Авторы:

Лилия Белая, Андрей Вдовин, Мария Карапетян, Вероника Касьянова, Елена Лакруа, Евгения Левицки, Сергей Мельников, Дмитрий Морфеев, Лариса Петровичева, Мария Роше, Лина Славянова, Александра Фартушная, Рона Цоллерн

Тридцатого октября 1928 года я покинул Нью-Йорк и, навсегда оставив позади привычную жизнь, отправился в Касл-Комб, городок моего детства в Новой Англии.

Ревущие двадцатые обрушились в пропасть со стоном умирающего зверя. Уже были бедолаги, которые пустили себе пулю в лоб, не в силах перенести крушение биржи. Находились и те, кто наивно уверял себя в том, что все еще как-то утрясется. Я, по счастью, не принадлежал ни к первым, ни ко вторым. Работа журналистом криминальной хроники приучила меня остро мыслить, анализировать и понимать: это не просто крах биржи, это крах всего привычного мира — и лучше пересидеть его где-то в тишине.

Касл-Комб как раз и был таким тихим местом, в котором можно укрыться от жизненных бурь. У меня имелись кое-какие сбережения, а самое главное — был старый дом, в котором прошло детство. Сейчас он казался мне надежным укрытием от любого финансового шторма.

В былые времена осенние пейзажи Новой Англии завораживали меня. В них виделось что-то вдохновляющее и таинственное. Но теперь, когда автомобиль миновал развилку дорог у Эйнбро, в картинах окружающей природы была только тоска. Судя по зарослям бурьяна и дикого шиповника, земля здесь не возделывалась много лет. Изредка встречались жалкие лачуги и убогие огороды — после огней и небоскребов Нью-Йорка они казались особенно тоскливыми. Обитатели хижин провожали мой автомобиль весьма неприязненными взглядами, словно советовали чужаку проваливать и не останавливаться.

Чем дольше я ехал, тем явственнее становилось чувство прикосновения к чему-то непонятному. Мир, к которому я привык, остался где-то очень далеко. Не был ли он мифом или сном? Казалось, я пробудился от грез. Кредиты и мафия, сухой закон и танцы в клубе «Коттон», бутлегеры и перестрелки, электричество и радио, джаз и кинематограф будто превратились во что-то ненастоящее, выдумку или мечту. А реальностью были осень, облетающие клены, пыльные дороги, полуразрушенные каменные ограды, заболоченные луга в низинах и густые леса.

Когда-то все это было моей сказочной страной. Когда-то. Автомобиль переехал старый каменный мост через тонкую ленту речушки, погрузился в лес, вынырнул из него, и я увидел знакомые крыши Касл-Комба, залитые тихим светом вечернего солнца. С первого взгляда было ясно, что городок переживает не лучшие времена, но он был таким и в пору моего детства, и, как я подозревал, задолго до этого. Есть места, наполненные тленом и унынием, и лучше к ним не приближаться: каждое надежно хранит свою тайну.

Тайной Касл-Комба был мой дядя Альберт Финниган. Двадцать лет назад мы с родителями и дядей жили в доме на Эшбери-стрит, который построили наши далекие предки. Темная громадина в георгианском стиле давно обветшала, и ее угрюмый вид как нельзя лучше соответствовал тому, что говорили об Альберте Финнигане.

В Касл-Комбе его считали колдуном. Вряд ли нашелся бы человек, который рассказал о моем дяде хоть что-то хорошее. Болтали, будто в День Всех Святых и Вальпургиеву ночь он приносит жертвы дьяволу в лесах за городом. Утверждали, что он может вызывать сильный ветер, ломающий самые старые деревья, — и бури, частые по осени в этих краях, тоже его рук дело. Говорили, что библиотека в доме полна старинных преданий и книг по черной магии и что непосвященный умрет от ужаса, едва прочтя строчку. В моих детских воспоминаниях дяде Альберту льстил всеобщий трепетный страх, и по улицам городка он гулял так, словно был истинным королем этих мест.

Из-за скверной репутации дом на Эшбери-стрит старались обходить стороной, хотя стоило кому-нибудь из обитателей Касл-Комба заболеть чем-то серьезнее простуды или несварения желудка, как он стучал в двери Финнигана и смиренно просил о помощи. Тогда дядя выносил какие-то порошки и травы, и исцеление не заставляло себя долго ждать. Местный священник, впрочем, неустанно твердил, что лучше погубить тело, чем бессмертную душу, но в Касл-Комбе мало заботились о душе. Тело требовало больше внимания, особенно с учетом того, что доктор Корвин очень много знал о домашнем вине, но не о лечении болезней.

Двадцать лет назад, в День Всех Святых, мой отец убил своего брата. Вот почему мы покинули городок и отправились в Нью-Йорк. Память не сохранила подробностей жуткого вечера: я помнил только, как мать выбежала из дома, таща меня следом за руку. Тем вечером ветер поднялся одновременно со всех сторон, будто пытался остановить нас. Обернувшись, я увидел свет в кабинете дяди и услышал выстрел.

В тот же миг ветер стих, словно его и не было. Узнав о смерти колдуна, жители городка дружно сказали: «Слава богу». Священник сразу же отпустил моему отцу грех братоубийства, а полиция осмотрела дом и постановила, что Альберт Финниган покончил с собой. Это устроило всех. В семье больше не говорили ни о дяде Альберте, ни о старом доме, хотя отец ежегодно отправлял небольшую сумму Уилберу, слуге, который следил за порядком. После смерти родителей я продолжил выплаты, чек ни разу не возвращался, так что меня было кому встретить.

Для любителей старины городок оставался настоящей сокровищницей, но кривые улочки и полуразвалившаяся церковь готического стиля внушали мне сейчас лишь печаль. Когда-то я любил Касл-Комб, бегал по его улицам, залитым солнцем, прятался от дождя в полуразрушенных домах, придумывал сказки, забираясь на ветви толстых яблонь, и в городе не было для меня тайн. Теперь же я видел лишь убогую мерзость запустения, а не волшебное королевство, и тоска по ушедшему детству задела меня глубже тоски по покинутой жизни в Нью-Йорке.

Дом моего дяди нависал над Эшбери-стрит угрюмой громадой. Теплый осенний вечер придавал всем городским домишкам некоторую легкость, но не особняку, в котором прошло мое детство. Часть окон на втором этаже была заколочена, и я вспомнил, что когда-то там располагался кабинет дяди Альберта. Чем дольше я смотрел, тем отчетливее чувствовал нечто зловещее, невнятное.

Я припарковал автомобиль, вышел и, поднявшись по ступеням, постучал в дверь. Ждать пришлось долго, но наконец-то в доме послышался шум, дверь отворилась, и я увидел Уилбера. Когда-то он казался мне стариком — впрочем, для детей все, кто старше сорока, старики. Сейчас же я ясно видел, что ему хорошо за восемьдесят.

Представляться не потребовалось: старик узнал меня и обнял со слезами на глазах.

Я занял свою прежнюю детскую — маленькую комнату, окна которой выходили в запущенный сад на заднем дворе. Когда-то ветви деревьев там были усеяны яблоками, я собирал мелкие душистые плоды, а мама варила из них варенье. Однажды, когда я проводил время в саду с корзиной в руках, внезапно поднялся ветер, и одно из яблок, сорвавшись с ветки, крепко ударило меня по голове. В тот день отец сильно поссорился с дядей Альбертом, решив, что это его работа.

Уилбер постучал в дверь и вырвал из воспоминаний, сообщив, что ужин готов. На столе была тощая курица с тыквенным рагу, и я пригласил Уилбера разделить со мной трапезу. За едой мы говорили о том о сем, и старик упомянул, что в местную газету «Дэйли Касл-Комб» требуется толковый репортер, и добавил:

— Благослови Господь вашего отца, мистер Джонатан, за то, что он сделал. Не ко времени вы вернулись в родные края, буду молиться, чтобы вы не пошли по дорожке вашего дяди.

Сказано это было совершенно неожиданно, не имело отношения к теме беседы, поэтому я спросил:

— Почему же не ко времени?

— Так завтра же День Всех Святых! — ответил Уилбер с таким видом, будто досадовал на меня за то, что я не понимаю самых простых вещей, которые известны даже детям. — Сами знаете, что в это время дьявол, хозяин ветров, выбирается из лесных глубин и ходит по земле! Ваш дядя умел найти с ним общий язык. Бывало, я слышал, как он разговаривал с ветром, а ветер отвечал ему, свистя за окнами.

Будь мы в Нью-Йорке, я бы непременно высмеял эти глупости. В городках вроде Касл-Комба всегда рассказывают байки о дьяволе и его темных делах — надо же людям как-то скоротать время и пощекотать нервы. Но осенним вечером, в сумрачной столовой старого дома, едва освещенной маленькой лампой, слова Уилбера не казались нелепыми. Я чувствовал зловещий смысл, который наполнял их, и вспоминал, как в детстве в ветреные ночи лежал на кровати, укрывшись одеялом с головой и слушая, как в свисте и шепоте ветра сами собой возникают слова на чужом пугающем языке. А со второго этажа доносилась неразборчивая речь дяди Альберта, и, как ни старался, я не мог понять, о чем он спрашивает ветер.

Я заверил Уилбера, что не собираюсь разговаривать ни с какими дьяволами. Хватило мне чертей в человеческом обличье, которых я встречал на окраинах Нью-Йорка! Старик, как мне показалось, вздохнул с облегчением.

— Вот и слава Господу и всем святым его, — произнес Уилбер. — Кровь в ваших жилах, кровь рода Финниганов, привлечет дьявола из его лесов. Но тут уж все зависит от вас: продадитесь вы ему или сохраните стойкость.

Стоит ли упоминать, что спать я отправился с неспокойной душой. На улице давным-давно стемнело, принялся накрапывать дождик, и я решил не включать лампу. Это было глупое чувство, и я высмеял себя за него, но мне казалось, что, пока я не включаю свет, что-то пугающее снаружи, во мраке, не увидит меня.

Спалось мне тревожно. Я видел сумрачные миры, состоящие сплошь из лестниц, по которым поднимаешься, чтобы спуститься. Лестницы сменялись багровыми пустошами до горизонта, по потрескавшейся земле двигались люди в плащах с капюшонами, но сама пластика их движений говорила о том, что в них больше змеиного, чем человеческого. Пустоши таяли, уступая место бескрайнему темному морю, и в глубине волн угадывались очертания городов, затонувших задолго до того, как первый предок человека взял в руки камень. От всех видений веяло мучительной тайной — такой, которую хочешь разгадать и боишься, потому что понимаешь: есть такое знание, которое уничтожит и разум, и душу.

Но чем глубже я погружался в сны, тем сильнее становилось стремление к тайне. Удивительные и пугающие миры влекли меня, и в них был соблазн, которому почти нельзя противостоять. Я протягивал руку и снимал вуаль с древних истин, а шепот ветра становился все ближе, все яснее и разборчивее.

Я проснулся глубокой ночью оттого, что где-то снаружи прозвучал окликающий голос — кто-то позвал меня по имени. Сев на кровати, я всмотрелся в окно: дождь закончился, в прорехи туч выглядывала луна, и ветер играл с ветвями яблонь, насвистывая тоскливую, невнятную песню.

Шелест повторился, и теперь я отчетливо различил в нем свое имя: «Джонатан». Ветер усиливался, гнал прочь обрывки облаков, и полная луна казалась мутным глазом, который таращился в мое окно.

Вспомнились ночи, которые я провел в этом доме, кутаясь в одеяло и вслушиваясь в голос ветра. Он звучал то ласково, то угрожающе, то вздымался к небесам колоссальным хором, то осыпался шепотом единственных уст, и в каждом его слове таилась беспредельная тайна. А тот, кому она предназначалась, стоял у открытого окна в кабинете и задавал вопросы, но — как я ни навострял уши — не мог разобрать ни слова.

Дядя Альберт был одержим знаниями. Он мог потратить все деньги и несколько дней сидеть в прямом смысле слова на хлебе и воде, но купить нужный ему том. Я помнил, что в его библиотеке были философские трактаты, которые академическая наука считала утерянными, издания с таинственными названиями вроде «Поэма червей» или «Голос мертвых», от одного вида которых по спине пробегал холод, была даже книга, по легенде написанная самим дьяволом в конце XV века в Испании. Но дядя оставался ненасытным. Стремление к новым знаниям делало его почти безумным, оно было сильнее голода или жажды, и как-то раз за ужином мой отец назвал брата одержимым.

— Да! — рассмеялся тогда дядя Альберт. — Считай меня безумным, если хочешь. Но я заглядываю в такие глубины, где разум и безумие, жизнь и смерть уже не имеют смысла!

— А что имеет смысл, дядя Альберт? — полюбопытствовал я, и мама толкнула меня ногой под столом. Дядя дружески взлохматил мои волосы и ответил:

— Только ветер, дружище Джонатан. Ветер и то, о чем он говорит мне.

И теперь ветер звал меня по имени, в его свистящем шепоте я чувствовал обещание. Но если дядя Альберт испытал бы восторг, то меня окутало страхом. Я свернулся под одеялом, накрыв голову подушкой, и провалился в сон без сновидений.

Утром после скромного завтрака из яичницы с ветчиной и жидкого кофе я отправился на прогулку по городу. Снова выглянуло солнце, и Касл-Комб при всей его запущенности казался вполне приветливым. Основательная архитектура старых домов, облетевшие сады, дети, которые расставляли тыквенные фонари на ступенях, чтобы отпугивать злых духов, — нет, сейчас Касл-Комб выглядел весьма сердечно, и я не пожалел, что приехал сюда. Соседи здоровались со мной, булочник предложил свежую выпечку, и я ощутил некое расслабленное спокойствие, которое, однако, тотчас развеялось после весьма ощутимого тычка в плечо.

Обернувшись, я увидел немолодого мужчину в потертом костюме и, покопавшись в памяти, опознал в нем Джеймса Корвина, сына того доктора, который когда-то пытался лечить горожан, проигрывая конкуренцию моему дяде. Судя по свирепому выражению одутловатого лица, Джеймс унаследовал практику отца и чувствовал во мне соперника — иначе с чего бы ему так меня толкать?

Уточнив мое имя и коротко поприветствовав, Джеймс не стал тратить время на любезности и сообщил, что пересчитает мне все зубы и выкинет меня из Касл-Комба, если я вознамерился заниматься теми же делишками, что и Альберт Финниган, и уводить пациентов у достойных людей и опытных специалистов. Я горячо заверил его, что не собираюсь посвящать время медицине, рассказал о своей профессии, которая не имеет ничего общего с врачебным делом, и, когда Джеймс немного успокоился, кивнул в сторону крохотного грязного ресторана, предложив исправить неприятное начало знакомства чашкой кофе и куском пирога.

От кофе и пирога Джеймс отказался, но, когда мы сели за столик у окна, подошел к делу основательнее, заказав виски. Для выпивки по нью-йоркским меркам было рановато, однако в Касл-Комбе испокон веков считали, что не стоит отказываться от стаканчика в хорошей компании. Примерно час мы беседовали о погоде, тыквах, жизни соседей и после третьей рюмки стали лучшими друзьями. Когда же налили четвертую, Джеймс задумчиво уставился в нее и сообщил:

— Они ведь все умерли. Все, кто брал лекарства у твоего дяди, отправлялись к праотцам в течение года.

Я насторожился. Репортерское чутье у меня всегда работало отменно и без осечек подсказывало, где можно найти информацию для статьи или очередного журналистского расследования. Я немедленно поинтересовался причинами смерти, и Джеймс рассказал, что всему виной были несчастные случаи или самоубийства. Кто-то свалился с крыши, кто-то поскользнулся на улице и свернул себе шею, миссис Несбит уколола палец ржавой иглой, а мистер Коллинз повесился, когда его невеста ушла к другому.

Конечно, я усомнился в том, что всему виной были порошки, которые давал страждущим мой дядя. Люди порой умирают просто так, без чужой злой воли. Однако мой новый приятель свято верил в то, что к веренице несчастных случаев в Касл-Комбе приложил руку именно Альберт Финниган. У Джеймса даже было объяснение, зачем он это делал.

— Твой дядя якшался с дьяволом, это всем известно. А чем он расплачивался с хозяином ветров? Чужими жизнями, пока не отдал свою!

В ответ я заметил, что врачу, который учился в университете, не следует так вдохновенно углубляться в суеверия, но Джеймс парировал, что после смерти Альберта Финнигана больше никто не умирал от несчастных случаев и не завершал жизнь самоубийством. Я не нашелся с ответом, мы выпили пятую рюмку и разошлись, довольные друг другом.

Вернувшись домой, я хотел было порасспрашивать Уилбера о городских несчастных случаях и самоубийцах, но старик успел куда-то уйти, и я решил провести время, разбирая бумаги в кабинете дяди. Если я в самом деле устроюсь на работу в «Дэйли Касл-Комб», то мне нужен кабинет, а не детский столик, за которым я когда-то учился читать и писать.

Кабинет оказался не заперт, ковер рядом с ним был тщательно выметен, а натертая ручка ярко блестела, как и прочие вещи по всему дому. Но когда я толкнул дверь, мною овладело чувство беспомощности человеческой песчинки перед чем-то колоссальным и непостижимым. Списывая все на выпитый виски, я вошел в кабинет и первым делом решил, что надо будет убрать импровизированные ставни, если я собираюсь здесь работать.

В кабинете все сохранилось так, как было при дяде Альберте. Я прошел мимо книжного шкафа, всматриваясь в золотые буквы на корешках книг, и с внутренней усмешкой понял, что большую часть якобы колдовской библиотеки составляли самые заурядные философия, медицина и ботаника. Конечно, я увидел и те сочинения оккультистов, на которые дядя Альберт не жалел денег, но в общем и целом его библиотека сейчас казалась обычным собранием провинциального ученого.

Вот что делает с людьми невежество! Ученость они объясняют черной магией, ученого обвиняют в шашнях с дьяволом. Мысленно потешаясь над дремучестью обитателей Касл-Комба, я прошел к старинному дубовому столу дяди и решил, что он вполне подойдет для моей работы. У меня были сбережения, но бездельничать я не собирался — тем более что при нынешней ситуации в стране любые сбережения могли превратиться в горсть бумажек.

Заметив на столе толстую тетрадь в темном кожаном переплете, я открыл ее и понял, что передо мной дневник дяди Альберта. Стоило мне всмотреться в первую запись, которая туманно сообщала о том, что ветер поднимается со ступеней в сердце леса, я снова ощутил беспокойство, словно меня сверлили чьи-то пристальные взгляды. Вновь списав все на выпитый виски, я закрыл тетрадь, взял ее со стола и решил выйти на свежий воздух.

Шагая по петляющим улочкам Касл-Комба, я вскоре оказался за городом и, поднявшись по краю холма, который нависал над ним, словно высунутый язык, вышел на опушку леса. Когда-то я прибегал сюда собирать ежевику — вон они, знакомые кусты, которые разрослись пышным ковром. Приносил я и шиповник, и мама заваривала его зимой, не доверяя снадобьям дяди Альберта. Впрочем, он никогда не предлагал лечить ее, меня или брата.

Городок лежал передо мной как на ладони. Я опустился на траву, открыл дневник и прочел: «Ветер поднимается со ступеней в сердце леса. Я слышу его голос, полный сладчайших обещаний. Что нашептывал урей в головном уборе своим хозяевам-фараонам; куда греческие боги забирали невинных дев из грязных людских селений, воняющих овчиной; кто воздвиг пирамиды в глубинах джунглей и какие книги лежат во тьме под лапами египетского сфинкса. Он обо всем готов рассказать мне».

Я невольно вспомнил свой сон, в котором лестницы переплетались и изгибались под углами, словно были неподвластны любой геометрии. По ним приходилось спускаться, чтобы подняться, — и мне вдруг стало понятно, почему дядя Альберт был так поглощен словами ветра.

В Касл-Комбе время остановилось. Люди уныло влачили свое существование, даже не пытаясь вырваться из болота. Джеймс учился в университете, но вернулся и превратился в такого же дремучего дурака, выпивкой заливавшего тоску по потерянным надеждам и мечтам. День завтрашний ничем не отличался от дня вчерашнего, и люди, испытывая постоянный голод не по еде, а по событиям, давно привыкли к нему.

Но для такого человека, как дядя Альберт, голод знаний был хуже смерти. Он не хотел заживо гнить в Касл-Комбе, переползая из одного дня в другой, и голос ветра стал для него откровением, счастьем и сбывшейся мечтой. «Уехать я не могу, — прочел я, перевернув страницу. — Финниганы испокон веков жили в Касл-Комбе, они прикованы к этому месту и всегда обречены возвращаться. Ветер настроен на них, словно радио. Финниганы слышат его и приносят ему награду за откровения. Стоит ли жизнь человеческой “коровы” правды о том, что закопали в основании Парфенона остроголовые жители Марса? Я отдал бы десяток таких “коров”, лишь бы только он продолжал говорить!»

Чем дольше я вчитывался, тем сильнее убеждался в безумии дяди Альберта. Дневник подтверждал идею Джеймса: все, кого лечил Альберт Финниган, впоследствии умерли. Потому что ничего на свете не дается просто так. Ты можешь получить все что угодно, но должен заплатить за это. И Альберт Финниган расплачивался чужими жизнями за тайны мироздания, которые ему открывались.

«Либо ты отдаешь чужую жизнь, либо заплатишь своей. — Постепенно дневник дяди Альберта начал напоминать инструкцию. — Чем больше ему отдано, тем он сильнее. Однажды, в один ужасный и прекрасный день, он поднимется по лестнице, выйдет, величественный и могучий, и тогда земля станет голой равниной, домом всех ветров.

Но пациентов у меня все меньше. Проповеди отца Патрика, который неумолчно твердит о грехе и связях с дьяволом, и скандалы, чуть ли не каждый день устраиваемые Корвином со своим сынком, влияют на Касл-Комб. А голос шепчет, что я еще не узнал, кого призывали индейцы в своих ритуалах, выплясывая перед деревянными статуями, измазанными кровью, и как эти призванные связаны с дворцами в глубине джунглей Юньнань в Китае. В нем соблазн, который не преодолеть, в нем искушение, которому нельзя противостоять, в нем власть над этим миром и всеми мирами, к которой я могу прикоснуться. Познай истину — и истина сделает тебя свободным. Познай свободу — и тогда будешь царствовать и править! Мой племянник, кажется, простудился. Обычно я не предлагаю лекарств своей семье, но сейчас незачем медлить».

Я закрыл дневник и понял, что просидел над ним до вечера. Сумерки выползали из леса, последние лучи солнца играли на черепице крыш Касл-Комба. Все в голове смешалось: Альберт Финниган, который хотел не просто знаний, но власти над миром, горбатые драконы на китайских домах, заброшенные города майя в сердце гнилых джунглей, бесчисленные глаза плотоядных цветов из колец Сатурна, милость которых покупали, бросая в печи новорожденных.

Так вот почему отец схватил пистолет в тот вечер! Дядя хотел принести меня в жертву голосу ветра и пал от руки брата. Мы сбежали из Касл-Комба, и голос, который мой отец тоже слышал по праву крови, перестал звучать в его ушах. Должно быть, отец радовался, гуляя по улицам Нью-Йорка и никогда не заходя на окраины. Он избавился от голоса ветра и надеялся, что я никогда не вернусь в Касл-Комб.

И вот я здесь, потому что от судьбы не убежишь.

Ветер усиливался. По недавно чистому небу побежали облака, в лесу скрипели, раскачиваясь, вековые сосны. Минуя бесчисленные ступени, ведущие в другие миры через сердце земли, спускался ветер, чтобы подняться ко мне.

«Джонатан, — слышал я его голос, наполненный ядом соблазна. — Джонатан, открой мне слух и душу. Твой дядя, провинциальный оккультист и великий идиот, жаждал власти. Но ты, профессиональный репортер, всегда докапывался до правды и справедливости, и я дам тебе их. Познай истину — и истина сделает тебя свободным. Познай свободу — и она даст тебе справедливость. Ту, которой ты добивался, описывая расследования преступлений, ту, для которой ты первым приезжал на место перестрелки, ту, ради которой ты спускался в грязные подземелья Нью-Йорка, чтобы подняться наверх».

Я бросил дневник на траву и побежал. Ветер двигался за мной, словно огромная стена или волна. Я слышал треск, с которым ломались деревья в лесу, чувствовал тяжелое дыхание, что било мне в затылок, одновременно подталкивая вперед и пытаясь остановить. Точно такой же ветер гудел со всех сторон, когда темным вечером двадцать лет назад мы с мамой выбежали из дома. И тогда, и сейчас в нем не было ничего, кроме космического одиночества и такой же космической ярости.

Потом рассказывали, что я ворвался в Касл-Комб как безумный и буря шла за мной по пятам. Я пробежал по Лафайет-стрит, вылетел на площадь, миновал церквушку и обреченно понял, что не сумею спастись от силы, которая выворачивала булыжники из мостовой и срывала крыши с домов, раз уж она решила заполучить меня. Почти не помня себя, не разбирая дороги, я влетел в дом дяди Финнигана, захлопнул дверь, и в ту же минуту ветер стих.

Буря промчалась по Касл-Комбу и ушла. Электричества в доме не было, и старый Уилбер просидел на полу рядом со мной до утра, держа в руках свечу и уговаривая успокоиться и взять себя в руки. Ветер царапался за дверью, словно просил впустить его, и я смотрел на дом, едва озаренный свечой, и видел бесконечные подземелья Индии, проложенные богами со змеиными телами, пустоши Австралии, испепеленные гневом тысячеруких насекомых из-за пределов познаваемой вселенной, рыболицых существ, ощупывающих затонувшие корабли в поисках золота.

И все в моей душе поднималось и двигалось навстречу этим мучительным и влекущим видениям. Это был восторг, перемешанный с ужасом, это был зов моих предков, моей крови и сути, которым я не мог противостоять.

Когда наступило утро, Уилбер отважился оставить меня и побежал к доктору Джеймсу за помощью. После того как подачу электричества восстановили, Джеймс связался с коллегами в соседнем городке, и меня отправили в клинику. Бьюсь об заклад, в Касл-Комбе все снова вздохнули с облегчением. Дурную траву с поля вон. И хоть я не стал этой дурной травой, меня все же предпочитали держать подальше от города и под замком. Признаться, я не имел ничего против. Врачи говорили, что мое состояние вызвано нервным срывом после краха биржи, которое усугубилось бурей, накрывшей Касл-Комб в День Всех Святых.

Разумеется, я не сказал им правды. Мне хотелось пережить кризис в отдалении от мира. Что ж, палата в лечебнице для душевнобольных ничем не хуже дома в городке моего детства. Однажды я вернусь в мир, поэтому не стоило болтать даже со стариной Уилбером и Джеймсом, которые изредка навещали меня. Про бурю в Касл-Комбе они не упоминали, а я и не спрашивал.

Миновала осень, прошла зима, отшумели весенние ручьи, и постепенно страх смягчился и ушел окончательно, уступив место почти головокружительному любопытству. По ночам я, свернувшись на больничной койке под тонким одеялом, вслушиваюсь в тихий голос ветра за окнами. Чем ближе День Всех Святых, тем он громче, я знаю. Он обязательно придет: кровь Финниганов, моя кровь, приманит его, а ложки, которую я ухитрился украсть в столовой и заточить, будет достаточно, чтобы напоить его.

И тогда я буду слушать и задавать вопросы. До тех пор, пока кровь не иссякнет и истина не сделает меня свободным.

Ух, до чего ж мороз лютый! Плюнь — слюна затрещит…

Петруха Григорьев лежит ничком в сугробе, прячет лицо в рукавицах, дыханием отгоняет волчью стужу. А холод все глубже запускает ледяные щупальца под тулуп, просачивается под кожу, доползает до костей — так и хочется скрючиться в комок, стиснуть себя в объятиях, удержать драгоценное тепло… Но вновь приподнимается голова, опускаются заросшие инеем рукавицы — и глаза щурятся от ярко-льдистого сияния круглобокой луны, что таращится не мигая из-за высоченного забора, точно недоумевает: отчего это вздумалось парнишке в снегу вылеживаться, почто не встанет, не притопнет ноженьками, не разогреет иззябшие косточки?

А Петруха и рад бы вскочить, попрыгать, разогнать по жилам стылую кровь, да опасается: а ну как заметит кто? Хоть время и к полуночи, а по улице там и тут шумят: где-то смех разносится, где-то гармоника поигрывает, песни задорные льются. На то ведь и святочные вечера, чтоб веселился народ до позднего часу.

В другое время Петруха и сам не прочь погулять да потешиться, но нынешним вечером владеют им иные думы. Неслучайно залег он сегодня напротив дома Архипа Громова, неспроста мерзнет в снегу вот уже битый час. Раз за разом подставляет паренек лицо колючему дыханию крещенской стужи, бросает взор на синевато-черную крепь ворот — и с затаенной надеждой прислушивается: не раздастся ли по ту сторону звонкий девичий голос…

Сегодня истекает старый год, и во многих домах вот-вот начнутся гадания: девушки на выданье будут пытаться вызнать у нечистой силы, что ждет их в самом скором будущем, кому какая уготована дороженька. Да не по домам будут сидеть, не в зеркала пялиться, как на Крещение заведено, а непременно на мороз повыскакивают: кто в хлев побежит, кто во двор, кто за ворота. И Светлана, старшая дочь Архипа Громова, тоже выйдет…

Светлана! Само имя это наполняло душу Петрухи невероятной теплотой и нежностью. Свет-ла-на! Даже стужа, казалось, на миг отступила, преклонившись в трепетном восторге перед дивными звуками, что слетели с губ — совсем еще мальчишеских, лишь слегка оттененных первым пушком. О, как жаждали эти губы хоть на мгновение прикоснуться к нежной, бархатной коже, к уголку алых медвяных уст!

Увы, подобное счастье Петруха мог вообразить себе только в мечтах. И не потому, что Светлана отвергла его пылкую любовь или усмешкой ответила на горячие признания, — нет, вовсе даже не поэтому. Просто признания свои Петруха вот уже четвертый месяц кряду шептал лишь самому себе: открыться Светлане недоставало духу. А ну как посмеется, да и даст от ворот поворот? И немудрено, ведь она старше Петрухи чуть ли не на целый годок. Взрослая девушка, вполне знающая себе цену, да и отец у нее из купцов — а кто по сравнению с ней Петруха, сын столяра? Целая пропасть меж ними… А уж красавица Светлана — глаз не отвести, да и женихов у нее полсела, притом куда более видных. И даже имя у нее необычное — сказочное, завораживающее. Свет-ла-на. Говорят, Архип Громов сам ее так назвал, в какой-то книжке имя это вычитал. Крестили-то ее по-другому, но про то на селе мало кто вспоминал — все Светлана да Светлана…

Оттого-то и кажется она Петрухе далекой и недоступной, точно звезда, до которой нипочем не дотянешься. Только и остается смотреть издали да вздыхать. Хотя и это парнишке в большущую радость — тайком любоваться милым, словно бы светящимся личиком. Или встретить на улице, проронить как бы невзначай пару слов, услышать в ответ этот голос — певучий, точно серебряный колокольчик. От него в груди ноет сладко-сладко, а от взгляда темных царственных глаз так и бросает в жар — в такие минуты Петрухе кажется, что Светлана обо всем догадывается и втихомолку посмеивается над горе-воздыхателем…

Но сегодня… кто знает? Не зря ведь он с самого Рождественского сочельника торчал в отцовском сарае — времени даром не терял. Хоть и грех, говорят, в святочные праздники работать, а все же Петруха предпочел согрешить — все эти дни не выпускал из рук резца, терзал почем зря липовый чурбачок, который уже на второй день обрел изящные и подающие большие надежды очертания… А к концу пятого дня вышло из-под рук Петрухи форменное чудо: пышный цветок, навроде розы, какие он на шляпках у заезжих городских барынь видывал. И каждый лепесток до того искусно вырезан да выглажен, что оставалось только краской подобающей покрыть — от настоящего только вблизи и отличишь. Петруха сам себе поразился: вот ведь, оказывается, что любовь-то с человеком творит! Он ведь, ясное дело, и прежде резьбой по дереву баловался, да так, что и отец, бывало, его работу похваливал, но такого дива дивного отродясь не мастерил и не подозревал даже, что способен на подобное. А еще отец частенько сказывал, что дед Петрухи был раскудесник на всякого рода поделки — может, от него и передалось внуку драгоценное мастерство?

И вот сейчас чудесное творение покоится за пазухой, дожидается своего часа, — Петруха радостно ощущал, как твердые лепестки цветка упираются в грудь, прямо напротив тревожно замирающего сердца… Нет, такой подарок не оставит Светлану равнодушной. И как знать, может… может быть, это и послужит первым шагом…

От таких мыслей пьянит голову, все тело трепещет мелкой дрожью…

Или это его от холода так колотит? Мороз-то нешуточный, что и говорить…

Петруха шевельнул пальцами ног — в ответ ощущается легкое покалывание. А в следующий миг лицо ему обдало снежным крошевом — даже зажмурился от неожиданности. Неужто метель поднимается? Вот уж совсем некстати! Сколько же он тут еще сможет пролежать? Этак и в бревно заледенелое превратиться ничего не стоит… Вроде бы и полночь уже. Где же Светлана? А ну как не выйдет? Да нет, должна выйти, куда она денется. И уж тогда, тогда…

Но что будет тогда — Петруха все еще слабо себе представлял. Как он станет дарить ей цветок? Не сробеет ли? И тут же его словно бичом стегнули — встрепенулся весь, рукавицей по снегу ударил, зубами скрипнул. Ну уж нет, шалишь! Зря он, что ли, сопли тут морозит столько времени? Непременно вручит подарок, непременно! И сомневаться нечего!

И внезапно предстоящее испытание показалось ему вовсе не таким уж трудным, так что он подивился: и чего, спрашивается, кота за хвост тянул столько времени? Рассмеялся даже сам над собою. На душе сразу стало легко и спокойно. Ну спасибо тебе, седая стужа, что грызешь — не отпускаешь, до самых кишок пробираешь! Кабы не ты, долго еще мялся бы да жался добрый молодец Петруха, счастье свое упуская. Но уж теперь нипочем не упустит!

И кажется Петрухе, что крепнущий ветер словно бы и не враждебен ему больше — напротив, чудится теперь в его завываниях некая доброжелательность и поддержка, будто высвистывает вьюга в ответ на его мысли нечто утвердительное: «Угу-у-у! Угу-у-у-у!»

Паренек отнял лицо от рукавиц. По улице плясала снежная круговерть: серебристая пыль закручивалась столбом, искрилась в голубом лунном свете, разбрасываясь по сторонам призрачным сеевом.

«Сеем, сеем, посеваем…» — пропело в голове тонким голоском эхо утренних ребячьих колядок.

Вихрь приближался, и Петруха глядел на него, словно завороженный. Вот уже мерцающая снежная пересыпь кружится в пяти шагах, вот придвигается еще ближе, вот…

И вдруг ворох крошечных льдинок обсыпал его с ног до головы… Петруха разлепил запорошенные глаза и не поверил тому, что увидел.

Прямо перед ним на снегу стояла девушка.

Была она маленькая, точно куколка, но стройная и до того пригожая, что Петруха невольно залюбовался ею, не в силах отвести взора. Глаза — черные, блестящие и глубокие-глубокие, с густыми, точно еловые хвоинки, ресницами, брови — как разметнувшиеся крылья. Волосы темные, мерцающие, падают подрагивающими волнами на оголенные плечи… Это и казалось всего поразительнее: несмотря на стужу, девушка была едва ли не обнажена. Только и одежды, что серебристая полупрозрачная ткань, сквозь которую свободно угадывались все самые потаенные уголки ее точеного тела. А вся кожа так и светится… У Петрухи даже голова закружилась, а по ногам пробежал озноб.

— Да ты замерз совсем, — проговорила девушка. Голос серебристый, певучий, такой странно знакомый… — Этак твоя зазнобушка и подарка от тебя не получит. — Она качнула головой, по личику скользнула едва заметная лукавая усмешка. — Так и быть, помогу тебе.

И склонилась над ним.

Петруха ощутил на заиндевелых губах ее легкое дыхание, а в следующий миг его пронзило сладкой дрожью. Он словно воспарил куда-то, кружась, точно перышко, подхваченное нежным ветерком. Стало так хорошо, так покойно — он почувствовал, что погружается куда-то в мягкую, дремотную истому…

И тут сквозь сладостную пелену, окутывавшую его толстым покровом, прорвался чей-то посторонний голос. Да не один… Петруха встрепенулся и ошалело уставился перед собой на темные ворота громовского подворья, которые словно бы выплыли неведомо откуда, разгоняя снежно-серую мглу.

«Проснулся я, что ли?» — шелестнула в голове мысль.

И тут же понял, что его разбудило: неподалеку от ворот сгрудились двумя кучками нелепые фигуры — все как одна в громоздких, несуразных одеждах. Задорно о чем-то спорят друг с другом, шутками да прибаутками перебрасываются…

«Ряженые, — подоспела к Петрухе догадка. — Две ватаги сошлись, теперь будут друг с дружкой рядиться-торговаться. Как бы не заметили… И чего им по домам не сидится! Хотя… кабы не они, заснул бы я тут, чего доброго, крепко-накрепко — а ведь так и пропасть недолго! Ишь, стужа-то…»

Впрочем, до Петрухи сейчас же дошло, что стужа как-то не особо и ощущается. То ли потеплело, то ли… Он поспешно скинул рукавицу, ощупал себе нос, щеки. Да нет, вроде бы ничего не отморозил… Стало быть, и впрямь мороз отступил… Да и ветер, похоже, улегся совсем — вьюги как не бывало…

В голове тут же вспыхнуло: а как же девушка!.. Неужто пригрезилась? Петруха чуть ли не простонал от огорчения. Эх, до чего жаль… Так бы и заснул снова, лишь бы увидеть еще разок дивные черты, точеные плечи, ощутить на губах сладкий поцелуй…

Петруха потряс головой. Нет, нельзя спать, никак нельзя. Один разок пронесло — во второй так уже не посчастливится…

Внезапно он обмер: сквозь пелену мыслей до разума долетели обрывки разговора ряженых. Взгляд выхватил из толпы слева какого-то молодчика с длиннющими рогами на голове.

— А что в залог поставите? — выкрикнули из противоположной ватаги.

— А того, кто в сугробе лежит, — проблеял насмешливо рогатый.

— По рукам!

Петруха ушам своим не поверил. Уж не о нем ли говорят? Так и вжался весь в снег, впился глазами в ряженых. Но те сыпанули дружным хохотом, зашлись в дурашливом плясе и стали расходиться: одни — направо, другие — налево.

А Петруха в недоумении глазел вслед то тем, то другим. Горло сжалось, кое-как протолкнув вниз застоявшийся ком. Он перевел дух.

А может, послышалось? Да и мало ли что ряженые брякнуть могут наобум! Не стоит голову забивать всякой чепухой — на то другие думы имеются…

Он сразу приободрился. В самом деле, за всеми этими переживаниями он как-то даже и о Светлане забыл. А что, если она уже выходила, пока он тут млел в сладкой дреме? Вот и гадай теперь: ждать или нет? Хорошо хоть стужа схлынула…

Очень скоро Петруха заметил, что, как ни старается он думать о Светлане, мысли так и норовят улизнуть в сторону — туда, где предстала перед ним на снегу точеная серебристая фигурка…

«Да ведь это ж сон, дубина еловая, — обругал он себя. — А Светлана — она ведь во сто раз краше будет, ежели ее в такой же прозрачный наряд облачить…»

Мысль показалась до безумия притягательной — он сейчас же попробовал представить Светлану в легком серебристом одеянии… Ох ты, ажно дух захватило!

Но что это?.. Никак, голоса? Ну так и есть: девичий смех со двора! Светлана с сестрицами, не иначе! Рука выскользнула из рукавицы, пальцы быстро расстегнули ворот тулупа, коснулись заветного подарка.

А голоса все ближе к воротам… Да, да, вот и колокольчик серебристый поет-заливается — нипочем не спутаешь! Выйдут ли на улицу?

Ворота скрипнули. В щель на миг высунулась головенка в платке, проворно стрельнула глазами по улице — и тут же юркнула обратно.

— Никого, — донесся из-за ворот громкий шепот, потом еще какое-то шушуканье.

Петруха так и напрягся весь.

— Пим-пимочек, мил дружочек… — услышал он вдруг пение Светланы.

В голове блеснула молния. Вот сейчас Светлана допоет — да и кинет за ворота пим с правой ноженьки! Куда носок «пимочка» укажет, оттуда и суженого ждать…

Недолго думая, Петруха вскочил и бросился к воротам. И даже успел мельком удивиться: тело двигалось словно бы само собой — ни одна косточка не затекла! А ведь часа два в снегу провалялся…

Но долго размышлять не пришлось: из-за забора метким снарядом вылетел пим — и угодил Петрухе прямо в голову. Добрый знак!

Раз — и пим у него в руках. Два — и цветок исчез в темной войлочной горловине. Три — и пим уже на снегу, носком куда надо.

Скрип ворот! Мысли лихорадочно заметались: куда теперь? И не успел Петруха сообразить, что бежать назад слишком далеко, как ноги уже сами понесли влево. Из-за спины донесся шепоток — но тело уже рухнуло в самую тень под забором, шагах в шести от ворот. Взбесившееся сердце грозило выскочить из груди — а глаза неподвижно глядели в одном направлении.

Из-за ворот вышла Светлана — чуть неловко, стараясь поменьше ступать на разутую ногу. Однако и в этой неловкости Петрухе чудилась едва ли не лебединая грация. Вслед за Светланой выглянули и обе ее сестры.

— Глянь-ка! — кликнула младшая, тринадцатилетняя Нюська. — На западный конец кажет! Чай, Мирон Кривуля свататься припожалует! — И прыснула в рукав шубенки.

«Дура», — решил про себя Петруха.

Светлана шикнула на не в меру смешливую сестренку.

— Дождешься у меня!

— Ну а кто тогда, как думаешь? — стала приставать Нюська.

— Может, Гришка Свиридов? — неуверенно подала голос средняя, Дашка.

— Да ну вас! — отмахнулась от них Светлана. — Связалась с вами, мелюзгой. В следующий раз лучше с подругами гадать буду — вот уйду на Крещенье к Зоське Даниловой, там таких малолетних не держат. — И она нагнулась за пимом.

— Ой-ой, надо же, взрослая какая, прямо тетенька! — ехидно зазудела Нюська.

— Да уж повзрослее тебя, балаболка, — беззлобно отозвалась Светлана.

— Дарья, она нос задирает — давай ее в снегу вываляем! — выпалила Нюська — и тут же отскочила подальше от старшей сестры, опасаясь возмездия.

Но Светлана, похоже, пропустила Нюськины подковырки мимо ушей. Она вдруг ойкнула и торопливо стянула с ноги многострадальный пим. Сестры уставились на нее в недоумении — хотели было что-то сказать, но Светлана уже запустила руку внутрь…

Нюська с Дашкой так и ахнули.

— Цветок! Настоящий? Откуда?!

Светлана, держа в руках Петрухину розу, медленно завертела головой по сторонам.

— От суженого, надо думать… — в голосе ее слышались изумление и тихий восторженный трепет, а взгляд продолжал скользить по улице.

У Петрухи внутри все пело и ликовало. Но в следующий миг парнишку прошибло жаркой дрожью: глаза его встретились с ищущим взглядом Светланы. Он даже приготовился уже встать да во всем повиниться, ведь и думать не думал, что можно не заметить человека с шести-то шагов! Однако пристальный взор Светланы задержался на нем лишь самую малость — и сейчас же скользнул дальше. Неужто не заметила? В душе у Петрухи заворошилась причудливая смесь облегчения и досады.

— Да нет тут никого, — проговорила Нюська, тоже малость поозиравшись. — Удрать успел… Дай розу-то подержать!

— Бежим лучше в дом скорей, замерзнет ведь цветок! — вмешалась Дашка. — Мороз-то, чуешь, так и кусает. Пошли, Светка, чего медлишь!

Светлана будто не слышала — все продолжала оглядывать улицу. Тогда сестры, не сговариваясь, подхватили ее под руки — и не успел Петруха и глазом моргнуть, как ворота с сердитым скрипом затворились.

«Вот чудачки, — усмехнулся Петруха не без тайного самодовольства. — Деревяшку за живую розу приняли! А Светлана-то… прямо онемела вся… Ничего, дома поуспокоятся, умом пораскинут — смекнут, что не каждый на селе сумеет такую работенку исполнить. И гадать долго не придется, откуда подарочек…»

Очень довольный собой, он поднялся из своего укрытия. На душе было радостно и неспокойно: ему казалось, что лицо его пышет жаром от восторга, а кровь в жилах бурлит, точно вино. Хотелось совершить что-нибудь буйное, озорное… Он весело гикнул — и помчался по улице, не чуя под собой ног. Опомнился только напротив собственного дома. А на углу заметил толпу ряженых. И его тут же осенило — теперь он знал, что делать.

Без долгих рассуждений вбежал во двор. Окна дома темнеют слепыми пятнами: там, небось, все уже почивают. Он пробрался в отцовский сарай. Ноздри сразу же приятно защекотал знакомый запах стружки и столярного клея.

Петруха принялся шарить ощупью там и сям. В спешке запнулся о колоду, но даже не почувствовал боли… Ага, вот груда пакли. Отодрать кусок побольше — сгодится на бороду… Моток бечевки — тоже пойдет в дело… А это что? Старый мешок из-под стружки… А вот бадейка деревянная — на голову ее, поверх шапки. Только первым делом тулуп наизнанку выворотить… Лицо — сажей перемазать…

Спустя короткое время Петруха выскочил из столярни преображенным. Теперь и его никто не узнает! Даже вон Полкан высунулся из конуры — зарычал, назад залез. Не признал, брехун старый, испугался!

А Петруха молодцевато вытащил из плетня жердину — посох будет! — и махнул за ворота.

Ряженые все так же толпились в проулке за соседним домом. Петруха направился туда.

Казалось, его появления никто не заметил. Да Петруха своим нарядом не очень-то и выделялся — были тут облачения куда причудливее. Какие-то полуптицы-полузвери — косматые да горбатые, с клювами и рогами, с лохмотьями растопорщенных крыльев. Лица почти у всех скрыты под жутковатыми рожами — у кого из корья березового да соснового, у кого из шкур или тряпья, а иные деревянные и размалеваны так, что… мама родная! Оно и понятно: испокон веку ряженые на Святках изображают нечистую силу, что догуливает последние денечки свои и оттого беснуется, дурит… Но что-то не мог Петруха припомнить, чтоб раньше на селе так вычурно рядились. И сколько ни силился распознать хоть кого-нибудь под диковинным обличьем — не получалось. И от этого еще больше захватывало дух…

— Чей черед? — раздался гулкий, утробный голос.

Петруха заозирался, пытаясь угадать, кто говорит.

— Вот его! — проурчал кто-то у него под самым боком.

И тут Петруху пихнули в спину — так и полетел вперед. Не удержался на ногах и повалился на утоптанный снег, чуть бадейка с головы не слетела. Вокруг грянул хохот.

— Гляди-ка, в нашем полку прибыло!

— А ну потешь нас, бородатенький!

Петруха поднялся с четверенек, смущенно улыбаясь и теребя в руках посошок. Со всех сторон на него пялились безобразные рожи, словно чего-то ждали.

— А что делать-то нужно?

Снова взрыв смеха.

— А что душе угодно, — шагнул вперед один ряженый, с головы до ног обмотанный рыбацкой сетью — лица вовсе не видать.

Петруха перемялся с ноги на ногу.

— Да не знаю я…

— Ну поведай чего-нибудь этакого, — подсказал замотанный.

— А чего?

— Экий ты туголобый, а еще бороду отрастил! — Ряженый притопнул ногой под общее веселье.

Петруха ничуть не обиделся: всем известно, что на зубоскальство ряженых обижаться глупо. А вот ответить насмешкой на насмешку — пожалуйста. Он сейчас же осмелел и выпалил:

— Борода — что! А вот тебя, скажи на милость, из какой проруби выловили?

Окружающие так и брызнули смехом.

Ряженый воздел обмотанную сетью руку и примирительно похлопал Петруху по спине:

— Ладно уж, поди прочь, коли народ потешить нечем.

— А ты сам-то больно на потешки горазд, рыбья твоя душа? — делано вскинулся Петруха.

— А то как же, — степенно отозвался замотанный. — Чего, к примеру, тебе поведать, борода облезлая?

На какое-то мгновение Петруха растерялся, но, видя, с каким выжиданием на него посматривают со всех сторон, бухнул:

— Расскажи, к примеру, как ты в детстве чуть от страха не обделался!

Замотанный, казалось, ничуть не смутился.

— В Святки или в какое другое время? — уточнил он.

Петруха прыснул:

— Я смотрю, с тобой это не раз случалось?

Ряженый смиренно развел руками:

— Грешен, признаю…

— Ну давай про Святки, — кивнул Петруха с таким видом, будто оказывал милость.

А сам вышел из круга и встал среди прочих.

— Значит, годков пять мне тогда было, — начал свой рассказ замотанный. — Святки, правда, только еще близились, а на самом-то деле все приключилось аккурат в Рождественский сочельник… Одним словом, подошел к концу Филиппов пост, наступил вечер перед Рождеством. Собрались мы, стало быть, всем семейством за столом — бабка, отец с матерью, брат с сестрой да я. А на столе, как водится, кутья, блины, кисель… Я, помню, страсть кисель любил! Бывало, как сочельника дождусь, так за один вечер кружек по пять выхлебываю…

— Ты не отвлекайся, — бросил кто-то из толпы. — Дело говори.

— Ну так ведь я и говорю… Расселись мы, значит. А на столе, понятное дело, свеча стоит, да еще одна миска с блинком да кутьей — для деда, стало быть. Он ведь у нас под самый рождественский пост того… преставился… Вот оно как, значит… Ну, сидим мы, ужинаем, я кисель знай себе дую… Кружки четыре уже в себя влил — и еще у мамки прошу. А она мне: нету, мол, больше, видишь — опустел кувшин-то! А я-то знаю, что у нее в печке еще полная корчага стоит. И давай опять упрашивать: налей да налей! Она поначалу отмахивалась: хватит, мол, а то потом ночью пойдет беготня… А я все не унимаюсь — уж так киселя хочется…

— Да хорош уже про кисель, давай про что обещал! — зашикали на рассказчика.

Тот болезненно передернулся.

— Да имейте же терпение, честной народ! Я ведь самую суть и рассказываю!.. Зудел я, зудел — ну, мать и не выдержала. «Вот ведь липучка! — на меня говорит. — Ладно, коли уж по киселю так плачешь — полезай сам в печь да наливай. Только смотри у меня: расплескаешь хоть малость — уши пооборву!» А я и рад. Взял кружку — да к печи. Только корчага больно уж далеко стояла, в глубине. Пришлось мне в самое устье печное лезть. Вот забрался я туда — одни пятки торчат, а там жарко, внутри-то… Долез до корчаги, кружкой кисель зачерпнул. И тут дернуло меня обернуться: через плечо наружу ненароком глянул — да так и обмер. За столом — в аккурат там, где дедова миска, — старик какой-то сидит. Сам белый как лунь, а глазищи зеленым огнем горят. Гляжу, прямо на меня таращится! И молча мне пальцем грозит — а палец у него длинный-длинный и все больше вытягивается, того и гляди пяток моих коснется. Я как заору! Кружку выронил — и весь кисель, понятно, расплескал… Меня за ноги хватают, вытащить пытаются, а я не даюсь — лягаюсь. Думал, это дед к себе утащить меня хочет, в могилу то есть. Насилу они меня всем скопом из печи выволокли… Ох и задала мне тогда мать перцу! А старика как не бывало… Вот ведь оно как, — проговорил он, словно призадумавшись. — Я после того случая долго потом киселя в рот не брал. Как увижу — так сразу зеленые стариковы зенки мерещатся!

— Незачем было оглядываться, — злорадно хихикнув, сказал кто-то. — Известно ведь: чтобы увидеть того, кто явился с живыми отужинать, иному достаточно и через дверную щель глянуть, из сеней. А уж если из печного устья смотреть — тут каждому потустороннее откроется.

— Ну теперь-то я это и без тебя знаю. — Рассказчик поклонился.

— А вообще, — добавил еще кто-то рассудительным тоном, — перед Рождеством положено молча трапезничать, чтоб честь соблюдать да уважение, а то и не такое может приключиться…

— Вот и дед мой так же говорил.

— А чего ж ты его самого-то не позвал?

— Да не любит он…

Петруха стоял и слушал все эти разговоры разинув рот.

— Ну что, паря, нравится тебе с нами? — раздался рядом дребезжащий старческий голос.

Парнишка обернулся: подле него стоял, чуть заметно сгорбившись, бородатый старик весьма необычного вида. На голове у незнакомца красовался высокий шлем с роскошным резным гребнем и узорчатыми «ушами» по бокам. Петруха с восхищением отметил, что невиданная чудо-шапка, похоже, сработана полностью из дерева. Интересно, что за старик такой? Лицо хоть и не прячется под накладной личиной, как у других ряженых, зато сплошь вымазано чем-то темным и блестящим — будто его тоже из дерева вырезали да лаком покрыли. Длинная седая борода — курчавая, точно ворох стружек. А на плечах почему-то конские копыта — ни дать ни взять эполеты генеральские…

— Вообще-то, нравится, — ответил Петруха, с любопытством разглядывая старика. — Весело тут у вас. Только вот не пойму я, дедушка, откуда вы все? Ведь нездешние, я же вижу. Из Солоновки, что ль?

— Да отовсюду, — махнул рукой дед.

— Как это? — не понял Петруха.

— Да вот так и есть, — пожал копытами старик. — Сам-то я, стало быть, тутошний.

Петруха усмехнулся.

— А вот и врешь, дедуля. Я тутошних всех знаю.

Старик хмыкнул в бороду.

— Всех, говоришь? Ну что ж… Меня Кириллом Григорьевым кличут.

— Ты гляди-ка! — подивился Петруха. — Да ведь и я тоже Григорьев! Григорьев Петр.

— Верно, — кивнул дед. — А отец твой?

— Иван Кириллович…

— Вот то-то и оно.

Петруха недоуменно уставился на деда.

— В каком это смысле?

Старик вздохнул.

— Верно Ефимка сказал: туголобый ты, однако…

— Какой еще Ефимка? — Петруху начинало понемногу коробить. — Этот, что ли, который сетью себя опутал, точно сом взбесившийся?

Дед не ответил.

Петруха насупился: ему вдруг стало казаться, что его тут держат за дурака. Он молча развернулся и хотел было уйти, но тут взгляд его замер, а душу объял радостный трепет.

Толпа перед ним расступилась, и по образовавшемуся проходу легкой плывущей походкой шагала ему навстречу стройная, облаченная в изящную меховую шубку девушка. Маленькая, едва ему по плечо. Волосы упрятаны под белоснежную шапочку, но черные глаза, ресницы-хвоинки, брови-крылья не могли принадлежать никакой другой…

— Она! — с благоговением выдохнул Петруха и хотел было уже шагнуть девушке навстречу…

— Посторонись, паря, дай ей дорогу. — Кто-то схватил его за рукав и оттащил в сторону.

А девушка проплыла мимо, лишь мельком взглянув на Петруху, и встала в середине круга. Окружающие в почтении сомкнулись.

— Кто она? — хрипло выдавил Петруха.

— Она-то? — переспросил старик в шлеме. — Самая старшая из всех нас.

— То есть как самая старшая? — Петруха округлил глаза. — Она ведь совсем девушка еще…

— Эге, паря! Коли она тебе девкой молоденькой кажется — стало быть, шибко уж приглянулся ты ей. Радуйся: она ведь много на что способна, глядишь — милостью какой одарит. А вот мне она только старухой седой и видится. Да она такая и есть — Старуха-Вьюга, древняя, как сама земля…

Петруху словно в прорубь с головой окунули. Стоял и таращился то на девушку, то на ряженых, то на старика. Наконец, сглотнув, жалобно всхлипнул:

— Где я, а?

Дед почему-то нахмурился, сверкнул из-под бровей глазами.

— Где-где! — буркнул он. — Там же, где и все мы! — Но, окинув взглядом оторопелого Петруху, смягчился, добавил уже теплее: — Не горюй, внучок! Старый год только-только на покой отправился. Нам с тобой еще добрых шесть деньков на воле гулять, аж до самого Крещения! Но уж потом погонят люди нас прочь помелом поганым — знай держись! Да только ведь это не навсегда. Год переждем — и опять загуляем!

И тут только Петруха понял…

Утром в доме Громовых стоял переполох: Нюська прибежала со двора и поставила всех на уши.

Сам Архип Громов и все домашние, наскоро набросив какую-никакую зимнюю одежу, высыпали на улицу. За воротами уже собралась порядочная толпа.

Двое мужиков хмуро укладывали на телегу закоченевший, скрюченный труп молодого паренька, седого от налипшего снега.

— Кто же это? — ахнула Дашка, прижавшись к отцу.

— Петька это, Григорьев, — прошипела, протискиваясь к ним, Нюська: она уже успела побывать у телеги.

— Сын Ивана-столяра? — Архип Громов повел бровями. — Как же это его угораздило, беднягу?

— Ох, горюшко… — прикрыла рукой рот Таисья Громова.

Светлана стояла молча, лишь теребила край платка. Ее одолевали нехорошие и пугающие мысли, которые она тщетно пыталась отогнать прочь…

— Погоди-ка, — послышался голос одного из мужиков возле телеги. — Что это тут у него?

В следующий миг толпа ахнула: из-под тулупа замерзшего парнишки было извлечено настоящее чудо — цветок, искусно вырезанный из дерева и раскрашенный наподобие алой розы.

Светлана пошатнулась, перед глазами поплыл влажный туман.

— Светлан! — теребила ее за рукав Нюська. — Цветок, Светлан! Смотри!

Но старшая сестра уже не слышала младшую: в глазах потемнело, ноги подкосились.

— Держите ее! — только и успела пискнуть Нюська.

Архип Громов в самый последний миг подхватил дочь. Вокруг тревожно зашептались.

— Петенька-а-а! — донеслось вдруг до людей.

Все повернули головы. По улице, распахнутая, простоволосая, бежала, голося и спотыкаясь, мать Петрухи. За ней, прихрамывая на больную ногу, ковылял столяр Иван Григорьев…

Светлану отнесли в дом, уложили на постель.

Она тяжело простонала — и открыла глаза, испуганно уставилась на мать с отцом, на сестер.

— Нюрка… — хрипло выговорила она. — Дарья… неужели это… он?

Нюська закусила губу, а Дашка уткнулась Светлане в руку, и плечи ее часто-часто затряслись…

Светлана повернула голову. Взгляд упал на комод перед окном.

Там в стеклянном стакане стояла роза.

Светлана беззвучно ахнула, и горячая слеза скатилась по щеке на подушку.

Вчера, когда цветок принесли с улицы, он был темно-красным, лишь прихваченные морозом края лепестков подернуло мертвенной лиловостью.

Сейчас же роза была совсем черной, а лепестки сморщились и засохли…

Говорят, история эта произошла около двухсот лет назад, во время правления благословенного Александра Первого. Случилось все в Серпуховском уезде Московской губернии. На берегу живописной реки Оки на самом пригорке стоял барский дом. Вокруг него выросло село, а подле леса к югу расположилось небольшое кладбище с едва приметной деревянной церквушкой. Доставшимися по наследству землями владел отставной майор Димитрий Невский. Овдовевший помещик находил утешение в молитве да в двух дочерях — Анне и Александре. Младшенькая его, Александра, миловидная, златокудрая девушка, была, однако, нраву спесивого и капризного. Старшая, напротив, походила на покойную мать, женщину смиренную и добрую, но не блиставшую красотой. Анна получила домашнее воспитание, прекрасно музицировала и владела несколькими языками; Сашеньку же по протекции тетушки устроили в пансион благородных девиц в Петербурге. Возвратившись по окончании обучения в отчий дом, Александра вскоре возненавидела поселение и все рвалась в столицу, где ждали ее кавалеры, балы и театры, а не только речка, куры с овцами да пьяные мужики.

Когда по случаю в их глушь забрел молодой поручик из Серпухова — Николя Чернышев, то терять времени он не стал. Выискал предлог остаться погостить, поближе познакомился с дочерями ветерана и соблазнил ту, что легка была и наивна. После нескольких рандеву с поездками в город прошли месяцы, и Сашеньке сделалось дурно. Плохое состояние барышни замечали девки: кто-то просил позвать лекаря, кто-то сам пытался разобраться, а кто-то сразу повел к бабке Маланье, известной ведьме, знавшей сотни способов исцелить травами и погубить заговорами. Дом ее, черный и полусгнивший, стоял неподалеку от кладбища и, если приглядеться из-за каменных крестов, напоминал затаившегося голодного паука.

