбно предположил он. – А может… – Он потянулся к оставшейся части колоды. – Он еще здесь!

Ксандр театральным жестом перевернул карту. К его безграничному восторгу, ему и впрямь попался туз! Лучшего поворота и представить было нельзя сразу по двум причинам. Во-первых, выходило, что Ксандр собрал четыре туза вдобавок к четырем семеркам, – никогда еще мировое господство не было так близко!

А во‑вторых, пришел его звездный час!

Никаких тебе мечей.

Никаких дуэлей.

Никаких ограничений.

Только старая добрая братская драка! Таковы правила «Рыбалки» по-хоторнски!

– Зарубите себе на носу! – объявил Ксандр через пять минут, вскарабкавшись на антикварный карточный стол, чтобы атаковать братьев с высокой точки. – Я атакую с любовью!

Он грозно взглянул на Джеймсона, а потом решительно прыгнул на Грэйсона.

Ребекка и Ксандр были очень близки. Она была тихой, скромной и очень чувствительной от природы. Ксандр – ровно наоборот. Но долгие годы между ними сохранялось негласное взаимопонимание – оба знали, каково это – быть самым младшим в семье, жить в гигантской тени старших братьев и сестер, отчаянно жаждущих добиться своих целей – преуспеть, завоевать мир, обогнать других.

Ксандр и Бекс сильно от них отличались. И даже в подростковые годы взаимопонимания не утратили. Так что в тот день пятнадцатилетний Ксандр сразу заметил неладное…

– Ты изменилась, – объявил он, перескакивая с одного подлокотника гигантского кожаного кресла на другой. – Ксандрское чутье не лжет!

– Давай лучше не будем про ложь. – Ребекка поморщилась и прошлась вдоль края дивана с той же грациозностью, с какой, бывало, балансировала на поваленном дереве где-нибудь в лесу Блэквуд.

– Ну ладно, – согласился Ксандр и одним ловким – любая белка-летяга позавидует! – прыжком перебрался на каминную полку и устроился на ней, свесив бесконечно длинные ноги. – Тогда скажу иначе: ксандрское чутье встрепенулось! А причина тому… – Он метко наставил на Ребекку указательный палец. – Ты!

На самом деле он еще несколько дней назад заметил перемены: губы Ребекки нет-нет да и изгибались в едва уловимой, почти машинальной улыбке, озарявшей ее прекрасное лицо. Прежде она так не улыбалась. И улыбка эта – в сочетании с непривычным, почти мечтательным взглядом изумрудных глаз – могла означать только одно.

Ксандр улыбнулся.

– Это из-за кого-то, да?

– Нет, – быстро возразила Ребекка.

– Дай угадаю! – продолжал Ксандр. – Этот человек весь из себя такой задумчивый и глубокий, но вообще-то просто солнышко в людском обличье! И, кажется, Стрелец по гороскопу.

Ребекка распахнула рот – вероятно, чтобы возразить, но Ксандр не дал ей этого сделать.

– Если еще раз мне соврешь, я встану на эту самую каминную полку и драматично брошусь вниз, прямо в магму! И встречу там трагическую, неизбежную смерть, превосходно отыгранную в духе ксандрской актерской школы!

Ребекка молча перепрыгнула с дивана на стул и оценила взглядом расстояние до камина.

– Ты сможешь, – ободрил ее Ксандр. В эту секунду он говорил не только о прыжке.

Ребекка кинула на пол подушку и прыгнула на нее.

– Подушка скоро расплавится, – мрачно объявил Ксандр, главный законотворец игры «Пол – это магма». – Три, два, один…

Ребекка прыгнула вперед, схватилась за край каминной полки, подтянулась и влезла на нее.

– Превосходная тактика, как и всегда! – похвалил Ксандр. – Но ты ведь помнишь правила? Раз воспользовалась подушкой, я могу задать один вопрос. – Он мягко ткнул Ребекку в плечо пальцем. – Так что там?

Ребекка обняла колени и положила на них подбородок.

– Ну, есть кое-кто… – призналась она. – Но там все сложно.

– В хорошем или в плохом смысле? – уточнил Ксандр. По тону было понятно – его обрадует любой ответ.

Ребекка беспомощно улыбнулась.

– В обоих.

Что-то в ее тоне снова растормошило ксандрское чутье.

– А чисто теоретически, – задумчиво начал он. – Как давно этот непростой по-хорошему и по-плохому человек осложняет жизнь моей дорогой подруги Ребекки?

– Трудно сказать… Все так…

– Сложно? – подхватил Ксандр. Шестеренки в его хоторнском мозгу закрутились. В школе Ребекка толком ни с кем не общалась. Ее сестрица Эмили, которую Ксандр сильно недолюбливал, просто не давала ей ни с кем подружиться. Всякий раз, когда Ребекка начинала с кем-нибудь общаться, Эмили тут же утаскивала ее со словами: «Ты мне срочно нужна». С Ксандром она такое провернуть не смогла из-за одного неприятного летнего инцидента, случившегося, когда ему и Ребекке было по девять.

Как ни крути, Эмили Лафлин понимала, что переходить дорогу Ксандру Хоторну не стоит.

– А чисто гипотетически… – продолжал Ксандр. – Когда ты познакомилась с…

– Эй! – крикнул требовательный голос в прихожей. Ксандр тут же его узнал: он будто бы одновременно подначивал собеседника, мол, давай впечатли меня, и разочарованно сообщал, что его обладательница ничуть не впечатлена. Обладательницу звали Тея Каллигарис. Ее дядя в свое время женился на тете Ксандра. И Ксандр просто обожал ее донимать.

Он вдруг ахнул.

Тея часто приходила в Дом Хоторнов. И была лучшей подругой Эмили. А еще была… Стрельцом по гороскопу.

– Ребекка Лафлин, – благоговейно протянул Ксандр. – Вот же хитренькая кокетка!

Ребекка готова была испепелить его взглядом.

– Ни слова, Ксандр. Ни. Единого. Слова.

В ту секунду Ксандр понял все, о чем подруга умолчала. Что вся ее жизнь крутится – и всегда крутилась – вокруг желаний Эмили.

Эмили, у которой больное сердце.

Эмили, которую обожала их мать.

Эмили, которой все потакали.

Эмили Лафлин никому не позволяла поставить себя на второе место. Ни родной сестре. Ни лучшей подруге.

– Я тебе помогу, – с чувством пообещал Ксандр. – Секретный агент Ксандр к вашим услугам! Ты и представить не можешь, как я хорош, если нужно хранить секреты!

Ребекка не успела ответить, потому что Тея появилась на пороге зала. Она всего на миг задержала взгляд на Ребекке, но Ксандру этого оказалось достаточно, чтобы убедиться в одном – эта с виду мрачная, сдержанная девчонка (хотя, может, она и внутри такая!) дорожит Бекс.

– Можно спросить, чем вы тут занимаетесь? Или лучше не надо? – съязвила Тея Каллигарис, и Ксандр закатил глаза.

– Пол – это магма, – серьезно сообщил он. – Скорее! Прыгай на диван!

– Ксандр, – предостерегающим тоном позвала Ребекка.

Но его это не остановило. Еще чего! Раз Тея сама к ним явилась со всей своей сложностью, он непременно поможет! Без него и его талантов им никак не разобраться.

– Не переживай, – сказал Ксандр Ребекке и приготовился к прыжку. – Я ее спасу!

Тея никак не предвидела атаки. Ксандрские пытки вообще невозможно предугадать.

– Что за…

Ксандр – непревзойденный эксперт по части атак – провернул все так, что приземлились они более-менее благополучно – на мягкий диван.

– Итак, дама спасена! – театрально объявил он. – И родился… союз!

– Союз? – Тея уставилась на него так, будто Ксандр отрастил несколько новых голов – и, возможно, вторую задницу в придачу. – Ты совсем рехнулся?

Ребекка, которая по-прежнему сидела на каминной полке, вздохнула.

– Он знает, – сказала она Тее.

Тея возмущенно взглянула на подругу.

– Знаю-знаю, – примирительно уточнил Ксандр. – И спешу вас проинформировать, что я – превосходный сообщник!

