Когда я спрашиваю маму, помнит ли она, как во втором классе я ткнула девочку в голову карандашом, мама отвечает: «Смутно».

И я ей верю. В моем раннем детстве вообще много «смутного». Кое-что вспоминается с абсолютной ясностью. Запах деревьев в национальном парке «Редвуд» и наш дом на холме рядом с деловым центром «Сан-Франциско». Как я любила этот дом! До сих пор помню сорок три ступеньки от первого этажа до моей комнаты на пятом и стулья в гостиной, на которые я залазила и крала висюльки с люстры. Но есть вещи, которые я помню плохо. Например, как впервые забралась к соседям, когда их не было дома. Или откуда у меня появился медальон с буквой «Л».

Внутри медальона — две черно-белые фотографии, которые я не стала выбрасывать. До сих пор иногда открываю медальон и смотрю на них. Кто эти люди? Откуда они взялись? Хотела бы я знать. Думаю, я могла найти медальон и на улице, но, скорее всего, я его украла.

Я начала красть раньше, чем заговорила. По крайней мере, так мне кажется. Точно не помню, когда в первый раз что-то «позаимствовала», но к шести-семи годам у меня в шкафу была уже целая коробка с украденными вещами.

В архивах журнала «Пипл» есть фото Ринго Старра, он держит на руках маленькую меня. Мы во дворе его дома, недалеко от места моего рождения в Лос-Анджелесе (мой отец был музыкальным продюсером), и я буквально стаскиваю с Ринго очки. Все малыши играют с очками, скажете вы, что такого? Но я смотрю на очки, которые сейчас лежат на моей книжной полке, и понимаю, что была единственным ребенком, умыкнувшим очки у битла.

Проясню: я не страдала клептоманией. Клептоман испытывает постоянную и непреодолимую тягу взять вещи, ему не принадлежащие. Я же страдала от другой потребности — компульсивного поведения, вызванного апатией, причинявшей сильный дискомфорт и обусловленной отсутствием обычных социальных эмоций, например стыда и эмпатии. Это чувство почти не поддается описанию. Естественно, тогда я этого не понимала. Я знала лишь одно: я отличаюсь от других детей, я чувствую по-другому. Я врала и не ощущала вины. Когда дети на площадке ушибались, мне не было их жалко. Обычно я не чувствовала ничего. И это «ничего» мне не нравилось. Поэтому я пыталась заменить «ничего» «чем-нибудь».

Все начиналось с побуждения избавиться от пустоты, с беспощадного напряжения, распиравшего меня изнутри и заполнявшего все мое «я». Чем дольше я пыталась его игнорировать, тем хуже становилось. Напрягались мышцы, живот скручивался тугим узлом, который все сильнее затягивался. Возникала клаустрофобия, будто меня заперли в моей собственной голове. В бездне.

Поначалу моими сознательными реакциями на апатию были всякие мелкие пакости. Не то чтобы мне хотелось воровать. Просто выяснилось, что это самый легкий способ избавиться от напряжения. Впервые я поняла это в первом классе, сидя за спиной девочки по имени Клэнси.

Напряжение копилось уже много дней. Я не осознавала причины, но меня переполняла фрустрация и хотелось сделать что-то плохое. Например, встать и опрокинуть парту. Я представляла, как подбегаю к тяжелой металлической двери, ведущей на улицу, сую пальцы в щель и захлопываю дверь. На миг мне показалось, что я это сделаю. Но потом я увидела Клэнси и ее бантики.

У нее были две заколочки: розовые бантики с обеих сторон. Левый бантик съехал и держался на волоске. «Возьми себе, — вдруг услышала я голос в голове. — Возьми — и тебе полегчает».

Эта мысль казалась такой странной. Клэнси была моей одноклассницей, она мне нравилась, и я не хотела у нее воровать. Но пульсацию в голове надо было как-то прекратить, и в глубине души я чувствовала, что кража поможет. Я осторожно потянулась и отстегнула бантик.

Тот поддался легко. Если бы я его не отстегнула, он бы, наверно, сам упал. Впрочем, теперь мы этого никогда не узнаем. Сжав в руке бантик, я почувствовала себя намного лучше, будто из чрезмерно надутого шарика выпустили воздух. Напряжение исчезло. Не знаю почему, но мне было все равно. Я нашла выход. Я испытала облегчение.

Эти ранние примеры девиантного поведения отпечатались в моем мозге, как GPS-координаты, прокладывающие дорогу к пониманию себя. Даже сейчас я могу вспомнить, где взяла все предметы, которые мне не принадлежали. Кроме медальона с буквой «Л». Ума не приложу, откуда он у меня. Зато помню день, когда мать нашла его в моей комнате и спросила меня об этом.

— Патрик, ты должна сказать, где его взяла, — заявила она.

Мы стояли у моей кровати. Одна из декоративных подушек лежала криво, и я делала вид, что поглощена ее выравниванием. Но мама сдаваться не планировала.

— Взгляни на меня, — сказала она и схватила меня за плечи. — Где-то сейчас кто-то ищет этот медальон. Этот человек гадает, куда он запропастился, и ему грустно, что он не может его найти. Подумай, как ему грустно.

Я зажмурилась и попыталась представить, что чувствует хозяин пропавшего медальона. Но не смогла. Я не ощутила ровным счетом ничего. Я открыла глаза, взглянула на маму и поняла, что она знает. Знает, что мне все равно.

— Детка, послушай, — она опустилась на колени. — Брать чужое — это воровство. А воровать — очень-очень плохо.

И снова я ничего не почувствовала.

Мама замолчала и задумалась, как быть дальше. Глубоко вздохнула и спросила:

— Это не в первый раз?

Я кивнула и указала на шкаф, где хранилась моя коллекция краденого. Вместе мы просмотрели содержимое коробки. Я объяснила, что это за вещи и где я их взяла. Потом мы вытряхнули всё из коробки, и мама сказала, что мы вернем все эти вещи законным хозяевам. Я не возражала. Меня не пугали последствия, и я не испытывала угрызений совести — к тому времени я уже понимала, что ни то ни другое не «нормально». На самом деле возвращение краденого было мне только на руку. Моя коробка заполнилась до краев, а теперь опустела, и у меня освободилось много места для нового краденого.

Когда мы просмотрели все вещи, мама спросила:

— Зачем ты их взяла?

Я вспомнила ощущение напряжения в голове и иногда возникавшую у меня потребность делать плохое.

— Не знаю, — ответила я и не соврала. Я правда не знала, откуда бралось это ощущение.

— А тебе… тебе жаль, что ты это сделала? — спросила мама.

— Да, — ответила я и тоже не соврала. Мне правда было жаль. Но я жалела не о том, что причинила людям вред; мне было жаль, что приходилось воровать, чтобы воображение не рисовало более страшные картины насилия.

Мама, кажется, хотела скорее обо всем забыть.

— Я так тебя люблю, дорогая, — произнесла она. — Не знаю, зачем ты взяла эти вещи, но хочу, чтобы ты пообещала: если когда-нибудь еще сделаешь что-то подобное, сразу мне скажи.

Я кивнула. Лучше моей мамы во всем мире не было никого. Я так сильно ее любила, что сдержать обещание оказалось легко. По крайней мере, поначалу. Мы так и не смогли выяснить, кому принадлежал медальон, но с годами я начала лучше понимать, что, должно быть, чувствовал его хозяин, обнаружив пропажу. Если бы сейчас кто-нибудь украл у меня этот медальон, я, наверно, почувствовала бы то же самое, но я не уверена.

Как и угрызения совести, эмпатия никогда не возникала у меня спонтанно. Мои родители были баптистами. Я знала, что после совершения греха человеку положено раскаиваться. Учителя говорили о «системе доверия» и о чем-то, что называли «стыдом», но я не понимала, почему это важно. Точнее, умом понимала, но никогда не чувствовала ничего подобного.

Естественно, с моей неспособностью овладеть ключевыми эмоциональными навыками мне было очень непросто заводить и сохранять друзей. И дело заключалось не в злобе, не в подлости — я не была злым ребенком. Я просто отличалась от других. А другие не всегда ценили мою уникальность.

Больше всего на свете папа любил шоколадный торт из бисквитных коржей с кремовой прослойкой. Он рос в Миссисипи, и каждую неделю домработница моих бабушки с дедушкой Лела Мэй пекла торт сама. Когда мы приезжали к ним на Рождество, меня завораживали аромат этого торта и сама Лела Мэй в белой форме и фартуке; она высилась на пороге кухни, как гора, охраняя вход в свои владения.

Моя мать тоже с юга. Она родилась и выросла в Виргинии, понимала важность ритуалов и придавала большое значение ведению хозяйства в южном стиле. Узнав про торт, она сразу переняла эту традицию.

Помню, я сидела за обеденным столом в Сан-Франциско и смотрела, как она обвязывает корж ниткой и разрезает его на два коржа одинаковой толщины, потянув нитку за концы. «Так получается идеально ровно», — говорила она.

Мне нравилось находиться рядом с ней в столовой. Я ложилась под стол и читала, а она разрезала коржи и прослаивала их кремом. Потом я стала использовать это время для разговоров по душам. Рассказывала, что происходит у меня в школе, и признавалась в поступках, которые мне самой казались сомнительными. Мама объясняла, в каких случаях я действительно вела себя плохо и реагировала неадекватно и как все исправить. Поскольку на мои собственные суждения полагаться было нельзя, мы с мамой пришли к выводу, что лучше все обсуждать с ней.

— Ты поблагодарила Пателей за сахар? — спросила она. Утром она послала меня к соседям с мерным стаканчиком.

— Нет. Их не было дома, — ответила я.

Мама застыла с ниткой в руке:

— А сахар откуда?

— Из сахарницы.

Я поняла, что Пателей нет дома, как только ступила на их подъездную дорожку. Они почему-то не пользовались гаражом, и, если были дома, ярко-зеленый универсал всегда стоял там. Сегодня утром его не было.

Я ничуть не сомневалась, что раздвижная стеклянная дверь будет открыта, приблизилась к дому и потянула. Дверь открылась легко, как я и предполагала. Я зашла в дом, отсыпала сахар из сахарницы, стоявшей на кухонном столе, и немного поиграла с Мозесом, соседской собачкой.

— Я знаю, ты говорила, что нельзя, но, может, заведем собаку? — продолжила я. — Если ей будет скучно, они с Мозесом смогут поиграть.

Мама в ужасе вытаращилась на меня.

— Если Пателей не было дома, когда ты пришла, — медленно проговорила она, — как ты попала в дом?

Я объяснила. Когда закончила, мама закрыла лицо руками.

— Нет, детка, — сказала она, наконец посмотрев на меня. — Нет. Нельзя просто заходить в чей-то дом, когда там никого нет.

Я растерялась:

— Но почему? Какая им разница? Мы же часто к ним приходим. Я же ничего не взяла, что такого?

— Взяла, — мама явно была расстроена, — ты взяла сахар.

Я растерялась вконец:

— Но ты же сама меня за сахаром послала!

Мама резко выдохнула:

— Я послала тебя просто попросить сахар, а не зайти в дом и взять что-то без разрешения хозяев! Больше так, пожалуйста, не делай. Это очень плохо. Поняла?

— Да, — солгала я. Но я не поняла. Я-то думала, просить сахар у соседей — чистая формальность. Им же все равно! Я сэкономила им время. Не пришлось открывать мне дверь, вести светскую беседу. Это же никому не нравится. Мне — так точно не нравится. Но я знала, что не смогу объяснить это маме. Она требовала от людей честности. «Если сомневаешься, говори правду, — любила повторять она. — Правда поможет людям тебя понять». Вот только я не всегда с ней соглашалась.

В детстве я постоянно сомневалась. Что я должна чувствовать, а чего не должна? Поступаю ли правильно или нет? Можно ли иметь такие желания, как у меня? Правдиво признаваться в этих сомнениях теоретически казалось правильным, но на практике я пришла к выводу, что правда часто только все портит. Меня постоянно кидало из крайности в крайность, от честности к нечестности, и я никогда не знала, какой полюс окажется сильнее в следующий раз. Особенно во всем, что касалось мамы. Мне не хотелось ее огорчать. Она была моим эмоциональным компасом, я ей доверяла, так как она указывала мне, как поступать. С мамой мне не приходилось волноваться о чувствах или их отсутствии, о том, как отличить хороший поступок от плохого. Но, когда она злилась, я будто оставалась одна. А в моем случае одиночество таило в себе угрозу.

Мама снова вздохнула и обвязала ниткой следующий корж.

— В общем, запомни: нельзя заходить в дом к Пателям, когда их там нет. Даже если не собираешься ничего брать.

Я кивнула и решила не признаваться, сколько раз уже залезала к ним в дом, когда мама оставляла нас с няней Ли. Поскольку правило было новое, я рассудила, что на прошлые преступления оно не распространяется.

Мама, кажется, хотела что-то добавить, но раздались папины шаги на лестнице — и она отвлеклась. Мы услышали звуки открывающихся и закрывающихся шкафов на кухне; потом дверь в столовую распахнулась, и появился он.

— Вы не видели мой портфель? — спросил он, прошел мимо нас и стал искать в гостиной.

Он шмыгал носом. «Неужели простудился?» — подумала я. Я надеялась, что с ним все в порядке: вечером мы договорились пойти на каток.

После того как мне запретили «Блонди», у меня появилась новая одержимость: фильм «Ледяные замки» про слепую фигуристку. Я тренировалась с завязанными глазами в носках на паркете, но мне хотелось попробовать выполнить трюки на настоящем катке, а если папа заболеет, мой план не сработает.

— Он наверху, в кабинете, — бросила мама. — Но зачем он тебе? Ужин почти готов, сегодня суббота. Мы идем на каток. — Она, кажется, нервничала.

Отец взглянул на нее и закрыл лицо руками.

— Ох, дорогая, я совсем забыл! — воскликнул он и подошел к ней. — Брюс звонил. Мне надо бежать в студию.

Мой отец был восходящей звездой музыкальной индустрии, часы работы у него были ненормированные и не как у всех.

Он взглянул на меня:

— Прости, детка. Мы можем сходить в другой раз? — И он повернулся к маме.

Та молча выглянула в окно. Я решила, что она отреагировала странно, но папа, кажется, ничего не заметил. Он направился к двери, бросив через плечо:

— На следующей неделе сходим, обещаю!

Некоторое время мама сидела неподвижно, потом встала и пошла на кухню. Наполовину готовый торт остался на столе. Я направилась за ней, не зная, что делать. На кухне она встала у раковины и уставилась в одну точку. Вечернее солнце проникало в комнату сквозь раздвижные стеклянные двери. Много лет спустя мать призналась, что ненавидит это время дня и эта ненависть началась в Сан-Франциско. Но я никогда не разделяла ее неприязнь. Наступление сумерек всегда казалось мне волшебным временем, прелюдией темноты. Я прекрасно помню, какой красивой в тот день была мама, как свет отражался от кухонных поверхностей и отбрасывал блики на ее лицо. Я подошла к ней и обняла. Я не знала, что сказать.

Так продолжалось некоторое время. Отец почти никогда не приходил домой раньше полуночи, и наше с ним общение сводилось к короткому поцелую перед школой и редким вылазкам в выходные. Впрочем, мне было все равно. Я даже радовалась: мне нравилось быть с мамой и сестрой.

Сестру я любила. Я знала, что некоторые родители волнуются, что сестры будут ревновать и соперничать, но это было не про нас с Харлоу. Мне никогда не нравилось быть в центре внимания. А после рождения сестры та стала перетягивать часть внимания на себя. Харлоу тоже любила похулиганить и стала моей сообщницей. Любое наше взаимодействие, как правило, начиналось (и до сих пор начинается) с одностороннего нарушения правил. Харлоу протягивала мне чашку; я швыряла ее в лестничный колодец. Харлоу забиралась в ванну и велела подать ей флакончик с пеной; я выливала все содержимое флакончика в воду и включала джакузи. И всякий раз мы хохотали до упаду. Мама была от нас в восторге. Но папе не всегда нравился сумасбродный смех Харлоу.

— Что делаете? — спросил он однажды, зайдя в мою комнату без предупреждения. Обычно он любил с нами играть, но в последнее время его, кажется, интересовало лишь одно — сон; все время, когда он был дома (а это бывало нечасто), он хотел только спать.

Папа проводил все больше времени на работе, и через некоторое время мама впала в депрессию. Бывало, она плакала из-за сущих мелочей. Или злилась и огрызалась на нас, а почему, я не понимала. Я испытывала тревогу и растерянность и впервые в жизни не могла полагаться на маму, заменитель моего внутреннего компаса. Она уже несколько недель не пекла торт, и подходящего момента для разговора о моих делах не находилось. Под «делами» я имела в виду, например, воровство.

Я воровала в школе рюкзаки. Они мне были не нужны, обычно я их возвращала. Это было не воровство даже, а компульсивная потребность, помогавшая избавиться от напряжения. Я видела рюкзак, валявшийся без присмотра, и брала его. Мне было все равно, чей он, почему его оставили, главное было взять. Так я избавлялась от напряжения и получала выброс адреналина, противодействующий апатии. Впрочем, через некоторое время метод перестал помогать. Сколько бы рюкзаков я ни украла, приятного чувства избавления больше не возникало. Я ничего не чувствовала и заметила, что эта пустота усиливала потребность совершать что-то плохое.

В точности как в тот день, когда мы с Сид виделись в последний раз. Мы стояли на тротуаре и ждали, когда нас отвезут в школу. Сид начала меня донимать. Она хотела прийти к нам на ночевку, а ее не пускали.

— Это все из-за тебя, — пожаловалась она. — Если бы ты тогда над нами не пошутила, мы могли бы приходить к вам играть! Вечно ты всё портишь.

— Прости, — сказала я, хотя совсем не чувствовала себя виноватой. Я была рада, что ей запретили к нам приходить. У меня разболелась голова. Напряжение разрасталось, но, что бы я ни делала, у меня не получалось от него избавиться. Я не понимала своих чувств, испытывала стресс и смятение. Казалось, будто я схожу с ума, и хотелось лишь одного: чтобы меня оставили в покое.

Вдруг Сид пнула мой рюкзак, стоявший у меня под ногами, — и все мои учебники высыпались.

— Знаешь что, — выпалила она, — мне все равно. Ненавижу твой дом и тебя.

Это была бессмысленная истерика: она уже много раз устраивала нечто подобное, чтобы привлечь мое внимание. Но она выбрала неподходящий день для конфликта. Глядя на нее, я вдруг поняла, что больше вообще не хочу ее видеть. Я думала, до нее дошло в первый раз, когда я заперла ее снаружи дома в кромешной темноте. Но ей, видимо, требовалось более доходчивое объяснение.

Не говоря ни слова, я наклонилась и начала собирать рассыпавшиеся вещи. Тогда мы носили в школу цветные карандаши в коробках. У меня была розовая коробочка с «Хеллоу Китти», в которой лежали яркие цветные карандаши. Я взяла один, встала и крепко сжала его в руке.

Карандаш треснул, и острый кусочек отлетел в сторону Сид. Она вскрикнула и отпрянула. Остальные дети сначала замерли, а потом закричали. Я же застыла, будто в тумане. Спустя несколько секунд я как будто вынырнула из-под воды. Напряжение исчезло.

Ко мне пришло необъяснимое чувство. Почти лёгкость. Я бросилась прочь с остановки, ощущая, будто что-то тяжелое отпустило меня.

Несколько недель я совершала всякие нехорошие поступки, чтобы избавиться от напряжения, но ничего не помогало. Но теперь выяснилось, что достаточно одного удара, чтобы напряжение бесследно испарилось! И не просто испарилось, а сменилось глубокой безмятежностью. Я будто нашла кратчайший путь к спокойствию, эффективный, хоть и безумный. В этом не было никакой логики, но мне было все равно. Я пошла домой и спокойно рассказала обо всем маме.

— О чем ты вообще думала? — допытывался отец.

Дело было вечером того же дня, я сидела в ногах своей кровати. Родители стояли напротив и требовали объяснений. Но у меня их не было.

— Ни о чем, — ответила я. — Не знаю. Я просто сделала это, и все.

— И ты не жалеешь? — Папа злился и был на взводе. Он только что вернулся из очередной командировки, они с мамой ссорились.

— Да! Я же извинилась! — воскликнула я. Я даже написала Сид письмо с извинениями. — Так чего вы злитесь до сих пор?

— Потому что на самом деле тебе не стыдно, — тихо проговорила мама. — Ты не жалеешь о том, что совершила. По-настоящему, в душе. — Потом она взглянула на меня как на чужую. Я замерла под этим взглядом. Точно такое выражение было на лице Эйвы, когда мы играли в дочки-матери. Смутная догадка, будто она хотела сказать: «С тобой что-то не так. Точно не знаю, что именно, но у меня нехорошее предчувствие».

У меня в животе ухнуло, будто мне дали под дых. Мне было очень неприятно чувствовать на себе мамин взгляд. Раньше она никогда так на меня не смотрела, и я хотела, чтобы она перестала. Это был взгляд человека, который совсем меня не знает. Я вдруг страшно разозлилась на себя за то, что сказала правду; правда никому не помогла ничего понять. Наоборот, она запутала всех, включая меня. Желая все исправить, я встала и попыталась обнять маму, но та вытянула руку и остановила меня.

— Нет, — сказала она, — нет. — Снова смерила меня долгим ледяным взглядом и вышла из комнаты.

Отец направился за ней; они стали спускаться по лестнице, их удаляющиеся фигурки уменьшались. Я залезла в кровать и пожалела, что мне некому причинить боль и снова пережить чувство, которое я испытала после того, как ударила Сид карандашом. Наконец за неимением лучшей альтернативы я прижала к груди подушку и вонзилась ногтями в руку.

— Давай же, жалей о том, что сделала! — прошипела я, продолжая впиваться в кожу, стиснув зубы и всеми силами пытаясь пробудить свою спящую совесть. Не представляю, долго ли я старалась, помню лишь свое отчаяние и злость, когда попытки пришлось прекратить. Я в изнеможении рухнула на кровать, взглянула на руку: она оказалась расцарапанной до крови.

После случая с Сид мама ушла в себя. Несколько недель почти не выходила из комнаты, а когда появлялась, постоянно казалась грустной. В доме тогда распоряжалась няня Ли. Я любила ее. Она была доброй, ласковой и читала нам книги после отбоя. Но мне нужна была не няня, а мама.

Чувство эйфории, возникшее у меня после инцидента с Сид, тревожило и искушало. Меня тянуло испытать его снова. Опять причинить боль. И в то же время я не хотела это делать. Меня обуревали смятение и страх, я нуждалась в маминой помощи. Я не знала, почему все пошло не так, но понимала, что виновата в этом я и сама должна все исправить.

Как-то раз я сидела у себя наверху, когда почуяла знакомый запах.

Шоколадный торт.

Наверно, мама достала коржи из духовки. Значит, сейчас отправит их в морозилку остужаться, а потом перенесет в столовую и там будет разрезать и прослаивать кремом… Тут я поняла, что должна сделать.