— Да не больна барышня, не больна! — трясла головой старуха, порицая сенных девок, когда те привели к ней на осмотр испуганную Сашеньку. — Али не видите вы, курицы слепые, что госпожа под сердцем ребеночка носит? — Она костлявыми пальцами коснулась груди барышни, и темные глаза Маланьи округлились, голос захрипел от радости: — О-о, да не одного ребеночка Господь-то тебе дарует! Двои-их! Лови-ка добра молодца, пока не улизнул и не осрамил твое имя! Повитухой тебе буду, на добрые роды благословлю, а ты взамен, — тут она предложила немыслимое, — девочку Машеньку свою мне отдашь в награду, а Андрюшку себе оставишь, надо же род Невских продолжать!

Изумление Александры Димитриевны от новости про беременность сменилось лютым гневом, стоило ей услышать предложение знахарки.

— Сдурела, карга старая?! — вскричала она, отшатнувшись от ведьмы. — Чтобы тебе — да дите барское отдавать?! Да только за такие мысли в Сибирь ссылают! Будь папенька дома, все бы ему рассказала, в кандалах бы ты, уродина, ходила! Похлебку жрала бы, да не такого нрава я! Милую! Черти тебя после смерти на дыбе пытать будут, слово мое помяни!

Маланья лишь усмехнулась, обнажая желтые зубы, похожие на разрушенные надгробия.

— Ступай к себе, госпожа, ступай. Добра молодца-то лови, а то уйдет, шельмец! А мои слова не забывай: с отроками ты намучишься и клясть будешь каждый их день, молить будешь, чтобы Боженька поскорее забрал их к себе, а кладбище у нас большо-ое, могилок хватит на все-ех…

— Сумасшедшая, — тихо молвила Александра.

Хотелось сказать что-то еще, но она не смогла. Резкая боль пронзила ей живот, и к горлу подкатила тошнота. Девки помогли добраться до усадьбы и только рады были тому, что подвернулась возможность поскорее покинуть жуткую избу.

Предсказания ведьмы начали сбываться. Николя, разузнав о случившемся, попробовал незаметно уехать из города в столицу, но не удалось: Димитрий Невский войну прошел, француза проклятого бил! Так разве составило бы ему труда поймать нечестного жениха? Невский человек был суровый, подобных розыгрышей не любил, но сам умел шутить по-черному. Хорошенько смог он припугнуть Чернышева, и венчание провели спустя месяц.

Как несется русская тройка по скрипучему снегу, так же бешено мчались сладкие свободные дни молодых. Николя быстро привык к селу и даже счел за благо женитьбу на дочери ветерана. Ни в чем не отказывал ему старый барин, богатства и сотню душ пожаловал поручику, но притом строго приглядывал, чтоб «не убег».

Аннушка, сестрица Александры, невольно понимала: ее надежда найти супруга таяла как свечка. Вот младшая уже замуж вышла, пускай и для того, чтобы избежать неприятностей, а от нее, от Аннушки, Бог, видно, отвернулся. Всю заботу и любовь отдавала она сестре, усердно молилась за ее здоровье. Поддерживал чем мог отец. Помогала и подруга Сашеньки по пансиону — Элен, частенько приезжавшая погостить из города.

Близился день родов. Прошли они тяжело. В слезах, крови и страданиях рожала бедняжка. И, перемешиваясь с собственным криком, звучал в голове ее мерзкий голос ведьмы: «Отдай мне ребеночка. Одного отдай! Не то в могилку всех загонишь!» Александра была на грани, но молитвами Анны и усилиями лекарей все же выдержала, и на свет появились двойняшки — мальчик да девочка. Ровно так, как говорила Маланья. Эта ведьма знала даже имена детей! Николя назвал сына Андреем в честь своего дедушки, а дочку Марией во имя Богородицы, пусть сам он в мыслях и далек был от Царицы Небесной и Господа.

С рождения двойняшек посыпались трудности. Видя, как сестра устает от хлопот и не выносит постоянного плача, Аннушка напросилась стать крестной матерью. Возражать не стали, и, крестив детей, Анна тесно связала свою жизнь с жизнью сестры. Молодые, желая провести больше времени друг с другом, часто отдавали младенцев кормилицам. Бывало, перекладывали все заботы на Анну, но девушке воспитание племянников приносило только радость. Происходили между супругами и ссоры. Когда Димитрия не было дома, Анна и слуги становились свидетелями истерик сестры и вечных пререканий Николя. Не стеснялись они и Элен, периодами гостившей у них. Анна с ужасом осознавала: скоро о разладах в семье Невских заговорят не только в Серпухове и Москве, но и в самой столице. Анне приходилось молча терпеть и брать на себя заботы о детях. Для племянников она старалась делать все.

Годы текли водой. Александра Димитриевна подурнела от вечного недосыпа, постоянной тревоги и ссор. Дети росли благодаря дедушкиной поддержке, помощи Анны и Элен. На четвертый день рождения, незадолго до Рождества Христова, семья Невских созвала гостей на праздник. Щедро украшенная ель у камина создавала ощущение уюта. Пахло сладостями и свежей сдобой. Андрейке и Маше дарили подарки, приговаривая, что не зря родились братец с сестрой за пару дней до Иисуса — Богом были поцелованы, а значит, беды стороной их обойдут.

Необычным подарком отличилась Элен. Крестьяне внесли в зал нечто громоздкое, завернутое в белую простыню.

— Пусть слуга Господа оберегает ваш семейный очаг и хранит род Невских от злых чар и горестей, — сказала она нежно и кивнула, давая знак стянуть ткань.

Под ней оказалась белая статуя ангела. Гости благоговейно ахнули. Красивый крылатый юноша, в половину человеческого роста, сложив на груди каменные руки, печально смотрел куда-то в небо. По достоинству оценили присутствующие ювелирную работу — складки длинной ангельской одежды, казалось, вот-вот колыхнутся от прикосновения. Анна замерла, засмотрелась. Когда объявили танцы, она разговорилась с Элен.

— Он как живой, ей-богу! — говорила Аннушка.

Элен мельком упомянула, что статую по ее заказу делал скульптор из Италии.

— А это лично вам, Анна Димитриевна, от меня.

С последними словами Элен кивнула слуге, и тот поднес на блюде деревянную иконку Спасителя. Иисус на ней виднелся плохо, потемневшая дощечка, видать, была старинной. Элен любила собирать древние вещи и готова была платить на аукционах за них десятки тысяч рублей, благо положение дочери известного московского чиновника позволяло.

То ли ослабла Анна, то ли игристое ударило в голову, но икона выскользнула из пальцев и упала на пол ликом. Испугавшись, Аннушка ахнула, вспомнив нехорошую примету. Но вскоре, в разгар веселья, все забылось.

В тот же вечер муж Элен пригласил семейство Невских в Москву отмечать Рождество. Ехать должны были майор и его дочь с мужем. Дети закапризничали и упросили родителей, чтоб их оставили с крестной. Делать было нечего. Пришлось с утра запрягать карету и отправляться в путь-дорогу неполным семейством. Будучи затворницей, Анна этому даже обрадовалась. Ее ждали племянники, ставшие за четыре года словно родными детьми.

Первым утром, когда ребятишки резвились на улице с нянюшками, играя в снежки, а Анна сидела в отцовском кабинете, разбирая бумаги со счетами по доходу поместья, к ней заявилась суеверная Матрена. Крепостная, боязливо поглядывая на госпожу, доложила, что Машенька с утра вела себя очень странно: она разговаривала с подаренной статуей и заявляла, дескать, ангел сам начал с ней вести беседу.

— В эти годы у детей фантазия разыгрывается, Матрен, — усмехнулась Аннушка, не отрывая взгляда от бумаг, на которых мелькали цифры.

— Так-то оно так, барышня, но дюже странно все это… Ангел так смотрит… будто с кладбища его принесли аль басурманом сделан, может, в том дело-то… Ночи перед Рождеством самые страшные, говорят, разгулье для нечистой силы-то…

— Не бери в голову, ступай, — отозвалась мягко Анна, но вскоре насторожилась.

К вечеру, придя в гостиную, и впрямь убедилась в правоте Матрены. Машенька сидела на турецком ковре перед изваянием и показывала ангелу подаренные игрушки. Больше всего она хвасталась ему новым деревянным конем, на котором можно было качаться.

— Смотли, Бозый вестник, этого зелебца мне подалил папенька Димитлий Невский. Он очень известный. Он в полку Кутузова воевал! И он самый лучсый на свете!

Ангел оставался равнодушным к рассказам дворянской девочки и так же безмолвно продолжал глядеть в потолок. Анна стояла в дверях, не зная, как поступить.

— А сколько детей ты в Цалствие Небесное пловодил, ангел? — вдруг поинтересовалась Машенька, и Анне от ее слов сделалось не по себе.

Она окликнула племянницу, постаравшись придать голосу строгости:

— Мария Николаевна, что вы тут делаете?

— Тетуска! — весело всплеснула ручками Маша. — Посмотлите, ангел мне улыбнулся! Он лассказывает сказочные истолии!

— И что же… что же он тебе рассказал? — спросила Аннушка, с тревогой поглядывая на статую.

Ангел неподвижно смотрел вверх, не отнимая от груди перекрещенных рук. Огонь, бодро горевший в камине, внезапно потух, точно его залили водой. Машенька ойкнула.

— Матрена! — позвала Невская крепостную и велела немедля зажечь в гостиной свечи.

Пока служанка исполняла приказ, Анна всмотрелась в изваяние, и ее передернуло. Ей вдруг показалось, будто скульптура увеличилась в размерах. Вероятно, так играли свет с тенью, решила Анна, пристально разглядывая застывшую каменную маску. Ее не покидало ощущение, что…

— Может, госпожа, велите унести его куда подальше отсюдова?

Резкий вопрос девки так напугал Анну, что она вздрогнула, схватившись за сердце. И на секунду отвернулась от скульптуры.

— Не стоит, пускай здесь будет, у ели. Свечей как можно больше зажги. Да не подкрадывайся сзади, напугала!

— Виновата, барышня.

Анна выдохнула, вновь обернулась к статуе, и холод пробежал по ее спине: мертвые глаза ангела смотрели уже не вверх, а прямо на Аннушку. Запахло тающим воском, послышался треск свечей.

— Детям спать пора, я их сама уложу… — как зачарованная произнесла Анна, не сводя взора с ангела. — Матрен, поспи сегодня у дверей детской… Пойдем в постель, Машенька.

Она взяла девочку за руку и быстро вывела ее из гостиной. Матрена побежала за ними. Захлопнулись двери. В помещении разом потухли свечи. Никто не увидел, как голова изваяния медленно повернулась и посмотрела ушедшим вослед.

Казалось, десятки волков собрались стаей и разом завыли протяжную голодную песнь. Именно так стонала за окном вьюга и свирепо свистел ветер, раня мелкими снежинками лица попавших в буран людей. Ныне никому бы не хотелось оказаться на месте ямщика в дальнем пути или бродяжки, оставшегося без крова.

Анна смотрела в окно в надежде, что батюшка и сестрица с мужем уже добрались до Москвы и дорога их прошла без злоключений. Госпожа Невская видела, как в свете луны мрачно блестел лед реки Оки, протекающей недалеко от усадьбы. Поежившись от холода, онемевшими пальцами Анна Димитриевна взяла книгу со сказочной поэмой, выпущенной совсем недавно, но уже прославившей на всю империю романтичного красноречивого поэта, выпускника Царскосельского лицея. Анна, бывало, зачитывалась его любовными стихами, и майор Невский, прознав об увлечениях дочери, одним из первых достал книгу, решив сделать ей дорогой подарок. Залпом прочтя поэму, Анна осталась под впечатлением и желала теперь поделиться сказкой с племянниками. Андрюша и Машенька лежали в постелях, а тетя, сидя в кресле, зачитывала строчки нежным голосом, который все же дрожал, словно от предчувствия чего-то нехорошего:

Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой. В толпе могучих сыновей, С друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал; Меньшую дочь он выдавал За князя храброго Руслана И мед из тяжкого стакана За их здоровье выпивал[1].

Дети уснули быстро, даже не дослушав о похищении Людмилы злобным колдуном. Утомленная странной тревогой, заснула и Анна. Она не помнила в деталях, что ей приснилось, но в этом сне точно мелькали какое-то белое лицо без глаз и большая каменная говорящая голова из поэмы.

Разбудила Невскую книга, вдруг выпавшая из рук. Погасли последние свечи. Комнату затопило тьмой. Метель за окнами успокоилась, но в стенах поселился холод, а в воздухе стояла сырость, как в темнице. Запах был таким резким, что горло защекотал кашель. Аннушка чиркнула огнивом, зажигая новую свечу, взглянула на детей и выдохнула: те мирно спали, крепко укутавшись в одеяла. Перекрестив племянников, она осторожно перешагнула порог детской, намереваясь попросить Матрену заварить чай. Мысль о горячем прочно засела в голове. Снаружи крепостной не оказалось. Анна не имела привычки часто злиться, но сейчас сжала губы, силясь подавить гнев. Когда Матрена так ей нужна, ее попросту нет! Ни за дверями детской, ни в длинном коридоре, ни в анфиладе других комнат! Возможно, она позабыла приказ барышни и отправилась спать в людскую.

Накинув халат, Анна сама решила пойти в столовую. Но когда спускалась на первый этаж, то остановилась на полпути. Перед глазами потемнело. Посреди мраморной лестницы, как бы сходя вниз, поставив одну ногу вперед на ступень ниже, замер в неестественной позе каменный ангел. Он стоял спиной к Невской, сильно сгорбившись.

— Матрена! Ванька! — позвала громко Анна Димитриевна, не сводя перепуганного взора со статуи, но никто не откликнулся. — Почему это изваяние здесь, а не в гостиной?!

Голос ее дрожал. Анна в смятении прислушивалась, надеясь получить ответ, но только оглушающая тишина давила на уши. Она боялась шагнуть навстречу камню. Ее тянуло назад, в детскую. Не смей идти мимо! Вернись! Анна переборола испуг и спустилась на одну ступень.

Ангел выровнялся. С хрустом ломающихся шейных позвонков и мерзким скрипом заржавевших дверных петель голова скульптуры медленно повернулась по направлению к Анне.

— Господи…

Сердце бешено забилось о ребра. Сияние свечи, упавшее на свернутую голову, вырвало из тьмы белизну каменного лица. Не вскрикнув только потому, что пропал голос, Аннушка по-звериному быстро рванула в детскую и наскоро заперла дверь.

— Сыне Божий, помилуй, защити, — едва слышно, приникнув ухом к двери, повторяла Невская.

Дети спали, не ведая происходящего, и Анна Димитриевна до последнего надеялась, что спала вместе с ними и просто видела кошмар. До нее доносился приглушенный звук медленных тяжелых шагов. Он раздавался повсюду: над потолком, за стенами, внизу, точно из подвала. Топот усиливался и отдалялся одновременно.

— Господи, спаси! Господи, сохрани! — продолжала Анна, уже плача навзрыд.

Шаги стихли. Анна настороженно прислушалась. Внезапно дверную ручку дернули с той стороны. Вскрикнув от ужаса, барышня отпрянула назад. Дверь отчаянно пытались открыть. Еще немного — и сломают! Свеча погасла, лишь у образов чадила лампадка.

— Отче наш, Иже еси на небесех… — зашептала Аннушка и схватила попавшийся под руку стул.

Ручку дергать перестали.

Тяжело дыша, смотрела Анна в полной мгле на дверь, но ни топота, ни скрипа, ни стуков уже не слышала. Фитиль свечи загорелся сам собой.

Утром Невская обнаружила статую ангела, спокойно стоящую на положенном ей месте — в гостиной. На рассвете крепостную ждал серьезный разговор. Матрена клялась, что спала под дверями детской и никого не видела:

— Вот вам крест, барышня, рядышком я была всю ночь! Вам, видно, дурной сон просто…

— Нет, не приснилось, Матрена! — громко прервала ту Невская. — Или ты меня сумасшедшей считаешь? Я до сих пор не могу забыть того ужаса… Оно побежало за мной…

Матрена пусть и суеверная девка, однако не поверила словам госпожи, но закивала, как бы поддерживая. Кто знает, что может натворить человек, не выспавшийся после ночного кошмара? А сказки о нечистой силе, так они на то и сказки, чтобы детей пугать. Дети, к слову, ничего не помнили. Только рассказали, что им обоим приснилось нечто страшное, но что именно, описать не сумели. Целый день, испивая лекарства, Аннушка старалась не думать о произошедшем, ничего особого не делала, только не отходила от племянников и время от времени читала Писание.

К вечеру в гостиной разожгли камин, но тепло его Анны не коснулось. Сидя в кресле под шерстяным пледом в детской, она продолжала читать племянникам поэму. Девушку знобило. И когда Андрей с Марией уснули, Анна подошла к красному углу, посмотрела на подаренную икону Спасителя. Зажгла перед ней лампадку, потянулась к молитвеннику и встала на колени. Страх разрастался как снежный ком. Молитвы она читала вполголоса, не переставая креститься через каждые два слова окоченевшими пальцами. Тишина — эта мерзкая тишина — пугала.

Вдали что-то хрустнуло. Раздались треск стекла и топот тяжелых шагов.

В запертую дверь постучали. Ручка дернулась. Один раз. Не смей туда смотреть, Аня, не смей. Не смей открывать.

— Царю Небесный, Утéшителю… — Анна встала с колен, но не сводила взора с молитвенника и пыталась читать бегло. От страха пересохло горло. — Душе истины, — ручка двери дернулась во второй раз, уже резче, настойчивее, — Иже везде сый… — На третий раз она поддалась неведомым силам и со скрипом отворилась.

Анна Димитриевна остолбенела, видя, как в детскую входит оживший камень. Статуя на ощупь, точно слепой попрошайка, медленно двинулась вперед. Каждый шаг давался ей с трудом. Лицо ангела кривила злоба, в приглушенном свете делая его уродливым. Мало чем он был похож на красивого юношу. Крылья не напоминали крылья светлого вестника с картин Рафаэля Санти, нет, это был не слуга Божий. Тяжело ступая, изваяние остановилось, повернуло голову налево. Никого. Прямо. Здесь стояла Анна с молитвенником в руках. Направо. В своих мягких, уютных постелях мирно спали дворянские дети. Туда. Ему надо к ним. Забрать с собой двоих сразу.

Анна не помнила, как сорвалась с места и загородила собой племянников.

— Иже везде сый и вся исполняяй… — продолжала читать она, но на статую не смотрела. — Сокровище благих…

Перед глазами плыли разноцветные пятна, казалось, еще немного, и она бы упала в обморок. В комнате, будто из ниоткуда, прозвучал жуткий булькающий смех. Каменная рука легла на страницы молитвенника. На глазах Анны ангел вырвал книгу и отбросил в сторону.

— Отдай мне! — твердил некто, указывая белым тяжелым пальцем в сторону детей. Аннушка не двинулась с места, лишь перевела взор на подаренную икону Христа. Только бы крестников уберег!

— Господи, защити нас, рабов твоих! — закричала Аннушка, умоляюще смотря на Спасителя, отчего-то медленно черневшего.

Каменные пальцы отчаянно пытались схватить тонкую девичью шею, но им словно что-то мешало. Внезапно Иисус Христос на подаренной темной иконе странно улыбнулся Анне. Ухмылка рождалась на устах Господних отнюдь не добрая. Икона начала крошиться, гнить. С красного угла на пол посыпались личинки. Не желая видеть происходящее, Анна Димитриевна зажмурилась, представила светлый образ Николая Чудотворца и продолжила громко петь молитву. Будто из иного мира услышала она плач проснувшихся детей и вой каменного существа.

— ОТДА-АЙ! — простонало оно еще раз. Скульптура с трудом размыкала каменные губы, говоря человеческой речью. Спустя мгновение все прекратилось. Статуя скрылась за дверью, и шаги ее стихли. Личинки исчезли, а Спаситель на иконе вновь приобрел светлый облик. Андрей и Маша, прижавшись друг к другу, завопили, когда тетушка без чувств рухнула на пол.

Следующий день ознаменовался встречей Рождественского сочельника. За детьми приглядывала няня. Анна же лежала в постели, сломленная лихорадкой.

— Что мне с ней делать, барышня? — спрашивала у Невской несчастная Матрена, которая уже засомневалась, настолько ли история госпожи сказочная.

— Выкиньте с мужиками ее. Прочь вынесите из нашего дома! Прочь! — говорила Анна, тяжело дыша.

Тело ее горело жаром, зрение расплывалось. И в болезни она прекрасно понимала: ей это не приснилось, даже несмотря на то, что ангел стоял на том же месте, у ели в гостиной, сложив на груди руки и печально уставившись в потолок. Вестник Смерти обязательно их навестит. Сегодня. В ночь перед Рождеством.

— Утопите эту проклятую статую в реке, — стонала Анна, едва ли не плача.

Иван, возлюбленный Матрены, помогал той подносить лекарства барышне и положил на лоб Анны мокрую тряпицу.

— Вы бредите, Анна Димитриевна, — сказал он, — вам покой нужен.

— Дети… дети… — ворочала головой хворая.

— Они с нянюшкой! — тут же попыталась успокоить ее Матрена. — Уж вы-то знаете: она в обиду их не даст!

— Что-то еще прикажете, Анна Димитриевна? — уточнил Иван.

Аннушка умоляюще посмотрела на слугу и попросила перо с бумагой. Наскоро написала письмо Элен с просьбой приехать.

— Отправьте ей, немедля. Пусть казачок в Серпухов доедет, дайте ему коня… И там… к Элен…

— По таким-то сугробам, — тихо молвила Матрена, озадаченно взглянув на Ивана. — Сгинет малец…

Иван лишь плечами пожал. Что же им, подневольным людям, делать оставалось?

В скором времени Анна Димитриевна уснула.

Вечером сыпал мелкий снег, штрихуя серые избы села и темный купол видневшегося поодаль храма. Стекло спальни Невской начали царапать ветви сухого дерева. Анна спала периодами, постоянно вскакивала с постели. Горящая огнем, она заставляла себя встать и пойти проведать племянников, но силы, казалось, покидали ее с каждой минутой. В горле свербел кашель. Пахло известняком и чем-то кладбищенским. Молитвослов лежал на хрустальном столике у окна, и до него не было возможности добраться. В полудреме виделись Анне статуя ангела и старое сморщенное лицо. Оно показалось смутно знакомым.

В один момент сквозь сон Невской почудилось, будто кто-то стоит над ней и буравит взглядом.

— Андрей… Машенька…

Собрав все силы, Анна встала с постели. Ноги тут же сделались ватными, стоило ей ступить на пол. Давай, Аня! У тебя получится! Покачиваясь, прямо в ночной сорочке, она пошла к двери.

За спиной послышался скрежет. Обернувшись, Анна увидела, как окно царапают вовсе не оголенные ветви дерева, а длинные когтистые пальцы. Девушка не вздрогнула.

— Я тебя не боюсь, — процедила она через боль. Затем подошла к столику и взяла молитвенник, пристально глядя на ведьму, следившую за ней через окно. Карга улыбнулась и погрозила костлявым пальцем. Уродливое, искаженное злобой лицо неотрывно смотрело на Аннушку, а губы что-то шептали. Свечи начали гаснуть одна за другой. Запахи каменной пыли и могильной сырости резко ударили в нос. Улыбка ведьмы сделалась еще злее.

— Не получишь…

Произнеся это, Аннушка рванулась прочь из спальни.

Помещичий дом пустовал. Ни одной свечи не горело в его коридорах. Ни одной живой души не увидела Анна Димитриевна. Смрад гнили и холод стояли невыносимые. И только коридор, ведущий в детскую, был немного освещен настенными канделябрами. Анна бросила взгляд на портреты, висящие на стенах, и оцепенела. У людей, предков Невских, не было глаз: их точно выжгли пламенем. Из-под рам по обоям стекала кровь.

Позади послышался звук тяжелых шагов.

Анна, твердо убеждая себя, что происходящее ей всего лишь снится, все же крепко прижала к груди молитвенник и помчалась в детскую.

У двери в комнату Марии и Андрея лежала служанка.

— Матрена… — прошептала Аннушка, наклонившись. Тронула ее, но та была холодна. — Матрена… — вновь позвала крепостную Анна, перевернула ее и увидела, что у несчастной свернута шея.

Закричать госпожа не успела: позади раздался такой голос, будто нож точили о камень:

— Отдай мне!

Медленно обернувшись, Анна увидела белое крылатое изваяние на другом конце коридора.

— Нет…

Шаг назад. Ангел приблизился. Еще один. И еще…

Статуя сорвалась с места.

Закричав, Анна перешагнула мертвую, забежала в комнату и дрожащими пальцами заперла дверь на ключ. Крестники мирно спали в кроватях и, казалось, не слышали ничего. Шаги становились ближе. Анна посмотрела на красный угол. Лампадка у иконы потухла. Лик Господень сделался уродливым, не было теперь на иконе Христа-Спасителя. Вместо Него смотрел на Аннушку и спящих детей страшный размалеванный черт. Отвернувшись от иконы, Невская заслонила собой племянников и принялась читать молитву истинному Богу, смотря в пустоту:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Сильный удар сотряс дверь.

— И да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Дверь не поддалась и во второй раз. Прогнившая икона упала на пол.

— Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — Анна читала быстро, задыхаясь на каждом слове.

Дверь распахнулась. Ангел возник на пороге. Секунда — и он вцепился в шею Невской ледяными пальцами. Молитвослов выпал из ее рук.

Проснувшиеся дети завопили.

— БЕГИТЕ! — успела выкрикнуть Аннушка, прежде чем каменные руки, сжимая горло, подняли ее в воздух.

Наконец она узрела истинное лицо подаренной статуи. На мертвенно-бледном лике зияли пустые глазницы, из которых по скулам стекала жидкость, похожая на смолу. На полу вокруг тяжелых пят образовалась черная лужа. Губы кривились в злой усмешке.

— Хлеб наш насущ-щный даж-ждь нам… днес-сь, — хрипела Анна, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха. — И остави нам долги наша…

— Тетушка!

Андрей, схватив Машу за руку, помчался к выходу, но дверь не поддалась. Зато снаружи раздались стук и громкий голос:

— Анна! Аня, открой немедленно! Что там у вас происходит?!

В этот момент лицо существа исказила злоба. Оно стало несимметричным, ужасающим: черные глазницы поплыли вниз, переносица провалилась. Белые крылья окрасились алым…

— Яко же и мы оставляем должником нашим… и не введи нас во искушение…

— Заткнис-с-сь! — Статуя со всей силы стиснула Анне горло.

Детям удалось повернуть ключ в замочной скважине, и Анна, теряя сознание, различила в ужасном вопле голос отца:

— АНЮТА!

Грянул выстрел. Пуля ударила в каменные одежды статуи и отскочила в стену. Демон, взвыв как от боли, отпустил Анну. Девушка рухнула на пол, с болезненным воплем приблизилась к крестникам и заслонила их собой. Скульптура, истекая чем-то черным, наступала на Димитрия Невского. Демон выбил из его руки кремниевый пистолет, вцепился каменными пальцами майору в глаза, намереваясь их выдавить.

В отчаянии Анна схватила с пола гниющую бесовскую «икону» и со всей силы ударила статую по согбенной спине, завершая молитву:

— НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!

Статуя замерла. Зашаталась, пошла трещинами… И наконец взорвалась. Тяжелые обломки разлетелись в стороны, чудом не задев детей. Бесовская «икона» рассыпалась пеплом.

— Tante![2] — Андрей кинулся в объятия Анны вместе с плачущей Машей.

Невская не могла отдышаться, хватаясь за посиневшее горло.

— Все хорошо, все будет хорошо… — обрывисто бросала она. — Больше оно не вернется… Папа?.. — Тут она посмотрела вниз.

Отец лежал на полу не двигаясь, пустым взором уставившись в потолок.

— Деда! Деда! — Дети подбежали к дедушке, начали трясти, надеясь, что он встанет. Но Димитрий лежал неподвижно. Аннушка на коленях подползла к отцу.

— Нет, пожалуйста, нет!.. — Трясущиеся руки закрыли мертвому глаза, и по комнате разлился горестный плач.

Сердце Димитрия разорвалось ровно в тот момент, когда разрушилось проклятое изваяние.

Отца похоронили спустя три дня недалеко от родного поместья, на сельском кладбище. После отпевания вечером у могилы собрались Аннушка, Элен, приехавшая из Серпухова, да вернувшиеся из Москвы Александра и Николя. Элен, вся в черном, скорбела по Димитрию так, будто всю жизнь с ним дружила. На деле он оставался для нее абсолютно чужим человеком.

Снежные хлопья кружили на ветру, осыпая новую статую ангела, поставленную на надгробие. Свет фонарей в руках господ Невских проливал бледное золото на камень, и в этих лучах лицо ангела источало умиротворение. Видно было: сей ангел зла никому не желает.

— Божие чудо, что он успел, — говорила Александра об отце, и голос ее дрожал. — Когда папенька там, в Москве, резко сорвался с бала и велел заложить карету, чтобы отправиться обратно к тебе, мы все поразились. Он тогда себя не слышал, кричал, что почувствовал опасность.

Анна слушала затаив дыхание и решила под конец открыться, поведать сестре историю страшных ночей. Взамен от сестры она услышала историю про бабку Маланью.

— Эта карга умерла намедни, — вдруг встрял в разговор господ крепостной Иван, одиноко сидящий поодаль у могилки Матрены.

Резко прокаркала ворона, следящая за людьми с ветви голого дерева. Сомнений, что здесь замешано колдовство, ни у кого не осталось. И только Николя Чернышев горестно усмехнулся, намекая, что Аннушке не мешало бы лечь в лазарет для душевнобольных.

— Где ваши глаза, Николя? — изумилась Александра. — Выходит, убийство нашей девки Матрены вы тоже спишете на бред моей сестры? Анна и отец спасли наших с вами детей!

Чернышев, услышав в ответе супруги толику правды, спорить не посмел:

— Прошу меня простить, ma chère[3]. И вы, Анна Димитриевна, простите.

Анна склонила голову, позволив плачущей сестре уткнуться в складки шерстяного плаща. Сегодня можно и нужно было лить слезы. Иван, в отличие от сдержанных помещиков, убивался, не стесняясь своего горя и рыдая над деревянным крестом возлюбленной. Аннушка молча продолжала обнимать сестру и неподвижным взглядом смотрела на надгробие. Там, на каменной скамье, неподвижно восседал крылатый вестник.

— Если ты еще рядом, отец, дай мне знак, — тихо проговорила Анна, заплаканными очами взирая на статую. — Покажи мне, кто это сотворил.

Сашенька не придала бормотанию сестры значения: горе взяло над ней верх. Не заметила она и как статуя, хранительница отцовского покоя, встала со скамьи. Изваяние повернуло голову в сторону и подняло тяжелую руку. Анна не дернулась, не издала ни звука, словно ждала именно такого исхода. Изящный каменный палец медленно указал на Элен.

Кладбище огласил пронзительный вопль.

— Что, видишь его, дорогая? — Аннушка недобро улыбнулась.

— Что за шутки?! — Элен в ужасе отпрянула от могилы, расширенными глазами глядя на ожившую статую.

Анна, заслонив собой сестру и ее мужа, которые перестали понимать, что происходит, спросила прямо:

— Икона и статуя — твои подарки, чтобы погубить нашу семью?

На секунду она перевела взор на ангела, и тот кивнул. Элен. Она.

— В этом деле тебе подсобила бабка Маланья? Верно? Не переживай, в Сибирь тебя никто не сошлет. Мало кто поверит в сказки о нечистой силе. Ты мне только объясни: зачем?

— Николя… — Элен наконец оторвала взор от живого камня и со слезами посмотрела на Чернышева.

Сашенька проследила за ее взглядом и сама обернулась к мужу.

— У меня есть супруга, — спокойно ответил офицер, стараясь не смотреть на Элен. — И Бог свидетель нашего брака, Элен. Все, что было меж нами, в прошлом.

Мозаика в мыслях Анны теперь сложилась идеально. Ради того, чтобы Чернышев остался один и, видимо, достался только ей, эта безумная решила погубить все семейство!

— Какая же ты… — Аннушка сомкнула губы, не желая произносить грубых слов. — И детей не жалко было?..

Ангел вернулся на место и больше не двигался. В тот момент, ощутив себя в безопасности, Элен словно сошла с ума. Рассвирепев, она рванулась к Анне, и в сгущающихся сумерках что-то блеснуло.

Сашенька завопила. Кинжал, больше похожий на ритуальный, полоснул Анну по ладони. Ни Иван, ни Николя не успели бы ее спасти, если бы со стороны не прогрохотал выстрел.

— Немедленно бросьте нож! — послышался громкий голос.

Элен отскочила назад, уставившись на незнакомца. Господа обернулись и увидели, как некий молодой человек направил пистолет на Элен. Ее глаза, сверкавшие безумием, сверлили возникшего из пустоты мужчину.

— Михаил Соколов, — спокойно представился высокий господин в партикулярной шинели. — Я познакомился с Димитрием Невским в Москве на балу по случаю Христова Рождества, и он пригласил меня погостить. Да, не успел познакомиться, как уже пришлось попрощаться. Это ведь его могила?

Господа в смятении кивнули.

— Александра, Николя, я помню вас. А вы… — Он посмотрел на Анну. — Анна Невская. Так?

Барышня неуверенно кивнула. Михаил приблизился к Анне и осторожно коснулся кровоточащей руки.

— Все будет хорошо, я не оставлю вас. У вас глаза отца, храбрые. А вам, сударыня, — он строго поглядел на Элен, — покинуть бы земли Невских, да поскорее, пока не сдал вас властям!

— Будьте вы все прокляты! — сквозь зубы плюнула Элен и, неуклюже переступая через сугробы, направилась прочь.

— Благодарю, — прошептала Анна Димитриевна, не в силах оторвать взгляда от спасителя. По виду он не напоминал помещика, скорее был обычным штатским человеком, городским.

— Вы всегда носите при себе оружие? — тихо поинтересовалась Анна. Спаситель иронично усмехнулся.

— В такие дальние места тяжко было бы ехать без пистолета. Разбойники, говорят, здесь хорошенько промышляют. Хвала Господу, эта сударыня не успела сотворить то, что намеревалась.

— Да… Вы вовремя здесь оказались…

— Разбойники, душевнобольные или нечистая сила, господи, не знаешь, что хуже! — попробовал пошутить Соколов.

— С бандитами не сталкивалась, зато с нечистой силой, — тут Невская обвела печальным взором присутствующих на кладбище, — столкнулись все.

Михаил с позволения девушки прижал ее к себе, укутывая шинелью.

— Христос рождается, и нечисть вся в землю уходит, — произнес он будто заклинание. А затем с горечью посмотрел на Анну и тепло улыбнулся ей: — С Рождеством вас, Анна Димитриевна…

Михаил Соколов, прибывший из Петербурга и спасший Анну от смерти, теперь жил с ней, уже законной супругой, в столице. Венчались они тихо и особо старались не вспоминать страшные зимние дни.

Год спустя у Аннушки родились близнецы. Род Невских продолжался. Димитрий был бы очень этому рад, Анна в том не сомневалась. До сих пор Анна не могла поверить, что высшие силы не только сохранили жизнь ей и ее племянникам, но и даровали верного, любящего супруга. В Санкт-Петербурге время мчалось с бешеной скоростью. С недавних пор Михаил готовился поступать на службу и потому весь досуг посвящал жене.

— Скоро состоится императорский бал, — сообщил он. — Мы приглашены. И вся твоя семья.

— Ох, наконец я увижусь с племянниками. Андрюша и Машенька поди подросли…

— Конечно увидишься, душа моя. А знаешь ли, дорогая, кто еще, говорят, будет на балу?

Анна с любопытством всмотрелась в лицо супруга.

— Да неужели сам?..

— Верно, мы сможем пообщаться с Александром Сергеевичем, с этим царскосельским стихоплетом!

В его голосе прозвучала тонкая ирония. Тем не менее, поддерживавший увлечения супруги, Михаил начал читать стихотворение, через каждую строку нежно целуя Анну в щеки, губы и шею:

Как сладостно!.. но, боги, как опасно Тебе внимать, твой видеть милый взор!.. Забуду ли улыбку, взор прекрасный И огненный, волшебный разговор! Волшебница, зачем тебя я видел — Узнав тебя, блаженство я познал — И счастие мое возненавидел[4].

Едва прозвучало последнее слово, как с первого этажа раздался стук.

— Господь милостивый, мы кого-то ждем? — улыбнулся Михаил, нехотя отрываясь от поцелуев.

Он собрался было пойти посмотреть на незваного гостя, но Анна его опередила, решив, что попросту Чернышевы приехали раньше, чем обещали.

— Я сама, Миша, встречу, сама…

Странное предчувствие встревожило Аннушке сердце, когда она спустилась вниз. Слуги будто пропали из дома, и никто не открыл двери. Анна сама их распахнула.

На крыльце у парадной стояло нечто тяжелое, накрытое белой простыней. На ступени лестницы лежал конверт. Развернув его трясущимися руками, Анна прочла единственную фразу, красивым почерком выведенную на листе: «Avec amour de Paris!»[5]

Бес дернул снять с непонятного подарка покрывало. Под ним оказалась статуя ангела. Печальными глазами на Анну смотрело изваяние, и странная улыбка кривила его каменные губы…

Генри Блейк стоял перед огромными коваными воротами, взирая на них снизу вверх. По облупившимся, но все еще изящным прутьям расползался дикий вьюнок, полностью закрывая поместье Стэнхоуп от любопытных глаз.

Суеверные до мозга костей жители крохотного городка Уитфилд побаивались этого места и лишний раз обходили его стороной. Поговаривали, в доме водились призраки, и скоропостижные похороны проживающих были не редкостью. Однако новоприбывшему гостю об этом ничего не было известно.

Прежде чем войти, мужчина пригладил непослушные темные волосы и со вздохом посмотрел на заляпанные грязью мыски туфель. Тяжелая створка нехотя поддалась, оглушительно скрипя и лязгая, словно не желая впускать чужака в свои владения.

Ровно три дня назад Генри пришло письмо с весьма заманчивым предложением. К нему обратилась овдовевшая владелица старого поместья с просьбой написать картину. И, о чудо, даже прислала задаток, чтобы уж наверняка уговорить мужчину. Генри Блейк был самым обычным художником, можно даже сказать заурядным, и такое щедрое предложение получил впервые, поэтому был несказанно этому рад.

Добираться Генри пришлось на поезде и почтовом кебе. Дорога измотала его, но остро нуждавшийся в деньгах мужчина согласился отправиться в такую глушь только по одной причине: он лелеял мечту открыть свою художественную мастерскую. И вдруг такой шанс! Который он всенепременно не желал упускать.

Сдерживая беспокойство, Генри шагал по видавшей виды подъездной дорожке прямиком к главной лестнице. Старинный и некогда величественный дом представлял собой печальное зрелище: темная каменная облицовка выцвела, черепица потрескалась и местами отсутствовала, а арочные окна и витражи затянулись вековой пылью и паутиной.

Острые шпили башен пронзали хмурое небо. Особняк выглядел нелюдимо, как ощетинившийся старый зверь. Даже не верилось, что здесь вообще живут люди.

С крыши двухэтажного особняка на него взирали жуткие твари — гаргульи, некогда охранявшие покой хозяев, а ныне растерявшие весь свой устрашающий вид. Заброшенный сад с фонтаном навевал уныние. Бесспорно, когда-то это поместье было роскошным, но, увы, сейчас оно доживало последние дни.

Холодный ветер завертел сухие листья у ног мужчины, а затем взмыл, бросив их в лицо незваному гостю. Свинцовые тучи сгущались, предрекая ливень, — август в этом году выдался на редкость паршивым.

Поднявшись по вытертым каменным ступеням, Генри замер у входа. Как и ворота, дверной молоток выглядел жалко. Казалось, он рассыплется в руках лишь от одного прикосновения. Генри постучал, слушая гул, эхом раздавшийся в пустом доме. Недовольно каркнув, с ветки ближайшего дерева вспорхнула ворона. Своим присутствием Генри потревожил привычную жизнь этого захудалого места.

Несколько минут прошли в томящей тишине, пока с той стороны не послышались шаги. Дверь со скрипом распахнулась, обдавая мужчину плесневелым душком и старостью. Генри невольно поморщился. Почти все особняки прошлых столетий пропитаны этим удручающим запахом. На пороге стояла седовласая женщина в простой форме прислуги. Она поджала губы и колко оглядела гостя с ног до головы.

— Здравст… — начал было Генри, но его бесцеремонно перебили.

— Мистер Блейк. — Эта фраза была скорее утверждением, чем вопросом. — Мы вас ждали, проходите.

Генри сделал нерешительный шаг вглубь темного дома. Тяжелая дверь за его спиной с силой захлопнулась, заставляя вздрогнуть всем худосочным телом. Появилось странное предчувствие, что пути назад уже не было.

— Госпожа Монтгомери ждет вас в гостиной, — снова приказным тоном произнесла женщина и направилась по коридору, вынуждая Генри последовать за ней.

Внутри Стэнхоуп был так же плох, как и снаружи, отчего настроение Генри стремительно портилось, стоило его взгляду зацепиться за очередное пятно плесени на потолке или трещину в стене. Сможет ли хозяйка заплатить обещанную сумму за работу, если она не в состоянии содержать собственное жилье?

Распахнув тяжелую дверь, прислуга ждала, когда Генри войдет в гостиную. Здесь было ощутимо светлее, чем в остальном доме, и даже по-своему уютно. Неяркие лампы освещали комнату, разгоняя мрак и уныние, заставляя его прятаться в плесневелых углах.

У окна, в побитом молью кресле, сгорбившись, сидела старуха. Сквозь остатки тонких седых волос просвечивал череп. Кожа на лице висела, как у бассет-хаунда. Старуха повернулась, и Генри отметил еще большее сходство с этой породой собак: глаза у женщины были красные, с вывернутыми веками и очень уставшие.

— Садитесь, — прошамкала она беззубым ртом и махнула рукой на соседнее кресло.

— Меня зовут Генри Блейк…

Но его речь снова бесцеремонно оборвали:

— Я знаю, кто вы, мистер Блейк.

Женщина прищурилась, вглядываясь в гостя.

— Отбросим любезности, давайте к делу. Мне осталось совсем недолго, и все, чего я хочу, — чтобы моя семья снова собралась вместе, пусть только и на картине. Для этого вы здесь. Оживите их, Генри, для меня. Прошу.

Мужчина хотел было удивиться, но на самом деле слышал такую просьбу не в первый раз. Новомодные фотографические карточки запечатлевали только то, что реально существовало. Но порой людям нужно было нечто большее: собрать всех родных, увидеть их счастливые и молодые лица. Залечить душевные раны и спокойно уйти на небеса.

— Как скажете, миссис Монтгомери, я приложу все усилия, — заверил ее Генри и слегка поклонился старой аристократке. — Мне потребуется все, что у вас есть: другие портреты и рисунки. Ну и конечно, ваша память. Опишите мне своих близких, будьте добры.

Но старуха уже отрешенно смотрела куда-то в окно. Ее взгляд мечтательно блуждал, а на бесцветных губах расползлась улыбка. Вдруг безмятежность резко сменилась растерянностью и паникой.

— Кто вы?! — закричала старуха, пытаясь подняться, и тут же обессиленно рухнула обратно в кресло. — Что вы здесь делаете?!

— Тише, миссис Монтгомери, я — Генри Блейк, приехал из Лондона, художник. Вы сами мне писали, узнаете?

Генри достал потрепанное письмо и показал женщине. Увы, разум миссис Монтгомери угасал. Вот она, старость без прикрас — какая есть. Генри попытался снова заговорить с миссис Монтгомери, но женщина с удивительной силой и прытью схватила его за руку и притянула к себе.

— Осторожнее, эта тварь и до вас доберется. Она жаждет крови! — хохотала старуха, глядя на мужчину безумными глазами.

— К-кто? — запнувшись, спросил Генри. Он не понимал, о чем ему толкуют, но выглядело все весьма пугающе.

Миссис Монтгомери оглянулась и прошептала:

— Черная плакальщица… — в ее голосе сквозило безумие вкупе со страхом.

— Что за вздор! — Генри внимательно следил за женщиной, пытаясь понять, не сошла ли она с ума окончательно.

— Слышите? — Старуха вновь вцепилась ему в руку и больно дернула, указывая вверх.

Ее взгляд уперся в потолок, они оба замолчали. В тишине дома было слышно тиканье старинных напольных часов и поскрипывание старых половиц.

— Миссис… — Генри надоело подыгрывать старухе, но вдруг он осекся.

Среди шорохов старого дома он отчетливо услышал тихие всхлипы. По спине прошел липкий холодок. Генри не верил в сверхъестественные силы и насмехался над теми, кто проводил спиритические сеансы, считая их шарлатанами и бездельниками.

Но могут ли обманывать собственные уши? Мужчина тряс головой, желая заглушить странные звуки, однако плач никуда не делся, а, наоборот, будто стал громче и перешел в леденящие душу завывания. Старуха затряслась в кресле и вытащила из-под вороха юбок деревянный крест. Она сжала его побелевшими шишковатыми пальцами, бормоча себе под нос молитву.

Генри отступил, его мелко потряхивало. Что за чертовщина здесь творится? Неужели в доме и правда есть призраки? Паника мертвой хваткой сжала сердце, холодный пот крупными каплями проступил на лбу.

Свет начал истерически моргать, одновременно лопнула лампочка и раздался оглушительный раскат грома, отчего миссис Монтгомери пронзительно вскрикнула и обмякла. Тотчас странные звуки и плач прекратились. Генри облегченно выдохнул, приложив руку к груди и пытаясь унять бешеное сердцебиение.

К его счастью, слуги быстро прибежали на крики и привели старуху в чувство, дав ей какую-то микстуру. Они суетились, не обращая внимания на Генри.

— Что, милостивый Господь, здесь происходит?! — надрывно выкрикнул Генри, привлекая к себе внимание. Он уже успел пожалеть, что приехал сюда — к сумасшедшей старухе, в полуразваленный особняк.

— Мистер Блейк, — сказала та самая женщина, которая открыла ему дверь, — пройдемте за мной, я вам все объясню.

Они расположились в небольшой и обветшалой столовой. Дождь яростно барабанил по окнам, всполохи молний прорезывали небо, отчего свет в поместье частенько моргал, нагоняя ужас. Женщину звали Дебора, она работала экономкой в семье Монтгомери почти три десятилетия. Дебора заварила чай и, разлив ароматный напиток по чашкам, принялась рассказывать.

В последние годы миссис Монтгомери нездоровилось. Сначала ее подвело тело, а затем и разум. Ей мерещились разные странные вещи и люди, которых она никогда не видела. Старуха могла всю ночь бродить по дому, простукивая стены и что-то ища, а наутро ничего не помнила. Родных у нее не осталось, и миссис Монтгомери медленно угасала в родовом поместье, снедаемая видениями.

— Когда-то здесь все было по-другому, — с легкой улыбкой произнесла Дебора, предавшись воспоминаниям. — Но опиумная война забрала у миссис Монтгомери сына, а мужа сделала инвалидом. После его смерти все стало только хуже. Мистер Блейк, вы единственный, кто может помочь ей обрести покой. Все, чего желает миссис Монтгомери, — воссоединиться с семьей, пусть даже и на холсте.

Генри сделал глоток, раздумывая над словами экономки. Одиночество — страшная вещь. Ему было жаль безумную старуху, хоть ее слова и напугали его до глубины души. Однако мысль о собственной мастерской оказалась сильнее страха.

— Я все сделаю, Дебора. Обещаю.

Женщина промокнула уголки глаз платком и кивнула в знак благодарности.

— Но позвольте маленькое уточнение: кто такая черная плакальщица?

Жуткие слова миссис Монтгомери и завывающий плач до сих пор стояли у него в ушах. На переносице Деборы залегла морщинка. Она скривилась, как если бы проглотила что-то неприятное и склизкое.

— В этих стенах умерло много людей, мистер Блейк. Никто вам не скажет, какая история правдива, а какая нет. Поговаривают, лет сто назад старый граф взял в жены юную девушку. Но она не родила ему наследника, и на смертном одре мужчина проклял жену за то, что его род прервался. Он приказал надеть на нее траурный наряд и замуровать ее в стене, чтобы она никогда не вышла замуж. С тех пор ее мятежная душа вынуждена бродить по дому, неся вечный траур.

С каждым словом Генри ощущал приливы страха, а по телу пробежали мурашки. Это место вселяло ужас.

— Но вы не переживайте, никто и никогда не видел черную плакальщицу, — попыталась успокоить его экономка. — Это всего лишь слухи и старые байки.

— Но я слышал плач… — тихо признался мужчина.

— Вот как? — Дебора будто не удивилась. — Пройдемте со мной, прошу.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж. Свет здесь не горел, и не факт, что вообще работал. Было ощущение, что сюда давно никто не заглядывал.

— Это крыло заброшено, — экономка подтвердила мысли Генри.

В воздухе витал запах пыли, забираясь в ноздри и щекоча их. В руках мисс Деборы загорелась лампа, едва освещая пустой коридор.

— Дом разваливается, мистер Блейк. Прислушайтесь.

Оглушительная тишина давила, от страха у мужчины в ушах стучала кровь. Он тихо выдохнул, пытаясь унять волнение. И вскоре снова услышал плач. Тихий, полный горечи и скорби. Он то становился громче, то стихал.

Но Дебора, кажется, даже и глазом не моргнула. Она медленно пошла вперед: пол под ее ногами натужно скрипел, отчего плач становился громче. Она дошла до конца коридора, когда в окне за ее спиной полыхнула молния, озаряя второй этаж мертвенно-бледным светом. На секунду мужчине показалось, что за спиной Деборы раскинулись уродливые крылья. Но это был лишь силуэт гаргульи, примостившейся на карнизе.

— Видите, это всего лишь старые доски. Они рассохлись от времени, отсюда этот «страшный» звук. Мы уже привыкли, но миссис Монтгомери… — экономка качнула головой, — ее разум нестабилен и способен на странные вещи.

Генри смотрел на приближающийся язычок пламени в руках Деборы, и паника отступала. Призраки — какая нелепица! Это всего лишь скрипучий пол в старом доме и фантазии больного человека. Такой ответ устроил мужчину, хоть страх и не переставал тлеть где-то на задворках сознания.

Экономка проводила Генри в его покои на первом этаже. Комната была просторной, с большой старомодной кроватью и камином. Однако воздух пропитал стойкий запах сырости и плесени. Здесь давно никто не жил. Мужчина растопил камин, чтобы хоть как-то прогреть помещение.

Ложился он в смятении, сон никак не шел, а слух цеплялся за различные шорохи. На всякий случай Генри предусмотрительно запер дверь изнутри. Спустя несколько часов беспокойных терзаний он наконец задремал. Однако его сон нарушил тихий скрип.

В коридоре кто-то ходил. Шагов слышно не было, однако пол под ночным визитером скрипел, отчего противный звук «плача» появился вновь. Огонь в камине уже догорел, виднелись лишь алые тлеющие угольки, комната погрузилась в полумрак.

Полоска лунного света, льющегося из-под двери, пропала. Скрип-плач прекратился, и внезапно дверная ручка истерично задергалась. Она тряслась, грозя выпасть, но все закончилось так же неожиданно, как началось.

Звуки стихли, оглушительная тишина накрыла поместье. Генри утер тыльной стороной ладони пот со лба. Он думал, что все позади, как вдруг почувствовал прикосновение ледяной руки на своем плече. Плач вернулся. Теперь его сложно было спутать со скрипом старых досок. Мужчина медленно повернул голову. Крик, полный ужаса, застрял в его горле.

В следующую секунду Генри проснулся. Простыня липла к влажному телу, грудь высоко вздымалась, а сердце стучало так сильно, что заглушало все остальные звуки.

— Это всего лишь сон… — прошептал мужчина, нервно ощупывая себя. Он был цел, а дверь все так же оставалась запертой изнутри. — Дурной сон.

За плотными шторами едва забрезжил рассвет. Мужчина распахнул окно, впуская стылый воздух. Все его страхи и сомнения развеялись как дым.

Старые трубы натужно сипели, извергая из латунного крана воду с запахом ржавчины. Генри как мог привел себя в порядок и отправился на кухню. Слуги уже не спали: он как раз успел отведать горячей овсяной каши. После странной ночи она казалась ему самым прекрасным кушаньем на свете.

— Миссис Монтгомери опять забрела на второй этаж. — Генри невольно подслушал разговор служанок. — Она скреблась ногтями, пока не содрала все обои. Ужас, бедная женщина…

Возможно, сквозь жуткий сон он слышал именно ее шаги. Воспоминания о первой ночи в поместье отозвались тупой болью в висках. Но сны всего лишь плод фантазии, и стоит солнцу подняться, как даже самый страшный кошмар рассеивается. К счастью, остаток дня прошел для Генри куда более радостно.

В гостиной мужчина успел ознакомиться с немногочисленными портретами семьи и сделать несколько набросков для будущей картины. Генри намеревался показать их миссис Монтгомери, но женщина не хотела разговаривать. По словам Деборы, она все чаще проваливалась в забытье, лишь изредка приходя в себя. Что ж, значит, в другой раз.

После вчерашнего ливня стояла изумительная погода — чистейшее лазурное небо и ласковый теплый ветерок выманили его на улицу. Генри прогуливался по саду и делал небольшие зарисовки карандашом. Ровными линиями он очерчивал строгий фасад здания, арочные окна и острые шпили башен, сглаживая их недостатки. Вскоре на бумаге появился прекрасный дом — именно таким он был еще каких-то сто лет назад. На рисунке даже нашлось место устрашающим гаргульям — по две на каждой башне и еще две над входом.

Генри сосредоточенно трудился над эскизом, как вдруг его внимание привлек странный шорох. Кусты справа яростно тряслись — и точно не от ветра. Мужчина остановился, надеясь увидеть птицу или животное. Но ветви продолжали содрогаться, пока оттуда не показался женский силуэт.

— Ай! — послышался недовольный вскрик девушки. В рыжих волосах застрял репей, а сама она тащила старенький велосипед, увязающий в раскисшей после ливня земле. Лондонские дамы посмеялись бы, завидев девушку в таком расхристанном виде.

— Кто вы? — нахмурившись, спросил Генри.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответила девушка и прищурилась. На ее носу и щеках была россыпь задорных веснушек.

— Я Генри Блейк, гость миссис Монтгомери. А вот вы явно не живете здесь, юная леди.

— Гость? Смотрю, вы не из пугливых… — задумчиво произнесла она, высвобождая колючки из пышной шевелюры.

— Что вы имеете в виду? — Генри совсем не понравились ее слова.

— Вы не первый, кто приезжает сюда. Сначала все хорошо, но потом… — Девушка понизила голос и оглянулась.

— Что потом? — поежился Генри. Воспоминания ужасной ночи тотчас всплыли в памяти.

— Говорят, в доме водятся призраки. Но страшнее всего один — дух женщины, заточенной в этих стенах… Вроде бы ее кличут черной плакальщицей.

Сердце Генри пропустило удар. Не может быть! Это место проклято! Но несмотря на сотни роившихся в голове мыслей, он не произнес ни слова. Паника сжала его горло в крепкие тиски, и он то открывал, то закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Внезапно девушка громко расхохоталась. Она смеялась до колик в животе и слез, блестевших в ее ореховых глазах.

— Поверили, да? Я вас разыграла! Видели бы вы свое лицо! — Она попыталась изобразить мимику Генри, и у нее это хорошо получилось.

— Весьма глупая шутка, юная леди! — в сердцах ответил мужчина и развернулся.

— Ну простите, не сдержалась. Меня, кстати, зовут Энни. Вы просто не представляете, какая здесь скукота. А про Стэнхоуп только ленивый не слышал. Якобы здесь водятся призраки. Но знаете что? — Девушка обошла его, а затем остановилась, опершись о велосипед. — Это все чушь и враки! Нет здесь никаких призраков, только чокнутая старуха Монтгомери с ее бреднями.

Сказав последние слова, она ойкнула и прикрыла рот рукой. Генри ведь представился гостем той самой «чокнутой старухи» и мог передать ей нелестные высказывания.

Мужчина осуждающе посмотрел на девушку и покачал головой. Юная и взбалмошная. Но, как ни странно, слова Энни успокоили его.

— А что это у вас? — Девушка увидела в руках лист и вытянула шею, пытаясь разглядеть. — Как красиво! Вы художник? Зачем приехали? А меня нарисуете?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, и у Генри разболелась голова. Он не привык к такому назойливому вниманию.

— Да, художник. Приехал по просьбе миссис Монтгомери. Нет, не могу вас нарисовать, — отчеканил он на каждый вопрос.

С одной стороны, ему хотелось поговорить с кем-то еще, кроме обитателей поместья, но с другой — девушка сильно досаждала. Генри показалось, что ей даже не нужны ответы: Энни болтала без умолку, не давая вставить ни слова. Так мистер Блейк узнал, что она дочь пекаря и частенько срезает путь до мельницы через поместье Стэнхоуп. Что ей девятнадцать лет и она до жути хочет покинуть крошечный Уитфилд, чтобы посмотреть мир, в особенности китов. В ореховых глазах девушки сиял чистый огонь — она была слишком юна и хотела многого от жизни. В какой-то момент Генри поймал себя на мысли, что этот разговор ему в радость.

— Ой, мне пора! — вдруг встрепенулась Энни и, ловко подобрав юбку, взгромоздилась на велосипед. — Еще увидимся, мистер Блейк!

— Увидимся, Энни… — тихо проговорил он, глядя вслед удаляющейся фигуре. Ее радостные возгласы еще долго стояли у него в ушах, перебивая неприятный осадок от ночного кошмара.

Мужчина не заметил, как из его рук выскользнул лист с набросками. Легкий ветерок подхватил его и, играя, уносил все дальше по дорожке. Погоня продолжалась добрую дюжину шагов. Чертыхаясь, Генри все же удалось поднять злосчастный лист.

— Да что же это такое?! — удивился Генри Блейк, глядя на темное пятно на рисунке.

Он принялся тереть его клячкой, но оно никак не хотело убираться. Грязь? Может быть. Жаль, такой набросок загублен! И что самое странное — пятно было необычной, вытянутой формы и располагалось точно в оконном проеме второго этажа.

Генри невольно поднял взгляд на дом и тяжело сглотнул. Он мучительно всматривался в темнеющее окно. Гаргульи скалились, словно насмехались над его трусостью.

«Это все буйная фантазия, ничего там нет», — с легкостью убедил себя Генри.

Приосанившись, он направился в дом, уже не видя, как занавеска на втором этаже колыхнулась. За ней показались неясный, мутный силуэт и отпечаток ладони на пыльном стекле, который тотчас исчез.

Следующие несколько дней пролетели незаметно: Генри самозабвенно делал наброски будущей картины, соединяя на полотне всю семью миссис Монтгомери. Старухе стало чуточку лучше, и она даже появлялась в гостиной, подолгу наблюдая за кипевшей работой и одобрительно кивая.

Несомненной радостью для мистера Блейка стали встречи с Энни. Она была странной, но ему до одури хотелось говорить с ней вновь и вновь. Все же общество старухи и молчаливой прислуги не способствовали вдохновению, а Энни лучилась неиссякаемой радостью и детским восторгом. Они болтали обо всем на свете, как старинные друзья. Но робкие попытки Генри приблизиться к ней меньше чем на фут тут же пресекались.

— А вы бы хотели покинуть Уитфилд? — как-то раз, набравшись смелости, пылко спросил Генри.

— Покинуть? Какая разница, чего я желаю. Мое место здесь, мистер Блейк, — грустно отозвалась девушка. И они больше не возвращались к этому разговору.

Радостные дни сменялись кошмарными ночами. С наступлением сумерек Генри приходилось туго. Дом однозначно жил своей жизнью: полы скрипели, под обоями за стеной что-то шуршало, а в дымоходе порой слышался заунывный вой ветра, от которого шли мурашки. Из-за всего этого Генри одолевали странные сны.

Он видел дверь, но никак не мог дойти до нее. Мужчина бежал со всех ног, но она не приближалась. Лишь однажды он смог заглянуть в замочную скважину, но не запомнил ни единой детали. Пытаясь избавиться от мучительных видений, Генри из раза в раз рисовал треклятую дверь. К его облегчению, такой двери в доме не нашлось, а значит, это было всего лишь наваждение. С восходом солнца все проходило. Свет разгонял тьму и неприятные воспоминания.

Спустя неделю пребывания в старом доме Генри катастрофически устал от запаха сырости и пыли. Даже настежь открытые окна не могли перебить назойливый запах. Голова раскалывалась, а работа стопорилась. Сквозь развевающиеся занавески мужчина глядел на улицу, которая манила его своей свежестью и прохладой. Решено!

Генри схватил чемоданчик с красками и кистями, аккуратно снял картину с холста и вынес мольберт на улицу, как раз под окна гостиной. Каменная дорожка была здесь не такой заросшей, а дом удачно прикрывал от ярких солнечных лучей, отбрасывая тень. Идеальное место для работы.

Не прошло и нескольких минут, как Генри, подхваченный вдохновением, творил не покладая кисти. Мазок за мазком на холсте появлялись черты незнакомых ему людей. Серьезный взгляд мистера Монтгомери был передан безупречно, хоть Генри и никогда не видел его.