Иногда Ксандра посещали очень плохие идеи. И необычные тоже. А бывало, что ему приходили неоднозначные задумки – то ли гениальные, а то ли оскорбляющие здравый смысл и саму гравитацию. Он был, можно сказать, дегустатором идей и обдумывал даже самые взбалмошные из них, как бы пробуя их на вкус.

Но даже ему было очевидно, что красть мотоцикл Нэша – очень, крайне, весьма, определенно, абсолютно плохая идея. Если у Джеймсона это и получится, Нэш его прибьет – ну, вернее, хорошенько (но не то чтобы смертельно) надерет ему задницу.

Здравый смысл, предусмотрительность и рефлекс самосохранения хором твердили Ксандру: не стоит в этом участвовать.

А вот помешать – очень надо бы.

– Если не я, то кто? – сказал он себе, перепрыгнув через ограду своего балкона и спускаясь по стене Дома Хоторнов.

С собой он прихватил две вакуумные присоски, складную крюк-кошку, которую всегда носил с собой – мало ли что! – и черничный скон. Боже храни карманы!

Он приземлился на газон, в два укуса умял скон и побежал. Джеймсон уже седлал «железного коня» Нэша. К счастью, бегал длинноногий Ксандр потрясающе быстро – а уж тем более после скона.

Мотор взревел, но тут… Та-дам!

Мысленно Ксандр поместил эту атаку в топ-три самых удачных своих нападений. Они с Джеймсоном упали на землю и покатились, а потом одновременно вскочили на ноги. Ксандр был крупнее. Зато Джеймсон в драке не признавал никаких правил. А сегодня бился так, будто ему совершенно нечего терять.

– Эй-эй, полегче, капитан Громила! – Ксандр немного отстранился и соединил ладони в извиняющемся жесте, словно явился на исповедь к священнику. А потом приготовился к новой атаке. – Это ведь я, Ксандр, твой добрый сосед, который печется о том, чтобы один из трех его самых любимых братьев не погиб безвременно!

– От-ва-ли.

Но Ксандр отваливать не стал.

– Не делай этого.

– Чего? – дерзко переспросил Джеймсон. В его тоне читалась угроза, какая-то дикая, неостановимая сила, пускай и сдерживаемая до поры до времени.

Что поделать, остается одно: остановить ее!

– Не стоит красть мотоцикл Нэша, – услужливо уточнил Ксандр. – И уезжать на нем в неизвестном направлении, как ты, вероятно, собрался сделать. И про шлем забывать не стоило!

– Ничего я не забыл, – возразил Джеймсон и угрожающе шагнул к брату.

«Вот ты и проговорился», – подумал Ксандр. Джеймсон только что признал, что нарочно не взял шлем. Нарочно решил разозлить Нэша.

У Джеймсона болела душа. Как и у Ребекки. И у Грэйсона. Месяц назад погибла Эмили, и ее смерть, будто черная дыра, засасывала в себя целые вселенные. Вот только Джеймсон, в отличие от всех остальных, хотел сделать себе еще больнее.

Доказать, что выдержит и такое.

Что ему все нипочем, хотя на самом деле то, что происходило, было для него настолько важно, что дыхание перехватывало.

– Чую, пришла пора для агрессивных обнимашек, – сообщил брату Ксандр. – По-медвежьи хотите? Могу еще порекомендовать наше блюдо дня – «Мужские нежности»!

– Ксан, уйди с дороги.

– Размечтался.

– Тогда я пробью себе путь.

Ксандр опустил руки. Больше никаких исповедальных поз. Никакой подготовки к атаке.

– Да ты, я смотрю, на взводе.

– Ксандр, я не шучу. Уйди с дороги.

– «Мужские нежности» и медвежьи обнимашки еще в наличии, но запасы небезграничны, так что поторопитесь, а то…

Джеймсон ринулся на брата. Ксандр отскочил в сторону и заслонил мотоцикл Нэша.

– Я не хочу тебя бить, – предупредил Джеймсон.

– Ну и замечательно, – заглянув в глаза брату, подхватил Ксандр. – Вот и не надо!

Они оба понимали: если дойдет до драки, Ксандр точно проиграет. И если Джеймсон распустит кулаки, никаких поблажек брату он не даст.

– Ненавижу тебя, – проворчал Джеймсон.

– Ой, я рожу твою тоже терпеть не могу, – беспечно признался Ксандр.

– Ты все предусмотреть не сможешь, Ксан, – сказал Джеймсон. Иными словами, пока что он от своего опрометчивого плана отказывался.

– А вдруг смогу? – невозмутимо спросил Ксандр, драматично поигрывая бровями, и обнял брата за плечи. – Скажи мне честно: эта атака попадет в топ-три лучших моих нападений, а?

Атаковать на крыше – это особое искусство. А тут еще рассвет окрасил техасское небо оранжевым и розовым, и это зрелище вдохновило Ксандра на новые свершения. Можно сказать, сама муза взяла его за руки и тихо повела к старшему брату, который стоял у самой высокой трубы Дома Хоторнов и задумчиво смотрел вдаль.

Проще некуда…

– Ксан, даже не думай, – предостерег его Нэш, не оборачиваясь.

– Пожалуйста, сдвинься на пару дюймов влево, – попросил Ксандр.

– Иди в дом, – даже не повернув головы, отчеканил Нэш.

– Я обдумал твое предложение, и после серьезных размышлений…

– Это не предложение, братец.

Как зловеще! Но Ксандр не отступил – еще чего.

– Я обдумал твой приказ, а также угрозу братской мести, – дружелюбно поправился он. – И все же…

Нэш наконец обернулся. На его лице застыло нечитаемое выражение. Ковбойскую шляпу он надвинул пониже, чуть ли не на самые глаза.

Хоторны как никто умели скрывать свои чувства.

– Только попробуй на меня напасть, Александр, и нас ждет серьезный разговор, – медленным, ровным тоном с заметным техасским акцентом предостерег Нэш.

Ксандр прекрасно знал, что такое «серьезный разговор с Нэшем» – никто на такое добровольно не согласится, будь у него даже всего полторы извилины. И все же…

– Я тебе принес кое-что. – Ксандр достал кое-что из кармана и бросил в красивое, потонувшее в тени лицо брата.

Нэш поймал «снаряд» одной рукой. Оказалось, что в него метнули бумажным буклетом.

– Это книжка с купонами, – услужливо подсказал Ксандр.

Нэш пролистал буклет.

– Тут на каждой странице – сплошные «АТАКИ» заглавными буквами.

– Никогда не знаешь, когда такое понадобится! – заверил Ксандр брата. – Я атакую с любовью, а главное, эти купоны всегда можно обналичить по твоему усмотрению! А теперь, будь так добр, сместись на дюйм вправо и отойди от края на пару шагов…

Нэша его слова не убедили.

– Исключено.

– Уверен, тебе сразу же станет легче! – возразил Ксандр.

– Я и так в порядке, – низким, ровным голосом отозвался Нэш. – Честное слово.

Но Ксандра было так просто не обмануть. Он не поверил брату.

– Вы с Алисой расстались. Тебе до «в порядке» как до луны пешком.

– Хоторны от разбитого сердца не умирают, – уверенно заключил Нэш. – А мы с Ли-Ли слишком разные. И так было всегда, наверное. – Его голос предательски дрогнул. – Я не могу дать ей то, чего она хочет. Алиса Ортега… – Нэш сглотнул. Его кадык дернулся. Он снял и сжал в руке шляпу, точно отчаянно нуждался в том, чтобы уцепиться хоть за что-то. – Заслуживает целого мира.

– Понимаю, – сказал Ксандр. Он и впрямь понимал. Все догадывались, что финал будет именно таким, но от этого никому не стало легче. – Понимаю, Нэш, но, поверь, если я на тебя нападу, тебя немного отпустит.

– Не вздумай.

– Тебе надо отвлечься!

– Мне уехать отсюда надо. Подальше от этого дома.

Ксандр понимал, к чему он клонит. Брату хотелось поскорее забыть про Тобиаса Хоторна. А в Доме Хоторнов о деде напоминало буквально все. Нэшу тут было невыносимо.

