Так уж вышло, что в поисках пропавшей невесты заблудился наш герой в чащобе. Наступила ночь, и он долго брел в густой , с трудом разыскивая путь среди бурелома и трясин, пока не увидал впереди огонек. Приближаться было страшно, однако усталость, голод и жажда оказались сильнее.

На поляне у костра сидели трое: немой Мурджилэ, слепой Зорилэ и стоглазая Миазэноапте.

Мурджилэ заглянул в окно спальни на втором этаже, раздвинув тускнеющие лучи Солнца, будто натянутые на ткацком станке нити основы, и посмотрел на Киру с нескрываемым сочувствием. Перед его лицом неторопливо проплыла рыба длиной в локоть, сияя золотой чешуей и помахивая растопыренными колючими плавниками, словно крыльями. Мурджилэ оказался огненно-рыжим, кудрявым и веснушчатым, с глазами василькового цвета. Слушая мамины — и не только — сказки, она представляла его себе совсем не таким. Хорошо бы по-свойски поболтать с необыкновенным гостем и узнать, как он своим великанским ростом не перепугал весь город, но три дня назад голос перестал ей повиноваться.

А вот тело по-прежнему слушается. Кира сумела бы даже встать и подойти к окну — к большой и круглой, словно Cолнце, физиономии Мурджилэ. Она не боится, и ей бы хватило сил…

Чего не хватает, так это воли.

— Там не страшно, — сказал Мурджилэ.

Как же он говорит? У него нет рта — ниже крупного носа с широкими ноздрями только гладкая кожа. Но Кира все слышит совершенно отчетливо. С другой стороны, она теперь частенько слышит и видит то, чего не замечает никто другой, — взять хотя бы ту же парящую в воздухе златоперую рыбу, что впервые появилась позавчера.

— Там нет ни страха, ни боли, ни воспоминаний.

«Не только люди умеют врать из жалости».

Мысль — вялая, как сорванный и брошенный цветок.

Она сомкнула воспаленные веки.

Как взошла над горами полная Луна, восстала стригойка из неглубокой могилы и тайком вернулась в городок, чьи жители всей душой хотели от нее избавиться, да позабыли, что для этого нужно. Тенью тени, отголоском шепота прошлась дочь  по улицам, и ни один пес ее не учуял. Видел незваную гостью лишь старый одноглазый кот, дремавший у коновязи постоялого двора. Он выгнул спину дугой, зашипел и заорал дурниной, но толстяк-хозяин лишь перевернулся с боку на бок и выругался спросонок.

В каждый колодец, в каждую кадку с водой дождевой плюнула стригойка.

А к утру ее и след простыл.

Пришли медведи домой и увидели помятые кусты, с которых кто-то обтрусил больше спелой малины, чем сумел съесть, а еще объедки-огрызки на столе и чью-то лохматую голову под пуховым одеялом. Все трое они рассердились. Тотчас схватили малышку, разорвали на части да и съели.

Непослушных детей, забредших куда не следовало, наказывают.

Кира открыла глаза.

Переход из мира людей в Подземье всегда происходил внезапно — как будто она становилась иглой, которую проталкивали сквозь ткань. В самый первый раз Кира упала на колени от потрясения и ужаса.  обступила ее со всех сторон,  липкая и плотная, как грязь в свинарнике, а еще живая — полная невнятных шепотов, смутных отголосков смеха, едва ощутимых прикосновений тысячи пальцев… Постепенно впереди нарисовался уходящий вглубь туннель, и чем пристальнее Кира его разглядывала, тем отчетливее становились каменные стены — они были черными, с тускло мерцающими золотыми прожилками. А еще неровными, но при этом гладкими и маслянистыми, как оплывшая свеча. Кира протянула руку к той, что простиралась справа, однако пальцы замерли на волосок от каменной поверхности, будто обзавелись собственной волей. Девушка пригляделась и почему-то начала мысленно считать. Раз… два… Ничего не произошло… Три… четыре… Каменные наплывы дрогнули и… пять… шесть… покрылись отчетливой рябью, как будто шкура на боку огромного зверя начала подергиваться, поскольку этот зверь не желал, чтобы к нему прикасались. Четырнадцать… пятнадцать… Ей в спину ударил порыв теплого ветра, и она побежала, зажмурившись. Двадцать… двадцать один… Кира сбилась со счета, прежде чем вспомнила, что надо дышать, а туннель все никак не заканчивался…

На этот раз она всего лишь пошатнулась.

— Вы в порядке, госпожа Адерка?

Стоило ли удивляться, что странный гость, Дьюла Мольнар, тоже очутился в Подземье? Наверное, для граманциаша это отнюдь не подвиг. Кира приложила руку к груди, пытаясь унять вновь разволновавшееся сердце, и увидела белопенное кружево на запястье. Колдовское преображение свершилось, вернулись ясность мыслей, здоровье и сила; с каждым разом это все больше походило на издевательство. И платье… белое, нежное, из тончайшего шелка и паутинного кружева, с изящной темно-красной вышивкой на подоле, напоминающей тонкую вязь змейского письма. Венец сдавил чело. Позвякивали золотые монеты, вплетенные в распущенные волосы, вновь ставшие густыми и блестящими; тяжелое ожерелье слегка натирало шею. Невеста змеев, всех троих. Кира смутилась, но почему-то гораздо сильнее, чем совсем недавно, когда была в одной грязной сорочке. Было неприятно, что незнакомец — а Дьюла Мольнар оставался таковым, хоть она знала теперь не только его род занятий, но и имя, — узрел ее в роли добычи, игрушки, безвольной куклы из механических часов, обреченной каждую ночь повторять один и тот же танец.

Но… что он сказал перед тем, как они перенеслись?

— Ты заберешь меня отсюда?! — вырвалось у Киры, и она едва узнала собственный охрипший голос. На глаза навернулись слезы. — Ты сказал, что можешь меня спасти. З-забери… умоляю, забери…

Она отвернулась и судорожным жестом прижала ладонь ко рту, понимая, что вот-вот разрыдается.

Граманциаш приблизился — осторожно, как к раненому зверю, — и коснулся волос Киры, вынуждая встретиться с ним взглядом. Его лицо перестало расплываться и забываться; оно и впрямь оказалось очень красивым, с тонкими, благородными чертами, которые теперь выглядели вполне отчетливо и оказались совершенно человеческими. Лишь глаза сияли изумрудным светом, чьи отблески, выходит, ей не привиделись.

— Скоро все закончится, — проговорил господин Мольнар (почему-то даже мысленно не получалось назвать его по имени) тихим, успокаивающим тоном. — Но не прямо сейчас. Закончится, обещаю. Не сомневайся, сегодня последняя ночь. То, что ты вытерпела, не повторится.

Кира всхлипнула, и это была ошибка: иногда, чтобы рухнула плотина, достаточно одной трещины.

Остатков самообладания хватило лишь на то, чтобы не броситься граманциашу на грудь. Ноги подкосились, и она рухнула на ближайший камень, теплый и шершавый, словно лошадиный бок. Живой черно-золотой коридор ее уже давно не пугал, сам по себе он был наименьшей угрозой в царстве змеев. Тем не менее вся боль двенадцати жестоких ночей вырвалась на свободу, превратившись в один мучительный стон, а потом в голове все окончательно смешалось, и на некоторое время Кира перестала различать мысли и слова. Она что-то говорила… она пыталась ему все рассказать, умолкала от стыда и опять говорила, потому что больше не могла терпеть… Граманциаш стоял рядом, не пытаясь вновь к ней прикоснуться; просто смотрел и слушал, чуть нахмурив безупречные брови. Он был совершенно чужим, но с каждой секундой казался роднее и ближе любого, кого Кира знала. Включая родителей, которые ничем ей не помогли, потому что оказались слишком далеко, когда она повстречалась с бедой.

— Скоро все закончится, — повторил он, когда Кира наконец-то затихла.

«…но не прямо сейчас», — подсказала услужливая память.

Она сжала кулаки до побелевших костяшек и вмятин от воткнувшихся в ладони ногтей. Где-то под сводами из живого камня проснулось эхо: змеи смеялись, все трое. Они знали, что отсюда нет другой дороги, и, чтобы вернуться домой, ей придется снова спуститься в их логово.

Кира встала, шмыгнула носом и отвернулась, чтобы высморкаться. Лицо вытерла рукавом, не жалея дорогую ткань, которая была иллюзией, существующей лишь в Подземье. Как и ее пока что здоровое, нетронутое тело.

— Врешь?

— Нет.

В коротком ответе чувствовалось нечто большее. Кира бросила косой взгляд на граманциаша: не проскользнет ли по красивому лицу тень насмешки? Не проступит ли змейский третий глаз? Нет… Чернокнижник смотрел на нее с жалостью и словно чего-то ждал.

— Почему ты мне помогаешь? Что потребуешь взамен? В чем твоя выгода?

Уголки красивого рта дрогнули. Отголоски змейского смеха растворились во мраке.

— В том, что мне необходимо попасть в место, дорога к которому лежит через логово змеев, — с готовностью ответил господин Мольнар, ничуть не удивившись и не рассердившись из-за шквала вопросов. — Нам, если можно так выразиться, по пути. Я проскользнул через первую дверь, превратившись в твою тень, и ты поможешь мне открыть вторую. Не бойся, от тебя потребуется лишь сказать одно-два слова. Потом ты вернешься в свою постель, а я отправлюсь дальше.

Кира сглотнула.

— И где же эта… вторая дверь?

Он как будто уже ответил на этот вопрос, но нужное слово провалилось в дыру.

— У змеев. Там, куда ты попадаешь каждую ночь.

Когда первая капля дождя падает Дафине на щеку, царевна вздрагивает и приходит в себя. Сперва она видит площадь родной Сандавы. Здесь собрались, похоже, все жители. Они молчат, и лишь по слабому колыханию шапок, платков и непокрытых макушек можно понять, что время не остановилось. Потом Дафина смотрит в небо: тучи напоминают паутину под потолком царской сокровищницы. Как жестоко судьба над ними подшутила — что стоило трехмесячной засухе закончиться вчера?..

Впрочем, дождь ненадолго, и он бы ничего не изменил.

Чувствуя, как поворачивается в груди кинжал из стекла, царевна наконец смотрит налево — там стоит бан Влайку и что-то говорит, но она не слышит ни единого слова. «Будет эта девочка неуязвима для всякой лжи», — сказали семнадцать лет назад урситоареле, и слова их должны были остаться тайной, но повитуха, так уж вышло, не спала и все услышала.

Иногда Дафине кажется, что разговорчивость наны Динки добавила в полотно ее жизни нити, которые урситоареле, эти бессмертные служанки древнего царя Искандара, не выпрядали. Или наоборот, выдернула какую-то важную нить раньше срока. Не зря же люди говорят, что с иеле шутки плохи. Нана Динка поплатилась за разглашенный секрет; она всегда говорила, что была к этому готова и ни о чем не жалеет, — и все-таки вдруг сказанные слова что-то изменили самым роковым образом в судьбе той, кого она хотела защитить?..

Дафине стыдно за такие мысли, но она не знает, как иначе объяснить случившееся.

В правой руке царевны зажат лоскут, с которым она не расстается со вчерашнего полудня. Все изменилось так стремительно, что иногда ей трудно поверить в реальность происходящего — этого пасмурного дня, забитой народом площади, капель долгожданного дождя, что текут по щекам, словно слезы, которые она старательно прятала все это время, — ведь все это могло быть мороком, наведенным Балауром-из-колодца.

Вчера утром она была готова умереть.

Нет, неправда.

К такому нельзя подготовиться. Она мысленно твердила самой себе, снова и снова, что спасает ценой своей жизни родителей, младшего брата и сестру, всю Сандаву, а может, и окрестные царства с княжествами. Она повторяла эти слова, а потом — тексты из священных книг, и отрывки сказок, которые когда-то рассказывала нана, и даже какие-то запомнившиеся фрагменты разговоров с родными, боярами, слугами, случайными горожанами… Мешала сладкую ложь с бессмыслицей, лишь бы не думать о том, что балаурам нельзя верить.

Балаурам нельзя верить, это все знают, но доведенный до отчаяния засухой, пожарами и подступающим голодом народ был готов ухватиться за соломинку, и царь уже не мог ему перечить. Поэтому вчера утром Дафина, одетая в белое, шла на холм Розы впереди большой и мрачной свиты, ступая немного неуклюже, будто ноги ее были сделаны из дерева. В голове звучали отзвуки рыданий; заглушить их никак не получалось. Ей казалось, рядом идет еще кто-то: девушка того же роста, с такой же фигурой, но в черном платье и под черным покрывалом; идет в ногу, хотя чувствуется, что ее-то страх не сковывает, — будь на то причина, пошла бы быстрее, побежала…

«Интересно, — проговорила Черная, — он сперва сломает тебе шею или вспорет живот, а потом уж надругается, или наоборот?»

Царевна опять вздрагивает и прижимает к груди кулак с зажатым лоскутом.

Усилием воли заставляет себя услышать, что же говорит народу бан Влайку.

— …доблестный этот витязь, избавив нас от мерзкой твари, помолился в дворцовой часовне, возблагодарил Фыртата за то, что тот его не оставил в бою, и продолжил путь в Святые земли за Срединным морем…

Голос бана звучит громко и властно, его наверняка слышат даже на противоположной стороне большой площади. Дафине нередко приходило в голову, что Влайку хранит под богато украшенными одеждами соломонарскую волшебную книгу. Но будь оно так, за минувшие три месяца он пустил бы в ход магию, чтобы не дать Балауру-из-колодца обрести столь ужасающую силу. Бан был обычным человеком, наделенным неимоверной властью, — и собирался стать еще могущественнее.

— …в это же самое время случилась беда. Последним всплеском своей поганой магии Балаур отравил воду, которую пили наш славный государь с супругой, и они оба слегли. Тяжкий недуг сковал их члены, замкнул уста…

«Надо же, — наигранно удивляется Черная. Она стоит за спиной, ободряющим жестом положив ладонь на левое плечо царевны. — Бан стал глуховат и подслеповат. Не слышал, как они кричали, пока не охрипли… и не видел, как бились в конвульсиях. Это все возраст. Время его не пощадило».

Бан совсем не стар — на пять лет моложе отца Дафины.

— Каждому жителю Сандавы от мала до велика известно, что в Пепельном краю по ту сторону Железных гор есть озеро, а на его дальнем берегу — статуя прекрасной безымянной зыны, чьи ноги обвивает змея. Вода этого источника исцеляет любые болезни, избавляет от любого яда! Призываю вас доказать свою любовь и преданность…

Дафина вновь перестает его слушать и слышать. Сердцем она с отцом и матерью, которые страдают от ужасных мук и будут страдать еще неизвестно сколько дней; но при этом не перестает думать про лоскут, оторванный как будто от ветхой рубахи, на котором вчера до поздней ночи не было пятен, если не считать древних желтоватых разводов.

А потом появились они: три капли крови.

Что-что-что это значит, думает Дафина, и Черная шепчет ей на ухо: «Да, что?»

Обеим известно, что витязь — он так и не назвал свое имя — вовсе не продолжил путь в Святые земли. Он отправился к тому самому Змеиному источнику, о котором повествовал бан, заранее зная, что жители Сандавы слишком мудры, чтобы сунуться в гиблые края. Сколько Дафина себя помнит, туда уходили исключительно чужеземцы, чтобы не вернуться.

Бан заканчивает речь, поворачивается к царевне и берет ее за руку. Его улыбка предназначена для толпы, которая должна поверить, что этот статный мужчина с наполовину седыми, но все еще густыми волосами, с льдистыми глазами и сломанным в давнем бою носом позаботится об осиротевших царевичах, как о собственных детях. В первую очередь о ней, о Дафине позаботится. Мысль о том, что про его отеческие интонации и гримасы никто даже не вспомнит, когда объявят о свадьбе, заставляет Черную хохотать.

Хорошо ей — никто не видит, не слышит.

Дафина просто кивает. Большего от нее и не ждут.

Перед тем как повернуться и уйти за дворцовые ворота вместе с баном и прочими придворными, принявшими участие в этом маленьком представлении, царевна бросает на толпу последний взгляд и вдруг видит в море чужих лиц одно знакомое — возможно, оно там было давно, просто Дафина, погруженная в мрачные раздумья, заметила его слишком поздно.

Они уже далеко друг от друга, и все же царевна может разглядеть, как шевелятся губы пожилой женщины, одноглазой, сморщенной и седой, но прямой как палка. Она произносит единственное слово, и Дафина читает по губам.

Ну да, разумеется. Как же она раньше об этом не подумала?

Камень.

Первый брат надел рубаху из крапивы, обернулся царевичем и тотчас же ускакал на войну на лихом вороном коне. Там-то его и убили — изрубили на части вражескими саблями, и лишь мизинец с перстнем удалось отыскать, чтобы привезти домой и похоронить рядом с предками.

Второй брат надел рубаху из крапивы и сделался монахом нищенствующего ордена. Как-то забрел он в один городок, где случилось моровое поветрие и ворота заперли, чтобы сдержать заразу. Тоже сгинул до срока…

Третий брат надел рубаху из крапивы, и оказалось, что родился он в семье мясника, да и сам должен был стать мясником, как отец, дед и прадед. Что поделать — стал. За крутой нрав и вечно хмурое лицо его не любили, в жены он взял сироту с носом что клюв у пажуры, рябую и глупую. Спьяну делался бешеный, бил жену смертным боем, а потом рыдал и кричал, что все должно было случиться иначе.

Четвертый брат… впрочем, сердце мое, давай-ка лучше сразу про седьмого.

Седьмой надел рубаху из крапивы и стал бандитом. Как-то раз его банда напала на идущий через лес купеческий караван; всех мужчин убили сразу, женщин — потом. Одна… немолодая уже… все плакала и говорила что-то про судьбу, сотканную заново, про волдыри на руках. В конце концов улыбнулась и прошептала: «Не жалею».

И никто не услышал.

Подъехал воин к камню, надеясь, что тот подскажет дорогу. Но за тысячу лет ветра и дожди, мхи и лишайники исказили письмена, превратили в череду бессмысленных черточек и закорючек. А может, то были буквы, просто воин не знал древнего языка?

Одно слово — слово ли?.. — повторялось трижды, в каждой строке.

Воин, усмехнувшись, сказал себе, что оно означает «путь», и поехал прямо.

Но, конечно, смысл был совсем иной.

— Если пойдешь, то пожалеешь, — слышится в тишине голос стригойки, которую никто ни о чем не спрашивал. — А не пойдешь — точно пожалеешь.

Глаза светятся безумным огнем, с обнаженных клыков капает слюна.

Юный Войку сидит по ту сторону решетки на пустом бочонке, который сам прикатил по узкому коридору из чулана, где стражники держат оружие и в придачу разные вещи, узнав о которых князь повелел бы их по меньшей мере выпороть. Час поздний, в подземелье очень холодно, и к тому же от твари, до которой не больше пяти шагов, — есть решетка, но от нее толку никакого, — ритмичными волнами исходит странная, не поддающаяся описанию сила.

— Ч-что ты сказала?.. — спрашивает он.

Стригойка молчит и улыбается, глядя в пустоту. Слюна капает.

Он пришел сюда, желая доказать насмешникам-братьям, что не боится. Кого не боится? В первую очередь, конечно, ее — эту костлявую тварь, пойманную отцовскими воинами три дня назад в северной части подземелий, у самой границы Вултура и леса. До того она мучила окрестные села, полностью извела три семьи, а животных погубила и вовсе без счета. Теперь ее ждала плаха: стригоев хоронили, положив отрубленную голову в ногах, чтобы труп не восстал и не продолжил бесчинства, теперь уже без всякого намека на человеческий здравый смысл, чьи подсказки и уловки хоть отчасти можно предсказать.

Нет, он ее не боится. Сбросить кандалы можно лишь при помощи зверь-травы, которая была у твари припрятана под рваным платьем, но платье с нее содрали, оголив тело — обтянутый серой кожей скелет, на котором где-то выпирают неположенные человеку шипы и шишки, где-то болтаются складки; хоть стригойка и совершенно нагая, Войку не ощущает даже тени смущения, что уж говорить про желание. Она не женщина, она не человек.

Он ее не…

Стригойка шипит, устало поворачивает голову, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. Очи у нее совершенно черные, со зрачками — яркими золотыми точками, похожими на дырки в занавеске, за которой полыхает пламя. Такие твари умеют превращаться в кошек, собак и даже тараканов — было бы кстати, но для превращения нужно кувыркнуться, что весьма непросто, когда висишь на стене, прикованный за руки и за ноги.

Он…

И все же ее присутствие, даже в пяти шагах от решетки, ощущается так, словно Войку обложили со всех сторон мешками с зерном. Мешки тяжелые, тяжесть сковывает движения, от странного запаха зудит в носу и першит в горле, и где-то на самом краю слышимости постоянно звучит то ли шорох, то ли шелест — словно змея неторопливо ползет по палой листве.

Много, много неутомимых и упорных змей. Куда они ползут?

«Если пойдешь, то пожалеешь, — сказала она. — А не пойдешь — точно пожалеешь».

Войку встает и уходит прочь из тюремного подземелья.

На Перекрестке — так Кира привыкла называть пещеру, из которой вели три выхода, но только один был ей открыт, — Дьюла без тени сомнений двинулся вперед, к туннелю, затянутому паутиной. Она остановилась и растерянно уставилась вслед чернокнижнику. Он уже скрылся за ближайшим каменным выростом и тут сообразил, что остался в одиночестве; вернувшись, нетерпеливо взмахнул рукой.

