<p>Перевод с английского и вступление Ернара Шамбаева</p>

<p>Донна Тартт Рождественский спектакль</p>

Хотя столовую украсили мишурой, гирляндами и фигурками Санта-Клауса, она все равно оставалась той же самой столовой: бетонный пол, холодные стены без окон и длинные лампы под потолком, гудящие, как рой пчел. Эти лампы, закрытые чем-то вроде яичных лотков, были совсем не такие, как дома у Салли. Она вспомнила, как сидела здесь в первом классе, была голодна, но так и не притронулась к сэндвичу с курицей, потому что его приготовила Лея, потому что это было что-то домашнее, и от этого гудящего зеленоватого света ламп слезы подступали к ее глазам. Теперь она училась в четвертом классе, но ничего не изменилось: свет этих ламп все так же наполнял ее грустью и заставлял скучать по дому. Ей ранее не доводилось бывать в столовой в вечерний час, но даже вечером это место выглядело точно так же и вызывало те же самые чувства.

Сегодня столы сложили и убрали, а стулья расставили рядами. У дальней стены возвышалась самодельная деревянная сцена. Четвертый класс миссис Миллс ставил рождественский спектакль.

Все были нарядно одеты, а некоторые девочки выглядели так, словно целый день провели в салоне красоты. У Салли не было длинных локонов, и в салон ее никто не водил. На ней был клетчатый сарафан, белая блузка, красные колготки и черные лакированные туфли. Обычно она любила так одеваться, но сегодня этот наряд показался ей слишком будничным и не подходящим для столь важного события.

Перед выходом из дома она лихорадочно искала в своей комнате что-нибудь, что придало бы ей более набожный и благочестивый вид, и в итоге накинула на голову белую салфетку с комода. В ней Салли стала похожа на невесту или Деву Марию. Некоторое время она стояла перед зеркалом, сложив руки в молитве и устремив глаза к небесам. Незаметно для нее в комнату вошла горничная Лея и тут же рассмеялась. Это задело Салли, но, несмотря на смех, ей очень хотелось оставить этот “платок” на голове. Она даже соврала Лее, сказав, что всем в классе положено его носить, за что получила легкий шлепок по руке.

Салли досталась буква Т в слове “Рождество”. Каждый ребенок должен был выйти на сцену с большой буквой и рассказать, что она означает. Буква Р в слове “Рождество” означала рогалик, О — остролист и так далее. Ее кусочек звучал так:

Т — это блестящая тесьма, Как рассвет, сияет, В Рождество с утра Счастьем наполняет.

Салли считала этот стишок глупым и нелепым. Миссис Миллс сама его сочинила. И вообще, буквы должны были означать совсем другое: Р — это Рим, а О — отец Иосиф. Салли хотела играть букву О, но потом обрадовалась, что миссис Миллс выбрала Кенни Придди, а не ее. Ведь миссис Миллс решила, что О будет означать омелу, а это значило бы, что придется с кем-то целоваться, и дети наверняка бы начали смеяться.

Салли пыталась объяснить все это своей лучшей подруге, девочке по имени Тэмми Данкин. С Тэмми никто особо не дружил, у нее иногда текло из носа, но она нравилась Салли, потому что всегда соглашалась играть в ее игры. Обычно игры были на религиозные темы: Салли падала на землю и притворялась мертвой, а Тэмми стояла рядом на коленях, умоляя Бога ее оживить. Салли умела так убедительно лежать без движения, почти не дыша (даже когда Тэмми трясла ее или дергала за волосы), что Тэмми пугалась и начинала плакать.

Сейчас Тэмми сидела с пухленькой девочкой в другом конце зала, у обеих на головах были оленьи рога, и они вдвоем ели орехи из одного бумажного стаканчика. Салли заметила, что Тэмми смотрит на нее с тоской, но нарочно очень медленно отвернула голову, чтобы Тэмми поняла, что они все еще не разговаривают.

Несколько недель назад, во время перемены, Салли отвела Тэмми в сторонку и объяснила, что рождественское представление миссис Миллс — это святотатство, ведь в ней не упоминается Христос. Салли сказала, что им обеим теперь нужно молиться и каяться, чтобы Бог простил миссис Миллс. “Для нее было бы лучше, если бы ей на шею повесили жернов от мельницы и бросили в море”, — торжественно произнесла Салли, но Тэмми не впечатлилась. Она все время оглядывалась по сторонам, дергала коленками, в конце концов заявила: “Мне нравится миссис Миллс” — и убежала играть в скакалку.