– Ну ладно, куда же мы поедем? – весело спросил Ксандр.

Нэш пригвоздил его взглядом.

– Ты останешься здесь, – отчеканил он. Ксандр открыл было рот, чтобы возразить, но Нэш успел добавить: – Кто-то же должен присматривать за Джейми с Грэем. Им сейчас очень тяжело.

Как бы Ксандру ни хотелось, поспорить с этим фактом он никак не мог. Он привык заботиться о других.

– Кстати, – перевел он тему, кивнув на купоны. – Их нельзя никому передать.

Нэш едва сдержал улыбку.

– Постарайся ничего не спалить, пока меня не будет.

У Нэша имелась очень плохая привычка – привычка уезжать. Но была и хорошая – возвращаться. И все же что-то подсказывало Ксандру, что в этот раз им предстоит долгая разлука.

Ему вдруг стало трудно дышать.

– Ничего не обещаю, во всяком случае, по части пожаров. – Ксандр заглянул брату в глаза. – Но за Джейми и Грэем присмотрю обязательно.

Так было и будет всегда.

– За Ли-Ли тоже поглядывай, – попросил Нэш, опустив взгляд на крышу у себя под ногами. – Пусть отдыхает от работы хоть иногда.

– Миссия практически невыполнима! – подметил Ксандр. – Но, возможно, я и Алисе купоны сделаю!

Нэш снова надел шляпу.

– Поглядел бы я на это. Поверь, я эту даму знаю. Ты к ней и подойти не успеешь, а она уже кожу с тебя сдерет.

– Не волнуйся, тут я сделаю Большие Невинные Глазки – и применю некоторые другие приемчики на особый случай, – заверил его Ксандр.

Нэш улыбался, но кадык снова задрожал.

«Хоторны от разбитого сердца не умирают», – подумал Ксандр.

Нэш совершил фатальную ошибку – направился к потайному люку, через который они оба всегда вылезали на крышу. Шаг… второй…

Ксандр резво прыгнул на него. Та-дам!

Нэш упал. Ксандр навалился на него сверху и победно вскинул кулак в воздух.

– Подарок от заведения!

Максин Лью совершенно, категорически не собиралась показывать Ксандру Хоторну свою татуировку – это был ее секрет, да и Ксандр наверняка счел бы тату дурацким. Несколько часов назад они играли в хоторнскую версию «Змей и лестниц», и именно тогда Максин и пришлось раскрыть свою тайну.

«Расскажи мне поподробнее про свою дурацкую татушку», попросил тогда он.

Нет уж, ни за что на свете! У них с Ксандром исключительно платонические отношения! И она только что зашла к нему в комнату исключительно по-дружески!

Иначе и быть не могло!

Макс тут же стала внимательно разглядывать комнату – лишь бы не смотреть на Ксандра. Все стены были уставлены хитрыми приспособлениями. На глазах у Макс с десяток стеклянных шариков покатились по длинному металлическому желобу и упали на какое-то миниатюрное колесо обозрения, а с него – еще на один желоб, а затем в воронку…

– Этот механизм раз в неделю поливает мой кактус, – пояснил Ксандр.

– Кактус? – переспросила Макс.

– Ага, – невозмутимо подтвердил Ксандр. – Его зовут мистер Иголочка.

Ну а как еще, действительно… Макс уставилась в потолок, лишь бы не смотреть в глаза Ксандра, полные задорного блеска, и на его пухлые, изогнутые губы.

И это была огромная ошибка.

– Жеваный крот! – прошептала она и сама смутилась своей реакции. Но… но…

ЭТОТ ПОТОЛОК.

Он был весь в книгах. Тысячи книг зависли корешками вниз, будто бы отрицая законы гравитации. Непонятно было, как они вообще держатся!

– А как они… – начала Макс, не сдержавшись.

– На магнитах, – пояснил Ксандр. – Ну, в основном.

Потом Макс уставилась на пол, лишь бы не смотреть на скулы, линии челюсти и длинные хоторнские ресницы. Он был покрыт материалом, напоминавшим маркерные доски, и на нем повсюду темнели рукописные заметки.

– Работаешь над чем-то? – предположила она.

– Да над всем, если точнее, – сказал Ксандр. – Наука есть наука! Даже если у тебя есть лаборатория-она-же-мастерская, нужно уделять время теории!

Теории… Лишь бы о практике не думать.

– Кхм. – Макс кашлянула вслух и тут же попыталась скрыть свое смущение. «Надо сменить тему», – быстро подумала она. – А где ты спишь?

О нет.

О нет…

Так себе решение. Чудесно, Макс, давай расспроси своего суперплатонического и мускулистого друга про его ПОСТЕЛЬ.

– Сплю… – Ксандр многозначительно кивнул. – Ну да, такое случается.

– Так где? – спросила Макс. Она понимала, что закапывает себя все глубже и глубже, но просто не могла успокоиться. Обнаружив, что в комнате правда нет никакой кровати, она буквально зациклилась на этой мысли. В конце-то концов, почему бы не завязать милую, вдумчивую, совершенно дружескую и приличную беседу о кроватях?

Ксандр беспомощно пожал плечами.

– Что ты думаешь о крепостях из одеял?

Макс ответила незамедлительно:

– То же, что о букетах из книг!

М-да, зря она это ляпнула, но что уж поделать. Оставалось только зачарованно смотреть, как Ксандр подошел к стене, у которой стояло причудливое устройство с впечатляющей коллекцией фигурок с качающимися головами. Ксандр нажал на несколько голов, будто наигрывая мелодию на очень странном пианино.

Пол под ногами у Макс вдруг стал разъезжаться. Она поспешила в безопасный уголок, а оттуда стала с изумлением наблюдать, как внизу открывается потайной отсек – часть комнаты, уходящая вниз на добрых четыре фута. Она была прямоугольной формы, вдвое шире двуспальной кровати.

Вся завалена одеялами. Огромными кучами, нет, горами одеял.

Их тут десятки! Макс остановилась у края отсека – не смотреть на Ксандра становилось все тяжелее.

– А можно туда прыгнуть?

Ксандр склонил голову набок.

– Можно.

Макс прыгнула вниз. Ксандр последовал за ней, и через секунду они уже потонули в море одеял. Буквально.

– Не люблю кровати, – признался Ксандр.

Он и впрямь их не любил, зато обожал одеяла и, как вскоре выяснилось, плюшевые игрушки. Странные и милые. А порой и жутковатые. Это что, плюшевый трансформатор Теслы?

Макс всегда представляла себя с каким-нибудь мрачным, загадочным кавалером. Беспощадным убийцей. Вампиром с сомнительными моральными принципами. Красавчиком с туманным прошлым и израненной душой.

И вот оказалась наедине с Ксандром, фанатом одеял и плюшевых игрушек, под потолком, закрытым книгами.

Макс со вздохом повернула к нему голову и сразу осознала свою ошибку.

– Кажется, мне крепость обещали.

Они соорудили восхитительную крепость, а потом Ксандр предложил испытание. Ну, точнее, игру.

«Ох уж эти Хоторны с их играми!» – подумала Макс.

– Называется «Пойдет, не пойдет», – пояснил Ксандр. – Правила такие: я спрашиваю, нравится тебе что-то или нет, а ты отвечаешь «пойдет» или «не пойдет». – Он на секунду занырнул под одеяла, а вернулся с двумя плюшевыми игрушками. – Если пойдет, показываешь нарвала. Если не нравится – говоришь «не пойдет» и поднимаешь вот этот капкейк.

Макс оглядела капкейк, нарвала, перевела взгляд на Ксандра.

– А почему ты не назвал эту игру просто «Да или нет»?

– Потому что в любой момент я могу прервать разговор и крикнуть «пойдет» вместо следующего вопроса, и тогда тебе придется меня ловить, пока я не скажу «не пойдет».

Макс нахмурилась.

– А если поймаю, что будет?

Ксандр расплылся в улыбке.

– Это исключено.

– Узнаю Хоторна.

– Ну что, готова к первому вопросу? – Ксандр энергично потер руки. – «Звездные войны»?

– Пойдет. – Макс показала ему плюшевого нарвала.