— Туда нельзя, — тихо сказала Кира. — Там опасно.

Он вскинул брови.

— Вы хотите сказать, госпожа Адерка, что там опаснее, чем у змеев в логове?

Она кивнула, и граманциаш продолжил:

— Не желаете ли объяснить почему?

Тон был спокойный, отнюдь не раздраженный ее нерешительностью, но Кира все же расслышала иронию, легкую, словно парящий над травой пух одуванчика. Она понимала, конечно, до чего странным должен казаться ему такой поворот после сбивчивого рассказа о змеях, прозвучавшего в самом начале первого туннеля… и, вероятно, принимая во внимание то, что он уже знал, раз вообще отыскал ее и предложил помощь.

Как объяснить, что за все эти ночи она привыкла к разумному злу, но продолжала бояться зла тупого, сильного и не знающего пощады? Как доказать, что это не пустые слова, не вывернув душу наизнанку вновь?

— Там паук, — просто сказала она. — В туннеле. Он… очень большой.

— Вы пробовали туда войти?

— Один раз, — прошептала Кира. — Он меня схватил и утащил в гнездо. Там… паучата.

Той ночью змеи в конце концов нашли то, что от нее осталось, и единодушно решили, что доедать за прожорливыми паучатами не станут — лучше дождутся следующего цикла, получат гостью в нетронутом виде и наверстают упущенное. И покинули логово, оставив иссохшую, но все еще живую мумию с выпученными глазами и затянутым паутиной ртом болтаться в липком коконе. Паук с паучатами, дождавшись их ухода, вернулись. До рассвета оставалось еще очень много времени.

Она поняла, что слов больше нет, и отвернулась.

Дьюла вздохнул:

— Госпожа Адерка… Кира… пожалуйста, выслушайте меня. И посмотрите на меня. Прошу.

Исполнить эту просьбу было так сложно, будто перед ней стоял не граманциаш, а все трое змеев с пауком в придачу. Кира все же сделала над собой усилие, чувствуя, как по щекам льются горячие слезы. Она дрожала, словно каждая мышца и каждый нерв превратился в туго натянутую струну.

— Вот так. — Он подошел ближе и протянул к ней свои черные руки, но замер, не коснувшись плеч. Изумрудный свет его глаз потемнел, черты лица расплылись. Как будто в пещере сгустился туман. — Я знал, куда иду. Я готов к встрече с тремя могучими змеями сразу. Что мне какой-то паук с паучатами? Вы бы видели, с какими существами приходилось иметь дело за столько лет…

В последних словах прозвучали нотки бахвальства, и Кира невольно улыбнулась:

— С какими?

— Был один балаур — с единственной башкой, зато с девятью языками, и благодаря им он говорил девятью голосами сразу, причем каждый голос читал отдельное заклинание. С ним пришлось нелегко, но вот я здесь, перед вами, а от балаура осталось только воспоминание. — Он хитро прищурился. — Была стригойка, которая умела оборачиваться огромной рыбой с острейшим спинным плавником, похожим на пилу. Этой пилой она губила лодки, даже большие, а потом пожирала всех, кто оказывался в воде и не успевал доплыть до берега. Я чуть не умер… от лихорадки. Была поздняя осень, вот как сейчас. В ледяной воде купаться — то еще удовольствие!

— А что же стригойка? — спросила Кира, заранее зная ответ.

Он театрально всплеснул черными руками.

— Только воспоминание.

Дрожь внутри почти утихла. Кира приложила руку к сердцу — оно билось ровно и спокойно. Ночь в паучьем логове подернулась пылью, словно все случилось годы, десятилетия назад… или во сне. Да, во сне. Она сделала робкий шаг вперед, а Дьюла попятился, как будто они затеяли причудливый танец.

Кира поняла, что ее заманивают, как пугливого зверька, но решительно задвинула тревогу в какой-то дальний, пыльный угол чертогов разума.

— С вашими руками что-то не так?

— Они в полном порядке. — Опять этот лукавый прищур… — Служат исправно.

«Вот негодник».

— Ваша жизнь состоит из подвигов, — проговорила она, решив сменить тему, и в ответ раздался невеселый смешок.

— Прежде всего из дорог… — Граманциаш поднял обе руки и начал загибать черные пальцы. — Дешевых трактиров, где таких, как я, чаще всего селят на чердаке или в сарае. Против чердака ничего не имею, там даже удобно, а вот в сарае можно заполучить в соседи свинью или козу. Опять же, с ними тепло зимой, но запах… Так, это было второе. Третье — унылые рожи тех, кто очень нуждается в помощи, однако с большей охотой попросил бы о ней князя, короля, какого-нибудь бога, нового или старого, да хоть самого Нефыртата, только не такого, как я! Однако ж вот беда: всем перечисленным — и уж подавно забытым — наплевать на бедствия простых людишек. Зато граманциаши всегда рядом. Вы лишь попросите — и мы поможем. — Быстрая улыбка едва не превратилась в хищный оскал. — Четвертое и пятое — руины и болота, где обожает селиться всякая нечисть. Конечно, не всякий раз так случается, но знали бы вы, госпожа Адерка, сколько сапог я утопил в болотах Залесья и земель за его пределами… Хватило бы на целую лавку!

Кира прыснула в кулак и заметила, что за спиной у Дьюлы, который продолжал идти задом наперед, не натыкаясь на камни, проступил силуэт чуть темнее окружающей . Часть ее, охваченная тревогой, хотела закричать и броситься наутек, однако эта часть была заперта в клетке, которую граманциаш сплел из слов.

— Шестое — кладбища, как без них, — продолжал он тем временем. — Бывает такое, что какой-нибудь кузнец проживет очень долгую и спокойную жизнь, успеет настрогать этак десять — пятнадцать детишек и вся округа на его похоронах будет искренне рыдать. Ну что может пойти не так?

Силуэт сделался выше — приподнялся на задних лапах, вскинул передние, готовясь атаковать. Лапы были мохнатые, оканчивались острейшими когтями, с которых капал яд, разъедающий плоть. Во  зажглись алым восемь глаз.

— Да что угодно! Что угодно может пойти не так. Курица забежит в комнату, где покойника положили, и прошмыгнет под ним или над ним, никто даже не заметит. А он ночью возьмет и встанет, жрать захочет. И польется кровь… Ну вот она-то седьмая. Чужая и своя.

Ближе, ближе.

Время запуталось среди восьми алых огней, замерло.

— Восемь — это бумага. — Граманциаш подносит руки ближе к собственному лицу. На левой все пальцы загнуты; на правой осталось два, и предпоследний сгибается через миг. — Девять — чернила. Моя плоть и кровь, ибо такова моя судьба, пусть я ее и не выбирал по-настоящему. Что было, то записано; что вычеркнуто — того нет. Так будет до той поры, пока не сломается перо и не закончится место на последней странице. Иным граманциашам того и другого хватает на сотни лет… Итак, что же осталось?

Дьюла поворачивается в тот самый миг, когда темный силуэт уже навис над ним.

Небрежно вскидывает руку.

Паучьи лапы — и не две, а сразу четыре — опускаются.

Одна с жутким хрустом входит граманциашу в грудь, протыкает насквозь.

Но черная рука в тот же миг падает, перечеркивая паука указательным пальцем.

Что-то происходит с молниеносной скоростью, и Кира не успевает ни разглядеть, ни понять, что именно. Она видит белый проблеск во  и слышит звук, очень похожий на шелест книжных страниц. А потом оказывается, что паука больше нет.

Вырвавшись из-под власти чар, Кира бросается туда, где только что стояло чудище, и не находит ни трупа, ни лужи крови — или того, что заменяет кровь таким существам, — ни даже кучки пепла. Перед ней вход в туннель, отчасти затянутый паутиной. Тусклой, нестрашной и совершенно мертвой.

Она оборачивается.

— Десять. — Дьюла загибает последний палец и машет кулаком, потом с видимым раздражением трогает свежую дыру в ткани кафтана, в том самом месте, где его проткнула огромная лапа. — Это надо бы зашить, но нам стоит поспешить… М-да, Ада сожрала бы меня за такие вирши. В плохом смысле сожрала. В общем, десять — это подвиг. Что было, то записано.

«Что вычеркнуто — того нет».

Кира выжидает, затаив дыхание, пока время медленно восстанавливает ход.

Владычица птиц призвала всех своих подданных и спросила, знают ли они, куда подевался муж смелой женщины. Никто не знал, кроме жаворонка, который заявил, что не расскажет ничего, пока она не проведет с ним ночь.

— С птицей-то? — удивилась женщина и без колебаний согласилась.

Жаворонок ударился оземь и превратился в красивого юношу.

А наутро она даже не вспомнила про своего пропавшего мужа.

Выпила царская сестрица украденную волшебную воду, и тотчас же вырос у нее вместо ног рыбий хвост, так что пришлось челяди спешно тащить госпожу к берегу моря, в чьих глубинах она и скрылась. Говорят, время от времени выплывает и спрашивает мореплавателей, жив ли Искандар, хороши ли его дела. Если сказать правду — что он давно умер, что царство его разрушено, а на руинах прекрасного дворца буйно разрослись шиповник да ежевика, — она в ярости попытается потопить судно и всех, кто на борту. А если заверить, что Искандар, как прежде, живет и здравствует, русалка начнет умолять, чтобы ему передали, как ей стыдно за содеянное.

Дескать, пусть попросит своего придворного мудреца сделать все как было.

В глубинах морских, оказывается, очень скучно.

Ближе не подходи.

Вот где стоишь, там и устраивайся. Тепло у костра? Удобно? Я бы угостил тебя вином. Человек ты с виду славный, а я люблю хороших людей угощать. Раньше любил… но теперь-то, ради твоего же блага, не стану. А что до мяса, так ты и сам от него откажешься. Уж поверь на слово и не спрашивай, откуда оно взялось.

Куда путь держишь? Скажи еще раз, я не расслышал. А, в Лынешть… И что везешь? Шерсть? Да, в Лынешть ткачи отменные. Что ни ковер — сказка. Всей жизни не хватит, чтобы узор как следует рассмотреть. Как ни взглянешь — всякий раз что-нибудь новое заприметишь. Они хорошо тебе заплатят, не поскупятся. К нам в Рафалу раньше тоже купцы шерсть привозили — лучшую, самую мягкую, — а на весенней ярмарке, бывало, продавали заморский шелк. Славно было. Не то что теперь. Да о чем тут говорить. Грейся, путник, и радуйся, что нынче ночью я в дозоре, а не пузодав какой-нибудь, вроде Раду или Дана. Эти байбаки пропустили бы тебя в город, и не видать бы тебе ни Лынешть, ни своих овец, ни мира бренного, со всеми его благами и радостями.

Это что такое?

Ох.

Ну спасибо. Только бурдюк я тебе, сам понимаешь, не верну. Ради твоего же блага.

А-ах… хорошо-то как… не вино, а колдовской эликсир… не то что наша кислятина… Согревает, ух, согревает получше костра. Аж кровь в ушах загудела, и силы повсюду прибавилось. Ты, часом, не змей? Точно не змей? Ха-ха, а морда-то смуглая, и прищур коварный, и шапчонку на глаза надвинул, видать, чтобы третий глаз спрятать. Ну ладно, ладно, не обижайся, шучу я. И болтаю много. Сам уж забыл, когда в последний раз на душе так легко было. Кажется, вскоре после того, как к нам заявился Дубина. Да, точно.

Прошлым летом.

Я не видел, откуда он пришел. Потом говорили, с севера — то есть по заброшенной дороге, что ведет через горы в Минчунское княжество. По ней лет пять никто не ходил, с тех самых пор, как случилась известная история…

Э-э-э? Как это не знаешь?

Серьезно?

Да ты одичал со своими овцами, дружище.

Ну ладно, расскажу тебе и про Минчуну, и про княжну минчунскую, только попозже, так будет даже интереснее. А пока что слушай про Дубину. Я не увидел, откуда он пришел, но услышал тем же вечером, что в Рафале появился странный чужак, — а об этом, наверное, не услышал только глухой звонарь, да и тот должен был с верхотуры заприметить на городских улицах детину в наряде из шкур, небывалого роста, с такими размашистыми плечами, что на них поместился бы самый крупный баран из твоего стада. Да что там баран! Я сразу понял, что Дубина поднимет и битюга. И он поднял. На спор. Многим пришлось раскошелиться, а я разжился кругленькой суммой… Правда, на радостях почти все спустил на гулянку в корчме. Славный был вечерок. Если бы мне кто тогда сказал, что нас ждет, не пройдет и года, — я бы решил, бедолаге иеле голову морочат, дурные сны насылают.

Плечи, значит, у Дубины были широченные, а росту он был такого, что даже в церковную дверь не мог войти, не склонив головы, — то есть сильно выше меня, хоть я и сам отнюдь не коротыш. Настоящий человек-гора. Встретишь этакую громадину ночью на лесной тропинке и помрешь от одного вида, пусть тебя никто даже пальцем не тронет.

А вот умишко у него был куцый. Потому и прозвали Дубиной. Он и не разговаривал толком — за все время, что прожил с ним бок о бок, я и десяти слов не услышал. «Да», «нет», «на», «мое», «отдай»… и еще «зачем». Это в самом конце. Зачем. Так-то все больше «у-у-у», «э-э-э» и «гр-р-р», вроде как ворчливый старый пес, когда думает, что у него хотят кость отнять. Но Дубина не кусался, если ты понимаешь, о чем я. Добрый он был, наш Дубина. Что бы там ни говорили.

Он, как пришел, заявился первым делом в корчму — его, как мы потом сообразили, запах еды привлек. Там как раз кабана жарили, и у всех, кто мимо шел, слюнки текли, а у Дубины еще и нюх был почти звериный, он мясо почуял прямо у ворот Рафалы. Ну, пришел, сел за стол, махнул рукой — девица его обслужила. А как дошло до денег, тут все и увидели, что чужак по-нашенски двух слов связать не может. Мало того, как полез корчмарь к нему разбираться, так и вылетел в окошко, даром что Дубина его совсем легонько стукнул. Накинулись всей гурьбой, выволокли наружу — и к городскому голове. Тот долго не думал, велел кинуть в яму. Кинули. Вроде как успокоились и пошли по домам лечить вывихи и ссадины.

Только вот утром Дубина сидел на рыночной площади, прямо под чумным столбом; вид у него был как у больной вороны, а рядом валялась решетчатая дверь темницы. В тот момент до нас и начало доходить, что в этой здоровенной башке смекалки не больше, чем у трехлетнего мальца или у того же битюга. Накануне в таверне он сперва просто подражал тем, кого увидел за соседними столами, а после вел себя, как подсказывало чутье. Он не собирался никого убивать или калечить, вообще не замыслил ничего недоброго, потому что, если бы замыслил — ты уж поверь, — смог бы нам здорово навредить и даже не запыхаться. Он попал в Рафалу случайно, действовал по наитию, а когда совсем перестал соображать, просто скукожился у первого попавшегося столба и зажмурился до боли. Совсем как ребенок.

Мы поняли: с ним надо что-то делать.

Не бросать же на произвол судьбы.

Городской голова покумекал, а потом послал за моим хозяином-кузнецом, мастером Барбу. Он действовал по-умному: куда еще девать сильного и туповатого верзилу, как не в кузницу? Чтобы и под присмотром, и с пользой для всех. Да еще и без жалованья, просто за еду и крышу над головой. Посидели они с Барбу, потолковали и всё решили, а потом пошли к Дубине и как-то — я уж не знаю, не слышал — объяснили, что он может жить при кузнице, пока не надоест, только чтоб не барагозил. Что он понял, поди знай, но подчинился и пошел следом за мастером Барбу.

Мастер долго поручал ему самую простую работу — тяжести таскать, воду носить — и посылал кому-нибудь помогать, если в том нужда была. Когда городская стена обвалилась, Дубина ее, считай, в одиночку починил: камни с каменоломни таскал, будто ему вообще неведомы усталость и боль в натруженных мышцах. Некоторое время все шло себе потихоньку, без всяких там неразумений, а потом Барбу отчего-то решил научить Дубину кузнечному делу, и это его решение нас всех в конце концов и погубило.

Почему, спрашиваешь? А ты послушай, что было дальше…

Дубина, как мы довольно быстро поняли, оказался прирожденным кузнецом. И дело вовсе не в его жуткой силище, хотя, конечно, благодаря ей он мог орудовать молотом с такой легкостью, словно тот весил не больше перышка. Наше ремесло — оно не про силу, а про дар, и этот дар у Дубины был. Он толком не умел говорить, с трудом считал по пальцам до десяти лишь в лучшие дни, а про грамоту и вовсе молчу, но, если дело касалось металла, в нем будто какой-то другой человек просыпался — очень смышленый и прозорливый малый, даром что все такой же молчун. Он начал с гвоздей и дужек, потом взялся за подковы, и про лошадей, которых ими подковали, стали говорить, что они-де скачут быстрее ветра; дальше Дубина стал учиться делать клинки.

Иными словами, менее чем за полгода он догнал меня и двух других подмастерьев.

Мне, признаться, было все равно. Я вообще по натуре добрый малый. Мне нравилось смотреть, как трудится Дубина, — пусть мастер и не разрешал нам прохлаждаться, если уж мы работали в кузне, а не делали что-то по хозяйству, — и я им восхищался, как восхищаются медведем, если тот на дальнем берегу глубокой реки. Но старшие подмастерья, ох, они-то и затаили злобу, причем злоба эта росла с каждым днем… Флорин на мастера Барбу трудился десять лет, стал его правой рукой и рассчитывал заполучить кузню. Яков в подмастерьях ходил лет пять-шесть, и желания у него были попроще: стать вторым, а не первым — занять место Флорина, когда тот главным сделается. А я… ну что я-то? Мне лишь бы платили, как обещали, а первый я или десятый — это меня никогда не заботило.

И вот Флорин с Яковом принялись о чем-то шушукаться, опасаясь, как бы мастер Барбу не подслушал. Меня они тоже сторонились — видать, не были уверены, что я их поддержу. Я понимал, что происходит какая-то ерунда, но не скумекал, чем все это может закончиться. Впрочем, тут бы лишь провидец догадался и всех предостерег, а я провидцем отродясь не был.

Настал день, когда в кузне закончился уголь. Следить за запасами должен был Яков, а он взял и не уследил — вроде как случайно; однако я тебе сразу скажу, что не было в этом ничего случайного. Ну, мастер ему отвесил плюху, Флорин добавил от щедрот; дальше вроде как, понятное дело, ему следовало отправиться к углежогам в Сизую долину, и туда он засобирался, а потом как вскрикнет! Мы все выскочили из кузни во двор. Оказалось, Яков наступил в кротовью нору — вот же незадача, откуда она взялась? — и, хоть ногу не сломал, охромел так сильно, что все сразу поняли: никуда он не пойдет, а если пойдет, то далеко не уйдет, а если уйдет, то много не принесет.

«Пусть Дубина сходит, — сказал Флорин. — Он столько притащит, что нам надолго хватит. Я ему расскажу, как добраться к углежогам».

Мастер Барбу пожал плечами и разрешил.

Ну откуда он мог знать, что задумал старший подмастерье?..

Флорин проводил Дубину до перекрестка, а через некоторое время вернулся, и по его довольной роже я наконец-то смекнул, что творится зло. Взял за воротник, утащил подальше, чтобы мастер не услышал, ну и спросил, что стряслось… А я, ты уж поверь, умею спрашивать так, чтобы наверняка ответили. Старший подмастерье поначалу просто заржал как конь и заявил: дескать, ничего особенного, Дубине объяснил, чего надо, и к углежогам отправил.

В Сизую долину? Не на край земли и не в Преисподнюю?

Ну что ты, говорит, в долину, куда же еще.

И мешок ему дал?

Дал.

И деньги?

А то.

Флорин смотрел на меня и скалился, а я, признаться, сам почувствовал себя дубиной.

И вдруг понял.

Каким путем, говорю, ты его туда отправил? Уж не западной ли тропой, через Чокнутый ручей? Тот, что протекает вблизи от Минчунского тракта?..

Старший подмастерье развел руками: дескать, ну и что с того?

«Раз он по той дороге прошел. Пройдет и снова».

Видишь ли, путник, на Минчунском тракте несколько лет назад стали пропадать люди. Дорога эта не так чтобы оживленная, и мы не сразу поняли, что там творятся странные вещи, но уж когда поняли… Пропадали они и днем и ночью; исчезали без следа, словно чья-то незримая рука просто хватала их и уносила прочь, чтобы спрятать, как инструменты после рабочего дня, в сундук. Лошади возвращались без седоков, повозки находились где-нибудь на поляне вблизи от дороги, рядом с догоревшим костром и нетронутыми пожитками. Если купец какой-то вез ценный груз, то груз этот оставался на месте, а сам купец исчезал — и с ним в придачу его жена, дочь, охранник, возница, да кто угодно. И ни единой капли крови, ни тебе следов сражения или драки, ни духу лесных разбойников. Мы ломали головы над происходящим, пока однажды в таком вот брошенном лагере не обнаружили во влажной после дождя земле отпечаток перепончатой лапы, как у гусыни… только вот была та гусыня ростом с меня или даже с Дубину.