Рука порхала, вырисовывая все больше деталей. Генри не помнил, когда вообще в последний раз так самозабвенно писал. Без преувеличения, это была одна из лучших его работ.

— А у вас неплохо получается, мистер Блейк!

Голос за спиной заставил Генри вздрогнуть от неожиданности, отчего он чуть не поставил жирную кляксу.

— Энни! — в его голосе прозвучали досада и радость.

— Я не помешала? — Как и всегда, она катила велосипед перед собой. — У вас лицо злое, словно убить меня готовы.

Девушка говорила все, что приходило в голову, отчего ее слова вызывали невольную улыбку. Легкое раздражение мистера Блейка как рукой сняло. Разве он не хотел снова увидеть ее?

— Не желаете прогуляться? — неожиданно предложил Генри, удивляясь собственной наглости.

Энни смутилась лишь на долю секунды. И тут же согласилась, но оставлять велосипед наотрез отказалась и продолжала катить его рядом. Так они и шли по мощеной дорожке, неспешно переговариваясь под скрип и лязганье старой цепи.

— Энни, что вы слышали о черной плакальщице?

— Да как и все. Что в этом доме заживо замуровали девушку. — Энни лениво пожала плечами. — Но вы не верьте, мистер Блейк. Никого в доме нет.

— А я вот не уверен… — признался он наконец. — Ночью я слышу шаги, иногда плач, и мне снятся кошмары. Кажется, я даже видел ее…

Энни резко остановилась. Девушка была взволнована и покусывала губы, словно желая что-то сказать.

— Мистер Блейк, хочу вам кое в чем признаться, — начала она, робко заглядывая ему в глаза. И, понизив голос, продолжила: — Как-то раз я вступила в глупый спор, и мне пришлось пробраться в дом миссис Монтгомери. Вы не подумайте, это без злого умысла! Просто ребята дразнили, что я слишком труслива и не смогу провести ночь в старом доме. Я всю ночь просидела на чердаке, но, кроме парочки крыс, никого не видела.

Ее рассказ поверг Генри Блейка в шок. Вот это прелестное создание вломилось в чужой дом из-за спора?! Хотя, с другой стороны, не самая страшная забава.

— Вы намекаете, что мне не о чем беспокоиться? — спросил мужчина, глядя в пленяющие ореховые глаза. — Ну, кроме того, что вы превосходно умеете лазить в чужие жилища.

От возмущения девушка набрала в рот воздуха, но так и не смогла вымолвить ни слова. Ее плечи то поднимались, то опускались. Энни раскрыла ему свой постыдный секрет, а Генри лишь посмеялся над ней.

— Простите великодушно, не хотел вас обидеть. — Генри пошел на попятную, видя, как помрачнело юное лицо.

— Ничего, мистер Блейк, — вымученно улыбнулась Энни и взобралась на велосипед. — Спасибо за беседу, мне пора. Хорошего вам дня!

Генри даже не заметил, как они прошли через все поместье к его границе. Здесь была заросшая каменная стена, сохранившаяся еще с прошлого века, а в ней — узкий лаз, образовавшийся от времени и сильных дождей. Именно туда юркнула девушка и тотчас пропала из виду, укрытая ветвями деревьев. Только в воздухе витал тонкий аромат жасмина.

Настроение стремительно испортилось, как и погода. Свинцовые тучи затянули небо, грозясь обрушиться смертельной стихией. Генри, костеря себя на все лады, быстрым шагом направился к дому. Ему было плевать, что сейчас разразится гром и труды его последних дней смоет ливень. Он корил себя за несдержанность — ему нравилась Энни. Возможно, он еще не осознавал своих чувств, но неудача больно ранила мужчину.

Едва мистер Блейк перешагнул порог дома вместе с картиной, как яркая вспышка молнии осветила темный коридор. На противоположном конце появилась нечеткая, смазанная фигура.

— Миссис Монтгомери? Дебора? — крикнул он, но, как назло, никто не отозвался.

Фигура тем временем зарябила, словно дым из печной трубы, и… раздался плач. Заунывный, под звуки бушующей стихии он пробирал до костей, забираясь глубоко в голову и скребущимися когтями устремляясь к сердцу.

— К-кто т-ты? — голос Генри сильно дрожал.

Все вокруг ему твердили, что призраков не существует и черная плакальщица всего лишь выдумка. Но он собственными глазами видел перед собой что-то странное и потустороннее. Неясный сгусток то уплотнялся, формируясь в женский силуэт, то растворялся, превращаясь в размытое пятно. Генри прислонил картину к стене и убрал чемоданчик.

Стоило ему сделать шаг, как видение исчезло. Мужчина сорвался с места, но, кроме него, в коридоре уже никого не сбыло. Лишь старая скрипучая лестница вела на второй этаж.

Как ни странно, в этот момент страх куда-то исчез. Ведомый любопытством, мистер Блейк поднялся этажом выше. В то самое заброшенное крыло. Тихий потусторонний плач холодил кровь. Генри был готов поклясться, что слышал шепот, но совершенно не мог разобрать слов.

На стене он заметил следы ногтей — именно здесь миссис Монтгомери рвала обои, пытаясь найти что-то. Или кого-то.

Непогода за окном вовсю бушевала, отчего свет в поместье лишний раз не включали, довольствуясь свечами и керосиновыми лампами. Гнетущая атмосфера навевала тоску, но Генри Блейк, наоборот, был полон решимости. Ему нужно было поговорить с миссис Монтгомери.

— Входите, — из-за двери раздался скрипучий старческий голос.

Спальня хозяйки поместья мало чем отличалась от других комнат. Те же сырость и обветшалость, плотно задернутые шторы и стойкий запах старости и лекарств.

— Миссис Монтгомери, у меня к вам вопрос. — Генри подошел к креслу, в котором сидела женщина. — Что вы искали на втором этаже?

Мутные, словно рыбьи, глаза забегали, а на морщинистом лице появился страх. Но женщина проигнорировала его слова, бормоча что-то несвязное себе под нос. Она покачивалась, добела сжимая шишковатыми пальцами выцветшие подлокотники.

— …клятая дверь ведь заперта! — Генри все же удалось разобрать несколько слов.

— Вы сказали дверь? — Он ухватился за эту соломинку. — Бордовая, с круглой ручкой?

Именно она снилась ему каждую ночь, вызывая приступы необъяснимого страха. Он одновременно боялся ее и хотел заглянуть внутрь.

— Что за той дверью? — мистер Блейк не унимался, наседая на женщину. Она вертела головой и морщилась, как маленький капризный ребенок. — Ну же, миссис Монтгомери, отвечайте!

От его крика пламя свечей дернулось. Оранжевые язычки заплясали, отбрасывая жутковатые тени. Старуха тряслась в кресле, изрыгая проклятия, а Генри нависал над ней, снедаемый злостью.

Порыв ветра распахнул неплотно закрытое окно, врываясь вихрем и задувая свечи. Холодный воздух резко выбил из легких весь кислород. Полыхнувшая молния ярким росчерком осветила комнату. Но прежде чем все погрузилось в непроглядный мрак, Генри увидел ее. Призрак черной плакальщицы взмыл вверх, расползаясь чернильным пятном на потолке.

— Освободи меня… — звенящий потусторонний голос ввинчивался в голову и оседал горечью на языке.

Пронзительный звон колокольчика вывел Генри из оцепенения. Старуха чудом нащупала его в темноте и трясла что есть силы.

Дебора не заставила себя долго ждать — вскоре дверь распахнулась, впуская слабый свет.

— Что, ради всего святого, тут произошло?! — всплеснула руками экономка и принялась хлопотать.

Миссис Монтгомери на удивление притихла. Ее взгляд стал более осмысленным, а голос был твердым как камень.

— Мистер Блейк. — Она коснулась сухой шершавой ладонью его руки. — Что бы вы ни слышали, не поддавайтесь ее чарам. Здесь живет зло. И оно жаждет поглотить наши души. Мне жаль, что вы оказались втянуты в эту историю. После моей смерти поместье опечатают. Надеюсь, навсегда.

Дебора с сожалением взглянула на хозяйку и покачала головой. Для нее эти слова были лишь бредом воспаленного рассудка. Прожив здесь тридцать лет, она никогда не видела призраков. Иногда Дебора думала, что семейство Монтгомери проклято. Иначе как все это объяснить?

— Мистер Блейк, не будете ли вы так любезны… — Экономка мягко указала на выход.

— Конечно! Простите за беспорядок, все получилось… — начал было оправдываться мужчина.

— Я понимаю. — Дебора попыталась улыбнуться, но вышло из рук вон плохо.

Остаток вечера и ночь Генри провел в компании бренди. Он решил напиться до беспамятства, а поутру покинуть чертово поместье. Плевать на деньги, на миссис Монтгомери и ее картину, на собственную мечту о мастерской. На все, кроме… Энни. Ее искрящиеся жизнью ореховые глаза и пылающие рыжие волосы никак не выходили из головы. Он хотел покинуть это место, но не мог. Только не сейчас. Пустой стакан вывалился из его руки, с гулким стуком падая на пол. Этой ночью впервые со дня приезда ему ничего не снилось.

Наступившее утром похмелье было куда страшнее призраков. Генри чувствовал себя живым мертвецом и даже не стал притрагиваться к картине. Весь день он провел на улице, дыша стылым воздухом и ожидая Энни, но девушка так и не появилась. Как и на следующий день и в последующие три тоже.

Но, к счастью, дурные сны и жуткий призрак тоже пропали. Генри остался совершенно один, поэтому каждую свободную минуту старался проводить за работой, чтобы не думать об этом ужасном месте и его призраках. Картина была уже почти готова, оставались последние штрихи. Пугающие события предыдущей недели постепенно забывались. Они никуда не исчезли, но, как в живописи, перекрывались другими мазками, становясь все менее яркими.

Однако у судьбы явно были свои планы, наперекор всему. Вечером слуги нашли миссис Монтгомери сидящей в кресле перед только что дописанной картиной. На лице ее навечно застыла улыбка. Мутные старческие глаза остекленели. Она обрела покой, как и желала. Теперь женщина соединилась со своей семьей не только на холсте.

Генри Блейк был шокирован и не мог поверить в происходящее. Еще каких-то пару часов назад он видел ее живой и даже в здравом уме. Да, ему говорили, что миссис Монтгомери нездоровится, но все же… И почему-то он считал себя виновным в ее гибели. Будто своей работой и этой треклятой картиной подвел некую черту.

Дебора и слуги, наоборот, словно давно подготовились к случившемуся. Начались суета и хлопоты, из города приехал констебль и коронер. Они внимательно осмотрели место, расспросили всех жителей поместья, включая Генри. Но тот не мог вымолвить ни слова, и от него быстро отстали.

Когда тело забрали и допросы прекратились, на Генри нахлынула непреодолимая печаль. Он хотел все бросить и уехать прямо сейчас, даже не дождавшись оплаты. Все происходящее казалось весьма странным и неправильным. Но кое-что его останавливало. Или, точнее сказать, кое-кто — Энни.

Он не видел девушку несколько дней, и странное чувство, похожее на тоску, переполняло его душу. Генри хотел снова взглянуть в ее ореховые глаза и наконец-то признаться в чувствах. Быть может, она даже согласится уехать с ним. Именно эти мысли придали ему сил.

— Вам нужно съездить в участок завтра утром, — из размышлений его вырвал голос Деборы. — Подписать какие-то документы. Спасибо вам, мистер Блейк. Вот ваш гонорар.

Экономка вручила ему конверт с деньгами. Казалось бы, можно уехать и забыть все как страшный сон. Но нет, Генри решил дождаться следующего дня. Хотя бы для того, чтобы набраться храбрости перед встречей с Энни.

Утро выдалось паршивым. Пронзительный ледяной ветер пригнал чернильные тучи, которые вот-вот должны были разразиться ливнем. Генри загодя собрал чемодан и сильно нервничал, не находя себе места, из-за чего к констеблю явился гораздо раньше назначенного времени.

Мистер Блейк откровенно скучал, дожидаясь своей очереди. Он вытащил из кармана пиджака то самое письмо миссис Монтгомери. Казалось, это было так давно. Руки сами собой нашли занятие: мужчина перевернул лист бумаги и принялся рисовать. Линия за линией на желтоватом фоне проступал портрет Энни. В памяти сразу всплыла их первая встреча.

— Мистер Блейк, — от приятных воспоминаний его оторвал резкий голос констебля. — Пройдемте.

Разговор вышел коротким. Констебль лениво и безучастно опросил Генри, коротко помечая: «Смерть по естественным причинам», а затем отпустил свидетеля, раз и навсегда ставя точку в деле миссис Монтгомери.

Генри вывалился из пропахшего табаком кабинета и тотчас попал в водоворот событий. В участке было шумно и многолюдно — то ли накрыли банду, то ли поймали мелких воришек. Толпа вынудила Генри прижаться к стене, чтобы дать дорогу хранителям правопорядка.

— Попались, — бормотал рядовой констебль, снимая их портреты с доски «Разыскиваются».

Вдруг Генри что-то царапнуло. Какая-то странная деталь — и он не мог понять, что именно, пока взгляд не зацепился за одинокий выцветший портрет, нарисованный чернилами на скорую руку. С потрепанного листа на него смотрела… Энни. Ее задорный взгляд он узнал бы из тысячи других. Не веря своим глазам, Генри размашистым шагом подошел к рисунку. Трясущимися руками он сорвал лист, чем вызвал недовольство констебля.

— Кто это?! — вскрикнул Генри, обращаясь к хранителю правопорядка.

— Да откуда я знаю? — ответил тот раздраженно. — Это висело здесь задолго до меня. Вроде девчонка пропала лет тридцать назад. Да, точно! Только велосипед ее нашли за поместьем Стэнхоуп, а сама как в воду канула.

Мистер Блейк мешком осел на пол. В его голове никак не укладывалась мысль, что Энни, его Энни, давно мертва. Это вранье! Он же говорил с ней столько раз! Мужчина обхватил голову руками, зарылся пальцами в волосы и принялся раскачиваться. Нет, нет, это не может быть правдой! Просто досадное совпадение.

— А где ее родители? — хрипло спросил Генри, с трудом вставая. — Ну, отец, он вроде пекарь. И мельница у него как раз за поместьем.

— Нет там никого уже давно, — отозвался констебль, с опаской наблюдая за странным посетителем. — Шли бы вы отсюда, мистер.

В поместье Генри влетел как ураган. Кто-то из слуг должен был помнить о ее исчезновении.

— Дебора! — воскликнул он и в два шага оказался рядом с женщиной. — Тридцать лет назад в Уитфилде пропала девушка, Энни. Ее отец был пекарем, а велосипед нашли недалеко от поместья. Вы помните это? Помните?

Генри сам не заметил, как начал трясти экономку за плечи, желая получить ответ.

— Мистер Блейк, что вы себе позволяете! — вскрикнула та и добавила: — Да, я помню этот случай. Это произошло, когда я только пришла сюда работать.

— Дебора, послушайте, это важно! Я видел ее, Энни! И больше того — разговаривал. Нет, нет, я не сошел с ума! Думаю, ее дух привязан к этому месту. Помогите мне найти ее, прошу вас!

— Мистер Блейк, что за нелепость. Вам нужна помощь…

— Да послушайте же! — взревел мужчина. — Она умерла, но ее душа не ушла и осталась здесь!

— Даю вам один час. И вы покинете этот дом.

— Она была здесь… — шептал Генри, вспоминая слова Энни. — Дебора, где чердак?

— Здесь нет чердака. Его заложили еще…

— Тридцать лет назад? — спросил мужчина. И на лице экономки появилось сомнение.

— Идемте за мной. — Дебора снова привела Генри на второй этаж. — Вот здесь был вход. Но миссис Монтгомери приказала заложить его. Все думали, что у нее помешательство. Она твердила про черную плакальщицу…

— Мне нужна кувалда, — голос Генри был полон решимости.

Пыль и осколки кирпичей летели во все стороны. Генри разрушал то, что так долго скрывало это место. Вскоре перед ним зияла дыра достаточного размера, чтобы в нее пролезть. Дебора подала керосиновую лампу. Прямо за стеной виднелась лестница. И дверь — та самая, что снилась Генри каждую ночь. Она была заколочена. Срывая гнилые доски, Генри думал только об одном. Трясущейся рукой он толкнул дверь.

Здесь было всего одно крохотное окно. И пахло отвратительно — пылью, плесенью и будто сладковатым запахом смерти. Последнее пристанище забытых и покинутых вещей минувшего столетия. Генри медленно обходил помещение, сам не зная, что ищет, переворачивая и разбрасывая все вокруг.

Вскоре его взгляд зацепился за поваленный буфет и гору мебели. Генри сглотнул, предчувствуя неладное. Он разгреб завал и положил руки на крышку старинного сундука. На пыльную поверхность капнула слеза. Он рывком открыл сундук и зажмурился. Там, зажатая в тиски, без возможности выбраться, лежала девушка. Точнее, то, что от нее осталось.

Скелет, истлевшая одежда и ярко-рыжие волосы, потускневшие и покрытые слоем пыли. В руках у нее был платок с вышитым китом. Она так хотела увидеть их, но умерла здесь, не найдя помощи. Нелепо и очень мучительно.

Это дух Энни блуждал по поместью Стэнхоуп. Именно ее плач и стенания сводили с ума миссис Монтгомери последние тридцать лет. Она слишком сильно верила в старые легенды, забыв о живых.

Бедняжка Энни спряталась в сундук, боясь гнева хозяйки, но так и не смогла выбраться. Ее случайно, а может, специально завалило старой мебелью. Кто знает, что могло произойти тридцать лет назад. Чердак заколотили и заложили, желая избавиться от якобы черной плакальщицы. Однако злобного призрака не существовало, это была душа Энни, не нашедшая упокоения. Но теперь все кончено.

На ступенях дома сидел Генри Блейк, обдуваемый прохладным августовским ветром. А перед ним, обнажив чудовищное нутро, стоял сундук. Все жители поместья снова ждали констеблей.

Тучи расступились, и робкие лучи солнца коснулись запыленных рыжих волос. Она не видела солнца долгие тридцать лет. Слуги были так шокированы событиями последних дней, что не заметили фигуру в глубине сада. Ее увидел только Генри Блейк — рыжеволосую девушку в старомодном платье, катившую перед собой велосипед.

— Посмотри за меня на китов, Генри, — с порывом ветра донесся до него слабый шепот, и мужчина почувствовал невесомый, призрачный поцелуй в щеку.

— Обещаю, Энни.

Посреди острова, где прятались мятежники-пикты, высилась гора из черепов. Асмундур, глава исландского хирда[6], задумчиво покрутил в руках верхний, присел на колени и поковырял ногтем один из нижних.

— Свежие. Враг еще здесь, — сказал он Бьярки, и брат перевел его слова Аластуру, вождю скоттов[7].

Тот сразу начал выкрикивать какие-то команды на их резком, лающем языке. Воины встали в круг, и вдруг раздался оглушительный рев. Из-за гребней холмов со всех сторон вылетели воины. Их обнаженные тела густо покрывали причудливые синие узоры. Асмундур ожидал целую армию, но их было всего восемь, а ведь на острове должна быть сотня бойцов с женами и детьми. Он присмотрелся к черепам: в неровной стене пирамиды были и маленькие детские. Дальше думать было некогда: на щит обрушился удар, и исландец подивился его силе.

Воины, с которыми пришлось скрестить мечи, не были похожи на пиктов: слишком высокие, слишком крепкие, слишком быстрые. Они бились яростно и ожесточенно, и каждый забрал с собой в Вальхаллу по несколько скоттских бойцов. Ушел пировать и его средний брат, Раудульв. Младший, Медвежонок-Бьярки, выжил, и Асмундур был этому рад: Раудульв не понимал языка скоттов, а Бьярки бойко на нем изъяснялся.

Потом скотты вытеснили на край обрыва главаря мятежников, загнали его, как дикого зверя, в ловушку без выхода. Исландский хирд был в первых рядах. Высокий Асмундур сверху вниз смотрел на скоттов, но, чтобы взглянуть в глаза этому ётуну[8], пришлось придержать шлем, а потом пожалеть — таким яростным огнем они пылали. Асмундур подумал, что будет рад поднять кубок с таким воином в Вальхалле. Думал так, пока Бьярки не разъяснил ему, откуда взялась груда черепов.

Перед тем как спрыгнуть со скалы в море, великан выкрикнул какое-то проклятие на языке, которого Асмундур не знал, а раз не понял, значит, нет у этих слов власти над его судьбой. Беспечно улыбаясь, отошел он от обрыва, а скотты разошлись хмурыми. Наверное, поняли, но ему не было до них дела. С Бьярки он зашел в шатер нанимателя — запросто, как пристало честным воинам.

— Аластур, — сказал Бьярки, переводя слова Асмундура, — наша служба закончилась, мятежники уничтожены. Я и мои люди возвращаемся домой.

Алистер Катанах поморщился. Ему не нравилось, как звучит его имя в устах этих дикарей. Он — глава клана и ближник самого Кеннета Мак-Альпина, правителя Дал Риады[9]. А кто они? Исландские наемники: бьются за того, кто даст больше, а держат себя на равных. Они бы и с королем так же разговаривали, в этом Алистер не сомневался.

— Тела мятежника нет, — угрюмо бросил он и повернулся к ним спиной.

— Тело мятежника едят рыбы, — перевел Бьярки ответ брата.

Алистер положил руки на колени, успокаивая дыхание. В ушах до сих пор звучали предсмертные слова пикта. Глупые, отчаянные, бесплодные, в устах этого великана они обрели страшную силу. «Все мне служить будете! — прорычал он, поводя мечом. — За каждым приду!» От его рыка у храбрых воинов, не раз глядевших в глаза смерти, подгибались колени, тряслось что-то под ребрами и накатывала тоска, такая сильная, что хотелось самому броситься со скалы.

Алистер подошел к Бьярки, попытался посмотреть на него надменно, но снизу вверх это получалось плохо.

— Может, это другой человек? — с сомнением сказал он. — Тот пикт, за которым мы гнались, был на две головы ниже и в два раза уже в плечах.

— Мы узнали его.

— Почему он стал таким огромным за одну зиму? — не сдавался Алистер.

— Он ел живую плоть. Он больше не человек, — ответил Бьярки.

— Огр! — рыкнул Асмундур, и Алистер не понял, решил ли тот вступить в разговор или просто прочистил горло. Старший исландец бесстрастно смотрел поверх его макушки. Младший спокойно глядел ему в глаза, оба молчали, как два каменных утеса, побольше и поменьше. Усталость, неподъемная, как ледники их заснеженной родины, навалилась на плечи. Сил спорить у Алистера не оставалось.

— Я дал вам много золота, больше, чем вы заслужили, — сделал он последнюю жалкую попытку.

— Ты заплатил за кровь мятежников, они убиты. Мы сделали свою работу и возвращаемся домой, — сказал Бьярки после протяжного рычания своего брата.

Алистер знал, что от него ждут. Нехотя он сказал:

— Вы сделали свою работу. Можете уходить.

Исландцы молча развернулись и вышли прочь, а Алистер с облегчением вздохнул. К дьяволу их, пусть катятся.

Когда в веренице скоттских лодок исландцы подходили к берегу, Асмундур приметил нос драккара в одной из бухт. Никто не увидел, а его наметанный глаз сразу вычленил знакомый изгиб среди ломаных скал. Сейчас он разделил своих воинов: одних отправил на свой корабль, а со второй половиной пошел осматривать трофей. Разве он виноват, что скотты слепы? Пока вождь скоттов не наложил лапу на его находку, Асмундур бегло обыскал пустой корабль и рассадил воинов. Исландцы налегли на весла, и драккар вышел в море. Сзади горел погребальный костер с телом Раудульва, что-то кричали, беснуясь на берегу, скотты, но Асмундур был глух. Он шел домой.

Во время стоянки у северной оконечности острова Бьярки разворошил кучу драных шкур на корме. Асмундур услышал крики, хохот, чей-то заливистый свист. Он раздвинул сгрудившихся на палубе воинов. За ними стоял его брат и держал за плечо грязную, оборванную женщину. Она была так худа, что на торчащем из рукава запястье между кожей и костями не было ничего.

— Кто это? — спросил Асмундур.

— Не знаю, — ответил Бьярки. Он крепко держал руку этой женщины, но не для того, чтобы не сбежала, а чтобы не упала. — Я ее почти не понимаю.

Асмундур встал перед ней и стукнул кулаком в грудь.

— Асмундур, — назвал он себя.

— Торгунна, — сказала женщина и потеряла сознание.

Он раздумывал: высадить ее на пустынном берегу или выбросить в море. И в том и в другом случае ее ждала смерть. Еще не приняв решения, он убрал волосы с чумазого лица, и что-то шевельнулось в его душе.

— Бьярки, — сказал он. — Пора сварить похлебку. Дай поесть и ей.

До самого исландского берега женщина, назвавшаяся Торгунной, сидела, забившись в угол на корме драккара. Не глядя никому в глаза, она принимала питье и еду. Уткнувшись в плошку, ела, а отставив ее, вылизанную до капли, молча сворачивалась в грязный клубок, только плечи подрагивали от беззвучных рыданий.

Надо, надо было выкинуть девку за борт, но раз не сделал, раз подарил жизнь, теперь придется ее сохранить. Из жалости Асмундур взял Торгунну в свой дом на берегу реки Фродау. В первый день затопил баню и отмыл ее добела. Женщина смущенно прикрывала рукой срам, но перечить не смела. Когда черные потоки воды иссякли, Асмундур увидел, что она молода и красива, но очень истощена.

«Ничего, откормлю», — подумал он.

Торгунна взвалила на себя все, и даже больше. Она готовила незнакомые, но очень вкусные блюда, лечила людей и скот, поддерживала порядок в большом доме. Вечерами, когда все дела по хозяйству были закончены, она учила его язык. Показывала на какую-нибудь утварь и ждала, пока Асмундур прогрохочет ее название, потом повторяла. Делала это так неумело, что поначалу стены дома тряслись от хохота хозяина. Торгунна упрямо произносила новое слово много раз, пока Асмундур кивком не подтвердит: удалось. Время шло, и они начали понимать друг друга.

Жизнь Асмундура стала теплой, мягкой, уютной. Чем лучше ему жилось, тем мрачнее он становился. Уходила его сила, слабла воля, ему больше не хотелось идти в дальний поход и воевать с чужаками.

Однажды утром он позвал Бьярки на охоту, но того свалила лихоманка. Тогда Асмундур отправил Торгунну лечить брата, а сам ушел к леднику Снайфетльсйёкулль. Обвешенный добычей, он в темноте возвращался домой и не заметил новой трещины под ногами. Только к утру, со связкой одеревеневших песцов в зубах, волоча вывихнутую ногу, он дополз до дома, и силы его покинули. Чудо, что Торгунна выглянула в окно до того, как тело хозяина занесло снегом.

Собрав все силы, она заволокла Асмундура домой. Взвалить на лавку не смогла, просто накидала шкур у очага и перекатила его грузное тело. Раздела его, вправила ногу, осмотрела белую, почти голубую кожу, посеревшие губы. Задумалась, решаясь, потом сбросила с себя платье. Обнаженная, она всем телом прижалась к холодному и твердому Асмундуру, обхватила руками его грудь, переплела тонкие ноги с его ногами, похожими на обледеневшие колоды, с головой накрыла его и себя медвежьей шкурой.

Хозяин казался куском замороженного мяса, но чуткие пальцы Торгунны чувствовали биение его сердца. Очаг пылал, жадно пожирая щедро насыпанные дрова, шкура не давала теплу уйти. Торгунна, быстро продрогшая, начала согреваться, глаза ее закрылись, и она задремала, а проснулась оттого, что крепкое, твердое и горячее тело прижало ее к лежанке. Асмундур склонился над ней, Торгунна увидела его безумные глаза, в которых горел отблеск затухающего очага.

— Ты пришла сама, — сказал он хриплым шепотом.

— Ты чуть не замерз до смерти. Я хотела тебя согреть.

— Ты пришла сама, — повторил он упрямо.

Торгунна знала, что будет дальше, не хотела этого, но сопротивляться не могла. Она расслабила ноги и отвернулась к очагу. Прикусив губу, смотрела, как прозрачные язычки затухающего огня бегают по обугленному дереву. Последний огонек потух, Асмундур поднялся, и Торгунна вздохнула с облегчением. Он зачерпнул ковшом воды и жадно выхлебал, пролив половину на грудь.

— Хочешь пить? — спросил он.

Она кивнула, и, пока утоляла жажду, он сидел рядом, гладя шершавой ладонью ее длинные ноги. Когда Торгунна напилась, Асмундур сказал:

— Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой в моем доме.

Все изменилось, и дело было не только в том, что Торгунна приняла его в свое лоно. Асмундур начал с ней разговаривать. По вечерам Торгунна лежала на его каменной руке, которая под ее щекой становилась мягче подушки, он спрашивал о прошлом, она отнекивалась, отделывалась туманными фразами, отвечала уклончиво. В одну ночь все, что Торгунна так долго держала в себе, вырвалось наружу.

Она рассказала про страшную зиму на Гебридском острове, про голод, про предводителя пиктов, ставшего людоедом, и про то, как он съел ее трехлетнюю дочь, а потом казнил мужа. Слезы, накопленные за прошедшие месяцы, лились потоком и никак не останавливались: слишком много их набралось. Асмундур слушал, все больше каменея.

С того дня, когда Бьярки нашел Торгунну в куче тряпья на корме драккара, она не ела мяса. Асмундур думал, что это чудачество, и называл ее птичкой Торгунной, а теперь понял, что в каждом куске дичи она видит своего растерзанного людоедом ребенка. Он убил бы пиктское чудовище еще много раз, если бы мог. А Торгунне стало легче: она разделила свой кошмар с самым сильным мужчиной в мире.

Асмундур привык жить один, а Торгунна перестала быть вечно обязанной приживалкой — и оказалось, что железный характер есть у обоих. Жизнь превратилась в войну, где каждый прощупывал оборону другого, а страстные стычки заканчивались не менее страстными объятиями. Вскоре обоим наскучила эта забава. Битвы прекратились, а объятия остались. К мидсумару, дню летнего солнцестояния, женским чутьем Торгунна поняла, что в ней зародилась новая жизнь. Скоро из нее выйдет новый человечек, и ему ничего угрожать не будет, потому что рядом Асмундур — воин, которому не страшен никакой ётун-людоед.

Перед мидсумаром братья набили много дичи. Торгунна, счастливая своей маленькой тайной, вызвалась помочь. Она пластала оленину и задела ножом руку. Заструилась кровь, смешалась с оленьей. Нож был таким острым, что она не сразу заметила рану, а как увидела, улыбнулась беспечно и замотала чистой тряпкой. К ночи Торгунна прилегла и больше не встала. Асмундур, пировавший с братом и друзьями, ничего не заметил. Грузный и веселый, он вошел в спальню, сбросил одежду. Залез под шкуру к мягкому телу любимой, но ее кожа не грела, а обжигала.

Три дня Торгунна металась в бреду, а Асмундур — по окрестным домам в поисках лекаря. На четвертый день она ненадолго пришла в себя, открыла глаза и позвала мужа. Асмундур сел рядом, нежно убрал прилипшие к мокрому лбу волосы.

— Что мне сделать для тебя? — спросил он. — Может, сварить какой-то отвар? Скажи какой, я совсем ничего не понимаю в твоих травах!

— Сделай, — сказала она чуть слышно. — Похорони меня в Скаульхольте — там, где я впервые ступила на эту землю.

— Нет-нет-нет, ты выздоровеешь, ты поправишься, — замотал он головой.

Торгунна с неожиданной силой вцепилась ему в руку.

— Дай мне слово! — сказала она, и Асмундур пообещал.

Больше Торгунна ничего не говорила, пожалела своего ослабевшего сильного мужчину. Утром повозка с ее телом, запряженная парой круторогих быков, отправилась в путь. Четверо угрюмых молчаливых мужчин на лошадях сопровождали ее: Бьярки, Асмундур и два его верных воина — Хаки и Фроди. Они ехали весь день, без остановок, а как начало темнеть, свернули к Боргарфьорду. В пустом рыбачьем домике они долго сидели, не разводя огонь, погруженные в свои тяжелые мысли, а тело Торгунны лежало в повозке за окном.

Стемнело, но никто не мог сдвинуться с места. Снаружи послышался шорох: кто-то подошел к домику. Асмундур положил руку на рукоять меча. Со скрипом открылась дверь, и в дом вошла Торгунна. Воины вскочили, но Торгунна не смотрела на них. Она встала на колени перед очагом и разожгла огонь. Так же не глядя ни на кого, вышла и вернулась с котелком, мешочком ячменя и полосками вяленой оленины. Потрясенные воины отступили к стене, они растерянно смотрели то на Торгунну, то на Асмундура и не знали, что делать, а ожившая Торгунна подвесила котелок над очагом и засыпала крупу. Когда каша приготовилась, она протянула мужу плошку с едой.

— Ты голоден, любимый, поешь, — сказала она, глядя в сторону.

Асмундур взял кашу. Он случайно коснулся ее ледяных пальцев и вздрогнул. Не сводя с жены глаз, он съел все. Глядя на него, поели и остальные. Когда котелок опустел, Торгунна вышла из дома. Асмундур кинулся за ней. Она подошла к телеге и легла так же, как лежала раньше. Асмундур схватил ее за плечи, но они оказались твердыми и холодными, а голова безвольно откинулась, обнажив тонкую шею. Сильный воин, победивший людоедов, опустился на землю и зарыдал, а его друзья стояли над ним и не знали, что сказать.

Утром быки потащили повозку дальше. Хаки и Фроди ехали впереди, а Асмундур с братом — сзади.

— Она не мертва, — сказал Асмундур. — Она не в Хельхейме.

— Ты обезумел от горя, Мунди, — ответил Бьярки.

— Нет, — упрямо замотал головой тот. — Я верну Торгунну.

— Но как?

Асмундур задумчиво посмотрел на солнце.

— Еще не знаю, но отпустить ее я не могу.

У подножия ледника Хофсйёкюдль они остановились на ночлег. Споро, в восемь рук, возвели шатер. Бьярки разложил дрова для очага, Асмундур достал котелок, кожаную флягу с водой, крупу и вяленую оленину. Потом он сел, сели и остальные. Фроди достал кресало, но Асмундур остановил его. Они ждали у холодного очага, не глядя друг на друга. Снаружи заскрипел снег. Откинулась шкура, закрывающая вход, в сгустившихся сумерках показалось бледное лицо. Качнулись тяжелые косы цвета мореного дуба, когда Торгунна вошла в шатер. Воины вскочили на ноги. Глядя мимо — в землю под ногами, на дрожащие под порывами ветра стенки, на дрова в незажженном очаге — куда угодно, но не в глаза мужчинам, она подошла к очагу и взяла протянутое кресало. Теперь и Фроди ощутил ледяной холод ее тонких пальцев.

Все повторилось. Она протянула мужу плошку с дымящейся кашей.

— Ты голоден, Асмундур, поешь, — сказала Торгунна, и он принял еду из ее рук, но, как ни пытался заглянуть в глаза, она неизменно отводила взгляд.

Когда мужчины насытились, Торгунна повернулась и, глядя под ноги, пошла к телеге. Издав вопль отчаяния, Асмундур перепрыгнул пылающий костер и бросился за ней. Бьярки выскочил следом. Хаки выхватил горящее полено и с Фроди кинулся за ними. Тень гигантского ледника накрывала шатер, а за ее изломанной гранью, возле распряженной телеги, стоял Асмундур. Он обхватил вырывающуюся Торгунну, как огромный медведь, задирающий свою жертву, только медведи не плачут. Три храбрых воина много раз не задумываясь бросались в самую гущу смертельной битвы, но сейчас стояли вокруг и не знали, что делать. Ледяной ветер трепал жалкий огонек на недогоревшем полене, его рыжие отблески метались по нежному лицу Торгунны, стирая мертвенную бледность. С огромным трудом, будто не слабая женщина сопротивлялась ему, а великан-людоед с далекого скоттского острова, Асмундур развернул жену к себе.

— Посмотри на меня, Торгунна! Я, твой муж, говорю тебе — посмотри!

Она выгнулась так, что косы легли на снег.

— Нельзя! — закричала она.

Он схватил Торгунну за голову, она упала на колени, и он рухнул перед ней. С красным от натуги лицом он тянул ее к себе, а она сопротивлялась, и ему никак не удавалось сломить ее волю. Когда осталось совсем чуть-чуть, Торгунна закричала. Рот распахнулся так широко, как не может открыться у живого человека, от этого крика ослабли руки Асмундура. Хаки уронил в снег факел, и тот, зашипев, погас.

Торгунна встала и сказала:

— Асмундур, не пытайся меня вернуть. Ты погубишь и меня, и нашего сына.

Обезумевший от горя Асмундур пополз за ней, вцепился в подол ее платья, но она не остановилась, только затрещала разрывающаяся ткань. Торгунна легла в телегу, на солому, как лежала раньше, и закрыла глаза. Долго Асмундур стоял на коленях, уткнув лоб в деревянный борт похоронной повозки, а его ближники молча застыли вокруг. Только луна равнодушно смотрела на четыре крошечных фигурки у неуклюжей телеги под отвесной ледяной стеной, а больше вокруг живых не было.

На третий день они вошли в Скаульхольт. Проехали, не заходя, мимо домов под подозрительными взглядами местных жителей. Впереди зеленел высокий холм. Асмундур показал на него:

— Хорошее место для погребального костра.

Они направили повозку к подножию и разбили лагерь с подветренной стороны, укрывшись от любопытных глаз.

Наступила ночь. Асмундур сам достал кресало и развел костер. Наварил каши с олениной, разложил по плошкам. Бьярки настороженно следил за братом. Он сходил к повозке, убедился, что Торгунна мертва и неподвижна, потом подсел к Асмундуру.

— Что ты задумал, брат? — спросил он.

— Она носит в чреве моего сына, — угрюмо ответил Асмундур.

— Брат, ты оглох? — вспыхнул Бьярки. — Ты не слышал, что сказала Торгунна прошлой ночью?

— Очень хорошо слышал, Медвежонок, и потому не могу с ними расстаться.

Он встал и пошел к телеге.

— Остановись! — крикнул Бьярки.

Асмундур выхватил меч.

— Я сделаю это, даже если мне придется убить тебя! — прорычал он.

Бьярки посмотрел на подрагивающий конец клинка, на полное решимости лицо брата и отвел глаза. Асмундур резко вложил меч в ножны и откинул шкуру, укрывающую тело Торгунны.

— Помоги! — крикнул он, но Бьярки не сдвинулся с места. — Ко мне! — заревел он, как на поле боя, созывая воинов на подмогу.

Хаки бросился к нему, следом запрыгнул на телегу Фроди. Бьярки смотрел на них исподлобья, но не двигался с места. Втроем мужчины аккуратно подняли тело Торгунны и уложили у костра на расстеленную шкуру.

— Я просил Хель отпустить Торгунну, я молил Локи уговорить свою дочь, я заклинал Одина приказать им обоим, но боги глухи и слепы. Я говорил им, что мой сын будет великим воином, но они молчали. Я заставлю их вернуть мне Торгунну! — сказал Асмундур, и Бьярки понял, что эти слова предназначены ему. Со вздохом он встал рядом с братом и положил руку ему на плечо.

— Если ты решил твердо, я помогу, но ты совершаешь ошибку.

Асмундур молча накрыл его руку ладонью. Он стянул с Торгунны платье и нижнюю рубаху. Она лежала у костра на шкуре белого медведя: такая же белая, мертвая и прекрасная. Бьярки залюбовался ее телом, на миг забыв, что оно мертво. Асмундур сунул руку под седло своего коня и вытащил мокрую тряпицу. Он тщательно натер лошадиным потом кожу жены.

— Помнишь хромого Хефина, Бьярки? — спросил он, не отрываясь от работы. — Валлиец[10] из воинов Аластура. Я часто разговаривал с ним вечерами. У валлийцев есть добрая богиня, ее зовут Рианнон. Она принимает роды у кобыл, охраняет всадников и провожает их в царство мертвых. Она же может вернуть человека в мир живых.

— Зачем ей помогать тебе?

— Я говорил с ней в ту ночь, под ледником. Она гарцевала на белой кобылице вокруг повозки и смеялась. «Какая красивая кобылка! — восклицала она. — И какой славный родится жеребенок!» К седлу был приторочен мешок, она похлопывала по нему и весело смотрела мне в глаза. Ты понимаешь? Она показала, как их спасти!

— Брат, ты безумен! — Бьярки схватил его за плечо и развернул к себе. В синих глазах старшего Асмундура прыгали языки пламени от костра и больше ничего не было.

— Не более, чем ты, Бьярки, — спокойно ответил Асмундур и вернулся к своему занятию. — Принеси мне мешок, в котором мы храним припасы, и клубок ниток. В мешке — проход в мир мертвых. Рианнон может забрать душу или, наоборот, вдохнуть ее в тело.

— Хель не понравится, что ты просишь чужого бога, — сказал Бьярки с сомнением.

— Хель уже отказала мне в помощи.

— Почему мешок?

Асмундур пожал плечами.

— Никто не должен видеть, как душа покидает тело или влетает в него. Когда я завяжу мешок, в нем откроется проход в мир мертвых, но души умерших не смогут вылететь в мир живых. Когда проход закроется, я развяжу мешок, и Торгунна выйдет из него живой.

Он отрезал от мотка несколько длинных нитей и обвязал ими шею, лодыжки и запястья Торгунны.

— А это зачем? — спросил Бьярки.

— Помнишь Бакуна, воина из Гардара?[11] — спросил Асмундур.

Бьярки покачал головой.

— В их стране люди живут в тесных деревнях, где много-много домов стоят рядом друг с другом, как будто земли им мало. Их мертвых забирает Моргана[12]. Она держит в своих руках нити, на которых подвешены все, кто живет в Гарде. Когда она хочет забрать человека, то просто перерезает его нить. Я дам ей много нитей, и она сможет подвесить еще много русов, а взамен пусть отдаст жизнь моей Торгунны.

— Рианнон не будет рада, что ты призовешь богиню из Годхейма[13].

— Годхейм далеко, — ответил Асмундур. — Когда еще она доберется до Скаульхольта. Если не выйдет у Рианнон, поможет Моргана.

— Ты безумен, брат, — повторил Бьярки.

— Пусть так, Медвежонок, — ответил он.

Асмундур натянул мешок на Торгунну и завязал горловину, воины встали полукругом. Пальцы у всех нервно поглаживали рукояти мечей. Подул холодный ветер, и огонь костра пригнулся к земле. Его языки почти доставали до мешковины. Взметнулся ворох искр, и они задымились на грубой ткани. Испуганно заржали лошади. Ветер шумел в ушах, шептал ехидным женским голосом:

— Глупец! Ты поднимешь драугра, живого мертвеца, и он родит другого драугра. Мертвое превратит живое в мертвое, никогда не будет наоборот… Никогда.

Бьярки не вынес, он выхватил меч и взрезал ткань мешка, открывая лицо Торгунны. Прежде спокойное, теперь оно было искажено яростью, застывшей в одеревеневших мышцах. Асмундур выхватил меч, но три меча встретили его и выбили из рук. Хаки и Фроди поставили безумца на колени, Бьярки нагнулся, чтобы снять с запястий Торгунны нити, а Асмундур, потерявший силы и разом постаревший, смотрел на свою мертвую жену глазами, полными слез.

Подул холодный ветер с востока, и пламя костра отклонилось в другую сторону. Стужа забралась под одежду воинов, тьма сгустилась, тучи закрыли луну и все звезды, погасли огни в деревне за холмом. Тишина настала мертвая, будто все кругом погибло в один миг, только четыре воина, забывшие от страха, как дышать, остались у тела Торгунны. Бьярки протянул трясущуюся руку, и все посмотрели туда, куда он указывал. На вершине холма появилась бледная тень, она медленно поплыла вниз по склону.

— Глупые чужаки, — шептала она, но в наступившей тишине воины слышали каждое ее слово. — Мне не нужна ваша нить, моей хватит на весь мир. Я могу подвесить вас и смотреть, как вы будете задыхаться в моих нитях, я могу перерезать их, и вы будете вечно падать, мертвые в мертвое. Живой может лишить жизни, живой может подарить жизнь, но не вернуть того, кто уже мертв.

Асмундур взял моток с живота Торгунны и протянул Моргане, но она только рассмеялась слабым, холодным, как кожа мертвеца, смехом. Бьярки, не сводя глаз с наваждения, ножом перепиливал нити, навязанные на теле Торгунны его братом. Когда лопнула последняя нить, Моргана исчезла. Мир наполнился звуками, засияли звезды, и луна залила холмы Скаульхольта светом.

Зарыдал Асмундур, сбросил руки ближников с плеч и ножом на груди любимой вырезал руну Эйваз[14]. Потом лег рядом, как ложился, когда зачал своего неродившегося сына, и прижал к себе.

— Я найду тебя, — шептал он ей в ухо, — когда настанет время. Тебе не придется долго ждать.

Маленькая чаша ржавого подсвечника была полна воска. Стекая по стенкам кособокой свечи, он застывал, принимая уродливые формы, напоминающие мягкие струпья, которые покрывают поверхность гниющих ран. Желтый огонек дрогнул от слабого дуновения ветра, пробравшегося в щели старой оконной рамы, и на секунду крохотная затхлая комнатка утонула в темноте. Мрак, улучив момент, потянул узловатые пальцы к Библии, лежащей на столе, но отпрянул, когда на золоченом тиснении букв вновь заиграли отблески ожившего пламени. С мерным стуком разбивались о стекло холодные капли осеннего дождя. Ритмичные глухие удары нарушали царившую в помещении тишину, но даже они не могли вызволить Уильяма Дэвенпорта из липкой паутины кошмарного сна. Лицо мужчины блестело от пота, седеющие пряди волос прилипли ко лбу, веки, испещренные мелкой сеткой сосудов, трепетали. Тонкие бледные губы размыкались в рваных судорогах, и от этого возле крыльев носа собиралось множество глубоких морщин. Из груди вырвался еле слышный хриплый стон:

— Виктория…

Капелька испарины, угнездившаяся в ложбинке над верхней губой, покатилась вниз. Чистый, светлый образ жены, пробравшийся в сознание, пугал своей отрешенностью. Мраморная кожа отливала синевой, а в голубых глазах сияло холодное безразличие. На щеках не расплывался румянец, из прически не выбивались непослушные кудрявые пряди. Рот растянулся в широкой улыбке, совершенно несвойственной скромной женщине, которую Уильям знал прежде.

— Диплом врача не дает тебе права так уверенно утверждать, что Бога не существует, — произнесла Виктория, чуть склонив голову набок. И с интересом изучила изменившиеся, изъеденные временем черты своего мужа: исхудавшее лицо, ввалившиеся глаза, заострившийся нос и густую длинную бороду, тронутую сединой. — Ты гордо называешь себя атеистом, но я знаю, что это грех затуманил твой взор, поэтому ты не видишь присутствия Создателя.

Уильям тотчас вспомнил этот разговор и спор, последовавший за ним. Беседы о вере, осторожно заводимые набожной супругой, каждый раз заканчивались ссорой, но Виктория Дэвенпорт не желала сдаваться. Она жаждала спасти заблудшую душу Уильяма и в попытках доказать существование Всевышнего приводила множество аргументов, описывающих чудесные повороты судьбы, без которых их встреча не состоялась бы.

— Бедный Уильям, — констатировала она. От звонких нот родного голоса не осталось и следа. Он стал низким, похожим на бас.

Мужчина задержал дыхание и сделал небольшой шаг назад. Не найдя привычной опоры пола, он качнулся, пытаясь ухватиться за воздух, и понял, что вот-вот упадет в разверзшуюся пропасть. Женщина подлетела так стремительно, что по впалым щекам Дэвенпорта скользнул ветерок. Схватила мужа за ворот рубахи и притянула к себе, обдавая зловонным дыханием. В нос ударил удушливый смрад разложения и резкий запах гниющих ран.

— Придет час, Уилл, — заклокотала она, задыхаясь от возбуждения. Лицо ее исказилось в ужасной гримасе презрительной насмешки, и мужчина заметил, как за рядом желтых зубов шевелится серый язык. — И ты узришь истину!

С этими словами женщина гортанно захохотала, оттолкнула мужа, и он полетел в темноту навстречу смерти…

Дэвенпорт вскочил с кровати, и пружины матраса гулко лязгнули. Тело колотило в такт сумасшедшему биению сердца. Очертания обстановки плыли перед глазами, и Уильям попытался очнуться, сделав глубокий вдох. Яркое пламя догорающей свечи стало маяком для ускользающего сознания. Разгребая сгущающуюся тьму руками, он двинулся к небольшому круглому столу, на котором лежала Библия — спасательный плот, дрейфующий в грязном омуте зловещего сновидения. Когда дрожащие пальцы коснулись знакомой шероховатой обложки, мужчина вмиг успокоился. Прикрыл глаза и сбивчиво зашептал слова молитвы, способные лучом пробиться сквозь вязкий чернильный мрак. Закончив, он заправил за уши взмокшие от пота волосы и вытер влажные ладони о рубашку. Почувствовав угловатые формы нательного креста, висящего на груди в тесной духоте одеяния, высвободил его и коснулся теплого распятия губами. Затем отрешенно взглянул в окно, рассматривая унылый ночной пейзаж.

Северные йоркширские ветра сорвали со старых кленов большую часть листвы, и она жухлым ковром устилала стылую землю парка, где находился обветшалый домик приходского священника, в котором теперь жил Дэвенпорт. В углублениях неровной каменной кладки скромного жилища пролегли склизкие дорожки клочковатого мха, крыша покосилась, а деревянные рамы разбухли от сырости. Печная труба давно засорилась, и часто случалось так, что Уильям в попытках прогреть холодные комнаты, кашляя, выбегал на улицу, спасаясь от хлынувшего в помещение дыма. «Меня наказали, отправив сюда, — с грустной улыбкой размышлял преподобный, срезая ножом битую боковину с румяного яблока. — Но они не понимают, насколько я счастлив находиться здесь». Нередко, засидевшись на низкой табуретке, стоявшей возле домика, он оглядывал резные кленовые листья, которые тихо хлопали на ветру, подставлял лицо под лучи заходящего солнца и размышлял о божественной силе этого места. Даже война, прокатившаяся по миру, казалось, не затронула Итсби. В отличие от Лондона, бомбежки обошли глухую деревушку стороной, а местные до сих пор в красках описывали германский дирижабль, паривший в серых небесах столицы, хотя никто из рассказчиков, конечно же, не видел его воочию. Единственным печальным известием стала новость о закрытии текстильной фабрики, находившейся в Эмбси — крохотном городке, расположенном вверх по течению. Многие деревенские остались без работы. Им нужны были вера в завтрашний день, утешение и надежда на благополучный исход. Уильям знал, что может помочь беднягам. Указать дорогу, которая приведет их в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед[15]. Безгранично счастлив он был оттого, что оказался полезен…

Вдали, проступив из тумана, показалась темная громада церкви Святого Михаила — безопасного пристанища, в котором Дэвенпорт обрел долгожданное умиротворение и должность приходского священника. Он знал и любил каждого прихожанина, но в этот раз пообещал себе не привязываться к людям, понимая, что рано или поздно им все равно предстоит расстаться. И, подобно старику, которому известно о приближении смерти, Уильям наслаждался каждым моментом: пытался со всем тщанием запечатлеть в памяти запахи дерева и ладана, царившие в просторных помещениях церкви, эхо шагов, улетавшее под широкие своды, и жадно вглядывался в грустные лики святых, отмечая печаль, сквозившую в их глазах, так похожих на его собственные. Дэвенпорт страстно желал остаться тут навсегда, но где-то внутри сомнение, подобно воде, упрямо точило нижние кирпичики уверенности в том, что так и будет на самом деле. Правда заключалась в том, что, до того как обрести покой в Итсби, Уильям сменил уже два прихода. И этот был последним, где ему разрешили остаться. Только благодаря Теодору Годвину — помощнику епископа, заступившемуся за Дэвенпорта и поверившему в его ужасающий рассказ, ему удалось избежать лишения сана.

Но теперь старый Годвин был мертв, а история повторялась. Она всегда начиналась с кошмаров.

Последующие дни оказались тяжелыми. Уильяму предстояло совершить таинство крещения, к которому он долгое время готовился. Переживания не оказались напрасными: младенец надрывно плакал и выворачивался из рук. Когда обряд был завершен, преподобный ужаснулся, заметив на маленьких пухлых ручках красные отметины его крепкой хватки. Как только последний прихожанин покинул просторный зал, Уильям принялся читать молитвы и пробыл в церкви до позднего вечера. Вернувшись домой, он обнаружил возле двери мертвого ворона, припорошенного мелкой крошкой разбитого стекла. В окне чернело щербатое отверстие, оставшееся от удара. Пернатые собратья столпились вокруг бездыханной, вымокшей под дождем тушки и застыли, склонив головы, но при виде человека с громким карканьем разлетелись прочь. Дэвенпорт закопал птицу на заднем дворе между узловатых корней старого клена. Немного постоял, задумчиво оглядывая линию горизонта: на отяжелевшем небе чернильными пятнами расплывались тучи миновавшей бури. Он хотел закричать, заплакать, разбить кулаки о массивный ствол дерева, но смиренное отчаяние давно отняло у него силы на сопротивление. Дэвенпорт всадил лопату в сырую землю, обогнул дом и, отворив скрипучую входную дверь, обернулся.

— Да будет воля Твоя, — прошептал он в бледную прохладу сумерек, перешагнул порог и скрылся во мраке холодной комнаты.

Разбитое окно Уильям занавесил куском тонкой ветоши. Несколько мгновений колебался, наблюдая, как ветер колышет грязную тряпицу. Затем провернул в замке ржавый ключ, запираясь изнутри, после чего выбросил его на улицу, аккуратно отодвинув полотно. Тяжелый предмет приземлился на утоптанную сырую землю.

Звук короткого глухого удара против воли вернул Дэвенпорта в день похорон Виктории, потому как единственное, что ему запомнилось, — это гулкая дробь земляных комьев, разбивающихся о деревянную крышку гроба. Любимая покинула этот мир, терзаемая дьяволом, и теперь преподобный жалел, что страшное осознание пришло к нему слишком поздно. Обессиленная, отощавшая, убаюканная силой электрических разрядов, Виктория до последнего боролась за чистоту своей души, не подозревая, что является лишь средством достижения главной цели убежденного атеиста, уважаемого доктора медицинских наук, заведующего кафедрой психиатрии Уильяма Дэвенпорта.

— Ты веришь в демонов, Уилл? — с отвратительной улыбкой спросила жена, высовывая пористый серый язык. Она пошевелила руками, усеянными струпьями, пытаясь освободиться от ремней, которыми была пристегнута к больничной койке, и, облизнув искусанные до мяса губы, зарокотала басом: — Нева-а-жно! — голос ее раздвоился и перестал напоминать человеческий. — Потому что мы, мы, мы, — повторяющиеся слова вываливались изо рта вместе с распухшим языком, — мы верим в тебя!

Дэвенпорт распахнул глаза и обнаружил себя идущим в сторону церкви Святого Михаила. Дьявол нашел его. Насмехался над ним. И история повторялась.

Нагое тело священника мазком белело на фоне черных стволов деревьев. Осенняя свежесть лунной ночи ударила в лицо, и он пошатнулся, как от удара. Спикировав с корявой ветки, к ногам приземлился огромных размеров ворон. На его перьях, отливающих синевой, блестела россыпь серебряных капель. Птица быстро отряхнулась от влаги, резко наклонила голову, широко раскрыла клюв и произнесла:

— Уилл? — низкий гортанный клекот разрезал тишину пополам. При тусклом свете луны было видно, как живо ходит вороний зоб. В крохотных масляных глазках птицы сверкнуло узнавание, и она зарокотала: — Уильям! Уильям!

Дэвенпорт бросился бежать. Со лба струился пот, пряди волос лезли в глаза, и мужчина с трудом различал узкую тропинку, ведущую к дому. Несколько раз он падал, скользя по грязной слякоти. Дверь была распахнута настежь и скрипела, покачиваясь на ржавых петлях. В замке с наружной стороны торчал ключ. Преподобный выдернул его, рывком захлопнул дверь, дрожащими пальцами нащупал замочную скважину, кое-как вставил стержень и резко провернул. Молитв он не читал, зная, что они не помогут. Дэвенпорт лишь поблагодарил Всевышнего за то, что в этот раз он очнулся на подступах к святой обители, а не подвешенным на кресте в окружении напуганных прихожан. Ловушка почти захлопнулась: покончить жизнь самоубийством означало добровольно упасть в чудовищные объятия сатаны, а дальнейшее служение в приходе более было невозможно. Уильям боялся того, что мог сотворить.

Он унял панику и зажег огарок свечи. Пламя тускло осветило комнату, не тронув густых теней, роившихся в дальних углах. «Может быть, дело в том, что я так и не попросил у Виктории прощения, — одеваясь, судорожно соображал Уильям. Он выудил из-под подушки потрепанный дневник, перемотанный засаленным жгутом, и присел на краешек кровати, которая мигом провалилась под его весом. — Ведь именно из-за меня она умерла столь мучительной смертью». Дэвенпорт вспомнил тонкие багровые корки, покрывающие тело любимой, и с горьким сомнением задал в пустоту вопрос, так долго мучивший его:

— Может ли Бог доказывать свое существование, обращаясь за помощью к дьяволу? — Он в ярости сорвал с дневника жгут и, не сдерживая горя, плескавшегося внутри, прокричал, запрокинув голову так, что шейные позвонки хрустнули: — И почему я слышу голос разума и сатаны, но не твой, Господи?!

Трясущейся рукой мужчина вытер слезы, катящиеся по впалым щекам, затем раскрыл записную книжку на странице, заложенной огрызком карандаша, и, с шелестом перевернув желтый лист, по привычке написал дату: Суббота, 25 сентября 1925 года. Линии были жирными, грифель царапал бумагу. Преподобный не знал, сколько просидел вот так, крепко сжимая искусанный обломок карандаша и глядя на бесстыжий строй неровных букв, но, когда заледеневших пальцев ног коснулся тонкий солнечный луч, поднял голову. Обрывок ветоши, которым он занавесил отверстие в окне, вяло покачивался от дуновения ветра, а по доскам деревянного пола стелилась едва видимая молочная дымка тумана, просачивающаяся в щель у порога. Под покровом ночи дьявол не дал ему перенести на бумагу покаяние, но теперь, сидя в золотистом мерцании нового дня, он мог наконец сознаться. Грифель мягко заскользил по странице, и через мгновение там появилась короткая запись: Дорогая Виктория, прости меня за то, что сомнением искусил лукавого, пробудил охотничий азарт его и подверг тебя мучительной смерти. Каюсь и отдаюсь на суд Божий, ибо грешен я. И, завершая исповедь, приписал: По вере вашей да будет вам[16].

Как только Дэвенпорт поставил точку, за окном послышался топот быстрых шагов, и в следующее мгновение комнату наполнили ритмичные звуки уверенного стука. Преподобный напрягся: лоб прорезали волны глубоких морщин, плечи поднялись, дыхание порывисто вылетело из груди. Он приготовился к худшему, осознавая, что кто-нибудь из местных жителей наверняка мог увидеть его ночью, полностью голого, разгуливающего среди деревьев, и разнести по всей округе весть о сумасшедшем священнике. Осенние ветра любят подхватывать ядовитые слова, соскользнувшие с острых языков, и доносить их до ушей вершителей мирских судеб.

Уильям медленно повернул ключ. Лязг его походил на скрежет опускающейся гильотины. Дверь, открываясь, скрипнула. На пороге стоял тучный человек в черном костюме при галстуке. Лучи рассветного солнца били незваному гостю в спину, превращая его силуэт в темное пятно.

— Уильям Джеймс Дэвенпорт? — Незнакомец снял шляпу, на секунду загородив яркое сияние, и священник смог разглядеть черные глаза, пристально изучающие его. — Меня зовут Росарио Моретти, — поспешил представиться посетитель. И, протянув широкую ладонь для рукопожатия, известил: — Я юрист семьи Корбетт и приехал по просьбе своего нанимателя — сэра Ричарда Корбетта. Он уверен, что только вы сможете ему помочь.

— Признаюсь, найти вас было нелегко, — сообщил Моретти, оглядывая бедную обстановку маленькой лачуги в поисках мебели, на которой можно было бы удобно расположиться после изнурительного путешествия. Перед его глазами до сих пор мелькало однообразие цветущих вересковых полей, сменяющееся прогалинами дурнопахнущих болот. Хотелось выкурить сигару и выпить виски. Росарио облизнул губы и, прищурившись, выпалил: — Если бы дочь моего нанимателя не назвала точного адреса, я бы точно заблудился. Кажется, даже сам дьявол не смог бы отыскать это Богом забытое место!