– Клубника?

– Пойдет. – Нарвал.

– Шоколад?

– Пойдет. – Нарвал.

– «Нутелла»?

– Тоже пойдет. – В этот раз нарвал немного потанцевал в воздухе.

Ксандр впился в Макс взглядом.

– Сконы?

Макс опустила нарвала и подняла капкейк.

– Не пойдет.

Ксандр прижал ладонь к груди, так резко, будто в него попала пуля.

– Для меня они недостаточно сладкие! – объяснила Макс. – Следующий вопрос!

– Тебе просто надо побольше сконов продегустировать, – заверил ее Ксандр. – За пару раз этот шедевр не распробовать!

Макс сощурилась.

– Сконы – они как маффины, которые запутались в жизни.

Ксандр возмущенно ахнул. Пришел черед Максин улыбаться.

– Ладно, дам тебе шанс реабилитироваться, – мрачно согласился Ксандр. – Роботы?

– А они считают себя людьми? – спросила Макс.

– Э-э нет.

Макс без тени сожаления подняла капкейк повыше.

– А если да? – исправился Ксандр. Макс наградила его очередным танцем нарвала.

– Моя очередь! – Она кинула игрушки Ксандру. Он ловко поймал их. – Любовные романы?

– А какой поджанр?

До этого вопроса Макс худо-бедно удавалось держаться. Но это!

– Что? Что я не так сказал?

– Ты! – Макс ахнула и ткнула в него пальцем. – Твое мнение о любовных романах зависит от поджанра? – Она уставилась на друга и только потом вспомнила, что это плохая идея. – Ты! С твоим-то лицом! И с кучей мускулов! Да еще с морем одеял!

– И с кактусом, – уточнил Ксандр.

– По имени мистер Иголочка, – припомнила Макс. И вдруг поняла: вот-вот что-то произойдет. – Зря мы это все затеяли. Точно не стоит.

– Ну да, ты права. Не будем, – согласился Ксандр. – Или все же рискнем?

Макс сглотнула.

– Это, – со значением произнесла она. – Мы. Пойдет или нет? – Сердце быстро-быстро застучало о ребра.

Пойдет или не пойдет, Ксандр Хоторн?

Ксандр поднял плюшевого нарвала.

– Пойдет! – радостно закричала Макс, и началась погоня. Ксандр почти нагнал ее, но тут она резко обернулась и скомандовала: – Не пойдет!

Ксандр замер.

Макс вскинула бровь. А потом, не в силах совладать с собой, утопая по колено в одеялах, сама напала на него.

Утром первого декабря (еще и месяца не прошло с того дня, как я официально стала самой молодой миллиардершой в мире) я проснулась и увидела на пороге спальни свою сестру в рождественском колпаке из черного бархата и с капкейком в руке.

– Праздничные деньки уже близко! – воскликнула Либби вместо приветствия. Капкейк у нее в руке был украшен глазурью кремового цвета и маленьким пряничным домиком.

Я отогнула уголок своего одеяла.

Либби мгновенно считала мое негласное приглашение, плюхнулась рядом и поднесла капкейк к моим губам.

– Он с имбирным пряником и глазурью из меда и крем-сыра, – пояснила она.

Я откусила кусочек и простонала от удовольствия. Потом потянулась за добавкой и аккуратно обгрызла капкейк вокруг пряничного домика и обнаружила…

– Крошечное мармеладное кладбище! – с улыбкой подтвердила Либби. – Счастливого Рождества! Кстати, кое-кто, ну, вернее, целая команда вчера вечером украсила Дом!

В слове «дом» явно подразумевалась заглавная «Д».

– Почему это так похоже на предупреждение? – спросила я.

– Ну… ребята немножечко перестарались с омелой, – дипломатично пояснила Либби.

– Перестарались?

– Угу. Подошли к делу творчески. И… немножечко агрессивно.

Я быстро раскусила намек.

– Джеймсон и Нэш напичкали весь дом площадью в сорок тысяч квадратных футов омелой, да?

– Для тебя, может, и «напичкали», – вклинился в беседу весьма растрепанный Джеймсон Хоторн. – А я тебе так скажу: Рождество в Доме Хоторнов – это контактный спорт! – Он дал мне пару секунд на обдумывание этой мысли, а потом кинул в меня какой-то серебристый шар.

Едва я сомкнула вокруг него пальцы, как металлическая оболочка пришла в движение и обнажила цифровой таймер.

На котором шел обратный отсчет.

– Хм-м-м, – озадаченно протянула Либби. – А что будет, когда истечет время?

Джеймсон прислонился к дверному косяку.

– Сегодня мы вытягиваем имена. Для Тайного Санты. В большом зале. Через… – он кивнул на чудо техники, лежавшее на моей ладони, – один час двенадцать минут и семнадцать секунд.

Его губы изогнулись в знакомой улыбке, сулившей приключения. Приятные приключения.

– А в чем подвох, Хоторн? – спросила я, соскользнув с кровати, и направилась к нему.

– Видишь ли, в Доме Хоторнов в Тайного Санту играют по своим правилам, – сказал Джеймсон.

– Шпионаж. Риск. Защитные маневры. Соревнование, – драматично перечислял Ксандр на весь зал, явно наслаждаясь моментом. – Все это подарит нам Тайный Санта!

– Звучит безобидно, – заметила Либби.

Я скользнула взглядом по красивой стеклянной миске, стоявшей на массивной каминной полке. Под полкой лежал набор диковинных предметов.

– А зачем нам водные пистолеты? – спросила я.

Нэш направился к камину и взял по пистолету в каждую руку.

Ксандр разинул рот.

– Стреляй!

Нэш выстрелил. Точно в цель.

– Праздничная вода, – сказал Нэш Либби и подмигнул. – Пищевые красители в помощь.

Ксандр продемонстрировал всем изумрудно-зеленый язык.

Либби подняла руку, точно главная отличница класса.

– А зачем для Тайного Санты нужны пистолеты, полные «праздничной» воды?

– Никогда не слышали про игру в ассасинов? – спросил Грэйсон Хоторн, подошедший сзади, таким тоном, словно это был самый разумный вопрос на свете.

Джеймсон, который, напротив, гордился тем, что не всегда поступает разумно, подхватил рассказ.

– Обычно в этой игре игроки тянут жребий. Человек, имя которого ты достаешь, становится твоей жертвой. Цель – победить жертву раньше, чем победят тебя. Действие растягивается на несколько дней и даже недель. Если ты кого-то обрызгал и вывел из игры, жертва выбывшего становится твоей. И так продолжается до тех пор, пока не останется только один ассасин.

– Параллели очевидны, – заключил Ксандр.

– Между ассасинами и… Тайным Сантой? – Либби снова решила применить навыки дипломатии. – Видимо, общее – в том, что обе игры начинаются со жребия?

– Именно! – Ксандр потер ладони друг о дружку. – Но сперва оснастимся хорошенечко. – Он вытащил из-за кресла с высокой спинкой огромный мешок Санта-Клауса и стал раздавать содержимое. Первым он достал нечто похожее на рождественское украшение. – Держи усиленную гирлянду, – сказал он и вручил мне первый лот. – А вот и сверхмощная мишура, праздничные дроны и, конечно же… – Тут Ксандр выудил самую уродливую рождественскую статую, что мне только доводилось видеть в жизни. – Роковой олень!

Сколько же у меня было вопросов…

– Давайте начнем сначала, – попросила я.

Джеймсон расплылся в улыбке.

– С удовольствием.

Пожалуй, тот факт, что Тайный Санта по версии Хоторнов сочетал в себе черты ассасинов, игры под названием «Захвати флаг» и являлся, по сути, соревнованием, не должен был меня удивить.

– Получается, есть один способ вывести соперника из игры насовсем и два способа временно его отстранить, – с крайне сосредоточенным выражением лица заключила Либби.

– Верно! – похвалил Ксандр. – И что это за способы?

– Чтобы убрать свою жертву из игры насовсем, надо подарить ей идеальный подарок, – сказала Либби. – А временно дисквалифицировать человека, который вытянул твое имя, можно, если обрызгать его красной или зеленой жидкостью или… пометить чем-нибудь из этого? – Она оглядела свой обширный арсенал.