Раньше Салли просила Бога о милосердии, но теперь она молила Его о возмездии. Она была уверена, что Он услышит ее молитву, ведь ее покаяние было серьезным. Она ходила по дому с завязанными глазами, пока Лея не услышала, как она натыкается на мебель, и не заставила ее снять повязку. Из сарая Салли притащила в свою спальню колючий коврик из проволоки и по ночам молилась на нем на коленях. Всю последнюю неделю она выбрасывала обеденный сэндвич и отказывалась от вечернего десерта. Она молилась о самых страшных вещах, какие только могла вспомнить из Библии: чтобы огонь пал с небес, чтобы саранча заполонила город, чтобы стены столовой рухнули, как когда-то рухнул храм вокруг Самсона. Теперь, когда до начала спектакля оставались считаные минуты, Салли была уверена, что Бог обязательно ответит на ее молитвы.

Внезапно она почувствовала, как чья-то большая рука впилась в ее плечо. Салли обернулась и увидела миссис Миллс. Та возвышалась над ней, а ее огромные глупые глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, как спелые черешни. На груди у нее красовалась рождественская бутоньерка, подаренная классом, а красное платье с завязками на талии подчеркивало ее живот, который выпирал больше обычного. Ломкие волосы цвета персика были уложены в высокую прическу, но кудри уже выглядели потрепанными, как у старой куклы. Салли с некоторым удовольствием вспомнила, как однажды ее мама сказала, что миссис Миллс не следует ходить с такими неопрятными волосами. “Бедняжка, — сочувственно произнесла ее мать. — Наверное, у нее просто нет денег на нормальную прическу”.

— Салли, — строго произнесла миссис Миллс, не отпуская плечо девочки. Салли это жутко раздражало; ей всегда было неприятно, когда миссис Миллс к ней прикасалась. — Что ты здесь делаешь? Твое место там, с рождественскими буквами. Ты еще даже не надела свой костюм.

— Да, мэм, — пролепетала Салли и попыталась отстраниться.

— Ну-ка, брысь! — скомандовала миссис Миллс и шлепнула Салли программкой по спине.

“Там будет плач, и стон, и скрежет зубов”, — подумала Салли, чувствуя, как щеки начинают пылать от унижения.

У дверей столовой столпились “рождественские буквы” — дети, которым предстояло выступать. Они ждали, пока им поправят костюмы, и прихлебывали из стаканчиков фруктовый пунш. Несколько мам возились с нарядами, и Салли с огорчением заметила среди них миссис Данкин, маму Тэмми. Перед занятиями Салли вместе с Леей столкнулась с ней в продуктовом магазине. Миссис Данкин, толкая тележку, подошла к ним и после пары вопросов о школе вдруг обратилась к Лее.

— Вот эта, — она кивнула в сторону Салли, — фантазерка, каких свет не видывал.

— Простите? — удивилась Лея.

— Вы не поверите, — продолжила миссис Данкин с нарочитой веселостью, бросив при этом на Салли недобрый взгляд, — чего только она не наговорила моей Тэмми!

Казалось, она сейчас все расскажет, и Салли почувствовала, что вот-вот разрыдается, но неожиданно Лея встала на ее защиту.

— Эта девочка очень умная, — резко возразила она. — Уже в три года она умела читать.

Тем не менее сцена была ужасно неловкой. Салли порадовалась, что ее мама не видела этого. Хотя, с другой стороны, у ее матери была Лея, и ей не приходилось самой ходить по магазинам, как это делала миссис Данкин.

Сейчас миссис Данкин и чья-то мама помогали Фрэнки Детвейлеру с его костюмом. Он должен был изображать букву Д — декабрьскую сосульку. Женщины небрежно, машинально вешали на его плечи новогодние елочные сосульки и болтали между собой. Салли, стараясь не смотреть в их сторону, с интересом прислушалась к этой беседе. Миссис Данкин рассказывала, как вчера на рассвете ее разбудил странный стук — кто-то барабанил по стеклянной задней двери на кухне.

— Барабанил, — повторила миссис Данкин, — просто колошматил обеими руками по стеклу снова и снова.