Голова наш городской даром что малый, ну, головастый. Сразу понял, что к чему.

Это, говорит, скорпия.

И строго-настрого запретил людям ездить той дорогой. Хотел в Минчуну гонца послать, но передумал — дескать, пусть сами соображают и сами о себе заботятся. Так постепенно тракт и опустел.

Скорпия, если ты не знал, тварюга подлая. Одни говорят, скорпиями не рождаются, а становятся из-за проклятия какого-нибудь змея или черного колдуна; другие так рассуждают, что скорпия просто выглядит как человек до некоего возраста, известного лишь высшим и темным силам, а после сбрасывает человечью кожу, как змея шкуру, и уходит бесчинствовать в леса. Я не знаю, кто прав, но скажу тебе так: если хоть краем уха услышишь, что в некоем краю завелась скорпия, уноси ноги оттуда что духу хватит. Потому, если с каким-нибудь другим чудищем еще и можно справиться простому человеку, то с нею — ни за что на свете. Таких, как она, одолеть может только змей, по чьему велению плачет огонь и пляшут камни, или фэт-фрумос верхом на говорящем шестикрылом коне. На нее взглянешь — и тут же помрешь…

Я думал, мы больше никогда не увидим Дубину, и три дня мы действительно его не видели. А потом он вернулся. Без мешка и без угля, отощавший, с блаженной улыбкой на физиономии, весь перемазанный в чем-то красном — какой-то листочек прилип к его груди точно вровень с сердцем, а в остальном он был в чем мать родила. Мы от любопытства чуть наизнанку не выворачивались и пытались то так, то эдак вытянуть из него историю о том, что случилось в лесу, но, сам понимаешь, безуспешно. Дубина лишь вздыхал с видом совершенно дурным, блаженным и глядел мимо нас, как будто взглядом искал кого-то. В конце концов мы махнули рукой — я и Барбу с облегчением, Флорин и Яков с досадой — и решили, что все пойдет по-прежнему. Поначалу так и складывалось.

А потом Дубина начал исчезать каждый день на час-другой.

И одновременно стали пропадать люди, но теперь уже не на Минчунском тракте, а в совершенно других местах вблизи от города, которые до той поры считались безопасными. Ушла девчонка пасти гусей — гусей нашли, девчонку нет. Ехал в Рафалу купец из Долны по делам — не доехал. Отправился лавочник с женой в паломничество по святым монастырям — лошади привезли в трактир по ту сторону леса пустую повозку. Иной раз на неделе таких исчезновений было два-три, а если казалось, что меньше, то просто мы не знали всей правды… Понемногу слухи разошлись по окрестным городкам и поселкам, к нам стали приезжать реже, пока не опустели все дороги до единой, не только Минчунский тракт. Выходило так, что Рафала — язва, от которой губительный гной расползается во все стороны, и лучше не соваться туда, где можно расстаться с жизнью.

Городской голова собирал совет за советом; мы отважились выйти с дозором — но все без толку. Если дозорные караулили к северу от города, кто-нибудь исчезал с южной стороны, а если они шли на юг — то на севере. Иногда мы находили отпечатки лап скорпии или замечали сломанные ветки там, где она прошла, но не более того. Она была умна и хорошо спрятала свое логово; по крайней мере, мы так думали.

Но как-то раз вышло, что наши бестолковые шатания и поиски в окрестностях Рафалы все-таки принесли пользу: мы поймали чужака. К тому времени уже месяц или два в город никто не приезжал, и мы искали тварь, а не человека, поэтому поначалу растерялись: кто он такой? Откуда взялся? Странный очень: худой и бледный, весь какой-то выцветший, словно тряпка, провисевшая на заборе целое лето. Волосы белые, кожа бесцветная, глаза — цвета испорченного молока, с черными точками зрачков. Слепой, как мы потом узнали, но он лишь изредка нуждался в посторонней помощи — к примеру, не мог ничего прочитать. Назвался чужак Алистаром.

Притащили этого Алистара к городскому голове. Голова сперва с ним заперся, а потом позвал людей — я был среди них, как и мастер Барбу, — и велел чужаку рассказать нам то, что тот рассказал ему.

Чужак заговорил — и я по голосу сразу понял, что он их тех, кто зарабатывает на жизнь болтовней. Вот что он поведал.

Что-то вновь происходит со временем.

Оно начинает спотыкаться, а потом замирает.

Кира видит дом змеев снаружи и вблизи, каким еще ни разу его не видела. Он приближается, и в четырех высоких окнах проступают четыре похожих витража: огромное дерево, объявшее корнями Землю, а кроной — Небо, в котором одновременно со звездами сияют лики Луны и Солнца. На крайнем левом витраже в корнях притаился черный балаур, с надеждой подняв треугольную башку и глядя на ветви; на соседнем он вскарабкался до середины ствола, обвил его своим неимоверно длинным чешуйчатым телом. На третьем, по другую сторону от входа, чудище поглощает ствол целиком, а на четвертом — вольготно расположилось на ветвях, разинуло пасть на потускневшее Солнце, чьи черты исказились от ужаса.

В конце концов, понимает Кира, все сгинет в бездонной утробе.

Оштоба летит все быстрее, до свиста в ушах. Дьюла выпрямляется, расправляет плечи и разводит руками, — что он делает, думает Кира, не в силах разомкнуть губ и задать вопрос, который все равно тотчас же унесет куда-то назад, а потом понимает что. Земляной балаур врезается в четвертый витраж, выставив рога, и осколки стекла радужным вихрем устремляются во , но ни один ее не задевает.

И все же от страха Кира закрывает глаза. Вместо  она видит перед собой страницы колоссальной книги — или, может быть, сама превращается в нечто маленькое, размером с пылинку, неспособную даже осознать протяженность пергаментной плоскости, покрытой рядами символов. Она не понимает ни слова из тех, что начертаны на этих страницах, потому что вместо букв — причудливые значки, напоминающие то людей — воинов с пиками, сеятелей с плугами, книжников с фолиантами, — то чудовищ, в основном змееподобных. А рядом — хорошо знакомые ей персонажи в виде черно-золотых миниатюр: кудрявый юноша с темными руками, мужчина постарше, составленный из двух половинок, темной и светлой, и еще один — полностью темный силуэт с тремя блестящими глазами.

Страницы с шелестом приходят в движение — будто их начинает листать невидимая рука, — и символы неведомого алфавита сливаются с рисунками, виньетками, маргиналиями и прочим в поток бессмысленного смысла, который и превращается в ветер, дующий прямо в лицо. Кира жмурится — опять? — и ей кажется, что она сама вот-вот рассыплется на буквы и многоточия.

Кто-то действительно распадается, но не она и не Дьюла Мольнар.

Кто-то…

Во  вспыхивает золотистый огонек, и что-то легонько толкает ее в спину. Она делает шаг вперед, открывает глаза и понимает, что стоит в той самой комнате без стен, пола и потолка, спиной к камину, как будто сошла с каминной полки, слившись с механической плясуньей. Младший в небрежно завязанном на талии черном шелковом халате встает из кресла ей навстречу, но его ласковая и слегка растерянная улыбка мгновенно исчезает. Распахивается третий глаз на лбу. Змей, мгновение назад спокойный и расслабленный, превращается в дикое существо, готовое к прыжку.

— Ты… — выдыхает он, темнея лицом и глядя мимо Киры. Его челюсти выдвигаются вперед, зубы удлиняются; каждый зуб — острый клык. — Ш-ш-ш… Я знал, что в конце концов ты все-таки пробереш-ш-шься в наш-ш-ш дом. Ш-ш-ш… Но почему именно сегодня?..

— Потому что ты из всех братьев самый невезучий, — раздается позади тихий голос Дьюлы Мольнара, и граманциаш, шагнув вперед, взмахом руки велит Кире отойти, спрятаться за камин. Она не знает, каким образом этот приказ кажется таким понятным, но подчиняется мгновенно.

Младший стремительно чернеет, теряет человеческий облик — таким она его еще ни разу не видела. Он вырастает в три… пять раз, и колоссальные размеры комнаты уже не кажутся такими несообразными. Голова уменьшается, спина изгибается книзу, руки в пластинах брони упираются в пол, а из хребта вырастают одна… две… три… четыре пары тонких конечностей, оканчивающихся острыми когтями. Через несколько ударов сердца перед Дьюлой стоит огромная сколопендра с ликом, на котором сверкают белизной клыки и пылают три глаза.

Граманциаш взмахивает рукой — как в тот раз, с пауком.

Сколопендра чуть вздрагивает, на передней лапе проступает сверкающая полоса — всего-навсего штрих, — чтобы тут же исчезнуть. Кира с замиранием сердца понимает, что все будет иначе и, быть может, закончится нехорошо… Несколько ударов сердца она сидит тихо, зажмурив глаза и укрывая голову руками, слышит грохот, звон и вой совсем близко, а потом страх куда-то исчезает.

«Не надо бояться».

Она осторожно поднимается, выглядывает из-за каминной полки и видит, что Младший и Дьюла успели перевернуть всю мебель, какая была в комнате, сломать несколько деревьев и разбить бессчетное множество зеркал. Вот Младший прыгает на стену пещеры, чтобы пробежаться по дуге и попасть противнику за спину. Тот успевает повернуться к нему лицом и взмахнуть рукой. Сколопендрово тело испещряют глубокие борозды, которых раньше не было, но в целом змей не выглядит раненым или уставшим. Как и Дьюла.

Поворот, взмах, белая полоса. Рычание и звон разбитого стекла.

— Зачем ты это делаеш-ш-шь? — кричит Младший, повиснув на стене пещеры, вцепившись несколькими лапами в каменные выступы. — Я теперь вижу, место в книге почти закончилось! Ты что, хочеш-ш-шь умереть?

— Нет! — Дьюла вновь взмахивает рукой, и Младший падает, но хохочет на лету — Кира не может взять в толк почему. — Я должен!

— Что и кому должен? Дракайне?

— Нет!

— Так кому же? — не унимается Младший, уже с другой стороны пещеры. — Что случилось там, в Ш-ш-школе? Почему ты так рвеш-ш-шься назад раньше срока? Мог бы жить да жить до последней страницы — сотни, да хоть тысячи лет!

— Я должен! — повторяет Дьюла, и от его тона Киру пробирает озноб. Так звучит отчаяние человека, которому нечего терять. Впервые на ум приходит, что граманциаш мог если не солгать, то осознанно ввести ее в заблуждение.

— Нет… — шепчет она и от нахлынувшей растерянности встает, забыв про опасность, про страх. Рядом со звонким шорохом осыпаются разбитые зеркала, а на каминной полке оживают поразительным образом уцелевшие часы. Плясунья выходит, чтобы начать свой танец. — Нет…

Она смотрит Дьюле в лицо, на котором только сияющие изумрудным огнем глаза. Все прочее расплывается — нет даже намека на былые очертания; да и в целом его силуэт на фоне изломанных деревьев кажется нечетким, призрачным. Кира лишь теперь видит, что черные пальцы его правой руки причудливо удлинились; не рука, а драконья лапа. Плечи чернокнижника устало опускаются, и она вдруг осознает со всей возможной ясностью, что совсем скоро их обоих убьют.

Если повезет, это случится быстро.

Но стоит ли рассчитывать…

— Жаль, — говорит Младший.

Услышав его голос, Кира резко поворачивает голову и с удивлением обнаруживает, что лицо змея сделалось прежним, красивым и молодым, с печальными глазами.

— Жаль, что тебе не понравились мои сказки.

— Попроси, — хрипло шепчет Дьюла. — Сейчас же.

«Хочу, чтобы от вас осталось пустое место, дырка, яма, ничто, !»

— Уничтожь его, — отвечает Кира без промедления. — Уничтожь их всех.

Дальше все происходит одновременно.

Младший смотрит на Киру, Кира — на Младшего, но думает обо всех трех братьях, жестоких и кровожадных, каждый на свой лад. Ей по-прежнему хочется их уничтожить, пусть даже ценой собственной жизни и — пропади она пропадом — памяти. Эти твари своими чарами разорвали ее на части и сшили заново. Она ли получилась в итоге?

Граманциаш в очередной раз взмахивает лапой, растопырив драконьи пальцы, и на щеке Младшего проступает белая полоса; он вздрагивает, но не сводит глаз с Киры.

Все звуки в комнате резко стихают, и в полной тишине звучит женский смех.

Перемена во взгляде Младшего заставляет Киру обернуться.

Оставшееся на этой странице свободное место заканчивается — незримая рука заполняет его все теми же загадочными символами, воинами, сеятелями, книжниками и чудовищами. А вслед за пером, которое рисует эти знаки, второе такое же покрывает их сплошным слоем черноты, так что кажется, будто ночь, , ничто откусывает от пергамента кусочек за кусочком, пробираясь от одного края к другому, чтобы…

Младший исчезает навеки.

Миг спустя ворвавшиеся в комнату братья следуют за ним, не успев опомниться, и остается только .

Пророчица велела царю сорвать в заговоренном лесу золотую ветвь с дерева, которое охраняло чудище о шести крыльях. Царь сражался с ним три дня и три ночи, и, когда в конце концов ему удалось выполнить наказ мудрой женщины, золотые листочки оказались обагрены кровью.

— Дурной знак, — сказала пророчица, увидев ветвь в несмываемых пятнах. — Мертвые от запаха крови сходят с ума, и стоило бы приберечь ее до нужного момента. Но ничего не поделаешь — без этой ветки мы ни за что не вернемся в мир живых.

Колдунья объяснила царевне, что есть лишь один способ вызволить ее возлюбленного из лап коварного дива: самой надеть дивскую шкуру и стать ему верной женой, поселиться в подземном царстве, потакать всем прихотям злодея и даже вершить злые дела вместе с ним — что угодно, лишь бы он поверил в искренность ее чувств.

А когда поверит, следовало задать главный вопрос — в чем его слабость? — и он не солжет.

«Сумеешь ли ты?» — спросила колдунья, с сомнением разглядывая девушку.

Та расплакалась и ушла восвояси.

Князь Драгомир Резвянский праздновал победу в войне с соседним княжеством, Ходоницей. Радослав из Ходоницы не уберег шаткий мир, над которым старательно трудился его отец, а до того — дядя; задумав расширить владения, он заслал войско в вольный городок Славин, расположенный на перекрестке торговых путей, и приказал взимать с купцов пошлины так, будто они проезжали через его княжество, начинавшееся поодаль — за поросшей густым лесом горой. Драгомир, узнав об этом, отправил большой отряд на Дивий перевал, через который в Ходоницу с ее каменистыми склонами, где выращивать удавалось разве что виноград, шли караваны с зерном. Когда в назначенный срок стал приходить сперва лишь каждый второй, а потом и каждый третий такой караван, приграничные деревеньки Резвяны заполыхали, и старейшины попросили князя о помощи.

Поначалу удача сопутствовала Радославу — он сам командовал одной из небольших армий и вселял в бойцов веру в победу, появляясь перед ними на белом жеребце. Радослав не чурался сражений и был трижды ранен. Но отвага и вера иной раз действуют сильнее любого хмеля — и, как хмель, влекут за собой горькие, бесполезные сожаления. Князь Драгомир напомнил старейшинам о том, что и полвека не прошло с предыдущей большой войны; они вняли ему, отправили женщин и младенцев в пещеры подальше от границы, а сами объединились в четы и стали нападать по ночам на отряды Радослава. С каждым разом они теряли людей, но набирались опыта, да и Драгомир не упускал ни единого часа: он строил свой грядущий успех по крупицам, как пчела улей. Рассылал гонцов, предлагал и уступал, заключал союзы, обещал золотые горы с пока еще ходоницких рудников…

И вот однажды утром капитан Вуче, командовавший защитниками наполовину вросшей в гору, вот уже месяц как осажденной резвянцами крепости Предъяра — главного украшения того, что называли Ожерельем Ходоницы, — получил с почтовым голубем письмо, которое прочитал в одиночестве, стоя на самой высокой сторожевой башне, а после разорвал на кусочки. Он проходил до вечера с таким суровым лицом, что все привычные рутинные дела в крепости делались будто сами собой, по волшебству: солдаты старались не злить командира и не попадаться лишний раз ему на глаза. А когда пала тьма, Вуче в одиночку прошел по запутанным коридорам Предъяры, направляясь к черной двери, запертой на засов; несведущий гость решил бы, что по ту сторону — лишь мощное тело горы. Рядом стояли двое дозорных, один постарше, другой — почти мальчик. Старшему Вуче воткнул нож в заросшее щетиной мягкое место под нижней челюстью, пришпилив язык к небу, а мальчика локтем другой руки стукнул в висок так, что у него мгновенно закатились глаза и подкосились ноги. Старший еще успел заметить сквозь кровавую пелену боли, как Вуче отпирает черную дверь, за которой была не гора, а длинная пещера, уводящая сквозь освещенную редкими факелами темноту прочь от крепости. Этим путем защитникам доставляли провиант — благодаря этому Предъяра в прошлом выдерживала осаду на протяжении месяцев и даже лет. Но на этот раз в пещере ждали те, кто хотел обезвредить твердыню изнутри, быстро и тихо, а после — открыть врата союзникам. Пока предатели расправлялись с застигнутыми врасплох ходонцами, Вуче отправился туда же, где утром прочитал принесенную голубем весть, и прошептал одно слово, одно имя — а после перевалился через парапет и упал в ущелье. Всем было не до него, никто так и не узнал, ради чьего спасения капитан Предъяры погубил столько жизней, крепость, репутацию и, как стало ясно чуть позже, страну.

Ожерелье Ходоницы рассыпалось; прочее было лишь делом времени.

И вот теперь Драгомир и Радослав сидели за одним столом, как лучшие друзья и добрые соседи. Князь Резвянский за свои без малого шестьдесят лет успел много раз выйти на поле битвы и не испытывал ни малейшей неловкости из-за того, что в только что окончившейся войне сам брал в руки только перо и чернильницу. Правитель Ходоницы, сберегший трон — точнее, место на троне — милостью Драгомира, чье настроение весьма улучшилось после объезда новообретенных золотых рудников, был на полтора десятка лет моложе, но выглядел гораздо хуже, поскольку не вполне оправился от ран; он сидел скособоченный, словно из последних сил сдерживался, чтобы не сползти под пиршественный стол. А может, подумал бы несведущий гость, этому мужчине просто очень не хотелось даже краем глаза видеть сидевшую рядом девушку, совсем еще дитя — светловолосую, худенькую княжну с узким личиком и грустными серыми глазами. Милица Ходоницкая, дочь Радослава, была предназначена в жены Драгомиру, который недавно овдовел во второй раз.

Вино лилось рекой, и столы ломились от яств. Драгомир во хмелю делался все более неистовым; он втыкал двузубую вилку в очередной зажаренный до золотистой корочки бочок с таким рвением, словно видел перед собой какого-нибудь ходонца, и рычал, оскалив зубы, сверкая глазами. Бояре угодливо хохотали. Радослав все больше мрачнел. Милица же смотрела безучастно на подсвечник, стоявший поодаль, и воображала себя свечой.

Перед столом плясали танцоры в пестрых нарядах, и некоторые гости улыбались им, кивали в такт, даже хлопали в ладоши, однако Драгомиру что-то не понравилось, и он рявкнул:

— А ну пошли прочь!

Они сгинули, как зайцы при виде лисы.

— Тащите сюда этого… как его… — И без того пугающие глаза князя Резвянского полыхнули адским пламенем. Отважный челник Растко, стоявший за спиной господина, подсказал нужное слово, но тот не смог его выговорить. — Граб… граш… этого негодяя в черном! Из темницы! Быстро тащите его сюда!

Приказ вызвал некоторую растерянность среди собравшихся за столом, однако им не пришлось долго ждать, пока дело прояснится. Стражники привели узника в цепях: это был юноша немногим старше Милицы, бледный, темноволосый и одетый в черное. Его одежда хранила на себе следы достаточно долгого пребывания в каменном мешке, и все-таки держался он так, словно явился в пиршественный зал гостем, а не грязным, заросшим, вонючим оборванцем, чья жизнь висела на волоске.

— Как тебя звать? — Драгомир успел чуть успокоиться, и бешенство в его взгляде уступило место любопытству. — Кто ты такой?

— Дьюла Мольнар, ваша светлость, — спокойно ответил узник, глядя князю Резвянскому прямо в лицо. — Я граманциаш. В ваших краях нас зовут черными школярами.

— Объясни-ка моим дорогим гостям, школяр, за что ты попал в темницу.

Дьюла Мольнар вздернул подбородок и чуть слышно усмехнулся. Этот звук вынудил Милицу отвлечься от созерцания подсвечника и обратить внимание на происходящее перед большим столом. Она с трудом сдержала испуганный возглас — судя по всему, эта странность открылась лишь ей одной: у черного школяра не было лица.

От пят до шеи его тело выглядело совершенно обычным, плотным — это было стройное тело молодого человека в грязном черном кафтане и потертых сапогах. Черные волосы касались плеч, обрамляя нечто серое и бесформенное, похожее на кружение туч в небесах перед самым началом грозы.

— Три месяца назад меня призвали в вольный город Славин, — заговорил он по-прежнему ровным голосом без тени страха. — Там пересохли все колодцы и родники, и городской голова заподозрил, что в подземной реке завелся балаур… то есть дракон. Как у вас еще говорят, аждая. Случись такое с одним-двумя источниками воды, он был бы прав, — но тут пересохло все и сразу, что вызвало у меня кое-какие нехорошие подозрения.