Коробка у меня в шкафу снова наполнилась доверху. Чужие книги, ворованные леденцы из супермаркета, пластинки из папиного кабинета, кофейные кружки из учительской, чьи-то ботинки — все, что я украла, чтобы избавиться от напряжения. Я достала коробку из тайника и поставила на комод. Вот так. Так я искуплю свою вину.

Если она опять печет торт, значит, ей лучше. Я все ей расскажу, и она поможет все исправить. Обнимет меня и назовет честной девочкой. Мой ум опустеет, как коробка, в голове освободится пространство. Напряжение, сомнения, стресс, желание кого-то обидеть — все уйдет в ту же секунду, как только я признаюсь. Я сяду на пол у стола и про себя потренируюсь извиняться, а когда она закончит приготовление торта, извинюсь и попытаюсь сделать это искренне. Мама будет мной гордиться.

Я тихо спускалась, волоча за собой коробку. Я это проделывала долго, но наконец дошла до первого этажа. Из коридора можно было незаметно заглянуть в столовую. Оттуда доносился запах шоколадного торта, нежный и сильный, как мама.

Я покрепче ухватила коробку и зашла в комнату. В голове нарисовался образ: сейчас я войду и увижу маму в персиковом платье и туфлях на плоской подошве, прослаивающую кремом первый корж. Я не сомневалась, что увижу именно это, поэтому, когда мой взгляд упал на нее, я ахнула. Она сидела за столом и бесшумно рыдала. Свет не горел. Ее руки дрожали, нитка провисла; она без особого энтузиазма пыталась разрезать корж надвое. Стол усеивали остатки предыдущих коржей: они раскрошились, и она отбросила их в сторону. Как долго она тут сидела, я не знала.

Ее лицо опухло и покрылось красными пятнами, фартук промок от слез. Ее душили рыдания, голова тихонько дергалась с каждым резким вдохом. Я поспешно спряталась за угол и замерла, не зная, как поступить. Я никогда ее такой не видела. Казалось, грусть захватила ее полностью. Я услышала сдавленный вскрик — и еще один корж отправился в утиль. Потом открылась дверь, и она вышла из столовой. Я взглянула на свою коробку и поняла, что та должна исчезнуть.

На кухне заработал миксер: мама начала готовить другой торт. Я наклонилась и осторожно подняла коробку, затем прокралась вверх по лестнице, остановившись на этаже, где находилась родительская спальня. Открыв двойные двери, подошла к деревянному сундуку, стоявшему в ногах родительской кровати. Я знала, что это мамин тайник. Пластинку «Параллельные линии» долго искать не пришлось: она лежала сверху, завернутая в одеяло. Сунув ее под мышку, я поднялась в свою комнату и тихонько толкнула дверь ногой. Включила проигрыватель и даже не стала надевать наушники. Все равно мама не заметит: она была полностью занята своими мыслями.

«Я словно стала невидимкой», — подумала я.

Голос Дебби Харри разлился по комнате. Я убрала коробку в шкаф. Через два дня я от нее избавилась: выбросила содержимое в мусорный контейнер у дома Сид и, ничуть не раскаиваясь, пошла домой.

— Господа, не таращиться! — крикнул охранник. — Один неосторожный взгляд — и вы в карцере!

Я крепко сжала руку сестры. Мы шли по коридору тюрьмы штата; вдоль него тянулись камеры. Был обычный будний день, половина одиннадцатого вечера. Впереди мама болтала с дядей Гилбертом, начальником охраны. Мы направлялись к вышке в сопровождении нескольких офицеров, окружавших и замыкавших нашу группу.

— Это у нас «почетный блок», — пояснил дядя Гилберт. — Заключенные здесь хорошо себя вели, и им разрешили свободное перемещение. В этой части тюрьмы двери камер не всегда заперты, как у других.

Я знала, что это за «другие». За час, проведенный в мужской тюрьме, нам с мамой и Харлоу устроили полноценную экскурсию по зданию и представили всех его обитателей, в том числе тех, кто отбывал заключение в секторе «опасных преступников», где заключенные находились внутри окруженного коридорами центрального отсека с толстыми стеклянными стенами. Дядя велел, чтобы мы не подходили близко к стеклу: тут сидели арестованные за самые страшные преступления. Он не объяснил, почему нельзя приближаться к стеклу, но его тон напомнил мне папин, когда тот велел нам прикрывать глаза во время эротических сцен в фильмах.

— Но, если интересно, — добавил дядя, — можете взглянуть на них через стекло или на экране в соседней комнате.

В одностороннее зеркало заключенных можно было рассмотреть вблизи, как будто те стояли напротив, но я предпочитала вид с камер наблюдения, расположенных под потолком. Один из офицеров, Бобби, сел перед рядами мониторов и показал мне, как пользоваться системой. Я окинула взглядом комнату, навела резкость, приблизила камеру и хорошенько рассмотрела каждого. Что же они сделали, прежде чем попали сюда? Наверняка что-то очень плохое. Но что? Я спросила у Бобби.

— Изнасилования, убийства, поджоги и прочее, — ответил тот.

Дядя Гилберт откашлялся, подавая Бобби сигнал, чтобы тот был осторожнее. Бобби коротко ему кивнул, наклонился и посмотрел мне в глаза.

— Вот в чем дело, — сказал он и указал на мониторы: — Все эти люди совершили ужасные вещи. Но проблема даже не в этом. Проблема в том, что они не раскаиваются. Они не боялись, когда на это шли. Поэтому они здесь.

— Ясно, — ответила я, хотя ничего не поняла.

— Эти заключенные, — продолжил Бобби, — я бы сказал, процентов восемьдесят из них — социопаты.

Тогда я впервые услышала это слово.

— Ясно, — повторила я. — А что такое социопат?

— Человек, который не раскаивается в плохих поступках, — сказал Бобби. — Ему не стыдно. Он не знает страха. Никогда не чувствует себя виноватым. Не боится, что его поймают, и раз за разом совершает одни и те же глупости.

— О, — я снова посмотрела на заключенных на экранах. — Правда?

Бобби задумался.

— Смотри. — Он достал бумажник и положил его на стол. — Допустим, я сейчас выйду на пару минут и оставлю на столе бумажник.

Я кивнула, будучи вся внимание.

— Ты его возьмешь? Достанешь деньги из бумажника, пока меня не будет?

— Нет, — соврала я.

Бобби рассмеялся:

— Ну конечно не возьмешь! А если бы взяла, тебе потом было бы стыдно, так?

— Очень стыдно, — снова соврала я.

— Вот именно, — ответил Бобби. — Потому что ты не социопат. Социопат возьмет бумажник, и ему совсем не будет стыдно. Он может вернуться на следующей неделе и сделать то же самое! И его ничто не сдержит, так как социопаты не боятся последствий.

Я судорожно сглотнула. Значит, для таких людей, как я, есть особое слово? Впрочем, что-то мне подсказывало, что тюремному охраннику, работающему в ночную смену, такие вопросы лучше не задавать.

Бобби потянулся, нажал на кнопку и рявкнул в переговорное устройство:

— Роджер! Руки со стекла убери!

Заключенный отошел от одностороннего зеркала, покачал головой и улыбнулся в камеру.

— Этот любит нервы потрепать, — сказал Бобби.

Я навела камеру на Роджера.

— Офицер Бобби, — спросила я, — а все социопаты попадают в тюрьму?

— Наверно, — ответил Бобби, — кроме самых умных.

Я окинула взглядом заключенных за стеклом: они жили все вместе в одной большой клетке.

— А что, если они подерутся и убьют друг друга? — спросила я.

— Значит, их долг перед обществом будет исполнен, — с удовлетворенным вздохом ответил он. Я не очень поняла, что он имел в виду, но кивнула и снова перевела взгляд на экран.

— Патрик, — окликнула меня мама, — заканчивай, дорогая. Харлоу хочет в туалет.

Идея сводить нас в тюрьму возникла у мамы еще пару месяцев назад. Дядя Гилберт работал в ночную смену и вечно рассказывал всякие истории о работе в Управлении исправительных учреждений Флориды. Нам стало интересно.

После комнаты видеонаблюдения нас по очереди заперли в одиночке, чтобы мы могли почувствовать себя арестантами, а потом провели экскурсию по «почетному блоку». Поднимаясь по лестнице в центральную башню, я посмотрела вниз, на заключенных. Их было несколько сотен. Меня просто потрясло, что эту ораву предполагалось сдерживать лишь пятерым немолодым охранникам.

Мне было одиннадцать лет, и мы жили во Флориде уже два года.

— Бэйби умерла.

Когда мама мне это сообщила, я смотрела телевизор в гостиной. До поездки в тюрьму оставалось несколько месяцев. Хорька нашла Харлоу; наша любимица лежала на полу, окоченевшая и безжизненная. Сестренка бросилась наверх, и сейчас она сидела в ванной и горько плакала.

— Патрик, ты меня слышишь? — мама начала заводиться.

Я слышала, но не знала, как реагировать. Известие о смерти Бэйби меня потрясло и не укладывалось в голове. Слова дребезжали в ушах, мешая думать. Я несколько раз моргнула, кивнула маме и продолжила смотреть телевизор.

Мама тяжело вздохнула, тем самым показывая, что моя реакция неприемлема, и пошла наверх — утешать Харлоу. И тут впервые за всю жизнь я ощутила ревность. Мне тоже захотелось быть наверху и плакать. Захотелось оказаться в той ванной, лечь на пол и рыдать рядом с сестрой, качаясь на волнах неподдельного горя. Я понимала, что мое горе должно быть заметным, как у сестры. Так почему же оно никак не проявляется?

Я взглянула на свое отражение в раздвижных стеклянных дверях. Закрыла глаза, сосредоточилась и наконец почувствовала, как под закрытыми веками глаза увлажнились. Я снова посмотрела на свое отражение. «Так-то лучше», — подумала я.

Девочка с заплаканным лицом в стекле двери казалась похожей на ту, которая только что потеряла питомца и нуждалась в утешении. Но я знала, что девочка по эту сторону стекла не способна так выглядеть, во всяком случае, если не приложит к тому сознательных усилий. Я моргнула и потеряла концентрацию. Слезы прекратили литься. Я снова повернулась к телевизору.

Нельзя сказать, что я ничего не почувствовала, — это было бы неправдой. Я любила Бэйби больше всего на свете. И не могла представить, что ее больше нет. Но мы были здесь, а ее не было. Иногда, пытаясь объяснить отсутствие эмоций, я провожу аналогию с американскими горками. Я стою рядом с аттракционом и слышу людей на нем. Вижу сами горки, резко уходящие вверх и ныряющие вниз. Чувствую закипающий адреналин, когда вагончики начинают крутой подъем. Как только первый вагончик достигает вершины, я набираю в легкие побольше воздуха и делаю резкий выдох, задрав руки над головой и глядя, как вагончик ныряет вниз. Я все понимаю. Но я рядом с горками, а в вагончике — кто-то другой.

Я видела, что мама не знает, как дальше быть с этим ребенком, то есть со мной. Как всякий родитель, она хотела, чтобы я была нормальной и обладала привычными реакциями. Но я не могла дать ей желаемое и потому рядом с ней испытывала состояние, которое позже назвала «стрессом беспомощности». Оно тоже напоминало американские горки, но не сами ощущения от катания. Скорее, я испытывала то же, что перед запуском, когда опускалась защитная перекладина. Другие воспринимали эту перекладину как элемент безопасности, защиту. Только не я. Я чувствовала себя в ловушке, и это было невыносимо. Прижатая перекладиной, я не смогла бы спрятаться, если бы захотела. Мне было трудно дышать. Эта клаустрофобия возникала всякий раз, когда я понимала, что не чувствую то, что должна, по мнению окружающих.

Вот как все было в день, когда умерла Бэйби. Я слышала плач Харлоу. Представляла волны горя. Но волны были в океане, а я — на берегу. И дело не в том, что чувства отсутствовали; я просто существовала отдельно, а они — отдельно, как я и мое отражение в стеклянных дверях гостиной. Я видела свои эмоции, но не чувствовала с ними связи.

Я выключила телевизор. Пусть я не могла проявить (или испытать) чувства так, как это получалось у других, однако я все же понимала, что сидеть и как ни в чем не бывало смотреть повторы «Далласа», пока мое первое в жизни животное лежит мертвое в соседней комнате, чревато для меня дальнейшими неприятностями. Я пошла в прачечную, так как решила, что Бэйби отнесли туда. Может, когда я увижу ее своими глазами, почувствую… Что? Я не знала. Мама накрыла ее кухонным полотенцем с рождественским орнаментом. Под нарядным узором из елок просматривались контуры ее маленького тельца.

«Наверно, она замерзла», — подумала я и подошла ближе к сушилке, чтобы согреться. Я наклонилась и приподняла край полотенца. Бэйби лежала там, ее глаза были чуть приоткрыты. Я повесила голову, выдохнула и подумала: «Вот, блин».

Я снова посмотрела на нее и убедилась, что она выглядит одновременно привычно и очень непривычно. «Это не ты», — произнесла я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. Это была уже не Бэйби. Я села на колени и понюхала ее шейку: хотела в последний раз ощутить ее запах. Но от нее и пахло уже по-другому. Все, что делало Бэйби такой уникальной, исчезло. Ее тельце, некогда такое чудесное и юркое, теперь казалось лишенным всякого смысла. Она напоминала старую выброшенную тряпку, одну из миллионов пустых раковин, разбросанных по берегу. Мне отчего-то стало спокойно.

Я оставила Бэйби и медленно пошла по лестнице на второй этаж, где была моя комната. Со смертью Бэйби я оказалась в невыносимой ситуации. Мне совсем не хотелось расстраивать маму, но я не знала, как ей объяснить. Я не нарочно так себя вела. Я просто реагировала так, как умела; это была моя естественная реакция. Конечно, я могла бы притвориться. Я легко могла бы сделать вид, что расстроилась, заплакать, как Харлоу. Но я не хотела притворяться. Ведь тогда я бы солгала. А я пообещала маме, что никогда не буду обманывать.

Через несколько месяцев мы снова переехали. Мама решила, что в таунхаусе она «задыхается». Захотела сменить обстановку. И после долгих и утомительных поисков нашла другой дом, больше и лучше.

— Тут останемся навсегда, — заявила она.

Новый дом мне понравился. Бассейн, три спальни на одном этаже — мне больше не приходилось спать в одной комнате с Харлоу. Дом стоял почти на берегу, так что вечером перед сном я могла считать волны. Гигантское окно моей комнаты выходило во двор, и за ним лежал целый маленький мир. В день нашего переезда я села на кровать и несколько часов просто смотрела на улицу. Это окно было как проход в Нарнию из книжки «Лев, колдунья и платяной шкаф». «Мой личный портал, — подумала я. — Если захочу, пройду через него и попаду в другой мир». А я, естественно, хотела.

Я испытывала трудности не только с переживанием эмоций; я также не понимала концепции ограничений. Это еще раз подтвердило, что я отличаюсь от других детей своего возраста. Большинство их интуитивно чувствуют, что такое запрет. Знают, когда нужно остановиться, а когда можно продолжать, что правильно, а что неправильно. Но я никогда этого не понимала, особенно если дело касалось правил, которые лично мне представлялись необязательными для выполнения. Например, мне не всегда ясно, почему нельзя красть. Или лгать. Или вламываться в наш старый дом, чтобы забрать то, что принадлежит мне.

Примерно через неделю после переезда я сидела в своей комнате, разбирала коробки и вдруг поняла, что не могу найти свой медальон. Решив во что бы то ни стало его отыскать, я перерыла всю комнату. После тщательных поисков стало ясно: я забыла его в чулане за вентиляционной решеткой в нашем старом доме.

Я в ужасе бросилась на кухню. Мама убирала посуду после завтрака.

— Мам, — выпалила я, — мне надо вернуться в таунхаус. Я там забыла кое-что в чулане.

— Нельзя, детка, — спокойно ответила она. — После переезда все, что осталось в доме, по праву принадлежит новым хозяевам. Таков закон. — Она сочувственно покачала головой. — Мне очень жаль, дорогая.

Я ринулась в свою комнату, еле сдерживаясь, чтобы не закричать. «Да к черту твой закон, — подумала я. — И к черту тебя, потому что как можно быть такой пассивной и даже не пытаться творчески подойти к решению проблемы?» Медальон принадлежит мне. И я не собираюсь оставлять его в доме. Я знала, что никто никогда его не найдет. Мало того, что он лежит за решеткой, я еще положила сверху кирпич, чтобы уж наверняка. Я так хорошо его спрятала, что даже сама забыла, что он там, когда накануне отъезда забирала сокровища из тайника.

— Блин, блин, блин, — тихо выругалась я. Такая небрежность была мне несвойственна. Обычно я не ошибалась. — Я всегда клала вещи на место, не теряла счет времени и НЕ ЗАБЫВАЛА ЗАБРАТЬ ЕДИНСТВЕННУЮ ВЕЩЬ, КОТОРАЯ БЫЛА МНЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДОРОГА, ИЗ ГРЕБАНОГО ТАЙНИКА В СВОЕЙ КОМНАТЕ ПЕРЕД ПЕРЕЕЗДОМ! — Последние слова я процедила вслух и пнула коробку с хламом из гаража. Из коробки выкатился велосипедный звонок. Я взглянула на него — и вдруг меня осенило.

Наш старый таунхаус находился всего в паре кварталов. Глядя в окно, я видела главную дорогу, соединяющую наш район с въездом в коттеджный поселок, где мы жили раньше. «Не так уж далеко, — решила я. — Справлюсь без посторонней помощи». И вот что я сделала.

Скоро я уже стояла под окном ванной комнаты нашего старого дома. Я знала, что замок на окне сломан. Много лет назад сестра сломала задвижку, а мама не стала ее чинить. «Окно слишком маленькое, — сказала она. — Не думаю, что злоумышленники в него пролезут».

Окно поддалось без труда, я улыбнулась, распахнула его и спокойно залезла внутрь. Мама была права: злоумышленники в него не пролезли бы. Но малолетняя злоумышленница вроде меня — запросто. Я сползла по стене, нащупала пол и прислушалась. Похоже, дома никого не было. «Идеально», — подумала я.

Я посмотрела на часы. Я обещала маме, что приду через полчаса. Прошло десять минут. «Значит, у меня десять минут, чтобы забрать медальон, и еще десять — на обратную дорогу», — подсчитала я, заодно потренировавшись в арифметике. Времени было полно.

Я выглянула за дверь и окинула взглядом кухню и гостиную. Все было заставлено коробками, мебель сдвинута, но людей я не заметила. Я вышла из ванной, прокралась по коридору мимо столовой и поднялась наверх.

Дверь в мою старую комнату была закрыта, и на миг я погрузилась в ностальгию, вспомнив, как выглядела моя комната до того, как мы переехали. Я замечталась и совсем забыла проверить, есть ли кто в комнате, прежде чем заходить. Я просто толкнула дверь и, к своему изумлению, увидела сидевшую на полу девочку. На коленях у нее лежал зеленый портфель с лошадкой. Она раскрашивала ее белые копыта ярко-розовым маркером.

Я ахнула, а девочка удивилась не меньше моего. Мы посмотрели друг на друга. Она была примерно моего возраста.

— Ты кто? — спросила она.

— Патрик, — ответила я, быстро собравшись с духом. — Я раньше здесь жила.

Девочка поморгала.

— А я Ребекка, — неуверенно проговорила она.

Я улыбнулась, и мы обе вроде бы расслабились.

— Прости, что напугала, — рассмеялась я, прижала руку к сердцу и слегка наклонилась вперед. Этому жесту я научилась у Харлоу, заметив, что людям он нравится. — Я звала, но никто не ответил.

Ребекка робко улыбнулась.

— Ясно, — ответила она. — Ну ладно. Родители, наверно, дверь забыли закрыть. Они пошли в магазин… но скоро вернутся, — поспешно добавила она, и я догадалась, что она нервничает. В отличие от меня самой.

— Хорошо. — Я осторожно шагнула в сторону чулана. — Знаешь, раньше это была моя комната. — Я коснулась раздвижной двери. — И перед переездом я думала, что забрала все свои вещи… — Я открыла дверь. — Но сегодня утром вспомнила, что кое-что забыла. — Я зашла в чулан. — Вот я и решила прийти и забрать эту вещь. — Я развернулась, села на колени у вентиляционной решетки и потянула за нее. — Эй, Ребекка! — окликнула я девочку. Не хотелось выпускать ее из виду, чтобы она не наделала глупостей. — Иди сюда, посмотри.

Она подошла ко входу в чулан.

— Что это? — спросила она, глядя на дыру в стене.

— Мой тайник, — сказала я. — Теперь ты тоже можешь прятать туда что-нибудь, если захочешь, конечно.

Ребекка встала за моей спиной, а я приподняла кирпич и взяла медальон. Зажала его в кулаке. Мое облегчение было не описать словами.

— Ого, — промолвила Ребекка, — круто.

Я осторожно вернула решетку на место и встала.

— Да. Это классный тайник. — Я думала, Ребекка что-то скажет, но она лишь кивнула. Я потерпела несколько секунд, вежливо улыбнулась, протиснулась мимо нее и вернулась в комнату. На пороге остановилась. — Еще увидимся, — сказала я.

Ребекка улыбнулась:

— Ага.

Я помахала ей и, пятясь, вышла из комнаты. Сбежала по лестнице, вышла на улицу через парадный вход и вернулась домой, к ничего не подозревающей маме, за несколько секунд до назначенного времени.

Мы с Дэвидом познакомились в летнем лагере, когда мне было четырнадцать.

Харлоу отправили в церковный лагерь, но я отказалась ехать, и мама записала меня в творческий.

— Еще не хватало, чтобы ты все лето просидела дома одна, — отрезала она. — Или лагерь, или будешь ходить со мной на работу.

Как ни странно, лагерь мне понравился. Он находился в зимнем особняке нефтяного магната Джона Рокфеллера. Через пару недель после начала смены до меня дошли слухи, что Рокфеллер соорудил под домом систему тайных тоннелей, соединявшихся с различными зданиями в городе. Я загорелась и решила выяснить, правда ли это.

В кабинете администратора был ящик с документами, имевшими отношение к дому. Я решила их раздобыть и начала все свободное время там ошиваться. Однажды я слонялась около кабинета, выжидала, надеясь, что удастся что-то разнюхать, и вдруг из кабинета вышел обалденно красивый парень.

— Что тут происходит? — спросил он.

Я на миг лишилась дара речи. Дэвид был немного выше меня ростом, цвет его волос точно совпадал с цветом темно-карих глаз, а глубокий загар оттеняла белая футболка. На нем были выцветшие персиковые шорты, а на плече он нес большую спортивную сумку. Я задумалась, смогу ли незаметно забраться в эту сумку, и тогда он будет повсюду носить меня с собой.