Она уронила сосульки на плечи Фрэнки и подняла ладони, показывая, как это выглядело.

— Боже, какой ужас! — воскликнула другая женщина, явно заинтригованная.

— И знаешь, кто это был? Этот ужасный Генри Ли Придди. (“Не отец ли это Кенни?” — мелькнула мысль у Салли.) И он все колотил в дверь и орал: “Я пьян! Я пьян! Вызовите полицию, я пьян!”

— Ты разбудила Рэя? — спросила другая женщина.

— Естественно, — ответила миссис Данкин мрачно.

Голоса понизились до шепота.

Салли задумалась. Почему же это было так ужасно? Ведь мистер Придди всего лишь хотел, чтобы его арестовали. Она все еще размышляла над этим, даже когда женщины перестали шептаться и вернулись к обычной, скучной болтовне о незнакомых ей людях. И тут она с ужасом услышала имя своей матери: Кристина Фаркуар.

— ...неудивительно, что ее тут нет.

— Чем она вообще занимается целыми днями?

— Понятия не имею. У нее есть и горничная, и кухарка, она не работает, а девочку свою просто оставляет на попечение неграм.

“Девочку”. Салли почувствовала, как ее лицо запылало. Теперь они говорили о ней. И назвали Лею “негром”. Все ведь знали, что так говорить нельзя.

— Может, это негры учат ее всякой чепухе про ад? Не знаю, откуда еще она это берет. Это так пугает бедную Тэмми. Недавно она проснулась ночью вся в слезах. Рэю пришлось идти ее успокаивать.

— Странно, почему она такая? — задумчиво добавила другая женщина. — Кристина ведь не особо набожная.

Салли едва удержалась, чтобы не сказать: “Моя мама красивее вас, намного красивее. И денег у нее больше, и волосы у нее настоящие, ярко-рыжие, не крашеные, как у вас”. Они об этом еще пожалеют. Она вернется домой, расскажет Лее, и тогда ее муж Джексон возьмет ружье и пристрелит их. Не зря его уже отправляли за решетку.

Салли представила лицо миссис Данкин, когда та откроет заднюю дверь кухни и увидит Джексона с ружьем, как вдруг почувствовала резкий укол ногтем в руку. Она раздраженно обернулась и увидела букву О — Кенни Придди, скрестившего два пальца.

— Салли заразная, а мне не страшна зараза! — пропел он противным насмешливым тоном.

Салли с отвращением заметила, какие у него грязные и длинные ногти. На мгновение ей захотелось сказать ему, что ей плевать на его “прививку”, но вместо этого просто отвернулась.

— Твоя мама здесь? — не унимался Кенни, наклоняясь ближе.

Салли промолчала.

— Эй, я с тобой разговариваю! — Он грубо схватил ее за руку. — Мама твоя пришла или как?

Салли взглянула на него: крысиное лицо, грязные волосы, неопрятная одежда. Он весь дрожал от возбуждения, как злобный мелкий песик. Людей вроде Кенни было принято жалеть, ведь он жил в трейлере, а денег у его семьи почти не было. Но Салли не понимала, как кто-то может его жалеть, даже сам Господь. Кенни издевался над животными и остался на второй год.

— Нет, — ответила Салли.

— Это потому что твоя мама тебя не любит! — самодовольно протянул Кенни. — Твоя мама — толстая пузатая жаба.

— Моя мама не пришла, потому что она в больнице, ей удаляют аппендикс, — соврала Салли. На самом деле ее мама была на вечеринке в загородном клубе.

— А моя мама здесь, — хвастливо заявил Кенни и указал на женщину, сидевшую в шестом или седьмом ряду. У нее были такие же близко посаженные глаза, как у Кенни, и такие же грязные, тусклые волосы.

В отличие от других матерей, которые нарядились, она выглядела неопрятно: в потертых джинсах с дырой на колене и футболке с логотипом мотосалона. Ее грудь под футболкой была плоской, как у мужчины. Никто с ней не разговаривал, даже безвкусно одетые матери. Она сидела, прижимая к себе сумку, как будто боялась, что кто-то ее украдет. Вдруг сумочка зашевелилась, и ошеломленная Салли поняла, что это вовсе не сумка, а маленький ребенок.

