Осенью 2012 года у нас в редакции Михаил Сергеевич Горбачев подписывал для всех желающих книгу воспоминаний «Наедине с собой». Народу пришло много, но он отверг предложение просто ставить автограф и каждого подолгу расспрашивал, прежде чем что-то написать. Дождавшись конца очереди, я взял из остатков стопки две книжки и сел напротив. Мы были знакомы, но он устал и не знал, что мне написать. Тогда я рассказал, как в феврале 1985 года — ровно за месяц до того, как большинство советских людей запомнило имя-отчество Горбачева, умирала моя бабушка, а я сидел рядом и ей завидовал.

Тут этот рассказ я повторять не буду, скажу лишь, что до прихода к власти большевиков, чьим наследником в 1985 году еще считал себя Горбачев, а бабушка относилась к ним просто, как к данности, ее жизнь обещала быть куда более счастливой, чем после. Но, примеряя на себя китайское проклятье «чтобы ты жил в эпоху перемен», я часто вспоминаю бабушку: по сравнению с ее поколением небо над нашим до последнего времени было практически безоблачным. Когда она уходила, мне было 32 года, и я завидовал ей такими словами: «Но это была жизнь!.. А я сижу в каком-то говнище, которое — Никогда! Никуда! Не сдвинется!..» («Это было навсегда, пока не кончилось», — так передал это ощущение в названии своей книги антрополог Алексей Юрчак).

Горбачев подписывает свою книгу для журналистов (очередь пришедших не из редакции уже закончилась)

Октябрь 2012

[Фото Юрия Роста, личный архив]

«Так это же я, Михаил Сергеевич, накликал тогда перестройку, — закончил я свой рассказ. — Вот и думаю теперь: может, зря?..» Горбачев не ответил, только посмотрел внимательно и стал что-то писать на титульном листе. Жаль, там ничего нельзя было разобрать, а сейчас, спустя десять лет, та книга с его автографом куда-то запропастилась, и его ответа я так и не знаю.

Вторую книгу я попросил подписать для дочери, которой тогда было четырнадцать. В тот же вечер я ей позвонил, чтобы обрадовать: сам Горбачев тебе книжку подарил! Дочь, выросшая в доме, где на кухне не умолкало «Эхо Москвы», вежливо откликнулась: «Спасибо, пап… А кто это?»

Я адресую эту книжку в первую очередь ее поколению — тем, кто родился при президенте Ельцине, чуть раньше или чуть позже, а сознательную жизнь начал уже при президенте Путине. В эти времена имя Горбачева редко упоминалось в школах и вузах, а содержание его реформ, по сути, было вытеснено штампом «лихие девяностые» и вычеркнуто из истории страны. Но не из общественного сознания — тут фигура Горбачева превратилась в своего рода чучело: в музее коллективной памяти мы проходим мимо, не поворачивая головы. На экспонате висит ярлык, который одними уже прочитан как «могильщик великой державы», а другими как «великий реформатор», но так или иначе это уже как-то классифицировано и никому неинтересно.

На самом деле поколение, за которым завтра, о Горбачеве и его недолгой эпохе мало что знает и понимает. Да и мы, старшие, утратили ощущение масштаба того, что нам довелось пережить, а помним больше очереди за водкой. «История учит лишь тому, что она никогда ничему не научила народы», — отчеканил Георг Гегель. Но «народы» вообще не умеют думать — это делают всегда только отдельные люди. Иногда они даже становятся главами государств, но тут больше шансов у тех, кто, в отличие от Горбачева, особенно не рефлексирует.

Итак, мы имеем два вопроса: 1) не напрасно ли мы с Михаилом Сергеевичем все это затеяли, когда, сидя у постели бабушки, я накликал его, словно джина из бутылки? и 2) кто он такой, откуда он взялся во главе великой державы со своими деревенскими «нáчать» и «углýбить»?

Горбачев и сам в течение 30 лет после ухода из Кремля пытался найти ответы на эти вопросы. Но при внимательном чтении его мемуары производят впечатление написанных разными людьми. Погружаясь в прошлое, он как бы становится тем, кем был там и тогда, и автор главы о работе на Ставрополье не тот же самый, что вспоминающий работу в ЦК или путч 1991 года. Пытаясь «наедине с собой» сложить свою жизнь как цельное, он не находит сквозной линии — за таковую поздний, как бы последнего издания Горбачев принимает любовь к жене, что по-человечески понятно, но вряд ли целиком верно.

На разных языках мира о Горбачеве написаны уже сотни книг. Немало рассказали его соратники — в первую очередь его ближайший помощник Анатолий Черняев в удивительном дневнике, который мы будем часто цитировать. Воспоминания оставили также Александр Яковлев, Андрей Грачев, Павел Палажченко и другие. Фонд Горбачева опубликовал интереснейшие сборники документов, в том числе записи, которые его помощники вели на заседаниях Политбюро ЦК КПСС. Много фактов приводится и в воспоминаниях тех, кто оказался в лагере оппонентов Горбачева — делая поправку на субъективное отношение авторов к перестройке и по возможности сверяясь с сохранившимися документами, свидетельствами как его сторонников, так и противников, мы не будем пренебрегать.

Однако многочисленные биографы так и не нашли в действиях и в самих изменениях личности Горбачева какой-то единой логики. Это удивительно, но ее пытались отыскать только те, кто объясняет перестройку происками мировой закулисы — но даже с поправкой на то, что международная обстановка существенно влияла на его решения, такое объяснение слишком убого.

Самой полной и непредвзятой стала монография американского политолога и историка Уильяма Таубмана «Горбачев, его жизнь и время», изданная на английском языке в 2017 и на русском — в 2019 году. Таубман готовил книгу много лет, перелопатил архивы не только в России, но и в США и провел множество интервью в середине нулевых, когда еще жив был и сам Горбачев, и многие знавшие его люди. Мне тоже удалось обнаружить в процессе работы кое-какие до сих пор не известные детали его биографии, но в целом с фактической стороны все главное сказано, за биографами нам не угнаться, да это и не является задачей этой книжки.

Получив предложение написать ее осенью 2022 года для серии о главных персонажах российской истории ХХ века, я оказался в положении грибника, пришедшего в лес последним. Я начал работать не раньше, чем прочел многое из уже изданного и понял, где искать то, что пропустили мои предшественники: придерживаясь в основном биографической канвы, мы попытаемся извлечь из известных фактов новые смыслы.

Для этого мы будем использовать инструменты, которыми Горбачев и те, кто работал с ним или действовал против него, в полной мере не овладели или не владели вовсе: в СССР, где мы росли и учились, они считались чуждыми «марксизму-ленинизму», вплоть до перестройки оставались практически недоступными, а после ее начала активным ее участникам стало уже не до рефлексии.

Свою книгу Горбачев диктовал стенографистке Ирине Вагиной, а затем вносил правку от руки

2011

[Архив Горбачев-Фонда]

Поздний СССР занимал передовые позиции в космосе и удерживал паритет с США в области ядерного оружия, были здесь и высокие достижения в области литературы и искусства, но что касается гуманитарного знания, это была выжженная земля — если не считать отдельных исключений, к числу которых, кстати, принадлежали однокурсники Раисы Горбачевой — Мераб Мамардашвили и Юрий Левада. Поэтому, не соглашаясь в оценке Горбачева, например, с идеологом перестройки Александром Яковлевым, знавшим его очень близко, я, разумеется, не считаю себя умнее и проницательней него. Мы просто испытаем здесь иной подход: займемся тем, что называется концептуализацией — поиском смыслов в том, что уже «дано».

Человек, обладающий чувством истории и своего места в ней — а к таким людям в высшей степени принадлежал Горбачев — старается найти в ней (или придать ей) какой-то смысл. Мы можем восхищаться мужеством Альбера Камю, который последовательно утверждал, что человеческая жизнь, а следовательно, и история — это абсурд, но человеку рефлексирующему жить внутри бессмысленной истории совершенно невыносимо.

Историк Рейнхард Козеллек, с которым мы ближе познакомимся в главе 2, где его судьба, возможно, на миг пересечется с судьбой Горбачева, издал многотомную энциклопедию исторических понятий, в которых историки разных государств и эпох осмысливали историческую материю, и результат получался всякий раз другой. Оптика понятий, или «концептов», меняет и то, что мы видим: замечаем или проходим мимо. Без обновления инструментов невозможно рассмотреть новое, которое чаще всего вроде бы то же самое, но увиденное по-другому (а мы, напоминаю, «пришли в лес» последними!).

Но некоторые концепты, которые мы будем использовать как инструменты понимания, сами по себе для понимания довольно сложны. Работая над этой книжкой, советуясь с читателями ее рабочих вариантов, мы вместе думали, что с этим делать — но так ничего и не придумали. Была мысль выделять труднопроходимые места другим шрифтом, чтобы тот, кому интересней факты, а не их интерпретация, могли эту заумь просто пролистывать. Но факты и смыслы, если они извлекаются, всегда переплетены, они так не «экстрагируются».

Но возможно, мы и преувеличиваем эти сложности. Читатели, которым я адресую эту книжку, уже проходили в институтах, а может, и в школе то, что под покровом упрощенного и тем еще более дремучего «марксизма-ленинизма» прятали от нас. Зато мы много читали — у нас еще не было Ютуба. Будем исходить из того, что человек, который в наше время социальных сетей, стримов и коротких роликов взял в руки книжку, готов к определенным усилиям. Старая дедовская книжка ведь хороша тем, что в ней какие-то места можно прочитать дважды или трижды, можно отложить ее и подумать, сделать на полях пометку, чтобы потом вернуться. Именно так читали и думали Горбачев и другие персонажи этой книжки, и в этом тоже есть свои прелесть и преимущества.

Единственное, что я постарался сделать — разбросал «заумь», перемежая ею биографические факты и рассказы о советском житье-бытье, более или менее равномерно по разным главам, чтобы сразу вас всем не грузить. Я также составил и поместил в конце словарик тех терминов, может быть, для кого-то новых, которые будут выделены по тексту вот так: жирным шрифтом. Но я не буду слишком упрощать и облегчать вам жизнь. Она ведь и сама по себе непроста и нелегка — если это жизнь со смыслом, называемая в философии также бытием.

В словарик можно заглянуть (преимущество книги!) и прямо сейчас: так вы, во всяком случае, сразу увидите круг тех затруднений, которые нам с вами вместе придется освоить и преодолеть, чтобы понять личность и реформы Горбачева (в моей версии — но это ведь моя книжка). Возможно, вам больше захочется ее прочесть, а может быть, наоборот: если вы еще в магазине, вы в ужасе вернете ее на полку. Горбачев ведь был противником принуждения — и я тоже.

Основной вопрос философии Фридрих Энгельс сформулировал так: определяет ли бытие сознание или наоборот? Поставив телегу впереди лошади, на второй (но тоже «основной») вопрос: познаваем ли мир в принципе, марксизм отвечал решительным «да». Новейшие достижения науки, в которую шестидесятники, а к ним в конце жизни относил себя и Горбачев, верили как в Святое Писание, убеждают нас, что скорее нет. Но и бытие отдельно от сознания вообще никак нельзя и некому помыслить — это просто какая-то каша.

Если бы мы ответили так на экзамене преподавателю философии Ставропольского сельскохозяйственного института Раисе Горбачевой году в 1966-м, она была бы обязана влепить нам пару. Между тем вопрос о «первичности» вовсе не празден в рассуждении о роли личности — конкретно, ее мужа Михаила Сергеевича — в истории. Была ли перестройка обусловлена его личными качествами и усилиями (тогда первичен «дух»), или она стала следствием экономического тупика, в котором оказался СССР (тогда «материя»)?

Своим знаменитым «Главное — нáчать» Горбачев по-своему обозначил Событие перестройки как «новое начало» (см. главу 3) и свою роль в нем. Ничто не начинается с нуля, всегда что-то уже было, а «новое» означает, что из знакомого зерна вдруг вырастает совсем не то, что мы привыкли видеть раньше.

В истории, я думаю, неверно искать «причины», предопределяющие те или иные перемены так, как разлетаются бильярдные шары. Но можно исследовать условия, которые сделали так, что те или иные перемены «назрели», то есть стали не необходимыми, но и не невозможными (см. «контингентность», глава 3).

Одни условия сложились с другими, и возникла так называемая зона бифуркации — шаткая неопределенность, в которой «мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось». Но поскольку мы говорим о Горбачеве, нам важно, что он — в конце 80-х еще твердый материалист по убеждениям — действовал как романтик, стремясь переопределить «духом» — сознательными реформами сверху — косную «материю» экономических и социальных отношений.

В рамках материализма нельзя задать вопрос «зачем?», а только «почему?». Тут нельзя поставить проблему смысла, а в таком случае эту книжку не было бы смысла мне писать, а вам читать. Поэтому, рискуя получить еще одну пару от доцента Горбачевой образца 70-х, мы встанем на позиции так называемого идеализма, чаще задавая вопросы не «почему?», а «для чего?».

Горбачев заслужил себе памятник, который до сих пор поставлен лишь в Германии, не только тем, что он сделал, но и тем, чего он не сделал: он не обратился к насилию ради сохранения власти. Рассказывая о том, что сделал Горбачев, мы сможем опираться на более или менее твердые факты. Но говоря о том, чего он не сделал, нам придется объяснять это индивидуальными особенностями его личности. Поэтому так важны ранние этапы биографии Горбачева, когда черты его личности только формировались, а особенностям было позволено проявляться ярче, чем будет возможно в равняющей всех под одну гребенку обстановке Кремля и Старой площади.

Еще один лист рукописи воспоминаний М. Горбачева с правкой

2011

[Архив Горбачев-Фонда]

Погрузиться в контекст нам помогут фотографии и факсимиле документов, которые у издателей этой книги есть возможность располагать не сплошными вклейками иллюстраций, а по отдельности в соответствующих местах текста. Качество многих фотографий с сегодняшней точки зрения покажется плохим: они были сделаны, когда смартфон невозможно было себе даже представить, фотоаппараты были не у всех, да и канителиться с проявкой пленок и печатью фотографий было не так много желающих. Но именно любительские фото дадут нам почувствовать дух времени, как, впрочем, отразит его, хотя и по-другому, и кондовый советский официоз.

Работая в Международном фонде социально-экономических и политологических исследований им. М.С. Горбачева (Горбачев-Фонде), я с помощью его сотрудников обнаружил множество записей, сделанных Горбачевым и его помощниками от руки, а также машинописных листов с их правкой. Часть из них — такие как рукописные наброски Горбачева к пленуму ЦК, обсуждавшему в конце марта 1988 года знаменитый «антиперестроечный манифест» Нины Андреевой (см. главу 14), или неоконченные заметки к статье, работу над которой в Форосе Горбачев был вынужден прервать из-за августовского путча 1991 года (см. главу 28) — до сих пор не публиковалась. Почерк у Михаила Сергеевича был торопливый и неразборчивый, но кое-что помогла разобрать его бессменная стенографистка Ирина Вагина.

Важны будут не только факты биографии Горбачева, но и более широкий контекст тех времен, в которых он жил и действовал: экономический, политический, международный и, разумеется, социальный: без воссоздания обстановки партсобраний, магазинных очередей, воодушевления искусства 60-х и скептицизма интеллигентских кухонь 70-х мы не поймем, «откуда он такой взялся».

Оттуда, из интеллигентских кухонь 70-х, прилетело и четверостишие из «Поэмы о Сталине», которое я взял в качестве эпиграфа к книжке: «…бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, КАК НАДО!“» Александр Галич выделил последние два слова, но мы сосредоточимся на «я знаю».

Знание связано с властью гораздо теснее, чем кажется — наберитесь терпения, об этом мы будем подробно говорить в главе 9. Горбачев, как отмечают все биографы, всегда и чрезвычайно стремился к знанию. Обретение знания в определенном смысле толкало его к власти: зная, КАК НАДО, он из лучших побуждений хотел устроить всем людям на свете счастливую и мирную жизнь. Это совершенно большевистский подход, но его методы не были большевистскими: он старался убеждать, а не принуждать.

Но есть и искушение знанием. Ведь мы имеем в виду обычно истинное знание, но твердо «знать» можно и то, что ложно. Много тысяч лет люди жили, зная, что Солнце вращается вокруг Земли, а тех, кто всего-то лет 400 назад впервые высказал догадку, что все наоборот, эти знающие жгли на кострах. Это даже не мешало людям создавать цивилизации, но такие же казавшиеся очевидными ложные знания, например, в медицине, стоили многих жизней.

Для нас центральным будет вопрос, насколько опасно ложное знание об обществе. Какую угрозу несет тот, кто «знает, КАК НАДО», если он оказывается у власти? Был ли Горбачев, в чем многие его обвиняют, «нерешительным политиком»? Или он был просто честен в своем незнании? Зачем он все время перечитывал позднего Ленина, и что он оттуда вычитал?

Среди тех, кто осознанно прожил перестройку, нет никого, кто относился бы к Горбачеву иначе, чем личностно — в диапазоне от восхищения до ненависти. Я тоже не буду, да и не сумел бы, отказываться от личной симпатии к нему.

Требование объективности, предъявляемое обычно к журналистам и историкам, на самом деле до конца невыполнимо. Мы всегда ангажированы как минимум своими взглядами и убеждениями, которые сложились под влиянием исторических обстоятельств: места и времени рождения, воспитания, образования, самообразования и осмысления происходящего. Последние два (самообразование и мышление) позволяют эти взгляды корректировать и даже менять, что не раз, к своей чести, делал Горбачев. А добросовестность историка и журналиста состоит в том, чтобы отдавать себе отчет в собственной ангажированности, пользоваться, по возможности, разными источниками информации и приводить также другие точки зрения, отличные от своей собственной.

На протяжении всей перестройки, как и в последовавшие за ней времена, я был журналистом. В этой книжке я примериваю роль историка, но журналист и историк, по сути, выполняют одну и ту же работу. Оба заняты поиском, подтверждением, описанием и интерпретацией исторических фактов — начиная с решения вопроса о том, заслуживает ли тот или иной факт внимания.

Журналист, в отличие от историка-ученого, делает это прямо в потоке времени, и отсутствие дистанции не всегда позволяет ему все правильно оценить. Но для будущего историка, который получит преимущество отстраненности, журналистские репортажи, всегда более или менее субъективные, станут важнейшими источниками — подчас более ценными, чем документальные архивы. Работа журналиста рискованней: тот, кто обладает властью сегодня и закладывает фундамент истории на завтра, часто старается уничтожить противоречащие его версии «источники» прямо на корню.

В период перестройки мы написали массу глупостей, в том числе о роли в происходившем Горбачева, но большинство документов и свидетельств той поры так или иначе доступны. А публикация в те годы многочисленных материалов, касающихся периода сталинизма, показала, что и в более темные времена далеко не все можно скрыть.

Между тем отношение к истории, основанное на единственно возможной ее трактовке, снова приобрело характер идеологии, и возложение на Горбачева ответственности за развал СССР стало если не единственной, то преобладающей точкой зрения. Такая политика исторической памяти в очередной раз привела к тому, что история «ничему не научила народы». Возражая Гегелю, Василий Ключевский пишет: «Но она [история. — Л. Н.] наказывает за незнание уроков».

В конце августа 1950 года пассажирский поезд, следовавший в Москву из Кисловодска, замедлив ход, подъезжал к станции Тихорецкая. Красно-белое, специфической железнодорожной архитектуры здание вокзала ясно говорило, что «до революции» (так делили поток времени в те времена) казаки в этих степях не бедствовали, да и сейчас городок был еще живой. Пассажиры первого купейного вагона, возвращавшиеся с детьми к началу учебного года из санаториев Кавказских Минеральных Вод, могли заметить на перроне меж баб с мешками и мужчин в косоворотках с портфелями еще двоих выделявшихся из толпы, чей кирпичный загар и большие, с мозолями на ладонях руки выдавали в них тружеников сельского хозяйства.

Один был постарше, он держал фибровый чемодан с металлическими уголками, каких навезли после войны из Германии, но по выражению его лица, на котором отражалась тревога скорого расставания, понятно было, что поедет не он. А тот, что готовился ехать, был моложе, в плохо пригнанном пиджаке с чужого плеча и в шляпе. В руке он имел авоську, где угадывалась успевшая промаслить газету «Сельская новь», в которую была завернута, курица. Забыв закрыть рот, он глядел на северо-запад, куда только что уехал, скрежеща тормозами и пуская пар, локомотив.

Среди отдыхающих в санаториях многие были из партийного аппарата, а то и из НКВД. Поэтому первый пассажир купейного вагона, объясняя улыбку, которую боковым зрением мог заметь второй, сказал:

— Никогда еще, наверное, паровоза не видел живьем. А пройдет немного лет — увидит и космическую ракету. Может, даже, в ней полетит.

— Вопрос, зачем они вообще тут оказались, — сказал второй. — В колхозах уборка еще полным ходом, мы вот только что проезжали полями.

Купейный вагон между тем оставил позади здание станции и толпу перед ним — наряд из двух милиционеров в белых рубахах с погонами и портупеями отделял народ от другой, пустынной части перрона, куда через щель в заборе уже лезли бабы с тяжелыми сумками — продавать проезжающим вареную картошку из закутанных в одеяла кастрюль. За такую коммерцию можно было и самим уехать далеко, но милиционеры делали вид, что баб не видят.

— У старшего на пиджаке два ордена Красной Звезды, однако, — продолжил первый пассажир. — И слева еще на колодке какой-то, я не успел разглядеть…

— Ленина, судя по ленте… — сказал второй. — А у второго вообще ничего — он не воевал, что ли, отсиживался? И куда это он собрался без паспорта?..

В вагоне, как только поезд замедлил ход, сделалось душно, и бывшие курортники с замечавшими только друг друга детьми столпились к выходу, чтобы размять ноги и побаловать детей картошкой с укропом. На другой части перрона бабы с мешками, расталкивая мужиков с портфелями, ринулись к общим вагонам — мало отличимые друг от друга, они скатывались с поезда и лезли в него на каждой из частых остановок.

Молодой пассажир с курицей тоже рванулся к высоким ступенькам вагона, но старший удержал его тяжелой рукой за плечо. Ломиться не было нужды: станция не узловая, но и не маленькая, и остановка здесь, пока паровоз поили из водокачки, была долгой — минут двадцать. Дав схлынуть толпе, они подошли к вагону, и старший предъявил проводнику билет, а младший какую-то бумажку, видимо, заменявшую ему паспорт. И пока проводник в нее вчитывался, старший машинально сунул билет обратно в карман пиджака.

Эту фотографию Сергей Горбачев (отец), видимо, прислал жене незадолго до демобилизации (будем снисходительны к орфографии)

Западный фронт, 1944

[Архив Горбачев-Фонда]

Старшего звали Сергей, а его сына — Михаил. В тамбуре он снял свою дурацкую шляпу, и стало заметно родимое пятно у него на лбу у корней волос — впрочем, в молодости оно в глаза не бросалось. Он казался тогда старше своего возраста, и напрасны были подозрения второго пассажира купейного вагона: когда кончилась война, Михаилу стукнуло только четырнадцать. Впрочем, орден у него тоже уже был — Трудового Красного Знамени за работу с отцом на комбайне: в позапрошлом году они собрали, вкалывая сутками, небывалый урожай, и у сына от перенапряжения несколько раз шла носом кровь. Он уже умел на ходу залезть на комбайн даже со стороны крутившихся страшных его зубьев, а мог и разобрать по винтикам. Орден ему пригодится в университете, где на первом курсе, пока не обтешется, он будет им шиковать. Но не ехать же ему было в общем вагоне с орденом на груди — значит, он тайно лежал, завернутый в майку, на дне отцовского трофейного чемодана.

Сын мыслями был уже в неведомой, манившей по газетам и книжкам Москве, а отцу пора было ловить попутку, чтобы добираться назад в Привольное, где еще не было даже электричества. Они в последний раз обнялись в тамбуре, когда паровоз свистнул и тронул поезд, а билет, сунутый в карман, отец сыну, спрыгнув на платформу, отдать забыл. Без билета проводник пригрозит ссадить Михаила с поезда, но на его защиту поднимется весь общий вагон, а с народом, как известно, опасно связываться: «Ты что, вредитель? Ты не видел, что ли, орденов у его отца?!» И проводник пойдет на попятную: велит будущему покорителю столицы купить до нее новый билет на следующей остановке. Денег хватило в обрез, но курица в течение двух дней пути его поддерживала.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами отца и сына Горбачевых: отец под номером 3, сын под номером 7

1948

[ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 36. Д. 507. Л. 1–4]

О награждении Горбачева и Яковенко сообщила местная газета, поместив фото их сыновей — штурвальных: Михаила (справа) и Алексея

20 июня 1948

[Архив Горбачев-Фонда]

Перед эскалатором на станции метро «Комсомольская», откуда ему надо будет доехать до «Проспекта Маркса», ныне «Охотного Ряда», где старое здание университета, он на какое-то время застынет, боясь на него ступить — может, так и простоял бы всю жизнь столбом, не толкай его в спину другие пассажиры. Но нам этот, в общем, довольно заурядный деревенский малый интересен лишь постольку, поскольку мы уже догадались, кто это. А что было бы, если бы денег не хватило и кондуктор все-таки ссадил его с поезда?

А вот так выглядел сам Миша Горбачев в старших классах школы

1940-е

[Архив Горбачев-Фонда]

А что было бы, если бы дед Пантелей, заплакавший в окне хаты при расставании, не отговорил его поступать в Железнодорожный институт в Ростове, настаивая, что с медалью, пусть даже серебряной, надо ехать в Москву? Послав по почте документы на юридический факультет МГУ, Михаил продолжал работать на комбайне, а ответа все не было — может, документы потерялись или про него забыли. Он отпросился у отца и, подскочив на попутке с зерном, отбил из ближайшего села телеграмму, на которую ближе к концу августа почтальон принес ему в поле ответ: принят и даже «с предоставлением общежития».

В книге «Жизнь и реформы», заканчивая ее осенью 1993 года (а издана она будет в 1995-м), Горбачев напишет, что больше железной дороги полюбил самолеты. Иногда, используя служебное положение, он заходил в кабину к пилотам: «Когда в пасмурный день или в снежную метель самолет взмывает за облака и ты оказываешься в лучах солнца, появляется непередаваемое чувство широты и свободы». До свободы ему еще далеко, но до конца политической карьеры вся его жизнь будет бесконечными «стрелками», на которых локомотив, выбрав одно направление, уже не может свернуть на другое. И постоянно будет меняться, тасоваться «состав» — будут цепляться к локомотиву новые, иногда с виду и неподходящие под колею вагоны, а старые будут отправляться в депо, где жадные до жареного газетчики займутся исследованием их мусорных баков и туалетов.

А пока, купив билет, дождавшись освободившегося местечка на верхней полке и поглядывая оттуда в окно, юный Горбачев, любитель стихов и активный участник школьной самодеятельности, повторял про себя строчки широко известного в те времена стихотворения Маргариты Алигер «Железная дорога»:

Дальних рельс мерцанье голубое… Так лети, судьба моя, лети! Вот они, твои, перед тобою, Железнодорожные пути. Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, Вечное стремление вперед…

Нет, он не полетит в космической ракете. Он взлетит выше — станет главой одного из двух самых могущественных государств второй половины ХХ века, тем, кому достаточно будет нажать на кнопку, чтобы никого из нас сейчас уже не было. Мы все случайные пассажиры, родившись тут, а не там, не раньше и не позже, но лишь немногие могут изменить исторические обстоятельства, которым подчинена жизнь других. Поэтому, выбирая средний путь между литературой и журналистикой, двоих пассажиров купейного вагона мы можем посадить в поезд лишь понарошку, но в отношении только что севшего в общий вагон Михаила Горбачева обязаны основываться на твердо установленных фактах.

Мы не знаем, следовал ли состав из Кисловодска или из Пятигорска, но то, что здание вокзала станции Тихорецкая (в 1975 году вся страна узнает о ней из песни к кинофильму «Ирония судьбы») красно-белое, сегодня в один клик можно узнать в Интернете, хотя в не столь давние времена, когда Горбачев еще был у власти, на это ушел бы целый «библиотечный день». То, что отец забыл отдать ему билет, известно из воспоминаний самого Горбачева. А была ли у него с собой курица? Об этом он никогда не рассказывал — но что-то ведь мама не могла не сунуть ему в дорогу, а ничего другого у нее для этого быть не могло.

Зато сохранилось свидетельство о рождении Горбачева, выданное 4 марта 1931 года. Можно предположить, что в Привольном им успели полакомиться мыши

[Архив Горбачев-Фонда]

Паспорта колхозникам начали выдавать в 1974 году, когда я сам уже оканчивал тот самый юрфак МГУ, который Горбачев окончил на 19 лет раньше. Наверное, где-то в его архивах какое-то время хранилась, а может, и до сих пор выцветает справка из сельсовета, на основании которой он сел в поезд, но которую у него должны были отобрать в обмен на первый настоящий документ — студенческий билет. Паспорт, который он получит позже, — важная в контексте его личной и нашей общей советской истории деталь, но устанавливать ее пришлось бы очень долго и муторно и с очень незначительными шансами на успех.

В этом месте мы введем концепт, которым дальше будем постоянно пользоваться: хронотоп (хронос — время, топос — место). Его придумал литературовед и философ Михаил Бахтин, которого в СССР зажимали, пока в 1969 году его не взял под опеку член Политбюро ЦК КПСС, председатель КГБ Юрий Андропов — он же одновременно будет покровительствовать и Горбачеву.

«Хронотоп» можно обозначить еще как «времена» — те самые, которые, по словам поэта Александра Кушнера, не выбирают. Время по смыслу приближается к глаголу, оно возникает там, где что-то происходит. А времена оказываются скорее прилагательным: они всегда «какие-то». Говоря о временах, мы делаем отсылку к устойчивым признакам, которые безошибочно узнаваемы собеседником и всегда привязаны к определенному пространству. Так, слово «застой», удачно ввернутое спичрайтерами Горбачева в его выступление на ХХVII съезде КПСС в феврале 1986 года, сразу прилипло к брежневскому хронотопу: то были времена, когда в течение двадцати лет как бы вообще ничего не происходило.

Привязанность хронотопа к пространству между тем означает, что, вопреки словам поэта, некоторый выбор все же есть, хотя он всегда труден. Писатель Владимир Максимов, с которым Горбачев разминулся в Ставрополе в 60-е, а познакомится и подружится в Париже уже после отставки, эмигрировав из СССР в 1974 году, продолжал писать по-русски и для русских, но сам попал в совершенно иной хронотоп: календарное время во Франции было тем же, что в Ставрополе или в Москве, а времена совсем другие.

Краткосрочное соседство в поезде, в котором едет юный Горбачев, пассажиров купейных и общих вагонов тоже было, если вдуматься, странным и даже невозможным: бабы с семечками даже представить себе не могли роскошь тех особняков в стиле модерн, которые еще в 20-е годы облюбовала для отдыха большевистская номенклатура — бесплатное лечение в санаториях Кисловодска было ее особой привилегией и формой поощрения.

Откручивая ногу от курицы, Горбачев едет сейчас не только в другое место, но и в другое, столичное, время. Через 20 лет ему предстоит размещать и навещать в старинных особняках Кисловодска высших руководителей СССР и построить там в лесу новую роскошную дачу ЦК. Между тем большинство его односельчан и прежних знакомых так и осталось в Привольном, будто в прошлом, хотя скоро сюда все же проведут электричество.

Представить себе дистанцию, которую Горбачеву предстоит пройти между разными мирами и эпохами, пока просто невозможно — она и задним числом не очень укладывается в голове. В этом есть и подтверждение советского мифа о рабоче-крестьянском государстве, и что-то от государствообразующего мифа США про чистильщика обуви, ставшего миллионером. Но миллионером Горбачев тоже не станет — зато благодаря ему в список журнала «Форбс» попадут многие его соотечественники. Хорошо это или плохо? Чтобы ответить на этот вопрос, и стоит писать и читать эту книжку.

В Ставрополь я приехал, когда две трети этой книжки были начерно уже написаны, и я понял, что первые ее главы о детстве и юности Горбачева придется сокращать: слишком важны события 1988–1991 годов, да и темп во второй части набирается такой, что рассказ о его ранних годах производит впечатление замедленной съемки. Зато к этому моменту я стал лучше понимать, ответы на какие вопросы следует искать на родине Горбачева.

Перед самым отъездом в Ставрополь один из сотрудников последней команды Горбачева, которых, увы, осталось немного, — Карен Карагезьян — рассказал мне об эпизоде, который до сих пор не был известен. В декабре 1991 года в Москву приехала знаменитая немецкая рок-группа «Scorpions», и пригласивший их Стас Намин позвонил германисту Карагезьяну, чтобы передать просьбу лидера группы Рудольфа Шенкера: они хотели бы спеть Горбачеву посвященную ему песню «Ветер перемен» (Wind of Chang). Карагезьян ответил, что это скорее всего не удастся — только что было заключено известное соглашение в Беловежской пуще, рухнул Советский Союз, а с ним власть Горбачева.

Тем не менее Карагезьян позвонил Михаилу Сергеевичу, и тот неожиданно пригласил «скорпионов» в Кремль, в один из небольших залов Сенатского дворца, где до 25 декабря за ним оставался президентский кабинет. 14 декабря, когда любой другой на месте Горбачева лежал бы в депрессии зубами к стенке, Шенкер, сев с гитарой на подоконник, исполнил свой Wind of Chang все еще президенту СССР и Раисе Максимовне — все были страшно довольны и счастливы.

Село Привольное во время экспедиции сюда Ставропольского краеведческого музея в 2006 году. В конце улицы — бугор «Горбачи» — он давно распахан и засеян, и дом, в котором родился Горбачев, не сохранился

2006

[Ставропольский государственный краеведческий музей]

Я попросил Карагезьяна уточнить: Горбачев так молодецки держался, делал хорошую мину при плохой игре? Нет, сказал собеседник, подумав, он просто вообще был такой — не зацикливался на плохом. Если бы существовал антоним диагнозу «депрессивная личность», вот это было бы оно. Не то чтобы жизнерадостный дурачок, но человек неунывающий. Вот это откуда?

В село Привольное, где родился и вырос Горбачев, из Ставрополя я не поехал: зная об известном всякому журналисту эффекте заезженной пластинки, не хотел портить впечатление от отчета о предпринятой летом 2006 года трехнедельной экспедиции в это село команды из областного краеведческого музея под руководством научной сотрудницы Татьяны Ганиной. На этот документ, наряду с воспоминаниями Горбачева о детстве и юности, мы и будем опираться.

Сергей и Мария Горбачевы в 60-е годы, они сфотографировались для внучки, а более ранних их фотографий в Фонде нет — съездить в райцентр в фотоателье было целое дело

1960-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Население Привольного, по данным переписей тех лет, когда таковые проводились, в 1925 году составляло 5424 человека (а в 1916-м было без малого 8 тысяч), но в 1989 году лишь 3285 человек и сегодня остается на том же уровне. Сокращение более чем на две тысячи душ могло быть результатом коллективизации, которая в 1932–1934 годах вызвала в этих богатых краях жестокий голод. Горбачев вспоминает, что, играя в прятки, они часто ховались в домах, оставшихся без хозяев после голодомора. У его деда Андрея из шестерых детей умерло трое, а всего в селе — до 40 % населения.

По разные стороны мутной речки Егорлык жили «хохлы» и «москали», при этом между собой дети говорили в основном на украинском, а в школе переучивались по-русски, для чего учительница не скупилась на единицы, пародируя украинское слово «колы» (когда). Мне кажется важным, что Горбачев вырос как «билингва» — двуязычие приучает к гибкости, к отказу от «единственно верных» формул, развивает способность понимать не похожих друг на друга людей и разные начала в себе самом.

Бабушка и дед Горбачева по линии Гопкало (которые «повидней»). Фотографий деда и бабки по линии отца в Фонде нет — вероятно, их и в природе никогда не было

[Архив Горбачев-Фонда]

В начальную школу в Привольном ученики ходили в «замшных» (домотканых) штанах из конопли и «поршнях», которые им «морщили» родители. Это обувь из куска телячьей шкуры, по бокам которого прокаливались дырки, туда продевалась завязывающаяся на щиколотке веревка, и они «морщились». Зато у Горбачева была шапка-кубанка, за которую он получил в школе кличку Казачок, а в старших классах перешитая рыжая румынская шинель и «порхвель», отличавшийся от обычной «замшной» сумки наличием нескольких отделений и подаренный ему в школе за то, что он хорошо учился. Однако до средней школы в районном городке Молотовское (ныне Красногвардейское) в «поршнях» добраться было уже проблематично — это около 20 километров. Там же находились всякие важные учреждения, включая райком комсомола, поэтому в комсомол вступали только самые неленивые — Горбачев был в их числе.

Позднейшая фотография дома, в котором вырос будущий глава СССР

Ставропольский край, с. Привольное, 1960-е

[Архив Горбачев-Фонда]

У жителей Привольного было в обычае жениться перекрестно: москали на хохлушках, а хохлы на москальках, но женихам на почве этих ухаживаний полагалось биться на кулаках на льду речки Егорлык. Горбачевы, они же Горбачи, дрались неохотно — брали умом. Они пришли в эту степь откуда-то со стороны Воронежа, их было много, целый бугор в Привольном так и назывался: Горбачевщина. Зато хохлы Гопкало, из которых отец Горбачева Сергей Андреевич взял себе в жены Марию Пантелеевну, были «повидней».

Жители села любили петь песни — «плакать», а наплакавшись, переходили на частушки. Горазд на них был и будущий президент СССР, которому отец, уходя на войну, купил балалайку, но строгая мама Мария Пантелеевна за матюги стегала его ремнем. После деккупации присланная женщина, назначенная председателем колхоза, запретила петь по ночам, чтобы не будить доярок, но в колхозе на этой почве случилось целое восстание — запрет был отменен.

Дом, в котором рос Горбачев, не сохранился, хотя сотрудники музея по рассказам жителей восстановили его место на давно распаханном бугре. Нашли и заброшенный колодец, откуда будущий генсек таскал зараз по четыре ведра: два на коромысле и два в руках.

Первое яркое воспоминание Горбачева в 1934 году — тогда ему было три года — лягушки, которых от бескормицы варил в котле его дед по отцу Андрей, и они всплывали, сваренные, белыми брюшками вверх. Он не рассказал, ел он их или нет, но понятно, что ему было их жалко: только что весело прыгали, может быть, он сам и помогал их ловить — и вот уже «белыми брюшками вверх». Вряд ли Горбачев вспоминал этих лягушек, когда вел переговоры о ядерном разоружении с президентом США Рональдом Рейганом, но мы вправе допустить, что как-то они и до Рейкьявика в 1986 году тоже допрыгали и какой-то эффект на мировое разоружение произвели.

Деда Андрея в том же 1934 году арестовали — он был противником коллективизации — и отправили на лесоповал, откуда через два года он вернулся с грамотами. Второй дед — Пантелей Гопкало — вступив в ВКП(б) в 1928 году, стал, напротив, председателем колхоза, а затем заведовал районным земельным отделом и переехал, видимо, на казенную квартиру в село Молотовское. Там, у деда с бабкой, Миша любил гостить, но в 1937-м Пантелея тоже арестовали как троцкиста. Он пробыл в тюрьме 14 месяцев, но вины не признал и вернулся к дочери в Привольное. Первым делом он собрал семью и рассказал, как ему ломали руку дверью, а внук, которому в ту пору было около девяти, внимательно слушал и запомнил этот рассказ «с печки». Дед его потом ни разу не повторял — он говорил, что «советская власть спасла нас, дав землю».

Горбачев пишет, что от расстрела, уже назначенного тройкой, деда Пантелея спас помощник прокурора, который вник в дело и переквалифицировал статью с политической на общеуголовную, и того отпустили. Фамилию этого человека Горбачев нигде не указывает, но в одном месте говорит, что именно ему, в числе других соображений, он обязан идеей поступать на юридический факультет. А в интервью моей приятельнице Валентине Лезвиной, опубликованном в «Ставропольской правде» к его 80-летию 2 марта 2011 года, Горбачев вспоминает, что, пока дед не вернулся реабилитированным, другие дети в селе с ним не играли и старались не разговаривать.

Эта фотография была сделана в райцентре в день проводов отца на фронт и отправлена ему почтой. Как мы знаем, во время атаки на фронте отец потерял сумку с документами, а эта фотография сохранилась — значит, он носил ее в кармане гимнастерки, отсюда и повреждения на ней

3 августа 1941

[Архив Горбачев-Фонда]

3 августа 1941 года отец, купив 10-летнему Мише в райцентре балалайку, ушел на фронт. От него приходили письма, которые Миша читал неграмотной маме, а летом 1944 года пришла бандероль с его документами. Думали, погиб, но оказалось, что просто потерял под обстрелом в боевой неразберихе сумку. В конце того же года Сергей Горбачев был тяжело ранен и в начале 1945-го вернулся в Привольное. Сын, которого кто-то успел предупредить, выбежал его встречать босой и в «замшной» рубахе, а отец обнял его, посмотрел и сказал: «Довоевались! Вот вам как жить» (из интервью Горбачева Таубману).

В 1942-м, когда в Привольное вошли немцы, они якобы заставляли 11-летнего Мишу щипать для них гусей, потому что у них во дворе стояла печь, в которой этих гусей было удобно жарить. Этот рассказ приводит без ссылки на источник ставропольский журналист Борис Кучмаев в книге 1992 года «Отверженный с божьей отметиной», пытаясь объяснить «страх, который въелся в Горбачева на всю жизнь». Но продолжалось это недолго: однажды ночью не то дед Пантелей, не то Мария Пантелеевна якобы развалили печь, списав акт вандализма на разбушевавшуюся корову.

Кучмаев, Горбачеву не симпатизировавший, был (он умер), тем не менее, журналистом добросовестным — мы будем ссылаться на его книгу еще не раз, и что-то такое от односельчан году в 1991-м он, значит, слышал. Это больше похоже на миф (особенно настораживает корова), но если что-то такое и было, вряд ли от мальчишки можно было требовать героического отказа от «коллаборационизма»: куда бы он, тем более внук председателя колхоза, делся? Однако сам факт четырехмесячного «нахождения под оккупацией», который вплоть до горбачевской перестройки каждый гражданин СССР обязан был отражать в многочисленных анкетах, несомненно, портил биографию будущего президента.

В 1944-м, когда война переместилась на Запад, 13-летний Горбачев, два года до этого только пахавший на корове и научившийся делать спички из начинки противотанковых гранат, сходил один раз в школу, но, ничего из урока не поняв, решил, что это дело какое-то несерьезное и хватит ему учиться, тем более что в старшие классы таскаться надо будет за 20 километров, а не в чем. Об этом он и объявил Марии Пантелеевне, но та, ничего не сказав, собрала в мешок какие-то вещи и ушла. Будущий генсек сидел, надувшись, а потом стал беспокоиться: на дворе уже ночь, а ее все не было. Наконец она вернулась и вывалила из мешка несколько книжек, которые где-то выменяла на вещи. И ушла спать. А Горбачев, как он пишет в мемуарах, перелистал одну книжку, другую, а третью вдруг стал читать и читал всю ночь, а утром отправился в школу.

Это важнейший поворот, и тут масса деталей, которые мы, увы, не сможем восстановить: куда ходила Мария Пантелеевна, обменяла ли она вещи (и какие) на книжки, или сначала продала вещи, а потом купила книжки, но тогда где в такое время? Но самое интересное — что это была за книга, которая так увлекла Горбачева? Хочется предположить, что это был учебник истории, но из интервью Лезвиной мы узнаем, что Горбачева так увлек «Русский язык».

Выпускной класс. Горбачев крайний в верхнем ряду слева

30 апреля 1950

[Архив Горбачев-Фонда]

Производственная характеристика М.С. Горбачева (9 класс)

30 декабря 1949

[Архив Горбачев-Фонда]

Председатель колхоза «Путь Ленина» Литовченко, рассказывали экспедиции Ставропольского музея жители Привольного в 2006 году, иногда подвозил свою дочку в школу и из школы на машине, а Мишку Горбачева не брал, хотя им было по пути. Поэтому, когда Горбачев заикнулся, что хочет жениться на его Надьке, Мария Пантелеевна отрезала: «Только через мой труп». Михаил часто бывал дома у директора начальной школы в Привольном и проявлял интерес к пионервожатой, но та в конце концов вышла замуж за директора. Ухаживал он и за Юлечкой, которую ходил провожать за пять километров в Покровское, но что-то там у них не сложилось — а иначе не видать бы ЦК КПСС в 1985 году такого генсека. Рассказы односельчан обличают в молодом Горбачеве натуру увлекающуюся, но и с учебой, не считая немецкого языка, из-за которого ему досталась только серебряная медаль, у него тоже всегда было все в порядке.

Журналист Кучмаев нашел в Молотовском старые классные журналы, в которых ответственным чуть ли не за все мероприятия — что дежурно-политического, что развлекательного характера — значился ученик Горбачев. Он был комсоргом, увлеченно играл в драмкружке, в частности в драме Лермонтова «Маскарад», и будто бы пытался приударить за молодой женой директора школы…

Этот «факт» иллюстрирует механизм возникновения мифов, которых вокруг фигуры Горбачева появится масса. Хотя кто-то что-то такое рассказывал Кучмаеву, скорее всего путая Привольненскую начальную и Молотовскую среднюю школы, Таубман ссылается на документы архива новейшей истории Ставропольского края, из которых явствует, что директором школы в Молотовском была вовсе женщина, давшая Горбачеву 5 июня 1950 года, в последний месяц учебы в 10-м классе, рекомендацию для вступления кандидатом в ВКП(б).

Эта школа № 12 теперь называется Красногвардейской гимназией. В 2000 году Горбачев открыл здесь свою мемориальную доску, но сегодня на ее сайте в разделе «Я помню! Я горжусь!» есть только сведения о военно-патриотических мероприятиях и ни слова о первом президенте СССР.

Горбачев с Юлией Карагодиной в драме «Маскарад». Профессиональные актеры, смотревшие этот спектакль в Молотовском, сделали артистам только одно замечание: офицеры царской армии не размахивали так руками, даже когда ругались друг с другом

1949

[Архив Горбачев-Фонда]

«Лермонтов в бешенстве, он только что узнал о смерти Пушкина», — гласит подпись на обороте этого фото. В роли Лермонтова — ученик Горбачев

1949

[Архив Горбачев-Фонда]

В школе Горбачев был дружен с Юлией Карагодиной, которая была младше его на год, хотя и училась на класс старше, с ней они играли в «Маскараде» и много времени проводили вместе.

В интервью еженедельнику «Собеседник», записанном осенью 1991 года, Карагодина вспоминает, как однажды Горбачев зашел к ней с просьбой объяснить какую-то теорему, что она и принялась делать, но тут он заметил пустую рамку от стенгазеты и возмутился, почему та не готова: «До завтра сделай». Юле этот командный тон не понравился, и она ничего делать не стала. Через два дня Горбачев отчитал ее за стенгазету перед комитетом комсомола, а по дороге домой догнал и позвал в кино. «Да как ты можешь вообще ко мне подходить, ты же меня обидел!» — крикнула Юля. — «Это совершенно разные вещи, — отвечал Горбачев. — Одно другому не мешает».

В этом месте мы поставим на полях галочку: такой принцип разделения публичной и частной сферы, общественного (институционального) и личного, скорее западный, чем исконно российский, в дальнейшем многое определит в карьерной траектории Горбачева, хотя и превратит некоторых его добрых знакомых в недоброжелателей. Откуда он это взял?

В книге «Наедине с собой» (в первом варианте мемуаров этого нет) Горбачев рассказывает о драке между его отцом и дедом, которая произошла еще до его рождения в 1930 году и стала, по-видимому, семейной легендой. Конфликт случился из-за урожая кукурузы, который отец, как видно, считал семейным достоянием, а дед тайком припрятал свою часть на чердаке. Сергей Горбачев, поясняет боготворивший его сын, вообще дрейфовал от своего отца-единоличника Андрея в сторону тестя-коллективиста Пантелея. Позднее обращение Горбачева к этому эпизоду вряд ли случайно: он искал ответ на какой-то свой вопрос, а тут есть и общая проблема его поколения, перекликающаяся с дилеммой Павлика Морозова, на мифе о котором оно воспитывалось в школе.

В конце 60-х, когда школу оканчивал я сам, мы все были уже согласны, что Павлик Морозов, заложивший собственного папу, прятавшего зерно, — таки порядочная сука, хотя и зарезали его, наверное, тоже зря. Но в 40-е годы, когда школу оканчивал юный Горбачев, Павлик, конечно, был еще пионер-герой и сакральная жертва. Переосмыслить этот образ было не так просто — это смена верований, о чем мы поговорим подробнее в главе 8.

Экспедиция краевого краеведческого музея. Татьяна Ганина (лицом к нам) записывает беседу руководителя экспедиции с жителями Привольного

2006

[Ставропольский государственный краеведческий музей]

Для советского человека проблема выбора между общественным и личным вообще была одной из центральных, причем этот выбор зависел от многих переменных, а позиции были подвижны. Оказавшись между двумя дедами в детстве, Горбачев, похоже, и повзрослев, не всегда будет находить нужный баланс между официальными и дружескими отношениями с одними и теми же людьми. Вместе с тем он всегда будет не просто стремиться к пониманию со всеми, в том числе с оппонентами, но будет свято верить в возможность рационального диалога всякого со всяким. Пожалуй, билингва Горбачев сформировался как стихийный адепт открытого общества, концепцию которого развил в середине ХХ века британский философ австрийского происхождения Карл Поппер.

По мысли Поппера, исторически люди формировали закрытые сообщества, в которых главную нормативную роль играли разнообразные и часто довольно причудливые табу. В процессе исторического развития люди из разных сообществ все активнее общались друг с другом, и, если они друг друга не убивали и не съедали, им приходилось как-то договариваться и, не отказываясь от своих табу, понимать и признавать также и чужие. Так появляется Другой, за которым признается право на существование, как и возможность договариваться с ним на рациональном уровне. Открытое общество прежде всего рационально. Четкое разграничение общественного и личного, как и неизменная вера Горбачева в «здравый смысл народа», — откуда-то отсюда.

Секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев с мамой и братом — военным летчиком — на крыльце родного дома в Привольном

1979

[Архив Горбачев-Фонда]

А пока на летних каникулах он помогал отцу на комбайне, и в 1948-м они поставили рекорд, намолотив без малого 9 тысяч центнеров пшеницы. Для присвоения отцу звания Героя Социалистического Труда не хватило тысячи центнеров, дали только орден Ленина. Такой же получил еще один комбайнер — Александр Яковенко, работавший с Горбачевыми в паре тоже с сыном, а сыновьям достались ордена Трудового Красного Знамени. Это было очень сложное, третье для Горбачева на комбайне лето: сначала пыльные бури, потом затяжные дожди, но все же урожай удалось собрать буквально кровь из носу.

Между тем односельчане рассказали Кучмаеву (и тут ему можно верить), как это происходило: сцепке из двух только что пришедших в Привольное комбайнов «Сталинец-6» были выделены лучшие поля и обеспечены дефицитные запчасти и горючее, придан отдельный грузовик, то есть рекорд был организован командно-административным путем, чем, впрочем, в те годы было трудно кого-нибудь удивить. Это не значит, что Горбачев получил орден не по заслугам, но это значит, что юный орденоносец уже тогда прекрасно понимал, что такое показуха и какую роль по негласным правилам тех времен она играла в «строительстве коммунизма». На самом деле, отправляясь в новую жизнь со станции Тихорецкой, он знал уже много такого, что только спустя десятилетия прорастет в нем в виде неожиданных выводов и тех целей, которые он будет себе ставить.

Пожилые обитатели Привольного, продолжавшие и в 2006 году вспоминать Мишу Горбачева на смеси русского с украинским, в разговорах с музейной экспедицией сначала дичились, но за три недели разоткровенничались. О бывшем президенте СССР, суммируя, они отзывались так: «Вин телок, — записывала Татьяна Ганина, стараясь передать особенности местного произношения, — а воны быки-здоровячи, воны ёго поскидалы».

В целом от материалов экспедиции, хранимых в архивах музея, веет таким нравственным здоровьем и незлобивостью, что становится понятен фундамент горбачевского неунывающего взгляда на жизнь и его веры «в здравый смысл народа», что его в конечном итоге и подведет.

В бытность первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС Горбачев заезжал в Привольное часто, навещал мать, позже помог со строительством храма и больницы, которая слишком велика для села, и к его приезду односельчане всегда готовили любимые блюда Горбачева: домашний квас, холодец и вареники. Когда он стал генсеком, в Привольном организовали постоянный пост КГБ, в его задачу входило охранять Марию Пантелеевну от журналистов и просто любопытных. В Москве она жить без привычки не захотела, но раз в год ездила в санаторий в Кисловодске в сопровождении снохи Марии Харитоновны Гопкало. Та в 2006 году была еще жива и рассказала музейщикам, как их возили в санаторий целым кортежем с мигалками, а в санатории им досаждали ежедневно партийные визитеры, а они обе такие — «как царевны Несмеяновны».

Михаил Горбачев и Гельмут Коль на комбайне в степях Старополья

15–16 июля 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1992 году пост КГБ, естественно, сняли, хотя один из дежуривших на нем сотрудников вроде бы даже прижил в Привольном ребеночка. Незадолго до смерти в 1995 году Мария Пантелеевна по договору пожизненного содержания продала свой дом лидеру группы «Ласковый май» Андрею Разину. Тот объявился в Привольном в 84-м, работал по снабжению и тогда еще не был знаменит. В инстанциях по снабжению он представлялся не то племянником, не то внебрачным сыном генсека, в 92-м, по рассказам односельчан, выменивал у колхозников земельные паи на спирт, а дом Марии Пантелеевны купил для пиара, и взбешенный экс-президент, когда об этом узнал, выкупил дом обратно втридорога. Он до сих пор цел, но в нем теперь живут вообще другие люди.

Вероятно, в 2006 году Привольное было еще особым, заповедным хронотопом, где время текло ровно, без морщин. Но оно все равно утекало, хотя и медленней, чем в Москве или в каком-нибудь сказочном Рейкьявике. Когда в последний раз Горбачев приезжал сюда в 2005-м, он вдруг попросил принести балалайку, но поиграл немного и отложил.

Какая уж тут, на фиг, балалайка! Такие места порождают слишком сложные чувства и трудные вопросы, ответа на которые ты все равно здесь не найдешь. Ведь Родина — это скорее время, чем место (говорит герой моей повести «Белая карета», посвященной событиям 2014 года).

А летом 1942 года, как мы можем допустить, среди немцев, шедших через Привольное, мог быть и 17-летний доброволец Рейнхард Козеллек, которому на подступах к Сталинграду немецкий танк отдавил стопу, но позже он вернулся в строй, 9 мая 1945 года попал в плен, провел 15 месяцев в лагере под Карагандой и возвратился в Западную Германию. А летом 42-го он мог даже встретиться глазами с русским мальчиком Мишей. Один станет президентом и другом канцлера Гельмута Коля, которого в 1989-м покатает в здешней степи на комбайне, а другой — знаменитым историком, во многом изменившим самый подход к истории как мировоззрению при помощи основанной им самим науки об историках и их подходах к истории — «историки».

(Ахтунг! Тут, возможно, придется напрячься и перечитать два или три раза.)

История, считает Козеллек, сама по себе не имеет цели или направления, но в ней заметны повторения, что позволяет привносить в нее смыслы. «Наука об опыте», каковой является история, оперирует оппозиционными парами: «до и после», «вверху и внизу» (раб — господин), «внутри и снаружи» (друг — враг) и т. д. Но эти оппозиции могут меняться местами: враги становятся друзьями и наоборот, «кто был ничем, тот станет всем», и даже представления о «до и после» могут растворяться в ощущении неизменности («застоя»). Однако, поняв, что именно повторяется, можно распознать в очередном новое, и тогда в бесконечном возвращении к прежнему возникают разрывы, а у людей появляется возможность действовать осознанно, в частности, советским людям такую возможность дала перестройка.

По формуле Козеллека, исторический нарратив (а только в форме рассказа история и существует), выстраивается у исследователя или в учебнике, или в общественном сознании, или в вашей отдельно взятой голове — «между полем опыта и горизонтом ожиданий». Это всегда ряд событий прошлого, но отобранных и интерпретированных определенным образом + оценка настоящего (хорошо оно или плохо) + немного предвидение будущего — во всяком случае, такая иллюзия всегда есть у исторического субъекта. Однако как всякое знание, нарратив истории включает в себя не столько первичный опыт, сколько тот, который передан и даже навязан господствующими в обществе представлениями — то же самое касается и горизонта ожиданий.

Козеллек предложил ту строгую оптику, которой мы будем стараться придерживаться: исторический персонаж и его действия должны быть поняты сначала в логике их собственного хронотопа. Поле опыта и горизонт ожиданий образуют ту современность (см. подробнее в главе 4), из которой должны быть поняты те или иные действия исторического персонажа и его мотивы. То, что с нынешних позиций может предстать как ошибка, в прежних обстоятельствах было просто одной из возможностей. Не то что нельзя применять к прежним событиям сегодняшнюю мерку, но тогда мы привносим в оценку знание, которого у тех субъектов еще не было. Поэтому важна последовательность и разделение операций: сначала понять действия персонажей в той «их» логике и лишь затем оценить в «этой» — нашей. При взгляде в прошлое наша оптика удваивается, и решения, условно, 1968 или 1988 года принимал не тот же самый Горбачев, который даст им оценку в 2011-м, диктуя стенографистке Ирине Вагиной главы книги «Наедине с собой».

Еще Козеллек считает, что История в том виде, как мы ее понимаем сегодня, только и началась где-то в XVII веке с догадки о том, что все могло бы быть совсем иначе. Эта мысль, кажущаяся нам такой очевидной, раньше эпохи модерна, пока век за веком повторялось, в общем, одно и то же, просто никому не пришла бы в голову. В Привольном для Миши Горбачева история началась лишь тогда, когда он сделал выбор и рванул в Москву, а иначе вся его жизнь крутилась бы на одном и том же месте изо дня в день и из года в год, как, наверное, жизнь большинства друзей и возлюбленных его юности.

На протяжении жизни Горбачева поле его опыта постоянно расширялось, и, исходя из этого, он умел и не боялся выстраивать всякий раз новый горизонт ожиданий. А мысль Козеллека о том, что история начинается лишь с того момента в прошлом, когда «все могло быть совсем иначе», по-настоящему революционна. В том и состоит соблазн такого мировоззрения, опасный для всякой текущей власти, что, если все могло быть иначе вчера, значит все может быть иначе и завтра, а оно начинается сегодня — прямо сейчас.

В качестве хобби Козеллек коллекционировал изображения мемориалов воинской славы из всех стран мира, а часто и сам их фотографировал. Эта огромная коллекция — тысячи снимков — привела его к выводу, что большинство изображений отсылает не просто к смерти, а к «смерти ради». Но такие памятники вскоре оказываются заброшенными, если не культивируются искусственно, а сохраняются те редко встречающиеся, где передана просто скорбь. Другими словами, сохраняется только человеческое, а политическое — это тлен.

Считавший себя политиком Горбачев в своей последней версии придет, в общем, к тому же самому выводу. Но для юного Миши, смотревшего с верхней полк в окно, горизонтом ожидания был университет и неопределенный «коммунизм», а полем опыта, наряду с тем полем, где у него шла носом кровь, — некая мешанина исторических «формаций», выстроенная в логике «классовой борьбы». Так он себя видел тогда и в этом смысле ничем не отличался от большинства советских людей. Пройдет 40 лет, и горизонтом их ожиданий станет капитализм «как у них», а полем опыта — зыбкая почва представлений о «невидимой руке рынка», усвоенных из газет. Потом и это схлопнется, и на время явится как бы внеисторический постсоветский человек — циничный и озабоченный только сегодняшним днем под лозунгом «обожрать и скрыться».

Ну так пора уже выходить из этого полуобморочного состояния: история не кончилась, и пусть горизонт сегодня совсем в тумане, зато на поле опыта есть чем поживиться, хотя это потребует усилия (как и чтение этой книжки).

На сайте Московской консерватории можно прочесть, что ее Рахманиновский зал на Большой Никитской был пристроен к зданию Синодального хорового училища в 1898 году, а «в 1968 году здание присоединили к Консерватории» (с которой оно соседствует). «Много лет ушло на реставрацию», пока зал не был открыт концертом Святослава Рихтера в 1983-м. Это весьма неточно, потому что с 1942 по 1976 год в этом здании находился юридический факультет Московского государственного университета.

На сайте юрфака МГУ здание по улице Герцена, 11 (до и после — Большая Никитская) вообще не упоминается. Между тем юрфак переехал отсюда на Ленинские (до и после Воробьевы) горы лишь в 1976 году. С 1970 по 1975-й на Герцена учился я сам, сюда в 1945 году вернулся с фронта мой отец, и именно сюда в деканат юрфака в конце августа 1950 года прямо с Казанского вокзала приехал первокурсник Михаил Горбачев.

Скорее всего, путаница вызвана многочисленными реорганизациями и переименованиями юридических вузов после революции октября 1917-го, лидеры которой вместо закона предложили судьям руководствоваться «революционным правосознанием». Юрфак МГУ был распущен, кадры судей, прокуроров и следователей готовились в ведомственных образовательных учреждениях. Московский юридический институт (МЮИ), который после войны снова стал юрфаком МГУ, какое-то время возглавлял Андрей Вышинский, более известный как государственный обвинитель на сталинских процессах 1936–1938 годов. Это существенно для понимания того, кто, как и чему учил студентов на курсе Горбачева с 1950 по 1955 год.

Горбачев с однокурсниками в одной из аудиторий на Герцена, 11 (он крайний слева, рядом с ним — Зденек Млынарж, о котором подробней дальше)

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Рахманиновский зал на юрфаке назывался просто большим. Лекции проходили также на Моховой (тогда — проспекте Маркса) и в «зоологической аудитории» — на втором этаже Зоологического музея. В музее студенты ходили любоваться половой костью моржа, а пиво мы бегали пить в столовую консерватории. Не думаю, что, когда здесь учился Горбачев, на юрфаке что-то было сильно иначе, хотя 20 лет — немалый срок, и студенты-юристы 70-х, конечно, были настроены по отношению к советской юриспруденции куда более скептически.

Но и Горбачев в книге «Жизнь и реформы» вспоминает, как один из преподавателей на лекции осенью 1952 года зачитывал фразу за фразой только что вышедшую статью Сталина. Горбачев послал ему записку: «В этой аудитории все закончили школу и умеют читать». Лектор прочел ее вслух и добавил, что вот, мол, тут есть смельчаки, которые думают, что уже усвоили мысли великого вождя, а подпись под запиской поставить боятся. Тогда Горбачев, только что ставший из кандидатов членом ВКП(б) и бывший уже зам. секретаря комитета комсомола факультета, встал и сказал, что записку написал он. Таскали, конечно, его в партком, но все обошлось — в целом-то он был там на отличном счету. Зато спор с другим преподавателем стоил ему четверки и лишения на семестр повышенной стипендии, которая ему, жившему в общежитии и уже ухаживавшему за Раисой Титаренко с философского, была ох как нужна.

Он пишет, что учился с увлечением, но ничьих лекций не вспоминает, а выделяет, скорее, общие дисциплины: историю и теорию права, политическую экономию, философию. Бывший студент, а ко времени написания мемуаров уже и бывший президент СССР, видимо, не хотел дурно отзываться об альма-матер, но по отношению, собственно, к учебе в его мемуарах не чувствуется драйва.

«Не могу сказать, что это был всецело выношенный замысел», — отвечает Горбачев сам себе на вопрос, почему он выбрал юрфак. Уже в университете живая комсомольская работа, видимо, увлекала его больше, а после его окончания по юридической специальности он не работал. Возможно, это связано с тем, что юриспруденция требует терпения и усидчивости, какой обладала скорее Раиса Максимовна, чем ее супруг.

Среди однокурсников (не считая чеха Зденека Млынаржа, о котором мы расскажем отдельно) Горбачев перечисляет полтора десятка фамилий, но какие-то истории вспоминает только в связи с будущим профессором Валерием Шапко, который предостерегал его от споров с мстительным преподавателем, и Владимиром Либерманом, фронтовиком, которого он защищал от антисемитских нападок, ставших обыденностью после печально знаменитого «дела врачей». В интервью Таубману в 2007 году Горбачев пояснит, что «это такой мой умственный протест был, меньше политический». Не пройдем мимо этого замечания — при советской власти любое «умствование» могло обернуться «политикой», а там и до «антисоветчины» было недалеко.

Богаче, наоборот, воспоминания о Горбачеве его однокурсников, опубликованные уже после того, как он стал и перестал быть главой СССР. Это и понятно: одно время такие мемуары были в цене. Часть его однокурсников нашел Таубман, успев это сделать в 2006–2008 годах в Москве, а сейчас все или почти все, на кого он ссылается, уже ушли из жизни.

Горбачев (крайний справа) с однокурсниками на крыльце здания МГУ на проспекте Маркса

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Все рассказывали, что на первом курсе Горбачев выделялся экзотической в московской среде провинциальностью, носил на груди орден, чем заслужил при упоминании в третьем лице прозвище Комбайнер. Он так и не научился твердо произносить букву «г» и правильно расставлять ударения, хотя можно допустить, что он сохранял этот южнорусский говор (как и впоследствии) сознательно, как часть сформировавшегося образа самородка «от сохи» — при личном общении его акцент проявлялся не так заметно, как в публичных выступлениях.

Надежда Михалева, ставшая крупным ученым-конституционалистом, вспоминает, что Горбачев иногда приходил в университет без носков, потому что у него их не было, что ее мама его подкармливала, когда она приглашала Горбачева в гости, а тот просил брать его с собой в консерваторию и в Третьяковку и объяснять, что думал, создавая свое произведение, тот или иной композитор или художник. Кажется, пока он не встретил на втором курсе свою Раису, Горбачев был не прочь приударить за Михалевой (я тоже еще застал ее живой — яркая была женщина), но в ее глазах он был, конечно, «комбайнер».

Все указывают на усердие в учебе и необыкновенную обучаемость Горбачева — он схватывал все на лету, мгновенно осваивая новый для себя и сложный понятийный аппарат (это будут впоследствии отмечать и эксперты, консультировавшие генсека и президента). Он не увлекался выпивкой и не курил и, хотя в то время был хорош собой и «походил на французского актера», не особенно интересовался девушками (опять же до встречи с Раисой). Предпочитая образование амурам (это выражение было в ходу еще в 70-х), он не был тем не менее и букой — напротив, со всеми дружил, став комсоргом курса, а затем зам. секретаря факультетского комитета комсомола по идеологии, никого не закладывал, на собраниях не обличал, хотя на юрфаке такое поведение было известным способом продвинуться и получить поблажки.

Горбачев быстро понял свои сильные и слабые стороны, включая невежество, которого он взял за правило не стесняться, а видеть в нем даже преимущество: в отличие от столичных снобов, он не тушевался и сразу просил что-то непонятое ему объяснить. К старшим курсам он догнал и перегнал многих однокурсников в плане интеллектуального багажа.

Более подробно, чем учебу, Горбачев вспоминает общежитие на Стромынке в бывших казармах Преображенского полка (я этого общежития уже не застал). Условия там были более чем спартанские: на первом курсе по 22 человек в комнате, где не было ничего, кроме кроватей и общего шкафа, на втором — по 11, на третьем — по 6. Заниматься можно было круглосуточно в библиотеке, где, однако, надо было еще дождаться места.

На Стромынке, где студенты расселялись по факультетам, они не только грызли гранит науки, но, как вспоминает Горбачев, играли в карты и пили водку, к чему многие фронтовики имели большую склонность, а под это дело вели дискуссии, часто довольно рискованные. Горбачев пишет, что в одной из комнат на стене висел плакат со Сталиным, склонившимся над военной картой, но, когда там начинали бражничать (а это могло продолжаться, пока все не падали), плакат переворачивали лицом к стене, и тогда на обратной его стороне обнаруживался самодельный рисунок, изображавший проститутку в нижнем белье. Это происходило еще до разоблачения культа личности, и тут для понимания «времен» надо было знать бывших фронтовиков, любивших бравировать таким озорством.

Зденек Млынарж с однокурсницей Н.М. Римашевской — наверное, он как раз и объясняет ей сейчас про «отсутствие эксплуатации в СССР»

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Ближайшим другом Горбачева стал чешский студент Зденек Млынарж. Вступив в компартию на родине в 1946 году и приехав учиться в Москву из только что ставшей социалистической Чехословакии, Млынарж так же истово верил в коммунизм, как и Горбачев, что не мешало ему замечать варварские, с точки зрения европейца, черты столицы СССР: пьяных и карманников, общежитский хлев, но он объяснял это послевоенной нищетой и последствиям отсталости России при царизме. «Зато здесь нет капиталистической эксплуатации», — говорил он своему другу.

Оба — Млынарж и Горбачев — вспоминают, как были потрясены смертью Сталина. Зденек спросил: «Мишка, что теперь с нами будет?», а Горбачев ответил: «Не знаю». Оба пошли на похороны, но Млынарж прикинулся, что не понимает по-русски, и с помощью этой уловки внедрился в начало очереди, а Горбачеву пришлось отстоять в ней всю ночь, рискуя разделить участь тех, кто в этот день был затоптан в давке (сведения о числе смертей были засекречены, но, по разным оценкам, погибло от 100 до 400 человек). Его поразило «окаменевшее лицо… Ищу на нем следы величия, но что-то мешает, рождает смешанные чувства» («Жизнь и реформы»). Перекликается с впечатлением трехлетнего Миши при виде «лягушек белыми брюшками вверх», не правда ли?

Однажды приятели пошли в кино на выпущенную в 1950 году музыкальную комедию Ивана Пырьева «Кубанские казаки» — своего рода советскую версию «Ромео и Джульетты» о социалистическом соревновании двух колхозов, осложненном вспыхнувшей любовью между двумя передовиками производства. В темноте зала Горбачев на ухо пояснял Млынаржу: «Вранье! Если бы председатель не понукал и не подгонял, никто бы вообще не работал…» И по поводу покупки героиней шляпки в сельском магазине: «Чистая пропаганда, ничего там не купишь» (цитируется по книге Таубмана, нашедшего это где-то по-английски, а на русском воспоминания Млынаржа, к сожалению, не изданы).

На прощанье Млынарж подарил своему другу дипломную работу и фотографию с многозначительной надписью: «Мишке, хорошему другу, на память о том, что мы юристы широкого профиля». Переписка между университетскими товарищами продолжалась и после окончания юрфака, а в 1967 году в Ставрополе состоялась довольно рискованная для тогдашнего партработника среднего звена Горбачева встреча с одним из будущих лидеров «Пражской весны» 1968 года Млынаржем. Но к этому мы вернемся в главе о Ставрополье, а сейчас эта линия завела бы нас слишком далеко.

Пока же мы введем в наше повествование концепт «Событие» (с большой буквы). Без него невозможен никакой взгляд на историю, но в философии Событие оказалось проблемой лишь в ХХ веке, когда, прежде всего под влиянием достижений в точных науках, стало понятно, что не все, что происходит с «материей», можно объяснить в категориях причинности: на уровне макро- и микромиров, не говоря уже о сознании, привычная нам причинность, по-видимому, отсутствует.

Вслед за этим категория «случайность» стала расщепляться на рандомность («бросок костей» — метафора поэта Стефана Малларме) и контингентность. Рандомна была, например, встреча Горбачева и Млынаржа, поскольку первый, как мы знаем, сначала собирался учиться в Ростове, а вместо второго в Москву из Чехословакии могли послать и кого-то другого. Но после их встречи и завязавшейся дружбы вероятность событий с участием обоих приобретает уже вид контингентности, когда все происходящее, хотя и не становится необходимым, но и не оказывается совершенно случайным.

Контингентность хорошо иллюстрирует использованная нами метафора железнодорожных стрелок: выбрав одно направление, машинист, сам того еще не ведая, «выбирает» и весь тот ряд Событий, которые еще только могут произойти на этом пути, но не на другом: «стрелка» уже пройдена.

Вместе с возможностью выбора появляется субъект, который его совершает, и так оказывается, что Событие отнюдь не тождественно факту: выбор всегда происходит в сознании, а иногда больше нигде, что поставило бы в тупик Энгельса и иже с ним с их первичностью несознательного «бытия».

Философ Ален Бадью выделяет События в сфере науки, искусства, политики и любви. Научные открытия и выдающиеся произведения искусства создают прежде не существовавшие смыслы, от которых отпочковываются целые серии других смыслов. То же и в политике, где Событием становится удачно и вовремя заявленная программа, даже слово, например «перестройка». К политике мы еще не раз вернемся, а начать проще всего с любви.

Бадью определяет Событие как изначально «почти ничто». В подавляющем большинстве случаев это так и остается «ничем»: двое встретились и разминулись или назначили свидание, но поняли, что неинтересны друг другу. А в другой раз сначала один или сразу оба зацепились за «почти ничто» и начинают «хранить верность событию», в результате чего — всегда задним числом и спустя какое-то время — оно обретает свой подлинный смысл.

В Привольном Горбачев ходил провожать некую Юлечку, в школе дружил с Карагодиной (возможно, это одно лицо), которой, даже став студентом, продолжал писать письма, а Надежда Михалева на первом курсе, скорее всего, отвергла его ухаживания — «почти ничто» так и осталось ничем. Зато встреча в клубе общежития со студенткой философского факультета Раисой Титаренко в 1951 году стала Событием, во многом предопределившим последующую судьбу (историю) обоих и в какой-то мере историю всей нашей страны.

Раиса Титаренко (слева) с сестрой в Башкирии на летних каникулах 1951 года — такой ее осенью впервые увидит Горбачев. Надпись на обороте: «В схватке с ревматизмом», значит, ангину с осложнениями она перенесла еще до встречи с будущим мужем

1951

[Архив Горбачев-Фонда]

Трактовка События, по Бадью, объясняет скупость, с которой Горбачев вспоминает пять лет учебы на юрфаке — ведь по специальности он работать не стал, и эти ниточки просто оборвались. Зато встречу с Раисой он помнит в мельчайших деталях, начиная с того, как в начале осени 1951 года два его приятеля, два гонца судьбы — Владимир Либерман и Юрий Топилин — забежали в комнату, где он, по обыкновению, корпел над учебником, и позвали на танцы: «Мишка! Там такая девчонка — новенькая!..» На этот раз зубрежка ему в голову почему-то лезть перестала, и он «из любопытства» пошел.

Раиса Титаренко (вторая справа в первом ряду) с подругами по общежитию — одна из них выйдет замуж за философа Мераба Мамардашвили, а другая — за социолога Юрия Леваду, но кто тут кто, нам уже не у кого спросить

1950-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Это чистая, рандомная, случайность. А дальше второкурсник Горбачев втюрился и даже, по его собственному признанию, на какое-то время забил на учебу, хотя зачеты и экзамены продолжал успешно сдавать. Раиса Титаренко, приехавшая из-под города Стерлитамака в Башкирии и учившаяся к этому моменту уже на 3-м курсе философского факультета, как заметил не только наш герой, отличалась особым изяществом, «все ей шло, особенно блузка с оборкой, в которой она выглядела как обладательница гардероба». Об этом вспоминает соседка Титаренко по общежитию Нина Мамардашвили (sic! — она выйдет замуж за этого выдающегося философа, а другая соседка — за не менее выдающегося социолога Юрия Леваду, и оба они однокурсники Раисы Максимовны).

Странно, вспоминает Горбачев, в тот вечер, на танцах, он увидел ее как будто впервые, хотя они учились в одном здании и жили в одном общежитии. Скорее всего, раньше с головой, забитой учебой, он ее просто не замечал. А теперь уже она не обращала на него никакого внимания. Где-то в октябре Раиса и другие девушки пришли к ним в комнату в гости, и кто-то из подружек спросил, где Горбачев воевал. Он полез за паспортом (значит, ко второму курсу паспорт ему уже выдали), чтобы доказать, сколько ему лет, и сразу сконфузился — ну что с него взять: комбайнер. А вскоре он увидел Раису в компании другого юноши, и приятели объяснили незадачливому влюбленному, что это студент физфака, ее жених. «Ну что же, значит, опоздал», — так тускло Горбачев описывает свои чувства, но каждый из нас хоть однажды испытывал в юности нечто подобное, и нам легко представить себе его отчаянье.

Раиса Титаренко (слева) с подружкой на подножке трамвая. По настроению это как будто кадр из культового фильма шестидесятников «Июльский дождь», хотя на дворе еще только начало 50-х

1951

[Архив Горбачев-Фонда]

Однако будущий генсек уже тогда умел добиваться своего. В декабре Горбачев пришел в клуб общежития на концерт, зал был битком, и он шел по рядам в поисках места, но, конечно, и с тайной надеждой увидеть Раису. И он ее не только увидел, но она предложила ему свое место, сказав, что уходит.

Чутьем, которое с годами в нем разовьется, а на последних этапах карьеры, скорее наоборот, атрофируется, Горбачев угадал, что она чем-то расстроена, и предложил погулять вместе. Видимо, она нуждалась в поддержке или просто ей было нужно отвлечься. Так состоялась их первая прогулка, после чего они стали вместе бродить каждый день. Раиса Максимовна вспомнила в своей книжке «Я надеюсь…» их любимые маршруты: улица Горького (ныне Тверская), Кропоткинская (Пречистенка), Арбат (тогда совсем другой, без всей нынешней мишуры). Еще были пруды в Сокольниках и каток, где, видимо, они брали коньки напрокат. Но главным был маршрут от университета до общежития. По карте Москвы это 7 километров — не меньше двух часов, ведь вряд ли они шли быстрым шагом, нигде не застревая. Горбачев пишет, что в течение первых полутора лет знакомства максимум, что он себе позволял, — это взять ее за руку. Времена были еще пуританские, нынешним их сверстникам такое, наверное, трудно понять.

Но в феврале 1952 года Раиса сказала, что им надо разорвать только еще складывавшиеся отношения, объяснив это тем, что недавно пережила предательство и снова такое не вынесет. Она рассказала о несостоявшемся женихе — том самом студенте физфака Анатолии Зарецком, а из воспоминаний подруг, с которыми она своей болью тоже делилась, нам становятся известны и детали. Отец Зарецкого был начальником Прибалтийской железной дороги (снова образ железной дороги и стрелок), а его мать приехала в специальном вагоне в Москву на смотрины и сочла Раису — дочь куда более мелкого железнодорожного служащего из глухой провинции — своему сыну не ровней. А тот не решился ослушаться матери — и да, это было предательство.

Таким образом будущий президент СССР своим шансом был обязан Зарецкому. Не пережив это разочарование, Раиса Титаренко выбрала бы, скорее всего, кого-то другого — подруги мечтали выскочить замуж за москвича, еще лучше за иностранца, и уж во всяком случае за кого-то подающего надежды, а Горбачев тогда таким еще не был. Но, видимо, в нем уже чувствовалось то, чего Раисе в тот момент не хватало: надежность, умение подставить плечо и не отступать от своего, та самая верность Бадью, превращающая «почти ничто» в Событие.

В ответ на предложение расстаться Горбачев, по сути, объяснился Раисе в любви и назначил свидание в сквере у университета через два дня. Между тем, рассказала ему впоследствии Раиса, соседки по общежитию ее подначивали, а одна из них сама имела виды на Горбачева. И вот, как он описывает один из своих последних разговоров с женой, умиравшей от лейкемии в 1999 году, у ее больничной постели в Мюнстере, в изолированной палате, куда можно было войти только в одноразовой одежде и где, держась за руки, они вспоминали юность:

«— И ты сдалась?

— Как видишь, нет.

— А если бы я не настоял, не проявил характер тогда?

— Нет, я ожидала, что ты так и поступишь, как поступил».

Вспомнили они и свой первый поцелуй под проливным дождем в грозу поздней весной 1952 года на прудах в Сокольниках, когда, вместо того чтобы бежать к выходу, оба разделись и полезли купаться. Оба согласились, что это произошло «с большим запозданием». (Так «вин же телок»!)

Стенографистка Ирина Вагина, с которой мне повезло встретиться в его Фонде, рассказывает, что, диктуя ей это место в будущей книге «Наедине с собой», Горбачев не мог сдержать слез. Но слова его о любви довольно корявы — мало кто, кроме настоящих поэтов, умеет говорить о ней. Наверное, там были какие-то другие слова или что-то вовсе без слов, но важно, что в феврале 1952 года все висело на волоске, и у Горбачева была бы тогда какая-то другая жена. Возможно, он бы ее так же беззаветно любил, а может быть, только терпел бы из партийной дисциплины. Но через два дня Раиса пришла в скверик, и рождение дочери Ирины в 1957 году стало уже фактом контингентности.

Скверик этот совсем маленький, с узорной решеткой забора, сквозь которую случайные прохожие, спешившие мимо по Манежной площади, где спустя 40 лет будут собираться многотысячные митинги с требованиями отставки Горбачева, могли наблюдать эту сцену. Наверняка ведь будущий президент пришел первым и ждал на скамейке, глядя на стену Кремля метрах в двухстах перед собой, но видя что-то совсем другое и даже не помышляя о том, что когда-то за этой стеной будет его кабинет…

После третьего курса Горбачев поехал домой, где снова намолотил с отцом гору зерна и получил большие деньги по тем временам — почти тысячу рублей. Этого хватило на платье для Раисы из итальянского крепдешина и на костюм ему из «дорогого материала», который назывался «Ударник», к свадьбе, а белые туфли невесте пришлось одолжить у подруги. Брак был зарегистрирован 25 сентября 1953 года, свадьбу сыграли в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции 7 ноября в диетической столовой. Пили шампанское и «Столичную», и Млынарж посадил на свой заграничный костюм масляное пятно — вот и все подробности, которые Горбачев сообщает в мемуарах.

В свидетельстве о браке, видимо, ошибочно, фамилия жены указана как «Титоренко» через «о». Это не помешало супругам прожить вместе 46 лет, а могли бы и дольше, если бы не рак Раисы Максимовны в 1999 году

25 сентября 1953

[Архив Горбачев-Фонда]

Жить как муж и жена молодоженам было негде, и целомудрие они хранили до 5 октября, когда удалось в нелегкой борьбе с ректоратом получить семейную комнату в высотке на Ленинских горах. В книге «Я надеюсь…» Раиса Максимовна вспоминала, как молодожены ходили в Колонный зал Дома Союзов на встречу Нового 1954 года. Билет Горбачев получил, видимо, как комсомольский вожак, а ей запомнилось, что все вокруг «почему-то на них глядели». Неделей раньше был расстрелян Лаврентий Берия, «горизонт ожиданий» вдруг стал совершенно другим, бесконечным — начиналась первая оттепель.

В Башкирии с тещей А.П. Титаренко (на первом плане, позднейшее фото)

[Архив Горбачев-Фонда]

Уехав тем летом на практику в прокуратуру Молотовского района, Горбачев писал жене: «Еще нигде здесь не был. Но, правда, негде и быть: скука…» Вот те раз! — ведь тут он оканчивал школу, у него здесь были учителя, масса приятелей и юношеская любовь! Но он незаметно стал им чужим, или они ему стали чужими и неинтересными. Тут мы опять поставим галочку на полях: это качество можно описать как сброс балласта с воздушного шара в полете. Оно будет стоить Горбачеву многих неприятностей, когда медлительный «воздушный шар» превратится в ракету, отстреливающую выполнившие свои задачи ступени. На самом деле мы все ведем себя так же, когда прежние приятели становятся нам неинтересны, просто если кто-то оказывается генсеком ЦК, это заметней.

А вот что еще он писал жене в письме из Молотовского на подвернувшемся бланке районной прокуратуры: «Как угнетает меня здешняя обстановка. И это особо остро чувствую всякий раз, когда получаю письмо от тебя. Оно приносит столько хорошего, дорогого, близкого, понятного. И тем сильнее чувствуешь отвратительность окружающего… Особенно — быта районной верхушки. Условности, субординация, предопределенность всякого исхода [попутно: стилистический оборот явно хорошо начитанного человека. — Л. Н.], чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника — ничего выдающегося, кроме живота. А какой апломб!..»

Эти письма Раиса Максимовна сожжет, сразу же как вернется из Фороса после путча 1991 года, опасаясь, как бы они не попали в чужие руки. Мы знаем о них только по книге «Я надеюсь…», которую она надиктовала писателю Георгию Пряхину ранней весной того же года. Никакой крамолы в этих письмах тогда уже не было, но она и Пряхину не все письма стала читать — там, конечно, было много такого, что могло касаться только двоих.

Но не то в 1954-м!.. — до ХХ съезда КПСС было еще полтора года. Легкомысленное использование практикантом бланка прокуратуры могло стать отягчающим обстоятельством — ну кому еще Горбачев мог такое написать, кроме самого близкого человека? Учась скрывать свои мысли и чувства, без чего он не смог бы сделать карьеру, он будет делиться ими только с женой — их семья станет единым организмом и раковиной, что-то прячущей от остального мира.

После окончания Горбачевым юрфака летом 1955 года супруги съездили к двум парам своих родителей познакомиться. В обоих случаях отцы, впоследствии подружившиеся, отнеслись к их выбору более благосклонно, чем матери. Строгая Мария Пантелеевна сказала: «Что ты за невестку привез, а кто нам будет помогать?» Горбачев ответил: «Это моя жена. И чтобы от тебя я больше никогда ничего подобного не слышал» («Наедине с собой»). Впрочем, и другие жители Привольного, куда в 2006-м приедет экспедиция краеведческого музея, рассказывали Ганиной, что жена Михаила на них впечатления поначалу не произвела: «Така конопатенька, обыкновенна».

А в селе под Стерлитамаком, где осели родители Раисы, Горбачев утром встал раньше всех и стал мыть посуду. Теща, застав его за этим не мужским делом, спросила, где же дочь, а он приложил палец к губам: «Тише, Рая еще спит» (она страдала в это время бессонницей). В тот же день жена рассказала, как отреагировала на это ее мама: «Ну вот, привезла какого-то еврея!..»

Горбачев рассказывает об этом со своей обычной иронией и пишет, что оба оценили это как похвалу, но мне кажется, он сам не заметил гораздо более глубокого смысла своего анекдота. Могла ли теща, объехавшая вслед за мужем чуть ли не всю страну, да еще после не столь давней кампании по борьбе с «космополитами», в самом деле, принять зятя за еврея? Конечно, нет, она вкладывала в этот термин иной, но понятный всякому выросшему в русской культуре смысл, проницательно заметив, что Горбачев уже тогда был «какой-то не такой»: вроде бы и свой, а вроде бы и не совсем.

Диплом об окончании М.С. Горбачевым юридического факультета МГУ

1955

[Архив Горбачев-Фонда]

Он, например, откажется выпить фужер водки, когда в 1971 году будет избран членом ЦК и приглашен в компанию других секретарей обкомов, поддерживающих Юрия Андропова. Почти всякий на его месте послушно, пусть даже без охоты, прошел бы этот обряд инициации. Но он отказался, и вряд ли случайно, стараясь понять себя, не прошел в воспоминаниях мимо этого, казалось бы, малозначительного эпизода. Это и есть то не акцентированное, мягкое нежелание следовать ожиданиям других, ненавязчивый нонконформизм, который сразу разглядела в нем теща: конечно, «еврей».

Нам повезло, что ко встрече с Мамардашвили Горбачев в университете оказался не готов, и его паровоз проскочил эту стрелку. А то бог знает, куда бы его занесло и кто бы оказался в кресле генерального секретаря КПСС в 1985 году. Юрий Левада, вероятно, как-то повлиял на Раису Максимовну, которая стала социологом, но она в этом прямо нигде не признается — возможно, из профессиональной ревности.

Последним и не самым удачным Событием в студенческой жизни Горбачева, в начальной точке которого («почти ничто») он, однако, сделал сознательный выбор, стало распределение. Как секретарь комсомольской организации, он входил в комиссию по распределению и до последнего момента был уверен, что получит направление в Прокуратуру СССР в отдел по надзору за соблюдением законности в органах госбезопасности — там в 1955 году уже готовился пересмотр приговоров, вынесенных в период сталинских репрессий. Но правительство вынесло закрытое постановление, запрещавшее привлекать к этой работе молодых специалистов — якобы одной из причин зверств большого террора было как раз обилие в «органах» молодежи, не имевшей жизненного опыта и шедшей по головам старших товарищей вверх по карьерной лестнице.

Так или нет, но это был жесточайший облом, в первую очередь для Раисы, успевшей не только поступить в аспирантуру философского факультета, но и проучиться там год. Горбачеву тоже предлагали остаться в аспирантуре в Москве — на кафедре колхозного права. Но для него, не понаслышке знавшего, что такое колхоз, и уже понимавшего кое-что в праве, это было, значит, совсем западло. А остался бы Горбачев в аспирантуре — и тогда спустя какие-то 20 лет я играл бы с однокурсниками на галерке «зоологической аудитории» в «балду» на его никому не нужных лекциях по колхозному праву…

В контингентности (не необходимости, но и не случайности) личной траектории (судьбы) важную роль играет слово «нет». Поток времени постоянно выносит нам навстречу всякие соблазны, которые бывает нелегко отвергнуть. Например, в 1973 году молодому первому секретарю Ставропольского крайкома Горбачеву предлагали занять пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, что было повышением и позволяло вернуться в Москву, но он отказался. А в самом сложном для него 1990-м уже Раиса Максимовна будет уговаривать мужа уйти с поста президента и пожить нормально на пенсии, но он, серьезно оценивая такую возможность («Я свое дело сделал»), все же откажется, потому что будет все еще надеяться спасти перестройку и Союз ССР.

Первое супружеское фото. Раиса еще не знает, что через два года ей придется бросить аспирантуру и уехать в Ставрополь

1953

[Архив Горбачев-Фонда]

А в 1950 году они выбрали Ставрополь — то ли из-за близости к семье Горбачева, то ли в связи с тем, что после перенесенной на ногах ангины у Раисы в это время развилась болезнь суставов, и врачи советовали ей сменить климат. Так или иначе она, пожертвовав аспирантурой в Москве, последовала за мужем в провинцию, где вряд ли скоро найдет работу.

«Мы не будем увенчаны / И в кибитках снегами / Настоящие женщины / Не поедут за нами…» — написал в 1944 году поэт Наум Коржавин, добрый знакомый впоследствии ближайшего помощника Горбачева Анатолия Черняева. Ну, не жена декабриста и не в Сибирь, но все-таки это та самая «верность событию» — «настоящая женщина».

Придерживаясь и далее канвы биографии Горбачева, мы не будем постоянно напоминать и о Раисе Максимовне, просто подразумевая, что она всегда была с ним рядом. Они каждый вечер совершали свои многокилометровые, когда была такая возможность, всегда уединенные прогулки. Отвечая как-то на вопрос иностранного интервьюера, какие темы он обсуждает с женой, Горбачев без запинки ответил: «Все», но при трансляции по советскому телевидению этот ответ на всякий случай все же вырезали.

Впоследствии в Москве в положении белой вороны и «немного еврея» окажется Раиса, когда, нарушая советские традиции, станет появляться с мужем на людях. Многие из тех, кто хорошо ее знал, говорят, что ей эта публичность давалась труднее, чем мужу: в отличие от него, она была интровертом. А в советском обществе, которое оставалось патриархальным и маскулинным, и даже в окружении Горбачева это часто воспринималось как вызов.

Высказано много спекуляций на тему, будто бы Раиса Максимовна принимала за Горбачева важные решения. Это безграмотное суждение, и тут нам снова поможет Бадью, полагающий, что в политике (как и в искусстве или науке) Событием становится некая вовремя и хорошо сформулированная идея. Но, в отличие от науки или искусства, авторство политических формул чаще всего невозможно атрибутировать — они кристаллизуются в процессе обсуждения. И тут важно не то, кто первый ее произнес, а то, кто взял на себя ответственность за претворение формулы в жизнь — он и становится «хранителем верности событию». А это всегда был Горбачев, а не его Раиса, не Александр Яковлев или кто-то еще.

Один из журналистов на встрече, посвященной 40 дням со дня смерти Горбачева, вспомнил такую поразившую его сцену. В 1991 году в какой-то из трудных моментов своей жизни Горбачев выходил из Спасских ворот Кремля навстречу толпе, а Раиса Максимовна следовала за ним на шаг сзади. Он, не глядя, протянул руку назад и чуть вбок, и ее рука так же без задержки и зазора, как шестеренки часов на башне за ними, оказалась в его руке. Больше у него по большому счету уже никого не было. Вот и все, а остальное домыслы.

В первых числах августа 1955 года Горбачев вернулся в Москву из поездки к родителям Раисы (она осталась еще на месяц в Башкирии), собрал вещи в общежитии в два чемодана, а книгами набил фанерный ящик, который отправил в Ставрополь «малой скоростью». Этот ящик на новом месте будет служить супругам столом (по его размеру можно представить, сколько было книг), а уже в Ставрополе, потратив на это чуть ли не половину зарплаты, Горбачев купил два стула. Спустя 23 года Раиса Максимовна привезет их в Москву, растрогав мужа, а спустя еще 15 лет он расскажет об этих стульях в первой книге мемуаров.

Стулья в 1978 году были прихвачены не из экономии: зарплата одного из секретарей ЦК КПСС уже позволяла, а должность открывала возможность купить дефицитный гарнитур, но из понимания того, что такое подлинность. Эти стулья — единственный артефакт, сохранявшийся в семье от ставропольского периода, не считая книг и фотографий.

Вот и эскиз музейной экспозиции: трехногая кровать с продавленной почти до полу сеткой, четвертую ножку заменяют кирпичи; чугунок, в который клали из печки раскаленные угли, когда в комнате становилось слишком холодно для только что родившейся дочери Ирины; ящик; два старых стула; диплом нобелевского лауреата мира 1990 года и, допустим, ручка, приготовленная для подписания нового союзного договора, которая так и не пригодилась. Так посетителям музея была бы зрима дистанция, которую преодолел хозяин комнаты, а экскурсовод — обычно женщина средних лет — с гордостью объясняла бы посетителям: «Вот эти стулья — те самые!»

В лексиконе музейщиков слово «подлинник» произносится с придыханием, это своего рода магическое заклинание, позволяющее преодолевать пространство и время. На этом языке о человеке тоже можно сказать: вот это подлинник, а вон то какое-то фуфло. Но на сегодняшний день судьба подлинных стульев неизвестна, а музея Горбачева нет ни в Ставрополе, ни в Москве.

Встретившись с директором Ставропольского краеведческого музея Николаем Анатольевичем Охонько, я задал ему этот вопрос (дурацкий): почему в Ставрополе нет музея Горбачева? Он сказал, что несколько раз заговаривал об этом с ним самим, когда Горбачев приезжал в Ставрополь, но всякий раз «между нами как будто вырастала стена». — Почему? Охонько только пожал плечами, хотя свой ответ, конечно, у него есть, но его не так легко сформулировать.

Два дня я ходил в служебные помещения музея мимо скелета, как гласит табличка под ним, «южного слона» (он же южный мамонт), одного из пяти когда-либо найденных. Ничего себе экземпляр — довольно внушительный, хотя «северный мамонт» будет покрупнее. А где тут место для чучела Горбачева — в соседнем зале? «Дети! — скажет завтра экскурсовод, — вот это южный слон, он жил сто тысяч лет назад. А это Горбачев, он…» — он что? Зачем он тут? — «Сидоров, отойди, не трогай руками! Мало ли, что тебе твой папа про него говорил…»

Позднему Горбачеву, диктующему стенографистке Вагиной книгу «Наедине с собой», присуще редкой силы чувство укорененности в истории. Но не его дело указывать свое место в ней, это мы должны его определить. В Ставрополе он об этом еще вовсе не думал, а был занят, в общем, текучкой. Музеефикация (есть такой специальный термин) вот этого Горбачева означала бы муляж, а задача нашей книжки, наоборот, представить его живым и современным.

В европейских языках для обозначения того, что по-русски называется современностью, есть два совершенно разных слова (по-английски): «modernity» и «contemporaneity» — первое означает исторический промежуток, продолжающийся «сегодня», а второе надо читать скорее как «со-временность» в смысле того, кто (или что) актуализируется как наш «современник» (нам современное).

В мемуарах Горбачев демонстрирует хорошее знание истории Ставропольского края, которая занимала его с детства: «Меня волновала не только судьба декабристов-офицеров. Ведь за ними стояли солдаты. И как раз солдаты Черниговского и других полков, вовлеченных в заговор, были этапированы в Ставрополь… Черниговцы проходили через наш районный центр… В общем, и на солдат-черниговцев смотрел я как на своих земляков».

Среди воспоминаний стариков из Привольного, которыми они делились с экспедицией музея, есть история про сторожа колхозного двора на противоположном от дома Горбачевых берегу речки: с наступлением ночи все село тонуло в темноте, и только в окошке этого дома мерцал свет. Как-то раз сторож не выдержал и полез в темноте через речку, подставил камушек и заглянул в окошко: Вот оно что! Это Мишка, лежа на кровати, читает.

На этом сторож совершенно успокоился и вернулся на объект, а у нас в воображении совместилась картинка: коптит лучина (на свечи нет денег), крадется сторож, но мальчик Миша слышит тяжелую поступь и звон кандалов: бредут, покорные непонятной судьбе, солдаты-черниговцы. Бог знает, где остановится конвой и солдатам велят строить себе жилища, но в сознании Горбачева они уже поселились и стали его современниками.

«Приезжая в Пятигорск, — напишет он в 1993 году, — я часто заходил в музей Лермонтова, где хранится дневник Одоевского… На пожелтевших страницах мелькали имена людей, известных по школьному учебнику… И когда я читал в учебнике фразу: „… декабристы разбудили Герцена“, она воспринималась мною как живая связь знакомых и близких мне людей».

Любовь к Лермонтову — тоже важная часть его идентичности, но Горбачев нигде не упоминает, что бывал на экскурсии в Пятигорске в школьные годы — музей он прикрутил сюда явно позже, вероятно, уже в 70-е, когда нашим с ним современником вдруг стал Александр Герцен, в самом деле много чего объяснивший тем, кому это было интересно, про тогдашний Советский Союз.

«У нас в районе сформировались первые отряды Красной гвардии… В Медвежинском уезде шли бои с частями генерала Корнилова… В июле 1918 года Ставропольская республика вместе с Кубано-Черноморской и Терской создали Северо-Кавказскую советскую республику, просуществовавшую до января 1919 года. Потом были генералы Деникин, Шкуро… Схватка была смертельная…

У дома Лермонтова в Пятигорске

Середина 70-х

[Архив Горбачев-Фонда]

Мне запомнился один эпизод. Отмечалась очередная годовщина Советской власти, и проводились встречи с участниками революции и Гражданской войны. Когда одному из ветеранов — генералу, отличившемуся и в годы Великой Отечественной, предложили поехать поделиться воспоминаниями в одно из дальних сел, он вдруг замялся: „Охрану дадите? — Охрану? Зачем?! — Да было дело, — угрюмо пояснил он. — В гражданку мы там все село порубали… — Всех? — Ну, может, и не всех. Я вот и думаю: вдруг остался кто… помнит“…»

Горбачев не указывает, в каком году отмечалась «очередная годовщина» и состоялся этот диалог. Но о нем вспомнил Горбачев образца 1993 года, когда писалась «Жизнь и реформы», Россия вновь оказалась на пороге гражданской войны, а сам он тогда уже отождествлял себя с шестидесятниками. А Горбачев образца 60-х, служивший партийным работником среднего звена, был совсем другим человеком, и поместил этот исторический анекдот куда-то в запасники — тогда еще не для публикации.

Когда Горбачев говорит, что он патриот Ставрополья, мы ему, конечно, верим, но должны задаться вопросом: что он на этот раз объединил в свою сборку? Степана Разина, набиравшего войско в этих краях? Цветущую степь, прогулки по которой с женой он любил вспоминать поэтически? Партийное собрание, голосования на котором ему позже придется стыдиться? Пикник с Юрием Андроповым в Кисловодске? Слишком велика дистанция, которую он прошел и которая отделяет одного Горбачева от другого — в этом сложность его «музеефикации» и привязки к определенному месту — Родине.

Родина — это Событие, которому мы обречены хранить верность, даже меняя свое географическое место в пространстве, если хотим оставаться собой. Оно центрально для нашей идентичности — к Родине подтягивается все остальное, в том числе современники и соотечественники. Но это всегда в большей степени время, чем место, а в разные времена мы понимаем под родиной не одно и то же. Ощущение «это где-то здесь» — слишком приблизительно. Что в Родине подлинник, а что изобретено нами самими или навязывается нам извне?

«Политика», которую Горбачев считал своей профессией, во многом и состоит в передвижении по публичной сцене фигур-символов, таких как Иосиф Сталин или Николай Бухарин, Леонид Брежнев или, наоборот, лишенный им советского гражданства Александр Солженицын (тоже, кстати, уроженец Ставрополья). В 1956 году была сделана попытка очистить советскую со-временность от Сталина, в которой непосредственное участие принимал комсомольский деятель Горбачев. После отстранения от власти Хрущева маркер «Сталин» вернулся в общественный дискурс, при Брежневе он время от времени появлялся как бы из-за кулис, был решительно отправлен на свалку Горбачевым образца перестройки, но снова вернулся уже в теперешние времена.

В борьбе за пространство современности власть навязывает нам вместо подлинника Родины некое исправленное и дополненное чучело «южного слона». В этой книжке мы стараемся подтянуть в нашу со-временность Горбачева, вопреки усилиям тех, кто предпочел бы упрятать его подальше в запасники. Сегодня Горбачев — в большей степени наш современник и соотечественник, чем это было двумя годами раньше, когда он был еще жив: актуализация этой исторической фигуры связана с глубокой проработкой им ставших сегодня более актуальными проблем войны и мира, насилия и ненасилия.

В таком виде современность оказывается всякий раз теми самыми полем опыта и горизонтом ожиданий, о которых говорит Козеллек. Храня верность событию «перестройка», мы пересобираем свою Родину — впрок, ожидая, что такой она еще снова станет. Только там и тогда найдется место для музея Горбачева, а его значение будет мало зависеть от географии.

Войдя в комнату, снятую накануне Горбачевым на Казанской улице в Ставрополе, Раиса Максимовна заплакала: увидела трехногую кровать, подпертую кирпичами. Плакала она по Москве, где они с мужем успели обойти все музеи и театры, по новым выставкам и спектаклям, которые не удастся посмотреть, оказавшись в очень зеленом, но таком провинциальном городе. На боковых его улицах, от которых до асфальтированной центральной площади с лужей посредине было минут десять пешком, в 1955 году наверняка еще разгуливали гуси.

Кровать с кирпичами вспоминает и Горбачев, а про слезы Раисы рассказывает дочь хозяев квартиры Любовь Долинская, чьи рукописные воспоминания хранятся в запасниках краеведческого музея. С ее слов, через несколько дней она уговорила родителей поменяться кроватями с молодоженами, потому что — сами понимаете что. А потом, если ей верить, они поменялись и комнатами. Но в воспоминаниях Горбачева этих деталей нет — когда он взялся их диктовать, трехногая кровать была от него уже слишком далеко.

Горбачев вспоминает, что найти первую комнату у учителей-пенсионеров ему за 50 рублей помогла подпольная (тогда такая деятельность преследовалась) маклерша, наводку на которую ему дали в прокуратуре при устройстве на работу. Это интересное свидетельство двоемыслия в СССР, но у Долинской другая версия: якобы холодным утром в сентябре 1955 года отец пошел к колонке за водой и встретил Горбачева, который объяснил, что спит на работе на диване, а завтра к нему должна приехать жена, и спросил, не сдает ли кто рядом комнату. Отец, даже не посоветовавшись с матерью и с ней, решил пустить постояльцев, «потому что Горбачев располагал к себе».

Дом, в котором Горбачевы сняли первую комнату у супругов Долинских в 1955 году, помечен крестиком. Но эта фотография, хранящаяся в Горбачев-Фонде, была кем-то сделана много позже — автомобиль жигули-шестерка появился в СССР не ранее конца 70-х

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса с маленькой Ириной и соседкой (так в описи, но, вероятно, это хозяйка дома Долинская)

1958

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев с дочерью Ириной и мамой

1960

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса долго не могла найти работу, пока не устроилась в библиотеку. Там в ее обязанности входило читать все новые поступления, но это было никому не под силу, и чтение распределялось между нею, мужем и Долинскими, которые потом пересказывали книжки друг другу. Когда Раиса была беременна, она брала сына Долинской с собой на прогулки, а вечерами читала ему сказки, но подходила к ним творчески, стараясь заменить плохой конец на выдуманный ею по ходу чтения хеппи-энд. Долинские очень подружились с Горбачевыми, которые всегда хвалили даже невкусное их угощение, и когда в 1957 году они съехали, очень скучали по ним. Но позже, наезжая в Ставрополь после перевода в Москву, к Долинским Горбачев больше уже не заходил.

После переезда на юг Раиса Максимовна стала чувствовать себя лучше и 6 января 1957 года родила дочь Ирину — вот тогда и понадобился чугунок с углями, потому что стояли небывалые для южного края морозы. Но уборная-то по-прежнему была во дворе, не говоря уж про ванную, а воду Горбачев таскал от колонки. Счастьем стал переезд в 1958 году в две комнаты в коммуналке, где соседями были четыре одиноких женщины, газосварщик, алкоголик и отставной полковник, чья жена оказалась прекрасной портнихой — именно она сошьет Раисе платья, которыми та удивит капиталистический мир в первых зарубежных поездках с мужем в начале 70-х.

Еще через три года, по мере карьерного роста Горбачева, семья переехала в отдельную квартиру, а у него самого появился для поездок по краю служебный автомобиль: «козлик», как его тогда называли — светский образец джипа с брезентовым верхом, без особых удобств, но с повышенной проходимостью.

Дочь росла, ходила в ясли, потом в детский сад, причитала: «Как далеко мы живем!», когда мать тащила ее туда зимой в темноте, плакала, если та задерживалась на работе и поздно ее забирала. В школу ее отдадут самую обыкновенную, зато однажды она удивит родителей тем, что успеет прочесть всю домашнюю библиотеку.

В первые годы ничто в Ставрополе не будет мило Раисе Максимовне, кроме вида из окна на холмы, цветов и деревьев. Сам же город, если не считать бывшего белого офицера, жившего в доме напротив (конечно, после лагерей), который галантно ухаживал за ней, встретил ее не дружески. Она слишком следила за собой, как-то умудрялась хорошо одеваться и, оставаясь в Ставрополе единственным выпускником философского факультета МГУ, да еще с красным дипломом, долго не могла найти здесь работу: была той, что по-английски называется «overqualified», и, видимо, производила впечатление высокомерного человека.

К 1970 году, когда Горбачев будет избран первым секретарем крайкома КПСС, она защитит кандидатскую диссертацию, «козлик» будет заменен на презентабельную «Чайку», а семья переедет в отдельный дом на центральной улице с садом и даже прудом — сейчас этот дом куплен местным олигархом, а на месте сада он воздвиг дворец попросторней.

Дочь Ирина после окончания школы в 1974 году соберется поступать, вслед за мамой, на философский факультет МГУ, но уступит родителям и пойдет учиться в Ставропольский медицинский институт, откуда лишь на 5-м курсе переведется в Московский «Первый мед». Как и мама, Ирина на этом этапе подчинит свою жизнь карьере отца. Но в 1955 году эта карьера в том смысле, какой она обретет потом, еще и не начиналась.

5 августа 1955 года Горбачев явился в прокуратуру Ставропольского края, но ему велели прийти еще через несколько дней. Поняв, что он там никому особо не нужен, он оставил чемоданы в захудалой гостинице «Эльбрус» и пошел гулять по городу, поражаясь грязи и дешевизне помидоров на рынке, а затем «вступил в контакт с крайкомом комсомола».

Там были люди, помнившие его еще по Молотовскому району, а «поплавок» МГУ (советские значки выпускников вузов назывались так из-за своей формы) и рассказы о комсомольской работе на юрфаке произвели нужное впечатление. Секретарь крайкома ВЛКСМ предложил ему должность зам. зав. отделом агитации и пропаганды и утряс вопрос о переводе Горбачева с прокурором края.

Ставропольский журналист Кучмаев, старавшийся в 1992 году найти все шероховатости в биографии Горбачева, уличает его в каких-то хитростях с целью откосить от работы в прокуратуре, но они не выходили за пределы того, что в то время считалось обычным делом. В будущем Горбачев будет часто повторять: «Я политик», но в то время ни о какой политической карьере он, разумеется, еще не помышлял, а просто предпочел работу с людьми бумажной.

На первую зарплату, опять же потратив немалую ее часть, он купил кирзовые сапоги — в другой обуви дойти до сел от райцентров, куда приходилось добираться в кузовах попутных грузовиков, было невозможно. Горбачев вспоминает о многих таких экспедициях, но мы выделим один эпизод:

«В одну из первых поездок мы с секретарем комсомольской организации решили добраться до самой отдаленной животноводческой фермы, встретиться с работающей на ней молодежью. С трудом выдирая сапоги из непролазной грязи, с усилием преодолев подъем, оказались на пригорке… Внизу, в долине, лежало село. Виднелись низкие мазанки, курившиеся дымком, черные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. Но на улочках не было ни души. Будто мор прошел по селу и будто не существовало между этими микромирками-хатами никаких контактов и связей. Только лай собак… Я стоял на пригорке и думал: что же это такое, разве можно так жить?» («Так жить нельзя!» — эта фраза спустя 30 лет станет лейтмотивом перестройки.)

Учетная карточка члена КПСС Горбачева. Окончание срока пребывания в рядах ВЛКСМ указано как 1962 год, несмотря на членство в КПСС с 1952 года — это означает, что до тех пор он оставался на комсомольской работе

[Архив Горбачев-Фонда]

Вернувшись в райцентр, начинающий комсомольский работник «решил организовать несколько кружков политического и всякого иного просвещения, прорубить, как говорится, „окно в мир“». Через два дня после возвращения в Ставрополь его вызвали в крайком КПСС: «Вот тут сигнал поступил от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачев и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать какие-то „показательные кружки“».

Так будущий политик набирался ценного опыта. «Не все гладко получалось с комсомольскими коллегами. Мой университетский багаж давал определенные преимущества, и, когда возникали споры по общим проблемам, я по студенческой привычке ввязывался… И вот однажды на совещании аппарата крайкома комсомола мне бросили упрек, что я „злоупотребляю“ университетским образованием. Потом в узком кругу сказали: „Знаешь, Миша, мы тебя любим, уважаем и за знания, и за человеческие качества, но многие ребята в аппарате обижаются, когда в споре выглядят как бы неучами или хуже того — дураками“».

Всего несколькими годами раньше по чьему-нибудь доносу карьера, если не жизнь, будущего президента на этом бы и оборвалась. Но наступил 1956 год, в феврале которого Хрущев выступил с секретным докладом о развенчании культа личности. Горбачева ознакомили с закрытым письмом ЦК и отправили в один из районов края: «Секретарь райкома по идеологии, узнав о моей миссии, выразил искреннее сочувствие. Во всяком случае, сам находился в полнейшем смятении и абсолютно не знал, что делать. „Откровенно скажу тебе, — заметил он, — народ осуждения `культа личности` не принимает“. Он, как я понял, считал, что меня просто „подставили“».

Так оно и было, конечно. 25-летнего комсомольского аппаратчика без опыта отправили с дурной вестью к колхозникам, чаще всего превосходившим его по возрасту. Но среди опытных партийцев никто не понимал, что и как говорить. Да и боязно. Тут пригодился именно такой человек: с университетским значком, язык подвешен, в меру простодушен, а если что не так скажет или политика партии вдруг развернется, пусть и сломает свою чересчур образованную голову.

Прошло три года с тех пор, как Горбачев всю ночь простоял в очереди к гробу вождя, но, с учетом биографий как собственной, так и Раисы (ее дед — алтайский крестьянин был расстрелян), он был готов принять решения ХХ съезда и популяризовал их по деревням, обращаясь, вероятно, и к примерам собственных дедов. И ничего, справился, даже не поколотили.

Отношение колхозников к Горбачеву, который устраивал политинформации дояркам, больше всего после утренней дойки хотевшим спать, мы попробуем объяснить с помощью концепта «перформативного сдвига», предложенного Алексеем Юрчаком в книге «Это было навсегда, пока не кончилось». По мысли Юрчака, после смерти Сталина политический дискурс утратил прежний содержательный смысл, и на первый план стало выходить не содержание, а форма, именно перформатив как вовлечение в некий обряд. Юрчак замечает, что такие «перформативные мероприятия» — политинформации, голосования с заранее известным результатом или «ленинские субботники» — не были полностью бессмысленными: они формировали некую общность «своих» или «своей публики» — того круга лиц, в котором некое — и не так важно, какое именно! — обращение воспринималось как адресованное ему.

Эта фотография в Фонде описана как «курсы пропагандистов». Горбачев только что пришел на работу в комсомол, но уже видно, что он «заводила» (седьмой слева во втором ряду сверху)

Осень 1955

[Архив Горбачев-Фонда]

Дояркам был понятен ритуал и мера его условности: молодой симпатичный комсомольский (позже — партийный) функционер, произнося определенный текст, просто исполнял свою роль, как и они исполняли свою. Если бы он выкинул что-то совсем неожиданное от себя, а не в рамках райкомовских инструкций, то сразу перестал бы быть «своим», и его бы освистали, побили или сдали в КГБ. А в рамках ритуала и формы он мог, напротив, даже сообщить что-то новое, например, что «оказался наш отец не отцом, а сукою» (это из песни Галича, так юный агитатор формулировать, разумеется, не мог, но по смыслу именно это он и доносил до своей публики).

Пользуясь тем, что он такой же, как все, свой имеет право быть немного не таким (вспоминаем тещиного «еврея»). «Чужой» — вообще непонятен, как и механизм коммуникации с ним. А этот понятен, предсказуем и с позиций своего может слегка выходить за рамки. Он интересней, чем тот, кто просто долдонит и ни за какие рамки не выходит — тот скучен, а если уж совсем формален и пересушен, становится «бюрократом», «начетчиком» и перестает быть своим.

Вот этот фокус: оставаться своим, но в рамках «перформативного сдвига» вроде бы теми же самыми словами протаскивать что-то новое — удавался Горбачеву чрезвычайно хорошо. Обкатав его на колхозниках, он спустя 30 лет будет действовать таким же образом и в рамках Политбюро (мы это покажем в последующих главах). Хотя, постоянно раздвигая рамки дискурса, он, конечно, шел и на определенный риск, так как в любой аудитории своей публики мог сидеть стукач, умевший представить это дело в докладной как антисоветчину.

«Перформативный сдвиг» Юрчака любопытным образом перекликается с гипотезой Ролана Барта о смерти автора (она будет подробнее рассмотрена в главе 24): автор делает вид, что его тут нет, есть только безликий дискурс, а он тут не только есть, но и толкает что-то свое. Однако впоследствии мы увидим, что эта игра не могла проходить безнаказанно: в какой-то момент, когда пришло время сказать что-то радикально новое, «автор» Горбачев в самом деле оказался в некотором смысле «мертв» и нем — полностью поглощен привычным дискурсом, а для радикально нового у него не оказалось нужных слов.

А пока Хрущев едва не был свергнут за антисталинскую кампанию коллегами по ЦК в 1957 году, и, если бы так случилось, Горбачеву скорее всего тоже пришлось бы искать другую работу. Но Хрущев продержался до 1964 года, партия провела в 1961-м и ХХII съезд, на котором несколько скорректировала свою линию, но в целом отношение к Сталину не изменила.

Совпав, таким образом, с партийной линией и проявив себя умелым агитатором, Горбачев получил первое повышение уже через год, став в сентябре 1956-го первым секретарем городского комитета ВЛКСМ. В 1958 году без видимого усилия он стал вторым секретарем крайкома комсомола, а в 1961-м — первым. Опираясь на опыт поездок по краю, здесь он начал с создания дискуссионного клуба. Стартовали с вроде бы безобидной темы: «Поговорим о вкусах». Но и тут дискуссия пошла так, что сразу же в крайком КПСС полетели доносы. Однако дискуссии продолжились — оттепель! — и это, пусть и в очень ограниченных пределах, был его первый опыт гласности.

Автобиография, написанная рукой Горбачева, для поступления в Сельскохозяйственный институт

1961

[Архив Горбачев-Фонда]

Обычная советская семья Горбачевых после демонстрации

1 мая 1964

[Архив Горбачев-Фонда]

Кипя энергией, он всякий раз делал немного больше и чуть лучше, чем другие, хотя не пренебрегал и показухой. Кто-то, несомненно, считал его выскочкой и ставил подножки, но ему, вероятно, везло с начальством — старался-то он не для себя. Никакую политическую карьеру Горбачев в то время, конечно, не делал — она делалась сама собой по советскому принципу «инициатива наказуема».

В марте 1962 года Горбачев возглавил сельский крайком КПСС (это был период разделения сельских и промышленных парторганизаций), много ездил по краю, встречался с председателями колхозов, кого-то хвалил, кого-то, наоборот, требовал снять. Пропагандировал дурацкую затею с массовым разведением уток, которые все загадили и передохли, так как мощностей по переработке их мяса в крае не было. Зато в этот период Горбачев приобрел важные социальные связи: он был накоротке со всем партийно-хозяйственным активом края.

Проработав какое-то время заведующим отделом партийных органов вновь объединенного крайкома КПСС (работа с кадрами также давала ему немалые преимущества в плане укрепления связей), в 1966 году он был избран первым секретарем Ставропольского горкома. Эта должность с номенклатурной точки зрения была ниже, чем предыдущая, но как будто открывала простор для самостоятельной фактически хозяйственной работы — в качестве своих заслуг Горбачев вспоминает асфальтирование улиц, строительство Дома книги и цирка и запуск в Ставрополе линии троллейбуса.

Среди тех характеристик, которые давали Горбачеву работавшие с ним в этот период коллеги, чаще всего встречается такая: «эрудированный». Для сегодняшнего слуха это странное слово, но в советских характеристиках оно встречалось часто — так по-партийному отзывались о тех, о ком не хотели говорить плохо, но и опасались говорить хорошо. Хотя здесь на характеристику Горбачева накладывается задним числом, конечно, и неоднозначное отношение к его реформам.

Что из этого можно взять для будущего музея Горбачева? Если не притягивать за уши, ничего: того персонажа, которого мы привыкли узнавать под этим именем, в Ставрополе еще не было. Он проклюнется только спустя еще несколько лет и не здесь, а скорее на курортах Кавказских Минеральных Вод.

В 1960–1964 годах Ставропольский крайком КПСС возглавлял Федор Кулаков, более всего интересовавшийся сельским хозяйством, но также водкой и бабами. Однажды, пока Горбачев был в командировке, он подкатывал и к Раисе Максимовне, о чем та тут же рассказала мужу.

Горбачев наехал на Кулакова, но тот отшутился, и отношения у них складывались хорошие, хотя Горбачев выпадал из общего ряда его окружения: неохотно участвовал в пьянках, всегда старался вернуться ночевать домой, не поддерживал традиционных для аппаратной среды разговоров «о бабах».

Кулаков не только участвовал в заговоре, закончившемся отставкой Хрущева в 1964 году, но и предоставлял заговорщикам для сверки их планов один из санаториев Минеральных Вод. В результате в 1964 году он ушел на повышение заведующим сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, а на его место в Ставрополь фактически в ссылку был назначен Леонид Ефремов — напротив, горячий сторонник Хрущева, переведенный из более перспективного Горьковского обкома. После индустриального Горького (ныне Нижний Новгород) Ефремов плохо приживался в Ставрополе и Горбачева тоже невзлюбил.

Судя по архивам Ставропольского обкома, Горбачев в этот период на партийных собраниях выступал без энтузиазма. Он стал ощущать жесткие ограничения инициативы и невозможность на местном уровне что-то улучшить без реформ в социалистической системе хозяйствования в целом. Рычаги для такой реформы находились в Москве, о реформе заговаривал председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин, но его инициатива в 60-е годы выдохлась, не получив продолжения. Дальше цирка у Горбачева дело не пошло, а Раиса Максимовна в 1967 году, по сути, обогнала мужа, став первым в Ставрополе кандидатом философских наук. Сам он к этому времени получал второе высшее экономическое образование в том же Сельскохозяйственном институте, где преподавала жена, причем, как отмечают те, кто учился с ним вместе, был единственным, кто сдавал все экзамены без дураков («как дурак» — должны были сказать в то время).

Раиса Горбачева обычно хорошо получалась на фотографиях, но чаще они статичны. А эта, пусть и неважная по качеству — схватила ее в движении, может быть, в танце. Вот по таким женщинам мужчины 60-х и сходили с ума

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев со своим шефом и покровителем — первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС Федором Кулаковым. Женщина на втором плане, возможно, Алла Меренкова (о ней ниже)

[Архив Горбачев-Фонда]

Диплом об окончании Горбачевым Ставропольского сельскохозяйственного института

1967

[Архив Горбачев-Фонда]

На этом фоне в гости к Горбачеву в 1967 году заехал университетский друг Зденек Млынарж. Он прилетал в Москву в Институт государства и права Академии наук с докладом, в котором убеждал советских коллег в необходимости расширения — для начала хотя бы в Чехословакии — свободы слова, политического плюрализма, местного самоуправления, то есть, если кратко, установления «социализма с человеческим лицом». В коридоре красивейшего особняка на Знаменке (спустя 14 лет я учился там в заочной аспирантуре) к Млынаржу, конечно, подходили самые смелые ученые-юристы, чтобы сказать, какие чехи молодцы. Но это на ушко, а в зале после его выступления воцарилось молчание, и чей-то тайный доклад о его докладе, несомненно, ушел в ЦК и в КГБ.

В Ставрополе Млынарж остановился в двухкомнатной квартире друга, которую счел весьма скромной, и, конечно, делился с ним своими мыслями, но не в квартире, а на прогулках по окрестным холмам. «Мне кажется, он прекрасно понял все, о чем я ему говорил», — расскажет Млынарж в одном из позднейших интервью. Но друг Михаил ответил: «То, что в Чехословакии может сработать, в Советском Союзе не получится».

Менее чем через год, в январе 1968-го, в Чехословакии начнется недолгая Пражская весна: после смены руководства ЦК КПЧ будет существенно ослаблена цензура, начнутся реабилитация жертв политических репрессий и создание многопартийной системы, федерализация, расширение прав предприятий и трудовых коллективов. Брежневское Политбюро увидит в этом «ползучую контрреволюцию», и в ночь на 21 августа в Прагу будут введены танки. В результате столкновений погибнут 11 советских военных и 108 чехов и словаков, а ранено будет более 500 человек.

Млынарж, принимавший в этих событиях непосредственное участие, в 1970 году будет исключен из партии, а после подписания диссидентской «Хартии-77», одним из авторов которой он стал наряду с будущим президентом Чехии Вацлавом Гавелом, будет вынужден эмигрировать в Австрию. В следующий раз с Горбачевым они встретятся в 1990-м, а в 1997 году тот приедет уже на похороны друга.

«Что такое 68 год с точки зрения 1988-го? — напишет Горбачев в книге „Жизнь и реформы“. — Это как раз и есть те 20 лет, на которые запоздала перестройка».

Между тем в СССР, где против ввода войск в Прагу рискнули открыто выступить лишь семеро диссидентов, вышедших на Красную площадь и отправленных за это в лагеря и психушки, Пражская весна обернулась свертыванием остатков хрущевской оттепели. Преследование инакомыслия приобрело совсем иной размах, все заговорили шепотом — наступила эра брежневского застоя — совсем другой хронотоп.

Газета «Правда» с официальной реакцией руководства СССР на события в Чехословакии

22 августа 1968

[РГАСПИ]

Недавний визит Млынаржа делал дальнейшую партийную карьеру Горбачева проблематичной. К тому же он не утерпел и в 1968-м отправил своему другу письмо, которого тот не получил. Горбачев не уточняет, что было в письме, но отмечает в мемуарах, что некоторое время спустя глава краевого управления КГБ намекал ему на него. С точки зрения шефа чекистов, Горбачев, который стал к тому времени вторым или даже уже первым секретарем крайкома, должен был оценить его спасительную услугу: вероятно, письмо Горбачева Млынаржу легло на стол шефу КГБ Андропову с сопроводительной запиской о том, что советский партиец не поддался искушению ревизионизмом.

Однако в 1968 году Горбачев решил завязать с партийной карьерой и вслед за женой «эмигрировать» в науку, где уровень относительной свободы был намного больше. Он сдал кандидатские экзамены, выбрал тему и стал собирать материал для диссертации. Он уже обдумывал заявление Ефремову об увольнении, но тот неожиданно вызвал его, был мрачен и велел ехать в Москву к бывшему «первому» — Федору Кулакову. В ЦК неприветливость главы края сразу объяснилась: Кулаков через голову Ефремова предложил Горбачеву должность второго секретаря Ставропольского крайкома КПСС. Это означало, что Ефремов был уже списан из высшей партийной лиги, а после его ухода второй секретарь крайкома почти автоматически становился первым.

Для Горбачева это была «стрелка», где его поезд должен был выбрать одно из направлений без возможности вернуться назад. Такое решение — всегда сложная дробь разных мотивов и соображений как идеалистического, так и материального характера. Перевесило, наверное, честолюбие. Вот в этот и только в этот момент, а не раньше, в очень непростом 1968 году с должности второго секретаря крайкома КПСС он и начал делать настоящую партийную карьеру.

На этом пути ему сразу же пришлось проглотить первую ложку дегтя. В книге «Я надеюсь…» Раиса Максимовна тепло вспоминает Фагима Садыкова, заведующего их кафедрой философии в Сельскохозяйственном институте. Упоминает о нем и Горбачев как об авторе монографии «Единство народа и противоречия социализма», выпущенной в Ставрополе в 1968 году. Многие идеи этой книги были созвучны идеям будущей перестройки, однако ни Горбачев, ни Раиса Максимовна не рассказывают целиком историю, связывающую их с Садыковым, мы узнаем ее детали только из книги журналиста Кучмаева.

Кафедра философии Ставропольского сельскохозяйственного института (Раиса крайняя справа в нижнем ряду)

Конец 1950-х

[Архив Горбачев-Фонда]

После появления книги Садыкова «Ставропольская правда» опубликовала, по сути, донос преподавателя истории КПСС Александра Трайнина, который обвинил коллегу в искажении линии партии. Кучмаев не поленился найти не только статью Трайнина, но и стенограмму бюро крайкома, проходившего в мае 1969 года. Вот что, по этой стенограмме, говорил там новоиспеченный второй секретарь крайкома Горбачев: «Товарищ Садыков из своего окна с затуманенными стеклами не только не увидел главного, но и то, что увидел, исказил…» (полностью его вступление должно было занять не менее 10 минут).

Положение Горбачева осложнялось тем, что один из положительных отзывов для издания книги дала его жена. Было предложение исключить Садыкова из партии, после чего он уже вряд ли смог бы вернуться в науку и в высшую школу, но Горбачев, наговорив гадостей, в конце концов, сумел повернуть так, что тому объявили строгий выговор. Садыков вынужден был уехать в Уфу, но там сумел защитить докторскую и даже стать академиком Башкирской академии наук, а в дальнейшем переписывался с Раисой Максимовной.

Это уже хронотоп застоя. На третьем курсе того же самого юрфака МГУ в начале 70-х я начал графоманить и написал рассказик «Правила игры» (так же называется одна из главок в книге «Жизнь и реформы»). Рассказик я дал почитать отцу, тот побагровел и велел его сжечь. Папа мой — профессор права — был не самого робкого десятка, но «правила» знал хорошо. Жечь рукопись я, конечно, не стал, но он меня убедил ни в какие редакции ее не отправлять.

Смысл «игры» состоял в том, что игроки должны были метать снаряд в разлинованную мишень, тут же кругом были и зрители. Если игрок попадал в «десятку», набранные им очки сгорали, а остальные устраивали ему темную, зрители улюлюкали и свистели, так что били без жалости. Но только за счет «единичек» и «двоек» очков, чтобы продвинуться в игре, тоже было не набрать, да и зрители могли потребовать дисквалификации такого игрока, поэтому все старались попасть в «семь» или «восемь» — и набрать очки, и не быть битыми.

Садыков заканчивал свою книжку в 1967-м, не думая попасть в «десятку», и она, конечно, была снабжена дежурными ссылками на труды Ленина и доклад Брежнева на последнем съезде. Но в результате Пражской весны запретная «десятка» раздвинулась, а тут как раз и донос. Горбачев сумел спустить дело на тормозах, потому что без строгача Садыкову его бы самого обнулили. Это испытание он прошел легко, но от выступления на бюро у него, конечно, сохранился нехороший привкус.

Назвался груздем — полезай в кузов. Или надо было «эмигрировать в науку», хотя там тоже можно было стать «Садыковым» или, хуже того, «Трайниным». Впрочем, отметим, никакого более крупного проявления двуличия со стороны Горбачева никто в Ставрополе не нашел. А искали многие и очень усердно.

В СССР, где частный капитал находился под запретом, а «частнопредпринимательская деятельность» влекла уголовное наказание, решающее значение придавалось накоплению символического капитала. Всякого рода дипломы, значки, грамоты победителю социалистического соревнования и почетные звания сопровождали каждого советского человека едва ли не с детского сада, и даже после смерти оставался шанс быть похороненным согласно накопленному символическому капиталу. Доступ к благам давали не деньги, как в рыночной экономике, в том числе в России сегодня, а в первую очередь должность, фиксировавшая определенный объем символического капитала.

Имя французского социолога Пьера Бурдьё — автора теории различных видов капитала — Раисе Горбачевой было, конечно, известно. Едва ли она говорила с мужем на уединенных прогулках в таких терминах, но оба понимали, что именно символический капитал при наличии уже солидного социального (связей) Горбачеву теперь следовало накапливать в первую очередь.

Совершенно особый рынок такого капитала был у Горбачева под боком, но функционировал он не в Ставрополе, а на курортах Кавказских Минеральных Вод (административно все курорты входили в состав края). Должность второго секретаря крайкома открывала туда доступ, а должность первого делала участие в операциях этого рынка неизбежной и порой обременительной обязанностью. Тут же присоседился и активный, но остававшийся в тени рынок экономического (коррупционного) капитала — это весьма существенно, и к этому мы вернемся, но Горбачева интересовали не деньги, а публичная карьера.

Представление об особом курортном мире, невидимом рядовым советским гражданам, отдыхавшим по профсоюзным путевкам в санаториях поплоше, мы можем почерпнуть из прекрасно написанных воспоминаний секретаря Ессентукского райкома КПСС, а затем заведующей отделом культуры Ставропольского крайкома КПСС Аллы Меренковой — ее рукопись хранится в запасниках краеведческого музея. Другой источник — книга секретаря Кисловодского, а затем Пятигорского райкомов Александра Распопова, сохранившаяся, возможно, в последнем экземпляре (из 40 напечатанных) в Пятигорске у его внука.

Меренкова была единственной женщиной среди партийных руководителей такого уровня в крае, и это сильно осложняло ее жизнь — развлечения коллег и высокопоставленных гостей курорта не всегда соответствовали партийным требованиям скромности. После назначения на должность в Ессентуках водитель «Курортторга» стал регулярно привозить ей продуктовые наборы и однажды сказал: «Я такие наборы вожу многим, а платите за них только вы». На свои деньги Меренкова покупала и подарки гостям, чем удивляла коллег, а гости, вероятно, обижались — подарки были не того уровня. На должности зав. отделом культуры в обязанности Меренковой входило также уговаривать знаменитых артистов, отдыхавших на курортах, выступать на вечеринках, которые она организовывала для партийных чиновников, и самой там присутствовать.

В 70-е годы Меренкова часто встречалась по работе с Горбачевым, который, с ее слов, ей симпатизировал, но, в отличие от других руководителей и коллег, ничего лишнего себе не позволял. Тем не менее Раисе Максимовне кто-то прислал анонимку с намеками на какие-то особые их отношения. Горбачев узнал об этом от жены и при очередной встрече сообщил Алле Валентиновне, что «по линии КГБ на нее ничего нет», но посоветовал «быть похитрее и меньше откровенничать». Этот инцидент имел место в 1978 году, когда в ЦК обсуждался вопрос о приглашении Горбачева в Москву, и больше похож на попытку скомпрометировать его, а не Меренкову. После их с женой отъезда в столицу история заглохла сама собой.

В обязанности Распопова также входило размещать и ублажать партийных и хозяйственных руководителей и выполнять их бытовые поручения. Его книга иллюстрирована фотографиями автора с членами Политбюро, руководителями зарубежных братских партий, министрами разных отраслей. Однажды в середине 70-х они с женой навещали в Кисловодске Галину Брежневу с ее мужем — заместителем министра внутренних дел СССР Юрием Чурбановым. Галина Леонидовна славилась пристрастием к веселой жизни и выпивке. Чурбанов, как и его шеф — министр внутренних дел Николай Щелоков, позже был разоблачен как участник гигантских коррупционных схем, но разговоры об этом среди своих в партийной среде ходили и до возбуждения уголовных дел.

Брежнева, видимо, довольная тем, как Распопов с женой справляются со своими обязанностями гостеприимства, вдруг спросила: «А почему вы нас не приглашаете к себе домой?» Пришлось позвать, хотя по рангу Распопову это было не комильфо. В книге представлены фотографии этой вечеринки с танцами и переодеванием — как видно, она удалась. После этого Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, которому дочь, видимо, рассказала, какой Распопов хороший человек, собираясь в Кисловодск, минуя протокол и крайком (где в это время сидел Горбачев), звонил уже прямо Распопову с требованием его встречать и провожать. В эти моменты на руках у секретаря райкома Распопова появлялись такие карты, которых не было даже у первого секретаря крайкома, но по каким-то причинам он не захотел или не смог ими воспользоваться.

Узнаете фотографа? Это председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Фотография, разумеется, чуть более поздняя, когда Горбачев уже стал первым секретарем крайкома

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев смог, когда ранней весной 1969 года в санаторий «Дубовая роща» в Железноводске приехал Юрий Андропов с женой. По протоколу навестить их там должен был Ефремов, но Андропов визит «хромой утки» вежливо отклонил, и наведать председателя КГБ поехали второй секретарь крайкома Горбачев с женой. До этого встречаться с руководителями такого уровня один на один ему не приходилось. Андропову Горбачев и Раиса Максимовна понравились — я думаю, как раз отсутствием той склонности к шумным развлечениям, из-за которой Галине Брежневой приглянулся Распопов.

Визит советской делегации в Чехословакию в 1969 году. Горбачев держится сзади (второй справа), а рядом с главой делегации Борисом Пастуховым (в центре) — Егор Лигачев из Томска — будущий главный оппонент Горбачева в Политбюро

1969

[Архив Горбачев-Фонда]

Летом 1969 года второй секретарь Ставропольского крайкома КПСС Горбачев был включен в составе советской делегации в Чехословакию. Это походило на изощренную проверку, так как его дружба с Млынаржем тем, кто формировал делегацию, была, разумеется, хорошо известна. Чехи, вспоминает Горбачев, встречали их откровенно враждебно, но с ними надо было как-то разговаривать, не показывая ни агрессии, ни сочувствия. Судя по дальнейшим событиям, это проверку Горбачев также успешно прошел.

В апреле 1970 года, когда Ефремову позволили вернуться в Москву на второстепенную должность, Горбачев занял его место, а на пленуме в 1971-м был избран членом ЦК, как и большинство других региональных первых секретарей. На момент избрания первым секретарем крайкома он стал самым молодым из их когорты — ему тогда только что исполнилось 39 лет.

Безукоризненная с партийной точки зрения биография (если не считать «нахождения под оккупацией» в детском возрасте) все же не дает ответа на вопрос, почему на эту высокую должность члены Политбюро выбрали именно его. Изначально его тянул Федор Кулаков, которому нравилось, что Горбачев был местным «кадром», много занимался сельским хозяйством и даже получил второе высшее образование в Сельскохозяйственном институте. Но только его влияния не хватило бы — были, конечно, и другие претенденты, а решающее слово при этом назначении, как считает и сам Горбачев, за него замолвил Андропов. Сумел он убедить в этом выборе и второго человека в партии — аскетичного, в противоположность Брежневу, ее идеолога Михаила Суслова. Но с председателем КГБ Горбачев сблизится — до такой степени, до какой это вообще было возможно — лишь позже, когда будет регулярно навещать его в Кисловодске уже в ранге первого секретаря крайкома.

В книге «На переломе», изданной в 2000 году, бывший второй (при первом — Горбачеве) секретарь Ставропольского крайкома КПСС Виктор Казначеев рассказывает, как Горбачев путем интриг продолжал приумножать свой символический капитал на «рынке» Кавминвод: он якобы беззастенчиво спаивал Чурбанова, который в пьяном виде выкладывал важные аппаратные секреты, и вместе с Раисой Максимовной обхаживал начальника кремлевского управления Минздрава Евгения Чазова, у которого в непринужденной обстановке выведывал информацию о состоянии здоровья и сплетни про членов ЦК. А Андропову, втершись к нему в доверие, Горбачев, напротив, наушничал, топя соперников, с которыми там же, на Кавминводах, лицемерно обнимался. В частности, считает Казначеев, таким образом он дискредитировал первого секретаря соседнего Краснодарского крайкома Сергея Медунова.

Книга «вечно второго» Казначеева настолько пропитана завистью, что верить ей сложно, хотя с Чурбановым Горбачев на Кавминводах, конечно, встречался. Вполне возможно, что он делился своими впечатлениями от этих встреч с Андроповым, хотя информацию в отношении Медунова, который разрабатывался органами КГБ по поводу участия в коррупционных схемах, Андропов получал, конечно, из других источников.

Но вот что пишет в своей книге, изданной на восемь лет раньше книги Казначеева, журналист Кучмаев. В бытность Казначеева первым секретарем Пятигорского горкома КПСС в начале 70-х он одаривал высокопоставленных гостей отличными ботинками, которые изготавливались из сэкономленной кожи на оборудовании местного филиала Ставропольского обувного предприятия. Его директор — один из многочисленных советских так называемых цеховиков, пожадничав и погорев на «хищениях социалистической собственности», дал показания о покровительстве ему со стороны Казначеева, с которым он расплачивался ботинками. Тому за это светила если не уголовная статья, то исключение из партии. А Горбачева Кучмаев упрекает как раз в том, что он вывел Казначеева из-под удара: бюро крайкома всего лишь «обратило внимание тов. Казначеева В.А. на проявленную им неразборчивость».

Стоит приглядеться к этой сделке, которая, как видно и из воспоминаний Меренковой и Распопова, да и из опыта всякого, кто жил в то время в СССР, была довольно рядовой. Ее суть — конвертация символического капитала, которым обладал один из участников (секретарь райкома) в экономический (ботинки). Второй участник (директор) в обмен на ботинки получал покровительство и возможность развивать подпольный бизнес, а далее по цепочке секретарь райкома в обмен на ботинки увеличивал свой символический и социальный капитал, заручаясь покровительством тех, кто их носил.

Такие сделки могли заключаться как для личных нужд, так и в интересах края или района. Распопов, хорошо игравший в бильярд, рассказывает, как обыграл министра сельскохозяйственного машиностроения. Проводив глазами восьмой шар, упавший в лузу, министр спросил, что он победителю должен. «Восемь тракторов!» — ответил местный секретарь. И Ставропольский край эти дефицитные трактора получил, разумеется, по установленным ценам, но заниженным с точки зрения рынка и в ущерб другим регионам, где они были нужны не меньше. Умелый игрок на бильярде в обмен на это мог, разумеется, рассчитывать на существенную прибавку к его символическому капиталу со стороны Горбачева — нет сомнений, что тот эту историю знал: свалившиеся с неба в таком количестве трактора нуждались в каком-то объяснении.

Вязкие коррупционные отношения при Брежневе, который сам любил роскошь и не был особо разборчив в дружески связях, становились обыденностью и создавали серьезную угрозу для советского строя. Андропов понимал это лучше всех в ЦК. Кавминводы, как и Сочи и другие курорты СССР, были не только рынком смотрин, на котором члены Политбюро приценивались к более молодым партийным кадрам, но и узлами коррупционных сетей, все крепче опутывающих страну. С точки зрения Андропова, которому только стареющий Брежнев мешал дать коррупции решительный бой, отличительной чертой Горбачева, чье досье было им изучено вдоль и поперек, было как раз отсутствие повышенного интереса к деньгам и материальному благополучию.

Став генеральным секретарем ЦК, Андропов будет давать задания, связанные с развязыванием коррупционных узлов (в частности, в московской торговле), именно Горбачеву, хотя это никак не будет связано с кругом вопросов, формально отнесенных к его ведению. То есть наряду с возрастом, образованием и опытом партийной работы, символическим капиталом Горбачева было и своеобразное бессребреничество, отличавшее его от других претендентов. И в этом отношении Андропов в Горбачеве нисколько не ошибся.

Бессребреничество не тождественно аскетизму, например, Суслова, но тому это качество Горбачева тоже не могло не импонировать. Горбачев дежурно, как само собой разумеющееся, принимал и использовал льготы, повышающие его уровень жизни параллельно карьерному росту, его жена любила одеваться со вкусом, хотя «хорошо» не было для нее синонимом «дорого». Горбачев строил роскошную дачу в лесу в Кисловодске, потом в Форосе и не видел в этом греха, потому что «так было положено». Бессребреничество же означает, что в сложной дроби принятия решений деньги играют не самую важную роль.

Партия в домино — любимая игра грозы советских диссидентов и поклонника Высоцкого Юрия Андропова

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Однако у этого качества, как и у любого другого, есть и обратная сторона. Как всякий хозяйственник, каким он обязан был стать на своей новой должности, Горбачев, конечно, понимал неписаное коррупционное право, но плохо понимал людей, которые думают в первую очередь о деньгах. А таких и в СССР было немало, в том числе среди партийных и хозяйственных руководителей. С точки зрения социалистической идеологии они считались рвачами и персонажами сатирического журнала «Крокодил» (органа ЦК КПСС), но по мере движения к нормальному рынку, составлявшему важнейшую линию горбачевской перестройки, такие становились предпринимателями. А Горбачев, сам лишенный предпринимательского инстинкта и мотивации, этот класс людей не понимал и порой даже как бы не замечал. Эта близорукость к корыстным мотивам сослужит ему плохую службу в процессе проведения будущих реформ.

Избрание (по рекомендации ЦК, которому никто не смел противоречить) первым секретарем крайкома в 1970 году мгновенно и многократно увеличило символический капитал Горбачева, а не только собственно его власть в крае, как и избрание членом ЦК в 1971-м. Теперь ему надо было набирать очки по правилам 70-х — приумножать этот капитал в виде правительственных наград себе и краю и служебных, часто нигде и не фиксируемых, характеристик.

О производственных победах Горбачева в этой книжке нет смысла много рассказывать, так как это подробно и охотно делает он сам. Есть смысл оттенить его мемуары книгой уже упоминавшегося Казначеева: хотя тот и брызжет с ее страниц завистливой слюной, но знает, о чем пишет, и видит в черных красках то же самое, что Горбачев — в розовых.

Самым большим своим достижением на Ставрополье Горбачев считал завершение строительства Большого Ставропольского канала (БСК), с помощью которого часть воды из Кубани удалось перенаправить на засушливые поля Ставропольского края. Что он для этого сделал? Навестил в Кавминводах тогдашнего министра сельского хозяйства и убедил его в пользе БСК, чтобы тот подготовил почву в ЦК и Госплане. Попросился на правах недавно избранного секретаря крайкома на прием к Брежневу, которого увлек масштабом замысла. Брежнев сам докладывал этот проект на Политбюро, после чего БСК был объявлен ударной комсомольско-молодежной стройкой. Такие объекты обеспечивались фондами, оборудованием, материалами и рабочей силой в первоочередном порядке — канал строила вся страна и в ущерб другим, не менее важным объектам, чьи лоббисты были не так убедительны и напористы.

Переходящее красное знамя Ставропольскому краю в лице Горбачева вручает второй человек в партии — ее идеолог Михаил Суслов

Февраль 1978

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1979 году первому секретарю крайкома осталось только произнести торжественную речь под транспарантом «Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики» (в те годы мы пересказывали друг другу этот стишок, убежденные, что это какая-то гипербола, хохма) и получить орден. Казначеев ядовито описывает, как почетные гости во главе с Горбачевым уже собрались на торжество открытия канала, а рабочие все никак не могли пробить последнюю перемычку, и вода не шла. Он указывает, что позже часть земель на Ставрополье оказалась заболочена, а в соседнем Краснодарском крае Кубань обмелела, и часть тамошних вовсе вышла из оборота. Но такие циклопические проекты составляли визитную карточку социализма, и слава богу, что в годы перестройки общественность, которая прежде не могла бы и пикнуть на такую тему, сумела остановить проект переброски сибирских рек для орошения полей в Средней Азии.

Открытие очередного участка Большого Ставропольского канала

27 апреля 1972

[Архив Горбачев-Фонда]

В 1977 году специальное постановление ЦК КПСС пропагандировало ипатовский метод уборки урожая — по имени Ипатовского района Ставропольского края, где по инициативе Горбачева этот метод якобы был впервые применен. На самом деле ничего нового в нем не было: обычная разновидность аврала, когда убрать хлеба полагалось в два этапа за 12 дней, но для этого, разумеется, предоставлялась лучшая техника и подбирались лучшее кадры. Опытные хлеборобы, к числу которых относился и «первый», понимали, что в таком-то месте и при таких-то погодных условиях этот метод хорош, а в соседнем районе или при другой погоде приведет только к потерям.

Еще при Горбачеве на Ставрополье проводилась кампания по выращиванию особых баранов в гигантских овцекомплексах, но те их братья, которые по старинке паслись на травке, почему-то на круг все равно давали больше мяса и шерсти. Эта эпопея поразительно напоминала сатирическую повесть Фазиля Искандера «Созвездие козлотура», которой все зачитывались в «Новом мире» еще в оттепельном 1966 году. А про показуху, как мы помним, Горбачев все отлично понимал, еще только собираясь в МГУ, и о том же он толковал и Млынаржу в темноте зрительного зала на фильме-агитке «Кубанские казаки».

Полоса газеты «Советская культура», пропагандирующая передовые методы уборки урожая

12 августа 1977

[Из открытых источников]

На строительстве Большого Ставропольского канала

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

БСК и ипатовский метод, конечно, «музеефицированы» на стендах, выставленных в тех же зданиях областной думы и правительства, где раньше заседали крайком партии и крайисполком. Из-за сложного отношения к последующим горбачевским реформам он сам там представлен, вероятно, меньше, чем заслуживает. А что мы могли бы взять отсюда для музея Горбачева? Наверное, где-то есть каска, в которой он выступал на открытии БСК. Ну, или такая же. Какая разница — ведь это штамп. В общем, ничего специфического и личного, что создает интимную, человеческую атмосферу лучших персональных музеев, тут нет.

По сути, первый секретарь крайкома Горбачев был искусным «толкачом», как это называлось в те годы, но в этой своей ипостаси ничем не отличался от других региональных партийных руководителей. Каждый их них в жесткой конкуренции за «фонды» и за возможность развернуть на своей территории «ударную стройку» использовал те возможности, которые были под рукой: кто-то приглашал высокопоставленных московских руководителей на охоту, кто-то одаривал дорогими подарками, хорошо зная, кому что можно и нужно дарить, а в отношениях с министерствами и ведомствами использовались и денежные взятки. Повсеместно был налажен и механизм сбора средств на такие цели, всегда более или менее незаконный. Но с точки зрения чиновников и даже населения соответствующих регионов это было не преступление, а забота об общем благе, своего рода инвестиции.

Горбачев никогда не чурался встреч на улицах города «с народом» (спиной к нам, в шляпе), а мальчишек больше всего заинтересовал положенный ему теперь по рангу автомобиль «Чайка»

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Так был устроен своеобразный «административный рынок», на котором у Горбачева по сравнению с большинством конкурентов был мощный козырь: встречи с высокопоставленными гостями Кавминвод, прежде всего с Андроповым. Им с Раисой Максимовной случалось совершать длительные прогулки с четой Андроповых, а «избранных», которых председатель КГБ мог взять с собой погулять, можно было пересчитать по пальцам. Однажды Андропов проговорил несколько часов с Раисой, которая могла рассказывать главному чекисту страны о своем опыте общения с советскими людьми в ходе полевых социологических исследований.

У Андропова был (или ему каждый раз его привозили) магнитофон, на котором он любил у костра в лесу слушать полузапрещенные песни Владимира Высоцкого и Юрия Визбора. Наверняка слушал он и Галича, но это уже вряд ли в присутствии Горбачева. Однажды они затеяли соревнование: кто больше знает казацких песен, и Андропов, тоже уроженец Ставропольского края, Горбачева перепел.

Разумеется, Горбачев не был настолько наивен и бестактен, чтобы беспокоить председателя КГБ производственными просьбами, но сам факт их близости, слухи о которой в партийной среде распространялись, проходя сквозь стены, как радиоволны, многократно увеличивал его символический капитал: мало кто из министров теперь мог ему отказать. Он и в столице был вхож при необходимости почти в любые двери: символический капитал без труда конвертировался в социальный.

Кооптация в ЦК существенно расширила и самый хронотоп Горбачева: он стал чаще летать в Москву, где, например, имел возможность купить жене новые чешские сапоги в известной всей Москве, но далеко не всем доступной 100-й секции ГУМа. Будь Раиса другим человеком, она могла бы тут же продать их втридорога, конвертировав символический капитал мужа в свой карманный, а в хронотопе какой-нибудь Италии, куда они вскоре отправятся в первую поездку «в капстраны», на эти сапоги, скорее всего, вовсе никто бы и не посмотрел.

Оказалось, что голуби в Италии точно такие же, как в СССР (Раиса Максимовна кормит голубей в Риме в первой поездке супругов в «капстрану»)

1971

[Архив Горбачев-Фонда]

Но дело, разумеется, не в сапогах, а в расширении «поля опыта и горизонта ожиданий»: в качестве секретаря ЦК Горбачев получил возможность много ездить по стране и за рубеж. В Италии, куда он отправился с женой в 1971 году, их поразило не столько изобилие товаров, перед чем разевало рты большинство советских туристов, сколько, как он сформулирует это сам, «открытость» итальянских коммунистов, непривычная для жителей СССР. Часто бывая теперь в странах не только социалистического блока и неизменно стараясь встретиться там с фермерами, Горбачев, вероятно, уже начал понимать причины отставания советского сельского хозяйства. Наверняка он уже обсуждал это с женой во время уединенных прогулок, но до отказа от догм «политической экономии социализма» будущему генсеку было еще далеко.

В дневниках Анатолия Черняева (в то время сотрудника международного отдела ЦК, а впоследствии одного из ближайших помощников Горбачева), которые он вел с 1972 года, тот вплоть до избрания секретарем ЦК в 1978-м упоминается лишь два-три раза вскользь — это означает, что на общих для членов ЦК протокольных мероприятиях ставропольский первый секретарь лишний раз не высовывался. Горбачев учел опыт, едва не стоивший ему завершения карьеры еще на ее комсомольском этапе, и не тянул руку вверх на каждом уроке. Набирая аппаратный вес, он позволял себе выходившие за пределы его территориально-хозяйственной компетенции инициативы лишь в случаях, когда был уверен в своих силах.

Так, в 1973 году Горбачев обратил внимание на рост преступности в крае, собрал (не афишируя), с его слов, команду юристов-отставников и попросил их разобраться в причинах этого явления. «Отставники» пришли к выводу, что причины — в сокрытии преступлений от учета, вследствие чего «реальная борьба с преступностью подменялась красивыми цифрами отчетности МВД». Вот как в «Жизни и реформах» Горбачев описывает эту чистку авгиевых конюшен:

«По итогам работы комиссии мы приняли крутые меры: сняли всех генералов в управлении МВД с занимаемых постов, перешерстили уголовный розыск, отдел борьбы с хищениями собственности, следственный отдел, другие службы… Пытался застрелиться начальник следственного отдела, на совести которого были тяжкие должностные нарушения. Заменили руководителей милиции в одной трети городов и районов… зато по числу зарегистрированных преступлений край с 11-го места опустился на 67-е в России».

Горбачев здесь явно многое недоговаривает. Руководители региональных управлений МВД (а также, разумеется, КГБ) входили в номенклатуру ЦК и назначались, пусть и с формального согласия «первого», министром внутренних дел, а им в это время был чрезвычайно влиятельный Николай Щелоков (чьего зама, как мы помним, развлекал в Кисловодске Распопов). Упоминание в мемуарах грозного отдела БХСС (борьбы с хищениями социалистической собственности) указывает, что проверка касалась не только «учета преступлений», но и коррупции в крае. В прямой «острой схватке» (так называется эта глава в его мемуарах) назначенцы Щелокова были Горбачеву не по зубам. Он пошел на риск ухудшения показателей по числу преступлений, уверенный в том, что оно будет расценено как чисто формальное, и не случайно проложился «комиссией отставников». Но она, конечно, была укреплена людьми Андропова, который и получил соответствующую информацию. Как можно заключить по результатам, она была достаточно весома, чтобы вынудить ЦК снять с работы региональных начальников, но не тянула на то, чтобы уже тогда свалить Щелокова — Андропов сумеет справиться с ним только в 1984 году, после смерти Брежнева.

История с увольнением милицейских генералов, несомненно, имевшая широкий резонанс в узких кругах, позволила получить информацию и о коррупции в других регионах, в частности в республиках Южного и Северного Кавказа, где набирало силу движение советских цеховиков, и в соседнем Краснодарском крае. Вряд ли случайным было и время «проверки»: в 1973 году первым секретарем Краснодарского крайкома стал Сергей Медунов, личный друг Брежнева, до этого возглавлявший Сочинский райком КПСС.

Горбачев пишет, правда, не ссылаясь на источник (93-й год — видимо, еще не время), что ему передавали слова Щелокова: «Этот человек должен быть уничтожен». «Не успел», — резюмирует автор мемуаров. На самом деле так же, как Андропов не мог до смерти Брежнева свалить Щелокова, так и Щелоков не мог подобраться к набиравшему вес Горбачеву, которому покровительствовал Андропов.

Набрав такую силу и крутизну, скрывавшуюся под оболочкой добросердечия с южнорусским акцентом, Горбачев теперь должен был показать себя и как эксперт, способный подготовить предложения по какому-то общему вопросу. В 1977 году он написал в ЦК подробную записку о состоянии сельского хозяйства. Ее выводы касались не только Ставрополья, но страны в целом: один из секретарей позволил себе оценивать работу других. Смысл записки состоял в сравнении закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию с ценами на промышленные товары, необходимые для ее производства, то есть выводы затрагивали интересы и руководителей промышленных регионов.

«В процессе работы над запиской, — пишет Горбачев, — многие доброхоты советовали мне „не связываться“, „не лезть на рожон“. Я не послушал их. Считал: разговор на пленуме нужен серьезный, по существу. Ожидания не оправдались, первоначальный замысел был выхолощен до предела. Решения свелись к очередным заданиям по выпуску сельхозтехники, а экономическая сторона осталась без внимания. Гора родила мышь».

Это было бы так, если бы через десять дней после пленума ЦК по сельскому хозяйству неожиданно не умер курировавший эти вопросы секретарь ЦК Федор Кулаков. По каким-то причинам члены Политбюро решили не прерывать отпуск ради его похорон, и Горбачев вызвался выступить на них с прощальной речью. Ее текст был согласован с Секретариатом ЦК, но еще в должности секретаря крайкома он впервые на этой траурной церемонии поднялся на трибуну Мавзолея 19 июля 1978 года.

После смерти Кулакова должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству несколько месяцев оставалась вакантной — охотников на нее было не так много: отрасль была заведомо отстающей. Одним из претендентов был как раз краснодарский Медунов, которому на тот момент было 63 года, и его этот цековский тупик, обещавший тем не менее пожизненную комфортабельную парковку, вполне устраивал. Но Андропов был готов выложить на Политбюро материалы, изобличавшие Медунова в участии в коррупционных схемах. В конце концов делу в отношении него не был дан ход — после снятия в 1982 году с должности первого секретаря крайкома Медунову пришлось довольствоваться в Москве должностью зам. министра плодоовощного хозяйства, но и оттуда после избрания Горбачева Генеральным секретарем ЦК он был отправлен на пенсию.

17 сентября 1978 года Леонид Брежнев литерным поездом направлялся в Баку вместе с Константином Черненко, сопровождавшим его в этот период как тень. Андропов подгадал в это время отдыхать в Кавминводах и вместе с Горбачевым отправился поприветствовать генсека на станцию Минеральные Воды. На эту историческую встречу четырех генсеков на пустынной платформе обращают внимание все биографы Горбачева, но, скорее, как на эффектную случайность, какие иногда, чтобы нас удивить, устраивает сам ход истории.

Всякий раз, когда по пути следования поезд останавливался, местное руководство выходило его торжественно встречать — так было в Донецке, в Ростове, затем на станции Кавказская Краснодарского края, куда приехал Медунов. Горбачев, согласно этой советской традиции, бравшей свое начало, вероятно, еще со времени аналогичных поездок Екатерины Великой и «потемкинских деревень», не мог не предстать на перроне Минеральных Вод. Но Андропов, даже отдыхая поблизости, вовсе не обязан был туда ехать. Но он не только поехал, но по дороге в машине инструктировал Горбачева: «Тут ты хозяин, ты и давай, бери разговор в свои руки».

«Разговор не клеился, — рассказывает Горбачев в мемуарах. — После приветствий и ничего не значивших слов о здоровье воцарилось молчание. Генсек, как мне показалось, отключился, не замечая идущих рядом. Пауза становилась тягостной». Наконец Брежнев спросил: «Ну, как дела, Михаил Сергеевич, в вашей овечьей империи?.. Как канал? Он что, самый длинный в мире?» — «А как у вас с отпуском, Леонид Ильич? Не получается?» — спросил Горбачев, понимая, что канал тому на самом деле до лампочки. — «Да, надо бы…». Андропов сказал что-то по поводу программы пребывания Брежнева в Баку. Но «было видно, что генсек не очень расположен вести беседу». Подошли к вагону. Уже стоя в тамбуре и держась за поручни, Брежнев вдруг спросил Андропова: «Как речь?» — «Хорошо, хорошо, Леонид Ильич»…

М.С. Горбачев с Ю.В. Андроповым на перроне

1983

[АрхивГорбачев-Фонда]

Ночь была темная, на небе сияли звезды, добавляет мемуарист, окончательно придавая этой картине сюрреалистический вид. Последний (по очереди) из четырех генсеков недолго мучился над вопросом, про какую из речей спрашивал председателя КГБ все еще всемогущий Брежнев: на обратном пути Андропов объяснил, что тот интересовался, хорошо ли он призносит слова и можно ли вообще понять его «речь».

Между тем кое-что, видимо, между Брежневым и Андроповым в этой ночной сцене было прояснено и без слов: спустя месяц на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству был назначен Горбачев. Вот, как он это описывает, даже начиная с этого эпизода книгу «Жизнь и реформы».

25 ноября 1978 года, в субботу, ставропольский секретарь прилетел в Москву на пленум ЦК и устроился не в «Москве», как полагалось ему по рангу, а (как «еврей») в полюбившейся ему гостинице «Россия» (она была снесена в 2006 году, сейчас на этом месте парк «Зарядье»). В воскресенье он отправился на юбилей к другу. Естественно, выпивали. В это время Горбачева разыскивал аппарат Черненко, его сотрудники даже выяснили, куда его отвезла дежурная машина, но юный сын друга, подошедший к телефону, услышав незнакомую фамилию, Горбачева не подозвал, а ответил, что «здесь такой не живет».

Мобильные телефоны в то время в СССР были представимы только в фантастических романах, так что к Черненко Горбачев попал лишь к вечеру. Тот раздраженно сказал, что Брежнев его ждал, но уехал. Короче, он просил передать, что завтра, в понедельник, генсек предложит его кандидатуру на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству. Горбачев для приличия выразил какие-то сомнения, но отказаться уже не мог, да его никто и не спрашивал. Возможно, он тогда кусал локти: чуть раньше в предварительном разговоре в ЦК он уклонился от предложения возглавить его отдел пропаганды, что открывало куда более широкие возможности. Но какой-то черт его дернул написать эту записку по сельскому хозяйству — откуда он мог знать, что Кулаков возьмет и отправится в последний путь на Новодевичье кладбище.

Тот факт, что предварительно никто с Горбачевым не обсуждал предложение занять эту должность, сам он объясняет тем, что Брежнев до последнего момента колебался в отношении выбора кандидатуры. Вероятно, объяснение следует искать в меняющемся соотношении сил в ЦК. Андропов сумел блокировать кандидатуру Медунова, но тот же ноябрьский пленум ЦК 1978 года отправил на пенсию Кирилла Мазурова, который в 1968 году руководил вводом войск в Чехословакию и был, видимо, человеком Андропова. Константин Черненко — самый преданный Брежневу человек в ЦК — был переведен из кандидатов в члены Политбюро, его членом стал также председатель Совмина СССР Николай Тихонов, которому на тот момент было уже 73 года. Горбачев был нужен в составе секретарей ЦК для равновесия, смысл которого сегодня уже трудно понять, да это и не имеет особого значения. И уж точно в 1978 году у секретаря по сельскому хозяйству было очень мало шансов претендовать на высшую должность генсека.

Среди личных качеств Горбачева, заставивших членов Политбюро сделать ставку на него, были, конечно, и его врожденные оптимизм и уверенность, порой перераставшая в самоуверенность. Кремлевские старцы понимали, что в стране что-то идет не так, и особенно как раз в сельском хозяйстве. Но никто не понимал, что с этим делать. А этот молодой и жизнерадостный как будто знал — во всяком случае, умел производить такое впечатление. «Ну и пусть сломает свою чересчур умную голову!» — эта коварная формула и тут вывезла Горбачева наверх.

Никто не придал в 1978 году факту назначения Горбачева секретарем ЦК сколько-нибудь судьбоносного значения, и только советолог Арчи Браун, эксперт Британского совета, на семинаре в США пророчески сказал: «Вчера в Москве произошло событие исключительной важности: на пост нового секретаря ЦК КПСС избран Михаил Сергеевич Горбачев».

Вечером 25 ноября 1978 года, после встречи с Черненко и накануне пленума ЦК Горбачев поднялся на 10-й этаж гостиницы «Россия» в номер 98, окна которого выходили на Кремль. «Ночью, особенно когда он подсвечен, это не просто красивое зрелище — возникает какое-то особое состояние духа… — диктовал он стенографистке Вагиной в 1993 году. — Не зажигая света, придвинул кресло к окну — прямо передо мной парили в ночном небе купола собора Василия Блаженного, величественное очертание Кремля… Всю ту ночь я провел у гостиничного окна, перебирая в памяти многое из пережитого…»

Кремль манил, Кремль обещал, но в обмен на это требовал расстаться с прошлым, в котором Горбачев сумел завоевать прочные позиции и обрести относительную самостоятельность. Разве плохо им с Раисой в последние годы жилось в Ставрополе?

Кроме двух стульев, купленных Горбачевым на первую зарплату в Ставрополе, которые Раиса Максимовна прихватила с собой, Горбачев не повез в Москву ничего и никого. Единственной его ставропольской креатурой стал Всеволод Мураховский, переместившийся в 1986 году с должности первого секретаря Ставропольского крайкома в кресло председателя Государственного агропромышленного комитета СССР, да и то конец его с выходом на пенсию был бесславен, как и судьба самого этого комитета, упраздненного в 1989-м.

Вот так выглядел Кремль из окна снесенной в 2006 году гостиницы «Россия»

1975

[Из открытых источников]

Прежние члены ЦК и тем более генеральные секретари вели себя иначе — тащили за собой проверенные на месте кадры, создавая в Москве землячества из верных себе людей, например, Брежнева окружал известный днепропетровский клан. Неужели в Ставрополе вокруг Горбачева таких людей не было или они были сплошь некомпетентны? Едва ли он и задумывался, почему формировал свое окружение из людей новых, перетащив, например, в 1981 году к себе помощником заведующего сельхозотделом газеты «Правда» Валерия Болдина, который предаст его во время путча 1991 года. Во всяком случае, он не увязал в патрон-клиентских отношениях, не создавал так называемой клиентелы, не мыслил в категориях советского блата «ты — мне, я — тебе», чем заметно выделялся среди других секретарей ЦК. Эта позиция позволяла ему и самому менее зависеть от тех, кто его продвигал.

Среди массы фотографий Горбачева есть самые разные, но ни на одной из них он не похож на зазнавшегося чиновника

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

А может быть, постоянное обновление команды было не отрефлексированным приемом расставания с прошлым, «отстрелом ступеней» — мы же помним, как он писал жене на бланке прокуратуры Молотовского района в 1954-м, что в городе, где у него была масса знакомых по прежней жизни, «некуда и ходить». Наряду с наложившимся позднее сложным отношением к перестройке, это качество Горбачева, близкое в глазах его окружения к неблагодарности, но являвшееся на самом деле обратной стороной его целеустремленности, обусловило довольно противоречивые отзывы о нем в период его руководства Ставропольским краем. «Вечно второй» Казначеев — не единственный, кто упрекает Горбачева в заносчивости, неумении слушать других и падкости на лесть. Такие же характеристики дает, правда в более мягкой форме и признавая сделанное Горбачевым для края, в своей книге для внуков и Распопов: «вождизм», невнимание к сослуживцам, неумение отличить фальшь от искренности, гадости за глаза и «умение сказать так, что не поймешь, о чем речь» — «он стал даже как-то переваливаться на ходу, стремясь подчеркнуть важность своего положения».

С другой стороны, как философски заметил мне при встрече в Пятигорске Виталий Михайленко, возглавлявший в период секретарства Горбачева крайком ВЛКСМ: «Кого в этой стране не обсирали?» Он считает, что Горбачев — тамада и песенник, которому он подыгрывал на баяне, был даже «слишком демократичен в не демократической стране», и это его в конце концов и сгубило (тоже правда). Он знал край, как свои пять пальцев, мотался по нему, как заведенный, и — ставит диагноз Михайленко: «Старался сделать лучшее из того, что есть». Разве его вина, что материал, включая людей из окружения, был не лучшего качества?

В Ставрополе Горбачев, видимо, для чиновничьего большинства оставался не совсем понятен. Традиционный для Юга России дух скопидомства ему был чужд, и на какой козе к нему можно было подъехать? Распопов утверждает, что на отдыхе они с Раисой смотрели по видеомагнитофону (первые такие аппараты появились у элиты в конце 70-х) «боевики и фильмы с любовными играми». Напротив, подруга семьи врач Лидия Будыка, бывавшая в доме и иногда участвовавшая с Горбачевыми в их прогулках, рассказывает, как однажды Михаил Сергеевич ответил ей на вопрос, почему бы ему вместо Ленина не почитать какую-ни будь интересную книжку: «Нет ничего увлекательнее полемики Ленина с Каутским». Кроме Ленина, Горбачев и его жена покупали много книг, которые в ограниченных сериях «для служебного пользования» печатало издательство «Прогресс» (Антонио Грамши, Роже Гароди, «еврокоммунизм» и прочая ересь), но, кроме Горбачевых, их мало кто выписывал даже в образованном аппарате отделов ЦК.

Одним из людей, попытавшихся понять Горбачева, стал уроженец Ставрополя, живший к этому времени у детей в Москве, Юрий Савенко. Человек немного не от мира сего, он каким-то образом оказался в предвыборном штабе Горбачева в 1996 году, когда тому вздумалось баллотироваться в президенты России. Кампания, которой краевые власти чинили разные препятствия, провалилась, но Савенко решил собрать в Ставрополе материалы для книги, которую он даже выпустил за свои деньги тиражом несколько экземпляров, но сегодня их не осталось даже у него. Эта книга, которую Савенко передал мне в виде электронного файла, чтобы быть изданной регулярным тиражом, нуждалась в серьезном редактировании, но отдельные записи его разговоров в Ставрополе в конце 90-х и начале нулевых, которые Савенко разрешил мне использовать, содержат детали, позволяющие увидеть семью Горбачевых с малоизвестной стороны.

Андрей Попутько, бывший во времена Горбачева редактором областной газеты, в разговоре с Савенко во всю клял того за «развал СССР», но при этом рассказал такую историю. В машине, на которой они вместе ехали в один из районов на пленум райкома в 1976 году, Горбачев объяснил, что его дочь на каникулах после третьего курса собирает там виноград, и весь месяц от нее ни слуху ни духу (в это лето у нее завязался роман с будущим мужем), а так-то он и не поехал бы. Прибыли в райцентр, за Ириной послали водителя. Он ее нашел, но ехать к отцу она отказалась, так как еще не собрала норму. «Моя дочка!» — с гордостью сказал на это Горбачев.

Нам удалось найти фотографию ближайшей ставропольской подруги Раисы Максимовны Лидии Будыки (в центре) только в более поздний период: здесь она уже в гостях на подмосковной даче Горбачевых

1 мая 1987

[Архив Горбачев-Фонда]

Много и с удовольствием собеседники Савенко вспоминали Раису Максимовну. Екатерина Дзыбал, преподаватель кафедры философии, рассказала, что в перерыве между занятиями Раиса всегда съедала ровно половинку яблока, зато дома, где Дзыбал приходилось бывать, Горбачев, любивший поесть, встречал их в поварском фартуке и усердно угощал. Глава края любил, швыряя палку, сшибать орехи с дерева, росшего у них во дворе, а домой всегда ходил пешком. Когда Раиса Максимовна стала сопровождать мужа на мероприятия в Москве, она сгребала бесплатные подарки, причитавшиеся участникам съездов, а что-то из дефицита и прикупала, чтобы в Ставрополе предложить сотрудникам кафедры выбрать, кому что нравится. Самой Дзыбал, в частности, так достались бережно хранимые сиреневые перчатки из ГДР.

Студенты, с ними Савенко также поговорил, преподавателя Горбачеву любили за методичность, с которой она тихим голосом излагала лекционные материалы — в аудиториях при ней не шумели — и, наверное, за внешнюю приязненность. Она могла поговорить и «за жизнь», а одну из студенток учила, что «надо оставаться женщиной и после работы».

Так выглядела Ирина Горбачева, когда у нее завязался роман с ее будущим мужем — однокурсником. Что ж, его выбор можно понять

1977

[Архив Горбачев-Фонда]

В диссертации «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства», которую Горбачева защитила в 1967 году, она заведомо приукрашивала этот самый быт, упрекает ее Казначеев. Со стороны бывшего партработника этот упрек сам по себе еще более лицемерен: иначе никто не позволил бы ей защититься. Дисциплина «социология» в те годы в СССР была под большим подозрением, что затрудняло защиту (знаю это по докторской моего отца).

Доцент Горбачева с сотрудниками кафедры философии Ставропольского сельскохозяйственного института

1983

[Архив Горбачев-Фонда]

Раиса Максимовна стала настоящим полевым социологом, таскалась по деревням, чтобы интервьюировать чаще всего одиноких колхозниц, подозревавших в ней такую же одинокую бабу: замужняя женщина по своей воле не полезет в такую глушь. Загубив там добытые Горбачевым в Москве сапоги-чулки (довольно безвкусная обувь — мечта советской женщины 70-х), она расстилала простыни опросников дома на полу, и вся семья, включая дочь-школьницу, а иногда и мужа (в то время еще не бог весть какую шишку), ползала по полу и диктовала Раисе данные для сводных таблиц.

На свой день рождения она неизменно выставляла сотрудникам кафедры бутылку коньяка и коробку конфет — такие посиделки были у них в традиции. Трое сотрудников кафедры, двое из которых успели к тому времени стать докторами наук, рассказали Савенко, как разыграли Раису Максимовну 1 апреля 1968 года. Она только что получила кандидатский диплом, и один из сотрудников придумал написать и положить в ее кармашек внутренней почты письмо от имени московского научного руководителя, якобы приглашавшего перспективного кандидата наук на престижную международную конференцию. Успели даже сбегать на почту, чтобы приклеить и погасить марку. Розыгрыш удался, но, когда Раиса стала простодушно делиться с остальными своей радостью, они поняли, что зашли слишком далеко, и стали просить прощения. Савенко спросил, не отомстили ли им за такую шутку она сама или ее муж, когда вскоре стал «первым». «Ну то вы! — отвечали все в один голос. — Им бы это и в голову не пришло».

Было бы, конечно, интересней посмотреть, как Горбачев ползает по разложенным на полу таблицам социологических опросов, но мы смогли найти только автореферат диссертации Раисы Максимовны

1967

[Архив Горбачев-Фонда]

Одна из респонденток Савенко дает Горбачеву такую своеобразную характеристику: он старался всем понравиться. При это она выделила это не как отрицательное качество, связанное с лицемерием, но, напротив, как положительное — его, наверное, правильно обозначить как воспитанность. Но это внешнее радушие для многих оказывалось обманчивым: новые знакомые по инерции старались еще более сократить дистанцию, но ближе он никого не подпускал — под мягкой и теплой оболочкой они наталкивались на твердое холодное ядро: конфидент у него был — жена, и другие ему не требовались.

Статистически, если исключить влияние позднейших факторов, близкие к Горбачеву люди, в том числе не только ставропольского периода, распределяются следующим образом: те, кто от дружбы с ним ничего не ожидал, характеризуют его как искреннего и открытого человека, а те, кто рассчитывал с помощью этой дружбы добиться карьерных преимуществ или по крайней мере признания, отмечают «двуличие». Стенографистка Вагина подчеркивала в разговоре со мной его демократизм и внимание к техническим сотрудникам аппарата. Это, разумеется, приблизительно, но важно то, что характеристики Горбачева зависят от качеств не столько его, сколько тех, кто их высказывает.

О том, что в Ставрополе Горбачевы держались просто, у них было много знакомых в кругах городской интеллигенции, что их постоянно видели на улицах города, а дом никем не охранялся, рассказал мне и писатель Георгий Пряхин, живший в то время там же. Например, Горбачевы дружили с поэтом Владимиром Гнеушевым, который, случалось, запивал, и будущий генсек не раз вытаскивал его, скорее всего выполняя просьбы жены, из неприятностей с милицией.

С другой стороны, детский врач Лидия Будыка, ближайшая подруга Раисы в Ставрополе, рассказала в интервью Таубману, что та трудно сходилась с людьми, а ей самой время от времени устраивала хитроумные проверки в духе шпионских романов, чтобы выяснить, не много ли та болтает об их семье. Но даже такая осторожность в отношениях покажется открытостью, «душой нараспашку» по сравнению с тем, с чем Горбачевым придется столкнуться в столичном мире высшей номенклатуры.

Вот эту уютную, патриархальную прелесть Горбачеву и Раисе Максимовне надо было теперь забыть. После пленума он позвонил жене и велел ей смотреть по телевизору вечерние новости. Когда он вернулся в гостиничный люкс, который на ближайшее время должен был стать его московским домом, его там уже ждали: «В вашем распоряжении ЗИЛ, телефон ВЧ уже поставлен в номер. У вас будет дежурить офицер — все поручения через него…»

На Старой площади, где располагались основные здания ЦК, Горбачева тоже уже ждал кабинет с табличкой, но не тот, в котором сидел его предшественник Кулаков в одном здании с кабинетом Брежнева, а пока чуть дальше — в шестом подъезде. Управляющий делами ЦК обстоятельно сообщил, какой у него будет оклад (800 рублей — огромные в СССР деньги) и какой «лимит на питание». «Предложения о квартире и даче, а также о персонале, который будет вас обслуживать, мы подготовим к моменту вашего возвращения из Ставрополя».

Зашел Горбачев и к Брежневу, которому решил изложить свои соображения по поводу положения в сельском хозяйстве. Но Брежнев, к которому его сразу пропустили, по словам Горбачева, «не только не втягивался в беседу, но вообще никак не реагировал ни на мои слова, ни на меня самого. Мне показалось, что в этот момент я был ему абсолютно безразличен. Единственная фраза, которая была сказана: „Жаль Кулакова, хороший человек был…“»

«На душе было муторно», — заканчивает этот эпизод мемуарист. Все обычно исходят из того, что назначение на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству соответствовало интересам и чаяниям Горбачева, но сам он этого нигде не утверждает. Все, включая Андропова, поторопились его поздравить, но должность секретаря по сельскому хозяйству в силу хорошо понятного Горбачеву плачевного положения в этой отрасли выглядела тупиковой — прецедентов дальнейшего повышения с этой позиции в практике ЦК не было.

Эту слабость компенсировал возраст самого молодого из секретарей (47 лет) и поддержка со стороны Андропова, но вряд ли уже в 1978 году Горбачев мог реально задумываться о должности генсека. После его недавнего отказа от предложения возглавить Министерство сельского хозяйства СССР (с сохранением статуса члена ЦК) отказ от нового назначения для него означал бы «потолок» на должности первого секретаря крайкома, да его никто и не спрашивал. Шанс стать секретарем ЦК по сельскому хозяйству выпал Горбачеву контингентно: не случайно, но и не необходимо. Никак не выглядело необходимым и последующее его продвижение к вершине власти.

Историк и социолог Николай Митрохин, стараясь понять, что представлял собой класс высшей советской номенклатуры, в 90-е и нулевые годы взял несколько десятков интервью у бывших сотрудников ЦК. Вот как описывал обстановку на Старой площади в беседе с Митрохиным Михаил Ненашев — бывший секретарь Челябинского обкома КПСС, а в 1975–1978 годах зам. зав. отделом пропаганды ЦК (впоследствии, в 1989–1991 годах, председатель Гостелерадио и министр печати СССР):

«Надо было видеть эту публику, которая выходила в 6 часов из всех подъездов. Около двух тысяч работников, и все в чем-то были похожи друг на друга, в белых рубашках и обязательно в галстуках. <…> В шестом [подъезде], где коридоры были метров на 40–50, а то и 60, до ста, было очень интересно присутствовать на этажах, потому что там людей нигде не было видно. <…> Люди не могли просто болтаться в коридоре… И конечно, там нельзя было услышать смех или рассказ анекдота. Было ясно совершенно, что тут какой-то определенный стиль, определенные черты. Такое впечатление, что ты в каком-то храме пребываешь…»

Тут я могу добавить от себя: в 2013–2023 годах, когда мне случалось бывать в этих коридорах в качестве члена Совета по правам человека, они выглядели точно так же безжизненно. Далее возвращаемся к Ненашеву:

«После обкома, где в роли секретаря я имел, в пределах своих функций, пусть и ограниченную, но самостоятельность, право на инициативу, если даже она и не всегда поддерживалась, в аппарате ЦК КПСС [я] сразу оказался в жестких рамках, строго обязательных для выполнения норм и правил поведения. Первое впечатление от работы в аппарате было такое, словно тебя одели в новый костюм, заставили надеть новую обувь, но дали все на размер меньше, и ты постоянно ощущаешь, как тебе тесно, неуютно ходить, сидеть, думать».

В ту же атмосферу окунулся и Горбачев, и не только на работе, но и на государственных дачах, которые предоставлялись его семье. В еще большей степени с этим столкнулась Раиса Максимовна — привычное между ними обсуждение накопившихся за день проблем приходилось теперь откладывать до уединенных вечерних прогулок, так как на дачах всегда присутствовала охрана и обслуживающий персонал, набиравшийся через КГБ.

Горбачев ностальгически описывает их последнюю, накануне отъезда в Москву, поездку с женой в любимую обоими степь, сожалеет, что была зима и нельзя было послушать песни перепелов, которые они так любили, но, кажется, не вполне отдает себе отчет в том, от чего жена ради него отказалась. Одним из бонусов переезда в Москву для Раисы Максимовны могло стать продолжение научной работы и защита докторской диссертации, о чем она заговорила с мужем, как он сам вспоминает в «Наедине с собой», в первые же дни. Но он эту ее робкую надежду пресек, уклончиво сказав что-то вроде «поживем — увидим» — хорошо зная мужа, она поняла, что ее удел отныне — тыл, содержание дома, и максимум, что себе позволяла — участие в научных семинарах на родном философском факультете МГУ.

На первой же встрече кремлевских жен 8 марта 1979 года Раиса Максимовна встала не на свое место по негласному ранжиру, на что ей тут же с презрением указали. Ее поражали бессмысленные разговоры при встречах на днях рождения, отсутствие человеческого уюта и всякой бережности к казенному имуществу, бессмысленная игра в карты и то, что она в своей книге назвала философским термином «отчужденность».

Став в 1980 году полноправным членом Политбюро и переехав в дачный поселок более высокого ранга по соседству с Андроповым, Горбачев опрометчиво пригласил его на товарищеский «ставропольский обед»:

«— Да, хорошее было время, — ровным, спокойным голосом ответил Андропов. — Но сейчас, Михаил, я должен отказаться от приглашения.

— Почему? — удивился я.

— Потому что завтра же начнутся пересуды: кто? где? зачем? что обсуждали?

— Ну что вы, Юрий Владимирович! — искренне попытался возразить я.

— Именно так. Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать. Говорю это, Михаил, прежде всего для тебя».

«Нормальные человеческие отношения на этом уровне вряд ли возможны», — заключает по этому поводу Горбачев. Но не напоминает ли этот эпизод его собственный ответ девочке Юле Карагодиной, которой в 1949 году он устроил выволочку на школьном комитете комсомола, а потом, как ни в чем не бывало, позвал в кино? Мы же помним его ответ: «Это совершенно разные вещи».

С этим своим «не русским» принципом разделения институционального и неформального общения Горбачев в обстановке «отчужденности», мне кажется, мог почувствовать себя, чуть привыкнув, и вполне комфортно: не всегда легко ему дававшаяся проблема дистанции, один раз усвоенная, в ЦК больше не возникала — иерархия и правила поведения в ней были нигде не записаны, но посвященным совершенно понятны. В отличие от ставропольского периода, когда от него требовалось постоянно менять роли и маски, здесь Горбаче мог оставаться одним и тем же: ему не надо было никого из себя изображать.

То ли дело было раньше в окрестностях Кисловодска!.. (Андропов — первый слева, за ним — Горбачев)

1970-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Будущий ближайший помощник Горбачева Анатолий Черняев в одной из первых содержательных записей о нем в дневнике за январь 1981 года характеризует его как «умного, по-настоящему партийного, сильного человека на своем месте», однако дополняет замечанием: «Но явно не выдержит испытания властью: фамильярен с людьми».

У Горбачева была манера (впрочем, весьма распространенная в партийных органах) сразу переходить со всеми на «ты», что создавало впечатление демократичности, но ставило собеседника, который чаще всего не мог ответить тем же, в двусмысленное положение. Но вряд ли Черняев имел в виду только эту фамильярность. С годами он узнает своего будущего шефа гораздо ближе, он будет единственным, не считая членов семьи, кто окажется с ним рядом в дни плена на даче в Форосе в августе 1991 года, но так и не сможет понять его до конца и раскрыть свое первоначальное определение. Мне кажется, его не проясненный смысл состоял в том, что не старожил Черняев, а новичок Горбачев сразу почувствовал себя в атмосфере ЦК как дома. Не считая работы, его мало что тогда интересовало, а все остальное, включая «аппарат», то есть на языке советской бюрократии — людей, было отнесено в разряд инструментов. А для работы тут все было устроено идеально, пусть даже по содержанию она была часто нелепой, а во многом и разрушительной.

В архивах фонда эти четыре фотографии Анатолия Черняева с пояснениями его рукой так и хранятся вместе

[Архив Горбачев-Фонда]

Здесь я хочу подробнее познакомить современного читателя с удивительным документом той эпохи — дневниками Анатолия Черняева: никто не расскажет об остановке в ЦК и в стране лучше, чем он. Книга Черняева была издана в 2010 году под названием «Совместный исход» (совместный — конечно, с Горбачевым, которому он остался верен до конца). Когда я читал дневник Черняева, меня не покидало ощущение, что он — какой-то мой знакомый тех лет, быть может, друг моего отца, с которым они были практически ровесниками.

Черняев по прозвищу (для своих) Граф окончил хорошую московскую школу, читал огромное количество очень разных книг, благодаря своей матери знал несколько языков, отважно воевал на Северо-Западном фронте, где вступил в партию, окончил исторический факультет МГУ и одно время работал по направлению ЦК КПСС в Праге в довольно вольнодумном даже для середины 60-х журнале «Проблемы мира и социализма». Затем он был возвращен в ЦК, где очень добросовестно занимался заведомо абсурдной, на его взгляд, работой: «международным коммунистическим движением» (МКД) и контактами с коммунистическими партиями зарубежных стран.

Абсурд состоял в том, что согласно марксизму-ленинизму, от которого нельзя было отступить и к которому Черняева постоянно возвращал его зав. отделом, развитие капитализма должно было привести к мировой революции, которой, однако, на горизонте все не было видно. Более того, Брежнев, заслуги которого Черняев в этом отношении ставил высоко, до конца 1979 года, когда советские войска вторглись в Афганистан, стремился к международной разрядке, а это уже пахло «ревизионизмом».

При этом Черняев, человек внутренне свободный, читал не только шифровки ЦК (которые сам еще и писал), не только издаваемую «для служебного пользования» издательством «Прогресс» гуманитарную литературу, но также самиздат и тамиздат. Не отказался он и от дружеских контактов с московской интеллигенцией, в основном настроенной весьма критически — постоянно встречался со своим одноклассником, выдающимся поэтом Давидом Самойловым, дружил со скульптором Эрнстом Неизвестным, был завсегдатаем «крамольного» театра на Таганке, встречался с Высоцким и диссидентами.

Свои впечатления и мысли Черняев регулярно заносил в дневник, насчитывавший тысячи рукописных страниц. Вряд ли он многим в те годы его показывал, не очень понятно даже, где и как он его хранил: многие записи тянули не то что на исключение из партии, но и на уголовную статью за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». О тех годах есть много мемуаров, но дневник Черняева — не воспоминания, а прямое, в режиме реального времени, свидетельство. Это отложенная до лучших времен, которые неизвестно, наступят ли, в стол репортажная и аналитическая журналистика (а значит, и история).

Дневник начинается с иронического описания того, что его автор называет «охотой на ревизионистских ведьм». В записи за 14 марта 1972 года (с нее начинается публикация) Черняев рассказывает, как в одной из записок, подготовленных им для Брежнева, он высказал тезис, сходный с идеей французского критика советского социализма Роже Гароди. Руководитель конкурирующего отдела не поленился показать Брежневу цитату из книги Гароди, бывшей «для служебного пользования» в библиотеке ЦК, и этот тезис был жестко удален как «ревизионистский», но не по признаку его правильности или неправильности, а лишь из-за сходства с мыслью «ревизиониста». Черняеву это едва не стоило увольнения, но подсиживавшие его конкуренты не догадались заранее заручиться поддержкой главного идеолога партии Михаила Суслова, а тот, когда ему все рассказал сам Черняев, по здравому смыслу счел это чепухой.

Зато вскоре из ЦК был изгнан Александр Бовин — блестящий журналист и спичрайтер, по виду и привычкам настоящий Гаргантюа — по легенде, которых вокруг его колоритной фигуры складывалось много, за то, что на вопрос, читал ли он последнюю речь Брежнева, Бовин кому-то неосторожно ответил, что он ее писал. Но по версии Черняева, который был осведомлен в этом вопросе, Бовин стал разменной монетой в той же «охоте на ревизионистских ведьм» между разными отделами и группами в ЦК.

Александр Яковлев — будущий идеолог горбачевской перестройки, в апреле 1973 года был снят с должности первого зама и исполняющего обязанности зав. отделом пропаганды ЦК, по сведениям Черняева, лишь по той причине, что в одном из томов «Истории КПСС», подготовкой которого он руководил, авторы дали скромную оценку XIX съезду КПСС, а ведь на нем в руководство ЦК был избран Брежнев! Кто-то обратил на это внимание генсека, и Яковлев, мешавший сталинистскому крылу в ЦК, отправился на 10 лет послом в Канаду.

«10 октября 1975 года, — записывает Черняев. — Вчера Сахарову дали Нобелевскую премию мира. Что-то будет?.. Создав такой военный аппарат с десятками маршалов, с десятками тысяч генералов и сотнями тысяч полковников, с инфраструктурой военной промышленности, в которой заняты миллионы людей, — не запустить же все это на Луну!.. А в области идеологии еще того хуже… идейную проблему нашего общества не решишь идеологическими средствами. Корень ее в том кадрово-психологическом наросте, который, как кораллы, облепил политическую и экономическую структуру общества и не дает ему дышать, душит, стесняет его, сталкивает в гниющее болото».

Лист верстки дневника Черняева с его правкой (рукописные оригиналы хранятся в зарубежных архивах)

2008

[Архив Горбачев-Фонда]

А вот «репортаж» с одной из государственных дач, где в конце 1975 года Черняев в составе целой команды готовил очередную речь для Брежнева. Присутствовавший там же «лично Леонид Ильич» «рискованно и грубовато балагурил с женщинами (стенографистки, машинистки, врач, сестра, официантки). Те, кто давно с ним, принимали это спокойно, а новые, например, машинистка Валя, терялись спервоначалу. Например, за завтраком: „Ты что губы-то так ярко намазала? Это чтоб не прикасаться к тебе, что ли? Но я ведь не посмотрю…“ Или: рассказывает, наклонившись к соседке по столу — Вике (Виктория — самая давняя при нем стенографистка, женщина лет 30, миловидная, умная): „Не помню, по какому случаю надо было мне очистить желудок. Доктор дает какие-то шарики. Ем два, потом три. Потом горсть — никакого результата. Все в больнице поражены. Но часа через полтора как взорвет, прямо хоть на Луну лети ракетой“».

Между тем: «Андропов представил в Политбюро записку о положении с „диссидентами“. В документе были любопытные данные: за последние 10 лет за антисоветскую деятельность арестовано около 1500 человек… Поразила меня цифра: в стране 68 000 „профилактированных“, т. е. тех, кого вызывали в КГБ и предупреждали „о недопустимости“ их деятельности. Предупреждено вскрытых через „проникновение“ свыше 1800 антисоветских групп и организаций. Вообще же, по мнению Андропова, в Советском Союзе — сотни тысяч людей, которые либо действуют, либо готовы (при подходящих обстоятельствах) действовать против советской власти».

25 апреля 1976 года. «Вчера утром пошел в молочную и булочную. Народу!.. Ворчание-симфония случайной толпы: мол, вот, нет порядка, выходной день, а тут стой в очереди… и продуктов никаких нет… о твороге уж забыли, как он пахнет, и т. д. и т. п. И вдруг над всеми грубый голос мужика лет 40. — А что вы хотите! У нас система такая. Эти бабы (продавщицы) не виноваты. Виноваты те, кто за зеленым забором икру жрут. У них там и творог есть… Толпа в основном поддакивала и благожелательно комментировала.… А я, извиняюсь, член Ревизионной комиссии КПСС, стоял и удивленно помалкивал. Да и что мог сказать, когда у всех остальных „факты на прилавках“».

А вот в марте 1977 года Черняев слушает из зала выступление Брежнева на съезде профсоюзов: «„Шестнадцатый съезд профсоюзов“ оратор упорно называл двадцать шестым… [это порядковый номер съезда КПСС. — Л. Н.] Зал „шептался“, а в президиуме смущенно переглядывались. Когда он подошел к Ближнему Востоку, даже я, который знал текст (читал рассылку за день до этого), перестал что-либо ухватывать. Оратора, видимо, начала охватывать паника. Он еле владел собой. Весь потемнел. Лицо осунулось. С трибуны под гром овации он шел качаясь, не видя перед собой никого и ничего. И в президиуме сел не на свое место».

Июль 1978 года — пленум ЦК по сельскому хозяйству (тот самый, записку для которого готовил Горбачев): «Приводились ошеломляющие цифры, когда колхоз, совхоз, район, целая отрасль сельского хозяйства в области, давая продукции вдвое, втрое больше и перевыполняя планы на 30–40 %, с каждым годом становились все убыточнее… Такое же положение с автотранспортом, удобрениями и проч. „услугами“, которые оказывает селу промышленность. А у колхозов все меньше средств все это оплачивать… Все приветствовали повышение закупочных цен, многие требовали сделать это уже сейчас — под текущий урожай. Но Суслов отнес эти предложения к разряду „несущественных“ и под возгласы аппаратного болота, далекого от всякого сельского хозяйства и всякой совести, проголосовал проект резолюции в целом».

А вот ноябрьский 1978 года пленум, на котором Горбачев был избран секретарем ЦК: «В прениях были любопытные данные. Ястребов (зав. Отделом тяжелой индустрии): Западная Сибирь дает 90 % энергетических ресурсов страны. А там из 250 млрд рублей, отпущенных на жилищное строительство и социальные нужды, освоено всего 34 млн рублей. Бочков (зав. Отделом легкой промышленности): 11,2 млрд рублей потеряно государством на уценке товаров. Симонов: ¹/₅ времени каждый вагон едет, ⁴/₅ — стоит».

На Секретариате ЦК обсуждается вопрос «О хищениях на транспорте». «Я буквально содрогался от стыда и ужаса… За два года число краж возросло в два раза; стоимость украденного — в четыре раза; 40 % воров — сами железнодорожники; 60 % воров — сами работники водного транспорта; 9–11 тысяч автомашин скапливается в Бресте, потому что их невозможно передать в таком „разобранном“ виде иностранцам; 25 % тракторов и сельскохозяйственных машин приходят разукомплектованными; 30 % автомобилей „Жигули“ вернули на ВАЗ, так как к потребителю они пришли наполовину разобранными… Заместитель министра внутренних дел доложил, что в 1970 г. поймали 4000 воров на железной дороге, в 1979 г. — 11 000. А кого не поймали — сколько их?.. Б.Н. [непосредственный начальник Черняева. — Л. Н.] призывал „мобилизовать массы для борьбы с этим безобразием“, Лапин (председатель теле-, радио), саркастический старик, сидевший рядом со мной, довольно громко произнес: „Ну, если массы мобилизуем, тогда все поезда будут приходить совсем пустыми!“».

Еще один лист верстки дневника Черняева. Если вы вчитаетесь в текст, то увидите, что именно он правил в нем для публикации, и сами догадаетесь, почему

2008

[Архив Горбачев-Фонда]

30 декабря 1979 года… «Наши войска вошли в Афганистан… И никто ведь не возразил — ни члены Политбюро, ни секретари ЦК, ни даже аппарат. Думаю, что в истории России, даже при Сталине, не было еще такого периода, когда столь важные акции предпринимались без намека на малейшее согласование с кем-нибудь, совета, обсуждения. Все — пешки, бессловесно и безропотно наперед готовые признать „правоту“… Мы вступили уже в очень опасную для страны полосу маразма правящего верха, который не в состоянии даже оценить, что творит и зачем. Это даже не отчаянные броски вслепую от сознания безнадежности, а просто бессмысленные инерционные импульсы одряхлевшего и потерявшего ориентировку организма, импульсы, рождаемые в темных углах политического бескультурья, в обстановке полной атрофии ответственности, уже ставшей органической болезнью».

Здесь мы прервем чтение этого замечательного документа, чтобы вернуться к дневникам Черняева, когда он станет помощником Горбачева. А пока сказанного достаточно, чтобы представить себе, в какую страну и в какой «аппарат» приехал новый секретарь ЦК по сельскому хозяйству.

На старте карьерного взлета Горбачева, начавшегося в 1968–1970 годах с избрания вторым, а затем и первым секретарем крайкома КПСС и членом ЦК, он уже был, что называется, полностью сформировавшейся личностью. Но тут нам надо определиться, что понимать под «личностью» того, кому предстоит сыграть столь важную роль в истории СССР и России.

Вопрос о роли личности в истории всегда оставался одним из важнейших для марксизма-ленинизма, хотя учебники по истории КПСС трактовали его по-разному — в зависимости от того, кто в данный момент эту партию возглавлял.

Ленин видел движущую силу истории в массах, отводя личности роль выразителя их чаяний, обязанного объяснить задавленным массам, чего они должны хотеть и к чему стремиться. Сталин на словах следовал Ленину, но практика культа личности переносила акцент на ее (его) главенствующую роль. Историческая роль Брежнева превозносилась в государственной пропаганде, но это становилось лишь основой для появления «в массах» анекдотов о нем.

В 1985 году, когда он будет избран Генеральным секретарем ЦК, Горбачев первым делом запретит нести свои портреты на первомайской демонстрации, но его родимое пятно на лбу все равно станет знаком времени для всего тогда еще советского народа. Ход истории оказался в теснейшей зависимости от его личности, от разных ее качеств, от психических и даже чисто физических ее возможностей, а часто и от сиюминутного настроения, перепадам которого Горбачев ставропольского периода, по-видимому, вовсе не был подтвержден, а в конце 80-х в ситуации предельной перегрузки будет испытывать их нередко.

Бюст Емельяна Пугачева в Оренбургском музее заставил Раису Максимовну задуматься об исторической роли собственного мужа

1982

[Архив Горбачев-Фонда]

Советская гуманитарная наука обращала внимание на психологические аспекты личности в основном в контексте педагогики. В частности, советская психология допускала ролевое поведение, то есть возможность того, что в разном контексте один и тот же человек ведет себя по-разному, и это нормально. Но путь к философскому осмыслению личности был заперт историческим материализмом, рассматривавшим ее как в конечном итоге производное от производственных отношений, а главное, с порога отметавшим агностицизм, который Энгельс почему-то отнес к подвидам идеализма.

Между тем на Западе в ХХ веке философское переосмысление понятия «личность» началось с отказа от аксиомы, что субъект в принципе способен адекватно воспринимать объект, то есть окружающий мир. В формуле «Cogito» Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую», на которой основывалось все мировоззрение модерна, включая марксизм, под сомнение было поставлено само «Я», и граница между субъектом и объектом стала размываться.

В философии личность предстает как субъект, а в социологии и политологии как актор — в первом случае скорее как познающее, а во втором как действующее лицо (впрочем, границу между этими ипостасями провести не всегда удается).

Психология смотрит на личность через призму ее качеств, и с этой точки зрения про Горбачева мы уже много чего знаем: он экстраверт; обладает очень крепкой психикой, в основе которой лежит свойство, которому мы не нашли названия, но это антоним «депрессивной личности»; не чужд самолюбования — но кто из политиков этому чужд; обладает какими-то навыками актерского мастерства, а возможно, и артистическими талантами; он четко, но как-то не по-русски разделяет сферы общественного, делового и личного; на эмоциональном уровне не всегда находит точную дистанцию с другими людьми, зато всегда открыт к переговорам на рациональном уровне; любит учиться, мгновенно схватывает главное; обладает хорошим чувством юмора, сыплет частушками, что облегчает ему самые разнообразные контакты; в целом незлобив и не корыстен.

Об интересном эпизоде рассказал мне на одной из встреч в газете поэт и педагог Евгений Бунимович. Во время похорон Раисы Максимовны в 1999 году он подошел, как делали все пришедшие, выразить соболезнования Михаилу Сергеевичу, а тот вдруг стал его обнимать и даже как-то задержался с этим. Бунимович не был к нему настолько близок и в первый момент смутился, но тут же догадался, что в затылок к нему шел кто-то, кого Горбачев, очевидно, здесь видеть не хотел, и кто в этой паузе был вынужден пройти мимо. Горе вдовца было неподдельно, а прием, очевидно, отработанный годами аппаратной практики, сработал на автопилоте — такой он был хитрован.

Однако понимание этих качеств личности далеко не всегда может объяснить окружающим (и нам) выбор и поступки Горбачева как актора. За ними стоят не всегда полностью осознаваемые мотивы, а за мотивами туманно маячат ценности, обладающие к тому же какой-то своей иерархией. Социолог Элла Панеях хорошо объясняет, что ценности — это то, через что нам очень трудно переступить, что заставляет нас порой поступать вопреки личным выгодам и даже инстинкту самосохранения. Так иногда совершаются подвиги.

В социальной психологии описан феномен фундаментальной ошибки атрибуции, который выражается в том, что мы склонны объяснять поведение других их индивидуальными особенностями, а свое собственное — обстоятельствами, которые «сильнее нас». Действия субъекта «Горбачев» чаще и в большей мере объясняются позицией, которую он занимает, а не его личными качествами. Горбачев не может спасти Садыкова от строгача, которого тот, как он про себя уверен, не заслуживает, не потому что он добр или зол, честен или нечестен перед собой, а потому что он занял позицию второго секретаря крайкома, которая диктует ему не только поступки, но и их мотивы. Для «подвига» — стукнуть кулаком и сказать, что хватит, мол, заниматься ерундой — ему пришлось бы рискнуть карьерой, но давления ценностей в этом направлении пока недостаточно.

Как, наверное, и многие из читателей моего возраста, я наблюдал немало примеров того, как добрые и хорошие люди постепенно становились подлецами или, в варианте лайт, молчунами, соглашателями. Это явление приспособленчества или, по-научному, конформизм. Чтобы сказать «нет», всегда приходится рисковать той или иной частью накопленного символического капитала, иногда — экономического и социального, а то и вообще всем.

Горбачев и рискнет всем, оказавшись на вершине власти, под влиянием изменившейся иерархии своих ценностей, но пока до этого еще далеко. Пока он плывет в основном по течению, но в то же время с ним уже что-то происходит.

Когда субъект в формуле «Cogito» был поставлен под сомнение, разные умные люди стали думать, что же такое «Я». Дальше всех в дебри залез Мартин Хайдеггер, чьи идеи во второй половине века стали развивать философы постмодерна, но мы туда не полезем — нам хватит более понятного испанского аристократа Хосе Ортега-и-Гассета.

Более всего известный по книге «Восстание масс» (1930 год), которая нам потом тоже понадобится, Ортега еще в 1914 году в «Размышлениях о „Дон Кихоте“» отчеканил формулу: «Я — это я и мои обстоятельства». В ней бывший картезианский субъект предстает уже не вполне отличимым от «объекта», но самое интересное в том, что Ортега относит к «обстоятельствам», подробно разрабатывая эту тему в книге «Идеи и верования».

Верования впитываются в процессе социализации… (юные пионеры приветствуют XXV съезд КПСС)

1976

[Архив Горбачев-Фонда]

Идеи Ортега определил как то, «что мы имеем», а верования — как то, «в чем мы пребываем». Верования впитываются если не с молоком матери, то в процессе социализации, и для нашего сознания это так называемая докса — все само собой разумеющееся. Но верования сталкиваются с фактами, которые им противоречат, появляется сомнение, и выход из противоречия оформляется в виде новых идей. Через какое-то время удачно найденные идеи превращаются в верования, новые факты снова их опровергают, и так разворачивается история мысли и сознания, которая и есть история человека и человечества.

В формуле Ортеги верования — часть «обстоятельств», которые он первым догадался поместить не снаружи субъекта, но и не внутри. По аналогии с ближе знакомой нам сферой IT, это не «железо», но и не внешний «интернет», а скорее «софт» (в дальнейшем сходную идею, но с другими акцентами выскажет Мишель Фуко, мы обратимся к ней в главе 9). «Софт» у нас в голове можно поменять, но не всякий на всякий другой, и это всегда сложная и болезненная операция, чреватая разрушительными последствиями. Нормальные люди, как могут, стараются избежать смены верований и предпочитают не видеть фактов, порождающих сомнения, — они некомфортны (комфорт и конформизм происходят от одного латинского корня, связанного с «формой»).

Горбачев не был внедрен мировой закулисой — иначе эти деревенские бабы его бы сразу раскусили…

1984

[Архив Горбачев-Фонда]

Наш субъект «Горбачев» оказывается зависим от своих верований едва ли не в большей степени, чем от членов Политбюро, которые, впрочем, за измену верованиям тоже могут его сожрать. Ему еще предстоит пройти через несколько циклов смены верований, как и бывшему советскому обществу при нем, но ошибочно думать, что по ходу своей эволюции он кем-то там прикидывался, как этот процесс трактуют многочисленные конспирологические теории.

Горбачев, конечно, не был внедренным мировой закулисной тайным агентом, не лелеял уже в Ставрополе или на уровне секретаря ЦК по сельскому хозяйству замыслов «развалить СССР» или внедрить капитализм под видом «социалистического рынка». Ни на одном из этапов своего восхождения к креслу генсека он не был белой вороной, иначе «система», как зона в «Сталкере», его бы не пропустила. Эта «ворона» «побелела», да и то не вдруг, только столкнувшись с невозможностью решить новые задачи на уровне руководителя страны.

В 1998 году Михаил Федотов — бывший министр печати РФ и будущий председатель Совета по правам человека, а в то время только что вернувшийся из Парижа посол России в ЮНЕСКО — пригласил меня в качестве своего компаньона-журналиста в Китай. Третьим членом и, по-видимому, спонсором нашей маленькой делегации был некий коммерсант, надеявшийся пролоббировать какие-то свои проекты. Не знаю, что у него из этого получилось, но ранг Федотова-посла обеспечивал нам прием на весьма высоком уровне. Нас сопровождал инструктор ЦК КПК и переводчица — они хохотали над старыми советскими анекдотами и вроде бы все понимали, но наши вопросы к ним на любую серьезную тему (например, о культурной революции 60–70 годов) наталкивались не то что на опасения, а на некое недоумение, словно в этом случае перевод становился вообще невозможен.

Встречи происходили по восходящей: сначала на предприятиях с их директорами, которые понимали отдельные наши вопросы уже лучше, затем мы были приняты первым секретарем ЦК крупной провинции, который уже многое мог нам объяснить, а переводчица, оказывается, сразу вспомнила все нужные слова. Перед отъездом мы встретились за знаменитой пекинской уткой с секретарем ЦК КПК по международным делам — вот тот, абсолютный европеец в своей обращенной к нам ипостаси, уже прекрасно все понимал и даже объяснял и спорил, аккуратно обходя наиболее острые углы.

Постоянный наш спутник-инструктор при этом присутствовал, переводчица переводила, но по выражению их лиц (а мы уже немного привыкли к мимике китайцев) невозможно было понять, интересно им само содержание разговора или нет. Но было уже понятно, что, если наш инструктор окажется в кресле пусть даже более мелкого партийного руководителя, он тоже как-то вдруг станет понимать все, что в этом кресле будет ему положено.

Так причудливо работает фундаментальная ошибка атрибуции: качества личности влияют на ее продвижение на ту или иную позицию, но и позиция затем проявляет в личности такие качества, которых раньше у нее, казалось бы, и не было. В голове как будто открывается потайной ящичек китайского комода, а там все нужное уже лежит и ждет своего часа. В строго иерархизированном китайском обществе это просто более наглядно.

Если согласиться, что Горбачев в конце концов стал великим человеком, то это было связано с его необыкновенной способностью к росту. В какой-то момент он не представал другим, а на самом деле становился другим. В марксистско-ленинской философии это называлось «качественным скачком», а в религиозных терминах можно назвать «преображением»: человек не только может, но и должен (если в христианстве вообще можно говорить о каком-то долженствовании) преобразиться в свою меру. Но возможность реализовать этот шанс зависит и от умения, и от везения попасть в определенную ячейку бытия, мимо которой надо суметь не проскочить. И надо готовиться.

Конечно, Горбачев в разговоре с Тэтчер в 1974 году совсем не похож на скучного аппаратчика со Старой площади, каким он предстанет у нас в следующей главе, — скорее в Лондоне они оба с Раисой напомнят себя в последнее годы на Ставрополье, но на другом уровне. В СССР такого Горбачева еще никто не видел, хотя он уже наличествовал и вскоре предстанет таким здесь тоже. Но он не только хитрил и писал скучные доклады: он работал над собой, занимался «внеклассным чтением», чтобы в один момент, оказавшись на высшей ступени лестницы, быть готовым к решению тех проблем, которые откроются перед ним только здесь, а на прежнем уровне этот новый Горбачев был еще не нужен.

Значит ли это, что он притворялся и что-то скрывал? Только в той мере, в какой он помнил, чему учили его в Ставрополе еще в 1956 году старшие товарищи по комсомолу: «Знаешь, Миша, мы тебя любим, уважаем, но многие ребята в аппарате обижаются, когда в споре выглядят как бы неучами или хуже того — дураками». А можно сказать, что он изначально вырос как «билингва» — мы же не станем упрекать в притворстве того, кто, владея двумя языками, в данный момент и в данном окружении заговорил на одном из них.

А это, как объяснял старый приятель Раисы Максимовны философ Мамардашвили, «небытие»: вроде оно есть, а смысла никакого в нем нет (Горбачев среди делегатов XXV съезда КПСС)

1976

[Архив Горбачев-Фонда]

Всякому, кто вырос в СССР, нет нужды объяснять, что такое сиськи-масиськи, а тот, кто моложе, ни за что не догадается: так Брежнев в одном из выступлений выговорил слово «систематический», и это сразу превратилось в то, что позже стало называться мемом. В позднем СССР царило удивительное единодушие в отношении советской идеологии: с разной степенью открытости, но все поголовно воспринимали ее как «сиськи-масиськи».

Или вот еще цитата из отчетного доклада Брежнева на XXVI съезде КПСС: «Экономика должна быть экономной». Согласно цековскому апокрифу, эту фразу придумал спичрайтер и журналист Александр Бовин, а услышав ее в трансляции, за которой он следил вместе с товарищами, от радости захлопал себя по внушительным ляжкам. «А в чем ее смысл?» — с сомнением спросили товарищи. «Какая разница! — воскликнул счастливый Бовин. — Важно, что он это взял!» Бессмысленный афоризм Бовина был подхвачен во всех телевизионных и газетных новостях, а самые старательные руководители написали фразу на кумачовых полотнищах и повесили у проходных и в цехах заводов. А что про эту экономику можно было сказать более предметно?

Вот как описывает состояние сельского хозяйства в СССР 70-х и 80-х годов в своей книге «Гибель империи» Егор Гайдар:

Члены Политбюро ЦК КПСС на трибуне Мавзолея: Константин Черненко, Николай Тихонов, Леонид Брежнев

1 мая 1982

[РИА Новости]

«Последним годом, когда СССР имел стабильное (то есть непрерывное с 1940-х годов) положительное сальдо в торговле сельскохозяйственной продукцией, был 1962-й. В 1964–1966 годах последовал провал, когда зерно пришлось закупать. Ситуация несколько выправилась в 1967–1971 годах, когда СССР снова стал продавать зерно за рубеж. Затем последовали неурожайные 1972–1973 годы, когда зерно вновь пришлось покупать, благополучный 1974-й с положительным балансом, и далее вплоть до конца существования СССР зерно приходилось закупать ежегодно. Что касается объемов закупок, то они были невысокими в 1960-е (порядка 350 млн долларов по ценам того времени или 1,3–1,5 млрд по ценам 2000 года), однако вчетверо выросли в середине 1970-х (6–7 млрд долларов по ценам 2000 года) и еще в полтора раза увеличились с 1980 по 1984 год (а в 1981 году даже до 13 млрд). После чего они колебались от 3,3 (1987) до 8,2 (1985) млрд (в ценах 2000 года). Соответственно колебался и объем прочих закупок продовольствия, который до 1972 года не превышал 5 млрд долларов в год, а после 1975-го не опускался ниже 15 млрд долларов при среднем уровне в 25 млрд, достигнув своего максимума в 1981 году». Не лучше обстояло дело с мясом, молоком, овощами, фруктами и вообще с товарами народного потребления.

Очередь за колбасой — сколько часов мы в них провели?..

1977

[Из открытых источников]

Эти данные Гайдару удалось собрать лишь позднее, когда он совершил свой самоубийственный подвиг на посту премьер-министра РСФСР в 1992 году, был отправлен в отставку, возглавил экономический институт, и ему стали доступны партийные архивы. Горбачев вспоминает, что когда он стал уже членом Политбюро и готовил в 1983 году постановление ЦК по экономике и научно-техническому прогрессу, то попросил у Андропова разрешения ознакомиться с государственным бюджетом, но генсек ответил: «Не лезьте не в свое дело!» Сами высшие руководители СССР едва ли могли и разобраться в бюджете, неподъемная часть которого (по разным прикидкам от 15 до 40 % ВВП) была связана с оборонной промышленностью.

Но общее состояние экономики не было тайной для любого взрослого жителя страны. Магазинные полки пустели на глазах, в Москву и другие крупные города ехали «колбасные электрички» — только так жители провинции могли купить по государственным ценам мясо и другие элементарные продукты.

Промтоварные магазины были набиты одеждой, носить которую никто не хотел, а что-то приличное можно было купить, только отстояв огромную очередь, когда «выкидывали» дефицит. Те же женские сапоги «доставались» из-под прилавка, а обыкновенные джинсы — только у фарцовщиков возле магазинов «Березка», торговавших за валютные чеки. Прохожий на улицах Москвы, увешанный рулонами туалетной бумаги на веревке вокруг шеи, был не карикатурой («приколом», хотя такого слова тогда еще не было). Глеб Павловский, один из первых российских политологов, одно время задававший тон в администрации президента Путина, вспоминал, что именно в таком виде он впервые лицезрел во дворе Института философии АН СССР своих кумиров — маститых советских философов.

СССР еще сохранял паритет с Западом в области вооружений и тем самым видимость величия, но это давалось ценой неимоверных усилий, подрывающих более человеческие отрасли экономики. «Социалистический способ производства» в том виде, в котором он существовал в СССР, явно проигрывал «обреченному» капитализму, и вовсе не надо было быть членом ЦК, чтобы понимать: этот путь оказался тупиковым. Руководство страны это тем более понимало, но боялось (в основном друг перед другом) произнести и вплоть до избрания генсеком Горбачева прятало голову в песок.

Выход из положения, предлагая паллиативные виды собственности (кооперативную, арендную и т. п.), начиная с 60-х годов (так называемая, но так и не состоявшаяся косыгинская реформа) искали ученые-экономисты и юристы в многочисленных академических институтах на уровне выше среднего (на низшем за это можно было схлопотать уголовный срок). Митрохин, подробно изучивший документы тех лет, приводит в двухтомнике «Очерки советской экономической политики в 1965–1989 годах» горячие и подробные споры в отделах ЦК и подведомственных ему институтах между сторонниками планового хозяйства и «товарниками», которые, по сути, призывали вернуться к законам рынка.

В качестве «меченого атома» интересно проследить за судьбой Григория Явлинского, чья программа рыночных реформ «500 дней» будет последней, отвергнутой Горбачевым в 1991 году незадолго до августовского путча. После окончания Института народного хозяйства им. Плеханова и аспирантуры в 1976 году Явлинский поехал на предприятия угольной промышленности в Кемеровскую, а затем в Челябинскую область, где работал нормировщиком на шахтах и разрезах. В начале 80-х, будучи зав. сектором в НИИ труда Комитета по труду и социальным вопросам, Явлинский написал доклад, где доказывал, что у советской экономики есть только два пути развития: надо либо возвращаться к сталинской модели, основанной на страхе и принуждении, либо предоставить большую независимость директорам предприятий.

А во Франции, вы не поверите: никаких очередей…

1977

[Архив Горбачев-Фонда]

Доклад, вызвавший недовольство руководства, в начале 1982 года был изъят КГБ, куда Явлинского стали раз в неделю вызывать и требовать ответа, кто подсказал ему такие идеи — ведь не мог же он сам это придумать? Понимая, что от него требуют сдать начальство, Явлинский ответил, что Карл Маркс. Следователь сказал, что если он еще раз так пошутит, то домой уже не попадет. Но 11 ноября 1982 года, вызвав Явлинского в последний раз, следователь уведомил, что больше допросов не будет, и велел никому об этих вызовах ничего не рассказывать. Лишь выйдя с Лубянки, Явлинский узнал причину таких перемен: только что умер Брежнев.

Теперь Явлинскому поручили заново написать и развить тот же доклад, все экземпляры и черновики которого сгинули где-то в КГБ, его стали приглашать на совещания в Госплан и ЦК. Но тут умер Андропов, а при Черненко его положили в закрытую больницу якобы с какой-то диковинной и очень заразной формой туберкулеза. Собирались вырезать легкое, «но зато предоставить квартиру в Крыму», но тут умер и Черненко. Явлинский вышел из больницы абсолютно здоровым, продолжил работу над своим докладом, чтобы в 1989 году стать начальником сводного экономического отдела Госплана СССР.

Митрохин, хотя его двухтомник в целом посвящен экономике, углубился и в протоколы и решения ЦК КПСС, посвященные (наряду с проходными темами, касавшимися чуть ли не производства шнурков для ботинок) редакционной политике толстых литературных журналов. Именно на этом поле велись заочные войны между «товарниками» и сторонниками социалистического выбора: на стороне первых были журналы «Новый мир», «Москва» и другие, на стороне «неосталинистов» — «Октябрь», «Молодая гвардия» и «Огонек», который со сменой главного редактора в 1986 году, наоборот, станет одним из флагманов антисталинизма.

Титанические усилия секретарей и аппарата ЦК на этом поприще воплощались затем в постановления, цензурные разрешения и запреты рукописей и фильмов, в сложные кадровые интриги и перестановки. Борьба велась в чисто символическом поле, но не на жизнь, а на смерть: оступившийся «ревизионист» выбывал из круга допущенных к теме, а для членов его команды могли последовать потеря работы, а то и партбилета. Любой из партийных бонз, съев в ходе такой дискуссии чужую пешку, умножал свой символический капитал, лишая его соперников.

Французский философ Жан Бодрийяр как раз в это же самое время, но в другом хронотопе, ввел в оборот концепт «симулякр», который он определил как «феномен, которому ничто не соответствует в онтологическом ряду бытия». Таковы были догма «социалистического способа производства» и ее бесплодное отстаивание, далеко оторванное от реальной жизни. Однако симулякр не безобиден — он оказывает обратное влияние на «онтологию»: крышка социалистической догмы придавливала, парализовала мысль, и чем выше был уровень высказывания, тем сильнее.

Посетив в 1983 году вместе с послом Яковлевым сельскохозяйственную ферму в Канаде, где весь урожай с огромных полей собирала семья из двух человек, иногда нанимая несколько работников, Горбачев, конечно, уже понимал, в чем тут секрет. Но против введения частной собственности на землю он возражал до самого конца своей карьеры, когда выскочивший откуда ни возьмись капитализм уже крушил «социалистические предприятия», словно детские кегли.

После отставки он признает эту свою ошибку. Но что мешало ему произнести два слова «частная собственность» в 1989 году на пике его популярности?

В те времена на улицах, в залах и аудиториях, и чем ближе к сфере науки или образования, тем чаще, можно было встретить лозунг, написанный белыми буквами по кумачу: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. В.И. Ленин». Если верно, то, наверное, по крайней мере сильно, но почему верно-то? А вот этот вопрос вслух в СССР задавать было нельзя.

А во Франции в это же самое время Мишель Фуко пришел к странной мысли, что власть и знание это по большому счету одно и то же. Если вместо «знания» подставить «информацию», получится, что Фуко просто предвосхитил, частично успев пожить на его заре, современное информационное общество: кто управляет информацией, тот управляет всем. Но мысль Фуко глубже — с властью тесно связано не только и не обязательно истинное знание.

Кто «знает», как и куда идти, тот пусть и ведет — такова природа власти. С другой стороны, у кого власть, тот и выбирает главного знающего, а он, увенчанный лаврами или звездами Героя Социалистического Труда, в свою очередь, назначает «знающих» рангом пониже, а те — целый легион «знающих» и получающих за это зарплату в разных научных учреждениях, институтах и школах.

Принуждение (власть) проявляется не только в казнях и репрессиях — это и школа, где преподаются именно так, а не иначе, именно те, а не другие предметы, даже детский сад, где советским детям рассказывали про доброго дедушку Ленина. По мысли Фуко, которого эта неявная власть интересовала больше всего, таким образом формируется диспозитив: сумма того, что можно и должно знать в соответствующем хронотопе (это наш термин, Фуко его не использовал). Иначе говоря, диспозитив — это такие очки, через которые исторический мир в эти времена и на данной территории обычно воспринимают его обитатели, только он находится не снаружи, как мы легкомысленно полагаем, а принудительно встроен властью в наше сознание. Это те самые зеленые очки, которые мнимый волшебник Гудвин в сказке про Элли обязал носить — принудительно! — всех жителей Изумрудного города и поначалу его гостей.

«Учение Маркса всесильно…» — как оказалось, нет

[Из открытых источников]

Диспозитив Фуко напоминает верования Ортеги в том смысле, что он находится и не снаружи, и не внутри, а является как бы прошивкой, «софтом», в силу чего наш биологический компьютер работает строго определенным образом — во всяком случае до той поры, пока не изменен софт. Но если Ортегу занимает динамика смены верований, то Фуко акцентирует внимание на том, что решающую роль в конструировании диспозитива играет внешняя власть.

Действенность диспозитива ограничена временем и местом, где работает соответствующий «софт», а перепрошивка — это уже революция. Символический капитал, накопление которого составляло суть любой вертикальной мобильности (карьеры) в СССР, потерял всякий смысл за пределами советского хронотопа: все эти грамоты, дипломы и даже должности ничего не значили ни за пределами границ «братских стран», ни за пределами того времени, которое было отведено самому их существованию. Кто после смерти Брежнева в 1982 году читал трилогию «Малая земля» — «Возрождение» — «Целина»? А ведь только что, в 1980-м, ему вручили за нее Ленинскую премию по литературе, она издавалась миллионными тиражами и подлежала обязательному изучению в школе. Одних только школьных учебников по обществоведению и истории КПСС для вузов издавалось миллионы экземпляров. Все это в одни миг оказалось никому не нужным — а что было делать тем, кто по этим учебникам сдавал экзамены? А тем, кто учил по ним других?

Как глубоко сидит диспозитив, можно увидеть по дневникам Черняева — мыслящий человек, уже прочитавший Солженицына (в котором он, кстати, безошибочно различил имперские наклонности), он долгое время продолжал восхищаться Лениным, внедренным властью в его диспозитив еще со школы.

Настоящая, глубокая реформа требует прежде всего перепрошивки общественного сознания, а начинать всегда приходится с реформатора, то есть с себя. Между тем советский диспозитив включал в себя и некоторые обещания, выглядевшие как твердые гарантии в рамках того хронотопа — например, что никто не останется без работы и хоть каких-то денег, что все будут в случае болезни худо-бедно, но бесплатно вылечены. От такого взгляда на мир трудно было отказаться, а накопленный долгим, пусть и бессмысленным трудом, часто ценой компромиссов с совестью и прямых подлостей символический капитал, разумеется, жалко было потерять просто так.

Между тем пока члены ЦК и аппаратчики, академики общественных наук и многочисленная ученая братия, неплохо получая «по труду», так и этак вертели свой заветный симулякр, другие, более практические люди (а часто и те же самые) строили в рамках «развитого социализма» свой маленький капитализм. Тысячу раз прав был О. Бендер, учивший, что если в стране обращаются денежные знаки, то должны быть и люди, у которых их много.

Черняев в записи 1982 года вспоминает некую Ягдар Насреддинову, которая была председателем Совета Национальностей Верховного Совета СССР до 1974 года и, согласно расследованию, проведенному в то время, брала взятки за продвижение ходатайств о помиловании, правом которого обладал Президиум Верховного Совета, — всего на 23 млн рублей, что по тем временам было просто фантастической суммой. Приговоры к смертной казни, утверждает на основании своих данных Черняев, специально выносились по делам, которые не обязательно требовали высшей меры, чтобы легко было их отменить. Но никакого приговора в отношении Насреддиновой никакой советский суд не вынес. Комиссия партийного контроля при ЦК влепила ей строгий выговор, затем ее перевели на должность зам. министра строительных материалов, а потом назначили персональную пенсию 300 рублей (моя бабушка получала 60).

Олег Хлевнюк в книге «Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР» рассказывает о Николае Павленко, который в 1948 году, присвоив сам себе звание полковника инженерных войск, с помощью подложных документов создал теневую организацию, которая в разное время называлась Управлением военного строительства № 1 и № 10, заключила с государственными структурами многочисленные договоры и за несколько лет построила десятки участков шоссейных и железных дорог в СССР.

Это выдающийся, тем более для сталинского времени, пример, а в более поздние, хрущевские и брежневские, времена такие теневые предприниматели, называемые цеховиками, действовали сотнями и тысячами — с одним таким директором обувной фабрики в Пятигорске мы уже сталкивались, рассказывая о ставропольском периоде Горбачева.

При том что уголовные кодексы союзных республик устанавливали за хищения «социалистической собственности» повышенную ответственность по сравнению с личной, в сознании советского человека все было наоборот. Часто повторяемый стишок «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость» был, как сказал бы Иммануил Кант, максимой всеобщего поведения.

Григорий Ханин в работе «Экономическая история России в новейшее время» утверждает, что в неопубликованной части доклада Хрущева на пленуме ЦК 1962 года приводились такие цифры: по экономическим преступлениям за два года было осуждено 12 тыс. человек, в том числе 4 тыс. партийных работников, вынесено 150 приговоров к высшей мере.

Митрохин в «Очерках советской экономической политики» посвящает отдельную главу «криминализации советской экономики в 1970-е годы», выделяя наряду с мелким воровством, которое в торговле и сфере услуг имело массовый характер, такие практики, как организация нелегального производства на мощностях предприятия; списание и продажа на черном рынке сырья, топлива и запчастей; продажа должностей и рабочих мест; прием на работу «мертвых душ»; прием экзаменов или защита диссертаций за взятки и др.

Приводит он и примеры, почерпнутые из журнала «Крокодил», где я как раз в те годы подвизался внештатным корреспондентом. В районе Воркуты был задержан списанный по документам, но полностью в рабочем состоянии вездеход, который по тогдашним законам не мог находиться в личной собственности. На «сэкономленном топливе» геологической партии он вывозил для продажи 7 тонн незаконно выловленной рыбы ценных пород и крупную партию меха песцов. Сколько еще таких вездеходов и списанных грузовиков где и что возили по просторам СССР, точно никому, разумеется, не было известно.

На предприятиях общественного питания во Львове в начале 80-х судили Хаима и Соню Гольденберг — первому следствие насчитало 177 тыс. рублей на сэкономленных ингредиентах молочных коктейлей и 12 тыс. рублей взяток, которые платили сотрудники. Теневые доходы Сони были оценены в 213 тыс. рублей (автомобиль «Жигули», недоступный среднему советскому человеку, стоил тогда 7–9 тыс. рублей). По теневым каналам Гольденберги переправляли своим детям в Нью-Йорк бриллианты, золотые монеты и другое имущество.

Теневую деятельность крышевали (этот термин возник отнюдь не в период перестройки) сотрудники советской милиции. В 70-е годы в Карагандинской области КГБ СССР раскрыл нелегальное производство на мощностях местных комбинатов шуб, которые продавались на всей территории СССР, во главе группы цеховиков стоял начальник кафедры уголовного права Карагандинской высшей школы МВД СССР Иосиф Эпельбейм. Министр внутренних дел Николай Щелоков пытался сорвать это расследование, но Андропов сумел его продавить.

В 70-е и 80-е годы в советской прессе гремели (освещавшиеся весьма дозировано) дела директоров Елисеевского гастронома, магазинов «Океан» (с выходом на Медунова и Чурбанова) и, конечно, «хлопковое дело» о приписках в тысячи процентов в республиках Средней Азии. Шло сращивание экономической преступности с общеуголовной: на съездах «воров в законе» устанавливались правила крышевания и максимальные нормы отчислений с цеховиков. К этому теневому миру принадлежал блестяще сыгранный Станиславом Говорухиным один из главных героев фильма Сергея Соловьева «Асса» — он вышел на экраны в 1988 году. Тогда же в «Литературной газете» полковник МВД Александр Гуров дал два интервью Юрию Щекочихину, которые были опубликованы под заголовками «Лев готовится к прыжку» и «Лев прыгнул», но удивили всех больше самим фактом своего появления в советской газете, а не содержанием: в новинку был лишь масштаб криминальных явлений, о которых поведал Гуров.

Став учредителем «Новой газеты», Горбачев часто встречался с Юрием Щекочихиным, который скоропостижно умер вследствие неустановленных причин в 2003 году

1990-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Алена Леденева — выпускница Новосибирского университета, учившаяся, в частности, у социолога Татьяны Заславской, одно время входившей в команду Горбачева. В начале 90-х Леденева уехала в Кембридж, где в 1996-м защитила докторскую по философии. Темой ее диссертации, а затем и трилогии книг, которые, к сожалению, не переведены на русский, стал советский блат. Научный руководитель долго не мог понять, что это такое, а ответ из первого издательства, куда Леденева отправила рукопись, гласил, что такого вообще не может быть как специфического явления. Книги впоследствии принесли ей заслуженную известность, хотя и не в России, а там, где они были опубликованы, разумеется, тоже действуют знакомства и связи (например, между выпускниками колледжей «Лиги плюща»), но такого не может быть, потому что там неизвестны распределительная система и понятие «дефицит».

Неформальными практиками, среди которых блат, несомненно, оставался одной из главных, была пронизана вся советская действительность: от покупки мяса из-под прилавка у знакомого мясника до «подмазывания» специально командируемыми в столицу «толкачами» ответственных сотрудников центральных министерств и ведомств. Светлана Барсукова, читающая курс по неформальной экономике в Высшей школе экономики, доказывает, что такие практики микшировали ригидность аминистративно-распределительной системы, и если бы не они, советская экономика рухнула бы еще раньше.

Социолог Михаил Афанасьев издал монографию «Клиентелизм и российская государственность», где доказывает, что это явление в России восходит к отношениям русских князей с татаро-монгольскими ханами, и если в странах Запада неформальные связи были постепенно вытеснены созданием политических институтов, то в России они, наоборот, огосударствились, и ни петровская Табель о рангах, ни разветвленная большевистская бюрократия не только не смогли ничего с этим сделать, но лишь укрепили патрон-клиентские традиции.

Советская номенклатура имела доступ к таким товарам и продуктам, что блат ей чем дальше, тем меньше требовался, но эта система сама была квинтэссенцией блата и приводила к разрастанию патрон-клиентских отношений, сети которых захватывали родственников, друзей и друзей друзей. Это было детально описано в книге историка и социолога Михаила Восленского, не вернувшегося из командировки в ФРГ в 1972 году, которая ходила в тамиздате и так и называлась: «Номенклатура» — думаю, что и Горбачев, интересовавшийся книжными новинками не только издательства «Прогресс», не прошел мимо нее.

Мне и самому случалось покупать сигареты «Кэмел» и невиданное баночное пиво в буфете райкома, секретарем которого был отец моего друга. Дети номенклатуры, с которыми я учился или приятельствовал, тоже были разные: и такие, у кого попросишь сигарету и в другой раз не подойдешь, а были и те, в чьих домах мы рассказывали анекдоты про Брежнева — высокопоставленные родители, давясь смехом, говорили нам только: «Ну вы там эта… все-таки…»

Позже я бывал в компаниях, где за одним столом могли сидеть доктор наук из академического института, директор гастронома, преступный авторитет, пара известных актеров, игрок сборной СССР по хоккею, диссидент, валютная проститутка, приехавший в отпуск посол, фарцовщик, одетый лучше всех, — да мало ли кто еще. Это никого не удивляло, и Черняев или Яковлев, конечно, в таких компаниях тем более бывали, а Горбачев вряд ли — он не был тусовщиком. В Ставрополе в период его секретарства такую компанию еще трудно было себе представить, а в Москве уровень секретаря ЦК не позволял ему встречаться с кем попало — это гарантировало сохранение идеологической девственности, но заметно ограничивало в знании людей.

Из интервью, взятых Митрохиным у бывших сотрудников аппарата ЦК, мы узнаем, что большинство из них не слушало «вражьи голоса» и редко интересовалось книжками сверх обязательного штудирования выступлений генсеков, считая, что они и так обладают огромной информацией из шифровок и справок, за случайную утерю которых можно было лишиться партбилета. Они гордо несли свой титул знающих, но знать и понимать — совсем не одно и то же.

Горбачев старался понимать, но поле его опыта было сильно ограничено образом жизни: огромную часть советской действительности, будучи бессребреником и плохо понимая людей другого склада, он просто не видел.

Очевидно, корыстные (обобщенно) мотивы, как и их важная производная — предпринимательская активность, подталкивающая технический, во всяком случае, прогресс, есть некая постоянная данность, присущая человеческому роду онтологически. Никуда это не девалось и при социализме, который, однако, не только уводил предпринимательство в тень, но и сформировал в течение 70 лет подавления советской властью весьма своеобразные, подпольные и с криминальным оттенком его черты.

Однокурсник Раисы Максимовны Юрий Левада, много лет проводивший исследования «хомо советикус», определил его как «человека лукавого». У нас в кармане всегда была запасная пара очков: официальный диспозитив, когда надо, отскакивал от зубов, но был и другой способ понимания советской действительности, выстроенный как бы от противного. Это было знание неофициальное, но доступное любому и в 70-е и 80-е годы не так чтобы сильно преследуемое. Главное было не перепутать, где какие очки надевать. Наличие этой второй пары «очков» обусловило готовность советского человека к восприятию лозунгов перестройки, но вскоре стало ясно, что через этот диспозитив мы весьма плохо представляли себе вожделенный мир Запада.

Это же явление в других терминах описывает в своей книге, основанной на большом эмпирическом материале, Алексей Юрчак. Стратегии советского человека, жившего богатой и наполненной жизнью вне «системы» (или той части «системного» человека, которая оставалась вне нее), Юрчак описывает как вненаходимость, особого рода невидимость для власти. Он делает важное наблюдение: разделение советских людей по принципу бинарных оппозиций на тех, кто обслуживал «систему», и тех, кто ей противостоял, некорректно и даже примитивно. Вненаходимость была именно параллельна официальным структурам советского общества, хотя и не тождественна «внутренней эмиграции». Нормальный советский человек (хотя бывали и исключения) не мог и не хотел полностью уклоняться от официальной идеологии и разного рода общественных мероприятий, он справлялся с проблемой при помощи выполнения формальной части ритуалов с «перформативным сдвигом».

С чем я взялся бы поспорить у Юрчака, так это с его утверждением, что советские люди легко приняли перестройку и разоблачения власти и партии, так как описанные им практики исподволь подтачивали систему. На мой взгляд, эти практики, которые я описываю как «запасной диспозитив», напротив, делали «систему» не хрупкой, а гибкой, предохраняя ее от разрушения. Рухнула она по другой причине, о чем мы будем говорить дальше, в частности в главах 16 и 24.

Возвращаясь к ситуации, перед которой, возглавив СССР, оказался Горбачев, ее вкратце можно представить так: у одних была огромная власть и «знания», больше похожие на представление о вращении Солнца вокруг Земли, а у других — какое-то понимание и инициатива. И стартовать из этого болота можно было не иначе как прыгая, словно с кочки на кочку, опираясь и на тех и на других, ненавидевших и презиравших друг друга, а иногда и самих себя тоже.

Ни для кого в СССР не было секретом, что Брежнев был уже не в состоянии принимать адекватные и своевременные решения. Он бы и сам попросился на покой и даже заговаривал об этом с коллегами по Политбюро, но те всякий раз, рассыпаясь в комплиментах, уговаривали его остаться на посту. С оглядкой на опыт сталинских времен каждый остерегался чрезмерного усиления кого-то одного из потенциальных претендентов, и коллективное руководство состояло в том, чтобы следить, как бы кто не забежал вперед.

На ту пору наиболее сильными фигурами в Политбюро выглядели министр иностранных дел Андрей Громыко, которого поддерживал министр обороны Дмитрий Устинов, а также, с учетом его особой близости к Брежневу, вечно дежуривший рядом с ним Константин Черненко. Огромным влиянием пользовался «второй человек в партии» и ее идеолог Суслов, но он, что было нехарактерно, отказывался от претензий на пост «первого». Андропов, возглавляя КГБ СССР, располагал самыми эффективными средствами аппаратной борьбы, но его прямое перемещение в кресло генсека с этого поста испортило бы имидж СССР на международной арене, поэтому шансы Андропова стать «первым» появились только после смерти Суслова, в чей кабинет он переехал в 1982 году, став секретарем ЦК по идеологии.

Важнейшие решения, такие как о вводе войск в Афганистан в декабре 1979 года, принимались этим узким кругом лиц и Брежневым, который теперь уже в основном их только одобрял. Роль Горбачева в первые два-три года его работы в ЦК была строго ограничена проблемами сельского хозяйства, дела в котором шли далеко не лучшим образом — после провального 1981 года данные об объеме собранного урожая были вовсе засекречены.

В этих обстоятельствах и просто делая то, чего от него ожидали, Горбачев превратился в лоббиста сельскохозяйственной отрасли, но проявлял некоторую инициативу и аппаратную выдумку. Так, в 1980 году он собрал совещание с участием сотрудников Госплана СССР, академических институтов, Центрального статистического управления, Минсельхоза и аппарата ЦК, на котором заранее подготовившиеся к атаке экономисты обвинили статистическое управление в занижении доли сельского хозяйства в создании валового национального продукта. В условиях искусственно утверждаемых цен расчеты были весьма условны, но под нажимом Горбачева ЦСУ было вынуждено пересчитать долю по новой методике, а с этим вырос почти вдвое и объем капитальных вложений, на которые теперь мог претендовать Минсельхоз.

В 1981 году Горбачев был занят работой над Продовольственной программой на период 1982–1991 годов, которая готовилась для рассмотрения Политбюро — она стала последней акцией, о которой советское телевидение и газеты широко трубили при Брежневе. Выступая на Политбюро, Горбачев, в частности, привел научно обоснованные данные: если всесоюзное стадо будет меньше, но кормить коров будут от пуза, они дадут на круг больше молока, чем большее стадо получающих лишь норму. Но кто-то из региональных секретарей, не заинтересованных в сокращении поголовья, возразил, что надо правильно мотивировать людей. Коровы, оставшись «немотивированными», в социалистическое соревнование не включились, пункт про корма в решение Политбюро не попал, все осталось по-прежнему. Ничто и не могло измениться раньше, чем будет понята простая истина: рацион коровы должен определять ее хозяин, а не Политбюро ЦК КПСС.

Важная для судьбы Продовольственной программы встреча произошла у Горбачева с председателем Совмина СССР Николаем Тихоновым, который занял этот пост в 1980 году в возрасте 75 лет. На кону стояло 16 млрд рублей дотаций. Горбачев предлагал Тихонову вместе подписать записку, составленную для выступления Брежнева на Политбюро, а тот четыре часа упирался. Горбачев пригрозил, что подпишет записку один, о чем Брежневу, конечно, будет доложено. Это сломило Тихонова, и он попросил лишь об одном: вычеркнуть предложение о создании Агропромышленного комитета, который стал бы конкурентом Совету министров. Старика беспокоило только его собственное влияние, а не экономические аргументы — пункт про АПК Горбачев вычеркнул из программы, чтобы вернуться к этому проекту-монстру спустя несколько лет.

Поездки секретаря ЦК по сельскому хозяйству по стране: корова как будто объясняет Горбачеву, почему в магазине нет мяса

Июль 1986

[Архив Горбачев-Фонда]

Нельзя сказать, что Продовольственная программа вовсе не дала эффекта — производство продукции в середине 80-х несколько увеличилось, но лишь затем, чтобы рухнуть потом окончательно. Новоявленный секретарь ЦК пытался, как и в Ставрополе, «сделать лучшее из имеющегося»: подружился с самыми прогрессивными на тот момент учеными из Новосибирского Академгородка — академиками Абелем Аганбегяном и Татьяной Заславской. Те были поражены его демократизмом: «Казалось, что он наш коллега и товарищ, разделявший наши мысли». А мысли были такие, что экземпляры доклада, подготовленного институтом и розданные на условиях возврата участникам одной из конференций в Новосибирске, были изъяты КГБ. Два из них не вернулись, а один потом всплыл и был опубликован на Западе, за что с академиков снимали стружку в обкоме партии.

Валерий Болдин, которого Горбачев переманил к себе помощником из газеты «Правда» в мае 1981 года, получив от него поручение составить список экспертов по широкому кругу экономических вопросов, предостерег шефа, что коллеги могут посмотреть на такие контакты косо. Горбачев, конечно, и сам это прекрасно понимал. Но он время от времени позволял себе нестандартные жесты. Тот же Болдин, писавший главы своей книги «Крушение пьедестала» в следственном изоляторе Лефортово, куда был отправлен за участие в путче 1991 года, отметил тонкую деталь: Горбачев не только хорошо и тщательно одевался (наверное, правильнее сказать, что за этим следила Раиса), но и каждое утро заново завязывал узел галстука. «Еврей»! — конечно, все нормальные секретари ЦК и сотрудники аппарата надевали и снимали галстук через голову.

К нему присматривались. Как выразился о Горбачеве Андрей Кириленко, возражая в 1978 году против его перевода в Москву, это был «топор под лавкой», то есть нечто, что может быть использовано в качестве орудия другими — он имел в виду, конечно же, Андропова. Летом 1979 года чету Горбачевых пригласил на прогулку со своей с семьей Суслов — единственный, кто мог себе это позволить, не вызвав подозрений со стороны Брежнева и других.

В сентябре 1979-го, еще не проработав и года в Москве, Горбачев в присутствии Брежнева поругался с Косыгиным в предбаннике Дворца съездов на одном из торжественных мероприятий. Вопрос был связан с уборкой урожая, то есть входил в компетенцию Горбачева, но сам факт возражения председателю Совмина, который своим аппаратным весом на тот момент превосходил выскочку Горбачева, как бык осла, не вписывался с традиции, согласно которым члены ЦК даже рассаживались в строгом соответствии с ранжиром. Однако Брежнев прилюдно поддержал Горбачева, а Косыгин в тот же день как ни в чем не бывало перезвонил и согласился с его предложением.

Андрей Грачев в своей книге пишет, что это был рассчитанный и, более того, подсказанный Андроповым ход: молодой секретарь так обозначил свою позицию в соперничестве между Брежневым и Косыгиным. Якобы в результате этой истории чутко улавливающий все сигналы организационно-партийный отдел ЦК сразу предложил повысить статус Горбачева до члена Политбюро, и только Суслов «ради его же блага» опустил его до «кандидата в члены». Но и это было заметное повышение, а последующее включение в состав Политбюро произошло в октябре 1980 года — менее, чем через два года работы в ЦК.

«Все прогнило»: Горбачев и Шеварднадзе встречаются с участниками детской самодеятельности в Тбилиси

1982

[Архив Горбачев-Фонда]

Мне кажется, Грачев тут преувеличивает и артистические способности будущего шефа, и его расчетливость. Скорее Горбачев — и больше по наитию, чем рационально — постоянно тестировал прочность рамок, которые были ему тесны. Он пользовался тем, что от него ждали нестандартных поступков: это позволяло раз за разом чуть-чуть раздвигать границы дозволенного.

При этом он голосовал, как все, произносил такие же, как все, скучные речи, не скупился на похвалы вышестоящим, а сомнениями делился только с теми, кто вызывал у него доверие, и только там, где их не могли услышать. В 1979 году, гуляя по берегу моря с Эдуардом Шеварднадзе, приехавшим навестить старого друга в Пицунде, оба согласились, что «все прогнило».

При поездке в Канаду в 1983 году еще более подробные разговоры Горбачев вел с послом Александром Яковлевым, который его стараниями вскоре был возвращен в Москву и возглавил ИМЭМО — Институт мировой экономики и международных отношений.

В январе 1982 года сонно-размеренное царство Старой площади пришло в движение: умер казавшийся вовсе не живым, а потому бессмертным Суслов. Он был вторым человеком в Политбюро, и теперь тот секретарь ЦК, который займет освободившуюся должность секретаря по идеологии, станет почти бесспорным претендентом на главный пост. Формально статус «второго» не был никак определен, но неформально им считался тот, кому генсек поручал в свое отсутствие вести заседания Секретариата ЦК. За эту позицию и развернулась борьба, тем более что Брежнев отсутствовал все чаще.

Вскоре Горбачеву позвонил Андропов, чтобы сообщить о звонке Громыко: «Знаешь, Миша, что он от меня хотел? Попросил поговорить с Леонидом Ильичом, чтобы его сделали секретарем по идеологии. Сказал, что Суслов, как и он, занимался международными делами, и, значит, вполне справится с его участком». «И что вы ответили?» — «Я сказал: Андрей, ты же знаешь, это вопрос Генерального секретаря». — «Ответ гениальный!» — воскликнул Горбачев, но мы, читатели его мемуаров, недоумеваем: а что вообще означал этот диалог?

Вроде бы пустая сплетня, но западные советологи, определявшие влиятельность членов Политбюро по тому, в каком порядке они появлялись во время парадов на Мавзолее, дорого дали бы за такую информацию из первых рук. На самом деле этим разговором по «вертушке» (так назывались телефоны спецсвязи) Андропов предупредил Горбачева, что на позицию «второго» претендует Громыко, но он не собирается уступать ее ему, а Горбачев подтвердил, что на Политбюро, которое соберется вскоре — на следующий день после смерти Брежнева, он будет голосовать за Андропова.

Между тем приближалась очередная ленинская годовщина, которая всегда отмечалась докладом генсека, и поручение заменить его в этой роли Брежнев дал Андропову. Горбачев не замедлил поздравить патрона: «Я так понимаю, вопрос насчет места второго секретаря решен, Юрий Владимирович?» «Не торопи события, Миша», — ответил осторожный Андропов.

Андропов переехал в кабинет Суслова на 5-м этаже 1-го подъезда здания ЦК, чему придавалось огромное символическое значение, но зато Черненко имел постоянный контакт с Брежневым в больнице. Секретариаты ЦК вели то Черненко, то Кириленко, пока Брежнев не позвонил Андропову и не сказал (как тот рассказал Горбачеву): «Для чего я тебя брал из КГБ и переводил в аппарат ЦК? Чтобы ты присутствовал при сем? Я брал тебя для того, чтобы ты руководил Секретариатом и курировал кадры. Почему ты этого не делаешь?..» Вероятно, высчитывает мемуарист, на этот звонок Брежнева подвиг Устинов, также вхожий мимо Черненко в его больничную палату.

Последующую сцену Горбачев описал в мемуарах как «внутренний переворот». Перед входом в зал секретари ЦК собирались в предбаннике и там же выстраивались в одном им понятном порядке у дверей (тоже важная информация для условного ЦРУ). Перед очередным заседанием в июле 1982 года Андропов вдруг поднялся с кресла, в котором сидел, и сказал: «Ну что, собрались? Пора начинать» и первым проследовал в зал. Черненко сник, а Андропов, сев в соответствующее его новому рангу кресло, стал проводить все заседания так, «что людей было просто жалко» (пишет Горбачев).

Поручения, которые новый «второй» стал своей властью ему давать, подчас не были связаны с сельским хозяйством. Горбачев расследовал старые и новые сигналы о коррупции в Краснодарском крае, в результате чего Медунов был переведен на пост зам. министра плодоовощного хозяйства. Тем же летом он организовал проверку снабжения Москвы овощами и фруктами, что тоже неизбежно выводило на проблемы хищений и коррупции и снижало шансы еще одного из потенциальных претендентов на кресло генсека — первого секретаря Московского горкома КПСС Виктора Гришина (в фольклоре аппарата ЦК эта эпопея получила название «плодоовощная война»). Вся Старая площадь понимала, что рамки полномочий самого молодого из секретарей существенно раздвинулись, хотя формально это никак не было обозначено.

В этот период Горбачев пролоббировал несколько важных для него перестановок в аппарате ЦК: кроме возвращения из Канады Яковлева, по его рекомендации сюда был переведен из Томска тамошний секретарь Егор Лигачев, с которым они подружились во время поездки в Чехословакию в 1969 году, а с подачи того из Свердловска — Борис Ельцин. Из Госплана в ЦК на должность вновь созданного отдела экономики был переведен бывший директор завода «Уралмаш» Николай Рыжков, кстати, предупреждавший, что Ельцина в Москву тащить не стоило бы.

Сам набор этих фигур, которые затем будут препятствовать реформам Горбачева каждая со своей стороны, показывает, что он еще не очень понимал, что собирается делать, когда станет генсеком. Но в том, что рано или поздно он им станет, у них с Андроповым сомнений уже почти не было.

Брежнев умер 10 ноября 1982 года, хотя еще тремя днями раньше он принимал парад на Красной площади.

Кресло генсека занял Андропов, с чем никто не спорил. Очередной пленум ЦК пришлось отложить на две недели, так как доклад был подготовлен для Брежнева, и новой команде, в которую вошел и Горбачев, надо было быстро все переделать. К докладу были присовокуплены славословия в адрес покойника, но не слишком пышные, уравновешенные указанием на «отдельные недостатки» и зубодробительной критикой в адрес конкретных руководителей, на чем специально настоял новый генсек.

Через десять дней, после смерти Брежнева из Политбюро был удален Кириленко, ставший таким беспомощным, что Андропову пришлось написать за него заявление об отставке, которое тот переписал своей рукой. Через месяц был, наконец, снят с должности министр внутренних дел Щелоков. С поста председателя КГБ был смещен Виталий Федорчук, аккуратно переведенный на место Щелокова, а председателем КГБ стал верный Андропову Виктор Чебриков. С другой стороны, укрепляя свои позиции в Политбюро, Андропов кооптировал туда долго работавшего под его началом в КГБ первого секретаря ЦК КП Азербайджана Гейдара Алиева, за которым тянулся не менее длинный шлейф слухов о волюнтаризме и коррупции, чем за Щелоковым или Медуновым.

Андропов дождался своего шанса в 68 лет, с уже безнадежно больными почками, из-за чего постоянно ложился в больницу. Советским людям он запомнился рейдами милиции по магазинам и баням, где их ловили и допрашивали, почему они там оказались в рабочее время. У Андропова было и намерение проводить реформы, и даже какие-то их наметки, но совершенно не было времени.

Горбачев в почетном карауле у гроба Брежнева, с которым они еще несколько дней назад стояли на трибуне Мавзолея

Ноябрь 1982

[Архив Горбачев-Фонда]

Из-за краткости своего пребывания на посту генсека среди позднейших противников перестройки Андропов стал мифологической альтернативой Горбачеву, но загадочной, как своего рода сфинкс. Есть множество спекуляций на тему, какие реформы он предпринял бы, имей в запасе хотя бы 6–8 лет. Проще сказать, чего бы он наверняка не сделал. Многолетний борец с диссидентами, советский посол в Венгрии во время восстания 1953 года, он был убежден, что низовая активность граждан всегда заканчивается кровопролитием, и едва ли пошел бы по пути демократизации. Значит, и в Горбачеве, хорошо успев его изучить, он таких намерений в то время не замечал. Вряд ли в обстановке доносов и подслушивания тот умел так искусно их скрывать — скорее всего, в то время его представления о демократии и гласности не выходили за рамки выпускания пара, с чем согласился бы и его могущественный покровитель и поклонник Высоцкого.

Все понимали, что Андропов долго не протянет, и в ЦК снова развернулась борьба за четко не формализованное место «второго». Однажды, по свидетельству Горбачева, Андропов сказал ему: «Знаешь что, Михаил, не ограничивай круг своих обязанностей аграрным сектором. Старайся вникать во все дела». Потом помолчал и добавил: «Вообще, действуй так, как если бы тебе пришлось в какой-то момент взять всю ответственность на себя. Это серьезно». Разговор произошел через месяц после смерти Брежнева — значит, будущего генсека Андропов видел в Горбачеве уже в это время и ясно давал ему это понять.

Об этом разговоре мы знаем только со слов Горбачева, но есть и вполне объективные свидетельства таких намерений Андропова. В марте 1983 года он поручил Горбачеву сделать вместо себя доклад к годовщине Ленина. Годом ранее, при больном Брежневе, с аналогичным докладом выступил он сам, но он-то был давним членом Политбюро и до этого главой КГБ, а такое поручение молодому секретарю ЦК по сельскому хозяйству явно выходило за пределы компетенции последнего. Согласившись, остальные члены Политбюро спасовали не перед Горбачевым, хотя он и превосходил их в знании трудов вождя пролетарской революции, а перед Андроповым.

Засев за доклад, обложившись синими томами полного собрания сочинений Ленина (в ссылках было принято писать просто: ПСС, том такой-то), Горбачев должен был точно угадать, чего от него ждут действующий генсек и остальные члены Политбюро. А ждали обозначения той траектории, по которой можно будет вписаться в какой-то предстоящий поворот — то ли вправо, то ли влево, но не вылетев по инерции за пределы ленинских догматов.

Горбачев использовал поздние ленинские работы, в том числе опубликованные в СССР только при Хрущеве, в которых удалявшийся от дел вождь фактически признавал, что планы скорого построения коммунизма зашли в тупик. Ленинские записки 1918–1919 годов с призывами расстреливать священников станут известны только еще позже, а пока из синих томов Горбачев выпаривал тот единственно возможный язык, на котором допустимо будет признать неудачи предшествующих лет и осторожно, в рамках ритуала и «перформативного сдвига» заговорить о реформах.

Горбачев, во всяком случае, пока оставался у власти, так никогда и не отказался от ленинских идей. Последний раз он говорил о Ленине в день 120-летия вождя пролетарской революции. Вот набросок к этому выступлению, сделанный под диктовку Горбачева рукой Черняева

22 апреля 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Предложенная траектория, видимо, показалась приемлемой большинству в Политбюро, и Андропов предложил Горбачеву провести в 1984 году широкую, с приглашением ученых из академических институтов и региональных секретарей, конференцию по вопросам идеологии. Вопросов у членов Политбюро, на самом деле, должно было возникнуть два: во-первых, о самой частичной смене идеологии, во-вторых, о конкретной фигуре, которая будет олицетворять собой этот поворот. Далеко не все в Политбюро были согласны с таким возвышением Горбачева. Но противоречить Андропову опять никто не решился.

Состояние здоровья Андропова между тем стало ухудшаться стремительно — летом он уже почти все время проводил в постели, на работу приезжал с трубками для гемодиализа, которые медсестры приматывали к рукам под пиджаком. В последний раз он лично возглавил заседание Политбюро 1 сентября 1983 года, а в декабре собирался выступить на пленуме ЦК, но смог лишь подготовить в больнице тезисы, которое должны были быть розданы участникам пленума как своего рода его завещание.

Аркадий Вольский — будущий основатель Российского союза промышленников и предпринимателей, бывший в то время помощником Андропова, в интервью газете «Неделя» в сентябре 1990 года рассказал, как приехал в больницу к Андропову и застал его за работой над тезисами, которые ранее были отправлены в общий отдел ЦК и вернулись отпечатанными. Наряду с текущей правкой, Вольский якобы видел две приписки, сделанные рукой Андропова: «Первое. Об ответственности членов ЦК перед народом». А вторая приписка в конце текста была более подробной, и Вольский не поленился воспроизвести ее в интервью полностью, похоже, имея перед глазами текст: «Товарищи члены ЦК КПСС, по известным вам причинам я не могу принимать в данный период активное участие в руководстве Политбюро и Секретариатом ЦК КПСС. Считал бы необходимым быть перед вами честным: этот период может затянуться. В связи с этим просил бы Пленум ЦК рассмотреть вопрос и поручить ведение Политбюро и Секретариата ЦК товарищу Горбачеву».

«С этим документом я приехал на Старую площадь и познакомил с ним самого близкого Андропову по работе в ЦК человека, — рассказал Вольский далее в интервью, не называя фамилий. — Познакомил с мнением Андропова еще одного помощника Генерального секретаря. Мы долго думали над этой последней фразой и все-таки решили, не имея на то, может быть, права, оставить у себя одну копию… (Вот, откуда текст, и таких копий, надо полагать, впоследствии было сделано несколько, хотя ни одна из них никогда нигде не всплывала.) Но, как и положено, материал официально передали заведующему Общим отделом для распечатки участникам Пленума».

Однако в красных папках, розданных участником пленума ЦК с текстом тезисов Андропова, приписка о Горбачеве отсутствовала, не поднимался вопрос о том, кому он поручал ведение Секретариата, и устно. Вольский не стал звонить Андропову, поскольку был уверен, что Черненко не отважился бы снять приписку без согласования с ним. Но вечером ему позвонил сам Андропов, от которого Вольский «услышал столько резких слов, сколько не слышал за пятьдесят восемь лет своей жизни». Он понял, что Андропов «ничего не знал об этом и что все прокрутили за его спиной».

Вольский считал, что подлог согласовали между собой Тихонов, Устинов и Черненко. Горбачев добавляет к их компании, но лишь в модусе предположения, также Громыко. Между тем «самым близким Андропову человеком», которому Вольский первому сообщил о приписках, был, вероятней всего, как раз Устинов.

В «Жизни и реформах», изданной в 1995 году, Горбачев рассказывает о своем последующем разговоре с Устиновым, старательно выгораживая его из истории с тезисами Андропова. Якобы была такая устная договоренность: Черненко после выдвижения его кандидатуры возьмет самоотвод ввиду состояния здоровья. Так получается, что Черненко всех просто «кинул». Однако в разговоре, который состоялся уже в бытность Черненко генсеком, Устинов пообещал Горбачеву поддержку на следующих выборах генсека.

Судя по разносу, который он устроил Вольскому, Андропов был готов потребовать, даже оставаясь в больнице, расследования этой некрасивой истории. Единственным человеком, который мог отговорить его от этого, был сам Горбачев. Он упоминает о своем визите к Андропову в больницу в конце декабря. «Не торопи событий, Миша», — говорил ему совсем недавно Андропов. Теперь, возможно, убеждал уже Горбачев: «Не торопите событий, Юрий Владимирович».

Когда Вольский сообщил Горбачеву об обойденной молчанием приписке, тот, с его слов, «отнесся к этому философски». Горбачев заверяет в мемуарах, что он не согласился бы на должность генсека, не получив подавляющей поддержки в Политбюро. Скорее всего это правда: он знал, что впереди у него трудная борьба — прежде всего внутри самого этого нигде законодательно не прописанного, но главного в СССР органа власти. Ему нужно было еще время и еще «патроны», чтобы такой поддержкой, пусть хотя бы вынужденной, заручиться.

Вольский, конечно, передал Горбачеву и копию тезисов с припиской Андропова, о которой он не случайно упомянул в интервью, и теперь она лежала в сейфе у Горбачева. Это был козырной туз. Он мог не спешить вытаскивать его из рукава, а спокойно ждать кончины Черненко, чтобы на заседании Политбюро через несколько часов после нее не оставить шулерам никаких шансов.

Короткую приписку Андропова в начале тезисов «Первое. Об ответственности членов ЦК перед народом» Горбачев мог интерпретировать так: сделав вопреки указанию Андропова выбор в пользу Черненко, заговорщики в Политбюро поступили именно «безответственно перед народом».

Народ же в это время смотрел телевизор и с веселым советским цинизмом назвал этот период «гонкой на лафетах» (на лафетах артиллерийских орудий везли гробы с вождями к могилам у Кремлевской стены). Заменить Черненко следующим кандидатом «на лафет» было бы чересчур даже для СССР того времени. (Для современного читателя: 40 лет назад 70-летний возраст не только считался, но и реально был уже очень почтенным.) С учетом этого фактора выбора среди полутора десятков членов Политбюро практически не было: Горбачев был единственным, кому было лишь немного за 50, и он мог позволить себе подождать еще год, несмотря на унижения, которые после смерти Андропова ему приходилось терпеть.

На пленуме ЦК в феврале 1983 года только что избранный генсек Черненко предложил ему вести заседания Секретариата, но Тихонов возразил: «Горбачев занимается аграрными вопросами, и это может отрицательно сказаться на деятельности Секретариата, породит аграрный уклон в его работе». На их языке это звучало почти как «твое место у параши». По предложению Гришина «вопрос был отложен», и Горбачев продолжал проводить заседания Секретариата, но теперь это не создавало у него бесспорного права на звание «второго». Черненко под разными предлогами противился переезду Горбачева в кабинет Андропова, что имело в глазах всего ЦК важное символическое значение.

«Пора, Константин Устинович!..» — интересно, кто напечатал и передал Горбачеву (он справа) эту фотографию еще живого Черненко (сейчас она хранится в Горбачев-Фонде)

1982

[Архив Горбачев-Фонда]

В дни проведения Секретариата (по вторникам) и Политбюро (по четвергам) Горбачев терпеливо ждал у себя в кабинете на отшибе в 6-м подъезде, приедет ли «первый» или в очередной раз попросит его заменить. Пленум ЦК по вопросам научно-технического прогресса, который они подготовили с Рыжковым, был отложен на неопределенный срок. Сплотившиеся вокруг Черненко члены ЦК настаивали и на переносе конференции по вопросам идеологии, которая была подготовлена Горбачевым по поручению Андропова.

Черненко позвонил Горбачеву с просьбой отложить эту конференцию за день до назначенной даты, когда часть иногородних участников уже съехалась в Москву. Горбачев догадывался, что тот в кабинете не один, но пошел на риск и стал почти кричать на Черненко в трубку: замечания по докладу, которые тому, видимо, только что нашептывали, «надуманы», а отмена конференции «вызовет кривотолки» и даже публичный скандал. «Ну ладно, проводите, но не делайте из конференции большого шума», — спасовал Черненко.

Особого шума и не было: журнал «Коммунист» текст доклада не напечатал, а в «Правде» появилось лишь его краткое изложение. Но доклад под заголовком «Живое творчество народа», который Горбачев, отринув заготовки отдела пропаганды ЦК, писал сам, советуясь с Яковлевым и Вадимом Медведевым, был произнесен в достаточно широкой аудитории. В нем звучали новые мотивы: о необходимости учитывать общественные настроения и интересы разных групп, намеками затрагивалась и тема разных видов собственности.

Ключевое слово, выдающее слабое место тех, кто не хотел видеть следующим генсеком Горбачева, — «шум», то есть огласка, гласность. Основой символического капитала Горбачева были его возраст, образование, умение выражать свои мысли, а также, собственно, способность эти мысли иметь. Но реализовать эти преимущества он мог только в публичном пространстве, пусть даже пока это была лишь научная конференция для своих. «Свои» здесь надо читать в том смысле, в котором его понимает антрополог Юрчак: при соблюдении ритуалов в свое выступление Горбачев мог теперь закладывать новое содержание — «бомбу» (это слово тогда произносилось шепотом, несколько выпучив глаза).

Публичность на Старой площади была не принята и непонятна. Стенографистка Вагина рассказывала мне, что когда примерно в это же время ее принимали на работу в аппарат ЦК, то специально предупреждали «не болтать», и она даже не говорила знакомым, где работает — за неосторожное слово ее могли и уволить, и точно так же поступали с любым сотрудником аппарата ЦК.

В такой обстановке поднятие «шума» со стороны того, кто с определенным риском мог себе это позволить, всегда было сильным ходом. Копию доклада Андропова из сейфа можно было и не доставать: достаточно было того, что те, кто совершил подлог, знали о ее наличии. Горбачев овладел выключателем, с помощью которого традиционную для «аппарата» интригу в духе Макиавелли он мог переводить в публичную плоскость. Этот прием он использовал, вероятно, и с лежавшей у него в сейфе копией доклада Андропова, и в ситуации с Тихоновым, шантажируя его оглаской отказа подписать записку для Брежнева, и в критически важном для него телефонном разговоре с Черненко, которого он вынудил согласиться с проведением конференции.

Выходя «в свет» перед растущей аудиторией, Горбачев наращивал свой символический капитал. После конференции по идеологии Черненко издал распоряжение о его переезде в бывший андроповский (а до этого сусловский) кабинет в подъезде № 1. Этим он как бы отвечал, пусть даже сквозь зубы, на возникавший у «своей публики» вопрос: почему Горбачев такой умный (яркий, умеющий ставить цели), а это должным образом не оценено?

Впоследствии, во время обсуждения этого периода с Грачевым, он, говоря о себе, как часто это делал, в третьем лице, скажет: «После его (Черненко) смерти избрание Горбачева становилось неотвратимым». Интересное, кстати, слово подобрал: «неотвратимыми» обычно бывают поражение или смерть.

Тем временем премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, уделявшая большое внимание внешней политике, осенью 1982 года провела совещание, посвященное взаимоотношениям с СССР, она понимала, что там происходит нечто, открывавшее новое окно возможностей.

Представленный ей МИДом список экспертов Тэтчер завернула, указав, что «больше половины этих людей разбираются в теме меньше, чем я», после чего в Лондон был приглашен профессор Арчи Браун из Оксфорда. Он и посоветовал Тэтчер пригласить в Англию Горбачева как «самого образованного члена Политбюро», воспользовавшись тем, что в Верховном Совете СССР, депутатский мандат который тот получил как довесок к членству в Политбюро, Горбачев занял пост председателя комиссии по иностранным делам.

В феврале 1984 года Тэтчер прилетала в Москву на похороны Андропова и имела получасовую беседу с Черненко. Тот вежливо предложил Англии дружить, но Тэтчер на обратном пути сказала помощникам: «Ради бога, попробуйте найти мне молодого русского!» Встречи с Горбачевым искал прилетавший в Москву летом министр иностранных дел Великобритании, но Горбачев уклонился — вероятно, боялся испортить отношения с Громыко.

Просьба направить Горбачева в качестве главы «парламентской делегации» была передана по дипломатическим каналам от имени внешнеполитического комитета при Палате общин, а посол Великобритании в Москве дал понять, что, если Горбачев приедет, его примут на высшем политическом уровне. Таубман, копавшийся в этих деталях по английским источникам, ссылается здесь на свое интервью с Родриком Брейтвейтом, который при Горбачеве стал послом Великобритании в СССР.

Черняев пишет в дневнике, что Горбачев, советуясь с ним, колебался, стоит ли ему дразнить коллег, «не одобрявших его появления на международной арене» (здесь Черняев явно воспроизводит слова Горбачева). Но спустя несколько дней «он решился» и сказал Черняеву: «Будем размывать монополию».

Что значит «он решился»? Он сам не мог этого решить — любой выезд секретаря ЦК за рубеж оформлялся решением Политбюро. Перед встречей с Тэтчер Горбачев тем более должен был получить одобренную Политбюро позицию для возможных переговоров и соглашений.

Все понимали, что это не рядовая поездка, в каких Горбачев уже не раз бывал, а именно «появление на мировой арене». Отказ Тэтчер в ее просьбе, переданной через посла, был чреват проигрышем в важных вопросах международной политики. Она не то чтобы склонила чашу весов на сторону Горбачева, но добавила на нее свою гирьку: одобряя решение о его направлении на эту встречу, пусть формально как главы делегации Верховного Совета, Политбюро уже в конце 1984 года при полуживом Черненко, по существу, согласилось, что именно Горбачев вскоре возглавит советское государство — так он и вел себя в Англии.

Там Горбачев произвел настоящий фурор. Тэтчер начала разговор с какой-то колкости, на что Горбачев ответил: «Я не имею поручения от Политбюро убедить вас вступить в коммунистическую партию». Тэтчер рассмеялась шутке, и начался заинтересованный, на личном уровне, разговор, не прерывавшийся во время ланча, к которому оба собеседника почти не притрагивались.

После ланча перешли к проблемам разоружения, и Горбачев «несколько театральным жестом», как пишет со ссылкой на воспоминания Тэтчер Таубман, разложил перед ней большую карту, на которую были нанесены запасы ядерного оружия всех стран. Таубман указывает, что это был разворот газеты «Нью-Йорк Таймс», а по мемуарам Горбачева выходит, что карта была советская и, видимо, не из магазина. Англичанам было трудно в это поверить, а Горбачев сообщил: «Каждой из таких вот клеточек достаточно, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле». Эта фраза явно принадлежала не секретарю ЦК по сельскому хозяйству, каким формально он все еще оставался.

Супруги Горбачевы с супругами Тэтчер у резиденции премьер-министра Великобритании на Даунинг-стрит

1984

[Архив Горбачев-Фонда]

Не меньший фурор произвела жена будущего генсека, которая, по воспоминаниям Тэтчер (цитируется по Таубману), «была одета в хорошо сшитый костюм в белую полоску — я бы сама с удовольствием такой надела». После обеда, когда Горбачев и Тэтчер вернулись к переговорам, муж Тэтчер, Денис, повел Горбачеву наверх, чтобы показать библиотеку, где Раиса Максимовна с интересом брала с полок книгу за книгой, а затем увидела портрет английского философа XVIII века Дэвида Юма, «и оказалось, что она знает про него все» (по воспоминаниям тогдашнего посла в Москве Брайана Картледжа).

А это тот самый костюм в белую полоску, который Тэтчер «и сама бы с удовольствием надела»

1984

[Архив Горбачев-Фонда]

Супруги Горбачевы вели себя непринужденно, Горбачев разговаривал на разные темы, включая специальные, не заглядывая ни в какие шпаргалки. Западные газеты широко освещали визит, окрестив советскую пару «новыми товарищами в „Гуччи“», хотя Раиса Максимовна утверждает, что ей шили костюмы в ателье на Кузнецком мосту. Сообщалось (и кое-где продолжает сообщаться), что она расплачивалась в магазинах на Риджент-стрит карточкой American Express, но это было опровергнуто: она расплачивалась наличными, которые выдавались в качестве командировочных в советском посольстве.

Советские газеты сообщили о визите скупо. Посол в США Анатолий Добрынин прислал подробный отчет о реакции на визит Горбачевых в Вашингтоне, но Громыко, встретив его где-то в коридоре, отчитал: «Вы же такой опытнейший политик, умудренный дипломат!.. Шлете две телеграммы о визите парламентской делегации! Какое это вообще может иметь значение?» На этом уровне все понимали, что состоялся «визит первого лица», но говорить об этом было преждевременно.

А среди собеседников «железной леди» попадались, конечно, и более образованные, но она ведь сравнивала Горбачева не с Исайей Берлиным — русскоязычным евреем из Риги, получившим за свои философские труды титул лорда, а с Черненко, с которым она имела честь беседовать за полгода до этого. Что, несомненно, восхищало в Горбачеве его западных партнеров, было то, что по-английски называется «self-made man» — человек, сделавший себя сам. Но по-русски это может быть и «из грязи в князи», «выскочка».

Текст Раисы Горбачевой от первого лица в книге «Я надеюсь…», которую она диктовала писателю Пряхину в марте 1991 года, начинается с описания того, как 10 марта 1985 года Горбачев вернулся на дачу очень поздно (из его воспоминаний мы знаем, что в 4 утра 11 марта), но они все равно вышли на свою обычную прогулку в сад. Горбачев «сначала молчал. Потом говорит: „Завтра — Пленум. Может встать вопрос о том, чтобы я возглавил партию“. Для меня [от лица Раисы. — Л. Н.] такой разговор был неожиданностью. В какой-то степени — потрясением. Больше того. Я поняла, что это неожиданность и для мужа. Никаких разговоров на эту тему у нас раньше никогда не было».

Вряд ли и Пряхин в 1991 году поверил в такое утверждение — он просто добросовестно записал то, что она ему сказала и затем перепроверила. Но есть слишком много фактов, которые этому противоречат.

Сын Андрея Громыко Анатолий рассказал, что в это время от имени Горбачева к нему обратился Александр Яковлев с вопросом, не претендует ли отец на пост генсека. Анатолий, который обсуждал эти вопросы с отцом, ответил, что тот считает себя уже слишком старым, но был бы не прочь возглавить Верховный Совет СССР, закончив карьеру на посту формального главы государства. Ответ Горбачева, который тот передал Громыко через Яковлева и Анатолия (о нем Яковлев также рассказывает в одной из книг), можно признать образцом дипломатии: «Мне всегда было приятно работать с Андреем Андреевичем. С удовольствием буду делать это и дальше, независимо от того, в каком качестве оба окажемся. Добавь также, что я умею держать свои обещания». Есть сведения, что в наведении таких же мостов Горбачеву помогали и другие члены Политбюро, в том числе председатель КГБ Виктор Чебриков.

Академик Чазов, руководивший кремлевской больницей, о смерти Черненко первым сообщил именно Горбачеву. После его звонка вечером 10 марта Горбачев созвал экстренное заседание Политбюро, но демонстративно не стал садиться в председательское кресло. Он лишь сообщил собравшимся то, о чем они, на ночь глядя вызванные в Кремль, конечно, и так уже догадывались. Теперь Политбюро предстояло дать поручение о созыве на следующий день пленума ЦК и избрать председателя похоронной комиссии, который до сих пор всегда становился новым генсеком.

На этом месте в зале повисло молчание. Нарушил его секретарь московского горкома Гришин: «А почему медлим с председателем? Все ясно. Давайте Михаила Сергеевича». Это означало капитуляцию главного конкурента Горбачева: возможно, дала плоды проведенная еще при Андропове «плодоовощная война». Вторым его кандидатуру поддержал Громыко, с которым по просьбе Горбачева они успели встретиться наедине за полчаса до заседания.

Когда Горбачев разговаривал ночью с женой в саду, Лигачев и Рыжков по «вертушкам» на всякий случай уже заручались поддержкой членов ЦК из регионов и из правительственных структур, а Анатолий Лукьянов за ночь подготовил для Горбачева «инаугурационную» речь.

На следующий день на Политбюро, собравшемся перед пленумом ЦК в два часа дня, первым взял слово Громыко: «Горбачев обладает безграничной созидательной энергией и вдобавок решительным желанием делать больше и делать это лучше». Тихонов: «Это контактный человек, с ним можно обсуждать вопросы». Гришин: «Мы просто не можем назначить на должность генерального секретаря никого, кроме Михаила Сергеевича». Алиев: «Скромный, сдержанный и доступный». Чебриков (председатель КГБ): «Общителен, умеет прислушиваться к другим». Романов (секретарь Ленинградского горкома): «Эрудированный».

Невнятное, практически вышедшее из употребления в таком контексте советское слово «эрудированный» уже встречалось нам в главе 8 в характеристиках коллег Горбачева его ставропольского периода. Выдавить из себя это слово означало, по сути, не сказать ничего, «что-то промычать», но и промолчать согласно ритуалу Романов не мог — он обязан был таким образом сложить оружие.

В том же духе ответил и Горбачев, который «слушал всех с чувством большого волнения». Советскому обществу, сказал он, «нужен больший динамизм», но «нам не следует менять политический курс. Это верный, правильный, по-настоящему ленинский курс. Нам надо набирать темпы, выявлять недостатки, преодолевать их и еще увереннее смотреть в наше светлое будущее».

Это совершенно стертые, ничего не значащие, но успокаивающие слова — будущее все еще обязано было быть «светлым». Каждый из выступавших старался ничем не проявить себя — все понимали, что дальнейшее пребывание в составе Политбюро им теперь не гарантировано. Избрание Горбачева Генеральным секретарем ЦК означало мандат на перемены. Все понимали их неизбежность, но что конкретно делать, никто не знал. Ситуация чем-то напоминала 1956 год, когда старшие товарищи отправили юного Горбачева разъяснять народу решения партийного съезда о культе личности Сталина: пусть-ка он попробует и сломает себе шею, а мы пока посмотрим…

Кажется странным, что Андропов, готовя Горбачева к роли генсека, не передал ему никаких знаний относительно положения в стране и даже запретил им с Рыжковым заглядывать в бюджет. Но у него и самого таких знаний не было. Андропову приписывают фразу: «Мы не знаем страны, в которой живем». На самом деле, на пленуме ЦК в июне 1983 года он высказался конкретнее: «Мы до сих пор не изучили в должной степени общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок».

Вот этому секрету он должен был научить своего протеже? В качестве эстафетной волшебной палочки Андропов передал Горбачеву то, что сам получил от Брежнева, а тот, в свою очередь, от Хрущева и так далее вплоть до Маркса с Энгельсом: абстрактный конструкт плановой экономики, гарантировавший «преимущества социализма», но лишь чисто теоретически.

Не было и никакой ясной программы реформ — это подтверждал и Горбачев, не раз отвечавший на такие упреки. А откуда бы она взялась?

Полоса газеты «Правда» с сообщением о пленуме ЦК

12 марта 1985

[Архив Горбачев-Фонда]

Для чего была маленькая ложь о том, что избрание Горбачева генсеком стало для них обоих неожиданностью, в книге Раисы Максимовны? Она ничего не меняет в логике развития событий, но легко разоблачается сначала посвященными, а затем, по мере публикации их мемуаров, и любым читателем книги «Я надеюсь…».

Очевидно, в марте 1991 года, когда она диктовалась, после многочисленных кризисов в окружении Горбачева, когда стали появляться сообщения о возможном заговоре против него, ему было важно отвести от себя подозрения в карьеризме. Но все, кто добрался до высшего в СССР органа власти — Политбюро ЦК КПСС, так или иначе прошли длинный и полный ловушек путь карьеризма.

Известно высказывание последнего председателя КГБ СССР и главного организатора путча 1991 года Владимира Крючкова, что главная ошибка КГБ состояла в том, что «мы проглядели Горбачева». Кто «мы»? Юрий Андропов — человек, вероятно, более проницательный, чем Крючков, сделал свой выбор давно. Близкий к нему академик Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, вспоминает, что однажды, когда он указал Андропову на старение партийных руководителей, тот не просто вспылил, как обычно, но спросил: «А тебе что-нибудь говорит фамилия Горбачев?» Это было в середине 70-х, и тогда Арбатову эта фамилия еще ничего не говорила.

Никто ничего не «проглядел», потому что ничего такого, чего КГБ мог бы не заметить, в Горбачеве тогда еще не было. Были здоровые амбиции, широта мышления, острый ум, образование, то есть то, чего на закате карьеры не хватало самому Андропову. А перемена верований Горбачева произошла, когда его покровитель уже лет пять как покоился у кремлевской стены.

Андропов и Горбачев: «Буратино» уже поглядывает куда-то в сторону. Третий на фото — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Всеволод Мураховский

1978

[Архив Горбачев-Фонда]

Андропов не только «выращивал» Горбачева, он обладал и самой полной информацией о всех членах Политбюро, но только о том, что они делали и говорили. А он старался угадать, что они думали, для чего карабкались, часто по головам соперников, по партийной лестнице. Важно было понять их мотивацию, а это всегда сложное уравнение со многими неизвестными. Значит, глава КГБ был убежден, что из всех претендентов только Горбачев способен на самом деле нести «ответственность перед народом». Он видел бескорыстие и масштаб личности Горбачева, сам тоже будучи наделен этими качествами. Масштаб — отдельное свойство, им может обладать и либерал, и консерватор, и герой, и злодей, хотя героя нельзя представить себе мелочным и мелким. А по этому критерию Андропов как раз и отбраковывал кандидатуры на пост генсека других членов Политбюро.

Важнейшим качеством Горбачева в глазах двигавшего его вверх Андропова было и отсутствие клиентелы, несвязанность неформальными одолжениями ни с нижестоящими, ни с вышестоящими, включая его самого, то есть определенная равноудаленность и независимость от других членов Политбюро. Наверное, к Горбачеву он относился, как папа Карло к Буратино. А то, что Буратино вдруг продал азбуку, закопал вырученные деньги на поле дураков и вообще начал вести себя не по сценарию — что ж, это жизнь, и тот, кто ее обрел, всегда вместе с ней получает и некоторую степень свободы.

На этом месте мы запустим документальную пленку с похорон Константина Черненко 13 марта 1985 года (видео есть на Ютубе): медленно, в темпе идущего рядом офицера с траурной повязкой, едет по Тверской (в то время улице Горького) броневик, тянет за собой орудийный лафет с гробом. Печатая шаг (пока это единственный звук) и держа карабин «на караул», медленно поднимая прямую ногу и также медленно отмахиваясь свободной рукой, шагает офицер почетного эскорта обок выстланного кумачом лафета с гробом. Толпа, едва ли случайная, движется следом с большими, в человеческий рост, поясными портретами усопшего. Трагические лица (при этом в мемуарах многие вспоминают, что люди, включая членов ЦК, испытывали облегчение). Мужчины, медленно проходя мимо гроба, ломают пыжиковые ушанки. Траурный марш. Горбачев в партийном каракулевом «пирожке» с мавзолея говорит о заслугах предшественника, сверяясь с бумажкой, что впоследствии будет ему несвойственно. Гимн. Орудийный салют — тоже как будто замедленный. Конец эпизода.

На ближайшие шесть с половиной лет это будет последняя медленная сцена. С этого момента темп перемен в жизни самого Горбачева и его окружения будет постоянно взвинчиваться, а действующие лица будут один за другим слетать с круга, как на аттракционе «Колесо смеха» в Парке культуры и отдыха.

В середине мая 1985 года Горбачев совершил первую в должности генсека поездку по стране, выбрав для этого колыбель революции — Ленинград. Репортаж о поездке, вышедший по советскому телевидению, и сегодня доступен в интернете. Он открывается встречей в аэропорту, где пионеры почему-то в костюмах цвета одуванчика дарят генсеку цветы, затем он сам возлагает цветы к памятникам Ленину и героям обороны Ленинграда. Эти фрагменты были показаны в программе «Время» в те же дни, но не могли вызвать у зрителей ничего, кроме скуки, а самое интересное попало на экран не сразу.

Как вспоминает Горбачев, провожая его в аэропорту 17 мая, секретарь Ленинградского обкома КПСС Лев Зайков (сменивший Романова) вручил ему кассету с полной записью встреч, состоявшихся в городе. Эту кассету Горбачев посмотрел дома с женой, и она первая предложила передать ее на телевидение. Горбачев, с его слов, склонялся к тому, чтобы разослать копии по обкомам партии, но Лигачев, у которого он попросил совета, тоже высказался за показ репортажа по телевидению — как образца нового стиля руководства страной.

Потом кассеты с этим репортажем можно было купить на знаменитом Митинском радиорынке наряду с западной порнухой. Ничего нового по сравнению с тем, что он уже говорил с официальных трибун, Горбачев в Ленинграде не сказал — «бомбой» был сам факт того, что он остановил кортеж и, к ужасу охраны, вышел из машины на Невском проспекте в районе Московского вокзала, где его сразу окружила толпа прохожих. Их лица, попавшие на запись, и плач младенца на звуковой дорожке не оставляли сомнений в том, что это не специально подобранная массовка. Горбачев пространно отвечал на вопросы, говорил, что благосостояние советских людей будет зависеть от их работы (а работать они будут хорошо), а на предложение «быть ближе к народу» под общий смех ответил: «Куда уж ближе!» Так же проходили и встречи на заводах и в институтах города, которые не были заранее отрепетированы.

Николай Митрохин между тем провел анализ географии первых поездок Горбачева под отраслевым углом зрения. В ходе поездки в Ленинград он посетил завод «Электросила» (мощные электрогенераторы), Кировский завод (энергетические установки и турбины), объединение «Светлана» (электровакуумные приборы и микроэлектроника), Политехнический институт (готовил разработки и кадры для военно-промышленного комплекса). Все эти предприятия работали в первую очередь на ВПК, в частности на производство лазеров, на которые в то время делалась ставка в гонке вооружений.

Поразившая жителей СССР встреча генсека с народом в Ленинграде на площади Восстания у Московского вокзала: «Куда уж ближе…»

1985

[Из открытых источников]

В конце июня Горбачев поехал на Украину, где встретился с создателями самолета-грузовика «Руслан», посетил Институт электросварки им. Патона, который занимался сваркой и другими операциями в открытом космосе с помощью лазеров. В Днепропетровске он посетил Южный машиностроительный завод, о чем в газетах практически не писали, но Митрохин выудил подробности из изданных на украинском языке мемуаров: завод с таким безликим названием производил крупнейшую в мире межконтинентальную баллистическую ракету 15А18М — по западной классификации «Сатана».

Вывод, который на этом основании делает Митрохин, таков: что бы Горбачев ни говорил на встречах с народом, интересовал-то его в первую очередь военно-промышленный комплекс (ВПК). По факту в первые годы при Горбачеве основные инвестиции по-прежнему направлялись в оборонные отрасли. Хотя в 1985–1989 годах общесоюзный бюджет вырос (за счет ускоряющейся инфляции и печатания денег) с 777 млрд до 924 млрд рублей, доля расходов на оборону в нем сократилась всего с 16,4 до 16,1 %, а в 1987 году составляла 16,9 %. В абсолютных цифрах в 1989 году расходы на оборону достигли рекордной за все годы существования СССР суммы в 77,3 млрд руб., и по сравнению с 1980 годом они выросли почти вдвое.

С фактами тут не поспоришь, но их можно по-разному интерпретировать. Горбачева в этих поездках интересовали крупные и высокотехнологичные предприятия, именно на них как на «локомотивы» экономического развития и научно-технического прогресса он собирался сделать ставку. Все такие предприятия в СССР работали на оборону, на них были заняты сотни тысяч наиболее квалифицированных специалистов и рабочих, и надо было понять, что с этим делать, в частности возможна ли конверсия.

В конце 1980-х годов предприятия оборонного комплекса производили 20–25 % валового внутреннего продукта СССР. В оборонке были сосредоточены лучшие научно-технические разработки — до ³/₄ всех научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР). Предприятия оборонного комплекса производили и большую часть гражданской продукции: 90 % телевизоров, холодильников, радиоприемников, 50 % пылесосов, мотоциклов, электроплит. Около трети населения страны проживало в зоне размещения предприятий ВПК.

Не говоря уже о лоббистах интересов ВПК на самом высоком уровне вплоть до генсеков ЦК, мысливших до Горбачева в парадигме «противостояния мировых систем», эту махину, повторяя слова из дневника Черняева, невозможно было «отправить на Луну». Сокращения военных расходов (с одновременными переговорами о разоружении — о них в отдельной главе) можно было добиться только путем конверсии, то есть перевода оборонной промышленности на выпуск предметов потребления, имеющих товарную стоимость.

С этой целью та часть оборонной промышленности, которая худо-бедно выпускала телевизоры, холодильники и стиральные машины, вплоть до 1991 года накачивалась инвестициями за счет, в первую очередь, зарубежных кредитов. Но при этом экономика СССР становилась все более открытой, и когда в 1988–1989 годах у предприятий и кооперативов появилась возможность торговать с зарубежными партнерами и оперировать валютой, в СССР в товарных количествах стали завозиться телевизоры, холодильники и стиральные машины несравненно лучшего качества, а часто и по сопоставимой цене.

В качестве производителя товаров, которые можно было продать потребителям, а не запустить в космос или выстрелить во что-нибудь, советская промышленность оказалась неконкурентоспособна. Инвестиции в нее не то что не успели окупиться, но во многих случаях поставленные в кредит производственные линии просто исчезли (об этом подробнее также в главе 16).

Материалы так и непроведенного пленума ЦК по научно-техническому прогрессу были использованы Горбачевым в июне 1985 года, когда было проведено Всесоюзное совещание по вопросам ускорения научно-технического прогресса. Участники выслушали — кто с воодушевлением, а большинство с недоумением — заверения Горбачева о том, что «задача ускорения темпов роста, притом существенного, вполне выполнима, если… перестроить управление и планирование, структурную и инвестиционную политику». Вслед за этим, воспользовавшись возможностью, все принялись тянуть одеяло каждый на себя: выбивать «фонды», которые теперь назывались «инвестициями».

Ускорение, в котором слышатся отголоски хрущевских обещаний «догнать и перегнать Америку», изначально было утопией: по мнению экспертов, растущее в 70–80-е годы отставание СССР от стран Запада было обусловлено в первую очередь тем, что еще в 60–70-е годы его руководство проморгало технологическую революцию в электронике. Компьютер, сравнимый с западными образцами, СССР так и не смог произвести, а без него в современной экономике делать было нечего. Иначе и не могло быть, если еще в 70-е годы кибернетика считалась чем-то вроде лженауки, а гигантские социалистические предприятия отвергали инновации, для внедрения которых у них не было стимулов.

Обреченный советский оборонно-промышленный комплекс рухнет сам по себе — с гигантскими проблемами и человеческими драмами — уже в 90-е годы, когда правительства Ельцина откажутся (тоже вынужденно) его поддерживать. Горбачев пытался его спасти, но лишь потерял на этом несколько лет, на которые опоздали его и ельцинские реформы, и космические суммы напрасных займов.

События 1988-го и последующих годов оказались настолько яркими, что из первых трех лет горбачевского периода бывшие советские люди сохранили воспоминания только о «борьбе с пьянством и алкоголизмом» — безумной кампании, о которой стоит рассказать подробно.

Чем в это время было занято Политбюро? Обсуждением проекта новой программы КПСС — вот проект выступления Горбачева по этому вопросу

1985

[Архив Горбачев-Фонда]

А это сопроводительная записка, с которой Лукьянов отослал предложения Соломенцева Лигачеву. В тексте ничего примечательного нет, зато из «сопроводиловки» мы узнаем, что Егор Лигачев, чье имя в конце 80-х стало практически нарицательным, просил товарищей называть себя «Юрием»

26–27 сентября 1985

[Архив Горбачев-Фонда]

Фотографии многочасовых очередей у винных магазинов и драк в них до сих пор часто появляются в социальных сетях, вспоминаются и частушки, и анекдоты на эту тему, один из которых Горбачев даже воспроизвел в своих мемуарах: мужик, отлучившийся из очереди за водкой, чтобы «убить Горбачева», возвращается и объясняет, что «там очередь еще больше».

Решение об антиалкогольной кампании было инерцией андроповской кампании борьбы за трудовую дисциплину — от этой линии нельзя было, да никому и не приходило в голову отказываться. Мог сыграть какую-то роль и тот факт, что и семья Горбачева, и семья Раисы Максимовны были знакомы с так называемой русской (на самом деле общемировой) проблемой не только понаслышке. К постановлению Политбюро ЦК от 6 апреля 1985 года прикладывались экономические расчеты, доказывавшие, что экономические убытки государства от пьянства превышают доход от продажи алкоголя. Наверное, так оно и было, хотя мы уже говорили, что «аппарат» мог написать любую справку. Борьба с алкоголизмом действительно привела к некоторому снижению мужской смертности, повышению рождаемости и росту производительности труда, но бюджет СССР, и без того подкошенный падением цен на нефть, рухнул: доходы пищевой промышленности с 60 млрд руб. в 1985 году упали до 35 млрд в 1987-м.

Одновременно продажа сахара, из которого советские люди, несмотря на грозившую за это ответственность вплоть до уголовной, стали массово гнать самогон, выросла с 7850 тыс. тонн в 1985-м до 9415 тыс. в 1987 году. Для изготовления браги на фоне возникшего дефицита дрожжей использовалась томатная паста — это из личного опыта автора. Помимо широкого общественного недовольства, антиалкогольная кампания имела и другие не запланированные социальные последствия (как, кстати, и сухой закон, действовавший в США с 1920 по 1933 год) в виде расширения незаконной торговли из-под полы, обновления и роста теневых структур в торговле, а также усвоения паттернов незаконного поведения массой обычных граждан.

Борьба с алкоголизмом сама собой сошла на нет примерно к 90-му году, когда в кооперативных магазинах и ларьках появился первый завозной алкоголь. Отдельная статья в «Википедии», посвященная спирту «Рояль», относит его появление в бывшем СССР к 1992 году, но я хорошо помню связанную с ним историю 1991 года (подробности оставляю для других книжек).

Полоса газеты «Советская культура» с постановлением ЦК КПСС о борьбе с пьянством и алкоголизмом

18 мая 1985

[Из открытых источников]

Однако в первые годы правления Горбачева, кроме антиалкогольной кампании, было совершено еще несколько сопоставимых с ней по масштабу и глупости телодвижений отнюдь не в сторону рынка.

2 мая 1986 года было принято широко разрекламированное постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О мерах по коренному повышению качества», главной идеей которого было введение института госприемки. Для работы в этой структуре пришлось обучить или переобучить 70 тыс. человек. По мере движения к рынку, начиная с 1988 года, госприемка умерла сама собой, не успев даже дать заметные коррупционные всходы.

Продолжение политики «планового распределения» иногда приобретало экзотическую форму. Так, секретарь ЦК Александра Бирюкова, курировавшая легкую промышленность, вспоминает, как выпросила у Горбачева для этой отрасли 20 млрд руб. инвестиций: сначала он не соглашался, но, когда она сказала, что у нее как раз день рождения, распорядился выделить.

Наиболее последовательно Горбачев шел в направлении, обратном рынку, как ни удивительно, в сфере сельского хозяйства, которое знал лучше всего. Он решил реализовать тот недостающий пункт брежневской Продовольственной программы, от которого отказался в обмен на подпись Тихонова (см. главу 11): в ноябре 1985 года постановлением ЦК КПСС и Совмина СССР был образован Государственный агропромышленный комитет (Госагропром), в который были объединены пять прежних министерств и многочисленные ведомства.

Эта чисто административная реформа прямо противоречила идеям большей самостоятельности предприятий, которые одновременно обсуждались в окружении Горбачева. В 1989 году Госагропром умер, но никто этого даже не заметил, так как в это время, после принятия в мае 1988 года закона «О кооперации», в СССР буквально откуда ни возьмись появились продукты — только по совсем другим, кооперативным, ценам.

Положение спасло то, что в сентябре 1987 года ЦК и Совмин приняли постановление «О дополнительных мерах по развитию личных подсобных хозяйств…», раздача земельных участков в пользование стала более массовой, были сняты и ограничения на продажу гражданам строительных материалов. Одновременно было принято решение, позволявшее колхозам и совхозам продавать по свободным ценам сверхплановую продукцию в размере до 30 % общего объема. Но где 30 %, там и половина (лучшая), и как вообще определить на прилавке, откуда что взялось?

В 1989 году на колхозных рынках (все рынки в дополнение к собственному названию, отсылавшему обычно к местоположению, имели добавление «колхозный») появились не только натуральные и несложно переработанные продовольственные товары, но и знаменитые в те годы «вареные» джинсы, которые даже не стыдно было носить. Эти джинсы, майки с напечатанными на них изображениями и непонятными надписями на английском языке, а также пластиковые пакеты «Marlboro», которые советский Минлегпром почему-то так никогда и не сумел произвести, зримо свидетельствовали, что наступили какие-то другие времена.

При этом продолжало действовать и принятое 22 июля 1986 года постановление Совмина «О мерах по усилению борьбы с нетрудовыми доходами», не только сохранялась, но и применялась уголовная статья о спекуляции, и слова, произносимые Горбачевым с официальных трибун, в основном оставались теми же: о социалистическом выборе, от которого «мы не откажемся».

В своей последней работе «Понять перестройку, отстоять новое мышление», опубликованной в журнале «Россия в глобальной политике» в августе 2021-го и изданной отдельной брошюрой (с комментариями других авторов) в 2022 году, Горбачев подтверждает: «Задача политической реформы сначала не ставилась», осознание ее необходимости пришло где-то в 1987 году.

«На первых порах преобразования могли быть направлены только на совершенствование существующей системы и проводиться в ее рамках, — пишет Горбачев. — Резкий разрыв с существующей „формулой власти“, политическим языком и традициями был невозможен. К этому было не готово подавляющее большинство общества, к этому не были готовы сторонники перемен, в том числе те, кто впоследствии перешел на самые радикальные позиции».

Горбачев признает некоторые собственные ошибки, в частности опоздание с реформой цен, которую надо было проводить на пике популярности в 1988 году, но только сильно постфактум. В течение того периода, когда он оставался у власти, Горбачев публично не признавал даже ошибочность антиалкогольной кампании, не говоря уже о безнадежной попытке спасти крупную промышленность, вместо того чтобы направлять инвестиции в то, что позже станет называться заимствованным (поскольку в СССР такого просто не могло быть) словом «стартап». Сами собой тихо умерли и госприемка, и Госагропром — не было никаких специальных постановлений и траурных мероприятий.

В течение как минимум первых двух лет Горбачев, пытаясь вытащить «всю цепь» советской экономики, хватался не за те ее звенья, которые позволяли бы это сделать. При этом он еще и объяснял всем, что вот-де сейчас мы еще чуть поднажмем, бросим пьянствовать и построим, наконец, какой-то правильный социализм. Назвать это самоуверенностью было бы слишком просто, хотя, конечно, и не без этого. Но в «мешке знания», который он получил одновременно с атрибутами власти, хранился только синдром ложного знания, подкрепленный 70 годами советской ненормальности.

Понимание сложности задачи приходило по мере того, как одно решение за другим еще больше ухудшало ситуацию в экономике, а постепенно расширявшаяся гласность (как свойство открытости, внутренне присущее самому Горбачеву) делала эти ошибки все более очевидными и формировала недовольство его действиями. Но слов «частная собственность» без дополнительных определений (трудовая, ограниченная и т. п.) Горбачев так и не произнес.

Советская экономика явно замедлилась. Ускорилась внезапно появившаяся и быстро растущая та ее часть, которая была связана с частным сектором. Но он по-прежнему не поддерживался в официальной риторике, не говоря уже о большинстве населения. Хотя эти новые русские уже называли себя бизнесменами (в 1990 году вышел первый номер газеты «Коммерсантъ»), их «бизнес» пока охватывал лишь сферы торговли и простейшего производства, промышленных масштабов он не приобрел.

Задача возвращения искусственно построенной экономики в нормальное состояние — от «планирования» обратно к рынку — мало того что не вписывалась в советский диспозитив и не имела аналогов в истории, но ни у кого на уровне руководства страны и консультировавших его экономистов не было и соответствующего опыта. Он был, хотя и в ограниченном объеме, только у тех директоров предприятий, которые налаживали подпольное производство товаров, действительно пользовавшихся спросом. Они и окажутся бенефициарами перестройки, когда Ельцин далеко не самым удачным образом, но все же разрубит тот узел, который Горбачев тщетно пытался распутать.

И все же перестройка уже «занялась», как занимаются сырые дрова в печке, зажегшись от энергии самого Горбачева. Сначала это была революция стиля. И не то чтобы, переодевшись в самопальные джинсы, советские люди сразу стали другими, но походка, что ли, у нас стала более легкой, как у замелькавшей на экранах Раисы Максимовны. Изменение стиля для тех, кто к этому чуток (как отдельные люди предчувствуют перемену погоды), — верный признак скорых изменений политической погоды. Но она часто бывает неустойчива.

29 июня 1985 года Политбюро обсуждало проект новой редакции программы КПСС, которая будет принята XXVII съездом (записи велись присутствовавшими на заседаниях помощниками Горбачева и опубликованы в книге «В Политбюро ЦК КПСС…», изданной Фондом Горбачева в 2006 году). Если читать стенограмму как сценарий, это что-то вроде «гибели Титаника» — никто из экипажа еще ни сном ни духом не помышляет о катастрофе:

«Гришин: Надо восстановить характеристику современной эпохи как эпохи борьбы между социализмом и капитализмом.

Громыко: Свобода творчества — это в интересах современного декаданса? Соцреализм требует вести борьбу со всем тлетворным, застойно-будуарным элементом.

Соломенцев: Дать более убедительную критику империализма, чтобы создать правильное представление у народа о загнивающем обществе… В вопросах нравственности еще недорабатываем.

Рыжков: Вся программа должна быть программой строительства коммунизма. Стыдиться этого не надо. Показать преимущества нашей системы.

Лигачев: Не говорится, например, о полной победе социализма.

Тихонов: Совершенствование развитого социализма — это и есть строительство коммунизма.

Горбачев:…о коммунизме нельзя не сказать, формула совершенствования развитого социализма не дает ответа на многие вопросы».

Выступление Горбачева по вопросу о новой программе КПСС с правкой для публикации, выполненной рукой Анатолия Черняева

1985

[Архив Горбачев-Фонда]

Сравним теперь эту стенограмму с другим документом, датированным началом декабря того же 1985 года, и попробуем угадать, кто его автор (приводится со значительными сокращениями чисто публицистических пассажей):

«Догматическая интерпретация марксизма-ленинизма настолько антисанитарна, что в ней гибнут любые творческие мысли… В нашей практике марксизм представляет собой не что иное, как неорелигию, подчиненную интересам и капризам абсолютной власти… Мы уже не имеем права не считаться с последствиями догматического упрямства, бесконечных заклинаний в верности теоретическому наследию марксизма, как не можем забыть и о жертвоприношениях на его алтарь…

Буржуазность введена в сан Дьявола. С рвением более лютым, чем святоинквизиторы, ищут чертей и ведьм в каждой живой душе… Указано, какие песни петь, какие книги читать, что говорить…

Монособственность и моновласть — не социализм. Они были еще в Древнем Египте. К действительному социализму нужно идти, опираясь на рыночную экономику, налаживая свободное, бесцензурное передвижение информационных потоков…

Два невиданных ограбления — природы и человека — основной экономический закон сталинизма. Действием этих законов, и только им, объясняются „грандиозные, фантастические, невероятные“ и прочие успехи страны…

Безрыночный социализм — утопия, причем кровавая; нормальной экономике нужен собственник…

Обществу, как воздух, нужен нормальный обмен информацией. Он возможен только в условиях демократии и гласности…

Отраслевые министерства — это монстры сталинизма, станина механизма торможения экономических реформ, это супермонополии, где словно в „черной дыре“ гасится научно-технический прогресс… У нас практически нет государственной экономики. Есть отраслевая, мафиозная…

Практика, когда партия в мирное время руководит всем и вся, весьма зыбкая… Но власть есть власть. От нее добровольно отказываются редко… Надо упредить события. Возможно, было бы разумным разделить партию на две части, дав организационный выход существующим разногласиям…»

Кто же автор этой записки — может быть, Солженицын, смотрящий на происходящее в СССР пока еще из штата Вермонт? Или Сахаров, сидящий под надзором в городе Горьком? Ничего подобного — записка, предназначенная для Горбачева, написана Александром Яковлевым, который только что назначен заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС.

В последнем издании книги «Сумерки» Яковлев уточняет, что эта записка сохранилась у него в архиве, а Горбачеву он представил все же менее резкую, в которой тем не менее были указания на необходимость развивать свободу слова, печати и собраний, гарантировать неприкосновенность личности, добиваться независимости судебной власти, а также содержалось предложение о разделении КПСС на две партии.

Прочтя более умеренную записку, Горбачев, если верить Яковлеву, сказал: «Рано, Саша, рано». Но не заложил его КГБ, не уволил с высокой должности, а напротив, поручил возглавить команду, готовившую на правительственной даче в Волынском политический доклад ЦК XXVII съезду КПСС.

Яковлева, как вспомнила в разговоре со мной Ирина Вагина, в команде все называли бригадиром, хотя за организацию работы отвечал Болдин. Важную роль в подготовке доклада играли заведующий общим отделом, доктор юридических наук ЦК Анатолий Лукьянов, доктор философских наук, зав. сектором отдела пропаганды ЦК Наиль Биккенин, сюда же приезжали академики Аганбегян и Заславская и другие. Были ли им известны взгляды Яковлева? В целом, конечно, да, хотя, вероятно, не с такой степенью откровенности, с какой они были изложены в процитированной выше записке.

А может быть, и кто-то из членов Политбюро, переливая из пустого в порожнее при обсуждении новой реакции программы КПСС, про себя тоже в какой-то степени разделял взгляды Яковлева? Это менее вероятно, но точного ответа на этот вопрос стенограмма от 29 июня 1985 года нам не дает: согласно «перформативному сдвигу» она отражает лишь форму, а не содержание.

Бригада в Волынском под руководством Яковлева — Болдина работала над докладом к XXVII съезду чуть ли не сутками. Каждый писал свой раздел, а когда, обычно к вечеру, на дачу приезжал Горбачев, все читали друг другу то, что каждый написал. Горбачев забирал нужные куски, а потом сажал напротив себя Вагину и диктовал ей собственный текст. Она рассказывает, что ее старые знакомые удивлялись: «Почему ты так быстро ешь?» Она же им не говорила, где и с кем работает, поэтому не могла объяснить — а это был обычный темп поглощения пищи для Горбачева и всей его команды.

В 1985 году Горбачев уверен в себе, а Раиса Максимовна откровенно любуется мужем

[Архив Горбачев-Фонда]

Когда доклад был вчерне готов, Горбачев с женой поехали в короткий отпуск в Пицунду, куда к ним прилетели Яковлев и Болдин. Работа в режиме читки и внесения замечаний, которые Болдин записывал на диктофон, вероятно, из опасения быть подслушанными, продолжалась в беседке на берегу моря, было холодно, и все, включая Раису Максимовну, работали, завернувшись в пледы. В январе 1986 года вся команда переместилась в Завидово — любимое место охоты Брежнева, и там продолжался тот же самый ритуал: каждый читал свой кусок, Горбачев слушал, все забирал и переписывал (передиктовывал) по-своему.

Что там было такого, над чем стоило так долго мудрить? Горбачев уже понимал, что в противоречии с концепцией марксизма-ленинизма, зато, как у евангелиста Иоанна, «сначала должно быть слово». Это слово-Событие, которое могло быть сказано только на прежнем языке, но должно было содержать в себе мощный новый посыл. А значит и риск, который надо было тщательно взвесить, памятуя о судьбе свергнутого двадцатью годами раньше генсека Хрущева.

26 февраля Горбачев зачитывал доклад ЦК на съезде около двух часов:

«В течение ряда лет, и не только в силу объективных факторов, но и причин прежде всего субъективного порядка, практические действия партийных и государственных органов отставали от требований времени, самой жизни. Проблемы в развитии страны нарастали быстрее, чем решались. Инертность, застылость форм и методов управления, снижение динамизма в работе, нарастание бюрократизма — все это наносило немалый ущерб делу. В жизни общества начали проступать застойные явления [раз! — и штамп прилип. — Л. Н.]…

Ситуация требовала перемен, но в центральных органах, да и на местах стала брать верх своеобразная психология: как бы улучшить дела, ничего не меняя. Но так не бывает, товарищи. Нельзя уклоняться от решения назревших проблем. Подобная позиция слишком дорого обходится стране, государству, партии. И давайте скажем об этом в полный голос!»

Делегаты ловили каждое слово. На следующий день сотни тысяч советских граждан, а может быть, уже и миллионы, которые тогда вдруг заинтересовались политикой, в каждое слово вчитывались. Современный читатель не увидит в этом тексте решительно ничего «революционного». Не потому что утрачен навык чтения между срок, а этот навык утрачен, потому что в выступлениях современных лидеров страны и между строк читать нечего. 40 лет назад это было не так: слово стало Событием, в которое включались огромные массы людей, поверившие ему и готовые какое-то время хранить «верность событию».

Словом «Есть!» Ленин парировал в июне 1917 года на первом съезде Советов те сомнения, которые высказал предыдущий выступавший: «Может ли кто-то из делегатов назвать партию, которая бы рискнула взять в свои руки власть и принять на себя ответственность за все происходящее в России?»

Горбачев пишет в статье «Понять перестройку…»: «В СССР радикальные преобразования могли быть начаты только сверху, руководством партии… Я никогда не скрывал и сейчас не отрицаю, что рассчитывал тогда на партию — КПСС, видел в ней механизм реализации перестройки».

Чтобы понять, как при помощи партии она сама же и была отстранена от власти — а в этом заключалась суть перестройки, если смотреть на нее из сегодняшнего дня — надо представить себе, что в СССР «партия» (от французского слова partie — часть) была практически тождественна не только государству, но и гражданскому обществу в той его части, которая активно участвовала в общественной жизни (в политике в широком смысле слова).

Советское общество с момента своего создания (а оно было именно сконструировано, а не родилось естественным путем) строилось как тоталитарное, в послесталинские времена существенно ослабли лишь роль и степень насилия. Термин «тоталитаризм» образован от латинского корня totalis — «цельный» и обязан своим распространением Бенито Муссолини, который прямо характеризовал так режим, установленный им в Италии в 20-е годы ХХ века. Тоталитаризм означает претензию политической власти на полный контроль над обществом и над всеми аспектами человеческой жизни.

Именно на такой контроль — вплоть до семейных отношений, которые нередко становились предметом рассмотрения в парткомах, претендовала КПСС. Партия с помощью «приводных ремней» (Ленин) в диапазоне от КГБ до пионерской организации контролировала все, до чего дотягивалась технически. Но поскольку этот контроль не мог быть окончательным, а от сталинского насилия Политбюро в целях самосохранения решило отказаться, общество тоже как-то развивалось и становилось под этим прессом менее однородным. Членство в партии существенно увеличивало шансы на успех в любой сфере, поэтому в нее вступали не только карьеристы-бюрократы, но и многие, кто хотел чего-то добиться в своей сфере деятельности, будь то наука или даже кино.

В Горбачев-фонде есть распечатки всех пленумов ЦК и большинства заседаний Политбюро 1985–1991 годов, но это лишь никем не подписанные машинописные листы. Верифицировать их могли лишь те, с чьих записей от руки машинистки ЦК их распечатывали. Но сохранились, как называют их историки, и «источники» — вот так они выглядят (запись помощника Горбачева Георгия Шахназарова)

3 мая 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

В результате внутри КПСС, по сути, было как минимум две партии (на самом деле больше), хотя они никак не структурировались. Огромное, если не подавляющее, число членов КПСС разделяло установки ЦК лишь частично или не разделяло их вовсе, и такие люди могли со временем занять достаточно высокие посты, что мы и видим на примере Яковлева и других в окружении Горбачева, да и его самого, конечно. Соответственно его начальная стратегия «использования партии» состояла в том, чтобы в ее руководящих органах избавиться от ретроградов и заменить их условными прогрессистами.

Горбачев, имея давний опыт аппаратной работы, мыслил по формуле «кадры решают все», прозвучавшей в речи Сталина в 1935 году. Само слово «кадры», которое впервые стало применяться к гражданским служащим в лексиконе большевиков, несет в себе что-то безликое, но для Горбачева был важен именно персональный состав Политбюро и аппарата ЦК.

Рутинную кадровую работу, которую Горбачев проделал в первые годы своего правления, сам он описывает только в виде отдельных ярких эпизодов, например, вспоминает, что бывший секретарь Ленинградского обкома, а в 1985 году член Политбюро и секретарь ЦК Григорий Романов, когда он предъявил ему ультиматум об отставке, всплакнул (Романов сильно пил, что на фоне кампании по борьбе с алкоголизмом было достаточным поводом отправить его на пенсию). Но всех кадровых ходов Горбачев, взявшись за мемуары, вероятно, и не помнил или не придавал им задним числом особого значения. Зато картину этой малозаметной со стороны кадровой чистки в режиме реального времени воспроизвел в своем дневнике Анатолий Черняев, хорошо понимающий роль всех (уже забытых) персонажей и значение происходящих в ЦК перемен:

«Наблюдаю я Горбачева. Сначала мне казалось, он осторожничает, не высовывается, но все-таки пробивает свое „новое“, прикрываясь старым. Теперь все больше сдается мне, что он уже втянулся в бюрократический механизм руководства и все больше соскальзывает на отработанный десятилетиями „автоматизм“».

Эта запись сделана 5 марта 1985 года, менее чем за неделю до смерти Черненко и избрания Горбачева Генеральным секретарем ЦК. Значит, пока он старался никак не обозначить своих намерений, чтобы не потерять поддержку.

Но вот запись в дневнике менее чем через месяц (30 марта) уже о новом генсеке: «Расчистил свой личный аппарат, сократив его на треть. Упразднил два отдела в ЦК. Ликвидировал расплодившиеся комиссии Политбюро…»

«11 апреля: Отнял у своих помощников „чайки“, вернул их на „волги“. И говорят, такая же судьба постигнет первых зам. завов отделов ЦК.

23 апреля: Оргвопросы. На этот раз никто даже приблизительно не догадывался, что произойдет… На заседании Горбачев вынул из кармана блокнотик и чохом предложил: в Политбюро — Лигачев, Рыжков (!), Чебриков; в кандидаты — маршала Соколова, секретарем по сельскому хозяйству — министра сельского хозяйства РСФСР Никонова! После избрания попросил новых членов ПБ подняться в президиум, а Лигачева подозвал и посадил рядом с собой — на председательское место, он, Лигачев, и вел весь пленум. Ясно всем, что и Секретариат будет вести он. А эти полтора месяца после смерти Черненко Горбачев не пустил Романова вести Секретариат… Теперь у него в ПБ абсолютное превосходство весьма верных друзей „против“ (если осмелятся) возможных оппонентов: Тихонов, Кунаев, Щербицкий, Романов, Гришин.

15 мая: Арбатов сообщил мне, что можешь, мол, себя и всех вокруг поздравить: Боголюбова — под жопу мешалкой. Лукьянова сделали вчера на ПБ заведующим Общим отделом ЦК. Действительно, можно поздравить всех — весь аппарат: после вора, барина и сволочи Павлова этот (Боголюбов) был второй по значению (а кое-где и главней) клеврет и цепной пес Брежнева — Черненко.

15 июня: Слухи о кадровых переменах. Замятина вроде отправляют послом в Вену. Отдел его в ЦК (международной информации) вообще исчезнет. Как громом — снят Стукалин и будет отправлен послом в Будапешт. Это все черненковские кадры. На его место в ЦК на Отдел пропаганды — Сашка Яковлев… Уволены некоторые завсекторами в Отделе пропаганды.

1 июля: О министре иностранных дел. Мы, говорит Горбачев, обстоятельно обсудили этот вопрос на ПБ и предлагаем на этот пост товарища Шеварднадзе. Даже для нас, аппаратчиков, это был гром среди ясного неба.

5 июля: Сашка Яковлев на сегодняшнем заседании ПБ сделан зав. Отделом пропаганды. Особенный кукиш получился Демичеву.

14 декабря: Сегодня сообщили, что снят Лапин (председатель Гостелерадио).

23 декабря: Сегодня день ликования всей Москвы: снят наконец Гришин. Заменен Ельциным.

1 января 1986 года: На последнем Секретариате ЦК 30 декабря опять человек десять были заменены: зав. отделами ЦК, секретари обкомов, предисполкомов… Кадровое освежение продолжается и ускоряется перед съездом. Загладин сообщил мне, что Александров-Агентов [помощник Брежнева и Черненко. — Л. Н.] собирается уходить…

Лист верстки дневника Черняева за 15–18 мая 1985 года

[АрхивГорбачев-Фонда]

18 января: Смена идет чуть ли не повальная. На каждом Секретариате и ПБ — по десяткам. А взамен кто?.. [выделено мной. — Л. Н.]

26 января:…Я диву даюсь! Либо начальство Кремлевки [больница 4-го управления Минздрава. — Л. Н.] „вычисляет“ заранее, либо уже знают об имеющем быть вот-вот решении (которое может быть только на уровне Горбачева) — об увольнении вышеупомянутых на пенсию!

29 января:…Сложился новый „центр силы“: Яковлев, Разумовский, Медведев, Лукьянов. Они при Генеральном. Они вершат личные судьбы и дела».

В феврале 1986 года дневниковые записи Черняева временно прерываются: он сам назначен помощником Горбачева по международным делам (на место Александрова-Агентова), и автору записей становится не до того. Но вот, что написал Черняев 11 декабря 1986 года, как бы подытоживая произошедшие в ЦК кадровые изменения: «Идет революция. Но медленная все-таки, ибо уволенные негодяи получают приличную пенсию и возможность „вонять“. Революция же поступает с бывшими иначе. Но тогда бы она была не горбачевская революция».

Ничего себе «медленная»! Менее чем за год Горбачев обновил состав Политбюро едва ли не наполовину. Напротив, загадка, как ему это удалось — ведь, даже признавая за «новой метлой» традиционное право «по-новому мести», Политбюро могло своим решением в какой-то момент и отстранить его от власти.

На этот вопрос нельзя ответить, анализируя только документы, касающиеся руководства партии, и решения, им принимаемые. Параллельно набирали силу и скорость перемены в другой части партии — той, которая и представляла активную часть гражданского общества в СССР. Оказалось, что общество, хотя и не было никак структурировано, жило, что-то думало и обменивалось мнениями помимо официально существовавших каналов информации. Как только были ослаблены гайки и высказывания стали менее рискованными, взорвался котел гласности, о чем мы будем говорить уже в следующей главе.

Никто в руководстве страны в 1985–1987 годах еще не понимал, что такое публичная политика, ее в СССР просто не было. А гласность ровно это и означала: перевод политического дискурса в публичную плоскость. У Горбачева была и склонность к публичности, и уже какой-то опыт на этом поприще. Вряд ли он тогда думал в таких терминах, просто уверенней чувствовал себя «при свете», а его недоброжелателям никак не удавалось утащить его обратно «в тень».

Анекдот, что ли, рассказали? — про очередь желающих убить Горбачева… (см. начало предыдущей главы)

1980-е

[Архив Горбачев-Фонда]

За два года до того, как гласность взорвет изнутри котел советской идеологии, в половине второго ночи 26 апреля 1986 года взрыв произошел на Чернобыльской атомной электростанции. За три месяца после аварии скончался 31 человек, 134 человека из числа ликвидаторов перенесли острую лучевую болезнь разной степени тяжести, а сколько еще народа раньше времени умерло, подсчитать невозможно. Из 30-километровой зоны вокруг АЭС было эвакуировано более 115 тысяч жителей, более полумиллиона человек были так или иначе привлечены к ликвидации последствий аварии. Горбачев в «Жизни и реформах» сообщает, что ликвидация обошлась советскому бюджету в 14 млрд (тех) рублей, «а затем поглотила еще несколько миллиардов». На фоне падения цен на нефть и резкого снижения доходов в результате «борьбы с алкоголизмом» эта дыра в бюджете выглядела еще более угрожающей.

Рыжков, а вслед за ним Горбачев получили информацию об аварии под утро 26 апреля, но по советской традиции сначала решили «разобраться», создали комиссию, и ТАСС сообщил о ней лишь в 9 вечера 28 апреля в Киеве, отстоящем от АЭС на 83 км, даже не была отменена первомайская демонстрация.

Катастрофа имела и огромное символическое значение, подорвав остатки веры советских граждан в возможности социалистической экономики: если такая халатность возможна в самой передовой и защищенной отрасли ядерной энергетики, которой до сих пор так хвалился СССР, то что происходит в других?

Как не раз повторял Горбачев, до Чернобыльской катастрофы он был одним человеком, а после стал другим — на этот раз его преображение не ускользнуло от него самого. На заседании Политбюро 3 июля 1986 года он неистовствовал: «Мы 30 лет слышим от вас — ученых, специалистов, министров, что все тут надежно. И вы рассчитываете, что мы будем смотреть на вас как на богов. А кончилось провалом. Министерства и научные центры оказались вне контроля. Во всей системе царили дух угодничества, подхалимажа, групповщины и гонения на инакомыслящих, показуха, личные и клановые связи вокруг руководителей».

«Ведомственность не просто мешала делу, — констатирует он в мемуарах. — С ней „истончалось“ нравственное начало, без которого знание [выделено мной. — Л. Н.] грозит стать источником смертельной опасности. Не выдержал проверки механизм принятия решений». На заседании Политбюро Горбачев также говорил: «Ни в коем случае мы не согласимся скрывать истину [выделено мной. — Л. Н.] ни при решении практических вопросов, ни при объяснении с общественностью… Наша работа теперь на виду у народа и всего мира… Нужна полная информация о происшедшем. Трусливая политика — это недостойная политика».

Интуитивно Горбачев начинает лучше понимать связь знания и власти, а также опасность ложного знания, о чем мы подробно говорили в главе 8. Чтобы укрепить власть за счет большей надежности знания, надо создать механизм его внешней проверки, а это и есть гласность. Ни о каком «ускорении» после Чернобыля уже нельзя было говорить, тем более что и авария была каким-то образом связана с ускорением работы ядерного реактора. Напротив, в лексиконе Горбачева замелькало слово «торможение»: начатые реформы не давали результатов, их, по мнению инициатора, тормозила бюрократия, в первую очередь партийная, так как никакой другой в СССР и не существовало.

В расширении гласности Горбачев видел средство решения тех проблем, которые так страшно обнажил Чернобыль. По существу, она была задумана как иной и более прозрачный режим, переключение на который Горбачев и раньше уже освоил, но для тех же самых прежних механизмов. То, что старые механизмы могут и не выдержать нового режима, как не выдержал ускорения реактор в Чернобыле, по-видимому, еще не приходило ему в голову.

Горбачев посетил Чернобыльскую атомную электростанцию в 1989 году, через четыре года после аварии

[Архив Горбачев-Фонда]

Как и все в СССР, гласность сначала внедрялась сверху и в плановом порядке с помощью расстановки кадров. В августе 1986 года главным редактором газеты «Московские новости», которая была создана в 30-е годы для распространения на иностранных языках, а на русском стала выходить лишь в 1980 году, был назначен Егор Яковлев, сделавший малозаметный еженедельник флагманом гласности. Чтобы купить «Московские новости» в 1988 году в киоске, москвичи занимали очередь в шесть утра, остальные могли приехать к зданию редакции на Пушкинской площади и занять очередь к стенду с газетой.

Тогда же главного редактора крайне консервативного журнала «Огонек» Анатолия Сафронова, возглавлявшего его с 1953 года, сменил украинский писатель и журналист Виталий Коротич, повернувший редакционную политику на 180 градусов. Тираж «Огонька» вскоре достиг 4,5 млн экземпляров, но его тоже практически невозможно было купить в киоске: в нем печатались исторические материалы, разоблачавшие сталинские репрессии, и выступления экономистов — сторонников рынка, рассказывалось об успехах кооперативного движения.

В сентябре 1985 год писатель Сергей Залыгин, организовавший общественное движение против проектов переброски вод северных рек в Среднюю Азию (такой протест и сам по себе только что стал возможен), возглавил журнал «Новый мир», где через некоторое время были опубликованы «Котлован» Андрея Платонова и «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, а чуть позже и произведения Солженицына и Джорджа Оруэлла. Тогда же Григорий Бакланов возглавил журнал «Знамя».

В мае 1986 года в московском Доме кино, который через три года станет базой оппозиционной Горбачеву «демократической платформы в КПСС», прошел V съезд кинематографистов СССР. Кинематографисты с треском провалили предложенные партийной организацией кандидатуры и избрали председателем режиссера Элема Климова, снявшего культовую комедию «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964) и тяжелейший фильм о Великой Отечественной войне «Иди и смотри» (1985). По аналогичному сценарию, хотя и не с такими впечатляющими результатами, прошли затем и съезды других творческих союзов, в частности, Союз театральных деятелей возглавил Михаил Ульянов, который сыграет важную роль не только в кино, но и на съезде народных депутатов СССР.

В январе 1987 года «неделя грузинского кино» в московском кинотеатре «Тбилиси» началась с показа фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» — блестящей в художественном отношении притчи, воссоздавшей атмосферу сталинских времен. Фильм был снят в Грузии при личной поддержке Шеварднадзе еще в 1984 году, но не имел тогда никаких шансов выйти на широкие экраны — его показ, произведший впечатление разорвавшейся бомбы, пробил зав. отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев. Тогда же был опубликован роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», детально описывавший время сталинского террора. О том, как оба эти произведения с трудом проходили политическую цензуру, в своих воспоминаниях рассказывают Горбачев и его помощники, но это была лишь вершина айсберга антисталинской литературы, исторических документов и исследований, которые стали выходить в СССР в журналах и отдельными изданиями в сотнях тысяч и миллионах экземпляров.

Кадр из фильма «Покаяние», демонстрация которого широким экраном в 1988 году стала своего рода прорывом плотины гласности

[Из открытых источников]

Все кандидатуры главных редакторов, как и наиболее громкие публикации, обсуждались в ЦК с Александром Яковлевым, и когда тот куда-то уезжал, то советовал дружественным редакторам на это время снизить обороты.

При этом Яковлев как зав. Отделом пропаганды ЦК до 1987 года не был членом Политбюро, в отличие от Егора Лигачева, который официально являлся секретарем ЦК по идеологии. Лигачев проводил через ЦК назначение других главных редакторов и их заместителей — «Советской России», журналов «Москва» и «Молодая Гвардия», которые ходили советоваться к нему. Горбачев предпочитал в процесс «развития гласности» прямо не вмешиваться, а коллегам, обеспокоенных тем, что происходило в творческих союзах, отвечал: «Пусть они сами решают». Они и решали — по-разному, и если у кинематографистов верх взяли «демократы», то у писателей скорее «твердые коммунисты».

«Демократы» умели говорить громче и убедительней, и у них под спудом накопился больший запас «бомб». Зато «ретрограды» были более организованны и искушены в аппаратных интригах. До весны 1988 года уверенности в том, какая из идеологических линий одержит верх, ни в обществе, ни в партийной верхушке не было. Горбачев тоже время от времени огрызался на журналистов в таких выражениях, как «нам тут подбрасывают» или «не надо раскачивать лодку».

Он, вероятно, предпочел бы и дальше балансировать между двумя центрами силы, которые олицетворяли Яковлев и Лигачев, но 13 марта 1988 года в «Советской России» было опубликовано открытое письмо Нины Андреевой, и не столько сама публикация, сколько реакция на нее, затронувшая всю активную часть советского общества, вынудила Горбачева после некоторой паузы еще более сдвинуться в сторону гласности, которая с этого момента стала практически синонимом демократии без демократических институтов. Об этом эпизоде надо рассказать более подробно.

«Советскую Россию» двумя годами раньше возглавил близкий к Лигачеву Валентин Чикин, открытое письмо преподавательницы научного коммунизма из Ленинграда Нины Андреевой вышло в ней под заголовком «Не могу поступиться принципами». Автор выступала против «очернительства советской истории», настаивала на роли Сталина в победе над фашизмом и обличала сторонников «леволиберального интеллигентского социализма». Весной 1988-го после той относительной либерализации, которая была описана выше, это была не просто бомба, а целая воздушная тревога.

«Советская Россия» была печатным органом ЦК КПСС, и сам факт появления в ней такой публикации для советских людей почти наверняка означал, что в ЦК принято решение сворачивать гласность. На следующий день письмо Андреевой обсуждалось на встрече с главными редакторами советских СМИ в ЦК, ее перепечатало, по подсчетам самой Андреевой, 936 региональных газет. Академия общественных наук при ЦК КПСС, МИД и другие институции провели специальные заседания, посвященные этой публикации. Пресса публиковала отклики рабочих, которые вспоминали, что «при Сталине люди жили хорошо».

Нина Андреева стала символом для наиболее консервативной части КПСС и впоследствии, в 1991 году — генеральным секретарем «Всесоюзной коммунистической партии большевиков», которая, впрочем, большой исторической роли уже не сыграла

1990-е

[РИА Новости]

По утверждению Горбачева, который в этот день улетал в Югославию, он прочел письмо Андреевой в газете, которую в то же утро в самолете передал ему Георгий Шахназаров, только на обратном пути и сказал ему, как вспоминает Шахназаров, что «статья ужасна, это прямая атака на линию ЦК».

По воспоминаниям Яковлева, который в это время находился в Монголии, он узнал о публикации, лишь когда она вышла, а общий разговор о ней с Горбачевым возник только через десять дней после публикации, 23 марта, в перерыве съезда колхозников за чаем, который членам Политбюро подали в специально отведенном зале Дома Союзов.

Начал его Лигачев: «Печать стала давать по зубам этим… Вот в „Советской России“ была статья. Очень хорошая статья. Наша партийная линия». Лигачева поддержал Воротников: «Да, настоящая, правильная статья. Так и надо, а то совсем распустились». Сказал свое слово и Громыко, в том же духе собирались высказаться и другие участники чаепития, в том числе Чебриков.

«Я ее мельком проглядел перед отъездом в Югославию», — неопределенно начал Горбачев… — «Очень стоящая статья, обратите внимание!» — подхватил кто-то. — «Да, я ее прочитал потом, вернувшись… А у меня вот другое мнение…» — «Ну и ну!» — сказал по инерции Воротников. «Что „ну и ну“?!» — рявкнул Горбачев.

Из сцены «за чаем», которую со слов Яковлева в сборнике «В Политбюро ЦК КПСС…» описал Черняев, следует, что Горбачев, внимательно прочтя «письмо Андреевой» не позже 18 марта, до 23-го ни с кем из коллег по Политбюро его не обсуждал. Такое сложно допустить: вероятно, он поинтересовался, по крайней мере, мнениями Яковлева, Шеварднадзе и Медведева. Остальные ждали его реакции еще пять дней, пока Лигачев не осмелился заговорить первым.

Понимая неписаные законы, по которым функционировало Политбюро, мы понимаем и то, что поддержавшие Андрееву не рискнули бы начать этот разговор, если бы не рассчитывали, что Горбачев их поддержит. Они даже подсказывали ему формулу достойного отступления: не допускать крайностей. Они отнюдь не были наивными людьми и хорошо знали своего генсека. То, что он высказался резко против и предложил на следующий день обсудить публикацию на специальном заседании Политбюро, должно было стать для них неожиданностью.

Политбюро шло в течение двух дней, 24 и 25 марта, его запись составила 75 страниц. Горбачев широко цитирует эту стенограмму в «Жизни и реформах», а мы приведем лишь отдельные ее фрагменты:

«Воротников: …многие печатные издания мажут дегтем Ленина, его соратников… Видимо, попытка восстановить истину и привлекла интерес к статье. Мне показалось, что в ней дается отповедь клеветникам, и потому она произвела на меня позитивное впечатление.

Яковлев: По тону статья претендует на программное звучание. Своим содержанием, тоном и пафосом статья ориентирована не на консолидацию и сплочение нашего общества на платформе перестройки, а на разделение, размежевание, противопоставление друг другу различных его групп и слоев.

Громыко: Мы обязаны сохранять единство.

Лигачев: У нас есть все основания сказать, что в Политбюро сегодня есть не мнимое, а подлинное единство. И это я отношу к заслуге Михаила Сергеевича, который позволяет нам высказываться по всем вопросам. Что меня беспокоит сегодня? Не всегда дается объективная картина как героических, так и трагических страниц нашей истории. Даже в моменты великого подвига нашего народа некоторые писатели, кинематографисты пытаются внести элементы очернительства. Подобным фактам дана оценка в „Советской России“.

Рыжков: Может возникнуть вопрос: не переступили ли мы порог гласности? И непонятно, почему два члена Политбюро занимаются идеологической работой. Я имею в виду Лигачева и Яковлева.

Чебриков: Единство — наше богатство.

Зайков: Полностью согласен с теми оценками, которые высказал Яковлев.

Горбачев: Кто из горкома дал указание эту статью изучать?

Зайков [в это время он уже секретарь МГК КПСС после смещения Ельцина. — Л. Н.]: В горкоме такого указания не давали. Во всяком случае, я об этом не знаю. В целом выступление „Советской России“ представляет собой изложение жесткой позиции догматических, консервативных сил, не заинтересованных в перестройке, критически к ней относящихся.

Щербицкий: В статье содержится фактически отрицательное отношение к перестройке. Должно быть, за этим стоит не только Андреева, а, скорее, какая-то группа, излагающая определенные позиции, причем позиции явно не наши.

Соломенцев: Вызывает удивление, что статья напечатана в „Советской России“. Вчера я еще раз внимательно прочитал ее. Конечно, она написана односторонне, не раскрывает процесса, который идет у нас.

Шеварднадзе: Если это обычная публикация, переживание человека — ничего страшного. Иное дело, если это социальный заказ, мнение каких-то товарищей в ЦК, правительстве, каком-либо другом органе или областном комитете партии. Согласен, что сейчас самое главное для нас — единство. Но не любой ценой. Единство надо обеспечить на принципиальной основе. Нам придется на многие вопросы ответить, ответить и на такой, который задают все чаще: возможна ли настоящая демократия в условиях однопартийной системы?

Лукьянов: Хорошо, что мы можем свободно обсуждать любой, самый сложный вопрос. Я полностью согласен, что не надо впадать в истерику, но нельзя опаздывать, отдавать руль управления, упускать узловые вопросы политики.

Горбачев: Статья представляет попытку поправить Генерального секретаря, решения Пленума ЦК. Она не может остаться без ответа в „Правде“, серьезного и принципиального. Ее лейтмотив — „обеление“ всего, что связано с культом личности. Тогда возникает вопрос: зачем перестройка? Отступление от линии на реформы — самое большое предательство, какое может быть в наше время. Тот, кто сегодня под тем или иным благовидным предлогом будет атаковать гласность и демократию, тот будет оказывать плохую услугу перестройке».

Вот такого, наверное, Горбачева увидели его коллеги по Политбюро на заседании

24 марта 1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Ключевое слово разговора, не предназначенного для чужих ушей, — «единство», которое члены ЦК по привычке, унаследованной еще от Ленина, больше всего боялись потерять. Стенограмма — это документ, но верно ли Горбачев описал всю последовательность событий в книге, которая — напомню — была издана в 1995 году, когда большинство участников истории с открытым письмом были еще живы? Сегодня мы вправе в этом сомневаться.

Письмо Андреевой вызвало такой резонанс в стране, что Горбачеву, который вернулся в Москву 18 марта, еще до того не могли не доложить о том, что оно активно распространяется. Сопровождавшей его Раисе Максимовне наверняка звонили из Москвы представители интеллигенции, которой она окружила себя и мужа. Невозможно допустить, что кто-то из условных академиков, близких к Горбачеву, за это время не задавал ему прямо или через Раису Максимовну вопрос, что означает публикация в «Советской России». В кругах демократов все эти дни нарастала неуверенность и возвращался советский страх. Главные редакторы перестроечных газет, к которым вожаки интеллигенции обращались с требованием дать ответ Андреевой, объясняли им, что «против Лигачева мы бессильны».

Рукописные блокноты Горбачева за 1988 год по какой-то причине не были сожжены в конце августа 1991 года, и особое место в них занимают наброски, сделанные по поводу «письма Нины Андреевой». Черняев сложил их в отдельную папку. Там не только несколько листов вразброс, но они различны по тональности: Горбачев тщательно взвешивал свою позицию, прежде чем «перейти рубикон»

1988

[Архив Горбачев-Фонда]

В процессе подбора иллюстративного материала для этой книжки я обнаружил в Горбачев-Фонде несколько вариантов рукописных (из чего следует, что эти мысли он не доверил даже стенографистке) набросков выступления на пленуме ЦК по письму Андреевой (см. факсимиле, с. 231, 233). Это также знак того, что к решающему наступлению Горбачев готовился очень тщательно, а некоторые записи (они не датированы) указывают, что какое-то время он колебался.

К этому времени один из американских журналистов, работавших в Москве, уже нашел Нину Андрееву где-то в Петергофе, и стало известно, что письмо сначала было написано в другом виде, его помог редактировать опытный журналист, специально отправленный «Советской Россией» в командировку. Лигачеву на Политбюро пришлось признать, что он, даже если и не читал письмо до появления в газете, был в курсе подготовки публикации, а многие прямо обвиняли его в том, что именно он был ее инициатором.

Горбачев отмечает в воспоминаниях, что ему «всегда нужно было помнить об уроках Хрущева, о том, что с ним в конце концов произошло». По его собственным подсчетам, в тот момент в Политбюро он не опирался на твердое большинство: из 14 его членов к реформаторам он относил Яковлева, Медведева, Шеварднадзе, Рыжкова, Слюнькова «и еще пару человек под вопросом».

Жесткость его реакции на выходку Андреевой могла быть очень различной — соратники по Политбюро, внимательно следившие друг за другом, явно рассчитывали с помощью открытого письма сдвинуть Горбачева «вправо» (по тогдашней советской классификации). По сути, это была первая попытка реставрации, каких будет еще немало, пока они не завершатся путчем 1991 года; путчисты, как мы увидим в главе 26, тоже рассчитывали склонить Горбачева согласиться с их действиями. Не менее недели он, вероятно, советуясь с женой на их уединенных вечерних прогулках, определял собственную позицию.

Расклад сил в Политбюро оставался, судя по началу разговора на съезде колхозников, скорее фифти-фифти, но Горбачеву надо было понять, хватит ли у коллег, выдвигавших ему претензии в символическом поле, решимости отодвинуть его от реальной власти с учетом того, что уже происходило в стране. Кто из них был готов взять на себя риск продолжения или сворачивания реформ? Завещанный Лениным «демократический централизм» все еще действовал: Политбюро было готово взять ответственность за любые действия только коллективно, и в такой конфигурации позиция генсека становилась решающей.

А вот лист из блокнота, в котором, видимо, «закипая», Горбачев делал пометки уже в ходе заедания Политбюро

24–25 марта 1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Почему он на этот раз не остался «в центре», как обычно делал до этого?

Предложение части выступавших считать письмо Андреевой таким же проявлением гласности, как нападки на социализм, и не допускать крайностей с обеих сторон оставляло ему такую возможность. Но тогда Горбачев потерял бы поддержку среди интеллигенции — на тот момент самой верной ему части советского общества. Уступив консерваторам, он потерял бы поле для маневра, поэтому нажим, оказанный на него «справа» произвел обратный эффект и заставил Горбачева сдвинуться резко «влево».

5 апреля, спустя еще 10 дней после Политбюро, в «Правде» появилась подготовленная Яковлевым и поправленная Горбачевым редакционная статья, в которой публикация «Советской России» (обе редакции находились в соседних зданиях) была прямо названа «манифестом антиперестроечных сил»: «патриот не тот, кто повсюду ищет внутренних врагов». Прижавшая было хвост интеллигенция не просто вздохнула с облегчением, а немедленно ответила шквалом новых разоблачений в демократических изданиях.

Сказав «а», надо было говорить и «б»: новый уровень гласности требовал создания институтов представительства, и это предопределило последующие политические реформы, хотя общество еще не было готово к ним.

Горбачев в своих интервью не раз парировал упрек Александра Солженицына в том, что «все погубила горбачевская гласность», отвечая инвективой: «Если бы не гласность, Солженицын продолжал бы рубить дровишки в Вермонте». Он вполне равновелик Солженицыну, чтобы так иронизировать над ним, но, во-первых, это больше похоже на аргумент ad personam, неприемлемый в серьезной дискуссии, а во-вторых, Солженицын, насколько мне удалось доискаться, в такой упрощенной форме никогда этого не говорил.

Его мысль в автобиографических записках «Угодило зернышко промеж двух жерновов», которые публиковались в «Новом мире» в 1998–2003 годах, сложнее и глубже. Он не против «пиров человеческого общения», но замечает, что мало говорить — надо бы и что-то делать. «А кто-то — вывинчивается из вынужденного аскетизма — к коммерции: надо ловить, пока плывет! И такое наблюдение дотекает до нас: прежнее среди интеллигенции „лучше беден, да честен“ — что-то уже начинает блекнуть, не котируется».

Пусть и по-солженицынски витиевато, зато на редкость проницательно, находясь к тому времени уже 13 лет в изгнании, писатель еще в 1987 году (так датирована эта запись) подметил тенденцию, которую мы, так или иначе участвовавшие в перестройке в СССР, осознаем только значительно позже: под завесой «говорения» в общество и прежде всего в среду интеллигенции проникал дух стяжательства. Быть может, Солженицын не приемлет его с излишней категоричностью, но Горбачев-то скорее всего вовсе не видел этого «троянского коня» перестройки, как и большинство тех, кто поддерживал его реформы вполне бескорыстно.

Упрек гласности в «расшатывании устоев», содержавшийся в том числе в инспирированном письме Нины Андреевой, тоже не следует целиком пропускать мимо ушей. Коли уж история «наказывает за невыученные уроки», к перехлестам гласности тоже надо отнестись внимательно.

В политике, вероятно, не бывает решений, которые приносили бы только результаты со знаком «плюс», полностью лишенные «минусов». Своя оборотная сторона была и у гласности. В те годы, о которых мы говорим, я и сам находился на передовых ее рубежах и испытываю, пользуясь терминологией Карла Ясперса, чувство «метафизической вины». Но прежде чем говорить об отрицательных последствиях гласности, нужно объяснить тот уровень внутреннего давления в котле общественной мысли, которого он достиг в период застоя.

Жителям нынешних «времен», когда в интернете при желании и небольшом усилии можно найти любую информацию, а проблемой становится, наоборот, ее выбор и отсев, надо, например, пояснить, что такое были «глушилки». В СССР чтение самиздата и тамиздата само по себе грозило неприятностями, а если вы давали почитать, например, машинописные листки со стихами Иосифа Бродского вашему другу, то он мог оказаться не таким уж другом, а тайным осведомителем, или его могли задержать и «расколоть», и тогда это могло обернуться уголовным делом. В специальных залах некоторых библиотек можно было читать некоторые зарубежные газеты и журналы, но для этого требовался допуск хотя бы низшего уровня — «шестигранник» — одно время я ходил с таким в Библиотеку иностранной литературы читать газету Le Monde.

Конечно, все равно многие давали друг другу «Архипелаг ГУЛАГ» «на ночь», а были и по-настоящему отчаянные диссиденты из Московской Хельсинкской группы (МХГ), созданной после подписания СССР в 1975 году Хельсинкских соглашений с «третьей корзиной» о правах человека. МХГ выпускала «Хронику текущих событий» — бюллетень о репрессиях против инакомыслящих. Мне повезло позже бывать в гостях у Людмилы Алексеевой, которая перепечатывала этот бюллетень на машинке («Эрика берет четыре копии, вот и все! А этого достаточно», — пел Галич, а Людмила Михайловна была очень удивлена, когда я ей сказал, что это была настоящая журналистика — ведь не тиражи являются ее признаком). Но главным источником запретной информации были тогда коротковолновые радиоприемники. Портативная «Спидола» рижского завода VEF была одной из узнаваемых примет позднего советского хронотопа, но хороший приемник, как и все добротное в СССР, можно было достать только по блату.

Если в те годы вы ехали по Осташковскому шоссе на север от Москвы, вам приходилось минут десять петлять мимо загадочных мачт с огоньками наверху, не слишком высоких, но располагавшихся целыми полями и соединенных друг с другом столь же загадочной паутиной. Это и была «глушилка» — недешевое, вероятно, сооружение для создания радиопомех, которые в приемнике были слышны в виде сплошного треска. Надо было тихонько поворачивать ручку настройки, чтобы сквозь треск уловить запретный и тем еще более вожделенный «вражий голос» и что-то разобрать. В Москве и других крупных городах с этим было труднее, за городом легче, но так или иначе время от времени «голоса из-за бугра» слушали все, кому это было интересно.

СССР отвечал Западу тем же, но менее успешно. В ходе расширения гласности именно профессионалы из «зарубежных редакций», вещавших в основном на английском, немецком, французском и арабском языках, создали легендарную телевизионную программу «Взгляд» и радио «Эхо Москвы». А с 1992 года я и сам, оставаясь в штате «Комсомолки», а затем «Московских новостей», подвизался внештатным корреспондентом в московской редакции радио «Свобода» — в это время мы уже совершенно легально вещали в России на средних волнах.

Главным редактором московской редакции «Свободы» был тогда Савик Шустер, впоследствии уехавший в Киев, а его замом и редактором по новостям — Владимир Кулистиков. Окончивший факультет международной журналистики МГИМО, владевший пятью языками и перешедший на «Свободу» с должности московского собкора газеты «Аль-Хаят», Кулистиков был блестящим редактором, но не особенно скрывал и свои связи со спецслужбами (мы все в редакции были на короткой ноге). Впоследствии именно он создал, переформатировав его после уголовного дела в 2001 году против его владельца Владимира Гусинского (см. главу 16), развлекательно-пропагандистский канал «НТВ». Госдепартамент США, который финансировал радио «Свобода», не мог не быть осведомлен о таком бэкграунде Кулистикова.

В штате «Комсомолки», куда я перешел на работу в 1989-м, но сотрудничать начал намного раньше, также было два официально прикрепленных офицера спецслужб (разумеется, не считая давно имевшейся там агентуры). И с ними мы тоже были на короткой ноге — один из них впоследствии стал министром рыбного хозяйства. Аналогичные прикрепленные сотрудники, в основном поощрявшие гласность, были в тот период внедрены во все крупные СМИ. Александр Любимов — знаковая фигура перестройки, один из создателей легендарной программы «Взгляд» — сын полковника внешней разведки, как и многие его коллеги на перестроечном радио и телевидении, изначально большинство из них работало на иновещании.

«Московские новости», ставшие флагманом перестройки, издавались АПН — Агентством печати «Новости», которое было практически легальной крышей советской зарубежной агентуры, и назначение главным редактором «МН» Егора Яковлева не могло не быть согласовано со спецслужбами. Александр Яковлев, бывший посол в Канаде, тоже осведомленный по должности, что такое агентурная разведка, одно время был дружен с Владимиром Крючковым — помощником Андропова, а до этого начальником ПГУ — внешней разведки КГБ. Новость об избрании Горбачева генсеком в феврале 1985 года Яковлев и Крючков узнали первыми от осведомителя Крючкова в Кремле и немедленно за это выпили. Именно Яковлев рекомендовал Крючкова — впоследствии главного организатора путча 1991 года — Горбачеву вместо Чебрикова на пост председателя КГБ.

Обилие такой информации указывает, что КГБ рассматривал гласность не только как угрозу советскому строю, но в горбачевский период и как поле своей деятельности. Понимая связь между властью и знанием, советские чекисты старались его контролировать. Возможно, это имело целью держать гласность под контролем и гарантировать возможность в какой-то момент ее свернуть. Но это оказалось иллюзией: многие «прикрепленные» сотрудники перевербовались, будучи изначально настроены прогрессивно, а напор гласности оказался таков, что его уже невозможно было удержать в котле советской цензуры — в какой-то момент она достигла степени свободы.

На радио «Свобода» у меня, помнится, был спор с Сергеем Адамовичем Ковалевым — легендарным советским диссидентом, заплатившим за право иметь собственное мнение семью годами лишения свободы и тремя годами ссылки под Магадан. Я убеждал его, что «права человека» надо предоставлять так же, как права на управление автомобилем, после обучения и сдачи экзаменов, а он мне объяснял, что это окажется так или иначе фашизм: все упрется в вопрос, кто будет принимать экзамены. Наверное, по большому счету его аргумент весомей, но предоставление гражданских прав «не обученным» обращению с ними советским людям произвело не только положительный эффект.

Не Сергей Адамович, хотя и избранный в 1990 году депутатом Верховного Совета РСФСР, а затем и Государственной думы, оказался у рычагов реальной власти — его деятельность на посту Уполномоченного по правам человека в РФ оказалась недолгой. Совсем другие люди извлекли дивиденды из свободы, в которую стремительно — слишком стремительно — превращалась гласность.

Многочисленные публикации о сталинских репрессиях открыли многим глаза и сломали советский диспозитив. Но это произошло не окончательно: он превратился в треснувший кристалл, сквозь призму которого вообще ничего в будущем нельзя было разглядеть. Поле опыта было перепахано, а горизонтом ожиданий стало то, что антрополог Юрчак справедливо квалифицировал как «воображаемый Запад».

Гласность, похоронив тормозившую развитие страны и человека в ней советскую идеологию, создала, однако, и условия для популизма, который похоронит, в свою очередь, и перестройку — об этом подробнее мы поговорим в главах 17 и 18. При демократии, разбушевавшейся в отсутствие демократических институтов, преимущество получили те, кто умел лучше и громче проклинать советскую власть. Она заслужила большинство таких проклятий, но умение громко и задорно кричать не тождественно компетентности и умению что-то создавать. Этой разницы мы тогда просто не понимали.

Получив в 1984 году удостоверение внештатного корреспондента журнала политической сатиры «Крокодил», очень довольный тем, что там не надо было никого хвалить, а только ругать и издеваться, я успел на закате советской власти ощутить власть. Каждая моя командировка и публикация могла закончиться выговором, а то и снятием с работы какого-нибудь директора завода или хоть заведующего детским садом, а кого-то могли и посадить. Чего там: красная сафьяновая корочка крокодильского удостоверения открывала даже двери ресторанов при гостиницах, куда в те годы за отсутствием мест невозможно было зайти поужинать. Но то была отраженная власть ЦК КПСС, органом которого был журнал «Крокодил» (да и любое другое центральное СМИ).

Перестройка на какие-то недолгие годы дала журналистам власть совсем иного рода — лидеров общественного мнения по демократической модели. Слово, тиражированное «Комсомолкой» в 22 млн экземплярах или произнесенное с экрана телевизора в передаче «Взгляд», которую смотрели практически все, могло подействовать на будущих избирателей и стоило дорого. Но это была лишь модель демократии в отсутствие устойчивых институтов. Через 5–7 лет — рубежом здесь станут вторые выборы президента Ельцина в 1996-м — наше слово в самом деле купят вылупившиеся (см. главу 24) олигархи. Получив таким образом в свое распоряжение знание, они фактически получат и власть, но то и другое вскоре отберут у них силовики.

Слово «гласность», замечает Горбачев в своих размышлениях, не переводится на другие языки. Это не вполне верно: в разных контекстах «гласность», конечно, можно перевести. Но правы те иностранные журналисты и исследователи, которые предпочитают латинскую транскрипцию Glasnost, пытаясь описать совокупность всех явлений, которые были с нею связаны, в том числе настроений в обществе, его ощущений, надежд и разочарований.

Руководство партии, на словах продолжая развивать тему обреченности «загнивающего Запада», еще до Горбачева понимало, насколько советская экономика зависит от мировой. После обрушения в три раза цен на нефть, что приписывалось США, сумевшим договориться с арабскими странами о резком увеличении ее добычи, эта зависимость стала еще более очевидной. Визит в Лондон в конце 1984 года и последующие переговоры с США показывали, что условный Запад готов вести переговоры именно с Горбачевым, и это был один из важных аргументов, развязывающий ему руки и во внутренней политике. Земля круглая, и в такой геометрии параллельные линии не могут не пересечься.

В конце 1987 года издательство ЦК КПСС «Политиздат» опубликовало тиражом 5 млн экземпляров на 64 языках в 160 странах мира книгу Горбачева «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира». Сутью «нового мышления» было признание изменившейся глобальной мировой реальности, что делало неизбежным мирное сосуществование и сотрудничество стран с различными политическими режимами.

В «Новом мышлении», собственно, не было принципиально новых мыслей. Идеи конвергенции, то есть соединения наиболее привлекательных черт социализма и капитализма, на Западе высказывались с 50-х годов, в том числе убитым в 1963 году президентом США Джоном Кеннеди, а в практике социал-демократии некоторые из западных стран продвинулись гораздо дальше СССР. Мысли о бессмысленности силового противостояния высказывал премьер-министра Индии Раджив Ганди, успевший стать другом Горбачева — он также был убит в 1991 году.

Идеи глобализации и взаимозависимости в мире в 1968 году в «Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» прорабатывал академик Андрей Сахаров, чью книгу в западном издании Горбачев, по его собственному признанию, контрабандой привез почитать жене и сам, конечно, тоже читал. В 1987 году сослаться на нее он еще не мог, но в книге «Понять перестройку», изданной в 2006 году, Сахарова не забыл.

Новым было лишь то, что сторонником идеи мирного сосуществования выступал Генеральный секретарь компартии СССР, которая до тех пор строила не только всю свою риторику, но и реальную международную политику, исходя из парадигмы классовой борьбы, противостояния мира социализма миру капитализма и неизбежности пролетарской революции.

Особого фурора ни в СССР, ни за рубежом книга тогда не произвела. На ту же тему Горбачев высказывался и раньше, в частности на XXVII съезде КПСС в феврале 1986 года, но даже члены ЦК не понимали, стоит ли воспринимать его новую риторику всерьез. Призывы соединить международную политику с нравственностью, что стало фирменным почерком Горбачева, воспринимались и тогда, и сегодня в лучшем случае как утопия, а в худшем как пропагандистский трюк. Никто из западных лидеров поначалу не был склонен ему верить, за исключением Тэтчер, которую Горбачев сумел убедить в своей искренности еще в 1984 году. Она даже специально слетала к президенту США Рейгану, чтобы рассказать ему об этом, но тот был куда более крепкий орешек и публично присвоил СССР статус «империя зла», растиражированный западными медиа.

Бывший киноактер Рональд Рейган был ранен на втором месяце своего первого президентского срока в 1981 году каким-то психом, падал с лошади, болел раком, в 1983 году начал глохнуть, но без стеснения появлялся на публике со слуховым аппаратом стоимостью 1000 долларов. Он воевал с наркотиками, был ярым противником абортов и сторонником смертной казни. Позже, убеждая Горбачева, что Конгресс США поддержит любое предложение президента по разоружению, вице-президент Буш объяснял это тем, что «правее Рейгана уже только маргиналы» (так перевел фразу Павел Палажченко). А в 1984 году, проверяя микрофон перед традиционным обращением к народу США, Рейган в шутку объявил о 5-минутной готовности к ядерной атаке.

Советское руководство заявило ноту, что такие шутки могут завершиться реальной ядерной войной, но дома это сошло экстравагантному бывшему актеру с рук. По одной из не лишенных правдоподобия версий в 1985 году Рейган как раз только что договорился с Катаром об увеличении добычи нефти, цены обвалились втрое, и в этой логике ему, коротавшему второй президентский срок, оставалось только сидеть и ждать, когда СССР, который он старался втянуть в гонку вооружений в космосе, вылетит в трубу.

Рассуждая в русле диспозитива Фуко, мы понимаем, что свои шоры были на глазах у обеих сторон. После первой встречи в Женеве Рейган обозвал Горбачева (среди своих) «твердолобым большевиком», а тот его «настоящим динозавром», и в обеих характеристиках была своя сермяжная правда. Единственное, что до 1985 года роднило высокие договаривающиеся стороны, — это понимание переговоров как игры с нулевой суммой, когда выигрыш одной стороны обязательно равен проигрышу другой.

Первая встреча с Рейганом в Женеве. «Настоящий динозавр!» — так отозвался Горбачев о Рейгане (среди своих)

1985

[Архив Горбачев-Фонда]

Западные политики понимали, что проблема не только в Горбачеве, как бы к нему ни относиться — за ним стояли Политбюро с 65-летней традицией враждебности «миру бессердечного чистогана», военные и ВПК с их собственными интересами, КГБ и МИД советского образца, который тоже умел и привык работать в традициях тайных подрывных операций.

Однако Горбачев подкреплял слова о «новом мышлении» делами. Уже в октябре 1985 года он вызвал лидера Афганистана Бабрака Кармаля в Москву и дал понять, что советские войска уйдут. Докладывая об этой встрече Политбюро на следующий день, Горбачев сказал: «С Кармалем или без Кармаля мы будем твердо проводить линию, которая должна в предельно короткий срок привести нас к уходу из Афганистана». Возражал только Громыко, по поводу чего Черняев записал у себя в дневнике: «Надо было видеть иронические лица его коллег, на них будто было написано: что же ты, мудак, здесь теперь рассуждаешь: втравил страну в такое дело и теперь, по-твоему, мы все в ответе».

Козырным тузом Горбачева в этом вопросе было то, что формального решения Политбюро о вводе войск в Афганистан, как выяснилось, не было — оно было принято лишь четырьмя его членами. Намерения покинуть Афганистан на этом этапе публично еще не провозглашались, но у западных разведок соответствующие сведения, конечно, уже были.

Материалы к заседанию Политбюро ЦК КПСС по вопросу о положении в Афганистане с пометками Горбачева

16 января 1987

[Архив Горбачев-Фонда]

Серьезным сигналом для Запада стало назначение в июне 1985 года министром иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, хотя до поры до времени он тоже был загадкой для зарубежных партнеров. Как известно из воспоминаний разных участников, после назначения Громыко председателем Верховного Совета в МИДе ждали в качестве его преемника первого зама Громыко Георгия Корниенко или посла СССР в США Анатолия Добрынина. Однако Горбачев не хотел видеть на этом посту карьерного дипломата, связанного массой прежних обязательств. Ему был нужен в первую очередь человек, мыслящий с ним в унисон. Предлагая Политбюро кандидатуру своего старого друга Шеварднадзе, Горбачев объяснил этот выбор, в частности, его «восточной обходительностью».

Горбачев и его новая внешнеполитическая команда: Яковлев, Черняев, Шеварднадзе

1986

[Архив Горбачев-Фонда]

Громыко, узнав от Горбачева о кандидатуре Шеварднадзе, после некоторой заминки ответил дипломатично: «Это, как я понимаю, ваше выношенное предложение». Для бывшего секретаря ЦК КП Грузии, который прежде не имел дипломатического опыта, предложение Горбачева тоже было неожиданностью, и он согласился возглавить МИД скорее по привычке к партийной дисциплине. Но, в отличие от многих других кадровых назначений, в этом Горбачев не ошибся. Дипломаты из МИДа вспоминали, как Шеварднадзе объявил, что пришел учиться, и сначала этим и занимался, вызывая в свой кабинет «стариков» и часами выслушивая их объяснения. Он вникал во все нюансы международных отношений и протоколов, часто оставаясь для этого ночевать на работе.

От учебы Шеварднадзе перешел к выводам, о чем докладывал Горбачеву. Тот 1 февраля 1986 года заменил прежнего помощника генсека по международным вопросам на Черняева, а в марте отправил его начальника — главу международного отдела ЦК Пономарева — на пенсию и назначил на его место бывшего посла в США Добрынина. 23 мая 1986 года в МИДе прошла закрытая конференция, на которой Горбачев напрямую обратился к дипломатам не только высшего, но и среднего звена, что само по себе было беспрецедентно. В качестве главной он поставил перед ними задачу прекращения гонки вооружений и сокращение бремени оборонных расходов.

На переговорах с западными странами, говорил он, надо «перестать брать в кавычки» слова о правах человека, а в отношениях со странами социалистического лагеря «перестать всех учить», что по сути означало отказ от доктрины Брежнева. Для сотрудников МИДа, которые десятилетиями ориентировались в прямо противоположном направлении, это было слишком необычно, и с мая 1986-го по май 1987 года из 9 заместителей министра иностранных дел были заменены 7, из 115 послов 68, из 10 послов по особым поручениям 8, из 16 заведующих территориальными отделами 8.

В МИДе было образовано Управление по международному гуманитарному сотрудничеству и правам человека, в ЦК КПСС появился сектор по правам человека. В апреле 1987 года была создана совместная советско-американская комиссия по взаимодействию, которая обсуждала чаще всего персональные кейсы «отказников» (евреев, главным образом ученых, которым СССР не разрешал уехать из страны), но затрагивались и положение политических заключенных, вопросы свободы слова и даже использования в СССР карательной психиатрии. Обсуждалось расширение культурных и научных обменов.

Горбачев не раз говорил, что решения об освобождении политических заключенных и другие, связанные с правами человека, принимались им вне связи с проблемами разоружения, и их действительно нельзя воспринимать как размены баш на баш, но таким образом демонстрировалось новое мышление и создавалась благоприятная почва для переговоров по разоружению.

Первая встреча Горбачева и Рейгана состоялась 19 ноября 1985 года в Женеве, где до и после этого безуспешно вели постоянные консультации по разоружению делегации обеих стран. Эта встреча касалась слишком широкого круга вопросов: помимо ядерного разоружения, к конкретным договоренностям по которому стороны на самом деле еще не были готовы, обсуждались и прекращение войны в Афганистане, возобновление прямых авиарейсов между двумя странами, которые были отменены после вторжения в Афганистан, проблема отказников и другие вопросы.

Сторонам удалось выпустить совместное коммюнике о недопустимости ядерной войны, в которой «не может быть победителей», а также о том, что ни одна из стран не будет стремиться к военному превосходству, но это было тогда еще чисто политическое и никого ни к чему не обязывающее заявление.

По существу переговоров лидеры ни к чему не пришли, однако, как подтверждают мемуары обоих, когда Горбачев подытожил, что ничего не выходит, Рейган предложил прогуляться к домику с бассейном на берегу знаменитого Женевского озера. Там был заранее разожжен камин, и в разговоре один на один между ними мелькнула какая-то искра взаимной симпатии. Такие чувства не всегда можно рационально объяснить, но скорее всего их основой стала присущая обоим известная доля простодушия, с которым они препирались друг с другом. На высшем уровне это встречается не так часто и производит сильное впечатление, которое продолжает длиться как «верность событию».

Через неделю после Женевы Рейган со своего ранчо в Калифорнии, где он проводил отпуск, написал Горбачеву от руки письмо, чтобы тот не особенно беспокоился относительно звездных войн. Горбачев ответил на это как бы частное письмо тоже как бы только про СОИ (Стратегическая оборонная инициатива), но, как искусный обольститель, только через месяц. А 15 января он вдруг резко перевел вопрос в публичную плоскость: в порядке подготовки к ХXVII съезду КПСС заявил свою программу полной ликвидации ядерного оружия к концу ХХ века. Госсекретарь США тех лет Джордж Шульц полагал это «чертовски ловким пропагандистским ходом», что отчасти соответствовало истине, но Рейган в разговоре с Шульцем спросил: «Зачем ждать конца века, чтобы избавиться от ядерного оружия?»

Спустя девять месяцев, в течение которых дипломаты, военные и спецслужбы обеих стран занимались мелкими провокациями, а Горбачев встречался с президентом Франции Франсуа Миттераном и экс-президентом США Ричардом Никсоном, он, также находясь в отпуске в Крыму, потребовал от МИДа прислать ему концепцию новой встречи с Рейганом. Ее он тут же забраковал как отдающую нафталином и велел Черняеву готовить письмо Рейгану с предложением о встрече «в Лондоне или… (подумав, как уточняет в дневниках Черняев) в Рейкьявике». — «Почему в Рейкьявике?» — удивился Черняев. — «Ничего, ничего — на полпути и от нас, и от них, и не обидно другим великим державам!»

Дом Хёвди (на мысу) в Рейкьявике. И вот сколько народу должно было там поместиться

10–13 октября 1986

[Архив Горбачев-Фонда]

Письмо было датировано 15 сентября, Шеварднадзе доставил его 19 сентября, и после обмена шпионами, когда в СССР заодно был освобожден физик-диссидент и один из основателей Московской Хельсинкской группы Юрий Орлов, 30 сентября оба лидера подтвердили, что их встреча состоится в субботу 11 октября в Рейкьявике. Говорят, что дату выбрала Нэнси Рейган после консультаций с астрологами. Правда или нет, но она была назначена по вдохновению, на подготовку оставалось менее двух недель — так такие саммиты не готовятся, и дипломаты с обеих сторон крутили пальцами у виска.

В этом месте мы обратимся к интервью, которое Фонду Горбачева и Стэнфордскому университету США в последующие годы дал Виталий Катаев — в 1980-е зам. зав. Оборонным отделом ЦК КПСС. Этот текст, опубликованный Фондом в 2010 году в сборнике «Отвечая на вызов времени», дает представление о сложности тех вопросов, которые предстояло обсуждать в ходе переговоров о разоружении, притом что в детали мы, разумеется, погружаться не рискнем.

Как поясняет Катаев, военно-политические и военно-технические вопросы в СССР прорабатывались на 4–5 уровнях от конструкторских бюро и заводов до генсека, для чего в рамках ЦК КПСС действовали так называемые пятерка и нижняя пятерка, куда на разных уровнях входили представители Министерства обороны, МИД, КГБ, Оборонного отдела ЦК и Военно-промышленной комиссии, отвечавшей за интересы производителей вооружений. До 1985–1986 годов решающее слово оставалось всегда за военными, которым одним была доступна полная информация (в той мере, в какой она вообще отражала действительность).

Самую большую опасность с точки зрения потенциального инцидента представляли не баллистические ракеты в шахтах, а мобильные СС-20 средней дальности, которые в конце 70-х были размещены на западных рубежах СССР. Этот ход был сделан ошибочно, так как в ответ напуганные страны Западной Европы разместили у себя американские «Першинги» — те успевали поразить стратегические объекты в европейской части СССР минут на 15–20 раньше, чем советская баллистическая ракета могла бы долететь до Америки. Поскольку ракеты малой и средней дальности с ядерными боезарядами с обеих сторон были рассредоточены и их были сотни и тысячи, риск непреднамеренного пуска возрастал, и с них надо было начинать. А дальше как пойдет.

Забегая вперед, когда Горбачев и уже президент Джордж Буш парафировали договор СНВ-1 30 июля 1991 года в Ново-Огареве, им пришлось поставить свои инициалы примерно на тысяче страниц — это заняло не менее часа, поэтому президенты не стали делать это в Кремле (рассказал мне Павел Палажченко). Проекты договоров о сокращении ракет средней дальности могли насчитывать по 600–700 страниц с таблицами. Куда это все девать и как утилизировать, тогда в спешке никто даже не думал. Уничтожение таких видов вооружений тоже требует немалых денег, но эти вопросы на переговорах не обсуждались.

Горбачев, поясняет Катаев, «наверное, Клаузевица не читал, но вспомнил его формулу, что война это настолько серьезное дело, что ее нельзя доверять военным». Атрибуция этого афоризма Карлу фон Клаузевицу ошибочна, но суть верна. Горбачев, конечно, был наслышан о Клаузевице, а секретарем ЦК по вопросам обороны назначил Льва Зайкова — бывшего секретаря Ленинградского обкома КПСС. Тот не попал в армию даже во время Великой Отечественной войны: трижды убегал на фронт, но его возвращали слесарем-лекальщиком на оборонные предприятия Ленинграда. Зато уж в оборонной промышленности он был свой в доску.

Катаев справедливо утверждает, что задача разоружения сама по себе была беспрецедентна: в истории человечества, конечно, были примеры, когда тех или иных побежденных разоружали победители, но чтобы уничтожать годные к употреблению вооружения по собственной воле — такого еще не было. Но прежде чем говорить об этом с Рейганом или с кем бы то ни было, Горбачеву необходимо было «победить» своих военных и ВПК.

Перед Зайковым и Оборонным отделом ЦК была поставлена задача превратить оппонентов разоружения в соратников. «Мы, — пишет Катаев, — поехали по самым серьезным предприятиям, где самые страшные вооружения создавались. И переговорили с руководителями предприятий. Все 100 процентов отозвались, что да, надо разоружаться». Ничего другого в режиме встреч, о которых будет доложено Политбюро, директора в то время сказать и не могли, но вряд ли они были полностью искренны. В конце концов, за каждым из них стояли многотысячные трудовые коллективы, но мы также помним, что реальное снижение оборонных расходов началось не ранее 1989 года.

«Договориться» с военными Горбачеву, который умел оборачивать и поражения себе на пользу, чуть позже поможет немецкий пилот-любитель Матиас Руст. В День пограничных войск 28 мая 1987 года, пролетев по маршруту Гамбург — Рейкьявик — Хельсинки, он посадил свой легкомоторный самолет на Каменном мосту, то есть практически на Красной площади. Уже 30 мая Горбачев освободил от должностей министра обороны Сергея Соколова, место которого занял Дмитрий Язов (впоследствии — участник путча 1991 года), и командующего ПВО Александра Колдунова. К 10 июня были привлечены к ответственности 34 офицера и генерала. На какое-то время после этого руководство Министерства обороны утратило боеспособность и не могло сопротивляться разоружению.

Решающая встреча Горбачева и Рейгана в Рейкьявике произошла за пять месяцев до авантюры Руста, чей полет как минимум ее бы отодвинул, так как на его фоне СССР выглядел слишком бледно. Но у Горбачева и без того на руках были далеко не лучшие карты, что понимали обе стороны. Джокер в виде такого количества ядерных боеприпасов, малой доли которых хватило бы, чтобы разнести всю планету, был у каждого в рукаве, но такая ядерная ничья никого из них и вообще на Земле не устраивала.

Власти Исландии были, разумеется, польщены просьбой США и СССР провести саммит в Рейкьявике и предложили для переговоров одну из исторических достопримечательностей города — дом Хёвди (в переводе — «на мысу»). Он был построен в 1909 году для французского посла, что называется, на юру: с двух сторон волны, рядом ни деревца — в Исландии они вообще не очень-то растут. Дом многократно перепродавался — местные экскурсоводы рассказывают, что после того как это строение побывало во владении судьи, следующим жильцам стало являться приведение приговоренной им по ошибке к казни дамы. Во время саммита в октябре 1986 года, когда за окном все время лил дождь и такие же картины с дождем украшали внутренние стены, дама-приведение не появлялась — в доме и без нее было не протолкнуться.

Решение по месту для переговоров было принято в расчете на небольшие делегации, но за две недели они существенно разрослись — только Горбачев, не считая министра иностранных дел, начальника Генерального штаба, жены, посла, помощников и технического персонала, привез с собой двух академиков (Евгения Велихова и Роальда Сагдеева), чтобы те на ходу подсказывали ему аргументы в спорах по поводу «звездных войн». С американской стороны тоже приехало много народа, включая военных и госсекретаря Джорджа Шульца. Как только переговоры вышли за рамки формата «один на один» и к ним присоединились Шульц и Шеварднадзе, в выделенном кабинете стало не хватать места, и переводчики были вынуждены поместиться по углам стола.

Много забавных и неожиданных деталей приводит в своей книге Таубман, имевший доступ к американским источникам. Не занятые в переговорах члены делегаций теснились в двух комнатах второго этажа, американцы чертили схемы на доске, которую клали на ванну. Советская делегация могла отдыхать на корабле, который специально пришел в Исландию, а американцы жили в посольстве, которое не было рассчитано на такой наплыв народа. Там они обсуждали детали переговоров, сидя под специальным колпаком, гарантировавшим их защиту от прослушивания «KGB». В разгар дискуссии Рейган задумчиво спросил: «Интересно, если в этот колпак налить воды, в нем могут плавать рыбки?»

На пороге дома Хёвди. Переговоры еще не начались, и оба лидера сверхдержав «делают хорошую мину»

11 октября 1986

[Архив Горбачев-Фонда]

Он не любил вдаваться в технические детали. То же самое можно было сказать и о Горбачеве, но тот в преддверии переговоров стиснул зубы и потребовал, чтобы специалисты его по-настоящему натаскали в характеристиках различных типов ракет. Он намеревался ошеломить американцев масштабом предложений советской стороны, и это ему удалось. Было предложено сократить наполовину ядерные арсеналы баллистических ракет наземного базирования, на подводных лодках и на стратегических бомбардировщиках (в разных категориях преимущества были у разных сторон), взаимно снять с дежурства ракеты средней дальности в Европе, оставляя при этом за скобками те, которые были разработаны и установлены самими европейскими странами. В прежних переговорах СССР стоял на том, что в пределах оговоренного потолка межконтинентальных баллистических ракет возможен любой их микс, а теперь Горбачев заявил о готовности сократить наполовину самые мощные советские ракеты СС-18, но американцы должны были в ответ отказаться от испытаний оружия в космосе.

На этом месте Рейган поплыл и даже уронил на пол карточки с подсказками, лежавшие у него на коленях (президенты сидели в глубоких кожаных креслах), и Горбачев деликатно предложил пригласить к переговорам Шеварднадзе и Шульца. Эпизод с карточками попал в протокол встречи, но по соглашению сторон оставался под эмбарго на 10 лет как ставящий президента США в неловкое положение — Горбачев рассказал об этом лишь после смерти Рейгана.

Президенты продолжали обсуждать программу полного уничтожения ядерного оружия, что возмутило Тэтчер, как только она об этом узнала: «Второго Рейкьявика мы не переживем!» Тэтчер была сторонницей ядерного сдерживания и указывала, что такие вещи должны обсуждаться с участием всех стран, обладающих ядерным оружием.

Основные параметры будущих договоров по ракетам малой и средней дальности и стратегических наступательных вооружений (СНВ) были согласованы на встрече делегаций (советскую возглавлял маршал Сергей Ахромеев), и Шульц заверил Рейгана, что это лучшие предложения, которые когда-либо делал США Советский Союз.

Стороны были близки к прорыву, но все упиралось в программу СОИ в космосе, от которой Рейган категорически отказывался отступить, отвергая и предложения Горбачева ограничить ее на 10 лет лабораторными испытаниями. Согласно протоколам американской стороны, на которые ссылается Таубман, Рейган приводил такой аргумент: что дурного в СОИ, если мы договоримся о ликвидации ядерного оружия? Мы же не ведем речь об уничтожении противогазов, ликвидируя химическое?

Рейган грезил о размещении в космосе лазерного оружия, якобы способного уничтожать ракеты в полете, в этом, действительно, было что-то грандиозное. Эксперты с советской стороны считали программу СОИ (которая так никогда и не была реализована) в основном блефом, но в какой-то мере что-то из этого могло и получиться, хотя стоило безумных денег. Советские ученые предлагали некий асимметричный ответ, который тоже был недешев.

Рейган пытался убедить Горбачева, что СОИ гарантирует мир всем государствам и что к ней будет допущен СССР. Горбачев ему не верил. «Какого черта?!» — возмущался Рейган. Последние страницы стенограммы, опубликованной Фондом Горбачева частично, дают представление о накале страстей:

«Рейган: Вы разрушаете мне [! — Л. Н.] все мосты к продолжению моей (!) программы СОИ. Я не могу пойти на ограничения такого плана, как вы требуете.

Горбачев: В отношении лаборатории. Это ваша окончательная позиция? Если да, то тогда на этом мы можем окончить нашу встречу. …

Р.: Я хочу еще раз попросить вас изменить вашу точку зрения, сделать это как одолжение для меня, с тем чтобы мы могли выйти к людям миротворцами.

Г.: Согласитесь на запрещение испытаний в космосе, и мы через 2 минуты подпишем документ. На что могли — мы уже согласились, нас не в чем упрекнуть. Несмотря на то что наша встреча заканчивается таким образом, у меня чистая совесть перед нашим народом и перед вами. Я сделала все, что мог.

Р.: Жаль, что мы расстаемся таким образом. Ведь мы были так близки к согласию. Я думаю все-таки, что вы не хотели достижения договоренности. Мне очень жаль.

Г.: Мне тоже очень жаль, что так произошло. Я хотел договоренности и сделал для нее все, что мог, если не больше».

Рейган отказался выходить к журналистам, а отправился на военную базу, чтобы сразу лететь домой. Горбачев решил не уклоняться от пресс-конференции. Добрынин, ехавший в машине с ним и Раисой Максимовной, вспоминал, что Горбачев «очень злился и ему не терпелось обвинить в срыве переговоров Рейгана». Но когда он вошел в огромный ангар баскетбольной арены, где результатов саммита ждали около тысячи журналистов со всего мира, его (далее цитата из книги «Жизнь и реформы»), «охватило глубокое волнение, может быть больше… я был потрясен. В лицах этих людей передо мной как бы предстал весь человеческий род, который ждал решения своей судьбы. В это мгновение ко мне пришло истинное понимание того, что произошло в Рейкьявике…»

А теперь — ни с чем по домам. Переговоры провалились (позади Рейгана — переводчик Павел Палажченко)

12 октяря 1986

[Архив Горбачев-Фонда]

Согласно директиве Политбюро, Горбачев должен был обвинить Рейгана, представив того тупым исчадьем ада, что было бы вполне в советских традициях. Он не забыл его лягнуть, но достаточно мягко, сказав, что «уже были почти готовые договоренности, их только не удалось оформить». Ушлые журналисты, от которых Рейган только что сбежал, восприняли это скептически, настроение у всех было хуже некуда. Тогда Горбачев сказал: «Мы заглянули за горизонт. Это не поражение, не провал, это прорыв!» После ошеломленной паузы зал взорвался аплодисментами, по лицу Раисы Максимовны катились слезы. Рейган, который в это время должен был еще находиться на военной базе, вероятно, кусал локти от зависти, что не он придумал такой финал к этой серии фильма.

На заседании Политбюро 8 октября 1986 года, которое предшествовало встрече в Рейкьявике, председатель КГБ Чебриков возражал даже против самого слова «уступки». Горбачев и сам никогда нигде не признавался (думаю, и себе), что он уступил. Никто из комментаторов, включая склоняющихся к конспирологическим версиям, не решается привести самое простое объяснение: умело делая хорошую мину при плохой игре, Горбачев тем не менее в глазах западного мира (а он умел смотреть на себя и сквозь такие очки) имел мужество признать поражение СССР в экономической гонке с Западом.

Это одна из самых известных фотографий четы Горбачевых, но аэропорт, где на трапе самолета она была сделана, обычно не указывается. А это Рейкьявик, обратный рейс в Москву

12 октября 1986

[Архив Горбачев-Фонда]

При обсуждении рукописи этой книжки в Фонде Горбачева, которому я не премину еще раз выразить благодарность, этот мой вывод было раскритикован переводчиком Горбачева Павлом Палажченко, который к тому же присутствовал при описываемых событиях. Принимая во внимание его критику, я попробую раскрыть свою мысль подробнее.

Горбачев предложил «миру капитализма», каким он виделся из СССР до тех пор, изменить правила: от игры с нулевой суммой (zero sum) перейти к модели, при которой как в выигрыше, так и в проигрыше могут оказаться все участники вместе. Но именно СССР еще в 20-е годы ХХ века задал прежние правила, разделив ойкумену на «обреченный мир капитализма» и мир «социализма» с примкнувшими к нему национально-освободительными движениями (часто полубандитскими), который должен был неминуемо победить. Знаменитая фултонская речь Черчилля (5 марта 1946 года), которая традиционно считается объявлением холодной войны, была только ответом на претензии Сталина, подкреплявшиеся ссылкой на «единственно верное» марксистское учение.

Эту «доску» нельзя было просто перевернуть, прежде чем предложить новые правила. Само предложение разоружения и сотрудничества означало сдачу позиций в холодной войне, и не случайно западные лидеры поверили Горбачеву далеко не сразу. Именно в этой роли — с достоинством признавшего поражение — Горбачев и стал вровень с лидерами западных стран, а в какой-то момент и выше.

Сегодня мы понимаем, насколько это важно: уметь признать поражение. Но это распространялось лишь на его личный авторитет, а не на авторитет СССР.

Событие, которое завязалось еще в Женеве и которому оба президента будут продолжать «хранить верность», в Рейкьявике стало необратимо. В последующем Россия свернет на другой путь, но то будут уже совсем другие события и совсем в другом хронотопе.

В 1988 году во время трехнедельного отступления в «застой», вызванного публикацией письма Андреевой, мы повторяли друг другу шутку: надо собирать номера «Огонька», лет через десять будем их перечитывать, как самиздат, запершись дома по ночам. В самом деле, я проделал такой опыт где-то в конце 90-х, обнаружив на даче у знакомых кипу журналов за 1988 год. Читать их было неимоверно скучно: все факты к тому времени были уже известны, а из дискуссий 10-летней давности испарился присутствовавший некогда смысл. Сегодня я сожалею, что не прихватил с собой эти никому тогда не интересные журналы: смысл говорить о Сталине спустя еще 20 лет вернулся в Россию, и сам он тоже снова стал «современником» в виде памятников, которые вырастают как бы сами собой в разных концах страны.

Но какое отношение дискуссия о Сталине и сталинщине имела к тому, что происходило в стране в конце 80-х, когда в СССР вернулся Солженицын, а из ссылки в Горький — Сахаров, и политические репрессии, казалось, навсегда ушли в прошлое? Как критика Сталина соотносилась со статьями модных в то время экономистов на злобу дня на соседних полосах тех же журналов и газет?

Григорий Явлинский, который, как мы помним, чуть не сел в тюрьму за соответствующие выводы в 1983 году, предложил мне при встрече отступить в год 1955-й, на заседание Политбюро ЦК КПСС, о котором ему рассказывал его начальник в Госкомтруде, сидевший на том памятном заседании где-то сбоку.

Академик Сахаров возвращен в Москву. Встреча на Ярославском вокзале

23 декабря 1986

[Из открытых источников]

При Сталине в СССР ежегодно снижались цены — об этом любят напоминать его поклонники, забывая уточнить (а скорее, и не зная), что этому всякий раз предшествовало централизованное повышение на всех предприятиях норм выработки. На том заседании в 1955 году член Политбюро, председатель Госкомтруда СССР Лазарь Каганович доложил, что дальше повышать эти нормы уже некуда. Надо было либо возвращаться к сталинской экономической модели террора и принуждения, либо искать какой-то иной выход. Политбюро стало думать и — эврика! — нашло такое решение: план по производству всем предприятиям по-прежнему будет спускаться сверху, но право разрабатывать и утверждать трудовые нормативы надо спустить на уровень директоров предприятий.

О подорожании хлеба Горбачев говорит на Политбюро пока еще мимоходом, спокойно — слишком спокойно…

5 февраля 1987

[Архив Горбачев-Фонда]

С этого момента, считает Явлинский — специалист по нормированию труда, постигший его тонкости на предприятиях угольной промышленности, директора почувствовали себя настоящими хозяевами предприятий. Очень скоро, делясь друг с другом опытом, они научились манипулировать нормами выработки, производительности, расходов и др. — повсеместно расцвели приписки, стали формироваться «излишки». Даже там, где под крылом директоров не появились цеховики, наладившие производство левых товаров на том же оборудовании из «излишков», приписки и прямые хищения создавали психологическую атмосферу, граничащую с уголовщиной и вместе с тем совершенно обыденную.

Горбачев понимал эту проблему лучше, чем консультировавшие его академики (исключая Ситаряна в Госплане), но она оставалась для него на втором плане: он считал, что ее удастся решить политическим путем с помощью той же гласности. В самом деле, перестроечная пресса охотно разоблачала коррупцию, а такие фигуры, как следователи Тельман Гдлян и Николай Иванов, проведшие самое громкое «узбекское хлопковое дело», на какое-то время даже выдвинулись за счет этого на политическую авансцену. Но проблема была слишком запущена и слишком масштабна — за убаюкивающей и иллюзорной лицевой стороной планирования эта изнанка существовала повсеместно, и искоренение теневой экономики скорее всего означало бы развал экономики как таковой.

Были ли в СССР эксперты, понимавшие, что происходит в той части экономики, которая для академиков оставалась слепым пятном? Конечно, но только во втором эшелоне: социалистическое «знание» объявляло их знания «антисоветскими», и они оставались уделом узкого круга экспертов.

Арон Каценелинбойген в 50-е годы работал нормировщиком на челябинском заводе «Калибр», затем там же на заводе измерительных приборов, преподавал в ПТУ, а после окончания кампании борьбы с космополитами, которая в Челябинске его не достала, был принят в Институт экономики АН СССР — в 1986 году его возглавит ставший советчиком Горбачева академик Леонид Абалкин. Увы, к тому времени доктор Каценелинбойген уже эмигрирует в США, где почти сразу же получит должность профессора, а затем и кафедру в Пенсильванском университете. В 1977 году он издал в журнале «Soviet Studies» статью, посвященную рыночным отношениям в СССР, насчитав и описав 14 типов разного цвета рынков: от легального «красного» до полностью нелегального «черного».

Наибольший интерес по его классификации представляют для нас рынки, на которых оперировали граждане, занятые нелегальным производством или оборотом не запрещенных товаров и услуг (торговля цветами, репетиторство, сдача жилья в поднайм и др. — серый), и рынок, на котором сделки заключали руководители предприятий (коричневый). Вот, как это описывает Каценелинбойген:

«Технико-экономическое обоснование плана при отсутствии четких критериев используется только как средство в борьбе между двумя сторонами… Большую роль в этой борьбе играют чисто человеческие отношения. Для того чтобы получить выгодный план, подчиненные не только пытаются скрыть возможности своего предприятия, но прибегают и к различного рода подкупам вышестоящих органов.

Если возможно торговаться за большее количество ресурсов, чем нужно, то у предприятия образуется избыток ресурсов. В то же время предприятие может иметь недостаток каких-то ресурсов. Одной из причин такого недостатка может оказаться недостаточный подвоз нужных ресурсов с других предприятий, так как сам план часто не сбалансирован. Например, стало правилом планировать доставку ресурсов с новых фабрик до того, как они начали функционировать. Влияние всяких аварий на производство обычно не учитывается.

Искусство, демонстрируемое участниками советской экономической системы, заключается в способности использовать избыток товаров, которое им удалось накопить, в обмен на нужные. Есть опытные люди, которые знают, кто что имеет. Контакты могут осуществляться напрямую. Например, зав. отделом снабжения может позвонить коллеге и попросить его: „Иван Петрович, нет ли у тебя металла такого размера?..“ И.П. отвечает: „Конечно, Евсей Абрамович, найдется. Но что вы нам дадите взамен? Нет ли у вас того-то и того-то?..“ — Ответ может быть такой: „У нас нет, но я попытаюсь узнать у Виктора Иосифовича и позвоню“. Таким образом, возникают очень длинные цепочки.

Высшие инстанции понимают, что руководители предприятий действуют в основном именно так в рамках планового механизма. Вдобавок инстанции всех уровней, кроме самых высших, принимают такую процедуру планирования, так как она дает им возможность получать личную выгоду совершенно безопасным способом, — здесь трудно доказать коррупцию».

Коричневый рынок, по классификации Каценелинбойгена, формировался параллельно плановой экономике в течение десятилетий и стал рутиной. Руководство предприятий, включая начальников их структурных подразделений и отделов (особенно снабжения), действовало на этом рынке в первую очередь в интересах своих коллективов, но не забывали и о себе. В конце 80-х годов с появлением кооперативов и новых возможностей у предприятий теневые отношения стали бурно развиваться. Процесс усугублялся всеобщим отношением к государственной собственности как к ничьей, и к тому времени, когда рухнула привычная идеология, класс хозяйственных руководителей полностью созрел для обмена своего символического капитала на собственность.

Писатель Лев Тимофеев, чьи работы о теневой экономике в СССР ходили в самиздате и тамиздате, в 1985 году был за них осужден и успел отбыть два года лишения свободы в колонии для политзаключенных «Пермь-36». Впоследствии он издал совместно с Игорем Клямкиным книгу «Теневая Россия», в которой авторы подробно проанализировали коррупционные практики в различных сферах постсоветской жизни. Тимофеев, считающий теневые отношения прямым продолжением коммунистической системы, ссылается также на работу французского исследователя Алена Безансона, утверждавшего, что советская коррупция — это «проявление жизни патологической, но которая все же лучше, чем смерть». После краха СССР Тимофеев сделал вывод: «Кризис системы, совершенно неожиданно для всех, проявился как всеобщий бунт собственников».

Бурному расцвету теневой экономики, которая до этого существовала в СССР все же как маргинальное явление, способствовал ряд непродуманных, точнее — не принимавших факт ее существования во внимание законодательных решений. 19 ноября 1986 года был принят закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», по факту легализовавший мелкое частное предпринимательство. Цеховики получили возможность открыто торговать мелкими товарами и отправлять их заказчикам по почте, что раньше боялись делать, и расширили свое производство. В феврале 1987 года Совет министров СССР разрешил создание кооперативов в сфере общественного питания, бытового обслуживания и производства товаров народного потребления. В Москве и других городах появились платные туалеты — чаще всего посетители обнаруживали их на месте прежних, но не могли узнать: там хорошо пахло, играла музыка и выдавалась дефицитная туалетная бумага. Первые кооперативные рестораны были по карману лишь самим кооператорам и бандитам, но и рядовые граждане заглядывали туда, чтобы выпить рюмку и подивиться. На рынках появились те же самые или слегка переработанные продукты, которые чисто теоретически можно было купить и в соседнем государственном магазине, но там их было не найти, а здесь они предлагались по ценам в два-три раза выше.

В декабре 1988 года, когда движение кооператоров дало первые всходы, вышел закон «О кооперации в СССР», который допускал создание кооперативов «как на самостоятельных началах, так и при государственных, кооперативных и иных предприятиях и организациях».

Закон позволял расходовать наличные денежные средства из выручки кооператива, минуя обязательную промежуточную сдачу в банк. В результате на середину 1989 года четыре кооператива из пяти были зарегистрированы именно при предприятиях. Например, директор машиностроительного завода, которого консультировали юристы и успевшие освоить новые модели «комсомольцы», закрывал один из цехов и регистрировал там кооператив по производству сковородок. Он назначал себя самого или доверенное лицо председателем кооператива, а помощников его членами — их заработная плата по штатному расписанию завода составляла, допустим, 200 рублей в месяц, доход в кооперативе 500 рублей, а государство, кроме сниженных лоббистами налогов с кооператоров, не получало ничего.

С 1 января 1988 года вступил в действие принятый 30 июня 1987 года Закон о государственном предприятии (объединении), существенно расширивший права «трудовых коллективов». Это была очередная утопия, рассчитанная на высокую сознательность «рабочего класса», на деле она обернулась в отдельных случаях выборами в руководство некомпетентных популистов. Но вскоре выборы как-то забылись: директора в большинстве остались на своих местах, но получили возможность прикрывать свои экономически сомнительные, если не сказать рваческие, решения результатами коллективных голосований. Зато предприятия получили право сами планировать выпуск продукции сверх государственного заказа, который сменил прежний план, а продукцию, выпущенную сверх заказа, реализовать на свободном рынке по договорным ценам.

Закон СССР «О кооперации» был издан отдельным тиражом и шел в книжных магазинах и киосках нарасхват

1988

[Из открытых источников]

Предприятиям и кооперативам было предоставлено право самостоятельно продавать продукцию за рубеж и закупать там товары для реализации в СССР, оперируя валютой. В 1989 году появились первые негосударственные банки, легко превращавшие дешевые безналичные деньги в наличные. Государству пришлось допечатывать наличные, разгоняя инфляцию. К этому стоит добавить, что в первые годы ускорения, когда Горбачев больше рассчитывал на вливание инвестиций в прежнюю социалистическую экономику, под западные кредиты было закуплено огромное количество современного оборудования, которое в условиях той неразберихи часто так и оставалось не распакованным, но впоследствии в ходе приватизации (она официально начнется уже после эпохи Горбачева) все это достанется за бесценок новым собственникам.

Явлинский, писавший проект закона «О социалистическом предприятии» под руководством зампреда Совмина СССР академика Леонида Абалкина и зампреда Госплана Степана Ситаряна, рассказал мне, что предлагал вводить этот закон в действие постепенно, растянув процесс на пять лет, а за это время принять пакет уточняющих его документов и дать время на легальную приватизацию сначала мелкого, а затем и среднего бизнеса. Однако Ситарян, которого он пытался в этом убедить, сказал, что Политбюро уже требует отчета о принятии этого закона, и он был введен в действие уже через полгода — их хватило только на то, чтобы понаторевшие юристы успели загодя найти в нем полезные дыры. Через них стали утекать деньги, имущество, а впоследствии в ходе ваучерной приватизации утечет и куда-то ухнет вся советская промышленность.

Председатель Совета министров СССР Николай Рыжков и окружавшие его и Горбачева советники-экономисты (официального помощника по экономическим вопросам в лице Николая Петракова Горбачев принял в штат своего аппарата лишь в 1989 году) вообще не понимали, что происходит. Проводя в конце 1989 года совещание с министрами СССР, как рассказывает Явлинский, Рыжков поднял министра легкой промышленности и спросил, сколько и какой продукции предприятия этого министерства планируют произвести в 1990 году. «Вы же сами сказали, что план теперь формируется снизу, — с легкой улыбкой ответил министр. — Откуда же я знаю?» Рыжков стал кричать, что «такие министры нам не нужны» — то есть председатель Совмина сам не понимал, что написано в законе о предприятии, который был принят двумя годами ранее.

На поверхности были идеологические споры о том, допускать или не допускать в СССР частную собственность, а в глубине всегда существовала предпринимательская деятельность, органически присущая определенному типу людей, следовательно, была и эта самая частная собственность. Споры о том, как ее называть, были совершенно пустыми, но на них жировали целые академические институты. Мифические преимущества «социалистического способа производства» (не «социализма», который был частично реализован прежде всего в виде бесплатного образования и медицины) были вбиты в головы советских руководителей накрепко. Но среднее звено понимало экономическую реальность гораздо лучше и предметней, чем высшее.

Апеллируя к Сталину и борясь против «очернительства», сторонники Нины Андреевой на самом деле представляли вторую из предложенных Явлинским альтернатив: реальный социализм, основанный на страхе и принуждении. В этом тоже была своя логика, тянувшая назад в том числе и Горбачева, который представлял себе целью некий обновленный социализм, но не мог не понимать в глубине души и по опыту его принудительной (сталинистской) природы.

Выпустив предпринимательского джина из бутылки, Горбачев и его начинавшая сильно ругаться между собой команда торили обратный путь к рынку и капитализму, как это ни называй. Другого пути, кроме возвращения к рыночной нормальности, быть и не могло, как показал и более успешный опыт Китая, но не было тогда и таких прецедентов, и опыта.

Время ускорилось (см. следующую главу), а между тем предоставленная директорам уже лет тридцать по факту предпринимательская свобода была тесно связана с криминальным миром, пропитана духом подполья, полулегальных или прямо незаконных махинаций и афер, на нее влиял и слетавшийся на запах больших денег голимый криминал. Даже самые добросовестные и успешные руководители предприятий постоянно ходили по лезвию ножа и нередко становились фигурантами уголовных дел. Популярнейшая в позднем СССР «Литературная газета» вела целую кампанию в защиту попавших под репрессии директоров, регулярно публикуя о них судебные очерки с экономическим содержанием. «Хозяйственники» составляли, наряду со «спекулянтами», некоторую часть тюремного «контингента», а в местах лишения свободы у них завязывались взаимовыгодные знакомства и связи.

Политические и экономические процессы в годы перестройки шли не просто асинхронно, а как бы в разных плоскостях: не то что независимо друг от друга — напротив, очень даже влияя один на другой, но совсем не так, как это виделось тем, кто думал, что может ими управлять.

В этом месте мы обратимся к концепту темпоральности, без чего не смогли бы даже продолжить этот рассказ. Прием темпоральности позволяет вытащить из клубка истории ту или другую ниточку, чтобы рассмотреть ее более пристально. Мы и пытаемся это делать, но мне сложно структурировать эту книжку, а вам, вероятно, непросто ее читать, потому что нам приходится все время перескакивать, описывая процессы, происходящие одновременно, но очень разные, при том что у каждого из них своя скорость. В результате в одном и том же историческом (календарном) отрезке умещается множество разнородных событийных цепочек, которые то обгоняют друг друга, то отстают. Нам более или менее удается следить за ними задним числом, а в полный рост проблема темпоральности встает в настоящем времени, когда нет времени на то, чтобы распутать его клубок.

Чтобы въехать в эту непростую тему, проще всего представить, что времени вообще не существует — это изобретение человека, подметившего цикличность некоторых явлений (движение солнца по небосклону) и придумавшего «время»: например, без этого изобретения нельзя назначить встречу.

Резко взвинтился темп. В этой торопливой записке Горбачева мало что можно разобрать (как, впрочем, и в других), но интересна сама техника ее составления: видимо, Горбачев что-то кому-то говорил, одновременно делая пометки в блокноте (красная ручка), а затем Черняев (синяя и черная ручка) по памяти дописывал

1990

[Архив Горбачев-Фонда]

А что же тогда есть? Есть бесчисленное множество процессов: от пылания чужих солнц, до которых миллионы световых лет, до движения элементарных частиц, из которых все и состоит, включая нас самих. Люди рождаются и живут, у них в сознании появляются какие-то мысли, которые вообще как бы из ничего, но это тоже реальные процессы, толкающие нас на действия.

Проблема же заключается в том, что все это движется асинхронно. Есть некая уйма объектов, но каждый из них никогда не остается тем же самым: возникает, как-то развивается («становится») и исчезает. Часть этих объектов к тому же еще и субъекты: они обладают некоторой свободой выбора и волей, позволяющей им по своему почину менять направление и скорость движения.

Обращаясь к «субъекту Горбачев» в кадре его команды, а та в кадре ЦК, а он, в свою очередь, в кадре экономической и политической ситуации в СССР, а она в более широком контексте международных отношений, мы должны понимать, что все это движется постоянно и асинхронно, даже если субъекты пытаются, пользуясь своей волей, как-то синхронизировать себя друг с другом.

Некоторые процессы видны на поверхности, и их более или менее легко интерпретировать — таковы выступления членов Политбюро, пусть даже оторванные от действительности. Но другие остаются в глубине. Часть из них, например экономические, субъект Горбачев старается не упускать из виду, но не всегда может их понять, а тем более на них повлиять, к тому же разные ученые советники предлагают часто совершенно разную их интерпретацию. Между тем разные части СССР, в политическом смысле единого, в экономическом и культурных смыслах существуют вообще в разных хронотопах. «Как слово наше отзовется» в национальных республиках на местах, Горбачев, на самом деле, заранее не знает, хотя и думает, что может это планировать. А о каких-то процессах ни Горбачев и никто другой вообще не может заранее знать — кто мог предвидеть аварию на Чернобыльской АЭС?

А и узнав, субъект Горбачев не успевает адекватно среагировать, потому что теперь он находится в постоянном цейтноте — лишен психологической и даже чисто физической возможности сам себя синхронизировать со всем, что так или иначе влияет на развитие ситуации. Да и сам он внутренне тоже не синхронизирован — застряв (как субъект) какой-то частью в прошлом, он верит в единство трудящихся, которые, конечно, убеждены в преимуществах социализма, но он же, вернувшись из какой-нибудь Италии, понимает и преимущества частной собственности.

Перерыв в работе Съезда народных депутатов. Тут еще далеко не все попали в кадр, а каждый из этих депутатов, обступивших генсека, живет в своем собственном темпе и времени (как и Анатолий Лукьянов — позади Горбачева)

25 мая — 9 июня 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Меняются идеи и верования, то есть сама картина мира, видимая через «внутренние очки», но все происходит с такой скоростью, что у разных людей, включая тех, кто облечен властью или причастен к ней, оказывается разный «софт», и они перестают понимать друг друга, перестают быть совместимыми, как компьютеры, использующие разное программное обеспечение.

Все это не так критично, если общая картина статична, как было при Брежневе, когда время как бы не существовало, но становится драматично в периоды ускорения. Кто-то отстал, кто-то забежал вперед, а другой в это время побежал назад, кто-то отлетел вбок, а заменить его некем. Надо маневрировать и тасовать «состав», кого-то подтягивать, кого-то опасаться, с кем-то искать компромисс, а от кого-то избавляться: это жесткая игра уже в силу того, что каждый игрок движется в своем темпе, по своей траектории и может иной раз выкинуть что-то совсем неожиданное. Вот как сформулировал это сам Горбачев в книге 2006 года: «Мои товарищи, с которыми мы искренне, сплоченно и единодушно инициировали перестройку и прошли вместе первые ее шаги, — каждый из них имеет свой предел» (выделено Горбачевым).

Здесь Горбачев как будто пытается жестом остановить бешеную карусель съезда, но это уже не под силу никому

25 мая — 9 июня 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Между тем новое мышление, о котором толкует Горбачев, это не просто новые мысли, которые сравнительно легко изложить. Это переход на другую ступень, а иногда и через пару ступеней и куда-то вбок: от Ленина, которому Горбачев старался хранить верность до последнего и который уже только связывал ему руки, к Плеханову и Бухарину, к «еврокоммунизму» друзей-итальянцев, от сталинской модели несостоявшегося советского коммунизма к реализованной во многих странах Запада социал-демократии.

Апостолы, ставшие свидетелями преображения Христа, были ослеплены, сбиты с толку и предлагали какую-то ерунду: давай, мол, сделаем три кущи и останемся тут, на горе. Горбачев, совершив свой очередной качественный скачок через две ступеньки вбок, тоже оказывается похож на пророка, в одиночестве взошедшего на гору и теперь несущего полученные там скрижали вниз — кому? Кто его сейчас тут поймет?

Он и сам еще не огляделся, не разобрался, не искушение ли это, не западня ли от дьявола, который тоже всегда тут как тут. Горбачев пытается объяснить, что он понял на новом уровне, но он и сам еще не вполне понял, что понял. Его невнятное многословие, которое за ним начинают замечать в 1988–1989 годах, этим в том числе и объясняется: с высоты своей новой ступени он пытается объяснить себя тем, кто отстал и понять его еще не может. Между тем «колесо смеха» вращается все быстрей, раскидывая участников аттракциона в стороны — чем быстрее оно вертится, тем длиннее и невнятней приходится ему говорить.

У древних греков было два разных слова для обозначения времени и два персонифицирующих их божества: Хронос и Кайрос. Если первый нам хорошо знаком и олицетворяет календарное, обычно текущее время, то «кайрос» — это время свершения, благоприятного мига, который сложно уловить, но, если удача поймана, «кайрос» каким-то образом растягивается и не совпадает с хроносом по тому содержанию, которое успевает в себя вместить. Это некогда заметить, обходя пороги и водовороты времени «кайрос», однако, выбравшись на берег там, где течение вновь становится спокойном, мы бываем поражены числом и важностью, а часто и неожиданностью тех изменений, которые успели породить водовороты и водопады во времени «кайрос».

Прежние готовые рецепты тут больше не годятся. Талант политика, опирающегося больше на интуицию, чем на систематизированное «знание», заключается в том, чтобы угадать момент, когда надо оттолкнуться шестом или загрести веслом, то есть принять и быстро реализовать решение, в правильности которого еще надо успеть убедить других (или их принудить).

Хронос — время устойчивых структур, задающих рамки любых действий. Во времени «кайрос» возрастает роль акторов, но не ослабевает и значение структур, которые приобретают здесь отчетливый характер препятствий. Структуры ограничивают акторов как будто даже с большей определенностью (подобно порогам на сложном участке течения реки), но вместе с тем за акторами остается выбор: как именно проскочить между Сциллой и Харибдой (если это еще удастся) — а вместе с ним и ответственность. Само собой, во времени «кайрос» резко возрастает и цена ошибки.

Парадокс состоит в том, что время «кайрос» не отменяет времени «хронос», а разворачивается внутри него. Время «кайрос» мобилизует всех, кому повезло или, наоборот, не повезло (как считают китайцы) совпасть с ним в календаре «хроноса», нравится нам это или нет. Число акторов резко возрастает — они начинают сбиваться в более или менее организованные группы, а в пределе важнейшим актором — принимающим решения путем голосования — становится «народ». Событие перестройки, инициированное Горбачевым, вовлекло в режим «кайрос» массы советских людей, которым пришлось зажить совсем в другом времени и принимать важные решения в отсутствие готовых рецептов. Тут же появилась и масса советчиков, знающих, «КАК НАДО», но все они были (за небывалостью ситуации) недостаточно компетентны, а многие к тому же и недобросовестны.

Словарь Collins в первой десятке слов 2022 года назвал «Vibe shift», что означает заметное изменение культурной парадигмы того или иного общества. Дословно «Vibe» — вибрация. Давайте возьмем на вооружение это новое слово «вайб» — оно очень точно отражает именно тот резонанс, в который в ответ на слово-Событие входят значительные группы людей и даже «массы».

Тираж «Комсомольской правды», где в 1989 году я уже не застал никакой политической цензуры, достигал 22 млн экземпляров — почти по газете на каждые 10 жителей страны. После первой большой публикации в «Комсомолке» в августе 1989 года я оказался «чемпионом обратной связи»: письма читателей (в то время они заменяли нынешний отклики в социальных сетях) мне носили мешками. Очерк назывался «Я приговорил…»: отец изнасилованной и убитой девочки изо дня в день ходил в суд, куда устроился истопником, на процесс, где убийцы со скамьи подсудимых еще и смеялись над ним. Наконец судья провозгласил приговор: 10 лет лишения свободы — а ничего иного он сделать и не мог, по закону это был максимум для совершивших преступление в возрасте до 18 лет.

В этот момент отец встал со скамьи и выстрелил в главаря из самодельного пистолета. И не попал, хотя занимался спортивной стрельбой и был чуть ли не мастером спорта (сходный сюжет лег в основу фильма «Ворошиловский стрелок»). В СИЗО, где мне дали возможность встретиться с отцом, я задал ему вопрос: «Как же вы не попали?». Его ответ был: «Я не думал, что так трудно стрелять в человека». Это и стало темой очерка, в заключительной части которого я предлагал отменить в СССР смертную казнь.

В девяти письмах из десяти, которые прислали благодарные читатели, содержались проклятья, а иногда пожелание, чтобы мою дочку тоже изнасиловали и убили. Вовсе не все тогда думали одинаково, и в тех же читательских письмах в 1989 году поддержка Горбачева стремительно смещалась в сторону проклятий в его адрес и поддержки его главного оппонента — Ельцина.

«Смена вайба» не про единомыслие, скорее, наоборот. Все торопятся что-то предложить, каждый убежден, что он-то знает, КАК НАДО, и отстаивает это с пеной у рта. Демократия наделяет каждого властью — по крайней мере за кого-то или за что-то проголосовать — а следовательно, и знанием. Пусть эта власть-знание почти иллюзорна, но массовое сознание раскаляется до состояния плазмы. Вместе со старой властью исчезли прежние диспозитивы — как подпертый ею, так и отталкивавшийся от нее как от чего-то твердого. Стремительное возникновение идей (далеко не всегда удачных) даже не позволяет отвердевать верованиям, люди оказываются более чем слепы: сломанное программное обеспечение проецирует «глюки», массы жаждут простых решений, становятся внушаемы и готовы идти за тем, кто такое решение предложит, как крысы за крысоловом с его дудочкой.

На все проблемы, а в экономике — конкретно в магазинах — их возникало все больше, Горбачев отвечал расширением гласности, которая в каком-то смысле заменяла людям колбасу (ради такого можно и потерпеть). В какой-то момент непереводимая, потому что слишком расплывчатая, гласность обернулась сначала стихийно, а затем и институционально представленной публичностью.

«Вайб», заставлявший тысячи людей входить в резонанс и выходить на площади Москвы и других крупных городов, означал именно и только публичность. Мы думали, что думаем одинаково, и это создавало чувство коллективной эйфории — очень скоро окажется, что это было не так. Общим было, цитируя Виктора Цоя, только настроение: «Перемен требуют наши сердца».

Единство этих сотен тысяч обманчиво, это выяснится очень скоро

18 февраля 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Весь путь, проделанный Горбачевым, может быть представлен как сначала постепенный, а затем обвальный переход от кулуарной политики к публичной. Дискуссия в газетах между сторонниками и противниками Нины Андреевой уже была публичной политикой. Расширять гласность дальше было некуда, требовалось другое слово-Событие, открывающее следующую дверь в процессе перестройки. Это слово сначала было робко произнесено Горбачевым как «демократизация»: «демократия» не существовала в СССР без прилагательных и звучала еще слишком «буржуазно», а «социалистическая» — уже просто смешно. Тут же откуда-то явилось слово «плюрализм», которого до 1988 года вроде и не было. Сначала возник «плюрализм мнений», но и это была настоящая революция: так получалось, что мнение партии уже не является, как прежде, единственно возможным, а марксизм-ленинизм — страшно подумать! — единственно верным и всесильным учением.

Было разрешено исповедовать разные взгляды и формировать разные позиции, а из этого с неизбежностью вытекала необходимость новых институтов — представительных. Неизбежным (контингентным) стало решение не о том, какими будут новые органы власти, а о проведении демократических выборов в некий представительный орган: парламент — от французского «parler», что означает просто-напросто «говорить».

Сдвинувшись «влево» (по советской классификации) после письма Нины Андреевой, Горбачев пошел еще дальше на XIX партийной конференции, состоявшейся в июне 1988 года. Этому предшествовали три его встречи с секретарями обкомов КПСС в Москве, прошедшие в апреле, когда эхо публикации в «Советской России» еще не затихло. Горбачев призывал секретарей высказываться честно, и некоторые из них так и делали:

«Статья понравилась, — сказал первый секретарь Свердловского обкома КПСС Юрий Петров. — То, что в ней написано, совпадает с тем, что в трудовых коллективах говорят, особенно кадровые рабочие: тот ли социализм строим? Может быть, вообще не социализм строим?»

А вот как Горбачев цитирует собственные ответы на эти возражения: «Сталин совершил преступление. Для вас скажу: миллион партийных активистов расстрелян, три миллиона отправлены в лагеря. И это не считая коллективизации, которая затронула еще миллионы. Нина Андреева, если пойти по ее логике, зовет нас к новому 1937 году. Вы, члены ЦК, этого хотите? За социализм? Да! Но за какой? Такой, как при Сталине, нам не нужен».

Начало XIX партийной конференции года было обескураживающим: делегаты впервые не встали, когда члены Политбюро во главе с Горбачевым вошли в зал. Во время доклада Горбачева зал аплодировал совсем не в тех местах, где ему бы того хотелось. Продолжительными овациями были встречены лишь слова о том, что появление оппозиционных партий недопустимо, «злоупотребления демократизацией идут вразрез с интересами народа», а «без направляющей роли партии задач перестройки не решить».

В перерыве XIX партконференции. От прежнего единогласия не осталось следа

1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Между тем в докладе Горбачев объявил курс на реформу политической власти и отделение партийных органов от советских. С этой целью предлагалось провести выборы депутатов Советов всех уровней на альтернативной основе, причем все желающие должны были получить возможность баллотироваться — независимо от того, как к их кандидатурам могли отнестись региональные партийные органы. По результатам выборов предлагалось совместить должности партийных секретарей и председателей Советов всех уровней.

Разлет осколков этой бомбы выглядел еще непредсказуемо: партийные организации на местах обладали, на первый взгляд, достаточным административным ресурсом и аппаратом, чтобы обеспечить победу «своего». Но возможный провал означал кадровую революцию, которая могла начаться на уровне союзных республик, областей и даже административных районов.

Обсуждение доклада шло не по сценарию, демократы и консерваторы захлопывали выступления друг друга — это ноу-хау затем будет широко использоваться на Съезде народных депутатов. Актер Михаил Ульянов в ответ на хлопки заговорил голосом маршала Жукова, которого сыграл в кино, но другие представители интеллигенции такими навыками не обладали и что-то блеяли. Большинство на конференции было сформировано не столичными, а провинциальными комитетами КПСС, и поддержка столь радикальных преобразований, какие предложил Горбачев, по ходу конференции казалась невозможной.

Когда 1 июля дело дошло до голосования по главной резолюции «О демократизации советского общества и реформе политической системы», воздержалось два человека, против не было подано ни одного голоса, а по отдельным пунктам резолюции против высказались 145 и 209 делегатов из 4986. Такое единодушие трудно объяснить только остатками партийной дисциплины, которая расшатывалась на глазах. Выручил, наверное, все тот же «перформативный сдвиг», до сих пор вообще не предполагавший голосования «против». Каждый из противников предложений Горбачева понимал, что если резолюция об альтернативных выборах и совмещении партийных и советских должностей будет утверждена, а он проголосует против, то тем самым поставит на себе крест. Несомненно, сыграла свою роль и харизма Горбачева, в то время еще умевшего говорить на каком-то пределе убедительности, но главный метод, с помощью которого была достигнута эта невозможная победа, состоял, по-видимому, в публичности, которую все успешнее использовал Горбачев.

Практически вся XIX партконференция транслировалась по телевидению в прямом эфире, а затем самые яркие моменты повторялись в новостях, которые тележурналисты монтировали без каких-либо подсказок из ЦК. Буквально весь советский народ не отходил от телевизоров. Когда кто-то из членов Политбюро обратил на это внимание и предложил прекратить трансляцию, это было уже невозможно. Телевизор теперь вещал как бы и в обратную сторону, перекрывая шум в зале: «Перемен требуют наши сердца!»

У Горбачева были все основания остаться довольным итогами партконференции — вот текст его заключительного выступления на ней, который был предварительно продиктован им машинистке

1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Через несколько дней, рассказывает в дневнике Черняев, Горбачев вдруг предложил ему пройтись от Кремля к зданию ЦК на Старой площади пешком. Люди на улице теряли дар речи, женщины тянулись дотронуться до одежды Горбачева, как если бы это был бог. Никто в СССР в тот момент не обладал хотя бы сравнимой популярностью. Несомненная поддержка народа делала его неуязвимым для любых тайных интриг. Горбачев, благодушно предложив сделать крюк мимо гостиницы «Россия»: «Я всегда тут останавливался, когда, бывало, из Ставрополя приезжал…» — еще не догадывался, что эта победа пиррова.

Руководство брежневского СССР уже не имело стратегии, но умело реагировать на возникающие вызовы тактически. Теперь тактику в условиях цейтнота приходилось изобретать на ходу, а стратегически Горбачев взял курс на передачу власти от партии к «народу», оживив Советы и наделяя их, по сути, парламентскими функциями.

В ленинской концепции Советов они должны были стать антиподом парламентаризму, выполняя одновременно функции законодательной и исполнительной власти. Недосмотр относительно того, кто будет осуществлять исполнительную власть и как ее органы будут монтироваться с Советами в горбачевской модели, впоследствии приведет к систематическому клинчу между Съездом народных депутатов СССР и правительством Николая Рыжкова, и эту ошибку, которая обнаружится позже, Горбачеву придется раз за разом исправлять уже на уровне тактики. Но само по себе возвращение к ленинскому (лукавому) лозунгу «Вся власть — Советам» обеспечивало по крайней мере превращение населения в граждан, к чему стремился Горбачев.

К концу 1988 года все решения XIX партконференции были оформлены в виде поправок к Конституции и нового закона о выборах. Высший орган власти — Съезд народных депутатов предстояло сформировать в составе 2250 депутатов. Две трети должны были избираться непосредственно гражданами по территориальным и национально-территориальным округам, а 750 мест было зарезервировано для «общественных организаций» — львиная их доля должна была достаться КПСС (100), профсоюзам (100), ВЛКСМ (75) и другим советским клонам, фактически контролируемым партией. Эта схема выглядела уступкой партаппарату и вызвала больше всего критики со стороны «демократов», но именно по этой квоте на будущий съезд народных депутатов попадут (в основном от творческих союзов и Академии наук) будущие радикальные критики Горбачева с их стороны.

Валерий Болдин, в то время зав. Общим отделом ЦК, был свидетелем того, как Горбачев мудрил над «красной сотней» — квотой из 100 депутатов, которых на съезд делегировал ЦК. Два дня он вычеркивал одни фамилии и вставлял другие, пока, как пишет Болдин, список не стал выглядеть так, «будто составлялся для избрания в какой-нибудь творческий союз». Наряду с партийными аппаратчиками во главе с самим Горбачевым, который, видимо, счел, что его выход из партийного списка слишком ослабит и обидит партию, там оказались кинорежиссер Тенгиз Абуладзе, писатели Чингиз Айтматов и Даниил Гранин, физик Евгений Велихов и экономист Леонид Абалкин, актер Михаил Ульянов. Утверждение списка в марте 1989 года ЦК в последний раз продемонстрировало горбачевское большинство, но уже не такое устойчивое: больше всех голосов «против» набрал Лигачев (78), вторым по этому показателю стал Яковлев (59), против самого Горбачева осмелились подать голос 12 человек.

Сложно проходили выборы в Академии наук СССР (25 депутатов). Интеллигенция из многочисленных НИИ выдвинула академиков Сахарова и Дмитрия Лихачева — бывшего узника Соловков, исследователя древнерусской литературы, экономистов Гавриила Попова и Николая Шмелева. Президиум Академии вычеркнул Сахарова, но научные сотрудники, собравшие 3000 подписей в его поддержку, устроили митинг перед зданием Академии. Когда в зале собрались полторы тысячи выборщиков от институтов, они провалили 12 кандидатур из 25, предложенных президиумом, и внесли обратно в список Сахарова, Роальда Сагдеева и Шмелева, а Попов и Лихачев прошли по территориальным округам.

Выборы по округам состоялись 26 марта с повторным голосованием (если никто не набирал более 50 % голосов) 9 апреля 1989 года. В Москве с 89 % поддержки победил Ельцин, оставив далеко позади партийную номенклатуру, на съезд были избраны также историк Юрий Афанасьев, который сыграет важную роль в создании оппозиционной Межрегиональной депутатской группы (МДГ) и менее заметные фигуры «демократов». Из Ленинграда на съезд не попал ни один из кандидатов обкома КПСС, включая его первого секретаря, выдвинутого на безальтернативной основе: 130 из 240 тысяч избирателей, пришедших голосовать, вычеркнули его фамилию из бюллетеней. Благодаря впервые устроенным с помощью регионального телевидения теледебатам, убедительную победу одержал будущий мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак.

Горбачев был в восторге и успокаивал раздосадованных коллег в Политбюро тем, что среди депутатов оказалось 85 % коммунистов, при том что в прежнем Верховном Совете их искусственно формируемая квота составляла половину. Но это ничего не значило ни прежде, ни теперь: в старом Верховном Совете коммунисты и беспартийные голосовали единогласно, а на съезде члены КПСС — противоположным образом.

Неприятнее всего результаты выборов для руководства СССР выглядели в республиках Прибалтики, где победу одержали почти исключительно кандидаты, выдвинутые оппозиционными народными фронтами. Еще ранее, в феврале 1989 года, верховные советы Латвии, Литвы и Эстонии, где без всяких новых выборов большинство (включая руководящие партийные кадры) встало на сторону народных фронтов, отказались от использования русского языка в качестве государственного, чем поставили русское население, к этому времени составлявшее там до половины, в очень сложное положение.

Среди множества индивидуальных кандидатских историй заслуживает внимания избирательная кампания Сергея Станкевича, до того никому не известного научного сотрудника, специалиста по политической истории США. Отсюда он почерпнул и знания об избирательных кампаниях в западных странах и сполна их использовал: распространял листовки среди избирателей в универмагах и метро, за него агитировали волонтеры с громкоговорителями, что выглядело в тогдашней Москве небывалым новшеством. В результате он обошел на выборах 11 соперников, среди которых был выдвинутый МГК КПСС директор оборонного завода, и едва не победил в первом туре (49 % голосов).

На съезде Станкевич примкнет к Межрегиональной депутатской группе, впоследствии станет членом команды Ельцина, а дальнейшая его политическая биография окажется несколько двусмысленна. Но в 1989 году можно было с уверенностью сказать, что его победа — это поражение КПСС и триумф демократии. Первое несомненно, а вот второе — так ли?

Похоже, это был первый известный в СССР и на постсоветском пространстве случай использования политических технологий, когда в соревнование вступают не содержательные программы, а то, что спустя еще десяток лет станет пониматься под словом «пиар». Слова еще не было, не было и профессиональных политтехнологов, но более или менее свободные выборы в отсутствие партийных структур и какой бы то ни было привычки к ним у избирателей привели к возникновению явления, которого не знали в СССР: популизма.

Лист из блокнота, в котором Горбачев делал записи по ходу заседания Политбюро, посвященного утверждению списка кандидатов в народные депутаты от КПСС. Эта страница сохранилась в папках Черняева благодаря тому, что запись была оформлена как поручение генсека

2 марта 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Популизм — изнанка любой демократии: политик, который хочет обойти конкурентов, всегда обещает больше, чем они, и больше, чем он в действительности может сделать. В современном массовом обществе это явление становится еще более заметным и угрожающим (о чем мы еще будем говорить в главе 20). Но в странах устоявшейся демократии есть разделение властей, так называемые сдержки и противовесы и предохранители против крайнего популизма — прежде всего в виде выдвигающих своих кандидатов партий с понятными, обычно исторически сформировавшимися программами. Да и избирателей, постоянно участвующие в выборах, уже не так легко провести.

В СССР, кроме внутренне разнородной КПСС, партий не было, зато сильна была традиция очковтирательства, чем умело занимались все партийные чиновники, а также, вопреки мифу о сталинской дисциплине, традиция безответственности. Что касается высших руководителей, кооптируемых или избираемых из своих рядов Политбюро, тут «народу» полагалось выражать «всенародную поддержку» с помощью аккламации, для которой сатирик Геннадий Хазанов придумал мгновенно ставшее мемом словечко «одобрямс».

Любой начальник ниже рангом отвечал только перед вышестоящими по партийной линии — механизм партийных взысканий чаще всего был непрозрачен для «народа», и хотя в советской системе тоже были, разумеется, популярные (и непопулярные) секретари обкомов, райкомов и особенно парткомов на предприятиях, им не требовалось детально отчитываться в своих действиях перед «избирателями» — те голосовали за них в партийные или советские органы власти фактически безальтернативно, а продвижение по номенклатурной лестнице от популярности зависело в лучшем случае косвенно.

Советский человек был воспитан на том, что «каждая кухарка может управлять государством». В действительности Ленин говорил прямо обратное: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством… Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно». Но искажение этой цитаты не было случайным — оно отражало смирение советских людей перед тем, что если уж «кухарка» добралась до власти, то она обладает и знанием и ей надо подчиняться. Между тем в широком смысле к этой категории можно отнести всех советских руководителей после первого поколения большевиков и вплоть до Горбачева, который был первым на посту генсека, кто имел не только рабоче-крестьянское происхождение, но и настоящее высшее образование (даже два, не считая «внеклассного чтения»).

Чрезвычайно сильна была и вера в печатное слово, а в сказанное по телевизору — тем более. Советские СМИ не могли обмануть. В 1994 году телевизионный персонаж Лёня Голубков, сыгранный актером Владимиром Пермяковым в 16 рекламных роликах, без труда убедил сотни тысяч россиян вкладывать деньги в пирамиду МММ, в результате чего почти все они их потеряли (и это лишь один из многочисленных разрекламированных лохотронов). Но еще раньше, суля скорый рост благосостояния и вообще золотые горы, вкладывать голоса в свои кандидатуры избирателей подучили новоявленные политики. «Политик» здесь — явление, ведь раньше их в СССР не водилось, как и публичной политики как таковой. Первый забег выиграли те, кто обладал харизмой, а также даром выглядеть «своим», сравнимым с талантом Лёни Голубкова.

Гением популизма на уровне какого-то врожденного инстинкта стал Борис Ельцин. Появившись перед москвичами в качестве первого секретаря горкома КПСС в декабре 1985 года, он предпринял ряд публичных акций: приходил в магазины, ездил на троллейбусе (вроде бы тот самый троллейбус демонстрируется сегодня в Ельцин-центре в Екатеринбурге), привлекал к себе внимание резкими высказываниями и заставлял за собой следить. 21 октября 1987 года он выступил на пленуме ЦК КПСС с критикой культа личности Горбачева и попросил освободить его от обязанностей кандидата в члены Политбюро. Вопреки советам коллег услать Ельцина куда-нибудь послом, чего тот еще не мог позволить себе ослушаться, Горбачев, следуя провозглашенной им политике гласности, оставил его в Москве, сделав первым зам. председателя Госстроя СССР. Ельцин откровенно куролесил, как медведь, резался ножницами и падал в реку, но характер его харизмы был таков, что это, похоже, только прибавляло ему популярности. На XIX партконференции он снова буквально прорвался к трибуне, чтобы обрушить критику на Горбачева.

Горбачев голосует за кандидатов на Съезд народных депутатов. Результат он пока даже не может себе представить

26 марта 1989

[Из открытых источников]

На все еще подконтрольном партии телевидении о нем старались не говорить, но Ельцин все равно мелькал в передачах молодежной редакции, кроме того, он собирал многотысячные митинги, которые невозможно было запретить. Политическая судьба Ельцина, который противопоставлял себя Горбачеву, стала главной интригой выборов на Съезд народных депутатов в Москве, и ошеломительный результат — 91,5 % голосов в первом туре — должен был насторожить Горбачева, но он, сам не будучи популистом, тогда еще не понимал всей силы этого явления и был уверен, что сумеет поставить того на место.

Время «кайрос» открывает новые возможности не только для тех, кто находится у власти, но и для оппозиции. «Вайб», то есть резонанс, в который входят человеческие массы в таком режиме, делает их намного податливей для манипуляции, чем в обычном, нормально текущем времени. Сам процесс выборов еще до начала Съезда народных депутатов разогрел общество до температуры кипения, в том числе в национальных республиках, где беспроигрышной ставкой для популистов стали опасные националистические лозунги и посулы. В феврале 1988 года произошел никем не предвиденный погром в Сумгаите, а первый по-настоящему кровопролитный конфликт с участием войск случился в Грузии ровно за полтора месяца до Съезда народных депутатов (более подробно об этих событиях в главе 21).

Пока еще есть минутка, чтобы побыть обычным дедушкой

1980-е

[Архив Горбачев-Фонда]

Солнечный день 25 мая 1989 года стал настоящим праздником для москвичей, которые встречали толпы депутатов, идущих пешком к Боровицким воротам Кремля от метро «Библиотека имени Ленина». Вся страна бросила работу и прилипла к телеэкранам, чтобы насладиться невиданным зрелищем препирательств в Кремлевском дворце съездов.

Более чем тридцатилетней давности воспоминание о тех днях по-прежнему ярко, но смысл споров забыт, и о содержании работы Первого съезда народных депутатов СССР сегодня сказать, оказывается, как будто и нечего — вроде бы он не явил ничего, кроме публичности как таковой.

Не будем спешить с этим выводом. Вспомним историка Козеллека, с которым познакомились в главе 2: история начинается в тот момент, когда все могло быть совсем по-другому. А ведь могло, и тогда «утопическое» постановление Первого съезда народных депутатов СССР от 9 июня 1989 года, с которым мы скоро познакомимся, сегодня играло бы такую же роль, как для Англии в 1215 году Великая хартия вольностей.

Если мы хотим извлечь из истории смыслы, надо точно настроить свою оптику: сначала, следуя Козеллеку, попытаться понять явление изнутри его времени, отталкиваясь от того поля опыта и того горизонта ожиданий, которые были у участников событий, и лишь затем посмотреть на них из других «времен», включая сегодняшние. Смыслы, извлекаемые из Съезда народных депутатов, например, в 1993 году, будут не те же самые, что в 2011-м, а что нам тут сможет пригодиться, условно, в 2027-м, мы пока не знаем: история принципиально открыта, поэтому и для этого, мысля исторически, мы пересобираем современность (см. главу 4), подтягивая в нее горбачевские реформы.

Статистика, которую опубликовал «Бюллетень Верховного Совета СССР», мало что говорит о происходившем на съезде

1989

[Из открытых источников]

Плоский экран, какой сегодня висит у каждого в гостиной, в те годы мы еще не могли себе даже представить: главной деталью дедушкиного телевизора был кинескоп — вытянутая в длину электронно-лучевая трубка, так что и сам телевизор имел каплевидную форму и занимал довольно много места — вот на экране такого мы и будем наблюдать Съезд народных депутатов СССР.

Члены Политбюро во главе с Горбачевым не вышли из-за кулис в президиум, как раньше, а сидели в первом ряду, пока председатель Центральной избирательной комиссии Владимир Орлов докладывал уже известные результаты выборов. Дальше случилось первое отступление от сценария: никого не спросив, на трибуну поднялся Вилен Толпежников — врач-реаниматолог из Риги, русский, примкнувший к латвийскому народному фронту. Он предложил депутатам встать и почтить молчанием память погибших в Тбилиси. Горбачев в первом ряду тоже встал вместе со всеми, а Толпежников подал первый в новейшей истории депутатский запрос о расследовании обстоятельств тбилисской трагедии.

Горбачев, как председатель прежнего Верховного Совета СССР, временно занял председательское кресло, чтобы открыть работу съезда, но тут слова попросил академик Сахаров, которому председательствующий не решился в этом отказать. Сахаров сказал, что поддерживает кандидатуру Горбачева на пост председателя съезда условно, но кандидатов должно быть несколько, и они должны сначала изложить свои взгляды. Конкуренцию Горбачеву рискнул составить лишь один человек, но генсеку ЦК пришлось коротко отчитаться перед съездом и даже ответить на вопрос о слишком роскошной, по мнению, высказанному от микрофона в зале, государственной даче в Крыму (той самой, где всего через два года и три месяца он будет изолирован во время путча).

В таком же духе бесконечных споров и препирательств проходил весь съезд, больше похожий на митинг, в течение двух недель, с 25 мая по 9 июня. Депутаты входили в роль телезвезд, выстраиваясь в очередь к микрофонам. Следить за логикой их выступлений было трудно, но Горбачев, как признает даже возненавидевший его впоследствии Болдин, проявлял настоящее политическое мастерство, как-то дирижируя этим нестройным хором.

Выступление академика Сахарова. Горбачев пытается напомнить ему о регламенте. Но это еще только начало

25 мая — 9 июня 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Те депутаты, которые были избраны по квотам или на альтернативной основе в крупных городах, в основном поддерживали перестройку, но в большинстве считали, что она развивается слишком медленно. Это были пассионарии, но новички в политике, а какую-то общую платформу они начали искать только, когда оказались уже в зале Дворца съездов. Больше всего хлопот доставлял Горбачеву Сахаров: он не встал вместе со всеми, когда на открытии съезда заиграл гимн СССР, говорил резким картавым голосом и всегда как будто невпопад, между тем как большинство из числа избранников провинции отца водородной бомбы захлопывало и зашикивало.

Это численное большинство, которое Афанасьев назвал «агрессивно-послушным», попало на съезд по территориальным округам за пределами крупных городов под контролем прежней номенклатуры. Оно, конечно, было крайне агрессивным, но вовсе не послушным — в этом отношении ставшее мемом клеймо Афанасьева весьма неточно.

Кое-как удалось избрать из состава съезда Верховный Совет численностью 542 депутата, которому была поручена подготовка будущих законов. Ельцин, в тот момент второй после Горбачева человек по популярности в стране, при выборах в Верховный Совет оказался за чертой, но место ему уступил правовед из Омска Алексей Казанник (впоследствии Ельцин ненадолго назначит его Генеральным прокурором РСФСР, но отстранит, когда тот выполнит постановление Верховного Совета об амнистии участникам событий 1993-го, а заодно и 1991 года). Горбачев, продолжая лавировать и пытаясь как-то сбалансировать возникавшие по ходу съезда протофракции, предложил съезду поддержать предложение Казанника, хотя наверняка мог бы найти другое решение.

В последний день работы 9 июня съезд принял пространное постановление «Об основных направлениях внутренней и внешней политики СССР». Текст, который был тщательно и явно не единожды отредактирован сначала «коллективным», а в конечном виде самим Горбачевым, сегодня производит странное впечатление написанного как будто в разных состояниях сознания. Процитируем, радикально его сократив, избранные места из постановления, часть которых выглядит как битье себя в грудь, часть заведомо утопически, но за иные пассажи сегодня снова можно было бы схлопотать большие неприятности:

«Перестройка вызвала большие надежды, но пока не принесла, особенно в экономической и социальной сферах, желаемых результатов. Некоторые проблемы даже обострились… [то ли еще будет. — Л. Н.]».

«Съезд считает необходимым обеспечить быстрое наращивание производства товаров народного потребления… существенно расширить жилищное строительство… добиться повышения качества здравоохранения… подчеркивает необходимость широкого развертывания как фундаментальных, так и прикладных исследований во всех областях научных знаний, добиваясь прорывов на самых перспективных направлениях научного поиска…»

Практически ни одно из этих благих пожеланий не будет выполнено просто за отсутствием необходимых средств. Зато в поручениях, которые съезд сформулировал для Верховного Совета СССР и которые не требовали дополнительного финансирования, были обозначены ориентиры неслыханных для СССР экономических и политических реформ:

«…создать равноправные условия для развития и свободного соревнования собственности: общегосударственной, местной (коммунальной), кооперативной, основанной на аренде и паевых началах, на индивидуальной трудовой деятельности… последовательно реализовать программу перехода к конвертируемости рубля… Обеспечить полноту статистической информации, ее надежность, наладить публикацию данных об уровне и темпах инфляции…»

«Все общественные организации, в том числе и КПСС, действуют в рамках Конституции СССР, советских законов… Неправомерные действия любых должностных лиц, ущемляющие права граждан, могут быть обжалованы в суде… Съезд исходит из признания незыблемыми и священными неотъемлемых прав человека на жизнь, свободу, неприкосновенность и безопасность личности и жилища, права народов на самоопределение… должен последовательно утверждаться принцип: „Дозволено все, кроме запрещенного законом“».

«Съезд выдвигает перед органами власти в центре и на местах требование найти взаимоприемлемые решения тех национальных проблем, которые достались нам как еще одно тяжкое наследие времен произвола и беззакония… решение должно быть найдено демократическим путем в кратчайшие сроки…»

«Следует последовательно демократизировать избирательную систему… урегулировать деятельность средств массовой информации, общественных организаций, объединений и ассоциаций… Важнейшим звеном судебно-правовой реформы должно быть решительное укрепление независимости суда и выведение его из сферы какого бы то ни было ведомственного влияния…»

«В отношениях с другими странами непреложно уважение суверенитета, независимости, территориальной целостности… Опираясь на международные нормы и принципы, в том числе содержащиеся во Всеобщей декларации прав человека, Хельсинкских соглашениях, приводя внутреннее законодательство в соответствие с ними, СССР будет способствовать созданию мирового содружества правовых государств…»

Такого уровня демократических требований (но, увы, не гарантий) Россия не знала ни до, ни после эпохи Горбачева. Но они были сформулированы в модусе долженствования. Соответствующего опыта еще не было или он был только понаслышке, а ожидания были больше похожи на маниловские мечты. Между ними и реальностью разверзлась пропасть, в которую вот-вот сорвется история.

Горбачев написал на «раздатке»: «Первый день I Съезда народных депутатов войдет [видимо, пропущено: „в историю“. — Л. Н.] как день торжества демократии». Запомним это, чтобы сравнить с тем, что спустя два дня запишет в дневнике его ближайший помощник Черняев

25 мая 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Планктон — это разнородные, в основном мелкие организмы, не способные самостоятельно двигаться против течения в толще океанской воды. Планктон служит пищей для рыб покрупнее, в нем могут попадаться и водоросли, но встречаются и икринки, и мальки, которые со временем могут вырасти в крупных рыб, если их не успеют съесть те, кто стал таким раньше.

Протащив через партийные органы идею Съезда народных депутатов, Горбачев радикально перебаламутил вот это все, полностью изменив советскую политическую картину. Прежние участники политических игр оказались раскиданы по разным орбитам, некоторые были «съедены», зато добавились новые, от которых не всегда было понятно, чего ждать. Мелкие рыбешки стали сбиваться в стайки, которые постепенно становились более устойчивыми и начинали атаковать друг друга, появились и росли на глазах более крупные рыбы, которых, однако, могли съесть более ловкие. Вон они толкутся у микрофонов, стараясь перекричать друг друга, но теперь они тоже субъекты власти (а следовательно, и знания) — они по-своему нажмут на кнопки и либо поддержат предложение, которое Горбачев поставил на голосование, либо его провалят.

Революция Горбачева заключалась в радикальном изменении правил политической игры и самого понимания того, что такое политика. Есть много трактовок этого термина, что само по себе свидетельствует о неопределенности, всегда присутствующей в публичных отношениях с участием «масс». В самом общем виде их можно разделить сообразно двум взглядам: в одном случае эти отношения понимаются как вертикальные, то есть как управление, а в другом — как горизонтальные, то есть как поиск решения, наиболее приемлемого для всех.

Советские руководители очень удивились бы, узнав, что суть политики СССР и в СССР лучше всех описал немецкий правовед и философ Карл Шмитт. Даже если кто-то из сотрудников аппарата ЦК и был знаком с его работами, то никогда бы в этом не признался: Шмитт был никак не марксист и поддержал приход к власти нацистов в Германии. Он первым разглядел в политических отношениях секуляризованную форму религиозных, что было характерно для культа советских вождей и обещания «царства Божия» на земле, и мог соперничать с Лениным в ненависти к парламентаризму.

Сложные механизмы демократии и права, считал Шмитт, и в этом есть своя логика, которая делает его рассуждения весьма актуальными сегодня, не позволяют «суверену» быстро и решительно реагировать на возникающие вызовы. Правовое государство может существовать в периоды стабильности, но они в истории человечества случайны, нормальным является, напротив, «чрезвычайное положение». С этим согласился бы и Сталин, и многие условные демократы на съезде, считавшие, что реформы надо проводить в жизнь «твердой рукой» по модели чилийского диктатора Аугусто Пиночета (в то время считалось, что он добился больших успехов в экономике, хотя и казнил кучу народа после того, как прежний президент — коммунист Сальвадор Альенде застрелился из автомата Калашникова, подаренного Фиделем Кастро).

«Политическое» Шмитт определил как сферу, где происходит разделение на друзей и врагов — такому пониманию следовала и власть в СССР вплоть до прихода Горбачева: «кто не с нами, тот против нас». Горбачев и сам вырос в парадигме ленинско-сталинской интерпретации классовой борьбы, хотя к тому времени, о котором мы говорим, от нее уже отходил, признавая приоритет общечеловеческих ценностей. Но значительная часть не только партийной верхушки, но и граждан СССР по-прежнему делила сограждан на друзей и врагов, питая ненависть к появившимся первым кооператорам, а этот классовый антагонизм влиял и на настроения народных депутатов.

Горбачев предложил отказаться от деления на друзей и врагов и договориться о новом «знании» на съезде народных депутатов, по идее представлявшим все слои «народа». В таком виде «политика» уходит от определения Шмитта на противоположный фланг и напоминает делиберативную демократию, которую придумал другой немец и антифашист Юрген Хабермас. Делиберативная демократия означает выработку на основе консенсуса в ходе рациональной публичной дискуссии решений, которые учитывали бы мнение всех, кого они могут коснуться. Важнейший принцип такой дискуссии, по Хабермасу, состоит в том, что ни один из ее субъектов не может быть лишен слова, но это затягивает темп преобразований, а то и делает их вовсе невозможными, и тут Хабермас сталкивается с аргументами Шмитта и «моделью Пиночета».

Первое выступление Горбачева, еще только будущего председателя, перед Съездом народных депутатов СССР. Зал — сжатая пружина

25 мая 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Делиберативная (совещательная) демократия — не утопия, в чем часто упрекают Хабермаса, так же, как не была утопичной и мечта Горбачева совместить политику и нравственность. Но это идеальные, а не реальные модели. Горбачев, избранный Съездом народных депутатов на должность его председателя с результатом 95,6 % голосов, сразу же столкнулся прежде всего с невозможностью организовать здесь рациональную и аргументированную дискуссию: из трех признаков, по Хабермасу, присутствовал только один — она была публичной и транслировалась в прямом эфире советского телевидения. Но это лишь добавляло в шоу элементы популизма и нарциссизма и еще более затрудняло поиск рационального компромисса.

Горбачев, дирижируя выступлениями, не мог встать над схваткой, но пытался оставаться в центре, примиряя крайности. Однако навык и богатый опыт переговоров и поиска компромиссов, который был у него, как и у любого другого члена Политбюро, у номенклатуры среднего звена, образовавшей «агрессивно-послушное» большинство на съезде, отсутствовал — она привыкла или подчиняться, или командовать. У активного же меньшинства либерально настроенных разночинцев навыка достижения компромиссов не было тем более: на кухнях, где еще недавно они только и осмеливались рассуждать «о политике», никаких компромиссов никто не искал — там спорили до хрипоты, и каждый оставался при своем мнении.

Когда дело дошло до принятия решений, пусть даже самых общих, произошло ровно то, за что поносил демократию Шмитт: демократический механизм оказался непригоден для принятия решений в ситуации «чрезвычайного положения», а обстоятельства складывались чем дальше, тем более чрезвычайным образом.

Важнейшим результатом Первого съезда стали не принятые им документы, которые спустя два-три года были забыты, а то, что за две недели его работы новые политики посмотрели друг на друга, переругались, передружились и образовали протофракции — своего рода горбачевские элиты, лишь немногие представители которых, впрочем, сохранили эти позиции в дальнейшем.

Примерно в те же годы, когда проходили съезды народных депутатов, один довольно известный вор в законе, отошедший от дел, через общего знакомого попросил меня прочесть рукопись его книги. Он написал ее сам и довольно грамотно, подробно рассказывая, где, в каких камерах и с кем сидел. Я долго не мог понять, что это мне напоминало, пока не сообразил, что мысль автора перекликается с известным тезисом Томаса Гоббса о происхождении государства как альтернативы «естественному состоянию войны всех против всех». Подробно аргументируя выводы личным опытом, автор клонил к тому, что «смотрящим» (властью) в тюрьме становится не самый сильный, жестокий и даже не самый хитрый, а тот, кто умеет разрешать («разруливать») конфликтные ситуации. В этом смысле преступный авторитет в самом деле в своих кругах пользуется авторитетом, ради его повышения он эти конфликты еще и провоцирует, и подогревает. Это власть арбитра — толкователя традиций и норм («понятий»).

Горбачев в рамках Политбюро и ЦК, составом и иерархией которых он к тому же умел манипулировать, пользовался такой же властью-авторитетом. Но этот тип власти может возникать и поддерживаться лишь в небольших и персонализированных сообществах. В СССР власти-авторитету первого лица подчинялось коллегиальное руководство высшего уровня, а далее в отношении «народа» эта верхушка реализовала власть уже совсем иного свойства — с помощью издревле известных способов: кнута, пряников и идеологии, которые представляют собой лишь разные грани и степени принуждения.

Ханна Арендт в работе «О насилии» приходит к странному, на первый взгляд, выводу, что в основе власти лежит не насилие, с которым ее чаще всего ассоциируют, а согласие соответствующего сообщества, то есть опять же авторитет [в европейских языках «authority» (англ.) — один из терминов, обозначающих власть]. Насилие же, напротив, ведет к утрате авторитета. Арендт приводит пример: отец утрачивает власть над сыном в двух случаях: когда пускается с ним в споры или когда наказывает — так он встает с сыном на один уровень, и тот получает право давать собственную оценку отцу.

Горбачев оказался в своеобразной «вилке Арендт»: и принуждение, и обсуждение (спор) влекли для него утрату авторитета. Он удалил из Политбюро («наказал») слишком многих, и тем самым постоянно пополнял ряды тех, кто неодобрительно отзывался о нем за его спиной. Но он также поощрял и споры, становясь на одну ступень со всеми, в результате его авторитет в партийной среде неуклонно снижался, хотя внешне это не проявлялось до тех пор, пока за его предложения все же голосовало большинство. Дефицит этой власти он надеялся пополнить, оперевшись на «народ», то есть, по сути, он решил сменить свою собственную власть, однако это оказалось очень непростой и рискованной операцией, которую надо было произвести еще и в условиях цейтнота.

На Съезде народных депутатов Горбачев попытался действовать в хорошо знакомой ему манере арбитра, и благодаря таланту и опыту какие-то конфликты ему даже удавалось разруливать, чем он бывал наивно воодушевлен. Но в целом такой способ реализации власти оказался тут неприменим: слишком много участников, слишком мало традиции и правил, слишком высоки накал страстей и скорость развития свары, к тому же происходившей публично. С насилием (в виде отключения микрофонов) он в силу своего характера старался не частить, а вместо этого пускался в споры, то есть на глазах у всей страны, прильнувшей к телеэкранам, ставил себя на один уровень с другими депутатами съезда — чаще всего «шантрапой», как безошибочно определял ее телезритель.

Кажется, вера в «здравый смысл народа» иногда начинает оставлять Горбачева

Конец 1980-х

[Архив Горбачев-Фонда]

Нового «знания» достичь таким образом не удавалось, а знание, как мы помним из Фуко, это и есть власть. И у Горбачева она стремительно таяла: он больше не производил впечатления «знающего», кто ни попадя на съезде оспаривал у него эту роль, и некоторые даже очень успешно. Это сразу заметил умница Черняев, вопреки его желанию также включенный Горбачевым в «красную сотню» и наблюдавший за происходящим из зала. Вот как он комментировал ход съезда на третий день его работы в дневниковой записи от 28 мая 1989 года:

«И серая масса, и интеллектуалы отвергают внутреннюю, особенно экономическую политику М.С. (Горбачева). Первые — за пустые полки магазинов и кооперативные цены, вторые — за некомпетентность… Одни чешут латинскими выражениями, другие, когда не нравится, „захлопывают“ оратора, или кто-то вскакивает и (микрофона не дают) орет что-то очень грубое… Афанасьев и Ко упиваются своим интеллектуальным превосходством и над серой массой, и над начальством, включая Горбачева…»

«Его импровизации не всегда удачны. То, что он затеял дискуссию вокруг Афанасьева, пожалуй, удача, но сама дискуссия содержательно выявила, что и сам он начинает терять превосходство над залом… Если он хочет иметь то, чего заслуживает президент сверхдержавы, он должен вести себя как президент, т. е. с нарастающим акцентом авторитарности, только тогда народ (русский народ!) признает его право жить во дворце и заткнется. Если же он будет играть в демократа — „я такой же, как и вы все“, — „дача“ [имеются в виду объяснения по поводу дачи в Форосе. — Л. Н.] обернется дискредитацией, потерей авторитета…»

«На пленумах ЦК все поднимались с мест, когда Горбачев входил в зал, даже хлопали. Конечно, не так, как при Брежневе или Черненко, но все же… На съезде никто даже не пошевелится, когда Горбачев из той же угловой двери появляется в зале. Это уже перемена в психологии, это уже значительно. Часто в перерывах Горбачев ходит в фойе, собираются вокруг него группы по несколько десятков, большинство же продолжают прохаживаться, разговаривая друг с другом или сидеть на своих местах. Хватит ли у него (ведь это Русь, Россия!) содержательного авторитета, чтобы, поправ внешний, удержать уважение к себе? Народ наш неблагодарен и забывчив. Сейчас, в эпоху распада всяких норм и устоев, всяких формальностей, в этом новом явлении есть опасность…»

«Остается удивляться, как государство смогло просуществовать еще два года…» — заключает Черняев в своем послесловии к записям за 1989 год при подготовке дневников к публикации в 2010-м. Ему вторит другой помощник Горбачева — Георгий Шахназаров: «Эти выборы не были победой. Но это обнаружилось не сразу».

Горбачев, несшийся по своей орбите, их не слышал. Он всегда хотел быть понятым, из-за чего все время говорил, говорил и говорил (так объясняет его многословие и Раиса Максимовна в «О чем болит сердце…»). Между тем, чтобы оставаться у власти (в России!), он должен был сохранять загадочность и (еще раз сошлемся на Черняева) «вести себя с нарастающим акцентом авторитарности». Но тогда это был бы уже не Горбачев.

Лист верстки дневников Черняева с его собственноручной правкой, посвященный оценке первого Съезда народных депутатов СССР

[Архив Горбачев-Фонда]

То, о чем говорит Черняев и что Горбачев терял на съезде на глазах не только у депутатов, но и у всей страны, называется легитимностью. Это категория не юридическая, а социологическая, она отсылает к нигде не зафиксированному «общественному договору», в соответствии с которым общество (понимаемое как нечто цельное) считает вот эту власть для себя оптимальной и готово с ней сотрудничать или, на худой конец, до каких-то пор ее терпеть.

Макс Вебер, который ввел концепт легитимности в социальную теорию, различал три «идеальных» типа власти: традиционный, харизматический (власть пророка) и рациональный (легальный). Говоря об идеальных типах, Вебер подразумевал, что они могут как-то комбинироваться, перетекать один в другой, и на практике всегда есть те или иные нюансы (понятие комбинированной легитимности применительно к современной России развивает профессор Андрей Медушевский). Горбачев же попытался не просто на ходу, а на страшной скорости «переобуться в воздухе»: сменить один тип власти на другой.

Генеральным секретарем ЦК Горбачев был избран как кандидат, в наибольшей степени устраивавший остальных, то есть его легитимность в этом кругу изначально основывалась на рациональности, хотя и с традиционной ее компонентой тут было все в порядке. В глазах советских людей, в большинстве тогда еще ничего про него не слышавших, он был наделен, конечно, традиционной властью: три года назад был Брежнев, а теперь стал Горбачев — что от этого меняется? Но все стало меняться, а поскольку это соответствовало общественным ожиданиям (хотя все ждали не одного и того же), в какой-то момент легитимность Горбачева в глазах «народа» приобрела харизматические черты: в нем увидели пророка, наделенного особым новым знанием.

Отдаляясь от марксизма-ленинизма, Горбачев пожертвовал традиционной легитимностью в узком кругу партийной верхушки, но с помощью умелых маневров и способностей к компромиссу сохранял рациональную легитимность, пока утрата традиционной не перевесила — это произошло где-то на рубеже XIX партконференции в 1988 году. Гласность позволила ему с лихвой компенсировать эту потерю, фантастически нарастив харизму в широких общественных кругах. Но тут у него появились конкуренты — в первую очередь Ельцин, которого он недооценил, надеясь в нужный момент переиграть его в поле рациональности, но разум, как оказалось, тут уже не работал. Расшатав партийную вертикаль и продолжая вести себя двойственно по отношению к «силовикам» (такого слова тогда еще не было), он почти утратил доступ и к инструментам «кнута», а вместо «пряников» в силу стремительного ухудшения экономической ситуации у него в запасе оставались только обещания…

Горбачев пока еще уверен, что сумеет поставить своего соперника на место (с Ельциным на одной из пресс-конференций)

1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Но такого-то добра у нарождавшейся здесь же, на съезде, демократической оппозиции, не столь отягощенной чувством ответственности, было куда больше! Ельцин и последовавшие его примеру секретари союзных республик, спекулируя на лозунгах экономической самостоятельности часто с националистическим оттенком, быстро обгоняли Горбачева по уровню харизматической легитимности. Он не был популистом и верил в свои обещания или, по крайней мере, готов был ответить за их невыполнение, а новые игроки (или переобувшиеся старые), обращаясь к «массам», сулили золотые горы, думая только про приз в виде поддержки «электората» (см. далее), а не о том, как отвечать по этим векселям. Достаточно сказать, что Ельцин, строивший свою первоначальную риторику на борьбе с номенклатурными привилегиями, оказавшись у власти, не только вернул эту практику на место, но и существенно расширил ее в экономической сфере, где первые «большие деньги» делались именно за счет привилегий, в первую очередь экспортных и импортных квот и таможенных послаблений.

Еще одно своеобразное определение политики, которое поможет нам разобраться, что происходило на Съезде народных депутатов СССР, дает современный французский философ и политический теоретик Жак Рансьер.

Рансьер считает политику вообще крайне редким явлением, так как государства (нации, сообщества) обычно пребывают в состоянии «полиции» — это слово он использует в первоначальном значении «порядок». Существует обычный порядок господства, время от времени сменяемый порядком мятежа, а «политика» мелькает накануне возможного изменения порядка господства, когда появляются субъекты, которые ставят вопрос о новом распределении равенства.

Поясняя свою мысль, Рансьер приводит пример сецессии — демонстративного ухода плебеев на Авентинский холм в Древнем Риме в 494, 449, 445, 342 и 287 годах до н. э. Когда плебеи, выполнявшие важные функции, связанные с ремеслом и торговлей, проделали этот фокус в первый раз, они поставили патрициев в сложное положение. Проблема была даже не в том, что перестали функционировать рынок и что-то другое, а еще и в том, что в представлении патрициев плебеи обладали лишь голосом (как коровы), но не логосом в смысле разума и речи. Как можно было о чем-то договариваться с коровами? Но пришлось признать и за ними некоторый «логос» — с помощью сецессий плебеи постепенно добились учреждения сложных институтов: неприкосновенных народных трибунов, представлявших их интересы в отношениях с патрициями.

Накладывая схему Рансьера на брежневский СССР, мы понимаем, что общество находилось тогда в состоянии глубокой «полиции»: каждый знал свой шесток и никуда не рыпался. Реформы Горбачева сменили порядок господства на порядок мятежа, и в промежутке перед возвращением к порядку господства уже в следующем хронотопе промелькнула «политика»: по телевизору советские люди увидели как будто новых трибунов. Но кого они представляли?

Горбачев считал, что «народ», в здравый смысл которого свято верил. Но Рансьер очень точно замечает, что в «народе» всегда остается какая-то неучтенная часть, то есть само это понятие — фикция. Тем не менее в парламентской «говорильне» новые депутаты требовали изменить порядок равенства уже не просто так и от себя, а от лица тех групп или слоев советского общества, к чьей поддержкой они, по идее, апеллировали. В свою очередь, прежний «единый советский» народ превратился в разномастный «электорат», своего рода пирог, который делили эти новые политики, усиливая свои позиции по сравнению с прежней номенклатурой. С избирателями уже нельзя было не считаться, и сам электорат это тоже начал понимать: у него появился логос — «голос», которым можно было свободно распорядиться на выборах.

Событием на Съезде народных депутатов, которое мы чуть было не просмотрели, стараясь не отводить взгляд от Горбачева, стало появление своего рода зачатков партий, протофракций, важнейшей и активнейшей из которых стала Межрегиональная депутатская группа (МДГ). Образованное на базе московских и ленинградских клубов избирателей, где вскипела предвыборная активность, а также предвыборного штаба Ельцина, это ядро постепенно притянуло к себе ленинградцев, покинувших свою территориальную фракцию, и депутатов из других регионов. В первой конференции МДГ, состоявшейся после окончания съезда 29–30 июля 1989 года, приняли участие уже 388 народных депутатов.

Среди них было много ярких личностей, и единственным лозунгом, который смог их объединить, был: «Нет статье 6 Конституции СССР» (о руководящей роли КПСС). В остальном это были разные люди с разными идеями и амбициями. Сопредседателями МДГ были избраны Сахаров, Ельцин, Афанасьев, Гавриил Попов и академик Эстонской академии наук Виктор Пальм. После смерти Сахарова в декабре 1989 года лидерство благодаря своему «таранному» потенциалу захватит Ельцин, который к Съезду народных депутатов СССР изначально относился без энтузиазма, на заседания Верховного Совета ходил редко и уже лелеял замыслы создания противостоящих ему аналогичных структур на уровне РСФСР.

В борьбе с другой депутатской группой «Союз», объединявшей, если грубо, партийную и советскую номенклатуру, демократы представляли — кого? Безусловно, в то время интеллигенцию, хотя всего несколькими годами ранее Ельцин был бы ею, несомненно, отвергнут. Экономисты и гуманитарные ученые, составлявшие костяк МДГ, в тот момент придерживались в основном крайне правых (уже в современном понимании) взглядов и возлагали наивные надежды на «невидимую руку рынка». В этом МДГ поддерживали (в том числе материально, что было немаловажно в плане создания организационных структур) только что появившиеся будущие олигархи, сложно связанные через бизнес и с представителями противоборствующей депутатской группы «Союз».

Эта конструкция напоминает то, что Жиль Делёз назвал сборкой, или машиной, обращая внимание, что она составлена из вещей, принадлежащих как бы к разным мирам — в его любимом примере это Оса и орхидея. Комбинация настолько буднична, что мы проходим мимо, не задумываясь, а если вдуматься: какое вообще они имеют отношение друг к другу? Однако в рамках более широкой «сборки» Оса, опыляя цветок, становится «немножко орхидеей», а новые цветы, получающиеся в результате рассеяния пыльцы, — «немножко осами». Эту логику развил Бруно Латур, заметивший, что эффект производят «сборки», составленные из людей, идей и вещей. Только такие комбинации в истории науки, которую анализирует Латур, производят эффект, но людям не следует чересчур кичиться перед «вещами»: без них ничего бы не получилось. Однако прорывы чаще всего случаются как результат неожиданных комбинаций, проб и ошибок.

Если глядеть из зала Съезда народных депутатов, в наличии были какие-то «вещи» (экономика), но чаще всего ненужные (как костюмы, которых никто не носил), а нужные, если и были, то лежали не там, где надо, и где о них не знал Госплан. Не было главного — технологий. Такая вещь, как нефть, до этого позволявшая закупать технологии на Западе, подешевела по отношению к ценам 1985-го более чем в три раза.

Из этой комбинации «демократы», которые стали депутатами, в основном ругая советскую экономику, должны были родить идеи, как ее можно преобразовать (у номенклатуры, кроме сохранения власти, идей, в принципе, не было). «Машина» Делёза — Латура иногда (случайно) эффективна, но никогда не прочна: ее компоненты соединяются ad hoc — для решения конкретной задачи. Что могла наскоро родить такая «сборка», кроме концепции «Laissez faire», то есть принципа невмешательства государства в экономику?

Сопредседатели МДГ: профессора Юрий Афанасьев и Гавриил Попов, академик Сахаров и недавний партийный функционер Ельцин. Такая «сборка» не могла просуществовать долго, но, возможно, если бы Андрей Сахаров не умер в декабре переломного 1989 года, отношения между Горбачевым и Ельциным могли бы сложиться как-то по-другому

1989

[Архив Ельцин Центра]

Союз сторонников капитализма в духе Эйн Рэнд (американская писательница русского происхождения, своего рода икона капитализма, воспевшая его в бестселлере «Атлант расправил плечи») и традиционно социал-демократической русской интеллигенции, в принципе, был противоестественен. Если бы политический процесс развивался не так стремительно и в какие-то моменты насильственно, из этой каши должны были бы выкристаллизоваться партии и институты. У плебеев Рима на это ушло два века — трибуны не были просто балаболами, они превратились в институт. У советских людей на это не хватало терпения, а нормальный политический «делиберативный» процесс вскоре был прерван путчем 1991 года, роспуском Союза ССР и последующими событиями 1993 года.

Советское общество, бывшее до той поры вполне монолитным в смысле своего равнодушия к политике, в этом месте тоже встрепенулось и, повинуясь «вайбу», входя в резонанс, вывалилось на улицы на многотысячные демонстрации и все чаще в поддержку уже не Горбачева, а его политических конкурентов.

Конечно, мы и сами (отцы и матери тех, кому я в первую очередь адресую эту книжку) выходили на площади в ни с чем не сравнимом восторге свободы и единства. Теперь понятно, что это далеко не было демократией — это было то, что испанец Хосе Ортега-и-Гассет еще в 20-е годы прошлого века назвал «восстанием масс»: массовый человек «подобен избалованному ребенку с врожденной неблагодарностью ко всему, что могло бы облегчить ему жизнь».

Юлий Нисневич, также подробно рассматривающий причины неудачи горбачевских реформ сквозь призму, предложенную Ортегой, делает важное добавление: речь шла о «восстании советских масс». Массовый советский или «простой советский человек», по классификации Юрия Левады в его одноименной книге, наряду с усредненной самоуверенностью, обладал также рядом специфических свойств, в первую очередь черно-белым видением мира и убежденностью в том, что все ему что-то должны и прежде всего государство.

Вот вы — те, кто дочитал мою книжку до этого места — образованные люди, приобретшие навык самостоятельного мышления. Не отдавая себе отчета, мы исходим из того, что и другие такие же. А это не так. В такой иллюзии пребывал и Горбачев. А это аберрация нашего зрения, противоположная другой и еще более губительной крайности — высокомерию. Вооружимся же добродушной иронией, чтобы занять правильную позицию где-то посредине!

Там, на этих радостных митингах 90-го, разворачивалась не политика по Хабермасу, в смысле попытки договориться друг с другом, а скорее снова «политическое», по Шмитту, — в смысле разделения на друзей и врагов. Так это происходило в Москве и других крупных городах России, зато на национальных окраинах империи это разделение обернулось кровью.

В числе главных своих ошибок Горбаче называет, наряду с запозданием с экономическими реформами, недооценку взрывной опасности национальных противоречий в СССР. Мне кажется, этот упрек он неправильно адресует только себе и своим соратникам — его должно разделить большинство советских людей. Андрей Амальрик, историк по образованию, был, наверное, единственным, кто в эссе «Доживет ли СССР до 1984 года?», за которое он был осужден и отбыл наказание, еще в 1969 году предсказал распад Союза, правда, в результате нападения Китая. Но той ожесточенно-варварской формы, в которой национальные противоречия проявили себя в конце 80-х, никто не мог себе и представить.

Выросший в СССР в 60–70-е годы, много поездивший по стране во второй половине 70-х и в 80-е, я могу свидетельствовать, что национализма в той форме, в которой он как бы вырвался из адских подземелий в 1988-м, в брежневском СССР не было. Литература и кино тех лет были гуманистичны, а пропаганду агрессии и национализма не пропускал сложный механизм советской цензуры. Фильм «Мимино», снятый выросшим в Москве грузинским режиссером Георгием Данелией и с легкой иронией воспевавший дружбу народов СССР, был с восторгом принят советскими людьми всех национальностей. Основные институты социализации: школы, вузы, армия и тюрьмы — в плане межнациональных отношений были внутренне демократичны, и такой уравнивающий всех интернационализм в качестве преобладающего фона стал, возможно, единственной составляющей коммунистической идеологии, которая в самом деле прижилась в тогдашнем советском диспозитиве, и в «запасном» даже лучше, чем в официальном.

Сегодня фонтан «Дружба народов СССР» — просто одна из диковин ВДНХ. А представления об этой дружбе советских людей было наивным, но чаще всего искренним

[Из открытых источников]

Что было как в дискурсе пропаганды, так и в массовом сознании, так это парадигма «старшего брата» в виде как бы снисходительного похлопывания по плечу всех нерусских. Эта была, строго говоря, даже не этническая позиция. «Старший брат» жил не в России, а в СССР, интуитивно он определялся — вполне в русле постулата Фуко — скорее как тот, кто знал, «КАК НАДО», за кем подразумевалось право решать за других, как правильно жить. В такой конструкции к «старшему брату» примазывались и поддерживавшие ее представители национальных элит. Это казалось настолько естественным, что преобладавшие в населении практически всех крупных городов этнические русские и украинцы даже не задумывались над привилегированным и, в общем, имперским модусом такой позиции.

На это обратил мое внимание эксперт по национальным отношениям и этнополитике Эмиль Паин, которого я попросил предварительно почесть эту главу и после чьих замечаний мне пришлось существенно изменить ее тональность. Он очень точно указал на сохранившийся и у меня самого еще из того диспозитива «этнический дальтонизм»: не то чтобы мы, большинство городской интеллигенции тех лет, были подвержены каким-то национальным предрассудкам, скорее наоборот: мы проходили мимо национальных отличий. Между тем это наше «великодушие», вероятно, обижало тех, кто понимал, что они «меньшинство», а часто и страдал, как советские евреи или выходцы с Кавказа, от бытового национализма или системных притеснений. Обиды накапливались, в какой-то момент выплеснувшись в понятное: «Мы есть, и мы другие».

Но это касалось российских городов, а в тех регионах, где «меньшинства» составляли на самом деле большинство или значительную часть населения (как, например, в Казахстане), ситуация была куда более взрывоопасной. Данелия не снял бы никакой «Мимино», если бы сценаристу Резо Габриадзе на место грузина пришло бы в голову поместить азербайджанца — конфликт, в эпицентре которого окажется Нагорный Карабах, тлел, не затухая, к тому времени более 70 лет. В других республиках СССР пороху добавляли выселенные по приказу Сталина и не получившие возможности вернуться народы: крымские татары, поволжские немцы, турки-месхетинцы. Пока молчала, насупившись, Прибалтика, где, как и на Западной Украине, партизанская война не прекращалась до начала 50-х, но три основных этноса, исторически населявшие прибалтийские республики, никогда не были согласны с ролью «младших братьев».

Горбачев был, несомненно, стихийным интернационалистом: в его окружении были люди разных национальностей, к которым он относился с одинаковым уважением (или неуважением), нисколько об этом не задумываясь. Национализм вообще мало касался высшего уровня властных и интеллектуальных элит, на низовом уровне он воспринимался как данность, а вот на среднем — условных вторых секретарей и части интеллигенции — накапливался ресентимент. Но это редко проговаривалось вслух за пределами замкнутых групп, и не только у Горбачева, но и у большинства советских людей тут было слепое пятно.

Ленинские взгляды на национальный вопрос были обусловлены конъюнктурными соображениями захвата и удержания власти, Сталин проявления национализма внутри СССР жестоко подавлял, хотя сам депортировал целые народы и произвольно кроил границы. Мины были заложены, но их часовой механизм сработал лишь спустя десятилетия, когда хватка насилия ослабла, а право наций на самоопределение, закрепленное в советских конституциях до этого момента чисто декларативно, сыграло роль детонатора.

У советской гуманитарной науки, пытавшейся объяснить все с классовой точки зрения, не было даже инструментов для прогнозирования скорого взрыва межнациональных конфликтов, а до конца 80-х в СССР не было и особого спроса на решение такой проблемы. Можно ли было предвидеть и как-то если не предотвратить этот взрыв, то придать ему более цивилизованные формы? Вероятно, да, но для этого нужна была другая социология, долгое время находившаяся в СССР если не под запретом, то под большим подозрением, а кроме того, нужно было еще и такое Политбюро, которое хотело бы слушать не только увенчанных лаврами академиков.

СССР представлял собой очень сложную и во многом исторически случайную «сборку», и разные ее элементы существовали в разных временах: литовский Каунас представлял собой совсем иной хронотоп, нежели каракалпакский Нукус. Взгляд на национальный вопрос тоже имеет множество градаций: от нормального ощущения собственной культурной идентичности и доброжелательного любопытства по отношению к чужой до убежденности в неравноценности людей разной крови, что уже и есть нацизм.

Эмиль Паин, глубоко исследовавший этот вопрос, определяет национализм как концепцию совмещения национального и политического, что находит выражение в идее национального суверенитета. С такой точки зрения бытовые национальные предрассудки не заслуживали называться национализмом, и Паин свидетельствует, что в СССР до 60–70-х годов его как такового не было. Затем он появился в форме «диссидентского национализма», но, хотя таких диссидентов в Прибалтике и на Западной Украине было немало, их голос широким массам соответствующих этносов был слышен еще слабо.

В одной из самых страшных позднесоветских тюрем — отдельном бараке особого режима на территории колонии «Пермь-36» — содержались украинские, эстонские и другие националисты, которые признавались особо опасными рецидивистами уже по второй ходке; для этого, выйдя первый раз на свободу, им достаточно было просто повторить свои «националистические» высказывания. До 2011 года на территории «Перми-36» существовал созданный энтузиастами «Мемориала» (признан иностранным агентом и ликвидирован) музей, где проводился ежегодный фестиваль «Пилорама». Я беседовал там с одним из бывших узников особого барака — эстонским профессором-орнитологом. Это был рафинированный интеллигент, вслепую определивший географию места, куда его привезли, по пению птиц. Ему и в голову не пришло бы ставить свою эстонскую идентичность выше любой другой, во всяком случае публично. Эти националисты говорили только об отделении своих республик от СССР. Так в 60–70-е годы в основном в Прибалтике и западных областях Украины сформировались течения национального сепаратизма.

На следующем этапе, в 70–80-е годы, Паин отмечает появление «номенклатурного национализма», который сначала имел скорее спекулятивный характер, позволяя республикам вести торг с центром, отчасти противопоставляя себя ему. При принятии союзными республиками своих конституций после появления Конституции СССР 1977 года, что было в целом скорее формальностью, совсем не формально встал вопрос о государственном языке. В апреле 1978 года в Тбилиси прошла невиданная в СССР 100-тысячная демонстрация против лишения грузинского языка статуса государственного, и Москве пришлось уступить, а вскоре аналогичные нормы о государственных языках были закреплены и в конституциях других закавказских республик (притом что власти и население Прибалтики на такие протесты тогда еще не решились).

Паин находит истоки номенклатурного национализма в решениях пленума ЦК КПСС 1964 года, когда, желая заручиться поддержкой региональных секретарей при свержении Хрущева, организаторы предложили отменить в уставе КПСС правило о ротации партийных кадров. В результате многие первые секретари компартий республик занимали свои посты практически пожизненно: к началу перестройки Динмухамед Кунаев правил в Казахстане 22 года, в Узбекистане Шараф Рашидов 24 года, то же и в Киргизии, немногим меньше в Таджикистане и Молдавии. В республиках сложились за эти долгие годы иерархичные клиентелы, часто сросшиеся с теневой экономикой и глубоко пронизанные коррупционными связями.

В обмен на то, что Брежнев закрывал на это глаза, республиканские секретари придушивали и держали под контролем стихийные националистические силы, но в случае чего могли в любой момент ослабить эту хватку. В этом смысле показательны события в Казахстане, случившиеся, когда Горбачев в 1986 году решил заменить первого секретаря ЦК Кунаева Геннадием Колбиным, переведенным из Ульяновского обкома КПСС. Претензии к Кунаеву были обоснованы и заключались именно в протекционизме: преобладавшее в Казахстане к тому времени русское и украинское большинство было непропорционально слабо представлено на партийных и других номенклатурных должностях, а также среди преподавателей и студентов вузов.

До Кунаева (до 1964 года) должность первого секретаря ЦК в Казахстане неоднократно занимали этнические славяне, но в декабре 1986-го назначение Колбина вызвало массовые, в основном студенческие, волнения в Алма-Ате и других городах, подавленные с помощью войск. В ходе волнений было задержано 8,5 тыс. человек, более 1700 человек получили тяжелые телесные повреждения (в основном черепно-мозговые травмы). Однако Москве пришлось несколько отступить: вторым секретарем ЦК в Казахстане был назначен будущий президент Нурсултан Назарбаев, который быстро обрел по сравнению с Колбиным бóльшую реальную власть, а в 1989 году стал первым секретарем.

Эти события в Казахстане часто называют первым национальным взрывом эпохи перестройки, но они выпадают из общего ряда: волнения были срежиссированы национальным партийным руководством, которое таким образом показало зубы, но никакой специфической агрессии по отношению к жителям Казахстана русской или иной национальности в них еще не было.

Однако пример Казахстана продемонстрировал руководству других республик эффективность номенклатурного использования национализма, и только в этот момент в СССР, следуя Рансьеру (см. главу 20), возникла национальная политика вместе с появлением субъектов, которые подняли вопрос о пересмотре взаимоотношений с федеральным центром. Он мог быть поставлен или в форме расширения федерализма, что и произойдет через год, когда будут сформированы новые Верховные Советы союзных республик, или в форме сепаратизма, то есть требования об отделении от СССР.

На Съезде народных депутатов СССР в 1989 году голоса этих национальных субъектов, особенно делегаций, представлявших прибалтийские республики, прозвучали внятно и громко, хотя бы по той простой причине, что субъекты, требующие пересмотра порядка равенства в других плоскостях (например, в имущественной), еще не были толком сформированы.

Почву для атаки национальных делегаций на федеральный центр дали события в Тбилиси, случившиеся за полтора месяца до начала съезда. 8 апреля 1989 года перед домом правительства в Тбилиси собрался многотысячный митинг под лозунгом выхода из СССР, который был отчасти спровоцирован Москвой, заигрывавшей с Абхазской и Юго-Осетинской автономиями в составе Грузии. В этот день Горбачев и бывший секретарь ЦК компартии Грузии Шеварднадзе находились с визитом в Лондоне. Они вернулись поздно вечером, и в правительственном зале аэропорта Внуково Горбачев выслушал доклад Лигачева: действующий секретарь ЦК КП Грузии Джумбер Патиашвили попросил его как секретаря ЦК, оставленного в качестве первого лица, прислать войска. Горбачев поручил Шеварднадзе лететь в Тбилиси, чтобы успокоить народ. Но для Патиашвили мысль о том, что его предшественник справится с ситуацией, в которой он оказался бессилен, была, по-видимому, невыносима, и он информировал Шеварднадзе, что для срочного вылета нет причин: народ на площади вроде бы успокоился.

Что произошло дальше, комиссия, сразу же созданная Съездом народных депутатов, в деталях установить не смогла, но в столкновениях между митингующими и войсками, приказы которым отдавал командующий Закавказского военного округа генерал Игорь Родионов, в ночь на 9 апреля 16 участников митинга погибли на площади, еще трое вскоре скончались в больнице. Причиной смерти всех погибших, кроме одного случая с черепно-мозговой травмой, стало удушье после вдыхания примененного войсками газа «Черемуха» в сочетании с давкой в толпе. В течение нескольких часов в больницы Тбилиси поступил 251 человек, 183 из них были госпитализированы.

Докладывая съезду о результатах работы комиссии, ее председатель Анатолий Собчак сообщил, что Горбачев не отдавал приказ о применении силы, но ему самому пришлось оправдываться, и позиция, которую он занял в ночь на 8 апреля, выглядела как уклончивая. В результате Горбачев терял легитимность как в глазах депутатов и населения национальных республик, так и в глазах военного командования, которое считало, что он обязан был встать на сторону армии и прикрыть авторитетом главы государства действия военных, пусть даже не вполне адекватные, но совершенные в чрезвычайной обстановке.

За отсутствием легитимного принуждения, когда оно, видимо, было необходимо и оправдано, «авторитеты», в том значении, которое ближе к рассказу моего знакомого «вора в законе», стали сами собой возникать и обретать власть на нижнем уровне: от республик до отдельных деревень.

События в Тбилиси

Апрель 1989

[Из открытых источников]

Рассматривая вопрос в чисто политической плоскости, мы не находим ответа на вопрос, почему национальные конфликты выродились в те чудовищные формы, которые они обрели на Кавказе и в Средней Азии. Вплоть до 1988 года особые черты и привычки этнических меньшинств могли раздражать одних, другие могли их отстаивать, случались и серьезные бытовые разборки, однако до массовых погромов и резни дело никогда не доходило. Даже в Баку (это «даже» означает только, что там в январе 1990 года произошел один из самых страшных погромов) азербайджанцы, армяне и русские уживались мирно. Из Баку мы в том 1990-м тайно, с помощью военных их транспортным самолетом эвакуировали собкора «Комсомолки» с семьей. Он был женат на армянке, и, поймай нас азербайджанские братья собкора где-нибудь по дороге в аэропорт, его жену могли бы и убить.

Обострение азербайджано-армянских отношений началось с обращения областного совета Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО) к верховным советам Армянской и Азербайджанской ССР 20 февраля 1988 года о присоединении НКАО к Армении. Исторически НКАО была анклавом на территории Азербайджана, населенным преимущественно армянами (76,9 %). Вопрос был поднят после массовых митингов в столице НКАО Степанакерте. Это привело к волнениям в азербайджанской общине в соседнем Шушинском районе НКАО и азербайджанском городе Агдаме. 22 февраля произошло столкновение с использованием огнестрельного оружия между многочисленной толпой азербайджанцев, направлявшейся в Степанакерт для «наведения порядка», и милицейско-войсковыми кордонами, выставленными на их пути. В столкновении погибли два азербайджанца, 50 человек получили телесные повреждения.

В результате роста взаимной враждебности азербайджанцы стали уезжать из районов Армении преимущественно в азербайджанский город Сумгаит, где они рассказывали о насмешках и якобы (это точно не подтверждено) насилии со стороны армян. Сумгаит был основан в 1949 году как промышленный центр в 25 километрах от Баку с ужасной экологической обстановкой и крайней бытовой неустроенностью. Здесь жило около четверти миллиона человек, среди них 18 тысяч армян. В Сумгаите начались массовые митинги, зазвучали призывы «Смерть армянам!», произошли первые столкновения на этнической почве.

27 февраля 1988 года обстановка в городе вышла из-под контроля, и многотысячная толпа растеклась по улицам. Город перешел под контроль толпы, начались погромы квартир, избиения, изнасилования и убийства армян. Это продолжалось 28 февраля, полк внутренних войск был переброшен в Сумгаит самолетами лишь 29 февраля, но военнослужащие сначала не имели патронов и приказа на применение оружия, а с чем-то подобным им приходилось сталкиваться впервые. Погромщики вступили в столкновение с военными, среди которых тоже оказались пострадавшие. Погром стал затихать лишь поздним вечером 29 февраля, когда в Сумгаит были переброшены дополнительные десантные войска. По официальным данным Генеральной прокуратуры СССР, в ходе беспорядков погибло 32 человека — 26 армян и 6 азербайджанцев, но исследователи считают эти цифры сильно заниженными.

Траурное шествие в Ереване

1989

[Из открытых источников]

Весной и летом 1988 года продолжалось выдавливание и бегство армян с территории Азербайджана (около 500 тысяч) и азербайджанцев с территории Армении (около 300 тысяч). В Баку антиармянский митинг на центральной площади Ленина с мая стал постоянным, а с ноября непрерывным. Имели место случаи нападения на воинские подразделения и охотничьи магазины с целью захвата оружия. В осенне-зимний период эта активность спала, но летом 1989 года возобновилась вместе с притоком в Баку новых беженцев.

12 января 1990 года по бакинскому телевидению выступили представители радикального крыла Народного фронта Азербайджана: город заполнен бездомными беженцами, а тысячи армян продолжают жить в комфорте. 13 января на площади Ленина собралась толпа, выкрикивавшая лозунги «Слава героям Сумгаита» и «Да здравствует Баку без армян». Группы погромщиков растеклись по городу, заходя в дома и квартиры армян, что свидетельствовало о том, что их адреса им были кем-то заранее подсказаны. Точных данных о количестве погибших, в том числе сожженных и выброшенных из окон верхних этажей домов, нет, но их число приближалось к сотне.

Ввод войск в Баку

1990

[Из открытых источников]

Из-за невозможности в сложившейся обстановке провести полноценное следствие нет и точных данных о том, кто, не считая нескольких заметных радикалов-подстрекателей из Народного фронта Азербайджана, стали участниками погрома. Есть свидетельства журналистов, находившихся в то время в Баку, и правозащитников, приехавших туда вскоре, но использовать их можно лишь с большой осторожностью, так как свидетелю в такой ситуации почти невозможно не склониться на чью-то сторону. Есть сведения, что среди рабочих заводов в Сумгаите было много бывших заключенных и люмпенизированного населения, но вряд ли то же самое можно было сказать и о Баку. Жившие и побывавшие в то время в городе свидетели вспоминают, что в разных его районах события развивались не одинаково: больше всего жертв было в многоэтажных новостройках, между тем как в старых районах, где жители разных национальностей ходили в одни и те же школы и по-соседски знали друг друга, азербайджанцы часто приходили армянам на помощь. В целом это были «люди как люди, национальный вопрос только испортил их». Но так, если говорить с ними по отдельности, а в толпе они вели себя по другим законам.

Мне приходилось бывать в 1989–1990 годах и в Баку, и в Ереване. Власти в привычном смысле нигде уже не было, и любые контакты надо было находить через республиканские «народные фронты». В свою очередь, искать их штабы надо было в республиканских академиях наук, где они зарождались и крепли к выборам на Съезд народных депутатов СССР, так что встречаться приходилось сначала с интеллигенцией и профессурой двух республик. По обе стороны они вываливали целые кипы уже не только написанных, но и изданных исторических книг: в одних «научно» доказывалось, какие негодяи армяне, в других — какие головорезы азербайджанцы. Слушать речи этих профессоров было невыносимо, возражать бесполезно и рискованно. Были, конечно, и другие, но они благоразумно обходили штабы «народных фронтов».

Идеология национализма, какое-то время остававшаяся невостребованной, была подготовлена националистами-диссидентами. В этой среде встречались и не самые приятные люди, которые придерживались отнюдь не либеральных, но, напротив, радикально-правых взглядов. Не была исключением и Россия, где на этой почве выросло общество «Память» и в дальнейшем националистическая (и ставшая мейнстримом) ветвь православия. Интеллектуалы-националисты в среде московской или питерской интеллигенции в 70-е годы вызывали скорее снисходительную усмешку, но и интеллигенты не русских национальных корней были такому национализму в разной степени подвержены. И всем стало уже совсем не до иронии, когда произошло слияние этих радикалов с массами.

Горбачев рассчитывал, помимо его веры в здравый смысл «народов», вот на эту самую интеллигенцию. В мемуарах он описывает визит к нему поэтессы Сильвы Капутикян и журналиста Зория Балаяна в феврале 1988 года. Об их высказываниях в «долгом разговоре» Горбачев пишет довольно сдержанно, но я не сомневаюсь, что он испытал, может быть, не в такой же мере, но такой же шок, когда Капутикян в ответ на его замечание, что с национальными чувствами надо обращаться крайне осторожно, ответила: «Это ренессанс национальных чувств, какое тут может быть поджигательство!» Такое же чувство испытала, по ее свидетельству, и Раиса Горбачева, когда вместе с мужем приехала в Спитак, где в декабре 1988 года произошло страшное землетрясение, а местные жители на фоне развалин, из-под которых достали еще не все тела погибших, стали заговаривать с ней и Горбачевым о передаче Армении Нагорного Карабаха.

Днем 26 февраля 1988 года Горбачев выступил с телеобращением к народам Азербайджана и Армении, которое транслировалось в том числе на площади в Сумгаите. Вечером от него ушли несколько успокоенные Капутикян и Балаян, а сумгаитский погром начался ровно на следующее утро.

С вводом войск в Сумгаит Москва опоздала минимум на три дня, в Баку — на шесть дней. В результате штурма Баку в ночь на 20 января 1990 года погибли 134 и были ранены более 700 мирных жителей, погибло не менее 20 военнослужащих. В ту ночь я проснулся в бакинской гостинице от канонады и утром пошел пешком (транспорт не работал) в городскую больницу, где накануне главврач крайне неохотно разрешил мне встречу с избитыми армянами — там были в основном пожилые армянки (молодые бежали) в страшных синяках. Пройдя утром по сильно пострадавшему городу, заполненному возбужденной толпой, я снова пришел к главврачу, и он сопроводил меня в морг, окруженный теми, кто только что потерял родных. Я задавал им вопросы, и был момент, когда женщины-азербайджанки вот-вот готовы были разорвать меня живьем. Они были убеждены, что армянские погромы были организованы Москвой с целью оккупировать Азербайджан и не допустить его отделения от СССР.

Возможно, если бы силовые меры в виде введения чрезвычайного положения были приняты заранее, до начала погромов, это было бы лучше понято населением республики. Однако академические институты представили в ЦК записку, о которой рассказывал Евгений Примаков, ученые рекомендовали воздержаться от каких-либо действий, так как любое из них по принципу домино могло повлечь вспышки насилия еще примерно в 15 точках СССР.

Так и случилось. Сразу вслед за погромом в Баку беспорядки вспыхнули в Душанбе на почве слухов о массовом переселении сюда армян (на самом деле приехало лишь несколько семей). За недостатком армян досталось в основном русскому населению города — всего погибло 25 человек, сотни были ранены. В июне в киргизском городе Ош произошло побоище из-за земельных споров между киргизами и узбеками, затем распространившееся по селам, в результате погибло уже около 1200 человек. В июне 1989 года в Ферганской области узбеки стали громить дома турок-месхетинцев, выселенных сюда в 1944 году, число погибших неизвестно, но на территорию России было вывезено 16 282 гражданина этой национальности.

Еще часть межнациональных конфликтов в 1988–1990 годах только тлела, огонь вспыхнул после распада СССР: резня в Абхазии, расстрел так называемого автобуса (на самом деле грузовика с людьми) в Южной Осетии, вооруженный конфликт в Молдавии с русскими военными, населяющими Приднестровье. Мне случилось побывать в Осетии и Приднестровье. Тогда тяжелое вооружение еще не расползлось из военных частей, пушки стреляли болванками, а не снарядами, и по сравнению с тем, что пришлось потом увидеть в Чечне, это было еще «лайт», но кровь с тех пор лилась уже практически беспрерывно.

Сотни тысяч этнических русских и украинцев уехали из Казахстана и республик Средней Азии, да и из автономий Северного Кавказа, если не в связи с прямо угрожавшей им опасностью, то из-за резко изменившегося отношения к ним со стороны людей титульных национальностей. Все они, разумеется, проклинали при этом перестройку и лично Горбачева.

Его осуждают за нерешительность с применением силы — все это время он толковал, что решение надо искать политическим путем, что, когда экономическое положение в СССР улучшится, причины для межнациональных конфликтов отпадут сами собой. Это, вероятно, было правильно в теории, но не время было ею заниматься, когда пролилась или вот-вот прольется кровь. Но субъективно нерешительность Горбачева была связана с тем, что он в самом деле всегда испытывал отвращение к насилию и все еще верил в «здравый смысл народов».

Полицейские и тем более войсковые операции по подавлению массовых беспорядков на национальной почве требуют заранее отработанных, быстрых и скоординированных решений и действий, что может быть обеспечено только в результате специальной подготовки и тренировок. Нужны и специально подготовленные и владеющие темой переговорщики. Не только Горбачев — никто в СССР не был к этому готов.

Место для национализма освободила рухнувшая конструкция советского «старшего брата». При транзите власти от партии к Советам «старший брат» стал стремительно терять прежнюю легитимность. Возвращаясь к мысли Арендт о власти и авторитете, «старший брат» в лице Горбачева допускал те же ошибки: пускался в споры и увещевания, чем ставил себя на один уровень с «младшими», грозил силой, которую затем не мог или не решался применить, а когда она применялась по его указанию или от его имени, то намеренно или по неумению это делалось крайне неуклюже. Таким образом и авторитет среди военных Горбачев одновременно тоже терял, оставаясь без инструментов принуждения.

Интернационализм, как преобладающий образ мысли, был ценным завоеванием СССР, но, как выяснилось, оба советских диспозитива — официальный и перпендикулярный ему, но от него отталкивающийся — не могли быть отремонтированы по частям и рухнули целиком. Без этих «очков» массы людей на время потеряли зрение и способность тестировать действительность, а в результате сбоя «программ» — способность действовать разумно.

Зато то и другое сохранили прошедшие огонь, воду и медные трубы представители советской номенклатуры. В национальных республиках они подхватили уже готовый диссидентский национализм, используя его теперь как номенклатурный. Предложивший такую классификацию Паин указывает также, что за отсутствием в СССР институтов гражданского общества — а все симулякры в виде комсомола, профсоюзов и других псевдообщественных организаций рухнули вместе с КПСС — никакой другой базы для консолидации, кроме национальной и даже этнической, у «масс» не было.

Застрявшие в социальных лифтах элиты второго эшелона использовали национализм как средство продвижения наверх, а первые секретари компартий большинства союзных республик переобулись в воздухе и сдали «старшего брата», открестившись от родства. Двое из представителей высшей советской номенклатуры — Борис Ельцин и Леонид Кравчук — возглавят «парад суверенитетов», то есть кампании по отделению от СССР, остальные будут ждать, чем это кончится, а затем присоединятся к ним (подробнее в главах 23 и 27).

Пытаясь понять истоки столь же чудовищной, сколь и неожиданной для советских людей жестокости, которой сопровождались межнациональные конфликты эпохи перестройки и которая во многих случаях явно не диктовалась «целесообразностью» (пусть даже самой циничной и связанной с корыстными мотивами), я консультировался при написании этой главы с исследователем психологии агрессии Сергеем Ениколоповым. Он считает, что агрессия не является специфическим признаком национализма, например, если вспомнить казака, который рассказывал Горбачеву, как он со товарищи вырезал целую станицу в годы Гражданской войны (см. главу 4), там аналогичная дикость выросла не на национальной, а на классовой почве.

Ениколопов указывает, что градус агрессии массово повышается в периоды социальной и экономической дестабилизации как реакция на страх, вызванный неопределенностью будущего и своего положения в нем. Этот страх заставляет людей, вполне обычных и разумных в обстановке стабильности, искать прибежища в коллективном «мы», в толпе, которая легко поддается внушению. Самый примитивный, а потому и распространенный способ идентификации «я» с «мы» состоит в самоопределении по отношению к внешнему «врагу», который легко находится. Для поворота к крайней жестокости нужна и какая ни на есть идеология, но она в ту пору всегда оказывалась уже наготове: конфликты на Кавказе и в Средней Азии так или иначе уходили корнями в более древнюю историю со своими для каждого из этносов героями и чудовищами.

Номенклатурный национализм в предельно циничном, но точном значении этого слова «целесообразен»: адская энергия «масс» определенным образом направляется и используется для решения политических задач. Это то, пусть чудовищное, но рациональное насилие, которая Арендт приписывает Адольфу Эйхману в своей классической работе «Банальность зла». Это насилие как средство, но на уровне «массы» оно часто переходит в насилие как цель, то есть уже в садизм и абсолютное, нечеловеческое зло.

Анализируя межнациональные конфликты в разных хронотопах бывшего СССР, мы можем заметить, что уровень провала в варварство был все же не везде одинаков. Что бы ни говорили, но, не считая отдельных эксцессов, предел жестокости в Армении не был так же высок, как в Азербайджане; в Молдавии и Грузии он не достигал уровня Киргизии и Абхазии, а в Прибалтике национальные конфликты имели практически полностью ненасильственную форму.

Однокурсник Раисы Максимовны Мераб Мамардашвили объясняет это в своих известных «вильнюсских лекциях», подчеркивая изобретенный, а не природный характер человеческой цивилизации. Главным же ее изобретением оказываются институты (существующие в виде религии, морали и права), которые философ называет мускулами культуры, удерживающими цивилизацию от постоянно угрожающего ей обрушения обратно в варварство. Там, где эти «мускулы» традиционно сильны, шансов на такое грехопадение меньше. Хотя и это не стопроцентная гарантия — Германия Арендт тому пример.

В своих исследованиях событий в Германии 1930-х годов Арендт замечает, что уклониться от этой страшной и заразной болезни расчеловечивания, не считая вовремя уехавших, смогли (иногда даже жертвуя для этого жизнью) только немцы, бывшие, по сути, нонконформистами — по какой-то часто непонятной им самим причине они не могли поступать «как все». Арендт связывает это отнюдь не с групповой этикой, которую, по ее наблюдениям (личным!), люди могут менять, как ботинки, а, напротив, с индивидуальной способностью к суждению (которая, кстати, не зависит от уровня образования и IQ). Но обрушение советской идеологии (диспозитива) на время лишило массы людей этой способности.

Что касается «смены ботинок», это полностью подтверждают наши наблюдения начала 90-х, когда у нас на глазах глубоко партийные атеисты превратились в ревностных православных и мусульман. По мысли Арендт, таким все равно, каких правил придерживаться, лишь бы все было детально расписано и не надо было всякий раз терзаться над вопросом «что делать?».

Но эта-то книжка о Горбачеве, а он как раз не такой. И понять таких, поставив себя на их место, ему было трудно, а их было, как всегда и везде, большинство. Он же не мог не задумываться, обсуждая это по вечерам с единственным надежным собеседником — женой: «А правильно ли вот так? А не правильнее ли вот эдак?..» Конечно, такой человек не может быстро принять решение о вводе войск. Следовательно, он ущербный, плохой политик. Зато он, наверное, хороший человек. Но это, как известно, не профессия.

Анатолий Черняев (помощник Горбачева по международным делам) утверждает, что внешняя политика занимала в повестке его шефа в тот период всего 5–6 % времени, настолько тот был поглощен внутренними делами. Однако в год первого Съезда народных депутатов СССР, с которым работать ему оказалось совсем не просто, Горбачев успел слетать (после визита в Нью-Йорк в конце 1988-го) в апреле в Лондон, в мае в Пекин, в июне в Бонн, в июле в Париж и Страсбург, в октябре в Берлин и Хельсинки, в ноябре в Рим, откуда перелетел на Мальту для встречи с новым президентом США Джорджем Бушем.

Перестройка спрессовала в режим времени «кайрос» (см. главу 17) не только процессы, происходившие внутри СССР, но и в международных отношениях. После длительного периода «полиции», по Рансьеру, (см. главу 20), когда каждый участник более или менее точно знал «свой шесток» в раскладе «биполярного мира», здесь тоже появилась «политика» — как запрос на некий новый порядок равенства.

С такой инициативой выступила одна из двух сверхдержав в лице Горбачева, который предложил пересмотреть самые основания порядка равенства между субъектами мировой политики, отменив прежние правила игры с нулевой суммой и заменив их новым мышлением на основе общечеловеческих ценностей. Но в международной политике уже сложились и закоснели структуры, причем не те же самые, какие определяли внутреннюю политику каждой из стран-участниц. Они были представлены в виде международных организаций, отдельных договоров, военных блоков, фактических и потенциальных арсеналов вооружений, конкретной расстановки носителей ядерных боезарядов и, в конце концов, в виде стереотипов холодной войны, которые работали как диспозитивы, программируя участников переговоров определенным образом. Поле опыта было заполнено практиками, вообще не годившимися для новой «игры», а горизонт ожиданий в рамках нового мышления был слишком неопределен, поэтому новый нарратив истории выстраивался с трудом.

Горбачев, Рейган и Буш на Гудзоне — саммит стран НАТО

3–8 декабря 1988

[Архив Горбачев-Фонда]

На международной арене в качестве акторов выступали не только более или менее понятные государства, но и их лидеры, которые могли менять свое мнение или вовсе сменяться, а это сразу меняло весь рисунок игры и могло обнулить прежние результаты. Те или иные перемены в своей и только своей логике постоянно происходили в каждой из стран-участниц, а из-за их большого числа острее стояла проблема асинхронности этих изменений. Так, Рейган с Горбачевым, установив для себя запредельный горизонт ожиданий, с ходу договорились до полного уничтожения ядерного оружия, но это не нашло понимания у Тэтчер, а в 1989 году Рейгана на посту президента США и вовсе сменил гораздо более осторожный и осмотрительный Джордж Буш.

Горбачев с Иоанном-Павлом II в Ватикане

1 декабря 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Горбачев с Франсуа Миттераном в Париже

4–6 июля 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Ведя переговоры с Горбачевым, Буш и другие лидеры западных стран (как, впрочем, и восточноевропейских, и любых других) должны были учитывать, что субъект «Горбачев» не равен субъекту «СССР», что его может сменить кто-то другой, кто откажется от его обязательств. В конце концов, очень скоро с мировой арены исчезнет и субъект «СССР», но в 1989 году это еще никому, кроме, может быть, отдельных экспертов, вообще не приходило в голову.

Для Горбачева успехи или неудачи во внешней и внутренней политике были теснейшим образом взаимосвязаны, но свои действия в этих разных сферах ему было сложно объяснить двум разным аудиториям: внутренней — зачем он идет на уступки еще недавним противникам в холодной войне, а тем, в свою очередь, — почему, например, он не проводит экономические реформы у себя дома, без чего невозможно было всерьез говорить о финансовой поддержке.

Успехи и неудачи Горбачева во внутренней и внешней политике не компенсировали друг друга, а порой, наоборот, меняли сумму его символического капитала в обратной зависимости. Так, объединение Германии, которое едва ли было бы возможно в такой форме и с такой быстротой вопреки воле Горбачева, подняло на небывалую высоту его моральный авторитет на международной арене, но не способствовало популярности в СССР. Чем восторженней за рубежом целые толпы приветствовали его криками: «Горби! Горби!», тем, пожалуй, больше недовольных внешней политикой отворачивалось от него внутри страны.

Сам он с удивление обнаруживал, что с Тэтчер и Колем им легче понимать друг друга, чем с членами Политбюро, а порой и с членами своей команды, например, с шефом КГБ Крючковым или маршалом Сергеем Ахромеевым. Горбачев все более оказывался «своим среди чужих, чужим среди своих». Тэтчер и другие западные лидеры увидели в нем «своего» по фундаментальным взглядам на добро и зло, а обо всем остальном, в принципе, можно договариваться, хотя это далеко не всегда просто: кроме ценностей, есть еще интересы как тех стран, которые представляли эти лидеры, так и собственные, в том числе карьерные, а иной раз в этот процесс встревали и уязвленное самолюбие, и самолюбование.

С королевой Елизаветой в Лондоне

5–7 апреля 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

В зарубежных поездках Горбачев успевал вздохнуть полной грудью и зарядиться порцией оптимизма, но те понимание и поддержку, которые он находил за рубежом, во внутреннюю политику он переносил ошибочно.

Далее мы проследим за развитием важнейших «пар взаимоотношений», уделив особое внимание США и ФРГ, но имея в виду, что за кадром постоянно присутствуют и другие акторы, включая внутренних в СССР. Здесь обнаружится немало субъективных и даже случайных факторов — тем более важно понять, какие карты были сданы Горбачеву до 1989 года, то есть увидеть те структуры, в рамках которых этот актор только и мог действовать.

С Гельмутом Колем в Германии

1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Так называлась опубликованная в июньском номере журнала «Новый мир» за 1987 год статья экономиста и писателя Николая Шмелева, впервые в открытой советской печати доказывавшего (со ссылками на Ленина) тупиковость социалистического пути и необходимость возвращения к рынку. Текст в размноженном виде ходил по Москве наряду с самиздатом, а в типографии газеты «Правда» был уже набран разгромный «подвал», но Горбачев, извещенный об этом, защитил одного из своих советчиков, и набор рассыпали.

Между тем статья основывалась на записках под грифом «для служебного пользования», которые Шмелев готовил для Горбачева, а тот отправлял их в корзину, о чем Шмелев вскоре рассказал в интервью на радио «Свобода». Но ни Шмелев, ни Горбачев не представляли себе в то время действительного объема долгов СССР перед зарубежными партнерами: эта информация была не просто «для служебного пользования», но до момента, когда уже при Ельцине перед Россией был снова поставлен вопрос о расчете по кредитам, ее в обобщенном виде в принципе нигде не существовало.

Съезд народных депутатов СССР, конечно, не был в полном смысле парламентом: не только из-за отсутствия внутренних институтов и правил, но и в силу того, что тема номер один для всякого представительного органа — это бюджет. Вопросы о нем на съезде, разумеется, задавались, но никто, даже если бы захотел, не был в состоянии на них ответить. Ни глава правительства Рыжков и никто другой настоящих цифр не знали, а стремительные изменения в отношениях как с другими странами, так и внутри страны, в частности набиравшая темпы инфляция, по ходу подсчетов делали их нерелевантными.

Лишь после распада СССР и согласованного решения о том, что его долги фактически возьмет на себя Россия (переоформление на нее долгов и активов других республик было завершено лишь в 1994 году), при российском правительстве была создана рабочая группа по внешнему долгу, которую возглавил Александр Шохин. В этой группе работал один мой приятель, попросивший его не называть, но подробно описавший и объяснивший мне для этой книжки ту картину, с которой их группе пришлось столкнуться.

После подключения к работе западных фирм и специалистов окончательная сверка долгов заняла около двух лет. Большинства документов, которыми располагал, скорее всего, только ЦК, после того как Ельцин 6 ноября 1991 года издал указ о запрете деятельности КПСС, так и не удалось найти. «Золото партии» осталось то ли мифом, то ли (скорее) так и не разгаданной тайной, а информацию о кредитах пришлось собирать со стороны зарубежных контрагентов, лишь частично во Внешэкономбанке. Общая картина оказалась пугающей.

Динамика внешнего долга СССР, по данным Мирового банка

[Из открытых источников]

Не считая объектов недвижимости, принадлежавших СССР за рубежом, наибольший объем предполагаемых активов занимали долги стран Варшавского договора и так называемых развивающихся стран Африки, Азии и Латинской Америки. Но что-то соцстраны в СССР тоже поставляли, а в результате перерасчета в доллары из рублей, к этому времени потерявших всякую цену, оказалось, что это был не актив, а пассив примерно на 25 млрд USD. Помощь «развивающимся странам», под видом которой скрывалось продвижение политических интересов СССР за рубежом, представала чаще всего в виде беспроцентных кредитов, о которых теперь проще было вовсе забыть — получить по этим долгам удастся не более 10 % от их суммы.

Долги по кредитам перед правительствами и банками западных стран на момент прихода к власти Горбачева в 1985 году составляли порядка 30 млрд долларов. Кредиты предоставлялись в основном ФРГ, но также и другими западноевропейскими странами и компаниями, в основном после 1975 года, когда СССР подписал Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинкские соглашения). В кредит, например, строились трубопроводы, которыми так гордился СССР, однако труб нужного диаметра производить здесь не умели, и их везли из Японии. Деньги в те годы давали в долг на фоне высоких цен на нефть, между тем период погашения кредитов пришелся как раз на конец 80-х, когда цена на нефть обвалилась и платить оказалось нечем.

Пока Горбачев еще не разуверился в «преимуществах социалистического способа производства», СССР попросил и получил на фоне доверия к политике Горбачева кредиты примерно еще на 60 млрд долларов. На них закупались не только продукты питания, медикаменты и ширпотреб, за которые затем можно было получить хотя бы рубли, но и производственные линии и целые прокатные станы. Экономический эффект от них в лучшем случае был бы отложенным, но в нарастающей неразберихе они часто оставались вовсе не распакованными.

Правительственные и коммерческие кредиты по линии США стали появляться только после встречи Горбачева и Буша на Мальте в конце 1989 года, результатом которой стала отмена специального законодательства США, запрещавшего оказание финансовой помощи СССР. Однако они были нужны и привлекались теперь для того, чтобы гасить долги перед прежними европейским кредиторами.

Правительства Гайдара, а затем Черномырдина в 90-е годы будут ломать голову, как реструктурировать эти долги, чтобы избежать общего дефолта (так называемые кросс-дефолты, когда в результате отказа в выплате одному из кредиторов другие получают право требовать досрочного возврата долга, уже имели место). Будут вестись сложные переговоры с Парижским и Лондонским клубами (соответственно о долгах перед государствами и банками), и окончательно Россия расплатится по этим старым долгам только к 2006 году на фоне снова взлетевших вверх цен на нефть.

Все это надо иметь в виду, оценивая реформы Гайдара и приватизацию «по Чубайсу», которые во многом, действительно, диктовались экспертами Международного валютного фонда, но таковы были условия установления с ним каких-либо отношений. Объективно Горбачев, конечно, виноват в том, что советские финансы оказались в таком состоянии. Субъективно — нет, до 1988–1989 годов он, видимо, верил внутренним заключениям ЦК, что с балансом активов и пассивов у СССР все не так уж страшно.

Это, например, позволило ему легкомысленно ответить госсекретарю США Джеймсу Бейкеру, который прилетал в Москву в мае 1989 года для подготовки встречи с президентом Бушем и в личной беседе посоветовал Горбачеву поторопиться с реформой цен: «С ценовой реформой мы опоздали лет на 20, так что еще 2–3 года она подождет». Увы, даже двух лет в запасе уже не было.

Дело тут не в расчетливости, хотя в отношениях между государствами и стоящими за ними или даже между ними на другом уровне крупными финансовыми субъектами (банками, промышленными группами, лоббистами, Джорджем Соросом) без расчетов тоже не обойтись. Будь то число боеголовок или показатели бюджетного дефицита/профицита — их надо считать.

Крупные бизнесмены, приезжавшие в СССР и встречавшиеся с Горбачевым, как вспоминает Черняев, задавали ему вопрос: «С кем у вас можно вести дело?» (to do business). Он ставил Горбачева вместе со всем Политбюро в тупик, потому что ответ «со мной» или «с Верховным Советом» непонятливых басурман не устраивал. Им подавай контрагентов — крупные и прозрачные частные банки и компании, но таких в СССР еще не было, а с государством для начала должны были договориться другие государства, но только о гарантиях.

На Западе умели считать деньги, и в конце 80-х добиваться новых кредитов стало труднее. Но жизнь заставляла учиться финансовым расчетам и бывшее советское руководство, а с этой точки зрения развал социалистического лагеря и тем более отказ от продвижения сомнительных интересов СССР где-нибудь на берегах Нила выглядели как сброс пассивов, а не как потеря активов.

Горбачев был заинтересован в налаживании рабочих и дружеских отношений в первую очередь с США по нескольким причинам. Штаты были в то время бесспорным лидером западного альянса, но долгов перед США и его банками у СССР по указанным выше причинам не было. В переговорах с США Горбачеву было, чем торговаться: ядерными боеголовками. Экономические и гуманитарные вопросы в ходе переговоров тщательно разводились с военными, но обе стороны, конечно, имели их в виду.

Между Горбачевым и Бушем еще в бытность последнего вице-президентом у Рейгана неформальные отношения возникли в декабре 1987 года, когда Горбачев прилетал в Вашингтон подписывать договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Во время церемонии проводов Буш выразил желание сесть в машину Горбачева, что было необычно, и по дороге между ними завязался разговор, который Горбачев не раз вспоминал как «вышедший далеко за рамки обмена любезностями». Теперь он рассчитывал на встречу с президентом Бушем вскоре после его инаугурации 20 января 1989 года, но тот взял паузу, то ли под влиянием своего советника по безопасности Брента Скоукрофта и министра обороны Дика Чейни, которые все еще не верили в искренность советского генсека, то ли по складу характера — Буш сам себя называл человеком осторожным.

При каждой встрече с лидерами других западных стран, в частности с Тэтчер и Гельмутом Колем, Горбачев жаловался им на медлительность и недоверие со стороны Буша. Летом он принял в Кремле бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера, которого за глаза называл Кисой, и доверительно поделился с ним наболевшим. В русском переводе книги Таубмана со ссылкой на мемуары Буша, которые тот написал совместно со Скоукрофтом, говорится о некоем личном письме Горбачева, которое по его просьбе Киссинджер якобы передал Бушу. Приводится и текст: «Я руковожу странной страной. Я пытаюсь вести свой народ в направлении, которого он не понимает, и многие не хотят идти в этом направлении. Когда я стал генеральным секретарем, я думал, что к настоящему моменту перестройка уже будет завершена. На самом деле экономическая реформа только началась… Для этого нужен продолжительный мирный период» (цитируется дословно по русской версии книги Таубмана).

При обсуждении рабочего варианта этой книжки в Горбачев-Фонде это место насторожило переводчика Горбачева Павла Палажченко: он не переводил такое письмо, и по самому своему стилю оно вряд ли могло быть написано Горбачевым. Палажченко не поленился созвониться с Таубманом, который еще раз перечел это место в английском и русском варианте своей книги и уточнил, что в английской версии никакое письмо, даже в форме «messege» не упоминалось. Оно странным образом возникло при переводе, а Скоукрофт, на свидетельство которого опирался Таубман, имел в виду, по-видимому, устный доклад Киссинджера, который тот ему сделал по результатам поездки.

С тогда еще вице-президентом Джорджем Бушем в 1988 году в Нью-Йорке. Расчет на то, что с ним будет легко, оказался неверен

[Архив Горбачев-Фонда]

Палажченко, который переводил все встречи Горбачева на высшем уровне и сам искушен в тонкостях дипломатии, к словам относится очень щепетильно, и это правильно. Письмо, если бы оно существовало в архивах, указало бы на слабость главы СССР слишком откровенно, но и в устной передаче это был крик о помощи, который Горбачев адресовал Бушу, а «Киса» тут вряд ли стал бы что-то выдумывать. Сам факт придания гласности Бушем и Скоукрофтом такого (пусть даже устного и преувеличенного) сообщения в 1999 году выглядел не очень красиво, их извиняет только важность той информации, которую мы можем отсюда почерпнуть. А именно, по понятным причинам избегая признаваться в этом публично, тем более внутри страны, Горбачев уже хорошо понимал возникшие перед ним проблемы, равно как и то, что без помощи США — лидера западного мира и самого богатого из государств этого мира — СССР было не обойтись.

В течение 11 месяцев 1989 года — до встречи Горбачева и Буша на Мальте, которая была выбрана как страна, не участвовавшая в военных блоках, политическая карта мира успела измениться так, как возможно только во времени «кайрос»: Варшавский договор, объединявший в блок во главе с СССР страны Восточной Европы, остался только на бумаге, в ноябре 1989 года рухнула Берлинская стена (между Восточной и Западной частью города), и вопрос об объединении двух Германий был практически предрешен. На этих событиях мы подробнее остановимся ниже, здесь они важны лишь как фон встречи на высшем уровне лидеров США и СССР.

1 декабря 1989 года в мальтийском порту встали на якорь три корабля: военный крейсер США «Белкнап», советский круизный лайнер «Максим Горький» и крейсер «Слава». Встречи были запланированы на крейсерах, но 2 декабря разыгрался такой шторм, что Горбачев не рискнул покинуть «Максим Горький», пришвартованный у причала. К нему на катере приплыл Буш — Черняев в дневнике восхищается тем, как Джордж, когда-то служивший в морской пехоте, оставляя за спиной менее решительных министра оборона США Дика Чейни и других сопровождающих, ловко прыгает с борта катера и скользит по трапу.

Если на встрече с Рейганом в Рейкьявике сюрприз в виде многообещающих предложений по разоружению преподнес Горбачев, то теперь очередь была за Бушем: «Вы можете быть уверены, что имеете дело с администрацией США, а также с конгрессом, которые хотят, чтобы ваши преобразования увенчались успехом», — заверил американский президент, и это не было только формулой вежливости. Как пишет в своих мемуарах посол Джек Мэтлок, Буш своими предложениями Горбачева «обезоружил».

США были готовы приостановить действие поправки Джексона — Веника, принятой в 1974 году к Закону о торговле США, которая ставила режим наибольшего благоприятствования в торговле в зависимость от соблюдения прав человека в странах-контрагентах. Буш обещал добиться и отмены поправок, которые запрещали предоставление кредитов СССР. Речь шла о программе широкомасштабной помощи, и Буш заверил Горбачева, что она не будет демонстрацией «американского превосходства». Сказано было тактично, но это не меняло сути — что уж там говорить: богатый кредитор всегда получает некоторое превосходство над бедным должником.

Саммит на Мальте. В каюте «Максима Горького»

2–3 декабря 1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Кроме обычной темы разоружения, на Мальте обсуждался и ход экономических реформ в СССР. Американцы позволили себе заметить, что им больше нравится радикальный ее вариант (легший затем в основу программы «500 дней», которая так и не была реализована, об этом в главе 25). В беседах один на один обсуждалась в основном ситуация в Прибалтике, что подтверждает сам Горбачев. Позиция США была известна: они никогда официально не признавали Латвию, Литву и Эстонию частью СССР, а Горбачев, конечно, заверил, что воздержится от решения вопросов силой, и это тоже всегда была его позиция.

Черняев, присутствовавший на обеде, который был дан на «Максиме Горьком» после встречи, записал в дневнике, что был ошеломлен тем, насколько искренне Буш и его помощники хотели помочь СССР. «Закрыв глаза и затыкая уши, когда звучала английская речь, — пишет он, — можно было подумать, что присутствуешь на Политбюро ЦК КПСС, где все озабочены судьбой страны, спорят, убеждают друг друга, доказывают свою правоту». Горбачев заявил, что «СССР готовы [так в стенограмме встречи. — Л. Н.] перестать считать Штаты своим врагом и намерены заявить об этом публично». На этом, как тогда показалось всем в мире, была закончена холодная война.

Крючков свидетельствует, что в качестве главы КГБ СССР получал некие материалы о встрече на Мальте «по своим каналам, через разведку и контрразведку» и был поражен содержанием беседы Горбачева и Буша: «Уже тогда откровенно говорили о продаже ГДР» (вопрос объединения Германий еще предстояло решить). Анатолий Громыко (сын Андрея Громыко) в своей книге характеризует результаты встречи на Мальте как «политический и дипломатический Чернобыль». Историк Александр Островский не смог удержаться, чтобы не связать выбор Мальты в качестве места встречи с Мальтийским орденом.

Крючкову приходилось оправдывать свое участие в заговоре против Горбачева, а всем остальным было и вовсе не на что сослаться — для них это субъективный взгляд уже из следующего хронотопа, в котором бывшие советские люди обнаружили, что благосостояния на всех все равно не хватает.

Противники Горбачева указывают, что в самые критичные для него 1990–1991 годы обещанной финансовой помощи СССР от США так и не получил. Но так произошло не потому, что Буш не хотел помогать и обманывал Горбачева. Возможно, оставаясь еще в советской парадигме, Горбачев считал, что Буш может распоряжаться деньгами американских налогоплательщиков так же, как в СССР это делали советские генсеки. Но никакое демократическое правительство не могло просто вынуть эти деньги — а нужны были очень большие — из кармана. Условием предоставления кредитов и реструктуризации долгов должна была стать полномасштабная экономическая реформа, а момент для ее решительного начала на пике его популярности в 1988 году Горбачев уже пропустил.

И, наконец, о «ножках Буша». Оказывается, им посвящена даже отдельная статья в Википедии, а «серьезный» академический словарь наверняка прошел бы мимо этого исторического феномена. Когда в 1990 году из магазинов исчезли последние следы мяса и колбасы, на прилавках стали появляться и мгновенно распродаваться замороженные куриные окорочка, поставляемые в огромных объемах из США — там в продажу идут в основном другие части курицы, то есть «ножки Буша» были, по сути, отходами заокеанского производства.

Можно трактовать этот факт как унизительный и впадать по этому поводу в ресентимент, а можно сказать и так, что после встречи на Мальте Буш в рамках нового мышления, предложенного Горбачевым, спасал граждан СССР от голода. Такой стране не грех было и что-то уступить в области вооружений, ведь автоматы Калашникова и баллистические ракеты в пищу не годятся.

Еще лет за 15 до гласности мы распевали частушку, которая наверняка понравилась бы позднему Михаилу Сергеевичу — ее текст я приводить не буду, но с «клизмой» там рифмовался «признак коммунизма», который «бродил по Европе» в манифесте у Маркса с Энгельсом. Это было предвосхищение: «призрак» уже не воспринимался никем всерьез, ему пора было уходить.

В июле в Венгрии скончался 77-летний секретарь Венгерской социалистической рабочей партии Янош Кадар. Он был приведен к власти СССР в результате разгрома венгерского восстания в 1956 году, но затем дальше других лидеров соцстран, не считая Югославии, отошел от социалистического пути. Сменившие Кадара лидеры заявили о пересмотре позиции Венгрии относительно событий 1956 года, была создана социалистическая партия, объявлены прямые выборы президента, а парламент сменил название: вместо Венгерской Народной Республики просто Венгерская Республика.

Польша в предшествующие перестройке в СССР годы выглядела самой буйной из стран социалистического лагеря и успела поставить в тупик еще Брежнева. В 1981 году после массовых забастовок в связи с повышением цен и возникновением профсоюза «Солидарность» на Политбюро ЦК КПСС обсуждался вопрос о вводе в Польшу войск по образцу Чехословакии 1968 года, но на фоне войны в Афганистане сил для этого у СССР уже не было, да и сами поляки предотвратили такое развитие событий введением у себя военного положения. Так же, как в Венгрии Кадар, возглавивший Польшу генерал Войцех Ярузельский, кстати, личный друг Горбачева, после отмены военного положения в 1983-м повел дело к постепенной либерализации.

В 1988 году был возобновлен диалог с «Солидарностью», в феврале 1989-го между Польской объединенной рабочей партией (ПОРП) и «Солидарностью» во главе с электриком Гданьской судоверфи Лехом Валенсой начались переговоры в формате круглых столов, был поставлен вопрос о проведении конкурентных и прозрачных выборов. Горбачев, с которым Ярузельский поделился своими опасениями, сказал: «Войцех, мы только что сами провели первые свободные выборы Съезда народных депутатов, и я тоже не знал заранее результатов. И представь, небо не обвалилось. Как же я после этого могу возражать против этого права поляков?» В июне на выборах в парламент кандидаты от «Солидарности» одержали сокрушительную победу, к концу года Польская Народная Республика была переименована в Республику Польша, из ее конституции было исключено указание на руководящую роль ПОРП.

Друзья — кто кого держит и не пускает? (С Войцехом Ярузельским)

11–15 июля 1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Не всякому генсеку ЦК КПСС спустя всего 20 лет чехи простили бы побоище 1968 года

1988

[Архив Горбачев-Фонда]

В Чехословакии после событий 1968 года отношение к СССР так и не улучшилось. В 1977 году остававшиеся в стране и уехавшие диссиденты, среди которых было много влиятельных интеллектуалов, включая друга юности Горбачева Зденека Млынаржа, подписали «Хартию-77» о стремлении к демократии. В 1988 году обращение к властям с требованием о предоставлении религиозных свобод в малорелигиозной ЧССР подписали более 400 тыс. человек. Тогда же было прекращено глушение западных радиостанций, и граждане Чехословакии услышали голоса подписантов «Хартии». 17 ноября 1989 года в Праге была жестоко подавлена студенческая демонстрация, но инициативу перехватила «Хартия», и на улицы вышло почти четверть миллиона человек. 7 декабря председатель КПЧ Густав Гусак ушел в отставку с поста президента, а 29 декабря парламент избрал президентом писателя Вацлава Гавела, и тот по этому поводу придумал мем «бархатная революция».

В Болгарии события обрели форму дворцового переворота: 10 ноября ЦК компартии сверг с поста генсека 88-летнего Тодора Живкова, ему на смену пришел Петр Младенов, имевший до этого в Москве доверительный разговор с Горбачевым. Еще два года Болгария оставалась социалистической, но ее отказ от этой доктрины был уже предрешен.

Чета Горбачевых прощается с супругами Чаушеску в 1988 году. Они еще не знают, что через год их расстреляют, а мы уже знаем

25–27 мая 1987

[Архив Горбачев-Фонда]

Совсем по-другому и худшему сценарию пошли события в Румынии, где компартию возглавлял 71-летний Николае Чаушеску. Горбачеву он никогда не нравился: Чаушеску назначил на государственные посты жену и сына (который, как предполагалось, должен был унаследовать его власть) и погряз в коррупции. 16 и 17 декабря в Румынии прошли спровоцированные антирелигиозными преследованиями массовые демонстрации, которые были жестоко подавлены, причем применение силы в выступлении по телевидению 20 декабря одобрил сам Чаушеску. Демонстрации продолжились, 22 декабря румынская армия перешла на сторону народа, военные задержали сбежавшего из дворца Чаушеску, которому было предъявлено обвинение в геноциде румынского народа. Николае и Елена (жена) Чаушеску были расстреляны на Рождество 25 декабря.

В Югославии межнациональные столкновения, начавшиеся в 1988 году, во многом походили на те, которые в это же самое время происходили в советских республиках Кавказа и Средней Азии (см. главу 21). Ни о каком социализме там уже не было и речи. У СССР, в отличие от США, которые впоследствии проведут сомнительную с точки зрения международного права миротворческую операцию в Косово, не было никакой возможности вмешаться в события на Балканах: советское руководство в начале югославских событий было озабочено тем, как удержать в составе СССР республики Прибалтики и пресечь резню на Кавказе.

Горбачев заговорил о том, чтобы лидеры восточноевропейских стран больше не рассчитывали на советское военное вмешательство, еще на встрече с ними во время похорон Черненко в марте 1985 года, но никто из них тогда не принял его слова всерьез. В июне 1988 года в докладе на XIX партконференции Горбачев развил отказ от «доктрины Брежнева», подразумевавшей возможность такого вмешательства: «Навязывание извне — любыми средствами, не говоря уже о военных, — социального строя, образа жизни, политики — это опасные доспехи прошлых лет». В июле 1989 года на саммите Варшавского договора было заявлено об отказе Москвы от «доктрины Брежнева», а в декабре на встрече в Москве руководителей стран — участниц блока вторжение в Чехословакию в 1968 году было названо ошибочным и незаконным.

Самые большие политические и военные интересы у СССР были в Восточной Германии, хотя бы в силу того, что там дислоцировался контингент советских войск численностью до 400 тыс. человек с семьями. Вместе с тем ГДР, где внутренняя агентура «Штази» в процентном отношении оставляла далеко позади агентуру советского КГБ, была идеологически слабым местом соцлагеря: восточные немцы поддерживали родственные контакты с западными, а восточные телевизоры уверенно принимали западные передачи, во всяком случае в Берлине. В мае 1989 года, когда соседняя Венгрия открыла границу с Австрией, толпы немцев устремились из ГДР в ФРГ этим кружным путем.

С другой стороны, главным внешнеэкономическим партнером СССР в Европе благодаря продуманной политике ее лидеров к 80-м годам стала ФРГ. Этому способствовало и то, что в конце 60-х — начале 70-х годов западные немцы провели кампанию по признанию немецким народом своей политической ответственности за преступления отцов в период нацизма. Этот опыт не мог не импонировать Горбачеву, который горячо поддерживал аналогичное, по сути, антисталинское движение в СССР.

В июне 1989 года Горбачев нанес визит в Западную Германию, где был, как и в других странах, восторженно встречен жителями Бонна и других городов. В Бонне (в то время столице ФРГ) он провел несколько встреч с канцлером Колем, который пообещал финансовую и экономическую помощь горбачевским реформам. Вопрос об объединении двух Германий они обсуждали лишь в общей форме как нечто, что должно было случиться рано или поздно, но, во всяком случае, не завтра. Коль заверил, что он «не собирается дестабилизировать ситуацию в ГДР».

В июле Горбачев принял в Москве генсека Социалистической единой партии Германии Эриха Хонеккера, которого в разговоре с Черняевым назвал мудаком. В октябре в Восточном Берлине было запланировано торжественно отметить 40-летие ГДР — Горбачев отправился туда без особого желания. 7 октября он прилетел в Берлин, и на протяжении всего пути автомобиля, в которым они ехали вместе с Хонеккером, толпы, состоявшие скорее из тех, кого обязали прийти, кричали: «Горби! Горби! Помоги!» — а на своего генсека не обращали никакого внимания.

Менее чем через две недели, 8 октября, Политбюро СЕПГ, с которым Горбачев успел встретиться в полном составе, отправило Хонеккера в отставку, но изменить в проводимой им политике уже ничего не успело. 4 ноября в Берлине прошел согласованный с властями массовый митинг с требованиями соблюдения свободы слова и собраний. 9 ноября телевидение ГДР передало сообщение: «Будет открыт доступ к Западному Берлину», не указав, когда это случится. 20 тысяч жителей Восточного Берлина сразу ринулись к стене, разделявшей его с Западным, а на противоположной стороне уже работали бульдозеры.

В 19 часов 34 минуты член Политбюро СЕПГ Гюнтер Шабовски, выступая на пресс-конференции, которая транслировалась в прямом эфире по обе стороны стены, крайне неуверенно отвечал на вопросы и был понят телезрителями так, будто бы ворота в Западный Берлин уже открыты. Сотни тысяч восточных немцев ринулись к ним. Пограничники пытались оттеснить толпу, но затем открыли границу. В половине второго ночи по Москве началось праздничное братание, о чем Горбачеву в Москве доложили утром, не желая понапрасну его будить.

С председателем СДПГ Эриком Хонеккером на праздновании 40-летия ГДР. И они оба тоже не знают, что ГДР осталось жить всего несколько месяцев, а мы-то уже знаем

1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Берлинская стена была разобрана на куски в течение нескольких дней. По подтвержденным данным при попытках ее нелегального пересечения с момента возведения в 1961 году было застрелено 125 человек, но возможно, что жертв было больше. В течение первой недели после падения стены ФРГ в гостевом режиме посетили 9 миллионов немцев из 16-миллионного населения ГДР, но практически все вернулись обратно. С прицелом насовсем, включая первые месяцы и маршрут через Венгрию, в 1989 году уехал миллион, создав тем самым для ФРГ большие проблемы с обустройством этих немцев.

Падение стены не стало полной неожиданностью, но произошло буквально «по воле народа», и ни политики по обе ее стороны, ни военные помешать этому никак не могли. Попытка использовать советские войска неизбежно привела бы к настоящей бойне и сотням жертв с обеих сторон, а на всей внешней политике Горбачева пришлось бы поставить крест.

Однако открытие границ не означало объединения двух Германий — до 3 октября следующего, 1990, года ГДР оставалась самостоятельным государством, при этом ФРГ входила в НАТО, а ГДР — в блок Варшавского договора. Не только советские военные были крайне озабочены сохранением расстановки сил, но и западные лидеры, прежде всего Миттеран, не рискуя выступать с этим открыто, давали Горбачеву понять обеспокоенность возможностью появления в самом сердце Европы фактически нового и очень сильного игрока — воспоминания о Второй мировой войне в это время еще имели значение.

Было понятно, что объединение немцев может пройти только по модели поглощения Западной Германией Восточной при сохранении и до этого существовавшей в ФРГ формы конфедерации (суверенных земель). Численность населения ФРГ на 1990 год составляла 78 млн 750 тыс. человек против 16 млн 675 тыс. в ГДР, не говоря уже об их экономических потенциалах, да и бежали немцы всегда из ГДР в ФРГ и никогда в обратном направлении. То есть речь могла идти лишь о формах и сроках объединения и конкретно о том, войдет ли обновленная ФРГ в НАТО или приобретет нейтральный статус, хотя бы в той части, в которой это будет касаться восточных земель.

Филипп Зеликов, входивший в те годы в Совет национальной безопасности США и занимавшийся вопросом объединения Германии, утверждает, что незадолго до падения стены Горбачев сказал советскому послу в Восточной Германии Вячеславу Кочемасову: «Наш народ никогда не простит нам потери ГДР». В декабре он заявил Миттерану, что в случае объединения Германии весь мир получит «короткую телеграмму о том, что пост генсека СССР занял какой-нибудь маршал», то есть для Горбачева, лавировавшего между группировками в Политбюро и на Съезде народных депутатов СССР, это был вопрос не только внешней, но и внутренней политики.

После падения стены мировые лидеры продолжали обсуждать с Колем перспективу воссоединения Германии как вопрос неопределенного будущего. Похоже, что этот баланс неосторожно нарушил заведующий международным отделом ЦК КПСС Валентин Фалин. Бывший посол СССР в ФРГ, заслуженно считавший себя специалистом по немецкому вопросу и невысоко ценивший знания и опыт Шеварднадзе, он оставался на периферии переговоров Горбачева и Коля, но считал себя обязанным внести свой вклад в этот процесс. Фалин передал Колю через его советника записку о том, что СССР не против рассмотреть вопрос об объединенной Германии в виде конфедерации, что могло бы, по его мнению, продлить существование относительно независимой ГДР.

Горбачев не знал о проделке Фалина, а Коль был уверен, что за его запиской стояло предложение Горбачева — ему даже не пришло в голову, что Фалин мог выступить с личной инициативой, не согласованной с Горбачевым. 28 ноября, менее чем через три недели после падения стены, Коль выступил в Бундестаге с планом, который предусматривал «создание конфедеративных структур между двумя частями Германии с целью создания федерации».

С этого момента процесс стал развиваться стремительно и полностью по сценарию Коля — формально ГДР вошла в состав ФРГ 3 октября 1990 года. Многие эксперты и участники событий из разных стран, принимавшие в них то или иное участие, в своих интервью и мемуарах указывали, что СССР в обмен на «согласие» на объединение Западной и Восточной Германий мог бы получить больше преференций, например, в виде гарантий невступления ФРГ в НАТО или вывода войск НАТО из ФРГ одновременно с выводом советских из ГДР.

В ходе визита Горбачева в США 31 мая — 4 июня 1990 года между ним и президентом Бушем состоялся следующий диалог:

«Буш: Каждая независимая страна имеет право выбирать себе союзников. Если правительство Германии не захочет оставаться в НАТО или попросит нас вывести войска, мы будем уважать их выбор.

Горбачев: Тогда мы можем сформулировать это так: США и СССР согласны предоставить объединенной Германии возможность самой решать, в какой организации ей находиться».

Присутствовавшие при этом министр иностранных дел СССР Шеварднадзе, главный военный советник президента СССР маршал Ахромеев и другие были шокированы и впоследствии продолжали считать, что Горбачев неоправданно уступил. Свидетельство Шеварднадзе говорит о том, что эта позиция Горбачева не опиралась на решение Политбюро ЦК КПСС. Даже американские дипломаты считают, что Горбачев в процессе объединения Германии мог добиться больших уступок со стороны всего блока западных стран.

Гельмут Коль может быть доволен — Германия вновь стала единой

Июнь 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

В Германии Горбачеву установят памятник где-то между Берлином и Дрезденом, но и то только через 30 лет. А советский народ, вопреки ожиданиям, встретил известие об объединении Германии довольно равнодушно, занятый в то время поиском продуктов. Однако на политических площадках «сдача Германии, за которую отцы и деды заплатили миллионами жизней», постоянно ставилась в упрек Горбачеву и стала важным аргументом для его противников справа, включая ГКЧП (в состав которого вошел в том числе маршал Ахромеев).

Впоследствии в ответ на упреки в том, что он «отдал социалистические страны», Горбачев неизменно переспрашивал: «Кому отдал?» — и сам отвечал: «Германию — немцам, Польшу — полякам» и так далее. На самом деле проблема была даже не в том, что удержать их под своим влиянием насильно СССР уже не мог. Не НАТО «нарушило обещания и продвинулось на восток» — это восток Европы «продвинулся» в НАТО, опасаясь экспансии бывшей советской России. Судить за это бывшие братские страны можно тоже только с советских, сиречь имперских, позиций.

Спор бессодержателен, так как одобрять или поносить внешнюю (как, впрочем, и внутреннюю) политику Горбачева можно только с позиций ценностей, а о них, как и о вкусах, не спорят — их отстаивают, за них идут на жертвы, не оправдываемые рационально. Если, как записано в Конституции России 1993 года, высшая ценность — человек, его права и свободы, тогда это все было сделано, во всяком случае, из добрых намерений: «Хотели как лучше, а получилось как всегда» (Черномырдин, бессмертное). Если же высшей ценностью признается некая «государственность», тогда свобода — это зло, которое следует обуздывать (в легенде о великом инквизиторе у Достоевского этот спор полностью расписан, но не разрешен).

Как Горбачев — в 1989 году уже убежденный сторонник свободы — сумел просочиться в руководители крайне консервативного и милитаризованного СССР? На этот вопрос мы и пытаемся ответить целой толстенной книжкой. Но то, что для него всегда и с самого начала высшей ценностью оставался человек — это просто исторический, «медицинский», как сказал бы О. Бендер, факт.

Упрек, что Россия якобы мало получила за вывод войск, сомнителен — тут все зависит от того, кто и как будет считать. По соглашениям с СССР, ФРГ выделила на пребывание до вывода и на вывод советских войск 15 млрд марок — 12 млрд безвозмездно и 3 млрд в качестве беспроцентного кредита. Большая часть этих средств (7,8 млрд) должна была пойти на реализацию специальной жилищной программы, охватывавшей строительство четырех домостроительных комбинатов, которые должны были и дальше остаться работать в России. Суммы компенсаций были подсчитаны с чисто немецкой дотошностью, а то, что значительная часть этих средств, как и вывозимого вооружения и имущества, была разворована — так это не Горбачев делал, и даже уже не при нем.

Проект договора СССР — ФРГ, правка рукой Черняева

1989

[Архив Горбачев-Фонда]

Наверное, можно было заломить и дороже, но тогда не возник бы тот заработанный Горбачевым капитал доверия, который позволил уже ельцинской и путинской России и ее коммерческим компаниям заключить многочисленные торговые и другие взаимовыгодные сделки, и так продолжалось в течение как минимум 30 лет. Чего стоил один только трубопровод «Северный поток» (даже два).

Стремительное — в течение одного только 1989 года — бегство «призрака коммунизма» из всех так называемых стран социализма в Восточной Европе показало, что «социализм» там держался только на советских штыках. В отличие от СССР, где он был, что ни говори, экзистенциально выстрадан и оплачен миллионами жертв Гражданской войны, коллективизации и сталинских репрессий, которые теперь надо было признавать напрасными, в тех странах, где лояльные СССР режимы были установлены после Второй мировой войны, они и воспринимались, включая республики Прибалтики, как навязанные.

Вооруженное вмешательство в процесс откола стран Восточной Европы от социалистического лагеря, столкнувшись с массовым сопротивлением, обернулось бы большой кровью, разрывом в отношениях с западными странами и неизвестно чем в СССР (причем в каждой из его республик отдельно), а возможно, и третьей мировой войной.

Впрочем, сам Горбачев еще в начале 1989 года предполагал совсем иной ход развития событий в Восточной Европе. Получая информацию, в частности, от академического Института экономики мировой системы социализма, он исходил из того, что власть в этих странах сменится, но в пользу тех партий и лидеров, которые продолжат «строить социализм», пусть теперь какой-то другой. То есть в оценке стремлений бывших братских народов он заблуждался точно так же, как и в оценке чаяний своего собственного.

Никто и не отказывался от подлинного социализма, который в конечном счете есть просто разделяемая большинством политической нации эмпатия, сочувствие более слабым или тем, кому просто не повезло. Элементы такого социализма уже были внедрены во многих, если не во всех, «капиталистических» странах в виде социального страхования и пенсий, благотворительных, образовательных и других программ.

Горбачев грезил о «новом европейском доме» для всех. В частности, он представлял себе временное сохранение присутствия объединенной Германии в обоих блоках: НАТО и Варшавского договора — вплоть до момента, когда эти блоки, как ему виделось, утратят военное значение в связи с созданием принципиально иной структуры безопасности в Европе.

Было ли это чисто русской маниловщиной? Так ли Горбачев ошибался в своих проектах-прогнозах? Ведь Европа в самом деле в течение последующих лет в целом двинулась к объединению, созданию и укреплению общих политических и правовых институтов, к ликвидации паспортного контроля в Шенгенской зоне и даже к введению единой валюты. Это происходило уже без участия СССР, который, в противоположность Европе, распался, но большинство бывших советских республик старалось так или иначе участвовать в этих процессах.

Историк Иван Курилла в рамках зум-встречи в июле 2023 года объяснил, что внешняя политика всегда является не продолжением, а инструментом внутренней. Она как бы взглядом, отраженным извне, отвечает на внутренний вопрос или даже запрос: «Кто мы такие?». Самоидентификация политических наций производится, во-первых, с помощью вопроса: «Откуда мы, кто были наши предки?» — и, во-вторых, с помощью утверждения по формуле «Мы не такие, как…».

Горбачев завоевал симпатии европейцев как личность, но не как обобщенный «русский» — для этого потребовалось бы намного больше человеко-лет. «Русский» для условного европейца по-прежнему не «другой, но такой же», а, как сказал бы Жак Лакан, «Большой Другой».

Впрочем, никто не может сказать, как изменилось бы отношение к «русским», если бы возглавляемый Горбачевым Советский Союз сохранился в той или иной форме. Ведь РФ — это не СССР, а последующие лидеры России — не Горбачев. Исчерпывающе и лаконично эту ситуацию объяснил своим соратникам Буш: «Этот парень (Горбачев) — и есть перестройка». Как только «этого парня» в политическом смысле не стало, все сразу изменилось, в том числе в международных отношениях, вернувшихся к принципу «Realpolitik».

Бурные процессы внутри страны важно было загнать в рамки институтов, и в 1990 году команда Горбачева сосредоточилась на принятии законов. Этот год был отмечен, помимо внесения поправок в Конституцию СССР 1977 года, связанных в первую очередь с учреждением поста Президента СССР и отменой статьи 6 о руководящей роли КПСС, также принятием важнейших законов: «О собственности в СССР» от 06.03.1990 № 1305–1; «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами Федерации» от 26.04.1990 № 1457–1; «О гражданстве СССР» от 23.05.1990 № 1518–1; «О печати и других средствах массовой информации» от 12.06.1990 № 1552–1 и двух других, на которых ниже мы остановимся специально. Напомню также, что к этому времени в СССР уже действовали принятые прежним Верховным Советом законы «О государственном предприятии (объединении)» от 30.06.1987 и «О кооперации» от 26.05.1988.

С точки зрения законодательной техники это были настоящие произведения искусства, созданные под руководством Анатолия Лукьянова, который добросовестно (а не так, как это стали делать позже) защитил докторскую диссертацию в 1979 году. В команду входили также такие выдающиеся юристы, как академик Владимир Кудрявцев, профессор Сергей Алексеев, возглавивший затем Комитет конституционного надзора СССР, профессор Юрий Калмыков, впоследствии возглавивший Министерство юстиции в правительстве России, Тамара Морщакова — она стала заместителем председателя Конституционного суда РФ, и другие.

В то же время эти законы еще несли на себе отпечаток социалистических догм. Так, закон «О собственности», допуская в качестве ее объектов землю, недра, воды, сооружения и оборудование, уравнивал собственность граждан с государственной и коллективной, что было совершенно революционно. Но законодатель 1990 года так и не решился произнести словосочетание «частая собственность», обойдя ловушку «эксплуатации человека человеком» с помощью следующей изящной формулировки: «Собственник вправе на условиях и в пределах, предусмотренных законодательными актами Союза ССР, союзных и автономных республик, заключать договоры с гражданами об использовании их труда при осуществлении принадлежащего ему права собственности».

Допустим, это были родимые пятна, которые вскоре сами собой сошли бы на нет, однако в перечисленных законах СССР — прежде всего «О собственности», «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами Федерации» и «О гражданстве» — содержался и куда более взрывоопасный политический заряд. Эти законы, как и изменения, внесенные в Конституцию СССР, сближали, а то и уравнивали в правах союзные республики с автономными республиками и даже округами, а во многих отношениях (в том числе по праву собственности на землю и недра) приравнивали к ним и обычные, не национальные территориальные образования.

Горбачев (видимо, «коллективный» — сам он нигде не признает за собой авторство этой идеи, но и другие ему ее не приписывают) с помощью такого маневра стремился еще и укрепить общий каркас СССР. Уровень прав и свобод, который перечисленные законы и поправки предоставляли советским гражданам, был на самом деле беспрецедентным, причем в 1990 году законодатель стремился гарантировать их реально. Однако гражданам автономий за государственной защитой прав, предоставленных им обновленным СССР, в случае их нарушения со стороны руководства республик (например, республиканскими законами о государственном языке) пришлось бы обращаться к союзному центру через головы руководства республик. То же касалось и той доли национального богатства — в виде земель и полезных ископаемых, а также объектов промышленности, которыми Верховный Совет СССР наделил автономии и их жителей весьма щедро, но, как оказалось, эфемерно. Со стороны союзного руководства это была крайне опасная игра, подстрекавшая межнациональные конфликты внутри республик.

Вы на каком языке говорите?.. (фото со Съезда народных депутатов)

21 декабря 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Такая стратегия союзного центра преподносилась как направленная на построение более справедливого и равноправного федеративного государства, но тут были заложены политические мины, затруднявшие или даже делавшие невозможным отделение союзных республик от СССР. Мы обещали специально вернуться еще к двум законам, и вот первый из них: «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР» от 03.04.1990 № 1409-I. Этот закон предусматривал в течение срока до 5 лет, который отводился на процедуру отделения, проведение референдумов как в целом по союзной республике, так и в местах компактного проживания национальных меньшинств, которым, в случае итогов внутреннего референдума, противоречащих общему голосованию в союзной республике, предоставлялось право выйти из ее состава и остаться в Союзе СССР.

За политическим вопросом о суверенитете стояли экономические и вполне прагматические интересы республиканских и местных элит. Первым делом «суверенная РСФСР» решила прибрать к рукам якутские алмазы

13 августа 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Закон от 03.04.1990 был моментально переименован в газетах в «закон о невыходе» и стал объектом саркастической критики со стороны демократов, в большинстве уже переметнувшихся от Горбачева к команде Ельцина. С сегодняшних позиций 5-летний срок цивилизованного развода и другие заложенные в этом законе сложности «выхода» уже не кажутся чрезмерными — возможно и даже наверняка такая процедура, если бы она в самом деле была бы начата в 1991-м и закончена, например, в 1996 году, предотвратила бы многие человеческие жертвы. И кто знает, не развернулась ли она назад.

Но в 1990 году «закон о невыходе» вызвал в союзных республиках скорее насмешку, нежели озлобление, зато перераспределение бывшей общесоюзной собственности по закону № 1305–1, в том числе на землю, недра и промышленные объекты, в пользу автономий, — это был уже нешуточный вопрос. Лидеры республик, находившие в этом отношении твердую опору в националистических настроениях титульного населения, собственностью ни с кем — ни с СССР наверху, ни с автономиями внизу — делиться не собирались.

Перечисленные прекраснодушные и технически безупречные законы запустили в 1990 году «парад суверенитетов» в виде принятия органами власти союзных республик — вслед за тремя прибалтийскими, которые сделали это еще в 1988–1989 годах — деклараций о суверенитете. Это еще не означало во всех случаях выхода из Союза ССР или такого намерения, но типовым пунктом деклараций было указание на то, что законы СССР действуют в союзных республиках лишь после одобрения их верховными советами или в той мере, в какой они не противоречат республиканским законам. В частности, в РСФСР декларация о суверенитете была принята 12 июня 1990 года (эта дата с тех пор считается праздничным «днем независимости»), в УССР 16 июля, в советской Белоруссии 27 июля, в Казахской ССР 25 октября. Наряду с этим аналогичные декларации приняли и некоторые автономии, заявившие о своем желании подчиняться законам СССР, а не соответствующих союзных республик.

Верховный Совет СССР ответил на «парад суверенитетов» еще одним законом от 24.10.1990 № 1748-I «Об обеспечении действия законов и иных актов законодательства Союза ССР». Он совсем короткий, что позволяет нам процитировать его почти полностью: «Законы, указы Президента СССР… изданные в пределах их полномочий, обязательны для исполнения всеми государственными и общественными органами, должностными лицами и гражданами на территории СССР. Если закон республики расходится с законом СССР, то впредь до заключения нового Союзного Договора действует закон СССР… Установление в республиках предварительных условий, каких бы то ни было других прямых или косвенных ограничений действия законов СССР… является незаконной попыткой ущемления суверенитета СССР и не влечет за собой никаких юридических последствий». «Последствия» тем не менее к тому времени были уже налицо.

Декларация о суверенитете РСФСР с подписью Ельцина хранится в Государственном архиве РФ

12 июня 1990

[Из открытых источников]

Когда в марте на заседании Съезда народных депутатов Александр Яковлев выступил с предложением об учреждении поста Президента СССР, его сразу поддержал Нурсултан Назарбаев — в то время депутат съезда и первый секретарь ЦК КП Казахстана. При этом он тут же предложил ввести президентские посты и в союзных республиках, чтобы «снять наметившиеся противоречия между идеей президентства и стремлением республик к расширению своей самостоятельности». «Не буду скрывать, — признается по этому поводу Горбачев в книге „Жизнь и реформы“, — в мои расчеты не входило создание президентских постов в союзных республиках. Это наполовину обесценивало все приобретения, которые мы связывали с повышением авторитета центральной власти. Соглашаясь дать Москве дополнительные прерогативы, республики тут же требовали „своей доли“. Но делать было нечего».

К этому времени в республиках прошли выборы в их собственные верховные советы, и победившие на них лидеры, которые часто одновременно оставались и депутатами Верховного Совета СССР, чувствовали себя там гораздо более уверенно, чем годом раньше. Тренд их легитимности стремился вверх, а легитимность Горбачева, пусть даже избранного мартовской сессией съезда на должность президента СССР, падала. Это станет еще более очевидно, когда в 1991 году председатели большинства верховных советов республик пойдут на прямые выборы на учрежденные посты президентов этих республик, а Горбачев останется президентом СССР, но избранным всего лишь депутатами Съезда.

Президентский совет, заменивший Политбюро, плохо понимал, что делать с Ельциным, но Горбачев пока был уверен, что управа на него найдется

17 октября 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

«Над пропастью во ржи»: Горбачев и Нурсултан Назарбаев — фотография сделана в Казахстане за полгода до «развала» СССР

Лето 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

В ответ на попытки команды Горбачева создать новые институты на уровне СССР его оппоненты с такой же скоростью создавали их на уровне республик. В результате ни там, ни тут никаких институтов не получалось, возобладала неопределенность, не позволявшая что-то создавать, выходило только разрушать, перестреливаясь формальными «законами». Реальное же их действие зависело только от перевеса политических сил и в конечном счете от того, чьей власти захотят подчиниться руководители и штат министерств и ведомств, в первую очередь «силовых» (такого слова тогда еще не было), Центрального (или уже не центрального?) банка, а в конечном итоге судебных органов.

В 1990 году за отсутствием формальных продолжали как-то работать лишь неформальные «институты», обладающие к тому же очень короткой «жизнью», — в виде договоренностей и коалиций, а они теперь чаще всего складывались не в пользу Горбачева.

Горбачев часто употреблял — как «в моменте», так и в мемуарах — слова «революционные» (преобразования) и «революция» в аллегорическом и даже романтическом смысле, сравнивая перестройку со все еще любезной его сердцу Октябрьской революцией 1917 года. А в точном смысле слова «революция» означает прерывание преемственности правового режима, законности. Опираясь на «волю народа», то есть реальную или подразумеваемую легитимность, восходящая в республиках политическая власть просто отказывалась подчиняться законам прежней и посылала ее вместе с ее законами по адресу, хорошо известному советским людям всех национальностей, который иной раз использовался и Михаилом Сергеевичем.

Оформляемые законодательными решениями ходы команды Горбачева, при всей их радикальности и замысловатости, а то и лукавстве, все же не выходили за рамки преемственности права. А ходы оппонентов на уровне республик предпринимались заведомо вне правового поля СССР. Они конструировали уже другие государства. Горбачев в 1991 году будет пытаться спасти то, что оставалось от СССР, в рамках его правовой преемственности, а учредители будущих самостоятельных республик, не находя для себя подходящего, по их мнению, места внутри этого процесса, в конце концов просто перевернут шахматную доску заведомо незаконным образом. Но это история — всегда политический, но далеко не всегда правовой процесс. Как ста годами раньше заметил по этому поводу Василий Ключевский, «юрист или только юрист ничего не поймет в российской истории».

Вслед за главой о «парадах» приходит на память первомайская демонстрация 1990 года на Красной площади. С марта уже президент СССР, но пока еще и Генеральный секретарь ЦК КПСС, Горбачев стоял на трибуне Мавзолея между председателем Совмина СССР Рыжковым и Гавриилом Поповым — одним из сопредседателей Межрегиональной депутатской группы. Профессор и известный экономист Попов был приглашен на Мавзолей в качестве мэра столицы, поскольку, оставаясь депутатом СССР, был избран также в Моссовет, где, набрав большинство голосов, стал его председателем. Ельцин не получил приглашения на Мавзолей — он будет избран председателем Верховного Совета РСФСР с третьей попытки лишь 29 мая.

Это был первый год, когда на Красную площадь вслед за обычными официально организованными колоннами трудящихся были допущены все желающие — охранявшие порядок милиция и сотрудники КГБ в штатском «умывали руки». Запись этой демонстрации можно и сегодня посмотреть на YouTube. Стройные колонны с утвержденными лозунгами неожиданно сменила пестрая толпа неформалов, которая несла и выкрикивала лозунги: «Долой КПСС!», «Горбачева в отставку!», «Свободу Литве!», «Позор!» Ельцин все-таки «пришел»: он смотрел на своего соперника с портретов, которые эта анархо-демократическая демонстрация несла наряду с портретами Сталина и Николая II.

Мэр Попов махал неформалам рукой, предлагая скорее проходить, президент Горбачев делал вид, что ничего не происходит, но, поскольку эти новые демонстранты остановились и продолжали выкрикивать обидные ему слова, вместе с другими почетными гостями стал спускаться с трибуны. Появившиеся в одном ряду лики несовместимых друг с другом персонажей, как и вид спускающегося с Мавзолея Горбачева, возвращают нас к вопросу о роли личности в истории. В условиях возникшего массового общества в конце ХХ века он стоял уже совсем не так, как в его начале и в марксизме.

Фуко и Ролан Барт в конце 60-х годов объявили о «смерти автора»: не авторы высказываний управляют дискурсом, а напротив, дискурс — авторами, которые оказываются лишь его проводниками и точками пересечений. При намеренной парадоксальности такого подхода противоречия в нем нет — это взгляд на дискурс с изнанки, отсюда можно увидеть узелки и петли, не заметные с лица. «Автора» (высказываний), как видно с этой стороны, засасывает в некую воронку: он вынужден говорить, когда лучше было бы промолчать, говорить о том, что плохо знает, невнятно и многословно — таким все больше становилось положение Горбачева, который уже не субъект, а лишь некая функция говорения.

Даже нам, уже знающим, что произойдет, трудно следить за разными дискурсами того времени, которые ведутся асинхронно, и приходится все время перескакивать от одного к другому. Горбачев же был вынужден делать это «в моменте», часто даже не успевая «переодеться»: сменить риторику, чего от него требовало обычное ролевое поведение. Здесь приходилось менять не маски, а, как сказал бы Фуко, «субъектности» — друзья и враги обвиняли его в лицемерии, но он не был двуличен — скорее, ему приходилось создавать для разных дискурсов отдельные клоны, которые не всегда успевали свериться с оригиналом.

Важнейшим был экономический дискурс, где обсуждался вопрос о частной собственности, но в экспертных кругах он был не тот же самый, что в Верховном Совете. Здесь, но на другом — юридическом языке, который не всегда располагал нужными словами, велся политический дискурс, на него накладывался дискурс о выходе/невыходе республик из СССР. Взаимосвязь между двумя этими основными дискурсами была не всегда и не для всех их участников очевидна. Параллельные дискурсы о том же самом, но по другим правилам и другими словами велись в партийных органах, позиция которых на федеральном и республиканском уровнях теперь часто оказывалась противоположной.

Горбачев сам сделал эти обсуждения возможными, но утратил за ними контроль, и теперь они управляли им. Участвовавшие в них «субъектности», или клоны, Горбачева находились на разных стадиях смены идей и верований, у них была не одна и та же картина мира. Это было похоже на раздвоение личности при шизофрении, но так оно и было. Только врожденное нравственное здоровье и то качество, которое мы попытались определить как антоним «депрессивной личности», позволяли ему продолжать действовать и не сойти с ума.

Шахматист обнаруживает свою ошибку в проигранной партии, только анализируя ее задним числом. В тот момент, когда он делает ход, это еще не ошибка, а часть задуманного им плана. Проблема в том, что у соперника тоже есть свой план, о котором можно лишь догадываться.

На XIX партконференции в 1988 году Горбачев говорил: «Президентская форма правления в условиях нашего многонационального государства неприемлема и не вполне демократична, поскольку слишком большая власть сосредоточивается в руках одного человека… да и само слово „президент“ — это немного не согласуется с моими убеждениями». Спустя два года он добился учреждения Съездом народных депутатов СССР поста президента СССР, на который был выдвинут депутатской группой «Союз». Многие демократы увидели в этом попытку узурпации власти и отвернулись от Горбачева.

14 марта 1990 года на III внеочередном Съезде народных депутатов СССР после самоотвода Рыжкова и Бакатина за кандидатуру Горбачева на президентский пост было подано 1329 голосов, против 495. Однако из 2245 депутатов по списку 245 не присутствовали на этом заседании, 112 человек получили бюллетени, но от голосования уклонились, 54 бюллетеня оказались испорченными: уровень поддержки по сравнению с избранием на пост председателя Верховного Совета СССР девятью месяцами ранее сократился на треть, хотя формальный результат составил 73 % голосов.

Когда 12 июня следующего, 1991, года Ельцин будет избран президентом РСФСР с результатом 57,3 % голосов, но путем всенародного голосования, и точно так же укрепят свою власть президенты других союзных республик, станет понятно, что их уровень легитимности существенно выше; наверное, Горбачеву годом ранее тоже надо было рискнуть и установить порядок выборов самого себя прямым всенародным голосованием. Но это сулило верную победу еще в 1989-м, а в 1990-м было уже слишком рискованно.

Трудовая книжка Горбачева с записью о переводе на работу Президентом СССР

15 марта 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Оставив за собой и пост генсека ЦК КПСС, Горбачев скорее терял, чем наращивал это самую трудноуловимую легитимность. Вместе с тем, переместив высший пост из партийной системы в советскую, для чего фактически надо было лишь поменять табличку на дверях кабинета в Кремле, он не повторил ту же операцию по отношению к своему аппарату. Видимо, так он старался избавиться от зависимости от ЦК, но президентский аппарат, по сути, так и не был создан.

Параллельно с Политбюро, которое продолжало собираться, но уже не играло никакой роли в принятии им решений, Горбачев создал в качестве совещательного органа Президентский совет, который почти не собирался и уже в декабре 1990 года был заменен Советом безопасности. При этом верные члены его команды, включая Яковлева, остались за бортом, а из 8 членов, назначенных Горбачевым в Совет безопасности, пятеро спустя восемь месяцев войдут в состав попытавшегося сместить его ГКЧП.

Все это выглядело как лихорадочные ходы в цейтноте, попытки спасти уже безнадежную партию — пока в декабре 1991 года не упал «флажок».

Зарубежные наблюдатели в 1990 году с удивлением отмечали, что Горбачев по-прежнему собран и уверен, но таков он был среди «своих», какими стали для него европейцы, а во внутреннем круге, становясь «чужим», он был все более велеречив — «исчерпал себя», как заметил Черняеву Яковлев. «Он перегружен, обозлен, растерян», — подтверждает Вадим Медведев. Грачев, близко наблюдавший Горбачева в этот период, напишет в своей книге, что тот «незаметно для себя из собирателя… души общества превращался в одинокого человека». Поразительное признание из того времени делает и сам Черняев: «Мне перестает хотеться ему служить. Конечно, всегда можно себя успокоить тем, что служишь не ему, а делу… Но все-таки служишь ты именно ему».

Дневник Черняева мы читаем в этом месте как историю болезни — его заметки, сделанные с очень близкого расстояния и в режиме реального времени, это диагноз, который Черняев ставит, в общем, не просто начальнику, а другу, а вместе с ним и всей переживающей кризис стране:

25 февраля: «Народ он оттолкнул пустыми полками и беспорядком, перестроечных партийцев — объятиями с Лигачевым; интеллигенцию — явной поддержкой Бондарева, Белова, Распутина; националов — тем, что не дает им полной свободы либо не спасает одних от других… Да, то, что олицетворяют Афанасьев и Ко, это уже партия. Партия низвержения существующего, партия демагогии, неизбежной в такой ситуации, — без нее к власти не прорваться… А у Горбачева утрачено чувство управляемости процессами. Он, кажется, тоже „заблудился“ (любимое его словечко)… Я перестаю понимать М. С.».

30 апреля: «Все думаю: сознательно он вел дело к идейно-психологическому развалу в обществе и сумятице в мозгах или так получилось? А он, как всегда, адаптировался и „оседлал процесс“? Впрочем, без этого никакого обновления не получалось бы. Даже поношение и дискредитация Ленина служат раскрепощению мозгов и утверждению „чувства полной свободы“. Вседозволенность работает на расчистку почвы для нового общественного сознания, действительно плюралистского и ни от кого сверху не зависящего».

В записке Горбачеву Черняев описывает цугцванг, в который тот попал, но хороших ходов и он предложить не может

20 февраля 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

20 мая: «Попутно услышали такие его рассуждения „о своей доле“. Жизнь что? Она одна. Ее не жалко отдать за что-то стоящее. Не на жратву же или на баб только. И я ни о чем не жалею. Раскачал такую страну. Кричат: хаос, полки пустые! Партию развалил, порядка нет! А как иначе? История иначе не делается. И как правило, такие большие повороты сопровождаются большой кровью. У нас пока удалось избежать ее. И одно это уже колоссальное достижение. А дефициты и полки пустые переживем. Колбаса будет».

24 июня: «„Великий человек“ не смог удержаться на уровне своей великости, когда пробил час».

8 июля (XXVIII съезд КПСС): «Скопище обезумевших провинциалов и столичных демагогов… Масса жаждет крови… Горбачев изолирован. Прошли времена, когда в перерывах заседаний на него наваливались толпы с вопросами. Одиноко идет он за кулисы в сопровождении своего Володи (охранника). Жалко его. А это ужасно, когда жалко главу государства».

15 июля: «Съезд оставил удручающее впечатление. Конечно, сказывается и отношение Горбачева к людям, которые ему преданы до конца… Он начинает портиться, как все при власти. Жалко».

21 августа: «В день приезда в Крым в отпуск Горбачев озадачил меня статьей на тему „Рынок и социализм“. Через два дня я ему принес набросок. Он мне: „Ты меня неправильно понял. Возможно, я неясно изложил идею“. Через три дня я принес новый вариант. Покривился, хотя и сказал, что теперь уже вроде получается. Короче говоря, и хочется, и колется у него на эту тему. А главное, не получается сочетания двух слов в названии статьи».

1 сентября: «Сегодня в „Правде“ подборка писем трудящихся, из которых брызжет слюна на перестройку. Да, начинается путь на Голгофу… Ельцин получил кредит по крайней мере на два года, а у Горбачева кредит с каждым днем приближается к нулевой отметке. Ельцин паразитирует на идеях и заявлениях, на непоследовательности Горбачева. Все, что сейчас он провозглашает, все это говорил М. С. на соответствующих этапах пяти лет перестройки. Но не решался двигать, держала его за фалды идеология.

Лист верстки дневника Черняева

2006

[Архив Горбачев-Фонда]

Он наконец раскидал всех, с кем начинал перестройку, кроме Яковлева и Медведева. Все оказались за бортом, и все стали его яростными врагами, за которыми определенные группы и слои. Но растянул этот „процесс“ на три года. А надо было делать эту революцию так, как полагается делать революции. Власть на глазах уползает из рук. А он целыми днями совещается с разными представителями по экономической платформе и по союзному договору… кажется, потерялся и не знает, что и куда».

23 сентября: «Грядет революция. Та самая, которую вызвал Горбачев. Но он не ожидал такого и долго не хотел называть это сменой власти, тем более сменой строя. Да и сейчас продолжает говорить лишь о смене экономической системы. Нет, то, что происходит, действительно равно 1917 г., пусть „наоборот“».

14 октября: «Я надеялся, что, став президентом, он воспользуется этим и поднимется „над“ повседневным политическим процессом. А он, оказывается, имел лишь в виду получить возможность „руководить процессом“. Гибельная нелепость. Хватается за все: за партию, за парламент…»

22 октября: «Агентура КГБ доносит из разных концов Советского Союза, что Нобелевская премия для Горбачева оценивается большинством населения негативно. В „Таймсе“ статья под заголовком „Превозносимый в мире и проклинаемый у себя дома“ и портрет-шарж в виде памятника.

Я задал Горбачеву вопрос: а зачем Крючков все это собирает и кладет вам на стол? Зачем регулярно подсчитывают и несут вам опросы по областям и трудовым коллективам с 90-процентным отрицательным отзывом на Нобелевскую премию? Он мне в ответ: „Ты что, думаешь, я об этом не подумал?“ И продолжал листать… Где живет товарищ Горбачев? Или он уже затуркан настолько, что подмахивает что ни попадя представляемое ему Болдиным?»

15 ноября: «Вчера в „Московских новостях“ Амбарцумов, Быков, Адамович, Карякин, Афанасьев, Гельман и еще дюжина таких же, кого Горбачев в свое время обласкал, привлек, хвалил, защищал и выдвигал, выступили с обращением к народу и президенту и предложили ему уйти в отставку. Горбачев увидел в этом личное предательство.

В стране развал и паника. Западные газеты начинают публиковать о нем статьи без прежнего восхищения, а скорее с жалостью или с сочувственными насмешками как о неудачнике. Он повторяется не только в словах и манере поведения. Он повторяется как политик, идет по кругу. Он остался почти один».

5 декабря: «Пошли предательства. Предал Распутин своим выступлением на пленуме съезда писателей. Предает Фалин своим поведением и выступлениями на международном комитете Верховного Совета… Предательство этой суки Умалатовой, теперь члена ЦК КПСС, которую Горбачев сам лично вписал в „красную сотню“, чтобы она попала в народные депутаты. Его выдвиженка, именно она открыла съезд истерикой с трибуны, требуя отставки Горбачева, который „развалил страну и пустил народ по миру“. Вскоре стало известно, что Лукьянов, председательствовавший на съезде, специально выпустил ее первой, зная, что она предложит.

Вчера Шеварднадзе заявил об отставке. Предупредил о надвигающейся диктатуре. Весь мир только об этом и говорит».

Дневник Черняева передает в большей степени ощущения, чем факты, но и опытный врач, ставя диагноз, тоже руководствуется больше интуицией: фактов слишком много и их значение амбивалентно. В это время за кадром, словно за окном поезда, который уносит Горбачева куда-то в политическое небытие, мелькает множество событий, но для него это не События (с большой буквы), так как он перестал быть их субъектом.

Не рискнув пойти на прямые выборы, как это в 1991 году сделают главы союзных республик, Горбачев уже в 1990-м оказался «хромой уткой» — так в США, где к тому времени существовала 200-летняя история президентских выборов, называют того, кто уже не сможет баллотироваться на следующий срок и в любом случае обречен вскоре потерять власть.

Остановимся на главных станциях «пути на Голгофу» 1990 года, частично отраженных в дневниках Черняева, а частично не привлекших его внимания.

В январе 1990 года Горбачев побывал в Вильнюсе, где решил использовать старый прием и вышел к уличной толпе, заговорив с пожилым рабочим, который держал плакат: «Полная независимость для Литвы». Короткую дискуссию, попавшую на камеру, а затем в эфир, Горбачев завершил так: «Я больше не хочу с вами разговаривать», и огрызнулся на пытавшуюся успокоить его жену: «Помолчи!». В аэропорту он сказал провожавшим: «Надо бы выпить», — ни до, ни после никто не слышал от него таких предложений.

В феврале в Москве, несмотря на сильный мороз, прошли небывалые по численности демонстрации с требованием отставки Горбачева, одна из которых двинулась по не согласованному маршруту и едва не завершилась побоищем — я оказался тогда с журналистским удостоверением между щитами ОМОНа и толпой на Тверской, где лишь чудо помогло избежать смертельной давки.

4 марта прошли выборы народных депутатов РСФСР, на которых не было никаких квот, и все претенденты выдвигались по одномандатным округам. На последовавшем за этим российском съезде депутатов 465 человек стабильно голосовали за предложения «Демократической России», 417 относили себя к «коммунистам России», еще 176 депутатов колебались между их линиями. Выступление Горбачева на Съезде народных депутатов РСФСР 23 мая, которым он пытался предотвратить избрание Ельцина председателем российского Верховного Совета, возымело обратное действие, его главный соперник с третьей попытки 29 мая сумел набрать 50 % + 4 голоса и занял пост председателя Верховного Совета РСФСР.

Горбачев так и не решился выйти из партии, что ему настоятельно советовали Яковлев и другие. На это он отвечал, в частности, Черняеву: «Пойми, нельзя эту паршивую взбесившуюся собаку спускать с поводка». Из инструмента преобразований, которым на ранних стадиях перестройки Горбачев так изощрено пользовался, партия превратилась в фактор угрозы и в путы. Многие решения, в частности по международным делам, он принимал уже не советуясь с Политбюро, но нападки со стороны однопартийцев продолжали его больно ранить.

Воспользовавшись тем, что Россия была единственной союзной республикой, до тех пор не имевшей своей компартии, консерваторы с 19 по 22 июня провели учредительный съезд КП РСФСР, позволивший им сформировать свое организационное ядро. Горбачев присутствовал на съезде все дни его работы, выслушивая упреки и оскорбления, а в его собственном выступлении было слишком много оправданий. Кандидат на пост секретаря российской компартии, которого он поддерживал, проиграл лидеру консерваторов Ивану Полозкову.

На пленуме ЦК, состоявшемся накануне открытия XXVIII съезда КПСС в июле, Горбачев в запале заявил: «Если хамство будет, я сниму свою кандидатуру». На этом съезде Горбачев снова и в последний раз был избран Генеральным секретарем, хотя против него проголосовала уже четверть делегатов, а уж «хамства» он тут хлебнул вдоволь. Настоящую и эффектную победу одержал Ельцин, который заявил, что как председатель Верховного Совета РСФСР он должен теперь отвечать перед народом, а не перед партией, и под свист и улюлюканье ушел со съезда — его длинный проход по ковровой дорожке кремлевского дворца многократно показывали каналы центрального телевидения.

300-тысячная демонстрация с требованиями в том числе отставки Горбачева. А помните скверик у старого университета, в котором он 38 лет назад ждал, придет его будущая жена или не придет? Скверика на этой фотографии не видно, он чуть левее и ближе к зданию Манежа

4 февраля 1990 года

[Архив Горбачев-Фонда]

Летом страну потрясли доселе не виданные шахтерские забастовки. Народные депутаты РСФСР смогли найти контакт с шахтерами и до поры до времени успокоить их обещанием мыла, которое пропало из продажи. Горбачев уклонился от прямого диалога с работягами. Кто он был для них?

15 января 1991 года, после событий в Вильнюсе, о которых мы поговорим подробнее в главе 27, Черняев продиктовал стенографистке Тамаре заявление об отставке. Та сначала не хотела его печатать, а затем заперла в сейф и «заболела». Верный Черняев передумал уходить, но его заявление Горбачеву, текст которого приведен в дневнике, раскрывает происходящее в их команде:

Борис Ельцин отказывается признать власть партии и демонстративно покидает XXVIII съезд КПСС

Июль 1990

[Архив Ельцин Центра]

«С некоторых пор мы, помощники, заметили, что Вы в нас не нуждаетесь. Мы ничего не знаем ни о Ваших намерениях, ни о Ваших планах, ни о предполагаемых действиях или кандидатурах… Наше мнение Вас явно не интересует… Ваша речь в Верховном Совете — это знамение конца… Это — не выступление великого государственного деятеля в момент, когда под вопрос поставлено все его дело. Сумбурная, косноязычная, с „фабулой“ событий, о которых весь мир знает в десять раз больше… В этой речи не было главного — политики. А политика, как Вы сами нас учили, — это всегда выбор. На этот раз выбор таков: либо Вы говорите прямо, что не потерпите отпадения ни пяди Советского Союза и употребите все средства, включая танки, чтобы этого не допустить. Либо Вы признаете, что произошло трагическое, не контролируемое из Центра событие, что Вы осуждаете тех, кто применил силу и погубил людей, и привлекаете их к ответственности.

В первом случае это означало бы, что Вы хороните все то, что было Вами сказано и сделано на протяжении пяти лет. Признаете, что и сами Вы, и страна оказались не готовы к революционному повороту на цивилизованный путь и что придется вести дела и обращаться с народом по-прежнему. Во втором случае дело еще можно было бы поправить во имя продолжения перестроечного курса. Хотя что-то необратимое уже произошло… Разрушается главное, что было достигнуто в ходе политики нового мышления, — доверие. Вам уже теперь не поверят — как бы Вы отныне ни поступали… Смысл этого моего послания состоит вот в чем: я верой и правдой служил „тому“ Горбачеву — великому новатору и автору перестройки. А сейчас я его не узнаю и не понимаю».

Шеварднадзе, который сделал сенсационное заявление об отставке на Съезде народных депутатов СССР в декабре 1990 года, не предупредив об этом Горбачева, объяснил это просто: Горбачев, обладая силой некоего магнетизма, его бы от этого отговорил. Имел ли он в виду что-то конкретное, предупреждая съезд об «угрозе диктатуры»? В тот момент он едва ли располагал какими-то определенными сведениями, хотя разговоры о введении чрезвычайного положения возникали теперь постоянно. Скорее, Шеварднадзе понимал механизм, с помощью которого неустойчивая демократия (охлократия) перерастает в тиранию почти с неизбежностью.

Впрочем, этот процесс еще в IV веке до н. э. описал Платон:

«Кто отведал человеческих внутренностей, тому не избежать стать волком… Разве не то же и с представителем народа? Имея в руках чрезвычайно послушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников? Напротив, как это обычно бывает, он станет привлекать их к суду по несправедливым обвинениям и осквернит себя. Карая изгнанием и приговаривая к страшной казни, он между тем будет сулить отмену задолженности и передел земли… В первые дни он приветливо улыбается всем, а о себе утверждает, что он вовсе не тиран; он дает много обещаний частным лицам и обществу; он освобождает людей от долгов и раздает землю народу и своей свите. Когда же он примирится кое с кем из своих врагов, а иных уничтожит, первой его задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе… Между тем некоторые из влиятельных лиц, способствовавших его возвышению, станут открыто, да и в разговорах между собой выражать ему недовольство всем происходящим. Чтобы сохранить за собою власть, тирану придется их всех уничтожить, так что в конце концов не останется никого ни из друзей, ни из врагов, кто бы на что-то годился… Он связан блаженной необходимостью либо обитать вместе с толпой негодяев, притом тех, кто его ненавидит, либо проститься с жизнью… Народ тогда узнает, клянусь Зевсом, что за тварь он породил, да еще и любовно вырастил».

Прогнозируя такое развитие событий, Шеварднадзе с Платоном ошиблись лишь в персоналиях и в сроках. Горбачев не мог переступить черту, отделявшую его от насилия, хотя и делал робкие шаги в ту сторону. Он стал раздражителен, подозрителен, Крючков и Болдин наловчились манипулировать им, ограничивая или расширяя выгодные им потоки информации и доступ к Горбачеву определенных людей. Несомненные удачи Ельцина сбивали его с толку, он не мог понять, почему у того получается то, что не выходило у него самого. А причина была проста: Горбачев оказался не только слишком человечен, но и слишком сложен для роли тирана, когда в ускоряющемся асинхронном потоке событий надо было преодолевать вязкость демократических процедур. На этом месте и в этих условиях требовалась другая личность, более решительная, а значит, устроенная попроще.

1990 год был, мне кажется, худшим для Горбачева — хуже 91-го, хотя тогда он окончательно потеряет власть. Для этой исторической личности в истории больше не было роли.

Арчи Браун — специалист по СССР и проницательнейший политолог, первым рассказавший Тэтчер о Горбачеве, на своем английском языке сказал о нем так: «Горбачев любил идеи». Вот, что тут верно и важно: он не любил власть. Он пробивался к ней с таким упорством и держался за нее, чтобы реализовать идеи. Сама по себе власть была ему не нужна и даже тягостна, а в ситуации такой турбулентности, какую он сам создал, удержать власть мог только тот, кто вцепляется в нее, как бульдог, мертвой хваткой. А идей в 1990 году у Горбачева не было. Или он их боялся, потому что эти идеи с неизбежностью влекли очередную смену верований, что и произойдет позже, уже после ухода из власти. Без идеи он был как проколотый воздушный шарик.

В этот период Горбачев во второй раз в жизни (первый раз, мы помним, это было в Ставрополе в 1968 году) всерьез задумался, не соскочить ли ему со своей траектории. 1 января 1990 года Черняев записал в дневнике: «М. С. мне, а потом Шахназарову, потом Яковлеву примерно месяца полтора назад сказал: „Я свое дело сделал!“ Поистине, так. Но не думаю, что он захочет уйти». И следующая запись от 25 февраля 1990 года: «Горбачев готов уйти. Великое дело он уже сделал, и теперь сам народ, которому он дал свободу, пусть решает свою судьбу… Как хочет и как сможет. Впрочем, держит его чувство ответственности…»

Черняев, как всегда, очень точен. Ответственность, о которой он говорит, это теперь не более или менее абстрактная ответственность за судьбу реформ, которые могут получиться, не получиться или получиться в той или иной мере. Теперь это ответственность за судьбу СССР, который в 1990 году очевидно начинает разваливаться и который Горбачев обязан спасти, придав этому процессу некую приемлемую форму. А больше некому, потому что его главные политические соперники делают ставку именно на развал Союза.

В конце июля 1990 года помощник Горбачева по экономическим вопросам Николай Петраков, которого он привлек в свою команду лишь годом ранее, показал ему записку, составленную им совместно с Явлинским, который в это время уже вырос до уровня заместителя премьера в правительстве РСФСР. Горбачев был занят чем-то другим и сначала бегло заглянул в документ, но затем вчитался и вскинулся: «Где этот парень?!» — «Сидит у себя на работе», — сказал Петраков. — «Зови его скорее!». «Он выглядел, как шахматист, нашедший удачное продолжение для, казалось бы, проигранной партии», — свидетельствует Петраков.

Экономисты, анализирующие перестройку со своей точки зрения, расходятся в вопросе, можно ли было еще спасти советскую экономику в этот момент, но единодушны в том, что Горбачев мало в ней смыслил. Но он хотя бы старался вникнуть и задавал массу вопросов академикам Аганбегяну и Абалкину, хотя те тоже вряд ли могли выйти за пределы парадигмы плановой экономики. Что же касается Ельцина, то, как заметил Петраков, он не прочел ни одной страницы из двух томов предложенной ему программы «500 дней», не считая названия, которое ему понравилось. В любом случае для обоих лидеров и соперников на первом плане был политический аспект этого экономического плана.

Для Горбачева это был забрезживший шанс сохранить СССР, в котором производственные цепочки были выстроены так, что промышленные объекты в разных республиках сильно зависели друг от друга. Кроме группы Шаталина — Явлинского, план реформ, учитывающий эту взаимозависимость, предлагала команда Аркадия Вольского, который в 1990 году учредил «Научно-промышленный союз» (ставший затем Российским союзом промышленников и предпринимателей — РСПП) и даже собрал под его флагом всесоюзный съезд директоров предприятий — Горбачев выступил там с приветственным словом. Производственники хорошо понимали значение экономических связей и были готовы оказывать консолидированное давление на лидеров республик — в таком экономическом союзе были готовы участвовать даже республики Прибалтики.

Явлинский на 75-летии Горбачева (позднейшее фото)

2006

[Архив Горбачев-Фонда]

Явлинский не без труда сумел убедить Ельцина договориться с Горбачевым о совместных действиях. Горбачев сразу одобрил первые наброски и состав команды, которой было поручено срочно разработать проект программы «500 дней». Предлагая придать ей такую «календарную» форму, Явлинский исходил из того, что союзный премьер Рыжков тоже не понимал рынка, и для него все надо расписать так, как это делается в руководстве для пользователей, например, пылесоса: делай тогда-то так, а если что-то пойдет не так, то эдак.

«Плачущий большевик» Рыжков. Горбачев явно разочарован его выступлением на Съезде народных депутатов

1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Проблема состояла в том, что Рыжков вовсе не считал себя недостаточно компетентным и вдобавок был очень обидчив. Две команды Шаталина — Явлинского и Рыжкова — Абалкина заперлись на разных правительственных дачах и не просто не взаимодействовали, но работали над своими программами втайне друг от друга, и Рыжков даже отказал Явлинскому в предоставлении нужных правительственных документов.

Программа «500 дней» предполагала приватизацию предприятий, хотя и не в такой резкой форме, как это будет сделано позже командой Гайдара и Чубайса, с последующим поэтапным отпуском цен. Это было откровенным возвращением к «капитализму», то есть рынку, тогда как Рыжков и Абалкин предлагали сохранить в ведущих отраслях экономики плановое начало.

Записка, которую второпях, от руки составил для президента по его просьбе участник совещания экономист Павел Бунич

1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Как мы уже знаем из дневника Черняева, в августе в Крыму Горбачев попытался с его помощью написать статью о «социалистическом рынке», но из этого ничего не вышло. Заниматься демагогией было поздно, а совместить эти два начала оказалось невозможно. Это и был тот этап «смены верований», на котором в 1990 году Горбачев застрял — в этот раз его «компьютер» не сумел приспособиться к новому софту и завис.

Он прервал отпуск и 21 августа 1990 года вернулся в Москву. Встречая его в правительственной зоне аэропорта, Рыжков и Петраков успели переругаться, а как только Горбачев сошел с трапа, Рыжков потребовал выслушать их команду первой. Горбачев перевел разговор на другую тему, а из машины позвонил Петракову и назначил встречу с группой Явлинского на следующее утро, то есть до разговора с Рыжковым. Явлинский вспоминает, что все происходило так стремительно, что у них даже не было времени заехать домой переодеться, и в Кремль они приехали в джинсах и рубашках с короткими рукавами. Это не помешало очень уважительному разговору, в ходе которого Горбачев своими вопросами демонстрировал хорошее понимание программы.

В конце августа состоялась 5-часовая встреча Горбачева и Ельцина, в ходе которой они согласовали программу «500 дней» и остались настолько довольны друг другом, что Горбачев сказал Петракову: «Все-таки мы с Ельциным прошли одну школу, понимаем друг друга с полуслова».

На 29 и 30 августа было назначено заседание Президентского совета и Совета Федерации, но участники встречи успели ознакомиться лишь с кратким резюме программы «500 дней». Петраков подозревал, что Болдин, отвечавший за организацию встречи, специально пригласил на нее министров и экспертов, которые поддерживали программу Рыжкова — Абалкина. Встреча закончилась истерикой Рыжкова: «Уходить — так всем уходить! Все вместе разваливали, все довели до крови и экономического хаоса… Почему я один должен быть козлом отпущения?!» (цитирует Горбачев в «Жизни и реформах»).

Горбачев снова дрогнул и поручил Аганбегяну разработать единую программу на основе двух имеющихся, что означало, по сути, похоронить рыночную. Узнав об этом, Ельцин 11 сентября представил программу «500 дней» Верховному Совету РСФСР, который ее «утвердил» (в кавычках, так как впоследствии исполнена она не будет). Недолгий политический союз лидеров СССР и РСФСР таким образом был не просто разорван, но стал поводом для новых взаимных обвинений. Наблюдавшие за этим главы республик убедились, что координировать проведение реформ им придется, минуя федеральный центр.

Известный экономист, работавший в команде Гайдара — Чубайса, рассказал, как позже на какой-то встрече смог задать Горбачеву долго мучивший его вопрос: «Почему вы отказались от программы „500 дней?“ Горбачев, тогда уже и сам многое переосмысливший, ответил: „Ну посмотри на себя! Как я мог доверить таким судьбу страны?..“»

Переводя это на язык Бурдьё, он объяснил, что команде Явлинского не хватило символического капитала: это были ребята в джинсах и в рубашках с короткими рукавами, а против них выступал премьер-министр и академики. Знание последних было иллюзорно, а власть реальна: это они решали, кто «знающий», а кто нет.

Переход к рынку в любом случае был неизбежен, но если бы Горбачев решился на это в сентябре 1990 года, он оказался бы не так болезнен, как в 1992 году, когда на отпуск цен и «шоковую терапию» вынужденно пошел Ельцин. За упущенные 15 месяцев республиканские банки, обретшие самостоятельность благодаря их переподчинению правительствам республик, накачали экономику безналичными деньгами, которые Госбанк СССР был вынужден превращать в наличные. По оценкам Алексашенко, отпуск цен в сентябре 1990 года мог бы спровоцировать инфляцию на уровне 50–70 %, а не 300 %, как это произошло в 1992 году. На таком фоне оставались и шансы на сохранение СССР в той или иной форме.

Я недостаточно компетентен в экономике, чтобы давать оценку программе «500 дней» и гадать о том, что было бы, если бы впоследствии между Явлинским и Гайдаром Ельцин выбрал первого. Как рассказал мне Явлинский, в конце 1991 года его пригласил Геннадий Бурбулис, у которого на столе лежало два проекта указа Ельцина о назначении премьером его или Гайдара. Но условием тогда была уже программа мгновенного отпуска цен, «шоковой терапии» и обвальной приватизации. Явлинский сказал «нет».

Я могу оценить только программу Рыжкова — Абалкина как заведомо несостоятельную, поскольку в ее основе лежала все та же химера централизованного планирования. При социализме я все-таки прожил почти 40 лет, а мой папа в своей докторской пытался приспособить к тому, что тогда называлось правом, общие принципы науки управления. Вот один из главных, о котором он поведал мне еще в начале 70-х: уровень разнообразия управляющей системы не может быть ниже уровня управляемой. При «проклятом капитализме» производители очень скоро узнавали о своих ошибках, когда их товары не находили спроса. Плановая система была лишена такого механизма, и к моменту перестройки она уже производила в основном то, что никому не нужно, и не производила того, что нужно.

Совершая тактические маневры, субъект «Горбачев» потерял стратегическую линию. Верность Событию, благодаря которой оно продолжает существовать, это всегда стратегия, а не тактика. Событие, которому его субъект перестал хранить верность, может подхватить кто-то другой, но тогда это уже другое Событие, оно длится теперь для другого субъекта, а для первого это уже только прошлое. Иногда можно попытаться вернуться к Событию, как к бывшей жене, но даже если она тебя примет, то как другого: ты уже изменил и изменился, и невозможно полностью вписаться обратно в однажды преданное Событие.

Горбачев действительно свое дело сделал: создал хаос, что понимал и о чем сказал Черняеву: «Раскачал страну». Из хаоса всегда существует много выходов. Но Событие, названное перестройкой, в этот момент ушло в прошлое, началось что-то другое, в чем Горбачев судорожно искал свое место.

Выступая перед Верховным Советом РСФСР с программой «500 дней», Ельцин назвал поручение Горбачева совместить ее с программой Рыжкова «попыткой скрестить ежа и ужа». Забавно, что ежиком по-семейному Горбачева называла жена, а как ужи на сковородке вертелись оба. Но Ельцин выглядел более последовательным именно в противостоянии Горбачеву, а не в какой-то другой своей стратегии. Можно допустить, что, если бы тот принял программу Явлинского, Ельцин, напротив, стал бы ее торпедировать (два года назад он выступал под лозунгом «Не трогать цены!»).

Невозможность компромисса между Горбачевым и Ельциным была заложена на более глубоком уровне — их отношения к истине. Горбачев мог ошибаться и много раз ошибался, но всегда добросовестно понимал «знание» только как истинное, из чего для него следовала и возможность ошибки. Горбачев мог «не знать, КАК НАДО», а популизм Ельцина основывался на том, что он всегда «знал, КАК НАДО», совершенно независимо от того, было ли это знание истинным или ложным — вопрос об истинности знания его как политика вообще не интересовал.

Старый евангельский вопрос: «Что есть истина?»

1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Продолжая держать в центре внимания Горбачева, мы видим все меньше Событий, которые порождали бы новых субъектов или видоизменяли прежних, генерируя «новые начала». Но важнейшие События в это же самое время происходят… Нет, не в другом месте — хронотоп здесь один и тот же, но совершенно в другой плоскости. Например, в 1988 году Владимир Гусинский купил у директора какого-то трамвайного депо две катушки медной проволоки, Борис Березовский учредил «ЛогоВаз», а оборот Межотраслевого центра научно-технического творчества молодежи при Фрунзенском райкоме ВЛКСМ, созданного Михаилом Ходорковским (признан иностранным агентом) в 1987 году, достиг 80 млн рублей, что по тем временам соответствовало обороту среднего государственного предприятия…

Как говорят шахматисты, Горбачеву начинает недоставать темпа, но ответственность за это он возлагает на Политбюро

Лето 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Воспользуемся приемом темпоральности, чтобы заглянуть в недалекое будущее, по отношению к которому интересующие нас сейчас 1988–1991 годы уже стали прошлым. Представим себе Горбачева и Раису Максимовну, которые году в 1995-м только что прилетели из поездки, допустим, в США, и водитель везет их из Шереметьево на дачу на Рублевском шоссе. На окружной — пробки, опытный шофер пробирается боковыми дорогами, а Горбачев с женой, держась, как обычно, за руки, поглядывают с заднего сиденья по сторонам. Что они видят?

Какие-то дворцы, чаще всего довольно безвкусные, но явно очень дорогие, сменили привычные ряды садовых домиков-халабуд на шести сотках (такие участки предоставлялись советским людям в садовых товариществах). Откуда это тут выросло, как условно съедобные валуи, за какие-то два-три года на землях патриархального Подмосковья? (Можно, впрочем, с такой же экскурсионной целью отправить нашу пару под Санкт-Петербург или Екатеринбург.) Неужели это все «олигархи»?

Нет, олигархи построились так, что их дома вы с шоссе не увидите. Нет, дорогой Михаил Сергеевич, это не они, а если развить сюжет и добавить, что кто-то выходит к воротам и машет вам рукой, вы, возможно, узнаете кого-то из депутатов первых съездов народных депутатов. С меньшей вероятностью это будут демократы, хотя и они могут попадаться, но в основном это то самое «агрессивно-послушное большинство». Пока вы с академиком Сахаровым спасали перестройку и спорили о ее темпах с Юрием Афанасьевым, номенклатура, как стало модно говорить в только что стартовавшем ельцинском хронотопе, «занялась бизнесом».

Этот процесс наиболее точно описывают не экономисты, а социолог Ольга Крыштановская в книге «Анатомия российской элиты», вышедшей в 2005 году. Основываясь на многочисленных углубленных интервью с представителями «элит», она замечает, что «скрытая приватизация» началась в 1988–1989 годах, то есть задолго до официально объявленной в хронотопе Ельцина.

Эта теневая приватизация имела форму выделения отдельных цехов и подразделений предприятий в сферу «кооперации», создания холдингов на месте прежних министерств, разукрупнения банков, которые по форме оставались государственными, но функционировали практически как частные. В рамках горбачевского хронотопа эти реформы регулировались не на уровне законов, а продвигались на уровне отдельных решений правительства, которое назначало «уполномоченные банки», разного рода «спецэкспортеров» и давало разрешения на экспортно-импортные операции и операции с валютой.

По данным Крыштановской, в 2001 году в политическую элиту входило 77 % выходцев из советских элит (в основном среднего уровня) и 23 % «разночинцев», тогда как в бизнес-элите выходцы из номенклатуры составляли лишь 41 %. Однако, замечает она, среди 59 % «бизнес-разночинцев» значительная часть принадлежала к тем, кто в 1988–1990 годах получил статус «уполномоченных», то есть экономические привилегии, выгодами от которых они, несомненно, делились с предоставлявшей их номенклатурой.

Проследим за судьбой высшего слоя новой экономической элиты конца 90-х, взяв для примера три, наверное, самых громких имени олигархов тех лет: Владимир Гусинский, Борис Березовский, Михаил Ходорковский (те из читателей, кто родился ближе к концу 90-х, о двух первых, возможно, даже не слышали).

Владимир Гусинский, будущий создатель медиаимперии. Кто сейчас помнит его в лицо?

1996

[Из открытых источников]

Гусинский (признан иностранным агентом) начинал как типичный цеховик и заработал первоначальный капитал в 1988 году, наладив по договоренности с руководителями московских заводов выпуск модных в то время медных браслетов из электрического кабеля, который купил, кажется, в трамвайном депо. Затем, близко сойдясь с Юрием Лужковым, который в то время возглавлял комиссию Моссовета по кооперативам, а вскоре стал мэром столицы, он занялся недвижимостью: восстанавливал старые дома, расплачиваясь с городом квартирами. Выдававшиеся ему разовые разрешения на приобретение недвижимости (по закону она еще не могла находиться в частной собственности) обосновывались необходимостью решать жилищную проблему, и эта цель в какой-то мере в самом деле достигалась — город оправдывал этим исключение из правил.

Михаил Ходорковский, уже банкир, еще далеко не зэк и не иностранный агент

1992

[Из открытых источников]

Ходорковский, пользуясь связями в комсомоле, организовал при Фрунзенском райкоме ВЛКСМ в Москве Межотраслевой центр научно-технического творчества молодежи. Такие центры НТТМ после законодательного разрешения выросли как грибы: только в Москве их было 47. Ходорковский договаривался с директорами предприятий и институтов, которые заключали с творческими коллективами (часто работниками того же самого предприятия или КБ) договоры на разработку чего-нибудь, что затем внедрялось или нет, но позволяло переводить безналичные деньги предприятий в наличные, чтобы оплачивать работы. Операции с разными видами советских денег и валютой через частный банк «Менатеп» принесли Ходорковскому к 1989 году баснословный по тем временам капитал.

Борис Березовский — гендиректор АО «ЛогоВАЗ». Он сыграет ключевую роль в назначение «преемника» в 1999 году, а вскоре будет вынужден уехать и умрет в Лондоне при неясных обстоятельствах

1992

[Из открытых источников]

Березовский с 70-х годов, будучи доктором физико-математических наук, заведующим лабораторией в Институте проблем управления АН СССР, налаживал связи с заводом АвтоВАЗ, выпускавшим советский автомобиль «Жигули». В 1989 году вместе с руководством завода он учредил совместное с итальянцами (продавшими СССР прообраз «Жигулей» — устаревший «Фиат») акционерное общество «ЛогоВАЗ» для торговли реэкспортными машинами. Его коронной сделкой стала покупка в кредит для последующей перепродажи в салонах ЛогоВАЗа 35 тысяч штук «Жигулей», за которые он расплачивался несколько лет в рассрочку стремительно дешевевшими рублями.

Мы ограничили биографии этих троих периодом, совпавшим с хронотопом Горбачева, когда они делали деньги, а не создавали себе публичную репутацию. Но обратим внимание и на дальнейшую судьбу этих троих, связанную не с коммерческими успехами, а с попыткой занять позиции в публичной политике.

Гусинский создаст медиаимперию и частное телевидение (старое НТВ). Березовский внедрится-таки во власть, став заместителем секретаря Совета безопасности и войдя в ближний круг Ельцина. Ходорковский решит вложиться — и не ради примитивного лоббизма, а с целью создания в стране нормальных представительных органов — в выборы депутатов Государственной думы. У Гусинского отнимут телеканал, недолго продержав в тюрьме, Ходорковского посадят на 10 лет, Березовский будет вынужден эмигрировать в Англию, где погибнет странной смертью. Печальный итог для всех троих будет связан с тем, что короткий период публичной политики быстро закончился, окно возможностей закрылось, а они, в отличие от более опытной «номенклатуры», этот момент проморгали.

Эти и многие другие олигархи — а свои такие же разного калибра поднялись в каждом регионе и в каждой отрасли хозяйства — были талантливыми предпринимателями, мгновенно все схватывавшими и умевшими рассчитывать риски. Но первых успехов они могли достичь только в союзе с бывшей советской номенклатурой — теми, кто в рамках действовавших тогда правил мог принимать решения о судьбе собственности и денег. А никаких других денег и никакой другой заслуживавшей внимания собственности в СССР и не было.

«Красные директора», как стали называть руководителей предприятий при Ельцине, в большинстве не были хапугами — они руководствовались желанием спасти предприятия и коллективы в ходе приватизации по Чубайсу и мечтали сделать их процветающими. Но когда, скупив ваучеры, они превратили эти предприятия в свою собственность, оказалось, что производимая ими продукция не может конкурировать с импортом, хлынувшим из Турции и Китая. Иностранные инвесторы что-то не спешили в них вкладываться, на модернизацию оборудования просто не было денег.

Эти новые собственники — партийные секретари уровня обкомов и райкомов (не только первые), директора предприятий и их замы, секретари парткомов и профкомов, ректоры и деканы, начальники и завхозы военных частей и т. п. — вообще не понимали, что делать со свалившейся в их руки собственностью. Но тут им на помощь подоспели «комсомольцы», успевшие за пару лет преодолеть такую дистанцию в понимании рыночной экономики и финансов, какая и не снилась академикам — советчикам Горбачева. У них уже были деньги, которые они были готовы заплатить за сформированные пакеты акций, но их не заботили ни сохранение промышленного потенциала, ни судьба персонала — чаще всего новые хозяева перекупали предприятия под снос, чтобы на их месте воздвигнуть сначала рыночные палатки, а затем торгово-развлекательные комплексы и жилые кварталы для бывших торговцев из тех же самых ларьков.

А это «ваучер» — такой получили все граждане РФ. Но распорядиться ими по уму сумели единицы

1992

[Из открытых источников]

В это же самое время, как возвестил в своем знаменитом докладе «Состояние постмодерна» в 1979 году Франсуа Лиотар, случился «крах великих нарративов», в первую очередь коммунистического. Обетованные зори погасли, идеологических крыльев не стало, жизнь в постмодерне разбилась на «мелкие рассказы», в основном о том, как лучше устроиться здесь и сейчас. Советская номенклатура сообразила, что пора конвертировать символический капитал в экономический (см. концепт Бурдьё в главе 5), а то скоро и менять будет нечего.

Условные «комсомольцы», научив их, как лучше это сделать, рванули дальше к верхним строчкам списков «Форбс», а номенклатура, получив отступное, осталась посредине, образовав первую (хронологически) и основную когорту постсоветского среднего класса. В дальнейшем они ничего сами не придумывали и не производили, покупая только мелкие «бизнесы» под ключ и довольствуясь ролью рантье. Это позволило им в основном сохранить деньги и недвижимость при последующем переделе собственности уже в хронотопе президента Путина.

Первые олигархи были своего рода романтиками от бизнеса, игроками, для которых приумножение капиталов стало в большей степени средством самовыражения. Наигравшись в эту игру, многие из них захотели изменить страну, и у них были для этого необходимые задатки. Впоследствии первопроходцы нового русского капитализма были вынуждены или согласиться с новыми правилами игры («Я не отделяю себя от государства», как сказал в 2007 году алюминиевый король Олег Дерипаска), или кончили плохо (см. выше).

Представители бывшей средней советской номенклатуры были старше, опытней и разочарованней — у них, как правило, не было больших амбиций, им хватало тех кусков, которыми их по дороге наделяли летевшие куда-то вверх олигархи. Такие и осели в тех дворцах (которые в нашем литературном примере видят в окна машины Горбачев с Раисой), при этом проклиная Горбачева за то, что он лишил их символических регалий, а без них им и коньяк «Наполеон» с черной икрой в глотку не лезут. Смотрите-смотрите, Михаил Сергеевич, это то, что вы проглядели. Как, впрочем, и большинство из нас.

Но «красные директора» — не самая активная часть постсоветского среднего класса. Другую и гораздо более опасную его половину образовали те, кто приватизировал не собственность бывшего советского государства, а его функции в сфере контроля, надзора, административного правоприменения, правосудия, составления разного рода баз данных, выдачи всяческих разрешений и предоставления разного рода льгот.

Лев Тимофеев, заслужив себе такое право двумя годами лишения свободы, едва ли не прославляет тех, кого в СССР клеймили как дельцов, а он придумал для них точное слово «ПРЕДпредприниматели». Он приходит к заключению: «Теневые отношения были важнейшей органической частью коммунистической системы, и когда вся система в целом была снята, теневая сфера осталась как самая прочная, как самая жизнеспособная ее институциональная сердцевина».

Однако эти отношения, долгое время развивавшиеся под прессом запретов и уголовного наказания, были пропитаны духом подполья, а часто и откровенного криминала. В легальное поле они тоже вырвались агрессивно, со стремительностью джина, выпущенного из бутылки. Этот предпринимательский дух был совсем не тем, какой Макс Вебер в своем классическом труде «Протестантская этика и дух капитализма» описал как трудолюбие и скромность. Благородное слово «труд», прежде слишком замусоленное ленинизмом, вместе с крахом СССР вовсе исчезло из лексикона бывших советских людей.

На плечах нового класса предпринимателей, которые, может быть, поначалу и мечтали о честном и прозрачном бизнесе, в постсоветскую Россию ворвались и те, кто сам ничего не производил, а только оказывал «предпредпринимателям» незаконные услуги или просто закрывал глаза на их запрещенную в СССР деятельность. Это были не только рэкетиры и бандиты, быстро изменившие свои привычки и запросы сообразно новым возможностям, но и многочисленное чиновничество и, конечно же, «силовики».

Социолог Вадим Волков в книге «Силовое предпринимательство» указывает, что раздел сфер влияния («крыш» — это слово он, впрочем, выводит из лексикона разведки) завершился съездом преступных авторитетов в 1979 году в Кисловодске — как раз вотчине Горбачева. А как только старавшиеся прежде быть малозаметными, как подпольный миллионер Корейко из романа Ильфа и Петрова, предприниматели легализовались в конце 80-х, их атаковали шайки рэкетиров, ряды которых множили экономические сложности и общий развал правоохранительной системы тех лет.

Постепенно и параллельно с ростом предпринимательства, указывает Волков, стихийный рэкет приобретал формы организованных преступных сообществ, которые претендовали на доли в бизнесе, а впоследствии, уже в 1992 году и позже, легализовали свои доходы в акциях приватизированных предприятий, как бы изначально инфицировав экономику ельцинской России криминальными деньгами и соответствующими им «понятиями».

В какой-то момент уже ельцинская и даже путинская администрация столкнулись с дилеммой: надо ли чистить экономику от этих нездоровых элементов или интегрировать их. Пожалуй, уже и дилеммы не было: экономику, как доменную печь, невозможно было остановить на ремонт, и прежняя теневая ее часть внесла свой код в ДНК того рынка, который образовался на развалинах СССР. Об этом предупреждал и доктор юридических наук, криминолог, впоследствии начальник главка по борьбе с организованной преступностью МВД СССР Александр Гуров в двух интервью Юрию Щекочихину («Лев готовится к прыжку» и «Лев прыгнул»), прогремевших в «Литературной газете» в 1988 году. Но тогда мало кто к нему прислушивался, предполагая, что «невидимая рука рынка» сама как-то отделит агнцев от козлищ.

В 2001 году Лев Тимофеев и философ профессор Игорь Клямкин издали книгу «Теневая Россия» на основе интервью с предпринимателями, проведенными ими в конце 90-х — еще в ельцинском и частично горбачевском хронотопах. Респонденты подробно описывали в самых разных сферах — в образовании, медицине, промышленности и торговле и, разумеется, в суде и полиции (тогда — милиции) — практики «мздоимства» (законных услуг за взятки) и «лихоимства» (незаконных услуг) со стороны нового (и даже успевшего количественно вырасти) российского чиновничества.

Эти теневые отношения (фактически — институты), в отличие от демократических, совершили успешный «транзит» (о теории транзита мы поговорим в заключительной главе 30) из брежневского в горбачевский СССР, а затем в ельцинскую и путинскую Россию — даже их участники физически часто оставались теми же самыми. Возвращение к рынку изначально сопровождалось этой коррупционной наследственностью, которая в дальнейшем продолжала развиваться, паразитируя на монополизации большинства источников прибыли и на патрон-клиентских пирамидах, которые частично сохранились, а частично были построены заново с невиданной прежде откровенностью.

Уже в начале 90-х прежние маргинальные коррупционные обычаи стали приобретать устойчивую форму «понятийного права». Появилась своеобразная фигура «решалы» — посредника между экономическим капиталом и властью, обеспечивающего конвертацию разных видов капитала, которая вскоре станет фактически главным российским «институтом».

Быть может, самое интересное в исследовании Тимофеева и Клямкина — опрос, проведенный среди тех, кто в конце 90-х был готов голосовать на президентских выборах за Жириновского (националисты), Зюганова или Лужкова — Примакова (левые), Кириенко или Явлинского (правые) и за генерала Лебедя (сторонники твердой руки). Во всех этих категориях респонденты в большей или меньшей степени поддерживали или, во всяком случае, не отвергали незаконные практики, приносящие пользу обеим сторонам коррупционных контрактов. Вот за это российские избиратели в конечном итоге и проголосуют.

Маркс с Энгельсом, заметившие в своем «Манифесте», что «эксплуататоры» всякий раз сами себе выращивают могильщика в рамках тех экономических формаций, в которых они доминируют, оказались правы и на этот раз. Советская номенклатура, в большинстве своем им и став, подготовила в рамках «развитого социализма», с одной стороны, успешный класс пред-предпринимателей, а с другой — класс «красных директоров», ставших рантье, и нового ненасытного чиновничества.

Они и образовали массу тех, кто в постсоветской России занял, во всяком случае в имущественном отношении, нишу «среднего класса». Но это, по сравнению с классическим буржуазным обществом, совсем другой средний класс: менее всего заинтересованный в развитии демократии и прозрачного рынка. В части действующего чиновничества всех уровней, включая политическое руководство и его аппарат, судей и полицейских разных мастей, этот класс, напротив, заинтересован даже в возвращении советских паттернов. Старая элита, потерявшая тешивший ее прежде «великий нарратив», разочарованная и заливающая ресентимент коллекционным шампанским, скоро создаст вместо демократического и правового государства основанный на монополизме и клиентелизме коррупционный строй — привычный для себя, но до той поры невиданный по масштабу.

По ходу этой эпопеи, растянувшейся на три разных хронотопа, больше всех пострадала интеллигенция, как отмечает Грачев, предмет «религиозной веры» Горбачева и Раисы Максимовны. Исключая тех, кто вовремя поставил вперед материальные интересы и тем самым, по сути, перешел в другой социальный класс, интеллигенция, в первую очередь самая массовая — техническая, оказалась у разбитого корыта. И этого «предательства» Горбачеву значительная ее часть до сих пор не может простить.

Среди моих одноклассников и приятелей юности есть и те, кто, потеряв работу в 90-е, спился, есть те, кто, схватив клетчатые клеенчатые баулы, рванул в Турцию челноком за шубами, а потом на базар, кто-то удачно поучаствовал в приватизации и прожил оставшуюся часть жизни в покое и довольстве. А один чуть было не стал олигархом в алюминиевом бизнесе и вдруг году в 96-м пропал. Мы думали, вдруг его убили, ан нет: он без ума влюбился в украинскую актрису, все бросил и уехал в Киев, поскольку та не соглашалась уйти из театра. К сожалению, в 2020-м он умер от ковида… Сашка! Царствие тебе Небесное, ты вовремя понял, что в этой жизни по-настоящему ценно!

А был еще Вовка — ко времени перестройки уже ведущий конструктор вертолетных двигателей. В результате реформ он арендовал гараж и стал чинить машины. Я к нему заезжал по делам своей капризной «девятки» и просто так посидеть — машины он чинил гениально, выпивал душевно, приговаривая: «Мы с тобой люде небогатые… Но и не бедные!» Потом военная промышленность встала с колен, и он вернулся к вертолетам. С тех пор я его больше не видел: то ли иномарки перестали ломаться, то ли еще что, даже не знаю…

В чем еще оказался прав Маркс, так это в том, что материя (экономика) и на этот раз снова превозмогла «дух». В чем он ошибался, так это в своей вере в людей: в «Манифесте», получив вдосталь свободного времени, которое является у них с Энгельсом мерилом общественного прогресса, люди бесклассового будущего читают книжки, осваивают новые интересные профессии, музицируют, в общем, живут богатой интеллектуальной жизнью. Увы! Технический прогресс уже подарил жителям развитых стран столько свободного времени, что аж тошно, но в первые ряды по посещаемости вышли почему-то не образовательные или интеллектуальные, а развлекательные и порнографические сайты.

Ту же фатальную ошибку веры в человечество вслед за Марксом повторил и Горбачев. В своем последнем эссе «Понять перестройку, отстоять новое мышление», опубликованном в 2021 году, он продолжает настаивать: «Мы, инициаторы перестройки, знали, что люди, получив свободу, проявят инициативу и энергию созидания». И далее: «Были ли мы наивны в своей вере в человека, в творческий потенциал народа?..»

Ответ Горбачева — нет: «В руководстве страны, в Политбюро наивных людей не было». Мой ответ: да, там был по крайней мере один такой, лучше сказать простодушный («нищий духом» в терминах Нагорной проповеди). Расширяя свободу, Горбачев был уверен, что советские люди, получив ее от него в дар, станут строить социализм. В 1985 году для такой веры, может быть, и были остаточные основания, но в 1989-м социализм был уже полностью дискредитирован.

1991 год начался для Горбачева крайне драматично — с событий в Вильнюсе, где при штурме советскими войсками и специальными подразделениями КГБ телевизионного центра в ночь на 13 января погибли 14 его защитников, один боец «Альфы» и почти полторы сотни людей было ранено.

Литва, Латвия и Эстония были лидерами процесса отделения от СССР, но здесь он имел свою специфику. Эти республики были присоединены к СССР перед Второй мировой войной, здесь широко использовались национальные языки, имели влияние католическая и протестантская церковь, были живы и традиции довоенной демократии. Присоединение республик Прибалтики к СССР никогда не признавалось законным странами западной демократии.

23 августа 1989 года, в 50-ю годовщину подписания пакта Молотова — Риббентропа, по которому к СССР перешли территории этих государств, а также часть Польши, народные фронты Латвии и Эстонии и аналогичная организация Литвы «Саюдис» организовали живую цепь под лозунгом «Балтийский путь» протяженностью 670 км, в которую встало до 2 млн человек — четверть населения советской Прибалтики. В дальнейшем Верховные Советы этих республик методично продавливали акты о независимости, на которые Верховный Совет СССР отвечал актами о признании их незаконными, но до января 1991 года все происходило в основном мирно.

Процесс отделения прибалтийских республик тогда объясняли «ростом националистических настроений», противопоставляя им «советский интернационализм», но это неточно. Прежде всего то, что для федеративного центра представало как национализм, с точки зрения жителей этих республик (необязательно только титульной нации) выглядело патриотизмом — они отстаивали свою родину и право жить на ней по-своему. С другой стороны, «социалистический интернационализм» часто служил прикрытием для чисто имущественных претензий: это «наш» (русский) завод, хотя и на «вашей» земле; это «наша» (отвоеванная отцами) земля на Рижском взморье, раз на ней расположен советский военный гарнизон; мы всю жизнь отдыхали в этом санатории, поэтому он тоже «наш».

Главную проблему создали волны миграции русских (украинцев, белорусов — тогда это было тождественно) в прибалтийские республики, где они не ассимилировались, а продолжали пользоваться русским языком и сохраняли свой стиль жизни, не всегда совпадавший с национальными. Огромные волны такой миграции прокатились в первые послевоенные годы из России и Украины в Прибалтику, Западную Украину и Молдавию, значительные были связаны с крупными стройками и, конечно, с созданием военных объектов и гарнизонов при них. Эти русскоязычные имели в Прибалтике работу и закрепленное за ними жилье, у них здесь родились дети (чаще всего также не владевшие национальными языками). Со своей субъективной, да чаще всего и с объективной, точки зрения, они не были ни в чем виноваты перед теми, в ком под влиянием перестройки проснулись националистические (= патриотические) чувства и кто в одночасье решил отказаться от пользования русским языком.

За региональными националистическими (= патриотическими) силами стояли и директора, и коллективы предприятий, которые все больше чувствовали себя и уже становились по факту их собственниками. Интернационализм поддерживали военные, которых в Прибалтике было очень много и для которых служба в этих цивилизованных краях с возможностью осесть здесь на постоянное место жительства представлялась своего рода заслуженной привилегией. В отличие от Средней Азии, которая для городов России и Украины оставалась где-то далеко, в Прибалтику все постоянно ездили, и события здесь в Москве и других российских городах воспринимались как близкие. Российские демократы активно поддерживали требования прибалтов, а консерваторы столь же активно требовали покончить с народными фронтами.

Акты о придании эстонскому, литовскому и латвийскому языкам статуса государственных были приняты зимой 1988 — весной 1989 года, что сильно затрудняло жизнь тем, кто этих языков не знал: они в одночасье оказались как бы иностранцами, не способными даже подать заявление о ремонте протекшего унитаза. Факты вежливого прибалтийского хамства в отношении русскоязычных тоже имели место, и можно не сомневаться, что Крючков и Болдин намеренно выпячивали их в справках для Горбачева.

На провозглашение Литвой независимости в марте 1990 года Горбачев ответил указом «О дополнительных мерах по обеспечению прав советских граждан, охране суверенитета Союза ССР на территории Литовской ССР», после чего в апреле началась частичная энергетическая блокада Литвы. Советские десантники захватили несколько партийных зданий, а 500 литовцев в знак протеста сожгли на площади свои военные билеты. В июне Горбачев предложил ввести мораторий на Акт восстановления государственности Литвы в обмен на восстановление поставок энергии, Верховный Совет Литвы с этим согласился, но 28 декабря 1990 года отказался от моратория в одностороннем порядке.

7 января 1991 года правительство Литвы повысило розничные цены на продукты питания в среднем в три раза, первым в СССР пойдя на либерализацию цен. В ответ просоветская организация русскоязычных «Единство» организовала митинг у здания Верховного Совета Литвы, его участники требовали отмены повышения цен, отставки правительства и предприняли попытку ворваться в здание. 8–9 января в Литву «в ответ на многочисленные телеграммы в адрес Верховного Совета СССР» были переброшены военнослужащие ряда военных частей. 10 января Горбачев потребовал отмены «антиконституционных актов», а группа спецназа «Альфа» вылетела в Вильнюс.

В течение следующих дней военные заняли несколько зданий, на улицах Вильнюса появилась бронетехника. Руководство Верховного Совета Литвы призвало население выйти на улицы для охраны зданий Верховного Совета, радиоцентра, телебашни, телефонных станций. В тот же день на пресс-конференции в ЦК компартии Литвы было объявлено о создании Комитета национального спасения, провозглашенного единственным легитимным органом власти. В ночь на 13 января две колонны бронетехники направились в центр Вильнюса к телевизионной башне, окруженной тысячами вышедших на улицы жителей. В ходе ее штурма от ранений из стрелкового оружия и под колесами бронетехники погибли 15 человек, включая сотрудника спецподразделения «Альфа», сотни людей получили телесные повреждения различной степени тяжести. Спустя неделю сходные события с менее значительными последствиями произошли в Риге.

Советские войска у здания Литовского парламента

11 января 1991

[Из открытых источников]

Можно утверждать, что эти 14 литовцев и один сотрудник «Альфы» через 8 месяцев, 20 августа 1991 года, спасут жизни сотням москвичей, о чем мы расскажем в следующей главе о путче.

В дни, когда я пишу об этих событиях, гибель 14 мирных граждан представляется чем-то едва ли не малозначительным. Но в 1991 году это было далеко не так. «Московские новости» опубликовали обращение тридцати бывших соратников Горбачева из рядов интеллигенции с осуждением его за новое «кровавое воскресенье». На улицы Москвы и других городов СССР вышли многотысячные демонстрации, председатель Верховного Совета РСФСР Ельцин вылетел в Таллин, где совместно с президентами Литвы, Латвии и Эстонии осудил атаку на телецентр.

Текст заявления Горбачева о положении в Прибалтике, которое было сделано по телевидению, с его рукописной правкой: «Сегодня много звучит суждений и политических выводов о положении в стране…». Зачем он это вставил? Вероятно, чтобы не начинать сразу с событий в Вильнюсе

1991

[Архив Горбачев-Фонда]

В архиве Горбачев-Фонда нам удалось обнаружить черновую запись, которая велась кем-то из помощников президента на секретном заседании в ЦК КПСС по вопросу о положении в Прибалтике. Видимо, эта встреча прошла еще до кровопролития. Судя по записи, активней других за применение силы выступал Крючков: «Отступать дальше нельзя…»

1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Помощники Горбачева советовали ему лететь в Вильнюс, а Яковлев по его поручению приготовил для этого выступление. Однако тот передумал, объяснив Черняеву (который как раз только что продиктовал стенографистке так и не поданное заявление об отставке), что не мог «вот так прямо отмежеваться и осудить армию». Лишь 25 января Горбачев сделал заявление об отказе ввести чрезвычайное положение и поддержать использование вооруженной силы в республиках Прибалтики.

Недоброжелатели Горбачева, включая Крючкова и Болдина, несомненно, искали свидетельства его прямой причастности к событиям в Вильнюсе, Крючков даже утверждал, что вопрос о вводе войск с ним обсуждался устно. Но в устной форме в качестве согласия Горбачева могло быть интерпретировано любое традиционно расплывчатое его высказывание. Напряжение в Прибалтике нарастало уже в течение нескольких лет, и, конечно, он высказывал недовольство притеснениями русскоязычного населения и военных, но доказательств прямых указаний Горбачева использовать оружие найдено не было.

Так или иначе он в очередной раз подставился (или был подставлен), теряя легитимность и в глазах российских демократов и националистов (= патриотов) в Прибалтике, и в глазах консерваторов, в особенности военных. Между тем к Прибалтике были прикованы взгляды и лидеров других республик. Гарантий защиты граждан нетитульных национальностей позиция союзного центра не обещала, а соблазн сепаратизма или, по крайней мере, торговли с использованием этого аргумента для республик, включая РСФСР, усиливался.

Стремительный поток событий 1991 года даже нам и более чем 30 лет спустя сложно отследить и адекватно оценить: они развивались с разной скоростью и в разных плоскостях, не всегда было понятно их влияние друг на друга. Это сопровождалось появлением новых лиц с не всегда понятной мотивацией не только на уровне республик, но и на уровне союзного руководства — эти «сборки» становились все более случайными.

В декабре 1990 года председатель правительства Рыжков перенес инфаркт и был отправлен на пенсию, на его место 14 января 1991 года Верховный Совет СССР по предложению Горбачева назначил министра финансов Валентина Павлова. По его предложению, мотивированному начавшейся инфляцией, 22 января Горбачев подписал указ об обмене денежных купюр, при этом самые крупные номиналом в 50 и 100 рублей могли быть обменены только в пределах 1000 рублей и в течение трех дней января 1991 года.

Очередь в сберкассу за обменом 50- и 100-рублевых купюр

Январь 1991

[Из открытых источников]

Денежную реформу, вызвавшую ажиотаж и недовольство населения, новый премьер, только что заверявший, что реформы не будет, публично объяснил, однако, тем, что спецслужбы США якобы наводняют СССР фальшивыми сторублевками. Горбачев, которому предстояло летом лететь в Лондон на саммит G-8, чтобы просить о новых кредитах, был вынужден объясняться с президентом Бушем по поводу этих заявлений Павлова, но тот не был за это никак наказан.

В марте Горбачев учредил Совет безопасности — совещательный орган при президенте, в состав которого вошли в основном сторонники «твердой руки». 28 марта военным был отдан приказ не допустить демонстрации в поддержку Ельцина в Москве, однако, когда стотысячная толпа москвичей двинулась по улице Горького (ныне Тверской), этот приказ был отозван — Горбачев не мог позволить себе пролить кровь теперь в столице.

В апреле, наконец, было принято решение о повышении цен и тарифов на услуги с целью снять проблему дефицита. Проезд в метро подорожал с пяти копеек до 15, цена за буханку хлеба выросла в три раза (с 20 до 60 коп.), за литр молока — в три с половиной раза, говядина подорожала примерно в шесть раз.

В июне Павлов, которого поддерживала часть секретарей ЦК, не согласовав это с Горбачевым, потребовал от Верховного Совета СССР дополнительных и, по сути, чрезвычайных полномочий, включая прерогативы по борьбе с организованной преступностью. Президент раскритиковал предложения своего премьера в Верховном Совете, но не предложил его уволить, что выглядело необходимым и могло бы хоть как-то успокоить население.

24 апреля прошел пленум ЦК КПСС, накануне которого 32 секретаря обкомов из 72 подписали требование об отставке Горбачева. Предложения о введении чрезвычайного положения или отставке звучали и с трибуны от влиятельных делегатов. Горбачев, наконец, решился — сделал устное заявление об отставке и ушел с пленума в свой кабинет. Оставшиеся в зале, как записал в дневнике Черняев, «в портки наложили» и попросили генсека вернуться. Что он и сделал, скорее всего напрасно, но счел себя «не вправе бросить партию».

30 июля во время встречи Горбачева и Буша в Ново-Огареве президенту США сообщили об убийстве шестерых литовских таможенников на белорусско-литовской границе. Горбачев, узнавший об этом от Буша, был в ярости — его заверения в том, что он целиком контролирует процесс обновления СССР, обесценивались этой провокацией.

Это лишь самые заметные события первых семи месяцев 1991 года, на которые Горбачев был вынужден так или иначе реагировать. Ему необходимо было каким-то образом снизить турбулентность, выбрав одну нить из этого клубка, чтобы попытаться привязать к ней все остальное. В марте он решил, даже не согласовав это с Политбюро, активизировать работу по заключению союзного договора. Стратегически это было правильное решение, позволявшее увязывать по крайней мере основные политические вопросы с экономическими, но проблема уже имела свою предысторию в виде «парада суверенитетов» (см. главу 23) и была сильно запущена.

Вернемся на шаг назад, чтобы лучше представлять себе расклад сил в Ново-огаревском процессе, названном так по имени правительственной резиденции, где проходили основные консультации по союзному договору в 1991 году.

Заключение нового Союзного договора выглядело еще вполне реальным

Июнь 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Впервые союзный договор был официально упомянут в резолюции Верховного Совета Эстонской ССР от 16 ноября 1988 года, которая так и называлась: «О союзном договоре». При избрании Горбачева президентом СССР на съезде народных депутатов 15 марта 1990 года он, в частности, сказал: «Считаю безотлагательной разработку нового союзного договора… При этом следует предусмотреть дифференциацию федеративных связей с учетом своеобразия условий и возможностей каждой республики». Здесь уже просматривалась идея конфедерации, но пока в слабой и отчетливо не артикулированной форме.

Вскоре, в апреле 1990 года, Межрегиональная депутатская группа объявила конкурс на лучшую концепцию союзного договора, на который поступило 380 проектов. Практически все они выглядели утопическим теоретизированием, но конкурс имел целью скорее подтолкнуть процесс. По существу, в 1990 году работа над договором никуда не продвинулась, но в 1991-м обстоятельства уже сильно изменились, а скорость процессов возросла.

К этому моменту все союзные республики не только приняли декларации о суверенитете, но в каждой из них была введена должность президента и назначены выборы, что делало их претензии на самостоятельность более определенными. Законы, принимаемые в республиках и прежде всего в РСФСР, претендовали на переподчинение республиканским правительствам все большего числа структур и предприятий, что постепенно и осуществлялось — дело пока не доходило только до Министерства обороны и спецслужб.

Руководители всех важнейших структур (в том числе энергетики, транспорта, связи и банков) оказались перед необычным выбором: каким законам следовать — общесоюзным или республиканским. В такой ситуации юридические толкования отходили на второй план, а все чиновники и директора могли ориентироваться только на реальный политический вес того или иного лидера, то есть его легитимность. Ельцин в России уже располагал большими ресурсами, в первую очередь общественной поддержкой, и широко обещал тем руководителям, кто перейдет «под юрисдикцию РСФСР», режим большего благоприятствования.

Записи помощников из Ново-Огарева в полной мере отразили напряжение переговорного процесса, которое Горбачев все еще старался в своей манере снять некоторой фамильярностью. Опечатки также указывают на спешку и нервную обстановку

13–14 ноября 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Команда Горбачева в Ново-Огареве была все еще в приподнятом настроении (М.С. Горбачев, А.Н. Яковлев, В.И. Болдин, И.Т. Фролов, Н.Б. Биккенин, Н.Я. Петраков, Г.Х. Шахназаров)

1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Изменилось по сравнению с тем, каким оно было или, по крайней мере, мыслилось год назад, и содержание переговоров. В 1990 году в них доминировал политический акцент «независимости», а в 1991-м — скорее экономический и имущественный. Все представители союзных и автономных республик, участвовавшие в Новоогаревском процессе (а это были не только президенты, но и руководители правительств и другие члены делегаций), были в той или иной степени погружены в начавшийся передел собственности у себя дома. Теперь их положение зависело в меньшей степени от Кремля, чем от того, как проголосовало и будет голосовать население республик.

Отступление Горбачева в январе в Прибалтике убедило лидеров республик в том, что вооруженная сила ради победы в «войне законов» федеральным центром едва ли будет применена. Оставался торг. Выбор, каким законам и чьим распоряжениям подчиняться в каждой конкретной ситуации, совершался не по закону, а в результате индивидуальных договоренностей, «по понятиям».

Кроме союзных республик, декларации о суверенитете в том или ином виде приняли 16 входивших в РСФСР автономных республик, 14 из них исключили из своего названия слово «автономная», претендуя тем самым на прямое участие в заключении будущего союзного договора. Татарская и Башкирская республики не исключали своего права выйти из РСФСР, и в них тоже были учреждены посты и избраны свои президенты. Ельцин, выступая в Казани в августе 1990 года, сделал широкий жест, заявив: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить», а затем повторил эту же фразу в Уфе.

Аналогичным образом позиционировали себя автономные республики, входившие в состав Азербайджана, Грузии и Узбекистана, а национальные территориальные образования в составе России теперь претендовали на статус республик. В составе Молдавии на статус самостоятельных государственных образований претендовали районы, населенные гагаузами, а также Приднестровье, населенное преимущественно русскими. За крымскими татарами, выселенными при Сталине в Среднюю Азию, признавался статус репрессированного народа, и они ставили вопрос о создании автономии в Крыму, который был лишен этого статуса в 1945 году и в 1954-м передан из РСФСР в Украинскую ССР, но его население в большинстве относило себя к русским.

Выступление Бориса Ельцина в Казани

6 августа 1990

[Архив Ельцин Центра]

В результате участия в политическом процессе автономных республик, образований и отдельных народов, не имевших собственных титульных территорий, чрезвычайно сложная динамическая картина складывалась как под влиянием центростремительных, так и центробежных сил. На сохранение единства работали старые производственные связи, зато перспективы приватизации государственной собственности усиливали скорее центробежные тенденции.

Согласно опиравшейся на всесоюзную перепись населения 1989 года справке ЦК КПСС 1990 года о числе лиц, проживающих за пределами своих национально-государственных образований, таких насчиталось 60 млн человек, но с учетом внутренних автономных образований их оказывалось уже 73,7 млн, из них 37,3 млн, то есть половину, составили русские. Лидеры республик, независимо от того, какую позицию они занимали в вопросе о возможном выходе из СССР, понимали эту проблему. Эксцессы межнационального насилия, о которых мы подробно говорили в главе 21, могли использоваться и где-то даже тайно поощряться, но в целом, по крайней мере, на законодательном уровне и на словах все стремились к цивилизованному урегулированию межнациональных отношений, гарантией чего должен был стать союзный договор.

Когда в 1991 году начал разворачиваться Ново-огаревский процесс, Горбачев и его команда апеллировали в первую очередь к экономической логике, в которой федеральные органы играли важную координирующую роль, а для руководителей республик главной темой был суверенитет. Права человека независимо от национальности отходили на второй план и становились предметом торга: центр настаивал, что только он может их гарантировать в равной степени для всех, лидеры республик были вынуждены уступать, чтобы остаться в правовом и демократическом поле, но их заверения были скорее декларативны.

Сергей Шахрай, оформлявший предложения команды Ельцина юридически и также участвовавший в Ново-огаревском процессе, утверждает, что идею возвышения автономных республик до статуса подписантов союзного договора вбросил Горбачев, так как это давало ему дополнительные аргументы за сохранение более тесного союза. Юрий Батурин, который присутствовал при всех переговорах в Ново-Огареве в качестве помощника советника Горбачева Георгия Шахназарова, а затем написал об этом книгу (мы будем ее использовать), утверждает, что среди документов Шахназарова, которые оказались у него в руках, не было ни одного, где предлагалась бы такая идея. Скорее всего приглашение лидеров автономий за стол переговоров в Ново-Огареве стало следствием спонтанного принятия ими деклараций о суверенитете, хотя появление этих участников осложнило процесс переговоров до такой степени, что достижение скорого согласия виделось уже нереальным: такие противоречия, известные и в других странах (Северная Ирландия, Квебек, проблема басков и другие), требуют многих лет «утряски» и редко обходятся без прямых столкновений.

Переговоры осложнялись межличностными факторами, в первую очередь взаимной неприязнью Горбачева и Ельцина. Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов также участвовал во всех встречах в Ново-Огареве, но был обижен тем, что процесс не придерживался логики Конституции СССР, за которую он как бы нес ответственность, и вообще разворачивался помимо Верховного Совета. Но в Верховном Совете СССР и верховных советах республик процесс бы увяз, поэтому Горбачев тактически правильно избегал обсуждения в них на стадии подготовки договора. Однако его собственное юридическое образование, подметил Батурин, заставляло его оттачивать формулировки, а это затрудняло политические решения: политическое время заметно обгоняло время права.

Обойденными вниманием чувствовали себя и члены Политбюро, и лидеры фракций в Верховном Совете. Члены делегаций из республик постоянно прилетали и улетали, а их проживание и обслуживание в нищавшей Москве было организовано плохо. Нужные бумаги не всегда передавались вовремя, а Болдин, руководивший организацией процесса, мог его и саботировать. Само количество участников делало переговоры больше похожими на неконтролируемый базар. Тем не менее мастер компромиссов Горбачев, ухватившийся за сквозную линию союзного договора, был снова на коне и в основном контролировал процесс.

В целом ситуация создавала турбулентность, которую Батурин — будущий помощник Ельцина по вопросам национальной безопасности, космонавт и член-корреспондент Академии наук, соавтор (совместно с Михаилом Федотовым и Владимиром Энтиным) «Закона о печати», принятого Верховным Советом СССР в июне 1990 года, характеризует даже не как бифуркацию (развилку), а как полифуркацию, у которой есть множество удачных и неудачных продолжений.

Батурин в это время работал в Институте государства и права АН СССР в секторе у Шахназарова, которому Горбачев поручил заниматься вопросами нового союзного договора, к этой работе он привлек и Батурина. С разрешения Горбачева Шахназаров брал его с собой на общественных началах на все мероприятия, проводимые в рамках Ново-огаревского процесса.

Когда в августе 1991 года Горбачев уехал в отпуск в Крым, туда же в соседний санаторий улетел и Шахназаров, оставив Батурина в своем кабинете на хозяйстве. Утром 19 августа, в день начала путча, тот пришел на работу, собрал наиболее важные документы по Ново-огаревскому процессу, вынес их в сумке из Кремля и отвез домой. Эту процедуру он повторил многократно, и никто ему в этом не препятствовал. Став в 1993 году помощником Ельцина, он занял бывший кабинет Шахназарова и нашел там остававшиеся документы по Ново-огаревскому процессу — папки с ними никого не заинтересовали. Так он стал владельцем уникального архива, который впоследствии передал государству, и издал в 2021 году книгу «Союз (не)возможный. Документированная хроника Ново-Огаревского (так в книге) процесса». Наряду с использованием этой книги я расспросил Батурина, с которым хорошо знаком, о некоторых деталях лично.

Общая хронология вкратце выглядит так. 24 декабря 1990 года IV Съезд народных депутатов СССР принял постановление «О сохранении Союза ССР как обновленной федерации равноправных суверенных республик» и утвердил вопросы для референдума о сохранении СССР, назначив его дату — 17 марта 1991 года. В феврале представители республик собрались для обсуждения позиций по союзному договору в правительственном пансионате «Морозовка», куда съехались делегации 8 союзных и 18 автономных республик. Несмотря на противоречия между ними, удалось составить первоначальный проект договора, который был опубликован 9 марта.

17 марта был проведен референдум по вопросу, который был сформулирован Съездом народных депутатов СССР так: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» Шесть республик — три прибалтийские, Армения, Грузия и Молдавия — отказались проводить голосование, но и там желающие могли подать голос на участках, организованных местными Советами и в военных частях. «Да» ответили 76,4 % проголосовавших, «нет» — 21,7 %. При всех оговорках о двусмысленности вопроса и процедуре голосования этот результат давал федеральному центру возможность настаивать на заключении союзного договора на федеративной основе.

Юрий Батурин в кабинете Горбачева (позднейшая фотография)

2010

[Личный архив Ю. Батурина]

Однако лидеры, в первую очередь РСФСР и УССР, склонялись к конфедерации. Так, Леонид Кравчук — председатель Верховного Совета УССР, а с декабря 1991 года президент Украины — предложил формулу: «Суверенитет Союза ССР ограничен пределами полномочий, делегированных ему государствами — участниками Союза». 11 октября (то есть уже после путча, о котором подробно в следующей главе) Верховный Совет Украины назначил на 1 декабря также собственный референдум о поддержке Акта о провозглашении независимости Украины, который был провозглашен Верховным Советом республики 24 августа. До подведения итогов этого референдума Украина отказывалась принимать формальное участие в Ново-огаревском процессе, который приобрел таким образом формулу «8 + 1»: Азербайджан, Белоруссия, Казахстан, Киргизия, РСФСР, Таджикистан, Туркмения, Узбекистан + Союз. Республики Средней Азии, наиболее зависимые от России, были заинтересованы в сохранении федерации, но теперь в сторону конфедерации склонялась позиция самой России. Уклончивость Украины давала Ельцину возможность тянуть время до декабря, поскольку без нее СССР в любом виде становился уже совершенно другим государственным образованием.

Бюллетень для голосования на референдуме

17 марта 1991

[Из открытых источников]

12 июня 1991 года Ельцин был избран президентом РСФСР, получив в первом туре 57,3 % голосов. 18 июня Верховный Совет РСФСР принял постановление о проекте союзного договора, в котором Россия соглашалась подписать его с очень существенными оговорками. Прежде всего РСФСР заявила о намерении подписать договор в составе единой делегации, то есть без прямого участия автономий в его подписании. Россия настаивала также на «распространении юрисдикции РСФСР на все предприятия, расположенные на ее территории, включая предприятия оборонной промышленности», на том, чтобы общесоюзный бюджет формировался из фиксированных взносов республик, а не при помощи налогообложения, а также на праве республик решать вопросы предоставления лицензий на экспортно-импортные операции, что ставило федеральный центр в финансовую зависимость прежде всего от РСФСР.

Горбачев и его команда вынуждены были уступать все больше и больше, защищая последнюю черту — двухканальное налогообложение граждан и производителей как в пользу республик, так и в пользу центра. В книге Батурина приводится расшифровка записей, которые он делал в Ново-Огареве в эти дни, свидетельствующие, что споры по вопросам, в которых лидеры республик, в общем, не всегда хорошо разбирались (и не обязаны были без помощников понимать), делали достижение договоренности крайне проблематичным даже чисто технически.

Тем не менее 29 июля она была достигнута: измотанные лидеры за полночь вышли к журналистам и сказали: Союз будет. Был одобрен даже раздельный примерный график подписания союзного договора: 20 августа — Россия и Казахстан, 3 сентября — Белоруссия и Узбекистан, 17 сентября — Азербайджан и Таджикистан, 1 октября — Туркмения и Киргизия. Впоследствии, как рассчитывали участники, к договору должна была присоединиться Украина, которой было бы уже некуда деться, а там и Армения, Грузия и Молдавия. Последней должна была подписать договор союзная делегация — «+ 1».

На мой вопрос, как же все-таки удалось договориться, Батурин только развел руками. Это было какое-то волшебство, в последний раз продемонстрированное Горбачевым, когда он вернулся в свою стихию переговоров в достаточно ограниченном круге участников. Пусть эта была бы скорее конфедерация, но он сумел поймать Ельцина на слове и повернуть дело так, что ни один из участников не решился при других возразить против сохранения Союза. Это создавало возможность после начала процедуры подписания вернуться к уточнению тех вопросов, которые оставались в документе недостаточно проясненными.

Поздно вечером на террасе в Ново-Огареве Горбачев, Ельцин и Назарбаев обсуждали будущие кандидатуры для союзного правительства, и Горбачев пообещал, что Павлова сменит Назарбаев, а Крючкову, Пуго и Язову в нем уже не будет места. Этот разговор, как установило следствие по делу ГКЧП (см. следующую главу), был подслушан КГБ и, вероятно, стал одним из триггеров попытки переворота 19 августа. Но, разумеется, тому были и более фундаментальные причины, чем борьба за теплые места.

На этом месте Ново-огаревский процесс был прерван попыткой переворота 19 августа, но после провала путча Горбачев попытается его возобновить, к чему мы также вернемся в главе 29.

Согласно материалам уголовного дела о попытке государственного переворота, первая встреча участников Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) произошла по инициативе председателя КГБ СССР Владимира Крючкова на следующий день после отлета Горбачева в отпуск в Крым — 5 августа 1991 года. Водителю министра обороны Дмитрия Язова позвонил офицер охраны КГБ и предложил, сняв с машины проблесковые маячки, отвезти его в дом приемов КГБ (объект АБЦ) в Ясеневе. Туда же с такими же предосторожностями приехали сам Крючков, руководитель аппарата Горбачева Валерий Болдин и секретарь ЦК, отвечавший за оборонный комплекс, Олег Бакланов. Эти руководители и ранее публично выступали за введение чрезвычайного положения и обсуждали такую возможность друг с другом, но теперь это был уже конкретный сговор за спиной Горбачева.

Кроме самого факта встречи, о ней ничего неизвестно, но именно на ней было принято решение поручить нескольким нижестоящим сотрудникам КГБ и Министерства обороны, включая командующего воздушно-десантными войсками СССР Павла Грачева, разработать сценарии ввода чрезвычайного положения в стране. Были подготовлены проекты документов, в которых введение чрезвычайного положения объяснялось состоянием здоровья ничего об этом не подозревавшего Горбачева.

Утром 16 августа Бакланов приехал к Крючкову в КГБ, где они совещались полтора часа. Днем к председателю правительства Павлову пришли секретарь ЦК Олег Шенин и Крючков. Они вошли в его кабинет через боковую дверь, минуя приемную, и совещались в течение трех часов. Параллельно в Кремле детали заговора обсуждали Бакланов и Болдин. 17 августа в 16 часов Крючков, Язов, Бакланов, Шенин, Павлов и начальник штаба сухопутных войск генерал Валентин Варенников снова тайно встретились в Ясеневе, на этот раз пригласив ряд своих подчиненных. Утром 17 августа ключевые руководители второго уровня были проинформированы, что в связи с болезнью Горбачева власть переходит к вице-президенту Геннадию Янаеву, о чем ни первый, ни второй еще даже не подозревали.

В беседке объекта АБЦ был согласован состав делегации, которая на следующий день должна была отправиться к Горбачеву в Форос: секретари ЦК Шенин и Бакланов, генерал Варенников и Болдин — присутствие последнего должно было дать понять Горбачеву, что шансов рассчитывать на свою прежнюю команду у него нет. Крючков включил в делегацию также начальника Службы охраны КГБ Юрия Плеханова. Было решено отправить вертолет за Анатолием Лукьяновым на Валдай, где он заканчивал отпуск, не ставя его пока в известность о деталях заговора. Во время этого обсуждения во второй половине дня 17-го Горбачев разыскал по телефону Крючкова и получил от него заверения, что все мирно ждут его возвращения из Фороса 19 августа.

18 августа в 12:00 к самолету Ту-154, представлявшему собой военный командный пункт, стали подъезжать пассажиры: Варенников, Бакланов, Шенин, Болдин, Плеханов, несколько офицеров Управления правительственной связи КГБ, группа охраны с оружием. В 13:02 самолет взял курс на военный аэродром Бельбек под Севастополем. Делегация рассчитывала подъехать к объекту «Заря» — правительственной даче в Форосе — в 16:30. В 16:32 на объекте были отключены все виды связи, и в это же время делегация появилась в главном здании дачи. Начальник личной охраны Горбачева Владимир Медведев подчинился распоряжению Плеханова, и новую охрану уже фактически арестованного Горбачева возглавил Вячеслав Генералов.

Черняев сохранил папку и часть документов, работа над которыми была прервана появлением нежданных гостей

Август 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

В архиве Шахназарова также сохранился проект выступления Горбачева при заключении Союзного договора, который они успели подготовить во время пребывания президента в Форосе

20 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Дача в Форосе (объект «Заря») — депутаты съезда не зря ею так интересовались, но это была не «дача Горбачева», а собственность ЦК КПСС

[Из открытых источников]

Горбачев принял приехавших у себя в кабинете лишь через 45 минут, сначала попытавшись позвонить Крючкову и убедившись, что связь не работает. Он также успел обсудить ситуацию с семьей (кроме жены, с ним на даче были дочь Ирина с мужем и двумя их маленькими дочерьми, а также приехавший из соседнего санатория Черняев). «Что случилось? — спросил Горбачев гостей. — Почему без предупреждения? Почему не работают телефоны?» В это время в дверях кабинета появился Плеханов. Горбачев бросил ему: «А тебе что здесь надо? Убирайся!»

На вопрос Горбачева: «Это что, арест?» — Бакланов ответил: «Нет, мы приехали как друзья». — «Кого вы представляете?» Это был ключевой вопрос, так как более всего Горбачев опасался Ельцина, который в телефонном разговоре с ним 14 августа «что-то недоговаривал», а затем зачем-то улетел к Назарбаеву в Алма-Ату. Но Бакланов сказал, что Ельцин арестован, хотя затем поправился: «Будет арестован в пути».

Заговорщики завели разговор о состоянии здоровья Горбачева, о том, что ему надо отдохнуть. Согласно показаниям Горбачева, «Бакланов мне заявил примерно следующее: „Михаил Сергеевич, от вас ничего не потребуется. Побудьте здесь. Мы за вас сделаем всю грязную работу“». Ему были предложены три варианта действий: подписать указ о введении чрезвычайного положения, подписать документ о передаче полномочий вице-президенту Янаеву или подать в отставку. Горбачев ответил, что он «ни на какие авантюры не пойдет, никому полномочий не передаст, никакого указа не подпишет».

По свидетельству заговорщиков, Горбачев крыл их матом, оборвал Болдина: «Ты мудак, приехал читать мне лекции о положении в стране», но на прощанье потянул руку и сказал (по его показаниям): «Возвращайтесь и доложите мою точку зрения. И передайте, что если возникла такая ситуация, то немедленно надо собирать Верховный Совет или съезд». Варенников в своих показаниях добавил реплику Горбачева: «Дальнейшая работа с вами вряд ли будет возможна». Болдин и Бакланов на допросах стали утверждать, что Горбачев якобы сказал: «Черт с вами, действуйте», но сам он это категорически отрицал, а согласованность в показаниях членов делегации могла быть объяснена их сговором — администрация Лефортовской тюрьмы перехватила соответствующую записку одного из арестованных членов ГКЧП. Против версии одобрения Горбачевым предложений заговорщиков говорит и то, что, по свидетельству водителей, которые везли их сначала в Форос, а затем обратно в аэропорт, настроение их на обратном пути явно ухудшилось: «Даже не успели окунуться в море», — сказал Болдин. О том же рассказали и члены экипажа самолета, добавив, что на борту путчисты распили большую бутылку виски.

Прежде чем двинуться дальше по хронологии путча, надо попытаться понять, что же произошло в Форосе 18 августа и зачем вообще четверо заговорщиков туда отправились. Никаких объективных доказательств никогда представлено не было — только противоречивые показания участников и свидетелей. Что имелось в виду под «грязной работой»? Согласие на какие действия рассчитывали получить от Горбачева заговорщики? Какие основания у них были на это рассчитывать?

Вопрос о введении чрезвычайного положения неоднократно поднимался, в том числе публично на заседаниях Верховного Совета и пленума ЦК как минимум с 1990 года. Соответствующие документы готовились в том числе и по поручению Горбачева. Елена Лукьянова в одном из интервью в сентябре 2023 года рассказала, со слов своего отца Анатолия Лукьянова, что тот якобы слышал при проводах Горбачева в аэропорту, как тот сказал Шенину что-то вроде: «Ну вы там создайте комитет по чрезвычайному положению на всякий случай». Однако, если такой факт имел место и даже если считать это устным поручением, создание комитета по чрезвычайному положению не тождественно передачи ему власти, о чем уже на следующий день, 19 августа, объявит ГКЧП.

Тема переворота тоже была не нова, в частности, о такой опасности 20 июня 1991 года по поручению президента Буша, получившего соответствующую информацию от разведки, Горбачева лично предупредил посол США Джек Мэтлок. С этой точки зрения сам отъезд Горбачева в Форос, где он легко мог быть изолирован, выглядел или легкомыслием и доверчивостью, или уж заранее согласованным с участниками заговора маневром.

Каждый из участников встречи 18 августа в Форосе, включая Горбачева, мог как сознательно умалчивать о чем-то в своих показаниях, так и искренне воспринимать слова собеседников по-своему. Манера Горбачева говорить расплывчато и двусмысленно была хорошо известна — какие-то его слова, сказанные в Форосе, заговорщики вполне могли интерпретировать как согласие. Но чего же они хотели?

Для введения чрезвычайного положения спрашивать его согласия было необязательно: на следующее утро заговорщики объявят чрезвычайное положение без участия Горбачева. Вероятней всего, они имели в виду заручиться его согласием на задержание и, возможно, ликвидацию ключевых сторонников реформ, в первую очередь Ельцина. Но, помимо его обычного неприятия насилия, подписание Ельциным и Назарбаевым 20 августа союзного договора было для Горбачева слишком важной целью, и он не мог, не дискредитировав себя в глазах советских граждан и зарубежных партнеров, поставить на договоре крест.

По-видимому, заговорщикам было важно взвалить на Горбачева ответственность, а это могло быть выражено только в предельно ясной форме его письменного распоряжения, в общем, неважно о чем. Угрозой не только его собственной жизни, но и семье его, конечно, рассчитывали запугать. Ни на следствии, ни в мемуарах Горбачев не говорил, что ему делались на этот счет какие-то намеки, но это было понятно само собой — и не случайно, прежде чем выйти к приехавшим, он собрал семью и согласовал свою позицию с ней.

Испугалась — прежде всего за мужа — Раиса Максимовна, и до такой степени, что 21 августа, когда по портативному радиоприемнику они услышат о том, что делегация ГКЧП снова летит в Форос, у нее случится микроинсульт и частично отнимется левая рука. Горбачев же, как запишет спустя несколько дней в дневнике Черняев, был «спокоен, ровен, улыбался».

Альтернативные версии анализирует и выстраивает историк Александр Островский в книге «Глупость или измена? Расследование гибели СССР», вышедшей в 2011 году. Само заглавие говорит об ангажированности автора, который склоняется в сторону конспирологических версий, однако он тщательно работает с источниками и суммирует все, что рассказывали участники заговора в интервью и в своих мемуарах.

Островский собрал многочисленные свидетельства того, что многие в окружении Горбачева были недовольны как содержанием союзного договора, так и порядком его обсуждения и подписания, запланированного на 20 августа. Против ряда положений договора выступали председатель правительства Валентин Павлов, присоединившийся к заговору, а также Анатолий Лукьянов, считавший (и не без оснований, если на это смотреть глазами юриста), что договор должен обсуждаться и утверждаться Верховным Советом СССР и верховными советами союзных республик, а Горбачев фактически отстранил Павлова и Лукьянова от этого процесса.

Недовольство развитием событий среди бывших соратников Горбачева, конечно, существовало, тем более что Крючков информировал Павлова, Язова и министра внутренних дел Пуго (он примкнет к заговору 19 августа) о подслушанном им в Ново-Огареве разговоре Горбачева, Ельцина и Назарбаева. Но это настроение заговорщиков никак не раскрывает их планов, а собственная версия Островского сводится к тому, что Крючков, не ставя об этом в известность остальных, рассчитывал на передачу власти от Горбачева к Ельцину.

Один из аргументов он видит в привлечении Крючковым в штаб заговора Павла Грачева, с которым у Ельцина еще до этого сложились хорошие отношения и который в самом деле затем перейдет на его сторону. Важным фактом Островский считает и визит Ельцина к Крючкову в период между 9 и 15 августа, о котором в своей книге «Ельцин от заката до рассвета» рассказывает начальник его охраны Александр Коржаков, якобы сопровождавший Ельцина на Лубянку, но сам на встрече не присутствовавший. Коржаков после его изгнания из окружения Ельцина в 1996 году (это уже совсем другая история) стал весьма нелестно отзываться о бывшем шефе, и его рассказу нельзя полностью доверять, но, возможно, такая встреча и была, хотя ни о ее содержании, ни о результатах никто другой, включая Крючкова, никогда не говорил.

В таком варианте получается, что Ельцин заманил путчистов в ловушку, а в последний момент обманул Крючкова и стал действовать по собственному сценарию. Но 18 августа Ельцин встречался в Алма-Ате с Назарбаевым — самым последовательным сторонником союзного договора, и ужин их так затянулся, что самолет опоздал на четыре часа и приземлился в час ночи 19-го. Вряд ли Ельцин себе бы это позволил, если бы знал о планах ГКЧП. Существовал и план посадки его самолета вместо Внукова в военном аэропорту Чкаловский, где заговорщики должны были договориться с Ельциным о совместных действиях, а в случае отказа изолировать его на дальней даче в Завидове в Тверской области. Почему этот план не был реализован, точно неизвестно.

Так или иначе, в 6 утра 19-го Ельцин, видимо, не без труда был разбужен дочерью, и почти сразу на его даче появились Хасбулатов, Коржаков и другие лица из ближайшего окружения. К этому времени армейские подразделения и спецслужбы контролировали окрестности и дороги вокруг дачного поселка Архангельское-2, где жил Ельцин и руководство Верховного Совета и правительства РСФСР. Специальная группа «Альфа» была готова произвести задержание Ельцина в самый момент объявления чрезвычайного положения в 6 утра, но соответствующая команда ни тогда, ни позже не поступила, а около десяти машина Ельцина, обгоняя по дороге танки, проехала в Белый дом на Краснопресненской набережной.

Телефоны Ельцина были поставлены на прослушку, но связь работала, и Ельцин успел позвонить Назарбаеву и Павлу Грачеву, который на его просьбу направить десантников для его охраны ответил двусмысленно, а сам тут же сообщил о звонке в штаб ГКЧП. Пытался Ельцин дозвониться и до Горбачева, но получил на правительственном коммутаторе ответ, что с ним нет связи. Показания многочисленных свидетелей не оставляют сомнений в том, что введение чрезвычайного положения для Ельцина было неожиданностью.

Предположение, что Ельцин был в сговоре с Крючковым, выглядит, таким образом, крайне маловероятным, но даже если он был осведомлен о возможности переворота в общих чертах, это ничего не меняло в положении Горбачева, изолированного в Форосе.

Со своей стороны, избегая конспирологических версий, я все же тоже предположу тут одну. В ходе обыска в кабинете Болдина в его сейфе были обнаружены многочисленные расшифровки прослушек, которые Крючков незаконно организовал в отношении всех ключевых игроков, включая Ельцина. Со слов Болдина, он делал это по прямому указанию Горбачева, но скорее о какой-то части этих разговоров Болдин лишь докладывал Горбачеву, а что-то, напротив, утаивал, формируя для него искаженную картину.

Что мешало Крючкову, готовя заговор точно не один день, организовать прослушивание в помещениях объекта «Заря», который был полностью под контролем КГБ? (Горбачев и члены его семьи, судя по их воспоминаниям, все важные разговоры вели вне помещений дачи.) Если такая запись разговора в Форосе и была сделана, что весьма вероятно, то она нигде никогда не всплывала. Значит, она свидетельствовала бы не в пользу версии заговорщиков — если, конечно, эта запись все же существовала.

Прежде чем перейти к событиям 19 августа, нельзя не упомянуть еще одно свидетельство, расходящееся с остальными. Мне об этом рассказал Сергей Мндоянц, бывший в то время помощником Аркадия Вольского. Якобы вечером 18-го Вольскому по обычному телефону позвонил Горбачев и сказал только одну фразу: «Ты не кипятись, я здоров» — и повесил трубку. Мндоянц предложил шефу дать об этом информацию в «Интерфакс», офис которого тогда располагался по соседству в зданиях ЦК в Лучниковом переулке, но Вольский ответил: «Ты мальчишка, тогда они его убьют».

Этот рассказ был настолько неожидан, что я не вполне поверил Мндоянцу, пока, погуглив, не нашел свидетельство и самого Вольского в интервью, которое он дал газете «Известия» 11 сентября 2006 года. Отвечая на вопрос, где его застали события августа 1991 года, Вольский рассказал: «Накануне, 18-го, было воскресенье. Я его провел на даче. Часов в пять или шесть лег подремать. Звонок. Дочка кричит: „Пап, тебя Горбачев зовет“. Я спросонья не сразу сообразил, что не может президент звонить по обычному телефону. Трубку снял: точно, Михаил Сергеевич. Голос торопливый: „Аркадий, имей в виду, я здоров. Если завтра услышишь, что Горбачев болен, не попадись на эту удочку“. И трубку повесил. — Как же он до вас дозвонился? — Из кухни. Ему ВЧ отрезали, а городской — еще не додумались. Я ничего не понял. А назавтра все прояснилось».

Вольский, многолетний член ЦК и твердый сторонник Горбачева — слишком ответственный человек, чтобы такое выдумывать. Его рассказ может означать, что одну общую линию связи на «Заре» технические службы, выполнявшие указание о ее отключении, забыли, и Горбачев успел сделать звонок. Скорее всего, это произошло до того, как он встретился с приехавшими. Версию своей «болезни» он мог просчитать, возможно, она и ранее теми же людьми ему предлагалась. Он, очевидно, исходил из того, что успеет сделать только один короткий звонок. На Вольского, в отличие от многих других, Горбачев мог положиться.

Интервью «Известиям» Вольский дополнил рассказом, как уговорил Евгения Примакова и Вадима Бакатина, которые ночевали у него на диване, отправить в ТАСС заявление о том, что они, как члены Совета безопасности, отказались поддержать ГКЧП. Он, конечно, им тоже сообщил о звонке Горбачева. ТАСС отказался распространить их заявление, но благодаря ему Бакатин после путча по настоянию Ельцина был назначен председателем КГБ СССР, а Примаков стал впоследствии министром иностранных дел, а затем и премьер-министром в правительстве Ельцина. Примаков, как, впрочем, и Вольский, мог связаться с иностранными дипломатами: сообщения о том, что Горбаче здоров, а информация ГКЧП о его болезни — ложь, звучали по «Голосу Америки» уже 19 августа, и это существенно влияло на ситуацию.

Так или иначе, еще до того, как об этом стали сообщать «из-за бугра», москвичи уже утром 19 августа откуда-то знали, что Горбачев здоров, а невнятное сообщение о его болезни — ложь. Может быть, например, Вольский намеренно сообщил о звонке Горбачева Мндоянцу, зная, что Серега — трепло, может быть, он и еще кому-то об этом рассказал. Почему в таком случае об этом звонке никогда не рассказывал Горбачев, нам остается только гадать, возможно, сразу после путча забыл, а затем не хотел разрушать целостную картину своего ареста: позже к этому уже странно было бы возвращаться.

Аркадий Вольский предпочитал не лезть на первый план. Вот одно из немногих его совместных фото с Горбачевым, которое нам удалось обнаружить в Горбачев-фонде (Вольский — третий слева в первом ряду)

1989

[Архив Горбачев-Фонда]

О событиях августа 1991 года Вольский рассказал в середине интервью и как бы между прочим, хотя текст он, несомненно, визировал. Корреспондент «Известий» Юрий Куликов не задал ему никаких дополнительных вопросов, на сайте газеты эту заметку прочли, да и то неизвестно, насколько внимательно, 587 пользователей. Горбачев это заявление Вольского, похоже, ни с кем не обсуждал, а возможно, и не знал о нем. То, что это интервью не стало сенсацией, можно объяснить только тем, что в 2006 году Горбачев, как и весь его хронотоп, был уже мало кому интересен.

Впрочем, звонок, совершенный до встречи с делегацией ГКЧП или даже каким-то образом во время нее, если Горбачев нашел предлог отлучиться, ничего не меняет в общей картине в Форосе.

Лечащий врач Горбачева, профессор Игорь Борисов, находившийся с ним в это время в Форосе, зафиксировал в заключении, что его пациент здоров. Но в тот момент никто из них не знал, какова будет судьба этого документа, врача и пациента

19 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

В течение дня 18 августа Крючков и Язов отдавали распоряжения командирам военных и специальных подразделений о готовности, в том числе о слежке и возможном задержании политических противников по заранее составленному списку — подписанные бланки для этого Крючков передал подчиненным. Днем к заговору присоединился министр внутренних дел Борис Пуго. В 16:30 Валентин Павлов разыскал вице-президента Геннадия Янаева у его друзей в доме отдыха «Рублево» и сообщил ему о встрече в Кремле, назначенной на 20:00. Янаев, заранее не знавший о планах путчистов, добрался в Кремль около 21:00 и был навеселе. Примерно тогда же прямо с аэродрома сюда приехал Лукьянов, а группа, летавшая к Горбачеву, исключая улетевшего в Киев Варенникова, появилась в 22:00, хотя об отказе Горбачева участвовать в их планах Плеханов информировал Крючкова еще из самолета. В Кремль был приглашен и министр иностранных дел Александр Бессмертных.

Крючков предложил Янаеву подписать указ о принятии им на себя обязанностей президента, а на его вопрос, что с Горбачевым, ему ответили: «А тебе-то что? Мы же не врачи…» Янаев предложил возложить обязанности президента на Лукьянова, возник спор. В конце концов Янаев все же подписал указ, а все участники подписались под «постановлением ГКЧП № 1». Отказались Лукьянов, который должен был собрать Верховный Совет, чтобы легализовать действия заговорщиков, и Бессмертных, который объяснил, что после этого с ним, как с министром иностранных дел, никто из зарубежных партнеров не станет разговаривать. Около полуночи большинство участников разъехалось по домам, Крючков вернулся на Лубянку, Лукьянов сел у себя в кабинете писать текст заявления о незаконности предложенной модели подписания союзного договора, а Павлов и Янаев до утра квасили в кремлевском кабинете Павлова.

Заявление Лукьянова и документы ГКЧП были переданы по радио в 6:00, по телевидению в 6:30, а до и после этого по всем программам была запущена запись балета «Лебединое озеро», который у граждан СССР прочно ассоциировался с днями, когда сообщалось о смерти Брежнева, Андропова и Черненко. В 7:00 к Москве двинулась бронетехника Таманской и Кантемировской танковых дивизий, Тульская воздушно-десантная дивизия еще ночью сосредоточилась в районе Тушина, специальные подразделения взяли под охрану радиотелевизионный центр в Останкине, группа «Альфа» КГБ СССР окружила дачный поселок Архангельское-2.

Тем не менее не только президент Ельцин, но и председатель Верховного Совета РСФСР Руслан Хасбулатов, премьер-министр Иван Силаев и вице-премьер Юрий Скоков беспрепятственно проехали в Белый дом. Мэр Москвы Юрий Лужков отвез туда же и передал вице-президенту Александру Руцкому написанное в Архангельском воззвание Ельцина к народу. Экстренное заседание Верховного Совета РСФСР на Краснопресненской набережной открылось в 10:15, в 10:30 Ельцин и Силаев встретились с иностранными дипломатами, в 12:10 Ельцин взобрался на один из танков, окруживших здание Верховного Совета, и выступил с обращением, в котором квалифицировал происходящее как государственный переворот. Он призвал москвичей собираться на защиту Белого дома, а всех граждан СССР объявить забастовку в знак протеста против ГКЧП.

Тем временем в 10:00 в Кремле собрался Государственный комитет по чрезвычайному положению в составе вице-президента Янаева, секретарей ЦК Бакланова и Шенина, председателя КГБ Крючкова, министра внутренних дел Пуго, министра обороны Язова, сюда же приехали приглашенные накануне председатель Крестьянского союза Василий Стародубцев из Тулы и президент Ассоциации государственных предприятий Александр Тизяков из Свердловска (ныне Екатеринбург). Премьер-министр Павлов не смог встать с постели (Янаев оказался крепче), и к нему были срочно вызваны врачи.

Реакция на введение чрезвычайного положения лидеров союзных республик и руководителей областей РСФСР, которую по телефонам выясняли заговорщики, была скорее положительной, но часто уклончивой, и предприятия в провинции работали в обычном режиме. Крючков созвонился с Ельциным и сообщил остальным заговорщикам, что тот не соглашается ни на какие переговоры. Проблему создавали в основном москвичи, которые начали собираться у Белого дома, уже окруженного танками, но в первой половине дня 19 августа их было еще немного.

Днем Павлова удалось поставить на ноги, и в 18 часов он провел экстренное заседание кабинета министров, но путал слова и городил чушь. Большинство министров осталось в недоумении. Жена министра обороны Язова приехала к нему на работу в инвалидной коляске (у нее была нога в гипсе), а когда в это время по телевизору началась трансляция пресс-конференции ГКЧП, только и сказала: «Дима, с кем ты связался!..»

Ельцин выступает перед защитниками Белого дома

20 августа 1991

[Архив Ельцин Центра]

Пресс-конференция, на которую вышли Бакланов, Крючков, Язов, Стародубцев и Пуго, выглядела жалко, у Янаева заметно дрожали руки. Журналистка Татьяна Малкина в клетчатом платье с короткими рукавами задала вопрос, понимают ли устроители, что совершили государственный переворот, а кто-то из иностранных журналистов спросил, не консультировались ли члены ГКЧП с только что свергнутым чилийским диктатором Аугусто Пиночетом. В толпе возле Белого дома появился приехавший из Тульской области брат Стародубцева, он подбадривал его защитников словами: «Ничего, ребята — если Васька с ними, эта их затея точно провалится!»

Ночь прошла спокойно, и только в 14:00 20 августа в Министерстве обороны прошло совещание, на котором был утвержден план штурма Белого дома — операция «Гром». Бойцы ОМОНа и десантники должны были вклиниться в толпу, освобождая проход для группы «Альфа», а ее бойцы проникнуть внутрь и задержать Ельцина, вице-президента Руцкого и других. Штурм был назначен на 3:00 ночи 21 августа.

Все эти дни почти непрерывно лил дождь, но после обращения Ельцина накануне, которое, наряду с пресс-конференцией ГКЧП, было показано в главной вечерней телепрограмме «Время», многократно транслировалось зарубежными «голосами» и не отключенной от эфира радиостанцией «Эхо Москвы», толпа на Краснопресненской набережной росла и насчитывала уже до 400 тысяч человек. Москвичи окружили танки, застрявшие в толпе, заводили разговоры с танкистами и угощали их конфетами. Наблюдавшие за этим командиры уже и сами не были уверены, на какой они стороне, и опасались братания. В 12 часов начался митинг, с балкона Белого дома снова выступил Ельцин, его поддержали Руцкой, всемирно известный виолончелист Мстислав Ростропович, поэт Евгений Евтушенко, вдова Сахарова Елена Боннэр и другие.

19 августа министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев улетел в Париж и оттуда информировал лидеров европейских стран и США о происходящем. 20 августа президент Буш позвонил Ельцину и заявил об отказе признать ГКЧП законным правительством на международном уровне.

На вечернем расширенном заседании ГКЧП Янаев зачитал свое заявление о том, что слухи о предстоящем штурме здания Верховного Совета РСФСР не имеют под собой основания, и предложил всем его утвердить и обнародовать. В 17:00 Ельцин издал указ о временном, до возвращения законного президента СССР, возложении на себя обязанностей главнокомандующего на территории РСФСР. Генерал Александр Лебедь, командовавший военными, побывал в Белом доме и заявил о переходе на сторону его защитников, танки развернули башни в обратную сторону. Бакланов и Тизяков заявили о выходе из ГКЧП в связи с его неспособностью стабилизировать ситуацию в стране.

21 августа в 00:20 колонна бронетехники, следовавшая к Белому дому, застряла в забаррикадированном тоннеле на Садовом кольце под Новым Арбатом (тогда — проспектом Калинина). При попытке остановить технику погибли трое москвичей. Узнав об этом, маршал Язов приказал остановить военную операцию. На совещании ГКЧП в 2 часа ночи 21 августа Крючков предложил «снять вопрос о штурме Белого дома с повестки». Москвичи об этом еще не знали и продолжали мужественно стоять вокруг него.

Эту картину надо было видеть своими глазами. При обилии комических и сюрреалистических деталей все на самом деле висело на волоске. План операции «Гром» исходил из того, что среди защитников Белого дома могло погибнуть 400–600 человек, а в худшем случае — до 1000.

В начале осени 1991 года один из двух прикрепленных к «Комсомолке» журналистов — офицеров спецслужб попросил меня встретиться с Сергеем Гончаровым — тогда зам. начальника группы «Альфа», который привел с собой еще несколько бойцов. Речь шла не о заметке для газеты, а о сценарии художественного фильма, который они задумали и искали для него режиссера. На экраны только что вышел кинофильм «Беспредел», снятый по моему сценарию Игорем Гостевым, который до этого выпустил трилогию о советских разведчиках, и альфовцы просили их с ним познакомить. Мы с Гостевым провели с ними несколько встреч, и я начал собирать материалы для сценария. Альфовцы вскоре отказались от этого проекта, но их рассказ я запомнил.

В процессе работы над этой главой я нашел Гончарова, который в это время возглавлял Ассоциацию ветеранов подразделения антитеррора «Альфа», и он подтвердил свой рассказ, хорошо объясняющий провал августовского путча, дополнив его некоторыми выпавшими из моей памяти деталями.

Со слов Гончарова и его коллег, если бы они получили приказ о штурме Белого дома с ходу, то, как подготовленные именно к таким операциям, натасканные и не привыкшие рассуждать офицеры, они бы его, несомненно, выполнили, невзирая на жертвы. Но накануне на рассвете они с не очень понятным заданием лазили под дождем по лесу вокруг дачи Ельцина, пока их не «расшифровали» появившиеся с рассветом грибники. Приказ о задержании со стороны командира группы генерала Виктора Карпухина так и не поступил. Они передислоцировались на трассу и нашли удобное место, чтобы бросить на дорогу шипы и заблокировать машину Ельцина. Оставшийся у дачи пост сообщил, что «Чайка» Ельцина в сопровождении трех «Волг» выехала, но они лишь проводили машину с триколором на капоте глазами — приказа о задержании не было, а вскоре Карпухин распорядился возвращаться на базу.

Письмо, которое глава КГБ Александр Крючков успел написать Горбачеву накануне ареста. В письме он предлагал избрать для членов ГКЧП альтернативную меру пресечения. Через кого оно было передано, мы не знаем, но ближе к концу в нем есть фраза, которая ставит под сомнение искренность Крючкова в его будущих мемуарах: «Вообще-то мне очень стыдно»

22 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

20 августа днем «Альфа» получила приказ готовиться к штурму, а пока провести рекогносцировку. Гончарову были сообщены номера телефонов приданных им частей: спецназа ПГУ (внешняя разведка), группы «Вымпел» КГБ СССР, вертолетной части, частей Министерства обороны (Лебедь). Один из опытных сотрудников, переодевшись в штатское, походил в толпе у Белого дома и доложил, что прорваться к нему можно разве что с помощью танков. Впрочем, Лебедь уже перешел на сторону его защитников. В МВД Гончарову ответили, что у их бронетранспортеров нет горючего. Вертолетчики сообщили, что у них есть только неуправляемые снаряды, то есть в условиях плохой погоды они могут попасть по Белому дому, а могут и по соседствующему с ним посольству США. Гончаров позвонил также руководству городской скорой помощи, там ответили, что никаких распоряжений на случай массовых травм не получали.

Внутри Белого дома находились генерал Руцкой и другие бывшие афганцы, с которым альфовцы были хорошо знакомы и могли созвониться. Они хорошо помнили штурм телецентра в Вильнюсе в январе того же года, когда погиб один из их товарищей, а ответственность за гибель 14 защитников башни в конечном итоге возложили на них же. В подразделениях были проведены офицерские собрания, и Гончаров, Михаил Голованов (возглавит группу после путча) и Борис Бесков, возглавлявший группу «Вымпел», доложили Карпухину, что готовы к штурму, но хотели бы получить письменный приказ. Карпухин матерился, но не захотел взять ответственность на себя. С его слов, он ходил за письменным приказом к Крючкову. Но тот вечером 20 августа тоже не решился его подписать.

Августовский путч таит в себе немало загадок в деталях: есть очень много и слишком противоречащих друг другу свидетельств, касающихся этих событий, и это создает общее ощущение, что пазл не складывается. Есть и твердо установленные факты, такие как время отключения связи в Форосе или вылета и приземления самолетов, но тут важнее знать содержание переговоров, а разные участники в показаниях на следствии, а затем и в изданных мемуарах существенно расходятся.

Опубликованы воспоминания Ельцина и, разумеется, самого Горбачева и членов их команд, но каждый из них может сознательно или подсознательно рационализировать свои мотивы. Таинственности добавляет и ответ Горбачева журналистам по возвращении из Фороса: «Всего я вам все равно не скажу» — впоследствии он так и не объяснил, что стояло за этой фразой.

Расшифровка заявления Горбачева, записанного на любительскую кинокамеру в Форосе. Правка Черняева

19 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Валерий Болдин, до тех пор многолетний руководитель аппарата Горбачева, начав писать книгу «Крушение пьедестала» еще в следственном изоляторе Лефортовской тюрьмы, явно сгущал свою ненависть к бывшему шефу, рассчитывая улучшить свою позицию в суде и завоевать расположение Ельцина, от мнения которого в значительной степени зависел будущий приговор. То же касается показаний и мемуаров других заговорщиков, для которых амнистия в январе 1994 года, когда Дума решила их освободить заодно, вместе с участниками попытки переворота октября 1993-го, стала приятной неожиданностью.

Что касается свидетельств Анатолия Лукьянова, я сознательно не буду их приводить: его дочь профессор Лукьянова мне друг, а истина в этой не самой главной свой части для нас не так уж принципиальна.

Особняком стоит дневник Черняева: во время описываемых событий он был изолирован вместе с Горбачевым и его семьей в Форосе и делал записи в режиме «изнутри», не корректируя их в дальнейшем. Более ранние записи убеждают, что дневнику Черняева можно доверять, но он не принимал участия в первой встрече в Форосе и знал о ее содержании только со слов своего шефа.

Стоит обратить внимание, что в верстке дневников Черняева с его правкой, которая хранится в Горбачев-Фонде (рукописный оригинал он в 2003 году передал в Архив национальной безопасности США), на страницах, посвященных этим дням августа 1991 года, содержательная правка отсутствует (см. факсимиле, с. 449).

Непосредственное участие в событиях вокруг Белого дома принимали журналисты, они зафиксировали многие факты «прямо у горнила», собрали и опубликовали массу свидетельств участников по горячим следам. Но и эта самая ранняя картина событий субъективна в силу ангажированности журналистов личными симпатиями и антипатиями. То же касается и исследований историков, реконструировавших картину задним числом.

Лист верстки дневника Черняева, посвященный событиям августа 1991 года

[Архив Горбачев-Фонда]

Ситуация, в которой истина в отношении конкретных событий едва ли может быть установлена, не уникальна: она повторяется во всех случаях расследования так называемых неочевидных преступлений. Как минимум три тысячи лет назад люди изобрели единственно возможный выход из такого положения, договорившись, что за истину принимается вступившее в законную силу решение суда. Суд, производящий такого рода «знание», обладает соответствующей «властью», но — увы! — часто он и сам находится в зависимости от более сильной власти — политической.

Эти торопливые наброски Горбачев сделал, видимо, сразу после разговора с нежданными гостями в Форосе. На втором листке блокнота перечисляются те предложения, которые они ему сделали

18–19 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Суд по «делу ГКЧП» так и не состоялся в результате амнистии 23 февраля 1994 года. Однако следствие к этому моменту было уже закончено, а еще в 1992-м тогдашний Генеральный прокурор РФ Валентин Степанков опубликовал на основе его материалов книгу «Кремлевский заговор». Разумеется, до приговора это было некорректно, но с такой оговоркой расширенную версию книги Степанкова 2021 года «ГКЧП: следствием установлено» можно принять за рабочую версию.

Нам следует лишь отказаться от оценки заговорщиков как «предателей» — так о них вправе был судить Горбачев, но не мы. Они тоже действовали, имея в виду какую-то свою истину, а после провала путча несколько примкнувших к заговору покончили с собой. Приписывать им одни только шкурные намерения нельзя точно так же, как делать это по отношению к Горбачеву. С их точки зрения, «предателем» был как раз он, а если бы переворот удался, то и в официальной историографии заговорщики были бы представлены как герои и патриоты. Это говорит лишь о том, что сам по себе «патриотизм» не объясняет вообще ничего.

Истина в отношении провала путча, по-видимому, состоит в том, что никто из заговорщиков не был готов взять на себя ответственность за его последствия, в отличие от Ельцина, который, при всех оговорках относительно его взаимоотношений с Горбачевым, взял на себя ответственность за сопротивление перевороту и риск возможной гибели людей. Предшествующие годы разлада и невнятицы привели к деморализации армейских и специальных структур. Недовольство политикой Горбачева не было преувеличено путчистами, они верно рассчитывали на поддержку ГКЧП в провинции, но недооценили тогда еще демократически настроенных москвичей, которые к тому же оказались мобилизованы многочисленными митингами, проходившими в 1990–1991 годах. ГКЧП был легитимен в стране, но не в Москве — здесь хронотоп был другой.

Победителем — и в каком-то смысле в самом деле благодаря Крючкову — стал Ельцин. Его выступление с танка у Белого дома, вошедшее во многие документальные ленты, стало праздником ельцинской харизмы, на фоне которой заговорщики во главе с Крючковым выглядели жалко и опереточно. Коллективное руководство путчем это вообще был нонсенс — Карл Шмитт просто посмеялся бы над ними вместе с Максом Вебером, которого он терпеть не мог.

Отдельной загадкой выглядит то, как Горбачев мог проглядеть предательство со стороны людей, которых он сам вывел на вершины власти и которые были к нему близки, в первую очередь Болдина и Крючкова. Ответ, вероятней всего, состоит в том, что, поднимаясь в порядке «преображения» с одной ступени на другую, он приобретал своего рода дальнозоркость. Он мыслил уже планетарно, но тому, кто обрел такой взгляд, не свойственно замечать мелочи, а ведь только по ним и можно угадать будущее предательство.

Если в худшем для себя 1990 году Горбачев донимал соратников подозрительностью, то в 91-м, решившись на трансформацию СССР с помощью союзного договора и взойдя на очередную ступень, он вернулся к свойственной ему доверчивости. «Комбайнер» 50-х за эти годы превратился в интеллигента, но с вытекающей из этого склонностью к рефлексии, которая в чрезвычайных обстоятельствах превращается в мягкотелость. На это и рассчитывали заговорщики, но под мягкой оболочкой натолкнулись на твердый стержень.

Днем 21 августа только что заменивший посла Мэтлока временный поверенный Джим Коллинз несся во Внуково, но опоздал: самолет вице-президента РСФСР Руцкого, который должен был взять его на борт, в 16 часов 52 минуты уже вылетел в Крым. Кроме Руцкого, в нем летели российский премьер Силаев, члены Президентского совета СССР Примаков и Бакатин. Ждать они не могли: в 14:15 туда же уже улетел самолет с Крючковым, Язовым, Баклановым, Тизяковым и Плехановым, а параллельно из другого аэропорта летели Лукьянов и исполнявший обязанности генсека КПСС Владимир Ивашко.

Соревнование в воздухе шло за то, кто первым доберется до Горбачева, чтобы представить ему свою картину произошедшего. Евгений Шапошников, которому через несколько дней будет присвоено звание маршала авиации, на вопрос Ельцина, можно ли как-то задержать самолет Крючкова, ответил, что пилоты подчинятся только приказу генштаба, но в его силах его сбить.

В 15 часов 21 августа затворники в Форосе заметили дополнительные военные корабли на море и услышали по Би-би-си сообщение о том, что делегация заговорщиков во главе с Крючковым снова летит к ним, «чтобы проверить состояние здоровья Горбачева». В этот момент у Раисы Максимовны, как предположила ее дочь-врач, случился микроинсульт, онемела рука, и ее уложили в постель. Горбачев приказал сохранившей ему верность личной охране блокировать двери, никого не пускать и при необходимости применять оружие.

Несколько машин подъехало к даче около 17 часов. Охранники, наведя на них автоматы, приказали остановиться и отъехать за гостевой дом. Вышедший оттуда на балкон Черняев увидел, как из машин вылезли Крючков, Язов, Бакланов, Лукьянов и Ивашко, по их виду он сразу понял, что делегация приехала с повинной. Плеханов попытался подойти к главному зданию, но охрана предупредила, что будет стрелять. «Эти могут», — сказал Плеханов.

Горбачев отказался принимать заговорщиков до восстановления связи. Первым ему позвонил Крючков, но он отказался с ним разговаривать. В 17:45 Горбачев сделал первый звонок Ельцину, от которого узнал, что в Форос вот-вот должна прибыть и российская делегация во главе с Руцким. Он связался также с Кравчуком и Назарбаевым, а затем с Бушем, которому сказал: «Есть бог на свете!» Затем президент распорядился не пропускать заговорщиков в Кремль и лишить их всех видов связи, связался с начальником генштаба Михаилом Моисеевым и приказал обеспечить посадку самолета Руцкого. Эта предосторожность была не лишней: российскую делегацию на земле готовились задержать.

Руцкой со товарищи добрались в Форос в начале девятого, и вид Раисы Максимовны сразу развеял их последние сомнения относительно сговора Горбачева с ГКЧП. Растроганный Черняев сказал: «Вот и состоялось объединение центра и России без всякого союзного договора!» Увы, это было не так.

Горбачев предложил российской делегации переночевать в Форосе, опасаясь за здоровье жены, но Руцкой настоял, чтобы они вылетели немедленно на его самолете. На борт взяли также Крючкова в качестве заложника — Руцкой все еще считал, что их могут попытаться сбить. Крючков попросил себе виски, но ему не налили, а по приезде арестовали, как и остальных заговорщиков.

В московском аэропорту Горбачев сказал собравшейся толпе журналистов, что благодарен Ельцину и «россиянам» — это слово он употребил, вероятно, впервые, оно появилось в лексиконе Ельцина в 1990 году и еще резало слух прежним «советским гражданам». Горбачев не поехал к Белому дому, где его ждали тысячи москвичей, а предпочел вернуться на дачу вместе с семьей. Мы не знаем, было ли это вызвано опасениями за здоровье жены, или он не в силах был превозмочь себя и показаться на людях, по сути, в тени Ельцина. На следующий день на пресс-конференции он заговорит о реформировании КПСС — какой такой КПСС?! — она уже осталась в другом хронотопе. Его помощник Вадим Медведев назовет 22 августа 1991 года «днем упущенных возможностей».

Самолет Руцкого только что приземлился в московском аэропорту. В движениях Горбачева, сходящего по трапу, заметна неуверенность: он не вполне понимает, в какую страну вернулся из Фороса

22 августа 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Верная стенографистка Вагина, во время путча приходившая на работу в Кремль и даже возившая оттуда какие-то документы на Старую площадь, рассказала мне, что единственным человеком, о котором ее спросил Горбачев, вернувшись, был Болдин: как он себя вел? Вагина ответила, что Болдин просто пропал, а с остальными Горбачеву, видимо, и так все было понятно.

В своих воспоминаниях он мало рассказывает о событиях 22 и 23 августа, но их легко восстановить по мемуарам Ельцина и других. Горбачев приехал в Кремль и начал подписывать указы об отставке путчистов и их сторонников, заменяя их лояльными людьми. Исполняющим обязанности министра обороны он успел назначить генерала Моисеева, на пост председателя КГБ СССР был назначен глава внешней разведки Леонид Шебаршин, а вместо застрелившегося Пуго в кресло главы МВД должен был пересесть его бывший зам. Критерием выбора персоналий, по-видимому, была их удаленность от Ельцина.

Ельцин, узнав по телевизору о назначении новых глав силовых ведомств СССР, сразу же позвонил Горбачеву: «Моисеев — один из организаторов путча. Шебаршин — ближайший человек Крючкова». 23 августа Ельцин встретился с Горбачевым с глазу на глаз. В ответ на требование отправить в отставку Моисеева Горбачев обещал «подумать», но Ельцин выложил на стол записку о подготовке к уничтожению документов, касающихся участия Министерства обороны в путче. В записке значились имя и номер телефона ответственного офицера. Ельцин распорядился набрать этот номер и передал трубку Горбачеву: «Прикажите старшему лейтенанту прекратить уничтожение документов. Разрешите ему взять все под охрану». Горбачев отдал такой приказ. После этого Ельцин потребовал вызвать Моисеева и велел Горбачеву: «Объясните ему, что он больше не министр». Горбачев был вынужден подчиниться, а Моисеев повернулся по-военному через левое плечо и молча вышел.

По предложению Ельцина новым министром обороны стал маршал Шапошников, который выступил против заговорщиков на стороне Ельцина. Председателем КГБ СССР был назначен Вадим Бакатин, сменился и министр иностранных дел Бессмертных, который под предлогом болезни исчез в дни путча. Ельцин заявил, что 20 августа он якобы (вряд ли в тот день, готовясь к штурму Белого дома, он думал об этом) подписал указ об экономическом суверенитете РСФСР, согласно которому с 1 января 1992 года все предприятия, находящиеся на территории России, должны были перейти под юрисдикцию республиканского руководства. Он также настоял на создании таможенной службы России, на формировании республиканского золотого запаса, введении республиканского налогообложения и лицензировании добычи полезных ископаемых. До 19 августа Горбачев ни за что не согласился бы с этим, но теперь Ельцин просто ставил его об этом в известность.

22 августа, пока Горбачев подписывал отмененные на следующий день указы, Ельцин запретил выход «Правды» и других газет, поддержавших ГКЧП, уволил главу ТАСС и поставил под контроль республиканского правительства печатные органы КПСС, выходившие на территории РСФСР. Вадим Медведев назвал эти действия «контрпереворотом». Вечером на Лубянке был демонтирован памятник основателю ЧК Феликсу Дзержинскому, который сегодня можно увидеть в сквере возле новой Третьяковки, но время от времени возникают предложения вернуть его на прежнее место (вспоминаем концепты хронотопа и символического капитала).

Во время встречи Горбачева и Ельцина 23 августа ближайший помощник последнего Геннадий Бурбулис известил Горбачева о попытке аппаратчиков ЦК уничтожить документы, доказывающие их участие в путче. Горбачев тут же подписал документ, запрещавший доступ в здания на Старой площади. Сотрудники услышали оповещение по внутреннему радио: «По согласованию с президентом, в связи с недавними событиями, принято решение опечатать здание. У вас есть час на то, чтобы оставить помещение. Вы можете взять с собой личные вещи, все остальное должно остаться на месте». Окружившая ЦК толпа улюлюкала, самым интересным результатом обысков выходивших аппаратчиков стали не секретные документы, а дефицитная колбаса, но кто-то, вероятно, успел обо всем подумать заранее и многие документы, связанные, в частности, с размещением активов СССР за рубежом, так никогда и не нашлись.

2–5 сентября прошел V Съезд народных депутатов СССР, который принял постановление «Об органах государственной власти и управления Союза ССР в переходный период», фактически лишавшее сам съезд его полномочий. Перед самороспуском 5 сентября 1991 года съезд принял беспрецедентную для российской истории «Декларацию прав и свобод человека», объявил переходный период для формирования новой системы государственных отношений, подготовки и подписания Договора «о Союзе суверенных государств».

24 августа Горбачев заявил о сложении с себя обязанностей генерального секретаря ЦК КПСС, но это уже ничего не меняло. В ноябре он выйдет из партии, но партбилет сохранит на память.

Есть еще деталь, мимо которой проходит большинство биографов Горбачева: после возвращения из Фороса Раиса Максимовна сожгла бережно хранимые письма мужа 50-х годов, отрывки из которых она читала Пряхину всего полгода назад, диктуя книгу «Я надеюсь…». Горбачев вспоминает, что, приехав из Кремля на дачу, нашел жену в слезах, и, «чтобы ее успокоить», тоже сжег 25 своих рабочих записных книжек (на это указывает и то, что в Горбачев-Фонде нет личных блокнотов Горбачева за самый важный и интересный период перестройки, кроме одного случайно сохранившегося за 1988 год).

Текст обращения Горбачева к V Съезду народных депутатов с его подчеркиваниями (датировано Шахназаровым)

2 сентября 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Вероятно, они жгли бумаги в саду на мангале, где прежде Горбачев жарил шашлыки — ведь мы знаем по ставропольскому периоду, что он любил готовить. Мелованная бумага горит плохо, ее надо отдирать от переплетов и подбрасывать в огонь по листку. Только ли «чтобы успокоить» жену? Можно ли объяснить это аутодафе (буквально «акт веры») только тем, что у Раисы Максимовны после микроинсульта были не в порядке нервы? Или у Горбачева тоже были реальные основания опасаться обыска и возможного ареста?.. Конец августа, в саду прохладно, он обнимает жену, ее плечи дрожат, стемнело рано, и невозможно оторвать взгляд от белых листков, которые корчатся в огне.

До августовского путча участники Ново-огаревского процесса считали, что ведут переговоры по формуле «8 + 1», между тем реальная формула уже тогда была: «8 + 1 + Украина + N + M», где под буквами мы подразумеваем советский военно-промышленный комплекс и коллективный Запад во главе с США. Подписав договор о ядерном разоружении и погуляв 30 июля с Горбачевым по Кремлю, президент США Джордж Буш — старший из Москвы как раз отправился в Киев, чтобы посмотреть, что происходит там.

Августовский путч внес существенные коррективы в приведенную формулу. Военные, спецслужбы и их промышленный комплекс временно перестали быть самостоятельным игроком. Запад продолжал формально поддерживать Горбачева, но там понимали, что он вряд ли долго продержится у власти, и прагматично делали новую ставку на Ельцина. Россия после путча перестала быть просто одним из участников Ново-огаревского процесса и претендовала заменить «+ 1», то есть взять на себя роль объединяющего центра. Резко изменилась позиция УССР, где Верховный Совет 24 августа принял «Акт провозглашения независимости Украины» и назначил на 1 декабря всеукраинский референдум о его одобрении. 25 августа независимость провозгласил Верховный Совет Белоруссии, 26-го — Молдавии. Азербайджан сделал то же самое 30 августа, на следующий день его примеру последовала Киргизия, затем — Узбекистан.

Период окончательного распада СССР в августе — декабре 1991 года детально описан в книге Сергея Плохия «Последняя империя. Падение Советского Союза», за которую автор получил две международные премии. Плохий, украинец по национальности, эмигрировавший в Канаду в начале 90-х, профессор Гарвардского университета, широко использовал как украинские источники, так и мемуары дипломатов и документы, рассекреченные к тому времени в США. Сейчас русский перевод книги изъят из магазинов и со всех сайтов из-за нарушения авторских прав, но я успел сделать обширные выписки, когда в конце 2022 года книга была еще доступна.

Вот основной вывод Плохия: «Я считаю, что судьбу советской империи предопределили не политика США, не конфликт союзного центра с РСФСР, не напряженные отношения Москвы с союзными республиками. Главную роль сыграли отношения между Россией и Украиной. Последним гвоздем в гроб стало нежелание (или неспособность) руководства двух крупнейших республик найти способ сосуществования в рамках единого государства».

Американские лидеры никогда не исключали, что советская политика сотрудничества с Западом окажется недолговечной. Еще в январе 1991 года госсекретарь Джеймс Бейкер прагматично заметил: «Рынок идет вниз, и нам следует сбрасывать активы». В мемуарах, которые цитирует Плохий, он уточнил: «„Сбрасывать“ означало получить от Советов все, что можно, пока страну не захлестнула реакция или не начался распад». Помощник президента по национальной безопасности Брент Скоукрофт на брифинге по национальной безопасности 31 мая 1991 года заявил: «Надо помочь Горби как можно дольше удержаться у власти, подталкивать его в правильном направлении и делать то, что даст нам наибольшую внешнеполитическую выгоду». Заместитель госсекретаря Строуб Тэлбот, занимавшийся проблемами отношений с Россией, впоследствии написал в журнале «Тайм», что «СССР пошел на такие большие уступки, а США так мало предложили взамен по одной простой причине: революция Горбачева есть величайшая в истории распродажа. А цены в подобных случаях предельно низки». Какое уж тут совмещение политики и нравственности, о котором мечтал Горбачев!

За три недели до путча в июле 1991 года Горбачев прилетал в Лондон на встречу держав «Большой семерки», приглашения на которую он добивался. СССР нуждался в деньгах для продолжения реформ. Явлинский, который подал в отставку из правительства РСФСР, так как считал проведение реформ в России без координации с другими республиками невозможным, разработал в Гарварде вместе с американскими экспертами программу «Окно возможностей» (по-русски) или «Великая сделка по преобразованию СССР в демократическую страну с рыночной экономикой» (по-английски). Это был своего рода новый план Маршалла (восстановления Германии после Второй мировой войны), но Горбачев, как он поступил и годом ранее с планом «500 дней», попытался «скрестить» этот документ с отвергавшей его программой Павлова и приехал в Лондон с невнятными предложениями.

Лидеры «семерки» встретили Горбачева очень тепло, но, выслушав его новую экономическую программу, предложили лишь ассоциированное, а не полное членство в Международном валютном фонде, что ограничивало возможности для перекредитования долга СССР. Это тем сильнее ухудшило позиции Горбачева (чуть позже для радикальных реформ Ельцина финансовая помощь найдется).

Ельцин тем временем посетил США в июне 1991 года, вскоре после избрания президентом РСФСР. Буш и Ельцин даже пытались вместе позвонить Горбачеву в Москву, чтобы предупредить его о возможной попытке переворота (позже эту информацию, поступившую от московских сторонников Ельцина, до сведения Горбачева донес посол США в Москве). В программу визита Буша в Москву для подписания договора СНВ-1 в июле 1991 года также была включена встреча с Ельциным, чему Горбачев после избрания того президентом РСФСР противиться уже не мог. На этой встрече Буш деликатно отверг претензию Ельцина установить прямые дипломатические отношения между Россией и США через голову СССР: «Ответ будет зависеть от того, что именно в Союзном договоре будет сказано о полномочиях республик во внешней политике». Но то был июль, а осенью положение изменилось.

Посетив Киев в первых числах августа, Буш убедился, что сепаратистские настроения на Украине были очень сильны, и разочаровал сторонников Руха (народного фронта) в Верховном Совете, заявив: «Американцы не станут поддерживать тех, кто стремится к независимости для того, чтобы сменить тиранию, навязываемую издалека, местным деспотизмом. Они не станут помогать тем, кто поощряет самоубийственный национализм». Однако после возвращении в США на Буша стали давить представители влиятельной украинской диаспоры, а после поражения путча в Москве Украина заявила о своей независимости уже как о свершившемся факте.

19 августа, в день путча, Буш надиктовал на личный диктофон, который заменял ему дневник, мысленное обращение к Горбачеву: «Вот я сижу с разноречивыми донесениями и совершенно не знаю, вернетесь ли вы, Михаил. Надеюсь, вы не допустите чего-либо компрометирующего вас лично, и в случае вашего возвращения на вас не падет тень. Надеюсь, Ельцин, требующий вашего возвращения, проявит твердость и не позволит силам, стоящим за этим гнусным переворотом, себя одолеть… Ваше руководство страной было фантастически конструктивно. На вас нападали и справа, и слева, но доверие к вам безгранично. Пока, черт побери, мы не знаем, что происходит в вашей стране, где и в каких условиях вас содержат, но мы были правы, оказывая вам содействие. Я горжусь тем, что мы поддерживали вас, и хоть на телевидении не будет недостатка в „говорящих головах“, которые объяснят, что было сделано не так, все ваши поступки имели одну цель — сделать свою страну лучше, сильнее, богаче».

Однако, как бы Буш, Коль, Тэтчер и Миттеран ни относились к Горбачеву лично, в последние месяцы 1991 года они были обязаны учитывать сценарий распада СССР, который приобретал все более определенные очертания. В первую очередь их волновали два вопроса: что будет с ядерным оружием, дислоцированном на территории России, Украины, Белоруссии и Казахстана, и кто и как будет отвечать по колоссальным (порядка 90 млрд долларов) долгам СССР в случае его распада?

Президент Украины Леонид Кравчук в 80-е годы возглавлял отдел агитации и пропаганды ЦК компартии Украины, когда осенью 1989 года ушел в отставку первый секретарь ЦК КПУ Владимир Щербицкий, Кравчук стал секретарем ЦК по идеологии, а летом 1990 сменил на должности председателя Верховного Совета УССР Владимира Ивашко, которого Горбачев перевел на работу в Москву. Так Кравчук оказался у руля законодательного органа, в котором около трети депутатов выступало за независимость, а остальные склонялись к расширению автономии в рамках СССР. Он сдержанно реагировал на московский путч, но и не заявил протеста против ГКЧП, когда 19 августа в Киев прилетал генерал Варенников. Когда же путч потерпел поражение, настроения в Верховном Совете и на Украине в целом резко изменились, и Кравчук предпочел возможной отставке шанс возглавить самостоятельное государство.

Как рассказывает в своей документальной книге о союзном договоре Юрий Батурин, признав независимость трех прибалтийских республик, что после путча было уже неизбежно, Горбачев возобновил работу над союзным договором с прежней настойчивостью. 27 августа состоялась встреча президентов СССР, РСФСР, Казахской ССР и Киргизской ССР, которые подтвердили приверженность идее союзного договора. 30 августа на совместном заседании Совета Федерации и Президентского совета Ельцин сказал: «Попытка создать российскую программу перехода к рынку показала, что для ее осуществления надо развалить Союз. Мы отказались от этой попытки и предложили президенту СССР использовать эти наработки для общесоюзной программы».

10 сентября, пишет Батурин, из Секретариата Ельцина на имя Шахназарова поступил проект Договора о Союзе суверенных государств (ССГ), в котором предлагалось полное, неполное и ассоциированное членство. Вместо налогов для поддержки федерального центра предусматривались «фиксированные взносы государств-членов». Количество членов «кабинета министров» на уровне центра было минимальным. По мнению Батурина, это был пробный шар, но Шахназаров рекомендовал использовать российскую инициативу для возобновления Ново-огаревского процесса.

Горбачев забраковал предложения Шахназарова, который вслед за российским проектом предлагал комбинацию федеративных и конфедеративных отношений, и потребовал говорить только о «союзном государстве», но не о «союзе государств». Батурин, который на этом этапе участвовал в Ново-огаревском процессе уже в качестве полноценного члена команды Горбачева, считает, что это была ошибка: «События развивались куда быстрее появления текстов, а сам процесс взаимодействия был много важнее юридических формул».

Ельцина, который не любил и не умел вникать в сложные юридические тексты, консультировали и настраивали Геннадий Бурбулис и Сергей Шахрай. Ежедневные на разных уровнях переговоры между командой Горбачева и командой Ельцина больше напоминали не взаимодействие, а перетягивание каната. 1 октября Горбачев разослал участникам Ново-огаревского процесса очередной проект, вроде бы согласованный с Ельциным — тот вернул его лишь 25 октября с замечаниями, которые скорее свидетельствовали о желании тянуть резину.

Кравчук и вовсе игнорировал встречи, посвященные новому союзному договору, обещая, что Украина скажет свое слово по итогам референдума 1 декабря. Ельцин ссылался на Кравчука, указывая, что без Украины новый союз будет уже совсем другим, а Горбачев убеждал его в том, что, если союз сложится, Украина так или иначе примкнет к нему позже. Батурин приводит по своим записям, сделанным в процессе совещания, расшифровку полемики между Горбачевым и Ельциным 14 ноября, больше напоминающей бессмысленную кухонную перебранку — мы даже не будем ее цитировать.

Результаты украинского референдума 1 декабря оказались ошеломляющими: при явке 84 % за независимость Украины проголосовало более 90 % избирателей. Более 80 % подержало эту идею и в Донецкой и Луганской областях, традиционно русскоязычных, и даже более 50 % в Крыму и Севастополе.

Дебаты о названии нового союза отражали более фундаментальные позиции. Горбачев (правка сделана его рукой) настаивал на сохранении «СССР» — «Союза свободных суверенных республик», но республиканским лидерам это не нравилось

14 сентября 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Записи помощников Горбачева о встречах в Ново-Огареве в полной мере отразили драматизм происходившего там

4, 25 ноября 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Обращаясь к народу Украины после референдума, Горбачев все еще сохранял «веру в здравый смысл народа»

1 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Между тем после референдума о независимости на Украине Леонид Кравчук направил Горбачеву «заявление Верховного совета Украины» о создании собственной армии

30 ноября, 3 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Накануне украинского референдума Ельцин позвонил Бушу и сообщил, что Россия немедленно поддержит независимость Украины, если народ проголосует за нее на референдуме, и добавил: «Горбачев не в курсе. Он до сих пор думает, что Украина подпишет союзный договор».

Вечером 7 декабря президенты России, Украины и Белоруссии с командами встретились в гостевом охотничьем доме в заповеднике «Беловежская Пуща», созданном для охраны последней в Европе популяции зубров. Начали с ужина, провозгласив тост за дружбу народов. Ельцин начал разговор о союзном договоре в том варианте, в котором он был одобрен на последней встрече в рамках Ново-огаревского процесса, и от лица Горбачева предложил Кравчуку его подписать. «Кравчук криво усмехнулся, выслушав эту преамбулу», — рассказывал впоследствии министр иностранных дел Белоруссии Петр Кравченко. Кравченко считает, что Ельцин искренне пытался спасти распадающийся СССР, упирая на историю славянских народов. Но Кравчук ответил, что Украина на референдуме уже определила свой путь, и этот путь — независимость.

В предлагаемом союзе Кравчук снова оказался бы вторым лицом после Ельцина, гораздо менее предсказуемого, чем Горбачев. Поэтому, по воспоминаниям Бурбулиса, он настаивал на том, что Союза просто нет, а представители Руха в украинской делегации роптали: «Нам тут вообще нечего делать! Поехали до Киева…». «Я вернусь на Украину как избранный народом президент, а вы в какой роли — по-прежнему в роли подчиненного Горбачева?» — подначивал Ельцина Кравчук. Ельцин ответил, что Россия без Украины присоединяться к союзному договору не станет. Подняли еще тост за дружбу народов, и Кравчук смягчился: «Ну, раз большинство за договор… Давайте подумаем, каким должно быть это новое образование. Может, действительно не стоит нам далеко разбегаться».

Договорились, что за ночь эксперты составят проект соглашения между тремя восточнославянскими государствами, а на следующий день президенты подпишут документ. Команды ушли работать, а Ельцин, как позднее рассказывал Шушкевич, подвел итог: «Горбачева надо смещать. Хватит! Нацарствовался!»

Эксперты работали в домике, который занимал Егор Гайдар. Украинцы не явились, но их линию приходилось учитывать: за ужином украинская сторона требовала отбросить понятие «союз». «Кравчук даже попросил запретить это слово, — вспоминал Бурбулис. — То есть оно должно было быть вычеркнуто из лексики, из сознания, из переживаний. Раз Союза нет, значит, и Союзного договора нет». С другой стороны, термин «содружество» не имел мрачных коннотаций, напротив, скорее положительные.

Гайдар предложил переделать в трехсторонний привезенный их делегацией проект договора между Россией и Белоруссией. Эта работа заняла довольно много времени и продолжалась примерно до пяти утра. В охотничьей усадьбе не оказалось ни машинистки, ни даже пишущей машинки. В пять утра уже 8 декабря охранники уехали за машинкой. Когда бодрствовавшие всю ночь авторы документа стали расходиться, чтобы поспать, радио разразилось гимном: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…».

Утром Кравчук отверг составленный ночью вариант и сел писать: «Сами писали, сами редактировали, — напишет в мемуарах Кравчук. — Если по старому протоколу, то раньше никогда не было, чтобы руководители государств сами писали государственные документы». Президенты с ближайшими помощниками работали в бильярдной, наконец оттуда донеслось «ура!», и по предложению Ельцина успех переговоров отметили шампанским.

Всего в соглашении о создании Содружества Независимых Государств было 14 статей. Первые лица договорились соблюдать принципы территориальной целостности и неприкосновенности границ каждой теперь суверенной республики. Заявили и о намерении установить объединенный контроль над арсеналами стратегических вооружений, о желании проводить сокращение своих войск и двигаться к полному ядерному разоружению. Участники СНГ получали право объявить о своем нейтралитете и безъядерном статусе. Возможность присоединиться к Содружеству оставалась открытой для всех республик СССР и даже других государств, если они разделяют цели и принципы, закрепленные в договоре. Координирующие органы СНГ должны были располагаться в Минске, а не в Москве: столице бывшей империи предпочли белорусскую.

Но если бы Россия вышла из СССР, не распуская его, у Горбачева оставался бы какой-то шанс сохранить союзный центр. Поэтому Шахрай или Бурбулис сказали, что три республики, когда-то основавшие Советский Союз, должны его распустить. Заявление об этом в соглашение добавили уже после того, как полный текст прочитали и одобрили высшие руководители трех государств.

Церемония подписания прошла в два часа дня 8 декабря в холле главного дома охотхозяйства. Столы принесли из других залов, стулья — из жилых комнат. Скатерть взяли из столовой. Президент России отмечал каждую согласованную статью «советским шампанским», поэтому немногочисленным белорусским журналистам посоветовали не задавать Ельцину вопросов. Тем не менее после официальной части он сам решил выступить перед журналистами. Глава белорусской пресс-службы перебил его: «Борис Николаевич, не надо ничего говорить, все же ясно!» «Ну, если вам все ясно…» — сказал Ельцин, и на этом пресс-конференция закончилась.

Назарбаев, которому позвонили накануне, обещал прилететь в Минск и приехать в Беловежскую пущу, однако его самолет сел в Москве, и Горбачев, получивший известия о роспуске СССР через прессу, уговорил его дальше не лететь. Три президента задумались, не собирается ли Горбачев применить силу — такое опасение высказал председатель КГБ Белоруссии Эдуард Ширковский, понимая, что только что был совершен государственный переворот.

Три президента уединились в апартаментах Ельцина. В десятом часу вечера 8 декабря президент России дозвонился Шапошникову. Он уведомил министра обороны, что три страны образуют СНГ, и зачитал отрывки из договора, касавшиеся вооруженных сил. Он также сообщил Шапошникову, что именно ему поручалось командование стратегическими силами СНГ. Шапошников эту должность принял.

Текст заявления лидеров трех стран в Беловежской Пуще

8 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Леонид Кравчук, Станислав Шушкевич и Борис Ельцин после подписания договора о создании СНГ

8 декабря 1991

[Ельцин Центр]

Заручившись поддержкой Шапошникова, руководители трех новых государств стали спорить, кому звонить следующему: Горбачеву или Бушу. Ельцин сказал: «Во-первых, СССР больше не существует, Горбачев — не президент и нам не указ. А во-вторых, во избежание неожиданностей лучше пусть он узнает об этом как о факте свершившемся, который уже нельзя отменить». Решили звонить Бушу, но сначала министру иностранных дел России Андрею Козыреву пришлось объяснять помощникам президента США, кто он такой и зачем их беспокоит. После этого Ельцина соединили с Бушем. Как обычно, Буш повел себя осторожно. Он молча слушал собеседника, время от времени вставляя: «Ясно».

Только третий звонок был сделан Горбачеву. Ельцин говорить отказался, поэтому деликатное задание поручили Шушкевичу. Согласно его воспоминаниям, он проинформировал: «Подписали вот такое заявление, и суть его сводится к следующему… Мы надеемся на конструктивное продолжение такого подхода и другого не видим». Горбачев: «Да вы понимаете, что вы сделали?! Вы понимаете, что мировая общественность вас осудит?» «А я уже слышу, — рассказывает Шушкевич, — что Ельцин разговаривает с Бушем: „Джордж, привет!“ — и Козырев переводит. Горбачев продолжает: „Что будет, когда об этом узнает Буш?!“ А я говорю: „Да Борис Николаевич уже сказал ему, нормально он воспринял“. И тогда на том конце провода Горбачев устроил немую сцену. И мы попрощались».

Горбачев выступил с заявлением о незаконности соглашения, заключенного в Беловежской Пуще, но, как мы уже знаем… «юрист ничего не поймет в российской истории»

9 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Если верить слухам, дошедшим до американских дипломатов, пишет Плохий, Ельцин прибыл в Москву рано утром 9 декабря пьяным — его пришлось выносить из самолета. Кравчук с момента отлета из Киева не сделал никому ни одного звонка, и только добравшись до дома, рассказал обо всем жене. «Так мы уже не в Союзе? — спросила она. — Что, уже все?» Супруг ответил: «Кажется, все».

Вице-президент РСФСР Александр Руцкой, разъяренный подписанным в Беловежской Пуще договором, примчался в Кремль и спросил у Горбачева, почему тот не прикажет схватить «пьяную троицу» государственных преступников, но Горбачев такое предложение отклонил. Он ожидал, что на следующий день к нему явятся все три мятежных президента, но появился только Ельцин. Назарбаев тоже был в кабинете Горбачева. Ельцин рассказал, что летел в Минск, чтобы склонить Кравчука к подписанию Союзного договора, но поскольку Кравчук отвергал идею за идеей, образование СНГ оказалось в таких обстоятельствах единственно возможным выходом.

«Ты мне скажи, что завтра людям говорить?» — спросил Горбачев. Ельцин ответил: «Я скажу, что займу ваше место». «Мне даже стыдно стало присутствовать при этом», — написал в мемуарах Назарбаев.

В середине декабря 1991 года Москва на две недели стала ареной последнего поединка Горбачева и Ельцина за лояльность глав республик, депутатов республиканских парламентов, высшего военного командования и международного сообщества. От исхода этой борьбы зависело будущее не только одной из мировых держав, но и всего мирового порядка. В Москве был только один человек, чье мнение принимали во внимание оба не знавших покоя президента, — госсекретарь США Джеймс Бейкер, который наезжал в Москву время от времени. Проблема заключалась в том, что ни Бейкер, ни Буш в первые дни не понимали, надо ли протянуть руку только что образованному СНГ или помочь Горбачеву избавиться от него. А как быть с ядерным оружием и долгами СССР?

21 декабря в Алма-Ате главы одиннадцати суверенных государств — Азербайджана, Армении, Белоруссии, Казахстана, Киргизии, Молдавии, России, Таджикистана, Туркмении, Узбекистана и Украины — подписали Декларацию об образовании Содружества Независимых Государств (СНГ), к которой в 1993 году присоединится Грузия. Этому предшествовали переговоры, в результате которых Россия приняла на себя роль «правопродолжателя» и преемника СССР, ответственного за ядерное оружие. Была установлена солидарная ответственность республик по долгам СССР, но фактически весь прежний долг приняла на себя Россия. Президенты разбегавшихся стран просто устали и уступили всю ответственность РСФСР, а США и страны Запада были вынуждены согласиться с таким вариантом, следуя логике Realpolitik.

Президенты Кравчук, Назарбаев, Ельцин и Шушкевич после подписания документов о ликвидации СССР в Алма-Ате

21 декабря 1991

[Из открытых источников]

С юридической точки зрения можно найти массу доводов в пользу того, что беловежские, а затем и алма-атинские соглашения были антиконституционны, но еще раз вспомним Ключевского: «Юрист ничего не поймет в истории России». Вот это была уже настоящая, не аллегорическая революция. А революции, как учит история, влекут за собой не только положительные последствия.

В один из дней осени 1991 года Черняев сделал в своем дневнике запись о Горбачеве: «Он возвращается по-человечески к тому, каким был в начале перестройки. Слетела самоуверенность, возникшая от мировой славы и от порчи властью». Добавив к этому рассказ Карагезьяна о встрече в Кремле 16 декабря с рок-группой «Scorpions» (см. главу 2), мы приходим к выводу, что власть лишь тяготила Горбачева. Во всяком случае, в последний год его пользования ею, его удерживало в Кремле лишь чувство ответственности. Сделав, все, что было в его силах для сохранения СССР, он вздохнул, пожалуй, с облегчением, когда сама история освободила его от этого бремени. Совсем не таков был Ельцин.

23 декабря два президента провели в кремлевском кабинете Горбачева почти десять часов. Вначале при этом присутствовал Яковлев, но, убедившись, что переговоры проходят миролюбиво, Горбачев попросил оставить их один на один. Президенты договорились о сохранении за уходящим в отставку Горбачевым дачи и автомобиля, о предоставлении его фонду помещений в бывшем Институте общественных наук ЦК и о порядке передачи «ядерной кнопки». Согласно этой договоренности, Горбачев должен был сделать заявление об отставке 25 декабря, освободить кабинет 29-го, а красное полотнище советского флага над Кремлем должно было быть заменено триколором 31 декабря.

В кабинет попросили вернуться Яковлева. Горбачев при нем выпил пару рюмок водки, сказал, что неважно себя чувствует, и ушел в комнату отдыха. Яковлев и Ельцин посидели за рюмкой еще, наконец Ельцин деревянным шагом ушел по пустому коридору, а Яковлев зашел в комнату отдыха и увидел слезы в глазах своего давнего друга. «Вот видишь, Саш, вот так», — сказал он.

25 декабря Горбачев с помощниками вносили последние правки в его заявление об отставке, когда позвонила Раиса Максимовна и сообщила, что новая охрана дала им сутки на то, чтобы освободить президентскую дачу. Горбачев пошел красными пятнами и орал на кого-то матом. Группа американского телеканала, снимавшая его в этот последний день, деликатно вышла из кабинета. В семь часов вечера он в прямом эфире российского телевидения прочел свое заявление об отставке, в заключение которого сказал: «Наверняка каких-то ошибок можно было избежать, многое сделать лучше. Но я уверен, что раньше или позже наши общие усилия дадут плоды, наши народы будут жить в процветающем и демократическом обществе».

Черновик последнего заявления Президента СССР, сделанный Черняевым, с приложенными к нему замечаниями Горбачева

20 декабря 1991

[АрхивГорбачев-Фонда]

Официальный текст последнего заявления Президента СССР

25 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Президент уходит, а человек остается

25 декабря 1991

[Архив Горбачев-Фонда]

Ельцину обращение Горбачева не понравилось — в нем не было сказано ни слова о нем самом. Он велел помощникам в Белом доме выключить телевизор и отказался ехать на передачу «ядерной кнопки». Горбачев передал чемоданчик с электронным ключом маршалу Шапошникову. О том, что вопреки договоренности флаг СССР над Кремлем был спущен 25-го в половине восьмого вечера, он узнал из вечерней телепередачи. 27 декабря табличка с именем Горбачева была уже свинчена с двери его рабочего кабинета, с утра сюда пришли Ельцин, Хасбулатов, Бурбулис и министр печати Полторанин. Ельцин проверил ящики, спросил у секретарши, где чернильный прибор, которого у Горбачева на столе никогда не было, и пришедшие откупорили бутылку виски.

Ирина Вагина рассказала мне, что в этот день в комнату, где она работала, новая охрана прикатила тележку с вещами, найденными в пустом кабинете Горбачева. Там были карандаши, фломастеры, какие-то блокноты и пара ботинок. Увидев ботинки, она не выдержала и заплакала.

В рождественском телеобращении к соотечественникам 25 декабря Буш связал спуск советского флага над Кремлем с победой США в холодной войне. Через несколько недель в ежегодном послании к народу он заявил, что «милостью божьей Америка победила в холодной войне, и мир, некогда разделенный на два вооруженных лагеря, признает теперь одну сверхдержаву — Соединенные Штаты Америки». Это была правда, но не вся. В преддверии очередной президентской кампании Бушу нужно было набирать очки — о роли Горбачева, которая сделала возможным ядерное разоружение, на этот раз он даже не вспомнил.

После провала августовского путча 1991 года мы выпивали в редакции тогдашней «Комсомолки», и я посетовал, что журналистика перестает быть полезным ремеслом: демократия победила, и нам некого больше разоблачать. Павел Вощанов, ставший к тому времени пресс-секретарем Ельцина, сказал: «Лёня, не ссы» (редактор требовал вычеркнуть это фразу как чересчур грубую, но автор настаивает на ее подлинности).

Но не один я был таким наивным. В 1992 году американский философ японского происхождения Френсис Фукуяма объявил о «конце истории» и о победе исторической модели либеральной демократии. Его одноименный бестселлер вызвал массовую критику, продолжающуюся до сих пор (а это значит, что мысль была плодотворной) — оппоненты указывают на новые войны, финансовые кризисы, революции, террористические атаки и прочие исторические пертурбации, которые продолжают следовать одна за другой.

Надо, однако, внимательней прочесть Фукуяму, который отнюдь не возлагал надежд на изменившуюся природу человека и не обосновывал торжество либерализма экономическими причинами: «…ключевой слабостью, которая в конце концов и обрушила эти сильные государства [прежде всего СССР. — Л. Н.], была неспособность к легитимности [выделено мной. — Л. Н.], то есть кризис на уровне идей… — пишет Фукуяма. — Перемена режима становилась возможной из-за добровольного решения, по крайней мере части деятелей старого режима передать власть демократически избранному правительству. Хотя это добровольное отречение всегда провоцировалось каким-то непосредственным кризисом, в конечном счете оно становилось возможным из-за набирающего силу мнения, что в современном мире единственный легитимный источник власти — демократия».

Мне представляется, что ошибка Фукуямы, как и Горбачева и тех, кто поддерживал его реформы на рубеже 80–90-х, состоит в недооценке тех искажений, которые с неизбежностью претерпевает демократическая модель государства в массовом обществе. Здесь решающим фактором в борьбе за власть становится популизм — даже не пустые обещания избирателям (они не дураки и не очень верят), а умение при помощи политтехнологий создавать образ «своего парня». Власть в рамках более или менее законных процедур получает, а затем укрепляет «такой же, как все». Он не должен выглядеть, а значит, и быть слишком умным, чтобы не потерять поддержку «электората», и такими же «простыми ребятами» он с неизбежностью себя окружит.

Такого рода популизм — изнанка демократии, раковая опухоль, которая выхолащивает ее изнутри, сохраняя лишь фасад демократических институтов — симулякры. Такой власти нельзя предъявить (следуя Фукуяме) упрек в нелигитимности: она завоевана и поддерживается формально демократическим путем. Вопрос в том, с помощью каких приемов формируется это большинство, а также в том, как от его имени эта власть ведет себя по отношению к социальным меньшинствам и в конечном итоге к Человеку, когда и если тот претендует быть самостоятельной и умной личностью.

Параллельно с работой над этой книгой я принимал участие в цикле зум-семинаров Георгия Сатарова, название которых он обозначил вопросом: «Почему занесло на повороте?». Первоначально Сатаров, видимо, предполагал искать эту точку-ошибку в ельцинском хронотопе, который он знает лучше всего (в 1994–1997 годах он был помощником Ельцина). Но вскоре стало понятно, что угол обзора должен быть шире и охватывать как причины (предпосылки) начала движения, так и последствия «заноса», без оценки которых нельзя определить, что, собственно, мы под ним понимаем.

Предгорбачевские, горбачевские, ельцинские и путинские времена — суть, несомненно, очень разные «прилагательные» (отвечая на вопрос: какие?), но с точки зрения «глагола» (как стало?) их можно и нужно рассматривать как один и тот же процесс или даже цикл. На первый план у нас в семинаре вышел вопрос: «Почему в России так и не сложилась демократия?», а следом другой: «А собирался ли кто-нибудь вообще ее здесь создавать („строить“)?».

Анализ успеха или провала демократических реформ 90-х надо производить, используя одновременно два инструмента: в категориях устойчивых структур, задающих определенные рамки любых действий, и категориях акторов, всегда имеющих в рамках заданных структур какой-то выбор. Если в обычном времени «хронос» работают в первую очередь структуры, то в событийном времени «кайрос» (см. главу 17) на первый план выступают акторы.

Вчитаемся еще раз в утверждение, сделанное Горбачевым в его последней работе в 2021 году: «Задача политической реформы сначала не ставилась», то есть первоначальный импульс был чисто экономическим и объективным, и с необходимостью проведения экономических реформ в Политбюро, которое в 1985 году возглавил Горбачев, никто и не спорил.

Горбачев, несомненно, был «природным» демократом и размышлял о демократии еще до того, как возглавил ЦК. Но с соответствующими предложениями он не торопился, очевидно, полагая, что такие экономические решения, как, например, расширение прав трудовых коллективов, постепенно приведут к «демократизации» сами собой, поэтому «вопрос и не ставился».

При этом одним из важных личных качеств Горбачева, которое он превратил в средство достижения своих целей, была открытость, которую он воплощал в публичности — мы проследили, как это происходило на разных этапах его политической карьеры. Привнесение публичности (обозначаемой тогда словом «гласность») в ранее закрытую и «кулуарную» советскую политику само по себе меняло ее правила и состав участников. Структуры, как могли, противились гласности, но актор «Горбачев», придя в рамках этих же структур к власти, продолжал гнуть и продавливать линию публичности.

В начале 1992 года Горбачев издал книгу «Моя позиция», в которой по горячим следам изложил свое видение в отношении возможности сохранения СССР. Книгу он диктовал стенографистке Ирине Вагиной, а затем вносил правку от руки. Вот текст его послесловия к этой книге

1992

[Архив Горбачев-Фонда]

Осмысливая сделанное, Горбачев последовательно, во многих письменных и устных выступлениях утверждал, что к необходимости политической реформы в 1988 году его подвело то, что в экономике, «несмотря на принятые решения, ничего не менялось», так как ее «тормозили партийные бюрократы на местах». Но к 1988 году в экономике, несмотря на сделанные в 1985–1986 годах антирыночные шаги, благодаря возникновению кооперативов и других форм проявления частной инициативы уже многое и сильно изменилось — этого нельзя было не заметить. Как любил повторять Михаил Сергеевич, «процесс пошел», хотя стихийно и не так, как он сам предполагал. Горбачев, наоборот, сдерживал этот процесс, отказываясь признать законной частную собственность и не решаясь, хотя такие предложения и выдвигались экспертами, на либерализацию цен.

Признавая в конце карьеры и после ее завершения высшую ценность свободы, Горбачев тем не менее не стал либералом — он остался демократом и социал-демократом. Его сдерживала не только необходимость ладить с Политбюро, но и собственный диспозитив, который он сформулировал в одном из выступлений так: «Хоть убейте меня, не могу принять частную собственность на землю — не могу зачеркнуть своего деда-коллективизатора».

Приставка «социал» — назови это хоть «заботой о трудящихся», хоть как-то еще — мешала ему решиться и на либерализацию цен, без чего столь насущная рыночная реформа просто не могла состояться. Это он ее «тормозил», а не «партийные бюрократы не местах» — те, наоборот, вместе с «комсомольцами» к 1988 году уже начали «заниматься бизнесом» и вполне по-рыночному растаскивать бывшую общенародную собственность.

Горбачев решительно двигался именно к демократии и очень, слишком нерешительно — к рынку, а другие акторы реформ, в первую очередь интеллигенция, разделяли его надежду, что демократия каким-то образом реформирует экономику сама собой — не наоборот, на что затем столь же ошибочно сделала ставку команда Ельцина.

Авторы изданной в 2021 году коллективной монографии «Демонтаж коммунизма. Тридцать лет спустя» начинают с критики теории «транзита». Реформаторы 90-х (не исключая, по-видимому, и Горбачева, ставшего к этому времени социал-демократом) вполне в русле идей Фукуямы были убеждены, что построение либерального и демократического общества — единственная альтернатива «коммунизму», причем, прислушиваясь к советам западных консультантов, постсоветские государства якобы получали «преимущества догоняющего развития». К Западу нельзя было не прислушаться, так как это было условием предоставления спасительных кредитов.

Идея транзита был привлекательна в своей простоте, наглядности и едва ли не автоматическим характером ее реализации, она соответствовала и известным архетипическим чертам русского человека, выраженным в сказке о Емеле: он сидит на печи, а та его везет — «по щучьему веленью». Однако более или менее прямая имплантация западных институтов оказалась возможной лишь там, где сохранились докоммунистические традиции (в Прибалтике и странах Восточной Европы), а в большинстве постсоветских стран возникли лишь карго-демократия и карго-правовое государство.

Авторы сборника указывают на внутреннее противоречие всякой радикальной реформы: она нуждается в сильном государстве, чтобы проводить ее в жизнь, но она же и ослабляет государство, входя в противоречие с интересами его правящей верхушки и бюрократии: «Либерализация требует эффективного правопорядка, в противном случае открытые ею возможности будут „приватизированы“ узкими группами интересов. Однако борьба за состоятельность государства оборачивается подчас формированием таких институтов, которые не способствуют, а эффективно препятствуют реформам. Они либо оказываются слишком ригидны и репрессивны, либо формируют ловушку „ранних победителей“, не заинтересованных в продолжении реформ».

Реформа всегда создает некоторый хаос. Без структур, которые можно назвать также изобретенным в нынешнем хронотопе словом «скрепы», обществу угрожает потеря идентичности, политическое самоубийство. Но те же «скрепы» стреноживают акторов в плане продолжения реформ.

Часто обсуждается и гипотетическая возможность «китайского пути», по которому якобы мог бы пойти, оставляя в неприкосновенности политический каркас «социализма», проживи он дольше, Юрий Андропов. Но, не говоря уже о том, что русские — не китайцы (а в китайских сказках нет щуки и дурачка Емели), Горбачев не мог, оставаясь демократом, свернуть на «китайский путь», требующий рано или поздно жесткого принуждения.

Горбачев посетил Китай перед I Съездом народных депутатов в мае 1989 года. Когда его самолет подлетал к Пекину, делегации сообщили, что церемония встречи состоится на аэродроме, так как центральная площадь столицы Тяньаньмэнь была блокирована протестующими студентами и интеллигенцией. Часть протестующих, как было известно Горбачеву, была возмущена ухудшением экономического положения в процессе начатых в 1978 году экономических реформ Дэн Сяопина, другая требовала от руководства КПК политических прав, ссылаясь в том числе на опыт горбачевской перестройки.

Массовые выступления на Тяньаньмэнь были жестоко подавлены вскоре после завершения визита Горбачева — 4 июня 1989 года. Число погибших было засекречено, но, по разным оценкам, оно варьируется от нескольких сотен до нескольких тысяч человек, не считая раненых. Такой путь Горбачев считал неприемлемым, как и «модель Пиночета», которому в то время приписывался успех экономических реформ в Чили после свержения в 1973 году Сальвадора Альенде, ориентировавшегося на социалистическую модель экономики, ареста и казни многих его сторонников. Проблема Горбачева состояла в том, что он не был диктатором и не хотел им становиться.

В 1988 году он просто не знал, что еще сделать с «социалистической экономикой», а к политической реформе его подталкивала ее собственная логика и недовольство ею номенклатуры, которая, консолидировавшись, могла его и «поскидать» (надо было всегда помнить опыт Хрущева, отмечает Горбачев). Опять же — что такое «политическая реформа», где граница между ней и рутинными политическими действиями (например, изменением персонального состава Политбюро)? Что значит в его признании слово «сначала» — а когда началось «потом»?

Перелом произошел в марте 1988 года и был спровоцирован противниками политических реформ, когда их усилиями в «Советской России» было опубликовано письмо Нины Андреевой, «прорабы перестройки» в лице советской интеллигенции прижали уши, а Горбачев взял двухнедельную паузу, оценивая ресурсы свои и противников гласности. Члены Политбюро, затевая с ним разговор об этой публикации в перерыве съезда колхозников (мы об этом рассказывали в главе 14), допустили просчет, который потом повторят в августе 91-го: они хотели сыграть по правилам старой, кулуарной политики, но уже сформировавшийся к этому времени режим публичности для Горбачева такую возможность, в общем, исключал.

Переместив власть и знание из Орехового зала Политбюро в Кремле на экраны телевизоров, транслировавших Съезд народных депутатов в прямом эфире, Горбачев прошел по этому пути до конца — вернее, до той точки, в которой демократия и ее изнанка — популизм — обернулись против него. Он не только сознательно пошел на это, но и поступился личной властью ради проведения демократических политических реформ. Почему их результаты оказались столь недолговечны — это уже следующий вопрос.

Политически хронотоп Горбачева закончился даже раньше, чем он был окончательно отстранен от власти. Граница между ним и хронотопом Ельцина размыта, но ее пунктир можно довольно отчетливо проследить по персоналиям. Вместе с Горбачевым из Кремля ушли идеалисты-шестидесятники, а вместе с Ельциным сюда постепенно, после затухания некоторой инерции горбачевских реформ, пришли в основном прагматики с отпечатком цинизма и двуличия 70-х.

Если Горбачев в каком-то смысле пожертвовал экономической реформой ради политической, то Ельцин («коллективный»: при внешней харизме и даже самодурстве он был очень зависим от команды) поступил наоборот. Центр активности переместился в экономику, где начался раздел бывшего «общенародного» имущества и перераспределение денежных потоков с помощью разного рода лицензий и квот, а политика, понимаемая, по Рансьеру и Хабермасу, как выстраивание справедливого порядка равенства путем публичного согласования интересов всех заинтересованных субъектов, ушла на второй план.

Ельцин был вполне себе рубаха-парень в том смысле, в каком честная драка даже с заведомо более сильным противником все же демократичней, чем пытки в застенках. Но демократия для него была только средством, которое можно употреблять, но в какой-то момент и отбросить за ненадобностью.

Заслуга Ельцина — экономические реформы, на которые так и не отважился Горбачев. Преобладающее среди экономистов мнение состоит в том, что к концу 1991 года в этой сфере все было уже так запущено, что никаких способов перезапуска экономики, кроме «шоковой терапии», больше не оставалось. Ельцин взял на себя ответственность за либерализацию цен, отбросив в сторону инструмент популизма и разменяв на реформы символический капитал своей популярности. Это потребовало мужества, и за это ему — музей в Екатеринбурге, которого у Горбачева нет. Но вопрос о демократии какое-то время стоял перед Ельциным лишь по инерции или в рамках тех требований, которые согласно «Вашингтонскому консенсусу» (сами посмотрите в «Википедии», что это такое) к России предъявлял Международный валютный фонд. Свое слово о парламентаризме Ельцин сказал, когда расстрелял из танков Верховный Совет в октябре 1993 года, а продолжавшая поддерживать его либеральная интеллигенция (и я в том числе — грешен) оправдала это несомненное проявление авторитаризма вполне в логике «чрезвычайного положения» Карла Шмитта (см. главу 19).

Можно говорить и о том, что «россияне» не сформировали спроса на демократию, а то, что интеллигенция наивно принимала за него на митингах 1989–1991 годов, подразумевало на самом деле спрос на улучшение качества жизни «как у них». Это мифологически увязывалось с демократией под влиянием тех же экспертов МВФ и иже с ними западных инвесторов — акул. Вот как об этом написано в сборнике «Демонтаж коммунизма…»: «Демократические и либеральные установки приобретали не ценностный, а инструментальный характер. И когда в процессе трансформации связанные с ним издержки привели к девалоризации этих представлений, авторитарные модели вновь стали осознаваться как вполне приемлемые, если связанный с ними социально-экономический порядок позволял в какой-то степени решать проблемы „общего блага“ и роста уровня жизни. Это и стало основанием ценностного „патерналистского ренессанса“».

Социологи, на протяжении многих лет начиная с конца 80-х занимавшиеся исследованиями «простого советского человека», наделяют этот благополучно доживший до наших времен собирательный тип чертой, прямо противоположной характеру Горбачева: это человек закрытый. Так называемые ценности роста ему чужды, публичность неприятна. Мысля себя в рамках строго определенных иерархий, он выстраивает свою идентичность, отталкиваясь лишь от своего ближнего круга, а политику рассматривает как сферу в целом ему чуждую, но пригодную для идентификации в ближнем круге.

Эти диагнозы можно принять с рядом оговорок. Во-первых, трудно ожидать спроса на то, чего никто не пробовал и что никак не рекламируется. Во-вторых, в России всегда есть и подстегивается государственной пропагандой спрос на авторитаризм — «твердую руку» со стороны большинства. Но большинство, как научил нас Рансьер (см. главу 20), — всегда фикция, в нем зашиты неразличенные меньшинства. Как раз меньшинства — это не фикция. Спрос на демократию, предъявляемый некоторым меньшинством, в России тоже всегда был, есть и будет, а иначе мне бы не было смысла писать, а вам читать эту книжку.

В 1993–1996 годах я время от времени заходил в Кремль, куда тогда пускали по журналистской аккредитации, к своему старому другу Юрию Батурину, ставшему помощником Ельцина по вопросам национальной безопасности. Когда я садился напротив него, он включал телевизор — считалось, что так наш разговор не смогут подслушать. Однажды я спросил: «Юр, а на фига ты вообще тут сидишь? Взяток ты не берешь, бюджеты не пилишь — что ты здесь делаешь?»

Юрий Михайлович, сын советского резидента в Стамбуле в годы Второй мировой войны, но тогда еще не космонавт и не членкор, задумался, потому что он человек обстоятельный, взял пульт, прибавил звук телевизора и сказал: «Не знаю!.. Иногда мне приносят на визу какие-то бумаги, но те, которые связаны с имуществом или деньгами, идут мимо меня. Понимаешь, раз я не пилю бюджеты, это значит, что я не в игре. У меня просто нет для нее фишек». Вскоре он, а также Георгий Сатаров и Михаил Краснов, с которыми я также хорошо знаком, выбыли из числа помощников Ельцина: у них не было «фишек», и им было нечего делать за этим столом.

Проблема была не в Ельцине, которому собственность была так же мало интересна, как и все остальное, не считая власти. Взгромоздившись на вершину пирамиды, он отпустил все проблемы на усмотрение своей команды, а в ней постепенно стали преобладать люди, которых заботило не будущее страны, а свое собственное — исключая Егора Гайдара и ряда его коллег-экономистов, которые, приняв на себя основной удар народной ненависти, вызванной либерализацией цен и приватизацией, вскоре или выбыли из игры, или приняли ее новые правила.

Социолог Ольга Крыштановская подсчитала, что в 2001 году политическая элита состояла на 77 % из выходцев из советских элит. Мария Снеговая — политолог и научный сотрудник Института европейских, российских и евразийских исследований Университета Джорджа Вашингтона, указывает, что в 1993 году 80 % политической элиты России составляли бывшие члены КПСС. Преемственность элиты, сообщает она, «была особенно заметна в высших правящих кругах, в администрации президента, правительстве и региональном руководстве, где примерно 75–80 % членов элиты были выходцами из советской номенклатуры… Элиты путинского режима советского номенклатурного происхождения (то есть люди с личным прошлым в номенклатуре и их дети) составляли примерно 60 % элиты top political в 2010 и 2020 годах, несмотря на то что номенклатура составляла только 1–3 % населения в советское время».

Ни Крыштановская, ни Снеговая не уделяют отдельного внимания элитам горбачевского периода, как бы проскакивая мимо них сразу дальше. Между тем сравнение горбачевских и сменивших их позже команд было бы показательно. В процессе работы над этой книгой я участвовал в зум-встрече с Марией Снеговой, и на мой уточняющий вопрос она ответила буквально, что при Горбачеве элиты были еще прежние, партийные. Но тогда кто же были те «быки-здоровячи», которые «ёго поскидали» (вспоминая простодушную констатацию его односельчан из Привольного)?

Принадлежность к КПСС, на которую указывают социологи, здесь вообще ничего не объясняет: членами или бывшими членами партии в период горбачевских реформ были как ярые их противники, так и самые преданные сторонники. Даже Ельцин, не говоря уже о других членах радикальной Межрегиональной депутатской группы, выступал здесь не в прежнем номенклатурном, а совсем в ином качестве. Его поддержала и «раскрутила» советская интеллигенция, вышедшая тогда на политическую авансцену и постепенно отвернувшаяся от Горбачева.

В порядке полемики со Снеговой требует уточнения понятие «элита» — она понимает ее как устойчивый, поколенческий слой людей, стремящийся к передаче своих привилегий по наследству, а для нас главным признаком является способность к политическому действию, принадлежность к акторам. Такая, быть может, в основном «одноразовая», мелькнувшая в истории и быстро сошедшая со сцены политическая элита в 1988–1991 годах в СССР сложилась, и хотя лишь немногие ее представители сумели затем закрепиться в ельцинских элитах, у них хватило сил осуществить транзит власти от Горбачева к Ельцину — этот процесс начался даже не на I Cъезде народных депутатов, а еще раньше, на стадии выборов весной 1989 года.

Только в ельцинском хронотопе, да и то не сразу, эти недолговечные горбачевские первоцветы преимущественно шестидесятников были вытеснены прежней советской номенклатурой и ее ставленниками. В процессе этой трансформации у власти или при власти сохранились немногие, но зато это очень знаковые фигуры, которые смогли как-то переменить свои «верования», во всяком случае если судить по их действиям, а те, кто этого сделать не сумел или не захотел, как Батурин или тот же Сатаров, остались за бортом преобразившихся «элит».

Часть уцелевших втянулась в коррупционные схемы в надежде что-то сделать для страны, но очень скоро выяснилось, что сама по себе цель игры этого вовсе не подразумевала. Аналогичные отношения выстроились и в регионах, возможно, где-то даже раньше, чем в центре. На плечах демократов и шестидесятников к власти во втором эшелоне пришло лобби прежней теневой экономики, ее сложившийся актив, успевший за время горбачевской перестройки понатореть в схемах приватизации и спекуляции ресурсами. Именно они и стали ее главными бенефициарами, быстро похоронив демократическую составляющую перестройки.

В теории считается, что запрос на демократию формирует «средний класс», успевший упрочить свое материальное положение и обративший внимание на политику как средство достижения общего блага. Но в России, как мы выяснили в главе 26, средний класс составили или те, кто стал рантье, удачно поучаствовав в приватизации конца 80-х — начала 90-х, или те, кто позднее выбрал стезю чиновников, в том числе силовиков, управленцев в госкорпорациях или просто бюджетников. Этот класс с гарантированными доходами не заинтересован в демократии, а «креативный класс», сформировавший запрос на изменение порядка равенства в 2011–2012 годах, был этими чиновниками и силовиками жестоко подавлен.

Олигархи 90-х, принявшие участие в приватизации «для своих», попали в ловушку ранних победителей: продолжение и развитие реформ далеко не всегда отвечало их интересам. Однако пренебрежение демократией стало для них такой же стратегической ошибкой, какой для горбачевцев была недооценка значения теневой экономики. За вторым эшелоном элит последовал и третий — в виде фрустрированных событиями 90-х силовиков (само это слово появилось лишь где-то под занавес ельцинского хронотопа).

Не успев создать и укрепить формальные, в первую очередь правовые, институты в ходе слишком быстро оборвавшихся горбачевских реформ, народившиеся было демократические элиты позволили взять реванш прежним, которые сумели сохранить неправовые и неформальные институты — прежде всего в виде практики формирования патрон-клиентских пирамид. Практически не тронутыми остались силовые министерства, сохранившие в том числе и свои ведомственные институты воспроизводства. Если лейтмотивом и стержнем реформ Горбачева была публичность, то последующие хронотопы характеризуются постепенным, но неуклонным отказом он нее.

Так что же удалось и что не удалось Горбачеву, и можно ли считать его попытку построить демократию в России полностью провальной? Ответ на этот вопрос зависит от того, считаем ли мы эту попытку какой-то случайной флуктуацией, или в российской истории есть и такая традиция, такое измерение, куда время от времени Россия совершает очередное поползновение. Только поняв, что именно повторяется, говорит Козеллек, с которым мы познакомились в главе 2, мы сможем не пропустить что-то новое. Так что же нового предложил Горбачев, что нам стоит приберечь из его опыта на будущее?

В отклике на последнюю статью Горбачева «Понять перестройку…», опубликованную в одноименной книге, изданной Горбачев-Фондом в 2021 году, Александр Аузан рассматривает реформы 1988–1991 годов как попытку сменить траекторию страны с «низкой» на «высокую». Исторически Аузан считает ее «по меньшей мере третьей» после реформ Александра II в 60-х годах XIX века и хрущевских, лучше сказать, потуг еще 100 лет спустя.

Горбачев и декан экономического факультета МГУ Александр Аузан

2006

[Фото Юрия Роста, личный архив]

«С точки зрения современной институциональной экономической теории, — пишет Аузан, — переход с одной траектории на другую — это одна из сложнейших трансформаций, которая может существовать в институциональном развитии, потому что она связана с преодолением действия того закона, который по-английски именуется path-dependence problem, а по-русски эффектом колеи. Две траектории, образовавшиеся в развитии стран несколько веков тому назад и статистически зафиксированные Ангусом Мэддисоном, представляют собой линии разной успешности экономического развития стран».

При таком подходе субъектом перестройки оказывается не команда Горбачева, а страна Россия, не раз менявшая по ходу истории свою конфигурацию, но остававшаяся все в той же самой «колее». С такой точки зрения Россия (СССР) в своем вечном отставании от более развитых стран условного Запада была обречена совершить очередную попытку смены траектории, и если бы реформы инициировал не Горбачев, это сделал бы какой-то другой лидер, правда, в таком случае и реформы были бы другие, но общий их смысл был бы тот же самый. Собственно, их экономическую линию продолжил Ельцин.

В таком широком историческом понимании за точку входа в «низкую траекторию» следует принять, наверное, правление Ивана Грозного, воспринявшего ордынскую модель управления государством и жестоко разгромившего Новгородскую республику, которая выходила на «высокую траекторию», став уже членом Ганзейского торгового союза. Впоследствии решительную попытку «перескочить» сделал Петр I, однако, еще не читав Аузана и не имея представления об институциональной экономике, он заимствовал в развитых странах только технические новшества, но не институты. Это тоже «колея»: впоследствии так же будут действовать и Брежнев, и в первые два года своего правления Горбачев.

Аузан выделяет три основных условия, которые делают возможным переход с низкой траектории на высокую. Во-первых, это деперсонализация экономических, политических и некоммерческих организаций; во-вторых, «коллегиальный контроль над силовыми структурами вместо раздела их в качестве дубинок во взаимной политической и экономической конкуренции», в-третьих, «создание законов для себя с распространением на других вместо создания законов для других с написанием для себя исключений». Первые два условия Аузан считает к моменту начала перестройки в СССР выполненными, хотя я бы с этим не согласился: организации, начиная с КПСС и ее Политбюро, были все же радикально персонализированы, а контроль над КГБ, как показала история путча 1991 года, был сосредоточен в самом КГБ.

Что касается законов, единых для всех, включая власть, то есть правового государства, то именно к этому и стремился Горбачев, но при Ельцине этот порыв был похоронен многочисленными привилегиями в виде «квот» для своих, добит отказом найти законный способ решения конфликта президента с Верховным Советом, вывернут наизнанку залоговыми аукционами 1995 года, на которые команда Ельцина разменяла его второй президентский срок.

Избирательное правоприменение родом еще оттуда. Крайне низкая база для сравнения показателей и сверхвысокие нефтяные доходы в нулевые годы создали иллюзию устойчивого экономического роста и стабильного благосостояния граждан, которые на этом фоне легко согласились вернуться в категорию населения («подданных»).

Вот это неудача, но это неудача не Горбачева и это не конец истории.

В массовом обществе власть обретает легитимность за счет харизмы, «наведенной» при помощи СМИ, и основывается на доверии масс к вождю: он лучше знает «КАК НАДО». Мы возвращаемся к теме власти-знания, но когда к такой популистской власти прилетает «черный лебедь», в формуле появляется третье неизвестное и возникает вопрос: как «знание» соотносится с «истиной»?

«Что есть истина?» — спросил Понтий Пилат у Иисуса. И не получил ответа, видимо, потому что человеку этого знать не дано. «Объективная истина» — это упрощенный «марксизм-ленинизм», а современная философия вообще не оперирует таким понятием. Значит ли это, что истины не существует вовсе?

Ответ «да» соответствует релятивизму, в котором нет ни правды, ни лжи. Но если между правдой и ложью нет разницы, то нет оснований и для морали. Более сложный ответ модерна, преодолевающий скепсис постмодерна (а это происходит постоянно, здесь и сейчас), состоит в том, что, хотя истина и не может быть целиком понята, она существует и к ней можно приблизиться. Поэтому важно даже не столько содержание истины, которое вряд ли можно исчерпывающим образом перевести на человеческий язык, сколько убеждение в том, что истина как высшая инстанция существует в принципе — и только тогда и на этой основе мы можем о чем-то договариваться.

Горбачев, мечтавший соединить политику и нравственность, — человек модерна, и его времена — это еще хронотоп модерна. Популизм — целиком явление постмодерна. Его проявления в виде релятивизма, разумеется, возникали и до появления массового общества, но не с таким ошеломительным результатом. Лишь ХХ век сделал возможным соединение демократии в виде всеобщего избирательного права с безнравственностью тех, кто рвется к власти, и безразличием тех, кто за этим наблюдает, как за футболом в телевизоре.

Прав Платон, описавший две с половиной тысячи лет назад процесс перехода от демократии через охлократию (власть толпы) к авторитаризму и тирании, прав Ортега-и-Гассет, аристократически отвергавший претензии масс на знание. Но прав и Уинстон Черчилль, заявивший в 1947 году на заседании Палаты общин после своего поражения в 1945-м: «Многие формы правления испытывались и еще будут испытаны в этом мире грехов и страданий. Никто не утверждает, что демократия совершенна или всеведуща. На самом деле, можно сказать, что она худшая форма правления, если не считать всех остальных».

И там же, у Черчилля: «Демократия — это не то, когда получают мандат на основе одних обещаний, а потом делают с ним все, что вздумается». Популизм — врожденная болезнь демократии, всегда таящаяся у нее в генах. С выходом на историческую сцену «масс» это явление лишь становится более очевидным — так родимое пятно на лбу Горбачева становилось более заметно с возрастом.

Мамардашвили, мы помним, говорил о «мускулах культуры», которые не даны, как и культура в целом, роду homo sapiens априори, но изобретены им в процессе становления цивилизации. Культура воплощается в моральных и правовых нормах и кристаллизуется в виде институтов. В России институты не успели появиться и укрепиться, право уничтожили еще большевики, нравственность была расшатана, советский диспозитив сломан — у страны не оказалось «мускулов», чтобы удержать достижения перестройки.

Думаю, Горбачев подписался бы под каждым словом однокурсника своей жены, как и под тезисом Фукуямы, о демократии как единственной мыслимой в конечном итоге формуле легитимности. Возможно, Фукуяма просто поторопился со своим диагнозом, а прав был зарубленный топором в 1990 году священник Александр Мень, которому знавшие его последователи приписывают фразу: «Добро всегда побеждает, но на длинной дистанции». Возможно, впрочем, и обратное: авторитарные государства уничтожат человечество раньше, чем либеральная демократия одержит победу в этом мире. Финал истории открыт, но это означает, что никогда не поздно сделать и что-то хорошее.

Пусть для тех, кто осилил эту книжку, она будет нашим общим вкладом в сопротивление злу. Мы сделаем это вместе с Горбачевым, который был, несомненно, добрым человеком. Это и лишило его тех опций, которыми на его месте располагал бы кто-то другой.

В этой книжке я не стану рассказывать о деятельности Горбачев-фонда, с которым сотрудничал в процессе ее написания. Сделано, в том числе Раисой Максимовной, пока она была жива, много нужного и хорошего, но это уже другой хронотоп. В нем нас интересует только сам Горбачев, осмысливающий свой путь, проделанный до 1991 года, и диктующий свои воспоминания и новые мысли стенографистке Ирине Вагиной.

Рассуждая в начале книжки о «временах», которые «не выбирают», мы вспоминали стихотворение Александра Кушнера, но только первые его и наиболее известные строки. А вот последняя строфа:

Поразительно, что Кушнер использует то же слово, что и Жиль Делёз в своих рассуждениях о времени: «складка». Время имеет не ровную, а такую складчатую форму, и мы чаще всего не видим того, что находится за складкой, не только спереди, но и сзади.

Горбачев говорит о себе: «Я продукт системы». Это не вполне верно: осмысливая собственный путь — иногда ошибок и подчас, вероятно, с ошибками, он сумел сделать главное после Кремля — перестал быть «продуктом» чего бы то ни было, вернулся к себе. На пресс-конференции 12 декабря 1991 года, через несколько дней после сговора глав республик в Беловежской Пуще, он не только рассказал журналистам, как ходил с женой в консерваторию на Густава Малера, чья музыка произвела на него огромное впечатление, но и подвел своего рода итог: «Я прошел через такой опыт, что считаю себя совершенно свободным». И позже: «Я — человек свободы» (не «продукт»!).

Это личная стенографистка Горбачева Ирина Вагина — наверное, один из самых близких к нему в конце жизни людей. Именно она записывала и расшифровывала все его последние статьи и книги. При ней он не стеснялся плакать, вспоминая Раису Максимовну, а она отказалась перейти в «Лукойл», где ей предлагали зарплату в несколько раз выше, осталась с ним до конца

2012

[Личный архив И. Вагиной]

На протяжении этих тридцати лет я общался с Горбачевым не близко, но нередко: пока хватало сил, он приезжал на все праздники «Новой газеты» и сидел с нами в редакции или в соседнем кафе. Старея, он начинал все больше говорить о здоровье, но никогда не производил впечатления сбитого летчика — человека разочарованного, завидующего и подавленного своей неудачей.

Маска двуличия, используемая «в системе» для защиты своей личности как средство, прирастала к лицу и часто становилась сутью. Почему с Горбачевым этого не случилось — вернее, что или кто убеждает нас в этом? Убеждает поздний, последнего издания Горбачев, который в документальном фильме о нем сидит в неуютной бетонной даче, «закрепленной» за ним в пожизненное пользование, и предается размышлениям в компании подкинутого ему кота Вильки. Он содрал с себя прирастающую маску, но это было, конечно, больно.

Ален Бадью, чью трактовку «События» мы часто использовали в этой книге, дает и развернутую философскую интерпретацию «анабасиса» — первоначально это слово было использовано Ксенофонтом в описании возвращения греческих воинов, застрявших на территории персов, на родину. Анабасис у Бадью — сложное движение назад к себе, но всегда через враждебную, опасную территорию и обязательно вверх и к морю. К свободе, короче говоря.

«Sic transit gloria mundi» — «Так проходит мирская слава». Эти слова повторяются при вступлении в должность каждого римского папы: все — тлен, и слава не исключение. После смерти Горбачева его дочь и сотрудники фонда не нашли на казенной даче ничего, кроме многочисленных портретов Раисы Максимовны и книг, даже кот Вилька незадолго до смерти хозяина попал под машину, но Горбачеву не стали рассказывать, чтобы не расстраивать: ушел — и ушел.

Мне выпало все. И при этом я выпал, Как пьяный из фуры в походе великом. Как валенок мерзлый валяюсь в кювете. Добро на Руси ничего не имети. (Давид Самойлов — однокашник и близкий друг Анатолия Черняева.)

На даче также было обнаружено несколько подаренных хозяину икон и экземпляров Нового Завета. Дочь Горбачевых Ирина передала их протоиерею отцу Алексею Уминскому, а тот, в свою очередь, — сотрудникам фонда и тем журналистам, которые были наиболее близки с Горбачевым. По мнению отца Алексея, которого я об этом расспросил, Горбачев, конечно, не стал православным, но размышлял о Христе, а кто из нас верующий и кто неверующий, о том известно только Ему.

Тем же из газеты, кто был приглашен, но не был близок с Горбачевым, достались обычные экземпляры Евангелий, но с закладками в тех же местах, где их сделал Горбачев, по дурной привычке сгибая страницы пополам. Одна закладка приходится на Нагорную проповедь («Не собирайте себе сокровищ на земле…»), а вторая сделана в послании апостола Павла коринфянам. Отец Алексей считает, что среди четырех оказавшихся выделенными таким образом страниц, читавший имел в виду следующее: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая и кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто».

Самый маленький блокнотик, в котором Раиса Максимовна записывала анекдоты про Горбачева. Может быть, из-за величины он куда-то завалился и не был ею сожжен вместе с письмами после путча 1991 года

[Архив Горбачев-Фонда]

Чета Горбачевых в Италии с Софи Лорен

1980-е

[Архив Горбачев-Фонда]

* * *

Хочется закончить книжку как-то весело, тем более что основания для этого всегда можно найти. Копаясь с помогавшими мне сотрудниками Горбачев-Фонда в его архивах, я натолкнулся на маленький блокнот, заполненный рукой Раисы Максимовны: «Анекдоты про Горбачева». Например: «А что, в Москве Горбачева поддерживают?» — «Нет, он сам ходит» (это, должно быть, год 1985-й или 86-й, когда еще жива была память о Черненко).

А вот анекдот еще брежневского хронотопа, который Горбачев наверняка знал (все его пересказывали). У армянского радио спрашивают (ну, например, в 1993 году): «А кто такой Брежнев?» Ответ: «Мелкий политический деятель времен Аллы Пугачевой». А вот вам фотография четы Горбачевых в 1989 году в Риме с Софи Лорен. А кто был тогда президентом Италии?.. Вот то-то, а кто такая Софи Лорен, знают все.

Петр Мамонов, создатель культовой рок-группы 70-х «Звуки Му», заметил в одном из поздних интервью: «Вся жизнь уходит на то, чтобы стать нормальным человеком. Если еще успеешь…» Горбачев успел — жизнь отвела ему на это долгие 30 лет жизни после «политической смерти» в 1991 году, а самоиронии ему тоже было не занимать.