— Патрик, — окликнула меня директор лагеря, прервав мои странные фантазии, — это Дэвид. Он сегодня первый день.

— Ясно, — ответила я, стараясь держаться как можно непринужденнее.

Директриса лагеря зашла в кабинет, и мы остались одни. Дэвид с улыбкой смотрел на меня. Я же повернулась к ящику, где хранились исторические документы. Мне наконец выпал шанс их достать: я быстро выдвинула ящик и достала ворох чертежей. Затем повернулась к Дэвиду, широко улыбнулась и сунула чертежи в рюкзак.

— В первый раз здесь? — спросила я.

— Да, — ответил он, подозрительно глядя на меня.

В приемную зашла директриса, вручила Дэвиду приветственный набор и карту территории.

— Патрик, — обратилась она ко мне, — устроишь Дэвиду экскурсию по лагерю?

— Конечно, — ответила я.

— Вы в хороших руках, юноша, — с улыбкой произнесла директриса. — Патрик ориентируется тут лучше меня!

Она была права. Из-за моей одержимости слухами о системе подземных тоннелей за последние несколько недель я исследовала тут каждый дюйм. Обычно я совершала вылазки в обед или после наступления темноты, когда никто меня бы не хватился. А благодаря внезапному приезду Дэвида у меня появился предлог еще раз изучить территорию, не вызывая подозрений.

Вместе мы обошли весь лагерь. Я держала в руке блокнот и прилежно зарисовывала схему трехэтажного здания, отмечая все комнаты и строения и затем сравнивая их с чертежами.

— Какая ты дотошная, — заметил Дэвид. Прошел уже час «экскурсии», а я так и не показала ему ничего, непосредственно связанного с лагерем.

— Сложная планировка, — объяснила я и повела его по очередному коридору с закрытыми дверями. — Важно научиться здесь ориентироваться.

— А мне обязательно везде ходить? — сказал он и поспешно добавил: — Нет, я не против. Не каждый день удается погулять с такой красивой девушкой.

Его слова застигли меня врасплох. Еще никто, кроме моих родственников, не называл меня красивой. Я с любопытством взглянула на Дэвида. Это было смелое высказывание, характеризовавшее скорее его, чем меня.

Я с улыбкой вскинула брови и сложила руки на груди.

— Умеешь хранить тайны? — спросила я, подошла к ближайшей общей комнате и поманила его за собой. Там я разложила на столе чертежи и рассказала про скрытую систему тоннелей и свою миссию: выяснить, соответствуют ли слухи истине. Вообще-то, мне было крайне несвойственно вовлекать посторонних в свои планы, и я рисковала, делая это. Но Дэвид чем-то расположил меня к себе, и мне захотелось рассказать ему все.

Он внимательно слушал и задумчиво разглядывал мои заметки и чертежи.

— Сейчас мы здесь, — сказал Дэвид, когда я договорила, и указал на участок на чертеже.

— Да, — кивнула я и потянулась отметить место на карте. Но он схватил меня за руку.

— Не пиши на них, — прошептал Дэвид. — Грифель может повредить бумагу, — он улыбнулся. — Если бы у нас была копия чертежей, мы могли бы делать заметки. — Дэвид осторожно выпустил мою руку, задумался и провел пальцами по густым каштановым волосам. — В кабинете был ксерокс. — Он аккуратно свернул в рулон чертежи на тонкой бумаге. — Постой на стреме. Я скоро вернусь.

С того дня мы стали неразлучны. Дэвид оканчивал школу и был старше меня на несколько лет. Работал на двух работах, помогал маме и сестре. Курил, пользовался фальшивым удостоверением личности и водил машину, которую купил на собственные деньги. Как и я, он без лишних раздумий нарушал правила, если те казались ему бессмысленными. Но за внешностью бунтаря скрывались образцовый ученик и добрая и заботливая душа. Прежде я таких людей не встречала. Я была объективна и рассудительна, Дэвид — эмоционален и горяч.

Я испытывала к нему сильные чувства, хотя не сразу поняла, что со мной происходит. Все мои представления о романтической любви были почерпнуты из романов В. К. Эндрюс. Я приятно удивилась, поняв, что отношусь к нему отнюдь не как к брату и мои чувства не сумбурны, но все же мне было трудно их полностью интернализировать.

Моя эмоциональная конституция напоминала набор дешевых карандашей. В наборе были только основные цвета: радость и грусть. Более сложные оттенки — романтическая любовь и страсть, к примеру, — всегда были мне недоступны. Я знала об их существовании, так как читала об этом в книгах и видела примеры по телевизору, но прочитанное и увиденное никак не откликалось в моем внутреннем мире.

В школе мы читали «Грозовой перевал». Девчонки в классе вздыхали по Хитклиффу и считали себя похожими на Кэтрин Эрншо (Кэти), главную героиню, которая влюбляется в Хитклиффа и в итоге сходит с ума. Эта книга казалась им захватывающей роковой трагедией. Но я ее не поняла.

Дочитав роман, я вздохнула с облегчением, забросила книгу за диван и поморщилась.

— Не понравилось? — спросила мама. — Почему нет?

— Потому что Кэти — идиотка, — ответила я. — Она как одна из «Хэзер», — я имела в виду героинь культового фильма 1980-х «Смертельное влечение». — Строит из себя дикую и неуправляемую, но это показуха, ведь на самом деле ей нужны лишь статус и скучный муж. Но она все равно ревет из-за Хитклиффа и падает в обморок. А ведь Кэти его даже не понимает. — Я закатила глаза. — Но Хитклифф тоже не подарочек, — продолжила я, качая головой. — Неужели эту книгу считают эталонным романом о любви? Я лучше убьюсь, чем буду так себя вести.

— Ты просто пока не встретила того, кто тебе действительно нравится, — ответила мама.

И вот я встретила Дэвида. Но это оказалось совсем не похоже на «Грозовой перевал».

Мои чувства к нему не напоминали одержимость, я не ревновала и не хотела целиком им завладеть. Чувства возникали спонтанно и легко. Я не теряла над собой контроля, не забывала обо всем в любовной горячке, как Кэти из-за Хитклиффа. Дэвид не «вскружил мне голову»; я продолжала твердо стоять на ногах и, возможно, ощущала себя даже более устойчиво, чем раньше. Но теперь рядом со мной был этот парень, казавшийся мне самым классным в мире. Встретив Дэвида, я наконец разгадала сложную задачку. «Так вот как это происходит у меня», — поняла я.

С романтической точки зрения Дэвид не просто воплощал все, чем я хотела обладать. У него были все качества, которые я хотела бы иметь сама. Он умел испытывать и проявлять полный спектр эмоций, но никогда не упрекал меня в том, что мне это было недоступно. Рядом с ним я ощущала себя полноценным человеком. Мне больше не казалось, что я должна держать при себе свои темные тайны. Он принимал меня такой, какая я есть, и это внушало мне чувство безопасности и ощущение, что с ним можно говорить о чем угодно.

Свет уличных фонарей отражался от асфальта. Я неслась по бульвару Сансет. Солнце зашло, и резко похолодало, а на мне были только шорты и футболка. Я потянулась включить обогрев, но поняла, что не знаю, как это сделать. Машина была не моя.

Я притормозила, рассмотрела приборную доску и нашла кнопки управления температурным режимом. Я угнала машину несколько часов назад и все это время гоняла по ночным улицам Лос-Анджелеса; разбираться в кнопках было некогда. Но теперь радостный мандраж прошел, я замерзла и ощущала лишь холод, пустоту и раздражение.

Наконец нужная кнопка отыскалась; зажужжала вентиляция. Из решеток подул горячий воздух, и я откинулась на сиденье, разомлев в тепле. Часы на приборной доске показывали полночь, и я вспомнила, что снова нарушила комендантский час в общежитии. Вздохнула, посмотрела на потолок и подумала: «Настанет ли когда-нибудь день, когда мне будет не плевать на комендантский час и вообще на что угодно?» Пока мысль об этом меня только забавляла.

Стоило согреться — и настроение мигом улучшилось. Несколько минут я просто сидела в машине, припарковавшись у аптеки. На пассажирском сиденье лежал бумажник владельца. Я взяла его и достала одну из кредиток. Вышла из машины и направилась в аптеку, готовая к следующему приключению.

Полгода назад я уехала из дома в колледж, и с тех пор все шло не по плану.

— Ты-опять-нарушила-комендантский-час-разбудила-меня-это-невежливо, — монотонно пробубнила Машина.

На следующий день после моей последней вылазки мы с Кими сидели напротив друг друга за письменными столами. Между нами стоял стул, а на нем на нейтральной территории лежала Машина. Моей соседке не нравилось со мной жить, и я ее прекрасно понимала. Мы были полными противоположностями. Я не следовала никакому моральному кодексу и постоянно нарушала многочисленные правила общежития, что совершенно не устраивало Кими. Ее приводили в бешенство даже мелкие нарушения. Обычно эти истерики случались с ней во время наших «соседских разговоров», которые по ее настоянию мы проводили минимум раз в месяц. Когда Кими решала, что подошло время очередного разговора, она сообщала об этом мне, написав на клеевой бумажке «РАЗГОВОР». Эту записку она приклеивала к пульту от телевизора. Делала это почти всегда ночью, пока я спала.

Проснувшись и увидев, что Кими оставила мне записку, я чувствовала себя так, будто меня навестила зубная фея. Я буквально жила ради «соседских разговоров», и не только потому, что конфликты приводили меня в восторг (хотя поэтому тоже). Мне нравились эти разговоры, потому что мы общались при помощи Машины. Поскольку Кими не знала английского, а я — мандаринского, Машина невольно стала нашим медиатором, и я решила, что в глубине души она на моей стороне.

— Я знаю, — честно согласилась я, поерзав на стуле. — Но это было неизбежно. Мне надо было вернуть угнанную машину.

Ким, кажется, растерялась, услышав перевод. Она уставилась на Машину, потом на меня и снова на Машину. Покачала головой и указала на список правил и запретов, приклеенный скотчем к стене над своим столом, а потом принялась почти кричать на меня на мандаринском.

— Полночь, — бесстрастно сообщила Машина. — Ты-пришла-в-три-пятьдесят-один-опять-меня-разбудила-я-не-смогла-заснуть-теперь-жертвуй-в-Гринпис.

Я закатила глаза. Меня взбесили не упреки, а ее упоминание Гринпис. По какой-то причине Кими часто требовала, чтобы в компенсацию за свое плохое поведение я пожертвовала деньги одной из природоохранных организаций, где она была волонтером. Видимо, это должно было искупить мои грехи.

— Да пошел куда подальше твой Гринпис, — буркнула я. Но Машина перевела мои слова, и Кими взглянула на меня так, будто я влепила ей пощечину. — Нет, нет, погоди, — выпалила я, гневно взглянув на Машину. — Извини, Кими. Я пошутила. — Машина принялась переводить извинения, но Кими ничего не желала слышать. Она закрыла лицо руками и покачала головой.

— ПОЧЕМУ ТЕБЕ ВСЕ РАВНО? — воскликнула она.

Я оторопела. Мало того, что она заговорила по-английски; она впервые обратилась ко мне напрямую! На миг я лишилась дара речи, а Машина перевела Кими ее собственные слова.

— Не волнуйся, Машинка, — произнесла я. — Все хорошо.

Машина снова затараторила, а я изо всех сил пыталась не засмеяться. Мне нравилось, когда Машина говорила в третьем лице, хотя я не понимала ни слова.

— Слушай, мне правда очень жаль, — сказала я, дождавшись, пока Машина закончит. — Я не хотела тебя будить. Больше не буду так поздно приходить, обещаю. По крайней мере, в будни. Честно. Правда.

Кими, кажется, успокоилась, когда Машина заговорила намного ласковее, переводя мою попытку искренне извиниться. Кими театрально вздохнула.

— Ты мне веришь? — спросила я.

Кими выслушала перевод и кивнула. Я решила, что разговор окончен, встала и пожала ей руку. Но Кими взяла меня за руку и посмотрела на меня широко распахнутыми умоляющими глазами.

— Почему тебе все равно? — снова спросила она.

Я отчего-то испугалась, услышав, как кто-то вслух произносит тот же вопрос, который я задавала себе много раз. Еще и дважды. Мне показалось, что стены давят на меня, и я медленно покачала головой. Я и сама хотела знать ответ, даже больше, чем Кими.

— Я… я не знаю, — выпалила я и не соврала.

Кими кивнула, неожиданно проявив сочувствие. Ласково сжала мою руку, встала и указала на часы.

— Пора ужинать, — перевела Машина. — Пойдем?

Я кивнула и обрадовалась, что она сменила тему.

— Конечно, только переоденусь.

Кими указала вниз, давая понять, что будет ждать меня в лобби. Взяла Машину и ушла.

Оставшись в тишине, я обрадовалась, что снова в комнате одна. Балконные двери были открыты, комнату заливал солнечный свет. Пылинки в лучах плясали и искрились, как алмазы. Накатила апатия, и я не стала сопротивляться. Эффект был поистине завораживающий.

— Почему? — произнесла я вслух. — Почему тебе все равно?

Настало время узнать.

Через несколько месяцев закончился мой первый учебный год в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса.

— Приезжай домой, — сказала по телефону мама.

Я хотела поехать. Мне было негде жить — общежитие на лето закрывалось, — и я давно не видела ее и Харлоу. Но серьезность происходящего со мной занимала все мои мысли, и я поняла, что ехать домой — плохая идея.

«Сначала надо больше узнать, — решила я, — и научиться себя контролировать».

И я решила пожить у отца. У него был дом в стиле кейп-код[8] в каньоне Колдуотер, и отправиться туда казалось логичным решением. Там, за высокими белыми воротами у сверкающего бассейна на заднем дворе, я обрела покой и чувство безопасности, как за стенами своей тайной крепости. По крайней мере, так было поначалу. Но очень скоро меня вновь обуяло беспокойство, совсем как после приезда в колледж.

«Надо найти работу, — подумала я однажды, глядя на связку ключей, которую соседи выронили рядом со своей машиной. — А то загремлю в каталажку». Я и раньше хотела найти работу. Летние каникулы длились с июня по сентябрь, а праздные руки — как известно, орудия дьявола, и моя дьявольская сторона только и ждала случая себя проявить. Для таких, как я, эти долгие месяцы с отсутствием структуры и обязательств таили в себе несметное множество потенциальных катастроф. Я нуждалась в ограничениях.

После встречи с доктором Слэк я приуныла, но одновременно исполнилась решимости. На следующий день после случая с балконом я вернулась в библиотеку, но в этот раз просидела там несколько часов, штудируя все книги и исследования по психологии с упоминаниями о социопатии, которые только смогла найти.

Я просидела в библиотеке несколько дней, потом недель, проводя там все время после занятий и поражаясь мизерному количеству источников о социопатах. Даже та информация, которую удавалось найти, меня разочаровала. Описания расстройства были в лучшем случае туманными, в худшем — вводили в заблуждение. В СМИ социопатов, за редким исключением, изображали презренными злодеями. Кое-кто даже предлагал изолировать их от общества, что лично мне показалось весьма опасным заявлением. «Избегайте этих людей любой ценой», — говорилось в одной статье в журнале, которая меня просто возмутила.

«А куда же социопатам идти за помощью?» — подумала я. Ведь они тоже люди. Люди, которые отчаянно нуждаются в лечении. Но в большинстве источников их представляют чудовищами, которых нужно изгнать. В поп-культуре, которая, как известно, основана на утрированных обобщенных образах и рассказах третьих лиц, социопаты описываются исключительно как ужасные злодеи. У них якобы нет совести. И души. В книгах, которые я нашла, отмечалось, что социопатов невозможно вылечить и нельзя контролировать. Их называли совершенно непредсказуемыми, неэмоциональными, опасными для общества людьми. Считалось, что они не способны к саморефлексии и эмоциональному развитию.

Однако при изучении статистики вырисовывалась совсем другая история. Покопавшись в научных работах, я нашла множество исследований, доказывающих, что далеко не все социопаты — монстры, повернутые на разрушении. Скорее, их природный темперамент усложняет овладение наученными социальными эмоциями, такими как эмпатия и угрызения совести. Усложняет, но не делает это невозможным. Мой личный опыт это подтверждал.

Все источники безошибочно указывали, что я социопат. У меня практически отсутствовала способность к эмпатии. Я была виртуозной обманщицей и лгуньей. Могла совершать насильственные действия и не испытывать угрызений совести. Легко манипулировала людьми. Казалась обаятельной. Была замечена в криминальном поведении. Мне было трудно ощущать эмоции, и я никогда не испытывала чувство вины. Но при этом я знала, что не являюсь чудовищем, каким социопатов рисуют в СМИ. Я также поняла, что мои симптомы лишь отчасти соответствуют клинической картине, описанной в чек-листе психопатии Клекли.

Так, пункты четвертый и шестнадцатый списка Клекли — «Ненадежность» и «Неспособность следовать жизненному плану» — являлись универсальными признаками социопатической личности, но ко мне не относились. Я могла быть очень надежным человеком, мне надо было просто захотеть. Я прилично училась, поступила в Калифорнийский университет благодаря жесткой самодисциплине. При этом часто врала и была неискренней (пункт пятый). У меня отсутствовала эмпатия, и я понимала, что владею не всеми эмоциями. Но в этом был весь смысл! Я замечала такие вещи. А значит, меня нельзя упрекнуть в «специфической неспособности к глубокому анализу» (одиннадцатый пункт). Мало того, что я умела рефлексировать, я верила, что смогу измениться, — а в научной литературе утверждалось, что социопаты на это не способны.

Картинка не складывалась. Мой личный опыт подсказывал: с существующими исследованиями по социопатии что-то не так. Если врачи действительно используют чек-лист Клекли для диагностики социопатии, они упускают важные нюансы. Я решила докопаться до сути и начала посвящать почти все свободное время изучению социопатии, чтобы лучше понять себя и нормализовать свои действия. В конце концов эти семена самонормализации укоренились, так как я поняла — не только в теории, но и на практике, — что не являюсь «плохой» или «неправильной», а просто не такая, как все. Как Джессика Рэббит. И это разграничение сыграло особенно важную роль в моем понимании любви.

Если верить девятому пункту списка Клекли, психопаты неспособны любить, и мне оказалось нелегко с этим смириться. Поскольку до сих пор у меня действительно не было значимых отношений, не считая отношений с членами семьи, я решила, что, увы, этот пункт можно применить ко мне. Но потом я поразмыслила и поняла, что это не так.

«А как же Дэвид?» — подумала я.

Я хорошо помню вечер, когда поняла это, и последовавшее за этим облегчение. Это произошло за несколько недель до весенних каникул. Я сидела в общежитии и читала книгу про психопатов, как вдруг меня осенило.

— Дэвид! — воскликнула я и хлопнула рукой по столу, испугав Кими, которая только что вернулась из душевой. Она вытаращилась на меня. — Дэвид! — повторила я, вскочила, подбежала к ней и опустила ладони на ее все еще мокрые плечи. — У меня был бойфренд, Дэвид! И мы были влюблены! По-настоящему!

Я нарочно кричала громко и преувеличивала свою радость. Мне нравилось пугать Кими. Это приводило меня в какой-то иррациональный восторг.

— Очень хорошо, — ответила Кими.

За месяцы, прошедшие с нашей первой встречи, моя соседка подучила английский. К моему огорчению, она перестала пользоваться Машиной, так как хотела, по ее словам, добиться «полного погружения» в общении с ребятами из общежития. Естественно, она все еще испытывала трудности в общении, особенно со мной. Сейчас ее глаза метались туда-сюда по комнате, будто она пыталась отыскать подручный предмет и дать им мне по голове. Я зажала ее лицо в ладонях.

— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала я. — Психопаты не способны на любовь! Но я однажды была влюблена. Значит, я точно не психопатка! — Я выдержала паузу для драматического эффекта. — Такое облегчение.

Кими сглотнула и кивнула.

— Очень хорошо, — повторила она и скрылась в шкафу, где любила прятаться, когда чувствовала, что на нее «давят».

— Дэвид, — проговорила я, когда она спряталась за зимними куртками, — какие еще доказательства мне нужны?

Это осознание вселило в меня надежду. Если я однажды была влюблена, значит, могу научиться социальным эмоциям. Пусть эти отношения были короткими, но они же имели место быть! Эмоции, которые я испытывала, были настоящими. Мало того, у меня по-прежнему остались чувства к Дэвиду. Несмотря на расстояние и время, мои чувства к нему не ослабели. Мне нравилось о нем думать, разговаривать с ним. С Дэвидом я чувствовала себя нормальной. Поэтому я не переставала с ним общаться.

В первый раз я позвонила ему, поддавшись случайному капризу. Это было через несколько месяцев после лагеря, мне захотелось узнать, чем он занимается, я позвонила, и мы поболтали. Думала, мы проговорим всего пару минут, но тот первый звонок длился несколько часов. После этого мы начали постоянно созваниваться. Дэвид был единственным человеком на свете, с кем я могла одновременно быть честной и чувствовать себя в безопасности. Именно к этому я стремилась в отношениях. Как в первые годы в Сан-Франциско, когда сидела под столом и была счастлива поверять матери свои секреты. Я давно не испытывала этого чувства, я променяла его на безопасность, которую обеспечивала мне ложь, и на то были веские причины. Но, увы, обретя безопасность, я лишилась чувства товарищества, и мне было очень одиноко. В глубине души мне хотелось, чтобы люди видели меня настоящую, чтобы ради чувства безопасности не надо было притворяться. Вот почему мне нравилось говорить с Дэвидом. Я никогда ему не лгала.

— Угадай, что я узнала, — сказала я, позвонив ему вечером. — Я не психопатка!

Он рассмеялся:

— Уверена? Давай спросим у Кими.

— Хватит прикалываться, — ответила я. — Это важно! — Я объяснила свое последнее открытие.

— Не понимаю, — сказал он, когда я закончила объяснять. — Если социопаты и психопаты так отличаются друг от друга, почему их всегда объединяют в одну категорию?

Я задавала себе тот же вопрос. И, совершив еще несколько походов в библиотеку, пришла к выводу, что все дело в научной литературе. Стандартные справочники трактовали социопатию и психопатию по-разному. В одной книге могло быть написано, что это одно и то же, в другой — что это два разных расстройства. Сплошной разброд. Похоже, в психологии принято менять названия психических расстройств, когда те входят в обиходный язык. Например, «умственную отсталость» и «синдром множественных личностей» заменили «интеллектуальной инвалидностью» и «диссоциативным личностным расстройством», чтобы уменьшить связанную с этими состояниями стигму. Однако возникла другая проблема: даже если новые термины вводились из лучших побуждений, мешанина новой и старой терминологии существенно усложняла задачу исследователям.