Тут черный школяр повернулся к Милице, будто почувствовал, как она его пристально разглядывает. Княжна прикусила губу. В серой круговерти проступали черты: высокий лоб, безупречной формы брови, прямой нос…

— Я проверил, что смог, но не убедился в безопасности дальнейших действий, о чем честно предупредил голову, не скрывая возможных последствий. Он, как позже выяснилось, меня не слушал.

— Хочешь сказать, что в разрушении доброй трети городских зданий виновен голова, а не ты? — В голосе Драгомира послышался рокот — тот самый, что свидетельствует о беспокойстве Фароники, Рыбы-Миродержца, вслед за которым всегда происходит дрожь земная.

Дьюла Мольнар вновь не испугался.

— В том, что случилось, виновны драконы, — сказал он. — Повинуясь моему Призыву, они вырвались из подземных укрытий, и оказалось, что их целая стая — четырнадцать особей. Я не мог предсказать, что тварей будет так много, но предупредил, что дракон явно не один. Всем известно, что…

— …изгнание аждаи, зловредного дракона, — действо опасное, могущее повлечь за собой трещины в стенах и мостовой, обрушение крыши. — Милица повторила слова, однажды прочитанные в одной из отцовских книг. — Во избежание гибели невинных надобно заранее отвести простой люд как можно дальше от места, где должен явиться змий.

Она была совершенно уверена, что говорит чуть слышным шепотом, себе под нос. Но каким-то непостижимым образом ее услышали все — от сидевшего рядом Радослава до Дьюлы Мольнара. Драгомир, конечно, тоже услышал и взглянул на невесту так, словно она была новым, доселе невиданным блюдом на его столе, а сам он еще даже не начал трапезу.

— Княжна права, — кивнул черный школяр, и теперь Милица видела его лицо вполне отчетливо: однажды оно ей приснилось. Это было лицо человека, который обещал забрать ее из отцовского дома и показать весь огромный мир. До сих пор она не верила в сны. — Городской голова об этом позабыл — и, увы, разрушения повлекли за собой некоторые жертвы. Я не мог их предотвратить, поскольку всегда делаю то, о чем меня просят. Меня попросили изгнать драконов и вернуть воду. Я так и поступил.

— Восемь трупов и два с лишним десятка раненых. — Драгомир провел тяжелой ладонью по лицу, тяжело вздохнул. — Не считая тех, кто лишился имущества. Каждые три дня городской совет пишет мне письма с требованием тебя казнить, раз уж мои солдаты отвечали — и отвечают — за безопасность Славина. Они, выходит, не справились с задачей, а, школяр? Гра… граманциаш?

— Разрушения и смерти причинил не я, а драконы, — спокойно ответил узник в цепях, переведя взгляд на князя. У черного школяра были, как теперь поняла Милица, удивительно зеленые, сияющие глаза. — Но возникает вопрос, откуда они взялись в таком количестве? Что привлекло их в Славин? Возможно, если бы кто-то осмотрел руины домов и колодцев в тех местах, где чудища вырвались из-под земли, он бы обнаружил улики.

— Указывающие на что? — спросил Драгомир совершенно трезвым голосом. — Какие улики?

Дьюла пожал плечами:

— Стригойские знаки. Амулеты вештицы или следы приколича. Я же собственными глазами ничего не видел, могу только гадать. Не так уж мало у достойных людей неприятных, строящих козни, желающих зла соседей.

Князь и челник переглянулись, и Растко кивнул; Милица же заметила, как сжались пальцы отцовской руки на колене под столом. У нее зашевелились волосы на голове. Она видела, как к Радославу провели старика и старуху в черных лохмотьях, под которыми просматривались подвешенные на кожаных шнурках странные штуковины, будто выточенные из костей; старуха шевелила сросшимися бровями, похожими на лохматую гусеницу, а старик так сутулился, словно хотел сложиться пополам, уткнуться самому себе носом в пупок. Случилось это около трех месяцев назад, незадолго до того, как Предъяра из-за предательства перешла в руки врага, и Ходоница, утратив самую важную из своих крепостей, начала истекать кровью.

— Сообразительный… — Драгомир бросил оценивающий взгляд на стоящее впереди блюдо с запеченной птицей, ловким движением отломил ножку и разом откусил почти половину мяса на кости. — Жаль, я сам не видел ни руин, ни того, как драконы вырвались из-под земли, ни этого твоего Призыва… — продолжил он с набитым ртом. — Кстати, а чем докажешь, что и впрямь их Призвал? Может, все совпало, а сам ты никакой не граманциаш, но обычный проныра и шарлатан.

Черный школяр впервые чуть промедлил с ответом.

— Какие доказательства нужны, ваша светлость? Просто скажите.

— Хм… — Князь Резвянский посмотрел сперва на остаток ножки, потом — на Милицу. Взгляд у него по-прежнему был голодный. — Что-то ничего не идет на ум. Пусть лучше моя невеста попросит. Говорят, у девиц, хе-хе, богатое воображение…

Дьюла Мольнар снова повернулся к Милице, устремил на нее взгляд своих немыслимо сияющих зеленых глаз. Неужели и впрямь никто не обратил никакого внимания на эти потусторонние очи, этот облачный лик? Княжна сперва побледнела, потом покраснела и тихо проговорила:

— Желаю испытать то, чего не может быть.

— Да будет так, — тотчас же ответил узник в цепях.

Раздался страшный грохот. Витражное окно сбоку от пиршественного стола разлетелось на разноцветные осколки, и в зал ворвался рогатый дракон с длинным телом в бронзовой чешуе. Крылья чудища коснулись потолка, и свечи посыпались с канделябров; какие-то упали на пропитанную сливовицей и жиром скатерть, которая немедленно вспыхнула. Крики застигнутых врасплох придворных и гостей Драгомира сменились воплями боли. Милица вскочила и помогла отцу встать из-за стола — Радослава одолели не то раны, не то хмель, и сам он с этой задачей справиться был не в силах. Потом она огляделась, не имея ни малейшего представления, куда бежать. Вокруг в дыму и отблесках пламени что-то падало и ломалось, кто-то носился туда-сюда, явно не разбирая дороги. Кажется, коридор, по которому их сюда привели, был слева от нее…

— Чего ты ждешь?

Княжна вздрогнула, когда чужая рука — странная, пугающая, с заостренными, совершенно черными ногтями — схватила ее за запястье. Скользнув взглядом по обтрепанному и грязному рукаву кафтана, Милица уставилась в ярко-зеленые глаза. В дымных сумерках они светились.

— Нам пора уходить! — продолжил черный школяр. Или, может, на самом деле он был змеем? С такими-то когтями, очами… Она была готова променять Драгомира на кого угодно, даже одноглазого дива из пещеры. — Забудь об отце, забудь обо всем!

Радослав тоже что-то сказал дочери, но язык у него заплетался, и она не поняла ни слова.

Она его отпустила.

Дракон наклонил голову. Черный школяр, ухватив одной рукой Милицу за талию, другой вцепился в его рог, и чудовище, изогнув длинную шею, оторвало обоих от пола. Княжна сперва зажмурилась, а потом в ней странным образом пробудилось ранее незнакомое чувство. Оно заставило открыть глаза, обнять спасителя за талию, когда оба они оказались на спине балаура, и… рассмеяться. Да, она смеялась, когда дракон вылетел из разгромленного пиршественного зала, хохотала, как никогда в жизни.

Потом был долгий полет сквозь ночные тучи, и в конце концов Милица устала и заснула, не сомневаясь, что не упадет с чешуйчатой спины, да и была та спина шириной с хорошую кровать. Княжне снился дом, замок Радослава — такой, каким он был до войны; и никто во сне даже не догадывался о грядущих событиях, лишь она одна ходила по коридорам и комнатам, плакала, трогала любимые вещи и любимых людей, прощаясь навсегда.

Милица открыла глаза от яркого света. На смену ночи пришел день, теплые лучи Солнца падали из узкого окна в стене из золотисто-желтого камня, и легкий ветерок залетал в комнату, шевеля тончайшую белую штору, принося странные запахи: сухие и горячие, сладкие и пряные, чем-то похожие на ароматы, доносившиеся из сундука с заморскими специями, подаренного купцами Ра… человеку, которого она больше не хотела вспоминать.

Княжна встала. Кто-то уложил ее на широкую кровать с пологом, прямо на невиданное одеяло, украшенное богатейшей вышивкой. Узор изобиловал деталями, от которых рябило в глазах: он вместил в себя весь мир — от девяти небес до Преисподней и ниже, до Фароники, плавающей в первозданной тьме; были здесь и ветви Мирового древа, на которых висели вниз головой падшие ангелы с изломанными крыльями, были невероятной красоты звери и птицы; дивы, змеи, люди; земли и моря, города и горы. Милица так засмотрелась, что не заметила, как в комнату кто-то вошел.

— Госпожа… — послышался тихий голос. — Я приготовила для вас ванну и принесла платье.

Княжна, вздрогнув, посмотрела на вновь прибывшую, одетую весьма странно — в темно-синий балахон, закрывающий все тело с ног до головы. Лишь узкая щель на лице открывала глаза, густо подведенные черным, смотревшие почтительно.

Платье, которое предлагала Милице служанка, было, к счастью, привычного покроя. А еще оно оказалось роскошным, совершенно белым, расшитым крошечными жемчужинами. Княжна доверилась служанке: приняла ванну с душистыми маслами, каких не видала, наверное, и сама царица; переоделась, а после отведала изысканных яств, не успевая запоминать их удивительные названия. Пишмание, локма, тулумба, нуга…

А потом служанка привела ее в другую комнату, где лучи солнца, проникая сквозь резные ставни, заливали медовым сиянием множество больших подушек, украшенных вышивкой не менее роскошной, чем то одеяло; и низкий столик в центре, и вазы с алыми цветами, и высокую птичью клетку, а заодно и ее обитательницу — маястру с длинным хвостом, в котором кончик каждого пера горел, однако птице это не доставляло никакого видимого неудобства.

С одной из подушек поднялся черный школяр — нет, теперь она уже не сомневалась, что имеет дело со змеем. Он выглядел иначе, но, быть может, лишь потому, что сам принял ванну, причесался, сбрил щетину и оделся в новый кафтан, черный и блестящий, словно тот океан, в котором плавала Фароника. Зеленые глаза остались прежними, и, когда Милица подошла к змею, она бесстрашно посмотрела в них.

Посмотрела — и ее как будто рекой унесло:

— Ты хочешь вернуться домой?

— Да.

Раздался страшный грохот.

…Милица сидела за столом в пиршественном зале, который сперва показался ей сумеречным, потому что она за минувшие двадцать — ведь двадцать же? — лет привыкла к золотому сиянию, поздним закатам, ранним рассветам, да и ночи там, где она провела все это время, проходили под бархатным небосводом, щедро усыпанным звездными драгоценностями. Смердело горелым жиром, нечистым телом. Царица дальней безымянной страны поднесла руку к глазам и увидела, как распрямляются, стираются линии, нарисованные судьбой; исчезают тени поцелуев и детских прикосновений; наполовину исписанный пергамент вновь становится почти чистым.

— Не надо… — тихо проговорил сидящий рядом Радослав и поморщился, тронув забинтованное плечо. — Не смотри, не говори, не слушай его… я имел дело с колдунами — послушай меня, я знаю, чем это заканчивается… не надо!

— То, чего не может быть, ха! — Драгомир сунул в рот остаток куриной ножки, бросил кость под стол. Кое-как прожевал, проглотил и запил вином, а потом прошелся голодным взглядом по Милице, которая встала, оглядывая сперва платье — то самое, в котором ее привели на пир, — затем сидящих за столом придворных и гостей, слуг у них за спиной и черного школяра в цепях… — Магия так не работает — нужно в точности сказать, чего хочешь! Радослав, ты подсунул мне дурочку. У тебя, случаем, нет других дочерей? Ну, в любом случае уже не будет.

Милица судорожно вздохнула, вздрогнула всем телом. На мгновение показалось, что в пиршественном зале больше никого не было, кроме Дьюлы Мольнара с нечесаными волосами и щетиной на усталом лице, в грязном кафтане и оковах на черных руках со странными ногтями, про которые она его так и не расспросила. Черный школяр грустно смотрел на княжну в ответ своими зелеными, светящимися очами.

Где-то далеко хохотал Драгомир и кричал, что школяр только и умеет, что гонять драконов, так что место ему не во дворце правителя, а в придорожной канаве или, самое большее, третьесортной корчме, куда Мольнара и следует доставить немедля. Челник, взмахнув рукой, что-то говорил стражникам, и те уже тащили юношу прочь.

— Я же сказал, что всегда делаю то, о чем меня просят, — успел он сказать напоследок. — Меня, как обычно, никто не услышал…

Милица медленно опустилась на место, глядя в пустоту. Губы ее дрожали.

Потом говорили — ох, быстро истаяла третья жена Драгомира.

Словно свеча.

Тень на черном струящемся фоне стояла неподвижно и смотрела на Киру. Ей хотелось увидеть лицо Дьюлы, хотелось понять, что он испытывает, но пятно в форме человека хранило все свои чувства в глубокой тайне. Тишина сводила с ума, и Кира заговорила первой:

— Не хочу умереть в своей постели от истощения.

Он вздрогнул и вновь промолчал.

— Эта история… твоя история… я хочу узнать, чем она закончится. Хочу увидеть, как ты одержишь победу над Дракайной и освободишь свою любимую. Я знаю, тебе не нужна обуза в таком нелегком путешествии, но ты же сам сказал, что обязан мне. Возьми меня с собой!

— Если я не преуспею, ты не вернешься, — тихо сказал Дьюла. — Твоя судьба может оказаться страшнее смерти. И моя тоже.

— Нет ничего страшнее смерти, — резко ответила Кира, и внезапно собственный голос ее испугал, показавшись незнакомым. — Возьми…

— Не надо просить трижды, — по-прежнему тихо перебил граманциаш. — Я понял. Я выполню твою просьбу.

Он повернулся спиной — плоский черный силуэт приобрел подобие объема, едва заметные переливы цвета обрисовали знакомые очертания потрепанного кафтана, взлохмаченной шевелюры — и поднял руку. Что-то загрохотало у них под ногами, и в кружении  появилась мерцающая тусклым светом прямоугольная дыра, словно люк в полу. Дьюла подошел к ее краю, приостановился.

— Идем. В любом случае здесь тебе оставаться нельзя.

— Почему? — спросила Кира, повинуясь внезапному любопытству, хотя, конечно, ничто в мире не заставило бы ее остаться в одиночестве на дне огромной чернильницы.

— Этого места не существует, — объяснил Дьюла. — Я вымарал змеев и их логово из Книги — и теперь мы за ее пределами, в Нигде. Если задержимся, сами растворимся в чернилах. Идем, я объясню все остальное по пути.

И он объяснил, но сперва пришлось взять его за руку — совершенно черную, словно нарисованную руку, которая ощущалась живой, плотной и теплой, — и шагнуть прямо в тусклый свет, в пустоту. Последовал тошнотворный миг падения сквозь грязновато-белую круговерть, похожую на метель за окном. Метель в середине зимы, когда кажется, что в целом мире не осталось ничего живого, кроме стаи волков во главе с Пастырем…

Рука чернокнижника крепко сжимала ее ладонь, а голос как будто звучал внутри головы. Он говорил странные вещи, которые тем не менее казались понятными и даже смутно знакомыми.

страницы жизни страницы смерти история у которой есть начало и однажды будет конец герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари буквы слова фразы быть буквой быть словом собой заслонить пустоту жребий таков мир огромная книга и всегда был книгой которая пишет себя но буква есть буква и слово есть слово бумажно-чернильное бытие не оторвется от плоскости герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари пишут себя как вздумается не осознавая пределов бумажности чернильности их жребий таков мир огромная книга и всегда был книгой которая пишет себя

а что же парит над страницей чья

это рука с пером побывавшим в

сбивающей с толку

внешней в черниль

ности за преде

лами вечнос

ти

герои трусы предатели влюбленные дети родители правители наставники учителя лекари не видят и не стоит им это видеть знать что кто-то может вмиг вычеркнуть тебя из книги вычеркнуть будто и не было не родился не жил не страдал не любил и не умирал не оставил следа мир огромная книга мир огромная книга тонущая в пус то те

— Ты вымарал змеев из Книги… из мира, — повторила Кира. — По моей просьбе…

Вокруг продолжалась неземная метель, но они уже не падали, а спускались по слишком широким ступенькам, будто предназначенным не для людей. Граманциаш по-прежнему держал ее за руку — крепко, до боли.

— Ты можешь то же самое сделать с кем угодно?

— Не совсем, — ответил Дьюла. — И, строго говоря, я не должен так поступать. Вымарывая что-то или кого-то, я порчу страницы собственной книги… Со змеями вышло и вовсе так, что я залил их чернилами. У меня не было другого выхода.

Кира начала кое-что понимать.

Чернила. Чернила на страницах!

Она остановилась на краю очередной ступеньки, свободной рукой схватила его за абсолютно черное запястье.

— Хочешь сказать, что… страницы, которые ты… — Она знала, о чем хочет спросить, но произнести это вслух оказалась не в силах. Сердце колотилось в груди, волосы на затылке встали дыбом. Не хотелось верить, что кто-то мог добровольно пойти на такой шаг.

— …испортил, — мягко договорил граманциаш. — Страницы, которые я испортил, — они из моей собственной Книги. Они в некотором роде я. Это на мне отражается, ты верно поняла — я меняюсь. Потому что мир есть Книга, и каждый человек в нем буква или слово — но вместе с тем еще одна книга. Он и есть та самая Книга. Да, наверное… трудно понять.

— Вовсе нет! — возразила Кира. — Это все объясняет!

«Quod est inférius…» — сказал кто-то.

Темный силуэт перед нею кивнул.

— У каждого граманциаша есть выбор. Можно жить скромно и тихо, тогда места хватит очень надолго — на сотни, если не тысячи лет. Сиди на одном месте, ни с кем не воюй, ни в кого не влюбляйся… на твоих страницах будут сплошные многоточия. И лишь когда их окажется негде ставить, ты вернешься в Школу — точнее, в ее библиотеку, — чтобы остаться там до конца времен. На дальней полке, покрываясь пылью.

— Но то, что сделал ты…

Черный силуэт пожал плечами. Воображение Киры дорисовало кривую улыбку на незримом лице.

— Сколько времени прошло?

— Четыре тысячи, — сказал он, — восемьсот пятьдесят девять дней.

Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…

Корчма стояла сразу за воротами, привалившись к городской стене — будто спьяну или от глубокой усталости. Крыша выглядела так, словно ноздреватый влажный снег, скопившийся за несколько часов ненастья, был для нее непосильным грузом и она готова была вот-вот провалиться. Время от времени, когда поднимался ветер, что-то издавало протяжный стон, и казалось, что дом просит о помощи, которая вполне может заключаться и в том, чтобы его добили, покончив с мучительным существованием. Для этого не понадобится много усилий — корчма рухнет и от тычка пальцем в нужную точку на северо-западной, самой слабой стене.

Людей, что пережидали непогоду внутри, за мутными, как глаза слепца, окнами, среди чадящих плошек, под низким и загаженным копотью потолком, это не волновало. Их было немного — наступил безжалостно поздний час, когда за липкими, колченогими столиками или у не менее грязной стойки оставались лишь те, кому некуда идти. Какой-то здоровяк с огромными кулаками — судя по одежде, охотник — тянул выдохшееся пиво, глядя в пустоту единственным глазом и хмуря брови. Два странствующих торговца, едва успевших войти в ворота, прежде чем те закрылись до утра, вполголоса расспрашивали усталого корчмаря, где бы им остановиться задешево, намекая, что согласны на его собственный чердак или сарай, а он, шмыгая простуженным красным носом, упрямо твердил, что таких мест в городе нет; лихой блеск в глазах чужаков ему не нравился. Еще один посетитель, юноша, сидел в дальнем углу, среди теней, словно пытаясь в них завернуться. У него было худое и бледное, незапоминающееся лицо под растрепанной копной темных волос. Одной рукой юноша в задумчивости подпирал голову, а другой вертел кусок черствого хлеба, больше напоминающего покрытый лишайником камень. Его пальцы и отчасти ладони были перемазаны сажей — а может, чернилами.

Неплотно прикрытая дверь корчмы поскрипывала от сквозняка, которым снаружи то и дело заметало ворохами мокрый снег, отчего у входа расползлась большая грязная лужа, скрывая плиту на полу — такую же перекошенную, как все строение. Скрип сменился громким визгом петель, за которым последовали приглушенный удар сапогом о торчащий край плиты и вереница замысловатых ругательств.

— Ну и дыра! — с нескрываемым раздражением рявкнул один из троих вошедших. — Эй, корчмарь! Тебе не кажется, что тем, кто отважится сюда заглянуть, ты должен доплачивать?

Хозяин заведения чихнул, вытер нос рукавом и уже набрал воздуха в грудь для должной отповеди нахалу, как вдруг обратил внимание на плащи с оторочкой из волчьего меха и короткие мечи в ножнах, одинаковые у всех гостей.

— Не серчайте… — промямлил он, опустив глаза. — Ко мне приходят те, кому в других местах не рады… но это явно не про тех, кто служит славному князю Янку… Чего изволите, судари? Пива? Вина?