— Красивая у меня мама, правда? — Кенни говорил это искренне, отчего становилось не по себе. — Рядом с ней — мои братья, Дэррил и Уэйн. А малышка у нее на руках — моя сводная сестра. Ее зовут Мисти Дарлин.

Он все говорил и говорил что-то о новорожденной, но Салли уже не слушала. Миссис Данкин и другая женщина как раз наносили последние штрихи на костюм для буквы С — снега. Подходила очередь Салли.

— Я чуть не соскочил с этого дурацкого спектакля, — непринужденно продолжил Кенни. — Папа заезжал за мной на выходные, но мне не разрешают с ним видеться. Он живет в Френч-Кэмпе. А брат мой в исправительной школе в Френч-Кэмпе. Мой папа, — с гордостью добавил он, — недавно вышел из тюрьмы.

— Правда? — Салли в раздражении взглянула на него. Апостол Павел тоже сидел в тюрьме. — А что он натворил?

Кенни замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что-то там с несовершеннолетними[1], — неохотно сказал он.

— Очень интересно, — отозвалась Салли. Она уже собиралась спросить, что это значит, как вдруг над ней нависли миссис Данкин и другая мама.

— Ты у нас Т — тесьма, — объявила миссис Данкин с таким видом, будто Салли не знала своей роли.

Покорно склонив голову, как лошадка, готовая к упряжке, Салли позволила повесить на себя табличку с буквой Т.

— А знаешь, почему ты Т? — закричал Кенни, пританцовывая от радости. — Потому что от тебя пахнет, как от туалета, вот поче...

— Замолчал, — резко осадила его миссис Данкин. — Через минуту и на тебе будет такая же табличка.

Было видно, что Кенни ей нравился не больше, чем Салли.

Другая мама, держа в руках кучу блестящих тесемок, обошла Салли, критически ее осматривая. Женщина взяла в руку прядь темных волос девочки, коротко остриженных на затылке.

— Не понимаю, почему на эту роль не взяли девочку с длинными волосами? — проворчала она. — Можно было бы вплести в них тесьму, если бы они были хоть немного длиннее.

— Салли, а зачем тебе вдруг захотелось коротко постричься? — мягко поинтересовалась миссис Данкин.

Щеки Салли вспыхнули.

— Мама не разрешает мне отращивать длинные волосы, пока я сама не научусь за ними ухаживать, — ответила она. — Она говорит, что длинные волосы у маленьких девочек — это вульгарно.

Миссис Данкин обменялась с другой женщиной неодобрительным взглядом, и Салли внезапно вспомнила: у Тэмми Данкин волосы были чуть ли не до пояса. Но ведь мама и вправду так говорила. К тому же короткие волосы — это знак того, что ты отрекаешься от мирских соблазнов.

Миссис Данкин кашлянула и, взяв в руки тонкую ленту золотистой тесьмы, стала неторопливо обвивать ее вокруг головы Салли.

— А твоя мама придет сегодня? — небрежно спросила она.

Тесьма уколола лоб Салли.

— Нет, мэм, — ответила она.

Миссис Данкин приподняла нарисованные брови, изображая неподдельное удивление.

— Ох, как жаль... И почему же?

— Она уехала из города, — проговорила Салли и почувствовала, как слезы подступают к горлу.

— Кэрол, по-твоему, это недостаточно празднично? — вмешалась другая женщина, выходя из-за спины Салли и окидывая ее взглядом, полным сомнений. — Она как будто нарядилась ангелом.

Наступила неловкая пауза, во время которой все безмолвно разглядывали Салли, а потом вдруг раздался высокий визгливый голос Кенни.

— Где мой костюм, где мой костюм? — закричал он, подпрыгивая на месте от нетерпения.

Миссис Данкин резко повернулась к нему и рявкнула.

— Ты можешь хоть минуту постоять спокойно?!

Но Кенни, казалось, ее не слышал.

— У меня есть омела! — запел он, держа над головой Салли веточку омелы, которую оторвал от своего костюма. — Видишь? Это значит, что мы должны поцеловаться, — объявил он, приближая к ней свое лицо.

На его губах размазалась ярко-красная полоса от рождественского пунша. Салли, едва сдерживая отвращение, отвернулась.