Термин «социопат» популяризировал психолог Джордж Эверетт Партридж в 1930 году: он определял это расстройство как патологию, связанную с неспособностью подстраивать свое поведение под стандарты общества. Иными словами, он причислял к социопатам тех, кто вел себя не на благо общества и намеренно «мутил воду». В 1952 году социопатия упоминалась в первом издании диагностического и статистического справочника. Но к 1976 году, когда в свет вышло пятое издание «Под маской здравомыслия» Клекли (а именно тогда книга достигла пика популярности), термином «психопат» уже называли оба расстройства: и социопатию, и психопатию. Поскольку официальной смены терминологии не произошло, ученые и врачи так и продолжали использовать термины «психопат» и «социопат» как взаимозаменяемые. Это привело к серьезным разногласиям в диагностических критериях и восприятии этих состояний в целом.

Тем летом я сидела за столом в папином доме и штудировала статистику, которую обнаружила в ходе очередного визита в библиотеку. Несмотря на путаницу с названием расстройства, исследователи сходились в одном — в статистике заболеваемости. По данным нескольких исследований, социопаты составляли около пяти процентов населения — примерно столько же, сколько люди с паническими расстройствами. Мне казалось истинным безумием, что расстройство, которым страдали миллионы человек, не удостоилось более пристального внимания со стороны психологического сообщества, особенно если учесть, что главной характеристикой социопата является апатия, а основным следствием неослабевающей апатии — деструктивное поведение. Как же все эти люди себя сдерживают?

Мне самой очень хотелось найти ответ на этот вопрос. В месяцы летних каникул я искала новые способы унять беспокойство, которое усиливалось с каждым днем. Я не могла сидеть в библиотеке с утра до вечера, а без студенческих вечеринок и угнанных машин, благодаря которым я могла хоть что-то чувствовать, мне приходилось прибегать к другим методам избавления от апатии. К счастью, в Городе ангелов возможностей было хоть отбавляй.

Я узнала, что проникновение со взломом — как езда на велосипеде. Я не занималась таким со школы, но не разучилась, и эффект от проникновения в чужие дома был таким же действенным. Я отдыхала в чужих домах, пока их владельцы были на работе, и это помогало снять напряжение. Я действительно чувствовала себя расслабленно. Но без мамы-риелтора и без знания кодов от сейфов с ключиками проникать в дома оказалось намного сложнее, чем в детстве. Приходилось часами выслеживать их обитателей, просчитывать их график, чтобы точно знать, когда их не будет дома и надолго ли они уходят. А как я старалась не привлекать к себе внимания, пробираясь внутрь каждого объекта! Я научилась взламывать замки и завела свой чемоданчик с инструментами.

Как-то раз я сидела в папиной гостиной, разложив перед собой старые замки и пытаясь взломать их отмычкой. Вообще-то, я уже много лет назад научилась взламывать замки, но лишь недавно начала тренироваться с профессиональными инструментами. Эти тренировки приводили меня в восторг. Попытки взломать замок напоминали поиски внутреннего клапана, открыв который я могла выпустить напряжение. Мне нравилось решать эту задачу.

«Нужно просто найти правильный баланс контроля и сброса напряжения, — думала я, пытаясь взломать особо сложный старый замок, — и я заживу в гармонии».

Я закрыла глаза, орудуя внутри замка. Двигая крючком по цилиндру, я нажимала на штифты. Отмычка слегка поддалась, когда я надавила на нее большим пальцем.

— Почти получилось, — прошептала я.

Еще немного пошевелив отмычкой, я почувствовала, как поддался последний штифт: я вытолкнула его за линию стыка. Замок щелкнул — этот звук был бальзамом для моих ушей, — и дужка легко выдвинулась. Готово! Я открыла глаза и улыбнулась, гордясь проделанной работой. Может, мне стать слесарем? А потом по причине, которую я не могу объяснить до сих пор, у меня возникла еще более гениальная идея.

Может, мне стать няней?

Возможно, вам покажется, что для человека, недавно осознавшего себя социопатом, работа с детьми — странный выбор, но я рассудила: дети не так наблюдательны и не заметят, что со мной что-то не так. Они не станут исключать меня из своего круга за игру не по правилам. Вряд ли они вообще обратят внимание на мои странности, если со мной будет прикольно и весело. В общем, я решила, что это очень хороший способ себя занять.

По правде говоря, глядя на меня, сложно было предположить, что я могу поладить с детьми. Я не была разговорчивой, экспрессивной, ласковой — одним словом, не обладала качествами, которых обычно ждут от нянь. Но, что удивительно, мне почти сразу удалось найти работу: меня нанял известный актер, проживавший в Брентвуде, престижном районе Лос-Анджелеса. И, что более удивительно, работа мне сразу понравилась. Мне поручили присматривать за троими детьми, и у каждого из них были свои маленькие странности и очаровательный нрав. Они напоминали увлекательные интерактивные головоломки. Я с удовольствием узнавала этих маленьких людей, совершенно друг на друга непохожих. Я любила их по-своему. Мои сильные чувства к этим детям и инстинктивное желание защитить их любой ценой вселили в меня надежду. Я поняла, что не все для меня потеряно.

Шли месяцы, я освоилась на работе, справляться с разрушительными импульсами стало легче. Свободного времени стало меньше, а следовательно, и шансов навлечь на себя неприятности. Я знала, что, просто отвлекая свое внимание от деструктивных позывов, я не решаю проблемы на все сто процентов, но в то время я радовалась любой помощи.

Мое внутреннее состояние напоминало воздушный шарик. Разные занятия — учеба и работа — действовали как гелий: поднимали шарик и выталкивали его выше линии апатии. Но не навсегда. Как только я переставала отвлекаться на обязанности, как только проходила эйфория от моих криминальных поступков, меня вновь охватывало безразличие. Шарик сдувался, и мне снова приходилось искать способы испытать хоть что-нибудь.

Я придерживалась этого распорядка много лет, и моя последовательность принесла плоды. В конце концов я убедилась в правильности своей теории: рутинные «маленькие преступления» являлись гораздо менее опасным способом снятия напряжения и избавления от социопатической тревожности, чем более серьезные и спонтанные правонарушения. Совершая осознанные и спланированные преступления, я меньше рисковала нечаянным разоблачением и могла придерживаться правила не причинять никому вреда. Я внедрила налаженную систему, которая обеспечивала мне психологическую и поведенческую устойчивость (хотя это поведение, безусловно, оставалось криминальным). Да, я по-прежнему иногда следила за людьми без их ведома, а моим главным «лекарством» являлось незаконное проникновение в дома. Но я не считала, что кому-то вредила. Напротив, регулярные дозы «лекарства» помогали сдерживать пагубные импульсы и не давали им выйти из-под контроля. В результате я вела вполне счастливую жизнь.

К тому моменту я училась на последнем курсе и далеко продвинулась в своих исследованиях. Зарекомендовала себя как хорошая няня. Все в моей жизни шло по плану: я вела нечто похожее на «нормальное» существование. Но хотя внешне я казалась ответственной и приспособленной молодой женщиной, которая вписывалась во все социальные нормы, одна проблема по-прежнему не давала мне покоя — та же, что преследовала меня с малых лет.

Я была одинока.

Мне часто казалось, что мое «расстройство социопатического спектра» обрекает меня на заключение в эмоциональной одиночной камере. Меня никто не мог понять и не хотел проводить со мной время. Во всяком случае, со мной настоящей. Я была очень одинока и вскоре осознала, что это состояние таит в себе угрозу.

На съезде с Малхолланд-драйв по пути к папиному дому в Беверли-Хиллз стоял коттедж. В отличие от большинства особняков на этой знаменитой улице, этот дом был маленьким и старым. Приезжая к папе, я всякий раз притормаживала возле него, чтобы посмотреть на старушку, которая почти всегда поливала розы в саду. Она редко бывала одна. Рядом в шезлонге обычно сидел старичок, читал и поглядывал на нее за работой. Я решила, что это ее муж. Рядом с ним на траве стояла стопка книг, а сверху — кофейная чашка.

«Когда-нибудь я куплю этот дом», — подумала я.

С нашего с отцом разговора прошло несколько месяцев. Я сидела в кабинете психотерапевта на бульваре Сан-Висенте. Вечернее солнце клонилось к закату, а если повернуть голову под определенным углом, в окошко можно было увидеть кусочек океана.

— Патрик, ты опять меняешь тему, — сказала доктор Карлин.

По настоянию отца я наконец начала ходить к психотерапевту. Психолог доктор Карлин обладала превосходными рекомендациями. Я поведала ей свою историю, рассказала о приступах апатии и деструктивного поведения, и она тоже заподозрила у меня социопатическое расстройство личности и попросила пройти тест на психопатию.

Я прищурилась и посмотрела в окно.

— Потому что ваши темы меня бесят, — пробормотала я.

— А мне кажется, нам стоит об этом поговорить, — мягко настояла она.

Рассеянно глядя вдаль, я снова начала думать о том коттедже. Несколько секунд мы сидели молча; затем я встрепенулась и вернулась к разговору.

— Я просто не понимаю, — я покачала головой, — почему вы хотите, чтобы я прошла тест на психопатию? Я же не психопат.

— Технически я согласна, — ответила доктор Карлин и поерзала на стуле. — Но дело вот в чем: несмотря на то что этот тест создан для диагностики психопатии, многие исследователи используют его также и для диагностики социопатии… скажем так, неофициально. — Она добавила: — Отдельного теста для диагностики этого расстройства не существует.

— Ясно, — осторожно ответила я. — И как это работает?

— По сути, это одно расстройство. Многие клинические психологи, включая меня, считают социопатию более мягкой разновидностью психопатии. Максимальная отметка в тесте на психопатию — сорок баллов, — объяснила она. — Считается, что человек, набравший тридцать баллов и выше, является психопатом. Социопаты обычно набирают двадцать два и выше.

— Обычно?

— Технически это тест на психопатию. И у специалистов много разногласий по поводу диагностики тех, кто набирает минимальный для психопатии балл.

— А нормальные люди сколько набирают? — спросила я.

— По-разному, — ответила доктор Карлин. — Но, как правило, около четырех.

У меня отвисла челюсть:

— Четырех? — Я откинулась в кресле. — Погодите минуточку, — промолвила я. — Итак, психопаты набирают тридцать баллов и выше, а нормальные люди — четыре?

Доктор Карлин удивленно посмотрела на меня, и я рассмеялась.

— Простите, — продолжила я, — но это кажется абсурдом. То есть для тех, кто наберет от четырех до тридцати баллов, не существует клинического диагноза? А как быть с теми, кто наберет пятнадцать, двадцать один? В тесте ничего про них не говорится?

— Как я уже сказала, мы диагностируем социопатию тем, кто набрал от двадцати двух до двадцати девяти баллов, — пояснила доктор. — И кстати, «нормальные» люди никогда не станут проходить этот тест. Он предназначен для преступников. Его проходят те, у кого есть приводы.

— Тогда как вы его мне проведете? — спросила я.

— Есть клинический вариант этого теста. То же самое, но для клинической диагностики, — пояснила доктор Карлин.

— Значит, есть два варианта одного и того же теста? — спросила я. — Для преступников и для всех остальных?

Доктор Карлин кивнула:

— В тестах используются одинаковые критерии. Мы ищем симптомы в четырех категориях: стиль межличностного общения, дефекты эмоциональной сферы, импульсивное поведение, антисоциальное поведение. Разница в том, что клинический тест проводится не только людям с криминальными наклонностями, его можно проводить всем.

— Господи, — пробормотала я, — почему все так сложно? — Я покачала головой. — А в чем смысл этих тестов, если официального диагноза «социопат» не существует?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вы же не лечите социопатию?

— В данный момент — нет.

Я всплеснула руками:

— И что делать-то с этим диагнозом? Положить на полку и любоваться?

Доктор Карлин неловко поерзала в кресле.

— Ну, обычно диагнозы «психопатия» и «социопатия» используют клинические психологи, — объяснила она, — чтобы определить склонность к криминальному поведению.

Я рассмеялась:

— Короче, вы используете этот тест только для того, чтобы понять, способен ли человек совершить преступление в будущем?

— Вроде того.

— Тогда, может, не будем тратить время и я просто скажу, что у меня стопроцентная склонность к криминальному поведению? Потому что я в этом уверена.

— Что ж, давай посмотрим, — ответила доктор Карлин.

Несколько недель спустя я сидела в спальне и доделывала макияж. Я собиралась в особняк «Плейбоя» на ежегодную вечеринку «Сон в летнюю ночь», настоящее безумие, в котором с удовольствием участвовала каждое лето. Но, глядя на себя в увеличивающее зеркало, я вдруг поняла, что не испытываю радости. Напротив, мысли о предстоящей вечеринке вызывали панику. Я рассеянно поднесла кисточку к щеке и вспомнила сегодняшний сеанс психотерапии, который, видимо, и являлся причиной моего стресса.

Однажды поздно вечером, через несколько недель после вечеринки, я сидела дома и внезапно вздрогнула, услышав стук в дверь. Я встала с дивана и заглянула в глазок. А потом распахнула дверь, раскрыв рот от удивления.

На пороге стоял Дэвид и нервно улыбался:

— Я не знал, пошутила ли ты, когда приглашала меня в гости, но решил рискнуть.

Я бросилась ему в объятия и чуть его не опрокинула.

— Как ты сюда попал? — наконец спросила я, уткнувшись ему в шею.

Он рассмеялся:

— На машине, глупая. Собрал все вещи и отправился на запад.

Я отодвинулась и изумленно вытаращилась на него:

— Ради меня?

— Ради тебя, — ответил он и поцеловал меня.

Этот поцелуй оказался в точности таким, как я всегда мечтала в редкие моменты, когда позволяла себе мечтать. Вмиг всколыхнулись старые чувства, апатию как рукой сняло. Сильные руки и уверенная манера Дэвида всегда вызывали у меня ощущение, что я дома.

Между нами не было никакой неловкости, никакого адаптационного периода. Мы будто никогда не расставались. Я в одночасье перестала быть независимой девушкой без парня и стала половиной пары. Признаюсь: перемены случились очень резко. У меня никогда не было отношений в общепринятом смысле этого слова, я не любила торопить события. Я ценила свое личное пространство, любила скрытничать и была очень дисциплинированной. Предпочитала держать людей на расстоянии, а мой дом был моей неприступной крепостью. Поэтому я сама себя удивила, променяв все свои прежние правила на желание быть с Дэвидом в тот самый момент, когда он переступил мой порог.

— Ты волшебница, — сказал он.

В следующие выходные мы нежились на лос-анджелесском солнышке, потягивая вино на винограднике Морага. Эта частная винодельня укрылась за глухими воротами в каньоне хребта Санта-Моника и была одним из моих любимых мест в городе. Несколько месяцев назад меня пригласили сюда на дегустацию, и теперь я с радостью привела с собой Дэвида.

— Это место похоже на мираж, — продолжил он, оглядевшись по сторонам. — Как ты его нашла?

Он был прав. Морага действительно напоминала мираж. Виноградник необыкновенной красоты в самом сердце Бель-Эйр: я так бы и не узнала, что он там, если бы не наткнулась на него случайно во время прогулки. Изумившись рядам живописных лоз, которые, казалось, бесконечно тянулись вдаль, я прогулялась по улице и нашла вход. Постучала в дверь и представилась хозяевам.

— Так просто взяла и постучала в дверь? — спросил Дэвид. — И что сказала?

— Правду! — ответила я. — Что это настоящий таинственный сад и они заслуживают медаль за то, что превратили эту землю в рабочий виноградник.

— Погоди, — прервал меня Дэвид, — а кто это — «они»?

— Хозяева. Том и Рут Джонс.

— Минуточку, — его глаза округлились. — Это дом Тома Джонса? Того самого Тома Джонса?

— Нет, — рассмеялась я, — то есть да, это дом Тома Джонса, но не того самого. Не певца. Но, поверь, этот Том Джонс ничем не хуже.

— Значит, ты просто постучала в дверь и сказала «привет»? — Дэвид покачал головой. — А хозяева не испугались?

— Нет! — ответила я. — Они были очень любезны и все мне рассказали о винограднике и его истории. Я дала им свой адрес, и меня внесли в список оповещения о дегустациях и прочих мероприятиях. — Я обвела рукой окружающий пейзаж. — И вот мы здесь!

— Говорю же: ты волшебница, — ответил он с лукавым блеском в глазах.

Дэвид тоже казался мне волшебником. Рядом с ним мне не приходилось ежеминутно контролировать свою апатию. Сразу после его приезда та исчезла, смылась всепоглощающей волной любви. Безумной, дикой, абсолютной любви, которая лишь крепла. Я больше не волновалась о необходимости принимать свое «лекарство» и не прибегала к обманным уловкам. Меня не мучили напряжение и социопатическая тревожность. Я могла просто быть собой. Теперь ничто не мешало мне жить, как живут все «нормальные» люди.

Мое состояние напомнило мне шоу «Суперзабег за игрушками» на канале «Никелодеон». В этом шоу детям давали пять минут на забег по игрушечному магазину, и они могли набрать себе любых игрушек. В детстве я часами представляла, как участвую в этом забеге, составляла мысленный план магазина и оттачивала стратегию, как добиться лучшего результата в кратчайший срок. Сейчас я делала нечто подобное. Совершала забег по жизни и пыталась ухватить как можно больше «нормальных» впечатлений. Ужин и кино после работы, воскресная прогулка по кварталу, во время которой мы держались за руки и попивали кофе, — все казалось приключением и приносило истинную радость. Удовольствие доставляли самые обычные дела: чем обычнее, тем лучше. Я не упускала ни одной возможности вести себя как все. Лучилась счастьем, покупая продукты или забираясь с Дэвидом в кровать. Впервые в жизни я освободилась от эмоциональной пустоты и искушений моего теневого «я»: то, о чем прежде я лишь фантазировала, стало реальностью. Я обрела свободу. Хотелось взобраться на крышу и кричать о своей радости во всеуслышание.

Не только я одна была благодарна Дэвиду за его влияние: мой отец хоть и удивлялся столь скорому развитию событий, не мог не радоваться переменам в моем образе жизни.

— Ты же понимаешь, что рано или поздно это кончится? — спросила доктор Карлин.

Прошло полгода с тех пор, как мы с Дэвидом съехались. Мы с доктором Карлин продолжали встречаться раз в неделю, и я пришла на очередной прием. В парке напротив совсем не было людей, и я подумала: «Вот бы устроить пикник на этой мягкой травке». В поместье Рокфеллера, где мы с Дэвидом познакомились, был похожий парк. Вместо того чтобы отвечать на вопрос доктора Карлин, я принялась мысленно наполнять идеальную корзинку для пикника и составлять список продуктов.

— Патрик, — она прервала мои мечтания, — что думаешь по поводу сказанного сейчас мной?

— Я думаю, — выразительно проговорила я, — что «Бергамот-Стейшн» — самое недооцененное место в Лос-Анджелесе. — «Бергамот-Стейшн» — огромный культурный центр в сердце Санта-Моники, где находится несколько художественных галерей. Недавно мы с Дэвидом случайно туда забрели, и я до сих пор поражалась, отчего раньше его не замечала. — Вы там были? Это сокровищница современного искусства! Я под большим впечатлением.

— Была, — сухо ответила доктор. — Как и все в Вестсайде.

Я картинно всплеснула руками.

— Вот видите, — я изумленно покачала головой. — О том и речь! Видите, сколько всего нового я узнаю! — Я торжествующе отклонилась на спинку кушетки.

Доктор Карлин, кажется, была раздражена.

— О том и речь, — мягко проговорила она. — Не пойми меня неправильно, Патрик. Я рада, что у тебя так много новых впечатлений. Но, похоже, главная причина твоего восторга, пробудившегося любопытства к миру, одержимости домашним хозяйством и фантазий об идеальном домашнем очаге — лимеризм, первая фаза влюбленности, безумное притяжение. — Она сочувственно покачала головой и добавила: — А это, сама знаешь, долго не продлится.

Я бросила на нее высокомерный взгляд.

— Да что вы говорите? — с презрительной усмешкой произнесла я.

— Ну, ты же хочешь, чтобы я была с тобой честна, — ответила она.

Я закатила глаза, нехотя с ней соглашаясь.

— Я уже давно пытаюсь с тобой об этом поговорить. С приездом Дэвида ты прекратила прибегать к поведенческим методам коррекции своего состояния, — пояснила она. — Но мы толком не обсуждали, что с тобой происходит в отсутствие «лекарств», как ты справляешься с апатией и напряжением, и не выработали более здоровых методов коррекции. Честно говоря, меня это тревожит.

— Почему? — беспечно спросила я. — Я же пытаюсь вам втолковать, что нет никакой апатии. Нет никакого напряжения. Я нашла лекарство, излечивающее болезнь раз и навсегда. Я здорова! — заявила я наполовину серьезно, наполовину с сарказмом. — Любовь излечила меня.

— Чужими руками, — сказала доктор Карлин.

— Что это значит?

— Значит, что это ненадолго, — повторила она. — Все это временно, Патрик. Твоя апатия временно отступила, но она вернется, как и напряжение, и, скорее всего, социопатическая тревожность. И когда это произойдет, я хочу, чтобы ты имела в распоряжении здоровые методы коррекции своего состояния. — Она вздохнула; на лице читалась сильная тревога. — Пойми, социопатия не может просто исчезнуть. Тебе это прекрасно известно. Я говорю это потому, что хочу, чтобы ты была готова.

— Понимаю, — серьезно ответила я, — и я готова. По крайней мере, пытаюсь подготовиться.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила она.

— Вот ключ, — сказала девушка. — Ну что, согласна? Сделаешь это ради меня?

Девушку звали Арианна, она была продюсером канала «Эм-ти-ви» и моей подругой. Мы снимали розыгрыш для реалити-шоу «Подстава». Одно время это шоу было очень популярным: в нем знаменитости становились жертвами тщательно продуманных розыгрышей. Одной из «жертв» выбрали артиста, нашего клиента, которого представляла я, и Арианна — она работала в съемочной группе — занималась организацией розыгрыша. Но ко мне у нее было личное дело.

Мы закончили обсуждать сценарий розыгрыша и стояли около своих машин. Арианна пошла за мной, чтобы уладить последние «детали», которые, впрочем, не имели отношения к шоу.

— Ну что, — спросила она, — ты по-прежнему в деле?

А «дело» заключалось в следующем: пару недель назад она попросила меня пробраться в дом ее парня и выяснить, не изменяет ли он ей. Парня звали Джейкоб, он работал оператором в «Подставе». По словам Арианны, достаточно было лишь заглянуть в его дневник — и сразу все станет ясно.

Поначалу идея мне понравилась. Мне самой было интересно залезть к нему в дом: я представляла, что это будет как в тот раз, когда я залезла в пустой дом напротив. Арианна же сначала обставила все так, будто это розыгрыш, ничего особенного. Но в последнее время стала будто одержима этой идеей. Близился назначенный день, и она не могла говорить ни о чем другом. Она не сомневалась, что Джейкоб ей врал и манипулировал ею, что у него была «таинственная любовница», и фантазировала о том, что «мы» сделаем, когда его раскроем.