Уильям ощутил, как по спине к затылку пробежали мелкие крупицы ужаса, а волосы на голове зашевелились. Он точно знал, что старый Годвин позаботился о том, чтобы после скандальных происшествий о его местоположении знали лишь несколько высокопоставленных служителей и один близкий друг, обучавшийся с ним в университете. Тучный человек тем временем прикусил язык, сообразив, что перед ним представитель духовенства. Криво улыбнулся, изучая грязные босые ступни собеседника, и попытался оправдаться:

— Извините, мистер Дэвенпорт. Я представлял вас иначе.

Уильям не двинулся с места и не проронил ни слова, с настороженностью разглядывая незваного гостя. Его черные подвижные глазки напоминали птичьи. Юрист смахнул с круглого столика невидимую пыль и положил на него свою шляпу.

— Насколько мне известно, вы заведовали кафедрой психиатрии в Лондоне и достигли определенных успехов в лечении душевных недугов у своих пациентов. Но после кончины супруги внезапно исчезли, уничтожив все свои исследования, оставив лишь докторские диссертации в научных журналах. — Росарио замолчал, подметив, что Дэвенпорт пристально смотрит на него. Во взгляде священника читался ужас, смешанный с непониманием, но юрист истолковал его реакцию по-своему. — Понимаю, после войны мало кто согласился бы выслушать человека с фамилией Моретти, но могу заверить: я не оправдываю зверств, учиненных Тройственным союзом. К тому же я уже очень давно живу в Англии и служу семье Корбетт. Альберт, сын хозяина, погиб в начале ноября 1918-го, когда до окончания боевых действий оставалось совсем чуть-чуть. — На лице человека в костюме отразилась искренняя печаль. — Это стало ударом для всех нас, — продолжил он. — Но дочь сэра Корбетта Элизабет так и не смогла оправиться после смерти брата. Понимаете ли, многие верят, что между близнецами существует необъяснимая связь. И все мы были тому свидетелями. В детстве Элизабет поутру не могла заниматься ничем до тех пор, пока Альберт не проснется. А он всякий раз задерживал дыхание, видя, как сестра ныряет, купаясь в озере. Когда Альберта не стало, все мы заметили, что частичка девичьей души упорхнула вслед за ним. Туда, откуда не возвращаются…

— Что вам нужно? — разлепив пересохшие губы, спросил Уильям, прерывая рассказ.

— Вот мы и подошли к сути, мистер Дэвенпорт, — ответил Моретти, неверно истолковав нетерпение собеседника. — Дело в том, что сэр Ричард Корбетт уже очень давно пытается разыскать вас, потому как Элизабет отказывается лечиться у других врачей и по причине, понятной лишь ей одной, требует именно вас, доктор. Ее безумие сменяется лихорадкой, и с каждым днем она становится слабее.

— Я больше не врач, — сухо отрезал преподобный.

Моретти кивнул.

— Она знала, что вы так скажете. — Юрист не спеша, чтобы не напугать его, вынул из внутреннего кармана пиджака конверт с сургучной печатью и протянул Дэвенпорту. — И просила передать вот это.

Уильям аккуратно вскрыл конверт, пытаясь унять дрожь в руках.

— Не знаю, о чем говорится в послании, и не могу предугадать исход, но, несмотря ни на что, не хочу, чтобы вы рубили с плеча, отказываясь ехать. Я остановился в гостинице «Дин Корт» в Эмбси и пробуду там несколько дней, надеясь, что вы примете правильное решение, — Росарио говорил быстро, наблюдая, как священник вынимает и раскрывает лист, на котором было написано таинственное сообщение. Теперь в его голосе слышались умоляющие интонации. — Несколько дней назад Элизабет стало хуже: она совсем не спит, день и ночь повторяет ваше имя и требует доставить вас в Корбетт-холл. Рычит, подобно животному. Нам пришлось привязать ее к кровати. На ее руках образовалось множество незаживающих ран. Они гниют, мистер Дэвенпорт! — Моретти предпринял попытку воззвать к совести врача и почти сорвался на крик: — Вы же давали клятву, которая обязует оказывать помощь больному и бороться с несправедливостью жизни! Сэр Роберт щедро заплатит! Вы — наша последняя надежда!

Прочитав написанное, Уильям, кажется, перестал дышать. Голос посетителя превратился в совиное уханье и звучал где-то далеко-далеко. Врач стоял неподвижно, не отрывая глаз от пары написанных строк. Всего несколько предложений. Заученные слова молитв мигом вылетели из головы. В пылающем сознании остались только буквы, выведенные на бумаге: Ты веришь в демонов, Уилл? Надпись была ровной, аккуратной, правильной. Неважно, потому что МЫ верим в тебя.

Дэвенпорт давно понял: то, что убило Викторию, будет вечно преследовать его, охотиться, подобно хищнику. Где бы он ни укрылся, станет выискивать, выслеживать, утоляя жажду азарта. Но теперь, очевидно, дьяволу надоело забавляться с добычей и он перешел к сути. Шантажировал священника чужой жизнью. Выманивал из убежища. Уильям должен был поступить правильно: помочь невинной девушке, втянутой в отвратительную игру. Встретиться со злом лицом к лицу и перестать трусливо прятаться под сводами храмов, подвергая других ужасной опасности. Покориться воле Божьей, принять уготованный путь. Ради светлой памяти Виктории.

— Довольно. — Дэвенпорт поднял трясущуюся руку, жестом унимая поток слов Моретти. — Я поеду с вами.

Дорога до имения оказалась долгой и утомительной. Места в маленьком стареньком фиате было немного, и мужчины сидели почти вплотную друг к другу. Моретти старался ехать как можно аккуратнее, но машина непрестанно ловила выбоины, отчего пассажиры подскакивали, едва не задевая обшивку крыши. Юрист против воли отвлекался от дороги, с волнением поглядывая на Уильяма, который сидел рядом. Сальные волосы священника закрывали большую половину лица, но Росарио не нужно было смотреть в его глаза, чтобы понять настроение преподобного. Дэвенпорт походил на умирающего, обреченного на муки. Пару раз Моретти даже вдарил по тормозам, думая, что его пассажир тянется к дверной ручке, чтобы выпрыгнуть из автомобиля на ходу. Уилл довольно быстро догадался, что юрист нервничает, опасаясь, что его решение переменится, и попытался вымученно улыбнуться ему. На лице водителя отразился неприкрытый ужас, когда он заметил щербатые зубы священнослужителя, и Дэвенпорт решил, что лучше скоротает время, изучая осенние пейзажи, проплывающие за окном.

Вечерело. Зеркальные островки болот отражали закатное солнце, салон наполнился тяжелым духом застоявшейся воды и тины. Но вскоре унылую неприглядность равнин сменили пышные шапки вересковых полей. Лиловые волны цветов были похожи на бескрайние просторы волнующегося моря. Пахло медом и молоком. Теплые лучи, пробивающиеся сквозь розовую перину облаков, убаюкали уставшего священника, и он заснул, нежась в их объятьях.

— Мистер Дэвенпорт? — Росарио осторожно тронул его за плечо. Толстые пальцы тут же провалились в костлявое углубление под ключицей, и он отдернул руку.

Уильям вздрогнул и открыл глаза.

— Вы крепко спали. Извините, что потревожил, — произнес юрист, заглушая мотор. И указал вперед, на особняк, расположенный на небольшом холме. Величественная постройка покоилась под сенью могучих деревьев и тонула в подступающих сумерках. — Корбетт-холл, — оповестил он и, облегченно вздохнув, подытожил: — Мы приехали.

Дэвенпорт коротко кивнул и вылез из автомобиля, аккуратно захлопнув дверь. Осенняя прохлада мигом забралась под одежду, согнав остатки сна. Ноги затекли, и он облокотился на грязную колесную арку. В полумраке священник разглядел широкую лестницу, ведущую к дому. Она вгрызалась в землю и была сплошь усеяна листвой. В некоторых окнах здания горел свет, но он не показался Уильяму уютным. Сияющие проемы скорее напоминали глаза жуткого зверя, выглядывающего из леса.

Моретти жестом пригласил гостя следовать за ним, и мужчины молча двинулись в сторону особняка, шурша опавшими листьями.

В просторном холле было тепло и тихо. В мягком свете ламп, переливаясь, парили пылинки. Дэвенпорт стоял, прислушиваясь к звукам: Моретти поднялся на второй этаж, чтобы известить хозяев о прибытии, и попросил священника подождать внизу. Там он и остался, изучая элементы интерьера: мягкие кресла с чуть потрепавшейся изумрудной обивкой и массивными подлокотниками, настенные светильники с выцветшими абажурами и высокие постаменты, на которых возвышались античные вазы, наполненные букетами давно увядших роз. Внимание преподобного привлекла композиция из трех стеклянных колб, стоящая на маленьком круглом столе, и он, тихо ступая, подошел ближе. За прозрачными стеклами застыли, глядя в пустоту, маленькие чучела: в первой колбе на темном камешке, увитом мхом, сидела крохотная белая бабочка с пятнистым узором на бархатных крыльях, во второй — летучая мышь, подвешенная на корявом сучке, в третьей покоилась черная змея. Пресмыкающееся находилось в небольшом углублении земляного холмика. Оно свернулось в кольцо и высунуло наружу острую мордочку. Возле жуткой инсталляции лежала старая книга, из которой торчали желтые листы. «Ч. Дарвин. Происхождение видов», — прочитал про себя священник.

Совсем рядом из приоткрытой двери донеслись женские голоса. В щель просочились запахи кухни. Дэвенпорт уловил едва слышимый аромат пшеничной закваски и выпечки.

— Говорят, со дня на день приедет тот самый врач из Лондона, которого требовала мисс, — проговорила одна из кухарок. Уильям прислушался, и женщина, словно прознав о свидетеле, понизила голос до шепота: — Как бы не случилось беды!

— А в чем дело? — искренне изумилась вторая служанка.

— Как? Ты разве не знаешь? — поразилась в ответ собеседница. — Говорят, жена его с ума сошла. Он сам взялся ее наблюдать, да так до смерти и залечил. Бил ее этими, — она цокнула языком, вспоминая слово, — токами. Да так, что мозги у нее через нос и вытекли.

Дэвенпорт охнул и отшатнулся, словно в него плеснули кипятком. Кинулся было к лестнице, ведущей на второй этаж, не желая слышать разговор, но замер, завидев спускающихся людей: высокого статного господина в простом сером костюме и женщину в строгом черном платье с длинными рукавами и высоким воротником. Позади них медленно шел утомленный Моретти. Хозяин имения протянул преподобному ладонь и крепко пожал поданную в ответ руку. Уильям подумал, что он ничего не скажет, но мгновение спустя мужчина нарушил молчание.

— Сэр Ричард Корбетт, — коротко представился он. — Спасибо, что приехали, доктор.

Откуда-то сверху, словно из-под потолка, послышался звонкий девичий смех, а после до ушей присутствующих донеслось:

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, Уилл!

Громкий хлопок закрываемой двери приглушил сумасшедший хохот Элизабет. Обитатели дома даже не переглянулись, только миссис Корбетт поджала губы так, что они побелели.

— Моретти покажет вашу комнату, — сухо заявил хозяин имения. Он отринул вежливость и не стал представлять гостю свою супругу. На посеревших лицах читалось изнеможение. — Располагайтесь, отдохните. — Корбетт изобразил подобие улыбки и продолжил: — С утра спускайтесь к завтраку, обсудим дело, для которого вы прибыли.

Уильям с ужасом понял, что до рассвета может и не дожить.

Много вещей Дэвенпорт с собой не брал, и полое тело старого саквояжа обмякло, когда хозяин поставил его на пол возле кровати. Уильям аккуратно присел на краешек постели, заправленной белоснежными простынями, отмечая, что боится запачкать их.

Преподобный чувствовал себя грязным. Он не стал зажигать свечей, не попросил развести в камине огня, отказался от принесенной служанкой еды. Не разобрал багаж и даже не запер на ключ дверь. Священник сложил руки на коленях и под размеренное тиканье напольных часов смиренно ждал, когда участь настигнет его. Тик-так. Тик-так.

В широкие своды окна заглянула луна. Уильям невольно повернул голову и увидел черное искрящееся озеро у подножия Корбетт-холла. Гладь воды, подернутая туманной дымкой, переливалась в молочных лучах ночного светила, и по ее поверхности скользили сорванные ветрами листья. Созерцая, Дэвенпорт потерял счет времени, а когда очнулся, понял, что дом давно заснул. Тишина, словно змея, пробравшаяся за пазуху, тихо шипела, убаюканная теплом человеческого тела. Теплом человеческой души.

Уильям моргнул. Миг — и в темных водах глубокого озера, покачиваясь в ласковых волнах, появилась девушка. Изящный изгиб худых плеч, мертвенно-бледная кожа, светлые мокрые волосы, прилипшие к телу. Красавица запрокинула лицо к небу, будто ожидая от Всевышнего ответа на свой вопрос.

— Виктория! — Преподобный подлетел к окну, желая убедиться в реальности происходящего.

Девушка была юна и напоминала белый цветок кувшинки, выросший на болоте. Словно почувствовав на себе посторонний взгляд, она резко повернулась и посмотрела прямо на Уильяма. Черные глаза ее отразили лунный свет и опасно блеснули в темноте. Священник понял, что обознался и перед ним вовсе не покойная жена, а Элизабет Корбетт. Время замерло. Тик-так.

— Помоги мне, — одними губами прошептала несчастная.

В то же мгновение неведомая сила грубо потянула девушку на дно, и она только успела беспорядочно всплеснуть белыми руками, усеянными множеством гноящихся ран. Священник бросился на улицу. Ни одна дверь, которую Уильям распахивал, не оказалась заперта. Половицы не скрипели, а гул шагов неслышно рассеивался по коридорам. Он снова бежал, но в этот раз — навстречу своей судьбе.

Острая галька впивалась в тонкую подошву сапог, и казалось, что берег проклятого озера отдаляется, вместо того чтобы приблизиться. Пару раз Дэвенпорт упал, поранив ладони в кровь, но не замедлился ни на миг. Впереди, захлебываясь грязной озерной водой, тонула Элизабет. Демон давал ей сделать короткий вдох, а после снова тащил на дно. Издевался над жертвой, насмехался над хрупкостью человеческой жизни, упивался своей властью.

— Я здесь! — закричал, надрываясь, священнослужитель. И нырнул в ледяную воду. — Я пришел к тебе! — снова прокричал он, сокращая расстояние. На языке остался горький вкус ила и тины. — Оставь ее в покое!

Девушка пропала из виду, скрывшись под толщей воды, и вокруг воцарилась тишина. Уильям быстро огляделся вокруг. Порыв холодного ветра донес до ушей тихий, произнесенный со сладкой истомой вопрос:

— Ты веришь в демонов, Уилл?

Внезапно перед ним вынырнула Элизабет. Брызги ледяной воды окропили священнослужителя, и он на секунду зажмурился. Сильные девичьи пальцы ухватились за его плечи, царапая кожу. Дэвенпорт распахнул глаза и увидел изможденное лицо мисс Корбетт: черные как смоль глаза, белое осунувшееся лицо в ореоле светлых волос, острые скулы и пухлые посиневшие губы. Девушка улыбнулась, оголяя ряд ровных зубов, и приоткрыла рот. Пахнуло гнилью.

— Оставь ее в покое, — повторил преподобный, чувствуя мертвую хватку демона, терзающего Элизабет. — Тебе ведь нужен лишь я, не так ли?

Мисс Корбетт изобразила изумление и сдавленно засмеялась. Высунула серый язык и лизнула его в щеку, демонстрируя презрение. Мужчина поморщился.

— Что тебе нужно? — спросил Дэвенпорт, ощущая, как силы стремительно покидают его.

— Мне нужно, чтобы ты поверил! — с утробным рыком ответила девушка. Ее пальцы по-прежнему давили на плечи, и священнику приходилось прилагать немало усилий, чтобы оставаться на плаву.

Уильям набрал побольше воздуха в легкие и, выражая беззаветную преданность Богу, быстро проговорил:

— Я подчиняюсь, Господи, Твоим заветам, любой неверный путь я презираю. Всевышний, Твои законы прекрасны, и я следую им.

Существо напротив гортанно рассмеялось, запрокинув голову. Затем резко притянуло его к себе так, что их лица почти соприкоснулись, и, дрожа от ненависти, басовито залепетало, меняя голоса:

— С чего ты взял, что Господь слышит тебя? Разве не я наставил тебя на путь истинный? Разве не моя заслуга в преданном служении твоем? Уповаешь ты на помощь Божью, но разве Он был с тобой и Его голос слышал ты? Разве Он защищал тебя от бед?

Выплюнув эти слова, Элизабет погрузила Дэвенпорта чуть глубже в ледяную воду.

— Так почему же Ему ты неустанно воздаешь почести? С чего ты взял, что душа твоя принадлежит Ему?!

Вода коснулась нижней губы священника и хлынула в рот, когда он, покоряясь, задал последний вопрос:

— Чего ты хочешь?

Сатана ласково прильнул к его уху и возбужденно прошептал:

— Все, что ты можешь сделать, — это…

Ужасающий голос демона слился в бормотание, и сказанное им услышал только Уильям Дэвенпорт. Почти захлебываясь, он кивнул.

Рассветное зарево позолотило водную гладь и устремилось дальше, к особняку Корбетт-холла. Осветило увядший плющ, из последних сил цепляющийся за неровные выступы кирпича, и заглянуло в окна, за которыми в смятении бегали встревоженные слуги. Обитатели дома еще долго искали бы юную мисс, если бы не старый садовник, который имел привычку втайне выкуривать поутру сигару, спрятавшись от строгого взора хозяев за кучей компоста, сваленного на заднем дворе. Сигара выпала у старика из рук, когда он заметил Элизабет, сидящую на берегу озера. Через несколько минут к дочери уже спешил не на шутку встревоженный отец.

Ричард на бегу снял пиджак и накинул его на хрупкие плечи девушки. Упал возле нее на колени, прижал к себе. Она подняла голову, устремив на него ясный взор, грустно улыбнулась. Безобразные раны, которыми прежде были усеяны девичьи руки, зажили, оставив на коже лишь россыпь шрамов. Несмотря на холод осеннего утра, на щеках юной мисс играл румянец.

— Милая, что ты делаешь здесь? — осторожно поинтересовался Ричард, с тревогой изучая веснушки на носу дочери. И бережно, но крепко сжал ее холодные ладони, опасаясь, что Элизабет вздумает убежать.

Девушка не ответила. Она отвела взгляд и устремила его куда-то вдаль. Отец, вторя ее движению, повернул голову в направлении озера… и резко поднялся на ноги. Грудь его вздымалась, во рту пересохло, язык прилип к нёбу. У берега, покачиваясь на грязно-синих волнах, плавало тело преподобного. Оно чуть завалилось на бок, и Ричард смог разглядеть смиренное спокойствие на бледном лице.

— Что… что случилось? — спросил отец.

— Мистер Дэвенпорт спас меня ценой своей души. — Девушка замолчала, следя за плавными движениями покачивающегося тела.

Сэр Ричард свел к переносице брови и насторожился. Никто из семьи Корбетт не верил в существование высших сил, и дочь с детства воспитывалась в строгих рамках наук.

Элизабет медленно поднялась и, заметив родительское негодование, тихо пояснила:

— Он совершил грех, который нельзя искупить.

Хозяин имения снова взял дочь за руку и, желая убедиться, что ее спокойствие не таит скрытой угрозы, мягко осведомился:

— Какой же?

— Самоубийство, — ответила она.

— Не нужен мне Новый Свет! — воскликнула Айне. — Не нужны твои плантации, рабы и слуги. Я остаюсь здесь, и точка!

— Дорогая, услышь меня, — Уго едва сдерживался, чтобы не выйти из себя, — этот дом, с его сыростью, тебя погубит. Вспомни, что говорил доктор Линч: климат Ирландии не для тебя. И тем более этот дом. В моем поместье тебе будет гораздо лучше.

— Там нет озера, — упрямо отрезала Айне, устремив заплаканный взгляд в окно.

— Святые небеса, да там полно озер!

— Ты не понимаешь, — горестно заключила Айне.

— Я прикажу вырыть пруд недалеко от поместья, и ты сможешь бывать там когда захочешь.

Айне будто не слышала его.

— Если отремонтировать усадьбу, — настаивала она, — как следует ее протопить, просушить, я смогу жить здесь. — Она повернулась. — Разве тебе не нравится Ирландия? Разве ты не восхищался нашими вечнозелеными холмами? Если ты меня любишь, помоги сохранить мое наследство. Или… или… уходи и найди себе другую невесту! Ту, которой будет хорошо в пустыне!

— Техас не пустыня! — вспылил Уго. — А впрочем…

Он развернулся на каблуках, схватил пальто и выскочил вон из залы. Позади послышались всхлипы и кашель. Пожилая служанка бросилась к госпоже, держа в руках полотенца и флакон с нюхательной солью. В дверях она едва не столкнулась с рассерженным Уго.

Смеркалось. Уго с радостью покинул дом, который успел возненавидеть за прошедший месяц. Когда прадед Айне возводил усадьбу на холме рядом с озером, никто и подумать не мог, что со временем оно начнет разрастаться и подкрадываться к дому. В подвал просочились грунтовые воды, и особняк, прежде величественный и красивый, стал разрушаться: башня просела и накренилась, кирпичная кладка потрескалась, окна заросли диким виноградом. Дядюшка Айне в поисках легких денег отправился в Англию, где и сгинул, просадив все сбережения в казино. Родителей Айне чужая земля забрала еще раньше. Так особняк «Белая лилия» лишился слуг и ухода. Остались лишь самые верные — экономка да повар. Но как бы они ни любили молодую хозяйку, Уго понимал: однажды и они будут вынуждены ее покинуть.

Молодой плантатор поежился, поднял ворот пальто и медленно побрел по улице. Аккуратные домики, заросшие вьюнами, выглядели, в отличие от усадьбы Айне, очень уютно и приветливо, даже несмотря на позднюю осень. Все жители спешили на праздник. Уго подумал о том, как было бы чудесно сходить туда вместе с Айне, но потом вспомнил ее капризный тон, и настроение его снова испортилось.

Он до сих пор не мог понять, чем именно она так его привлекала: болезненной бледностью кожи, большими грустными глазами или тонко чувствующей душой? Его собственная душа и горячая мексиканская кровь требовали огня и страсти, но вместо этого получили мрачный обветшалый дом и озеро, стремящееся его поглотить. Мексиканцем, впрочем, Уго был лишь наполовину. Мать-ирландка не только подарила ему светлую кожу, но и завещала кое-какое имущество в Дублине. Приехав уладить все дела, Уго на досуге отправился в соседнюю деревушку, чтобы полюбоваться видами и поохотиться. Там, у озера, он встретил Айне Мак-Линн и с тех пор больше ни о ком не мог думать. Черноволосая ирландка запала ему в душу, и возвращаться без нее в Техас он не захотел.

Понимая ее привязанность к родине, плантатор поначалу всерьез подумывал остаться с ней в Ирландии. Но, глядя, как бронхит убивает ее, Уго понял, что это исключено. Доктор Линч настоятельно рекомендовал Айне для восстановления здоровья сухой и теплый климат. Придется все же как-то уговорить ее уехать… Но уже не сегодня.

Уго отвлекся от дум и огляделся. Деревушку украсили фонарями. Дети сновали от дома к дому, выпрашивая сласти, а юноши и девушки торопились на лесную опушку. Уго последовал за ними и вышел к большому костру, возле которого толпились молодые люди. За ним, на полянке перед лесом, образовался широкий круг из нарядно одетых юношей. В его центре на небольшой скамье восседала девушка в белом одеянии. Длинные рукава ее платья напоминали крылья, а голову украшал венок из пушистых сиреневых цветов. Уго уже видел такие здесь, в Ирландии, во время первой прогулки с Айне. Она тогда назвала их морскими астрами.

Где-то совсем рядом переливчато зазвучала арфа, и мужчины начали двигаться в танце по часовой стрелке вокруг девушки. Они плавно шагали и вскидывали руки в такт музыке, а потом, звонко прихлопнув, разворачивали хоровод против часовой стрелки. Так они повторили несколько раз. Причудливое и завораживающее зрелище! Уго не мог оторвать взгляда от происходящего.

Вскоре девушка встала и тоже закружилась в воздушном танце, протягивая руки то к одному юноше, то к другому, но, как только они тянулись к ней в ответ, она тут же, смеясь, ускользала. Нечто подобное Уго довелось однажды видеть у команчей. Только этот танец, в отличие от индейского ритуала, был без оружия. Наконец девушка схватила за руки одного из молодых мужчин и увлекла его за собой внутрь круга. Теперь они кружились вместе, как два осенних листка, подхваченных ветром.

Арфа мягко пропела заключительную музыкальную фразу и замолкла. Мужчины, оставшиеся в хороводе, опустили головы и сделали шаг назад, размыкая кольцо. Дева что-то шепнула юноше на ухо, он подал ей руку и вывел ее за пределы круга. Уго проследил за парочкой и увидел, как танцовщица снимает венок с головы и передает его другой девушке, одетой в похожее белое платье с широкими крылоподобными рукавами.

Толпа весело загудела. Девушка, смущаясь, присела на скамью, и уже другие юноши начали собираться в круг.

— Что это за церемония? — обратился Уго к пожилой женщине, продающей лепешки и масло.

— «Танец для Лебедушки», — ответила женщина, — забава молодых.

— И в чем ее смысл?

— Юная дева облачается в одеяние лебедя, а голову украшает морскими астрами — в знак чистоты и невинности. В круг становятся юноши, которым она нравится, и танцуют для нее. Среди них Лебедушка выбирает себе Лебедя.

— А потом?

— Женятся потом, что ж еще, — рассмеялась торговка, — для того и танцуется «Лебедушка».

— И что же, всегда женятся?

— Обычно да, заранее ведь договариваются, кого дева выберет.

Новая Лебедушка уже поднялась со скамьи и начала свой танец. Круг то сужался, то расширялся, но она продолжала танцевать. Наконец девушка сделала свой выбор, и один из юношей присоединился к ней.

Уго казалось, что в воздухе разлита магия, настолько необычно выглядело все происходящее. И почему Айне никогда не рассказывала ему о такой традиции?

— А для чего это нужно? — продолжил расспрашивать Уго. — Разве без танца нельзя жениться?

— Иной раз молодым отцы не разрешают, — растолковала торговка, — а коль уж выбрала Лебедушка себе Лебедя, то никакой родитель противиться этому уже не посмеет.

— Никогда не слышал ни о чем подобном! — удивился Уго. Мать бы точно рассказала о таком танце, знай она о нем.

— В каждой деревне свои традиции, — пожала плечами торговка.

Закончился и второй танец, юноши и девушки поспешили к костру. Сумерки принесли с собой холод и влагу, и трава на поляне покрылась изморозью. Уго хотел было последовать за всеми, но тут арфа заиграла вновь. Обернувшись, он увидел еще одну Лебедушку. Длинноволосая белокурая девушка снимала плащ у скамьи, демонстрируя длинное белое одеяние. Венок из морских астр у нее был свой, гораздо пышнее, чем у предыдущих Лебедушек.

По толпе прокатился тревожный шепот. К скамье не спеша начали подходить мужчины. Но они не были похожи на юношей, собиравшихся в два других хоровода: у одного из них Уго увидел деревянную ногу, другой был горбат, еще один — совсем подросток, остальные же, наоборот, откровенно немолоды, почти уже старики. Они встали в круг, но танец не начинали. Дева в центре круга поежилась, обняв себя руками. Уго и сам невольно вздрогнул: холод начинал пробирать и его. Большинство людей уходили ближе к главному костру, и поляна «Лебедушки» быстро пустела. Торговка тоже начала собираться.

— Почему не начинают? — спросил Уго.

— Мужчин мало. Для круга нужно хотя бы восемь.

Плантатор пересчитал участников хоровода: семеро. Арфистка перестала играть. Мужчины переглянулись и медленно начали разбредаться кто куда. Лебедушка сняла венок и, бросив его на землю, закрыла лицо руками. Пушистые цветы потонули в траве и дымке.

Уго нахмурился. Он переводил взгляд с девушки на растерянных мужчин, а с них — на место, куда упал венок. Покачав головой, он вытащил руки из карманов и поспешил на поляну. Подходя, Уго подал знак арфистке, и та неохотно начала перебирать струны. Мужчины, увидев Уго, подходящего к месту для танца, тоже вернулись на свои места. Лебедушка встрепенулась и поднялась.

Мужчины начали движение по часовой стрелке. Уго старался делать все так, как делали юноши из двух предыдущих хороводов, но не был уверен, что у него правильно получается. Равняться на тех увечных, что танцевали рядом, было бы ошибкой: они и сами двигались как могли — насколько позволяли им их недуги.

Хлопок в ладоши — и хоровод поковылял против солнца.

Начала свой танец и Лебедушка: она двигалась плавно и грациозно, будто и не касалась земли. Уго восхитился ее гибкостью и огнем, тем, как она плыла внутри круга — словно никого не замечала. Ее длинные волосы касались травы, когда девушка запрокидывала голову, а широкие рукава задевали других танцующих. Уго не хотел заканчивать танец — так поразила его легкость этой девушки — и с интересом гадал: кого же выбрала Лебедушка, кто из этих мужчин ее судьба? А она и не торопилась выводить счастливчика в круг. Вместо этого остановилась и начала внимательно рассматривать мужчин. Уго стало не по себе, когда она повернулась к нему: лицо девушки скрывала вечерняя темнота, но он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Она вытянула вперед руки и, схватив Уго за рукав, потянула внутрь круга.

Плантатор на мгновение смутился, но противиться не стал и последовал за ней. Шнуровка на платье девушки подраспустилась, и рукава съехали, сильно оголив плечи, но она, будто не замечая этого, продолжала соблазнительно изгибаться. Изумленный Уго не знал, что делать, лишь стоял и следил за ее страстными и одновременно пугающими движениями. Теперь она то кружилась в такт музыке, то вскидывала руки вверх или в стороны, будто дикарка.

Наконец арфа замолкла, и мужчины начали расходиться. Уго выдохнул. Дева исполнила последний пируэт и, взмахнув длинными рукавами, грациозно опустилась на траву, разогнав юбками вечернюю дымку.

Уго огляделся и, убедившись, что на них никто не смотрит, подал девушке руку. Она вложила в его ладонь свою и, поднявшись, прильнула к Уго всем телом. От этого прикосновения его бросило в жар.

— Завтра в полночь! — шепнула она ему на ухо. — На этом же месте.

Сказав это, она резко отстранилась, подобрала плащ и венок и направилась прямо в лес. Растерянный Уго остался стоять на месте, провожая девушку взглядом. Через минуту он уже жалел о том, что не догнал ее и не рассказал об Айне.

Оставаться на празднике расхотелось, и Уго, спрятав руки в карманы, направился в гостиницу.

Спал он плохо. Ему снился дом в Техасе. Выйдя на террасу усадьбы, Уго оглядел свои владения и, увидев Айне у пруда, которого в реальности не существовало, окликнул ее. Невеста обернулась, но лицо ее было закрыто черной вуалью. Уго спустился к ней и подошел вплотную, всматриваясь в лицо, но, как ни старался разглядеть любимые черты, облик Айне ускользал от него. Он протянул руку, чтобы поднять вуаль, но Айне остановила его и отстранилась. Образ ее стал стремительно меняться, пока не обрел черты девы в белом одеянии.

— В полночь! — рассмеялась она, бросив ему в лицо венок из морских астр. — Я же сказала — в полночь!

В ту же секунду дева растворилась в неизвестно откуда взявшемся тумане, а пруд превратился в озеро, которое подбиралось к поместью Айне. Оно на глазах росло, расширялось и углублялось… Уго увидел, как вода подступает к его ногам. Он сделал пару шагов назад, потерял равновесие и упал. Вода накрыла его с головой.

В этот момент он проснулся. Задыхаясь, Уго вытер рукавом ночной сорочки покрытый испариной лоб, встал с кровати и открыл окно, глубоко вдыхая холодный влажный воздух. На востоке появилась белая полоса. Светало.

Уго умылся, переоделся и спустился в холл, где тут же заказал у хозяина чашку крепкого кофе. Хотелось курить, но он побоялся пропахнуть дымом: Айне не выносила запах табака. К тому же она знала, что курил Уго, только когда его что-то беспокоило, а рассказывать о вчерашнем происшествии и своем ночном кошмаре он ей не собирался. Завтракали они обычно вместе, поэтому, как только солнце разогнало утренний туман, молодой плантатор направился в усадьбу «Белая лилия».

Айне встретила его холодно. Когда он вошел, она пудрила свое и без того бледное лицо, глядясь в старинное зеркало, обрамленное в бронзу, и даже не обернулась в ответ на его приветствие.

— Полагаю, нам больше не обязательно завтракать вместе, — произнесла она, глядя на его отражение в зеркале.

— И тебе доброе утро, — невозмутимо ответил Уго, уже привыкший к капризам невесты.

Айне резко развернулась.

— Доброе?! — воскликнула она, хлопнув бледной ладошкой по туалетному столику. — Ах доброе! Да как ты посмел прийти в мой дом после того, что сделал?!

— Дорогая, неужели ты все еще злишься из-за вчерашнего разговора? — улыбнулся Уго. — Давай обсудим этот вопрос позже. Я ужасно спал сегодня…

— Ужасно спал! — нервно рассмеялась Айне.

Уго нахмурился. Айне никогда не вела себя так дерзко, ни с ним, ни с кем-либо другим.

— Ничего не понимаю… Я будто в чем-то провинился перед тобой. Объяснись, пожалуйста.

Айне встала, одернула юбку и расправила ткань на затянутой в корсет талии.

— Знаешь, — она подошла очень близко к Уго и вгляделась в его темные глаза, — когда я сказала, чтобы ты искал новую невесту, я не думала, что ты поступишь именно так! Я сказала это… сгоряча! Но ты… ты… я все знаю, Уго. Тебя все видели!

Уго мягко рассмеялся и обнял невесту.

— Так вот в чем дело!

— Ах, ты еще и смеешься?! — вспыхнула Айне и оттолкнула его от себя. — Не смей ко мне прикасаться! Как представлю тебя с этой ведьмой Сибилл! Это омерзительно!

Айне вся дрожала от гнева. Уго заметил это и посерьезнел.

— Позволь, я все тебе расскажу, — примирительно произнес он, — присядь. Присядь, пожалуйста.

— Выслушайте его, госпожа, — посоветовала экономка.

Все это время она была рядом, чтобы подать свежие платки или нюхательную соль, если хозяйке опять станет дурно.

Айне раскашлялась. Проклятый бронхит донимал ее особенно сильно в моменты душевного волнения. Служанка подала госпоже платок. Шурша юбками, Айне присела в кресло и отвернулась к окну. Уго занял кресло напротив.

— Я никогда не видел такого танца, — начал он, — две девушки успели выбрать жениха, а эта, как ты ее назвала… Сибилл? Она не успела. Не хватало мужчин для круга. Я просто хотел ей помочь, понимаешь? Она была расстроена, и я решил, что кто-то из тех, кхм… — Уго деликатно кашлянул, — из тех мужчин — ее возлюбленный. Я был уверен, что она выберет кого-то из них…

— Почему? — повернувшись, перебила его Айне. — Почему ты был в этом так уверен? С чего это вдруг?

— Не волнуйтесь, госпожа, — хлопотала экономка, — вам это вредно.

Айне отмахнулась от служанки нетерпеливым жестом.

— Все из-за торговки, — пожал плечами Уго. — Она сказала, что юноши и девушки договариваются заранее, а ритуал нужен, чтобы строгие отцы не смогли помешать свадьбе. Мне стало жаль эту девушку, и только. Я не искал новую невесту, ведь у меня есть ты. Если бы я знал, как сильно ранит тебя это происшествие, то не пошел бы в тот клятый круг.

— Почему же тогда не рассказал мне?

— Ты так набросилась на меня с порога, что я просто не успел, — соврал Уго. — И если честно, не думал, что ты придашь этому столько значения.

— Она назначила тебе встречу?

— Да.

— Ты пойдешь?

— Да, я должен объясниться.

Нижняя губа Айне задрожала.

— Не ходи! Не ходи к ней.

— Это вопрос чести, дорогая. Я не могу не прийти. Расскажу ей о помолвке и о том, как вообще оказался участником всей этой глупости.

Уго встал с кресла и подошел к невесте. Присев рядом, он взял ее за руки.

— Мы поговорим, и я вернусь. Все будет хорошо.

— Уго, она ведьма, — серьезно сказала Айне, — из года в год никто, кроме убогих и пьяниц, не участвует с ней в «Лебедушке» именно потому, что она ведьма.

— Дорогая, ну какие ведьмы? — рассмеялся Уго. — Это все старухины сказки.

— Нет-нет, ты ошибаешься! Все в деревне опасаются ее. Думаешь, просто так? Она наводит порчу на посевы, губит скот и даже людей. Лишь те, кому нечего терять, идут к ней в надежде на ее благосклонность. Однажды она выбрала Лебедя среди этих несчастных и… сжила со свету!

— Раз она такая зловредная, что же ее до сих пор не изгнали или не отдали под суд? — невозмутимо спросил Уго и шепотом добавил: — Почему не убили, в конце концов?

— Она обещала проклясть каждого, кто ее обидит. Это долгая история. Просто не ходи к ней.

— Чего именно ты боишься?

Айне потупила взор и всхлипнула:

— Я боюсь, что случится что-то ужасное.

— Сколько раз враги призывали несчастья на мою голову! — улыбнулся плантатор. — Если бы проклятия действительно работали, я бы не сидел сейчас рядом с тобой.

— Она может околдовать тебя, — едва слышно возразила Айне.

Уго усмехнулся, но тут же вспомнил, каким жутким и одновременно притягательным был танец Сибилл, как он почувствовал непреодолимое, почти животное влечение к этой женщине, когда она прижалась к нему. Усмешка от этого вышла кривоватой. Уго вздрогнул.

— Надо бы закрыть окно, — сказал он, пытаясь скрыть нервозность за бытовыми заботами, — все будет хорошо. Я не верю в ведьм, и тебе не стоит.

Больше о Сибилл они не говорили. После завтрака Уго уехал в город и до самого вечера был занят делами.

Вернулся он поздно — после захода солнца, и настолько уставшим, что чуть не забыл о встрече с Сибилл. Ему напомнила о ней своим скорбным видом Айне, едва он переступил порог усадьбы. Весь вечер она тревожилась и даже не притронулась к ужину, а когда за окном началась гроза, сочла это дурным предзнаменованием.

Ливень закончился без четверти полночь, и Уго, опасаясь опоздать, спешно покинул усадьбу. Редкие фонари плохо освещали размытую дождем дорогу, и Уго обрадовался, что взял с собой старую лампу. В глубине души он надеялся, что из-за ливня Сибилл не придет к назначенному часу. Но она пришла.

Она ждала его на той самой поляне, закутавшись в белое одеяние. Голову ее украшал все тот же венок из морских астр, а длинные волосы струились по плечам. Фонаря при Сибилл не было, и Уго невольно задался вопросом: как же она нашла дорогу в темноте? Он поставил лампу на скамью и повернулся к Сибилл:

— Здравствуй!

Она ответила Уго страстным поцелуем. Он отпрянул, одновременно оттолкнув девушку от себя. Сердце в груди заколотилось.

— Ты что, безумна?!

— Разве не думал ты обо мне этой ночью, мой Лебедь? — рассмеялась она.

Уго почувствовал, как на голове зашевелились волосы.

— Разве не желал меня во сне? — продолжала Сибилл, беря его за руку. — Я честная девушка, ты не подумай! Но… ты — мой Лебедь, а я — твоя Лебедушка. Не обязательно ждать свадьбы…

Уго отдернул руку и попятился.

— Не будет свадьбы, Сибилл, — резко сказал он, — я пришел сказать тебе: тот танец был ошибкой. Прости, но у меня уже есть невеста. Есть у меня Лебедушка, и это не ты.

Сибилл замолчала. В полумраке Уго не видел ее лица, но чувствовал недобрый взгляд.

— Пойми, — смягчился Уго, — я не хотел тебя обидеть, просто не знал, что это за церемония и зачем. Ты же видишь, я нездешний.

— Врешь! — рыкнула она.

— Богом клянусь.

— Лучше не надо, — предупредила она. — Откуда имя мое знаешь?

Уго растерялся. Казалось, Сибилл читает его мысли.

— Тебе сказали, что я ведьма, так?! — разозлилась она. — Поэтому ты передумал!

— Вовсе нет, — возразил он. — Мне пора, Сибилл. Тебе придется найти себе другого… Лебедя. Прости.

Уго взял лампу и быстрым шагом направился туда, откуда пришел.

— Не быть тебе с твоей Лебедушкой! — бросила ему в спину Сибилл. — Все равно не быть!

Уго не ответил и поспешил покинуть поляну. Вслед за едкими словами в затылок прилетел и венок. Уго обернулся. Фигура Сибилл выделялась во тьме зловещим белым силуэтом.

Всю дорогу он старался не думать о ней, но мысли будто сами собой лезли в голову. Танец, так похожий на ритуальный, ее дикие движения, чувственные прикосновения и волнующий шепот на ухо… Страстный поцелуй, ее руки на его шее… Такое невозможно забыть.

Появление Сибилл во сне ему также не нравилось. Как она вообще узнала об этом? Никогда прежде Уго не мучили кошмары, да и тревогу он испытывал лишь в одном случае: когда перед сном забывал положить у изголовья заряженное ружье. И сейчас Уго чувствовал себя предельно глупо: он не боялся свирепых индейцев, но испугался… женщины?

На подходе к особняку он постарался придать своему лицу самое непринужденное выражение. Дверь открыла экономка.

— Госпожа Айне не спит? — спросил Уго.

— Что вы… она ждет вас, господин Уго. Сама не своя от…

Дослушивать Уго не стал. Ему хотелось как можно скорее выбросить из головы воспоминания о Сибилл, заменив их другими, об Айне. Ворвавшись в залу, он нашел ее взглядом. Она стояла у окна и обернулась на звук открывающейся двери. Глаза ее блестели, отражая огоньки свечей в канделябрах. Увидев Уго, она подалась вперед. Он поспешил к ней и прижал ее к сердцу, надеясь, что она не почувствует, как часто и сильно оно бьется. Уго погладил невесту по спине, втянул носом аромат ее духов и закрыл глаза, запоминая этот миг во всех мелочах и деталях, словно это было последнее объятие в его жизни.

— Вы поговорили? — спросила Айне, отстраняясь, чтобы посмотреть жениху в глаза.

— Да.

Айне вопросительно приподняла брови.

— Она все поняла, — солгал Уго.

— Тогда почему ты так взволнован? — недоверчиво нахмурилась Айне.

Уго замялся.

— Не поверю, что Сибилл может такое простить… — продолжила Айне, от напряжения заламывая руки, — ответь мне честно!

— Да какая разница, что она сказала? — начал сердиться Уго. — Я объяснил, что у меня уже есть так называемая Лебедушка. Сообщил ей о тебе, это главное!

— Она знает, кто твоя невеста?

— Это имеет значение?

— Конечно! Сибилл мстительна, у нее длинные руки, а дотянуться до тех, кто рядом, — проще простого!

Уго хотел было сказать правду, но тут же передумал, решив воспользоваться страхом Айне.

— Она знает.

— Горе мне! — всплеснула руками девушка. — Горе нам всем!

Уго выдержал паузу и покачал головой, делая вид, будто очень сожалеет о случившемся. Айне начала сильно кашлять и задыхаться. Уго усадил ее в кресло и громко позвал экономку. Та ворвалась в залу, готовая к очередному приступу, неся в руках склянку и какие-то тряпки. Как только Айне пришла в себя, Уго продолжил свою игру.

— Я не хотел волновать тебя, дорогая. Прости… Сибилл бросала мне вслед какие-то проклятия, я не слушал. Не думаю, что она может чем-то нам навредить, но…

— Что?..

— Если ты так переживаешь, мы можем уехать далеко-далеко отсюда. Туда, где Сибилл не сможет до нас добраться.

— В Техас? — догадалась Айне.

— Если только ты пожелаешь.

Вспоминая последнюю встречу с Сибилл, Уго и сам был бы рад убраться подальше от этой женщины. Она одновременно и притягивала его, и внушала необъяснимый, животный страх. Уго не мог отделаться от чувства, что она и сейчас наблюдает за ним.

— Не спеши, — мягко добавил он, надеясь, что к утру Айне свыкнется с мыслью об отъезде, — подумай до завтра.

Айне не ответила.

Всю ночь Уго промучился. Никогда прежде он не видел настолько ярких и пугающе реалистичных сновидений. Он оказался на поляне, вокруг него плясали девы в белых платьях и лишь одна — в черном. Уго пытался найти среди них Айне, но никак не мог различить лиц танцующих.

— Кто из нас твоя Лебедушка? — наперебой смеялись они, кружась вокруг него. — Кто теперь твоя невеста?

Уго схватил наугад одну из дев за белый рукав, но та вырвалась и исчезла, оставив в его руке белые перья.

— Упустил! Упустил! — злобно расхохотались остальные.

Уго проснулся и резко сел на кровати. Простыня под ним сбилась, одеяло лежало на полу. Весь мокрый от пота, он поднялся, зажег лампу и закурил прямо в номере. От кого-то он слышал, что индейцы умеют бороться с дурными снами, сплетая для них ловушки. Конечно, это все вздор, думал Уго. Когда-то от бессонницы и ночных кошмаров его мать принимала лауданум. Если так будет продолжаться, он обратится к лекарю. Выпуская дым в приоткрытое окно, Уго нервно усмехнулся: до чего способна довести встреча со склочной женщиной. В ведьмовство он по-прежнему не верил, хотя его пугало, как Сибилл смогла завладеть его разумом и пробраться в сны. Впрочем, даже самому себе Уго не хотел признаваться в том, что он ее побаивается.

Он попробовал отвлечься от мыслей о ней и предался приятным грезам, представляя, как они с Айне входят в его поместье в Техасе. Пожалуй, он разрешит ей взять с собой верную экономку и даже повара, если они захотят. В том, что Айне согласится уехать, Уго теперь почти не сомневался.

Успокоившись, Уго поправил постель и лег. Задремал он быстро. К несчастью, вместе со сном вернулись и девы в белом. Теперь у них у всех было лицо Айне, но стоило ему схватить одну за руку, как та превращалась в Сибилл. Мечась в постели, Уго просыпался снова и снова, до самого рассвета.

В ужасном расположении духа он отправился в «Белую лилию». Айне сообщила о своем решении переехать, чем очень обрадовала Уго. Слуги тут же начали собирать вещи, а Айне только и делала, что лила слезы. Она ничего не ела уже целые сутки, и, казалось, единственное, что давало ей силы, — это созерцание озера из окна своей спальни. Уго не мешал ей, хотя ее нездоровая привязанность к этому водоему его раздражала. Глаза невесты покраснели от слез, и сама она будто ссутулилась. Уго понимал, что страх перед Сибилл и тоска из-за неизбежного отъезда сделали ее уязвимой, но не хотел, чтобы она передумала. Он знал, что рано или поздно озеро уничтожит фундамент особняка, потом сгниет пол и обвалится накренившаяся башня, посыплется потолок и обрушатся стены. Айне не желала слушать разумные доводы, слепо веря, что особняк еще можно спасти, зато боялась проклятия Сибилл. Уго не переубеждал невесту, ухватившись за этот страх как за единственную возможность спасти ее.

На следующий день он отправился в Дублин: на его наследство нашелся покупатель. Предстояло уладить все вопросы с документами. Оставив невесту со слугами собирать чемоданы, он поспешил уехать. Сделка заняла пару недель. Мучимый неприятными кошмарами с участием Сибилл, Уго мало спал. Он обратился с этой проблемой к местному лекарю, и тот дал ему пузырек со спасительным снотворным, благодаря которому Уго наконец смог провести целую ночь в забытьи. Но ожидаемого облегчения это не принесло.

Уставший, но довольный сделкой, Уго спешил в особняк у озера. Лужайки, круглый год остававшиеся зелеными, припорошил снег. Зеленовато-красные заросли дикого винограда, покрывающие стены «Белой лилии», ярким пятном выделялись на фоне снежного великолепия. На мгновение Уго стало жаль покидать эти места, но, как только он подошел к дверям, все сожаления испарились. Веранда за время его отсутствия заметно просела, и дверь перестала закрываться до конца. Уго занес руку над дверным молотком, но не успел постучать: ему открыла уставшая и изможденная экономка.

— Господин Уго… — шепотом произнесла она, — как хорошо, что вы вернулись!

— Что-то случилось?

Уго снял с головы цилиндр и стряхнул с него снег.

— Идите за мной. Оставьте пальто, не снимайте.

Встревоженный Уго поспешил за экономкой. Половицы протяжно скрипели под ногами. Дом пах сыростью еще сильнее прежнего. Уго показалось, что, пока он занимался делами в Дублине, здесь совсем не топили: воздух внутри был почти такой же холодный, как и снаружи. Из стен торчали пустые гвозди: пару недель назад на них висели портреты прародителей семьи Айне.

— Сначала мы думали, что волосы выпадают из-за волнений, — сказала служанка, провожая гостя в спальню, — вы же знаете, как тяжело госпожа переживает отъезд, как боится проклятия Сибилл. Но потом…

Дверь в спальню Айне была открыта. Уго вошел внутрь и увидел, что окно в комнате распахнуто, а снег с улицы падает прямо на пол. Сильно пахло лекарствами. Уго услышал тихий стон и увидел, что Айне лежит в постели.

— Что происходит?! — возмутился Уго, закрывая окно. — Айне, ты больна? Что случилось?

Он поспешил к ее постели.

— Не подходи, прошу! — сдавленно ответила Айне и отвернулась к стене, закрывшись от Уго простыней. — Откройте окна! Мне жарко… и пить, дайте пить!

Экономка вновь распахнула окна, налила чистой воды из кувшина, что стоял на туалетном столике, и подала хозяйке. Из-под простыни показалась темная рука.

— Какого черта… — не выдержал Уго и, подойдя к постели больной, сорвал с нее простыню.

Существо под ней истошно закричало и закрылось руками. Уго застыл в немом ужасе. Кожа Айне посерела, пряди ее блестящих черных волос усеивали подушку, а на голове образовались проплешины. Шея стала такой тонкой, что Уго без труда разглядел сухожилия, обтянутые серой кожей. Плечи и руки покрылись то ли шерстью, то ли пухом. Айне закрыла лицо тощими потемневшими ладонями со сросшимися пальцами.

— Господи Исусе… — только и сказал Уго.

Айне отняла изуродованные руки от лица и взглянула на него. Глаза, прежде отличавшиеся небесной голубизной, теперь налились кровью, как и ее когда-то бледные губы.

— Пить… — прохрипела она снова, — пожалуйста, пить…

Экономка, едва сдерживая рыдания, поднесла ей стакан с водой. Уго смотрел и не верил своим глазам. Айне, сидя в постели в одной сорочке, подобрав под себя ноги, жадно пила воду, зажав стакан между ладонями. Остатки воды она выплеснула себе в лицо, после чего открыла глаза и посмотрела на Уго.

— Уезжай, — дрожащим голосом сказала она, — беги отсюда. Видишь, что сделала со мной ведьма? Уезжай и забудь обо мне.

Потрясенный Уго попятился, поставил цилиндр на стол и развернулся к окну. Ему показалось, что озеро теперь еще ближе, чем прежде. Он закрыл глаза и постарался проснуться: Уго хотелось верить, что это очередной кошмарный сон, один из тех, что терзали его после того рокового танца.

— Доктора вызывали? — спросил он у экономки, заботливо укрывающей хозяйку простыней.

— Трижды приезжали из города, — отозвалась она. — И кровопускание делали, и банки ставили. Мы даже священника приглашали… Все без толку. Лекарств целая полка, да ничего не помогло…

— Они сказали, что с ней?

— Лекари говорят, что истерия… Священник назвал это одержимостью. Господин Уго! — взмолилась служанка. — Не верю я им… все в деревне знают, что это ведьма наслала беду. Все знают! Но никто не пойдет к ней, а я бы вот собственными руками ее удавила, кабы только могла…

— Надо вызвать другого врача, — уверенно ответил Уго.

Он развернулся и, подойдя к Айне, присел на край ее постели.

— Мы что-нибудь придумаем, дорогая, — сказал он, погладив ее через простыню по исхудавшей спине, на которой можно было без труда сосчитать позвонки, — я что-нибудь придумаю…

— Убеди Сибилл снять проклятие, — тихо ответила Айне, — а если она не захочет, убей ее! Или меня.

С тяжелым сердцем Уго поднялся и покинул усадьбу, чтобы отправить срочную телеграмму в Белфаст и другие города острова. Он обещал огромные деньги тому, кто сможет вылечить его невесту от неизвестного недуга.

Лекари начали съезжаться со всей страны. Уго оплачивал дорогу и проживание каждому, кто обещал исцелить Айне. Но одни, проведя ряд манипуляций, признавали свое поражение. Другие собирали ученый совет. Третьи рекомендовали Айне завещать свое тело Академии наук для исследований. Последних экономка прогоняла вон, грозя кочергой.

Уго почти перестал спать и от усталости потерял бдительность, чем не преминули воспользоваться шарлатаны. Обещая волшебное исцеление его невесте, обманщики брали предоплату за свои услуги, а потом исчезали.

Когда на руках, плечах и голове Айне начали расти черные перья, а ноги в судороге поджались к животу и обросли пухом, она, корчась от боли, перестала кого-либо к себе подпускать. Шея ее вытянулась еще сильнее, а на губах появились острые зазубрины.

— Не хочу никого видеть! — бешено кричала она. — Приведи ко мне колдуна или убирайся из моего дома! Прочь! Все прочь!

В исступлении она размахивала изуродованными руками, опрокидывая на пол склянки со снадобьями и мазями, которыми ее пыталась лечить экономка. Разбиваясь, они распространяли по особняку удушливый запах дегтя, нефти и благовоний. Окна в доме перестали закрывать даже на ночь: хозяйка постоянно жаловалась на духоту и требовала воды. В ночь, когда Айне начала мучительно терять зубы, Уго не выдержал.

— Где живет ведьма? — спросил он у экономки.

— На окраине, рядом с кладбищем, господин… к северу от деревни.

Не теряя больше ни минуты на лекарей и обманщиков, Уго вернулся в гостиницу и забрал оттуда ружье, которое привез с собой в надежде поохотиться на куропаток.

Гнев и отчаяние гнали Уго по каменистой дорожке мимо домов, из окон которых доносились ароматы хлеба и запеченной птицы. Жители готовились к Рождеству. Уго не замечал ни огоньков, ни украшений вокруг, не чувствовал прохлады зимнего вечера. Он слышал лишь биение крови в висках. Уго не верил или не хотел верить в колдовство, до последнего надеясь на науку и медицину, но они подвели его. Теперь первое, чего он всеми силами желал, — это проснуться осенью, в тот день, когда они поссорились с Айне, и не ходить на тот клятый праздник.

Вторым желанием была месть.

Уго вышел на окраину деревни, миновал поляну «Лебедушки» и оказался у старого кладбища, густо заросшего деревьями. Справа от него показался огонек, и Уго пошел по тропе, ведущей прямо к жилищу Сибилл. В окне ее лачуги слабо подрагивал свет: ведьма была дома. Под ногой Уго звонко хрустнула ветка, и со двора Сибилл послышался громоподобный лай. Уго застыл. Дверь дома приоткрылась, тусклый свет лампы упал на крупного серого пса.

— Кто здесь? — спросила ведьма, вглядываясь в темноту.

Уго прицелился. Раздался выстрел, и собака повалилась на бок, не издав ни звука. Ведьма вскрикнула и захлопнула дверь. Уго вышел из своего укрытия. Подойдя, он дернул дверь на себя, но она не поддалась.

— Открывай, Сибилл! — потребовал он. — Не то я достану тебя оттуда силой.

Изнутри послышалась возня. Уго различил звук отворяющегося окна с другой стороны и пошел на него, но ведьма уже выбралась наружу и побежала в сторону кладбища. Ее темное одеяние почти сливалось с темнотой, и Уго упустил бы ее из виду, если бы не светлые волосы, которые она не успела убрать под платок.

Он побежал за ней следом, но ведьма петляла и периодически замирала за надгробиями. Ветви деревьев хлестали Уго по лицу и рукам, и ему казалось, что это мертвецы хватают его за одежду, чтобы помочь ведьме уйти. Несколько раз Уго больно ударялся о кресты, но погоню не прекращал. Как волк, почуявший кровь, он гнал свою добычу, не давая ей времени отдышаться. И хоть земля была против него, небеса ему помогли: тучи разошлись, и луна осветила старое кладбище. Уго разглядел ведьму далеко впереди: похоже, она отлично знала эти места и понимала, куда бежать и где прятаться.

Уго остановился, снял ружье с плеча, взвел курок и прицелился. Прогремел выстрел. Над кладбищем черным облаком поднялась стая вспугнутых птиц. Ведьма вскрикнула и упала.

Подойдя ближе, он склонился над ней. В этот момент она резко приподнялась и наотмашь ударила Уго камнем: удар пришелся в висок. На секунду молодой плантатор потерял сознание и повалился на землю. Сибилл вскочила и, прихрамывая, побежала прочь. Уго, превозмогая боль и гул в голове, подтянул к себе ружье, прицелился и выстрелил снова. Сибилл упала. Уго сделал над собой еще одно усилие, вытер рукавом кровь с лица и поднялся. Подойдя к Сибилл, он присел рядом, перевернул ее на спину и жутко усмехнулся.

— Я не смогу сделать то, чего ты хочешь, — прошептала она.

— Я еще ничего не сказал!

— А я и так знаю.

— Вот как? Зря я не верил, что ты ведьма.

— Нет, не ведьма…

— Тогда отку…

— Провидица я, — перебила его Сибилл, — знаю, что с твоей невестой, но помочь ей не смогу.

— Проклятие наслала, а снять не хочешь?! — взревел Уго.

— Я провидица, — повторила Сибилл. — Я всегда предупреждала людей о засухе и о болезнях, но меня не слушали. А когда предсказания сбылись, обвинили в своих несчастьях. Что мне оставалось делать? Я сказала, что прокляну всех и каждого, кто обидит меня, лишь бы меня не трогали. А видения… теперь остаются при мне.

— Мне плевать на твои видения! Что ты сделала с моей Айне?!

Сибилл не отозвалась.

— Очисти душу перед смертью: сними проклятие, и я похороню тебя как христианку.

Сибилл застонала.

— Что ты с ней сделала?! — заорал Уго, тряся ее за плечи.

— Ничего… не я убиваю твою невесту…

— А кто же?! Кто тогда?! — сам не свой от ярости кричал Уго. — Это ведь ты сказала, что мы не будем вместе!

— Таким было мое видение о тебе, — еле слышно ответила Сибилл.

— Сними проклятие! Сними! Сними! — требовал Уго, чувствуя, как Сибилл слабеет.

— Нет никакого проклятия…

— Тогда что убивает ее?! Скажи мне правду!

— Ее страх…

Уго продолжал трясти Сибилл за плечи, плача и требуя от нее ответа, но она больше не отзывалась: жизнь покинула ее. Где-то рядом, будто насмехаясь над ним, тихо расхохотался филин. Отчаявшись, Уго оставил Сибилл лежать на земле, а сам прислонился спиной к дереву. Голова невыносимо болела, лицо с левой стороны распухло и налилось кровью. Уго обмяк и отключился.

Очнулся он на рассвете, когда вдалеке зазвонил колокол. Пальто, напитавшееся кровью и потом, замерзло, а ноги затекли. Уго совсем продрог. Он с трудом поднялся и глянул на Сибилл. Ее тело окоченело, а лицо посинело, затуманенный взгляд устремился в небо. Снег вокруг нее побагровел. Уго поднял ружье, спрятал руки в карманы и направился вон с кладбища. Вереск, покрытый инеем, хрустел под ногами, голова гудела, а тело трясло от холода.

Уго миновал поляну и вышел к деревне, где бродячие псы, завидев его издали, поджимали хвосты и разбегались: свирепый и окровавленный вид Уго мог испугать кого угодно. Люди, спешащие на утреннюю службу, крестились и шептались, провожая Уго взглядом.

«Белая лилия» встретила его распахнутыми дверями и окнами. Утренний туман и сырость, ползущие с озера, медленно забирались в дом, ощупывая его и обнимая со всех сторон. Уго ступил на просевшее крыльцо, отозвавшееся не то скрипом, не то стоном, и прислушался. Тишина. Дом казался пустым и мертвым.

Уго шагнул внутрь, прошел мимо залы в длинный темный коридор с торчащими из стен гвоздями, миновал пустую столовую и остановился у приоткрытой двери спальни. Дверь поскрипывала от сквозняка, в утреннем свете был виден ползущий из-за нее туман. Уго толкнул дверь. На полу в беспорядке валялись бронзовые подсвечники, книги, тряпки, черные перья, рыбьи головы и разбитые пузырьки из-под лекарств, пропитавших собой старый паркет. В комнате пахло сыростью, тиной, аммиаком и камфорой. Кровать госпожи была пуста — Уго заметил на ней лишь несколько длинных черных перьев и рыбью чешую. Верная экономка сидела в кресле, отвернувшись к окну.

— Что случилось? — хрипло спросил Уго. — Где Айне?