– Что может быть лучше тематического рождественского оружия! – восхитился Ксандр. – Если получится пометить человека, вытянувшего твое имя, краской или мишурой до того, как он тайно положит идеальный подарок на твою базу, он выбывает на три дня. В этот период он не может нападать на того, кто вытянул его имя. – Ксандр улыбнулся. – И маленький бонус. Когда пройдет три дня и тот, кто за тобой охотится, вернется в игру – если дотянет до этого момента, – ему придется подарить тебе два идеальных подарка вместо одного!

Во всем этом и впрямь чувствовалась изощренная хоторнская логика. Найти идеальный подарок для твоей жертвы. Тайком подбросить его на секретную базу. Не попасться. Защищать свою базу от того, кто вытянул твое имя, – любыми доступными способами.

– Ладно. – Во взгляде Либби проснулся азарт.

А у меня еще оставались вопросы.

– Если ты навсегда исключаешь кого-то из игры идеальным подарком, то его жертва числится за тобой, верно?

– Все так, – с нескрываемым восторгом подтвердил Джеймсон.

– А каковы критерии идеального подарка? – спросила я. Хоторны ведь обожали всевозможные лазейки и неочевидные ходы.

– Лучшие подарки, – сказал Нэш, взглянув на Либби, – это такие, о которых давно мечтаешь, но сам не догадываешься об этом. – Уголки его губ приподнялись в улыбке. – Может, даже не знаешь, что на свете существуют такие штуки. А потом видишь и…

– Теряешь голову от совершенства, – подхватил Ксандр и взмахнул рукой, точно повар, довольный своим творением.

Либби повесила усиленную гирлянду на шею, точно боа из перьев, и покачала головой.

– Только вы четверо могли превратить вручение подарков в соревнования.

– А я ведь говорил, – заметил Джеймсон, взглянув на меня. – Рождество в Доме Хоторнов – это контактный спорт.

– А теперь, пока мы не вытянули жребий, пару слов о выборе баз, – театрально добавил Ксандр. – У каждого игрока может быть лишь одна база. Она должна быть в – или на – Доме, занимать больше места, чем мотоцикл, а еще ее надо пометить, чтобы было ясно, что она ваша. Отметка может быть зашифрована или замаскирована.

Либби была права: только Хоторнам придет такое в голову. Я посмотрела на Джеймсона, на Нэша, на Ксандра – а потом на Грэйсона, который сегодня был особенно молчалив.

– Прячьте базу получше, – посоветовал он. – Защищайте ее, но так, чтобы не выдать местоположения.

– Особенно поощряется использование мишурных бомб! – добавил Джеймсон.

Ничего более хоторнского я в жизни не слышала.

– Игра заканчивается рождественским утром, – сказал Нэш нам с Либби, хоть и смотрел только на нее. – На идеальные подарки нужно время.

– А если получится, что победил не один, а больше? – спросила я.

Грэйсон плавным движением подхватил водяной пистолет и спрятал во внутренний карман пиджака.

– Такого не будет, – заверил он.

Первым бумажку с именем жертвы из стеклянной миски вытащил Ксандр. Прочитав имя, он улыбнулся, но эта улыбка не выдала ровным счетом ничего – таков был покерфейс по-ксандрски.

Потом тянули Джеймсон, Нэш, Грэйсон и я.

Я взглянула на бумажку, которая мне досталась. Нэш. Ни на кого не глядя, я сложила ее пополам, а потом еще раз пополам, а затем в крошечный треугольник и спрятала в передний карман джинсов.

Нужно было беречь ее от любопытных глаз. В таких играх информация – сила.

Либби тянула жребий последней. Прочитав имя, она склонила голову набок, и тут ей в грудь ударила струя красной жидкости.

В нее выстрелили! Праздничной алой водой!

– Эй! – возмутилась она.

– Тебе досталось мое имя, – отчеканил Грэйсон, не выпуская из руки пистолета, и выгнул бровь. – Так?

Либби насупилась.

– Откуда ты это узнал?

– Так я прав? – уточнил он. По тону было понятно – сам-то он в курсе, что не ошибся. Не дожидаясь ответа, он спрятал пистолет во внутренний карман.

Нэш подошел к Либби, обнял ее и прижал к себе.

– Три дня, – сказал он. – А потом вернешься в игру.

Либби вытащила имя Грэйсона. Мне достался Нэш. Мозг тут же стал просчитывать, что это значит для остальных игроков. Я внимательно оглядела Хоторнов.

Кто-то из них вытянул мое имя.

– А что будет, если выстрелишь в игрока, а он – не твоя жертва? – спросила я.

– Штраф, – коротко ответил Грэйсон.

Либби нахмурилась.

– Какой?

– Поверь, милая, лучше тебе не знать. – Нэш расплылся в улыбке, которая могла бы показаться ленивой тому, кто совсем с ним незнаком.

Учитывая, что Нэш склонен многое преуменьшать, ответ впечатляющий.

– До заката нужно соорудить и пометить базу своим именем, – уточнил Джеймсон, беззастенчиво глядя на меня. Он наслаждался происходящим. – Либби, ты тоже должна ее построить. Учитывая твой временный статус наседки, тебе нельзя открыто воевать с будущим дарителем, так что тебя спасет одно: надежно защищенная база.

– За наседку ты у меня еще ответишь! – пригрозила Либби.

А я мысленно составила список дел. Построить базу. Хорошо ее спрятать. Шпионить за другими. Понять, кто есть кто.

Ну и еще – будто и без этого дел мало – придумать идеальный подарок для Нэша.

Свою базу я оборудовала в коридоре, ведущем к хранилищу. Честно ли это, учитывая, что коридор был потайным и у остальных не было в него доступа? В моем случае – вполне. Речь ведь о Хоторнах. Уж они что-то да придумают.

А вот с защитой и маскировкой базы пришлось повозиться. В отличие от Ксандра, я гением инженерии не была, но догадалась позаимствовать одну мишурную бомбу. Этого будет достаточно. А свое имя я написала лимонным соком – простейшими и самыми удобными невидимыми чернилами. Тем более что для проявления этой надписи понадобится тепло… Я коварно улыбнулась, довольная своей предусмотрительностью.

Потом тщательно замела следы.

Коридор был спрятан за шахтой лифта, поэтому несложно было скрывать, откуда же я на самом деле еду, но, даже выйдя на самом верхнем этаже Дома Хоторнов, максимально далеко от моей базы, я нет-нет да и оглядывалась.

Шпионаж. Риск. Защитные маневры, как говорил Ксандр. Соревнование.

Такой уж он, Тайный Санта по-хоторнски.

Следующие шесть дней я посвятила попыткам разыскать чужие базы, охраняла свою и пыталась расшифровать каждую деталь в общении братьев. Раз я пока не понимаю, кто вытащил мое имя, полезно разобраться хотя бы в том, кто чья жертва. Чем меньше знаков вопроса в этом уравнении, тем меньше Хоторнов будут объектами моей слежки.

Легче сказать, чем сделать. К седьмому декабря я успела обнаружить только две базы. Либби заняла холодильную комнату, а Ксандр расположился под потайной лестницей, которая вела в туннели. Как ему удалось расчистить пространство – отдельная удивительная история, и тайник был превосходный, но Ксандра подвела привычка напевать за инженерной работой.

Судя по тому, сколько песен в его исполнении я прослушала, пока бродила ночами по дому в поисках ценных сведений, он основательно оснастил свою базу.

Но это меня, к счастью, не волновало. Куда важнее было найти базу Нэша. Выследить его было практически невозможно. Нэш Хоторн не упускал из внимания ничего. Отвлечь его можно было разве что при помощи моей сестры, а она последние дни старательно пряталась от Грэйсона, чтобы он снова не вывел ее из игры. Либби становилась мишенью уже дважды, и за каждый выстрел ее отстраняли на три дня.

Грэйсон Хоторн не доверял случайностям.

«Что ж, – подумала я, – раз Нэш не спешит вести меня к своей базе, выберу другую тактику».