Рождественские буквы, шумные и нетерпеливые, ждали в коридоре у дверей столовой под неусыпным взором матерей. Они должны были выйти на сцену сразу после эльфов Санты. Салли уже слышала, как они поют свою глупую песенку, а миссис Миллс по привычке сбивалась, путая ноты на пианино.

Кенни ткнул Салли локтем в бок.

— Захочу — побью тебя прямо здесь.

Салли даже не взглянула на него. У нее разболелся живот, а свет ламп резал глаза. “Колокольный звон” сменился песенкой эльфов “Я видел, как мама целовала Санту”. Святой смысл Рождества был безнадежно утрачен в пошлой, бездушной кутерьме, но каким-то образом Господь позволял этому фарсу продолжаться.

— Чего это ты на таксофон пялишься? — не унимался Кенни. — Думаешь, твой парень тебе позвонит?

“Господь погасит свет нечестивых; Он изгонит всякую скверну”.

— А кто твой парень? — Кенни наклонился поближе. — Спорим, он дебил.

С замиранием сердца Салли услышала, как миссис Миллс выдала последние неуклюжие аккорды, и мамы в столовой дружно захлопали.

— Я знаю одного дурачка, — с явным удовольствием продолжал Кенни. — Его зовут Том Биббетт. Все время таскается с булавкой и делает вид, что ставит всем уколы. Он вроде как мой двоюродный брат.

— Тише, — одернула его одна из мам, которая шла сзади. — Встали все друг за другом!

Кенни выждал, пока она пройдет, и продолжал:

— Каждый день Том Биббетт ездит в Тьюпело, в дом для умственно отсталых. Наверное, он и твоего парня там знает.

Одна из матерей, стоявшая во главе колонны, обернулась.

— Кто это там еще болтает?

— Кенни, — протянули одновременно Розмари Митчелл и Фрэнки Детвейлер, устало и без энтузиазма.

— Ну так скажите ему, чтобы замолчал. — Она распахнула дверь столовой, и в коридор хлынул свет. — Иди, — шепнула она мальчику с буквой Р и слегка его подтолкнула.

Салли едва различала что-то перед собой, кроме нескольких пухлых сияющих лиц в первом ряду. Зал накрыла волна аплодисментов. То тут, то там сверкали фотовспышки. Кто-то с кинокамерой, сильно пригнувшись, шел по проходу спиной вперед. Затем аплодисменты стихли, и в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом программок и жужжанием кинокамеры.

— Р — это рогалик, — неуверенно начал мальчик. Он был в группе тех, кому чтение давалось тяжело.

— Шоколад и йогурт Мы в носке найдем, Если нам...

— ...помогут, — прозвучал чей-то голос у сцены.

— Помогут, — облегченно повторил Р.

Не дождавшись, пока стихнут аплодисменты, девочка с буквой О торопливо начала свое четверостишие, тараторя слова с такой скоростью, чтобы все увидели, как хорошо она их выучила:

О — это остролист, Весь зелено-красный, Ничего на свете Не видела прекрасней.

Теперь настала очередь Тэмми Данкин. Она кокетливо склонила голову набок и широко распахнула глаза:

— Ж — это животное “северный олень”, — пропела она тонким, наивным голоском. Неужели она думала, что никто не заметит ее притворства?

Он молниеносен. И, стуча копытами, Подарки нам приносит.

— Ах, какая прелесть! — хором отозвались мамы, хлопая в ладоши так, словно Тэмми только что сотворила нечто гениальное. Они купились на ее сладкий голосок и крошечный рост, ведь она была самой маленькой девочкой в классе. Тэмми хихикнула и, к отвращению Салли, сделала реверанс. Тэмми походила на тех ослушавшихся “детей Израилевых” — прекрасно знала, как надо себя вести, но с удовольствием нарушала правила, лишь бы ее похвалили.

Все замелькало слишком быстро, гораздо быстрее, чем Салли себе представляла. Ей почему-то казалось, что вечер растянется на несколько часов. Через несколько мгновений очередь дойдет до нее. Глаза затуманились слезами, все перед ней превратилось в мутное пятно света.

— Д — это декабрьская сосулька, — протянул Фрэнки Детвейлер, тоже явно стараясь выглядеть милым.

Белая, ледяная С крыши свисает Долгими...

Внезапно дверь столовой распахнулась, с грохотом ударившись о стену.