Проблема заключалась в том, что личная жизнь Арианны меня совершенно не интересовала, помимо истории с дневником. Ее поведение казалось мне мелодраматичным и ребяческим. Я не хотела решать ее проблемы. Мне хватало и своих.

После той вылазки в соседский дом во мне наметился эмоциональный разлом, с которым мне трудно было примириться. С одной стороны, я была абсолютно счастлива. Мы с Дэвидом вместе жили почти год, я не могла представить более прекрасного существования. Я была влюблена и довольна, у меня не было ощущения, что мне чего-то не хватает. Я всегда мечтала именно о такой жизни.

Но мой диагноз никуда не делся. Доктор Карлин была права: мне не удалось окончательно побороть спутников своей апатии: тревогу и компульсивное поведение. Мне просто дали отсрочку. С психологической точки зрения я не совершила никаких прорывов. Это было «счастье взаймы», объяснявшееся присутствием Дэвида. Можно сказать, я получала эмоции от него опосредованно, моя нормальность была суррогатной, я принимала себя потому, что он меня принимал. Жизнь с Дэвидом напоминала сон наяву. Не метафорически, а буквально. С четырнадцати лет, с тех самых пор, как мы впервые увиделись, я представляла себе эту жизнь. Я знала, как все будет. Но я все время помнила о предостережении доктора Карлин, что напряжение вернется, и боялась все испортить.

На следующий день я призналась в содеянном Дэвиду. Твердо решив выполнить свою часть уговора, я оставила брелок со статуей Свободы на столике у входа, чтобы, вернувшись домой, он его увидел. Честно говоря, я надеялась, что он его не заметит или заметит, проигнорирует и мы сможем жить дальше, притворившись, что ничего «неортодоксального» не произошло. Но мои надежды не оправдались.

— Это очень плохо, — заключил он, выслушав меня. Мы сидели напротив друг друга в гостиной. Он смотрел на меня так, будто мое признание отягощало его совесть, а не мою. — Серьезно, Патрик. Ты хоть понимаешь, что это плохо?

Чек-лист Клекли. Пункт шестой: «Неспособность испытывать угрызения совести и стыд».

— Ты вообще что-то чувствуешь? — напирал Дэвид.

— Не знаю, — ответила я. — Когда я дочитала дневник, что-то определенно изменилось. Обычно я чувствую себя совсем не так, когда делаю что-то плохое.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я разозлилась на него. Он прекрасно знал, что я имела в виду. Мы сто раз об этом говорили. Так зачем он снова задает одни и те же вопросы, хотя ответ ему хорошо известен? Я выровняла взгляд и глубоко вздохнула, пытаясь не выдать раздражения.

— Как я уже говорила, — отрывисто, но спокойно произнесла я, — обычно в таких ситуациях я чувствую себя счастливой. Я испытываю облегчение. — Я попыталась проанализировать свои чувства после прочтения дневника Джейкоба. — В этот раз все было иначе, — продолжила я. — Чувство было, скорее, негативное… похожее на тяжесть. — Я добавила: — Я больше никогда так не поступлю.

Он вздохнул:

— Что ж, уже кое-что.

Несколько секунд мы сидели молча; никто не знал, что сказать. Потом он подошел и сел рядом со мной на диван. Коснулся моего затылка и ласково погладил.

— Послушай, — сказал он, — я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, что иногда кажется, будто сердце не выдержит. Ты как будто часть меня. И что бы ты ни сделала, это никогда не изменится.

Я кивнула, покусывая краешек нижней губы.

— Но мне просто… иногда трудно тебя понять. Как можно вломиться в чужой дом, читать чужой дневник… а потом есть со мной суши как ни в чем не бывало? Меня это очень тревожит. Почему ты вчера ничего не рассказала?

— Я же сейчас рассказываю. — Я пожала плечами и потеребила бахрому на диванной подушке. — И технически я не вламывалась в дом. У меня был ключ.

Дэвид сердито на меня посмотрел.

— Это уже другая история, — ответил он. — Одно дело — твой поступок. Но эта Арианна… Тоже мне подруга! Заставить тебя делать за нее грязную работу? Она ужасный человек.

Я внимательно на него посмотрела.

— Нет, — ответила я, — не думаю, что она ужасный человек. Она просто пошла на поводу у чувств.

— Большинство людей идут на поводу у чувств, дорогая, — заметил он.

— Да. Но есть люди, которые не умеют контролировать свои чувства. И такие люди представляют опасность. По крайней мере, для меня.

— Ясно, — он притянул меня к себе. — Тогда, может быть, тебе не стоит всем подряд рассказывать о своем… состоянии? — Его тон показался мне таким снисходительным, что я отпрянула.

— Хорошо, пап.

— Дурацкая шутка, — огрызнулся он.

В последнее время Дэвид начал прохладно относиться к моему отцу. Ему не нравилось, что я на него работаю; он хотел, чтобы я уволилась. Больше всего его напрягали поздние деловые встречи и концерты, куда я вынуждена была ходить по работе, обычно в компании мужчин из шоу-бизнеса. Недавно мне довелось ужинать с крайне неприятным типом, знаменитым продюсером; после этого ужина нам с Дэвидом обоим было сильно не по себе.

— Извини, — пробормотала я.

— Я вот что хочу сказать, — продолжил Дэвид. — По-моему, люди пользуются твоим диагнозом, и тебе это вредит. Они знают, что ты готова нарушать правила, можешь украсть, солгать, залезть в чужой дом и сделать бог знает что еще и тебе будет все равно… Всякие негодяи этим пользуются. У тебя есть суперсила, а они ее эксплуатируют.

— Я это так не воспринимаю, — ответила я.

— Потому что ты не негодяйка, — объяснил Дэвид. — Но поверь, в мире полно непорядочных людей. А ты… ты другая. И это привлекает тех, кто не может или не хочет нарушать правила. Они используют для этого тебя. — Он ждал, пока до меня дойдет, потом добавил: — Думаю, твой отец тоже иногда тебя использует. А Арианна… с ней вообще все ясно.

С этим было трудно поспорить.

— Ты прав насчет Арианны, — кивнула я. — Но я не думаю, что папа на такое способен.

Некоторое время мы сидели молча. Наконец Дэвид произнес: — В общем, мне кажется, тебе не стоит так открыто признаваться всем в своих чувствах. Или в их отсутствии. Тебе от этого нет никакой пользы. — Он выпрямился. — Вспомни свои исследования, — сказал он. — О чем ты мне тысячу раз говорила?

Я усмехнулась:

— Можно врать сколько угодно, если в конце концов планируешь сказать правду?

Он закатил глаза:

— Не все социопаты совершают преступления. Так зачем позволять собой пользоваться? — Он покачал головой. — У тебя есть выбор: ты можешь быть хорошим социопатом или плохим. Все зависит от тебя, Патрик. Тебе решать.

Через несколько недель мы с отцом сидели у него в кабинете и просматривали отчеты о расходах. Стояла нехарактерная для Лос-Анджелеса пасмурная погода, и, глядя в окна большого углового кабинета, я вспомнила наш с доктором Карлин разговор. Папа, прищурившись, смотрел на экран компьютера и пытался разобраться в таблице.

— Пап, а что скажешь, если я вернусь в университет? — спросила я.

Он растерялся.

— Хочу получить степень по психологии, — добавила я. — Мой психотерапевт сказала, что у меня способности.

— По-моему, это здорово, — ответил он. — Скажу больше: давно пора.

— Что давно пора?

— Найти дело по душе, — он наклонился ко мне. — А что думает Дэвид?

— Он будет рад, если я уйду с этой работы.

Отец внимательно на меня посмотрел:

— Он меня недолюбливает, да?

Я пожала плечами.

— Не в этом дело, — я решила не отвечать прямо. — Ему не нравится шоу-бизнес в целом.

— Проблема таких людей, как Дэвид, — заметил папа, — в том, что он все видит черно-белым. Не понимает, что мир состоит из оттенков серого.

Я заерзала на стуле. Мне не хотелось об этом говорить.

— Поэтому я его так люблю, — ответила я. — Мы друг друга уравновешиваем.

Папа ничего не ответил.

— В любом случае, — продолжила я, — мне полезно иметь структуру, понимаешь? Если я вернусь к учебе, у меня будут распорядок и цель.

— О, Дэвид любит распорядок, — поддразнил отец. — Он наверняка в восторге.

— Вообще-то, нет, — ответила я.

— Серьезно? Удивительно.

По правде говоря, я тоже была удивлена.

Полтора года спустя я стояла в гостиной старого коттеджа на Малхолланд-драйв. В крыше зияла дыра, сквозь которую виднелся бледный контур полумесяца, сиявшего на ясном калифорнийском небе.

Дом находился недалеко от кампуса частного университета в Западном Лос-Анджелесе, где я недавно начала обучение на втором курсе аспирантуры. В те дни у меня почти не оставалось свободного времени и уж точно некогда было шляться по чужим домам. Я взвалила на себя полную учебную нагрузку, продолжая работать музыкальным менеджером; день был занят с утра до вечера, и на мои «неортодоксальные» поступки времени не хватало. Но в тот вечер я сделала исключение. И я была не одна.

Рядом стояла моя новая подруга и любимая клиентка Эверли. Она была солисткой группы, с которой мы недавно заключили контракт. Плодовитый автор песен, талантливая вокалистка, чей стиль представлял собой нечто среднее между Мэззи Стар и Кортни Лав; недавно она выпустила демо, за которое теперь билось сразу несколько крупных рекорд-лейблов. Мы занимались подготовкой к ее живому концерту, проводили вместе много времени, и в кои-то веки я радовалась чужому обществу.

Дэвид по-прежнему пропадал на работе. Его стартап превратился в успешную компанию, они с Сэмом планировали выпустить акции в публичную продажу. Больше года Дэвид работал почти круглые сутки, готовясь к первичному размещению акций. Этот шаг должен был гарантированно упрочить его финансовое будущее и предоставить ему карьерную свободу.

В профессиональном плане мы уже не работали, чтобы сводить концы с концами: мы добились настоящего процветания. Но это дорого нам обошлось. Учеба и работа сделали нас кораблями, бесцельно плывущими в океане пассивной агрессии. Мы почти не проводили время вместе, а когда это случалось, бесконечно пререкались. Дэвид прожил со мной много лет, но так до конца и не смирился, что девушка его мечты — социопатка. Он не понимал, что диагноз «социопатия» не делал меня плохим или хорошим человеком, что это всего лишь тип личности, а качества социопата являются частью моей психологической конституции. Я начала подозревать, что он не так уж безусловно меня принимает. Он считал мою социопатию чем-то вроде последовательности решений и без проблем закрывал глаза на мои «плохие» решения, если те были ему на руку.

Я заметила, что он мгновенно переходил к осуждению социопатического поведения, которое ему не нравилось. Вместе с тем он использовал некоторые аспекты моей личности, если это служило его интересам. Например, он не возражал, когда я исподтишка наказывала тех, кто его обидел. Он мог залезть со мной в пустой дом и заняться сексом. У меня возникало чувство, будто я могу быть социопатом только с его позволения, и это лицемерие меня бесило. В обществе я постоянно сталкивалась с лицемерием по отношению к себе подобным.

После разговора с доктором Карлин я постоянно думала, что посторонние воспринимают мои черты исключительно в негативном свете. Это казалось мне очень ограниченным. Безусловно, ряд социопатических черт можно было использовать в разрушительных целях. Но, как и любым другим чертам, им также можно было найти конструктивное применение. Например, моя сниженная способность чувствовать позволяла мне принимать более прагматичные решения по сравнению, скажем, с Дэвидом, который страдал от излишка эмоций и стремился всем угодить. Я же не видела в этом необходимости, так как не испытывала чувства вины.

Чем больше я изучала психологию, тем сильнее убеждалась, что предназначение вины — подавлять личность, а не дарить свободу. Мне казалось, что люди позволяли угрызениям совести себя терзать, чтобы не понадобилось думать самостоятельно. Хотя исследований социопатии проводилось мало, пагубные последствия стыда и вины на психику были довольно хорошо изучены. Негативные аспекты вины и стыда перевешивали позитивные и могли быть эмоциональными (низкая самооценка, повышенная склонность к тревожности и депрессии) и физическими (повышенная активность симпатической нервной системы). Моя новая подруга была со мной согласна.

Эверли прекрасно знала о побочных эффектах вины. Хотя она была солисткой перспективной рок-группы, и ее успеху мешала чувствительность к мнению окружающих и всепоглощающее стремление быть для всех «хорошей». Для меня это было удивительно. Эверли объективно была хорошим человеком, даже замечательным. Вместе с тем она постоянно боролась с раскаянием. Они с Дэвидом во многом походили друг на друга. Очень добрые люди, способные на любовь и сочувствие, в избытке обладающие щедростью и в совершенстве владеющие языком эмоций — тем, чего мне больше всего не хватало, — они умели налаживать контакт с людьми и общаться посредством чувств. Оба были очень умны и талантливы. Но им ужасно мешала почти компульсивная необходимость сверяться с моральным компасом. Эверли была поражена, что я никогда не испытывала ничего подобного.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — однажды спросила она. — Большинство людей всю жизнь пытаются избавиться от вины и стыда. Я такая, — призналась она. — А ты… ты как сказочный единорог.

После такой одобрительной оценки моих социопатических черт у меня возникло чувство, что Эверли меня принимает. Дэвид в последнее время был одержим попытками заставить меня выражать эмоции и испытывать хотя бы тень стыда и вины, но Эверли приняла меня такой, какая я есть. В результате мне тоже стало легче принять себя.

— Мне как будто по дружбе передался от тебя иммунитет к вине, — сказала она, оглядывая заброшенную гостиную. — Серьезно, думаешь, я раньше вломилась бы в чужой дом? Да ни за что. Я так не могу. Но когда ты рядом — могу. — И она добавила: — Мне нравится быть твоей соучастницей.

Я улыбнулась и повернулась к старинному роялю, стоявшему в углу полуразрушенной гостиной. Дерево пострадало от стихии, покрылось слоем сухих листьев и пятнами влаги, но в остальном инструмент на удивление хорошо сохранился. Я села на скамью и нажала на клавиши. Рояль был даже не расстроен. Я повернулась к Эверли: та бродила по первому этажу.

— Нравится? — спросила я. — Я бы его купила.

— А он продается? — спросила она.

— Пока нет, — отвечала я, — но скоро будет.

— По-моему, тут просто волшебно. — Эверли шагнула вперед и осторожно оглядела гору хлама на полу. — Как ты его нашла?

— О, я еще много лет назад на него глаз положила, — ответила я. — Помнишь, я тебе рассказывала про дом, где жили старик со старушкой, которые все время возились в саду?

Она удивленно повернулась ко мне:

— Так это тот самый дом?

— Да! — восторженно закивала я. — Круто, да?

— Да. — Она рассмеялась и огляделась. — Крутая развалюха.

Она была права. Дом действительно превратился в развалины. Помимо огромной дыры в крыше, в нем также были разбиты окна, в которых проросли лианы, а кухня выглядела так, будто с 1940-х годов в ней ничего не менялось. Электричеством хозяева, похоже, не пользовались уже давно.

— А как ты узнала, что дом продается?

Я выяснила это несколько дней назад. Я уже несколько недель и даже месяцев не видела старушку со стариком в саду. Решила навести справки и узнала, что с ними случилось.

— Старика сбила машина. Он ехал на велосипеде в торговый центр за водой.

У Эверли отвисла челюсть.

— Так, значит, он мертв?

— О нет, — заверила я ее. — Они оба живы. Его просто отвезли в больницу. Но когда полиция пришла сообщить жене о случившемся… — я замолчала и огляделась по сторонам, — выяснилось, что они жили в таких условиях. — Я обвела рукой хлам и запустение. — Видимо, их переселили в другое место.

Эверли помрачнела:

— Как грустно.

Я пожала плечами:

— Зато теперь у них есть электричество и водопровод. Город продает дом от их имени. Это называется попечительством или как-то так.

Эверли снова огляделась. На ее лице отобразилось сочувствие.

— Вот это да, — сказала она, — можешь представить, как они здесь жили? В таких условиях?

— А мне даже нравится, — ответила я, подошла к парадной лестнице напротив рояля и села на крошащиеся ступени.

— Еще бы, — смеясь произнесла она.

— Дом, конечно, старый, тут нужен капитальный ремонт, — продолжила я, — зато какая у него крутая атмосфера! Напоминает дом мисс Хэвишем.

— Из «Больших надежд»? — Эверли с сомнением взглянула на меня. — Разрушенный старый особняк, который превратился в руины, когда жених мисс Хэвишем не явился на свадьбу?

Я бросила на нее самодовольный взгляд:

— Да. Эстелла сделала бы там ремонт, если бы Пип заявил, что хочет жить в Вестсайде. — Эверли понимающе кивнула.

Мы с Дэвидом уже несколько месяцев вели один и тот же спор. Он решил, что нам больше не стоит жить в Колдуотере и надо переехать в новый дом, поближе к его работе. Я нехотя согласилась, хотя любила свой дом и не горела желанием переезжать. Тем более из-за его работы. Но когда коттедж на Малхолланд-драйв выставили на продажу, я изменила свое мнение. Теперь затея с переездом казалась настоящим захватывающим приключением.

Эверли улыбнулась, подошла ко мне и облокотилась о рояль.

— Вот поэтому ты мне и нравишься, — сказала она. — Такой дом мог понравиться только тебе. И только тебе хватит смелости его купить, — она поморщилась и огляделась: — Я бы испугалась. Вспомнила бы фильм «Прорва», — добавила она. Я тоже думала об этом фильме с Томом Хэнксом[12].

— Но в фильме они отремонтировали дом, и получился шедевр, — напомнила я.

— Вот и я о том же, — отвечала Эверли. — Ты не ведаешь страха и не сомневаешься в успехе.

— Ну что тут сказать? У социопатов свои преимущества.

— Кстати, о преимуществах, — Эверли сменила тему. — Мне бы одолжить немного твоего бесстрашия перед сегодняшним концертом.

Эверли и ее группа договорились о еженедельном резидентстве в легендарном клубе «Рокси», и этот концерт был первым из многих. Я решила подстегнуть ажиотаж, вызванный их демозаписью, и позвала на выступление представителей крупных рекорд-лейблов.

Завибрировал телефон — Дэвид прислал сообщение: «Удачи сегодня, дорогая. Жду встречи!»

Я улыбнулась. Дэвиду не нравилось, что я продолжала работать у отца, и я была ему очень благодарна, что он решил поддержать меня и прийти на концерт.

«Спасибо, милый. Я так рада!»

— Это Дэвид? — спросила Эверли. — Он же сегодня придет?

— Конечно, — ответила я и убрала телефон. — Только поедет прямо с работы.

Она покачала головой.

— Никогда не видела, чтобы кто-то столько работал, как твой парень, — произнесла она. — Серьезно, если бы Бен проводил так много времени на работе, я бы заявилась к нему в офис, как Гленн Клоуз в «Роковом влечении»[13].

Бен, парень Эверли, тоже играл в ее группе. Он также являлся ее самоназванным «бизнес-менеджером». Он казался безобидным, но кое-что в нем меня раздражало. Например, мне не нравилось, как он подшучивал над ней, часто в присутствии своих «друзей» — компании постоянно сменявших друг друга людей, мечтавших о карьере в шоу-бизнесе. Он всячески сопротивлялся моим попыткам представить Эверли как независимую артистку и не обращал на нее внимания, если это не касалось группы.

Я закатила глаза при мысли, что кому-то может быть дело до местонахождения Бена, но Эверли истолковала это как неодобрение.

— Не осуждай меня! — рассмеялась она. — Ты же знаешь, какая я ревнивая. Хотела бы я быть похожей на тебя. — Она обхватила меня за шею. — Мой игривый маленький котенок!

— Прекрати. — Я попыталась вырваться. Эверли знала, что я терпеть не могу объятий.

— Но я тоже могу тебя кое-чему научить, — сказала она, — любви и ласке! — Она громко чмокнула меня в щеку. — У нас симметричный симбиоз! — воскликнула она. — Если сложить нас обеих, получится идеальный человек.

Я со смехом вырвалась из ее тисков.

— Хватит с меня на сегодня твоих уроков. — Я посмотрела на часы. — А вообще нам пора. Саундчек через полчаса.

— Точно! — Ее голубые глаза засияли. — Зададим жару!

Вечером я сидела в гримерке «Рокси» и просматривала список гостей. Как ни странно, роль музыкального менеджера идеально мне подходила, хотя по природе я была необщительной. На концертах Эверли я никогда не стояла без дела; у людей не было возможности подойти ко мне и начать длинный разговор. За исключением краткого общения с гостями из музыкального бизнеса, которых я сама пригласила, я постоянно была занята и не смотрела по сторонам. На самом деле на концертах Эверли мне некогда было даже выпить. Лишь примерно за двадцать минут после начала концерта я сбегала наверх, падала на диван и умудрялась немного поспать до начала.

Тем вечером в тесной гримерке было полно народу. Я отложила список и откинула голову на подлокотник дивана. Веки отяжелели от мягкого гула приглушенных голосов.

— Эй, — меня пихнул Тони. Я открыла глаза и улыбнулась. Тони был гастрольным менеджером группы, мне нравились его чувство юмора и располагающая улыбка. — Собираешься проспать все выступление?

— Еще чего, — лукаво проговорила Эверли и подмигнула мне. — Патрик просто любит прятаться.

— Тогда покойся с миром.

Дверь в гримерку распахнулась. На пороге возник неприятный коротышка.

— А вот и я! Можно начинать шоу, — провозгласил он. Это был Дейл, один из приятелей Бена «по бизнесу». Хотя по какому бизнесу, оставалось загадкой. Это был настоящий слизняк, ходячее и говорящее воплощение всех лос-анджелесских клише. Я его не выносила.

— Простите за опоздание, — сказал он и многозначительно почесал нос. — Битый час искал парковочное место. В итоге пришлось бросить машину аж в Уэзерли.

— В Уэзерли? — воскликнул Бен. — Но там парковка только для жильцов. Тебя оштрафуют!

— Патрик, — жалобно проскулил он с таким видом, будто это я виновата в отсутствии парковочных мест, — можешь выдать Дейлу пропуск на бесплатную парковку?

— Конечно. — Я встала с дивана. — Давай ключи, я все устрою. Что у тебя за машина?

Дейл бросил на меня самодовольный взгляд и наклонил голову. На нем была кепка с блестящей металлической эмблемой в виде буквы Z. Он указал на нее и вскинул брови, ожидая моей реакции. Я покачала головой, показывая, что не узнала символа.

— Что это такое? Я без понятия.

— Z, — изумленно ответил Дейл. — «Ниссан Z», ты чего?

— Боже, просто дай Патрик ключи, — вздохнула Эверли. — Хочешь, чтобы тебя оштрафовали?