И имя ей – прабабушка. Мы с ней как раз встречались раз в неделю, чтобы поиграть в покер.

– Колл[32], – сказала я. Пожилая дама гневно зыркнула на меня.

– А кто тебе разрешил делать ставку? Я, что ли?

Мне удалось сохранить невозмутимость.

– Нет, мэм, – ответила я, чудом сохранив невозмутимое лицо.

Прабабушка негодующе фыркнула.

– Дерзкая девчонка! – Уголки ее губ едва заметно приподнялись. – Это я говорю: колл!

Наши взгляды встретились, и тут прабабушка догадалась, что я выигрываю. Я положила свои карты на столик лицевой стороной вниз.

– Сбрасываю, – объявила я.

Она сощурилась.

– Тебе от меня что-то нужно.

Я понимала: не стоит ходить вокруг да около.

– Мы играем в Тайного Санту, и мне выпал Нэш. Мне надо найти его базу. А еще я конфетки принесла. – Я выложила на стол четыре карамельки.

Прабабушка приняла мой подарок. Она неспешно отправила в рот первую карамельку, а потом ткнула в меня пальцем.

– Эй, девочка, – воскликнула она. В ее случае это было вполне себе ласковое обращение. – Дай-ка мне мою трость.

Я вопросительно на нее взглянула.

– Хотите меня ею ткнуть?

Она ничего не ответила. Я протянула ей трость, и тут она действительно меня ткнула.

– Скажи-ка мне, девочка, – почти что прорычала она, – где мой внук паркует этот свой треклятый смертоубийственный драндулет?

– Вы про мотоцикл? – сухо уточнила я, а потом поняла… что не знаю.

Целых три часа я рыскала у Дома Хоторнов и только потом обнаружила старательно спрятанный гараж – не огромный, размером с целый шоурум, в каких обычно держат самые дорогие автомобили в мире, а совсем небольшой, одноместный. Раньше я и не догадывалась о его существовании. Сначала я нашла его фасад, а потом отыскала и потайной вход – в гараж можно было попасть через прачечную.

С порога стало понятно – гараж и впрямь принадлежит Нэшу. Тут было полно старых гитар, а еще взгляд наткнулся на два побитых шлема, несколько пар грязных-прегрязных ботинок и на его байк, тоже видавший виды, как и шлемы. На то, что гараж служит еще и базой, вроде бы ничего не указывало. Но потом я подняла глаза.

А я-то думала, что в этой семье титул безумного ученого принадлежит Ксандру! Нэш соорудил из гирлянд что-то вроде паутины и с ее помощью закрепил под потолком большую платформу.

Ксандр упомянул, что гирлянды усиленные, и это была не шутка. Они выдерживали весьма приличный вес.

На дне платформы Нэш написал свое имя. Безо всякого шифра и невидимых чернил.

Я поискала лестницу, но безуспешно. Что ж, пока доступ к базе отрезан. Сообразив, что оставаться тут дольше небезопасно, я повернулась к выходу и едва не врезалась в дуло водного пистолета.

Нэш.

Именно он учил меня стрелять, так что я знала не понаслышке: он никогда не промахивается. Вот только с выстрелом он не спешил.

– Какая приятная встреча, – протянул он.

Я обдумала варианты.

– Слышала, если выстрелить в того, чье имя ты не вытягивал, будет штраф, – сказала я.

– А то, – смерив меня взглядом, подтвердил он.

На мое счастье, ровно в эту секунду щенок Хоторнов решил забежать в гараж. Тирамису любила меня почти так же сильно, как братьев.

Я поманила ее жестом, и она бросилась ко мне. Я подхватила малышку на руки. Получился живой щенячий щит.

– Если хочешь поиграть ею в «Горячую картошку», очень советую отказаться от этой затеи, – предупредил Нэш.

– Мне бы такое и во сне не приснилось.

Нэш выдержал паузу, а потом на дюйм опустил оружие.

– Какое имя ты вытащила? – спросил он.

Я сразу поняла: он меня испытывает. Каким бы ни было наказание за неверную догадку, Нэш Хоторн хотел узнать точный ответ, а значит, мне стоило придумать правдоподобную ложь.

Назвать имя Грэйсона я не могла: все знали, что он выпал Либби. А я понятия не имела, кого вытянул Нэш и что ему было известно о других игроках и их жертвах. Но времени на сомнения не было.

– Ксандр, – ответила я.

Нэш изучающе посмотрел на меня. Тирамису запрокинула голову и лизнула меня в щеку. И тут, словно бы ниоткуда, зазвучала песня.

Я нахмурилась.

– «Бабулю олень задавил»?[33]

Нэш спрятал пистолет под ремень.

– Эта песня всегда включается, если кто-то из игроков выбывает насовсем.

Вскоре мы выяснили, что из соревнования выбыла Либби. Мы обнаружили ее у входа в холодильную комнату, где она оборудовала свою базу. Либби была вся в мишуре.

– Что, на своей же мишурной бомбе подорвалась? – спросила я.

Либби не ответила. Она сидела на полу, скрестив ноги, и что-то нежно прижимала к себе. Одним плавным движением Нэш приблизился к ней и уселся рядом, прижавшись спиной к стене и тоже скрестив ноги. Я задержала взгляд на предмете в руках сестры. Она держала какую-то рамку.

– Идеальный подарок? – спросила я.

В глазах Либби стояли слезы.

– Самый лучший на свете.

Я тоже села рядом, только с другой стороны – чтобы получше рассмотреть подарок. Рамка была простая, из качественного серебра. Но от фотографии, вставленной в нее, у меня перехватило дыхание.

Либби на ней было лет восемь-девять. Длинные волосы – пока еще каштановые – были рассыпаны по плечам, но они уже были украшены накладными радужными прядями на заколочках – сплошь неоновыми, так что стиль уже можно было узнать.

Рядом стояла маленькая девочка. Я.

И…

– Мама, – прошептала я. У меня были ее фотографии, но более поздние.

– Мой девятый день рождения, – сказала Либби. – Фотку друг твоей мамы сделал. – Моя сестра – единокровная, хоть я так часто забываю об этой детали! – поднесла палец к снимку. Малышка Либби и кроха Эйвери обе увешаны яркими бусами в несколько рядов. Обе улыбаются.

Я совершенно не помню тот день и времена, когда мама Либби использовала мою как бесплатную няньку, но Либби мне раньше рассказывала, что именно девятый день рождения, который она провела со мной и моей мамой, стал самым лучшим днем в ее жизни.

А теперь был увековечен в серебряной рамке.

– Кто? – выдавила я из себя. Кто же ее Тайный Санта? Кто из братьев сумел раздобыть это фото, сделанное столько лет назад?

Либби прижала подарок к груди.

– Понятия не имею.

Я бы поставила на Джеймсона или Грэйсона. Нэш удивился фотографии не меньше нашего, а с Ксандром стиль исполнения подарка как-то не вязался. Нет, это все дело рук человека, который все замечает, и он предпочел не светиться, пока Либби открывала подарок.

И явно рассчитывал победить в этой игре.

«Если это Джеймсон вывел Либби из игры, – рассуждала я, когда ушла от сестры и Нэша, – то он теперь унаследовал жертву Либби – Грэйсона». Шестеренки в моей голове закрутились быстрее. Но если это Грэйсон…

Интересно, а что будет, если игрок в итоге станет собственной жертвой.

Как бы там ни было, а подарок Либби – неплохой образец, от которого можно отталкиваться, чтобы вывести из игры Нэша.

Раз и навсегда.

Нужно только понять, как пробраться в гараж незаметно. Один раз еще можно было объяснить случайностью поисками базы Ксандра. Но, если я опять попадусь…

Мне несдобровать.

Чтобы победить в Тайном Санте по-хоторнски, нужна стратегия.

Следующие несколько дней я посвятила разработке плана и наконец решила воспользоваться тем фактом, что помимо состояния Тобиаса Хоторна я унаследовала еще и его охрану.

– А чисто гипотетически, если я попрошу вас снова следить за мной в пределах Дома и охранять от надвигающейся угрозы, что скажете? – спросила я у Орена примерно десятого декабря.

– Под угрозой понимается временное отстранение от игры? – уточнил глава моей службы безопасности. Возможно, моя просьба его позабавила, но он не подал виду. – Слышал, мальчики теперь заряжают пистолеты красным и зеленым эгг-ногом. Боюсь, обстрелы таким оружием – вне моей компетенции. – Он многозначительно взглянул на меня. – А еще я не буду шпионить за Хоторном или Хоторнами вне зависимости от того, следят ли они за вами.

То есть за мной правда кто-то следит. А может, даже целая толпа.

– То есть помогать мне вы не будете, – резюмировала я, борясь с желанием оглянуться через плечо. – Но, думаю, не откажете в доступе к камерам видеонаблюдения.

Я уютно устроилась среди мониторов и стала изучать материалы. Не прошло и пяти минут, как кто-то зашел в комнату.

– Что ж, Наследница, я потрясен.

Я не сводила глаз с экрана, но почувствовала, как губы невольно изогнулись в улыбке. А все из-за его голоса!

– Хорош заливать.

– Совершенно искренне, – заверил меня Джеймсон, даже не потрудившись скрыть звук шагов.

Он подошел ко мне и сел на соседний стул, повернувшись так, чтобы наши колени слегка соприкасались.

– Тебя это совсем не красит, – продолжал он. – Как, собственно, и база в хранилище.

Вот черт. Сохраняя внешнее спокойствие, я заглянула в глаза Джеймсону в надежде, что выражение его лица даст мне подсказку. Он правда знает, где моя база, или просто предполагает?

Я обдумала варианты и разыграла следующую карту.

– Не в хранилище.

Он едва заметно ухмыльнулся. Значит, это не догадки. Значит, он в курсе, где моя база: не в хранилище, а напротив. А из этого следует неоспоримый вывод.

– Ты вытянул не мое имя. Я не твоя жертва. – Иначе он бы уже попытался вывести меня из игры – и наверняка преуспел бы.

Я хорошо знала Джеймсона Хоторна и понимала – ему не составит труда подыскать мне идеальный подарок.

– Да, пока что ты не моя жертва, – многообещающе сообщил он. – Но я превосходно играю в эту игру. И, если устраню достаточно соперников…

Рано или поздно он откроет охоту за мной.

Я нагнулась вперед и легонько оттолкнула Джеймсона.

– Тебе выпало не мое имя. И Нэшу тоже. – Я выдержала паузу и выразительно взглянула на собеседника. – И Либби.

– Если ты так пытаешься меня отвлечь, то прием рабочий на сто процентов и навсегда таким останется, – сказал Джеймсон.

Я быстро обдумывала все, что случилось, попыталась прочесть смыслы между строк.

– Тебе досталась Либби. И ты вывел ее из игры, – заключила я. Вот он, тот самый чародей, отыскавший фото.

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твою версию, – сказал Джеймсон, убрав с моего лба непослушные пряди. – Твоя мама такая красавица, – тихо добавил он. – У нее твоя улыбка.

Иными словами, он точно-преточно тот самый человек, который нашел фотографию. У меня в горле встал ком.

– Большинство сформулировало бы наоборот: что у меня – ее, – сказала я.

– У меня и другие фотографии есть, – сказал Джеймсон, заправляя мне за ухо еще одну непослушную прядь. – Для тебя – и вне игры.

Вне игры. Когда я только попала в Дом Хоторнов, игрой для Джеймсона было пропитано все, а теперь…

– Ты идеален, – сказала я с легкой хрипотцой. – Знаешь это?

– Кажется, ты меня с кем-то путаешь.

Я выразительно на него взглянула.

– Исключено.

Он ответил на мой взгляд.

– Я все вспоминаю прошлое Рождество. Ты тогда оправлялась от комы.

В прошлое Рождество никто в Тайного Санту не играл.

Прошлое Рождество мы провели вместе, но не были так близки, как сейчас.

– К твоему сведению… – начал Джеймсон, поднявшись со стула, взяв меня за руку и плавно потянув ее на себя, будто мы вдруг перенеслись в бальную залу и кружимся в танце. – Когда я устраню всех соперников и добуду твое имя, тебя ждет сверхидеальный подарок. – Он улыбнулся своей опасной, пьянящей улыбкой. – И еще кое-что: если думаешь, что в этой комнате нет омелы, то ошибаешься. – Он выразительно кивнул на потолок.

К четырнадцатому декабря я подготовилась к атаке на Нэша. Отыскать для него идеальный подарок оказалось проще простого. А вот добраться до гаража, не нарвавшись на мишурную бомбу или обстрел эгг-ногом, было уже сложнее. Но теперь у меня появилась сообщница.

Нэш давно говорил Либби, что она очень его отвлекает. А теперь, когда моя сестра выбыла из игры, она все равно скучала без дела. Мы договорились, что я подам ей сигнал и она тут же придет. Один из выданных мне «праздничных дронов» я тоже спрятала в гараже – чтобы своими глазами наблюдать реакцию Нэша, когда он найдет мой подарок.

Еще мне очень повезло, что в правилах игры обговаривалось, что база непременно должна быть больше мотоцикла.

На видео с дрона Нэш замер при виде побитого, почти разваливающегося на части мотоцикла, который я ему прикупила.

– О-о-о, тут придется поработать, – тихо произнес он, но я-то знала, что такая работа для Нэша – отдельный вид удовольствия. – А так – выглядит многообещающе.

Пока что он не признал, что подарок идеальный. Но ему еще предстояло найти шлем. Как только это случилось, я отправила Либби сообщение: ИДИ.

Она зашла к нему в синей фланелевой рубашке.

– Кажется, шлем предназначается мне, – сообщила моя сестра Нэшу.

Он ловко – и впечатляюще высоко – подпрыгнул, уцепился за края деревянной платформы, подтянулся и спустил вниз шлем, не задев мотоцикл, нуждавшийся в масштабном ремонте.

Я по лицу заметила – он наконец понял, что к чему.

– Так мотоцикл не для меня!

Да, он был для Либби.

– Я подумала, прикольно будет, если вы займетесь ремонтом вместе, – сообщила я в динамик дрона.

Нэш посмотрел на Либби, на подарок на платформе, и торжественно помахал шлемом.

– Отличная работа, детка.

Пожалуй, сойдет за подтверждение, что у меня получилось подарить идеальный подарок. Мелодия песни про бабушку, погибшую под копытами оленя, снова наполнила Дом.

А когда она наконец стихла, Нэш сообщил мне имя моей новой жертвы. Джеймсон.

Итак, моей жертвой стал Джеймсон. Он же охотился на Грэйсона. Нэш и Либби выбыли. Отсюда следовало вот что: либо Грэйсон вытянул мое имя, а Ксандр – свое собственное (хотя тогда, наверное, нас всех изначально заставили бы перетянуть жребий), либо…

Ксандру выпала я, а Грэйсону – Ксандр.

В последнем случае у меня появляется четыре задания:

Найти идеальный подарок для Джеймсона.

Сделать так, чтобы он не узнал, что стал моей жертвой, и не вывел меня из игры.

Найти базу Джеймсона.

Дисквалифицировать Ксандра, пока он не нашел мою базу.

Шестнадцатого декабря любовь к сконам погубила младшего Хоторна. Я выстрелила ему в лоб, когда он отправился перекусить посреди ночи, и выиграла себе еще три дня. И вот они истекли, а Ксандр так и не появился. Меня охватила паранойя – по всем фронтам, – и я решила воспользоваться тайными коридорами и устроить Ксандру засаду у хранилища. Там-то я и заметила Грэйсона, который бесшумно и быстро шагал куда-то по коридорам.

На базу, что ли?

Грэйсон был жертвой Джеймсона, но, если я выведу Джеймсона из игры, охотиться на него придется мне. При таком раскладе нужно хвататься за любые преимущества. Стараясь ступать бесшумно, я прошла за Грэйсоном на самый верхний этаж. Но на этом подъем не закончился

Идем на крышу? Я выдержала дистанцию, чтобы он меня не услышал, и полезла следом. Но тут Грэй неожиданно вынырнул из теней у меня за спиной.

– Что, уже уходишь? – спросила я.

Грэйсон сделал шаг ко мне, а потом остановился, точно нас разделяла незримая стена.

– Мое имя вытянула не ты, а Джеймсон, – произнес он с абсолютно уверенной интонацией и, отогнув край пиджака, посмотрел на пистолет. – Ни к чему его доставать, пожалуй.

Я достала свое оружие и стала крутить на пальце. Не надо допускать, чтобы Грэйсон Хоторн слишком уж расслабился, утешаясь своим иллюзорным превосходством.

– Почему-то ты совсем не думаешь о том, что я, возможно, отвлекаю тебя, чтобы помочь Джеймсону, – заметила я.

Грэйсон впился в меня серебристыми глазами.

– Меня не так-то легко отвлечь.

Я посмотрела на потолок, в котором был пробит один из множества потайных люков, ведущих на крышу.

– Не стоит мне туда подниматься, наверное?

Грэйсон Давенпорт Хоторн был чужд милосердия – уж это я за время игры успела понять. Его база, скорее всего, оснащена великолепно – и это еще мягко сказано.

– Уверяю тебя, это ни к чему, – подтвердил он.

В его суровом тоне угадывались веселые нотки. И тут я запоздало поняла, что это, скорее всего, неспроста.

Это… подозрительно. Мне вспомнилось, когда и как я заметила Грэйсона, и я догадалась…

– Ты меня отвлекаешь, потому что сговорился с Ксандром?

Грэйсон оставался невозмутимым.

– Возможно, упомянутый тобой братец даже не знает, что он – моя цель.

Я мгновенно сложила два и два.

– То есть ты отвлекаешь меня, чтобы отвлечь его!

– Да разве же я способен на такое? – Грэйсон поправил свой костюм без тени улыбки, но взгляд выдавал его с потрохами.

Значит, Ксандр сейчас пытается подбросить подарок на мою базу!

Я бегом бросилась к хранилищу. Ксандра я обнаружила в ворохе мишуры. Его крепко опутала гирлянда.

– Шикарно мишурные бомбы расставила! – похвалил он.

– Есть у меня один друг, который научил меня обращаться со взрывчаткой, – с улыбкой сказала я и поспешила воспользоваться водяным пистолетом – раз уж за ним далеко лезть не пришлось. Я выстрелила зеленым эгг-ногом Ксандру в лоб.

– Это предательство века! – скорбно воскликнул Ксандр. – Такой вкусный и такой жестокий!

Я кивнула на подарок, лежавший у его ног.

– Это для меня? – Завернут он был в красно-зеленую подарочную бумагу… с узором из пончиков?

– Ага! – подтвердил Ксандр из-под мишуры. – Но пока что нельзя его разворачивать. Правила есть правила. У меня будет вторая попытка. Но есть и плюсы: если я продержусь еще три дня и вернусь в игру, я подарю тебе два подарка.

Я подумала про Грэйсона, который отвлек меня, исключительно чтобы занять Ксандра.

– Маловаты шансы на выживание у тебя, Ксан.

Он склонил голову набок и щелкнул пальцами.

– Грэйсон?

– Грэйсон, – подтвердила я.

– Неспроста он каждый год выигрывает, – со вздохом признал Ксандр. – И не потому, что ему трудно найти подарок! – Он поднялся, даже не потрудившись сорвать с себя остатки мишуры. – Пойду на свою базу. Но напоследок предупрежу, Эйвери, Королева моего платонического сердца, когда зазвучит песнь, знаменующая мою неизбежную гибель, новой жертвой Грэйсона официально станешь… ты.

Рождество стремительно приближалось. В игре остались только Джеймсон, Грэйсон и я. Моей жертвой был Джеймсон. Он охотился за Грэйсоном. Грэйсон – за мной.

Идеальный подарок для Джеймсона нашелся не сразу, а на поиски его базы ушло еще больше времени. Но в итоге она обнаружилась в тупике за моим камином. Система защиты, выстроенная Джеймсоном, впечатляла, но Грэйсон не без удовольствия помог мне вывести его брата из игры.

Когда Джеймсон зашел на базу и увидел Грэйсона, обмотанного гирляндами, в которые должна была попасться я, мое сердце возрадовалось сразу по нескольким причинам.

Радужная мишура оказалась очень к лицу Грэйсону Хоторну.

А Джеймсону ну очень шло изумленное выражение лица.

Мне же – победа.

Джеймсон задержал на мне взгляд и нагнулся за подарком, который я умудрилась пропихнуть под сенсорной гирляндой, окружавшей базу. Я решила оставить его рядом с бутылкой виски с содранной этикеткой – ее Джеймсон поставил вместо подписи: чтобы все знали, что это его база.

Умно, Хоторн.

Я внимательно наблюдала, как он открывает конверт с подарком. Внутри его ждал план полета и билеты.

Сразу же после Рождества мы должны были отправиться на Таити.

Канун Рождества. Я была жертвой Грэйсона. А он – моей. Всем братьям не терпелось посмотреть, как его скинут с трона извечного победителя, поэтому недостатка в союзниках у меня не наблюдалось.

Но Грэйсон Хоторн – это Грэйсон Хоторн.

Мы столкнулись в коридоре между нашими базами. Каждый держал пистолет и подарок.

– Рождество уже завтра, – сказала я, положив палец на курок. – Если один из нас выстрелит, второй проиграет.

А если оба выстрелят одновременно и попадут в цель, проиграем вдвоем.

– Шансы у меня неплохие, – подметил Грэйсон.

Я выразительно на него посмотрела. Кажется, он уже давно привык к этому взгляду.

– Размечтался.

Не сводя с меня глаз, он опустился на колени. Подарок, который он для меня приготовил, был большим, и держать его было не слишком удобно: четыре фута в длину, где-то восемь дюймов в ширину, при этом не особо высокий. Грэйсону Хоторну каким-то образом удалось поставить его на пол, не потеряв равновесия.

И ни разу не опустив взгляда.

Мой подарок для Грэйсона был поменьше. Я положила его рядом.

– Открою твой, а ты мой, – предложил он приказным тоном человека, которого много лет прочили в наследники. – Проигравший бросит оружие и сдастся.

«Проигравший – это, видимо, тот, чей подарок окажется не таким уж и идеальным», – рассудила я.

– По рукам.

Я открывала подарок первой. Под плотной серебристой бумагой, украшенной пышным темно-синим бантом, обнаружилась коробка из кедра.

Четыре фута в длину, меньше фута в ширину, не очень глубокая. Я не знала, что же лежит внутри, но стоило открыть, и подумала, что можно было и догадаться.

– Меч, – прошептала я и провела пальцами по лезвию.

– Мне сказали, что первой его хозяйкой была женщина, – тихо рассказал Грэйсон. – Примерно в шестнадцатом веке.

Я погладила рукоять, коснулась круглых выемок, в которые раньше, должно быть, были вставлены драгоценные камни.

А мне, если честно, без них больше нравилось.

– Теперь у нас пять мечей, – заключила я. В самом сердце зеленого лабиринта в саду был тайник с четырьмя мечами, когда-то приобретенными для братьев Хоторн.

Теперь к ним добавится еще один.

Моя уверенность в собственном подарке на секунду пошатнулась, но, когда Грэйсон стал его разворачивать, я поняла, что все сделала правильно.

Оберточная бумага упала на пол. На ладони у Грэйсона лежал серый, гладкий камень, обточенный волнами за долгие тысячи лет. Спереди и сзади на нем были выбиты надписи.

Сверху можно было прочесть: EST UNUS EX NOBIS. NOS DEFENDAT EIUS[34]. Эти слова Грэйсон когда-то сказал обо мне. А на обратной стороне была выбита надпись на английском: «ЭТО ВЗАИМНО».

Мои слова, сказанные когда-то ему.

Грэйсон сжал камень в кулаке и посмотрел мне в глаза.

– С Рождеством, Грэйсон, – поздравила я. Еще немного – и я предложила бы ничью, вот только не успела.

– Эйвери. – Грэй шагнул мне навстречу, улыбаясь своей фирменной улыбкой – едва заметной, но искренней. – Ты выиграла.