Экономка не отозвалась. Уго вошел и, схватив служанку за рукав, попробовал разбудить, но тут же отпрянул: ее рука соскользнула с подлокотника и безжизненно повисла. Мертва! Застывший взгляд женщины был направлен в окно, на бледных щеках блестели слезы, а рот страдальчески перекосился. Уго нахмурился, подошел к окну и, опершись на подоконник руками, выглянул на улицу. Туман, ползущий от воды, частично закрывал собой озеро, но Уго различил на его поверхности черную птицу. Лебедь! Прекрасный черный лебедь грациозно вытягивал шею и хлопал крыльями, разгоняя утреннюю дымку.

В задумчивости Уго вышел из дома и направился к озеру. Земля хрустела и чавкала под ногами: тонкий лед, покрывающий палую листву и влажную почву, ломался, и подошвы сапог Уго проваливались в грязь. Спускаясь к воде, он думал о последнем разговоре с Сибилл.

Он также припомнил, как экономка рассказывала, что в детстве у Айне резко начинал болеть живот всякий раз, когда она не хотела идти в воскресную школу. А однажды, узнав о симптомах подагры, госпожа пожаловалась и на боль в суставах. Лекари разводили руками, а спустя некоторое время все заболевания проходили без какого-либо лечения.

«Нет никакого проклятия…» — звенели в ушах слова Сибилл.

Уго остановился у самой воды и, глядя на лебедушку, спокойно плывущую по озеру, до последней секунды не мог поверить, что действительно сделает это. И все же крикнул:

— Айне!

Черная птица обернулась и захлопала крыльями.

Осень кнутом прошлась по окрестностям Эссекса, прогоняя жизнь с угодий. Земля трескалась, кричала, но подчинялась, в страхе обращая листву в пепел, а разнотравье — в пыль. Каждый, кто не успел сбежать, скрыться от неминуемой участи, должен был погибнуть. Так пастбища превратились в погосты.

Однажды возлюбленная сказала мне: «Если бы я могла выбирать, то предпочла бы умереть осенью, ведь это так естественно. Упокоиться в земле вместе с природой».

Промозглые дожди оплакивали ушедшие огненно-дымчатые пейзажи. Урожай был собран. Вместо удушливо-сладкого благоухания яблок, груш, тыкв и прочих даров матушки-земли в воздухе ощущался запах сырости, гниющей травы и отчаяния. И если бы у холода был собственный аромат (с нотами мяты и сандала), я бы знал, где разбился целый флакон.

Присев на лавочку отдышаться (где моя молодость!), я обвел взглядом окрестности. В Отэм-холле я был впервые. Большой белесый особняк с темно-коричневой крышей, куда меня пригласили, находился в довольно сносном состоянии, пусть местами и обветшал. Фасад здания простой, без изысков, с «проплешинами». Он напоминал голову павшего в бою солдата, что нашел приют на одиноком холме. Или гриб с неказистой шляпкой на грязно-белой пухлой ножке. У нас было что-то общее: мы оба знавали лучшие дни, но все еще не сдавались.

— Ах, вот и вы! — вышел навстречу «юноша» лет сорока. Доживете до моих лет, этот возраст будет и вам казаться юностью. Это был Эрик Уоллес, умолявший наведаться к нему перед отбытием домой.

— Доктор, как же я рад, что вы к нам приехали, бросили все дела! Ваша практика известна на всю Англию. Прошу. — Хозяин рукой указал направление.

Я кивнул, не желая тратить время понапрасну. Только в старости начинаешь так ценить каждую минуту: прожитый впустую день будто целая книга, которая пойдет на растопку в печь, если не успеешь ее прочитать. Или спектакль, который дадут вне зависимости от твоего присутствия.

«Юноша» что-то долго и сбивчиво рассказывал, но с возрастом у докторов вырабатывается привычка отсеивать словесный мусор. По крайней мере, так работало мое восприятие. Хотя это не единственная приобретенная с годами способность. Со временем я стал поэтичнее.

Мы оказались в саду угасших красок. Удручающее зрелище: словно с человека срезали всю плоть и остались одни кости.

У облупившегося неработающего фонтана сидела пожилая женщина в черном закрытом платье, бархатной накидке, в шляпке с траурной вуалью.

— Это моя мать — Флоренсия Уоллес. Она перестала разговаривать. И зрение будто утратила тоже.

— Когда-то я знал одну особу с таким именем, — начал я в надежде разговорить хозяина. — Росли по соседству. Из маленькой озорной, но доброй девчонки получилась настоящая леди! Я был в нее влюблен, конечно.

Старый дурак, пора замолчать! Не вспоминал… так давно… зачем сейчас?

— У вас в семье кто-то умер? — бесцеремонно поинтересовался я у мистера Уоллеса.

— Три года как она потеряла мужа, а я отца.

Начал накрапывать дождь, и мы поспешили укрыться в доме.

Несмотря на потревоженную занозу в груди, при одном упоминании о Флоренс в душе ожил цветок. Я разволновался и, подарив себе минутку, сделал щедрый глоток предложенного вина. Но беспокойство отчего-то продолжало нарастать.

Чтобы не встретиться с хозяином взглядом, я посмотрел в окно. Глаза старика — открытая книга. Бездонная пропасть, жерло былых страстей, падений и передряг. Смотрящий может и не вынести всего, что там сокрыто. Вглядится — утонет ненароком.

Дождь стих. За окном начал собираться плотный туман. Белая мгла, не иначе. И эта, казалось бы, легкая, невесомая материя приближалась к дому с безжалостностью хищника. Она бесцеремонно поползла вверх по окнам, пытаясь пробраться внутрь дома. По стеклам пробежала мелкая дробь. Я вздрогнул.

Эрик Уоллес не заметил стука.

— Вы правда ее любили?

Ох, не к добру старому сердцу вспоминать все это…

— И Флоренс любила меня. Я просил ее руки…

Туман забирался все выше, закрывая свет, набирал силу, мощь. Казалось, еще чуть-чуть — и разобьет окно вдребезги.

— Флоренс была из богатой семьи. А мой отец сделал пару неудачных вложений и чуть не пустил нас по миру. Я отправился за границу в надежде выучиться на доктора, чтобы прокормить семью. Но едва уехал, как отец Флоренс захворал. Уйти, оставив дочь одну с невнятным будущим, он не мог.

Горло заскребло. Каждое следующее слово не хотело облачаться в звук, словно сам бес застрял в глотке и не давал языку шевелиться.

Осень делает меня меланхоличным. И болтливым, как оказалось. Старый дурак перетряхивает свое барахло.

— Пока меня не было, на горизонте появился богатый джентльмен и предложил себя в качестве потенциального мужа Флоренс.

Треск стекла. Оглушительный взрыв. Следом — град осколков. Они звенели на ветру, кричали. Это был крик мандрагоры! Россыпь хрустальной пыли заклубилась в помещении. Еще мгновение — и перед глазами замаячили стеклянные искры. Даже дышать и шевелиться теперь было опасно. Но никто, никто кроме меня этого не видел.

Глаза заслезились от такой-то пыли, и я опустил веки. Теперь ничего не вижу. Теперь хорошо.

— Помню письмо Флоренс, зачитанное до дыр. Она умоляла приехать и все исправить… А я…

— А вы?

— Ринулся на ближайший корабль, даже не собрав багаж. Едва сойдя на берег, без отдыха, загнал двух лошадей почти до полусмерти. Но не успел…

Оживший на благодатной почве воспоминаний о Флоренс цветок зачах. Его испепелила непроглядная осень в моей душе. Я снова убивал нашу любовь.

— Вы жалеете об этом?

— Много лет терзаюсь мыслью, что все сложилось бы иначе, если бы я тогда остановил венчание.

Я боялся пошевелиться, чтобы случайно не привести в движение стеклянную пыль. Замер, наблюдая, как в разбитые окна вползает туман. Бесшумной змеей преодолевает все препятствия. Плавно захватывает островок за островком подвытертого паркета, словно океан топит материки.

Служанка, которая переодевала миссис Уоллес после прогулки, привела хозяйку в гостиную.

Надо было вернуться в реальность. Я резко поднялся, стряхнув с плеч осколки (надеюсь, никто не заметил этого движения). Хрустальные кристаллы сделали реверанс на прощание, поблескивая на свету. Я подошел к женщине, которая ожидала в кожаном кресле, взял ее за руку в надежде установить контакт, но едва не выругался вслух, увидев на безымянном пальце… вместо кольца… застарелый ожог.

— Миссис Уоллес… — растерянно произнес я и замолчал на минуту. — Я — доктор Вильям Гарднер.

Осторожно, пытаясь не испугать почтенную даму, я приподнял вуаль. Передо мной сидела женщина, казалось, на доброе десятилетие старше меня. Впалые щеки, шершавый рот с небольшими заедами в уголках губ, глаза… глаза!

— Вы видите, мать даже не смотрит на присутствующих. Словно ей дано видеть насквозь!

Через пустующие дыры оконных рам в дом ворвался ветер. Захватив с собой пеструю мозаику осенних листьев, он разнес их по комнате. Одни заняли самые хорошие места, другим пришлось устроиться где попало — от верхних полок картинных рам до ваз и цветочных горшков. Повеяло прохладой.

Надо признать, миссис Уоллес производила жуткое впечатление. Глаза распахнуты сверх меры, будто она чем-то удивлена. Веки приподняты, глазные яблоки слегка выпучены, зрачки расширены. Я бы мог понять причину, если бы она увидела рысь, пересекающую гостиную. Но если она так выглядит всегда… должно быть объяснение! Состояние, в котором пребывала женщина, было сродни трансу.

Я провел тщательный осмотр, благо саквояж с необходимыми инструментами всегда под рукой. Тем временем подоспел чай. Миссис Уоллес не глядя безошибочно взяла кружку с блюдца, поднесла ко рту и отхлебнула.

— Случай необычный, мистер Уоллес. Полагаю, ваша мать физически здорова. Причиной состояния, в котором она находится, мог послужить стресс. Может быть, смерть вашего отца шокировала ее?

— Она не любила его. Или, может быть, я не застал ту пору, когда любила. Да и со мной редко проводила время. Отец пригласил кучу учителей, мать отошла на задний план. И после этого совсем потерялась… Однажды она обронила такую фразу… Что, если бы на то была ее воля, она бы больше не открывала рта. Со смерти отца… мама все больше и больше стала молчать…

Как горько мне было слышать это. Разве заслуживает человек столь печальной участи? И этот траур — по мужу ли миссис Уоллес его носит? Или по себе?

— Я бы хотел помочь вашей матери, Эрик. Могу задержаться на пару дней.

Вздох облегчения, изданный хозяином дома, пронесся эхом по комнате, отскакивая от стен, и умчался ввысь по лестничному лабиринту. Осенние листья взмыли вверх и медленно, словно снег, стали опускаться.

В ту ночь сон никак не шел. Призраки памяти блуждали в голове и бередили душу. Я накинул халат и стал мерить шагами небольшую комнату.

Через четверть часа я рухнул в кресло у окна и стал щелкать пальцами — дурацкая привычка, которая раздражала жену. Как сейчас слышу ее слова: «Вильям, прекрати так делать. Твои суставы хрустят, будто мы старики».

Старик… Теперь я старик.

Когда это произошло?

Закрыл глаза, чтобы успокоиться.

Я снова увидел ее. Спустя десять лет после злополучной свадьбы… На балу. Моя Флоренс! Она совсем не изменилась. Хотя лицо стало чуть строже, потеряв детскую наивность. Годы, разделявшие нас, рухнули неподъемным грузом на плечи. Я находился в полуобмороке. Десять лет назад друзья уверяли: эта детская влюбленность пройдет. Теперь я знал — этому не бывать.

Меня поцеловала удача. Зазвучал вальс, предполагающий смену партнеров. Пара проходов — и мы оказались друг напротив друга. Я подал руку, и Флоренс вынуждена была ее принять. Она казалась растерянной. «Узнала меня!» — ликовал я. Но напрасно — она быстро собралась и отвела взгляд. Я закружил Флоренсию в вальсе… И весь мир закружился со мной.

— Флоренсия, счастлив тебя видеть!

Мой пыл наткнулся на ледяную завесу. Молчание. Флоренсия двигалась механически. Ее руки были напряжены, а лицо безразлично. Каждый поворот — резкий, как пощечина. Видимо, встречи могут быть и такими — словно в фехтовальном зале.

— Фло, — ласково позвал я ее, как в детстве, но вместо ответа — тишина.

Больно.

Век танца недолог. Нужно срочно что-то предпринять, пока мы еще кружимся в этом треклятом вальсе. Притянул Флоренс за талию ближе. Она вскинула брови и уперлась в меня тяжелым, злым взглядом. У моей Фло в арсенале такого не было.

— Знаю. Я подвел тебя. И себя. Если бы можно было исправить…

Что толку теперь сокрушаться? Но я не мог иначе. Нутро жгло крапивой, казалось, либо сгорю вмиг, либо совершу глупость.

Мы оба замолчали. Мир все еще кружился перед глазами. Но эйфория прошла. Меня тошнило.

— Я бесконечно виноват… Но я сделал все, что мог. Если бы сумел плыть быстрее корабля — плыл бы. Бежать быстрее лошади — бежал бы.

— Теперь это бессмысленный разговор. И честное слово, если ты будешь слишком близко, я дам тебе пощечину и уйду посреди танца. Будет скандал!

Откуда эта агрессия? Я заслужил, но… она не знала…

Последняя попытка.

— Ты была прекрасна в подвенечном платье, — сказал я шепотом, но увидел, что она услышала. — Тонкое жемчужное кружево… И нежный венок из флердоранжа…

Эту картину больно вспоминать. Два разбитых сердца в ликующей толпе.

Слова попали в цель. Флоренсия посмотрела на меня снова. Не веря.

— Помнишь, когда вы выходили из церкви, ты уронила платок? И кто-то из толпы протянул свой?

Показалось, что Флоренсия потеряла равновесие.

— Я опоздал на полчаса, быть может… Но эти полчаса решили все.

Танец оборвался. У меня закончился воздух. Я проводил Флоренс к пристально наблюдающему за нами мужу и покинул зал.

До конца вечера перехватывал бокал за бокалом, пытаясь очнуться от потрясения. Лишь когда захотел выйти на балкон, услышал, как кто-то всхлипывает в темноте. Как мать, всегда с точностью определяющая плач своего ребенка, я знал, кому он принадлежит.

Звучал тревожный вальс. Я расставил шахматы и проиграл партию, даже не начав ходить.

Я очнулся ото сна в кресле. Или от наваждения? Потный, дрожащий старик. Протер глаза и сделал пару медленных вдохов. Такие переживания мне уже не на пользу. Хотел было встать и перебраться в постель, но взгляд выхватил силуэт в окне. Кто-то в потемках сидел на лавке у фонтана…

Накинув халат, забыв о приличиях и холодной погоде, я едва обулся и выбежал из комнаты, чуть не споткнувшись в мрачном коридоре и не улетев с лестницы. Пролеты превратились в ленту, которая вздыбливалась волной, струилась, текла и пыталась сбросить. Движения стали цирковыми прыжками, а затея — настоящим аттракционом.

Смертельное дыхание осени преследовало меня. По спящему дому раздался набат. С молодецкой прытью я совершил самый длинный прыжок и покинул нерадивую лестницу. Теперь бежать! Бежать так быстро, будто легион чертей гонится за мной.

Лишь приблизившись к заветной цели, я увидел, что желанная скамья абсолютно пуста. Возглас разочарования будто вой волка. Быть не может!

— Где ты? — закричал я, вновь переживая боль опоздания.

Не смея даже сесть на пустую лавку, я обессиленно рухнул на край фонтана, согнувшись пополам, словно пряча голову от упрекающего меня неба. Я не заслужил видеть звезды. А им не стоит видеть меня.

Сильный толчок в плечо чуть не опрокинул в воду, развернув корпус, насколько было возможно. Второй — в спину. Еще один. Я очутился на коленях, лицом над водной поверхностью. Едва успел заметить в отражении звезды и тень от собственной головы, как перед глазами потемнело.

Вниз! Чья-то сильная рука сдавила шею. Окунула в ледяную воду. Я лишь успел задержать дыхание. Холод сжал лицо. Будто тысячи игл впились в кожу.

Зажмурил глаза, изо всех сил пытаясь вырваться, но тщетно. Я слабый старик, которого хотят утопить ночью в фонтане.

Вода! В носу, ушах, во рту. Как же я ненавижу воду! Если это конец, то я отказываюсь принимать его здесь и сейчас!

Едва не задохнувшись, почувствовал, как меня рывком вырвали из ледяного плена. С жадностью глотнул воздух и хотел было оглянуться, но мрачная тень нависла над моим отражением, перекрыв его.

Снова в воду! Кто-то хочет моей смерти… или просто пытает?

Внезапно хватка преступника ослабла. Он отпустил меня.

Я вынырнул из воды и резко обернулся. Вокруг не было ни души.

Трясясь от холода и страха, по пояс мокрый (под осенним-то ветром!), я рысью побежал обратно в дом. Особняк спал.

Оставляя за собой небольшие лужи, пошлепал к себе. Первым делом снял все мокрое и укрылся пледом, висевшим на кресле. Рухнул в него, боясь даже заглянуть в окно. Обстоятельства располагали к молитве, но я с этим не спешил.

На подоконнике меня ждал приготовленный кем-то чай. Я встал, обхватил рукой кружку — горячий. Слегка наклонившись, принюхался — с ромашкой и липой, мой любимый осенний чай.

— Заботливо, — хмыкнул себе под нос и сделал глоток. Наверное, не стоило. Но тому, кто только чуть не отдал богу душу, было все равно.

Во вкусе я не заметил посторонних примесей.

Тепло забродило в теле словно вино. Напившись вдоволь и слегка согревшись, я забрался на кровать и раскинул в стороны руки и ноги. Больше не покину этот священный плот.

Теперь я знал, чувствовал это. Она была здесь.

О ночном происшествии никто не догадывался. На осмотр спустилась мать Эрика. Когда я поднес стетоскоп, то, прежде чем услышать сердцебиение пациентки, уловил странное дыхание. Точнее, выдох… Он был необычным. Длительным. И набирающим силу ближе к завершению. Словно кто-то стравливал воздух намеренно, с усилием.

Рядом с пациенткой на столике я заметил несколько семейных дагеротипов. На одном из них (самом старом, полагаю) Эрику было лет десять.

— Вы здесь так молоды, — улыбнулся я, стараясь сделать вид, что рассматриваю мальчика.

— У вас есть дети? — полюбопытствовал Эрик.

— Нам с женой Бог детей не дал, к сожалению…

— Извините, я слишком любопытный. Может быть, послать весточку вашей жене, чтобы она вас не потеряла?

Я нервно сглотнул.

— Боюсь, ее давно нет в живых.

— Сочувствую.

Я опустил взгляд. Пол почернел. И вместо паркета цвета застарелой ржавчины проступила земля. Рыхлая, влажная. Сковырнул ее туфлей. Как настоящая. Моргнул.

Поспешил сменить тему и как бы невзначай добавил, скосив глаза на изображение:

— Ваш отец?

Мистер Уоллес кивнул.

Я прихлебнул приготовленного мне чая и закашлялся… Опять чертова вода во рту. От нее одни беды. Слишком хорошо я помнил, как…

Когда очнулся, то не сразу сообразил, где нахожусь. Голова трещала и гудела, словно после изрядной попойки. Затылок невыносимо ныл. Мои руки были связаны за спиной тугой веревкой. Что за мракобесие? Как ни пытался высвободиться, мне это не удавалось.

Буквально в следующее мгновение кто-то придвинул меня к бочке с водой. Миг — и голова попыталась достать до дна. Я мог бы кричать, но вода заливалась в рот. Меня выдернули за волосы и снова макнули головой. Я едва мог понять, что происходит.

— Теперь ты готов услышать, Вильям Гарднер? — этот голос ни с чьим не спутать. — Если еще раз увижу тебя где угодно — дома, на балу, в гостях, случайно туда зайдешь или нет — плевать. Клянусь, ей несдобровать! Поверь, достану вас из-под земли. И разверзнется ад. Убью ее, если ты хоть раз появишься на горизонте. Ясно выражаюсь?..

Мрак перед глазами расступился.

— Мистер Гарднер? — Эрик позвал меня.

— Вы говорили, что мать не была счастлива с отцом, — откликнулся я. — Однако ухудшение самочувствия произошло после его кончины. Раз это не было тоской по усопшему… думаю, ваша мать этого хотела.

Эрик промолчал, ошарашенный моим умозаключением.

— Не было ли в вашей семье другого волнительного события?

— У нас хватало неприятностей. Семья раньше жила в Англии, но я был еще ребенком, когда предприятие отца прогорело и мы в спешке переехали во Францию. И не возвращались сюда. Лишь несколько лет назад мы купили дом в Эссексе.

Я оглянулся по сторонам. Стены дома начали трескаться по углам, будто плохо склеенная бумага. А затем и вовсе расходиться по шву. Хватило нескольких минут, чтобы каменные конструкции образовали просвет в пару дюймов.

Эрик потер лоб и о чем-то задумался.

— Скажите, доктор, мать же не отправят в специальную лечебницу? Новая обстановка — необходима ли? Ей ведь седьмой десяток…

Я думал, миссис Уоллес старше. Видимо, нелегкая судьба наложила отпечаток. Волосы — серебряные нити, лицо безжизненное, желтое, как свеча. Морщин вдвое больше, чем у меня.

— Думаю, с нее хватит пережитого. Будьте рядом, поддерживайте ее.

В щели, образовавшиеся в расколотых, как орех, стенах, незаметно просочились паутины плюща. Ползучий кустарник пробирался в гостиную, цепляясь корнями. Набрасывая сети на все, что попадалось по пути. Темно-изумрудные и облезло-красные листья отвоевывали пространство с поразительной скоростью. Стебли обхватывали фарфоровые статуэтки, накидывали на них петли и душили, ломая хрупкие шеи.

Я постарался сосредоточиться на пациентке. И оставшееся время перед обедом разговаривал с миссис Уоллес. Но она оставалась безучастна. Мои воспоминания не тронули ее окоченевшего сердца. Помню, жена говорила: чем больше мы вспоминаем прошлое, тем больше воруем у настоящего. Но что остается нам, старикам? Наступит день, когда прошлое полностью затмит происходящее вокруг. И вот тогда мы умрем.

Когда я вернулся к себе вечером, то обнаружил, что обстановка в комнате изменилась. Мебель осталась на прежних местах, как сохранилась и форма помещения. Но в углах ютился как ни в чем не бывало щедрый ворох увядшей листвы. Целые сугробы! Вдоль стен высились стволы дуба и ясеня, упираясь поредевшими кронами в потолок. Словно могучие атланты держали его над головой, предупреждая скорый обвал. Ветки переплетались, будто косы юных дев. Подобно паукам, они набросили на комнату крепкие силки. И единственный, кто в них мог попасться, — я.

Добрая пригоршня листьев лежала на кровати. Я осторожно сел на краешек, едва не споткнувшись о корень под ногами, и сгреб их рукой. Они захрустели, словно сахар на зубах. Диво!

В комнате стоял запах леса: влажного мха с болот, прелой листвы и коры деревьев. Я встал и приоткрыл окно, чтобы впустить немного реальности в этот странный приют. Мой осенний кокон. Мой саркофаг.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся.

— Вильям, что ты здесь делаешь? Преследуешь? — прошипела Флоренсия, не изменившись в лице, едва застала меня в одиночестве в библиотеке.

Я стоял у окна и допивал бокал отменного красного вина, поигрывая хрустальной ножкой.

Все мужчины уехали на охоту. Их жены остались внизу, играя в карты, делились последними новостями и поочередно музицировали. Мне повезло быть приглашенным на это мероприятие единственно потому, что неплохо иметь рядом врача, когда стая разгоряченных охотников отправляется пострелять дичь.

— Я вижу твой взгляд. И другие видят. Не хватало еще, чтобы Говард заметил! Ты ведь знаешь — для меня очень важна репутация. Прошу тебя. Оставь, что бы ты там ни затеял.

— Такое положение устраивает тебя? Жизнь, супруг? Стоит тебе отвернуться, он строит другим дамам глазки, не боится, что подумает общество.

— Мужчин не судят, ты же знаешь.

Я подошел к ней ближе, чем было разрешено. Флоренсия попыталась оттолкнуть меня, и я, чуть пошатнувшись, не удержал бокал в равновесии, пролив остатки вина на платье. Она стянула одну перчатку и стала промакивать хлопковое полотно. В этот момент я увидел багрово-фиолетовый синяк на ее запястье.

— Что это, что?! — закричал я, ухватив руку, которую она хотела спрятать за спиной. — Это он сделал?

— Пусти, — вырывалась она, а щеки полыхнули румянцем.

Внезапно в комнату ворвался какой-то мальчишка лет двух, а за ним забежала служанка приблизительно одного возраста с Флоренсией. Ей эта сцена могла показаться более чем странной.

— Простите, что помешали.

— Ох, мы тут разыгрываем сцену из пьесы, чересчур увлеклись. — Флоренс разом подменили, и она заискрилась теплой улыбкой, какой я не видел ни разу за то время, как она вернулась в мою жизнь.

Как хорошо она научилась лгать. Моя Фло… уже не моя. Я гоняюсь за тенями из прошлого. А эту женщину, чью-то супругу, совсем не знаю.

Мальчуган подбежал к Флоренсии и крепко вцепился в юбку, пытаясь обнять.

— Родной мой, — наклонилась Флоренсия к малышу. — Ты потерял меня? Мама здесь, с тобой. Все хорошо.

«Мама»… Боже! Флоренсия — мать? Почему я об этом не знал…

Теперь брак Флоренсии обретал новую реальность. Стало ясно, отчего она терпит выходки мужа.

— Эдна, пожалуйста, это может остаться между нами? — тихо обратилась Флоренсия к служанке.

Ей стыдно. Стыдно за меня. За эту нелепую сцену. Теперь она должна оправдываться… перед прислугой.

Служанка кивнула.

Никогда не чувствовал себя таким нелепым. Отчаяние захлестнуло волной, сбило с ног и потащило на дно.

Я собирался было уйти, но тут услышал, как Флоренсия заговорщицки обратилась к сыну:

— Вильям, давай спустимся и поищем пирожные. Ты согласен?

Треск тлеющих углей в камине не давал заснуть. Несколько раз я подходил к нему, чтобы согреться. Сегодня выдался холодный вечер, а ночь и вовсе обещала заставить дрожать. Одеяло совсем не грело — будто газовая вуаль.

Маленький осенний приют покинул меня, вернув комнате первоначальный облик. Не знаю, радовался я или страшился того, что грядет. Спина будто приросла к кровати, так трудно было шевелиться, и я с усилием перевернулся на бок. В старости нет легкости, это истина.

Шел уже первый час ночи — карманные часы не врут. Каждые пятнадцать минут я глядел на циферблат в надежде, что наступило утро и мне удалось отдохнуть. Я ждал. Но она не спешила ко мне.

Из коридора донеслись шаркающие шаги. Словно кто-то с трудом передвигал тяжеленные бревна. Звук стал громче, и мне послышался скрип половицы рядом с моей дверью. Странствующий в ночи замер. Как замер и я. Войдет ли ночной гость?

Бояться за свою жизнь поздно. На седьмом десятке ты с благодарностью и легким удивлением встречаешь новый день. Практически заказаны гроб и отпевание. И, кроме жизни, терять особо нечего.

Тихонечко встаю, но колени предательски хрустят. В ночной тишине кажется, что этот звук и хозяина разбудит.

На цыпочках крадусь к двери и замираю. Тихо.

Решившись, резко открываю дверь — меня встречает пустота… Однако я все еще слышу, как шаги кружат поблизости. Раз-два-три, раз-два-три… Облокачиваюсь рукой о стену, шаря в беспомощности по обоям. Вместо бумажной текстуры проявляется… земля? Обои трескаются, будто пленка, брошенная в огонь. Соскальзывая со стен, закручиваясь в круассан. Еще мгновение — и они сгорают, обнажая земляной тоннель. Я, словно крот, ищу в норе источник света. Всматриваюсь вглубь коридора, и начинает казаться, что это аллея. По обе стороны вместо стен — витиеватые деревья, которые насмерть переплетены над головой. Тонкие цепкие прутики, украшенные гирляндой оставшихся листьев, словно проволока, обвивают друг друга. В тоннеле начинает угрожающе стонать ветер.

Делаю шаг назад, и обнаженные ноги вязнут в какой-то жиже. Повсюду на полу вместо привычных половиц заросшие кочки. Я на болоте!

Пытаясь отгородиться дверью-щитом, бросаюсь в комнату. Потолок исчез вовсе, и вместо крыши зияет небесная бездна. Беззвездная, беззубая. В этих стенах я будто щенок, брошенный в картонную коробку. Одинокий, забытый, неугодный. Ложусь в кровать, набрасывая впопыхах одеяло и накрывая подушкой голову. Тканое полотно обнимает меня, и теперь я под его защитой.

Чувствую, как кто-то опускается на постель рядом со мной. Сглатываю, зажмурившись. Некто подтягивает одеяло. Заботливо, словно мать пришла навестить свое чадо перед сном. Устраивается рядом — кровать характерно проседает. Она здесь. Она пришла.

Приоткрываю глаза, оставляя крохотные щелочки между сомкнутыми веками, подглядываю. С потолка начинают медленно падать листья: багряные, золотые, янтарно-рыжие. Переворачиваются в воздухе, покачиваются, убаюкивая меня, вводя в транс. Маленькие лодочки плывут — в неизвестном направлении, дружно, не мешая друг другу, будто участвуют в регате. Осенний дождь. Ноктюрн.

Огонь в камине разгорается вновь. Из слабой лучины — в настоящий костер. Невыносимо душно и жарко. Камин начинает чадить, и я закашливаюсь. Наблюдаю, как занимается сухая листва. Танцуя, сгорает. И на лету превращается в пепел. Еще немного — и мы все угорим, сгинем в пожаре. Мы все пойдем на костер.

— Сегодня я покидаю эти края, — сказал я прежде, чем Флоренсия начала ругаться.

Вконец осмелел или обезумел, раз пришел к ним в дом. Говарда еще не было, и некому задать мне взбучку.

Я мог бы извиниться тысячу раз, надеясь, что это лекарство подействует на ее сердце. Я бы признался, как мне жаль, что оказался на том балу. Мог просить, умолять, но это лишь расстроит и заставит чувствовать неловкость. Навязчивый кавалер, запоздалые извинения, ненужные оправдания.

— Ты счастлива? — лишь спросил я, едва подняв на нее взгляд.

Флоренсия была растеряна. Мой визит. Вопрос. Опять ставлю в тупик.

— Недавно я слышала, как переговариваются слуги. Эдна — та, которая присматривает за ребенком, — сказала камеристке, что барышня избалована. Живет на всем готовом и вечно крутит носом. На моем месте любая должна быть счастлива. Мое окружение тоже разделяет это мнение. Все кругом так считают. Так что да, видимо, я счастлива.

Как трудно подобрать последние слова! А еще труднее их сказать. Ты будешь помнить меня по ним. И судить.

— Береги себя и ребенка, — только и смог выдавить я.

И вручил письмо, что жалило пчелой внутренний карман сюртука. Трясущейся рукой (надеюсь, Флоренс не заметила).

Я ощутил касание тонких пальцев. Почти случайное, невесомое, но настоящее. На мгновение ее рука задержалась в моей. Флоренсия посмотрела в глаза — на этот раз смелее. Как много она хотела сказать! Но не всем словам дана привилегия быть высказанными. Ускользающее, почти призрачное касание было единственным, что она разрешила себе. Это и так сродни вызову.

Поспешно отвернулся. Долгие прощания — как затянувшийся спектакль.

«Дорогая Флоренсия!

Я бы мог открыть, что у меня на душе. Я потерян и сломлен. Почти сошел с ума, пытаясь понять, как все исправить и научиться с этим жить.

Ты так изменилась. Молчалива, непреклонна, недосягаема. Носишь маску, и, боюсь, ее уже не снять, она словно стала второй кожей. А твой муж этого не боится. Теперь ты — скала и одновременно та, кто с нее спрыгивает каждый день. Я так страшусь, что ты безвозвратно утеряна.

Он уничтожил тебя. Говард совершенно не замечает, что причиняет тебе боль. Нагло шарит глазами по сторонам в поисках очередной жертвы. Грубо шутит, когда перебирает с крепкими напитками. Надменно смотрит на всех, кто ниже классом.

Не думай, что во мне не нашлось смелости сказать это лично. Нет, я довольно безрассуден, ты же знаешь. Хотел, чтобы у тебя было время поразмыслить хорошенько над моим предложением.

Ты можешь жить до конца дней в богатом доме и ждать, когда закаменеет сердце. Когда ты окажешься настолько несчастной, что перестанешь замечать происходящее вокруг. Как станет потерянным твой сын, воспитанный в атмосфере лжи, насилия и показного благополучия. Он не нужен своему отцу, это видно. И когда сын поймет — это разобьет твое сердце.

Я бы ушел молча, если бы не услышал, как ты назвала сына моим именем. Это не случайность, верно? Ты хотела сохранить частичку меня?

Если предположение ошибочно, спиши все на мое сумасшествие. Я сумасшедший, который любил тебя всю жизнь.

Но если хочешь все изменить — мы уедем вместе. Ты, я и твой сын. Покинем Англию и заживем счастливой семьей. Обещаю, что позабочусь о вас и смогу окружить любовью.

Я буду ждать в отеле “Лодж” сегодня в шесть после полудня.

Твой Вильям».

Я покинул дом Хардманов в надежде, что Флоренсия прочтет письмо. Солнце золотило улицу, ликовали птицы, дорога кипела и бурлила. Мир торжествовал вместе со мной. Я беспечно не смотрел по сторонам, собирался переходить дорогу, когда кто-то подкрался сзади и ударил по затылку. Свет исчез.

Сознание вернулось в каком-то подвале, когда Говард стал пытать меня.

О том, что произошло с Флоренсией дальше, я узнал лишь год спустя. Она дежурила у окна гостиной в дорожном костюме, с небольшим чемоданом, поглядывая на вход в отель, куда я обещал прийти вечером. Няня должна была вот-вот вывести ребенка на прогулку. Но шел седьмой час, половина седьмого… А я так и не появился.

— Не доктора ли Гарднера высматриваешь? — В дверях появился супруг, размахивая найденным письмом.

Флоренс застыла в ужасе и немом крике.

— Бросил? — самодовольно улыбнулся Говард. — Ты никому больше не нужна, милая.

Флоренс развернулась, чтобы уйти, но муж перехватил ее и с силой толкнул вглубь комнаты. Он взял кочергу у камина, как следует накалил ее и подошел к Флоренс. Та сделала несколько шагов назад, закричав на весь дом.

— Никто не придет. Слуг я отпустил.

Говард взял ее за руку, перевернул кисть и раскаленным металлом прижег то место на безымянном пальце, где еще недавно было обручальное кольцо.

— Тебе никогда не снять его. Ты принадлежишь мне.

Шум лондонских улиц поглотил крик Флоренсии.

— Я должен сказать правду, — начал разговор Эрик. — Уоллес не моя настоящая фамилия. Моя фамилия Хардман.

Вот и долгожданное признание, которое я надеялся услышать с первого дня приезда в Отэм-холл.

— Фамилию моего отца раньше знали в доброй половине Лондона. Он занимался импортом алкоголя из Франции, Испании, Португалии. Когда дела в его бизнесе пошли не очень, чтобы их поправить, отец… пошел на преступление.

Грехи отца всегда нелегко признавать. Я понимал, что нынешнему хозяину Отэм-холла это далось тяжело.

— Конкурент должен был привезти из-за границы огромную партию на корабле. Но отец… устроил все так, чтобы корабль подорвали, едва тот пришвартовался в порту. Не сам отец, конечно, — договорился с местной бандой жуликов. Но заказчиком был именно он. Из находившихся на борту почти никто не спасся.

Эрик взял паузу, прочистив горло.

— Конкурент жаждал вендетты. Хотел уничтожить отца прежде, чем тот попадет в руки правосудия. Отец решил бежать во Францию, изменив фамилию и оборвав все связи в Англии. Вернуться сюда родители решили под старость лет — их здесь уже никто не узнал бы, да и фамилия другая.

— А ваше имя? — уточнил я, предполагая ответ.

— Мое имя Эрик, Эрик Хардман, — искренне ответил тот. — Имена мы не меняли, посчитали, что не было необходимости.

А вот это меня удивило. Почему Эрик? Зачем менять имя мальчику?

И тут я вспомнил неутолимую ярость Говарда. Очевидно, не я один догадался, в честь кого назвали мальчишку. Говард хотел избавиться даже от воспоминаний обо мне. Раз уж они меняли страну, фамилии, то отчего бы не имя сыну? Ребенок еще был слишком мал, чтобы в памяти отложилась такая существенная деталь.

— Простите, что солгал вам. Я правда не счел это важным, ведь все случилось так давно. Но, возможно, возвращение на родину подействовало на мою мать и привело ее к этому состоянию.

Стены с треском разошлись от пола до потолка со скоростью стрелки, пущенной на дамском чулке. Верхний этаж вместе с кровлей молниеносно отлетел прочь и исчез из поля видимости. Будто малое дитя открыло коробку с подарком и выбросило крышку за ненадобностью. Теперь над нами лишь купол неба — холодного, стального и равнодушного. Стены, поддавшись напору ветра, сложились, распластанные по разным частям света, словно распахнув руки. Дома как такового больше не существовало. Мы сидели на жалкой картонной подложке — я, не имевший возможности преодолеть слабость в ногах, и несчастный Вильям Хардман, опустивший голову и соединивший руки в замке на затылке.

Рассвет золотил обнаженные ветки кустов и деревьев. Прихорашивал пейзаж, добавляя мягкое свечение выцветшему холсту. Последние теплые деньки перед холодной вечностью. Последнее дыхание — и дремота завоюет край.

Мы сидели у фонтана с миссис Хардман. Я осторожно снял перчатку и, накрыв ее руку теплой ладонью, коснулся пальца, на котором вместо обручального кольца был застарелый ожог.

— Я знаю правду, — спокойно произнес я. — Мне искренне жаль, что все так печально закончилось.

Миссис Хардман сделала усилие, и из ее горла вырвался еле различимый скрип.

— Можешь не отвечать. Даже боюсь представить, как тебе жилось. Остается надеяться, что были моменты, в которых ты находила утешение.

Молчаливая собеседница смотрела на рассвет не моргая. Наверняка это причиняло боль, но женщина не обращала внимания. В конце концов, это не самая сильная мука, с которой она столкнулась на своем веку. Глаза слезились — но от солнца ли?

— Тебе нужно знать. Больше нет необходимости притворяться. Ты свободна.

Лицо ее менялось: мышцы расслабились, морщины стали мягче, а уголки рта чуть приподнялись. Я заметил небольшое подрагивание руки. Взгляд еще больше остекленел, зрачки оставались неподвижны, нижняя челюсть расслабилась и слегка провисла. Я попытался нащупать пульс. Но его не было. Миссис Хардман была уже далеко отсюда.

Занавес опущен. Теперь она по другую сторону представления, именуемого жизнью. Вдох, выдох. Сердце дрогнуло от нахлынувшей жалости. Но я понимал: для нее так лучше. Похлопал по руке в знак прощания и встал, чтобы уйти. Ей больше никто не причинит зла. Она ушла на своих условиях.

Я покидал Отэм-холл. Не хотел прощаться с Вильямом. Он сам все поймет, доктор не требуется. Не хочу стать горевестником. Как не желаю открывать еще более горькую правду о том, что встретившая смерть в рассветный час у фонтана женщина, с которой Вильям провел почти всю жизнь, не была его матерью. Ему было всего два года, а в этом возрасте ребенка легко обмануть.

После того как Говард Хардман помешал нам совершить побег и пытался меня убить, я пообещал, что не вернусь в Англию, чтобы он никогда не причинил вред ни Флоренсии, ни маленькому Вильяму. Но через год в газетах появилась информация о взрыве на корабле. И я понял: быть беде.

Вновь наведался к Хардманам и всю семью застал в ужасном состоянии. Сначала завязалась драка с главой семейства, но, немного выпустив пыл, Говард выслушал мое предложение. Я мог помочь ему сбежать во Францию. Однако Флоренсию с сыном я отпускать не собирался.

Я узнал, что он держал жену подле себя не из-за любви или чувства собственничества: каждый год только в присутствии супруги поверенный ее отца выдавал паре ощутимую денежную сумму. Без ее личного участия получить средства Говард не мог. Тогда, зная, что поверенный — ближайший друг отца Флоренсии и выступает в ее интересах, я предложил изложить все обстоятельства, побуждающие их немедленно покинуть Англию. Он согласился бы выдать оставшуюся сумму разом.

— Флоренсия на это пойдет, только если ты оставишь нас в покое. Мы с ней и ребенком также уедем из этих мест.

— Но как я объясню, куда делась жена? И ребенок?

— Скажешь, что ребенок не перенес поездки.

Флоренсия побледнела.

— А жена? Флоренсия отдала мне деньги — и ее не стало? Подозрительно.

В дверях замерла подслушивающая няня Эдна.

— Я готова изображать миссис Хардман, — подала голос она.

— Что? Ты в своем уме? — Говард расхохотался так, будто глупее шутки не слышал.

— В другой стране никто не знает, как выглядит Флоренс Хардман. Я примерно ее возраста и хороша собой. Разве не так вы сочли несколько дней назад?

— Зачем это тебе? — спросил я.

— Потому что она хочет, чтобы ей тоже досталось немного моего везения, — ответила за нее Флоренсия.

— Это абсурд! — сказал Говард, но взглянул на служанку, обошел ее кругом, и Эдна покорно повертелась перед ним. Глупая курица. — Как она будет изображать высокородную даму?

— Я умею молчать.

— К тому же первое время ты можешь не вывозить ее в свет. А сам будешь волен делать что хочешь, — поддержал я.

— Ты действительно желаешь этого? — спросила Флоренсия.

— Я уверена, — кивнула Эдна, уже мысленно примеряя дорогие платья и украшения, пересчитывая богатства.

— Докажи свою преданность. Что не подставишь меня.

— Что угодно, сэр.

Тут Говард подошел к камину, взял кочергу и сунул ее конец в полыхавший огонь.

— Что ты… — попытался остановить его я. — Ты обезумел! Отойди от женщины!

Служанка оказалась решительнее, чем я думал.

Говард взял ее за руку и прислонил к безымянному пальцу железо.

Мы договаривались встретиться с Говардом и Эдной в небольшой гостинице на краю города. Он должен был передать сына, а мы — новые документы и билеты на корабль. Но в назначенный час они не пришли.

Сколько лет мы с Флоренсией пытались их разыскать, узнать, куда они уехали, — но тщетно. Флоренсия была безутешна. Она не спала, плохо ела, думала лишь о своем мальчике… Время шло, а его нигде не было. Отчаявшись, мы тоже покинули Англию. Я продолжил практику, а Флоренс стала моей женой. Мы прожили вместе десять лет, и бывали дни, когда ощущали себя практически счастливыми. Но мысль об утраченном сыне не давала ей спокойно жить. Все чаще, возвращаясь домой, я замечал, как жена грустит и уходит в себя. Все реже видел ее улыбку…

Однажды я снова опоздал. И по приезде домой обнаружил, что Флоренс там нет. Разыскивал ее час за часом. Через пару дней жену нашли… Точнее, тело, плывущее вниз по реке. Она прекратила свои мучения.

Я хотел пешком добраться до ближайшего поселка и раздобыть повозку. Растер затекшие ноги, и колени перестали хрустеть. На удивление, каждый шаг давался все легче. Я ощущал себя иначе: бодрее, здоровее и даже слегка моложе. Утренняя прохлада подарила легкий румянец обветренным шершавым щекам. Воздух был свеж и чист, как после ночного дождя.

Я оглянулся на покинутое имение. Дом напоминал призрак, а роща — пустыню. Удручающий вид. Сад опавших листьев. Те немногочисленные кустарники, что торчали, словно взъерошенные волосы, поникли и прижались к земле.

Сосуд песочных часов пуст. Время вышло. Но на протоптанной тропинке, по которой я шел, виднелась горстка рассыпанных семян. Значит, по весне в Эссекс придет новая жизнь. Увы, не все это застанут.

Чем дальше я уходил из Отэм-холла, тем больше погружался в очарование увядающей красы. Ближе к лесу стало заметно, что не все деревья сбросили листву, то тут, то там мелькали медно-золотые островки среди могучих извилистых веток дубов и буков. Осенний калейдоскоп полыхал перед смертью. Горбатые одинокие холмы, тронутые первыми заморозками, создавали драматичный пейзаж.

Моя любовь снова пришла ко мне. Я обернулся, распростер объятья, что столько лет хранили тепло и теперь готовы были его подарить. По морщинистой щеке скользнула слеза. Я вытер ее в спешке и протянул руки, готовясь танцевать последний вальс. Она положила одну руку на мое плечо, а другую — в ладонь. Улыбалась, не тая печали.

Медленно мы поплыли по тропинке. Осторожные движения, хрупкое равновесие, поворот, другой. Теперь никто не боялся упасть. Мы танцевали осенний вальс, кружились, и смех разносился по всей долине. Вместе с нами кружилась листва. Скрывала от посторонних глаз, образуя вокруг странной пары вихрь. Больше нас ничего не держало в этом месте. Мы танцевали и наслаждались каждым движением, каждым вдохом. Танцевали, пока не смолкли наши шаги.

Элла — старая дева. Элле двадцать четыре. Черты ее миловидны, стан тонок, глаза глубоки, ложатся волной на плечи темно-русые пряди, когда она их не скручивает в безрадостные пучки. У Эллы доброе сердце, а нрав покладистый, кроткий, и, будь она чьей-то избранницей, их ждал бы счастливый союз, но есть у нее всего один существенный недостаток, и он не позволит ей познать сладость супружеских уз.

Семь лет назад variola vera[17] унесла жизни матери, братьев, отца. Эллу она пощадила — но лишила ее лица: прежде нежная кожа выглядит так, словно картечью стреляли в упор. Элла в ту пору едва вышла в свет — и вот от нее отвернулся двор: на выжившую и мужчины и дамы глядят с отвращением, никому бедняжку не жаль. В доме завешены все зеркала, на прогулках спасает вуаль. Год за годом идет, а женихи все мимо, к другим, и приданое их не прельщает — к сожалению, с ним придется брать и невесту и с этой уродиной жить. Что, если она умудрится и детей рябых наплодить?..

Куда бы Элла ни шла, следом толпы зевак, и смех их похож на лай: тычут пальцами, шепчутся, ждут, не поднимет ли ветер вуали край, чтобы крикнуть: «Чудовище!» — и громко захохотать… Элла долго терпела, но однажды устала ждать, продала особняк кому-то из дальней родни и с двоюродной теткой-вдовой переехала коротать свои дни от столицы подальше — в коттедж посреди лесов, где с холма виднеется море серою полосой, где рядом церковь, скромный сельский приход, преподобный с супругой — мистер и миссис Тротт, а дальше — старое кладбище вдоль дороги на Йорк.

Маленький дом, двое слуг, на окне — свечи огонек. Тетка вечно зябнет и кутает плечи в шаль. Дни идут… Элла вновь надевает вуаль, и выходит одна, и бредет до холма и вниз, прямо к морю, где дует прохладный бриз. С высоты обрыва глядит, как лижет скалу волна, как под ней зияет манящая, темная глубина. Легкий плеск — и бегут по воде круги…

Элла стоит на краю и шепчет: «Господи, помоги!»

Пульс стучит — оглушающий шум в ушах. Все закончится, стоит лишь сделать шаг. Она смотрит в небо, ищет в тучах просвет: «Боже, Боже, я чуда жду столько лет! Одиночество беспросветное точит душу, как гниль. Я хочу любить и чтоб кто-то меня любил, чтобы детский смех в нашем доме старом звучал… Что ж ты молчишь? Впрочем, ты же всегда молчал…»

Элла горько вздыхает и уходит чуть погодя. Подсыхают на вуали то ли слезы, то ли брызги, то ли капли дождя. Не спеша возвращается к тетке ворчливой и теплому очагу. Ветер с севера дует, быть скоро земле в снегу. В октябре дни короткие, рано ложатся спать, вот и Элла забирается с книгой в кровать, но глаза слипаются — девушку тянет в сон, где впервые, как наяву, ей является он — высокий и стройный, с бархатом карих глаз. Руку подал с поклоном, и она ее приняла, затаив дыхание. Медленно с ним вдвоем по аллее пошли, разговаривая обо всем на свете: о прочитанных книгах, трофеях на последней охоте, о волшебных рассветах, коварных феях, живущих в холмах и на болоте зажигающих огоньки, ведущие в самую топь… А вокруг цветут маки и васильки, он набрал ей букет полевых цветов, и Элла смущенно в ярких соцветиях прячет лицо. Он улыбается ей. У него на пальце кольцо — золотое, старинное: роза и спящий лев. Он снимает его и, видимо осмелев, встает на одно колено…

Элла с трудом разлепляет ресницы. Уже рассвело, за окном каркают вороны — а ей чудится соловьиная трель. Одурманенная видением, девушка покидает постель и по комнате мечется, прижимая руки к груди: «Мое счастье нежданное, умоляю, не уходи! Возвращайся, желанный мой, каждую ночь ко мне. Если наяву не судьба, будем вместе хотя бы во сне…»

С той поры, стоит Элле закрыть глаза и отправиться в царство грез, незнакомец встречает ее, и все у них там всерьез: он руки попросил, и она ответила «да», подарил нить жемчуга белого в три ряда — значит, точно не беден. Кольцо скрепило обет: лев и роза на безымянном пальце сияют, и нет в целом мире счастливее Эллы…

«Да что с тобой? — беспокоится не на шутку пожилая вдова. — Ты как будто под властью темного колдовства: вроде здесь сама, а мыслями далеко, вроде на ночь пьешь теплое молоко, а в глазах поутру — хмельной, сумасшедший блеск… Не причащалась давно, вот тебя и попутал бес!»

В воскресенье они на исповедь вместе идут. Преподобный Тротт каждой выделил пять минут: тетку выслушал и, зевнув, отпустил грехи, Элле строго сказал: «Не читайте на ночь стихи! Романтичные бредни терзают и ум, и плоть. Помолитесь лучше, как нам велел Господь».

Под вуалью пряча улыбку, Элла вернулась домой. Горячо помолилась — о встрече очередной — и ускользнула в мир, где молодой кареглазый бог целомудренным поцелуем ее губы впервые обжег…

Морфеева нареченная, придуманная невеста, она бы и дальше жила, не находя себе места в реальной жизни, по неведомому тоскуя, считая часы до ночи, до нового поцелуя… Но однажды ей снится река и крутой обрыв. Он стоит на краю, молча голову наклонив. Ветер треплет темные кудри. Элла бежит к нему. Женский голос шепчет ей вслед: «Вам вместе не быть!»

«Почему?!»

Его кожа бледна, а глаза черны и пусты. Он шагает вперед — и падает с высоты. Элла кричит… и, очнувшись в постели, слышит собственный стон. Перед глазами — лицо мужчины, который в нее влюблен, его обреченный, прощальный, тоской наполненный взгляд… Элла дрожит в темноте, словно в кровь ей впрыснули яд: что случилось, какие силы решили их разделить? До утра не смыкает глаз, не может ни есть, ни пить — страшный сон терзает ее весь день, словно было все наяву… Тетка сердится и ворчит, за окном дождь хлещет листву, и предвестником важной встречи бежит по стене паук.

Спускаясь на кухню за новой свечой, Элла слышит негромкий стук.

Кто-то робко просится внутрь, не надеясь на милость, впрочем. Оно и понятно: снаружи льет и дело близится к ночи, но не в каждом доме рады поздним гостям и готовы пустить в тепло. Только Элла добра, и на этот раз путнику повезло.

Она отпирает, еще не ведая, кто там за дверью ждет. Темная, согнутая фигура… да это же старая Мод, что живет на краю деревни, редко куда выходя, — рыже-седые патлы висят, намокшие от дождя. Говорят, она ведьма и следом за ней всегда приходит беда. Говорят, у ее сына черный камзол и синяя борода. Говорят, ее дочь ушла под холм и стала сиду женой. Говорят, на Самайн она ночью в лесу пляшет с самим сатаной. Говорят, у нее видали в гостях валашского упыря. Говорят… ну, про одиноких женщин много чего говорят.

Элла ведет ее к очагу, заваривает шалфей и все, что осталось от ужина, ставит на стол перед ней. Старуха кряхтит, с аппетитом ест, лукавы ее глаза: «А что, красавица, ты ничего не хочешь мне рассказать? Вижу, что-то гнетет и пугает тебя — поделись, не держи в себе. Вдруг сумею словом ли, делом помочь разобраться в твоей судьбе?»

Элла горько вздыхает. Красавица? Что ж, Мод, похоже, как крот слепа. Но сердечная тайна уже заплясала на кончике языка: отчего бы не поделиться тем, что душу на части рвет? Если пастырь Господень не преуспел, может, с ведьмой ей повезет?

Та внимательно слушает и качает растрепанной головой: «Подумать только, в какую игру провиденье играет с тобой! И неясно, к худу или к добру… впрочем, скоро мы это поймем. Отвезешь меня домой поутру — подскажу, что делать потом».

И, закутавшись в плед, Мод ложится спать на кухонном сундуке.

У бедной Эллы стакан с молоком подрагивает в руке: если тетка узнает — поднимет крик, племянницу проклянет, и страшно представить, как разозлится на них преподобный Тротт… но, с другой стороны, не выставишь же старуху на улицу в ночь. Элла дает слуге пару шиллингов и умоляет помочь.

Едва на востоке светлеет небо и над лесом встает заря, они уезжают втроем, вдове ни слова не говоря. Карета скрипит на ухабах, кони фыркают, ведьма Мод курит трубку и всю дорогу болтает, не закрывая рот. Мол, навещала внучку — отбилась от рук, хоть плачь: спуталась с волком, сбежала из дома и носит алый плащ; лучше бы выбрала дровосека — тот надежный, видный мужик…

Остановились у развилки, где дорога на Йорк бежит.

«Дальше не нужно, дойду сама. — Старуха прячет кисет. — Что до тебя… хорошенько подумай, слушать меня или нет. Хочешь суженого увидеть, от беды его уберечь — отправляйся в город прямо сейчас, но знай, что можешь навлечь беду и страдания на себя, страшнее которых нет. Все в твоих руках, сделай верный выбор — таков будет мой совет».

Оставшись одна, Элла смотрит вдаль и в смятении мнет платок: вернуться домой, не играть с огнем — или отправиться в Йорк? Продолжить жить затворницей под надзором строгой вдовы? Или дерзнуть и поверить в чудо, а потом не сносить головы? Возница-слуга молча ждет указаний. Решиться, сейчас и здесь…

Элла протягивает ему шиллинг и велит ехать через лес в сторону города — мол, давно хотела его посмотреть.

И сразу же за воротами Йорка ей навстречу выходит смерть.

Медленно движется сквозь толпу обитый бархатом гроб. Город пропитан горем, с неба сочится скорбь, лица бледны у четы супругов, что следом едут верхом. Элла бросает взгляд на покойного — и тут же холодный ком в горле встает, не дает дышать, из груди вырывая хрип: это он! это он! Ее суженый не во сне, наяву погиб! Она в страхе смотрит: родные черты неподвижны, тень от густых ресниц лежит на его щеках, впалых и восковых, губы, дарившие ей поцелуи, сомкнуты, на груди сложены руки…

Неужто правда бес лукавый чудит?!

Девушка, выскочив из кареты, следует за толпой — и видит знакомый вышитый герб у мертвого над головой: роза и спящий лев… Палец вспомнил холодную тяжесть кольца. Хочется прочь бежать без оглядки, но Элла идет до конца. «Кто он? Что случилось?» — расспрашивает она, и ей вываливает охотно все сплетни торговка одна: «Его звали Роланд, и лорду Йорку — чтоб жить ему лет до ста! — он приходился младшим сыном. Наследник, хоть и бастард: мать его, Роуз, простая крестьянка, с нашим лордом жила, после того как законную леди родами смерть унесла и остался младенец — старший, Генри, вон, за гробом едет с женой. К нему кормилицей Роуз взяли, оставшуюся вдовой: ее мужа проткнули вилами в драке, она на сносях была и, узнав об этом, мертвого первенца в тот же день родила. Груди разбухли от молока, а у лорда — голодный сын… Словом, взяли в замок ее почти сразу после родин. А Роуз была хороша собой, но больше — добра и мила, и Генри любила как своего, и растопить смогла холодное сердце вдовца-милорда. Условности все презрев, сделал своей незаконной леди ее гордый Йоркский Лев, души не чаял и общего сына, всему вопреки, признал законным наследником. Роланд был славным, народ его обожал: не такой суровый, как Генри, любитель книг и поэт… И надо ж было ему умереть во сне в двадцать восемь лет! От страшной вести наш старый лорд едва концы не отдал: три года назад, как скончалась Роуз, он слег и почти не вставал, и сыновья ему были отрадой, его золотым венцом, его надеждой… И что же будет теперь с несчастным отцом? А Генри — взгляните! — как он печален, как сердце его скорбит, и у жены его молодой расстроенный, бледный вид…»

Элла устала от болтовни — лишь молча кивает в ответ. С процессией вместе идут они по жесткой сухой траве, по бездорожью — к старому кладбищу: для Йорков — семейный склеп, а сыну крестьянки лежать рядом с матерью в черной сырой земле. Крышка прилажена ровно, гвозди входят легко, и гроб опускают в свежую яму, медленно и глубоко, под бормотание преподобного, шепот и плач людской — и бледные лица Генри с супругой вновь плывут над толпой, но, кроме скорби, на них облегчение: выполнен братский долг, теперь старику дарить утешение едет будущий Йорк.

Элла смотрит на свежий холмик, на крест с гербом — роза и лев, и в сердце ее, разбитом, обманутом, зарождается гнев. Она возвращается к карете и мчится обратно. Вот уже виднеется домик у леса, логово старой Мод. Старуха сгорбилась у очага, в трубке щерится злой огонек. «Как вам не совестно?! — Элла с порога бросает ведьме упрек. — Я вас приютила ненастной ночью, устроила на ночлег, домой отвезла, как почетную гостью, а вы отплатили чем?» Мод улыбается, выпуская сизый дым из ноздрей: «Но ты же его увидела? И узнала? Слезы не лей, это еще не конец истории, будет вторая глава…» — «Да, но он, к сожалению, мертв, а я, к несчастью, жива! Смерть разлучила нас… Что же мне делать?!» — «Ступай себе с Богом домой. Сегодня ночью ты точно узнаешь, мертвый он или живой».

Пророчества — одно другого страшнее… но в целом ведьма права: утро вечера мудренее, а дома еще вдова, наверное, потеряв племянницу, шум подняла и вой… Темные тучи зла сгущаются у Эллы над головой. Она приезжает в свой дом, перед теткой смиренно держит ответ, кается, просит прощения, готовит поздний обед, обещает ей, что впредь не будет надолго так пропадать, потом желает всем доброй ночи и отправляется спать: день был тяжелый, сил не осталось — растерзана в клочья душа…

Элла проваливается в сон и вдруг чувствует: нечем дышать! Тьма окружила со всех сторон, давит на плечи, грудь: не повернуться, не шевельнуться и глубоко не вдохнуть. Ужас сковывает ее, и внезапно из темноты перед ней выступают застывшие, до боли родные черты… «Роланд!» — зовет она исступленно, давая волю слезам, и видит, как задрожали ресницы и приоткрылись глаза, а в них такая смертная мука — словами не передать… Элла вскакивает в поту и больше не может спать: сидит до рассвета, обняв колени и унимая дрожь. Как распознать в череде видений, где истина, а где ложь?

Едва после завтрака с книгой псалмов уединилась вдова, Элла хватает плащ, вуаль — и была такова: мимо деревни, в сторону леса — Мод уже ждет на крыльце, и, кажется, глубже стали морщины на хмуром ее лице. Она внимательно слушает торопливый девичий рассказ, молча кивает, все больше мрачнея и не поднимая глаз, а потом бормочет себе под нос, как будто бы мысли вслух: «Волчий корень, черное зелье… с виду мертвец, а дух жив внутри до поры до времени… Плохи, плохи дела! — Ведьма вздыхает. — Дитя, послушай, хочу, чтобы ты поняла и поступила правильно, так, как совесть тебе велит… Здесь, за холмами, растет ядовитая смерть-трава — аконит[18], из которой умельцы-фейри варят снадобье долгого сна и за склянку берут мешок золотых: этот яд нельзя распознать. Человек засыпает мертвым сном, день-другой он как труп почти, и его успевают оплакать, отпеть и на кладбище отнести… Но на третью луну жизнь берет свое, и несчастный, кляня судьбу, умирает уже по-настоящему, запертый в тесном гробу. Эта участь грозит и Роланду — кто-то посулил ему страшный исход: он задохнется, лишь солнце дважды над могилой его взойдет».