— Вот еще, будем мы твоим пойлом травиться, — усмехнувшись, сказал другой дружинник, в котором по седым усам, выправке и скреплявшей плащ дорогой фибуле можно было без труда опознать старшего и главного. Был он сотником и за свое легендарное упрямство получил прозвище Каменный Лоб, хотя на самом деле носил имя Мирча. — У нас дело есть. Вот как раз про тех, кому в других местах не рады. Нам донесли, что неподалеку видели одного такого — Мольнаром кличут, вроде как чародей-граманциаш. К тебе не заглядывал?

Корчмарь вздрогнул и шмыгнул носом.

— Не знаю такого, — сказал он тем же тихим, покорным тоном. — Не видал.

И покосился на юношу в углу.

— Вот оно что, — проговорил Каменный Лоб, приподняв бровь. — Ну ладно, как скажешь…

Он дернул подбородком, безмолвно что-то приказывая своим спутникам, и те двинулись в сторону граманциаша, который как будто ничего не замечал, продолжая рассеянно играть с куском хлеба. Корчмарь что-то пискнул и с нечеловеческим проворством ретировался в заднюю комнату, а торговцы, с которыми он до того спорил, подхватили свои плетеные корзины с товаром и шмыгнули наружу, больше не страшась непогоды. Охотник, сидевший достаточно близко к двери, чтобы все видеть и слышать, проводил взглядом дружинников князя Янку, а после уставился на молодого колдуна. Его взгляд выражал удивление и какое-то другое, более темное и замысловатое чувство.

Два дружинника нависли над сидящим юношей, взявшись за мечи, которые пока что оставались в ножнах. Каменный Лоб неторопливо подошел и сел напротив. Граманциаш моргнул и сосредоточил на нем взгляд.

— Чего надо?

Голос был хриплый — не то сорванный, не то больной.

— Его светлость князь Янку просит, чтобы ты явился к нему на разговор, — сказал сотник с нарочитым спокойствием, всем своим видом прибавляя: «Лучше не возражай». — Причем как можно скорее. Он, можно сказать, тебя заждался и обыскался.

Юноша опять моргнул и потер рукой лицо, все такое же блеклое; черты как будто ускользали из памяти быстрее, чем их успевали увидеть. Его тяжелый вздох перешел в тихое покашливание, а после — усталый смех.

— Да-да, я знаю… ваши люди искали меня повсюду. У Кривого моста, в Дробете, во владениях князя Минчунского… Ты хоть знаешь, Мирча, почему твоему господину так сильно понадобился именно я?

Каменный Лоб пожал плечами, а потом нахмурился. Разве он успел представиться этому молодому колдуну? Вроде бы нет… Стараясь вести себя так, словно он по-прежнему не видит в юноше никакой угрозы, сотник подвинул к себе кувшин, стоявший на краю стола, понюхал содержимое и поморщился.

— Это не мое дело, граманциаш.

— Но тебе же интересно, Мирча… — Колдун и не думал вставать. — Ты не из тех дуболомов, которые не задумываются о приказах. Особенно если эти приказы не отменяют и поиски какого-то бродяги с дурной репутацией затягиваются на целых восемь месяцев… И ты явно знаешь, что я не просто деревенский знахарь или приколич. Ну? Есть идеи? Может, в княжеском замке поселилось какое-нибудь чудище?

— Насколько я знаю, нет, — ответил Каменный Лоб по-прежнему спокойным голосом, но слегка потемнел лицом.

— Правда? Выходит, ты уверен…

Происходило что-то странное: чем больше граманциаш тянул время, тем сильнее менялись его черты, становясь все более отчетливыми. Теперь сотник видел перед собой пусть и бродягу с нечесаной копной темных волос, но явно умного и сообразительного, а потому заслуживающего внимания и даже некоторого уважения; заметив такого среди новичков, он бы его выделил как многообещающего бойца.

— …что его светлость никоим образом не нарушает закон, обращаясь к ученику и слуге Дракайны, когда в этом нет острой необходимости? Или нарушает? Вдруг кое-какое чудище в замке все-таки живет?

Двое младших растерянно переглянулись и крепче сжали рукояти мечей.

— Может, хватит болтать? — начал выходить из себя Каменный Лоб, которому происходящее нравилось все меньше. — Его светлость зовет тебя, и ты пойдешь с нами.

— Не сейчас, Мирча, — просто ответил граманциаш и взмахнул рукой, как будто перелистывая невидимую страницу парящей в воздухе книги. — Чуть позже.

— Что-о?!.. — рявкнул сотник и краем глаза заметил какое-то движение в как будто опустевшем зале корчмы. Вспомнив, что за столиком ближе к входу сидит еще один посетитель, который не ушел вместе со странствующими торговцами — или все-таки ушел?.. — он повернул голову, намереваясь сорвать на нем зло. Подчиненные посмотрели в ту же сторону чуть раньше и вытаращили глаза, а их лица побелели и вытянулись от внезапного ужаса.

Охотника не было.

Столика не было.

Половины корчмы не было.

Был заболоченный лес, где над черной водой тянулись к ночному небу покосившиеся древние ели, обросшие мхом и лишайником. Отчетливо запахло гнилью. Среди еловых стволов вился бледный туман, то и дело приобретая противоестественные формы: вот тянутся чьи-то руки с чрезмерно длинными пальцами, или струятся на неощутимом ветру пряди седых волос. Всколыхнувшись, туман раздвинулся, будто занавес над подмостками, и открыл пригорок, на котором сидел длинномордый и необычайно крупный белый волк. Один его глаз сиял золотисто-зеленой звездой, а другой был молочно-белым, слепым.

— Ну здравствуй, Юстин, — проговорил граманциаш, вставая. — Давно не виделись.

Волк в ответ задрал морду и завыл — протяжно, громко, с переходом в жутковатый звук, напоминающий свист, от которого у дружинников неприятно заныло в голове, перед глазами заплясали яркие пятна. Двое младших, забыв обо всем, зажали уши руками. Каменный Лоб, мучительно морщась, встал из-за стола и повернулся к волку, сам не зная, что будет делать, и понимая, что ничего не делать нельзя.

На граманциаша звук как будто не подействовал. Он пригрозил сотнику пальцем, не глядя в его сторону, — так учитель велит ученикам сидеть смирно, озабоченный чем-то более серьезным и опасным, чем детские шалости, — а потом шагнул в сторону пригорка и продолжил странный разговор:

— Я был в той деревне, где ты навестил… Кем тебе приходилась та несчастная женщина? Теткой? Когда мне рассказали про появившегося накануне кровопролития одноглазого охотника, описали его в подробностях, я сразу понял, о ком речь. Отыскать тебя в Книге оказалось совсем не трудно.

Волк разинул пасть и вывалил язык, на фоне белой шерсти выглядевший алым, как свежая кровь.

— С твоей-то личиной что стряслось, Крапивник? — раздался хриплый бестелесный голос, грубый и насмешливый. — Дракайна сама решила вознаградить лучшего из лучших или ты выклянчил подарок? А может, это был вовсе не подарок?

— Не важно, — по-прежнему спокойно проговорил граманциаш. — Лучше расскажи, за что ты загрыз тетку и сожрал ее детей. Они-то что плохого тебе сделали?

— Вижу бесконечное мелькание страниц, на которых нарисованы очень разные рожи. Хм, до чего интересные чары, нас она таким не учила… — продолжал тем временем волк, не замечая вопроса. — Понятное дело, на меня они действуют совсем не как на этих…

Он опять завыл, и на этот раз младшие дружинники рухнули как подкошенные. Из ушей у них потекла кровь. Каменный Лоб застонал, оперся о стол, чтобы не упасть. Мир вокруг ненадолго погрузился во тьму, а потом вновь сделался четким, но часть разговора между двумя нелюдями сотник пропустил.

Вновь говорил волк по имени Юстин:

— …это как необоримая жажда или сильнейший голод. Я должен был их убить. Всех. Тебе не понять — ты, хоть и был однажды волком, не стал таким, как я. Ты не знаешь, каково это — когда тебе приказывают Лунные братья…

— В Школе тебя учили сражаться с чудовищами, — ответил колдун. Теперь он стоял гораздо ближе к волку — у самой границы, где обветшалая корчма на окраине города превращалась в неведомый заболоченный лес. Сотник не видел его лица, только взъерошенные черные волосы, усталую спину и слегка приподнятые руки. Он вроде как готовился к чему-то важному. — Как же ты поступил? Сам стал чудовищем.

— Ничего-то ты не знаешь, олух! — раздалось в ответ. — И вообще, на себя посмотри!

Все перевернулось.

Лес по ту сторону границы резко поднялся, как будто встал на дыбы. Впрочем, нет… Каменный Лоб был грамотным и нередко имел дело с бумагой, поэтому он с безграничным удивлением осознал, что корчма и болото теперь выглядят так, словно находятся на разных страницах огромной книги, которую кто-то хочет закрыть, и потому последнее уже не лежит вровень с полом первой, а располагается отвесно, и очертания деревьев и волка на пригорке стали призрачными, зато черная гладь воды превратилась в плотное и довольно ясное зеркало. Сотник увидел в нем собственное перекошенное ужасом лицо с четкостью до последнего седого волоса в бороде, двух товарищей, впавших в беспамятство, точно белошвейки при виде крови, убогий зал безымянной едальни, — но в первую очередь в двух шагах от себя он узрел такое, для чего не сумел подобрать нужных слов.

Словно кто-то попытался вылепить из полуночной тьмы статую.

Словно кто-то зачерпнул мрак со дна колодца, куда и в полдень не проникнет свет.

Словно кто-то наполнил человеческую тень змеями, чтобы они копошились внутри нее, как в кувшине, шипя и трогая воздух раздвоенными языками, капая ядом с клыков…

— Довольно!

Призрачный волк сиганул с пригорка, разинув пасть, ставшую такой огромной, что в нее поместилась бы и Луна, которой не было в чернейшем небе, — быть может, потому, что он ее уже сожрал. Змейская тень вскинула правую руку — указательный палец на ней удлинился и обзавелся когтем странной формы; этим самым когтем волк был вычеркнут из книги — нет, осознал сотник, из Книги, — будто его никогда и не существовало вовсе.

Кто-то перелистнул страницу.

Неплотно прикрытая дверь корчмы поскрипывала от сквозняка, снаружи то и дело заметало ворохами мокрый снег, отчего у входа расползлась большая грязная лужа, скрывая плиту на полу, такую же перекошенную, как все строение. Стоявший перед сотником граманциаш молча разглядывал свою руку, крутил ее так и эдак; совсем недавно, вспомнил Каменный Лоб, пальцы выглядели испачканными в саже, а теперь почернела вся ладонь и, кажется, внутренняя сторона запястья тоже. Позади послышалась какая-то возня. Младшие, похоже, очнулись, но сотник почему-то не мог на них взглянуть. Он продолжал смотреть на Дьюлу Мольнара — вроде перед ним хищный зверь и надо не пропустить тот миг, когда его присутствие станет опасным. Каменный Лоб понятия не имел, как поступит в таком случае, но инстинкты требовали быть начеку.

— Ладно, Мирча… — устало проговорил граманциаш и повернулся к сотнику. На бледной шее колдуна виднелось черное пятно, которого там раньше не было и которое явно не имело ничего общего с заурядной грязью. — Веди меня к своему князю. Посмотрим, чего ему надо.

Мокрый снег перешел в метель, которая старательно вымарывала город из реальности, оставляя лишь редкие проблески тусклого света и налетавший время от времени смрад выгребных ям, лишь самую малость ослабленный непогодой. Под ногами хлюпало, ледяная вода просачивалась в дырявые сапоги, и пальцы Дьюлы сами уже превратились в ледышки. Он шел следом за Мирчей, почти не замечая двух младших дружинников, которые опасливо держались позади, и перебирал в уме все, что доводилось слышать про князя Янку.

С точки зрения доблести и успехов на поле боя местный властитель не уступал воинственным соседям, но слыл необычайным умником и к тому же любителем диковинок — как южных, так и привезенных из каких-то совсем уж невообразимых краев. Может, вместе с одной из них ему приволокли кого-то вроде южного дэва или гуля? Сильную, опасную тварь? Граманциаш весьма взбодрился при мысли о том, что еще до рассвета может изрядно продвинуться в своем нелегком деле, если только его самого не сотрет из Книги чужеземная нежить или хворь, засевшая где-то в груди… и если еще один, самый странный и тревожный слух про Янку и его темницу не окажется правдой.

Покинув городские кварталы, они вышли к холму, на вершине которого смутно вырисовывался княжеский замок. Дорога пролегала по склону зигзагом, и, поскольку здесь путников уже ничто не защищало от ветра, непогода тотчас же сделалась еще омерзительнее. Пробираясь сквозь серую круговерть, все четверо окончательно промокли и замерзли, и стоило пройти через первые ворота — под аркой которых часовые заслоняли жаровню собственными телами, как щитами, уделяя ей куда больше внимания, чем чужаку, — двое младших дружинников куда-то исчезли, а Мирча этого будто и не заметил.

Во внутреннем дворе за высокими стенами метели не было, зато царил лютый холод. В свете факелов на вздымавшейся впереди стене поблескивал иней — дубовые двустворчатые двери обросли им, будто древним мхом, — а булыжники под ногами обледенели. Из расположенной неподалеку конюшни донеслось тихое ржание. Дьюла, отвлекшись на него и на свои мысли, распростерся на мостовой, чуть не расквасив нос.

Приподнявшись на локтях, он сперва закашлялся, а потом увидел над собой Мирчу. Сотник глядел на него со знакомой уже смесью растерянности и боязни.

— Ну давай. — Дьюла опять закашлялся. Ноги внезапно стали тряпичными и разъехались; он усомнился, что сумеет встать. Надо было как-то выиграть время. — Спрашивай.

— Ты прочитал мое имя в мыслях — уж не знаю, чьих именно, — проговорил Мирча, нахмурив брови. — Победил приколича в заболоченном лесу… чтоб мне провалиться, если я понял, как это вышло. И… поскользнулся на замерзшей луже? Валяешься теперь, словно какой-нибудь пьянчуга?

Граманциаш вздохнул. Ноги по-прежнему не слушались.

— Мирча по прозванию Каменный Лоб, скажи-ка: твой князь тебя ценит?

— Что? — Растерянность мгновенно уступила место гневу, а вот страх остался. Какое-то из этих чувств вынудило сотника схватиться за меч, который он, впрочем, не обнажил. — Я служу ему верой и правдой, колдун!

— В этом нет сомнений… — Третья попытка тоже закончилась неудачей. Дьюла, раздраженно хлопнув по брусчатке ладонью, понял, что и ее не чувствует. — Видишь ли, Мирча, дело вот в чем: его светлость явно знает, что на мне заклятие, как и на всех граманциашах. Я не могу ответить отказом на просьбу. Смекаешь? Ты, едва увидев меня, попросил — и мог бы сразу перестать бояться, потому что граманциаш, которого попросили, становится безобидней ягненка. Да-да, я не преувеличиваю. Но князь не пожелал тебя предупредить, вот потому я и усомнился…

Сотник яростно втянул широкими ноздрями так много воздуха, что, казалось, увеличился в размерах и в своем мохнатом плаще сам сделался немного похож на приколича. Рука его сперва чуть сжалась на мече, а потом он с рычанием отпустил оружие и рубанул ребром ладони, будто снес голову невидимому врагу. Дьюла одарил его виноватой улыбкой.

— Теперь помоги подняться, будь любезен. Князь, как ты и говорил, заждался.

Мирча окинул граманциаша взглядом, в котором бушевала метель почище той, что осталась за внешними стенами замка, а потом схватил его за шиворот, одним рывком поставил на ноги и ткнул в плечо, едва не повалив обратно.

— Топай давай. Не вздумай с его светлостью разговаривать… так, как со мной. Иначе окажешься там, где тебе не хотелось бы оказаться.

Дьюла понимающе хмыкнул и поплелся к дубовым дверям, чувствуя, как где-то в глубинах тела рождается лихорадочная дрожь, предвещая два-три дня в беспамятстве и, быть может, точку во всей невеселой истории.

Каменный Лоб скинул плащ первому попавшемуся слуге и провел колдуна через лабиринт узких коридоров, освещенных факелами, чувствуя, как возвращаются тепло и жизнь в замерзшие руки и ноги. Надо же было такому случиться, что пришлось выполнять столь зловещее поручение именно в ночь, когда разыгралась непогода… Так или иначе, он приободрился — особенно памятуя о том, что сказал Дьюла Мольнар во дворе, — и преисполнился надежд на скорый отдых и постель, возможно, не свою, а поварихи Марги. Если постель окажется недостаточно теплой, они вдвоем ее быстро согреют. Мечты заставили сотника ускорить шаг, но лишь ненадолго — колдун еле плелся и все громче кашлял, не замечая раздраженных окликов и ворчания спутника; поскольку Каменный Лоб не мог тащить чернокнижника за шиворот до самых покоев его светлости, пришлось снова замедлиться.

Князь Янку обитал в южной части замка, где даже коридоры были обставлены иначе: в них все чаще попадались чужеземные предметы — тонкие узорчатые ковры на полу и стенах, сосуды из цветного стекла, копья, топоры и мечи знакомых и причудливых форм. Необычными были даже витающие в воздухе запахи; сотник знал, что так пахнет рябая коричневатая кора какого-то дерева, привезенная из очень далеких краев и баснословно дорогая. За долгие годы службы он так и не отучился внутренне вздрагивать при мысли о том, какие деньги его светлость каждый вечер сжигает в переносных жаровнях. Впрочем, кое-какие поступки Янку вызывали дрожь посильнее — Каменный Лоб успешно скрывал ее даже от самого себя.

Последние двери, где сотник с колдуном остановились, украшала резьба в виде яблони с раскидистой кроной, в которой вопреки здравому смыслу одновременно виднелись искусно отображенные почки, цветки, плоды и голые зимние ветви. Ствол яблони обвивал змей, застывший на полпути к птичьему гнезду в самой вышине.

— Ваша светлость! — позвал Каменный Лоб, постучавшись. — Я привел Мольнара!

— Входите, — донеслось изнутри.

Комната, открывшаяся за внушительных размеров дорогими створками дверей, вопреки ожиданиям оказалась не слишком большой и довольно уютной. Золотистый отблеск каминного пламени тянулся, словно змеев язык, по каменному полу к массивному столу, заваленному книгами, свитками и разными предметами, чье назначение оставалось для Каменного Лба абсолютной тайной. Чуть дальше стояли полки, ломившиеся от того же набора княжеских развлечений. Под столом дремала Лала — огромная, лохматая, как медведь, псина, которую Янку лет пятнадцать назад щенком привез из очередных странствий по южным землям, только вот, как он обмолвился однажды, туда она попала из горной страны, расположенной где-то на востоке, гораздо дальше, чем Каменный Лоб мог вообразить.

Сам князь стоял лицом к камину, заложив руки за спину. Все обитающие в замке женщины — от незамужних юниц до беззубых вдов — были без ума от этого высокого, статного мужчины, в чьих густых темных волосах и бороде ослепительно сверкали седые пряди. По счастливой случайности Янку, принявший участие в достаточном количестве битв, ни разу не был ранен в лицо, — говорили даже, что это подозрительно, как если бы князя оберегали некие чары, — и потому ни один шрам не испортил его суровую красоту. Восемь лет минуло с тех пор, как Янку овдовел в третий раз, и казалось, что новую жену не ищет, да и сдалась она ему? Единственному наследнику, княжичу Корвину, исполнилось двенадцать. Мальчуган рос здоровым и сильным, пусть и немного молчаливым, — и братья лишь прибавили бы забот в будущем, что Янку в свое время усвоил на собственном примере. Развлекаться князь умел, а если надо было согреть постель, хватало щелкнуть пальцами. Впрочем, с некоторых пор постель оставалась холодной по вине одной особы…

— Ох… — раздалось позади. Каменный Лоб, покосившись на колдуна, шагнул в закуток между дверью и еще одной полкой со свитками, на всякий случай положил руку на меч. Что бы ни наплел этот Мольнар про свою безобидность, оставлять князя наедине с тем, кто победил приколича голыми руками, не следовало. — Поразительно…

Она стояла вполоборота, как будто откликнувшись на чей-то зов. Одно колено чуть согнуто, круглая пятка приподнята, изящные лодыжки переходят в крепкие икры и плавно очерченные бедра. Тонкую талию можно объять двумя руками, сомкнув большие и указательные пальцы; девичью небольшую грудь она совершенно безуспешно — да и напрасно, подумал Каменный Лоб — прикрыла рукой с растопыренными пальчиками. Густые волосы струятся по плечам и спине, как водопад, и они же — то единственное, что могло бы сойти за одежду. Судя по выражению лица с тонкими, мягкими чертами, она осознает и свою наготу, и эффект, который та производит на мужчин. Подбородок дерзко вздернут, губы изогнуты в лукавой улыбке, глаза под безупречными бровями сияют от потаенного смеха — и это самое удивительное, поскольку они, эти глаза, кажутся живыми, даром что изваяны из светлого мрамора с золотистым отблеском, придающим холодному камню иллюзию тепла.

— Нравится? — Янку повернулся и устремил на Мольнара немигающий взгляд. — Купцы из Рума привезли. Говорят, ей много веков… и изваял ее один древний скульптор, Дайдал… Он, если я верно понял, также умел делать из дерева и металла статуи, которые двигаются. Эта не двигается. Пока что.