Дейл ухмыльнулся, полез в карман и достал ключи. Брелок тоже был с большой серебристой буквой Z, и он потряс им у меня перед носом, как фокусник с дешевой ярмарки. С трудом удерживаясь от смеха, я спокойно потянулась за ключами, но он отдернул руку.

— Еще чего, куколка, — он кинул ключи на кофейный столик, — я никому не позволяю трогать свою машину. Но я не откажусь от угощения. — И он посмотрел на меня.

Эверли отшатнулась.

— Дейл, — сказала она, забыв о любезностях, — Патрик не официантка.

Дейл понял, что перегнул палку, выставил перед собой руки и округлил глаза в притворном сожалении:

— О боже! Мне очень жаль!

— Подумаешь, — рявкнул Бен и пробурчал: — А какой еще от нее толк?

— Я вообще-то не против угостить его, — ответила я, обращаясь к Эверли. Я не лукавила. Я была готова сделать что угодно, лишь бы уйти из комнаты.

В кармане завибрировал телефон.

— Вот и Дэвид звонит, — сказала я, посмотрев на экран. — Он, наверно, уже здесь. Пойду схожу за ним.

— И принеси чего-нибудь для Дейла! — крикнул мне в спину Бен.

Я спустилась по лестнице для персонала и направилась к входу в клуб. Телефон в кармане продолжал вибрировать.

— Уже спускаюсь, — ответила я. Я слышала голос Дэвида, но за ревом толпы было невозможно разобрать ни слова. — Все, я выхожу.

Я вышла на улицу и оглядела море лиц, но его нигде не было. «Странно», — подумала я, посмотрела на экран и увидела сообщение: «Застрял на работе. Умоляю, дорогая, прости! Обещаю загладить вину! Веди себя хорошо».

Я резко втянула воздух. Ничего нового, так было много раз. За последние месяцы такие сообщения стали обычным делом. Но почему-то именно в этот вечер это вывело меня из себя. Побелевшими от злости пальцами я сжала в руке телефон. Развернулась на каблуках и пошла обратно.

Прошло несколько недель. Я сидела на работе и увидела на экране новое электронное письмо. Вот что в нем говорилось:

Я прищурилась и посмотрела на экран. Письмо было без подписи, но я, кажется, знала, кто его прислал. Джинни Крузи. Мать Оливера, талантливого певца и автора песен, нашего клиента. В музыкальном бизнесе Джинни заслужила репутацию чокнутой. Я была менеджером ее сына и знала об этом не понаслышке. Эта женщина считала, что ей все должны.

Джинни полагала, что успех Оливера — ее личная заслуга и стричь купоны должна она. Как и большинство мам-менеджеров, которых я встречала, Джинни отличалась ненасытной жадностью до денег, которые заработала не она. Одного отпрыска в шоу-бизнесе ей оказалось недостаточно. Поэтому недавно она начала продвигать своего младшего сына, Лиама. Увы, Лиам даже близко не мог сравниться по таланту со старшим братом, но Джинни не унималась и умоляла отца подписать с Лиамом контракт и «сделать его звездой».

Отец, надо отдать ему должное, сделал все возможное: нанял учителей по вокалу и гитаре, стилистов и пиарщиков. В общем, помог, чем смог. Но Лиам никак не становился звездой. Он был симпатичным парнем с довольно неплохими вокальными данными, но проблема заключалась в отсутствии мотивации. Он просто не хотел быть певцом. Несколько месяцев ему отказывали все рекорд-лейблы, и наконец папа был вынужден сообщить неприятные новости.

— Мне очень жаль, — сказал он Лиаму и его матери, — мы все перепробовали, но ничего не получается. Пусть Лиам попробует еще раз через пару лет.

Несмотря на позитивный тон, папа ясно дал понять: Лиам недотягивал до брата, и ему не суждено было стать звездой, по крайней мере в обозримом будущем. Они с Лиамом пожали друг другу руки и разошлись. Тут-то Джинни Крузи и сорвалась с катушек.

Через пару дней нам начали поступать звонки с угрозами. Джинни звонила в офис в любое время дня и ночи и в ярости заявляла о своих правах. Всегда просила позвать отца, но, когда его не звали, перенаправляла свою агрессию на меня.

— Послушай-ка, детка, — сказала она однажды. — Ты мне должна! Я бросила работу, чтобы заниматься карьерой Лиама. Поэтому передай папочке, что он должен выплатить мне аванс из его аванса!

Я разговаривала с ней со спокойным безразличием.

— Обязательно передам, — успокаивающе отвечала я, — как только он вернется, в ту же секунду вам перезвонит. — Я вешала трубку и тут же забывала о нашем разговоре.

Через пару недель такого общения Джинни смекнула, что ее тактика ни к чему не ведет. Она повысила ставки и начала заявляться в офис собственной персоной. Поначалу ее визиты были неприятными, но не представляли угрозы. Но постепенно они стали все больше нас напрягать. Она приходила несколько раз в неделю, нападала на администратора и требовала, чтобы ее «принимали всерьез».

Все кончилось тем, что она заявилась в офис, размахивая бейсбольной битой, и папа решил, что с него хватит. Оповестил адвокатов, те позвонили Джинни, пригрозили судом, и больше мы о ней не слышали. До нынешнего дня.

Я перечитала письмо, представляя, как Джинни стучит по клавишам. Клянусь, я даже почувствовала ее зловонное дыхание. Я ничуть не сомневалась, что это ее рук дело, но решила на всякий случай проконсультироваться с профессионалом.

Я позвонила Энтони Паченти, сокращенно Тони, частному детективу, который иногда помогал отцу. Тони имел репутацию «детектива знаменитостей» и славился своими деликатными, хоть и не всегда законными методами. Через пару недель он перезвонил; я тут же поехала к нему в офис.

— Ты была права, это Крузи, — сказал он. — Письмо отправлено с компа в ближайшем к ее дому офисе «Федекс». — Он протянул мне черно-белое фото: на нем Джинни сидела, склонившись над клавиатурой. — Говоришь, вчера пришла еще одна анонимка?

Я кивнула. Поскольку я не ответила на ее первое письмо, Джинни продолжила их присылать, всякий раз добавляя больше конкретики и наращивая тон угроз.

— Ага, — ответила я, достала ноутбук и открыла почту. — В 20:06.

Тони кивнул.

— Значит, мы застали ее с поличным. Глянь на айпишник, — он указал на окошко на экране моего ноута и достал блокнот с записанными цифрами. — А вот айпишник того компа. — Цифры совпадали. — Теперь на время посмотри, — добавил он. — Фотография сделана в 19:30. Она дописала письмо и отправила его в 20:06.

Я вгляделась в снимок. Было видно, что Джинни в отчаянии, и я улыбнулась.

— Спасибо, Тони, — сказала я и посмотрела на него: — Ты очень помог.

Думаю, можно было со всей уверенностью заявить: дела шли из рук вон плохо. Моя личная жизнь превратилась в катастрофу. Мы с Дэвидом практически не разговаривали. В свободное время я занималась мутными делишками и всерьез начала подумывать, не лечь ли в психбольницу.

Мы с доктором Карлин не виделись несколько недель. Между учебой, работой и частыми вылазками к Джинни я не успевала даже толком поесть, не говоря уже о том, чтобы тащиться на другой конец города на сеанс психотерапии. Впрочем, это было неважно, так как мое социопатическое поведение в последнее время обострилось, и решение держаться подальше от доктора Карлин обосновывалось не столько логистикой, сколько чувством самосохранения. То, чем я занималась на досуге, подпадало под принцип Тарасофф; следовательно, мой психотерапевт перестала быть для меня подходящим доверенным лицом.

Я осталась одна.

Пальцы порхали над клавиатурой. Звонко стучали клавиши. Наутро после очередной вылазки к Джинни я сидела за столом и, вместо того чтобы работать, гуглила современные психиатрические клиники. Мое вчерашнее поведение не на шутку меня встревожило. То, что начиналось как безвредная социопатическая «игра», похоже, превратилось в нечто, совсем не поддающееся моему контролю. Меня пугала скорость, с которой мои намерения изменились — от управляемого антисоциального поведения до почти звериной злости. При свете дня стало ясно: мне нужна серьезная профессиональная помощь. И я была готова пойти на что угодно, лишь бы ее получить.

«Анорексия, — прочитала я, — биполярное расстройство, депрессия». Я изучила список заболеваний, которые лечили в престижном санатории в Северной Калифорнии. Листая перечень дальше, я нахмурилась. «Шизоаффективное расстройство, шизофрения, синдром социальной тревожности, синдром Туретта».

— Блин, — буркнула я, разозлившись, что в перечне не было социопатии, как и в словарях.

Я вычеркнула очередное название клиники в распечатанной таблице. Тридцать третье по счету. Я уже несколько часов искала, куда обратиться за профессиональной помощью, но так ничего и не нашла. Ни одна психиатрическая клиника не предлагала в перечне своих услуг лечение социопатии. Кому я только не звонила, никто не мог даже посоветовать, куда обратиться. Одна женщина объяснила, что социопатия — «клинически устаревший диагноз». «Сейчас на пике популярности шизофрения», — добавила она, что, впрочем, никак мне не помогло.

— Вы слышите голоса? — спросила она. Я ответила «нет», даже не задумавшись над ее вопросом.

Пункт два в чек-листе Клекли: «Отсутствие бреда и прочих признаков иррационального мышления». В отличие от шизофреников, социопаты не страдают симптомами психоза. Они умеют мыслить логически и верят, что способны контролировать свое антисоциальное поведение. Иными словами, социопаты совершают насилие по собственному желанию, а не по приказу таинственных голосов в голове.

— Патрик, — раздался трескучий голос моей ассистентки по внутренней связи, — тебя папа зовет.

Я глубоко вздохнула и встала из-за стола.

«Может, притвориться шизофреничкой?» — подумала я, шагая по коридору. Ведь я слышала голоса. Например, свой собственный. Он нашептывал мне, что я должна расправиться с Джинни Крузи.

— Привет, — сказал отец, когда я вошла к нему в кабинет. — Надо проверить демку «Хадсон».

Поп-группа «Хадсон», которую мы представляли, записала демо в студии звукозаписи в Голливуде, и мы уже несколько недель не могли дождаться ее готовности. Сейчас звукорежиссеры вносили последние штрихи.

Все мои мысли были о том, как сойти за шизофреничку, поэтому я не расслышала, что он сказал.

— Патрик, — одернул он меня, — ты меня слушаешь?

— Да, — ответила я, — извини, пап, просто задумалась. Так запись готова?

— Нет! — огрызнулся он. — Но она нужна мне уже давно! На следующей неделе встреча с тремя лейблами. Так что тебе придется гонять в эту студию каждый божий день и капать им на мозги, чтобы скорее закончили.

Месяц спустя я сидела в гостиной у Макса. Мы ужинали с его друзьями. Хотя с момента нашего случайного знакомства в студии прошло совсем мало времени, мы стали не разлей вода. Я была счастлива. Я радовалась, что у меня есть друг, которому нравлюсь я настоящая. Принятие оказывало на меня балансирующее воздействие. Встреча с Максом принесла долгожданное облегчение.

А вот наши отношения с Дэвидом продолжали ухудшаться, несмотря на небольшой просвет несколько недель назад. Я поймала себя на том, что ищу поводы для ссоры, провоцирую его и оправдываю свои уходы из дома его агрессией. Когда я наконец призналась, что следила за Джинни, он чуть не обезумел.

— Какого черта, Патрик? — воскликнул он. — Ты ездила к ней домой?

Эта безнадежная динамика напоминала мне о детстве и наших отношениях с мамой. Я снова пожалела, что честно ему во всем призналась.

— Да какая разница? — огрызнулась я, обидевшись на осуждение. — Я же не сделала ничего плохого. — (Чуть не сделала.) — Я себя контролировала. — (Почти.)

Обсуждать с Дэвидом мои темные желания было бессмысленно. Это всегда заканчивалось одинаково: он осуждал их и считал, что я должна их подавлять. А вот Макс относился к ним с юмором.

Я откинулась на мягкие подушки и с удивлением посмотрела на Макса, который встал и поднял бокал.

— Давайте поднимем бокалы, — сказал он. — Хочу предложить выпить за одну невероятную девушку. — Он повернулся ко мне и подмигнул: — Она совершенно чокнутая и тем не менее умудрилась сегодня получить свой первый исследовательский грант! — Он улыбнулся, а я поморщилась: мне не нравилось быть в центре внимания. — За Патрик! — провозгласил он. — Пусть ее психологические изыскания когда-нибудь приблизят нас всех к нормальности.

Я улыбнулась и закатила глаза, глядя на него поверх кромки бокала.

Все снова сели. Рядом со мной оказалась женщина, актриса по имени Мишель; она спросила:

— А какая тема твоего исследования?

— Социопаты, — ответила я, — точнее, связь между социопатией и тревожностью.

Выражение вежливого любопытства на ее лице сменилось искренним интересом. Краем глаза я увидела, что Макс улыбается. Он любил наблюдать за этими разговорами, которые всегда разыгрывались по одному сценарию.

— Погоди, — вмешалась сидевшая с ним рядом брюнетка, — а разве не все социопаты — потенциальные преступники? Это у них нет чувств? Тед Банди же был социопатом, да?

— Это не совсем так, — ответила я. — Не все социопаты — преступники. Они просто чувствуют иначе. Не так, как все.

— В этом разница между социопатом и психопатом? — спросил Тим, сидевший напротив. Он тоже был музыкантом и старым другом Макса.

— Это сложный вопрос, — ответила я. — Социопатов и психопатов часто относят к одной категории, как и людей с антисоциальным расстройством личности. — Я замолчала и подумала, как лучше объяснить: — Все дело в диагностических критериях. Антисоциальное расстройство личности диагностируют с помощью критериев из «Диагностического и статистического справочника психических расстройств». Это библия психологов. Но психопатов и социопатов нельзя оценивать по этим критериям. Для них существует специальный тест.

— А зачем им отдельный тест? — спросил Тим.

— Потому что оценивается совсем другое, — ответила я. — Диагноз «антисоциальное расстройство» не делает человека психопатом или социопатом. И наоборот.

— Тогда почему их относят к одной категории? — спросила Мишель.

— Потому что все это — разновидности одного расстройства. Как разные оттенки одного цвета, — пояснила я.

— И в чем разница между социопатом и психопатом? — не унимался Тим.

— Разницы нет, — ответила я. — С точки зрения клинической диагностики, разницы никакой. Но разграничение все же проводить надо. Есть множество исследований, доказывающих, что люди с крайнего полюса социопатического спектра физически не способны обучиться социальным эмоциям, таким как стыд и вина, — ответила я. — Я считаю их истинными психопатами, пройти нормальные этапы эмоционального развития им мешает биология. На них не действуют наказания и метод естественных последствий.

— Но разве социопаты не такие же? — спросил менеджер Макса Брайан.

— Нет, — ответила я, — поэтому их нужно рассматривать отдельно. Есть люди, набирающие высокий балл в тесте на психопатию, но значение все же ниже порогового. Они биологически способны научиться социальным эмоциям, просто нужен особый подход. Я называю их истинными социопатами. Думаю, большинству их можно диагностировать расстройство социопатического спектра.

Брюнетка Макса смотрела на меня округлившимися глазами.

— Мой бывший был таким, — выпалила она. Макс взял ее руку и ласково поцеловал.

— Хорошо, — сказала Мишель, — но как это все связано с тревожностью?

— Это я и хочу выяснить, — ответила я. Я рассказала о чек-листе Клекли и пунктах, которые лично мне казались сомнительными. — Взять, к примеру, третий пункт: «Отсутствие нервозности и психоневротических проявлений», — пояснила я. — Это значит, что социопаты не нервничают, не тревожатся и не испытывают стресса. С первым я согласна, но социопаты могут испытывать тревожность. Думаю, это самое важное их отличие от психопатов.

Мишель покачала головой и потянулась за бокалом.

— Это так интересно, — проговорила она. — А почему ты заинтересовалась этой темой?

— Погоди! — вмешался Макс. — Можно я им скажу?

Я смущенно улыбнулась и кивнула:

— Можно.

— Наша Патрик, — торжественно провозгласил он, — настоящая социопатка. — Он гордо улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— Это правда, — призналась я. — Мне поставили диагноз несколько лет назад. Я пыталась как-то лечиться, но «официальной» терапии для социопатов не существует. Поэтому я решила сама выучиться на психолога и помочь себе. — Я замолчала. — А не сидеть без дела и ждать, пока сделаю что-нибудь плохое.

Мишель круглыми глазами смотрела на меня.

— На этой ноте, — сказал Макс, встал и направился на кухню, — кому-нибудь что-нибудь принести?

У меня завибрировал телефон — Дэвид прислал сообщение: «Еду домой. Ты скоро?»

Завтра Дэвид рано уезжал из города в командировку, и я хотела увидеться с ним до отъезда. В последнее время он стал часто ездить в командировки. Компания расширялась, бывало, он по неделе и больше налаживал компьютерные системы в разных частях страны.

Прочитав его записку, я нахмурилась и огорчилась. Я понимала, что он старается наладить наши отношения. За всю свою жизнь я не знала никого, кто старался бы так сильно. Мне стало не по себе, когда я об этом подумала. Вдруг захотелось поехать домой и быть с ним. Я встала из-за стола, взяла свой бокал и заторопилась на кухню.

— Слушай, — сказала я Максу, который откупоривал еще одну бутылку вина, — мне надо идти. Дэвид едет домой.

— Черт, — он нахмурился, — он же завтра уезжает?

— Да, — ответила я, — но ненадолго. Всего на неделю.

Макс кивнул и поставил на стол открытую бутылку вина:

— Есть планы на время его отсутствия?

— Не особо.

Макс хитро посмотрел на меня:

— Тогда предлагаю ужин в «Пер Се» в четверг вечером. Ближе к девяти. Скажем, в 20:30.

Я вдруг поняла, что он говорит совершенно серьезно.

— Что ты задумал? — спросила я.

— У меня встреча со СМИ, — ответил он. — Лечу в Нью-Йорк ранним утренним рейсом за счет рекорд-лейбла. Давай со мной. Прилетим в три, я за час управлюсь с делами, и сможем заниматься чем угодно. А после ужина полетим обратно.

Я рассмеялась.

— А Дэвиду я что скажу? — спросила я и скрестила руки на груди: — «Дорогой, решила сгонять в Нью-Йорк, пока тебя нет в городе»?

— Почему бы и нет? Это не свидание. Просто двое друзей отправились в экстравагантное приключение, — настаивал Макс. — Он не станет возражать.

Я бросила на него саркастический взгляд:

— Еще как станет.

Макс пожал плечами.

— Тогда не говори ему, — с улыбкой сказал он.

Я чуть не улыбнулась и отвела взгляд:

— Ты плохо на меня влияешь.

Это была правда. В отличие от Дэвида, который всегда хотел, чтобы я подавляла свои социопатические черты, Макс со дня нашей встречи провоцировал меня их проявлять. Между нами существовало естественное и легкое взаимопонимание, которое, впрочем, нельзя было назвать совсем здоровым. Я это осознавала. Я также понимала, что, общаясь с Максом, поступаю не слишком благоразумно. Его общество действовало на меня дурманяще, с Максом я чувствовала себя сильной и непобедимой. Помогало держать дистанцию то, что я уставала от общения с ним. Он был слишком коммуникабельным для меня, имел доступ к почти неограниченным ресурсам, что нередко приводило к потере контроля. Я, напротив, предпочитала дисциплину, поэтому тщательно дозировала наше взаимодействие.

Я по-дружески чмокнула его в щеку.

— Я подумаю, — ответила я.

— Еще чего! Не думай! — крикнул он мне вслед.

Пол в ванной комнате казался самым безопасным местом. Сидя на полу, я чувствовала себя не студенткой аспирантуры с многолетним опытом исследований в области психологии, а вчерашней школьницей, впервые приехавшей в Лос-Анджелес. С психологической точки зрения я перенеслась назад во времени. «Но я по-прежнему в настоящем, — напомнила я себе, сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться. — Это всего лишь старая реакция на привычный паттерн. Нужно просто изменить реакцию».

Я поднялась с холодной плитки. Ноги болели. Я толкнула дверь и инстинктивно прикрыла глаза рукой от солнца, заливавшего пол в спальне широкими яркими лучами. Накинула халат, подошла к книжному шкафу и достала с полки учебник «Преодоление деструктивных убеждений, эмоций и поведенческих паттернов: новые методы рационально-эмоционально-поведенческой терапии». Нам рекомендовали эту книгу на первом занятии по клинической психологии. Метод рационально-эмоционально-поведенческой терапии (РЭПТ) разработал психолог из Колумбийского университета Альберт Эллис. Этот терапевтический метод помогает пациентам распознать иррациональные и разрушительные убеждения, эмоции и паттерны поведения и изменить их. Ключевым компонентом РЭПТ является модель ABC. При анализе поведенческих стратегий пациент должен выявить три элемента: активатор (А), систему убеждений, связанную с ситуацией-активатором (B), и следствие, вытекающее из данного убеждения (С).

Я решила применить модель ABC к себе. Очевидно, что стресс беспомощности, который я испытала сегодня утром, являлся активатором. Установка, что мне необходимо совершить что-то плохое, чтобы справиться с внутренним напряжением, была продиктована моей системой убеждений, сложившейся еще в далеком детстве. Следствием этих убеждений могло стать деструктивное поведение.

Я была новичком в терапевтическом вмешательстве, но эта модель казалась вполне рабочим методом выявления и предотвращения моих дурных импульсов. Все, что от меня требовалось, — осознанный анализ.

Деструктивные методы, которые я всегда использовала в качестве «лекарства» от апатии, обладали высокой эффективностью и служили ярчайшим подтверждением влияния бессознательного ума. Тяга к антисоциальным поступкам (которая была попыткой уравновесить апатию, как я теперь понимала) появилась у меня в раннем детстве, за несколько десятков лет до того, как я поняла психологический механизм, регулирующий эти процессы. Эта тяга была инстинктивной, я ее не осознавала. Возникало разумное предположение: если мне удастся вытащить эти психологические процессы из теневого сознания в область осознанного ума, если я смогу остановиться в промежутке между тревожной реакцией на апатию и убеждением, что мне необходимо совершить деструктивные действия, чтобы прогнать апатию, смогу ли я изменить свою систему убеждений и — как следствие — свое поведение?

Я захлопнула учебник. Внезапный прилив решимости придал мне сил.

— Будь что будет, — произнесла я вслух. — Если я никак не могу найти врача, который мне поможет, стану таким врачом сама и вылечу себя.

Той ночью я не спала. Лежала в кровати и смотрела на потолок, пока бледные лучи солнца наконец не проникли в углы комнаты. Вот-вот должен был прозвонить будильник Дэвида. Когда раздался сигнал, я закрыла глаза и притворилась спящей. Дэвид встал, пошел в душ, оделся, поцеловал меня в щеку и ушел на работу. Я ждала, пока он уйдет; минуты казались часами. Когда его машина скрылась за углом, я вскочила, оделась и поехала к Эверли. Она вручила мне чашку кофе, не успела я переступить порог.

— Спасибо, — охрипшим от усталости голосом сказала я.

Эверли проводила меня в гостиную. В камине потрескивали дрова. Она усадила меня на диван, подперла голову рукой и обеспокоенно на меня посмотрела.

— Бена нет дома, — сказала Эверли. — Он весь день будет в студии. Рассказывай, что с тобой творится.

Я глубоко вздохнула и заговорила. Описала наши с Дэвидом проблемы и мое им недовольство. Призналась, что внутреннее напряжение вернулось, рассказала, что мне удалось выяснить в ходе своих изысканий. Наконец поделилась подробностями наших сложных отношений с Максом, рассказала о ситуации с Джинни и событиях вчерашнего вечера. Эверли внимательно слушала, а я без утайки признавалась во всех своих мыслях, побуждениях и поступках. Когда я закончила, она откинулась на диванные подушки.

— Господи, Патрик, — выпалила она.

— Я просто вообще перестала понимать, что происходит, — пожаловалась я. — Я как будто схожу с ума.

— Одно могу сказать точно, — ответила Эверли, — Джинни Крузи — стерва.

Это был неожиданный комментарий, и я рассмеялась. Но потом она сказала кое-что еще более неожиданное.

— И у тебя есть чувства к Максу. — Было странно, что кто-то другой звал его Максом: это была единственная ложь в моем чистосердечном признании. Я не стала называть его настоящее имя.

— Конечно есть, — я пожала плечами. — Мы друзья.

— Не строй из себя дурочку. Вы буквально не расстаетесь… Ты мне о нем никогда не рассказывала, и даже то, как ты описала вашу первую встречу… Не упирайся, он тебе нравится, — произнесла она. — Я тебя не осуждаю. Но, судя по описанию, тебя к нему тянет. Похоже, ты влюбилась.

— Я уже влюблялась раньше, Эверли, — ответила я несколько резковато. — Это не любовь.

— Тогда что?

— Не знаю, — призналась я. — Это я и пытаюсь объяснить; я чувствую не так, как все люди. — Я откинула голову на спинку дивана. — Даже когда распознаю ту или иную эмоцию, я не всегда ее испытываю. Умом понимаю, но не проживаю чувство, и в этом проблема. Так было всегда, — я пожала плечами. — Но в данном случае это не только проблема, но и выход. Я могу просто перестать испытывать то или иное чувство, в любой момент «выключить» эмоции. Тогда какая разница, влюблена я или нет?

— Ты же этого не хочешь, — терпеливо отвечала Эверли. — Ты хочешь чувствовать. Я знаю, ты стараешься. — Она с сочувствием посмотрела на меня. — Но у тебя нет выбора. — Она перевернула мою руку и подняла ее, как чашу весов. — А когда базовые эмоции усиливаются, — она подняла другую мою руку, — усиливаются и сложные.

— Но мои чувства к Максу несложны, — сказала я и добавила: — Это как твой теннис.

Эверли в недоумении подняла брови.

— Ты любишь играть в теннис, — объяснила я, — но Бен не любит. И что же, ты бросила теннис? Нет! Просто играешь с кем-то другим.

— Но это не теннис, Патрик, — огрызнулась Эверли. — Сделай мне одолжение, — она выхватила у меня телефон, — покажи мне фото Макса.

— Нет, — ответила я.

— Почему? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы мы нормально об этом поговорили? Нам обеим прекрасно известно, что Макс — не его настоящее имя. Все это очень сомнительно! И ты это знаешь!

— Ого, — я сложила руки на груди, — всю жизнь меня стыдили за то, что я не испытываю чувств. А теперь ты стыдишь меня за то, что я их испытываю? — Я фыркнула. — Боже, что за шум?

— Я не указываю тебе, что чувствовать, — объяснила Эверли, не отреагировав на мою уловку по отвлечению внимания. — Я просто констатирую факт: ты в него влюблена. Кстати, думаю, именно поэтому, моя дорогая, вернулось твое внутреннее напряжение. Ты чувствуешь себя в ловушке. В капкане чувств!

— Я просто устала, — ссутулившись, призналась я. — Я люблю Дэвида больше всего на свете, никогда и никого так сильно не полюблю. Но ты должна понять… — я взглянула на Эверли, — максимум любви, на который я способна, — это минимум Дэвида. А он ждет, что я буду любить его так же. У меня не получается, он принимает на свой счет… Выходит, я будто нарочно его недолюбливаю, если так можно выразиться. — Я покачала головой. — Вот и приходится притворяться, что у меня есть чувства, которых на самом деле нет, хотя они есть, но не такие, как он хочет. — Я вздохнула. — Меня это просто бесит.

— Но почему ты с ним об этом не поговоришь? — спросила она. — Почему не скажешь то же, что только что сказала мне? Во всех отношениях бывают проблемы…

— У нас с тобой не бывает, — возразила я. — И у нас с Максом тоже не бывает. Он не ждет от меня проявлений ласки и эмоций. Ему все равно. Поэтому нам так хорошо вместе. Он на меня не давит, понимаешь? С ним я никогда не испытываю стресс. Он просто меня понимает.

— Он просто попал под твое темное очарование, — парировала она. — Но неважно. Ты знаешь, что Макс — кем бы он на самом деле ни был — не решит твоих проблем. Он — всего лишь новое лекарство. И это нормально. Можешь радоваться, можешь сбежать со своей новой игрушкой. Делай что угодно, если хочется. Только запомни: когда все это закончится, твои проблемы никуда не денутся. — Она погрозила мне пальцем. — И не только проблемы с Дэвидом.

— О чем ты?

— Кто ты, Патрик? — спросила Эверли. — Со мной ты одна, с Дэвидом — другая, с этим Максом — третья. Но какой ты становишься, оставаясь наедине с собой?

Полено в камине потрескивало и рассыпалось искрами. Я уставилась на дерево; меня загипнотизировало пожиравшее его пламя. Снова вспомнилась «Алиса в Стране чудес». Чеширский Кот тоже спрашивал Алису, кто она.

— Не знаю, — ответила я.

— А по-моему, знаешь, — возразила Эверли. — Думаю, тебе это прекрасно известно. Проблема в том, то ты не позволяешь себе быть этим человеком, этим целостным человеком. И никогда не позволяла. И как же, скажи на милость, Дэвиду тебя принимать, если ты сама себя не принимаешь?

Я неотрывно смотрела на огонь. Эверли проследила за моим взглядом.

— Короче, — сказала она, — ты должна перестать вести двойную жизнь. Ты несчастна. Несчастна потому, что никогда не бываешь по-настоящему собой. Ты должна научиться просто быть собой. Все время. Со всеми людьми.

— А что потом? — спросила я.

Эверли улыбнулась и ласково пнула меня ногой:

— А тебе не все равно?

В те же выходные Дэвид съехал. Мне было невыносимо смотреть, как он собирает вещи. Я знала, что должна огорчаться, и действительно чувствовала себя расстроенной, но это чувство, как всегда, существовало отдельно, а я — отдельно. Я будто жевала безвкусную жвачку, и это лишь усиливало мою злость.

— Ты точно этого хочешь? — спросил он, погрузив в машину последние вещи.

— Нет.

Он выглядел раздавленным. Это напомнило мне наше первое расставание, еще в подростковом возрасте.

— Патрик, я тебя люблю, — сказал он, положил руки мне на бедра и прижался лбом к моему лбу. На миг мне показалось, что я сейчас заплачу, но этого не случилось; ощущение возникло и исчезло, не успела я даже его испытать, как бывало уже много раз. В конце концов Дэвид сел в машину и уехал.

Стоя там и глядя ему вслед, я поняла, что время пришло. Если что-то и могло вызвать у меня чувства, так это расставание с Дэвидом. «Сейчас или никогда», — решила я. Я не шевелилась и мысленно приказывала себе расплакаться. Я простояла у дома двадцать минут, а потом все же сдалась. Даже в самый пронзительный момент у меня не возникло никаких эмоций. Я чувствовала себя как обычно. Ни рыба ни мясо. Я развернулась и пошла в дом.

Закрыв за собой дверь, я очутилась в тишине пустого дома. Густое безмолвие навалилось тяжелым одеялом — и я ощутила усталость. Села на диван и стала смотреть себе под ноги, пока не расслабились веки. Вспомнились постеры со скрытыми картинками, которые проступали, если долго на них смотреть, — стереограммы. Как же меня бесили эти постеры. Сколько я на них ни смотрела, у меня никогда не получалось увидеть тигра или цветок. Я смотрела и смотрела, но не видела ничего, кроме бессмысленной мозаики форм.

Сейчас же происходило прямо противоположное. Глядя на деревянные доски пола, не образующие никакого узора, я сумела отстраниться от мыслей. Мысли плыли, как облачка, мое внутреннее и внешнее пространства находились в идеальной гармонии. Неспособность видеть скрытые картинки не раздражала: я просто признала, что их нет.

«Кто же ты, Патрик?» — спросил мой ум, парящий отдельно от тела. Я так и не нашла ответа на этот вопрос. Но я точно знала одно: хватит искать его в других людях. Я всегда наивно полагала, что мой путь социопата к просветлению невозможно пройти в одиночку. Я искала единомышленников, отношений с «хорошими» людьми, которые привязывали меня к «нормальному» существованию; суррогатного общения, которое помогало мне принять себя. Но теперь, оставшись в полном одиночестве, я поняла то, что все это время было на ладони.

Мне было все равно.

Мне было все равно, есть ли рядом люди, похожие на меня. Меня не тяготило одиночество.

Обычно люди старались всеми силами избегать социопатов, но я всегда надеялась их встретить. Пока другие ребята в школе играли в спортивные игры, я влезала в чужие дома. Пока девочки играли в дочки-матери и мечтали о заветном признании в любви, я пошла по другому пути. Я тоже мечтала услышать три заветных слова. Но это были другие слова.

Мне все равно.

Я проснулась от вибрации телефона на дощатом полу. Несколько раз моргнула, оглядела незнакомые стены. Сначала не поняла, где нахожусь; это было приятное чувство. Потом все вспомнила. Телефон снова зазвонил. Я вздохнула и скатилась с кровати. Пружины допотопного матраса протестующе скрипнули. Я нажала «ответить», не глядя на экран, и прислонила телефон к уху.

— Который час? — спросила я.

— Час шоу! — пропела Эверли. — Мой последний концерт в «Рокси», прямо не верится. Не представляешь, как я волнуюсь. А ты во сколько сможешь прийти? Знаю, обычно ты бываешь вечером, но, может, сегодня сможешь пораньше? — Она замолчала. — Например, прямо сейчас?

Я закрыла глаза рукой и прокляла утреннее солнце, которое слепило мне глаза, отражаясь от белых стен маленькой спальни.

— Сейчас не могу, — ответила я и разозлилась на себя, что проспала. — У меня смена в центре, и мы с папой договорились вместе поехать на концерт. — Эверли застонала. — Но ты не волнуйся, — успокоила я ее. — Я успею до начала.

— Хорошо, но после пойдем к Дориану, — заявила она, — и чур без отговорок!

Я согласилась и повесила трубку, перекатилась на живот и выглянула в окно. В районе Бенедикт-Каньон женщина выгуливала собаку; я понаблюдала за ней, наслаждаясь своей невидимостью. В чужой спальне, где внешний мир не подозревал о моем существовании, я ощутила гармонию, какой не испытывала уже давно. Мне нравилось прятаться, а сейчас, когда прощальные слова Макса все еще звенели у меня в ушах, мне казалось, что это к лучшему.

— Неудивительно, что у тебя нет друзей, — произнесла я вслух.

Макс был прав. Мои любимые занятия, нежелание делиться, неприятие ласки — все это не располагало к налаживанию отношений. По крайней мере, в традиционном смысле. Я любила людей. Я правда их любила. Но моя любовь отличалась от любви в общепринятом смысле. Не всякий согласился бы на такую любовь. Кроме того, я не нуждалась во взаимных чувствах. И вообще предпочитала, чтобы о моей привязанности никто не догадывался. И чтобы она меня ни к чему не обязывала. Не потому, что мне было все равно, а потому, что я любила иначе. Я прекрасно понимала, что лишь на расстоянии становлюсь удобоваримой. При близком контакте не всякий меня вынесет.

Я еще немного полежала на кровати, наслаждаясь тишиной и покачиваясь на приятных волнах апатии. Потом встала и подошла к стенному шкафу.

— Нет смысла ехать домой сейчас, — обратилась я к пустому дому и открыла дверцу.

Навесная полка для обуви раскачивалась и слегка дребезжала. В шкафу оказалась в основном мужская одежда. Я перебрала вешалки и за неимением лучшего выбрала мужские брюки и старую рубашку на пуговицах. Но потом увидела платье. Простое, прямого силуэта, с заниженной талией и кружевным воротником. Я провела рукой по вороту и печально улыбнулась, представив старушку, которая здесь жила. «Какая она была красивая в этом платье», — подумала я.

Я повернулась к полке для обуви. Взгляд упал на идеальные кожаные лодочки, и я недовольно нахмурилась, поняв, что не влезу в них. Тогда я выбрала мужские оксфордские туфли, которые были мне слегка велики, и обула их на толстые носки. Я одевалась не спеша. Закончив, посмотрела в зеркало. Стоя перед зеркалом в платье с цветочным узором и устаревшим силуэтом, я напоминала скорее домохозяйку 1950-х годов, чем социопатку двадцать первого века.

Я чувствовала себя невидимой. Это было мое любимое состояние. Но у невидимости имелась обратная сторона. «Одно дело — носить маску, которую выбрал сам, — подумала я, разглаживая складки на платье, — и совсем другое — втискиваться в костюм, который выбрали для тебя».

Такое не раз происходило с людьми, знавшими о моем диагнозе. Черты моей личности, которых они не замечали или не желали замечать, вызывали у них дискомфорт, и им хотелось «принарядить меня», облечь в собственные представления о том, как должен чувствовать, вести себя и реагировать социопат. Это был чистой воды самообман, но им казалось, что их обманываю я: они придумывали себе фантазию, а потом, когда их выдумка рассыпалась, винили меня. Это очень меня тревожило и выбивало из колеи.

Я медленно спустилась по лестнице. В гостиной сквозь дыру в крыше водопадом лился солнечный свет. Взгляд упал на рояль, и я помрачнела. Правда заключалась в том, что одной мне было лучше. Не потому, что я не любила людей и человеческую компанию, а потому, что не могла удержаться, чтобы не начать соответствовать их ожиданиям. Я давно поняла, что, поскольку не умела налаживать контакт традиционными способами, моя личность вела себя как зеркало. Я также знала, что склонна становиться такой, какой меня хотели видеть окружающие, потому что мне это было на руку. Где лучше всего прятаться? Конечно, на самом виду. Когда я начинала зеркалить интересы окружающих, это завораживало их до такой степени, что они не замечали фальши. Не обращали внимания на то, что я очень громко смеюсь, достаточно редко плачу, смотрю и не моргаю.

«Поверхностное обаяние…» — подумала я. Первый пункт чек-листа Клекли, главная черта «классического» социопата, примета человека речистого, но неискреннего в межличностном общении. Как точно меня это характеризовало! Люди, впрочем, не догадывались, что социопаты приобретают это обаяние не в результате некой добровольной сделки с дьяволом. Это копинговый механизм, рожденный необходимостью. Я редко прибегала к нему для манипуляций; как и многие другие социопаты, я пряталась за ним, чтобы скрыть свои социопатические черты, так как это было необходимо для выживания. Я делала это не потому, что боялась, а потому, что знала: окружающие меня боятся. А люди склонны отворачиваться от своих страхов, хотя некоторых они, напротив, притягивают.

Снова зазвонил телефон, и я приготовилась увидеть сообщение от Макса. Но писал отец: «Заеду за тобой в 21».

Прочитав его сообщение, я расслабилась. Папа поймет, как поступить. Он обладал безграничным терпением и никогда меня не осуждал. У него получалось говорить со мной на равных и оставаться объективным. Он не мог поставить себя на мое место, но умел рассуждать рационально. В этом я и нуждалась: в человеке, который способен мыслить логически, без примеси эмоций и у которого нет на меня собственных планов.

День на работе прошел без происшествий. Я вернулась домой и сидела на крыльце. Папа уже выехал, но я не находила себе места. Пересчитывала кирпичи на крыльце, коротая время, и наконец двор осветили фары. Я вскочила и выбежала навстречу отцу.

— Извини за опоздание, — сказал он, когда я открыла дверь машины. Я кивнула, села и прислонилась щекой к окну. Отец с любопытством взглянул на меня: — Все в порядке?

Не успел он вырулить на улицу, как я заговорила. С ним я могла рассуждать о чем угодно. Сначала я объяснила, что решила уйти из шоу-бизнеса. Слова лились рекой, я призналась, как опасна для меня эта работа. Рассказала о своей научной работе, практике в центре психологической помощи, о том, что надеялась помочь людям, как бы странно это ни звучало.

— Я понимаю, как это выглядит, пап, но в этой работе неважно, что я социопат. Возможно, это даже плюс. — Я задумчиво теребила ремень безопасности. — Мои пациенты не ждут от меня эмоций, понимания, налаживания взаимосвязи. Они даже не ждут, что я буду говорить. Я должна лишь наблюдать. — Мне пришла в голову подходящая аналогия. — Это похоже на проникновение в чужие дома, только в психологическом смысле. Я проникаю не в дома, а в головы.

Он молчал, но слушал меня внимательно. Когда я договорила, он глубоко вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, — давай сначала обсудим работу. Я понимаю твои опасения, Патрик, но увольнение — серьезный шаг. Это безответственно.

Я была с ним не согласна.

— Безответственно продолжать вращаться в нездоровой среде, — ответила я. — Ты должен понять: пустить социопата в шоу-бизнес — все равно что поручить лисе охранять курятник. Искушения на каждом шагу, а я очень плохо умею себя контролировать. — Я задумалась, как сформулировать следующее признание. — Помнишь Джинни Крузи?

Отец молча выслушал мой рассказ о проделках Джинни. Я во всех подробностях рассказала, как она меня шантажировала, о письмах и звонках. Призналась, что выслеживала ее и стояла у нее во дворе, испытывая желание причинить ей вред, и объяснила, почему не донесла в полицию.

— Я прекрасно понимаю, что вела себя безрассудно, — заключила я и вздохнула с облегчением: — Поэтому и решила пойти в полицию.

Отец аж побелел от услышанного.

— Патрик, — тихо и напряженно проговорил он, — давно это длится?

— Около года.

Он покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Затем устало потер глаза: он часто делал так еще в Сан-Франциско. Увидев этот жест, я догадалась, что он раздосадован моей неспособностью понять какую-то очевидную для него вещь; и с годами ничего не изменилось: я до сих пор не понимала причины его досады.

— Пап, — спокойно произнесла я, — отдышись. Все в порядке.

— В порядке? — воскликнул он и взглянул на меня как на ненормальную. — Как ты можешь говорить, что все в порядке, когда имела дело с этой сумасшедшей, с этой… — Он не закончил. Я утешительно кивнула.

— С этой социопаткой? — рассмеялась я.

— Я не это хотел сказать, — огрызнулся отец.

— Почему же? — с мягким укором проговорила я. — Социопаты именно так себя и ведут. Используют окружающих, не испытывая ни сострадания, ни страха перед последствиями.

Он неловко заерзал на сиденье.

— Но ты не такая, — сказал он.

— Точно? — спросила я. — Ты слышал, что я сейчас тебе рассказала? Я такая же, пап. — Я сложила руки на груди. — Видишь? В этом и проблема. Я сама не знаю, кто я, не больше твоего.

Он нахмурился, на миг перестал следить за дорогой и повернулся ко мне.

— Нет, Патрик, — спокойно проговорил он, — ты неправа. — Он печально, но ласково покачал головой. — Я знаю тебя, детка, — продолжил он. — Ты сильная, умная, преданная. И очень храбрая.

Я пожала плечами:

— Легко быть храброй, когда тебе все равно.

— А знаешь, что еще легко? — возразил он. — Все время поступать плохо. Выбирать путь наименьшего сопротивления. Но ты не такая. Ты этого не делаешь. — Он потянулся и пожал мою руку. — По-моему, ты всегда шла путем наибольшего сопротивления. И этот путь может быть сложным, дорогая. Я-то знаю. Поэтому говорю тебе: ты не одна. — Он покачал головой. — Пока я жив, Патрик, ты никогда не будешь для меня невидимкой. — Он снова повернулся и посмотрел на меня. — И мы вместе найдем выход из любой ситуации, обещаю.

На миг я ощутила незнакомое мне чувство благодарности. Чем я заслужила такого союзника? Чем я заслужила все, что имею?

— Пап, я люблю тебя, — тихо произнесла я.

— Я тоже тебя люблю. — Он улыбнулся и снова сжал мою руку, затем схватился за руль. — И когда ты соберешься в полицию, я пойду с тобой.

Я нахмурилась и отклонила его предложение.

— В этом нет необходимости, — ответила я. — Не надо тебе в это лезть.

Он вопросительно посмотрел на меня:

— Но ты же не собираешься признаваться, что следила за Джинни?

— Конечно нет, — фыркнула я. — Зачем себя подставлять?

— Я тоже так считаю, ясно же, что она ненормальная! Это ты жертва. — Он выдержал паузу — как мне показалось, нарочно, — и добавил: — Так что ты права: меня лучше не вмешивать.

Я уставилась на приборную доску. Кожаный узор напомнил мне картину Ротко, которая мне всегда нравилась.

— Что это значит? — услышала я свой голос.

— Она же тебя шантажировала, — встревоженно ответил он. — Если вмешаюсь я, это только все усложнит… Понимаешь, о чем я?

— Нет, — прямо ответила я.

Он вздохнул. Мой ответ его раздосадовал: он, очевидно, надеялся, что я сама догадаюсь, к чему он клонит.

— Лучше скажи, что у нее твои компрометирующие фотографии, — проговорил он. — Это же логично. С какой стати ей шантажировать тебя моими фотографиями?

В салоне вдруг стало трудно дышать. Мое сердце забилось медленно, а взгляд зарылся глубже в кожаные трещинки.

— Не знаю, — осторожно ответила я, — но она же так сделала.

— Да, — с преувеличенным спокойствием ответил он. — Но, если ты скажешь, что у нее твои фотографии, не надо будет вмешивать меня. На тебе все начнется и закончится, а мне не надо будет отвечать на дурацкие вопросы.

Несколько секунд я сидела неподвижно, а потом произнесла:

— То есть ты просишь, чтобы я ради тебя солгала.

— Дорогая, — напирал он, — ты все равно не собираешься рассказывать им всю правду. — Он выжидающе смотрел на меня. — Естественно, я тебя не заставляю, можешь не врать, если тебя это смущает. — Он глубоко вздохнул. — Но я же знаю, что это тебя не смущает. И ты меня выручишь. — Он улыбнулся и подмигнул мне. — Ладно, хватит об этом, — сказал он и остановил машину. — Пойдем, шоу начинается.