Элла смотрит на небо — в полдень светило стоит высоко, но осенью дни коротки, оно скоро покатится на покой. Медлить нельзя: время неумолимо роняет за мигом миг, и ей уже чудится скрежет ногтей и глухой, отчаянный крик из-под земли, где могильные черви ползут изо всех углов…

Нужно позвать кого-нибудь на помощь, пока светло.

Она прощается со старухой и быстрым шагом идет в деревню, к скромному домику, где живут мистер и миссис Тротт. Кто, как не добрый священник, самый влиятельный в этой глуши, окажет содействие ради спасения гибнущей в муках души?

Но преподобный, выслушав Эллу, хмурит сердито бровь, и все внутри покрывается инеем от его резких слов: «Вы в своем уме?! Осквернить могилу сына Йоркского Льва?! Если кто и дерзнет, в тот же вечер скатится по плахе его голова! И кто сказал, что восстанет из мертвых опущенный в землю прах? Неужто вернулся Спаситель, дарующий жизнь сущим во гробах? Вам снятся кошмары — что ж, это, поверьте, всего лишь пустые сны, опасные тем, что приходят к грешникам от самого сатаны. Молитесь, кайтесь — над вами тьму свою древний демон простер. Еще недавно таких, как вы, ждал путь один — на костер, но все изменилось, и нынче время законов совсем иных: принудительный постриг или приют для душевнобольных. Внемлите моим словам: отрекитесь от чтения глупых книг! Одно лишь Евангелие — чтобы дьявол в разум ваш не проник и не довел до греха».

Запрягает приходского мерина Тротт и, не слушая возражений, Эллу домой везет, передает с рук на руки тетке, велит посадить под замок, оставив для чтения молитвослов: «И да помилует Бог вас обеих!» Девушка взаперти рыдает и в дверь стучит, но глухая к просьбам ее вдова подальше прячет ключи… Элла обещает гинею слуге, но в ответ — отказ: волю святого отца не посмеет нарушить он в этот раз. А солнце уже повисло над лесом, скоро станет темно…

Элла решает: была не была — и вылезает в окно, путаясь в неудобном платье. Не взяв ни вуаль, ни плащ, она бежит знакомой тропой туда, где уже была сегодня: к домику старой Мод, укутанному плющом, где стелется горький табачный дым.

«Чего же тебе еще?» — хрипло каркает ведьма, прищурившись.

«Близится ночь, а я не знаю, что делать… Никто не хочет помочь! Все боятся: кто — преподобного, кто — гнева семейства Йорк, ведь если ошиблась я, то осквернителей ждут палач и топор…»

«Послушай. — Мод в сердцах швыряет на стол потертый кисет. — Легко надеяться на других, коль у самой смелости нет! Никто не пройдет за тебя испытания, посланные судьбой. Сейчас твое счастье в твоих руках — борись за него и не ной. Пока ты мечешься тут в сомнениях и докучаешь мне, твой возлюбленный бьется один на один со смертью в холодной мгле, где каждый вдох приближает миг, когда она победит…Так беги к нему!»

И у Эллы стон вырывается из груди. Ноги сами несут ее во двор, и уверенная рука поднимает забытую кем-то в траве лопату без черенка. Губы шепчут, как заклинание: «На счастье ли, на беду, не знаю… но я иду к тебе, слышишь? Держись, я уже иду!»

И к старому кладбищу по тропинке Элла стремглав бежит.

Мод ее провожает взглядом. Трубка во рту дрожит…

Скользят подошвы по гладким корням, за платье цепляет репей, и холодные, вкрадчивые голоса тихо шепчут в затылок ей: «Забудь о нем, Роланд обречен, вернись к очагу, в тепло, и живи себе дальше, как будто с тобой ничего не произошло… Земля не отдаст то, что взяла, с ней тягаться не хватит сил. Вернись домой, а ему быстрой смерти у Господа попроси».

Но Элла в ответ, не замедлив бег, повторяет, словно в бреду: «Потерпи немного, я уже близко… Дождись меня, я иду!»

Над черными соснами рыжее зарево — там догорает день. На каменных лицах кладбищенских статуй лежит вековая тень, и Элла ищет среди надгробий скромный крест над холмом. Вот роза и лев… Голоса вновь шепчут: «Ты повредилась умом! Между вами два ярда[19] промерзших за ночь тяжелых комьев земли: могильщики здешние, не сомневайся, на совесть его погребли! Подумай еще раз и от поступка немыслимого удержись, иначе, пытаясь спасти мертвеца, ты свою потеряешь жизнь!»

Элла мгновение медлит, и слезы текут по ее щекам: «Жизнь без семьи, без любви, без ласки — я даром ее отдам. И пусть за дерзость меня ожидает на плахе позорная смерть, я выбор сделала и никогда не стану о нем жалеть».

Лопата вонзается в чернозем, все глубже, за разом раз. Для захороненного живьем святотатство — единственный шанс… А вот для местного сторожа это попытка нарушить закон, и за подмогой в деревню немедленно направляется он. Долго ли, коротко — мчится повозка, кони храпят, и вот из нее выходят два дюжих могильщика и преподобный Тротт. Что они видят? На месте холмика — яма в ярд глубиной, а в ней — осквернительница погоста, измазанная землей: волосы растрепались, и платье в грязи, и лицо. Праведный гнев овладевает почтенным святым отцом: «Хватайте преступницу! Ждет ее кара за поруганье могил!»

Элла сражается с плотной толщей песка из последних сил.

Сломаны ногти, кровят мозоли, пот струится по лбу, она плачет от боли, но продолжает неравную эту борьбу со смертью, не думая, как отразится она на ее судьбе.

«Еще немного… я уже рядом… Держись, я иду к тебе!»

Кто-то прыгает в яму, хватает и тащит ее наверх. Она вырывается, кричит, в ответ — лишь злорадный смех, и чужие руки прямо по насыпи прочь ее волокут. «Вы только гляньте на это чудовище! Ведьма бесчинствует тут!»

Элла беспомощно затихает: все кончено…

Только вдруг стоящий в яме могильщик слышит глухой, размеренный стук из-под земли и как будто крик… Перепуганные мужики бегут за лопатами и поднимают гроб в четыре руки, сбивают крышку — и над кладбищем вопль летит: «Он живой!»

В суматохе Эллу сажают в повозку и отправляют домой под присмотром сторожа. Но до того как ее увозит старик, она с трудом поднимает голову и на короткий миг встречается взглядом с Роландом…

Пролетают два дня как сон.

Элла живет взаперти, под арестом, в комнате без окон. Ничего не ест и почти не спит, ожидая, когда за ней из Йорка пришлют отряд солдат, а может, и палачей — без разницы. Но на третий день является мистер Тротт и объявляет, что, поскольку возник такой поворот в этом деле — наследник лорда и правда чудом воскрес, обвинение с Эллы снимается. Остается домашний арест, пока не закончатся покаяние и очистительный пост.

Ее тетка облегченно вздыхает… У Эллы один вопрос: как там Роланд? Но святой отец не торопится отвечать.

Наутро она посылает в Йорк слугу, чтобы все разузнать.

Тот возвращается поздно ночью и за завтраком, грея чай, пересказывает хозяйкам все, что выведал невзначай: «В городе нынче веселье, праздник, всюду идут торжества. Но я присутствовал и на казни: невестку Йоркского Льва на площади обезглавили — говорят, не по нраву пришлось ей то, что бастард наследником стал. Вот так вот жадность и злость довели ее до попытки убийства, а после — до палача… Муж ее, Генри, знал обо всем, но предпочел промолчать — проявил малодушие, предал брата, хоть прежде с ним дружен был. Однако раскаялся. Своего первенца старый лорд пощадил: на десять лет в монастырь отправил замаливать тяжкий грех… Говорят, в замке играет музыка и снова слышится смех. На радостях угасающий Лев воспрял, и начал ходить, и даже спустился в приемный зал — могильщиков наградить, тех, что вскрыли гроб и от смерти сына его спасли. Еще говорят, что Роланду уже и невесту нашли…»

Звенит упавшая на пол ложка в пронзительной тишине.

Элла встает из-за стола и молча уходит к себе, опускается на постель и смотрит невидяще в потолок…

Память ее возвращает на кладбище: крики, переполох, стоящий рядом святой отец славит Господа, сторож бежит к повозке… Выбравшийся из гроба хрипло дышит и весь дрожит, взгляд его мечется по сторонам — и вдруг замирает: ей показалось, что Роланд узнал ее… Как же глупо! Всего больнее ошибиться, за явь принимая морок, жить с надеждой на волшебство. Безобразный спаситель, представший взору, испугал, конечно, его… Что ж теперь? Награда нашла героев, вот такой у сказки конец: она будет жить, как прежде жила, он с другой пойдет под венец…

Элла медленно закрывает глаза, накрест руки кладет на грудь, и ей чудится, будто стены давят — ни выдохнуть, ни вдохнуть. Балдахин опускается крышкой гроба, и вокруг непроглядная тьма — так, наверное, умирают или просто сходят с ума.

«Будь счастлив!» — срывается с губ, и сердце все медленнее стучит. Сверху падают мерзлые комья земли…

…или слышится стук копыт?

Роланд благополучно женат. Двух прелестных малюток няньки до обеда выносят в сад, радуя все еще бодрого титулованного старика.

И каждый вечер на прогулку выходят — в руке рука — будущий Йорк с супругой. Их встретить — хороший знак: каждой из женщин хотелось бы, чтобы смотрели так на нее, как нежно смотрит Роланд на идущую рядом жену. Говорят, он перед Богом поклялся любить лишь ее одну и держит клятву.

Горожане поклоном приветствуют их, остановившись, налюбоваться не могут на этих двоих и умиленно вздыхают, глядя, как пара уходит вдаль.

Мужчина высок и строен.

Женщина носит вуаль.

Лорд Александр Карлайл ненавидел путешествия. Он подозревал, что признаваться в подобном грешно, особливо среди друзей его возраста, жаждущих отправиться в гранд-тур[20] и вернуться до краев наполненными знаниями, постыдными рассказами об итальянских приключениях и запрещенными французскими винами. Александр не меньше своих однокашников мечтал об историях, которые заставят сердце полыхать, но вот незадача: слабое здоровье и привычка к домашнему комфорту навеки заглушили даже слабые потуги броситься навстречу бурной жизни.

Однако сегодня, в непогожий день, менее всех подходивший для передвижений по стране, он облачился в жестковатый модный костюм, делающий его нежную талию столь тонкой, зачесал, по обыкновению своему, светлые кудри и медленно, не допуская и толики торопливой подвижности, сел в роскошную карету.

Все дело в том, что лорд Карлайл получил пренеприятное письмо, написанное твердым почерком компаньонки его матери, гостившей вместе с нею в маленьком семейном замке на севере Уэльса. Компаньонка в крайне вежливой, но оттого не менее истеричной для ее флегматичной натуры форме сообщала, что матушка при смерти. Александр не стал кривить душой и давить лицемерные слезы, однако долг дворянина звал проститься с чужой для него родительницей. История их взаимоотношений была необычной, но вместе с тем весьма прозаичной для людей высочайшего круга.

Леди Энн Карлайл родила сына очень поздно, ей шел тридцать третий год. Убежденная, что выполняет священный долг перед мужем, с двадцатидвухлетнего возраста она беременела и рожала слабых отпрысков почти ежегодно, однако те умирали друг за другом, не принося роду Карлайлов долгожданного продолжения. Поэтому, когда летом 1820 года на свет наконец появился не менее хилый, чем его предшественники, мальчишка, леди Энн ни на что не надеялась.

Младенца нарекли Александром, и вся округа, начиная от родителей ребенка и заканчивая сделавшим на семье небольшое состояньице гробовщиком, принялась спокойно ожидать, когда изможденная леди Карлайл вновь выйдет к завтраку в черном.

Но Александр всех удивил: крошечный и бледнощекий, он пережил первый месяц жизни, а за ним и первый год. Не смеющие рассчитывать на подобное чудо родители позволили себе привыкать к присутствию сына. Они радовались, когда он сделал первый шаг, заходились умилением, когда Александр залепетал первые слова и вообще отменно выполняли свои обязанности. Во всяком случае, за это ручалась няня, питавшая странную любовь к пересказыванию сей истории, — сам Александр воспоминаний о ранней жизни имел столь же мало, сколь мало зубов осталось во рту его няни.

Все шло как нельзя лучше, пока осенью 1825 года в поместье не пришла лихорадка, напавшая на старшего лорда Карлайла и на Александра, все еще неспособного похвастаться крепостью телесного здравия. И вновь в округе все ждали неизбежного. «Видимо, не суждено лордам дитенка-то иметь!» — шептались вечерами в деревне. Оттого особенно неожиданной стала кончина отца Александра, не сумевшего победить злую болезнь.

То были первые ясные воспоминания, наполнившие голову новоиспеченного лорда Карлайла, пяти лет от роду принявшего в наследство огромное поместье, дом в Лондоне, замок в Уэльсе и десяток холеных породистых лошадей. Мать его с тех пор совершенно переменилась, превратившись в ледяную женщину, сломленную смертями, коих в жизни ее было слишком много. Она отдала сына на попечение воспитателей и удалилась от дел, не реагируя на попытки Александра сблизиться с нею.

И теперь леди Энн Карлайл умирала.

Спустя пятнадцать лет после принятия титула Александр сидел на упругом сиденье тяжелой кареты, громко шлепающейся в дорожные ухабы, размытые непрекращающимся ливнем. Мутноватые капли падали на крышу и могли бы успокоить растревоженную душу, если бы не ужасные английские дороги. Александру казалось, что после встречи кареты с некоторыми особенно глубокими рытвинами его желудок слишком резко подлетал к горлу.

Вечерело. Сквозь наглухо затворенные дверцы кареты едва проникал сиплый голос кучера, погоняющий похрапывающих от усталости лошадей. Гроза разыгралась не на шутку: молния с ослепительной агонией билась в тяжелых облаках, раскатисто грохотал гром, пугая животных и самого Александра, чье сердце сжималось, заслышав глас гневающейся природы.

Внезапно раздался страшный скрежет.

Тяжелое тело кареты застонало и, остановившись, резко обвалилось, выбросив Александра вперед с силой длани Юпитера. Головой лорд ударился о резной выступ сиденья, по виску тонкой струйкой побежала темная кровь. Он и опомниться не успел, как накрененная набок дверь отворилась и в ней показалось обеспокоенное лицо седовласого кучера.

— Милорд! Простите, простите, бога ради! Проклятые ямы добили подвеску, не выдержала! Да у вас кровь… Вот, приложите платок, приложите! — Он суетливо сунул ему в руку промокший насквозь кусок ткани. Александр сбросил морок потрясения и зажал неопасную рану.

— Руку мне подай, Джон! — недовольно прикрикнул он на заходившегося в волнении кучера. Оправившись, Александр неудобно присел на сиденье кареты, потерявшей колесо, и, игнорируя нелепость своего положения, обратился к забрызганному с ног до головы грязью Джону: — Ну и что ты стоишь? Займись починкой! Или мы так и останемся прозябать в этой глуши?

— Лорд Карлайл, тут вот какое дело… — замялся кучер, смущенно почесывая затылок, — один я не справлюсь, тут помощники надобны. Вы посидите, а я сверну с дороги и пойду в ближайшую деревню, может, там кто подсобит.

— Да ты, верно, шутишь? Остаться здесь одному? — Александр пугливо осмотрелся. Вокруг расквашенное поле, впереди темнеет густая роща. По коже пробежали колючие мурашки: казалось, он слышит протяжный вой волков. — Пойдем вместе! — срывающимся голосом возвестил он и решительно вышел из кареты. Начищенные до блеска сапоги мгновенно потонули в чавкающей грязи.

Джон распряг темнобоких лошадей, и, взяв их под уздцы, усталые путники двинулись сквозь ледяную ночь. Шли они долго, дрожащие от напряжения ноги не слушались, силы стремительно покидали Александра. Но тут сверкнула молния, и недалеко показались очертания огромного дома со светящимися окнами. Мысль о сухой одежде и согретом на огне вине со специями заставила непривыкшего к подобным происшествиям лорда проронить слезу облегчения. Из последних сил он рванул вперед, озадачивая приладившуюся к неторопливому темпу лошадь.

Вскоре мужчины ступили на дорожку с изъеденным временем камнем, но после раскисшего поля она показалась Александру тропинкой в рай. Он молча протянул поводья Джону и одним взглядом приказал ждать. Пальцами Александр заправил повисшие волосы за уши, без всякой видимой пользы одернул костюм и громко постучал в дверь.

Последовало тяжелое ожидание, когда казалось, что приют они не получат. Отчаяние уже было охватило нервное существо лорда, желудок атаковали спазмы, но вдруг дверь медленно отворилась.

Все звуки разом захлебнулись.

Вдох замер на половине пути к легким.

Душа застыла.

Перед Александром стояла самая ослепительная женщина, которую только можно вообразить. Высокая, почти как он сам, она застыла в проеме, и ее распущенные черные локоны мерцали теплым светом, переливаясь благородной синевой. Стройную фигуру покрывало алое платье старомодного кроя, подчеркивая алебастровую белизну гладкой кожи. Хрупкие плечи и лебединая шея были обнажены, открывая взгляду тонкие вены. Огромные серые глаза сияли жизнью, и в их удивительной приветливой глубине то и дело вспыхивали фиолетовые искры. Она часто моргала, заставляя пушистые ресницы отбрасывать длинные тени на щеки.

Женщина заговорила первой, рассыпая вокруг хрустальный хрипловатый звон высокого голоса:

— Что вам угодно, сэр?

По шее Александра прокатилась горячая волна, волоски на затылке приподнялись, холодный воздух сгустился, вырывая из легких дымку влажного дыхания.

— Прошу прощения, миледи, — скрывая смятение, сказал он. — Мое имя лорд Карлайл! Я направлялся в Уэльс, однако по дороге моя карета сломалась, что заставило меня искать прибежище в ваших гостеприимных краях. Мне достаточно переждать ночь, если позволите, и наутро, когда карету починят, мы сможем продолжить путешествие…

Женщина внимательно посмотрела ему за спину — туда, где стоял продуваемый ветрами Джон с двумя лошадьми. Александр заметил, как капли дождя, отскакивая от его плотного пиджака, перепрыгивали на теплую кожу женщины и исчезали в целомудренном вырезе над грудью.

В горле пересохло, лорд звучно сглотнул.

— Леди Луиза Маршан, — представилась она, глядя на него, словно что-то обещая, и протянула изящную руку с длинными прохладными пальцами. — Будьте моим гостем сегодня вечером, лорд Карлайл. Можете отправить лошадей в стойло, там их накормят. О вашем спутнике мы тоже не забудем, пусть отдыхает в крыле для слуг. Добро пожаловать! — И леди жестом пригласила Александра войти.

С невероятным усилием тот оторвал взгляд от прекрасной хозяйки и невольно направил его ей за спину. Холл дома впечатлял размерами, однако атмосфера угнетала: огромный зал давил сумраком и пустотой. Мебели вокруг не было, сквозняк с тихим свистом врывался в тонкие оконные щели. Под массивной старинной лестницей со стертыми краями ступеней качались неубранные нити паутины.

— Прошу просить меня, лорд Карлайл, за неподобающий вид моего жилища, — стыдливо сказала она, и эхо хрустального голоса мелодично отразилось от серых стен, — я прибыла сюда лишь два дня назад с одной старой служанкой, поэтому мы не успели подготовить дом к приему столь блистательных гостей.

— Тепло вашего приема способно сгладить любые неудобства, леди Маршан. Кроме того, ваш дом не менее прекрасен, чем его величественная хозяйка, — ответил Александр совершенно неискренне в той части, которая не имела отношения к очаровательной Луизе.

Затем он решительно перешагнул порог. В тот самый миг послышался глуховатый перезвон, зазвучавший мрачной радостью, жалившей прямо под ребра. В голове с гудением отозвалось нечто глубинное, стылое, настойчивое. Стопы отяжелели, то и дело норовя развернуть грязные сапоги обратно к изъеденной временем двери.

Александр озадаченно тушил в себе всполохи цепкого страха, продиктованного, очевидно, пыткой длинной дороги. Ладони вспотели, сердце с оттяжкой билось в груди, посылая по телу мучительно горячий ток крови. Смущенный лорд позволил себе поднять глаза на женщину, излучавшую спокойствие и учтивое ожидание. Стало так стыдно за свои первобытные порывы, что он мучительно покраснел.

— Позвольте мне пригласить вас на горячий ужин у жаркого камина, милорд. Подозреваю, именно это вам сейчас необходимо, — сказала леди, положив конец странной неловкости. — Но для начала я бы хотела предложить вам свое особое средство. Стоит сделать лишь глоток, и вы ощутите, как к вам вернулись утраченные силы.

Словно по волшебству через мгновение в ее руке очутился тяжелый бокал с дымящимся напитком. Александр с благодарностью принял угощение, невольно прикоснувшись кончиками пальцев к ее коже. Внизу живота вспыхнуло тепло, закружилось змеей и укололо в сердце. Ни одна женщина не вызывала у него подобного вихря ощущений…

Он пил медленно, нехотя. Отвар горчил травами, оставляя на языке неприятное послевкусие. Тем не менее каждый глоток приносил долгожданное успокоение и энергию.

Когда бокал опустел, леди Маршан развернулась и двинулась вперед, оставляя за собой шлейф свежего похрустывающего аромата — мяты и легкой сладости зеленого яблока. Словно зачарованный, Александр шел следом, наслаждаясь движением ее бедер. Широкий коридор скудно подсвечивался десятком свечей, роняющих воск на горло массивных подсвечников. Пыльные шторы, удушливо недвижимые, висели над двумя дюжинами окон. Пламя свечей дергалось в медленном танце, отбрасывая отблески на умытые дождем стекла. Под крепкими подошвами сапог пружинил оцарапанный многочисленными поколениями жильцов пол.

Тревожно загудел ветер, разгоняя пробирающий до костей сквозняк. В его тихом стенании Александру послышалось нетерпеливое: «С-с-с-с-с-скоро…» Молодой лорд подернул плечами, прогоняя очередное глупое наваждение. Однако оно не исчезало, заползая в уши с мерзким шипением. Ему почудился гулкий топот маленьких ног, удаляющийся вглубь коридора.

«С-с-с-с-с-с-скоро!»

Леди Маршан резко повела головой, пламя свечей полыхнуло разом, бархат платья кроваво заалел.

Шум стих.

Женщина обернулась к Александру и одарила его белозубой улыбкой.

— Ну вот мы и пришли, милорд! Прошу вас. — Она распахнула дверь, весившую наверняка тысячи две фунтов. Та отворилась без единого звука, впуская их в комнату. Лорд с любопытством осмотрелся.

В центре огромной залы стоял длинный стол, прямо напротив камина, сложенного на средневековый манер, — здесь целиком поместился бы олень. По обоим краям от величавого щербатого стола ожидали гостей стулья со столь высокими спинками, что их можно было перепутать с королевским троном. На столе были лишь два блюда, прикрытых серебряными клошами.

— Присаживайтесь, лорд Карлайл, — пригласила его женщина и подняла клош, выпуская на волю ароматный пар.

Еда была простой: кусок мяса, аппетитный золотистый картофель и овощи. Желудок голодно заурчал, заставляя щеки юноши в который раз покраснеть, ответствуя за постыдный промах. Они отодвинули стулья, тяжелые ножки неблагозвучно цеплялись за пол с бурным визжанием. В камине весело потрескивали дрова, огонь щедро освещал суровую столовую.

Тепло и вкуснейший ужин разморили Александра, молчавшего всю трапезу. Он слишком проголодался и надеялся на понимание его неприличного нежелания вести беседу. Хозяйку, казалось, это ничуть не смущало: она с видимым удовольствием рассказывала длинную историю поместья, которое начало свою жизнь еще в одиннадцатом столетии.

В стародавние времена здесь стояло аббатство, веками крепчавшее и ширившее свое влияние, пока его не настигла церковная реформа Генриха VII. Аббатство разорили, сопротивляющихся монахов разогнали и пожаловали церковную собственность дворянину, превратившему хмурые монастырские помещения в настоящий замок для своей семьи. Годы шли, поколения сменяли друг друга, пока наконец поместье не перешло в наследство самой леди Маршан.

Александра мало интересовали истории чужих жилищ, более всего ему был приятен голос женщины, колокольчиком звеневший в его ушах. Он слушал вполуха, лишь изредка кивая впопад. Огонь живописно отражался на нежной шее, в тепле комнаты неповторимый аромат леди Маршан, казалось, обволакивал все тело Александра. До невыносимости захотелось узнать: имеет ли ее кожа вкус яблока? Дивная нега разлилась в нем, бережно на плечи снизошла легкость, и Александр впервые в жизни ощущал удивительное слияние своей плотской сущности с полетной бестелесностью. Хотелось лишь одного: схватить женщину и унестись вместе с нею на небеса.

Внезапно сквозь пелену спокойствия прорвался грянувший гром.

Казалось, столкнулись самые тучные облака, распухшие в обилии ледяной октябрьской влаги. Александр вздрогнул всем телом, испугавшись до помертвения. Блаженство ускакало прочь, изгнанное кнутом ярости природы. Сквозь хилые бреши его убаюкивающего кокона уродливыми паучьими лапами стали пробираться в глаза всполохи серых пятен. В их калейдоскопе помрачнел даже блеск леди Маршан. Ее движения показались Александру странными, незаконченными. Она жестикулировала словно плохо смазанный механизм, возжелавший совершить элегантный пируэт.

Но все это виделось ему лишь жалкое мгновение — Александр едва отсчитал три сердечных удара. Однако сия игра рассудка здорово растолкала задушенную было тревогу. Бешеный ритм пульса отстукивал настойчивый приказ ретироваться. Краем глаза Александр уловил монотонное мелькание теней у двери, что-то скреблось по стенам, ощущением ледяного страха пригвождая к стулу. И снова раздался уже слышимый лордом перезвон, будто с силой билось друг о друга нечто легкое и пустое.

Клубящиеся тени в поместье страшили, странное шуршание бередило инстинкты, но по-настоящему зловеще звучало то самое навязчивое позвякивание. В нем вибрировала неведомая сила, безмолвно заявляющая: она здесь, она внимает, она наблюдает.

Леди Маршан покосилась в окно за правым плечом Александра. Тонкие брови на миг недовольно сошлись, вызвав судорогу неудовольствия: она явно заметила перемену в настроении лорда. Ему отчаянно хотелось ощутить столь уместное в данном случае раскаяние за по меньшей мере странное поведение, но сквозь одеревеневшую в лавине противоречий внутреннюю твердь не пробивалось ничего. И в тот самый момент, когда в его малоподвижном теле напрягся даже затылок, голос хозяйки с удивительной легкостью вернул стремительно утраченное душевное равновесие.

— Дорогой лорд Карлайл! Мне должно быть стыдно за свою словоохотливость! — спохватилась она. — Вместо того чтобы проводить вас в покои и дать наконец заслуженное отдохновение, я сижу здесь и утомляю вас всяческими глупостями! Позвольте же предложить вам свежую постель и горячую ванну.

Она стремительно встала и даже не стала слушать срывающиеся с губ Александра заверения, что внимать ее истории было для него истинным наслаждением. Но то были лишь оправдания: он ни за что не отказался бы отогреться в горячей воде и растянуться на белых простынях, засыпая под колыбельную дождевых капель, бьющихся о стекло. Александр мучительно ощущал сырость своего костюма, каждый ком грязи, который принес на каблуках сапог, каждое нарушение этикета, вызванное проклятым происшествием с каретой. Горло саднило, в груди разрастался огонь, подпитываемый начинающейся простудой, усталостью и воображением, подкидывающим ему странные образы.

Нужно крепко выспаться, а завтра он продолжит путь к умирающей матери. Мысль, что он может больше никогда не увидеть новую знакомую, принесла с собой грусть, пронзающую сердце физической болью. Какая ирония: его мать в эту самую минуту могла доживать свои последние часы, а он печалился о женщине, которую знал меньше двух часов! Что это, если не глупость вкупе с черствостью? Однако ему было решительно все равно.

Они вышли в петляющий коридор. Александр готов был поклясться, что ни за что не нашел бы путь обратно к комнате, которую только что покинул. Леди Маршан этим вечером стала его путеводной звездой.

Луиза расслабилась, руки сомкнулись в жесте, излучающем мир и пристойность, — она выглядела истинной носительницей древней фамилии. Любоваться ею было чрезвычайно приятно. И все же Александр с трудом сдержал вздох облегчения, когда она открыла одну из многочисленных дверей.

Спальня оказалась небольшой и такой же суровой, как весь дом. Однако ему было все равно: усталость разом обрушилась на тело, последствия пребывания на холодном воздухе все больше давали о себе знать. Александр пожелал хозяйке доброй ночи, притворил дверь, а затем с остервенением стащил грязные сапоги и одежду, погружаясь в почти неприятно горячую ванну. Тепло проникло глубоко в мышцы, принося расслабление. Худощавыми локтями он опирался о покатые бортики чугунной ванны, призывая дрему.

Через полчаса Александр вытерся, облачился в выделенную ему сорочку и забрался на жесткую кровать. Одеяло кололо разгоряченную кожу, безмерно хотелось чесаться. Несмотря на неудобство, он провалился в глубокий сон без сновидений.

Александр проснулся от пронзительных воплей, похожих на вой младенца и крики болотной птицы.

На грудь резко приземлилась крошечная фигура, ростом не больше трех футов. Она держала его когтистыми ручками и пригвождала к постели взглядом красных глаз. Ужас затопил Александра сверху донизу! Хотелось кричать вместе с существом со старушечьим лицом, но он не мог издать даже писка! Все внутри сдавило каким-то прессом, без возможности сделать вдох, а уродливое создание бесновалось и бесновалось, рыдая и крича погребальные завывания…

Глаза открылись, и Александр вскочил с постели.

Тело сотрясали судороги, пот катился по лицу и спине. Лорд все еще чувствовал на груди маленькие ножки и крепость узловатых ссохшихся пальцев. В тревоге он побежал к кувшину с холодной водой, заблаговременно принесенному служанкой, погрузил голову в таз и принялся поливать себя сверху, намыливаясь куском мыла. Сосуды в голове резко сжались, провоцируя головную боль.

«К дьяволу! Нужно уезжать как можно скорее!» — подумал Александр. Что-то необъяснимое в этом поместье пугало его до окаменения. И как-то некстати стали оживать давно похороненные в глубинах памяти воспоминания об ирландке-няне, рассказывающей легенды про старуху-банши, что приходит к умирающим и горько плачет по ним.

Он с яростью прогнал прочь тлетворные мысли. Пусть все здешние кошмары — плод разыгравшегося воображения, но куда спокойнее рассуждать об этих вопросах в безопасности уэльского замка. Вот только, быстро одеваясь в приведенную в порядок одежду, Александр отвернулся от зеркала и не заметил десять красных следов на груди…

Планам лорда Карлайла не суждено было сбыться: через два часа его разобрала столь жестокая простуда, что он с трудом мог разлепить свинцовые веки. О путешествии не могло быть и речи. Впрочем, погруженный в нездоровый сон, Александр об этом не помышлял. В бреду ему виделась хозяйка дома, кружившая вокруг одра. Пусть он и пребывал в забытье, но все же готов был поклясться, что слышал голос Луизы, глухо выговаривающий невидимому собеседнику: «Нет! Нет! Нельзя допустить! Нельзя допустить сейчас его смерть!» В нем ощущалось отчаяние, способное поднимать воинов из глубоких могил.

Именно к этому отчаянию Александр стремился, блуждая в закоулках своего задавленного жаром разума, подбрасывающего безумные видения. Вот в сумрачном углу комнаты показалось низенькое создание, так похожее на припавшую к груди банши, вот с закатом все отчетливее проглядываются и наливаются жизнью фигуры дюжины монахов в убогих аскетичных одеяниях.

Молодые мужчины, старики и совсем еще смешные юнцы — они вплывают в комнату со светом луны, безучастно купаясь в ее ледяных лучах. Прозрачные, суровые, безмолвствующие призраки окружают постель, в их ладонях вдруг появляются толстые белые свечи, источающие сладкий травянистый аромат. Под аккомпанемент тихого треска трепещущего узкого пламени мужчины строем выводят невыразимо печальный григорианский хорал. Их рты плотно закрыты, но в ушах все равно раздается протяжное: «Κύριε ἐλέησον…»[21]

Александр изо всех сих пытался избавиться от пугающей картины: сжимал глаза, тряс звенящей от боли головой, затыкал уши, — но все его действия не приносили покоя. Лишь мутный осенний рассвет заставлял монахов замолчать и раствориться в каменных стенах.

Лорд Карлайл не знал, сколько дней миновало с начала его лихорадки, с равным успехом это могли быть двое суток или же два года. Бред терзал без устали, забирался под кожу, отравлял разум. Александр больше не был уверен в реальности окружающих вещей. А была ли Луиза? Существует ли она на самом деле? Вдруг сам он лежит в родовом поместье, матушка в добром здравии гостит в Уэльсе, а верный кучер вовсе не ищет помощи в богом забытой деревне где-то между Стаффордширом и Гудвиком?

Было лишь одно видение, от которого он не отказался бы, даже зная, что оно станет причиной его погибели. В один из вечеров, когда багряные небеса тяжело нависали над крышей, а ветер тревожно сотрясал деревья, бросающиеся ветвями в грязные оконные стекла, леди Маршан вошла в комнату с присущим лишь ей одной спокойствием. Сознание сегодня очистилось, позволив узреть дивную картину: Луиза облачилась в кроваво-алый наряд, подхваченный на талии широким поясом. Она не надела никаких украшений, а волосы убрала в простую косу. Кожа сияла в волшебном вечернем свете, словно небо желало приласкать подобное совершенство. Луизе не нужны были побрякушки, коими щедро увешивались знакомые Александру леди, — она сама блистала лучше любой драгоценности. Лорд поймал себя на непривычном ощущении: пресыщенное богатством, благополучием и вниманием сердце… щемило от теснившегося в груди чувства.

«Я люблю ее!» — подумал он и нисколько не испугался. Александр всегда считал, что узы брака станут удушливым ярмом, однако сейчас в голове твердо вызрела мысль: он сделает леди Маршан предложение. Если она была видением, то он готов остаться в лихорадке навечно!

— Вижу, вам стало лучше, — улыбнулась она.

— Уверен, все благодаря вашей неусыпной заботе, — ответил Александр и еле слышно облегченно вздохнул: Луиза была настоящей. Ему действительно было лучше, несмотря на боль в мышцах, легкий жар и общую слабость. Теперь-то он точно переживет что угодно!

— Я опечалена тем, что вы все еще слишком слабы. Право, даже не знаю, чем могла бы развлечь вас, наверняка здесь так скучно…

— Расскажите мне историю, миледи, — вырвалось у Александра, — слышать ваш голос — вот что для меня ни с чем не сравнимое удовольствие.

На секунду по лицу Луизы скользнула неясная эмоция, глаза подернулись дымкой печали.

— Историю? — голос ее звучал особенно чарующе с хриплыми нотками. — Вы случайно открыли мою слабость, милорд, я страстно люблю рассказывать истории.

Она осторожно откашлялась и присела на краешек кровати, похрустев тканью платья. До носа Александра добрался нежный аромат. За окном быстро потемнело, как бывает поздней осенью, комнату теперь освещал лишь небольшой камин, почти не согревающий озябшего до костей лорда.

— Так слушайте же мою историю, лорд Карлайл, — протянула Луиза тоном опытного рассказчика. — Это случилось так давно, что никто из ныне живущих уже не упомнит, кости последних свидетелей, должно быть, истлели в могилах…

В небольшом городке рядом с тихой рекой жила девушка. Она была скромной, славной, впечатлительной и очень красивой. Кожу ее не тронули следы болезней, печаль никогда не омрачала чело, и вся натура ее, казалось, создавалась богами, чтобы приносить миру радость и энергию жизни. Жители городка любили девушку, но чем взрослее она становилась, тем больше женщин с испугом отворачивали лица, завидуя расцветающей красоте. «Маленькая наглая чертовка!» — шипели они за спиной, одергивая туповатых мужей, смотрящих ей вслед. И невдомек им было, что девушка отдала бы многое, лишь бы не терпеть мужские взгляды, злобные проклятия и пьяные попытки сблизиться с нею.

Шли годы, но девушка так и не выбрала себе суженого. Отвращенная навеки от замужества, она хотела лишь одного — помогать старому отцу в бакалейной лавке и жить тихой, свободной жизнью. Девушка любила запах весенней травы, когда мир кругом пробуждается после долгой зимы, любила перезвон колоколов в маленькой церквушке, любила пироги с ревенем, любила молча смотреть, как зимние снегопады укрывают бархатные зеленые холмы. Однако озлобленные соседи не могли поверить в ее чистосердечие, по городу стали медленно ползти слухи, что дочь бакалейщика — ведьма.

С тех пор жизнь девушки переменилась к худшему: вслед неслись уже не шепотки, а громкие окрики, старухи плевали ей под ноги; едва завидев вдалеке край ее платья, дети перебегали на другую сторону улицы. Однажды ночью разгоряченные дешевым пойлом местные жители бросили в окна лавки бакалейщика факел. Сухое дерево мгновенно вспыхнуло, и пламя перекинулось на ту часть дома, где мирно спал хозяин лавки с дочерью. Огонь перепугал злодеев, и те принялись носить воду из колодца, пытаясь спасти уже собственные дома.

Разбуженная жаром, визгами и кашлем девушка вскочила и схватила потерявшего сознание отца. Отравленная дымом, она изо всех сил пыталась дотащить его до выхода, но не вышло: одна из балок упала, намертво пригвоздив отца к полу. Девушка поняла, что это конец, но не могла просто смириться. Она доползла до двери, израненными руками толкнула ее и оказалась в сущем хаосе: тут и там носились люди, кричащие во все горло, пламя перепрыгнуло на несколько домов, однако их хозяева умело тушили пожар. Девушка хватала прохожих за руки, сипло умоляя помочь спасти отца, но те брезгливо сбрасывали ее пальцы, рыча: «Все из-за тебя, проклятая ведьма!»

Крыша горящего позади нее родного дома обрушилась с оглушающим шумом, погребая под собой любимого отца, состояние, надежды на будущее и единственное прибежище на всем белом свете.

Ревущий огонь затих. Улица погрузилась в тишину.

И тогда вся ярость жителей направилась на «виновницу» — ведьму, что устроила пожар и уничтожила имущество соседей. Они набросились на нее, остервенело царапая лицо и вырывая клочьями густые волосы. Ярость усталых людей быстро схлынула, но этого хватило, чтобы избить девушку до полусмерти. До следующего утра она лежала прямо на пепелище родительского дома, близ обглоданного огнем тела отца. А наутро исчезла, оставив позади ненависть и разбитую жизнь, которую любила вопреки этой ненависти.

Она нашла прибежище в ближайшем монастыре, куда сумела добраться. Монахи приютили ее только потому, что знали: если они откажутся, безымянная красавица умрет. Девушку определили к другим путникам и несколько месяцев выхаживали. Телесно она сумела исцелиться и даже вернула прежнюю красоту, ставшую проклятием, но излечить ее душу было не под силу ни одному живому существу на земле. Девушка стала замечать в себе странные способности: она слышала природу, откликаясь по ночам на ее зов. И природа доверяла ей свои секреты. Так «проклятая ведьма» действительно стала ведьмой.

Приходилось ли девушке бороться с собой, подавляя желание отомстить? Нет, она не ощущала ничего. Казалось, способность быть сгорела в пожаре, оставив лишь внешнюю оболочку, глухую к чувствам. Так могло продолжаться вечно, если бы в один солнечный день к стенам монастыря не прискакал всадник. Девушка лишь раз взглянула в его ясные глаза, чтобы понять: это начало ее сказки, сказки, в которую она никогда не верила. Всадник оказался лордом, любящим путешествия. Как и многие другие, он остановился в монастыре, рассчитывая на гостеприимство более безопасное, чем постоялый двор.

В первый же вечер девушка совершенно очаровалась им: благородные манеры, острый ум и красота проникли в сердце, заставляя его трепетать. Лорд, как и прочие мужчины, не смог остаться равнодушным к чарам девушки. Вскоре она отдала ему свою вновь научившуюся чувствовать душу. Длинными вечерами они тайком смотрели на звезды и мечтали, как станут мужем и женой, как смогут танцевать открыто на пиршествах в замке лорда, как он непременно обучит ее ездить верхом. Никогда в жизни девушка не была так безмятежна. Лорд стал не только ее рыцарем, но и ее домом.

День шел за днем, и вот уже осень разливалась вокруг опостылевшими дождями, вторившими хмурым думам. Девушка знала: совсем скоро придется покинуть монастырь, его обитатели и так нарушили все мыслимые правила, когда не бросили ее гнить в овраге. Той ночью она сидела в крошечной комнате, слушая шарканье ног паломников за стеной. Где-то там отходил ко сну и ее лорд. Погруженная в себя, девушка не сразу заметила силуэт за спиной. Крепкая рука, положенная на плечо, заставила вздрогнуть, но знакомый аромат принес успокоение. Пробравшийся в каморку лорд благоухал розами и грозой.

Пульс девушки пустился вскачь.

Лорд молчал, но порывистое дыхание говорило яснее слов. Его пальцы нежно поглаживали тонкую кожу на шее, воспламеняя кровь. Она бежала по венам, словно жидкий огонь, и этот сладкий поток оглушал. В голове не осталось мыслей, не осталось тревог. Были лишь лорд, его бархатная теплая кожа и озорная улыбка, от которой слабли колени. Девушка сама не заметила, как оказалась перед ним совершенно нагой. Она шептала, что поступает дурно, но лорд возмущенно отвечал: «Неужто посягнул бы я на твою добродетель, если бы не собирался сделать своею женой!»

Она стеснялась своих шрамов, стеснялась происхождения, но он заставил забыть о несовершенствах. Той ночью она отдала последнее, что до сих пор оставалось для него тайной, — свое тело.

Утром она проснулась от щебетания птиц, свивших по ее воле гнезда за окном. Вмешиваться в дела природы недостойно, но девушка не выносила мучительной монастырской тишины. Непривычно яркое сияние солнца уже било в глаза, дремота быстро ушла. Девушка обнаружила, что лежит одна на неприветливой узкой постели.

До дрожи захотелось прокрасться в комнату к лорду и разбудить его. Она побежала быстро, но осторожно, стараясь не попадаться на глаза служителям, встающим с первыми петухами. Немногочисленные паломники спали, приберегая силы для дальнейшего пути. Добравшись до нужной комнаты, девушка сразу осознала: что-то не так. От пребывания лорда не осталось и следа.

Мир медленно рассыпался на куски.

Он уехал, оставив красавицу в монастыре наедине с надеждами и растоптанной любовью.

В тот самый миг нечто зловещее темными корнями стало разрывать ее внутренности. Разом обрушилось все, что так долго не находило выхода: мерзкие старушечьи плевки, окрики соседей, проклятия, детский страх и пожар. Душу девушки затопила жестокая боль, заставляющая кричать. То была агония человека, которого мир превратил в свое отражение. Губы девушки шевелились в неведомом ей заклинании:

Я жива, пока жива последняя капля твоей крови, я жива, пока ты не истреблен в веках. И не будет тебе покоя в этом мире и в будущем — да будет так!

Зубами девушка разорвала кожу на тонких запястьях, очертила вокруг себя кровавый круг. Она танцевала, бездумно повторяя: «Да будет так! Да будет так! Да будет так…» Кровь из вен густым потоком лилась на пол, волосы испачкались, искусанные губы потрескались, она теряла кровь, теряла так много крови и не замечала этого. Плата за страшное заклинание. Кровь за кровь…

Еще теплое бездыханное тело девушки с безумной улыбкой на устах нашел юный послушник, пришедший с вечерним обходом. Похоронили безымянную красавицу наутро под пение монахов, так и не сумевших узнать, кого укрыли под стенами монастыря. С тех пор каждые десять лет в ту пору, когда луна особенно сильна, девушка восстает из могилы и жаждет исполнить проклятие…

Леди Маршан закончила рассказ. Александр лежал не шелохнувшись, боясь даже дышать.

— Надеюсь, я сумела развлечь вас, милорд, — с усмешкой сказала Луиза.

— Безусловно, леди Маршан, вы умелый рассказчик. Какая странная легенда, — добавил он после короткой паузы, — никогда не слышал о ней. Пожалуй, не стоило глупышке верить лорду. Как жалко, что женщин ничему не учит собственный опыт.

Луиза перестала улыбаться.

— Так вы считаете, милорд, что девушка сама виновата в своих несчастьях?

— Разумеется! Не ожидала же она, что знатный лорд выберет в жены безграмотную дочь бакалейщика? — хохотнул он. — Сдается мне, с душевным состоянием нашей героини всегда было что-то не так.

— Что же, лорд Карлайл, благодарю вас за честность. Полагаю, вам пора выспаться, вы должны поправиться, — сказала она со значением. — Доброй ночи!

Хлопнула дверь, разгоняя холодный поток сквозняка. Александр поежился и зарылся поглубже в одеяло. Он заснул глубоким сном, в котором ему виделась безымянная девушка, пляшущая в кровавом танце посреди кельи.

Едва хмурое утро заглянуло в окно, Александр пробудился после тяжелого сна. Голова гудела, но в остальном он ощущал себя невероятно бодрым. Сегодня он попросит руки леди Маршан. Случай настраивал на волнение, однако глаза застилала непривычная уверенность: за его спиной огромное состояние, титул и положение. А что у Луизы? Лишь полуразвалившийся дом да красивое лицо. Она примет предложение, как приняла бы его любая благоразумная леди.

Александр не мог ждать.

Он выскочил из комнаты, желая найти леди Маршан как можно скорее. Снаружи клубился густой туман, обещая промозглый день. Александр безрезультатно бродил по огромному дому, однако Луизы нигде не оказалось. Он готов был отчаяться — в пути растерялась добрая часть залихватской бравады, но вдруг из приоткрытого окна послышалось тихое пение со знакомым тошнотворным перезвоном. Желудок мгновенно сжался.

Александр выглянул и увидел леди Маршан, стоявшую под уродливыми голыми ветвями корявого дерева. Туман окутывал ее густой дымкой. Луиза двигалась странно, будто пыталась научиться ходить. Зрелище породило смутную тревогу. Дама нуждается в помощи? Необходимо послать за врачом?

Лорд выскочил на улицу и стремительно побежал. Глуховатый перезвон звучал все настойчивее. Древний инстинкт взревел внутри, разворачивая стопы в обратном направлении, но остановиться Александр уже не мог: неведомая сила тащила его тело к Луизе невидимыми канатами. Он барахтался, сопротивлялся, пальцы ног до хруста упирались в носки сапог, — бесполезно, он все равно очутился прямо за ее спиной.

Александр задрал голову, потому что перезвон стал совершенно невыносимым! На грудь словно опустился камень из Стоунхенджа… Внутренности взорвались от ужаса: каждая ветвь дерева была увешана маленькими человеческими костями, связанными между собой в аккуратные одинаковые пучки.

Грянул раскат грома, прихватив с собой мощный порыв ветра, приведший в движение жуткий музыкальный инструмент. Желтоватые кости зазвенели, ударяясь друг о друга. Кровь отхлынула от сердца, горло сдавил раскаленный добела ужас!

Александр опустил голову.

Перед ним стояла Луиза.

Перед ним стояло то, что осталось от Луизы за века, проведенные в сырой могиле. Редкие черные волосы торчали из черепа, обглоданного жирными личинками, выползающими из пустых глазниц. Челюсти щелкали в попытках произнести что-то. Голыми костями обеих рук Луиза придерживала гнилые куски плоти, свисающие с щек. Она утробно взревела и бросилась к Александру.

— Я прос-с-с-с-сила не гуля-ят! — зашипела она. — Я про-с-с-с-сила сидет тихо! — булькнула она несмыкающимся безгубым ртом.

Александр обмер.

Издевательский перезвон костей заставил поднять глаза к покачивающимся ветвям. Откуда ни возьмись налетела стая тощих черных ворон. Луиза заметила его взгляд и с рыком хохотнула.

— Мои де-е-е-е-вочки… И мои мальчики. — Она любовно погладила кости на опустившихся к ее плечам ветвях. — Монахи так кра-с-с-сифо пели… А я так с-с-с-скучала по музыке! — с душераздирающей печалью проговорила Луиза. — Почему ты с-с-сказал, что я ф-финовата? Почему? Я любила, я ф-фсех любила! — Она дико завыла и принялась раскачиваться.

«Беги! Черт возьми, беги!» — приказал себе Александр. Все равно как и куда, лишь бы подальше от этого жуткого монастыря-поместья, таившего в себе уродливые секреты! Не чувствуя ног, он развернулся и метнулся вперед.

Костяная рука с нечеловеческой мертвой хваткой остановила его.

— Уш-ш-ш-ше уходишь? — обиженно захныкала Луиза. — Не нраф-ф-флюс тебе такой? — Она развернула лорда к себе лицом.

В ноздри ударил запах разложившегося тела, белые черви переползали на плечи Александра, заползали в нос. Он закричал, одеревеневшие пальцы едва слушались, но лорд упрямо смахивал все прибывающих и прибывающих тварей.

Луиза схватила его за шею, удерживая в тисках. Александр больше не мог дергаться, горло сорвалось от криков, он мог лишь сипеть и слушать худший из кошмаров, стоящий перед ним.

— Потомок… Его потомок… Ты похош-ш-ш-ш на него… Тош-ше любиш-шь только крас-с-соту! Я так долго ж-ж-дала! С-с-с-коро нас-с-станет покой! Много ж-же Карлайлов так и не приш-ш-шли на зоф-ф!

Совершенно обезумевшая за века собственного проклятия Луиза притянула Александра к себе. Изо всех сил он сжал зубы, стараясь не смотреть в черные провалы на месте красивых сияющих глаз. Александр не заметил, как прокусил щеку изнутри. Во рту скопилась слюна с соленым железным привкусом. Смердящие челюсти Луизы с истлевшими губами прижались к его губам.

Мир вспыхнул ослепительным жарким светом.

Александр больше не был собой — он был ею. Безымянной девушкой. Он был Луизой Маршан, изуродованной людьми, не умеющими принимать тех, кто непохож на них. Он терпел гадкие плевки, плакал от обид, он горел в пожаре, он замирал от чистой любви к лорду-предателю, он танцевал с разорванными запястьями, он полыхал и умирал.

Кровь за кровь.

Жизнь за жизнь.

Покой за сотни лет страданий.

А потом все стихло.

Дождь шел три дня. Старому кучеру Джону местные сказали, что такого на памяти старожил еще не бывало. Природа бушевала сутками, заливая округу со всем возможным неистовством. Множество крыш было повреждено, множество деревьев выдрано вместе с древними корнями. Однако когда тучи наконец рассеялись, из-за горизонта выплыло теплое солнце, подсвечивающее не успевшие высохнуть лужи.

Настала пора возвращаться в поместье. Деревенские и так недоумевали, почему лорд остановился в этой пустующей старой развалине, где никто не жил уже сотню лет. Неразговорчивый кучер не стал их разубеждать, пусть новая хозяйка сама объявит о приезде, когда пожелает.

Джон покряхтел, запряг отдохнувших лошадей и пустился в путь. Дорогу развезло, но молодой лорд наверняка не станет слушать оправдания. Грязь всасывала мощные копыта лошадей, колеса кареты вязли, но Джон упрямо тащился к поместью.

Издали он заметил необычайно шумную стаю воронья, пронзительно галдящую на всю округу. Птицы летали вокруг обветшалой крыши дома, в котором не было ни единого признака жизни. Старые стены при свете дня казались еще более суровыми, а многочисленные оконные стекла затянулись пылью настолько, что через них не мог пробиться ни один огонек.

Странное предчувствие охватило душу.

Кучер остановил лошадей перед подъездной дорожкой и сломя голову ринулся к двери. На стук никто не ответил. Джон откашлялся, заглушая беспокойство за мальчишку — внутри было слишком тихо. «Пошли прогуляться в саду!» — подумал он. Старый кучер не упустил из виду выражение лица, с которым его юный господин смотрел на красавицу-хозяйку. Дело молодое, видать, загулялись, но не воротились еще.

Джон вернулся на козлы и обождал. Время тянулось бесконечно медленно, пустой живот урчал, лошадки нервничали. Он мог бы рассиживаться часами, таков его удел, вот только больная мать лорда вечностью не располагала. Это обстоятельство заставило Джона отправиться на поиски в сад.

Он шел медленно, в лицо то и дело били надоедливые ветви. Наконец перед глазами оказалась поляна. Подслеповатый взгляд кучера не смог уловить причину странного перезвона, раздражавшего слух всю дорогу. Джон подошел к толстому дереву и обомлел.

На крючковатых ветвях висели… кости. Но было здесь нечто, что напугало его гораздо больше, — скрытая от глаз мощным стволом глубокая могила в размытой дождями земле. В могиле лежал мертвенно-бледный Александр, прижимающий к себе разложившийся скелет в алом платье.

Сердце старика кольнуло с ужасающей силой. Он схватился за грудь, грузно рухнул на колени и с последним вздохом навеки забрал с собой воспоминание о красивой женщине, предложившей измученному лорду Карлайлу прибежище в один непогожий день.

Густой туман, подгоняемый крыльями птиц, окутал поместье, в оглушительной тишине раздавалось лишь хлопанье крыльев да редкие гортанные выкрики ленивых птиц, скрывающих от людей вековые секреты.

Многолетнее проклятие свершилось.

Осталось лишь вечное забытье.

Вечный безмолвный покой.

В девятнадцать Ида вышла замуж по расчету. Она пошла на это с покорным смирением, чтобы спасти свою семью с многочисленными младшими братьями и сестрами от разорения.

Своего мужа Грегори Монтегю она почти не знала: до венчания они виделись в присутствии ее родни от силы три раза и едва ли перекинулись друг с другом несколькими словами. Ему было около тридцати двух, он унаследовал все внушительное семейное состояние, а еще слыл эстетом, знатоком искусства и вел весьма уединенный, почти отшельнический образ жизни. Вот такой характеристикой, сотканной из досужих россказней, пришлось довольствоваться Иде, связывая свою жизнь с незнакомцем.

Сразу после свадьбы они, провожаемые шумной оравой гостей, сели в экипаж и отправились в вотчину семейства Монтегю — далекое поместье Алмонд-хаус.

Они провели в дороге весь день, делая короткие остановки. Грегори был с Идой вежлив и внимателен, время от времени спрашивая, не устала ли она и не нужно ли ей чего-нибудь. Ида отвечала учтиво, но вместе с тем робко и кратко. Иногда они по очереди предпринимали попытки завязать разговор, но не преуспевали. Поэтому большую часть пути они, сидя друг напротив друга, неловко молчали, невольно отводя взгляды в окна, за которыми проплывали живописные пейзажи. Сперва это были в основном безлюдные вересковые пустоши, но затем стали появляться перелески и рощицы. Лес все густел и густел, пока не превратился в дикую глухую чащобу.

Грегори казался Иде слишком зрелым. Он был хмур, угрюм и мрачен, но иногда его лицо вдруг озарялось, и тогда на нем отчетливее проступали приятные черты: темные выразительные глаза, острые скулы, красивые губы и волевой подбородок. Пусть Грегори не был лишен привлекательности, Ида содрогалась от мысли, что ей придется провести с ним всю оставшуюся жизнь и делить с ним ложе. Кажется, еще вчера она играла в куклы и салки и спала в тесной детской вместе со всеми. А сегодня ее нарядили в подвенечное платье и вынудили изображать взрослую даму. Ида ощущала себя притворщицей и самозванкой, совершенно не готовой к семейной жизни и возлагаемой на нее роли хозяйки большого дома. Она стыдилась своей неопытности и ужасно боялась оконфузиться.

— Я слышала, Алмонд-хаус особенно прекрасен в это время года, — нерешительно заговорила Ида, припомнив какие-то невнятные, расплывчатые комментарии окружающих о поместье Монтегю.

Стояло позднее лето. Пора урожая. Время на границе увядания.

— Пожалуй, — задумчиво отозвался Грегори. — Хотя полагаю, что в любой сезон природа прекрасна по-своему. Поместье укрыто в местах заповедных, практически диких, однако в этом есть свое очарование. Уверен, вам понравятся наши сады. Они лишены всякой нарочитой искусственности, в отличие от французских с их вычурностью и идеальной симметрией… Долгое время в оранжерее выращивали миндаль, отчасти чтобы оправдать название поместья[22], да и просто для красоты, пока однажды… — Он вдруг осекся и помрачнел сильнее обычного. А затем удрученно выглянул в окно и спросил с плохо скрываемой тревогой в голосе: — Может, нам повернуть назад?..

Ида непонимающе уставилась на него. Заметив ее взгляд, Грегори тяжело вздохнул и пробормотал:

— Нет, конечно нет… Это невозможно… Alea iacta est[23].

Сказав это, он погрузился в тягостные раздумья. Ида терялась в догадках, о чем же муж размышляет и к чему были сказаны эти слова, но не посмела нарушить молчание.

До дома они добрались глубокой ночью.

Грегори первым выбрался из экипажа и подал ей руку. Спускаясь, Ида посмотрела мужу в лицо, надеясь поймать его взгляд и поблагодарить легким кивком, но Грегори, увы, даже не взглянул на нее. Казалось, он все еще пребывал во власти тяжелых мыслей и оттого печально смотрел в никуда.

На свежем воздухе Иду пробрала мелкая дрожь то ли от холода, то ли от переживаний, которые она держала в себе всю дорогу. Во мраке ночи Ида увидела зловещие очертания фасада дома-великана. На втором этаже горели огоньки свечей в двух окнах-глазах. А на первом уже распахнулась огромная сияющая дверь-пасть, готовая в любой момент поглотить прибывших.

Причудливый вид заворожил Иду. Она все глядела и глядела то на дверь, то на окна, не в силах сдвинуться с места. Внезапно в одном окне показалась чья-то фигура в светлых одеждах и тут же исчезла. Все случилось за считаные мгновения, но Ида отчего-то решила, что то была девушка в свадебном платье. Но откуда здесь взяться другой невесте?..

— Аделаида! — окликнул ее Грегори. Он уже стоял у порога.

Ида вздрогнула и поспешила вслед за мужем.

Внутри дома царил торжественный полумрак, пахло деревом и душистой смесью цветочных ароматов, среди которых угадывались сладковатый запах розы, пряные нотки флокса и тонкое благоухание дельфиниума.

Проводив Иду в ее покои, Грегори вручил ей свечу, пожелал доброй ночи и растворился во тьме коридора. Оставшись в одиночестве, Ида вздохнула с облегчением и огляделась. Вся комната была заставлена пышными букетами в роскошных вазах, и оттого цветочное благоухание ощущалось здесь сильнее, чем во всем доме. С одной стороны, Иде польстило такое внимание, но с другой — она сожалела, что все эти цветы сорвали лишь затем, чтобы доставить ей удовольствие, ведь век срезанных растений так короток. Куда больше Иде понравились бы цветы в горшочках, за которыми она смогла бы ухаживать. Уж они бы радовали ее намного дольше…

Ида ожидала, что все, накопившееся за день, выльется в слезы, но плакать совсем не хотелось. Лишь тихая тоска по семье и отчему дому заполнила грудь. Как скоро они теперь смогут увидеться? Этого Ида не знала, но надеялась, что Грегори позволит ее родным хотя бы изредка приезжать в Алмонд-хаус… А еще Ида лелеяла хрупкую надежду, что со временем они с Грегори полюбят друг друга и будут жить душа в душу так же, как ее дражайшие родители.

Несмотря на усталость, Ида долго не могла уснуть. Свернувшись калачиком на краю громоздкой кровати с балдахином, она прислушивалась к каждому скрипу, к каждому шороху и прочим незнакомым звукам дремлющего старинного особняка Монтегю. В какой-то момент в коридоре раздались чьи-то шаги. Некто остановился у порога Иды. Она почему-то решила, что это Грегори, и вся сжалась, тревожно ожидая, что он вот-вот постучится к ней. Но этого не случилось. Неизвестный, кем бы он ни был, немного постоял за дверью, а затем тихонько ушел.

Ида не заметила, как уснула. Ей снилось, что она лежит на холодной каменной плите и не может ни глаз открыть, ни пошевелиться. Пахло ладаном и затхлостью. Рядом сидела какая-то девушка. Напевая грустную мелодию, она неспешно расчесывала Иде волосы гребнем. Голос незнакомки туманил голову. Пусть ничего страшного и не происходило, Иде почему-то было не по себе. Она хотела остановить это странное действо, но не могла. Она чувствовала, как проваливается куда-то в тягучую темноту, но изо всех сил боролась с этим. Измучившись, она уступила и погрузилась в забвение.

Наутро Ида проснулась усталой и разбитой. При свете дня она увидела, что все чудесные цветы, заполнявшие ее комнату, увяли за минувшую ночь.

Прошло около двух недель, как Ида поселилась в Алмонд-хаусе. За это время ее постигло смутное разочарование. Что-то было не так, но Ида не могла внятно объяснить сама себе, что именно и в чем причина.

Пожалуй, она чувствовала себя чужой и лишней. Здесь, в этом огромном особняке с дубовыми панелями, узорчатыми коврами и тысячей тысяч удивительных, бесценных диковинок, расставленных по бесчисленным комнатам, Иде словно не было ни места, ни занятия. Все жило и работало без ее участия. А слуги, привыкшие обходиться без хозяйки, с ледяной вежливостью пресекали любые попытки Иды вмешаться в сложившийся распорядок.

Своих соседей, хозяев ближайших поместий, Ида не знала и не могла посетить их, не будучи им представленной. А те не спешили ни с приглашениями, ни с просьбами о визите в Алмонд-хаус. Видимо, слухи о нелюдимости Грегори оказались правдивыми. Даже письма доходили сюда крайне редко. Ида получила лишь одно — от Дороти Ллойд. Подруга, со свойственной ей непринужденностью, засыпала Иду неудобными вопросами о замужестве и о новом доме, но Ида не торопилась с ответом.

С Грегори они виделись редко. В основном только за завтраком. Муж целыми днями где-то пропадал, не посвящая в свои дела никого из домашних. По ночам он также не приходил. Если поначалу Ида списывала все на тактичность, то теперь ей вдруг стало казаться, что Грегори ее сознательно избегает, что она не нужна ему. Но зачем тогда было жениться?.. Увы, Иде совершенно не с кем было посоветоваться и поговорить по душам, а доверить бумаге подобные откровения она не могла. Привыкшая к постоянному шуму и оживлению отчего дома, Ида чувствовала себя неимоверно одинокой в Алмонд-хаусе. Если бы не идеальный порядок, который поддерживали малозаметные слуги, особняк Монтегю казался бы совсем необитаемым. Томясь от скуки, она безрадостно коротала дни за книгами (благо в библиотеке их было в избытке) и рукоделием, а еще регулярно прогуливалась по окрестностям.

Грегори не кривил душой, когда говорил о красоте поместья. Искусная рука садовника устроила все так гармонично и естественно, словно сады сложились сами собой. Тенистые аллеи, извилистые дорожки, очаровательные пруды с островками и туфовыми мостиками, декоративные готические постройки, перголы, увитые плющом и девичьим виноградом, душистые клумбы гортензий, пионов, георгинов, лилий и роз… Любоваться всем этим великолепием можно было бесконечно.

Однако оранжерея, о которой упоминал Грегори, произвела на Иду удручающее впечатление: грязные, помутневшие стекла, кое-где поросшие мхом, брошенный заржавелый садовый инструментарий, неубранные мертвые деревья миндаля и сухая трава… Ида решила при случае предложить мужу навести здесь порядок.

— Отчего оранжерея заброшена? — спросила она служанку.

— Никто точно не знает, мадам. Говорят, земля вдруг утратила плодородие, хотя садовники утверждают, что на то нет никаких причин. Странное дело, ведь растения начали увядать сразу после смерти миссис Монтегю… Я имею в виду первую жену хозяина — Александру. Она так любила это место…

Ида знала, что до нее у Грегори было еще две жены, но обе скоропостижно скончались от болезней. Перед свадьбой Дороти, страстно любившая всякие жуткие байки, не уставала мягко подтрунивать над Идой по этому поводу: «Смотри, как бы твой загадочный жених не оказался Синей Бородой. По приезде лучше сразу проверь подвал. Вдруг тела его женушек все еще там!»

Вернувшись с прогулки, Ида направилась в свои покои, но по пути вдруг услышала знакомый мотив из снов. Сперва она подумала, что ей чудится, но мелодия не утихала. Движимая любопытством, Ида пошла на звук. Мрачные запутанные коридоры вывели ее в ту часть дома, где она еще ни разу не бывала. Ида увидела приоткрытую дверь и зашла в комнату, оказавшуюся дамской спальней.

Здесь было так пыльно, что казалось, будто сюда давно никто не заглядывал. На туалетном столике стояла открытая музыкальная шкатулка, инкрустированная сапфирами и брильянтами. Внутри нее красивая пара кружилась в механическом танце. Как завороженная Ида смотрела на искусно сделанные фигурки до тех пор, пока мелодия не прекратилась.

Оглядевшись, она обратила внимание на висевший на стене портрет дамы в белом. Холст был испорчен и свисал уродливыми шматками в районе лица. Перетащив банкетку к стене, Ида хотела было встать на нее, чтобы получше разглядеть портрет, но тут за ее спиной раздался шум.

— Что ты здесь делаешь?! — прогремел Грегори.

Вздрогнув, Ида обернулась. Муж стоял на пороге. Хмурый, как грозовая туча. Разгневанный, как всадник Дикой охоты, чью добычу спугнули. Лицо его исказилось и побагровело от ярости. Ида впервые видела его таким.

— Я лишь… я лишь… Шкатулка играла… Дверь была открыта, — с трудом промямлила она, перепугавшись.

Громкими размашистыми шагами, сотрясающими пол, Грегори прошел вглубь комнаты.

— Ты трогала здесь что-нибудь?! — Муж принялся судорожно осматривать вещи на туалетном столике. — Отвечай! — рявкнул он, грубо схватив Иду за плечи и тряхнув.

Ида задрожала, на глазах выступили слезы. Она не понимала, чем так рассердила мужа. От страха она не могла вымолвить ни слова.

— Эта комната обычно заперта! Кто тебя впустил?! Черт возьми, неужели дом недостаточно велик, чтобы не найти другого места?.. Отвечай, когда я к тебе обращаюсь! — не унимался он.

— Я… Я ничего не трогала, с-сэр. Т-только переставила банкетку. Х-хотела взглянуть на портрет поближе… П-прошу, отпустите. Мне больно… — только и смогла выдавить из себя Ида, а затем, не сдержавшись, громко всхлипнула. Слезы заструились у нее по щекам.

Грегори словно опомнился. Ярость в его глазах уступила место смятению. Он отпустил Иду и понуро повесил голову.

— Сюда никому нельзя, Аделаида… Никому… Пожалуйста, уходи и не смей заходить сюда вновь… — с неимоверной горечью в голосе проговорил он.

Прикрыв глаза, Грегори замер, словно мраморное изваяние. Ида ощутила, что нечто причиняет ему неимоверные страдания. От этого она на мгновение забыла о страхе.

— Н-но… — Ида тихонько сжала запястье мужа, желая как-то поддержать, утешить его.

Грегори небрежно отнял руку, снова вспыхнув:

— Убирайся! Чего тебе непонятно?!

Ида попятилась, а затем, достигнув порога, побежала прочь, сдерживая рвущиеся из груди рыдания.

Жгучая обида, боль и непонимание перемешались в ней. Она чувствовала себя глубоко несчастной. Она ничем не заслужила такого отношения! Она не сделала ничего дурного! Сперва Грегори не замечал ее, а теперь это! Ида не знала, что делать. Ей казалось, что она в ловушке. Как бы ей хотелось собрать свои немногочисленные пожитки и уехать, но она не могла. После свадьбы ее жизнь всецело принадлежала мужу, и Ида никогда не обрекла бы себя и свою семью на позор и бесчестье. Кроме того, ее родные нуждались в деньгах, которые Грегори уплатил им…

Она заперлась в своей комнате и проплакала до ночи. Несколько раз стучалась служанка, предлагая ей перекусить, но Ида не откликалась.

За окном давно стемнело, когда она снова услышала тихие шаги в коридоре, как в свою первую ночь в Алмонд-хаусе. На этот раз в дверь постучали. Ида не отозвалась.

Стук повторился, а затем послышался встревоженный голос Грегори:

— Аделаида, это я… Прошу, открой. Нам нужно объясниться… Я поступил очень дурно, обидев и напугав тебя. Ты не заслужила моего гнева. Прости меня… Я пойму, если ты не захочешь меня видеть, но тебе нужно поесть…

Пусть в словах мужа звучало искреннее раскаяние и даже нежность, но этого Иде было мало. Она все еще ощущала острую досаду и не могла просто так снести столь вопиющую несправедливость.

Грегори еще какое-то время провел у ее порога, пытаясь уговорить впустить его, но Ида стоически держалась и молчала, несмотря на то что ее юное доброе сердце оттаивало с каждой минутой. К несчастью, когда Ида наконец решилась простить Грегори, он уже ушел.

Увидев безлюдный темный коридор и серебряный поднос с провизией, Ида тяжело вздохнула. Не повела ли она себя слишком упрямо?.. Бесчисленные наставления матушки и тетушек перемешались в голове. Она помнила, что должна быть послушна, но ведь он накричал на нее ни за что ни про что… С чего бы ей его слушаться?..

Внезапно за окном раздался какой-то шум. Ида подошла к балконной двери и опешила. По ту сторону стекла стоял Грегори, очевидно перебравшийся с соседнего балкона на ее балкон. Он приложил ладонь к стеклу и посмотрел на нее взглядом, полным сожаления.

Какое-то время Ида вглядывалась в печальные темные глаза мужа, а затем приложила свою ладонь к его ладони через стекло.

«Прости меня», — прочитала она по его губам.

— Я думала, такие серьезные джентльмены, как вы, сэр, не лазают по стенам и балконам, — мягко проговорила она, приоткрыв дверь. — Я не хочу, чтобы вы сорвались и переломали себе все кости, поэтому, так и быть, заходите…

Помирившись, они полночи проговорили обо всем на свете. Грегори рассказал о своей учебе в Тринити-колледже, о путешествиях за границу, о занятиях живописью, которые не поощрялись его отцом, а также о любви к своей первой жене.

— Когда Аликс не стало, я был сам не свой… Я оставил ту комнату в том же виде, в каком Аликс покинула ее. Я почти не захожу туда и не позволяю остальным. Не знаю, почему дверь была открыта, но уверен, что ты здесь ни при чем. Еще раз прости за мою грубость… Если хочешь, я прикажу все там убрать и закрыть мебель чехлами. Возможно, уже пора… Да и мало кому понравится такое соседство.

Ида не ощущала ревности, только сочувствие. Поэтому она накрыла ладонь мужа своей и сказала:

— Нет, пусть все останется как есть, пока ты сам не сочтешь нужным что-либо поменять. Меня эта комната ничуть не смущает… Выходя замуж, я знала, что ты вдовец, и приняла это, как и все твое прошлое. Оно не должно тяготить меня и мешать нашему будущему.

— Ты мудра не по годам, Аделаида… Я сразу понял это, когда впервые увидел твои глаза.

— Ида, — смущенно улыбнулась она. — Пожалуйста, зови меня просто Ида, раз уж мы теперь одна семья…

— Хорошо, Ида, — чуть улыбнулся он и словно помолодел.

Прикрыв глаза, они чуть соприкоснулись лбами, крепко держась за руки. Тут Грегори нежно поцеловал ее в лоб, а затем хотел было поцеловать в губы… У Иды перехватило дыхание. Она еще ни разу в жизни не целовалась! Но вдруг порыв ветра распахнул прикрытые двери балкона, отчего одна ваза упала и разбилась вдребезги.

Ида с мужем невольно отпрянули друг от друга.

Не зная, куда деваться от смущения, Ида бросилась к осколкам, чтобы убрать их, но Грегори остановил ее.

— Не нужно, оставь до утра. Не хватало еще, чтобы ты порезалась. Уже поздно, Ида. Тебе нужно отдохнуть.

Грегори снял с мизинца простое железное кольцо и надел его Иде на палец. Оно оказалось ей великовато, но все-таки держалось.

— Я хочу, чтобы оно было у тебя, — задумчиво сказал он. — Это оберег. Не снимай его. Хорошо?

Ида обещала не снимать.

— Спокойной ночи, милый друг, — ласково сказал он, поцеловал ее руку и ушел.

— Спокойной ночи… — чуть слышно прошептала Ида ему вслед, чувствуя странное тепло, растекающееся от груди по всему телу.

Пролетели еще две недели. Казалось, лед тронулся. Ида и Грегори все больше узнавали друг друга и потихоньку сближались, однако что-то все еще стояло между ними. Какая-то незримая преграда, не позволявшая их сердцам и душам соединиться. Поэтому супружеских отношений между ними по-прежнему не было.

Тем не менее жизнь понемногу налаживалась. С той памятной ночи, когда Грегори подарил Иде железное кольцо, ее больше не мучили кошмары. Она спала хорошо, порой даже сладко, а проснувшись, всегда чувствовала прилив сил… Ида также нашла общий язык со слугами и была представлена соседям, которые оказались премилыми людьми. А еще пришли теплые письма из отчего дома… В общем, все способствовало тому, чтобы Ида воспрянула духом.

Они с мужем часто выезжали в открытом экипаже. В такие моменты Грегори всегда преображался. Но стоило им повернуть к дому, как к нему возвращалась привычная угрюмость, словно он вспоминал о каком-то тайном бремени, которое вынужден был нести. Ида все замечала, но пока не решалась расспросить мужа, что его тревожит, боясь испортить зарождавшиеся отношения.

Ида любила пешие прогулки и регулярно совершала их. Изредка вместе с мужем, а чаще в одиночку. В тот день она пошла новым маршрутом, и извилистая тропинка вывела ее к старому кладбищу. Осень уже вступила в свои права, окрасив первые листки золотом и багрянцем. Ида задумчиво брела мимо поросших мхом могил. Здесь было тихо, безветренно и удивительно спокойно. В голову Иды вдруг закралась мысль о фамильном склепе Монтегю. И, побродив немного, она нашла его скрытым в тени деревьев.

При входе, словно стражи, стояли мраморные ангелы с прекрасными лицами. Портал украшал резной картуш с цветами миндаля и надписью: Sepulcrum Familiae Montague[24]. На одной из массивных дверей висела табличка с еще одной латинской фразой, которую Ида перевела так: «За этими дверями вечным сном спят члены славной и благородной семьи. Будь почтителен, не тревожь усопших и помни о смерти».

Ида потянула за тяжелые кольца, и двери поддались.

Из склепа повеяло холодом и сыростью. Поежившись, Ида заглянула внутрь. Истертые ступени тонули в полумраке.

Пожалуй, спускаться туда одной было не лучшей идеей. Тем более без дополнительного источника света, полагаясь только на остроту собственных глаз и дневные лучи, проникавшие через двери и небольшие решетчатые окошки у самой земли. Однако у Иды возникло странное навязчивое желание увидеть могилы почивших жен Грегори.

Нетвердой походкой она спустилась в подземелье. В полутьме угадывались очертания саркофагов, крестов, чаш, ваз и незажженных лампад. Иде бросились в глаза два саркофага из белого мрамора. На крышке одного из них было выбито: Alexandra (Alix) Montague, на крышке другого — Cordelia Montague. На обоих лежали чуть подвядшие цветы.

Опустив ладонь на холодный камень, Ида погрузилась в раздумья. Если об Аликс она кое-что знала по рассказам Грегори, то о Корделии почти ничего, кроме того, что бедняжка умерла через месяц после свадьбы. Любила ли она Грегори и любил ли он ее?..

— Какая жалость, когда умирают молодыми, не правда ли? — раздался чей-то вкрадчивый голос.

У Иды душа ушла в пятки. Она быстро обернулась. Рядом стояла незнакомка в белом. Ее лицо скрывала вуаль.

— Ах! Вы меня напугали, — призналась Ида. — Я совсем не ожидала встретить здесь кого-нибудь.

— Даже на кладбище можно кого-нибудь встретить, — загадочно отозвалась девушка. — Я вам не помешала?

— Нет, ничуть.

Незнакомка подошла к саркофагу Аликс с другой стороны, провела пальцами по надписи и тяжело вздохнула.

— Говорят, ее безутешный муж чуть не умер от горя… Дабы заглушить боль, он женился снова, но вторая жена его не утешила, а совсем наоборот. Кто же знал, что она так мало продержится и погибнет так скоро…

Ида украдкой поглядывала на собеседницу. Ей хотелось рассмотреть ее получше, но слишком многое этому препятствовало: и скудное освещение, и низко надвинутая вуаль, и правила приличия, не позволявшие таращиться в открытую. Ида отметила лишь высокий рост, царственную осанку и золотистые локоны.

— Вы верите в призраков? — внезапно спросила девушка и тут же продолжила: — Верите, что душа умершего может по той или иной причине задержаться на этом свете?

— А вы? — уклончиво переспросила Ида.

— Я верю во все на свете! — усмехнулась собеседница. — Например, в то, что мертвые могут ходить средь живых, создав бесплотную иллюзию своей прижизненной оболочки. Или в то, что они способны поднять свой прах из могилы. И в то, что мертвец с сильной волей, связанный узами с кем-то из живых, может даже поддерживать свое мертвое тело нетленным и пользоваться им время от времени… А кое-что я знаю наверняка. Знаю, что обе миссис Монтегю погибли из-за своего мужа! О, он дурной человек! Вы разве не замечали, как он страшен в гневе?.. Берегитесь, Аделаида! Берегитесь! Это обязательно случится снова! Вот-вот настанет ваша очередь! — сказав это, незнакомка разразилась безумным дьявольским смехом.

Ида растерялась, но затем ощутила, как волна возмущения прокатилась по телу. Это придало ей сил.

— Не смейте так говорить! Пусть вам откуда-то известно мое имя, но вы ничего всерьез не знаете ни обо мне, ни о моем муже! — обескураженно воскликнула она.

— А много ли о нем знаете вы?! Если не верите мне, так сами проследите, куда он пойдет этой ночью!

Ида шагнула к незнакомке, вознамерившись приподнять ее вуаль, чтобы заглянуть ей в глаза, но девушка ловко увернулась. Края легкой ткани, взмыв в воздух от резкого движения, промелькнули перед самым носом Иды. Она попыталась ухватиться за один из них, но пальцы словно прошли сквозь материю. К тому же Иду обдало странным холодом. Она остолбенела.

«Что это было?! Обман зрения или…» — тревожно пронеслось у нее в голове.

Тем временем незнакомка стремительно покинула склеп.

Еще несколько долгих мгновений потрясенная Ида стояла неподвижно, но внезапно сорвалась с места и бросилась вдогонку. Ей необходимо было понять, с кем или с чем она столкнулась.

Выбравшись на воздух, Ида принялась смотреть по сторонам, но незнакомки уже и след простыл. Однако где-то поблизости громко хлопнула дверь. Звук донесся со стороны старинной капеллы, стоявшей на небольшом пригорке. Туда Ида и направилась. По пути к склепу Монтегю она мельком видела это небольшое сооружение, но в тот момент решила повременить с его осмотром. Что ж, теперь час настал.

Бегом добравшись до капеллы, Ида уже коснулась дверей, как вдруг за ее спиной послышался голос Грегори:

— Вот ты где, Ида! Что ты здесь делаешь?

Она обернулась, собираясь рассказать мужу, что произошло, но внезапно передумала. Вероятнее всего, она столкнулась с душевнобольной, но что, если в ее безумных словах был смысл? Что, если Иде и вправду грозит опасность? Что, если Грегори замешан в гибели предыдущих жен?.. Если задуматься, Ида все еще мало знала о муже. В основном только то, что он сам рассказал о себе… Ида запуталась. Зловещее предсказание поработило ее разум, сковало сердце. Ей хотелось верить, что Грегори не способен на злодеяния, но воспоминания о его вспышке гнева из-за комнаты Аликс только подогревали подозрения.

— В чем дело, милый друг? На тебе лица нет. Ты будто привидение увидела, — обеспокоенно проговорил Грегори, прервав мысли Иды. Он мягко приобнял ее за плечи.

— Я… я просто гуляла, а затем услышала, как кто-то зашел в капеллу и…

— Должно быть, тебе послышалось. Капелла очень старая. Все местные знают, что она нуждается в ремонте, поэтому не суются туда.

Ида хотела было возразить, но не решилась. Видя ее растерянность, Грегори продолжил:

— Если хочешь, можем заглянуть не заходя. Если там кто-то есть, то мы увидим его, ведь здание совсем небольшое, там негде укрыться.

Ида согласилась. Вместе они приоткрыли двери, посмотрели внутрь, но никого там не нашли.

— Вот видишь, пусто… — сказал он ласковым отеческим тоном, словно Ида была напуганным ребенком, которому привиделось что-то страшное. — Вечереет. Пойдем домой.

Взяв Иду под локоть, Грегори повел ее прочь. Она не сопротивлялась.

Словно чувствуя ее подавленное состояние, он произнес:

— Не стоит тревожиться. В таких уединенных местах у всякого может разыграться воображение.

Весь вечер Ида томилась мрачными размышлениями, ее обуревали дурные предчувствия. Грегори же как будто был к ней более нежен и внимателен, чем обычно. Он что-то говорил, пытаясь развлечь и воодушевить ее, но она то и дело невольно выпадала из разговора, уходя в себя. В такие моменты Ида понимала речи Грегори не более, чем шепот вереска на ветру.

Время от времени Ида вглядывалась в лицо мужа, пытаясь найти в его чертах какое-то подтверждение, что все в порядке, что ей не о чем беспокоиться, но тщетно.

И все же спустя пару часов Ида смогла взглянуть на ситуацию иначе. Она рассудила, что если бы в смертях Аликс и Корделии было что-то подозрительное, то это почти наверняка заметили бы. Многих уносят болезни, и в этом нет ничего удивительного. Земные тела, пристанища душ, столь непрочны, что Господь нередко прибирает к себе самых юных и самых цветущих… Иде стало стыдно за свои подозрения и за то, что она приняла слова безумной так близко к сердцу.

«Довольно блуждать в потемках прошлого, — решила она про себя. — Важнее всего то, что происходит здесь и сейчас. Грегори добр ко мне. Нет повода в нем сомневаться».

— Грегори, я хочу попросить тебя кое о чем, — внезапно сказала она мужу.

— Я весь внимание.

— Давай приведем оранжерею в порядок. Грустно, что она в таком запустении.

Слова Иды, казалось, озадачили его.

— Ее уже пытались восстановить, но безуспешно, — начал Грегори с задумчивым видом, но тут лицо его осветилось надеждой, и он продолжил: — А впрочем, почему бы не попробовать снова? Возможно, на этот раз все получится. Я завтра же обо всем распоряжусь.

— Я признательна за твою доброту. И прости, что сегодня я так рассеянна. Мне было неспокойно после прогулки по кладбищу, но все уже позади, — сказала Ида, прильнув к мужу. Преодолев смущение, она поцеловала его в щеку, а затем в уголок губ.

Он посмотрел на нее чуть удивленно, крепко обнял, и тут они впервые соединились в горячем поцелуе. Томная нега расползлась по телу Иды, неясные желания сдавили грудь.

Рука об руку они вошли в спальню. Сердце Иды трепетало… Но не успели они дойти до кровати, как прогремел гром. С такой неимоверной силой, что старый особняк Монтегю будто бы содрогнулся. Грегори встрепенулся и хотел было отстраниться, но Ида удержала его. В глазах мужа читалась взволнованность. Она его не узнавала. Он словно сделался растерянным юношей, впервые поцеловавшим возлюбленную.

— Это всего лишь гром, дорогой… — как можно ласковее проговорила Ида.

— Всего лишь гром, — повторил он, кивая. — Всего лишь гром…

Они снова слились в объятьях и поцелуях. Раскаты грома не утихали, но всякий раз Иде удавалось отвлечь Грегори, и вскоре они уже не обращали на шум никакого внимания.

Но тут случилось нечто странное. Сперва за дверью послышались чьи-то шаги, а затем заиграла музыкальная шкатулка.

Вырвавшись из объятий, Грегори бросился к двери и распахнул ее. Шкатулка стояла открытой у порога. Миниатюрная пара кружилась в заученном танце.

Ида вся похолодела от страха.

«Что за жестокая шутка?! Кто мог принести шкатулку сюда?! Неужели кто-то пытается расстроить наш союз?!» — промелькнуло у нее в голове.

— Уже поздно, Ида… Я должен идти, — сказал Грегори упавшим голосом.

— Нет! — Она кинулась к нему, схватив за запястье. — Нет, пожалуйста, не уходи! Мне страшно, Грегори! Не оставляй меня одну!

Как будто не в силах выносить ее умоляющий взгляд, муж посмотрел куда-то в сторону.

— Тот, кто принес шкатулку, заходил в комнату Аликс… — с трудом проговорил он. — Я должен выяснить, кто ослушался моего приказа…

— Неужели это никак не может подождать?.. Прошу, останься! Или возьми меня с собой!

Грегори угрюмо выслушал ее мольбы и увещевания, но все-таки ушел один, сказав на прощание:

— Ты должна остаться здесь, Ида. Покуда ты в этих стенах, а на твоем пальце железное кольцо, тебе нечего бояться.

За окном бушевала гроза. Расстроенная Ида сидела на кровати и тревожно прислушивалась к каждому звуку. Ей казалось, что она слышит, как муж бродит по первому этажу.

Происходящее Иде решительно не нравилось. Она чувствовала какую-то неведомую угрозу… И вдруг подумала, что Грегори все это время будто пытался защитить ее от чего-то. Иначе как объяснить его подарок и неясные речи? Ведь для джентльмена его положения довольно необычно носить украшения из железа, как и дарить их супруге. Значит, в этом был какой-то особый смысл.

Внезапно ей вспомнились слова незнакомки, встреченной в склепе: «А много ли о нем знаете вы?! Если не верите мне, так сами проследите, куда он пойдет этой ночью!» А что, если эта особа как-то связана с Грегори? Отвергнутая поклонница или любовница?.. Это бы объяснило ее попытки отвратить Иду от мужа… Ида не знала, что и думать. Тревога, охватившая ее, все усиливалась. Ида решила, что обязана во всем разобраться.

Вскочив с кровати, Ида накинула шаль на плечи и пошла искать мужа. Спустившись на первый этаж, она услышала, как скрипнула входная дверь. Ида нахмурилась. Кому понадобилось выходить в такую непогоду? Неужели Грегори?

Выскользнув из дома, Ида поежилась. На улице совсем стемнело. Бушевала гроза. Впереди мелькал слабый огонек фонаря. Небо озарилось вспышкой молнии, и Ида разглядела силуэт путника, который быстро отдалялся от дома. Она была почти уверена, что это Грегори, поэтому поспешила следом.

Легкое домашнее платье и мягкие тканевые туфельки мгновенно промокли, но Ида старалась не обращать на это внимания. С увлеченностью мотылька она следила за подрагивавшим огоньком, боясь потерять его из виду и остаться одной в холодном мраке ненастной ночи.

Когда огонек привел Иду к кладбищу, ее всю объял какой-то лютый суеверный ужас. Путник подошел к дверям старой капеллы и исчез за ними вместе с огоньком.

Дрожа от холода, страха и нетерпения, Ида немножко выждала, а затем заглянула в капеллу. Внутри было пустынно. Кто бы ни зашел сюда несколькими мгновениями ранее, он словно растворился в воздухе.

Озираясь, Ида вошла в капеллу. Некоторое время она растерянно слонялась по пустому пыльному залу, пока в очередной раз сверкнувшая молния не осветила малозаметную, чуть приоткрытую дверцу. За ней чернел тесный проход, резко уходивший вниз. Зачем-то задержав дыхание, Ида с опаской спустилась по крутой лестнице и очутилась в крипте. Здесь пахло ладаном и затхлостью, совсем как в ее кошмарах.

Впереди послышались голоса. Вздрогнув, Ида затаилась в темноте глубокой ниши и прислушалась. Один из голосов принадлежал Грегори, а другой… незнакомке из склепа! И хоть говорили они негромко, беседа была напряженной.

— Так не может больше продолжаться! — в отчаянии воскликнул Грегори. — Тебе пора идти дальше! Я должен был отпустить тебя еще давным-давно… Сразу, как над твоей головой закрылась крышка гроба…

— Должен был, но не отпустил! — с укором отвечала незнакомка. — Не ты ли перенес меня сюда из семейного склепа? Не ты ли часами сидел возле моего безжизненного тела, умоляя не покидать тебя? Ради тебя я осталась! И теперь томлюсь на границе. Не живая и не мертвая. Ты хоть представляешь, каково это?! И вместо благодарности ты смеешь отмахиваться от меня и проводить время с этой девчонкой?!

— Прошу, не впутывай сюда Иду и не смей говорить о ней так. Она моя жена и занимает то же положение, что в свое время занимала ты, пока была жива…

— О, в таком случае наше с ней положение легко уравнять, — холодно усмехнулась девушка, — ведь жизнь так хрупка и быстротечна и порой обрывается внезапно и преждевременно. Сомневаюсь, что твоя нынешняя игрушка протянет много дольше, чем эта бесстыжая курица Корделия!

— Значит, это все-таки ты… — горестно пробормотал Грегори. — Ты ее погубила… Что с тобой стало, Аликс?.. Ведь ты клялась, что не имеешь к этому отношения…

— Ты тоже много в чем клялся… Например, в том, что мы всегда будем вместе.

— До тех пор, пока смерть не разлучит нас… — обреченно заметил он. — Но мы пошли против природы, против установленного порядка, против воли Создателя и теперь пожинаем горькие, отравленные плоды…

— Если кого и винить во всем этом, то только тебя, Грегори. Ты это начал! Из-за тебя я застряла здесь!

Повисло тягостное молчание. И слышались только приглушенные завывания ветра снаружи.

— Ты права, — наконец отозвался Грегори, тяжело вздохнув. — И я готов за все ответить и положить конец несчастьям. Больше никто не должен пострадать. Ты как-то сказала, что наши чувства удерживают тебя здесь. Значит, если я пойду с тобой, то мы оба сможем уйти, верно?

— Да, если уйдешь со мной, то освободишь нас обоих. И мы будем вместе навечно.

Снова воцарилось молчание. Ида украдкой выглянула из своего укрытия.

Помещение с низкими сводами тускло освещалось немногочисленными свечами и лампой, принесенной Грегори. Лампа стояла на крышке саркофага из грубого серого камня. Тут же спиной к Иде в понурой позе замер сам Грегори. Напротив него торжественно стояла девушка в белом одеянии и длинной вуали, на сей раз откинутой. Аликс была красива, но неестественно бледна, а удивительные глубокие глаза-сапфиры сияли недобрым потусторонним светом. Оттого она походила скорее на ожившую статую, чем на молодую женщину из плоти и крови.

— Решайся, Грегори… — с придыханием произнесла Аликс. — Пусть я готова ждать тебя хоть целую вечность, но чем дольше я остаюсь здесь, тем сильнее меняюсь… Я чувствую, как становлюсь кем-то другим. Я живу во тьме, я тону, растворяюсь, сливаюсь с ней… Я сама почти тень, безжалостное создание ночи, ведь мое сердце не бьется. Я так устала бороться сама с собой… Мне все время так холодно. Ужасно холодно. Ты должен согреть меня! Должен пойти со мной! Должен спасти нас обоих! Ты ведь все еще любишь меня? Любишь свою бедную Аликс?..

Она раскрыла объятья, и от нее вдруг повеяло могильным холодом. Ида всем своим существом ощутила, что ее муж стоит на краю ужасной чарующей бездны и смерть вот-вот настигнет его. Все в Иде воспротивилось этому. Она быстро перекрестилась, приготовившись к рывку.

Грегори шагнул к Аликс, и она потянулась, чтобы поцеловать его. Но Ида, выскочив из укрытия, в мгновение ока оказалась между ними, а затем почувствовала поцелуй ледяных губ в районе виска.

Чуть отшатнувшись, Аликс распахнула глаза, и ее лицо исказилось от злобы. Она угрожающе двинулась вперед, но Ида оттолкнула ее, воскликнув:

— Ты не заберешь его! Богом живым заклинаю тебя: ступай прочь одна и не возвращайся!

Аликс отпрянула и случайно смахнула лампу с саркофага. Та пронзительно звякнула об пол. И тут же вспыхнул легкий подол белого платья. Девушка разразилась жутким, неистовым криком, от которого задрожали стены и пол, а с потолка посыпался сор.

Иду оглушило. Силы стремительно покидали ее. В глазах потемнело, ноги подкосились. Она бы упала, но чьи-то теплые руки заботливо подхватили ее. А затем Ида отключилась.

Ида очнулась на полу крипты, едва освещенной мутным светом догоравших свечей. Ее колотило от холода. Голова раскалывалась. Перед глазами плыло.

— Грегори?! — спохватившись, прохрипела она.

Шатаясь, Ида поднялась на ноги, взглянула на саркофаг и в отчаянии схватилась за голову. Сердце сжалось от невыносимой боли. Крик ужаса застрял в горле.

На плите лежали двое. Бездыханный Грегори в цепких объятьях омерзительной, окутанной паутиной мумии в белом одеянии. На высохшем, обезображенном тленом лице покойницы застыла злая ликующая улыбка.

От горя Ида лишилась чувств.

Когда она снова пришла в себя, то обнаружила, что лежит в теплой постели, в своей комнате, залитой дневным светом. Рядом сидел задремавший Грегори.

Увидев мужа живым и здоровым, Ида чуть не вскрикнула от радости. Слезы счастья покатились у нее по щекам.

Ида сжала ладонь Грегори. Он тут же открыл глаза и тепло улыбнулся ей.

— Я думала, ты погиб… — взволнованно заговорила Ида. — Думала, она забрала тебя у меня… Умоляю, скажи, что все это был лишь дурной сон.

— Это был лишь дурной сон, дорогая, — ласково отозвался Грегори, расцеловав ее руки. — Ты спасла нас.

— Лишь дурной сон, — повторила она, кивая. — Я спасла нас… И мы теперь будем вместе? Только вдвоем?

— Да, пока смерть не разлучит нас, — заверил муж.

— Меня это более чем устраивает, — слабо улыбнулась Ида. — Теперь я точно знаю, что живые не должны тревожить усопших, чтобы те не ответили им тем же.

После той страшной ночи в крипте у Иды на голове появилось несколько седых локонов — в том самом месте, куда пришелся отравленный поцелуй. А на пальце остался след от железного кольца, которое, как потом выяснилось, разломалось пополам, когда Ида прикоснулась к усопшей. Однако Ида не сильно огорчилась всему этому, посчитав, что дело обошлось малой кровью.

Что до Аликс, то она упокоилась с миром. Иначе как объяснить, что к земле в оранжерее Алмонд-хауса вернулось прежнее плодородие? И вскоре там снова зацвели миндальные деревья, словно во имя победы света над мраком.

Карета шумно расплескала лужу и въехала в распахнутые ворота небольшого двухэтажного особняка. Катарина высунулась из окна чуть ли не по пояс. Ее юные, жадные до всего нового глаза, казалось, искрились от любопытства. Полуденное солнце, играясь с листвой деревьев, бросало на подметенные дорожки переливы светлых и темных пятен. За аллеей пестрели клумбы цветов, раскинувшиеся едва ли не до горизонта. После крошечного участка, едва обводящего дом, это раздолье выглядело раем.

Катарина смеялась, ловя в ладони солнечные зайчики. Доктор Альберт, уже порядком уставший делать замечания дочери, наблюдал за ней с укором и умилением одновременно.

— Катарина, дитя, я не узнаю тебя. Таким ли манерам тебя учила матушка?

Катарина отпрянула от окна, задернула шторку и повернулась к доктору Альберту:

— Отец! Как же ты не понимаешь? Здесь все совершенно другое! Такое новое!

— Воспитанной девушке не стоит забывать о манерах, даже когда вокруг все новое и очень красивое.

— Прости, отец. — Катарина потупила взгляд.

Карета остановилась, и кучер отворил дверь, подставляя ступеньку:

— Прошу, доктор Альберт, прошу, госпожа Катарина.

Несмотря на ясный летний день, на улице оказалось прохладно, даже зябко. Из дома вышла невысокая крепкая женщина в темном платье и белом фартуке. Голову ее покрывал белый чепчик, так что волос не было видно вовсе. Она подбежала к карете:

— Доктор Альберт! Мы вас ждали не раньше вечера. Хоть письма вам приходят уже три дня.

Доктор Альберт склонил голову.

— Благодарю, Эмма. Знакомьтесь, моя дочь — Катарина. — Он указал на девушку, застывшую в пяти шагах от него. — Хоть на вид уже совсем невеста, а все же юное дитя, рассеянное и забывающее о воспитании.

Последние слова доктор Альберт сказал громко, чтобы дочь их услышала. Катарина в три прыжка подскочила к отцу. Лицо ее зарделось от стыда, она послушно поклонилась, как того требуют приличия, и представилась:

— Катарина. А вы, должно быть, Эмма? Фельдшер городка?

— Именно так, дитя, — согласилась женщина и переключилась на Альберта: — Доктор Альберт, вы пока располагайтесь, а я распоряжусь подать обед. Я приготовила вам спальни на втором этаже, где раньше жил доктор Марк. Вот только отдохнуть вряд ли получится. Работы накопилось много. За месяцы, прошедшие с кончины доктора Марка, город заждался вас. Скорее всего, уже завтра сюда потянутся пациенты.

Заметив в голосе Эммы грусть, Альберт поспешил ее успокоить:

— Все хорошо. Я знал, куда еду.

— Но госпожа Катарина…

— За нее не переживайте, уж она точно найдет чем заняться.

Дом, хоть и был двухэтажный, с мансардой, все равно уступал в размерах тому, что остался в столичном пригороде. На первом этаже разместились гостиная и два кабинета, даже для кухни не хватило места — ее вынесли во флигель. Комната Катарины оказалась вдвое меньше прежней, зато из огромного окна были видны весь сад и даже озеро, подернутое легкой пеленой тумана. Под окном уже поставили сундуки с вещами, а в красном углу заботливо расставили распятие и пару икон, оставшихся от покойной матушки.

Наспех приведя себя в порядок и сменив плотное дорожное платье на повседневное, Катарина спустилась в гостиную, где Эмма уже подавала обед. Доктор Альберт сидел в кресле у камина и перебирал накопившиеся письма. Он поднял взгляд на дочь:

— Ты быстро. Прости, но этот дом намного меньше нашего, и столовой здесь нет.

— Зато есть огромный сад, а за ним озеро, — восторженно выпалила Катарина.

— Это чудесно, — кивнул Альберт, — но тебе необязательно притворяться, что здесь хорошо. Если заскучаешь по столице, нашему большому дому или по тетушке и кузинам…

— Ой, нет! — поспешила перебить Катарина. — Только не тетушка и сестрицы. Я не выдержу их пустой болтовни и дня. А эта одержимость балами меня сведет с ума.

Альберт рассмеялся:

— Действительно, сестрицу выдержать не так просто, но в одном она все же права: ты невеста, и негоже тебя прятать в захолустье.

Катарина шутливо нахмурилась и подошла к отцу:

— Кажется, я поняла, откуда столько писем. Тетушка Марта?

— Да, милая. Она очень расстроена, что мне так не вовремя пришлось покинуть столицу, и негодует, что я забрал тебя с собой.

— Здесь мне милее, ты же знаешь. А еще приятнее, что тетушке Марте сюда не так легко добраться и она не будет таскать меня на эти бестолковые балы.

— Боюсь, в нашем городе не то что бестолковые, а любые балы — редкость, — вздохнула Эмма.

— Это место нравится мне все больше! — восторженно выпалила Катарина.

— И как же ты намереваешься найти жениха? — с укором спросил доктор Альберт.

— С удовольствием выйду замуж за аптекаря! — объявила Катарина и обратилась к Эмме: — Здесь же есть аптекарь? Буду вместе с ним познавать тонкости ботаники и фармацевтики.

— Смилуйся, дитя! — Эмма испуганно всплеснула руками. — Ему уже восьмой десяток. Вряд ли он вообще помнит, зачем нужна молодая жена.

Катарину это обрадовало еще больше:

— Значит, пока нет достойных женихов. Тем лучше! Могу посвятить время наукам.

— Ты неисправима, — укорил доктор Альберт, пытаясь скрыть улыбку.

Сразу после обеда Эмма увела доктора Альберта в кабинет принимать дела. А Катарина пошла изучать сад. Небольшой по меркам провинции участок казался ей бескрайним и немного заброшенным. Тропинки и дорожки вились между яблонь, грушевых, сливовых, вишневых и даже абрикосовых деревьев, кусты роз сменялись смородиной, жимолостью и цветочными клумбами. Сорная трава по-хозяйски разрослась по всему саду. Видимо, когда-то здесь была заботливая хозяйка или даже садовник, но теперь саду не хватало ухода.

Катарина представляла, как можно все устроить, навести чудесный порядок, и даже не заметила, как дорожка уперлась в решетчатую калитку. Бескрайний сад оказался не бесконечным. За забором, чуть поодаль, искрилось закатным солнечным светом озеро, точно золотая тарелочка.

Вблизи озеро было куда больше, чем казалось из окна. Почти полностью его окружали ивы и кусты, кроме небольшого берега со стороны города. Словно только за этой частью кто-то немного ухаживал, не давая разрастаться деревьям. Возможно, раньше здесь был пляж, а сейчас он зарос высокой травой и причудливыми разноцветными цветами, похожими на смесь ирисов, пионов и тюльпанов. Катарина пожалела, что не взяла с собой ежедневник и карандаш. Она не встречала таких причудливых цветов ни в одном ботаническом справочнике. Кто-то точно выводил здесь разные сорта, яркие и многоцветные. Она присела, чтобы лучше рассмотреть диковинный цветок.

Что за чудо! Может, подкопать и высадить в огромном саду нового дома?

Словно цепкие лапы, девушку вырвал из размышлений хриплый женский голос:

— Госпожа Катарина.

Катарина повернулась. По дорожке к озеру медленно шла Эмма. Солнце уже закатилось, и начало смеркаться. Туман прохладным облаком расползался дальше от озера.

Эмма подошла ближе и укоризненно покачала головой:

— Госпожа Катарина, мы вас потеряли.

— Я пошла осмотреть сад и увидела это озеро. Здесь так красиво!

— Пойдемте к дому, пока туман еще не слишком сгустился, — велела Эмма и развернулась в сторону дома.

— Хорошо. — Катарина послушно встала и поспешила догнать ее. — А что это за цветы?

— Не знаю.

— Я никогда таких не видела…

— Никто не видел, — перебила Эмма. — Пожалуйста, не отставайте. Отец уже начал волноваться и строго велел мне привести вас к ужину.

— Почему никто не видел? Вообще никто? — пропустив мимо ушей замечание, продолжала любопытствовать Катарина. — А кто же их сажает?

— Никто не сажает. Сами растут. У нас в городе никто таких не встречал, даже старый аптекарь был удивлен, когда увидел их.

— Здесь десятки сортов. Такие разноцветные.

Эмма остановилась у забора и толкнула калитку.

— Мы пришли, — объявила она, пропуская Катарину.

Туман стал густым, как кисель. Все вокруг тонуло в молочной дымке, едва хватало взгляда на вытянутую руку.

Катарина поежилась:

— Какой туман. Не знала, что такой бывает.

— Здесь каждую ночь так. От озера расползается по всему городу.

— Страшно как-то.

— Всем сначала страшно было, а потом привыкли. Это всего лишь туман.

За ужином доктор Альберт выглядел очень уставшим. Катарина же, наоборот, словно впервые видела еду. То ли прогулка у озера так ее утомила, то ли простая провинциальная еда показалась непривычно вкусной. Эмма велела приготовить индейку с овощами и яблочный пирог на десерт. Три толстые свечи на больших бронзовых подставках тускло освещали столовую, вытанцовывая огненными бликами на огромных окнах, зашторенных с обратной стороны густым туманом.

— Милая, где ты была вечером? — поинтересовался доктор Альберт. — Я начал беспокоиться за тебя.

— Я была у озера. Сразу за нашим садом есть дорога, она ведет к такому красивому и необычному водоему. Там растут цветы… Я нигде не видела подобных. Можно я посажу их в нашем саду?

— Конечно, — кивнул доктор Альберт.

Эмма смущенно кашлянула:

— Кхм. Дитя, ничего не выйдет. Эти цветы пытался вырастить аптекарь, даже вызывал ботаников из столицы, но цветы погибают в любом другом месте. Наверное, дело в почве и в тумане, который рождается в озере. Уж не знаю, что там эти столичные люди узнали, но аптекарь мне так объяснил.

Вдруг — точно гром разразился — послышался стук в дверь, и, вторя ему, залился дверной колокольчик.

БАХ. БАХ. БАХ. Не иначе как кто-то пытался высадить дверь.

Катарина вздрогнула и выронила вилку. Доктор Альберт поднялся из-за стола. Эмма быстро встала и ушла в сторону коридора. Из прихожей показалась старая служанка, следом за ней вбежали двое мужчин: один — молодой, высокий и стройный, а другой — пожилой и толстый.

— Нам нужен врач! — выпалил молодой.

Пожилой кинулся вперед, схватил за руку доктора Альберта и начал трясти ее:

— В городе уже говорят, что из столицы приехал новый врач вместо доктора Марка.

Молодой гость сделал шаг вперед и заговорил:

— Простите за столь поздний визит. Мы не просто познакомиться приехали. Моя супруга…

— Да, — перебил толстяк, продолжая трясти доктора Альберта за руку, — моя дочь… она совсем плоха. Сердце. Можете ее осмотреть? Это все из-за Алисы.

Доктор Альберт высвободился из рук гостя, потер лоб кончиками пальцев и медленно проговорил:

— Ничего не пойму. Кто такая Алиса? Где ваша дочь? Что с ней?

— Алиса — это наша дочь, — пояснил молодой. — Она пропала несколько дней назад. А моя жена не может оправиться от потрясения. Сегодня она перестала есть. Мы уговаривали ее приехать к вам, но она не отвечает и уже не может встать.

— Получается, дочь сбежала с молодым женихом, а мать себя изводит? — уточнил доктор Альберт.

— Алисе всего шесть, — с досадой ответил молодой гость.

— Простите. Я не знал. Мы приехали только сегодня. Так где ваша супруга?

— Она дома. Прошу, если позволите, наш экипаж уже готов. Мы можем поехать сейчас.

Доктор Альберт кивнул:

— Да. Конечно. Только возьму инструменты. Катарина, тебе придется побыть с Эммой, пока я не вернусь.

Катарина растерянно огляделась.

— А где Эмма? Эмма! — позвала она.

— Я здесь, — вошла в столовую женщина, таща тяжелую врачебную сумку. — Доктор Альберт, ваш чемодан.

Катарина посмотрела на взволнованных мужчин:

— А что с девочкой?

— С Алисой, — пояснил молодой человек, — она пропала. Я ходил к офицеру, но пока поиски тщетны. Матушка и супруга полагают…

— Эти бабы только и делают, что сплетни собирают! Им дай волю языки почесать! — вспылил толстяк. — Ребенок пропал, мать при смерти, а бабка с ума сходит. Призраки им мерещатся. Брехня! Никто ее не уводил. Это все байки старух!

— Прошу вас, отец, потише, — примирительно попросил молодой гость.

— Вот как ты заговорил? Это не твоя дочь, а моя лежит который день!

— Моя дочь пропала и, скорее всего, утонула в этом проклятом озере.

— Прекрасно! Ты раньше времени и внучку мою похоронил. А меж тем моя дочь тоже…

Доктор Альберт поднял руку.

— Прошу прощения, но вас не затруднит закончить спор в экипаже? Не стоит терять время, чтобы ваши слова, упаси господи, не стали правдой, — произнес он, уводя гостей в прихожую.

После таких шумных посетителей тишина казалась давящей, а аппетит совсем пропал. Напевая себе под нос, Эмма стала помогать служанке убирать со стола. Катарина тоже принялась собирать приборы. Пламя свечей отражалось в ложках яркими пляшущими огнями.

— Эмма, а вы слышали об исчезновении девочки?

— Да. Утонула, поди, — спокойно ответила та.

— Разве в озере купаются? Берег кажется заброшенным.

— Раньше озеро было чудесным местом отдыха, — пожала плечами Эмма. — Там было шумно, играли детки, за нашим садом то и дело проносились экипажи. Даже зимой было многолюдно.

Катарина прижала руку к лицу:

— И что же случилось? Почему вы говорите «раньше»?

— А потом в нем стали тонуть дети. В первый год утонули пятеро или семеро. Потом тонули по одному, два, а то и три ребенка за год. И цветы начали расти, когда люди перестали ходить к озеру.

— Как же получилось, что дети стали тонуть? Неужели за ними никто не смотрел?

— Знаете что? — Эмма поставила на поднос масленку и корзинку с хлебом и взглянула на Катарину. — Не думаю, что это хороший разговор на ночь глядя. Ваш отец вряд ли обрадуется, если вы будете беспокойно спать после моих историй. — Она подняла поднос и пошла в сторону кухни.

Катарина возмущенно всплеснула руками:

— А что к ночи прибежали двое мужчин, объявив, что маленький ребенок пропал, а его мать лежит при смерти?

— Во всяком случае, я здесь ни при чем, — шутливо отмахнулась Эмма, выходя из столовой.

— «Ни при чем», — передразнила Катарина и продолжила собирать ложки и вилки со стола. — «Беспокойно спать»… Уснешь тут теперь!

Катарина упрямо обещала себе, что не уснет, пока не вернется отец. В комнате было темно и тихо. Изящная лампадка едва заметно освещала лики святых на резных иконах в красном углу. Оба окна были задернуты плотными шторами, казалось, что густой туман съел все звуки в саду и заползет в комнату огромным темным спрутом, если хоть немного приоткрыть окно. Но как тогда услышать экипаж отца? Жуткие мысли о бедных детях и призраках не выходили из головы, скреблись, разрывая душу острыми когтями.

Катарина подошла к столику под иконами, достала из ящика резную шкатулку со свечами и зажгла одну из них. Стало светлее, уютнее и немного спокойнее. Лики святых смотрели с икон со сдержанной, строгой нежностью, а ласковый взгляд Девы Марии с младенцем на руках окутывал чистой, умиротворяющей любовью. Тревога все еще давила на плечи, но уже куда меньше.

«Отче наш, сущий на небесах…» — пришли на ум слова молитвы.

Катарина опустилась на колени и склонила голову. В тишине ее девичий голос казался звенящим, ему тонким свистом подпевал ветер в оконной раме, вторя каждому слову все задорнее и светлее.

— …Хлеб наш насущный дай нам на сей день, — шептала Катарина, и, точно детский смех, весело подвывал ветер. — Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь, — закончила молитву Катарина.

На душе уже не было так мрачно и страшно, и даже казалось, что темнота за окном уступает предрассветным сумеркам и свист ветра все больше напоминает детский задорный хохот.

Катарина зажгла еще одну свечу, поставила возле лампады, перекрестилась и подошла к окну, осторожно выглянув за шторы, словно прячась от невидимого ветряного духа, свистящего в щели, точно в дудочки акации. Действительно, сад уже не был чернильно-черным, а потихоньку обретал молочно-серые очертания. Деревья стояли неподвижно, точно вырезанные из бумаги и приклеенные на стекла. Ни малейший сквозняк не нарушал безмятежности ночи.

Девушка резко отдернула шторы и не раздумывая начала отпирать окно. Старые ручки не желали поддаваться, пришлось забраться на подоконник, чтобы открыть верхнюю защелку. И вот, протяжно скрипнув, точно простонав от усталости, окно распахнулось. Туман неспешно переполз подоконник и устлал комнату сырой прохладой.

Тонкий свист, похожий на визг, послышался уже громче. Может, это сова? Они, бывает, похоже кричат. Катарина уже собиралась закрыть окно, когда отчетливо услышала в этом звуке: «Алиса». Короткое имя прозвучало как гром. И второй детский голос ответил: «Я здесь! Ищи».

Это не сова и не ветер! Это дети. И они играют где-то в саду или сразу за ним. Пропавшая девочка Алиса не просто жива, она где-то рядом!

Накинув на плечи халат и шаль, Катарина взяла со стола керосиновую лампу и поспешила вниз. Надо бы разбудить Эмму. Вдвоем быстрее получится отыскать детей, но где ее спальня? А если Алиса уже уйдет, пока она будет искать Эмму?

Катарина выбежала в сад и помчалась по дорожке туда, откуда слышала детей. Смех и голоса становились все громче… и вдруг стихли. Катарина дошла до выхода из сада и остановилась: калитка была открыта. Дети ночью пробрались в чужой сад, чтобы поиграть, когда весь город сбился с ног в поисках…

— Она еще здесь, — раздался детский шепот за спиной.

И его тут же перебил второй, сердитый:

— Тише ты, говорю же, она нас слышит.

Катарина обернулась и громко объявила:

— Я слышу вас. Не прячьтесь!

В ответ — тишина. Даже кусты не зашуршали.

— Я не обижу вас. Алиса, выходи. Я знаю, что ты здесь, — позвала Катарина. — Тебя ищут уже несколько дней. Алиса…

— Я здесь! — раздалось за спиной.

Катарина вздрогнула и выронила лампу. Стекло гулко разбилось о гравий, усыпав дорожку осколками. Девушка оглянулась и замерла, приложив руку ко рту. Перед ней стояла маленькая, совершенно бледная и прозрачная девочка, точно сотканная из тумана.

— Что же с тобой стало? — еле слышно спросила Катарина, опускаясь на колени.

Алиса пожала плечами и указала в сторону:

— Он меня позвал.

— Кто? — Катарина завертела головой.

Из-за куста сирени вышел такой же прозрачный мальчик, только на вид младше Алисы года на два-три.

— Я ее позвал. Мне было страшно и одиноко.

— А еще он очень хотел есть и искал маму. Я хотела помочь ему.

Катарина горько умилилась:

— Ты ж мой маленький дружочек. Так что произошло?

Алиса снова пожала плечами:

— Я не помню. А почему ты нас видишь? И слышишь…

— Потому что вы здесь. Что-то не так?

Мальчик подошел ближе и встал возле Алисы:

— Взрослые нас не видят и не слышат. Нас слышит только мама.

— Твоя мама вас слышит? Так, может, она знает, что случилось? Она видела вас?

— Она не видит, — выпалила Алиса. — Только слышит.

Мальчик склонил голову набок, рассматривая Катарину:

— Ты не похожа на других. Ты светишься, как мы. Обычно взрослые похожи на корову. У них много темных пятен.

— Я боюсь их, — прошептала Алиса.

Катарина задумалась:

— Может, я поговорю с твоей мамой и она расскажет мне, что случилось? Где твой дом?

Мальчик указал пальцем в сторону:

— Крайний по этой улице.

— Я разыщу твою маму. Как ее зовут?

— Анна.

Катарина внимательно оглядела этого маленького прозрачного мальчишку. С него еще не сошла детская полнота, и он походил на очаровательного пупса с мелкими завитушками волос около шеи и ушей. Как же случилось, что такие маленькие и милые дети погибли?

— Алиса, а где ты встретила…

— Катарина! — донесся крик доктора Альберта. — Катарина, где ты?..

Девушка глянула в сторону дома. Меж листвы кустов мелькали два огня керосиновых ламп.

— Госпожа Катарина! — звала Эмма.

Катарина хотела извиниться перед детьми за то, что ей пора, но на месте, где стояли Алиса и мальчик, никого уже не было, осталась только разбитая керосиновая лампа. Катарина поднялась с колен и помахала рукой:

— Отец, я здесь.

Первой подбежала Эмма:

— Слава богу! Госпожа Катарина, куда вы ушли? Ночью. Одна! — Эмма говорила все громче и вдруг перешла на шепот: — У вас здесь было тайное свидание?

Доктор Альберт строго глянул на фельдшерицу:

— Эмма, умоляю!

Та виновато опустила глаза:

— Простите, доктор… Господи! Кровь! Катарина, ваше платье и халат…

Девушка опустила глаза: на уровне колен действительно алели пятна.

— Все в порядке, Эмма. Я разбила лампу, хотела собрать осколки, но в темноте не заметила их, оступилась и поранила колени.

Доктор Альберт строго глянул на дочь:

— Катарина, ты очень нас напугала! Что за внезапный порыв прогуляться по саду ночью? Приличной девушке не пристало выходить из дома так поздно, тем более без сопровождения, да еще и в таком виде!

— Простите. Мне показалось, я слышала детский плач.

Эмма перекрестилась:

— Господи! Это все история о той девочке, Алисе. Вы очень впечатлительная.

Доктор Альберт поднял свою лампу выше, чтобы рассмотреть Катарину.

— Как ты себя чувствуешь? Ты слишком бледна. Переезд очень утомил тебя, и ночная прогулка вместо сна точно не пойдет на пользу. Пожалуйста, завтрашний день проведи в постели. Тебе необходим отдых, а то у тебя могут начаться галлюцинации.

— Хорошо, папа.

Катарина, понурившись, плелась за Эммой. Она хотела отправиться к Анне сразу же после завтрака, но затею придется отложить на день, а то и больше, если отец решит, что она больна. Больше всего Катарина не любила расстраивать отца. Он слишком любил и ценил единственную дочь, а после смерти жены стал ей и заботливой матерью и отцом в одном лице.

Проснулась Катарина уже за полдень, когда старая служанка принесла обед.

— Добрый день, госпожа Катарина, — кивнула она и поставила на тумбочку у кровати поднос с едой. — Могу я чем-то помочь? Доктор Альберт велел вам отдыхать и не вставать с постели сегодня.

— Да. Он сказал мне то же самое.

— Чуть позже он зайдет дать лекарство. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, я хорошо себя чувствую. Думаю, мне не нужны лекарства.

Служанка покачала головой:

— Простите, но я не врач и не могу ни возразить, ни согласиться с вами. Нужна ли моя помощь, или я могу идти?

Катарина задумалась:

— А вы давно здесь живете?

Служанка кивнула:

— Лет двадцать — двадцать пять.

— Скажите, вы знаете, кому принадлежит крайний дом по этой улице?

— Да. Господин Виктор владеет им уже более пятидесяти лет.

— А знаете ли вы его супругу?

— Знала. Госпожа Кристина мертва уже несколько лет.

— Кристина? А Анна?

— Анна? Не припомню.

— Может, это его новая жена? Или дочь?

— Нет. Его дети тоже уже мертвы, а сам господин Виктор очень тяжело переживал эту утрату. Он так и не оправился с тех пор и содержится в пансионате для инвалидов.

— А кто живет в том доме?

— За ним присматривают старуха-экономка и сторож.

— Может, я перепутала и в соседнем доме живет Анна? — не унималась Катарина.

Служанка покачала головой:

— В соседнем доме аптека. И рядом дом старого аптекаря. Там тоже нет Анны. Может, вам все же стоит принять лекарство? Я позову доктора Альберта.

— Благодарю. Не буду больше отвлекать вас от работы.

Едва Катарина закончила обедать, как в комнату вошел доктор Альберт.

— Милая, как ты? — спросил он, садясь на край кровати.

— Благодарю, отец. Все хорошо.

— Вот и славно. Лиза сказала, что ты неважно себя чувствуешь. Вчера ты очень нас перепугала, говорила, что слышала голоса.

Катарина набрала в грудь побольше воздуха.

— Отец, — сказала она, — та девочка — Алиса. Думаю, она мертва.

— Господи, Катарина, прошу, не беспокойся об этом. Ее делом занимаются лучшие детективы в городе.

— Мне кажется, вчера я видела ее… и мальчика.

Доктор Альберт нахмурился, но голос его остался мягок:

— Что произошло вчера? Можешь рассказать?

— Да, но только обещай отнестись с пониманием.

Доктор Альберт ни разу не перебил, пока слушал рассказ Катарины. Но стоило ей замолчать, он накрыл своей ладонью ее руки и заглянул в глаза:

— Думаю, если Лиза говорит, что никакой Анны в том доме нет, то ей стоит верить. Она хоть и стара, но память у нее отличная. Меня настораживает твое состояние. Прости, если это прозвучит грубо, но я прошу тебя выпить капли, которые сейчас дам. Я верю каждому твоему слову, ибо не вижу никакой необходимости врать мне и сочинять небылицы, но думаю, что это привиделось тебе от переутомления. Помнишь ли ты, как переживала из-за смерти матери? Тогда ты даже ходила во сне.

Катарину немного расстроили слова отца, но в то же время ей стало гораздо легче от его объяснения:

— Да. Помню. Я несколько раз просыпалась в гостиной.

— И это те несколько раз, когда я не заметил твоих ночных прогулок и не вернул тебя в постель, — улыбнулся доктор Альберт. — Думаю, что вчера ты задремала, а усталость и волнение от переезда дали о себе знать. Еще и эта страшная история про Алису на ночь глядя.

— Думаю, ты прав. А завтра я смогу встать?

— Если обещаешь не гулять ночами, — шутливо пригрозил отец. — Я оставлю капли. Выпей сейчас и перед сном по десять капель.

Катарина приняла лекарство и весь день провела в кровати, читая книги и изучая ботанические справочники. Ей очень хотелось найти что-то, похожее на те цветы, растущие у озера, но в книгах ничего подобного не было.

К вечеру Катарина уже поверила, что ночная прогулка действительно ей привиделась или приснилась. И когда до нее снова донеслось завывание ветра, она приняла капли и легла спать.

Утром старая Лиза передала приглашение к завтраку от доктора Альберта. Катарина легко выпорхнула из-под одеяла и подбежала к сундуку, достала оттуда скромное лавандовое платье с белым кружевом и темно-фиолетовой вышивкой, переоделась, собрала волосы в высокий пучок, умылась и поспешила вниз.

Доктор Альберт уже сидел за столом, разбирая почту. Эмма помогала Лизе накрывать на стол.

— Доброе утро, пап, — прощебетала Катарина.

Отец глянул на нее поверх очков и устало вздохнул:

— Доброе, милая. Как твое самочувствие?

— Чувствую себя прекрасно!

— Может, все же стоило прислушаться к Марте… — начал доктор Альберт, но Катарина перебила его:

— Нет. Здесь я могу помогать тебе, а не терпеть бесконечные попытки сватовства от тетушки.

— Хорошо, если хочешь, — улыбнулся доктор Альберт. — Сегодня ты действительно можешь помочь мне. У нас с Эммой еще очень много дел. Я дам тебе список, нужно сходить в аптеку.

— Я все сделаю! — Катарина подошла к отцу, обняла его за плечи и поцеловала в щеку.

Старый аптекарь долго глядел на листок бумаги, исписанный столбиком с двух сторон, наконец поправил пенсне и ткнул пальцем в лист.

— Этого, этого и этого нет. Вот эти пять, — он указал на определенные строки и перевернул лист, — вот это и три этих будут через неделю, может, дней десять. Остальное сейчас соберу, но нужно время.

— Хорошо, — кивнула Катарина. — Сколько понадобится?

— Часа два-три. Я могу прислать мальчишку, или можете зайти позже.

— Я зайду сама. Пока погуляю. — Катарина глянула в окно на заросший сад дальше по улице. — Скажите, а вы знали хозяина этого дома?

— Виктора? Конечно. Он владел и, наверное, до сих пор владеет несколькими стекольными заводами, в том числе в нашем городе.

— Тогда, может, вы знаете, жила ли в этом доме когда-нибудь женщина по имени Анна?

Аптекарь задумался:

— Анна? Да. Помню. Хорошая была женщина. Очень добрая, красивая и очаровательная.

— Да? И где она сейчас?

— На дне озера, — пожал плечами аптекарь.

— Как?..

Старик развел руками:

— Вот уж чего не знаю, того не могу сказать.

Катарина немного смутилась своей бестактности, но любопытство съедало ее:

— И что же дом? Теперь заброшен?

— За ним присматривают экономка и сторож.

— Благодарю.

Оставив аптекарю список и корзину, Катарина пошла к пустующему особняку. Огромный участок походил на старый лес. Неухоженные деревья чрезмерно разрослись, и ветви их гнулись до самой земли. Трехэтажный особняк, выкрашенный потрескавшейся зеленой краской, выглядел удручающе. Все окна были задернуты плотной тканью. По обе стороны от главной дорожки стояли мраморные беседки.

Катарина поднялась по ступеням и уже было потянулась к выцветшей двери, когда та отворилась и на пороге показалась невысокая круглая старушка.

— Добрый день, дитя, — улыбнулась она, — ты заблудилась?

— Нет. Я хотела узнать про одну женщину…

Старушка покачала головой:

— Госпожа Кристина уже давно здесь не живет.

— Меня интересует Анна.

Улыбка вмиг сошла с лица старушки.

— Упокой, Господи, душу заблудшую.

— Вы можете рассказать о ней?

— Думаю, каждый может рассказать про Анну, но никто не захочет.

— Мне кажется, это связано с пропавшей девочкой — Алисой.

— Всем кажется, что это связано с пропавшими детьми, — горько вздохнула старушка. — Но я вам точно скажу — так и есть. А нам еще долго расплачиваться за проклятие несчастных безумных матерей и не смыть его даже святой водой.

От ее мрачного тона у Катарины мурашки побежали по коже, но теперь выяснить историю Анны стало не только делом чести и слова. Разобравшись в этой тайне, можно было понять, сходит ли с ума Катарина, или все же она в самом деле видела погибших детей.

— О каком проклятии идет речь?

— Может, пройдем в беседку? В дом не зову, столько лет прошло, а все еще эту историю не то что рассказывать, даже вспоминать жутко, особенно в доме.

Старушка навесила замок на дверь и пошла в сторону беседки.

— Анна была чудесной девушкой, — заговорила она. — Такая светлая душа, и такая страшная трагедия ее сгубила. Вы не застали госпожу Кристину? Я нанялась в этот дом, когда они с господином Виктором только приехали в наш город. Господин Виктор тогда собирался открывать здесь свой стекольный завод. У них было трое детей, еще троих госпожа Кристина родила уже здесь, в этом доме. Я помогала акушеркам принимать роды. Казалось, госпожа Кристина создана, чтобы рожать крепких и здоровых малышей. Так легко ей давались роды. Все, кроме последних. Ребенок едва не умер во чреве, но все же ей удалось разрешиться. Малыш скончался на третьи сутки. Бедняжка-мать даже на руках его подержать не успела. Госпожа Кристина лежала в лихорадке больше недели. Доктор Марк дежурил у ее постели днями и ночами, отлучаясь только к другим пациентам, и вместо дома сразу же ехал сюда. Господин Виктор готов был платить любые деньги, лишь бы спасти жену. Даже выписывал врачей из столицы. Ох… иной раз задумываюсь… Если бы он знал, к чему это приведет, стал бы так надрываться?

Старушка остановилась возле беседки, полузаросшей одичавшим виноградом, и жестом пригласила Катарину пройти первой.

— Все было так плохо? — усаживаясь на лавочку, спросила девушка.

— Нет. Все стало так плохо. Ей пришлось удалить все женские органы, но не это самое страшное. Госпожа Кристина потеряла рассудок. Господин Виктор заботился о супруге, но и он не святой: начал заглядываться на молодых служанок. Анна появилась в доме как настоящее чудо: добрая, внимательная, отзывчивая и такая кроткая. Она вмиг полюбилась всем, даже детям. Она была скромна и даже забита. Неудивительно, что девочка не устояла перед ухаживаниями богатого, интересного господина Виктора, да и он увлекся ею всерьез, а вот госпожа Кристина в минуты просветлений становилась злой и агрессивной.

Когда Анна родила сына, все в доме понимали, чей это мальчик. Чудесный малыш Александр! Господин Виктор души не чаял в младшем сыне, даже сажал его за общий стол с остальными детьми. Анна с сыном жили в отдельном флигеле, возле часовни. Не по воле господина Виктора, нет. Анне так было спокойнее. Однажды господину Виктору пришлось уехать на несколько месяцев, чтобы продать один из заводов. Госпожа Кристина в тот день распустила всю прислугу на время отсутствия мужа. В доме были только я да сторож. Не знаю, что произошло, я лишь услышала крик. Госпожа Кристина выжгла Анне глаза щипцами для камина. Бедняжка так кричала. Не знаю, как жива осталась. Я взяла бедную девочку и отвезла к доктору Марку. Он тогда был очень хорошим врачом, творил настоящие чудеса. Пришлось сделать несчастной Анне обезболивающий укол, чтобы не умерла от шока. Как же разгневал госпожу Кристину мой поступок! Она выгнала меня без пособия.

Когда господин Виктор вернулся, то первым делом уговорил меня снова работать в его доме, но Анны здесь уже не было, Александра тоже, а все остальные дети в доме были очень перепуганы. Позже они рассказали мне, куда делись Анна и ребенок. Госпожа Кристина заперла его в темной комнате на чердаке, а ключ всегда носила при себе. Мальчику не давали еды и воды. Он плакал и кричал сутки напролет, звал маму. Детям в кошмарах снились эти крики… и Анна, рыдающая и мечущаяся, как раненая птица. Днем госпожа Кристина запирала ее в кладовке, а ночами Анна искала сына, на ощупь и на слух. А когда нашла, дверь было не отпереть.

Как-то под утро детские крики смолкли. Анну в тот день не заперли в кладовке. Она полдня прислушивалась, выла и орала под дверью комнатки на чердаке, а потом замолчала и, ни звука не проронив, пошла к озеру. Шла, ни разу не оступившись, словно видела каждый шаг. У озера в тот день было много отдыхающих. У них на глазах Анна вошла в воду и больше не вышла. Даже ныряльщики не нашли ее тело.

Все шесть детей госпожи Кристины и господина Виктора утонули в тот год. Хозяин так и не оправился от горя. Он тщетно пытался смириться с судьбой, а потом достал охотничье ружье и пристрелил жену, сам же попытался повеситься, но мы со сторожем прибежали на звук выстрела. Успели вытащить его из петли. Он сильно повредил шею и больше не мог ходить. Бедный господин Виктор остался заперт в немощном теле с грузом ужасных воспоминаний.

А в озере с тех пор никто не купается и даже не отдыхает рядом, но дети все еще продолжают тонуть. Говорят, им является призрак Анны. Нет ее душе покоя. Ищет сына, но не может найти, ведь нет его среди живых.

Катарина поежилась. От жуткой истории пробрал мороз, несмотря на жаркий полдень.

— Но девочку Алису еще не нашли, — уточнила она.

— А так всегда. Анна никого не отпускает сразу. Позже выплывет, — пожала плечами старушка и тут же спохватилась: — Может, чаю? Я сейчас заварю.

— Благодарю. Вы очень помогли мне, — сдавленно улыбнулась Катарина. — Мне пора. Нужно забрать заказ у аптекаря.

— Была рада, — улыбнулась та.

Катарина медленно шла к дому. Рассказ экономки не давал покоя. Выходит, призраки мальчика и Алисы ей вовсе не привиделись. Александр говорил, что взрослые их не замечают, только мама слышит, но не видит. Еще бы! Как ей увидеть, если глаза выжгли? Но Анна давно мертва… хотя никто из детей не говорил обратного.

В доме доктора Альберта творилась страшная суматоха. Два ночных гостя снова стояли посреди гостиной. С ними была молодая полная женщина. Она говорила, срываясь то на крик, то на визг:

— Доктор, вы поедете с нами? Сейчас же! Нам срочно нужна ваша помощь!

Доктор Альберт стоял мрачный и спокойный.

— Мне нечем вам помочь, — разводил он руками, — вашей дочери уже никто не поможет. Вызывайте священника.

— Но моя мать! — завизжала женщина. — Она не вынесла этой новости, ее еще можно спасти!

Доктор Альберт устало вздохнул.

— Вот с этого и стоило начинать. — Он перевел взгляд на Катарину: — Милая, сегодня ты ужинаешь с Эммой. Не ждите меня.

Катарина обеспокоенно глянула на женщину:

— Что-то случилось?

— Алису сегодня нашли, — захлебываясь слезами, прокричала незнакомка. — Она утонула в озере!

Доктор Альберт внимательно посмотрел на дочь:

— Прошу, без ночных прогулок, пожалуйста.

— Хорошо. — Катарина густо покраснела. Ей еще никогда не приходилось так откровенно врать.

За ужином девушка сидела как на иголках. Хотелось поговорить с Александром, узнать, зачем он уводит детей к озеру. Кусок в горло не лез, но не следовало привлекать лишнее внимание и тем более сказываться больной, а то еще и Лизу приставят.

Ожидание было томительным. Не было страха, только любопытство и уверенность, что она сможет разобраться и помочь. Едва перевалило за полночь, с улицы наконец послышался вой ветра. Катарина накинула шаль и прокралась к выходу в сад. Она пожалела, что не взяла лампу, но свою девушка разбила, а никакого благовидного предлога, чтобы попросить новую, она не придумала. Густой туман спрятал ее под своим одеялом, а сверху светил яркий месяц, и его света было достаточно, чтобы разглядеть дорогу. Детского смеха слышно уже не было, и в саду так никто и не встретился. Катарина бесшумно отворила калитку и проскочила в сторону озера. Тонкий то ли вой, то ли песня едва различимо доносились от воды.

— Привет! — тихо прошептал детский голос.

Катарина оглянулась: у забора стоял Александр.

— Ты сегодня один? — удивилась она.

Александр кивнул:

— Да. Алиса ушла. Ты отведешь меня к маме?

— Прости. Я не нашла ее. Я была в твоем доме, как и обещала, но она там больше не живет.

Ответ ничуть не удивил Александра. Он подошел ближе:

— Я знаю. Она живет в озере. Она зовет меня и плачет. Мне страшно, очень страшно! Мама меня не видит. Я боюсь. Ты же не бросишь меня? Не оставишь одного? — Александр начал волноваться, и в прозрачных глазах его появились слезы. — Я очень боюсь и хочу есть. Я не знаю, почему мама меня оставила и почему она не замечает меня. Мне страшно. Ты поможешь мне?

Катарина едва сдержала желание убежать. Цепкий взгляд этого напуганного мальчика, такого маленького, сотканного из плотного тумана, казалось, ухватил за душу крепкими крюками и притянул к себе, не отпуская, сильнее всяких желаний.

— Хорошо, — тихо ответила Катарина. — Я пойду с тобой к твоей маме, но, скажи мне, зачем ты убиваешь детей?

— Я? — Александр заплакал. — Убивают только плохие! Я не плохой. Я никого не обижал, мы просто играли. Они мои друзья, но они бросили меня. Меня все бросают. Мне очень страшно! Я хочу на ручки. Меня никто не брал на руки и не кормил, кроме мамы, но она больше не любит меня.

— Александр, — позвала Катарина.

Мальчик затих и стал очень серьезным:

— Откуда ты знаешь мое имя? Я тебе не говорил.

Катарина крепче укуталась в шаль, борясь с ознобом.

— Я же ходила в ваш дом, там мне сказали. Александр, давай мы с тобой договоримся: я помогу тебе, если ты отведешь меня к маме.

— Она там, — махнул в сторону озера Александр, — сажает цветы.

— Цветы?

Мальчик кивнул:

— Она всегда так делает.

Катарина пошла к озеру, на ходу перебирая в уме все известные молитвы, какие только могли прийти в голову. Вой у озера стал более внятным.

Спи, мой хороший юный дружок, Спи, мой родной красивый цветок, Скажи мне, любимый, где мой сынок, —

напевал мелодичный женский голос.

У самой воды в цветах, едва различимая среди тумана, сидела прозрачная фигура в длинном платье и с тонкой лентой, перевязывающей глаза.

— Зачем ты пришла? — спросила она, стоило Катарине приблизиться. — Ты не мой сын и даже не ребенок. Думаете, я спутаю с ребенком взрослую женщину? Может, хватит издеваться над калекой? Я прошу лишь отдать мне сына! Моего сына, а не подсылать разных детей!

— Что ты здесь делаешь?

— Как и всегда — сажаю цветы. Ищу своего Александра. Я слышала его голос, он здесь.

Александр заплакал и ухватил Анну за платье:

— Мама! Почему ты не обращаешь на меня внимания? Мама, я же здесь!

Женская фигура содрогнулась и закрыла лицо руками:

— И вот опять! Я слышу голос моего мальчика, но не чувствую здесь никого, кроме тебя.

— Твой сын стоит рядом.

— Нет. Здесь тепло только одного человека. Большого человека.

— Анна, он не может излучать тепло. Он мертв.

Анна резко убрала от лица руки и закричала в сторону Катарины:

— Нет! Мой мальчик жив!

— Анна, ты не сможешь почувствовать его тепло, но он здесь. Ты же слышишь его.

— Когда он рядом, я чувствую его тепло, могу его обнять…

— Анна, это был не Александр. Ты обнимала и уводила с собой в озеро других детей. Живых детей… которых больше нет. Анна, ты… — Катарина поняла, что у нее не хватает смелости сказать это, — ты не там ищешь. Поверь мне, твой сын рядом с тобой. Я вижу его так же, как и тебя.

Голос Анны стал мягким, полным боли и надежды:

— Ты видишь моего мальчика? Как он выглядит?

Катарина посмотрела на Александра:

— Он очень красивый. У него вьющиеся волосы и курносый нос, оттопыренные уши и родинка на правой щеке.

Анна села на траву, сложив руки на груди.

— Мой мальчик… — заплакала она. — Как бы я хотела тебя увидеть, милый! Я бы все отдала за глаза, что могут видеть тебя.

Она вдруг перестала плакать, повернулась к Катарине и закричала:

— Отдай мне свои глаза! Прошу тебя! Позволь мне еще хоть раз увидеть своего мальчика!

— Мама! — горько заплакал Александр, обнимая ее.

Катарину не удивила просьба Анны, она будто была к ней где-то в глубине души готова, но голос ее дрогнул, когда она спросила:

— Если я отдам тебе свои глаза, ты перестанешь забирать детей?

— Мне не нужны никакие дети! Никто! Кроме моего сына. Я уйду, как только найду своего мальчика.

— Так забери же мои глаза — и будьте свободны. Пусть ни один ребенок в этом озере больше не утонет! — выпалила девушка, чувствуя, как темнеет в глазах и тело становится слишком тяжелым.

— Госпожа Катарина, — позвала старая Лиза. — Нам пора домой, скоро обед.

Катарина не видела старуху, но знала, что та стоит рядом. Ее приставили нянькой в то же утро, когда нашли на берегу тела Анны и Александра и совершенно слепую Катарину.

— Сейчас, Лиза, позволь мне еще немного насладиться этими прекрасными цветами.

— Но вы же их не видите. Зачем ходить каждый день к озеру? — в голосе Лизы появилось раздражение.

Катарина завороженно улыбнулась:

— Они поют чудесную песню. Они помнят души всех деток, что утонули в озере, и молятся о них. Неужели не слышите?

Старая Лиза горько вздохнула:

— Бедное безумное дитя.

Мой спутник прислонился щекой к стволу раскидистого дуба, под которым оба мы пережидали дождь, и долго глядел на замок, выраставший из вершины холма. Городок у подножия этой твердыни был скрыт туманом, и только башни с узкими бойницами высились над молочно-белой округой, словно поднимались из облаков.

Человека, с которым вот уже несколько дней я делил все невзгоды путешествия, совершаемого по осенним дорогам под пронизывающим ветром, звали Ааскафер. Я знал его едва-едва, но много слышал об этом искуснейшем певце, принять которого почел бы за честь любой сеньор. То был сочинитель самых великолепных сирвент[25], знаток темного стиля, не раз получавший награды на состязаниях певцов. Многие дамы рады были бы иметь такого вассала, только он ни от одной не просил поцелуя, и никто не слыхал, чтобы канцона[26] или альба[27] слетали с этих уст, чаще сомкнутых, чем изрекающих любезности, что так необычно для странствующего трубадура. За несколько дней нашего знакомства я так привык к его молчанию, что даже вздрогнул, услышав звук его сильного голоса, необычайно приятного своим низким тембром.

— Взгляните туда, — произнес он, простирая руку к замку. На ладонь его и на рукав дорожного платья из грубого сукна падали крупные капли. — Вы знаете историю сего знаменитого замка?

Я отвечал, что об этих краях мне известно мало, и попросил рассказать ее.

— Вот такой же туман покрывал землю вокруг этого холма, когда много лет назад барон Асбар фон Баренхафт прощался здесь со своей возлюбленной госпожой Алейсейн. Тяжело им было думать о расставании, ведь барон отправлялся в Крестовый поход и вверял судьбу свою в руки Господа на этом опасном и трудном пути. В тот день в последний раз перед долгой разлукой он мог поцеловать белые нежные пальцы госпожи Алейсейн и насладиться красотой любимых глаз. Перед ним в глубокой скорби стояло создание, прекраснее которого не было на свете. Гордость боролась в ней с любовью, и в темно-зеленых глазах ее дрожали слезы, но упасть на щеки, что нежностью своей могли сравниться с тончайшим китайским шелком, а румянцем — с самой свежей зарей, госпожа Алейсейн им не позволила. Долго стояли они рука в руке, и не было слов, которые сгладили бы горечь влюбленных в эту минуту. Они молчали, сумерки сгущались над замком.

Ааскафер прервался, отошел к своему коню. Мне показалось, что глубокая печаль сдавила ему горло и он не может продолжать рассказ. Но немного погодя он сказал:

— Дождь кончился, мы можем развести огонь, если найдем немного сухого хвороста. Темнеет.

Так мы и сделали. Когда скромная трапеза наша была готова и мы, вознеся молитву, приступили к ней, я ожидал продолжения рассказа.

Мой спутник, потеплее укрывшись плащом, продолжал:

— Наконец последний долгий взгляд завершил этот тягостный для обоих час. Рыцарь вышел во двор, где ему подвели коня, а его дама стояла у окна, провожая глазами своего паладина, и сердце ее разрывалось от тревоги и печали. В тихой грусти провела госпожа Алейсейн остаток вечера…

Последние слова были произнесены рассказчиком почти шепотом. Затем он совсем смолк и прислушался. Позади меня в темноте хрустнула ветка, раздался легкий шорох, и несколько крупных капель, собравшихся на листьях после недавнего дождя, упали на землю.

— Кто здесь? — громко спросил Ааскафер, поднимая горящую головню, и шагнул к зарослям, откуда раздавались эти звуки.

Ему навстречу двинулась человеческая фигура. Незнакомец был, видимо, как и я, семинаристом.

— Здравствуйте, добрые христиане, — приветствовал он нас. — Позвольте мне обогреться немного у вашего костра. Я нищий студент и никому не могу причинить вреда. В котомке моей осталось немного хлеба и сыра, которыми я охотно угощу вас.

— Не ты, а мы должны поделиться с тобой, ибо наши припасы побогаче, — ответил я семинаристу, к которому почувствовал симпатию и сострадание, так как он промок, к тому же шел пешком, и поддержкой ему в борьбе с усталостью служил лишь посох.

Спутник мой не стал возражать, чтобы я пригласил незнакомца к огню погреться, послушать историю и отужинать с нами, и по моей просьбе продолжил прерванный рассказ:

— В пути через чужие земли не раз вспоминал барон свою любимую, и казалось ему, что она где-то совсем рядом. Множество раз в минуту опасности он призывал ее светлый образ, и это придавало ему сил. Однажды отряд рыцарей остановился на ночлег среди песков пустыни. К вечеру так похолодало, что воинов до костей пробирал мороз. Побежденные усталостью, они все же уснули, а ветер, перекатывая песчаные бугры, потихоньку заносил спящих. Барон не спал. Он сидел на склоне бархана и вспоминал госпожу Алейсейн: как наяву слышал ее голос, и дыхание, которое источали ее уста, согревало ему сердце. Ночью многие замерзли, и на рассвете, когда звук рога разбудил отряд, воины поняли, что их стало вполовину меньше. Оплакав друзей и похоронив их по христианскому обычаю, рыцари двинулись дальше. Еще много дней длился их путь через пески. От сильной жажды невозможно было сказать и слова, но под мерный шаг коней в голове у рыцаря простые слова складывались в песню. Она ни в какое сравнение не шла с теми, что сочиняют трубадуры, однако придавала силы и бодрости духу.

— Да простит меня сеньор трубадур, — раздался голос сидевшего рядом со мной семинариста, — я вижу, что вы прекрасный рассказчик, но мне кажется, не все в этой истории вам известно. Если позволите, я добавлю несколько слов.

— Что ж, извольте, — отвечал мой спутник. — Любопытно, что вы можете добавить.

— Вы пропустили то, что случилось с госпожой Алейсейн.

— Я еще не дошел до этого печального места — барону стало известно обо всем гораздо позже.

— Барону вообще не было известно то, о чем я сейчас поведаю. После прощания со своим паладином госпожа Алейсейн несколько дней не могла найти себе места от тоски. В тот вечер, о котором я рассказываю, красавица, рыдая, возносила молитвы Спасителю, орошала слезами роскошные свои одежды, но душе ее не было облегчения. «О, как бы я хотела отправиться с тобой, мой Асбар!» — воскликнула она, ломая руки.

И тут из-под алькова, что укрывал кровать госпожи Алейсейн, появилась фигура, при виде которой девушка вскрикнула и прижалась к стене. Он был, как показалось ей, молодым, но глаза тонули в бесчисленных морщинах, и, хоть локоны его были чернее ночи, лицом он показался ей темнее собственных волос. Глаза его горели, как у кота. Рука госпожи Алейсейн поднялась, чтобы сотворить крестное знамение, но незнакомец схватил ее за рукав и резко дернул вниз. Теперь он казался ей красивым смуглым юношей, похожим на людей южных земель, темноволосых и темноглазых.

«Кто ты?» — затрепетав, спросила госпожа Алейсейн.

«Зачем задавать вопрос, если ответ тебе известен?» — пророкотал под сводами комнаты голос, заставив прекрасную девушку задрожать еще сильнее. Казалось, сознание вот-вот покинет ее, и, будучи не в силах стоять на слабеющих ногах, она опустилась в кресло.

Он подошел и встал у нее за спиной. Помолчав немного, наклонился к самому уху и произнес: «Я могу помочь тебе. Ты сможешь быть со своим рыцарем, видеть то, что видит он. Твоя душа отправится с ним в путешествие, а тело останется здесь. Люди сочтут, что ты умерла, и положат тебя в склеп, но не бойся: когда барон воротится, душа твоя снова соединится с телом, не постаревшим ни на день, а если он погибнет…»

«Тогда и мне лучше не жить», — прошептала девушка.

«Может, и так… Я могу сделать это, разумеется, за определенную плату, — продолжал он странным леденящим голосом, от которого готово было оборваться сердце. — Согласна ли ты на эту сделку?»

«Согласна!» — отвечала госпожа Алейсейн так твердо, насколько это позволяли дрожащие от ужаса губы.

«Постой, ведь ты даже не узнала условия сделки!»

«Всего несколько дней разлуки столь тяжки для меня, что я не задумываюсь над условиями, когда могу быть рядом с любимым».

Он расхохотался, и звуки зловещим рокотом разнеслись по комнате.

«Любовь! — воскликнул он, смеясь. — Ты мне хорошая помощница! — Он снова наклонился к госпоже и тихо сказал: — Так слушай. Ты благополучно вернешься со своим рыцарем, если он останется жив, или твоя душа вместе с его душой отправится на небо. Ведь папа римский пообещал, что все крестоносцы получат местечко в раю, а уж за тебя я похлопочу самолично. Но если твой рыцарь полюбит другую женщину, твоя душа станет моей. Уверена ли ты в своем возлюбленном настолько, чтобы пойти на такую сделку?»

«Да», — отвечала девушка.

«Тогда дай мне руку — мы заключим наш договор!»

С этими словами он встал напротив нее. Поднявшись, госпожа Алейсейн смело протянула руку тому, кто смотрел на нее черными, как угли, глазами. И в этот момент нежное тело девушки безвольно упало в кресло, а душа — яркий золотой огонек — осталась в ладони Люцифера. Некоторое время он рассматривал этот огонек, а после затрясся всем телом, острый нос его стал удлиняться и превратился в клюв, которым он осторожно взял со своей руки душу девушки. Ноги Люцифера почернели, вытянулись и обросли чешуйками, на пальцах вместо ногтей выросли черные когти, руки стали крыльями, а сквозь одежду проросли перья. Темной птицей пронесся дьявол по окрестности и оказался на постоялом дворе, где барон и другие рыцари остановились в ту ночь.

Асбар спал, укрывшись меховым плащом. Люцифер, снова принявший обличье человека, наклонился над ним, и лицо спящего осветилось огнем горящих глаз дьявола. Схватив цепочку, на которой висел медальон, подаренный Алейсейн, он сорвал его с шеи рыцаря. Длинным когтем осторожно открыл его — и душа девушки влетела внутрь. Люцифер бросил медальон на грудь барона и исчез, прежде чем тот открыл глаза…

Семинарист опустил лицо так, что капюшон совсем скрыл его черты, и сказал:

— Да простит меня сеньор за то, что я прервал его рассказ. Возможно, дополнение мое незначительно, но без него история кажется мне неполной.

— Я благодарю вас за столь интересные детали. Несомненно, они разъясняют многие темные места сей истории, но я хотел бы узнать, от кого вы все это услышали?

— От одного помешанного старика, который утверждал, что некогда служил у госпожи Алейсейн и что сам дьявол рассказал ему это, дабы утешить, когда ее нашли в спальне бездыханной.

— С каких это пор дьявол сделался утешителем несчастных? — пробормотал Ааскафер совсем тихо и снова обратился к семинаристу с вопросом: — Давно ли это произошло?

— Да. Тогда я еще был мальчиком, и мы с дядей во время своего путешествия ненадолго останавливались в замке Аверглоб.

Спутник мой выслушал его, понурив голову. Такая глубокая печаль отобразилась на челе Ааскафера, что я не смел просить его возобновить рассказ, но новый наш знакомец, видимо, не обладал чуткостью и обратился к нему со словами:

— Отчего вы замолчали? Мы с нетерпением ждем продолжения.

— Что ж, — отвечал тот. — Вот что случилось дальше. Рыцарей ждали новые земли и несметные богатства Востока. Барон получил большой лен[28] в западной части королевства. Радость его была велика, и казалось ему, что госпожа Алейсейн радуется вместе с ним. Шли дни и месяцы. Однажды, когда барон отдыхал в тени деревьев в полдень, слуга доложил ему, что паломники, богатый старик-купец и его дочь, просят разрешения остановиться в его доме. Барон вышел встретить их. Старик изнемогал от жары. А девушка была так мила, что барон невольно улыбнулся при виде столь нежного создания. Красавица смущенно потупила взгляд. Асбар подал ей руку и повел ее в беседку, куда приказал подать сладостей и вина.

Уже два дня гостили путники в доме барона фон Баренхафта. По тем взглядам, которые удавалось поймать рыцарю, он мог догадаться, что прекрасная гостья влюблена в него — таким счастьем озарялось ее милое личико, когда она встречала барона, и такая грусть отражалась на нем, когда он уходил. Рыцарь был ласков и вежлив, он привязался к ней и очень огорчался при мысли, что бедная девочка страдает от любви к нему.

Однажды ночью Асбар отдыхал в своих покоях. Вдруг ему почудилось, что дверь скрипнула и легкий вздох раздался где-то совсем рядом. Барон приоткрыл глаза и увидел юную паломницу. Девушка, думая, что он спит, присела на край кровати. С такой тоской смотрела она на любимые черты, что у Асбара сердце сжалось от боли. Он сел на постели и накрыл руку девушки своей ладонью. Бедняжка не знала, куда деться от стыда, и тихонько заплакала. Рыцарь обнял ее и стал ласково гладить по голове. Наконец она подняла лицо и взглянула на Асбара. Никогда еще не видел он такой цветущей и юной красоты! Он уже наклонился, чтобы поцеловать нежные алые губы красавицы, как вдруг почувствовал биение в медальоне на своей шее.

«Неужели кровь с такой силой пульсирует в моих венах?» — удивился Асбар.

Тут с улицы донесся громкий стук в ворота. Девушка вскочила и скрылась за дверью, а Баренхафт кликнул слугу и приказал открыть ночному гостю. Когда же Асбар оделся и сошел вниз, его взору предстал рыцарь, утомленный долгой дорогой. Он сказал, что прибыл из тех земель, где жил барон.

— Простите, что прерываю ваш рассказ, сеньор Ааскафер, — робко заговорил я. — Но мне непонятно: как же барон Асбар так скоро позабыл госпожу Алейсейн?

— Как так получилось? — тихо промолвил мой спутник, глядя в ночное небо. — Вы еще очень юны и, наверное, не испытывали подобного, но скажу вам по своему опыту: бывает очарование такой силы, что человек на мгновение лишается всего своего прошлого. Перестает быть самим собой, тем, кто носит имя, титул, тащит на плечах грехи или венец добрых дел на челе. Он остается только свидетелем прекрасного, явленной красоты жизни, и с необычайной легкостью душа его воспаряет к свету, излучаемому этой красотой, если она истинна. Как ни жаль, но очень скоро очарование исчезает, и мир снова наваливается на человека своей тяжестью. Так было и с Асбаром.

«Я рад приветствовать тебя в моих владениях», — сказал барон гостю.

«Благодарю тебя, Асбар фон Баренхафт, — отвечал тот. — Горько мне оттого, что я привез невеселые вести».

Барон видел, что силы покидают путника, поэтому велел принести ему еды и питья, а когда тот немного насытился, попросил рассказать те новости, которые он привез.

«Когда рыцари собирались отправиться на защиту Гроба Господня, я всей душой желал поехать вместе со всеми, — начал рассказ гость. — Но внезапная тяжелая болезнь задержала меня. Когда я поправился, то услышал о событии, которое потрясло наши земли, а тебе, барон, узнать о нем будет тягостнее остальных. Через несколько дней после отъезда рыцарей умерла самая прекрасная девушка нашей округи, госпожа Алейсейн. Многие хотели бы назвать ее своей невестой, но догадывались, что она желала бы видеть своим мужем только тебя. Больно мне сообщать это. Скорбью было переполнено мое сердце на протяжении всего пути, но с твоим горем мое не сравнится. Пусть Господь пошлет тебе утешение, Асбар».

Кровь отхлынула от лица барона, и глубокая печаль покрыла его чело. Он сидел недвижим в своем кресле, и перед глазами его вставал образ той, что была теперь навек потеряна для него. Без сна провел он ночь, а утром велел седлать коня и за завтраком объявил всем о своем намерении ехать обратно на родину. Девушка-паломница видела, в какой печали был ее возлюбленный, но после ночной их встречи не смела не только заговорить с ним, но и поднять на него глаза. Вскоре барон простился со всеми и отправился в обратный путь.

Переправляясь морем в Италию, Асбар все чаще призывал смерть и, держа в ладонях дорогой медальон, мечтал о том, как встретит свою возлюбленную на небе. Он перестал есть и спать и только постоянно призывал свою любимую и молил Господа о встрече с ней. Силы совсем покинули его, и он заболел. Лежа на коврах на палубе, он повторял в горячке дорогое имя. Чудилось ему, что в его груди живет маленький золотой огонек и что огонек этот — существо, обладающее собственной волей и чувствами. Грезилось, что это она, его любимая Алейсейн, с которой они и не расставались вовсе.

К тому времени, как корабль вошел в порт, Асбар сделался уже совсем плох. Его спутники позаботились о нем и отвезли его в стоящий неподалеку замок, хозяйкой которого была прекрасная графиня Соль. В беспамятстве привезли его туда, и служанки графини, сведущие в целительстве, принялись лечить барона.

И вот наконец Асбар смог подняться на ноги. Он горячо поблагодарил госпожу, которая столь долгое время заботилась о нем. Графиня тепло поприветствовала барона фон Баренхафта и долго с ним беседовала, расспрашивая о его родине и о Святой земле. Он многое рассказал ей, умолчав лишь о своей возлюбленной и о печальной ее судьбе, поскольку сама мысль об этом терзала его сердце по-прежнему. Вскоре вошедший слуга доложил, что столы в зале накрыты и все готово к обеду. Баренхафт и графиня Соль направились в залу, где уже собрались рыцари и дамы. Графиня отвела барону самое почетное место подле себя. Асбар ел и пил очень мало. Воспоминания о минувших днях нахлынули на него, и он, разглядывая собравшихся, грустил о пирах прошлых лет, когда сидел рядом с госпожой Алейсейн. Печалился он и о своих друзьях, большинство из которых покоились теперь кто на дне морском, кто под песками пустыни, кто в Святой земле. Блуждая взором по лицам собравшихся за трапезой, он вдруг заметил прекрасного юношу, который, как и барон, рассеянно озирал глазами общество за столом. Он был смугл и темноволос. Темно-карие глаза его, окаймленные длинными ресницами, глядели задумчиво и печально. Совершенные черты лица говорили о нем как об отпрыске знатного рода, но платье его печалилось о том, что он небогат.

Фон Баренхафт обратился к графине, дабы узнать, кто этот юноша. В ответ она сказала, что это трубадур, который гостит в замке со вчерашнего дня, и что после обеда он обещал исполнить свою новую песню. В первый раз Асбару, любителю пиров и застольных бесед, обед показался бесконечно длинным. Но вот все встали из-за стола, перешли в другую залу, где были расставлены кресла. Певец поклонился зрителям и, настроив лютню, заиграл и запел. Необычное волнение охватило барона. Сердце его забилось так, что медальон, с которым он никогда не расставался, задрожал на его груди.

— Вы не учли того, что я рассказал вам, — вставил семинарист. — Медальон задрожал оттого, что душа госпожи Алейсейн была взбудоражена и зачарована песней трубадура.

— Возможно, — сухо ответил Ааскафер. — Но я рассказываю эту историю такой, какой слышал ее из уст самого барона Баренхафта.

Помолчав немного, он продолжил:

— Асбар слушал по-юношески нежный голос, стихи, написанные темным стилем, и в душе его воскресала прежняя любовь. Он забыл о смерти, забыл о своей скорби, и прекрасные звуки наполнили его сердце радостью и блаженством. Певец умолк, и когда барон оглядел слушателей, то заметил, что суровые лица рыцарей посветлели, дамы улыбнулись своим тайным мечтам, а глаза их засияли. На молодого трубадура бросали немало благосклонных взглядов из-под темных пушистых ресниц. По просьбе графини он спел еще несколько песен, и она щедро наградила его, подарив прекрасный подбитый мехом плащ. Под вечер все разошлись, и фон Баренхафт ушел в свои покои. Он еще не окреп после болезни, и ноги еле держали его. В изнеможении упал он на постель, но волнение не проходило. Медальон на груди продолжал дрожать, барон накрыл его рукой. Золото до того нагрелось от внутреннего жара, коим рыцарь был терзаем последние часы, что жгло кожу.

Кинув взгляд на семинариста, Ааскафер добавил:

— Если верить тому, что вы сказали мне, то причина этого станет ясна.

Студент по-прежнему прятал лицо под капюшоном. Но от меня не ускользнуло, что юнец при этом усмехнулся едва заметно, одними губами.

— Ах, эти трубадуры, что они делают со своими прекрасными слушательницами! — с притворным осуждением заговорил он. — Темный стиль их канцон — настоящая любовная магия! Слова подогнаны друг к другу так сладостно, двусмысленности и тайные символы в стихах под аккомпанемент волнующей музыки исподволь пленяют души девушек-невест и замужних дам, заставляют алкать нежной страсти, забыв о долге и благочестии. Это и произошло с госпожой Алейсейн, когда она слушала юного трубадура. С тех пор она желала неотступно следовать за тем, кто сулил ей блаженство беспечной любви, не отягощенной узами и невзгодами, любви освобождающей, юной, вечной… Совсем не той, что мог ей предложить мужлан Баренхафт!

Смущенный этой грубостью, я отвернулся от наглеца.

Ааскафер молчал. Видимо, примерял слова семинариста к своему рассказу, а потом снова заговорил:

— Это ваши измышления. А моя история правдива. Вот что было дальше. Барон поднялся и вышел из своей комнаты. Некоторое время он бродил по замку, покуда не повстречался с певцом. Юноша учтиво поклонился и хотел пройти дальше, но барон задержал его.

«Ты прекрасно пел сегодня. Ты обладаешь и талантом, и знанием, и мастерством и, конечно, добьешься большой славы на состязаниях певцов. Твоя песня проникла мне в сердце, которое уже долгое время сковано броней печали. Вот, возьми!» — с этими словами барон снял с руки и отдал трубадуру перстень, лучший из тех, что привез с Востока. Юноша поблагодарил рыцаря и, поклонившись, ушел, а барон еще долго стоял, прислонившись к холодным камням стены, и испытывал неизъяснимое блаженство.

С того дня барон всегда присутствовал на обедах и всегда присоединялся к рыцарям и дамам, когда те рассаживались вкруг, чтобы послушать трубадура. Барон Асбар подносил певцу самые щедрые подарки, и юноша вскоре привязался к своему благодетелю, а Асбар чувствовал себя спокойным и счастливым лишь в его присутствии. Это рождало в бароне странные мысли, что он не волен в своих чувствах, что некая сила подчинила его. Объяснить происходящее он не мог, противостоять этой силе — тоже.

Так прошло несколько недель. Однажды, когда барон одевался, чтобы выйти к обеду и увидеть своего любимца, тот сам появился в дверях его комнаты. От столь внезапного визита в глазах Асбара фон Баренхафта помутилось, и вместо юных и совершенных черт певца ему привиделся черный лик сатаны. Видя, как рыцарь отшатнулся от него, юноша, испугавшись, ушел, а барон отослал слуг и, опустившись на колени перед распятием, стал молиться об искуплении грехов. Затем решил поскорее уехать из замка.

Через несколько часов он был готов к отъезду и пошел поблагодарить графиню за щедрость и гостеприимство. Но едва он спустился с лестницы, ведущей в залу, как услышал знакомый голос, нежно и печально звучавший под сводами. Замерев на месте, барон слушал новую песню и чувствовал, что силы опять оставляют его и уехать невозможно.

Но вот певец умолк, и Асбар, опираясь на руку подоспевшего слуги, сошел вниз. Он был бледен, как только что выбеленный холст, и дамы, которые ухаживали за ним во время болезни, испугавшись, всплеснули руками. Барон немного ободрился и подошел к графине. В самых благородных и изысканных выражениях поблагодарил рыцарь прекрасную хозяйку и попросил дать ему коня, чтобы вернуться в свои земли, а после поднес ей богатые дары, привезенные с Востока. Графиня и многие дамы, казалось, имели вид удрученный и опечаленный, а молодой певец с недоумением смотрел на того, к кому так привязался за последнее время, но барон был непоколебим в своем намерении.

Было отдано распоряжение вывести из конюшни лучшего жеребца, и все стали прощаться с Асбаром фон Баренхафтом. С тяжелым сердцем думал барон о предстоящей разлуке и мельком взглянул на трубадура, чтобы навсегда запомнить его черты, но, опомнившись, сразу же отвел глаза.

Вошел слуга графини и доложил, что конь оседлан и готов к путешествию. Барон вышел, уселся в седло и хотел уже тронуться в путь, как на крыльце появился молодой певец, а следом за ним слуги, несшие поклажу.

«Сеньор Асбар, — обратился он к Баренхафту, — позвольте мне ехать с вами».

Тайной радости барона не было предела.

Долгой была дорога во владения барона фон Баренхафта. Множество замков встретилось им на пути, но нередко приходилось ночевать и в открытом поле, где некуда было спрятаться от дождя и ветра. Асбар окончательно окреп, забыл о болезни и часто разговаривал со спутником, рассказывая о своем походе в Святую землю, а еще просил юношу спеть то одну, то другую песню. По прошествии нескольких недель странствие их подошло к концу. Барон добрался до своего родового замка и пригласил трубадура погостить у него сколько тому вздумается.

Под вечер, когда огни в замке погасли и все уснули, Асбар лежал в постели и вспоминал, как когда-то он засыпал здесь счастливым, думая об Алейсейн. Ее прекрасный образ и теперь явился барону, который в беспокойной дреме метался на кровати, повторяя дорогое имя. Но крепкий сон сделал его недвижимым, и грезилось ему, что из-за полога появился некто, чьи глаза горели, как у кота. Узкой рукой с длинными когтями незнакомец потянулся к шее барона и оборвал цепочку, на которой висел медальон. Затем схватил золотую вещицу, зажал ее в кулаке и исчез. В этот миг Асбар проснулся и понял, что медальон пропал.

Он поднял слуг, стал расспрашивать их, видели ли они человека, входившего в покои барона, но никто ничего не слыхал и не видал. До самого утра Асбар не мог заснуть. Наутро он отправился в замок Аверглоб. Печальной была его дорога. Но он и не подозревал, какая радость ждет его.

— Послушайте, вы гоните коней слишком быстро! — воскликнул семинарист. — Есть в этой истории еще кое-что, чего вы не сказали. Возможно, потому, что ничего об этом не знаете. Так что перепоручите вожжи мне, и я поведаю вам нечто важное.

Ааскафер пристально взглянул на семинариста. Мне показалось, что он прожжет его глазами. Студент действительно становился все развязнее. То ли наше вино помутило его рассудок, то ли он просто пообвыкся и показал истинное лицо, но симпатия моя к нему испарилась.

— Так вот, — сказал он довольно громко, — тот, кто сорвал медальон с шеи барона фон Баренхафта, через несколько минут был уже в замке Аверглоб. Без труда проник он в склеп, где покоилось тело госпожи Алейсейн. Там он открыл медальон и впустил душу девушки обратно в прекрасную клетку. Алейсейн глубоко вздохнула и открыла глаза. Увидев, что лежит в гробу, она захотела поскорее покинуть это страшное место.

«Не торопись, — раздался голос под низкими сводами склепа, и девушка узнала его, ибо ужас, коим глас наполнял душу, невозможно было забыть. — Не торопись, — повторил Люцифер. — Ты помнишь наш уговор? Твоя душа теперь принадлежит мне!»

«Я помню наш уговор, — отвечала девушка, в которой страх породил отчаянное стремление к жизни. — Я его помню, а вот ты, видно, забыл».

«Ты сама знаешь, что барон сначала едва не забыл о тебе, очарованный любовным пылом юной паломницы…»

«Ложь! Асбар находился во власти сна, он не различал явь и грезы!»

«Пусть так. Но что произошло в замке графини Соль? Тебе не удастся избежать своей участи!»

«Мы договаривались, что душа моя будет принадлежать тебе, если мой рыцарь полюбит другую женщину. Но что произошло в замке? Я полюбила юного певца, и Асбар чувствовал мое волнение, как любящее сердце чувствует все душевные движения своего возлюбленного! Его вины в этом нет, только моя. А о моей верности речи у нас в договоре не шло!»

Люцифер разразился хохотом, от которого затряслись темные своды.

«Ты споришь со мной! Ты поймала меня на слове! Ты призналась! Пожалуй, такой развязки я не ожидал! Ну что ж, смелая пташка, ты выиграла, держи!» — с этими словами он бросил ей в руки почерневший медальон и исчез.

Вздохнув, Алейсейн прижала руки к груди. И вдруг послышался ей голос Люцифера, исходивший будто из самих стен: «Не думай, что тебе удастся спастись…»

В тревоге девушка оглянулась по сторонам, но в склепе было уже пусто.

«Почудилось», — решила бедняжка. Осторожно вышла она из подземелья и незамеченной прошла в свои покои, сияя от счастья, ведь она знала, что ее рыцарь скоро будет у ворот замка вместе с прекрасным певцом.

Тут семинарист прервался и обратился к Ааскаферу:

— Теперь прошу вас продолжить рассказ.

Ааскафер не ответил, и на некоторое время воцарилось молчание. В тишине я слышал, как потрескивают ветки в костре и как пофыркивают наши кони. Я сидел неподвижно, и мурашки отчего-то пробегали у меня по спине и щекам.

Внезапно раздался крик какой-то птицы, мне он показался настолько зловещим, что я вздрогнул. Ааскафер положил мне руку на плечо, и я был благодарен ему за дружеское участие.

— Ну что ж, — сказал он. — Рассказ мой близится к концу. Итак, в большой грусти подъезжал рыцарь Асбар фон Баренхафт к месту, столь памятному и дорогому для него. Наконец башни замка Аверглоб показались за перелеском, и барон, обернувшись к своему спутнику, сказал, что в этом замке когда-то он провел много счастливых дней. И теперь ему трудно смириться с мыслью, что юная госпожа Алейсейн уже давно покоится в сыром склепе.

Через некоторое время рыцарь и трубадур были уже у ворот, стража отворила им, и они въехали во двор. Оставив лошадей у крыльца, оба медленно вошли под своды богатого и славного замка, который теперь находился почти в запустении, так как старый граф, отец госпожи Алейсейн, совсем потерял рассудок от горя. Гостей провели к нему. Старик сидел в кресле возле камина.

«Кто идет?» — спросил он, когда фон Баренхафт и молодой певец приблизились.

Барон назвал свое имя и имя своего друга, но старик, казалось, не слышал его.

«Кто идет? — снова проговорил он. — Я слышу легкие шаги!»

Рыцарь низко склонил голову, ибо при виде безутешного старого отца сердце его преисполнилось скорби. Он хотел что-то сказать старику, но тот сделал ему знак молчать.

«Кто идет? Это она, моя Алейсейн. Да, да, это она!»

Асбар хотел было уйти, но вдруг и сам услышал легкие шаги. Он повернулся и увидел входящую госпожу Алейсейн. Барон не отрываясь смотрел на нее. Он решил, что и его рассудок помутился. Но чистый юный голос, произносящий приветственные слова, развеял его сомнения.

Старик вскочил со своего кресла и бросился к дочери. Он заключил ее в объятья и все повторял ее имя. Наконец он опомнился и весело приветствовал гостей, тотчас велев подавать вино и закуски. Асбар фон Баренхафт не сводил глаз со своей любимой. Счастье барона не знало пределов, и вскоре за богатым столом все четверо беседовали и смеялись как ни в чем не бывало, а молодой певец исполнил множество самых прекрасных песен в честь госпожи Алейсейн.

Но радость барона была недолгой. Вскоре весть о Божьем чуде облетела окрестности. Рыцари и дамы из соседних графств съехались в замок Аверглоб, чтобы отпраздновать воскресение госпожи Алейсейн. На большом пиру в замке были и барон фон Баренхафт, и молодой певец. Во время обеда Асбар, сидевший рядом со своей возлюбленной, заметил, что взгляд ее часто останавливается на лице трубадура и при этом нежный румянец заливает ей щеки. Когда же юношу попросили исполнить песню, он запел своим сильным молодым голосом альбу, которую никогда прежде не пел. Все заслушались, а госпожа Алейсейн побледнела и сделалась неподвижной. Она смотрела на трубадура, и глаза ее сияли золотыми звездами любви. Баренхафт, который на сей раз почти не слушал певца, старался поймать хоть один взгляд своей повелительницы, но она этого не замечала.

Последующие дни прошли в сборах на турнир. Герцог, прослышав о чуде, которое вернуло госпожу Алейсейн к жизни, решил, что наградой победителю турнира станет рука этой юной девы. Также при его дворе устраивалось состязание певцов, поэтому рыцарь и трубадур отправились туда вместе.

Перед турниром, когда барон фон Баренхафт в своей палатке снаряжался для боя, завеса шатра неслышно раздвинулась, и перед рыцарем возник тот, кого Асбар совсем недавно видел во сне.

«Кто ты и что тебе нужно?» — сурово спросил он незнакомца.

«Имен у меня много, и нет надобности называть их, ибо ты и сам догадываешься, кто я. А вот что у меня за дело к тебе, я отвечу: пришел предложить свою помощь, барон. Я могу добыть тебе победу на турнире и сердце госпожи Алейсейн. Вижу, она охладела к тебе».

«Убирайся! — гордо ответил рыцарь. — Победу на турнире я добуду моим копьем и мечом, а сердце свое красавица Алейсейн вольна отдать тому, кто ей мил. Я не нуждаюсь в твоей помощи!»

«Что ж! — усмехнулся Люцифер. — В таком случае ты проиграешь».

При этих словах палатка Асбара загорелась, а сам говоривший скрылся за дымом. Поднялся крик, люди засуетились, послали слуг за водой. Рыцарь поспешно вышел из палатки уже в полном вооружении, и волнение немного улеглось. Шатер, рухнувший на землю, потушили. В толпе раздавались возгласы: «Знамение!», «Знак Божий!» — но вскоре и эти крики утихли. Турнир начался.

Уже несколько рыцарей сразились со своими соперниками и повергли их, затем Асбар вызывал победителей, и все они были разбиты. Но потом на бой с бароном выехал рыцарь, чьи начищенные доспехи слепили глаза и чей гнедой конь вызвал у зрителей вздох восхищения. Стрелой понесся он на Баренхафта, но тот сумел отклонить удар копья противника. Развернувшись, они вновь погнали коней навстречу друг другу, и на этот раз оба чудом избежали гибели, ибо удары их были очень сильны. Баренхафт успел заметить, что из-под забрала сверкнули глаза, горевшие, как уголья. На третий раз рыцари вновь ударили одновременно, и оба вылетели из седел. Поднявшись, они обнажили мечи и рубились долго и яростно, до тех пор, пока барон могучим ударом не оглушил соперника. Тот свалился наземь, а герцог велел прекратить поединок, признав барона победителем турнира.

Асбар внимал восторженным возгласам толпы, но мрачные мысли роились в его голове, и радости от победы не было в его истерзанном сердце. Он не переставал думать о поверженном, в котором узнал своего недавнего гостя. Взглянув на госпожу Алейсейн, барон заметил, что она в большом смятении — то ли из-за того, что он подвергал свою жизнь опасности, то ли из-за того, что она не хотела отдавать свою руку и сердце победителю.

Когда закончились чествования барона, было объявлено о предстоящем состязании певцов. В большом волнении ожидали его исхода и молодой певец, и госпожа Алейсейн, и Асбар фон Баренхафт. Уже несколько дней не говорил барон со своей возлюбленной и видел ее лишь издали. Она же, отговариваясь тем, что ей нездоровится, не пускала его в отведенные ей покои. Не находя себе места, бродил рыцарь по замку и окрестностям, часто заходил в церковь и горячо молился, стараясь преодолеть охватившее его отчаяние.

Наконец состязание певцов началось. Какие только разнообразные трели не раздавались под сводами замка! Вот и молодой певец вышел на середину зала и стал настраивать лютню. Взглянув на него, Асбар фон Баренхафт увидел, что колки на его инструменте подкручивает сам Люцифер своей узкой черной рукой. Сжав рукоятку длинного кинжала, барон кинулся к нему, и в тот же миг госпожа Алейсейн вскочила с кресла и подбежала к трубадуру, пытаясь спасти его. Но было поздно: кинжал Асбара вонзился в грудь юноши, да и девушка, оказавшись позади молодого певца, не миновала острого клинка. Заколотые одним лезвием певец и красавица упали к ногам барона. А он, издав страшный стон, бросился вон из зала. Ошеломленные произошедшим, люди не успели задержать его, и Асбар фон Баренхафт исчез навсегда.

Поговаривали, что он укрылся в монастыре и принял постриг или убил себя, бросившись на меч. Но достоверно никто ничего не знает. Вот так заканчивается эта печальная история.

Ааскафер повернулся к семинаристу и спросил:

— На сей раз тебе нечего добавить?

— Отчего же! — с вызовом ответил тот. — Могу рассказать, как юный трубадур заключил договор с Люцифером и тот пообещал ему победу на состязании певцов и руку красавицы Алейсейн. Но самое занимательное в том, что барон фон Баренхафт не ушел в монастырь и не свел счеты с жизнью, а сделался странствующим певцом, сочинителем самых великолепных сирвент и знатоком темного стиля. Многие дамы рады были бы иметь такого вассала, да только он ни от одной не просил поцелуя, и никто не слышал, чтобы канцона или альба слетали с уст странствующего трубадура по имени Ааскафер! Скитается он по свету, ожидая новой встречи со своим врагом.

Я был поражен тем, что услышал от семинариста, а Ааскафер вскочил на ноги и, вынув кинжал, воскликнул:

— Вот я и дождался встречи!

Признаться, я решил, что Ааскафер, он же барон Асбар фон Баренхафт, повредился умом, но семинарист, тряхнув головой, откинул капюшон. И хоть локоны у него были чернее ночи, ликом он показался мне темнее собственных волос, а глаза его горели, как уголья.

Я вскрикнул, а мой спутник, заслоняя меня, поспешно произнес:

— Спасайся!

Затем ринулся навстречу противнику и ударил дьявола в сердце своим кинжалом. Но тот только расхохотался.

— Я рад был рассказать тебе о предательстве дорогих для тебя людей! Я так люблю испытывать род людской, разоблачать их фальшивую добродетельность! Да и твою тоже, известный певец, оказавшийся жестоким убийцей! Гнев, вот что приведет тебя прямиком в преисподнюю!

Из открывшейся раны Люцифер вынул искрящийся сгусток темного тумана и швырнул в рыцаря. Я с ужасом наблюдал, как темный шар, испускающий короткие молнии, остановился перед Ааскафером и одежда его на груди загорелась. Кожа начала чернеть, но барон с силой прижал к себе темный сгусток. Пару мгновений он стоял, закрыв глаза, и мне показалось, что спутник мой сейчас упадет замертво. Однако он осторожно начал отводить от груди руки, и мне почудилось, что из его сердца исходит белое сияние.

— Я искупил мою вину и получил прощение, — негромко промолвил Ааскафер. — Твои козни тщетны. Сгинь!

Но дьявол, уклонившись от ослепительного сияния, замахнулся и проткнул Ааскаферу плечо своим посохом, конец которого оказался острым и раскаленным докрасна. Барон упал навзничь, издав протяжный стон. Кровь хлынула и обагрила его одежду, руку, которой он зажал рану, и кинжал. Дьявол вновь занес посох и поставил ногу на грудь противнику, намереваясь ударить в сердце. Земля вокруг них вспыхнула.

Пытаясь помочь барону, я швырнул в дьявола свой плащ, который тут же сгорел, но этого короткого мига хватило, чтобы Ааскафер, приподнявшись, вонзил сатане в живот кинжал, окропленный кровью из его раны. Люцифер взвыл так ужасно, что небо, казалось, разорвется от этих звуков. Вынув лезвие из раны, он согнулся, затрясся, и земля под ним разверзлась. Невольно я вспомнил слова моего духовника о том, что в каждом верующем, принявшем причастие, течет кровь Христа, этому догмату я и приписал удачу Ааскафера в схватке. Когда твердь вновь сошлась, Люцифера как не бывало, но в наступившей тишине я вдруг услышал его голос: «Не думай, что от меня можно спастись…»

Не знаю, наяву ли он произнес эти слова, или они почудились мне. Раздумывать было некогда. Я поспешил к рыцарю. Сознание оставляло его, из раны без остановки лилась кровь. Кое-как перевязав ему плечо, я усадил его, прислонив к стволу дуба.

Уже рассветало, когда неподалеку послышалось фырканье лошади. Я выбежал на дорогу и увидел монастырский обоз. При помощи братьев уложив раненого на телегу, я пошел рядом. Наконец добрались мы до монастыря, где я перепоручил Ааскафера в руки сведущих в медицине монахов.

Прошло несколько дней, а он все еще был в беспамятстве, и рана его все время гноилась. Временами он издавал такие страшные стоны, что братья испуганно переглядывались и кропили его святой водой. Я много времени провел у его постели. Мне казалось, что там, в забытьи, он продолжает битву со своим врагом. Мне нужно было отправляться в путь, но я не хотел оставлять Ааскафера в таком состоянии, не будучи уверенным ни в его выздоровлении, ни в скором конце. Казалось, мучения его продлятся бесконечно, но на Святую Пасху неожиданно жар у него спал, рана подсохла, и барон Асбар фон Баренхафт начал медленно возвращаться к жизни.

Я, как автор идеи сборника и его составитель, выражаю всем писателям, принявшим участие в этой авантюре, огромную благодарность и уважение. Вы — сильные и пробивные ребята, способные удивлять!

Не каждому человеку удается стерпеть критику, даже если она конструктивна, но вы стойко и спокойно вынесли мои придирки, чем, признаться, немного шокировали меня.

На первоначальном этапе, подготавливаясь, я сразу облачилась в броню и взяла в руки увесистый щит, чтобы отражать недовольство по поводу вносимых правок, но позже поняла, что никакая амуниция не требуется: вокруг взрослые люди, нацеленные на результат.

Спасибо каждому за проявленные упорство, терпение и труд!

До встречи в новых проектах!

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Штерн

Литературный редактор Елена Гурьева

Креативный директор Яна Паламарчук

Дизайнер Ольга Марченко

Иллюстрация на обложке, оформление блока Jam Di

Корректор Дарья Ращупкина

Строки из поэмы «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина. Здесь и далее примечания авторов.

Тетушка! (фр.)

Моя дорогая (фр.).

Стихотворение «Как сладостно!..» А. С. Пушкина.

С любовью из Парижа! (фр.)

Хирд — боевая дружина викингов.

Скотты — одна из групп кельтских племен.

Ётуны — в скандинавской мифологии древние великаны, враги людей и асов — богов Асгарда.

Дал Риада — королевство, включавшее в себя Западную Шотландию, Северную Ирландию и Гебридские острова.

Валлиец — житель Уэльса.

Гардар — древнее скандинавское название Руси.

Речь о Морене, чье имя в разных произношениях может звучать как Моржана, Морхана, Моргана.

Годхейм — еще одно скандинавское название Руси.

Руна Эйваз имеет двойное значение: во-первых, постоянство, ожидание, возрождение; во-вторых — земля.

Исход 3:8.

Евангелие от Матфея 9:29.

Variola vera, или натуральная оспа, — в XVIII–XIX веках смертельно опасное вирусное заболевание.

Аконит — ядовитое растение, по легенде выросшее из слюны Цербера — трехголового адского пса. Другие названия: прострел-трава, борец, смерть-трава, волчий корень, волкобой, царь-зелье, черный корень и т. д. Считалось, что его выращивают ведьмы, чтобы использовать для приготовления яда, поскольку аконит имеет свойство нарушать ритм сердечных сокращений. Являлся символом Гекаты, покровительницы темного колдовства.

Ярд — английская мера длины, равная примерно 0,9 метра.

Гранд-тур — путешествие по Европе, совершаемое английскими аристократами.

Господи, помилуй… (греч.)

Название поместья Алмонд-хаус (Almond House) можно перевести как «Миндальный дом».

Жребий брошен (лат.).

Усыпальница семьи Монтегю (лат.).

Сирвента — жанр поэзии трубадуров XII–XIII веков, который отличался поднимаемыми в нем темами политики, религии и морали, личных отношений сочинителя с его недоброжелателями.

Канцона — жанр лирического стихотворения.

Альба — жанр куртуазной (рыцарской) поэзии.

Лен, ленные владения (от нем. Lehn) — в Средние века так называлось земельное владение, пожалованное кому-либо за выполнение военной или административной службы.