— Дерево и металл труднее сохранить в первозданном виде, — тихо проговорил колдун, продолжая рассматривать статую. — Гниль и ржавчина не знают пощады. То ли дело камень…

На его странном лице не было и тени вожделения; скорее оно выражало смесь восхищения и… скорби? Мирча не успел в этом убедиться, поскольку Мольнар шагнул вперед и повернулся к сотнику спиной, но в сердце Каменного Лба как будто пробудилось эхо. А вот Янку расслышал в словах гостя нечто иное и ухмыльнулся.

— Я про тебя все знаю, граманциаш.

Колдун тяжело вздохнул и закашлялся.

— Не томите, ваша светлость… Я уже понял, что вам известно о заклятии. Собственно говоря, понятно и то, в чем заключается ваша просьба. Но вам придется высказать ее вслух.

— Ах, к чему такая спешка?..

Янку слегка нахмурился, и Каменный Лоб почувствовал его раздражение. Интересно, подумал сотник, почему он меня до сих пор не выгнал?

— Так редко выпадает случай побеседовать с по-настоящему образованным человеком о вещах, которые не дают покоя моим мыслям. — И князь взмахом руки указал на собрание книг и свитков, которое было, как догадывался сотник, впечатляющим даже для самого взыскательного знатока. По меньшей мере такого знатока, который интересовался вполне конкретными тайнами и загадками.

— Я болен, ваша светлость, мои силы на исходе… — пробормотал колдун и опять закашлялся, а потом и пошатнулся. — Но не смею перечить. Вы, как я погляжу, и сами весьма образованны. Можно взглянуть?..

— На здоровье, — милостиво разрешил Янку.

Мольнар подошел к одному из стеллажей, протянул руку, но свиток не взял, а лишь дотронулся кончиком пальца и опустил голову. Мирче показалось, хоть сотник и не видел лица колдуна, что при этом он еще и закрыл глаза.

— Возжелав узнать тайну речи человеческой, велено было сокрыть младенца от словес, дабы понять, какой язык вложен в его душу при рождении, — проговорил он негромко, монотонно, как будто читая с листа. — Дитя много плакало. По прошествии трех лет осталось бессловесным, но не безмолвным, ибо изрекало звуки, подобные кошачьему мяуканью и собачьему лаю. Передвигаться предпочитало на четвереньках. — Колдун помолчал, потом продолжил: — Отослано в лесную обитель, где еще через два года, так и не произнеся ни единого слова, погибло от лап и зубов рыси, ворвавшейся в сарай, где оно обитало… Ваша светлость проводит изыскания?

— Мне не дают покоя чудеса мироздания и законы, что лежат в его основе, — ответил князь со степенным кивком.

Каменный Лоб, хорошо знавший привычки и повадки хозяина, видел, как трепещут крылья его носа: на самом деле Янку очень взволнован. Еще бы, ему и впрямь нечасто удавалось с кем-нибудь поделиться своими открытиями и даже неудачами.

— Погляди-ка вот на это…

Он сам подошел сперва к одному шкафу, потом — к другому, снял с нужных полок нужные книги и свитки, свалил кучей на тот угол стола, где еще оставалось место, и принялся показывать и рассказывать. Колдун приблизился, задумчиво кивая, одной рукой взяв себя за подбородок, другой подперев локоть. Мирча старательно отвлекался, вынуждая себя думать о Марге, ее пышной груди, пахнущей заморскими пряностями, но выходило не слишком-то хорошо. Он чересчур много знал об этих княжеских… изысканиях.

О том, как покрывшегося кровавыми язвами крестьянина заперли в одной тюремной камере с его здоровой женой, чтобы наблюдать и записывать, на какой день дух болезни перейдет к ней. Дух, как выяснилось, отчасти перешел — уже следующей ночью, — а отчасти задержался в каменном мешке и убил еще пятерых узников, коим не посчастливилось попасть туда позднее.

Или о том, как по велению князя купленным у городских нищих детям пускали кровь, проверяя, сколько ее в человеке и какого количества можно лишиться без вреда для здоровья, без угрозы жизни. Мирча не знал, сколько их было всего, этих бледных, перепуганных мальчишек и девчонок, — после двадцатого перестал считать.

А еще о том, как Янку задумался: почему один солдат, получив булавой по затылку, теряет зрение, другой же после не менее сильного удара в висок отделывается редкими приступами падучей или вовсе через некоторое время приходит в себя, даже если лекарю приходится вынимать осколки костей из того студня, что спрятан в каждом черепе. Его светлость решил и это проверить, сперва предположив, что всему причиной некое блуждающее скопление кровеносных жил, после — что в студне содержится неведомый орган; но изыскания вновь завершились неудачей, поскольку с каждым новым ударенным происходило что-нибудь особенное, неожиданное — один, например, перестал различать лево и право, а другой заговорил на языке пятых небес, который никто не понимал. Янку задался вопросом, важно ли, в какой руке ударивший держал булаву, но проверять идею не стал — отвлекся на что-то другое, Мирча позабыл, на что именно…

— Итак. — Его светлость выпрямился, скрестив руки на груди, и вновь устремил на колдуна немигающий взгляд. — Я открыл тебе душу, граманциаш. Теперь вернемся к тому, что волнует мое сердце. Эту статую, как уже было сказано, привезли купцы из Рума, знающие мои вкусы, — я ее не просил, они сами где-то разыскали и решили, что она мне понравится. Так и вышло… Надо признать, поначалу я сопротивлялся ее чарам. Она стояла в другой комнате, сперва под плотным покрывалом, затем просто в темноте, но… как-то само собой вышло, что я стал проводить там все больше времени и в конце концов велел перетащить ее сюда. Скажи, она заколдована?

Колдун, оттолкнувшись от стола, приблизился к статуе и обошел ее по кругу, тихонько кашляя. Его лицо, как теперь смог разглядеть Мирча, стремительно осунулось и побелело, лишь на щеках полыхал горячечный румянец. Но зеленые глаза остались такими же внимательными. Он поднял руку, но не коснулся мрамора, а растопырил пальцы и зажмурился.

— Нет, — прозвучал через некоторое время ответ на княжеский вопрос. — Она чудесна лишь в том смысле, который предполагает выдающееся мастерство. Ни малейшей толики волшебства — темного ли, светлого, — только камень и вложенный в него талант.

— Что ж, граманциаш… я хочу, чтобы ты вселил в нее живую душу.

Каменный Лоб, вздрогнув, вынырнул из воспоминаний. Не то чтобы он не догадывался, о чем его светлость попросит этого странного человека… Но князь же не видел, что случилось в корчме. Мог ли он в полной мере представлять себе, с кем — или с чем — связывается? Сотник уже открыл рот, чтобы вмешаться в разговор — рискуя поплатиться собственной шкурой, — но чутье подсказало: поздно.

Мольнар устремил на Янку странный взгляд. Лицо колдуна на мгновение превратилось в размытое пятно неопределенного цвета; оно было как пробегающая по земле тень грозовой тучи, блик на поверхности горного ручья, волна на шкуре зверя, готового атаковать, или осыпь на склоне горы, который вот-вот обвалится целиком. Потом оно обрело форму, и вот тут сотник во второй раз за день испугался по-настоящему: колдун превратился в точную копию князя, каким тот был лет двадцать пять назад, когда сам Мирча, пылкий юнец, жаждущий подвигов, только поступил к нему на службу. Те же тонкие черты, та же горделивая посадка головы и надменная улыбка…

А сам Янку ничего не заметил.

Колдун запрокинул голову к потолку и тихонько завыл. Лежащая под столом Лала, о которой все забыли, проснулась и ответила таким же протяжным воем, от которого у сотника заныло в груди. Мольнар медленно развел руками, растопырив пальцы, и от каждой вещи, каждого существа и даже от огня в очаге к нему потянулась тонюсенькая вереница символов, мерцающих в полумраке. Они напоминали буквы и слова, начертанные пером золотыми чернилами прямо в воздухе. Каменный Лоб увидел строчки, утекающие с его собственной одежды, меча, пояса — а также пальцев, груди, бороды, — но, хоть и умел худо-бедно читать и писать на трех языках, не узнал ни одного значка. Он понял, что не может ни пикнуть, ни пошевелиться, скованный чарами по рукам и ногам. Превратился в истукана, бессловесного и бессильного, способного лишь сгорать в пламени полыхающей внутри бесплодной ярости.

— Я выполню твою просьбу, князь, — сказал Мольнар, и его хрипловатый голос внезапно обрел силу, каждое слово звучало выразительно и веско. — Но должен кое о чем предупредить. Во-первых, ей будет отмерен срок… тот самый, что положен от рождения каждому существу, способному дышать. Ты с этим согласен?

— Конечно! — Глаза Янку вспыхнули от нетерпения. — И это правильно, граманциаш. Пусть живет и стареет, как обычные женщины, чтобы ни у кого не возникло лишних подозрений… Впрочем, надеюсь, стареть, толстеть и дурнеть она будет не слишком уж быстро.

— Ты ею насладишься сполна, в этом нет никаких сомнений. Во-вторых, изначально она будет беспомощной, как младенец. Ее надо будет всему учить — ходить, говорить, принимать пищу и питье, заботиться о чистоте собственного тела. Придется потерпеть.

Князь хищно улыбнулся и кивнул, не сказав ни слова, но намекая: недолго, колдун.

— Ну и последнее… Перед тем как отпущенный срок истечет, она обретет свой истинный облик.

Янку наконец-то забеспокоился — третье условие колдуна казалось странным, тревожащим, — но паутина золотистых строчек уже оплела его, соединив с прекрасным мраморным изваянием, которое начало изнутри заполняться розовато-золотистым светом, будто в глубине камня рождалась новая заря. Отступать было поздно, и Янку снова кивнул, а потом устремил взгляд на статую… и уже не мог его отвести.

Дьюла Мольнар, граманциаш, соединил кончики длинных тонких пальцев, перепачканных в чернилах. Мирча Каменный Лоб, безмолвный свидетель, внезапно понял, что заостренные ногти формой напоминают перья для письма. Между этими ногтями рождались новые строчки и убегали к статуе, окутывали ее виток за витком — ложились на мраморную плоть, не пропуская ни пяди. Они струились еще куда-то, однако оцепеневший Мирча не видел, куда именно. Всё, кроме изваяния и строчек, поглотила тьма, а потом где-то в глубине этой тьмы — гораздо дальше, чем позволили бы размеры комнаты, — нарисовались очертания громадной распахнутой книги, и в ней были все, и в ней было всё…

…от песчинки до горной вершины, От раба до царя из царей, От цветочка до пасти змеиной — Многоликость природы, людей. И перо над страницей зависло, В чьей руке — нам узнать не дано. Неустанные поиски смысла Всем однажды откроют одно: В бесконечном обилии знаков На просторах пергаментных крыл Каждый символ, увы, одинаков, И утонет он в море чернил.

Кто-то заплакал или, быть может, завыл; кто-то рухнул на пол, обессиленный.

— Мирча, — тихо проговорил князь Янку. — Сегодня ты узрел настоящее чудо.

Дьюла очнулся от жуткой боли в вывернутых плечах и с огромным трудом огляделся по сторонам. Запястья были обмотаны веревкой, пропущенной, как он едва рассмотрел в полумраке и сквозь туман перед глазами, через железное кольцо в потолке весьма зловещей комнаты — заполненной предметами, чье предназначение, увы, граманциаш хорошо знал, а кое-что успел даже испытать в прошлом на собственной шкуре. Другим концом веревка наматывалась на ворот; хотя она и так уже была туго натянута, предел возможностей всей конструкции и его тела маячил где-то в тревожащей дали.

Как же его на этот раз занесло в чей-то пыточный подвал? Граманциаш помнил корчму на главной площади Дуброваца и переулок за корчмой. Ему надо было попасть на рынок, а оттуда — в квартал ювелиров, к Аде Бекали, и он решил срезать путь. Все неприятности случались именно в те разы, когда он принимал такое решение.

С него содрали одежду и воткнули в рот кляп. Затылок тоже болел, а шея зудела от подсохшей крови. От холодного, сырого, пропахшего плесенью воздуха пленник покрылся гусиной кожей и дрожал. По мере того как туман перед глазами рассеивался, Дьюла осознавал все больше подробностей относительно той прискорбной западни, в которую умудрился угодить. В переулке его ждали сведущие, хорошо подготовленные люди: чтобы окончательно лишить граманциаша возможности сопротивляться или удрать, стоило поступить именно так — отнять руки и язык. Теперь он мог лишь беспомощно болтаться на веревке, как окорок в кладовой.

Пыточная была довольно большая — свет факела на стене и масляной лампы на столе с разложенными ножами, пилами, клещами и прочими палаческими инструментами не добирался до дальних углов, затерявшихся во тьме. Вполне возможно, там прямо сейчас кто-то сидел и наблюдал, но Дьюла ничего не слышал — ритмичный гул крови в ушах не оставлял прочим звукам ни единого шанса.

Внезапно обстановка напомнила граманциашу скрытую в самом сердце библиотеки мастерскую Дракайны, и от этой странной мысли он мог бы улыбнуться, не мешай ему кляп во рту. Ну да, конечно… Чтобы сделать из крапивы нити и ткань, а из ткани — бумагу, их надо было подвергнуть мукам. И Дракайна любила странно пахнущую тьму, которая наверняка напоминала ей о том, что было до начала времени, до первого восхода Солнца. Он столько лет провел под землей, что не мог не впитать частичку ее любви и тоски по прошлому.

— Глупый, глупый мальчик… — сказала женщина под густой черной вуалью, присев на краешек стола. — Зачем ты все это устроил? Я выпустила тебя в мир не для того, чтобы ты испортил творение, в которое было вложено столько сил…

«Ты уже определила зароки и условия, — подумал он, зная, что Дракайна услышит. — Ты не запрещала мне разливать чернила».

— Мне и в голову не пришло, что ты на такое способен.

«Почему? Ты всегда знала, что я не отличаюсь терпением».

— Я думала, любовь к жизни пересилит… то, другое чувство.

«Ты ошиблась».

— Я ошиблась, — эхом повторила Дракайна и, приблизившись, стала его разглядывать, склонив голову набок.

Дьюла примерно знал, что она видит спереди, кроме множества старых шрамов: чернота отвоевала его правую руку полностью и хлынула на грудь, слилась с большим пятном на шее; левая рука изменила цвет лишь до локтя, а ноги — чуть выше колен. Спина оставалась загадкой, поскольку у него уже очень давно не было возможности посмотреться в большое зеркало. В последнее время он почти не замечал перемен даже после встреч с сильными монстрами и потому мог только гадать, сколько еще лет придется бродить по изведанным и невиданным прежде тропам, пока не наступит долгожданный финал.

— Я ошиблась, — опять сказала Дракайна и, протянув руку, коснулась его груди когтем. — Но ты тоже ошибся.

«Что?..»

Вместо ответа она ткнула пальцем, и длинный коготь, как стилет, вошел между ребрами слева. Дьюла не ощутил боли, но, когда острие коснулось сердца, нахлынула волна холода, словно внутри него распахнулась дверь в мир инистых великанов, о котором рассказывали на севере. Боль пришла чуть позже новым, соленым приливом — из завязавшихся узлом потрохов, из каждого сочленения костей, из прокушенного языка.

— Очнись, тварь.

Граманциаш открыл глаза и сквозь капающую с бровей ледяную воду увидел сперва лишь темные силуэты, которые медленно превратились в двух мужчин. Один стоял достаточно близко, держа в руках пустое ведро, и был хорошо знаком, пусть они и виделись всего один раз в жизни, пять… или шесть?.. лет назад. Другой держался под защитой тьмы, но Дьюла узнал его, не заглядывая в Книгу.

Отшвырнув ведро, Мирча Каменный Лоб повернулся к своему спутнику, словно в ожидании приказа. Тот медлил, а потом шагнул вперед и оказался на свету. Он был высоким и широкоплечим, как отец, да и лицом весьма походил на князя Янку, хоть о настоящей бороде пока мог лишь мечтать. Но главным отличием было выражение этого самого лица: Янку, как и положено опытному воеводе, держал каждую мышцу под строгим контролем, демонстрируя собеседнику ровно те чувства, какие требовалось. А вот юноша — его звали Корвин, вспомнил граманциаш, — даже не пытался скрыть, что пребывал во власти скорби и отвращения.

Дьюла знал, что из этого адресовано ему.

— Зачем ты это сделал? — тихо проговорил юноша и продолжил, не требуя ответа: — Как же я мечтал об этом моменте… как же я хотел тебя увидеть вот таким, голым и совершенно беспомощным…

Граманциаш запрокинул голову, закрыл глаза. Он уже не чувствовал боли — ей на смену пришла безграничная усталость, не дающая даже заглянуть в Книгу, для чего требовалось лишь мысленное усилие. Он мог бы узнать, что случилось, не дожидаясь рассказа этого бедолаги. Но какая разница? Что записано, то записано.

— Как же я тебя ненавижу…

Сотник дернул Дьюлу за волосы и вытащил кляп так быстро и грубо, что едва не прихватил с ним пару зубов.

— Говори! — Княжич — или уже молодой князь? — попытался рявкнуть, но невольно взвизгнул и содрогнулся всем телом так, словно был готов сию секунду разрыдаться.

— Что ты хочешь услышать… светлость? — прохрипел граманциаш, откашлявшись и переведя дух. — Я всего лишь исполнил желание твоего отца. Осмелюсь напомнить… это было совершенно искреннее, страстное желание. И не я его вселил, не я пришел к вам в дом, предлагая свои услуги. Меня разыскали и оторвали от дел… еще спасибо, что не так внезапно, как сегодня.

— Ты… — Корвин, похоже, впервые осознал, что смотрит на висящего на дыбе пленника снизу вверх, и это пробудило в нем негодование, на время взявшее верх даже над скорбью. — Ты вселил в статую душу его собаки!

— Я вселил живую душу… — Дьюла тряхнул головой, прогоняя вновь нахлынувший туман. — …Меня об этом и попросили.

И он все-таки заглянул в Книгу.

…первым, что помнила Лала, были Его руки. Его широкие ладони с мозолями от меча и поводьев, со следами старых порезов. Массивный перстень с красным камнем. Все это источало особый, неповторимый запах. Она помещалась на Его ладонях целиком. Она была Рядом.

Был Он и были Другие; Он, конечно, важнее всех. Лала сопровождала Его в походах и путешествиях, повидала множество стран и три моря, слышала звучание двадцати с лишним языков. Она охраняла Его от Других и иногда пыталась накормить, поймав какое-нибудь животное, но добыча всегда оказывалась слишком юркой, и Он со смехом трепал ее по мохнатой холке, твердя, что для охоты есть другие собаки. Когда Лала болела, Он сидел Рядом, поил и кормил, переживал — правда, если приходили Другие, отстранялся. Постепенно Он начал отстраняться чаще, но все равно оставался большей частью мироздания, и, если Его Рядом не было, она просто ждала — ждала и знала, что рано или поздно Он снова появится.

Когда-то огромный мир сжимался: сперва до одного города, потом — замка и двора; нескольких коридоров и комнат; в конце концов осталась единственная комната. Лала почти все время спала, но даже во сне чувствовала, когда Он приходит, чтобы побыть Рядом. Он что-то делал за столом, под которым она лежала, но это было для отвода глаз, на случай, если неожиданно придут Другие. Лала ничуть не сомневалась, она знала Его лучше, чем Он сам себя знал.

Однажды пришел Другой, который понимал Лалу слишком хорошо.

Мир может стать больше, сказал он, мир может стать ярче. Вы с Ним будете Рядом — ближе, чем ты способна себе представить. Он будет тебя любить, как никогда раньше не любил. Ты станешь для Него всем, но поначалу тебе будет больно и страшно, а закончится все великой печалью.

Все так и случилось: поначалу ей было больно. Каждую косточку в ее теле размололи в муку, плоть перетерли в кашу и все это залили в новую форму, одновременно знакомую и чужую. Когда она вновь открыла глаза и услышала чей-то плач, Он был рядом, смеялся и плакал, что-то говорил, но она ничего не понимала. Ей пришлось очень долго учиться понимать самые разные вещи, даже те, которые раньше казались такими простыми. Она знала, что значит слово «нельзя», но теперь «нельзя» стало все, что раньше было можно…

Нельзя выть.

Нельзя ходить на четвереньках.

Нельзя есть, опустив лицо в миску.

Нельзя сидеть на полу, положив голову Ему на колени.

Но мир действительно стал больше, и сложное постепенно делалось если не простым, то хотя бы понятным. Лала научилась издавать нужные звуки, когда к ней обращались — называя почему-то Агатой, — и должным образом изменять лицо. Она была готова на все ради Него, особенно ради тех моментов, когда Других не было рядом и можно было окружить Его собой и своей любовью. Он, как правило, не возражал.

И вот настал день, когда…

— …это был пир в честь визита посла из Рума, — говорил Корвин, и темные глаза на побелевшем лице казались необыкновенно большими, но тусклыми, будто юноша ослеп. Его взгляд был устремлен в прошлое. — Агата… Лала… в тот день она с самого утра была сама не своя. Все роняла, отвечала невпопад, плакала без причины. В конце концов бросила все хозяйские дела и слонялась по коридорам с неприкаянным видом. Отец был слишком занят посланником, чтобы как следует встревожиться, но попросил меня узнать, в чем дело. Я подошел. Я спросил. — Он спрятал лицо в ладонях и немного помолчал. — Она сказала: «Кажется, мой мальчик, сегодня зайдет Солнце». Ты понимаешь? Ну конечно, понимаешь, ты же сам вложил в нее эти слова. А я не понял.

