Маша Трауб

Смешанные краски

В северокавказском селе, где я выросла, жили разные люди. Мне они казались удивительными. Моя бабушка была журналистом и писала очерки и репортажи в газету как раз о самых обычных, на первый взгляд не выдающихся, но особенных. Они не совершали подвигов или великих поступков, но иногда маленький поступок, черта характера, невидимая помощь заменяют миллионы достижений. Бабушка учила меня с детства: настоящие герои – обычно очень тихие, неприметные люди, они нам встречаются каждый день. Она была права. Когда мне тяжело, неспокойно на душе, когда я понимаю, что не выдерживаю тревоги за детей или психологической нагрузки, я мысленно возвращаюсь в родное село. Кому-то помогают медитации, а мне – воспоминания о своем детстве и людях, которые меня окружали.

Дядя Аслан. Я не знаю, как правильно назвать его профессию. Наверное, цирюльник. В селе не было ни одной парикмахерской для женщин. Обычно справлялись сами – красились или хной, или басмой. От хны получался красный цвет, а не желаемый рыжий или медный, от басмы – иссиня-черный, а не глубокий черный.

Некоторые отважные женщины экспериментировали с добавками, смешивая хну с чаем, кофе или свекольным соком. Эксперименты не всегда заканчивались удачно. Впрочем, обязательный головной платок скрывал ошибки. Еще в ходу была ромашка – считалось, что она осветляет волосы. А какая кавказская женщина не хочет стать блондинкой? Так что ромашку собирали, сушили, делали отвары для ополаскивания, иногда смешивали с сывороткой, оставшейся от домашнего сыра, – в нее тоже верили как в средство для осветления и густоты волос.

За «химией» – шестимесячной завивкой – ездили в город. Но таких женщин можно было пересчитать по пальцам, химия в селе считалась вроде как не очень приличной прической. Городские, те да, ходят как хотят, а в селе царили консервативные нравы. Однажды моя мама приехала в село с короткой стрижкой: подбритый затылок и только сверху волосы дыбом. Такая мода тогда была в столице – сделать завивку, начес и полить щедро лаком. От мамы шарахались все соседки и буквально переходили на другую сторону дороги, когда ее видели. Даже я просидела в сарае несколько часов, отказываясь выходить и общаться с собственной матерью. Мне было страшно. Мамина стрижка была не просто неприличной, а совсем неприличной. У женщины не может быть коротких волос – пусть тощая и седая, но какая-никакая косица, а стриглись у нас только в том случае, если давали обет или если заводились вши.

Волосы обычно не стригли, а собирали в пучок и закалывали гребнем. Гребни были разные: от обычных, пластмассовых, отчего-то одного цвета – коричневого, которые не могли удержать пучок и ломались о густые волосы, до костяных, оставшихся в наследство от бабушек. Многие женщины стригли сами себя, как и моя бабушка. Подходила к крошечному зеркалу и обрезала то, что считала лишним. Она была фронтовиком, прошла всю войну и делала так еще с тех лет, так что ей прощали отсутствие косы.

Никому и в голову не приходило идти в парикмахерскую, чтобы сделать укладку. Перед торжественными мероприятиями – свадьбами, концертами по случаю Первого мая – женщины крутили волосы на бигуди. У бабушки были дырчатые, как терка, железные валики с обычной белой резинкой, как в трусах, прикрепленной с одного края. Накручиваешь локон и зажимаешь резинкой. Позже моя мама привезла бабушке в подарок страшный дефицит – пластмассовые бигуди с парафином внутри. Без резинки, а с пластмассовым зажимом. На эти бигуди все соседки приходили посмотреть. Их нужно было вскипятить в кастрюле и потом, не дожидаясь, когда остынут, накрутить на ночь – вот и укладка. Но бабушка ими не пользовалась, говорила, что с железными удобнее. Фенов, конечно же, не было, так что голову все мыли вечером, чтобы утром проснуться уже с сухими волосами. Бигуди тоже крутились в ночь.

Мужчины же ходили к дяде Аслану. Его комнатушка, в которой стояли одно крутящееся кресло перед большим зеркалом и диван с маленьким столиком, никак не называлась. Никакой вывески, как и записи: все ждали в общей очереди. Да и какая там очередь – мужчины заходили, пили кофе, курили во дворе, разговаривали. Убирать и варить кофе дяде Аслану помогала тетя Венера, одинокая родственница, сестра покойной жены. Она помогала не только с комнатушкой, но и вела дом – мужчина не может жить без женского пригляда.

Дядя Аслан владел обычным тогда навыком, ставшим теперь редким, – брил мужчин острой бритвой. Рядом с зеркалом висел ремень, на котором дядя Аслан точил свою бритву. Даже тете Венере не дозволялось ее трогать или перекладывать, как и ножницы, которые дядя Аслан тоже точил сам, не доверяя ни одному точильщику. Его комнатушка, цирюльня, находилась рядом с редакцией газеты, где работала моя бабушка. И когда мне надоедало бегать из редакции в типографию и обратно, я отправлялась к дяде Аслану. У него было интереснее.

Главным моим развлечением у дяди Аслана было кресло. Мне разрешали на нем крутиться. Целую полку в цирюльне занимали флаконы с пшикалками – пульверизаторами. Они очень вкусно пахли, и я таких никогда нигде не видела. Флаконы были синего стекла, но разной формы. А пульверизаторы разных цветов. Нужно нажать на такую грушу, подставив флакон к лицу, и пшикнуть. Запах разлетался по всей комнате. И это был не огуречный лосьон, и не одеколон «Саша», и уж тем более не «Тройной», а какой-то другой запах. Дядя Аслан говорил, что это обычная розовая вода, только мужчинам этого знать не надо.

Непонятно, почему мужчины не хотели знать про розовую воду, когда почти все женщины использовали тройной одеколон в качестве антисептика. Ребенок упал и разодрал коленку – надо залить тройным. Порезался – тоже сначала тройной, потом зеленка. Только женщины знали, что одеколон считается лучшим средством против излишней потливости и запаха – про дезодоранты в селе никто не слышал. Так что в нашем селе все было не так, как у всех, – женщины пахли тройным одеколоном, а мужчины – розовой водой.

Дочь училки

Моя мама всю жизнь проработала в школе. Я родом из небольшого городка в новосибирской области. Мама родилась в Новосибирске, но вместе с лучшей подругой по институту Наташкой ее отправили по распределению работать в только что построенную школу в поселок городского типа, вскоре разросшийся до полноценного города. Они обе там остались. Наташка, теперь уже Наталья Ивановна, стала директором, а моя мама, Елена Ивановна, была учителем младших классов. Маме, как и ее подруге, было присвоено звание «Заслуженный учитель». Их знал весь город.

Когда мы с мамой шли в магазин или еще куда-нибудь, я всегда удивлялась, что взрослые дяди и тети с волнением в голосе произносили: «Здрасьте, Еленванна». Неужели и они учились у моей мамы? Когда же она шла по улице вместе с директором школы, весь город присаживался в глубоком книксене: «Здрасьте, Натальванна, здрасьте, Еленванна». Я смеялась и говорила маме: «Вы две ванны, что ли?»

Мое внимание к произношению было связано с тем, что в нашем детском саду была воспитательница Маргарита Ивановна, которую мы приветствовали дружным хором, тщательно проговаривая слоги, как она требовала: «Здрав-ствуй-те, Мар-га-ри-та И-ва-нов-на». Кто не выговаривал букву «эр», сразу отправлялся в логопедическую группу. Мы не знали, что именно делают с детьми в той страшной группе, которой нам грозила Маргарита Ивановна, поэтому быстро и самостоятельно справлялись с дикцией и артикуляцией. Правда, однажды на утреннике по случаю Нового года случился конфуз. Сторож, дядя Виталик, начал отмечать сильно раньше наступления праздника и не смог быть Дедом Морозом. В кафтане и бороде из ваты появилась Маргарита Ивановна. Впрочем, кафтан ей шел больше, чем дяде Виталику. На нем болтался мешком – сторож был очень худой и невысокий, а на Маргарите Ивановне – крупной и выше дяди Виталика головы на две – сидел как влитой. Так вот, когда наша воспитательница появилась после традиционного позывного от Снегурочки и пробасила: «Здравствуйте, дети!», мы в ответ старательно пропели: «Здравствуй, Дедушка Мороз, Маргарита Ивановна!» Утренник едва не оказался под угрозой срыва, потому что от смеха рыдали все – и родители, и сама воспитательница.

Наталья Ивановна считалась очень хорошим директором – она вывела школу в одну из лучших в области. К моей маме очередь выстраивалась, когда она выпускала четвероклассников и набирала первоклашек. Родители знали, что отдают ребенка в хорошие руки. Класс будет сильным и дисциплинированным.

Мама часто жаловалась, что родители становятся другими. А из-за них и дети. Пропало уважение к учителю, дети сидят в телефонах, никаких границ дозволенного не чувствуют. Родители совсем не хотят заниматься с детьми. Даже из любопытства тетради не открывают. Не читают детям вслух. Да и сами не читают, что уж от детей требовать. На родительском собрании они тоже утыкаются в телефоны, слушают вполуха. Мама была твердо убеждена, что школа – не исправительное учреждение: детей нельзя ругать и наказывать. Школа – это не только знания, но, прежде всего, социализация. Детей, особенно маленьких, нужно научить дружить, общаться, не предавать, защищать товарища, приходить на помощь тем, кто слабее.

Да, мама часто жаловалась, когда я ей звонила узнать, как дела. Но держалась. Точнее, работа ее держала. Была ее местом силы. Ради работы она каждое утро вставала, делала зарядку и не позволяла себе выйти из дома без укладки и маникюра. И в школе ходила только на каблуках, пусть и невысоких – возраст давал о себе знать. Она как-то позвонила мне и с возмущением в голосе спросила, нормально ли, что учитель приходит в школу в кроссовках? Это новая мода? В Москве так ходят? Это позволительно? Пришлось разочаровать маму, объяснив, что да, кроссовки – это нормально, и под платье, и под деловой костюм тоже. Кажется, мама была в шоке. К счастью, я прикусила язык и не сообщила ей, что сама хожу на работу в кроссовках или конверсах. Встать на каблуки – да ни за что на свете.

Мама сдалась на последнем выпуске. Я давно уговаривала ее отдохнуть и уйти на пенсию. Но предыдущий выпуск оказался замечательным – дети талантливые, побеждали в конкурсах, на олимпиадах. Именно в этом классе родители дружили. Они ездили на экскурсии, делали театральные постановки. Жизнь била ключом. Родители организовали прекрасный выпускной после четвертого класса, маму обнимали ученики. И она решила набрать очередной первый класс. Который оказался не таким прекрасным, как предыдущий. Там было несколько младших братьев и сестер тех, кого мама уже выучила. Она прекрасно знала родителей и следила за успехами старших детей. Но в остальном картина была не такой благостной. Родители без конца устраивали скандалы по любому поводу, ходили жаловаться Наталье Ивановне. Мол, Елена Ивановна ведет занятия по другим учебникам, по другой программе. Даже в ГДЗ – готовых домашних заданиях – нет ответов. А Наталья Ивановна не могла возразить родителям, что они должны быть счастливы, раз им достался такой учитель, заставляющий думать, а не списывать с решебника. Как и не могла задать им вопрос: если в первом или втором классе ребенок не справляется с программой, а родители не готовы ему помочь, то что будет дальше?

Я знаю точно – мама едва дотянула до конца четвертого класса, эти годы стали для нее испытанием, настоящей мукой. Она собиралась уволиться каждый день, ей не хотелось ходить на работу, но и подвести детей она не могла. «Дети ни в чем не виноваты», – твердила она мне, жалуясь на высокое давление. Опять довели родители. Звонят среди ночи, пишут кляузы, без конца скандалят. Дети стали такие же – хамят, врут, глядя в глаза, не слушают. Мама говорила, что держится ради нескольких детей, тех самых младших братьев и сестер ее любимых учеников и их родителей, которые поддерживают ее как могут.

Считается, что у педагогов не должно быть любимчиков, но у мамы они были. Она всегда выделяла детей, которые казались ей талантливыми, способными. Слабых учеников мама не любила и не считала нужным дотягивать их до сильных. Иногда просила Наталью Ивановну перевести ребенка в другой класс, если он мешал остальным. По разным причинам – плохо запоминает, медленно соображает. Директор всегда шла навстречу. Чувства ребенка, которого вдруг переводят в другой класс, отрывают от друзей, мою маму не особо волновали. Как и возмущенные родители. Мама всегда была прямолинейна – она объясняла проблему, показывала исчерканные красной ручкой тетради, проводила показательный тест, который ребенок, естественно, с треском заваливал. То, что ребенку было семь-восемь лет и он имел полное право испугаться, распереживаться, даже описаться, мама во внимание не принимала. Как и чувства родителей, которые выходили из ее кабинета с полным осознанием, что их ребенок если не дебил, то по крайней мере туповат.

Когда я сама стала преподавать, спросила у мамы, почему она так поступала. Возможно, ребенку просто не хватало времени или он еще не научился концентрироваться, могли быть и другие нюансы, причины. Почему она не давала возможности раскрыться, сразу «ставя диагноз»?

– Я видела столько детей за свою педагогическую практику, что тебе и не снилось. Ни разу не ошибалась, – категорично заявила она. – Мне не нужно давать шанс или ждать. Я же вижу, что он не Эйнштейн.

– Эйнштейна в детстве считали идиотом. И он ужасно учился в школе, если что, – напоминала я.

– Не передергивай. Ты поняла, что я имею в виду, – отмахивалась мама.

Зато в детей, которых она считала умными и способными, вкладывалась полностью. Вот и получалось, что одни родители ее почти ненавидели, а другие – боготворили. Одни дети считали ее злой, другие – кидались с объятиями и поцелуями. Но так или иначе, все ее выпуски без исключения были очень сильными, а выпускники – гордостью школы. Многие добились больших успехов и благодарили за это свою первую учительницу, Елену Ивановну. Присылали письма, подарки, цветы, не забывали поздравить с праздниками. Но были и те, кто мог бы сказать, что первая учительница, добившись отчисления из класса, отбила все желание учиться и к чему-то стремиться. Да, некоторые не очень хорошо закончили свою жизнь. Мама, узнав о том, что один из ее учеников, которого она отправила в другой класс, угодил за решетку, лишь кивала. Она сразу поняла, что так и будет. Новость о другом, погибшем в уличной драке, тоже не стала для нее сюрпризом. Лишь кивнула – совершенно неуравновешенный был ребенок. Да про него и в первом классе все было понятно.

Я, как и мой старший брат, окончила ту же школу, в которой преподавала мама, но училась в начальных классах не у нее. Она считала неприличным оценивать знания собственных детей. Впрочем, мы с братом были отличниками. Не по доброй воле. Просто не могли подвести маму. Дети Елены Ивановны могли быть только круглыми отличниками. Если моему брату все давалось легко – он и правда хорошо соображал, то я все вывозила на зубрежке. Сидела и заучивала материал наизусть. Такая классическая зануда-отличница, дочка училки, как меня все называли. После школы я уехала в Новосибирск и поступила в педагогический институт, как и мечтала мама. Она хотела, чтобы кто-нибудь из ее детей продолжил династию, пошел по ее стопам и по стопам ее отца, нашего дедушки – тоже учителя. Но мой брат, Игорь, совершенно не собирался связывать свою жизнь с педагогикой и мечтал только уехать как можно дальше от нашего городка, и поскорее. Его решение уйти из школы после девятого класса и поступить в училище стало для мамы настоящей драмой. Это как расписаться в том, что ее сын способен учиться только в училище, а на институт мозгов не хватает. Хотя у Игоря их очень даже хватало. И он мечтал поступить в вуз. Но я не знала, почему он вдруг передумал, а мама предпочитала об этом не распространяться. Впрочем, когда после училища Игорь поступил в Санкт-Петербургский университет, мама немного оттаяла и даже попросила Игоря приехать на каникулы домой. Но когда она узнала, что он занимается рекламой и связями с общественностью, снова была шокирована. И, конечно же, не промолчала.

– Ты будешь учиться продавать воздух? – спросила она.

– Не самый бесполезный навык, – ответил Игорь.

– Это твой выбор, – мама поджала губы. Она никогда не осуждала чьи-то поступки и решения, лишь, вот как сейчас, поджимала губы. Значит, все ужасно, сын опять ее разочаровал.

Кризис чужого возраста

Мы с Димкой были однокурсниками. Димка, Димон, был надежным другом – давал списывать конспекты, прикрывал, если кто-то прогуливал, получал за всех бесплатные студенческие проездные на метро. Шебутной, легкий на подъем, смешливый. Мог организовать поездку на Байкал или в Карелию – обзванивал всех и спрашивал, кто поедет. Выдвигаемся завтра. С ним было весело, суматошно и непредсказуемо. С Димкой мы могли сорваться на поезд вечером и встречать рассвет, бродя по крышам домов в Ленинграде. Или отправиться в поход по горам Кавказа, плохо себе представляя и горы вообще, и Кавказ. Димка умудрялся со всеми найти общий язык, передружиться, подыскать нам жилье, добыть еду. Наш первый курс был самым счастливым временем не только в моей жизни, но и в жизни всей нашей компании.

Все закончилось на втором курсе, когда Димка вдруг женился. Мы все, если честно, впали в ступор. Девятнадцать лет. Какая женитьба? Мы планировали поход на байдарках по озерам, поездку на велосипедах по горам и еще кучу всего захватывающего. Свадьба и семейная жизнь в эти планы точно не входили. Но Димка сказал, что теперь все без него. Он не может. Жена, семья, дом, дача. Мы, конечно, стали допытываться, кто же его избранница.

Димка пригласил нас на свадьбу, нашу группу. Мы вместе путешествовали, вместе подрывались по первому зову нашего лидера. Димка представил нас своей жене – Насте. Мы разве что в реверансе не присели. Она показалась нам очень старой и очень строгой. Как потом выяснилось, Настя была на десять лет старше, что воспринималось страшной старостью и абсолютным разрывом поколений. Настя, конечно же, не собиралась сплавляться на байдарках и кататься на велосипедах. Она хотела, чтобы Димка хорошо сдал экзамены и поступил в аспирантуру. Димка смотрел ей в рот и кивал. Мы опять были в шоке. Раньше за ним такого не водилось. Он был нашим лидером, мы за ним шли, а не он за кем-то. Настя взяла Димкину жизнь в свои руки. А еще она называла его Митей, Митечкой, от чего всех нас корежило. Димка мог быть сильным Димоном, но точно не бесхребетным Митей.

Наша компания постепенно распадалась. Мы съездили в байдарочный поход в Карелию, но до велосипедного путешествия по горам Кавказа не продержались. Наша сплоченная группа без Димки перестала существовать. Все начали жить своей жизнью, будто он, как всегда, задал тон. Ленка тоже скоропалительно выскочила замуж. Впрочем, развелась через четыре года. Стас, лучший друг Димки, исчез. Сначала, судя по слухам, взял академ, завалив экзамен, потом вроде как лечился от нервного срыва. Мы его больше не видели и ничего о нем не слышали. Колька, еще один ближайший друг, перевелся в другой институт и на другой факультет. Из «наших» остались я и Кира. Она тоже постепенно отдалялась – хотела работать, находила бесконечные подработки и почти всегда разочаровывалась. Через некоторое время снова загоралась очередным проектом, местом, людьми и некоторое время этим жила. Но как быстро зажигалась, так же быстро и перегорала.

Только я продолжала жить обычной студенческой жизнью – ходила на лекции, готовилась к сессии. С Димкой мы, конечно же, виделись. Почти каждый день. Но он стал совершенно другим. Убегал сразу после лекции или семинара. Я лишь замечала, что Димка пытается отрастить усы и отпустить бороду. Видимо, чтобы казаться старше. Но он был из тех мужчин, которых природа обделила растительностью, ни на руках, ни на груди волосы не росли. Так что его попытки отрастить усы и отпустить бороду были не очень успешны – над верхней губой торчали какие-то хаотичные кустики, а борода все еще представляла собой жидкую щетину с прогалинами.

– Как дела? – спрашивала я, когда мы сталкивались в коридоре.

Димка начинал рассказывать про планы Насти перестроить дачу, сделать ремонт в квартире, поменять родительскую квартиру, объединить другую недвижимость. И все это было крайне важно и чуть ли не судьбоносно. Я улыбалась, не узнавая Димку, который когда-то жил в общаге, куда еще умудрялся проводить друзей. В те времена ему хватало кресла, чтобы выспаться. Даже в наших походах, где в палатках было тесно, холодно и беспощадно жрали комары, Димка просыпался неизменно свежим и бодрым, пока мы со стоном раздирали глаза.

Я и представить не могла, что мой друг станет обсуждать имущественные вопросы или недвижимость, но он только об этом и твердил – квартира, машина, дача. Сказал, что собирается поступать в аспирантуру. И что это важно для Насти, она в него верит и он постарается не подвести. Тем более тесть с тещей тоже готовы их, то есть его, поддерживать, пока он учится. Понятно, что подработками семью не прокормишь. Я кивала, но не могла поверить, что человек может так сильно измениться ради другого. Скорее я, девочка из московской обеспеченной семьи, могла позволить себе учиться дальше. Мне не требовалось зарабатывать, пробиваться. Родители были бы только рады, узнав, что я хочу продолжить обучение. Димка же всегда подчеркивал, что у него за спиной никого нет, не о ком заботиться и он может позволить себе жить так, как хочет. Зарабатывать? Много ли ему одному надо? Он не мечтал о науке, кандидатской степени. Хотел путешествовать, жить сегодняшним днем, спать в палатке, преодолевать пороги на реках. Димка был мятущимся путешественником, безрассудным, рисковым. Я не верила, что все вдруг изменилось. Только потому, что он вместе с Настей обрел постоянную крышу над головой и стабильность. А за это должен был расплатиться душой, стремлениями, чувствами и собственной натурой – свободной, рвущейся, иногда резкой, но всегда легкой.

Да, Димка перестал быть легким. Его знаменитое чувство юмора – он даже анекдоты рассказывал монотонным голосом с каменным лицом, что было гомерически смешно, – вдруг исчезло. Димка больше не травил анекдоты, не шутил. Я гадала, сколько времени продлится его брак, такой странный, спонтанный. Как долго он сможет себя обманывать, думая, что изменился, и полагая, что живет своей настоящей жизнью?

Оказалось, все ошибались, когда делали прогнозы на этот брак. Он продлился дольше, чем у всех нас вместе взятых, – больше двадцати лет. За это время многие из нашей компании развелись, снова женились, завели детей, опять развелись. Я же, единственная из всей группы, так и не вышла замуж и не родила. Почему? Ну, никто не спрашивал, а я и не рассказывала. Только Кира догадывалась, но не была уверена. У меня был роман с Димкой – дурацкий, студенческий, ни о чем. Но я была в него влюблена. Очень сильно. Той самой первой любовью, которая остается на всю жизнь. И никакая другая ее затмить не смогла. Мы провели вместе всего несколько дней в очередном походе. Эти дни были самыми счастливыми в моей жизни. И так уж вышло, что все остальные мои мужчины не шли ни в какое сравнение с Димкой. Ни с кем мне не было так хорошо – ни в разговорах, ни в постели. Он об этом, конечно же, не знал.

Говоря откровенно, мне было очень больно, когда он сообщил о женитьбе. Я не строила особых планов, не думала, что мы проживем вместе всю жизнь, но и такого от Димки не ожидала. Выходит, я для него стала вроде как последней интрижкой перед браком. И с Настей он уже встречался, но никто об этом не знал. Я тогда не могла ни есть, ни пить, ни дышать. Родители списали мое состояние на нервный срыв от экзаменов. Постепенно я снова научилась вдыхать и выдыхать, меня перестало тошнить от глотка воды. Кажется, ушел почти год на то, чтобы я хотя бы немного стала прежней. Но это было не так. От меня ничего не осталось. Я каждый день думала о Димке. Ведь он не такой. Разве не почувствовал, что я его люблю? По-настоящему. Но, главное, я не верила, что Димка мог так со мной поступить. Он ведь был самым честным, самым искренним. А тут вдруг Настя – с квартирой и дачей. Получается, Димка оказался таким же, как все? Но у меня тоже были и квартира, и дача, тогда почему он выбрал не меня? Ведь говорил, что я удивительная, самая лучшая, что мечтал обо мне. Почему же тогда так просто солгал? Зачем признавался в любви? На этот вопрос я так и не нашла ответа.

Димка пытался со мной поговорить, объясниться. Что-то мямлил, когда мы сталкивались в коридорах университета. Что-то про долг, обязательства, взрослую жизнь, про выбор. Я его слушала вполуха. В те времена УЗИ можно было сделать прямо в метро – на некоторых станциях располагались крошечные закутки. Не знаю, официальные они были или нет. Но больше пойти мне было некуда. Врач сказал, что у меня беременность – пять недель. Если хочу сделать аборт, нужно поторопиться. Дал адрес какой-то клиники. Если честно, я плохо помню, как туда ехала, как все происходило. Помню, что мне было дико больно. Сначала на осмотре – медсестра велела лечь на кресло, и побыстрее. Оно было грязным, все в пятнах. Когда она брала мазок, я кричала, даже врач из соседней комнаты спросил – все ли в порядке? Но на аборте было еще больнее. Нас было пятеро. Я шла последней и слышала, как кричат и стонут те, кто шел передо мной. Как их вывозят на каталке, они были в сознании, но выглядели живыми трупами. Всем полагался не наркоз, а укол внутримышечно не пойми какого обезболивающего, за которое нужно было доплатить. По сути же, никакой анестезии. Процедура длилась несколько минут, за которые я будто умерла несколько раз. Это была дикая, невыносимая боль. И я удивлялась, как быстро о ней забыла и не вспоминала. Или все же вспоминала и эта боль всегда была со мной? Одна женщина, наши кровати стояли рядом, сказала, что это ее пятый раз. А дома ждут двое детей. Я не понимала, почему так происходит. И внутренне даже оправдывала Димку. Вон даже замужние женщины идут на аборт, значит, это нормально. И ерунда, что говорят – больше не сможешь родить. Вот женщина, у нее двое детей, значит, все хорошо.

У меня после того аборта не было все хорошо.

Димка пришел ко мне домой и спросил, как я себя чувствую, – мне пришлось наврать родным и однокурсникам, что валяюсь с тяжелым отравлением. Даже мама поверила и долго возмущалась по поводу еды в институтской столовой. Я ответила, что все хорошо. Димка кивнул и ушел. А я поползла на кухню достать из морозилки грелку, чтобы плюхнуть ее себе на живот. Но через неделю мне пришлось вернуться в ту клинику – я была настолько бледной и худой, что меня даже медсестра не узнала. За эту неделю я похудела на почти шесть килограммов, потому что не могла ни есть, ни пить, а сколько из меня вылилось крови, не знала. В клинике тогда все забегали. Помню, что потеряла сознание, а очнулась уже в больнице. Врач объяснила, что мне сделали переливание крови и счастье, что успели. Тогда я узнала, что у меня отрицательный резус-фактор и я умру, если решусь родить еще ребенка. Но, если найду мужа тоже с отрицательным резусом, все, возможно, и сложится. Хотя шансов все равно мало. Врач говорила, что я попала не к врачам, а к мясникам. И что у меня совсем нет головы на плечах. Наверное, врач была права.

Даже тогда, в больнице, я считала, что сама виновата. И все сделала правильно. Ведь Димка не хотел от меня ребенка, значит, я его подвела, забеременев. Мне не приходило в голову разделить с ним ответственность. Я винила только себя. Не думала ни о собственном здоровье, ни о том, что едва осталась жива. В голове крутилось, что зато не испортила Димке жизнь, не подвела его. Позже осознала, что это было ненормальной реакцией. И все последующие годы лишь убеждалась в этом.

Я не отмечала свой день рождения. Никогда. А день рождения моего так и не рожденного ребенка отмечала. Назвала его Пашей. Мне казалось, что это был мальчик. Я высчитала дату предполагаемых родов по календарю. И в этот день всегда поздравляла Пашу с днем рождения. Покупала торт, зажигала свечи, сама их задувала. Много раз хотела написать Димке, что сегодня его сыну исполнилось бы два года, пять, семь лет. Он мог бы пойти в школу. Пашу я каждую ночь видела во сне – он был удивительно похож на Димку. Курчавые непослушные волосы, дерзкий взгляд, очень красивый мальчик. Я видела его во сне очень явно и мечтала однажды не проснуться. Мне не хотелось возвращаться в реальность, в которой у меня не было ни Димки, ни Паши. Димке я так ни разу не написала за все эти годы. И научилась жить с Пашей во снах и выкарабкиваться в привычное существование без него.

Мама, устав от вопросов про личную жизнь, которую я никак не могу устроить, тяжелых вздохов по поводу моего матримониального статуса и отсутствия каких-либо перспектив его изменить, замолчала. Отец вроде как был на моей стороне. Твердил маме, чтобы она от меня отстала. Моя жизнь, мой выбор. Только родители не знали, что, если бы у меня был выбор, я бы побежала в загс хоть завтра и родила пятерых детей, если бы моим мужем был Димка. А с другими не хотелось даже продолжать общение. Все было не то и не так.

Про аборт знала только Кира, но я так и не призналась ей, от кого ребенок. Думаю, она догадывалась. Но матерью я все же стала, пусть и крестной. Кира опять поменяла работу, завела служебный роман, выскочила замуж, родила дочь и успела уложиться со всем этим в неполные два года. После чего разочаровалась и в работе, и в браке, и в семейной жизни. Я не была удивлена. Кира разводилась так же бурно, как выходила замуж – с битьем посуды, криками и скандалами. Даша, дочь Киры, была полной противоположностью матери. Спокойная, улыбчивая малышка. Казалось, она даже плакать не умеет, только куксится, когда ей некомфортно. Я, конечно же, согласилась стать крестной, хотя не была воцерковленной. Впрочем, Кира убедила меня, что этого и не требуется. Ей просто важно знать, что у Дашки будет близкий человек.

– На него я рассчитывать не могу, – объявила Кира. Она не называла бывшего мужа по имени. Всегда в третьем лице: он, на него, о нем.

Впрочем, Гриша, отец Дашки, видимо, так за два года с Кирой устал от эмоциональных качелей и скандалов, что старался с бывшей женой вообще не пересекаться и свести общение к минимуму. Она устанавливала график встреч с дочкой, время и место. Если Грише было неудобно или он уезжал в командировку, Кира немедленно заявляла, что он вообще не отец и больше Дашку не увидит. Гриша оказался не боец, и постепенно их общение прекратилось. Кира уверяла, что Дашка отца не помнит. И хорошо. Я не знала, что ответить. Не знала, хорошо ли, что девочка не знает своего отца. Я своего знала. Нет, не искала мужа, похожего на отца, как часто твердят психологи. Искала мужа, похожего на Димку, но мне такой не встретился.

С развитием технологий мы завели отдельный чат для нашей прежней компании. Его вела Лена. Она же и предложила встретиться – годовщина, пятнадцать лет со дня выпуска. Ей удалось найти и Кольку, и Стаса. Колька вполне себе преуспевал, работал в банке. А Стас стал фермером: жил в Подмосковье, где на семейном участке жены и с ее же помощью основал хозяйство – куры, утки. Жена делала готовые закрутки – рассольник, бифштексы из индейки, пельмени, а теща отвечала за соусы, варенье, печенье. Я зашла на сайт и заказала творог, ряженку, сметану и еще что-то. Все оказалось очень вкусным. Но самым потрясающим блюдом была мясная запеканка с картошкой, которую Стас называл «пастушьим пирогом». Его тоже делала теща, и это было что-то невероятное. Как в детском саду. Я была рада, что Стас нашел свое призвание. Он сразу же согласился на встречу, обещая привезти всем в подарок колбасу и сосиски собственного производства и копчения. Колька сказал, что с него алкоголь. Оставалось решить, где мы встретимся. Кира написала мне. Глупо же при своих еде и алкоголе идти в ресторан. Я согласилась устроить встречу у себя. Родители к тому времени переехали жить на дачу, а я осталась одна в четырехкомнатной квартире. Пользовалась только своей комнатой и кухней, хотя мама несколько раз предлагала сделать ремонт и перестроить квартиру под себя. Я не знала, как это – под себя.

Все начиналось просто прекрасно. Стас навез столько еды, что хватило бы еще на три вечеринки. Мог безостановочно рассказывать, как хочет сделать колбасу с фисташками и датские сосиски. Как теща стала делать кетчупы и брусничный соус к утке и как они начали выращивать разные виды перца – и зеленого, и красного. У Стаса горели глаза, и я ему завидовала. Он считался гением, настоящим. Самым талантливым из нас, самым умным. Когда он ушел в академ, все были в шоке. Кажется, Кира тогда рассказала, что у Стаса случился нервный срыв и он пролежал в психиатрической больнице почти месяц. Сейчас, глядя на Стаса, я бы ни за что не поверила, что он страдал депрессией или хоть каким-то нервным расстройством. У него родились двое детей, сын и дочь, которых он обожал. Как и жену, и тещу. Я призналась, что заказывала его продукцию и похвалила пастуший пирог. Стас расцвел.

Лена после развода долго не скучала, снова вышла замуж. Она работала в отделе маркетинга крупной компании и была яркой, пробивной, не способной усидеть на месте и пяти минут. Они со Стасом быстро разговорились, и Лена придумала двести пятьдесят способов, как развить его бизнес. Стас кивал, а она продолжала генерировать идеи. Колька подключился и давал дельные советы по инвестициям и расширению бизнеса. Кира смотрела на это с довольной улыбкой. Она снова поменяла работу.

– Знаешь, в чем у меня талант? – сказала она мне, показывая на эту троицу, которая уже писала бизнес-план, план продвижения и еще что-то. – Я умею сводить людей в нужное время и в нужном месте.

– Может, и меня сведешь с кем-нибудь? – грустно улыбнулась я.

– Ты все так же и там же? – уточнила Кира.

– Да, куда мне еще деваться? – пожала плечами я.

Я защитила сначала кандидатскую, потом докторскую диссертации и осталась работать в институте. Стала завкафедрой. Тоже, можно сказать, неплохой карьерный рост. Во всяком случае, я была самой молодой завкафедрой в истории института. Мне благоволили декан и ректор. Мне нравились студенты и преподавание. Или я себя в этом убедила, не знаю.

– Неужели симпатичного аспиранта не нашлось? – хохотнула Кира.

– За это нынче увольняют. Харассмент называется, – отшутилась я.

– Ну а молодой профессор? Коллега? Конференции? – не сдавалась Кира.

– Работа, лекции, семинары. Все свидания заканчиваются просьбой посмотреть текст кандидатской или докторской, – призналась я.

Это было чистой правдой. Мне делали комплименты, пытались флиртовать, но я уже не верила в искренний интерес. Все действительно сводилось к протекции. Один раз я больно на этом обожглась и после – дула на воду. Его звали Сергей, аспирант, и я почти поверила, что он испытывает ко мне настоящие чувства. Оказалось, что нет. Когда я, как научный руководитель, завернула его кандидатскую на доработку, он стал мне мстить. Написал письмо, жалобу, донос – как угодно это можно называть – на имя ректора, обвинив меня в предвзятости. Писал, что его прекрасная работа ущемила мое женское самолюбие. Благо ректор не сомневался в моей репутации, поэтому письмо выбросил в корзину, а аспиранта выгнал из института. Сергей кричал, что отомстит. Не сейчас, так позже. Мне было его жаль. Но больше жаль себя – я ведь ему поверила, подпустила ближе, чем кого бы то ни было за все годы. Помогала писать кандидатскую, но у него не хватило ума использовать мои замечания. Он оказался бездарным доносчиком, только и всего. Ударило ли это по мне? Конечно. Но и послужило уроком. Больше я никого к себе не подпускала, никому не верила и не пыталась разобраться – был ли интерес искренним или фальшивым?

– Не знаю, как ты держишься, – заметила Кира, – я бы так не смогла. Я все еще верю в любовь. Кстати, хочу тебя познакомить кое с кем.

– Может, не надо пока? – Я не любила знакомиться с новыми приятелями подруги, которых она считала любовью всей своей жизни.

– Но сейчас точно все серьезно! – воскликнула Кира.

– Ты же знаешь, что я с радостью присмотрю за Дашей, – ответила я.

Так сложилось – когда у Киры было «все серьезно» в личном плане, Даша переезжала ко мне. Я была этому только рада. Даша спала в моей бывшей детской, а я перебиралась в родительскую спальню. Правда, в ней я могла уснуть только на таблетках. Даша же прекрасно себя чувствовала – ей нравились комната, рабочий стол, ночник. Когда Кира объявлялась, чтобы забрать дочь, мы обе страдали. Но Даша не могла сказать маме, что у меня ей лучше, а я не могла сказать, что не нужно снова дергать ребенка. Кира каждый раз твердила, что я лучшая крестная мать в мире. Мы с Дашей делали скептические лица, но пытались не расстраивать Киру, которая и так была расстроена – ее новый роман потерпел крах.

Тем не менее моя подруга, в отличие от меня, не сдавалась и все еще верила в светлое личное будущее. Я любила Дашку, мне было с ней хорошо и спокойно. Мы друг другу не мешали. И я тоже страдала, когда Кира ее забирала. Даша слишком быстро росла. Иногда я забывала, в какой класс она перешла. Быстро, невероятно быстро. Еще вчера была малышкой, с которой я играла, сидя на полу. А сегодня уже барышня с многочисленными браслетами на руках, каждый из которых что-то значит. Дерзкая, но все еще невероятно добрая. Нежная, вдруг становящаяся колючим ежиком. Я была не готова к тому, что Даша вдруг станет подростком.

– Надо выкрасить пряди в фиолетовый или красный, – заявила мне как-то Даша. – Ты брюнетка, тебе будет очень хорошо.

– Ага. Только мне в институт вызовут психушку, – ответила я.

– А ты делала пирсинг? – вдруг спросила она.

– Хочешь посмотреть результат? – Я задрала кофту и показала ей здоровенный шрам на пупке. – Это я хотела вдеть маленькое колечко, но прокол сделали плохо, занесли инфекцию, потом пришлось вырезать кусок кожи с живота, шрам так и остался. Так что после пупка до лица я так и не добралась. Хотя собиралась проколоть нос. Но ты же понимаешь. Шрам на пупке и шрам на носу – большая разница. А ты где решила сделать проколы?

– Пока не решила, – ответила с ужасом в голосе Даша. Кажется, я ее напугала.

– Ну, если вдруг соберешься набить тату, начни с переводилок. Хорошо, что сейчас они есть на любой вкус, – продолжала я. – В моей молодости все было сразу и по-настоящему. Вот результат. – Я показала Даше еще один шрам под левой грудью. Даша округлила глаза. – Не знаю, почему экспериментировала именно с этой частью тела, а не с ногами или руками. Здесь была татуировка. Первая буква имени человека, в которого я была когда-то влюблена. Но любовь прошла, а шансов, что имя моего следующего возлюбленного окажется на ту же букву, было мало. Так что пришлось удалять татуировку лазером. Потом еще шлифовать, но шрам все равно остался. Это дико больно.

Даша молчала. Видимо, она подумывала о татуировке тоже, но мой шрам произвел на нее впечатление.

– Я думала, ты не такая, – улыбнулась она все еще немного нервно.

– Ага. Все так думают. Что я очень правильная и строгая, – хмыкнула я. – Но, представь, у меня тоже были чувства, любовь, расставание. И та любовь оказалась сильнее всех прочих. Так тоже бывает.

– Поэтому ты осталась одна? – спросила тихо Даша.

– Думаю, да, поэтому, – кивнула я.

– Он был умный? – уточнила Даша. Ей явно хотелось узнать про моего тайного возлюбленного побольше.

– И умный, и красивый, и яркий. У него была харизма. Все девушки смотрели на него, раскрыв рот от восторга. Он был героем, – ответила я.

– А что случилось потом?

– Ничего особенного. Он вдруг решил стать обычным, нормальным, как сам говорил. И очень скоро женился. Как понимаешь, не на мне, – ответила я.

Даша ахнула.

Я вспомнила, как тоже не удержалась от возгласа, когда в тот день, на нашей встрече однокурсников спустя пятнадцать лет, увидела на пороге Димку. Даже сейчас могла бы его описать в точности. Он сильно похудел, от его мышц почти ничего не осталось. Пиджак на нем болтался как на вешалке. Борода стала поуверенней, но до брутальной щетины все равно недотягивала. Димка стал носить очки. Выглядел много старше своих лет. Если он добивался именно этого эффекта, у него получилось. Но возглас мой был не по поводу внешности. Рядом стояла Настя. Мы, конечно, специально не обговаривали – приходим одни или со своими половинами, но вроде как это подразумевалось. Я еще подумала: интересно, каково это – прийти в квартиру к своей пусть и бывшей, пятнадцатилетней давности любовнице с женой? Димку ничего не смутило? Меня – да. Но пришлось улыбаться, как положено радушной хозяйке. Димку начали все обнимать, расспрашивать, а Настя села за стол. Огляделась и явно осталась недовольна. Я не была хорошей хозяйкой, да и формат встречи не подразумевал семейного фарфора. Так что разносолы от Стаса лежали на обычных тарелках абы как. Никого, кроме Насти, эта подача не смутила.

– Как дела? – мне на помощь, к счастью, пришла Кира.

– Все хорошо, – ответила Настя. – Катя занимается художественной гимнастикой. Мы все время на соревнованиях. Вот сшили недавно новый купальник под булавы. Она сейчас на сборах, поэтому нам удалось вырваться.

Меня немного покоробило это «удалось вырваться» и «мы», «нам». Будто Настя считала Димку и дочь одним целым. Да, это так, конечно. Но разве в браке не должно быть хоть какого-то личного пространства? Но самое ужасное, что я и забыла, что у Димки есть дочь. Она родилась через год после их свадьбы с Настей. Ему тогда только исполнилось двадцать. Насте, соответственно, тридцать.

Кира кивнула мне, мол, расслабься, беру ее на себя, и действительно заболтала Настю, рассказывая про Дашу, спрашивая про гимнастику, школу, учителей. Я бы такой разговор точно не смогла поддержать.

Когда Стас вытащил из своих припасов печенье, которое пекла его теща, я пошла ставить чайник. Дверь на кухню оказалась закрыта. Я ее точно не закрывала. Там, широко открыв форточку и чуть ли не перевесившись по пояс на улицу, курил Димка.

– У меня можно курить, – напомнила я.

– Насте не нравится, – ответил он.

– Понятно. – Я поставила чайник и возилась с чашками.

– Как ты? – спросил Димка.

– Все хорошо. А ты?

– Тоже.

– Я забыла, ты где сейчас работаешь? – уточнила из вежливости.

– Пишу аналитические статьи для одного журнала. Много редактирую. Но не постоянно. Время от времени. Надо было, как ты, остаться в институте. Сейчас бы преподавал.

Я не стала напоминать, что Димка после аспирантуры не получил предложения остаться на кафедре, в отличие от меня. Тогда вся его харизма улетучилась. Он вел семинары вяло, студенты прогуливали его лекции. Да и он сам старался побыстрее исполнить повинность и сбежать.

– Ну, каждому свое. Надеюсь, в остальном все сложилось, как ты мечтал. Квартира, дача, машина? – улыбнулась я.

Я помню, как смеялся над этими ценностями Димка. Все, кому нужны были эти три признака достатка, не заслуживали его внимания. А потом вдруг он сам стал таким.

– Да, и квартира, и дача, а вот машину мою пришлось продать, – ответил Димка. – Только у Насти осталась – она Катю на тренировки возит, на соревнования. А я дома в основном.

– Ну, я рада, что у вас все хорошо. Дать тебе жвачку, чтобы Настя не почувствовала запах? Или сказать, что я курила, а ты рядом оказался? – Я ответила чересчур грубо и залила кипяток в заварной чайник.

– Она просто следит за моим здоровьем. Ее отец, мой тесть, умер от рака легких, – начал оправдываться Димка.

– Ну да. Это ведь ты на десять лет моложе, а не она. Конечно, твое здоровье вызывает больше опасений. – Я больше не могла сдерживаться. Взяла чашки и понесла в гостиную.

Я сидела, смотрела на нашу компанию и не понимала, почему все получилось совсем не так, как ожидалось. Не так мы себе планировали. Считалось, что я первая выйду замуж за какого-нибудь очень приличного молодого человека и стану примерной матерью и домохозяйкой. Работать точно не буду. Кире все предсказывали бурную деловую жизнь, сумасшедшую карьеру. А она так и не нашла свое место в жизни. Ни в личной, ни в рабочей. Никто бы не мог сказать, что Стас станет успешным фермером, бизнесменом со своим делом. Ему скорее предрекали жизнь сумасшедшего гения, ученого. А вот Димка точно должен был достать все звезды с неба. Достичь того, о чем никто и помыслить не мог. А в результате стал, можно сказать, никем. Кира потом шепнула, что Димка сидит без работы. Его редактура и статьи случаются раз в полгода и приносят копейки. А занятия гимнастикой стоят дорого – предметы, купальники, сборы. После скоропостижной кончины отца Насти, весьма своевременной, они, продав свою квартиру, переехали в родительскую. Потом продали машину Димки. Думают о продаже дачного участка.

– Слушай, она такая нудная. Как сказала бы моя Дашка – душнила, – заметила Кира. – Только и говорит, что про квартиры, переезды, оформление участка, справки какие-то, как риелтор какой-то. А еще без конца талдычит про свою ненаглядную Катю. Я прям остро почувствовала себя недоматерью. Ее Катя и тренируется, и танцует, и рисует, и круглая отличница. Честно, я ее готова была стукнуть. Мне даже нечем было похвастаться в ответ!

– Даша – самая лучшая. Я ее очень люблю, – ответила я.

– Да, знаю, но, понимаешь, все это как-то странно выглядит. Будто ненастоящее. Я вообще Димку не узнаю! И она все еще называет его Митей и Митечкой! Ужас! – воскликнула Кира.

Впрочем, все остальные тоже мне сообщили, что Димка совсем не похож на себя прежнего. Будто из него весь воздух выпустили и он стал сдувшимся воздушным шариком, вяло болтающимся между потолком и полом. Попутно Ленка кричала, что она стала личным бренд-менеджером Стаса и они скоро такое сделают, что вообще! Колька в деле! Они благодарили меня за то, что я всех, наконец, созвала.

Дальше пошла обычная жизнь. Я переделала лекции, вдруг вспомнив, как студенты перестали ходить на занятия к Димке, как он стал им неинтересен. Себе такой судьбы я не хотела. Так что все переписала и с ужасом ждала оценки. В современных условиях судьба преподавателя, пусть и самого именитого, зависела от студентов. От того, сколько человек записались на курс, какие они оставили отзывы. Кажется, я все сделала правильно и вовремя. На мой курс желающих оказалось больше, чем мест. И я получила наивысшую оценку. Ректор отметил, что я иду в ногу со временем и что мало осталось преподавателей, которые сохраняют такую тесную связь со студентами.

За это я была благодарна Димке и той нашей встрече. Если бы не он, я бы вряд ли посмотрела на себя со стороны. И уж точно не стала бы перекраивать весь курс, переписывать лекции. Мне стало страшно, что вдруг превращусь в Димку – занудного, вечно уставшего, потерявшего всякое желание преподавать лектора. Да, возможно, моя энергия объяснялась тем, что ее больше некуда было направить – ни семьи, ни детей. Но мне нравилась моя работа, студенты, я получала удовольствие от лекций и семинаров. Наверное, эти вчерашние дети все чувствовали. Знали, что они мне небезразличны.

Тогда я решила, что мой успех – отчасти его, Димкин. Он оказался тем самым мотиватором, который заставил вылезти из комфортной среды. Я хотела написать ему и поблагодарить, но так и не подобрала нужных слов. Да и вряд ли бы он меня понял. Я и сама себя не понимала – во всех ситуациях Димку оправдывала. Даже в случае с незапланированной беременностью винила только себя, не его. Именно мне стоило быть разумнее, не хватило ума использовать презерватив. И именно я была инициатором наших отношений, не подумав, что у Димки уже могли быть другая возлюбленная и серьезные отношения. Кира, которой я вдруг спустя столько лет призналась, вывалила свои соображения, посмотрела на меня, как полную идиотку, и то же самое сказала вслух – «ты полная идиотка, раз так думаешь». Потом Кира кричала, что в этом процессе участвуют двое, что именно Димка должен был побеспокоиться о безопасности и так далее. В конце она сообщила, что он полный козел, раз отправил меня на аборт. Я сказала, что на аборт сама себя отправила. Кира кивнула – да, потому что я была уверена, что Димка меня не поддержит. Поэтому он вдвойне козел. И даже втройне, раз не узнал про мои особенности – резус-фактор и связанные с этим сложности. Я пыталась объяснить Кире, что никто не спрашивает про резус-фактор перед тем, как заняться любовью. Кира ответила, что даже полным дебилам и придуркам иногда хватает ума пользоваться презервативом. А моему распрекрасному Димке было просто наплевать, что будет со мной дальше. Только и всего. Наверное, она была права. Ему было наплевать. У него уже была Настя.

– Ты всю жизнь живешь с ножом в спине, который воткнул в тебя твой Димка, – заявила Кира. И да, она снова оказалась права. Я жила с ножом в спине. Димка меня предал и сделал так, чтобы я об этом никогда не забывала.

Так прошло еще десять лет. Жизнь совсем нас разметала. Мы больше не встречались. До того момента, пока пьяный в хлам Димка не появился на пороге моей квартиры. Я пыталась уснуть – в последнее время страдала от бессонницы и мигрени. Выпив таблетки и открыв форточку, снова легла в кровать, когда в дверь позвонили. Подумала, что это Кира – она иногда приходила ко мне после своих свиданий пожаловаться, что опять все прошло не так, как она ожидала. Я шла к двери, надеясь, что в этот раз точно смогу ее убить.

Димка был пьян. Таким я его никогда не видела. Он мог быть навеселе, но никогда не напивался до подобного состояния.

– Господи, что случилось? – ахнула я.

– Прости. Мне больше некуда, – сказал Димка, вваливаясь в дверь. Я кое-как довела его до диванчика на кухне и уложила, прикрыв пледом. Он тут же уснул. Я вернулась в спальню и еще долго рассматривала потолок. Таблетки не действовали.

Утром сварила кофе, пожарила яичницу. Димка продолжал спать, хотя я надеялась, что он проснется от запахов и громыхания посуды. У меня были утренние пары, так что я уехала в институт, оставив записку – «Ты помнишь, что дверь надо захлопнуть?». Все знали, что наши двери захлопываются, а не запираются на ключ. Я давно хотела поставить сигнализацию или врезать новые замки, но руки никак не доходили.

В институте гадала, увижу ли Димку, когда вернусь? Если честно, мечтала об этом. Но шансы стремились к нулю. Так и вышло. Вечером Димки в квартире не обнаружила. Только приписку под моей запиской – «Спасибо». И все. Я позвонила Кире, рассказала, что в ночи заявился Димка и что с этим делать, не знаю.

– У него типичный кризис среднего возраста, – заявила категорично Кира.

– Подожди, все кризисы давно прошли. Я о пенсии задумываюсь! – удивилась я.

– Ты забыла, что у Димки все было быстрее, чем у нас. Женился в девятнадцать, в двадцать стал отцом, жил жизнью человека на десять лет старше своего возраста. Ему рано пришлось повзрослеть, соответствовать своей жене и ее ожиданиям. Он почти все пропустил. И теперь вдруг это понял. – Кира говорила очень аргументированно. – Вспомни, его не было ни на вручении дипломов, ни на вечеринке. Он сидел с маленькой дочерью и не мог приехать. После первого курса стал своей тенью. Это был не наш сумасбродный Димка, которого все обожали, а чужой, скучный и очень правильный Митечка.

– Он ведь любил эту свою Настю, и помнишь, как рассказывал про дочь? Я удивлялась, что мужчина может так долго рассказывать про сыпь, кормление, игрушки, колыбельные. Он не мог их бросить, – заметила я.

– Никто не знает, кто как может поступить, а как нет, – хмыкнула Кира. – Я тоже не ожидала, что мой Гриша послушает свою мамашу и решит, что я ему не пара. Он Дашку даже с днем рождения не поздравил, а она ждала. Не могла поверить, что папа попросту забыл. Я не удивилась. Они уже почти год не виделись. И кто бы мог такое подумать про Гришу? Такого положительного, порядочного, высоконравственного. Ладно я, но зачем он так с Дашкой? Она придумала себе, что это я виновата, что мы расстались. Я не хочу наговаривать на Гришу, не хочу, чтобы Дашка считала своего отца подлецом, но уже устала от всего этого. А его мамаша, которая говорила, что станет бабушкой века? Где она? Она свою внучку видела один раз и решила, что она не похожа на ее обожаемого сыночка. Как такое может быть? Она ведь не какая-то дура, кандидат наук, вообще-то. Что у нее в голове было, когда она настраивала своего сына против меня и собственной внучки?

Мы молчали. Кира все еще злилась на Гришу, которого очень любила. Но так случилось, что он оказался слабым, зависимым от матери и ее мнения. Кира не стала бороться со свекровью и подала на развод. Гриша попросил сделать анализ ДНК – убедиться, что Дашка его дочь, но Кира резко ответила, что пусть он сначала свою ДНК сделает с собственной матерью, а потом уже требует от них с Дашкой. Гриша выплачивал алименты, но не виделся с дочерью. Кира очень из-за этого переживала. А Дашка просто пыталась найти ответы – почему ее родители, оба хорошие, нормальные люди, не смогли жить вместе? Почему ее отец, такой приличный, порядочный, не хочет с ней общаться? И почему мама ничего не может с этим сделать?

– Почему он приехал именно ко мне? – спросила я у Киры.

– Потому что ты не замужем, детей нет, зато есть квартира и ты все еще живешь воспоминаниями и ему не откажешь, – пожала плечами она. Сказать такое, с ее стороны, было немного жестоко.

– То есть у него исключительно прагматичный интерес? – уточнила я.

– Ага, я бы сказала – шкурный. Перекантоваться. Поесть, поспать, помыться. Ты же наверняка уже спланировала, что приготовишь ему на ужин. Прости, я знаю, что не должна так говорить, но это правда. Ты не любовь всей его жизни, он не осознал, что потерял тебя и теперь пытается вернуть. Не надо думать, что он что-то помнит и все эти годы хранил в памяти. Это не так.

Кира слишком хорошо меня знала. Все, что она говорила, было правдой. Я действительно переживала, не зная, что приготовить на ужин. Что Димка любит, какие коронные блюда у его Насти? Наверняка она прекрасная хозяйка, в отличие от меня. После лекций я побежала в магазин и купила сразу всего – курицу, говядину, креветки, картошку, овощи, так и не решив, что приготовлю. Я предпочитала обедать и ужинать в институтской столовой. Дома только завтракала. Так что в последний раз готовила очень давно, слишком давно и переживала, что Димке не понравится. И отчаянно хотела, чтобы ему было вкусно. Да, наивная идиотка на пятом десятке лет. Я так ничего и не поняла в мужчинах.

– Положи все, что накупила, в морозилку, или протухнет, – посоветовала Кира.

Так я и сделала. И, запихивая креветки, расплакалась. Мне стало так же больно, как тогда, в молодости. Я опять горько разочаровалась. Но с годами это чувство не притупилось, а, наоборот, стало острее. Я задыхалась и корила себя за наивность, дурость. Ну не двадцать лет, чтобы так надеяться и обманываться. Взрослая, точнее, уже почти старая тетка, а все еще возлагала надежды на какой-то дурацкий ужин, который вдруг все изменит. И моя молодость вдруг меня догонит. Вернутся любовь и те ощущения, которая я, откровенно говоря, уже не помнила. Любила ли я Димку? Был ли он таким замечательным или я все себе выдумала, допридумала? Поступал ли он так, как должно, как положено настоящему другу, мужчине, любовнику? Нет, со мной точно нет. Возможно, с Настей он был идеальным мужчиной. Но со мной он не «расстался друзьями». Ни разу не спросил, как я пережила аборт, о котором он знал. Или не знал? Неужели так ничего не понял? Это ведь можно считать предательством? Определенно. Тогда почему я это таковым не считала? Почему все еще превозносила его? Я не понимала, почему мне настолько больно. Почему не могу уснуть и все время думаю о мужчине, который мне не принадлежал. Неужели Кира права – он воспринимал мой дом как хостел? Нет, этого я тоже не заслуживала.

Димка ввалился вечером следующего дня. Опять пьяный. Пришлось уложить его на диванчик на кухне и признать, что Кира была права – я для него перевалочный пункт, не более того.

На следующий день я ушла на работу, не оставив ни завтрака, ни записки. Но весь день, честно говоря, еще надеялась. На что? Не знаю. Гадала, вдруг Димка встретит меня вечером с уже готовым ужином? Вдруг принесет цветы и извинится? Вдруг… у меня разыгралось воображение. Но вечером его в квартире не оказалось. Как и цветов, и ужина, и записки хоть с какими-то словами.

Когда я уже ложилась спать, в дверь позвонили. Я подумала, что это опять Димка, и решила, пусть спит где угодно, только не у меня. Но в дверь продолжали трезвонить. Открыв, я поняла, что поспать в ближайшие несколько часов мне не удастся. На пороге стояла Настя.

– Добрый вечер. Простите, что не предупредила. У меня не было вашего номера телефона, а адрес я случайно запомнила, – сообщила она.

– Проходите. Кофе? Чай? Есть вино и немного коньяка. – Я предложила гостье войти.

– Давайте сразу коньяк.

Я отметила, что теперь наша разница в возрасте чувствовалась куда сильнее, чем раньше. Хотя Настя, надо признать, хорошо выглядела. Но если я страдала от давления, была недовольна лицом, упорно стремившимся вниз всеми мышцами, то каково было Насте? Да, я тоже была чемпионом по втягиванию живота, но Насте это давалось куда сложнее. Она располнела. Пробивающаяся седина у корней волос, тусклые брови, давно требующие краски, выдавали ее возраст. О морщинах она точно не беспокоилась. Не знаю, комплексовала ли по этому поводу. Настя выпила коньяк залпом. Я налила еще.

– Простите, еды нет. Я практически не готовлю, ем в институте, – извинилась я.

– Ничего не нужно. Сто лет не пила коньяк. Обычно что-то легкое. Даже от красного вина у меня поднимается давление, – призналась Настя.

– У меня и без вина давление скачет. А еще бессонница и мигрени, – мне было не сложно поддержать тему.

– Сходите к эндокринологу. Наверняка щитовидка. Надо сдать анализы на гормоны. Десять лет назад у меня начались головокружения и обмороки. Оказалось, дело в щитовидке. Поздно узнали, образовались узлы. Пришлось делать операцию. Теперь до конца жизни сидеть на гормонах.

– Да, спасибо за совет. Обязательно проверюсь. Настроение тоже скачет. Иногда хочется всех убить, – рассмеялась натужно я.

– Тогда точно к эндокринологу, – улыбнулась Настя.

– Это смешно, правда? Вряд ли бы мы в молодости стали обсуждать щитовидку, давление и прочие проблемы. А сейчас есть о чем поговорить, – заметила я.

– Да, смешно, – кивнула Настя. – Вам уже наверняка говорили, что все дело в предклимактерическом периоде?

– Ой, даже не начинайте! – воскликнула я.

– А у меня уже климакс – так что остается только смириться, – пожала плечами Настя. – У вас случайно нет в запасе еще одной бутылки? Не подумайте ничего такого. Я и правда почти совсем не пью. Ничего крепче шампанского по праздникам. Но сейчас… даже не знаю, мне очень хочется выпить.

– Вы же ко мне пришли не для обсуждения проблем со здоровьем. Давайте начну первой – Дима ко мне приходил дважды. Оба раза пьяный вдрабадан, в хлам, как угодно это называйте. Спал на этом диванчике на этой самой кухне. Уходил, когда я уже была в институте на лекциях. Никаких записок не оставлял. Сегодня я думала, что это он, а не вы. И, откровенно говоря, собиралась оставить его на лестничной клетке и не впускать в квартиру. Он использовал меня, эту квартиру как ночлежку, перевалочный пункт. Мы с ним даже не разговаривали. Ничего не обсуждали. Это было невозможно – он едва мог доползли до дивана. Так что я не знаю, что произошло, – призналась я.

По словам Насти, она тоже не знала, что именно произошло, что послужило спусковым механизмом. Они жили как обычно. Ничто не предвещало, как говорится. Только в один прекрасный момент Митя – я немного дернулась, услышав имя, – стал совсем другим. Нервным, вспыльчивым, начал пить по вечерам, утром едва мог проснуться. У него появилась работа – редактировал тексты для журнала, но опаздывал со сдачей. Другую подработку не ищет, не хочет. Говорит, все идиоты, ничего не понимают.

– Понимаете, мне уже много лет, я никогда не работала. У меня были очень обеспеченные родители. Но все наследство – дачу, участок, квартиру – мы уже «проели». Дочь оканчивает институт, но пока не нашла себя в профессии – то одно, то другое. Мечется. Я не знаю, что делать дальше. Честно. Митя… я очень на него надеялась, а он подвел. Он ведь подавал большие надежды. Все твердили, что он станет успешным. Вы знаете, его считали чуть ли не гением. А потом он вдруг изменился. Ему было неинтересно преподавать, неинтересно работать, строить карьеру. Я его поддерживала как могла. Родители говорили, что он мне не пара, не оправдал ожиданий, я должна развестись. Но я все еще надеялась, что Митя…

Меня опять передернуло от этого Мити.

– Да, знаю, для вас он был Димкой, – кивнула Настя. – Простите, привыкла называть его Митей. Ему так больше нравилось.

– Неужели? Не знала, – хмыкнула, не сдержавшись, я.

– Вы думаете, я виновата, да? В том, что он стал таким?

– Никчемным? Не оправдавшим ваших ожиданий и ожиданий ваших родителей? – Я не собиралась жалеть Настю. – Думаю, да. Он был легким, ярким, взрывным, свободным. А вы заставили его повзрослеть раньше времени и лишили всего, что ему было дорого, – интересов, друзей, компании.

– Это ведь был и его выбор, разве нет? – заметила тихо Настя.

– Да, конечно. Он мечтал о другой жизни, которой никогда не жил и не знал. Хотел жить не в общаге, а в собственной квартире. Хотел есть, пить, спать. У него никого не было за спиной. Никакой поддержки. А вы ему вдруг предложили все, о чем он мечтал, – дом, уют, обеды с ужинами. – Я говорила зло и чувствовала это.

– Вы его любили, да? Поэтому он пришел именно к вам? У вас что-то было?

– Его все любили. – Я предпочла не вдаваться в подробности. – И у нас ничего не было. Ему нужно было где-то переночевать, только и всего.

– Да, он тоже рассказывал, что в вашей семье его всегда ждали и принимали как родного, – заметила немного ревниво Настя.

– Это не моя заслуга, а моей мамы. Она любила, когда в доме толпится молодежь, и всех кормила, – ответила я. – Мама умерла, если что. Я сообщала Димке о похоронах, но он так и не появился. Да, мама его любила больше всех моих друзей, всегда выделяла, говорила, что он настоящий талант.

– Мне жаль, что он не пришел на похороны, – заметила Настя.

– Тогда заболела ваша дочь. Не помню чем. Он не мог вас оставить, – пожала плечами я.

– Катя часто болела в детстве. Чуть что – температура под сорок, – кивнула Настя.

Она замолчала. Я тоже не знала, что еще сказать.

– Не знаю, чего от него ждать, чего он хочет, как будет жить дальше, – призналась Настя. – Он позвонил и предложил развестись. Ничего такого не произошло, мы не ругались. Просто вдруг заявил, что я должна подать на развод, собрал вещи и уехал. Я не знала, к кому еще идти. Только вас и ваш адрес запомнила. Митя говорил, что в вашей семье чувствует себя дома, родным.

– Да, это так. Мама даже надеялась, что Димка однажды сделает мне предложение и станет ей зятем, – улыбнулась я. – Моя мама, я и вся наша компания… Мы считали Димку гением, и верили, что он пробьется выше нас всех. Не знаю, почему все пошло не так.

Я не призналась Насте, что в Димку нужно было верить безусловно, считать его гением, и тогда он расправлял крылья и делал успехи. Если чувствовал критику, сомнения, тут же впадал в депрессию. Правда, быстро из нее выбирался, находя новые способы заставить собой восхищаться.

– Я в него верила, мои родители перестали. Папа часто его критиковал. Говорил, что зря на него поставил. Папа имел авторитет и мог составить протекцию. Митя обиделся и заявил, что ему это не нужно. Они с папой тогда поругались. Папа сказал, что я совершила огромную ошибку, выйдя замуж за клоуна, альфонса, афериста. Кажется, Митя это услышал. Может, после этого все пошло не так? Я постоянно вспоминаю то время, события, но почти ничего не помню – кто что кому сказал, кто как отреагировал. Катя была маленькой, я кормила грудью. Еще мастит измучил и шов после кесарева никак не заживал. Мне было не до Мити. Я себя тогда плохо помню – спала, кормила Катю, снова засыпала. Потом вроде как все наладилось. Но Митя изменился. Особенно после того, как его уволили из института. Это стало для него потрясением.

– Да, понимаю. Но ему больше не нравилось преподавать. Он буквально «отсиживал» семинары. Хотя, говорят, поначалу студенты его обожали. Но появились новые требования, правила, которым приходилось соответствовать. Переписывать лекции, заинтересовывать студентов, ведь они писали отзывы на преподавателей. Нужно было меняться вместе с ними, а, судя по всему, он не захотел. Хотя я думала, что он первым станет вести соцсети, общаться со студентами на равных. Он был бы в этом лучшим.

– Митя даже не смог защитить кандидатскую, – заметила Настя.

– Да, знаю, просто не явился на защиту. У него было все готово, я ее читала, – ответила я. – Он тогда позвонил и сказал, что не сможет прийти. Если честно, я была в шоке.

– Я не знала, – призналась Настя.

– Он сказал, что Катя опять заболела. И он не сможет вырваться, – ответила я.

– Нет, такого не было. Я бы не стала. Я ведь была дома, не работала. Не понимаю, почему он так говорил.

Я пожала плечами. Если даже жена не знала, почему муж так себя вел, то я уж точно.

– Митя говорил, что только у вас мог поесть досыта. Он все время ходил голодным, а в вашем доме его всегда кормили, – улыбнулась Настя.

– Да, мама всех кормила. Она любила готовить. Пекла пироги, жарила горой котлеты, варила супы в огромной кастрюле. Всегда повторяла – никогда не знаешь, кого сегодня нужно будет накормить. Об этом знали все мои иногородние однокурсники и приходили на ужин, когда становилось совсем невмоготу. Но только для Димы мама пекла свои знаменитые пирожки с яблоками и капустный пирог, которые он так любил. Маме нравилось готовить именно для Димки. Она утверждала, что он очень вкусно ест. Мама садилась напротив и смотрела. Он однажды признался, что так делала его бабушка, – улыбнулась, вспоминая, я.

– Я этого не знала, – удивленно заметила Настя, – что Митя, простите, Дима любил пирожки с яблоками и капустный пирог. Я его много раз спрашивала, что приготовить, что ему хочется, он всегда отвечал – без разницы, что угодно.

– Ну, возможно, он хотел сделать приятное моей маме, – заметила я. – Хотя я тоже вспоминаю мамины пирожки и пирог. Я не готовлю, никогда не готовила, так что и повторить не пробую.

– А я старалась и готовила. Выходит, ему это было не нужно, – призналась Настя.

– Вы же помните нашу общую подругу Киру? – спросила я. – Она считает, что у Димки кризис среднего возраста. Он слишком рано повзрослел и пропустил несколько этапов. Слишком рано женился, стал отцом, нес ответственность за семью. Вот сейчас и пытается испробовать то, что не получил в молодости.

– Да, я тоже думала, что дело в банальной связи, адюльтере, измене. Думала, что он изменяет мне с вами.

– Нет, точно не со мной, – горько ухмыльнулась я. – Так что если ваш муж с кем-то изменяет, я не знаю с кем. И не хочу знать. Вообще-то не очень приятно чувствовать себя прачечной, хостелом. Это несколько обидно для женщины. Если я сто лет назад и испытывала какие-то чувства к Диме, то, уж поверьте, они давно испарились. Сейчас я беспокоюсь о том, чтобы он не навредил себе, своему здоровью – все-таки уже не юноша. Что у него? Геморрой? Простатит? Давление? Это смешно, конечно. Говорят, лучшие любовницы – женщины сорок плюс. Они все понимают.

– Простатит. Была операция. Теперь он не может иметь детей. Может, из-за этого он от меня ушел? – Настя чуть не плакала. – Я заставила его согласиться на операцию, настояла. Он не хотел.

– Ну, хотя бы вам не грозит появление внебрачных детей, – заметила я.

– А вдруг он решил, что стал вроде как неполноценным мужчиной? И именно я в этом виновата? – Настя смотрела на меня так, будто мне был известен ответ.

– Не знаю. С подобным я не сталкивалась. – Мне оставалось лишь пожать плечами.

– На развод подала я. Митя меня убедил. Тогда он останется виноватым, – сказала Настя.

– Это очень удобно. Переложить на вас всю ответственность, – хмыкнула, не сдержавшись, я.

– Может, он думал, что я на это не пойду? Вдруг решил, что это предательство? Не знаю, просто с ума схожу. Сначала операция, потом развод. Одно за другим. Но он же взрослый, здравомыслящий человек. Я ведь его не силком в больницу отвезла. Мы все обсудили, приняли совместное решение. Ничего не понимаю, правда. Будто не знала своего мужа.

– И что теперь? – спросила я.

– Теперь у меня начался настоящий ад. Митя переехал в квартиру, которую мы купили для дочери. Но ей пока удобнее жить с нами – ближе добираться до института. А Митя съехал туда и поначалу звонил по нескольку раз на дню, я уже еле выдерживала. Он не знал, как включить стиральную машину, куда положить таблетки для посудомойки, на каком режиме разогреть еду в микроволновке. Стал будто не мужем, а сыном, который вдруг решил съехать от родителей и осваивает хозяйство. Потом ему надоело заниматься бытом, и он ночевал не там.

– Да, здесь, – кивнула я.

– Мне кажется, у него кто-то есть. Он спрашивал, как приготовить курицу или запечь картошку. Будто готовил ужин для кого-то, – призналась Настя.

– Точно не для меня, если вам от этого станет легче, – рассмеялась горько я.

– Тогда для кого? – Настя опять заплакала. Я не знала, как ее утешить.

– Думаю, любовница должна быть младше лет на двадцать. Тогда Димка сможет ее впечатлить познаниями, – ухмыльнулась я.

– Младше на двадцать меня или вас? – серьезно спросила Настя.

– И то, и другое возможно, – ответила я.

И подумала, что Димка полный козел, если пошел по стандартной схеме. Как, впрочем, впоследствии и оказалось. Он завел любовницу на двадцать лет младше жены и на десять лет младше другой любовницы, то есть меня.

– Что мне делать? – спросила Настя.

Я выбросила пустую бутылку коньяка в мусорное ведро.

– Не знаю. Честно. Но я бы его не ждала. Хотите услышать правду? Мы провели несколько дней вместе, и я мечтала выйти за него замуж. Была в него влюблена. Его все любили. Он был ярким, завораживающим, с ним хотелось быть постоянно. А потом мы вдруг узнали, что он женится. Знаете, говорят, человеку с разбитым сердцем нужно всего полгода для исцеления. Это совсем не так. Мне потребовалось на это лет шесть плюс-минус. А возможно, и вся жизнь. Я тогда была потрясена, уничтожена. Но он мне ничего не обещал. У нас и отношений как таковых не было. Не знаю, сколько времени потребуется вам. Думаю, куда больше шести месяцев. Да, еще говорят, что рана затягивается и не болит. Болит, еще как. При каждом появлении этого человека. Это не боль, а открывшаяся рана, которая кровоточит, и нужны бинты, зажимы, весь хирургический набор, чтобы все заново зашить, склеить, перебинтовать. И я бы не советовала вам ждать, что он образумится и вернется. Я ждала. Думала, он поймет – вы его ошибка, скоропалительное решение. Но этого так и не случилось. Не помню точно, через сколько лет я перестала надеяться каждый день, что Димка позвонит и приедет сюда. И вроде как дождалась – он пьяный ввалился в мою квартиру. Для того чтобы спустя столько лет дать мне понять, что я для него даже не запасной аэродром, не любовница. Лишь давняя знакомая, которая всегда откроет ему дверь. Наверное, не стоило открывать. Но сейчас мне очень больно. Так же, как и вам. Я не знаю, чем вам помочь. Он вам звонит и спрашивает, как включить стиральную машину? Как включить духовку? А вы не пробовали не отвечать? Может, сам разберется? Или еще лучше – отправить дочь жить в ее квартиру, а Димка пусть живет как считает нужным. Он взрослый человек, ему уже много лет, не ребенок. Может, тогда и все барышни сами собой отвалятся?

– Я так не могу с ним поступить. – Настя, едва успокоившись, опять разрыдалась.

– Квартира для дочери была куплена на Димкины деньги? – уточнила я.

– Нет, мы, то есть я продала дачу родителей, – призналась она.

– Тогда с какого рожна в ней должна жить какая-то другая женщина, а не ваша дочь? Извините за резкость. Один раз вы уже вышли замуж за мужчину младше вас, так что мешает это сделать еще раз? Найдите себе нового альфонса. – Признаюсь, я была слишком резка.

– Вы на него сильно обижены, да?

– Очень сильно. Вам кажется, что у вас тяжелая ситуация, вы страдаете. А теперь посмотрите на меня – я тогда влюбилась впервые в жизни. Той самой сильной любовью, которая случается только однажды. Я мечтала о свадьбе, выбирала платье. И вдруг оказалось, что была никем. Даже не другом. Димка встречался со мной только ради пирожков моей мамы, чтобы пожрать, уж извините. У меня нет мужа, нет детей, потому что я так и не смогла найти Димке замену. Никто его не превзошел. А у вас был муж, есть дочь. Может, стоит меня пожалеть? У вас-то есть будущее – дочь, уже обеспеченная недвижимостью, с которой ей куда проще будет выйти замуж, родить детей. Вы станете бабушкой. И бывший муж, на которого вы сейчас жалуетесь, он вроде как беспомощный, бедный-несчастный, не способный включить стиральную машину. Так вот поверьте – Димка способен не то что со стиральной машиной разобраться, он прекрасно готовит, жарит мясо, маринует. Они с моей мамой тесто замешивали, чтобы накормить всю нашу группу пирожками. Димка очень даже приспособлен к жизни.

– Я ничего не понимаю. – Настя снова заплакала.

Мне оставалось только молчать. Утешать я была не способна.

Димка ввалился пьяный еще через несколько дней.

– Ты во всем виновата, – заявил он мне с порога. – Я все знаю. Если бы тогда ты не сделала аборт, все было бы иначе. У меня, у нас.

Я его ударила. Даже не думала, что смогу ударить человека. Все вышло само собой. Откуда-то нашлись силы. Димка дернулся, не ожидая, что я отвешу ему пощечину. Я выгнала его из квартиры, попросив больше никогда не появляться в моей жизни.

Мы больше не встречались нашей компанией, хотя переписывались в чате. То время не подходило, то еще какие-то проблемы. Именно из чата я узнала, что у Димки случился инсульт. Настя его выхаживает. Просила скинуться на лечение и реабилитацию, оставила номер карты. Мы все, конечно, перевели, кто сколько мог. Но после инсульта последовал инфаркт, и тогда Димку уже не спасли. Мы снова скинулись – теперь на похороны и поминки.

Из нашей компании Димка умер первым. Мы еще не хоронили друзей и ровесников. Так что после долгого перерыва собрались именно на похоронах. На прощании показывали фильм из старых фотографий. На них не было нашего Димки – ни одной студенческой съемки, хотя Колька много снимал. Димка с Настей, Димка с дочерью, Димка с тестем и тещей. А нас будто и не существовало. Настя так и не поняла, с кем живет. А мы так до конца и не поняли, почему Димка стал другим человеком, изменив своей натуре, своим желаниям и стремлениям.

Мы были его прошлым, о котором никто из его близких не знал. Они помнили его под другим именем – Митя. После похорон мы, не сговариваясь, поехали в мою квартиру, решив устроить отдельные поминки. Я начала замешивать тесто, чтобы сделать капустный пирог. Кира помогала.

Арт-объект

Тамаре уже все врачи подтвердили – ее мама больна. Скорее всего, деменция, но нужно тщательное обследование. Лучше точно не будет, а хуже может стать в любой момент. Мама наотрез отказывалась ложиться в больницу. Тома приезжала к матери так часто, как могла. Получалось раз в полгода. И каждый раз квартира, в которой она выросла, казалась ей меньше, чем она считала в детстве. Целых две комнаты. У Томы была собственная детская, чем она очень гордилась. Единственный ребенок в семье. А вместе их было двое – она и мама, чему Тома тоже в детстве радовалась, слушая разговоры подружек про несносных братьев, ушедшего в запой отца и вечно орущую мать. Так что позаботиться о маме было больше некому. Тома хотела бы вырываться почаще, но и работой рисковать не могла. Каждый месяц она отправляла маме деньги – на лекарства, еду, бытовые нужды и каждый раз, приезжая, расстраивалась. Мама почти ничего себе не готовила. Плитка в ванной давно обвалилась, обои в коридоре висели клочьями.

– Мам, я же тебе присылала деньги на плитку, – напоминала Тома.

– Да, конечно, прости. Обязательно все сделаю. Вот, увидела эту шаль и не удержалась. – Мама показывала страшную шаль с кистями. В такой на улицу лучше не выходить, примут за сумасшедшую.

Впрочем, мама никогда не отличалась рассудительностью в том, что касалось семейного бюджета. Могла потратить всю зарплату за один день, не думая, что завтра не останется денег даже на хлеб. Покупала книги, пластинки, фарфоровую чашку, понравившуюся вазу. Тома рано поняла, что на мать особой надежды нет, и экономила – складывала сдачу в шкатулку, могла вытащить рубль или даже три из маминого кошелька. Это она не сама придумала, а одноклассница Ксюха научила. Точнее, просто рассказала, что ее мать часто вытаскивает деньги из кошелька отца, когда тот спит. Ни разу не заметил.

– Это ведь неправильно? Воровство? Разве нет? – удивилась Тома.

– Конечно, нет! Это спасение семейного бюджета! – объявила Ксюха. – Отец все потратит на водку, и нам будет нечего есть. Маме опять придется у соседок в долг брать.

– Ага, – кивнула Тома и решила, что будет делать так же, спасая семейный бюджет. Удивительно, но мама ни разу не заметила недостающей суммы. Просто сокрушалась, что не помнила, как и где успела потратить. Вроде бы еще трешка была, а теперь нет. Когда Тома была недостаточно взрослой для закупки продуктов, она упрашивала маму сходить в магазин и уже на кассе доставала деньги из кармана маминого пальто, в который до этого подкладывала вытащенную из кошелька трешку или пятерку.

– Мам, я же говорила, чтобы ты в кармане посмотрела, – говорила убедительно Тома. И мама всегда ахала, радуясь случайной находке. Тома тоже радовалась, что в ближайшую неделю от голода они не умрут. Пока мама рассматривала краску для волос и тюбики с кремом, Тома успевала положить в корзинку готовые полуфабрикаты, хлеб, молоко и яйца. Мама никогда не проверяла содержимое. Тома иногда удивлялась, как вообще выжила с такой матерью. Неужели она и в младенчестве забывала покормить дочь, заинтересовавшись лаком для ногтей, а не детской смесью?

Когда Тома подросла и уже могла сама приносить продукты из магазина, ее удивляло мамино равнодушие. Та, кажется, была уверена, что продукты приносят феи домашнего очага. Тома хотела сказать маме, что за куском колбасы ей пришлось отстоять огромную очередь, а потом еще стоять за сыром. Мама ведь даже не поинтересовалась, откуда взялись продукты, которых еще вчера не было.

Возможно, заболевание развивалось уже тогда. Тома не могла сказать точно. Считала, что мама просто забывчивая, немного странная, живет в своем мире. Если дома был кофе, мама пила кофе, если только чай – мама пила чай. Она могла есть, а могла не есть. Однажды Тома провела эксперимент – утащила в комнату коробки с чаем и кофе. Надеялась, что мама как-то очнется, пойдет в магазин. Но она даже не удивилась. Просто налила себе кипяток в чашку и пила его как чай. Тома так не могла. Ей хотелось есть нормальную еду и пить чай, а не горячую воду.

Однажды они очень сильно поругались. Тома готовилась к выпускному, копила деньги на платье и туфли. Уже договорилась с портнихой, что та ей сошьет платье, выбрала ткань. Тома на уроках УПК, учебно-производственный комбинат – был такой предмет в советской школе, начальная профессиональная трудовая подготовка, – училась печатать, хотя все девочки выбирали парикмахерскую или кулинарный техникум. УПК вела секретарь директора, Зинаида Валетовна, которую старшеклассники как только не называли – Зинаида Дамовна, Зинаида Корольевна, Зинаида Тузовна. Она усаживала Тому за свою пишущую машинку «Ятрань», стук клавиш которой разносился по всей школе. И Тома до бесконечности отрабатывала слепой метод печатанья – «фыва олдж», исходную позицию. Заодно Зинаида Валетовна учила стенографировать. Спустя рекордное время Тома научилась бойко печатать и сносно стенографировать. От уроков ее вскоре освободили. Зинаида Валетовна проходила тяжелое лечение от очередной инфекции, а Тома ее заменяла, стенографируя приказы директрисы и печатая их на бланках. Секретарь директора появлялась после лечения и подробно рассказывала о том, как все прошло. Тогда Тома не только получила профессию машинистки-стенографистки, но и на всю жизнь зареклась иметь страстные связи со случайными любовниками, обещавшими любовь на всю жизнь. Как признавалась Зинаида Валетовна, это ее удел, судьба. Муж бухал, любовник бухал, она пропадала в женской консультации, лечась от инфекций, передающихся половым путем. Тома была ее единственной ученицей. Постепенно Зинаида Валетовна стала передавать не только навыки, но и делиться заработком. Тома перепечатывала дипломы, курсовые, даже кандидатские диссертации. Попутно редактировала, даже кое-что дописывала сама. Зинаида Валетовна оказалась честной женщиной – пятьдесят процентов гонорара забирала себе – на лекарства и очередное обследование, а пятьдесят отдавала своей ученице.

Тома брала много заказов и заработала достаточно, чтобы купить выпускное платье и туфли. Она привыкла все складывать в шкатулку, которая не пойми как появилась в их доме – маленькая, круглая, из бересты. Кто-то, видимо, привез в подарок. Тома знала, что мама никогда не роется в ее ящиках, не открывает ее шкатулки, поэтому ничего не перепрятывала, не скрывала.

Тогда Зинаида Валетовна выдала ей гонорар за перепечатку докторской диссертации. Заказчик остался очень доволен – Тома вычистила ошибки, поработав еще и корректором. Тех денег хватало не только на туфли, но и на новые колготки и косметику. Тома вернулась домой, положила деньги в шкатулку и через два дня собиралась пойти на примерку платья, заодно зайти в магазин купить туфли.

Через два дня денег в шкатулке не оказалось. Тома несколько раз моргнула, но они не появились. У Томы похолодели руки, а к лицу подступил жар. В груди заныло. Начало подташнивать. Это были большие деньги. Не только на платье и туфли, но и на поездку в город, чтобы поступить в институт. Тома копила больше года.

– Мам, к нам кто-нибудь приходил? – спросила Тома у матери, заметив, что не только руки трясутся, но и голос не слушается.

– Нет, а кто должен был прийти? – удивилась мать.

Тома тогда еще раз помотала головой. Да, ее мама – не Зинаида Валетовна, рассказов которой она вдоволь наслушалась и поэтому думала бог знает о чем. Нет, мама, конечно же, не могла завести любовника, который бы их обокрал. Или все же могла? Зинаида Валетовна утверждала, что все любовники неизменно оказываются ворами. И это она со знанием дела говорила. Ее уже дважды обкрадывали. А такие с виду были утонченные мужчины, ни за что бы не подумала, что способны на мелкое воровство золотых сережек и десятки из кошелька.

Зинаида Валетовна, несмотря на неудачи и разочарования на любовном фронте, не переставала верить в светлые чувства, любовь с первого взгляда, в жизнь, которая после сорока только начинается, и так далее. Тома смотрела на свою маму и даже не могла представить, что у той есть любовник.

Когда она однажды призналась Зинаиде Валетовне, что у мамы вроде как нет личной жизни, та ответила коротко и лаконично:

– Ха.

– Я бы догадалась, почувствовала, зачем маме от меня скрывать? – залепетала Тома.

– Ха, – снова хмыкнула Зинаида Валетовна.

Так вот в результате Тома решилась спросить маму напрямую:

– Мам, ты брала деньги из моей шкатулки?

– Да, брала, а что? – Мама не видела в этом ничего ужасного.

– И на что ты их потратила? – уточнила Тома.

– Не помню. Крем купила.

– Все деньги на крем? – Тому подташнивало. Ей и вправду стало очень плохо. В груди давило так, что стало страшно. Тома совершенно не планировала умирать от инфаркта в столь юном возрасте.

– Нет, еще купила новые занавески. И постельное белье. Старое совсем в дырах. Даже неприлично на таком спать, – ответила мама.

– И где они? – уточнила Тома.

– Кто они? – не поняла мама.

– Занавески и постельное белье.

– Ой, кажется, я оставила пакет в магазине, – пролепетала мама. – Завтра с утра пойду и заберу.

– Ты думаешь, твой пакет пролежит в магазине до завтра? – Тома не хотела ехидничать, но нервы сдавали. – Мам, это правда или ты меня обманываешь? Если ты кому-то отдала деньги, просто скажи, я пойму.

Тома все-таки не призналась, что не поняла бы.

– Ты тоже брала у меня деньги из кошелька, я знаю, – вдруг сердито заметила мама.

– Да, брала, чтобы нам хватило на еду. Чтобы мы обе с голоду из-за тебя не померли. Это другое. Ты разве не понимаешь? – Тома сорвалась и начала кричать. – Я копила деньги на платье, туфли, на поездку в город. Я их заработала! Ты же знаешь, сколько я сидела и перепечатывала. Как ты могла взять эти деньги? Они не твои, а только мои! Просто скажи, на что ты их потратила. Я не верю в потерянные занавески.

– Да, прости, надо было сразу сказать. Ты же знаешь, как я мечтала съездить в Кисловодск. Мне выдали путевку на работе, Лариса отказалась в последний момент. Но надо было срочно выкупить. Вот я и взяла деньги. Путевка на двадцать один день. Пансионат очень хороший. Я сто лет об этом мечтала. А тут вроде как чудо случилось – мне путевка была не положена, а у Ларисы сын заболел, и она никак не могла вырваться, – восторженно начала рассказывать мать.

– То есть ты купила себе путевку, лишив меня выпускного и возможности уехать в город, чтобы поступить в институт, так? – Тома чувствовала, что ее начинает трясти.

– Почему ты всегда все переворачиваешь так, будто я сделала что-то ужасное! – обиделась мать.

– Потому что для меня это и есть что-то ужасное! – закричала Тома.

На выпускной она не пошла. С матерью не разговаривала. Мама уехала в Кисловодск и, кажется, прекрасно проводила там время. Тома пошла к Зинаиде Валетовне и попросила новые заказы. Потом, не сдержавшись, вывалила ей все, что накопилось. Зинаида Валетовна выслушала, хмыкнула и выдала деньги – на поездку в город и поступление в институт.

– Я все верну, – залепетала Тома.

– Не надо. Пусть хотя бы у тебя все сложится. Предложат постоянно работать машинисткой или секретаршей – отказывайся. Ни за какие деньги. Иначе так и останешься секретаршей. Это в голове. Учись. Мозги у тебя есть. Нужна будет подработка, обращайся. Но получи высшее образование, – велела Зинаида Валетовна.

Тома всегда считала, что в большой мир, в карьеру, в профессию ее выпустила именно школьный секретарь, а не родная мать. Зинаида Валетовна обеспечивала ее заказами, отправляла посылки, а иногда переводы – пусть немного, но хватало, чтобы дотянуть до стипендии. Тома училась, подрабатывала, в родной город приезжать не хотела. Матери звонила по праздникам – на Новый год или Восьмое марта. Больше двух минут их разговор не продолжался.

Мистические истории Армрестлинг со Смертью

В своем детстве я видела больше смертей, чем уже в зрелом возрасте. В северокавказском селе, где я росла, к смерти относились приблизительно так же, как к свадьбе и рождению детей, – философски. Да, горевали, устраивали поминки, плакали, но жизнь продолжалась. Бывало и так, что в доме, где еще неделю назад оплакивали усопшего, например деда, устраивали праздник в честь рождения долгожданного внука. Даже столы, выставленные во дворе, не успевали убрать. Семьи были большие, все, как правило, жили в одном доме.

Умирали от старости, несчастных случаев, тяжелых болезней. Как всегда и везде. Отличие было лишь в одном – в этом селе верили, что со смертью можно договориться. Если она забирала молодых, у предков находили грехи, за которые пришлось заплатить такую жестокую цену.

Утонул в реке молодой Георгий – всего девятнадцать лет, красавец, старший сын. Готовился играть свадьбу. Тут же припомнили, что его дед, Аслан, когда-то обесчестил невинную девушку. А потом не женился. Той девушке пришлось… в общем, она сделала так, как и многие в те годы, – бросилась с обрыва в реку, чтобы избежать позора. Будущего у нее не было. А вот у Аслана все сложилось – и женился, и родил детей. Внука обожал. В селе шептались, что Георгий расплатился за грех своего деда. Как же забыть такое? Софии, той самой девушке, едва семнадцать исполнилось. Мать на себе волосы рвала и обещала, что проклянет. Отец вскоре умер, не выдержав позора. Следом и мать умерла. Всю семью в один год похоронили – будто ее и не было.

Аслан жил. И теперь настал его час – хоронил собственного внука. Такой судьбы точно никому не пожелаешь. Двойное, даже тройное проклятие. Попросить прощения уже не у кого. Искупить вину тоже нет возможности.

Аслан молил о смерти, все это слышали на поминках. Умолял небеса забрать его. Но, видимо, в этом и было его наказание – жить и хоронить близких. Следом за внуком умерла любимая дочь Аслана, мать Георгия. Говорили, сердце не выдержало такой боли. А еще через месяц скончалась жена Аслана, много лет терпевшая шепотки за спиной. Опять говорили, что сердце не выдержало такой боли – похоронить сначала внука, потом дочь. Аслан продолжал жить. Тогда уже все поверили в проклятие, уносившее близких этого человека и заставлявшее его провожать их на кладбище. Аслан на поминках жены опять молил небеса о скорой смерти для себя, любой, даже самой страшной, самой мучительной. Но небеса молчали. Он продолжал жить в ожидании чужой смерти – за кем еще она придет? Известно, за кем – младшей сестрой Аслана, Кариной. Аслан сестру обожал, никого дороже для него не было. Когда Карина заболела, вроде как простудой, он отвез ее в город, поднял всех докторов, но не помогло – Карина умерла от пневмонии. Тогда Аслан не просто кричал на поминках, а выл. Сколько еще он должен расплачиваться за свой грех? Какой договор заключила со смертью мать Софии? Какое проклятие наложила? Уже не снимешь, не отмолишь.

Вскоре от Аслана осталась одна тень. Он почти не выходил из дома, перестал мыться, стричься, бриться. Почти не ел. Но смерть все еще не торопилась за ним. Он стал глубоким стариком, но не тем, которого уважают, приходят за советом, за мудростью, которая дается вместе с прожитыми годами. Его сторонились, считая проклятым и сумасшедшим. Разве что сердобольная соседка иногда оставляла тарелку с едой на столе во дворе. Судачили, что, возможно, смерть решила, что Аслан давно умер, и вычеркнула его из списка. Или просто забыла зайти. А может, это и была та самая смерть – медленная и мучительная. Жить в доме, в котором никого не осталось. Только призраки близких людей.

Была еще бабушка Луиза. Она дала обет молчания. Никто не знал, какой грех она искупает, но однажды она замолчала. С тех пор не сказала никому ни слова. Так и дожила до глубокой старости, увидев и внуков, и правнуков. Обет, кажется, действовал – никто в семье не умирал.

Бабушка Луиза умерла в собственной постели. Она улыбалась. Кажется, ей удалось договориться со смертью. О чем – так и осталось секретом, даже сплетники пожимали плечами, не в силах припомнить за ней хоть малейшее прегрешение.

А вот с дядей Альбертом была другая история. Он уверял, что заключил договор со Смертью и точно знает, когда она за ним придет. Дядя Альберт, как сам рассказывал, впервые встретился со Смертью еще в детстве. Ему было пятнадцать, и он твердо решил, что женится на Вике. И чтобы доказать свою любовь, решил достать для нее самые вкусные ягоды тутовника с самых верхних веток. То дерево было легендарным – на нем росли белые тутовые ягоды, очень крупные и сладкие. Альберт полез на дерево, стараясь забраться как можно выше. Но не удержался и, чтобы не упасть, схватился за столб электропередачи. В тот день был сильный ветер, моросил дождь. Альберта ударило током. Он свалился с высоты. Думали, что умер. Долго находился без сознания. Отделался лишь переломом ноги. Все тогда считали, что произошло чудо.

Позже Альберт признался Вике, что в тот момент и встретился со своей Смертью. Она предложила ему договор – Альберт не умрет, если победит ее «на руках». Альберт победил, уложил руку Смерти на стол. Вика, конечно же, ничего не поняла и испугалась. Да и никто из друзей ничего не понял, когда Альберт без конца рассказывал и показывал, как «на руках» боролся со Смертью. Врачи говорили, что это пройдет, последствия травмы. Но не проходило. Альберт больше не находил себе покоя, без конца заставляя всех вокруг бороться с ним «на руках». Вика решила не выходить за него замуж, и никто ее за это не осудил. А вот Светлана согласилась.

Альберт, казалось, искал встречи со Смертью, чтобы вновь помериться силами. Переплывал реку в месте с самым сильным течением. Уходил в горы на несколько дней. Светлана, как каждая женщина, верила, что сможет образумить мужа. Но ничего не выходило. Однако от всех поступков Альберта, казавшихся полным безумием, всегда выходил толк. На том месте, где река образовывала круговорот, построили, наконец, мост. А в горы провели маршрут для туристов-альпинистов. Альберта вызывали, когда хотели найти новые туристические точки – ущелья, водопады. Или проверить надежность дорог на серпантине – скала угрожающе нависала, а обрыв казался совсем близким. Во время схода лавин, снегопада, оползней Альберт становился первым, кто проверял, можно ли открывать дороги. Да, он получал за свою работу хорошие деньги, но работал не ради заработка, а чтобы снова встретиться со Смертью. Их армрестлинг вроде как считался неоконченной партией в шахматы, когда противник взял время на размышление и отложил ход. Светлана заклинала мужа быть осторожнее не ради самого себя или нее, а хотя бы ради новорожденного сына. Но Альберт не останавливался. Его чудом нашли после того, как сошла лавина. Тогда погибли десять человек, целая группа. И только Альберт остался жив. Спасатели рассказывали, что он улыбался. И твердил, что снова ее победил, уложил руку на стол.

Конечно, все сочли эти рассказы последствием травмы. Три дня Альберт лежал под слоем снега, там не то что смерть привидится, а все ужасы ада.

Так было еще несколько раз, когда Светлана уже готовилась к похоронам мужа. Но он неизменно воскресал из мертвых – сорвалась канатная дорога, трое погибших, Альберт живой. Он опять выглядел счастливым. И снова рассказывал, как встретил и победил Смерть. Авария на серпантине, пятеро пострадавших в тяжелом состоянии, на Альберте ни одной царапины.

В конце концов, Альберт умер не в экстремальной ситуации, а во дворе своего дома. Светлана вышла утром и увидела супруга. Он сидел за столом под деревом, будто уснул. Его правая рука лежала неестественно. Никто не понимал, почему так. Только Светлана догадалась – в тот раз Смерть его победила, уложив руку на стол. Может, он все эти годы говорил правду? Может, и был у него свой поединок со Смертью?

Обет молчания

У бабушки Луизы, той самой, которая приняла обет молчания, была ближайшая подруга, Тина. На самом деле Валентина, русская женщина, но в селе ее все звали Тина. Когда бабушка Луиза приняла свой обет, Тина начала говорить за двоих. И за себя, и за подругу. Уже все с ума сходили от ее разговоров. Она не замолкала ни на минуту. Сейчас бы сказали, что Тина тоже болела: недержание речи – признак многих неврологических заболеваний. Но кто тогда об этом знал и думал? Тина говорила за себя, за Луизу, выстраивала диалоги. Поначалу это казалось милым и весьма полезным свойством – Тина чувствовала свою подругу и говорила, что нужно сделать, – открыть окно, задвинуть занавески, перестелить белье, поправить матрац. Но вскоре стало надоедать – Тина без конца что-то говорила, как радио, которое невозможно выключить. Даже бабушка Луиза уставала от своей подруги. Тогда Тина стала разговаривать сама с собой. Шла, например, в магазин и говорила: «Вот сейчас куплю муку, надо бы пирог испечь, Луизе отнести, но не хочется возиться. Надо еще соли купить. Опять серая наверняка будет. И где они ее такую берут? Неужели белая закончилась? Носок не забыть заштопать, если очки найду. Куда я могла их положить?» И так бесконечным потоком.

– Тина, почему сама с собой разговариваешь? – спросила как-то соседка Лариса.

– С тобой, что ли, разговаривать? Что ты мне расскажешь? – отмахнулась Тина. – Мне с собой интереснее. Не все люди бывают приятными собеседниками. Вот была у меня Луиза, да и та замолчала. Тоже, наверное, решила, что ей надоели ваши сплетни да причитания на пустом месте. Что у тебя опять стряслось? Белье пересохло, как в прошлый раз?

– Нет, промокло. Дождь пошел, а я снять не успела, на кухне возилась, – буркнула Лариса.

– Вот, вот. Или пересохло, или промокло. Скучно, честное слово, – пожала плечами Тина.

– А то для тебя не проблема, когда белье пересохнет? Два часа потом его гладить!

– Я давно постельное не глажу. Зачем? Все равно помнется, – заявила Тина и пошла дальше, оставив соседку с раскрытым ртом. Это ж как так? Не гладить постельное? Немыслимо!

Тина знала, как ввести соседку в ступор и прервать беседу.

Именно Лариса выудила из монолога Тины вроде как предсказания. Да еще и не обтекаемые, а очень конкретные. Поначалу, конечно, никто не верил.

– Я в магазин пошла, а Тина впереди. Опять сама с собой разговаривает, – рассказывала Лариса. – Вот, видит, что Руслан на дерево залез, и говорит: «Сейчас свалится и ногу сломает». И что случилось? Руслан упал и ногу сломал!

Соседки недоверчиво пожимали плечами. Мол, то еще предсказание. Понятно, что Руслан с дерева свалился, он все время падает, на ровном месте. Как в детстве начал – то с кровати падал, то со стула, так потом и продолжил – откуда только не падал. Из школьного окна падал, благо, что с первого этажа. Даже с парты умудрился грохнуться. Зачем только залез, балбес? Ножка обломилась, вот и рухнул. Руку тогда сломал. На собственный забор залез и то – неудачно. Опять же непонятно, зачем решил через забор в собственный двор лезть, ладно бы через соседский. Отделался синяками. А с деревьев сколько раз падал, так все со счету сбились. Никак не мог рассчитать собственный вес и толщину ветки. Ну почему на толстую не залез, зачем на самую тоненькую? Так что вообще никакое это не предсказание.

Но Лариса твердила свое – Тина не просто так говорит, будущее видит. Причем ближайшее. Вот опять они шли, теперь уже из магазина, Тина впереди, Лариса следом семенила, чтобы послушать, что бурчит под нос соседка. И что случилось дальше?

– Своими ушами слышала, как Тина говорит: «Сейчас Давид в дерево врежется», – рассказывала Лариса.

Конечно, буквально через минуту Давид врезался в дерево!

Но опять соседки пожимали плечами. Давид никогда не смотрит на колеса своей машины. Резина уже старая, заплатка на заплатке. То одно спустится, то другое. В тот день Давид как раз ехал резину менять, так что ничего удивительного, что не доехал. До этого в забор врезался – тормоза отказали. Машина, на которой Давид ездил, еще его дедушке принадлежала. Так чему удивляться?

Лариса была настроена решительно, собираясь доказать, что Тина не сумасшедшая старуха, а истинная предсказательница. И доказать собственным примером.

– Вот я собралась белье повесить. Спрашиваю у Тины – вешать или не стоит? Она пожала плечами и кивнула. Значит: «вешай». Так вот белье и правда высохло, хотя дождь собирался, тучи висели! – рассказывала восторженно соседкам Лариса. – А еще я у нее спрашиваю: «Звать ли невестку в гости? Давно не виделись». А она головой мотает, что означает: «Зачем? Опять поругаться хочешь?» Я ей не поверила и пригласила сына с невесткой в гости. И, конечно же, мы поругались! Как мой сын мог жениться на этой наглой девице, которая ни во что меня не ставит, никакого уважения не проявляет? Я ей так и объявила – научись сначала себя вести, потом свои правила диктуй.

Соседки улыбались. Лариса так и не приняла невестку. Все время на нее жаловалась – не так смотрит, не так себя ведет. Что ни встреча – скандал и ссора. Сын встает на сторону жены, а не мамы, что вообще ни в какие ворота. Лариса страдала и всем жаловалась. Так что предсказание опять так себе получилось.

Сплетни же, как известно, живут своей жизнью и распространяются помимо тех, кто их запустил. Как-то раз Жанна, другая соседка, тоже столкнулась с Тиной по дороге из магазина. Жанна шла впереди, радуясь, что удалось купить муку. Радовалась до тех пор, пока не услышала, как за спиной бурчит Тина: «Опять в муке жучки будут. Не могут нормальную привезти». Конечно, первым делом Жанна открыла мешок с мукой и увидела, что та просто кишит жучками. Пришлось выбросить. В магазин не вернешь и другую не попросишь – вся одинаковая.

После этого рассказа Лариса заявила, что никакого предсказания не было – и она тогда купила муку с жучками. В первый раз, что ли? Ларисе было обидно, что Жанна хочет объявить себя проводником предсказаний Тины, которые первой заметила именно она.

Но и Жанна не отступала. Утверждала: Тина предсказала, что варенье сварить не удастся, сахара не будет. Только зря в очереди простояли – сахар так и не привезли.

– И что такого? – возмутилась Лариса, борясь за собственную привилегию передавать предсказания соседки. – Вчера ливень был, дороги размыло. Я и не собиралась сегодня в магазин.

– Хорошо, – не унималась Жанна. – А как Тина предсказала, что я кошелек в магазине забуду?

– Так ты его всегда забываешь, – отмахнулась Лариса.

Что было чистой правдой. Жанна забывала кошелек всегда и везде – от парикмахерской до магазина. И все знали, чей он. Жанна обладала счастливым свойством памяти – вообще не помнила, что потеряла кошелек, и всегда радовалась находке как случайно найденному сокровищу.

Лариса с Жанной продолжали соревноваться, кто больше предсказаний услышит от Тины. Теперь обе старались следовать за соседкой по пятам.

Но обе опешили, когда Тина вдруг сообщила: «Не надо вам вместе рядом оказываться. Беда случится».

Наверняка Тина это сказала, чтобы уже избавиться от бесконечной слежки и постоянного присутствия в своей жизни соседок. Но судьба, кажется, уже была вовлечена в эти отношения и тоже решила пошутить. Почти все село было приглашено на свадьбу Арама и Эльвиры. Так уж случилось, что Лариса и Жанна шли вместе по старому мосту, соединявшему два берега реки. Конечно, потом скажут, что слишком много машин ехало в это самое время, что сам мост давно нуждался в ремонте. Но так и или иначе, мост рухнул. В воде оказались несколько машин и Жанна с Ларисой. Все, к счастью, выбрались живыми. Кажется, тогда они и договорились не соперничать в предсказаниях. На свадьбе все разговоры были о Тине, которая напророчила беду.

Уже на следующий день Тина боялась выйти за ворота собственного дома – там стояла очередь из жаждущих узнать будущее. А еще через день перед воротами собралась уже толпа – слухи распространяются быстро, всем хочется верить, что можно обмануть судьбу. Тогда Тина пошла огородами к Луизе, спросить, что ей делать. Давно не беспокоила подругу, но сейчас был совсем особый случай. Луиза улыбнулась и, кажется, даже засмеялась. Тина говорила, что давно не видела Луизу такой, как раньше, в молодости, когда они планировали какую-нибудь дерзость – сбежать в город, улизнуть на свидание. Тина под страшным секретом сообщила Ларисе и Жанне, что она лишь проводник, а настоящей предсказательницей является бабушка Луиза, которая взяла обет молчания. И вроде как через нее теперь транслирует будущее. В это поверили с еще большим энтузиазмом – про обет молчания бабушки Луизы все знали.

– Ты уверена? – спросила Тина у подруги.

– Крыша течет, сарай давно сгнил, – ответила бабушка Луиза, прервав обет молчания.

– Точно хочешь стать провидицей? – сказала Тина. – Ты же понимаешь, что мы будем обманывать людей.

– Нет. Люди сами хотят верить в то, во что уже поверили. Мы для них лишь подтверждение их страхов. Если для того, чтобы починить мою крышу, нужно рассказать, что они и так знают, но боятся себе в этом признаться, почему нет? Или это хуже, чем завозить в магазин муку с жучками? Привезли давно списанную. Так давай мы все изменим. Ты предскажешь жучков в новой партии, люди возмутятся. Может, мы и сможем чем-то помочь.

С тех пор все страждущие приходили в дом бабушки Луизы, а Тина вроде как говорила от ее лица. Надо признать, муку с жучками в их магазин больше не завозили – бабушка Луиза оказалась права. Лариса с Жанной стали инициаторами заявления о некачественном товаре и добились проверки поставок. Они же подали заявку на ремонт моста, и уже через год – в рекордные сроки – над рекой висел новый, став главной достопримечательностью села. Силами предсказаний бабушки Луизы, ретрансляций Тины и активной веры в них Ларисы и Жанны был восстановлен забор на старом мусульманском кладбище и объявлена реконструкция мечети, которая находилась в селе, но была разрушена почти до основания. Тут подключились общины, выделив средства на ремонт дороги.

– Мы все делаем правильно? – спрашивала иногда бабушка Луиза у Тины.

Поток желающих узнать будущее не иссякал.

– Не знаю, – пожала плечами Тина, – но обратной дороги у нас точно нет. Людям нужна вера. Не важно, во что. Хотя бы в предсказания. Я рада, что ты со мной говоришь.

– И я рада.

Убийство во сне

Дядя Тамаз считался в нашем селе очень разумным мужчиной. Всегда двадцать раз подумает и только потом что-то сделает. Лиля – его жена, напротив, отличалась неразумным поведением. То хотела перекрасить забор, но, перекрасив, решала поставить новый. Или требовала, чтобы муж заказал машину щебенки для двора, а потом кричала, что ей никакая щебенка не нужна. Лиля скандалила в магазине, на базаре, на улице. Тамаза все жалели. Твердили, что Лиля его в могилу сведет. Тамаз кивал, точно сведет. Он без конца болел – то кашлял целый месяц, никакие отвары не помогали, то расчесал на руке прыщ, который оказался фурункулом, место загноилось, чуть руки не лишился. Потом сломал ногу, и кости никак не срастались, второй раз пришлось ломать, чтобы дядя Тамаз инвалидом на всю оставшуюся жизнь не остался. Аппарат Илизарова поставили. Лиля жаловалась, что никакие штаны в этот аппарат не влезают, нужны новые. И вообще Тамаз ходить нормально не может, только на костылях. А она знала, что все так и будет. Останется жить с мужем-инвалидом. Тамаз был старше ее на пятнадцать лет. Когда ее сосватали, она думала, за старика выходит, проплакала всю неделю до свадьбы. Хорошо, что фата была плотной, иначе бы все заметили, что у нее вместо глаз от пролитых слез одни щелки остались. Но соседки, родственницы твердили, как ей повезло – муж старше, умнее, будет заботиться. Умрет точно раньше и все ей оставит. Надо только потерпеть, и скоро она станет хозяйкой очень хорошего имущества – большой дом, участок, несколько коров, бараны и по мелочи тоже. Никаких близких родственников: ни бывшей жены, ни детей. Просто Тамаз долго созревал для женитьбы. Лиле нужно было родить детей, уже не важно, какого пола, Тамаз был рад любому наследнику. Поэтому и решил жениться на молодой женщине.

Но так уж случилось, что они совсем не сошлись характерами. Мягкий и безвольный Тамаз, решительная, но дурная и оголтелая Лиля. Тамаз был рассудительным, Лиля вообще не задумывалась о том, что случится завтра. Но они поженились и жили. Лиля без конца устраивала скандалы, «концерты», как называл их муж, хотела то новых ворот, то новой летней кухни. Тамаз хотел спокойной жизни и наследников, которые никак не появлялись. Лиля оказалась прогрессивной женщиной. Когда Тамаз посетовал, что жена никак не забеременеет, она отправила его в город на обследование. Пусть сам проверится, а потом ее обвиняет. После поездки в город Тамаз изменился. Стал совсем больным и немощным. Аппарат Илизарова сняли, но он все так же передвигался на костылях, потом на одном, а потом ходил, опираясь на палку. Лиля же скакала козой, рассказывая всем, как ее муж оказался бессилен по мужской части. Она это узнала еще давно. Поэтому не хотела выходить за него замуж. Чутье подсказывало.

Тамаз таял на глазах. Уже соседки приходили и пытались поговорить с Лилей – беспокоится ли она за мужа? Совсем нет. Почему такой неухоженный ходит? Разве ей не видно, что ему совсем плохо?

Пока соседи беспокоились о здоровье Тамаза, Лиля вдруг заболела. Долго кашляла. Думала, ее муж заразил. Умерла внезапно. Даже врача не успели вызвать. Вечером принесла Тамазу чай, ушла к себе в комнату – они давно спали в разных, Лиля настояла. Не хотела просыпаться среди ночи из-за мужа и его походов в туалет, кашлянья. Тамаз проснулся утром, встал и вышел на летнюю кухню. Там было светло и хорошо. Просто удивительно, как давно он этого не замечал. Тамаз пошел в курятник и взял свежие яйца. Стоял и смотрел, как они румянятся на сковородке. Ему было хорошо. Сожалел лишь о том, что не мог приготовить завтрак для своих детей, которые так и не родились. Но хотя бы мог порадовать жену. Он принес яичницу в комнату Лили. И тогда понял, что яичница ей уже не потребуется. Позже врач сказал, что Лиля умерла еще ночью. Так бывает.

– Это я виноват? Я ее заразил? – спросил Тамаз.

– Нет, дело не в простуде. Тромб оторвался или сердце не выдержало. Надо вскрытие делать, чтобы узнать точно, – ответил врач.

Тамаз от вскрытия отказался. Умерла. Уже ничего не попишешь.

Лилю похоронили, и почти сразу же соседки стали искать Тамазу новую жену. Неправильно, что мужчина живет один, без заботы, без пригляда. Находились достойные вдовы, даже молодые девушки из бедных семей. Но Тамаз ото всех отказался. Сказал, что пока не готов. Ему нужно оплакать жену, пережить горе. И это показало его достойным человеком. Другой бы не стал оплакивать Лилю. Очень неприятная была женщина, хотя так и не следует говорить о покойных. Но Тамаз никому бы не признался, что просто боялся еще раз жениться. А вдруг случится как с Лилей? Она ведь до свадьбы была такая робкая, такая нежная, слова поперек от нее не услышишь. Только кивала и со всем соглашалась. Смотрела на Тамаза снизу вверх, говорила, что самая счастливая женщина на свете, раз он ее замуж решил взять. А потом… Вдруг с новой женой так же будет? Поначалу они все робкие и нежные, а потом проявляют свой характер. Нет, Тамаз еще одну Лилю бы не выдержал. Так что всем сватам говорил искренне – пока не готов. Пусть время пройдет. Это звучало убедительно.

Но, опять же, никому на свете Тамаз не признался бы, что Лиля приходит к нему во снах. Каждую ночь. И все спрашивает, нашли уже ему новую невесту или еще подыскивают? Обещала наслать на него проклятия с того света, самые страшные, если все-таки нашли. Обещала извести и его, и его новую жену. Тамаз просыпался в горячечном поту. Никакие снотворные отвары не помогали. То есть уснуть помогали, но не избавляли от приходящей в кошмарах Лили. Сны были настолько яркие и реалистичные, что Тамаз уже не понимал, где сон, а где явь. Ему казалось, что Лиля не просто сон, а привидение, дух, который бродит по дому, бьет тарелки, прячет его любимую чашку. Вот стояла вчера на столе, а сегодня исчезла. Тамаз готов был поклясться, что слышит шаги в комнате жены. Он так и не заставил себя избавиться от ее вещей и был абсолютно уверен – жена приходит в свою комнату, расчесывается, перекладывает расческу или гребень, открывает шкатулку с драгоценностями. Тамаз ведь твердо помнил, что расческа лежала на тумбочке. Как она оказалась на столе? А шкатулка была закрыта, а теперь открыта. Он не знал, как жить дальше, а посоветоваться было не с кем. Как в таком признаться? Его сочтут сумасшедшим. Может, пожалеют, решив, что помешался от горя. Но тоже стыдно. Обычно женщины после смерти мужей страдали нервными расстройствами, могли рассудком помутиться, но с мужчинами такого не случалось. Мужчины не страдали после смерти жен. А если и находились такие, то они, как и Тамаз, тоже молчали.

Лиля продолжала приходить. Тамаз клялся ей, что не планирует жениться, никого у него нет. Лиля отвечала, что сразу узнает, если он передумает и найдет себе женщину, даже любовницу, и отомстит всем. Тогда Тамаз решил не спать. Пил кофе, занимал себя делами – перестроил сарай, побелил летнюю кухню, поменял пол. То, о чем Лиля много раз его просила, а он не сделал. Работал по ночам. До тех пор, пока соседи не начали возмущаться – мол, все понимают, Тамаз вдовцом остался, но сколько можно страдать-то? Невозможно же спать под стук его молотка. Соседка – Лиана – пришла ночью и вырвала из рук Тамаза молоток, а пилу чуть ли не пополам разломила. Потом увидела турки с кофе и чашки. Догадалась, что дела плохи. Разбудила мужа, а тот уже отвез соседа в город, в больницу.

Врачи сказали – сильное истощение, бессонница, тревожное состояние. Тамазу ставили капельницы, давали успокоительное. Через неделю выписали. Он говорил, что чувствует себя намного лучше. Во всяком случае, пилить и строгать по ночам перестал. Наоборот, ложился спать раньше, вставал на рассвете. Лиана как раз кормила грудью младшего сына и видела, как Тамаз выходит во двор. Но все равно с ним что-то было не так. Лиана, прижимая сына к плечу, похлопывая по спинке, чтобы отрыгнул молоко, качала головой – совсем с ума сошел. Было бы по кому страдать. Поди пойми этих мужчин. Ладно бы Лиля была хорошей женщиной, так нет же. Добрым словом ее никто не мог вспомнить. Соседкой была плохой: если дети забегали на ее участок или в огород, сразу скандал устраивала. Кто когда на детей сердился? Никто. Только Лиля. Своих детей не родила, а чужих терпеть не могла. Лиана вспомнила, как Лиля ей, да и всему селу сообщила, что это именно Тамаз не может иметь детей. Врачи в городе подтвердили – очень слабый он, семя его пустое. Лиана опять покачала головой, перекладывая сына в колыбель. Может, и так. А может, и нет. Вон ей тоже говорили, что родить не сможет, загиб какой-то, а уже четвертого ребенка грудью кормит. Лиана каждый день собиралась зайти к Тамазу по-соседски и поговорить. Узнать, что тревожит. Но своих забот хватало. Только каждое утро, на рассвете, кормя сына грудью и видя, как Тамаз выходит во двор, опять давала себе слово – завтра же зайти. Напечь пироги, приготовить лобио. Посмотреть, как живет сосед. Хороший ведь человек, добрый. Не повезло ему с женой, так что теперь, крест на себе ставить? Да где такое видано, чтоб мужчина один оставался?

Тамаз же ни за что бы не признался Лиане или кому-либо еще, что разработал другой план. Раз он не мог договориться с покойной женой, решил ее убить. Во сне, конечно же. И каждый день ложился спать пораньше, чтобы уже, наконец, избавиться от призрака, от своего кошмара или как там это называется. Тамаз не верил в потусторонние силы, мистику, гадалок и все наговоры, обряды, заговоры. Просто хотел спокойно спать и не видеть во сне покойную жену.

В один из вечеров он положил под подушку нож, чтобы во сне зарезать Лилю. Когда ему это практически удалось – уже подошел, чтобы воткнуть нож, как у соседей закричал петух, и Тамаз проснулся. В тот момент ему хотелось зарезать соседского петуха, но вряд ли бы он смог объяснить этот поступок Лиане. Так что на следующую ночь снова положил нож под подушку. И снова повторился тот же сон, в тех же деталях – он уже подходил к жене, чтобы воткнуть нож ей под грудь, и снова просыпался. Теперь от плача младенца. Лиана быстро успокоила сына, Тамаз пытался снова уснуть, но тут раскричался петух.

Тогда Тамаз решил, что нужно другое средство – не нож. И стал ложиться спать, положив под руку запасную подушку. Во сне он решил задушить покойную супругу. Но опять все пошло не так. То подушка не находилась, то Лиля стояла и не хотела ложиться в кровать. Тамаз промучился несколько ночей, пока не отказался от этого инструмента. Веревка, на которой он решил повесить Лилю, тоже не принесла результата. Он сам чуть не задохнулся, запутавшись в постели. Проснулся оттого, что его душит Лиля, а не он ее.

Тамаз совсем измучился. А Лиана, увидев его в очередной раз на рассвете, уложив сына, пошла на летнюю кухню и поставила тесто на пироги, замочила фасоль. И уже днем пришла с едой к соседу.

– Что тебя беспокоит? – спросила она.

– Лиля. Она ко мне во сне приходит. Говорит, следит за мной. Чтобы я снова не женился. Ведь это я должен был первым умереть, а не она. Я очень устал, ничего не могу с ней поделать. Приходит, вещи двигает, кружку мою спрятала, так и не могу найти. Я ее слышу днем и вижу ночью во сне. Это нормально? – Тамаз сам от себя не ожидал, что сможет вот так просто признаться соседке. Наверное, действительно устал. Измучился кошмарами, бессонницей. А тут, наконец, поел домашней еды, и его начало клонить в сон. – Лиана, что мне делать? Я сумасшедший?

– Нет, Тамаз. Тебе надо поспать. Ты решил разобраться с женщиной, пусть и с покойницей. Зачем тебе? Ты же мужчина. С Лилей должна разобраться другая женщина. Они скорее договорятся, – ответила Лиана.

– Мне нужно жениться? – спросил Тамаз, уже проваливаясь в сон.

– Конечно. И детей родить обязательно. Какой дом без детей? – ласково ответила Лиана. – Ты поспи сейчас. Проснешься, все устроится.

Так и вышло. Пока Тамаз спал – Лиана подсыпала в чай успокоительный отвар, – она созвала совет, совещание всех свах в округе. Главное требование к невесте было одно – не быть похожей на Лилю. Что оказалось, в сущности, совсем нетрудно. Когда Тамаз проснулся, Лиана напоила его кофе и повела в свой дом. Так, заглянуть по-соседски. Там уже сидела Карина. Тамаз сразу обо всем догадался и замахал руками.

– Она ее изведет! Когда узнает, что Карина моложе на десять лет, точно изведет! Не хочу, чтобы другие пострадали.

– Пусть женщины сами разберутся, – ласково заметила Лиана.

Свадьбу сыграли быстро. Тамаз ждал, что Карина станет как Лиля, покажет свое истинное лицо, но она оказалась ровно такой, какой он запомнил ее с первой встречи: ласковой, нежной, рассудительной. Карина переехала в дом Тамаза, хотя он предупреждал, что ее напугает призрак бывшей жены и он сам, когда уснет. Карина же твердой рукой вынесла все вещи Лили и отнесла в сарай. А потом легла рядом с Тамазом и обняла его. Он впервые за долгие годы спал спокойно. И еще одну ночь, и следующую. Лиля больше не приходила к нему во снах, но он все равно тревожился за Карину – как она себя чувствует, как ее настроение? Жена смеялась – ей достался не просто заботливый муж, а мужчина, каких на свете не бывает. Когда она сообщила Тамазу, что ждет ребенка, он не поверил. Но пришлось. Больше всех радовалась Лиана. Она ведь догадывалась, что Лиля своим злым языком наговорила на мужа напраслину. Или просто так сошлись звезды, что именно Карина подошла Тамазу.

– Ты договорилась с Лилей? – спросил однажды муж у молодой жены.

– О чем? Она меня не беспокоила, – ответила ласково Карина. Но Тамаз понял – Лиана была права. Женщины быстрее разберутся. И был бесконечно благодарен жене за свою новую жизнь. Карина же всем признавалась, что никогда о таком муже даже не мечтала. Чтобы благодарил каждое утро просто за то, что она рядом. Спит с ним в одной кровати и отгоняет все кошмары своим присутствием. Тамаз действительно так делал – целовал и благодарил. А когда родился их с Кариной первенец, сидел на террасе и под крики петуха укачивал ребенка, чтобы молодая мать могла отдохнуть и выспаться. Петух старался кричать тише, чтобы отец его не зарезал, если тот разбудит Карину. Так Тамаз обещал петуху каждое утро.

Страсти по Шекспиру

В одной деревне жила девушка. Офа, Офелия. Она была достаточно миловидна, добросердечна и хорошо воспитана. Только одна проблема – совершенно не приспособленная к хозяйству, что стало настоящей драмой для всей ее семьи. И мать, и тети, и уж тем более бабушки и прабабушки Офы слыли великолепными хозяйками – и дом держали, и готовили, и огород всегда в порядке, и курятник самый чистый. Офу воспитывали, как всех девочек в селе, с детства приучая помогать матери. Но бедная тетя Мадина заламывала руки, когда видела, как дочь подметает двор или собирает клубнику на огороде. Двор так и оставался в листьях, а Офа сидела на лавочке и любовалась. Говорила, что не смогла смести в кучу такую красоту. А клубнику собирала вместе с листьями и приносила букет. Опять восторгалась, что с листьями особенно красиво получается. Тетя Мадина тихо вздыхала. Чего только она не придумывала – показывала сто раз, ругала, хвалила, подбадривала, снова показывала, но Офа даже полы помыть толком не могла. Опять застывала, разглядывая узоры на полу. Из окна падал свет, и на полу появлялась радуга. Офа улыбалась и хлопала в ладоши. Наотрез отказывалась смывать. Разливала ведро, распахивала настежь окно и ждала, когда солнце осветит пол новыми узорами. Вот как ее, такую полоумную, замуж выдавать?

Но и этого было мало. Тетя Мадина смотрела на свою единственную дочь, такую милую, послушную, всегда вежливую и приветливую, и не понимала, как девочке могли достаться такие руки, что лучше их за спиной связать, чтобы Офа ничего не трогала. Для собственной же безопасности.

Вот отправишь ее в курятник цыплят накормить, а Офа забудет щеколду закрыть. Потом по всему двору бегай, загоняй цыплят обратно. Отправишь яйца собрать, так хорошо, если половину принесет, остальное разобьет. Спрашиваешь, как так случилось? Пожимает плечами. Случайно. Не помнила, как яйцо уронила. Попросишь чайник на печку поставить подогреть, так спасибо, что пожар не устроила. На одну конфорку Офа чайник поставила, а на вторую, поменьше, прихватку положила и ушла. Хорошо, тетя Мадина зашла, почувствовав запах дыма. Спрашиваешь, как так случилось? Пожимает плечами. Не помнит. Случайно. Хорошо, но печку-то можно растопить? Даже маленькие дети умеют дрова подбрасывать, следить за огнем. Ничего ведь сложного. И тут Офа чуть всю семью не угробила. Все сделала как положено, огонь занялся, поленья Офа положила как нужно. Только забыла открыть заглушку в трубе. Ну ведь даже младенцы знают, что заглушка – первое дело в печи. Не откроешь – угоришь. Хорошо, тетя Мадина все время настороже была, на минуту не могла расслабиться. Пошла проверять за Офой, и на тебе опять…

Тетя Мадина никогда не жаловалась на дочь. Да и как пожалуешься, все и так все знают. И кто виноват, что такая дочь растет? Мать, конечно. Значит, плохо воспитывала. К счастью, у тети Мадины помимо дочери было еще три старших сына. Офа самая младшая. И никто не смел упрекнуть тетю Мадину в том, что она плохо воспитывает детей. Сыновья все умницы, каждый по-своему. Старший в институте учился, решил врачом стать, средний в училище, ему с деревом нравилось работать. А младший и пел, и танцевал, и такой красивый мальчик, что одна радость на него смотреть – редко кому такая красота достается.

Так что тетю Мадину не осуждали, а, скорее, жалели. Уверяли, что Офа «израстется», повзрослеет и всему научится. Тетя Мадина знала, что такого не будет, но все еще пыталась найти хоть какой-то талант у дочери. Ведь бывает, что девушка не любит гладить или полы мыть, зато с удовольствием на кухне возится. Но Офа и тут не проявляла особых способностей. Да, тетя Мадина за сердце хваталась, когда дочь за нож бралась. Боялась, что дочь себе полруки отсечет, пока будет помидор нарезать или огурец чистить. На огород ее посылать – тоже бестолковое задание. Офа забывала, зачем ее отправили, садилась на лавочку и задумывалась. Могла целый час просидеть, глядя куда-то вдаль, и не заметить, как время прошло. Она, кажется, жила в своем мире, в котором не было времени, хозяйственных забот и прочих женских задач. Например, выйти замуж. Тетя Мадина понимала, что жениха будет найти не просто сложно, а практически невозможно.

В селе жителям часто давали прозвища. Офелию прозвали «тридцать три несчастья». Так ее тетя Мадина называла. Позже прозвище сократилось до «Офа тридцать три». Обидно, конечно, учитывая, что младшего брата Офелии звали «красавчик Аслан», среднего – «мастер Алан», а старшего «доктор Алик». И только так.

Офе, казалось, и дела не было до своей судьбы, обещающей стать несчастливой. Женихи не сватались, в отличие от нескончаемого потока невест, готовых составить партию любому из сыновей тети Мадины. Та же не оставляла попыток устроить личную жизнь любимой дочери и тайно отправляла, так сказать, «запросы» в другие села, где не знали про Офу и ее тридцать три несчастья. Наконец сарафанное радио принесло счастливую весть – живет в другом селе мужчина, Летти, по прозвищу «без ума головы». И он точно подойдет Офе. Если не он, то никто больше.

Тетя Мадина сначала обрадовалась, а потом обеспокоилась – почему такое прозвище? Мужчина безумный? С головой не все в порядке? Но тут сватья, принесшая весть, опять то ли обрадовала, то ли расстроила. Летти зарабатывает тем, что чинит то, что не могут починить мужья. Очень прилично зарабатывает, надо признать. Заказов много, Летти часто зовут. И вот когда он возится с проводкой, или замком, или еще чем, часто повторяет про тех, кто это сделал: «Без ума головы». Вот и к нему прицепилось. А так мужчина такой хороший, что некоторые мужья его ревнуют к женам, а потом благодарят.

Тетя Мадина нахмурилась – никак не могла взять в толк, что за профессия у этого Летти? Что он делает такого, чего мужья не могут? Какая сложность замок починить?

– Ну, не у всех такие мужья, как у тебя, – обиженно заметила сватья, – у некоторых как твоя Офа. А у некоторых только обещают и ничего не делают. Или как твой доктор Алик, который все время на работе и так устает, что ему не до замков и проводки.

Тетя Мадина кивнула. Да, все правильно. Жаль, что в их селе не было такого умельца, как Летти. Муж и три сына у нее есть, а телевизионную антенну починить некому. Хоть сама лезь на крышу, которую, кстати, тоже давно стоило переложить. Если весной ливни пойдут, точно начнет течь. Уже три года об этом талдычит. Сейчас бы работу Летти назвали «муж на час», а тогда никак не называли. Просто звали этого человека сделать мелкий ремонт.

Летти все делал быстро и качественно. Брал за свои услуги умеренно. Никогда не рассказывал, где и что починил, чтобы достоинство хозяина дома не уронить. Заказов у него действительно хватало – все соседки чуть ли не график между собой согласовывали, кто когда Летти вызывает. В селе ведь все время что-то ломается, протекает, отваливается. То сетка на огороде прогниет, то пол на зимней кухне вздыбится, про ворота и замки лучше и не начинать рассказывать – то ливень, то жара и снова ливень. Все ржавеет, разбухает. Одно починишь, другое разваливается. Печь снова дымит, а стекло от ветра треснуло. Рама давно на честном слове держится. А у мужа то важные дела, то гости, то он устал и не может.

– Если такой хороший человек, почему не женат? – спросила тетя Мадина у свахи. Все-таки ей было небезразлично, за кого отдавать единственную дочь. Пусть лучше старой девой останется, чем будет жить в страданиях, хоть и замужем.

– Странный он немного, – призналась сваха.

– И в чем странность? – уточнила тетя Мадина.

– Читает много, иногда целый день может сидеть и книгу читать. А еще рисует. Выйдет во двор и рисует дерево. Кто из мужчин будет дерево во дворе рисовать?

– Да, это необычно, – согласилась тетя Мадина, уже решив, что этот Летти точно подойдет ее Офе. Оба странные. Один рисует, другая горизонт рассматривает. Прекрасная пара может получиться.

– А этот Летти знает, что наша Офа, она как бы не про хозяйство? – Тетя Мадина не хотела никого обманывать и предпочитала быть честной.

– Нет, – призналась сваха.

– Тогда пусть сначала узнает, а потом решает, – ответила тетя Мадина.

Сваха поступила так, как потребовала заказчица, – рассказала про Офу и ее тридцать три несчастья. Но такой ответной реакции она точно не ожидала – Летти начал хохотать. Так, что остановиться не мог. Будто его изнутри кто-то щекотал. И самое удивительное – Летти тут же сообщил, что женится на Офе, когда пожелает ее семья. Хоть завтра. Сваха начала рассказывать, что Офа достаточно привлекательная девушка, и хотела показать фотографию, но Летти отмахнулся и заявил, что уже все решил. Ему не важно, как выглядит невеста. Сваха принялась рассказывать про семью, какая она достойная и уважаемая, но Летти снова отмахнулся. Не важно. Уже все решено. Давно.

– И кто решил? – уточнила из вежливости сваха, переживая за разум жениха. Она точно не хотела, чтобы ее репутация пострадала. Пусть Офа и была странной, но выдавать ее за безумца, который не хотел взглянуть даже на фотографию, она точно не собиралась.

– Шекспир, – ответил потенциальный жених.

Сваха кивнула, ничего не поняв. Ни святого, ни свахи или гадалки в их селах с таким именем не было. Да и в городе тоже. Но, вернувшись в село, сваха в деталях пересказала тете Мадине разговор. Особо подчеркнула, что Летти смеялся, будто его изнутри щекочут, на фотографию не посмотрел и сказал про какого-то Шекспира, который давно все решил. Сваха заметила, что может прозвище жениха все-таки соответствует действительности. Может, этот Летти точно без ума головы? Офа, конечно, тоже сложный вариант для замужества, но у свахи свои принципы. Она хочет, чтобы сосватанные ею пары жили счастливо. Может, тетя Мадина еще подумает? Зачем ей безумец в зятьях? А дети тогда какие родятся?

– А какое полное имя у Летти? – спросила, войдя в комнату, Офа.

– Кажется, Гамлет, а что? – не поняла сваха.

– Я выйду за него замуж, – заявила Офа. – У него хотя бы есть чувство юмора, и он начитан.

Она начала хохотать, будто ее щекотали.

Тетя Мадина и сваха посмотрели на нее с ужасом – они вообще ничего не поняли ни про юмор, ни про начитанность.

Офа закатила глаза и ушла.

– Кажется, они подходят друг другу, – заметила сваха, и тетя Мадина кивнула.

Свадьба прошла тихо и скромно. У Летти родственников не нашлось, а те, кто был, – разъехались по разным городам и не смогли приехать. Офа тоже настаивала на скромной свадьбе, только родные. И свадьба прошла как домашний ужин – очень душевно. Приехали братья, и Летти им всем понравился.

– Почему сразу согласилась? – спросила тетя Мадина у дочери. – Ты не обязана выходить замуж. Никто не заставляет. Если не хочешь, можешь хоть сейчас отказаться. Не делай этого ради семьи. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Мам, это Шекспир, – ответила Офа и снова начала хохотать. Мадина поняла, что ничего не понимает. Кто такой Шекспир, при чем здесь ее дочь и почему она смеется. – Он Гамлет, а я Офелия, понимаешь? Персонажи Шекспира. Его назвали Гамлетом, а меня Офелией. Разве это не странно? Очень смешно, что мы встретились.

– Мне нравилось имя Офелия, – растерянно призналась Мадина. – Хотелось назвать тебя необычно, не как все.

– Спасибо, что не назвала Джульеттой. Тогда бы пришлось искать Ромео. Ты же помнишь, в моем классе было еще две Джульетты.

– Да, а у соседей собака Джулька. Мне нравилось это имя, но я не хотела, чтобы тебя звали Джулькой, – рассмеялась тетя Мадина.

– Летти – правда красиво звучит? – восторженно заметила Офа. – Как я сама сразу не догадалась? Бетти – это ведь Альберт, а Летти – Гамлет.

Офа переехала в дом к мужу, и бедная тетя Мадина каждый день ждала, что муж отправит никчемную жену домой. Но сваха да и все соседи в один голос твердили, что молодые живут так хорошо, что даже завидовать им стыдно. Счастливы, любят друг друга. Бывает же такое в жизни. У Офы обнаружился особый дар – она чувствовала растения и цветы, ничего в них не понимая. Интуитивно. Могла воткнуть сухую палку в землю, и та зацветала, а рядом еще две. Посадить абрикосовую косточку, и она прорастала. В родном доме Офа не могла сажать или сеять, все было устроено до нее – и сад, и огород, и палисадник. А Летти дал ей полную свободу.

Как-то Офа призналась мужу, что не хочет сажать картошку. До ужаса боится колорадского жука, которого ей приходилось собирать в консервную банку с керосином. Так плохо становилось, что прямо на грядке могла в обморок упасть. Летти пожал плечами – не хочешь, не сажай. Посади что захочешь. И Офа посадила капусту. Тут соседки немного насторожились – никто никогда не сажал капусту в огороде. Ни в этом селе, ни в других. Да и зачем капуста в таких количествах? А если своей картошки не будет, что, на базар за ней ехать? Так это вроде как позор. Никто картошку на базаре не покупает. Только редкие городские, если мимо проезжают. Капуста, она же не сытная. Ну, голубцы завернуть, ну на зиму засолить. Так все равно сыт не будешь. Ладно бы свеклу еще посадить, так там хоть ботва на пироги пойдет. А капуста никогда не урождалась. Климат не тот, влаги мало. Соседки убеждали Офу подумать, но та кивала и улыбалась. Точно умалишенная. Как и Летти, который тоже ходил и улыбался. Иногда соседи видели, как они вдвоем сидят во дворе. Летти рисует свою жену, а та позирует. Сидит, стараясь не двигаться. Как женщина может не двигаться, когда столько дел во дворе и по дому? А ей будто все равно. И ему. Оба счастливы.

В тот год колорадский жук совсем расплодился, просто полчища в каждом огороде. Картошка уродилась или мелкой, или уже изъеденной. Половину клубня приходилось обрезать, чтобы хоть на суп сгодилась. На пироги – точно нет. А у Офы капуста – листик к листику, крупная, хрумкая. Хоть на голубцы, хоть на засолку. Тетя Мадина приехала, забрала урожай и такую закрутку сделала, что из двух сел к ней приезжали за банками, на базар не пришлось идти продавать. Капуста тети Мадины была сладковатой, кисловатой, с морковкой. Под араку – самая та закуска. Соседки пожимали плечами. Бывает, год на год не приходится. Случайное совпадение.

На следующий год Офа призналась мужу, что боится кур и цыплят, не может их кормить, с детства страх испытывает. И гусей тоже боится. Ее в детстве гусь ущипнул, так с тех пор она к ним даже приближаться не хочет. Летти пожал плечами и раздал весь курятник по соседям. От гусей тоже избавился. Соседки покрутили пальцем у виска. Ладно капуста вместо картошки, но кто в здравом уме от курей избавляется? Разве яйца не нужны? Не на базаре же покупать. Это же совсем позор, если на базаре и нет своих. Но Летти отдал птиц в добрые руки и сказал жене, что может делать с бывшим курятником все что захочет. Офа счастливо улыбнулась. Она снесла сетку и засыпала курятник свежей землей. Избавилась от сарая с насестами, где спали куры, и ящиков для несушек. Землю заказывала несколько раз, соседки сбились со счета. Потом сеяла какую-то траву. Ладно бы в палисаднике возилась – все-таки гордость каждой хозяйки. О палисадниках особенно пеклись. Но Офе было на него наплевать – он зарастал сорняками, пока она возилась с бывшим курятником. И надо же такому случиться, что вдруг на это село и на другие соседние напала болезнь – куры подыхали целыми курятниками. Цыплята не выживали. Какой-то неизлечимый вирус. Выживших курей тоже требовали убить и ни в коем случае не использовать для еды. А зачем тогда куры, если не для еды. Яйца тоже считались зараженными и непригодными для пищи.

В этот же год случился страшный пожар на заводе по переработке кукурузы. Его потушили так быстро, как смогли, учитывая, что в селе не было пожарной станции, да и никаких огнетушителей. Только вода в ведрах и песок. Так что сгорел не только завод, но и окрестные земли. Погода в тот год стояла сухая, дождя давно не было. Огонь разметало мгновенно, все вспыхивало разом и безнадежно. Рядом с заводом всегда были поля, где росли ромашка, чабрец, другие травы. Туда ходили собирать цветы, чтобы засушить на зиму – на чай, на настойки. Все было выжжено. А бывший курятник Летти зацвел ромашкой, такими крупными цветками, каких никто никогда не видел. Чабрец цвел так, будто почувствовал себя розой. Липа, которую Офа посадила, кажется, случайно, вдруг зацвела и несла такой аромат, что соседки задыхались от зависти. Как такое вообще возможно? Чтобы все цвело так быстро и пышно? Офа улыбалась и всех пускала в бывший курятник собрать ромашку на настойки и чабрец и липу на чай. Сама ничего не сушила, не морозила, не собирала. Соседки спрашивали, почему не запасается?

– Мне нравится, когда все цветет, – отвечала Офа и опять улыбалась.

Соседки пожимали плечами. Точно два сапога пара – что Офа, что Летти. Полоумные. Радуются не пойми чему. Раздают запасы даром. А могли бы заработать.

– Кто зарабатывает на цветах? – спрашивала Офа соседок, пытавшихся наставить ее на путь истинный. Ромашку и чабрец можно продавать. Даже семечки продают, и все покупают. Раз у нее растет, можно во дворе продажу организовать или прямо на дороге. Зачем задарма-то раздавать?

– Разве вам не нужно? – удивлялась Офа, обращаясь к соседке, которая полоскала рот ромашкой от стоматита.

– Или вам не нужно? – обращалась она к другой. Та могла уснуть только после настойки чабреца. – Мне с вас тоже деньги брать?

Соседки в один голос твердили, что счастье пришло в их село с появлением Офы. Такая молодая, но такая разумная женщина. Какие тридцать три несчастья? Это тридцать три счастья! Нужно делать то, что делает Офа, и тогда можно все бедствия пережить. Очень умная и мудрая девушка. И правильно, что Летти ее слушает. Поэтому живет счастливо.

Да, Офа родила двух мальчиков-близнецов, похожих на Летти как две капли воды. Роды были тяжелыми, больше Офа рожать не могла. Но как же Летти был счастлив. И как она была счастлива. Летти кормил мальчиков из бутылочки, пеленал, купал и укладывал. Соседки говорили, что они точно друг другу подходят – Офа сидела во дворе и рисовала лежащих в люльке детей. Летти качал люльку и улыбался.

Наблюдения и зарисовки Стамбул

Мы ехали из аэропорта в снятые на четыре дня апартаменты. Хозяин квартиры просил позвонить за полчаса до приезда, чтобы успеть подойти и нас встретить. Таксист – возраста моего мужа – не говорил по-английски. Мой муж, владеющий пятью языками, клял себя за то, что не выучил турецкий. Они общались через электронного переводчика с искусственным интеллектом, который не мог уловить все нюансы. Да еще плохо слышал и не сразу включился – таксист тыкал на кнопки, что-то бурчал, снова тыкал. Кажется, он был из тех пользователей, которые хотят смахнуть крошку с телефона и случайно заказывают трактор. Таксист ругался на телефон, на переводчика, который никак не желал подключаться. Муж тяжело вздыхал.

Таксист, наконец, справился с переводчиком. Муж, наклонившись над телефоном, на идеальном английском произнес, что ему нужно позвонить за полчаса до приезда, и хотел узнать, сколько продлится поездка. Переводчик переводил что-то другое. Таксист не понимал. Он пытался тыкать в навигатор, показывая время поездки, но навигатор, как это часто с ним случается, тоже менял показания – то нам ехать сорок минут, то час сорок. Таксист сам был в шоке. Ему позвонила, судя по интонации, жена и, скорее всего, попросила сообщить, когда он приедет на ужин. И, вероятно, тоже велела дать знать за полчаса. Так что таксист и мой супруг оказались в похожей ситуации. Нам хотелось побыстрее заселиться и не заставлять хозяина ждать и пожелать таксисту умереть своей смертью, а не от скалки жены, если он опоздает на ужин.

– Говорите громче! – попросила женщина-переводчик-искусственный-интеллект-программа в телефоне.

Надо сказать, мой муж говорит не просто тихо, а очень тихо. Я привыкла читать по губам. Но у меня большой стаж семейной жизни, и я понимаю, что он говорит, даже если вижу половину лица или если он решил зевнуть и прикрыть рот ладонью. А вот искусственная переводчица такими навыками не владела. И переводила какую-то белиберду. Это я так решила, глядя на лицо таксиста. Он смотрел то на телефон, то на моего супруга и не понимал, у кого сломалась матрица. Потом он что-то произносил уточняющее, стараясь говорить прямо в телефон, но переводчица кричала и на него:

– Говорите громче! Я вас не понимаю! Повторите фразу!

После этого звонила жена и, вероятно, напоминала про ужин. Кажется, уже у таксиста сломалась матрица. Он забыл, что ужин не дома, а в ресторане, куда приглашены другие родственники. А по какому случаю, забыл. Это я поняла без всякого переводчика. Пыталась ему помочь – годовщина свадьбы, день рождения первенца, день рождения жены, юбилей тещи. Но переводчица переводила явно не то, что я говорила, а несла какую-то чушь.

В какой-то момент мужу надоело общаться с программой, и он позвонил хозяину и сообщил, что не знает точно, во сколько мы приедем. Но мы в пути. И пробок вроде как нет. В этот самый момент, когда мы въехали в центр города, возникла пробка и пошел снег – огромными хлопьями. Я такие никогда не видела. Сверху открывался невероятный вид – башня в хлопьях снега. У таксиста зазвонил телефон, но он не ответил – вышел, чтобы сфотографировать башню, снег, виды. Кажется, он давно не был в центральной части города. Возможно, никогда. На встречу с родственниками точно не спешил. Ему было хорошо под снегом. С этими невероятными видами. В телефоне кричала жена, а электронная девушка предлагала выбрать более короткий маршрут, который она нашла. Зависшая переводчица отвисла и сообщила, что теперь ей слишком громко и все должны говорить тише, чтобы она могла перевести. А еще – желательно – по очереди. Но ее пожелание никто не услышал. Мой муж тоже вылез из такси и встал рядом с водителем, чтобы сфотографировать снег, башню, виды, нахохлившуюся чайку на козырьке дома. Тут запел муэдзин, призывая к вечерней молитве. И все замерли, застыли, заслушались. Машины не гудели, заставляя соседние автомобили двинуться вперед. Мимо прошла кошка, еще одна. Дочь выскочила, чтобы сфотографировать кошек. Я осталась сидеть в машине. Смотрела, как хлопьями, похожими на крылья бабочек, падает снег. Он залепил все ветровое стекло. Хотела включить обогреватель стекол, но вспомнила, что я турист, пассажир, машина не моя. И мне не нужно об этом беспокоиться. А можно сидеть, смотреть на разлапистые снежинки и слушать муэдзина. У него был красивый голос. Где-то поблизости отзывался другой, они перекликались. Все остальные дни я просыпалась ровно в шесть двадцать четыре утра, когда муэдзин призывал к утренней молитве, и засыпала ровно в шесть двадцать восемь, когда молитва заканчивалась.

А в тот вечер мы все-таки доехали до старого дома, которому, если верить хозяину, было уже сто пятьдесят лет. Таксист затормозил, поставив машину на ручной тормоз, но я бы не гарантировала, что машина удержится на таком крутом склоне. В тот момент я отчетливо вспомнила, как сто лет назад сдавала на права и нужно было затормозить на эстакаде, поставив машину на ручной тормоз. Я сдала с третьего раза – меня начинало подташнивать. Наш водитель, кажется, тоже страдал слабым вестибулярным аппаратом. С болью во взгляде он посмотрел на моего мужа и что-то произнес. Муж склонился к телефону, чтобы спросить у переводчицы, что случилось, но переводить пришлось мне. Я прекрасно все поняла без всякого перевода и показала таксисту, чтобы он проехал дальше, где начиналась ровная дорога. Сидеть под наклоном, вверх ногами то еще удовольствие, если вы не готовитесь лететь в космос. Потом мы с таксистом облюбовали общественную урну в закутке переулков и пытались справиться с гравитацией и нашими слабыми вестибулярными аппаратами. Таксист вежливо открывал мне крышку мусорного бака, когда я чувствовала очередной рвотный позыв. Я предложила ему воду – всегда беру дополнительную бутылку на всякий случай. А еще шоколадку и мятные конфеты. Мы с таксистом постояли, попили водички, снова поборолись с гравитацией, заели все конфетами. Потом таксист таскал наверх наши чемоданы. Я сидела на ступеньках перед дверью и пыталась глубоко дышать носом.

Хозяин квартиры спрашивал, почему мы задержались. Жена таксиста интересовалась, когда он, наконец, доедет до ресторана. Переводчица опять просила говорить громче, четче и повторить фразу. Но ей никто не ответил. Муж с таксистом опять застыли на лестнице и фотографировали виды.

Таксист сказал, что такой снег он видел только в детстве. Кажется, муж его понял без переводчика и ответил, что в его детстве снег скрипел под ногами, лежали огромные сугробы, даже в марте. Теперь такого нет. Скользко, противно, нет солнца. Таксист кивнул. Он тоже страдает, когда нет солнца. В последние дни ливень стоит стеной и не прекращается. В его детстве тоже были ливни, но короткие, хоть и сильные. А сейчас муторные, долгие, беспросветные.

Муж сказал, что в мае были теплые ливни, а сейчас или совсем никаких, или ледяные. Таксист сказал, что его отец купался уже в апреле, а ему и в мае холодно заходить в море.

Муж ответил, что его отец купался в реке до ноября и тоже открывал сезон в мае, когда вода совсем ледяная. Теперь там, где купался отец, нельзя погружаться в воду. Запрет. Таксист сказал, что его отец никогда не болел, даже простудой не страдал, был здоровым, поджарым, а умер в шестьдесят семь лет.

Мой муж ответил, что тоже рано потерял отца. Мать смогла его пережить на несколько месяцев и ушла следом. Таксист сказал, что его мама тоже умерла спустя год после отца. Они прожили вместе больше тридцати лет, и мама не знала, как жить одной.

Таксист спросил, зачем мы приехали в Стамбул. Муж ответил, чтобы повидать сына.

В этот момент на лестнице появился наш сын. Он приехал из другого аэропорта, на автобусе. Мы с дочерью выскочили из машины и кинулись к нему. Я плакала, дочь тоже. Он пытался нас обнять. Совсем взрослый, но такой еще ребенок. Лохматый, промокший под дождем и снегом. Похудевший, осунувшийся.

У меня защемило сердце. Муж кинулся к нам, и мы так еще долго стояли, обнявшись. Хозяин квартиры, твердивший, что опаздывает, замолчал. Таксист выключил телефон вместе с переводчиком. А мы никак не могли отлепиться друг от друга.

Когда речь заходит о главных чувствах, переводчик не требуется. И никаких объяснений тоже.

Шиномонтаж

Я туда езжу уже лет десять. Столько же там работает Ваха, раньше шины менял, теперь начальник, и Натали, как он ее называет. Натали, то есть Наташе, сильно за сорок. Начинала официанткой, теперь сидит за кассой, но это только с виду. На самом деле она управляющая. Ее побаиваются все, кроме Вахи. Когда он в чем-то виноват, целует ей руки. Клиенты меняются, а Ваха с Наташей остаются. Как и я. Мне было приятно, когда Ваха меня узнавал и вытаскивал из живой очереди на шиномонтаж. Отправлял машину на мойку, даже если я не просила, потому что там тоже очередь.

– Как резина? Еще сезон продержится? – спрашивала я.

– О, считай, что эта резина – твой новый муж! Такой же свежий!

И мне становилось спокойно. Если Ваха говорил, что еще год точно проезжу, значит, так и будет.

Ваха всегда хохотал, он был легким. Смеялся, рассказывая, как мою машину отмывали от рвоты – сына, тогда еще маленького, регулярно тошнило, и Ваха мог по рвоте рассказать, что запрещенного съел мой ребенок. Сын был в шоке и, кажется, считал меня ведьмой, которая все всегда знает. Ваха заливался смехом, найдя лифчик на заднем сиденье машины. Мой собственный. Вылезла косточка, и я предпочла избавиться от лифчика, чтобы не получить травму легкого. Ваха, зная, что я говорю правду, тем не менее вселял в меня уверенность: я – роковая женщина, способная на страсти.

Я отдавала ему ключи от машины, чтобы он сам загнал ее на рельсы шиномонтажа.

– Ой, ты сейчас прямо как настоящая женщина! – восклицал Ваха.

Я сдавала права на механике. В те годы, когда заезд на эстакаду и съезд с остановками были обязательными элементами. Но именно этого «упражнения» всегда и боялась. Ваха, видимо, это чувствовал, поэтому всегда на свой привычный манер хохотал, когда я пугливо отдавала ему ключи.

Наташа за эти годы видела меня разной. Никогда ни о чем не спрашивала. Но неожиданно передо мной на столе всегда появлялась чашка кофе или тарелка с супом. И это было именно то, что нужно в тот самый момент. Она же, быстро освоившись с приложениями и скидками, умудрялась сделать так, что моя мойка после шиномонтажа практически ничего не стоила. Она списывала бонусы, начисляла подарки и какие-то еще привилегии. И больше меня радовалась, когда скидка получалась значительной.

Сезон смены резины еще не наступил, ажиотажа не было. Мы поболтали с Вахой о погоде, недавнем неожиданном снегопаде. Наташа из брюнетки превратилась в блондинку, что ей очень шло. Она гоняла новую официантку и остальной персонал. Я была рада ее видеть.

– У тебя все хорошо, – бросив на меня взгляд, заметила она.

– По дереву постучите, – ответила я.

Тут же подбежал мужчина – средних лет. Кажется, он уже должен был пройти кризис среднего возраста, но немного застрял на смене резины.

– И еще кофе посчитайте. Какой у вас есть? А можно меню? А бизнес-ланч? А какие десерты? – спрашивал мужчина у новой официантки.

Наташа закатила глаза. Девушка что-то лепетала.

– Новенький, – сообщила Наташа мне.

Я вышла на террасу подышать. Именно на этом шиномонтаже-мойке мне всегда хорошо думалось. Приходили правильные решения. Мужчина из новеньких тут же начал кокетничать. Мне было бы приятно, если бы я не видела, как он до этого кокетничал с официанткой, клиенткой, которая перепугалась и отсела за другой столик, и Наташей. Даже Ваха открыл рот от такой наглости.

Наташа объявила в микрофон номера готовых машин. Мы опять столкнулись с мужчиной у стойки Наташи.

– А скидка есть? Должна быть! – восклицал мужчина.

– Да, у постоянных клиентов, – терпеливо объясняла Наташа.

– Моя жена тут постоянный клиент. Я могу воспользоваться ее скидкой? – настаивал новенький.

– Да, если она, как постоянный клиент, подтвердит свой статус, – ответила Наташа. – Давайте ей позвоним.

– Зачем ей звонить? Я ее муж!

– Хорошо, я вам верю, но у нас есть правила. Мы можем предоставить скидку членам семьи, но только с разрешения обладателя скидки, – ответила терпеливо Наташа. Кажется, она только сейчас придумала это правило.

– Звоните! – закричал мужчина.

Этот звонок слышали все в зале, Наташе даже не пришлось включать громкую связь.

– Что? Он хочет скидку? – кричал в трубке женский голос. – Не давайте! Он мой бывший муж! Мы развелись! Он мне должен алименты и еще хочет скидку? Совсем обнаглел? Не меняйте ему колеса! У него ноль на счету! Он расплачивается моей картой!

Наташа нажала отбой.

– Ваха, ты занес в систему проделанную работу? – спросила Наташа.

– Нет, не успел, только собирался! – ответил Ваха.

Мужчину отправили без смены резины, без мойки.

– Теперь он будет создавать проблемы на дорогах, – заметила я.

– Ой, дорогая, после этого они обычно возвращают машины своим женам, – рассмеялась Наташа.

– И вы это сразу поняли? – уточнила я.

– Что я, машину постоянной клиентки не узнаю? – хмыкнул Ваха. – Она на ней всегда приезжала, детей возила. А теперь этот появился. Забрал, значит. Нехорошо поступил.

Я была спокойна в этом сервисе. Здесь умели решать вопросы без суда. Просто отказав в смене резины и мойке. Зачем знать лишнее?

Продавцы в винных магазинах часто оказываются очень душевными людьми. Я шла из обычного магазина, нагруженная покупками. На улице было пасмурно, шел то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем. И вдруг мне до одури захотелось розового легкого вина. Чтобы хотя бы почувствовать вкус лета, а не ощущение вот этого всего вокруг. По дороге обнаружился винный магазин. Я выбрала то самое розовое вино, которое летом пьется как вода. Подумала и взяла две бутылки.

– Скидочная карта есть? – уточнила продавец.

– Нет, – ответила я. – Ой, а по номеру телефона можно?

Я вспомнила, что у моего супруга точно есть скидка.

Женщина набрала номер и кивнула.

– Андрей? – уточнила она.

– Да, это мой муж, – подтвердила я.

– Списываем баллы? Уверены? Может, оставим? Имейте в виду, если спишем, ему сейчас придет СМС на номер телефона. – Женщина не спешила активировать скидку.

Я вдруг замешкалась. Не то чтобы мой супруг был против, чтобы я купила вино. Да хоть сразу пять бутылок. Он бы мне и слова не сказал. Но под взглядом этой женщины я почувствовала себя школьницей, которая тайно покупает сигареты. Стояла на кассе и лихорадочно рассуждала – мне почти пятьдесят лет, а я все еще веду себя не как взрослая женщина, а как подросток, которого застукали за чем-то предосудительным.

– Может, супругу не стоит знать лишнего? – уточнила шепотом женщина.

– Может, и не стоит, – отчего-то тоже шепотом ответила я.

– Тогда не списываю, – продолжала заговорщически шептать продавец.

– Тогда не надо. Спасибо. – Я хихикнула, как дурочка.

– Не только они имеют право! – твердо заявила продавец.

Речь явно шла об адюльтере. И, кажется, в моем лице продавец решила отомстить всем изменщикам.

Боюсь, в тот магазин я больше не зайду. А вдруг она у меня спросит, как все прошло? И что я должна сказать? Вечер прошел прекрасно – пила вино, смотрела сериал, не работала и в ночи съела бутерброд с колбасой, чего давно себе не позволяла. Так что для меня это был вполне себе развратный вечер.

«Заповедник». Наше время

«Какие бы известные названия улиц и городов, какие бы знакомые фамилии, какую бы «прямую речь» героев в довлатовских текстах ни обнаруживали, их ни в коем случае нельзя расценивать как хроникально-документальное свидетельство», – писал известный литературовед и друг Сергея Довлатова Андрей Арьев в предисловии к собранию сочинений писателя.

Я оказалась в Пушкинских Горах уже совсем в зрелом возрасте, а не как многие – в студенческие годы. Мы приехали всей семьей, чтобы дочь-подросток узнала, каково это, когда каждая травинка, как здесь любят пафосно повторять, дышит Пушкиным.

Я же хотела зайти в домик Довлатова, который работал в Пушкинских Горах экскурсоводом. Довлатова я очень люблю, перечитываю, могу цитировать километрами. «Заповедник» уж точно.

Мы пошли гулять. На дороге был даже указатель – «К дому Довлатова». На будке, похожей на сторожку, висел листочек с номером телефона. Я позвонила, чтобы узнать про экскурсии, уже понимая, что смогу это использовать для книги. Как писал Арьев, цитируя Достоевского, «писатель – это не корова, пощипывающая травку на лугу, а тигр, который поглощает и траву, и корову». Писатели смотрят на мир как в искаженное зеркало. Они эгоистично фокусируются на том, что им может пригодиться, – детали интерьера, обрывки фраз, манера поведения. Довлатов, как замечал Арьев, любил всякие «милые эфемерности», разбросанные вокруг человека, сроднившиеся с ним, – авторучки, записные книжки, цепочки.

«Дом Михаила Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами проваливалась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля… Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа». Так описывает избу Довлатов.

По дороге степенно прохаживались кошки. Один котяра лежал на соседнем участке. Дочь отказалась идти на экскурсию, она хотела гладить кошек. К воротам подошла еще одна семья. Наконец, появилась взволнованная женщина-экскурсовод, представившаяся Еленой Михайловной. Начала подсчитывать стоимость с каждого человека, но сбилась. «Потом оплатите Толику», – сказала она.

Экскурсовод не была довлатовским персонажем, но, возможно, я ошибаюсь. Она волновалась, переходила на канцелярский язык, возвращалась на человеческий. Во всем винила алкоголь – это слово она произносила с ударением на первый слог. Еще в ее речи часто встречалось слово «дуркует». Дурковали, с ее точки зрения, все – кошки, дети на экскурсии, Толик, который куда-то запропастился как раз в тот момент, когда нужно было собирать деньги с экскурсантов, без конца звонивший телефон, сам Довлатов. Она переживала, что давно, по ее собственному определению, не выступала, поэтому запиналась и спрашивала у экскурсантов: «А я это уже говорила? Нет?» Она рассказывала о том, что поддерживать старую избу в столь запущенном виде очень дорого. Реставрировать дешевле. Но есть желание сохранить, сберечь, ведь тут каждая травинка дышит Довлатовым. Да и денег нет. Все держится на голом энтузиазме подвижников. Елена Михайловна сделала театральную паузу, от которой ее отвлекли туристы, которые решили самостоятельно пойти в соседнюю комнату. Вот кровать, на которой он спал. Справа или слева? Слева, это точно. Многие считают, что справа, но Толику виднее. Он указал точное место. Почему дырка в полу под кроватью? Елена Михайловна решила внести интригу в повествование. Для кошек, конечно же, которые охраняют припасы в погребе. Да, погреб имеется до сих пор, но сейчас там ничего не хранится.

У Елены Михайловны был собственный взгляд на некоторые детали жизни писателя. То, что Довлатов сидит на полу на знаменитой фотографии, – это он уменьшиться хочет, из-за слишком высокого роста. А то, что часто ходил в кожаной куртке, – это его вторая кожа, дополнительная защита. В группе были разновозрастные дети, поэтому Елена Михайловна пыталась подбирать выражения. Приезд жены и последующие обстоятельства она назвала «ночью любви».

«Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь – фальшива. Это – лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок. С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем…» – таким был последний разговор Довлатова с женой.

Я же вспомнила рассуждения Дениса Драгунского, того самого Дениски из «Денискиных рассказов», сейчас уже немолодого человека, известного писателя, близкого друга нашей семьи. Почему никто не говорит инженеру, что он не Королев? Почему никто не говорит врачу, что тот не Вишневский? Но почему все говорят писателю, что он не Пушкин и не Хемингуэй?

Сам Довлатов считал, что его задача скромна: рассказать о том, как живут люди. На самом деле он рассказывал о том, как они не умеют жить, утверждал Арьев. «От хорошей жизни писателями не становятся», – шутил Довлатов. Именно ему принадлежат формулировки: «потерпел успех», «одержал поражение…»

…В какой-то момент дверь, едва держащаяся на петлях, открылась, и на пороге появился пожилой худощавый мужчина. По избе распространился запах многолетнего, но со свежими нотками перегара. «Елена Михайловна, тут народ без экскурсии, запускать?» – спросил он. Экскурсовод воздела руки к потолку и воскликнула: «Анатолий! Я же выступаю!» Я подумала – неужели тот самый Толик, персонаж «Заповедника»? Ему тогда должно быть… за семьдесят точно.

В завершение экскурсии Елена Михайловна призвала задавать вопросы. Девчушка, на вид лет десяти, подняла руку, как положено делать в школе. Экскурсовод, улыбнувшись, кивнула, разрешая. «А что такое ночь любви?» – спросила девочка. Елена Михайловна сделала страшные глаза и погрозила кулаком Толику, который открыл было рот, чтобы объяснить значение выражения. Довлатову бы такой финал, мне кажется, понравился.

Тяготы узнавания

Вообще-то меня редко узнают. Не то что на улице – даже организаторы на встречах с читателями отправляют регистрироваться и грозно спрашивают фамилию. Я всегда теряюсь и называю девичью. Потом, конечно, удивляются: «А почему вы такая маленькая-то?»… А тут я решила сменить имидж и отрезала челку. Дочь Сима возмутилась первой: «Мам, это я подросток, это я должна была челку отрезать, а не ты!» Муж все еще вздрагивает. Кажется, ему нравится вариант до апгрейда, но он боится об этом сказать. Только сын поддержал. В переписке.

«Вася, как дела?»

«Хорошо».

«Васюш, я челку отстригла».

«Хорошо».

«Васюш, у меня выросла третья нога».

«Хорошо».

Любимый бренд-менеджер Аня сказала, что теперь читатели не поймут, что я – это я, если поставить новые фото на афиши. И надо как-то предупредить людей.

А подруга Катя, она же – замечательный фотограф, заметила: «Ты же помнишь главное правило – чем короче челка, тем шире щеки». Теперь я худею. Под челку.

Конечно, мне было бы приятно, если бы меня узнавали. Не так, как Филиппа Киркорова, конечно, но хотя бы изредка. Хотя уже смирилась. В тех же Пушкинских Горах мы долго гуляли по паркам. Повезло с погодой – было солнечно, но вдруг начался дождь. Я еще подумала, как хорошо, что надела толстовку дочери – теплая, с капюшоном. Куртка на мне тоже была дочкина – она ей больше не нравилась, а мне очень даже. На голове – дулька. Даже ресницы не накрасила. Ну кому мои ресницы сдались в Пушкинских Горах? Мы гуляли и успели забежать в кафе перед началом дождя. А там, в кафе, расстегаи, пирожки и прочая выпечка. Вообще-то я худела, но тут решила, что в отпуске вообще никто не худеет, а в такую погоду не съесть расстегай с чаем – ну как-то совсем странно. Я расстегаи и пирожки не ела уже лет пять точно. А тут они прямо из печки, еще теплые, и официантка так красиво рассказывала про начинки. Кафе оказалось прекрасным, литературным – на подоконнике стояли книги, вдоль стен – книжные шкафы.

Я откусила расстегай. Когда не ешь что-то вкусное много лет, сложно рассчитать с укусом. Конечно, откусила больше, чем могла прожевать. И сидела с набитым ртом. В этот самый момент ко мне подошла женщина и немного огорченно заявила:

– Это ведь вы? Вообще-то я по-другому вас представляла.

Поскольку я все еще пыталась прожевать расстегай, то могла только неопределенно мычать и кивать. И вот поди потом докажи, что не всегда ходишь в подростковой толстовке, подростковой куртке и лопаешь расстегаи не жуя.

– А это ваша семья? – уточнила женщина, показывая на дочь и мужа.

Мне опять оставалось только промычать, потому что расстегаем я все же поперхнулась и давилась уже от кашля. Не хватало только выплюнуть его на поклонницу моего таланта.

– Какой у вас приятный супруг. Именно так я его себе и представляла, – заявила женщина. – Вам очень повезло.

То, что мне повезло с супругом, каждый день твердит моя мама последние четверть века. Она считает, что это не я упала на голову мужу, как счастье, а он мне и я его, конечно же, не заслуживаю. Поэтому должна благодарить судьбу за то, что такой мужчина не только на меня посмотрел, но соглашается со мной жить столько лет. Хотя вообще-то это я соглашаюсь с ним жить.

Женщина пожелала хорошего дня и ушла, что позволило мне, наконец, выплюнуть расстегай на салфетку, откашляться и запить свой позор чаем. Оказалось, что женщина не ушла, а стояла в дверях и наблюдала. И все видела. Блин. Я посмотрела на своего супруга. Он, как всегда, выглядел идеально – рубашка, пуловер, стильная куртка, шарф. Профессор. Листал книгу, взятую в книжном шкафу, и пил кофе из маленькой чашечки. И у него ничего не вываливалось и не вытекало изо рта, в отличие от меня. Ну вот как так?

– Мам, не переживай. Мы же с папой знаем, что ты не такая, – сказала дочь. Видимо, имея в виду, что я умею вести себя за столом и иногда выгляжу как нормальная женщина.