Салли вздрогнула и подняла голову. Испуганные мамы, как по команде, вытянули шеи, пытаясь понять, что происходит. Миссис Миллс вскочила со своего места за пианино и в сильном волнении поспешила к двери.

Мамы зашептались.

— Эй, — сказал Фрэнки.

У двери можно было расслышать сбивчивый голос миссис Миллс:

— Прошу прощения, сэр, у нас сейчас идет небольшой спектакль, не могли бы вы...

— Прочь с дороги!

Миссис Миллс попятилась, ее глаза, как у обезумевшего зверька, метались из стороны в сторону, и в зале, где только что перешептывались матери, повисла тишина.

Это был мужчина в засаленной футболке, ковбойских сапогах и потрепанных джинсах. Огромный, небритый, с налитыми кровью глазами. На его предплечьях извивались иссиня-черные татуировки. В руке он сжимал бутылку виски. Пошатываясь, он добрался до авансцены и остановился в свете прожектора, моргая и заслоняя глаза рукой.

— Рэйлин, — прохрипел он. — Ты где, Рэйлин Придди?

— Эй, — удивленно произнес Кенни, — это мой папа.

Громко заскрипел стул, и мать Кенни вскочила на ноги.

— Убирайся отсюда, Генри Ли, пока я не вызвала полицию! — закричала она. — Тебе здесь нечего...

Мистер Придди сделал шаг вперед, но зацепился за провод от рождественской гирлянды и чуть не упал. В приступе ярости он пнул провод, вырвав его из розетки, и половина зала погрузилась во мрак. Раздался испуганный вскрик.

— Я пришел за своим ребенком, — произнес он.

— Только через мой труп! — выкрикнула мать Кенни.

— Может, и так, — ответил мужчина.

Раздался щелчок, и в свете прожектора что-то блеснуло. Раздался еще один вопль, а за ним еще один. В руках у мистера Придди появился большой охотничий нож.

— Мистер Йопп! — завизжала миссис Миллс. — Кто-нибудь, по зовите мистера Йоппа!

Мистер Йопп, бывший электрик, работал сторожем в начальной школе.

Мистер Придди с ножом в руке медленно двинулся к матери Кенни, ступая очень осторожно, ставя одну ногу перед другой. Матери, сидевшие в первых рядах, бросились врассыпную.

Мать Кенни держала перед собой маленькую Мисти Дарлин, как живой щит.

— Убери этот чертов нож!

Мистер Придди резко взмахнул ножом в сторону сцены и, облизав губы, сказал:

— Иди и приведи его.

— Сам иди, — ответила мать Кенни, прикрываясь малышкой Мисти Дарлин.

Придди угрожающе вскинул нож у ее лица.

— Лучше поторопись, если не хочешь, чтобы я располосовал тебе лицо прямо здесь.

Мать Кенни опустила ребенка, ее взгляд пылал презрением.

— Ты ни черта не сделаешь.

Лезвие блеснуло в воздухе, и в следующее мгновение она застыла как статуя, а глаза ее распахнулись от ужаса. Придди обвил ее шею рукой, а острие ножа опасно замерло у самого кончика ее маленького носа.

— Черт возьми, Рэйлин, — сказал он ей на ухо голосом, полным фальшивого сожаления. — Ты же знаешь, что я не шучу.

Миссис Миллс все еще надрывалась, призывая мистера Йоппа на помощь. Салли подумала: а что он мог бы сделать, даже если бы оказался здесь? Мистеру Йоппу было около семидесяти лет, и он лишился руки после несчастного случая на электростанции.

Тем временем Придди, не ослабляя захвата, грубо подталкивал коленом мать Кенни, заставляя ее двигаться к сцене. Малышка Мисти Дарлин все еще была у нее на руках, серьезная и тихая.

— Дети! — чей-то крик прорезал воздух.

— Бегите! — закричал другой голос, но большинство детей уже разбежались. На сцене остались лишь Кенни, Салли и Тэмми Данкин, которая стояла в оцепенении и рыдала.

— Тэмми! — закричала миссис Данкин, стоя на коленях слева от сцены и протягивая руки к дочери. — Беги ко мне! Беги к маме!

Мистер Придди затащил миссис Придди на сцену и случайно задел Тэмми — девочка всхлипывала, ее оленьи рожки съехали набок и нелепо торчали с одной стороны головы. Тэмми пошатнулась. Миссис Данкин закричала и кинулась на сцену, едва не сбив с ног и мистера Придди, и его пленницу. Толпа ахнула от ужаса — на мгновение показалось, что миссис Придди не только уронит младенца, но и лишится носа. Бутылка виски, которую Придди держал в другой руке, выскользнула и с грохотом разбилась о пол.

— Прости, Рэй, — тяжело дыша, произнес мистер Придди и поднялся на ноги. — Какого черта, женщина? — рявкнул он, но внезапно замер и вгляделся в лицо миссис Данкин.

Та с пустым, остекленевшим взглядом обнимала плачущую дочь. Увидев, что мистер Придди пристально смотрит на нее, миссис Данкин начала осторожно пятиться назад.

— Минуточку, — сказал мистер Придди, прищурившись.

Миссис Данкин продолжала отступать.

— Я сказал, минуточку, — прорычал он, прижав к себе миссис Придди одной рукой, а другой размахивая ножом.

Миссис Данкин застыла на месте, слезы на ее щеках мгновенно высохли, а в глазах отразился неподдельный ужас.

— О нет! — выкрикнул кто-то из зала. — Он их сейчас убьет!

— Ты, — процедил мистер Придди сквозь зубы, — та самая сука, которая спустила на меня собаку прошлой ночью.

Миссис Данкин, заикаясь, попыталась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле.

— Эта чертова псина чуть не откусила мне ногу. Забери пацана, Рэйлин, — неожиданно произнес он, мотнув головой, и отпустил миссис Придди, которая тут же бросилась к Кенни.

Тот, переполненный гордостью и волнением, отшвырнул табличку со своей буквой и прыгал по сцене от возбуждения. Придди же снова повернулся к миссис Данкин и Тэмми. Обе стояли как парализованные, не в силах пошевелиться. Он сделал шаг к ним, вытянув руку с ножом, его глаза блеснули.

— У меня на ноге синяк размером с грейпфрут, — произнес он с пугающей мягкостью. — Таких, как ты и твое отродье, нужно вырезать.

Снаружи раздался топот ног и отчаянный вопль миссис Миллз: “Сюда! Сюда!”

В следующее мгновение в зал ворвались двое полицейских. У обоих были пистолеты.

Мистер Придди растерянно озирался по сторонам. Миссис Придди молча взяла его за руку.

— Стой на месте, Генри Ли! — скомандовал первый полицейский.

Тем временем, совершенно незаметно для всех, Салли бесшумно обогнула мистера Придди, спустилась со сцены и, пробравшись через толпу беспокойных матерей, проскользнула мимо полицейских с оружием наготове. Она вышла в пустой холл и направилась к таксофону позвонить Джексону и попросить его приехать. Лея заранее дала ей десять центов — на тот случай, чтобы Салли могла позвонить, когда спектакль закончится.

Пока она говорила с Леей по телефону, дверь столовой с грохотом распахнулась, и мистера Придди, скованного наручниками, вывели наружу. Он спотыкался, а полицейские толкали его и пинали, хотя он не оказывал никакого сопротивления. На его лице была грусть и растерянность.

Повесив трубку, Салли вышла на улицу. Там царил хаос. Возле школы стояли две полицейские машины и машина скорой помощи, вокруг толпилась куча народа. Не сколь ко автомобилей уже отъезжали с парковки, но у школьного входа под светом фонарей стояли группки возбужденных матерей и детей. Санитары скорой помощи, одетые в белое, выноси ли кого-то на носилках. Пара женщин упала в обморок, у Фрэнки Детвейлера случился припадок, а одна из матерей, в панике пытаясь выбраться из зала, споткнулась и сломала ногу.

Краем уха Салли уловила, как миссис Миллс начала рассказывать полицейскому свою версию событий. Забавно было слышать, как она уверяла, что мистер Придди толкнул ее у двери и угрожал ей ножом, хотя ничего подобного не происходило.

Все вокруг шумели, но для Салли их голоса доносились словно издалека. Она сняла табличку с шеи, положила ее на землю и присела на нее, вглядываясь в темноту и ожидая, когда появится машина Джексона. Странно, как все они были слепы. Сегодня вечером они увидели деяние Господа, но не поняли его; они стали свидетелями чуда, но так и не уверовали.