— Я ничего не вкладывал… — сказал Дьюла, но услышал его только Мирча Каменный Лоб, стоявший поодаль с мрачным лицом.

— Во время пира Агата сидела рядом с отцом и молчала. Она всегда была неразговорчивой, но обычно хоть улыбалась и поддакивала, смеялась в ответ на шутки, а тут застыла, будто истукан, и почти ничего не ела. Сидела и смотрела в пустоту, с… каменным лицом. Тогда-то отец и забеспокоился, начал спрашивать, что случилось, не заболела ли его ненаглядная. — Корвин криво улыбнулся. — Когда принесли главное блюдо, запеченного кабана, она встала и подошла к нему — все решили, так и задумано, хозяйка будет сама угощать гостей, но… Лала… Агата… запустила обе руки в тушу, начала рвать ее на части, а потом в наступившей тишине сунулась носом кабану в фаршированное брюхо. Когда она выпрямилась, вместо лица у нее была собачья морда…

Корвин вдруг рванулся к столу с пыточными инструментами, схватил первое, что попалось под руку, — это оказался длинный узкий кинжал, — а потом в один миг оказался совсем рядом с подвешенным к потолку граманциашем; отсутствующий взгляд сменился пылающей яростью такой силы, что, если бы его глаза превратились в угли, их жар опалил бы Дьюле кожу.

— Скажи, колдун, что бы ты сделал с человеком, из-за которого твой отец предстал перед всей округой — и перед сановниками с юга — тем, кто три года делил постель с псиной? А потом, когда чудище — наполовину женщина, наполовину собака — умерло у него на руках, поднялся с трупом на руках на башню и шагнул из окна? Что бы ты сделал с тем, из-за кого две трети отцовских бояр и дружинников отказались служить единственному наследнику, но не просто ушли, а оттяпали половину земель, погрузив княжество в кровавую смуту?

— Куда интереснее звучит другой вопрос: что стоит сделать с наследником, который вместо того, чтобы сражаться с мятежниками, рыщет по городам и весям в поисках своего так называемого обидчика? — парировал граманциаш. — Может, зря князь Янку не зачал других сыновей? Или даже дочерей?

— Может, раз ты не в силах отказывать, когда тебя о чем-то просят, мне стоит попросить? — прошипел Корвин, и шипеть у него получалось гораздо лучше, чем рявкать. — Например, попросить, чтобы ты вышел на главную площадь Дуброваца и там у всех на глазах совокупился со свиньей?

Дьюла хрипло рассмеялся:

— Это не так работает. Но даже если бы и работало — что с того? О моем позоре забудут на следующий день, а твой уже вошел в историю.

Молодой князь лязгнул зубами от ярости. Граманциаш продолжил:

— Нет, увы, дражайший юный мститель, одержимый честью и репутацией, — тебе придется меня убить собственными руками. Или замучить до смерти… и можешь даже обставить случившееся как изыскание — ведь именно это слово, если мне не изменяет память, предпочитал твой отец, погубивший сотни людей из-за желания постичь чудеса Вселенной?

Корвин вздрогнул, отпрянул. По почти безбородому лицу пробежала тень. Он все знал, конечно, — и наверняка уже давно, задолго до того, как обрел возможность прочитать книги и свитки, скопившиеся в отцовском кабинете. Если, конечно, ему хватило духу их прочитать. Он, как всякий одинокий мальчик в большом замке, любил подслушивать и подглядывать, и к тому же вовсе не был дурачком — иначе не прожить бы ему и суток после смерти Янку.

Но вслед за проблеском тревоги во взгляде юноши проступило что-то еще, и пальцы стиснули рукоять кинжала до побелевших костяшек.

— Был я крапивой придорожной… — хрипло пропел Дьюла и облизнул пересохшие губы.

Корвин отвел руку с кинжалом в сторону, крылья его носа затрепетали.

— И рос в пыли… меня сорвали осторожно, когда нашли…

Длинное, тонкое лезвие блеснуло в полумраке.

— Крапива жжется, не дается…

В тот самый миг, когда острие коснулось кожи граманциаша в той самой точке, куда угодил ноготь Дракайны, он закрыл глаза, прошептал: «Infra»[1], и его не стало. Лишь внезапно освобожденная веревка, которой больше не надо было стискивать человеческие запястья, рухнула с потолка, разматывая витки, и повисла на железном кольце, покачиваясь из стороны в сторону.

— Что случилось?.. — растерянно спросил Корвин, замерев с кинжалом в руке и глядя перед собой, словно рассчитывая, что колдун вернется, возникнет из пустоты, будучи уже мертвым. — Куда он подевался?

— Он черно… книжник, ваша светлость, — тихо ответил Мирча Каменный Лоб. — Вам ли не знать, что в книгах бывает не только текст, но еще и всякие… как бишь их называют… маргиналии.

Князь Корвин фыркнул, разжал пальцы, и кинжал со звоном упал на пол. Повернувшись, юноша вышел из пыточной; спину он держал прямо, смотрел перед собой, а его красивое лицо сделалось совершенно неподвижным, на зависть любому изваянию.

Каменный Лоб ненадолго задержался.

— Где бы ты ни был, колдун, я знаю — ты меня услышишь, — проговорил он вполголоса, обращаясь к масляной лампе, что безмятежно горела на столе. — Ты был обучен сражаться с чудовищами, но своим поступком сделал совсем иное. Ты сотворил новое чудовище, и, сдается мне, оно ни в чем не уступит старому.

Потом сотник тоже ушел, и пыточная опустела. Лишь его слова, потрескивая, еще долго сгорали в пламени масляной лампы, и хлопья сажи, кружась, опускались на поверхность чернейшего Предвечного океана.

Они очень долго шли в молчании: девушка в белом платье и безликая черная тень. Когда закончились ступеньки, перед путниками открылся подземный каньон, по краю которого тропа убегала вглубь живых, беспокойных сумерек. Справа от нее на дне пропасти шумела вода, а слева сочащийся влагой камень обдавал характерным запахом, напоминающим то ли о дожде, то ли о прохладной глубине леса, куда не проникают солнечные лучи.

Каньон тянулся, казался бесконечным. Над головой простиралось зеркальное отражение нижней бездны, и шальные ветра вольготно летали из ниоткуда в никуда, от их легчайших касаний по коже бегали мурашки. Далеко впереди, во , смутно вырисовывались очертания узенького моста, перекинутого через провал, но сколько бы они ни шли, он не становился ближе — был все таким же тонким, словно волос или лезвие бритвы. Возможно, он ей мерещился… Время от времени Кире казалось, что она идет этим странным путем одна, но стоило поскользнуться, как молчаливая и будто бесплотная тень схватила ее за запястье крепкими, сильными пальцами. 

Кира остановилась, перевела дух. Где-то внизу по-прежнему бормотала невидимая река, будто сыпала ворчливыми жалобами на какие-то свои речные неурядицы. Кажется, если закрыть глаза и простоять на этом месте достаточно долго, можно понять, на что же она жалуется. 

Кире вдруг почудилось, что рядом кто-то есть.  ~ <°)

— Идем, — сказал Дьюла через некоторое время, и в его тоне сквозило нетерпение. Пальцы на ее запястье сжались — оказывается, он не переставал ее держать. И неудивительно, ведь она замерла на самом краю пропасти. 

— Что это за место? — спросила Кира через пару десятков шагов. — Куда мы направляемся? К мосту? 

— Мы идем к краю. 

— Краю чего? 

Тень-граманциаш пожал плечами. 

— Мира. По крайней мере, его изведанной части. Представь себе, что мы движемся сейчас вдоль строки… и приближаемся к тому месту, где она заканчивается. Что же нас там ждет? 

Он умолк, явно ожидая ответа. Кира сперва растерялась, а потом сосредоточилась. Что начинается там, где заканчивается строка? Поля. Пустое пространство, огибающее текст со всех сторон, словно… 

— Субботняя Вода, — растерянно проговорила она. Граманциаш резко обернулся и — она не поверила своим глазам — едва не упал, споткнувшись о камешек на тропе. — Нас ждет река, которая течет вокруг всего мира… заворачиваясь, словно змея… а потом низвергается в Преисподнюю. Значит, Школа Дракайны находится там?

Дьюла тихонько рассмеялся.

— Ты не перестаешь меня удивлять. Впрочем, последнее предположение ошибочно: Школа Дракайны находится за пределами Книги.

— И мы должны… покинуть Книгу?

— Хочешь вернуться домой? — быстро спросил граманциаш вместо ответа, и Кира вздрогнула, а потом покачала головой. — Какая жалость, а я уж было поверил, что смогу отправить тебя в безопасное место… Да, мы выйдем за пределы. По правде говоря, я не помню, чтобы такое случалось с кем-то не из числа учеников Дракайны.

Кире показалось, что эти слова прозвучали зловеще.

— Мы пройдем по мосту? 

— Там нет моста, — сказал Дьюла. 

— Но я же его… 

«Вижу?» На самом деле, она ни в чем не была уверена: впереди простиралась . 

— Там нет моста, — повторил граманциаш. — Его время еще не пришло.

И больше про мост он не сказал ни слова, а Кира не настаивала. Они еще некоторое время шли по краю пропасти, прислушиваясь к бормотанию реки, дрожа от порывов холодного ветра, и ей уже казалось, что это путешествие никогда не закончится, как вдруг Дьюла остановился и повернулся лицом к провалу. Она последовала его примеру и вновь почувствовала,  что рядом есть кто-то еще.  Кто-то большой, неторопливый  внимательно смотрит на них  <°) из темноты и ждет, быть < может, правильного слова или жеста,  чтобы приблизиться и наконец-то показать себя. 

Шум воды сделался ближе, и он уже не был похож на журчание  ручья. Что-то шелестело, что-то пыталось с ними поговорить, но на совершенно непонятном языке. Кира растерянно взглянула на граманциаша, и его едва заметный во  профиль показался ей напряженным. 

— Он близко, — сказал Дьюла. — Кажется, его привлекаешь ты. 

— Его? О ком ты говоришь? 

— О Пристисе. Существе, которое поможет нам попасть в Школу. Да… — Граманциаш повернулся, схватил ее за плечи. Кира вздрогнула, но не отстранилась. — Слушай меня внимательно. Вспомни о чем-нибудь приятном. О таком, что наполнит тебя спокойствием и укроет от всех тревог. Разыщи воспоминание, в которое могла бы завернуться холодным зимним вечером, когда снаружи воют голодные волки. Это важно! Ты ему интересна, он не устоит. Он придет, и тогда, можно сказать, половина дела будет сделана. 

— И… я потеряю это воспоминание? 

— С чего бы? 

— Так ведь это… переправа. Паромщику надо платить. Я о таком читала. 

Безликая тень устремила на нее долгий взгляд, а потом подняла руку и полусогнутым указательным пальцем осторожно провела вдоль щеки. 

— Прости, я виноват. Я должен был заранее объяснить, что к чему, а не ждать, пока появится Пристис. Нет, ты ничего не потеряешь, если сама этого не захочешь. Ты еще жива. 

— Точнее, не совсем мертва, — с горечью уточнила Кира. — Но почему ты сам с ним не расплатишься? 

Дьюла тем же полусогнутым пальцем постучал себя по лбу. 

— Потому, что здесь лишь волчий вой в середине зимы. Ну же, не бойся. Чувствуешь? Он опять приближается. <°)

Она действительно чувствовала. Время от времени — на кратчайшее из всех возможных мгновений — казалось, что воды реки поднимаются со дна каньона и его противоположная сторона растворяется во мраке, уступая место простору без конца и края, абсолютной пустоте, в которой нет даже звезд. Эта пустота манит и затягивает, уговаривает сделать шаг, погрузиться, утонуть… Ах, нет, Дьюла же просил подумать, вспомнить о чем-то хорошем. Как назло, в голову лезут одни тревожные мысли о доме и родителях, о том, что случится в Школе Дракайны и после, о копошащемся змеином клубке и туннеле с живыми, ритмично колышущимися стенами. Завернуться… укрыться от всех тревог… Разве в ее не столь уж длинной жизни хоть раз случалось что-то подобное? Разве она была хоть однажды по-настоящему, безоглядно, бесстрашно счастлива? 

— Осторожно! Не сойди с края! 

Кира перевела дух и попыталась расслабиться, пусть внутри все по-прежнему трепетало от беспокойства. Она сказала себе, что память тоже вода, озеро, в чьи воды можно погрузиться. Быть может, на поверхности и нет того, что им нужно… а если набрать воздуха и… опуститься… куда-нибудь поглубже… 

Туда, где ей пять лет и она сидит на коленях у мамы.  <

«Смотри, это — челнок. 

Эта нить называется основа, а вот эта — уток». <°

«Однажды тебе придется все делать самой, 

так что запомни хорошенько». 

Поначалу все кажется таким сложным, а сам станок до того огромным, что она боится в него провалиться и вцепляется в маму с такой силой, что мешает работать. Станок как чудище, готовое проглотить Киру целиком. А когда страх  наконец-то уступает место любопытству, приходят вопросы. <°) Продольные нити натянуты и закреплены, а почему? <°))) Вот эта гребенка, она для чего? <°)))><~ И конечно, самое интересное <°)))><  то, как ловко и красиво у мамы получается  <°)))><  бросать челнок сквозь нити — как Кира бросала камешки  <°)))><  в озеро, не озеро памяти, а настоящее озеро, чтобы они <°)))>< летели  над водой. И постепенно из <°)нитей))><, которые сами по себе красивые, но не имеют смысла, рождается нечто большее, рождается узор: красное дерево на белом фоне, раскинувшее <°)мощные ветви))>< во все стороны; ствол дерева обвивает <°)змея,))>< ползущая вверх. Кажется, есть что-то еще — над кроной летают ><(птицы((°>, а корни впиваются в землю, тянутся к незримым источникам, — но ><(детали((°> ускользают. Зато в память врезалось тепло маминого тела, ее ><(сосредоточенность и целеустремленность((°>; о да, рождение порядка из хаоса, колдовство маминых рук — это и впрямь ><(то самое воспоминание((°>, о котором говорил Дьюла.  ><(((°>  Кира почему-то заплакала и не сразу услышала, как он кричит:  ><(«Быстрее! Хватай его за хвост! Хватай, пока не поздно!»  > ><((Кира подчинилась, и пришла . (°> 

Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…

Нежное сияние июньской зари просочилось в окошко, как вода в кувшин, и наполнило собою скромно обставленную комнату, отведенную гостю для ночлега. Все вокруг окрасилось в теплые тона — будто он приложил к глазу розовый лепесток. Дьюла невольно улыбнулся, чувствуя во всем теле неимоверно приятную расслабленность. Постель — настоящая, с периной и таким чистым бельем, что граманциаш не осмелился бы и пальцем тронуть ткань, если бы сам прежде не вымылся как следует, — объясняла это ощущение лишь наполовину.

Вторая половина продолжала спать рядом, на боку, и растрепавшиеся темно-рыжие волосы укрывали ее лицо. Рассветный луч скользнул по золотистому плечу, по руке — Ада Бекали подложила сложенные ладони под щеку, и этот детский жест выглядел очень умилительно. Глубокой ночью, когда позевывающие слуги наполнили лохань, она пришла и прогнала всех, заявив, что гости справятся сами. Ожидаемого потрясения и тем более возмущения это не вызвало — может, их приняли за мужа и жену, а может, никто и не сомневался, что колдуны плевать хотели на правила и законы обычных людей.

Зная по опыту, что Ада неизменно просыпается в дурном настроении, Дьюла не спешил выбираться из-под одеяла, чтобы тем самым не разбудить ее раньше времени. Тихонечко приподнявшись на локте, он разглядывал свою спутницу с грустной улыбкой. Они были странной парой, встречавшейся два-три раза в год то у нее дома, в Дуброваце, то где-нибудь еще, как в этот раз.

«Мы, двое печальных взрослых людей, — сказала она однажды, — можем сами выбирать, с кем и каким образом делить свою печаль, раз уж она от этого не умножится и не уменьшится».

Он обнаружил ее записку на сеновале в каком-то безымянном поселке к западу от Брассо, где хозяин разрешил переночевать за пару грошей. Листочек ждал на самом видном месте — в лучах лунного света, проникающих сквозь какую-то щель, — и Дьюла не слишком удивился, поскольку Ада и раньше пользовалась этим способом, что еще сильнее выделяло ее среди прочих братьев и сестер по ремеслу. Почта граманциашей работала безотказно: послания, переданные через Книгу, всегда доходили до адресатов; но выпускники Школы старательно избегали общаться друг с другом как лицом к лицу, так и через письма.

Лунный свет был недостаточно ярким для чтения, поэтому Дьюла просто коснулся записки кончиком черного пальца и стянул с нее строчки, записанные знакомым изящным почерком.

Ни приветствия, ни подписи — прямолинейна, как обычно. Дорога от Брассо до Сараты и впрямь занимала в это время года не больше пяти дней, но погода испортилась, дожди не унимались, и Дьюла, топая по жидкой грязи, спрашивал себя, почему бы не воспользоваться коротким путем — закладкой, оставленной в болоте за лесочком Шкей, где ему случилось однажды прикончить стригоя. Оттуда он бы добрался до Сараты за день, а то и быстрее, вопреки любому ненастью. Что-то его сильно встревожило; не внезапное, несуразное приглашение само по себе, не очевидная загадка — зачем нужны сразу два граманциаша на чьей-то свадьбе? — а что-то невыразимое, потаенное, опасное.

Он надеялся опоздать, но успел к полуночи — безмерно уставший, промокший до нитки, в плаще, отяжелевшем от грязи. Она ждала там, где обещала. Потом были узкие улочки, ворота замка, слуги, горячая вода, эта комната… Тревога неотступно следовала за ним по пятам, из деликатности исчезнув, лишь когда Ада скинула платье и залезла в лохань.

И вот теперь тревога опять пристроилась на самом краешке кровати, поправляя плотную вуаль.

Дьюла хотел было сказать ей, чтобы убиралась прочь, но кто-то поскребся в дверь. Ада что-то пробормотала, потом тихонько застонала, не открывая глаз. Граманциаш осторожно выбрался из-под одеяла, натянул штаны и рубаху, прошлепал босиком по каменным плитам пола. В коридоре стояла совсем юная служанка с вытаращенными глазами. От волнения у нее так стучали зубы и заплетался язык, что пришлось дважды переспросить, что стряслось в такую рань.

— Го-го-госпоже Крине плохо… очень худо ей! Велено немедля позвать чародейку Аду…

— В каком смысле худо? — спросил граманциаш, хоть это был не единственный вопрос, что вертелся на языке. — Госпожа заболела?

— Ей п-п-приснилась огненная кошка… — прошептала девочка, зыркнув по сторонам, как будто вдруг испугавшись уже не колдуна-чужака с руками угольного цвета и таким же пятном в вырезе рубахи, а кого-то совсем другого. — А теперь она говорит, что в глазах темно… и плачет…

— Скажи, я скоро буду… — донеслось с кровати. — Ступай. Брысь!

Служанки и след простыл.

Дьюла повернулся и невольно залюбовался Адой, которая, сбросив одеяло, по-кошачьи изогнула спину в лучах рассветного Солнца, ничуть не стесняясь своей наготы, и тряхнула густой шевелюрой. В Школе они не встречались; к тому моменту, когда Дракайна привела в свою обитель безымянного, изувеченного Погибелью мальчика, рыжеволосая колдунья уже вовсю странствовала по миру, занятая теми делами, какие обычно выпадали на долю граманциашей. Однажды она проговорилась, что Ада — не настоящее имя, а то ли часть его, то ли просто понравившееся гармоничное сочетание звуков. В ней и прочее сочеталось гармонично: тонкая талия и высокая грудь, золотистая кожа и темно-рыжие волосы, зеленые глаза и лукавая улыбка. Она была совершенно не похожа на Катарину и все-таки, прильнув к Дьюле, заполняла собой каждую из его пустот.

— Тебе не кажется, что наконец-то пришла пора объяснить, что происходит? Чья свадьба состоится… Кстати, а когда?

— Сегодня, — промурлыкала Ада и принялась неторопливо искать сорочку.

Дьюла предпочел подойти к окну, из которого открывался вид на городские крыши. Небо очистилось не до конца, плотные грозовые облака медлили и топтались на горизонте, и оттого казалось, что там внезапно вырос серо-белый горный хребет.

— Сегодня в полдень, то есть совсем скоро, князь Флорин женит своего единственного сына Грую на дочери соседа. Избавлю тебя от лишних подробностей, с родословной участников свадьбы ознакомишься позже, если захочешь. Вообще-то, его светлость хотел с нами поговорить…

Что-то зашуршало. Ада тихонько рассмеялась.

— Но раз уж все складывается не по плану и ты на какое-то время останешься без моего присмотра, не сомневаюсь, тебе захочется утолить любопытство.

Шуршание некоторое время продолжалось; Дьюла терпеливо ждал.

— Тебя сюда пригласили по моей просьбе. Я поручилась — сказала, ты один из лучших. Видишь ли, дело такое: нынче Флорин женат в пятый раз. Груя — сын от первой жены, которая умерла через несколько дней после родов. Нынешняя княгиня еще моложе невесты княжича, она на сносях и где-то через месяц должна рожать. Теперь угадай, что стряслось с женами со второй по четвертую.