Я открыла было рот, но дверь с моей стороны распахнулась.

— Добро пожаловать в «Рокси», — сказал парковщик.

Я не сразу поняла, что происходит. Меня ослепили вспышки фотоаппаратов, и я прикрыла глаза рукой. Я и не заметила, что мы приехали. Я ощущала полную растерянность и шок, и мне отчаянно хотелось убраться подальше от отца, который явно не осознавал всей неуместности своей просьбы.

Парковщик протянул мне руку, и я вышла из машины. Не оглядываясь, направилась к кассам, пройдя мимо очереди, которая тянулась на весь квартал. Кивнула привратнику, который снял бархатный шнур и впустил меня. В клубе меня сразу окружила толпа. Я прищурилась в темноте, пробираясь вперед по коридору. Я чувствовала себя невидимкой, но теперь мне это не нравилось. Все плыло перед глазами. Пол под ногами казался неустойчивым. Я направилась к барной стойке, оглядела толпу в поисках знакомого лица или кого-то, кто хотя бы взглянул на меня и заметил мое существование. Но я была одна.

На миг мне захотелось закричать, и я решила, что так и сделаю. Захотелось пнуть стоявшую передо мной девчонку, чтобы ее голова запрокинулась. Выдернуть шпильку из ее волос и воткнуть ее в шею парню, что стоял рядом. Что угодно, лишь бы унять безудержно нараставшее напряжение. Стресс беспомощности. Внутреннее онемение, толкавшее меня на дурные поступки. Эмоциональную нищету.

И тут я увидела его.

— Дэвид! — воскликнула я.

Он стоял за столиком, элегантно облокотившись о него локтем, а рядом был бокал с его любимым джин-тоником.

— Дэвид! — снова крикнула я, помахала ему над головами и чуть не завизжала от радости.

Меня затолкали, я пошатнулась вбок, но он успел меня увидеть, сделал шаг и взял меня за руку. Я позволила ему себя удержать, собралась с мыслями. А потом бросилась ему в объятия.

Мы стояли и молча обнимались. Я растворилась в нем, ухватилась за сам факт его существования, как за спасательный круг, державший меня на плаву в бурных волнах.

— Привет, — сказал он через несколько секунд. — Ты в порядке?

— Нет, — прошептала я, уткнувшись ему в шею. — Нет. Нет. Нет. Нет. — Но шум толпы заглушил мои слова.

Дэвид отодвинулся и посмотрел на меня.

— Ты в порядке? — повторил он.

Я взглянула на него. Неоновые огни над барной стойкой отбрасывали на лицо цветные тени, и мне стоило больших усилий, чтобы не признаться. Хотелось броситься к нему и умолять меня спасти. Признаться во всем: что я любила его, нуждалась в нем, что мне мучительно его не хватало. И не только потому, что лишь с ним я когда-то ощущала себя в безопасности. Не только потому, что лишь в его объятиях я чувствовала себя как дома, а потому, что он и был моим домом. Лучший человек, которого я когда-либо знала, лучший на свете человек — а кто такая я?

— Я не знаю, — тихо ответила я.

В этом крылась главная проблема. Для меня не существовало иной реальности, кроме той, которую я сама себе придумывала. Я никогда не говорила правду, всю правду без утайки. Так стоило ли начинать сейчас?

— Эй, — он встревоженно посмотрел на меня. — Как это, «не знаю»? — Он положил руку мне на талию. — Что случилось?

Я смотрела на него, слегка приоткрыв рот, и думала, как отреагировать. Я перебирала свои эмоциональные опции, будто вращала цветовое колесо и выбирала оттенки. Например, я могла притвориться грустной и уязвимой, опустить голову ему на плечо и жалобно попросить отвезти меня домой. Могла стать очаровательной и соблазнительной, затащить его в наш офис по соседству и отвлечь желанием, пробудив в нас обоих первобытную страсть, от которой я испытывала физическое наслаждение, при этом внутри оставаясь практически невозмутимой.

«Основные аффективные реакции недостаточны или отсутствуют», — пришло мне на ум. Десятый пункт чек-листа Клекли, описывающий неспособность социопатов испытывать определенные эмоции. Я впервые осознала, как точно он меня характеризует. Я всю жизнь занималась «подбором» подходящих чувств. Мораль не толкала меня навстречу подходящей эмоции. Я перебирала их наугад. Эмоции напоминали одежду, украденную из чужого шкафа: безжизненную, мертвую, лишенную естественной искры. Таким был и мой эмоциональный опыт: разнообразное меню аффективных реакций. Выбрать подходящую помогало лишь наблюдение за окружающими.

Дэвид нахмурился, и я догадалась, что выбирала слишком долго. Я также осознала всю глубину его отрицания. Он, как и все мои знакомые, пал жертвой того же проклятия и проецировал на меня свои чувства, вместо того чтобы видеть меня такой, какая я есть. Дэвид был хорошим человеком и хотел, чтобы и я стала хорошим человеком. А как я поступала с хорошими людьми? Я пользовалась их слабостью. Развращала их. Портила. Но я не собиралась поступать так с Дэвидом. Я и без того слишком долго это делала.

Я вымучила слабую улыбку, выбрала сектор с противоположной стороны круга и решила изобразить безразличие.

— Ничего не случилось, — уверенно ответила я. Мой голос был спокойным. — Не могла найти прилавок с мерчем. — Я указала на прилавок в углу. — Вечно забываю, где он, — как ни в чем не бывало добавила я.

Дэвид нахмурился. Мне явно не удалось его убедить, и я решила наврать еще сверху, чтобы сгладить углы.

— Извини, если тебе показалось, что я не в порядке… Мы были у Эверли, весь день пили. — Я улыбнулась и покачала головой, будто реагируя на шутку, известную только мне. Я понимала, что намеренно причиняю ему боль и подбираю слова, чтобы вызвать самые пугающие для него эмоции: смятение. Чувство собственной неважности и непричастности к происходящему.

Он глубоко вздохнул:

— А я думал, ты по четвергам работаешь в центре психологической помощи.

Его посыл был кристально ясен. Он любил меня. Таким незаметным образом он показывал, что слушал меня внимательно, когда я рассказывала о своем рабочем графике. Он пытался продемонстрировать, что даже сейчас готов принимать меня. Но с меня было довольно. И мне было все равно.

«Равнодушие в межличностных отношениях», — подумала я. Двенадцатый пункт чек-листа Клекли, описывающий нежелание социопата положительно реагировать на доброту и доверие.

Я закатила глаза.

— Да, но не сегодня, — я изобразила раздражение. — Решила сбежать с работы ради шоу. — Ложь далась мне без усилий. Потом я приготовилась нанести последний удар его рушащейся защите. — А что ты здесь делаешь?

Он побледнел, и мне показалось, что Дэвид сейчас сломается. Но он выстоял.

— Мы же договорились еще несколько недель назад, — Дэвид снова попытался до меня достучаться. — Последний концерт Эверли. Я знал, что это важно для тебя. Хотел поддержать, понимаешь? — И он тихо добавил: — Я приехал ради тебя.

Я задумчиво кивнула и выпятила губы, будто злясь на свою забывчивость.

— Хм, правда? Не помню. — Я пожала плечами. — Но ты молодец, что приехал.

И я стала наблюдать, как он пытается осознать мое предательство. До него доходило гораздо медленнее, чем я ожидала. Его глаза растерянно бегали, но я не делала ничего, чтобы ему помочь.

Я широко и фальшиво улыбнулась, раскинула объятия и шагнула навстречу, чтобы обнять его. Это подчеркнуто неловкое проявление публичной привязанности служило двум целям. Во-первых, он должен был убедиться в моей неискренности, а во-вторых, начисто забыть об искреннем первом объятии, когда я на миг дала слабину. Но когда он крепко обнял меня за талию, меня накрыло лавиной грусти. В его объятиях было так спокойно. Так хорошо. Так по-настоящему.

— Я люблю тебя, — прошептала я очень тихо, чтобы он не услышал.

Этот покой иногда снисходил на меня рядом с Дэвидом, но был недолговечным. Признак нашего несостоявшегося будущего мучил меня, как синдром фантомной конечности, одновременно казался реальным и нереальным, и это сводило меня с ума. Мне хотелось никогда его не отпускать, замереть в этом покое. Но я знала, что это невозможно.

Дэвид, как и все остальные люди, нуждался не только в покое. Он не мог довольствоваться моим скудным эмоциональным репертуаром и фальшивыми реакциями. Ему нужен был человек, для которого любовь была бы не просто естественным, а всепоглощающим чувством — неотъемлемой частью существа.

Я призвала на помощь все свои силы и отпустила его, тем самым показывая, что готова уйти. Но он не отпускал меня, в последний раз попытавшись лаской раскрыть мой блеф. Ему это почти удалось. Я на миг представила, каково это — не отпускать его, поддаться мечтам о нашем совместном будущем, жизни, полной смеха и любви, музыки и книг, — лучшего, что есть в этом мире. Моя решимость ослабевала, я слишком этого хотела… И тут кое-что привлекло мое внимание.

Какое-то движение в противоположном конце зала, которое я уловила боковым зрением, но не осознала, пока это не стало неизбежным. Это был Макс, он стоял и смотрел на меня. Стоял расслабленно и обнимал за плечи тощую блондинку, которую я раньше никогда не видела. Судя по всему, он уже давно за нами наблюдал.

— Господи, — прошипела я, перестала обнимать Дэвида за шею и отступила назад. — Я сейчас вернусь, — бросила я и направилась в сторону Макса.

— Какого черта ты явился? — я даже не пыталась скрыть свою ярость.

Он ухмыльнулся.

— Я пришел на концерт, — протянул он и отсалютовал Дэвиду бутылкой пива, — хотя, кажется, он начался раньше времени. — Он издевательски усмехнулся и наклонился вперед; шея блондинки чуть не сломалась под его весом. Он явно был пьян.

Я сухо улыбнулась его спутнице и указала на бар.

— Извините, не оставите нас на минутку? — Блондинка кивнула и, кажется, с облегчением направилась к бару в лобби. Макса тем временем понесло.

— Я тебе наскучил? — спросил он. — В этом дело? Надоело морочить мне голову и решила вернуться к мистеру Идеальному Парню и морочить голову ему? — Он указал на меня одной рукой и показал Дэвиду поднятый вверх большой палец. Я с отвращением повернулась и увидела затылок Дэвида, скрывшийся в толпе. На столике стоял недопитый коктейль.

— Иди ты, — прошипела я сквозь стиснутые зубы.

— Ну уж нет, — ухмыльнулся он, — никуда я не пойду.

— Почему ты решил, что тебе что-то светит, ты, пьяный дурак? — накинулась я на него. — Ты только посмотри на себя. Господи, надо было предвидеть, что ты выкинешь нечто подобное.

— Нет, это мне надо было предвидеть! — завопил он, привлекая к себе внимание, хотя ему этого явно не хотелось. — Не понимаю, почему я удивлен. Ты же меня с самого начала предупредила, что ты гребаная социопатка. — Он рассмеялся. — Ты не способна любить! Тебе нет дела ни до кого… даже до самой себя!

Его попытки спровоцировать меня были жалки. Он будто рассчитывал, что, закинув наживку, заставит меня вести себя так, как, по его мнению, должны вести себя социопаты. В банальном, стереотипном, расхожем представлении.

— Постарайся извлечь из этой ситуации что-то хорошее, — ответила я, проглотив оскорбление. — Ты уже написал песню и можешь посвятить мне альбом.

Он закатил глаза:

— Не льсти себе.

— Ах, бедняжечка, — противным, издевательским тоном проговорила я, — это ты у нас любишь лесть, забыл?

— Иди к черту, — огрызнулся он и ткнул пальцем мне в лицо: — Я тебя любил!

— Вот только не надо, — я оттолкнула его руку. — Ты прекрасно знал, во что ввязываешься.

Он наклонился ко мне. От него неприятно пахло спиртным.

— Нет, это ты знала, — ответил он хрипло, но спокойно и медленно покачал головой. — Может, ты сама ничего и не чувствуешь, — продолжил он, — но прекрасно умеешь пользоваться эмоциями. Ты наблюдаешь за людьми и берешь у них все, что тебе нужно. Я давно это заметил. — Он чуть отступил назад, чтобы смотреть мне в глаза. — Ты знала, что я влюбляюсь в тебя, — сказал он, — понимала, к чему все идет, и использовала меня… как делают все социопаты. Но ты гналась не за деньгами или славой. — Он снова наклонился ближе. — Тебе нужны были чувства. И ты подпитывалась мной, как вампир.

Меня накрыло странное ощущение. Что это было? Я никак не могла понять. Что-то смутно знакомое, будто случайный запах вдруг пробудил давно забытое воспоминание. Я начала лихорадочно вращать эмоциональное цветовое колесо, в отчаянии выискивая нужный сектор. Я редко находила идеальное совпадение, но обычно подбирала довольно близкое соответствие, и мне удавалось скрыть недостающие эмоции. Я делала это много раз. Почему же сейчас не могла подобрать нужное чувство? А потом до меня дошло. Я уставилась на Макса и поняла, что должна изобразить раскаяние.

— Прости, — неуверенно выпалила я.

Макс был прав. Я была виновата. Я не сыграла отведенной мне роли, а выбрала ту, которая оказалась самой удобной для меня. Я всю жизнь так поступала.

— Прости, — повторила я. Я говорила искренне.

Он таращился на меня. Через несколько секунд отвел взгляд, поднес бутылку к губам и осушил ее содержимое, а затем снова повернулся ко мне лицом.

— Нет уж, не верю, — тихо ответил он, глядя мне в глаза. — Но ты молодец, хорошо притворяешься.

Он ушел, а мне осталось лишь размышлять над иронией его последней реплики.

Несмотря на кружащие огни и толпу, мне удалось собраться с мыслями. Я направилась к двери, ведущей за кулисы, отталкивая людей чуть сильнее, чем это было необходимо. Поднялась по лестнице, зашла в гримерку Эверли и села на диванчик рядом с ее туалетным столиком. Эверли нетерпеливо взглянула на меня.

— Господи, — она оглядела меня с головы до ног, — что с тобой стряслось?

Я развела руками.

— Давай я лучше даже начинать не буду, — ответила я и покачала головой.

— Я очень хочу услышать все в подробностях, — с добродушным любопытством произнесла она, — но мне надо на сцену! — Она вскочила и улыбнулась мне. — Будешь смотреть?

Я с каменным лицом кивнула в сторону ниши в коридоре, откуда была видна сцена. — А оттуда можно?

Эверли рассмеялась:

— Ну конечно! Я рада, что ты здесь. Ты мой ангел-хранитель.

Я устало поднялась с дивана.

— Извини, — ответила я, — не хочу портить тебе настроение в такой вечер.

— Что за глупости. На самом деле я даже хочу, чтобы все скорее закончилось. — Она улыбнулась. — Чем скорее закончится, тем скорее начнем праздновать.

Я позволила ей себя обнять, и она приготовилась к выходу. Тогда-то я и заметила свое отражение в увеличивающем зеркале.

— Господи, — я аж отпрянула, — из меня как будто бесов изгоняли. — Я покачала головой и подошла ближе к зеркалу. — Нет, правда, может, мне покреститься?

Эверли подошла со спины и тоже посмотрела в зеркало. Склонила набок голову и улыбнулась:

— Не помешает.

Бассейн Дориана стоял на обрыве над Голливудскими холмами, и город внизу напоминал опрокинутый небосвод, усеянный звездами. Я сделала глубокий вдох и нырнула, прорезав водную гладь и опустившись на дно. Честно говоря, я бы и не всплывала.

Я считала про себя, но, когда уже не смогла больше задерживать дыхание, вынырнула и подплыла к Эверли, сидевшей на бортике джакузи. У нее был расстроенный вид.

— Ты меня убиваешь, — сказала она.

Я огорченно надула губы. Было почти три часа ночи. После концерта мы с Эверли поехали к Дориану праздновать окончание резидентства. Поначалу, пока концертный адреналин еще не выветрился, всем было весело. Эверли с группой радовались и ликовали; я, как обычно, плыла на хвосте их эмоций. Но потом атмосфера изменилась, и мое настроение — тоже. Вскоре после этого мы прыгнули в бассейн поплавать, и я поняла, что погружаюсь в знакомое апатичное состояние. Поэтому решила: «Будь что будет» — и призналась Эверли, что собираюсь уволиться.

— Я понимаю, ты расстроена, — сказала я и посмотрела на подругу. — Но я просто больше не могу. — Я помолчала и добавила: — Я пойму, если ты больше не захочешь со мной дружить.

Эверли взглянула на меня как на чокнутую:

— Ты чего, Патрик? Почему ты решила, что я не захочу с тобой дружить? — Она толкнула меня ногой, чтобы привлечь мое внимание. — Давай начистоту, — попросила она. — Разве ты не чувствуешь моего отношения к тебе? Не понимаешь в глубине души, что ты — моя лучшая подруга и я люблю тебя?

— Дело не в том, что я не чувствую, — ответила я, — просто я не доверяю своим оценкам. Тебе не понять: не только мое представление о любви искажено, другие тоже этим страдают. — Я покачала головой. — Меня никогда не любили, Эверли. Людей притягивает мое теневое «я». Им нравятся мои дерзость, тьма, свобода от эмоций; из-за этого их тянет ко мне как магнитом. Они хотят быть такими же и берут то, что им нужно. Используют меня. Как ты сама говорила, им передается мой иммунитет, им нравится быть моими соучастниками. И я тоже их использую. — Я склонила голову набок и продолжила: — Но через некоторое время случается следующее. Меня начинает бесить, что меня используют, и я сама перекрываю к себе доступ. Или же у другого человека включается чувство вины, а я становлюсь козлом отпущения. — Я нахмурилась, ощутив подступившее к горлу негодование, и дерзко взглянула на Эверли. — Но, знаешь, я больше не собираюсь это терпеть.

— Что именно? — спросила она.

— Не собираюсь быть невидимкой, — продолжила я, чувствуя, как раздражение усиливается. — Нет, правда. Почему я должна прятаться за «маской здравомыслия»? Я, между прочим, куда нормальнее прочих. — Я указала на мерцающие внизу огни Лос-Анджелеса. — Вот где ненормальные. Знаешь, сколько там психов? Знаешь, сколько людей отрицают свои темные позывы? Ведут себя так, будто социопатия — отвратительная болезнь, к которой они сами не имеют отношения. Обзывают социопатками школьниц, которые не ведут себя как все, а втайне им завидуют, хотят быть на них похожими! — Я повернулась к Эверли и усмехнулась: — Да, я социопатка, но я, по крайней мере, это признаю. А они? — я снова указала на город. — Они не имеют права судить. Так же как не имеют права судить о депрессии, тревожности или ПТСР. И знаешь почему? Потому что я, блин, не тест Роршаха! Я не позволю проецировать на себя чужие проблемы. Я не для того живу, чтобы воплощать чью-то безумную интерпретацию любви! Только потому, что кто-то решил, что другой интерпретации быть не может.

— Но в мире не одни психи, Патрик, — возразила Эверли. — Веришь или нет, в мире есть люди, которые действительно тебя любят. Вот я, например. Или Дэвид.

Я посмотрела вниз и задумалась над этим несомненным фактом, на миг засмотревшись на искристое отражение луны в воде.

— Я знаю, — согласилась я. — В глубине души я чувствую, что ты меня любишь. И Дэвид. — Я беспомощно пожала плечами. — Но он отказывается принимать меня такой, какая я есть.

— Ты вроде говорила, что Макс принимал тебя такой, какая ты есть, — заметила Эверли. — И все равно у тебя с ним ничего не вышло.

— Потому что он принимал только мою темную сторону, — ответила я и вытянула руки. — Смотри, Дэвид находится на самом краю «хорошей» части спектра, а Макс — на краю «плохой». А мне нужно что-то среднее.

Эверли растерялась:

— И что же это?

— Я. — Я замолчала, осознавая всю важность своих слов. — Я социопатка, — продолжила я, — и я нахожусь в середине этого спектра. При этом всю свою жизнь я зачем-то ориентировалась на людей, которые социопатами не являются, считала их своим компасом. — Я покачала головой. — Сначала я хотела быть «хорошей» ради мамы. Потом — ради Дэвида. Эта стратегия всякий раз не срабатывала. — Я сделала медленный вдох. — Реальность же заключается в том, что мне нужно захотеть стать хорошей ради себя самой. Я должна захотеть делать здоровый выбор, разглядеть в этом пользу для себя, а не поступать так потому, что кто-то другой меня к этому подталкивает.

Я повернулась к Эверли спиной и опустила голову на край бассейна. Уставилась на гигантский бетонный блок, которым заканчивалась одна из стен дома, и вновь подумала о Ротко и его экспрессионистских цветных полотнах.

— Ты все верно подметила. С Дэвидом я одна. С тобой — другая. А все остальные вообще меня не замечают. Это должно прекратиться. Я должна принять себя и быть со всеми и всегда одинаковой. Я всегда должна быть собой. Лишь так в моей жизни установится порядок. — Я замолчала и добавила: — Лишь так я смогу впустить кого-то в свою жизнь.

Я снова посмотрела на воду и поняла: будет трудно полностью отказаться от невидимости. Мое существование было отчасти основано на моей способности мимикрировать. Благодаря невидимости я получала неограниченный доступ к людям, местам и приключениям — талант, ради которого другие многим готовы были пожертвовать.

В голове закружился калейдоскоп воспоминаний. Шероховатые кирпичи в подземном тоннеле, вид с балкона заброшенного отеля. Я улыбнулась, вспомнив шерстку Самсона, его голову у себя на коленях в один из дней, принадлежавших только нам двоим. Ночи, когда в чужих колонках надрывалась труба Майлза Дэвиса, а я неслась по кочкам в Лорел-Каньон. Я закрыла глаза и призвала чувство благодарности — за то, что никогда не боялась долгого и абсолютного одиночества и не брезговала примерять чужие платья. Моя жизнь была поистине необыкновенной. Неортодоксальной и необыкновенной.

— И когда планируешь начать? — лукаво спросила Эверли, прервав мои размышления.

— Завтра, — выпалила я и пропела строчку из песни «Джейнз Аддикшн»: — «Завтра уходим в отрыв!»

Эверли рассмеялась.

— У меня для тебя новости, — сказала она, — завтра уже наступило.

Я ухватилась за край бассейна и хитро улыбнулась:

— Тогда пора начинать.

Эверли расхохоталась и толкнула меня в бассейн. Я ушла под воду.

Уже под водой я поняла, что не успела задержать дыхание. Это чувство давно стало для меня привычным. Вода накрыла меня с головой и попала в глаза, затуманив вид на город. Искусственный ландшафт еще разок вспыхнул перед глазами, его края полыхнули и медленно померкли в подводной мгле, пока и от них не осталось лишь смутное воспоминание.