Шуршание сменилось позвякиванием, и граманциаш повернулся. Она надела свое темно-синее платье и застегивала тяжелый пояс, украшенный серебряными бляхами и звенящими подвесками. Ее волосы все еще были в беспорядке, но лицо выглядело свежим и румяным, будто чародейка поднялась с кровати не только что, а по меньшей мере час назад и успела холодной водой прогнать остатки сна.

— Следует понимать, они все умерли при родах. И дети тоже?

— Да и еще раз да. — Улыбка Ады сделалась шире, словно речь шла о чем-то приятном. Граманциаши черствели очень быстро, и все-таки Дьюла в очередной раз задался вопросом, сколько же ей в действительности лет. — Но нас вызвали не ради того, чтобы копаться в прошлом, — и не ради свадьбы, душа моя! Князь хочет, чтобы мы задержались…

— …пока его собственная молодая жена не разрешится от бремени, — договорил он, следуя правилам игры, и Ада радостно закивала.

Мысль о княжеском гостеприимстве вызвала противоречивые чувства: Дьюла по-настоящему отдохнул этой ночью, сполна насладился чистой постелью и прочими радостями, но… он не помнил, когда в последний раз ему было так хорошо на протяжении долгого времени — целой недели, не говоря уже о месяце. Почему-то подобная перспектива казалась несуразной, немыслимой. С тем же успехом он мог бы провести означенный период на Луне.

И конечно, Ада рассказала не все.

— Мне пора! — Она взмахнула широкими рукавами, словно крыльями, и шагнула к двери.

Дьюла кашлянул, тронул пальцем собственные, все еще взъерошенные черные волосы, и чародейка ахнула с наигранной досадой: «Как же я могла забыть!» Она запустила пятерню в буйные темно-рыжие кудри, и они зашевелились, как змеи; граманциаш это уже не раз видел и все-таки опять с трудом подавил дрожь. Пряди тем временем улеглись строго определенным образом, откуда-то возникли темно-синие шелковые ленты и вплелись в них — также сами по себе. Изысканная прическа Ады не вписывалась в правила, которым подчинялись девицы, замужние женщины или вдовы Эрдея, но разве стоило удивляться? Она же не относилась ни к тем, ни к другим, ни к третьим. Она была Адой Бекали, чародейкой.

— Надеюсь, когда мы снова встретимся у княжеских покоев, ты узнаешь все, что надо, — сказала Ада и, будто не заметив, до чего двусмысленно прозвучали эти слова, выпорхнула из комнаты.

За миг до того, как открыть глаза, Кира ожидает чего угодно, только не бескрайнего поля белых цветов, которые неторопливо колышутся на легком ветру. Она наклоняется, трогает один: больше похож на колос, только вместо зерен — крошечные цветочки с белыми лепестками, каждый рассечен надвое пурпурной полосой. Небо тоже пурпурное, словно перед закатом, и такое низкое, что его можно коснуться рукой.

Она не помнит, что происходило в брюхе у Пристиса. В памяти дыра, глубокая, словно колодец, уводящий в Преисподнюю. Какие-то редкие проблески: незнакомые места, незнакомые лица, обрывки фраз… «Какое ты чудовище».

«Какое ты чудовище».

Пустота.

Кира озирается по сторонам: Дьюлы нет. Куда бы она ни попала, она здесь совершенно одна, и это странное поле кажется бесконечным. Но белые цветы самим своим видом и легчайшим ароматом — он не похож ни на что испытанное прежде и потому избегает определений — внушают спокойствие. Пожав плечами, Кира выбирает направление наугад и идет, идет — сама не зная куда.

Она готова идти до той поры, пока руки и ноги будут ей повиноваться.

В какой-то момент она замечает, что над белым полем вьются тени. Сперва кажется, что это далекие стаи птиц, собравшиеся в огромные облака, чтобы исполнить непредсказуемый танец; потом — что мошкара. Но нет, тени гораздо ближе, и их много. Чем пристальней Кира вглядывается, тем больше причудливых эфемерных фигур открываются ее взору.

Одна подлетает ближе и превращается в девушку примерно тех же лет, с узким печальным лицом и очень длинными русыми волосами. На ней простое белое платье, ниже колен оно тает и растворяется в пространстве, как и сами ноги. Девушка касается груди Киры изящной рукой с тоненькими пальцами — и та с изумлением обнаруживает на себе мерзкое украшение, ожерелье из человеческих костей. То самое, которое еще недавно носил Средний змей. Кира понятия не имеет, в какой момент оно обвило ее собственную шею.

— Моя плоть, моя кость, — шепчет девушка, резким движением отрывая одну из подвесок. — Я была дочерью князя. Однажды некий человек подарил мне перстень, и я приняла подарок. Той же ночью надо мной вспыхнул свет, и я попала в подземное царство. Там танцевала до утра, днем не смогла заснуть… так прошло шесть дней, а потом я умерла…

Кира застывает в замешательстве. Княжеская дочь грустно улыбается ей и улетает, но уже спешит другая тень, тоже превращаясь в девушку — круглолицую, курносую, с пушистыми ресницами и медными кудрями. На ней такое же белое платье.

— Моя плоть, моя кость, — говорит она, хватаясь за другую часть ожерелья. — Я была дочерью царского советника. Однажды некий человек принес моему отцу ковер, который мне так понравился, что я попросила его себе. Той же ночью узор на ковре сложился в лестницу, ведущую вниз. Я спустилась и попала в подземное царство. Там танцевала до утра, днем не смогла заснуть… так прошло четыре дня, и от слез мое бедное сердце не выдержало…

Все повторяется: курносая и кудрявая улетает, ее сменяет тощая, постарше, со всезнающим взглядом и страдальческой кривой улыбкой; ее белое платье сливается с цветами, чье название Кира должна помнить, но оно ускользает, прячется.

— Моя плоть, моя кость. — У третьей девушки голос дрожит, но не от слез, а от ярости. — Я сразу знала, что с ним что-то неладно. Но отец так сильно хотел выдать меня замуж, что заставил принять подаренную чашу и выпить из нее вина. Той же ночью… там танцевала… на восьмой день решила все закончить, пока разум еще меня не покинул…

На ожерелье тринадцать подвесок, и двенадцать девушек одна за другой приходят к Кире. Дочери бедняков и богачей, царей и священников, купцов и мудрецов; симпатичные и не очень, доверчивые и мудрые не по годам, плачущие от горя и еще не успевшие забыть бессильный гнев, перенесшие то, о чем она не хочет — не может — вспомнить. Ей хочется обнять их всех, как сестер, но они приближаются по очереди.

Тринадцать подвесок, двенадцать девушек.

Когда последняя уходит, Кира кричит ей вслед:

— Как он выглядел? Этот мужчина, каким он был?

На прекрасном, как Луна, лице появляется мечтательная улыбка.

— Он был красивым, очень красивым…

Она исчезает. Кира растерянно касается тринадцатой подвески — выходит, это ее собственный палец?.. — и натыкается на чью-то руку. Поднимает глаза, и из ее груди вырывается тяжелый, болезненный вздох.

— Моя плоть, моя кость, — говорит женщина средних лет с красивым, но усталым лицом. У нее прямые черные волосы с сединой, зачесанные назад и собранные в хвост; она слегка сутулится от множества дней и ночей, проведенных за ткацким станком. Белое платье не скрывает сухой, костлявой фигуры. — Мы с моим мужем отправились в паломничество в далекие края. Но наша лодка затонула во время шторма, который начался сразу же после отплытия, и никто не выжил. Последним, о чем я думала, прежде чем потерять сознание от черной воды, что вливалась мне в рот, нос и уши, была моя единственная дочь… моя любимая девочка… Даже соленая горечь моря не сравнится с той горечью, что властвует в моей душе с той поры, как мы расстались навсегда…

Она отрывает последнюю кость и летит прочь. Кира бросается следом, кричит: «Постой, подожди! Мама, не бросай меня!» — но призрак не слышит и не оборачивается, его очертания становятся все более нечеткими, и в конце концов, когда Кира из последних сил, протянув руку, пытается схватить мать за локоть, пальцы проходят сквозь него, как сквозь туман… и живая падает лицом вперед в заросли белых цветов, не сумев остановить мертвую.

Да так и лежит, содрогаясь от рыданий.

Через некоторое время кто-то над нею говорит:

— Ты все сделала неправильно.

Кира поднимает голову, потом садится. Ее белое платье на груди испачкалось в грязи и зеленом соке растений, порвалось. Каждое движение дается с таким трудом, словно силы неожиданно покинули тело, утекли, как вода из пробитого бурдюка, из кувшина с трещиной.

Над нею стоит молодая женщина в строгом черном платье без украшений, из плотной ткани, как будто предназначенном для дальних путешествий. Этот наряд вдруг кажется Кире женской версией кафтана Дьюлы, и в целом незнакомка чем-то неуловимо напоминает его, хоть они и… непохожи? Трудно говорить о сходстве или несходстве с тем, кто все время выглядит по-разному или вовсе становится дырой в ткани мироздания. И все-таки между граманциашем и этой женщиной имеется нечто общее. Они как семя и плод, пчела и цветок, корень и лист — дополняют друг друга.

И еще она красивая, очень красивая.

Бледное лицо с тонкими, изящными чертами…

Губы безупречной формы, нежный нос, брови — птичьи крылья…

Густой мед очей, вторящий бледно-золотым волосам…

Словно лилия из…

— Кто ты? — спрашивает Кира, болезненно морщась. — Ты же не Катарина? Ты не можешь быть ею…

— Ты должна была выкопать яму, — говорит незнакомка, будто не услышав. — Шириной в один локоть и длиной в три. Налить туда меда, вина и воды, пересыпая возлияния ячменной мукой. А после принести в жертву черную овцу и черного барана, пообещав бросить в зажженный костер столько драгоценностей, сколько не жалко для родной матери… И тогда, быть может…

— Кто ты? — повторяет Кира и встает, пошатываясь.

Незнакомка в черном платье смотрит прямо в глаза.

Ее лицо каждый миг становится чуть-чуть другим, эти перемены поначалу кажутся плавными, естественными, будто череда похожих лиц сменяет друг друга, но медленно проступает неприятная, тревожащая деталь: под прекрасной гладкой кожей что-то движется, словно за тонкой завесой ползает неведомое количество змей.

«Ты поглотила Катарину? — могла бы спросить Кира. — Или Катарины никогда не существовало? Она с самого начала была мороком, который ты наслала на Дьюлу-Крапивника… или в чьем облике сама пришла к нему… А может, такая ученица все-таки когда-то жила в твоем подземелье и ты надела ее шкуру, как платье?»

Она могла бы спросить, но молчит: все это теперь не важно.

— Я ответ на все вопросы, — произносит стоящая перед Кирой, и кажется, что ее устами говорят сразу множество женщин. — Я та, что была до начала времен. Я Мать Лжи и Дочь Истины. Я Жница крапивы, Хозяйка змей и змеев, я обращаю нить в ткань, ткань — в бумагу, а бумагу — в прах. Мои дети множат зло во имя добра. Без меня людям не выжить, но я однажды заставлю их пройти по последнему мосту. Ты знаешь мое имя.

Она протягивает руку — черную руку с черными острыми когтями.

— Знаю, — шепчет Кира, повторяя жест, словно зеркало. — Ты Дракайна.

Было так: однажды посреди огромной библиотеки наконец-то повстречались юноша и девушка. Он был стройным, темноволосым, с яркими зелеными глазами на узком лице, с изогнутыми в ироничной усмешке тонкими губами. У него были красивые руки с длинными, изящными пальцами.

Она была легкой, как крыло бабочки, и мерцающей, как отражение Луны на поверхности быстротечного ручья. Ее светлые кудри золотились в сумерках библиотеки, как будто излучая собственное приглушенное сияние, ее молочно-белая кожа отливала перламутром. Простое, отчасти мешковатое платье не скрывало царственную осанку, тонкую талию и сильные бедра.

Они смотрели друг на друга и думали о том, что виделись уже много раз, но выглядели иначе. Львы, рыси, орлы; кошки, собаки, воробьи; розовые кусты, сплетающиеся ветвями над могилой влюбленной пары, деревья на противоположных берегах реки, башни одного собора, похожие как две капли воды; стрела и мишень, молот и наковальня, мотылек и пламя свечи. И вот, наконец, они смотрели друг на друга.

Зная тысячу языков, не могли подобрать нужных слов.

А тысяча первым, забытым, был язык истины.

Кира открывает глаза и понимает, что оказалась в совершенно ином месте, — или, быть может, всегда была именно здесь, но магия Дракайны заставила ее видеть поле белых цветов и души тех, кто навсегда покинул мир живых. Но ведь и Кира его покинула… Может, на самом деле она тоже превратилась в тень, летающую над полем, и все прочее — лишь мираж?

Она касается шеи: от ожерелья осталась шелковая нить.

Вокруг простирается , но это  особого рода — она совсем не про отсутствие света. Чернота зрачков убийцы, который ждет свою жертву в переулке; непроглядность отчаяния матери, чей ребенок сгорает от лихорадки; безжалостность озера, излившегося на бесценный манускрипт из опрокинутой чернильницы; роковой бег времени, отпущенного человеку, — времени, которое неизменно заканчивается. Кира поднимает руку и осознает, что  можно ощутить; она бархатная, плотная, рельефная, как лучшая из тканей, и можно скроить, сшить из нее что угодно, если ты на это способен.

: пространство без правил, где возможно все.

Моргнув несколько раз, Кира замечает тонкие светлые линии и сосредоточивается на них. Линий становится все больше, и постепенно вокруг вырисовываются детали, придающие этому месту очертания, пусть и весьма странные. Это комната неправильной формы, с бесчисленным множеством углов, с потолком, чья высота постоянно меняется. Вздымаются ввысь полки с книгами, образуя лабиринт, но в самом сердце лабиринта стоит то, чему нет места в библиотеке: большой ткацкий станок, на котором уже натянута основа, но к челноку не привязана вторая нить — уток. Неподалеку — большой стол, на котором громоздятся стопки бумаги, мотки ниток, ворох обработанных кож, несколько ножей и ножниц, шило и какие-то другие инструменты и принадлежности — их невозможно разглядеть с того места, где стоит Кира, опасаясь шевельнуться.

За ткацким станком сидит женщина — всего-то мгновение назад ее там не было, но стоит ли удивляться? Та, с кем Кира повстречалась в поле белых цветов, поднимает руки и опускает на лицо темную плотную вуаль, скрывая копошение неведомых тварей под кожей.

За столом переплетчика…

Кира, рванувшись вперед, еле успевает опомниться и застывает в нескольких шагах от него.

— Ты меня обманул.

Дьюла Мольнар, граманциаш, поднимает голову. Он выглядит мертвым; выглядит как тот, кому нечего терять, потому что цель всей его жизни оказалась обманкой. И он больше не черная дыра, очертаниями напоминающая человека; у него вновь есть лицо, и теперь Кира понимает, что оно в точности такое же, как у Дракайны. Не одно лицо, а бесконечная вереница сменяющих друг друга лиц, смотреть на которую так больно и неприятно, что каким-то образом… каким же образом?.. одно из них рано или поздно подменяет прочие, словно красивая маска. Так бывало, но этот момент пока что не наступил. Она прищуривается, велит себе не отводить взгляда — как бы больно ни было, смотреть на этого негодяя.

— Я не сказал тебе ни слова неправды, — тихо говорит он.

— Ты… ты все подстроил! Ты сам отправил меня к змеям с помощью своих чар! Тот гобелен на стене, он был заколдован тобой! И… все, что случилось со мной, случилось из-за тебя? Все эти девушки погибли из-за тебя? Мои родители…

Она умолкает, чтобы не разрыдаться.

— К гибели твоих родителей, — так же тихо, но твердо говорит Дьюла, — я не имею ни малейшего касательства. То, что произошло с ними, произошло бы в любом случае, даже если бы я так и не узнал твое имя и дорогу в твой дом.

Он встает, делает шаг навстречу и замирает.

— А все остальное… ты не спросила. Я не ответил.

— Для чего ты все это устроил? — Он молчит, и Кира продолжает, сперва продвигаясь наугад, но чувствуя себя на выбранном пути все увереннее. — Ты… устал ждать… ты хотел быстрее вернуться сюда, но в твоей… Книге оставалось слишком много свободного места. Тебе нужен был… подвиг? Нет-нет… — Она хмурит брови. — Ты нуждался в чудовище! В таком могучем и страшном чудовище, что для победы над ним потребовалось бы много, очень много чернил. Ты вспомнил про змеев. И задуманное удалось… с тринадцатой попытки. Теперь ты здесь… — Она поворачивается, смотрит на Дракайну и чувствует, как что-то меняется внутри. Вместо плача рождается смех. — Теперь ты с ней… со своей драгоценной Катариной…

Кира начинает смеяться. С ней такого не случалось ни разу в жизни — о да, были времена, когда она заливисто хохотала над какой-нибудь шуткой подмастерья, улыбалась отцу, хихикала в ответ на деликатные остроты матери. Но этот смех кажется чуждым, кажется заемным; какой-то мощной силой, которая вливается в нее, как в кувшин, и становится все более пугающей с каждым мигом. Когда Кире уже кажется, что она вот-вот растворится в этом смехе полностью, забудет свое имя и прошлое, он покидает ее столь же внезапно, как и пришел.

— Зачем все это? — спрашивает она охрипшим голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, и обнимает себя за плечи, внезапно озябнув. — Зачем все это…

Дьюла делает еще шаг вперед, будто ему хочется обнять ее и согреть, а потом резко останавливается. Вереница личин пропадает; как уже бывало не раз, вместо лица возникает клубящаяся  неопределенности. Кира сама не понимает, почему это ее беспокоит, ведь он обманщик, он мерзавец, он обрек ее на то, чему даже нет названия.

Она его ненавидит.

— Ах, как интересно все сложилось, — говорит Дракайна мягким, бархатным голосом. — Я бы хотела увидеть, как ты нарушишь все три зарока, Дьюла… пока еще Дьюла Мольнар, пока еще граманциаш, пока еще человек, а не связка жил, подготовленных для шитья… Похоже, нет смысла ждать: она ни о чем тебя не попросит, ты вызываешь у нее слишком сильное омерзение. Видимо, твоя шкура все-таки не пойдет на переплет, и ты станешь обычной Книгой в моем собрании. Испорченной книгой с наполовину черными страницами, но что уж теперь говорить. В тебе осталось еще толика белизны… совсем немного, на пару строк… я подожду. Все скоро закончится естественным образом, без всяких подвигов. Так уж заведено, что вечны в этом мире только чернила.

Она обращает к Кире свое сокрытое вуалью непостижимое лицо.

— Видишь ли, он всегда был самоуверенным негодником, всегда не слушал меня. До чего забавно было наблюдать за тем, как люди снова и снова попадали впросак, потому что не слушали его, а он из-за этого злился… Ты ведь уже догадалась, каким было последнее условие? Нет? Ах, печально. На самом деле все просто: я привязала то, о чем он меня попросил, к соблюдению двух зароков из трех. Но, если ничего больше не предпринять, одновременно нарушался последний зарок. Два из трех — этого ведь всегда хватало? Ты согласен, мой мальчик?

Дьюла вздрагивает, его правая рука судорожным жестом взлетает к лицу, когти впиваются в щеку там, где должна находиться скула. Он что-то шепчет так тихо, что Кира не слышит ни слова. Но вспоминает, перебирает воспоминания вместе с отголосками, обрывками, осколками чужого прошлого, которые угодили в чертоги ее разума в этом странном месте. Все начинает складываться.

— Хватит! — говорит Дракайна, и тон ее голоса делается менее вкрадчивым, более решительным. — Девочка моя, я дам тебе шанс самой выбраться отсюда в мир людей. И ты выживешь — о да, ты точно выживешь, потому что я хочу поглядеть, что будет с тобой дальше. Но… — Тут она взмахивает рукой, указывая на ткацкий станок, и поднимается со скамеечки, уступая место. — Сперва выберись. Докажи, что достойна.

«…пока еще человек, а не связка жил, подготовленных для шитья…»

Кира понимает: лучше не спрашивать и не знать о том, что с ней произойдет в противном случае. Она молча подходит к ткацкому станку, садится. Вновь вспоминает мамины наставления, вспоминает долгие часы, проведенные за работой, и получившееся полотно — сперва грубое и неумелое, но становившееся с каждым разом все лучше.

«Докажи, что достойна».

— Я достойна, — говорит Кира, поражаясь собственному спокойствию. — Я докажу.

Взяв челнок, замирает лишь на миг, а потом снимает с шеи оставшуюся от ожерелья нить — та поддается с поразительной легкостью — и заправляет ее. Пробрасывает, ловит; нить ложится так ровно, будто только и ждала момента, чтобы исполнить свое истинное предназначение. Стараясь не думать о том, насколько она короткая, Кира продолжает, и нить длится, длится… В тот момент, когда приближается ее конец, Кире приходит на ум образ Дьюлы, который стоит посреди некой комнаты, отовсюду притягивая к себе строчки, похожие на тонкие нити, и она находит простой ответ на свой невысказанный, но очень важный вопрос.

Она привязывает к концу ожерельной нити первое, что приходит на ум: